Виталий Дмитриевич Гладкий

Чужая игра

Киллер

Долгожданная встреча с родиной оказалась горше полыни. Вместо теплой встречи, пусть и не с фанфарами, я угодил в тюрьму.

Вернее, даже не в тюрьму, а в куда более нехорошее заведение, где немедленно начали сбываться мои самые мрачные предположения, которые я таил в глубине души не только от себя, но и от своих новых друзей — спецназовца ГРУ Волкодава и бывшего «солдата удачи» Сидора. (Мы вместе возвратились из Греции домой на теплоходе, естественно под чужими именами.)

И зачем только я поддался на уговоры шефа Волкодава, полковника Кончака, сулившего мне свою защиту и покровительство? Мог бы давно сообразить, что место такому изгою, как я, если и не в зоне, то в могиле точно.

Человеку моей «специальности» — будь она трижды проклята! — нечего делать в мире людей. Нельзя ни простить, ни понять, а тем более оправдать подобных мне отверженных, готовых в любой момент совершенно хладнокровно нажать на спусковой крючок пистолета или винтовки, чтобы отправить на небеса чью-нибудь, пусть и очень грешную, душу.

Наемный убийца — не бич Божий. Киллер — это исчадие ада, пусть и попал он туда не по своей доброй воле, а по велению случая или по прихоти судьбы. Как, например, я.

А потому убийца всегда должен знать, что за чужую жизнь, которую он у кого-то отобрал насильно, ему придется отдать свою. Притом очень скоро. В наше быстротекущее время возмездие если и опаздывает, то весьма редко…

Новороссийск мне понравился с первого взгляда. Уж не знаю почему. В принципе город как город, ничего особенного. Разве что за исключением моря, будившего ностальгические воспоминания.

Легкий бриз пенил волны, гоняя по морю белые барашки, а соленая синь у горизонта растворялась в голубом мареве, пронизанном мириадами золотых солнечных нитей. В итоге над морем трепетала на ветру полупрозрачная ткань невиданной красоты. Хорошо…

Я так соскучился по родине, что мне в Новороссийске нравилось все. Даже трубы цементного завода, дымившие днем и ночью.

С каким наслаждением я прислушивался к звукам родной речи! Разговоры случайных прохожих казались для меня настоящей музыкой. Да что там музыкой — величественной симфонией.

И я купался в ее незримых волнах, наслаждаясь каждой ноткой…

В Новороссийске мы поселились в ведомственной гостинице Министерства обороны. И пока Волкодав и Сидор где-то пристраивали наши деньги, я валялся в номере, обложившись газетами и журналами, — запоем читал все, что только попадалось под руку.

В дверь номера постучали резко и требовательно. Я сразу заподозрил неладное, но иного выхода, как впустить посетителей, у меня не было.

Едва щелкнул замок, как в номер ввалились крепкие ребята в маскировочной униформе с автоматами на изготовку.

Вслед за ними вошел офицер в чине капитана, чересчур молодой и исполнительный, чтобы с ним можно было спорить.

— У меня приказ, — отчеканил он. И кивком указал на выход. — Вам необходимо ехать с нами.

Он смотрел на меня сурово и требовательно. Что с него возьмешь — зеленка. Приказ получен и — ура. Без страха и сомнений. Мне бы его заботы…

Сопротивляться я не стал.

И вовсе не потому, что был не в состоянии. Что такое для меня три человека, пусть и вооруженные до зубов, но в тесной комнате, где им просто негде развернуться?

Я решил не конфликтовать с военными. И все из-за теплившейся в душе надежды на полковника Кончака, который обещал мне не только свое покровительство, но и помощь в поисках семьи.

Меня под конвоем доставили на аэродром. Правда, ехал я туда не в «воронке», а на мягком сиденье «Газели». А затем военно-транспортным самолетом вывезли в неизвестном направлении.

Я знаю лишь то, что летели мы четыре часа и двадцать восемь минут. Мне всегда удавалось после соответствующих тренировок определять время с точностью до секунды, словно внутри меня тикал хронометр.

Еще в воздухе на меня надели наручники, а когда приземлились, на голову напялили колпак из плотной черной материи, закрывший глаза.

Потом меня везли в машине, еще почти два часа, а точнее — час и пятьдесят семь минут. А затем запихнули в камеру-одиночку размером с просторную могилу.

Там была лишь железная койка без матраса, застеленная тонким одеялом, откидной столик и параша, похоже числящаяся на инвентарном учете со времен культа личности. Но стены недавно покрасили, и едкий запах растворителя еще витал в воздухе, вызывая неприятные ассоциации.

Я не стал терзать себя размышлениями, а просто лег и уснул.

Что поделаешь — карма…

После завтрака — несмотря на то что камера оказалась настоящим каменным мешком без единого окна, я точно знал, который час, — меня, снова в наручниках, повели на допрос.

Комната, куда меня доставили, запросто могла служить камерой пыток в еще недавние по историческим меркам времена.

Но теперь здесь стоял обычный письменный стол, кресло, медицинская кушетка и нечто наподобие электрического стула, но без обязательных кабелей для подачи напряжения и металлического колпака, надевающегося на голову смертника во время исполнения приговора.

Я, конечно, никогда не видел такой стул в натуре, но смотрел американские фильмы и кое-что читал по этому поводу.

Комната оказалась достаточно освещенной и даже проветривалась, но на окнах были решетки. Сводчатые потолки подталкивали на мысль, что когда-то здесь находилась монашеская трапезная. Мне даже показалось, что сквозь густой слой побелки проглядывают лики святых.

Но скорее всего, я ошибался. Просто разыгралось воображение. Иногда со мной такое случается…

Усадив меня на стул, сопровождавшие, судя по форме десантники, удалились.

Я поднял голову и настороженно уставился на двух человек в гражданских костюмах, которые смотрели на меня с любопытством.

Один из них, постарше, уже с проклюнувшейся лысиной на крутолобой русой голове, сидел в кресле. В его взгляде просматривалась уверенность человека, привыкшего командовать.

Второй, рослый и, судя по распирающим пиджак мышцам, очень сильный и хорошо тренированный, стоял чуть сзади первого, прислонившись к стене, окрашенной белой масляной краской.

Этот был здорово похож на «быка», коих нанимали мафиозные структуры. Впрочем, парней с такой крепкой статью хватало и в специальных подразделениях.

Это был вполне определенный человеческий тип, способный лишь на минимум мыслительного процесса. Такие люди, образно говоря, различают всего два цвета — белый и черный. И никаких полутонов. Свой или чужой — вот и вся их философия…

У меня создалось впечатление, что я попал на консилиум к известным медицинским светилам. Оно еще больше усиливалось странными запахами, витавшими в воздухе, — хлорка, валериана и еще что-то, мне незнакомое, но неприятное.

— Здравствуйте, Карасев, — негромко сказал сидевший в кресле.

Я смотрел спокойно и невозмутимо, будто и не прозвучала только что моя настоящая фамилия.

Дело в том, что по паспорту, полученному из рук полковника Кончака в Пирее перед самым нашим отправлением на родину, я значился как Алексей Листопадов.

А по другим бумагам был мелким бизнесменом, недавно открывшим частное предприятие и теперь ищущим контакты с греческими коллегами. Кажется, на предмет импорта оливкового масла и еще чего-то.

Меня даже снабдили печатью предприятия и уставными документами. Имел я и командировочное удостоверение с отметками «прибыл — убыл».

Я знал, что и паспорт, и остальная часть моей легенды были подлинными.

Пока мы с Волкодавом и Сидором были в Греции, нашли и детский дом, где я по идее воспитывался до шестнадцати лет, и техническое училище, куда меня направили, чтобы я продолжил свое образование, и завод, на котором мне довелось работать около трех лет, пока не уволился в связи с уходом в армию, и воинскую часть, где я дослужился до прапорщика-сверхсрочника, а затем попал под сокращение.

Все соответствовало действительности, за исключением одного: прапорщик Листопадов погиб в Таджикистане под обломками взорванного «борцами за свободу» дома вместе с семьей — женой и двумя малышами.

Просветили меня и насчет других деталей легенды: все мои фотографии, у кого они сохранились, были изъяты, родителей жены прапорщика тайно переселили за Урал, а сослуживцев, помнящих Листопадова, перевели в другие части, вымарав из послужных списков данные о их совместной службе.

Правда, товарищей по оружию осталось всего ничего: многие, как и прапорщик, были погребены под обломками того же злосчастного дома.

Скорее всего, документы готовились для кого-то другого — уж больно оперативно сработали подчиненные Кончака в России.

Но меня это не касалось. Мне нужно было легализоваться. А моя ксива и впрямь была железной. Если, конечно, не сильно глубоко копать.

Так что сидевший в кресле гражданин начальник, как и полковник Кончак, скорее всего, работал в военной разведке. И возможно, выполнял его поручение. А иначе откуда бы ему знать мои установочные данные?

Но, наученный горьким опытом, я не верил никому и ничему. А потому решил повременить с откровениями.

— Неплохо, неплохо… — сказал лысоватый. И добродушно ухмыльнулся. — Вас невозможно застать врасплох, — продолжил он. — Для военного разведчика это огромный плюс.

— Во-первых, к военной разведке я не имею никакого отношения. А во-вторых, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Ладно, я не буду вас больше провоцировать, прочитайте ваше досье сами.

Лысоватый кивнул, и здоровяк передал мне тощую папку с грифом «Совершенно секретно». При этом он не упустил момента поиграть своими внушительными мышцами.

Чудак-человек… Он думает, что сила в больших мышцах. Это опасное заблуждение.

Настоящая сила состоит из многих компонентов. И главный из них — твердость духа. А следующий — бесстрашие. И так до бесконечности. Без масла в голове это трудно понять…

Немного помедлив, я недоуменно пожал плечами и раскрыл папку. Притом с обидой: могли бы для меня и расстараться, купить что-нибудь получше.

А я держал в руках обычный канцелярский ширпотреб с ботиночными тесемками.

Данных было немного; по объему — несколько машинописных листов. Всего ничего. Кое-что из того, что находилось в досье, я уже знал — мне рассказали Волкодав и Сидор.

В общем, ничего нового о себе я не узнал. За исключением некоторых предположений. Которые, как говорится, к делу не пришьешь.

А ведь на теплоходе нас могли и подслушивать, так как, опьяненные воздухом свободы, мы болтали, совершенно не таясь и не стесняясь в выражениях.

Конечно, беседовали мы не среди пассажиров, и даже не вблизи их, а в уединенных местах, чаще всего на верхней палубе, у борта. Но при современном уровне специальной техники подслушать нас было раз плюнуть.

— Вы меня с кем-то путаете, — сказал я невозмутимо. И положил папку на стол. — Мои документы у вас?

— У нас, у нас… — развеселился старший. — Нет, вы и впрямь мне нравитесь… прапорщик Листопадов, ха-ха-ха… Меня зовут Евгений Викторович.

— Очень приятно… — вежливо буркнул я.

— Ну, предположим, это пока не совсем соответствует истине. Пока. А чтобы вы больше не сомневались, что попали куда нужно, для начала посмотрите мое удостоверение личности. — Он достал из нагрудного кармана красную книжицу, и она таким же макаром, как и досье, перекочевала в мои руки.

«Абросимов Евгений Викторович… полковник…» Дата выдачи, печать, подпись командующего. Ксива серьезная.

Ну и что? Мне-то какое дело до полковника Абросимова? Я имею дело с другим служивым, принадлежащим к другой конторе. А у них там четкое разделение функциональных обязанностей. Это я уже знал.

— Вы служите во внутренних войсках? — спросил я, возвращая удостоверение.

Спросил, лишь бы что-нибудь сказать. Будь этот полкан хоть фельдмаршалом, мне он до лампочки.

— Это такая же липа, как и ваш паспорт, — ответил, явно рисуясь, Абросимов. — Мы служим — и все.

— И зачем я вам понадобился?

— Хе-хе… Вас передал мне полковник Кончак. Надеюсь, вы еще не забыли его?

«Передал… мне…» Блин! Меня это слово резануло по душе как бритва. Ты, паря, чеши языком, да знай где. И кого.

Сволочи! Передал… Будто я вещь.

Однако внешне я все так же был невозмутим. Эмоции лучше спрятать подальше. Чересчур много странностей в этом «приглашении на беседу».

— Я и не знал его.

— Это неправда.

— Вы ошибаетесь, товарищ полковник. Вы меня с кем-то путаете. Я — Алексей Листопадов. И в армии уже не служу. У меня сейчас есть маленький бизнес.

— Да-а, вы крепкий орешек, Карасев.

Полковник как-то странно глядел на меня, будто чего-то ждал.

— Очень крепкий орешек…

Я заметил, что здоровяк то и дело украдкой посматривает на наручные часы. Тоже чего-то ждет? Чего или кого?

— Как вы себя чувствуете? — вдруг спросил Абросимов.

— Нормально, — ответил я осторожно.

Мне был непонятен смысл вопроса. Что он задумал? По настороженному пытливому взгляду полковника я вдруг понял, что он готовит мне какую-то пакость.

И в это время у меня в голове будто взорвалась бомба. Видимо, мне что-то подмешали в утренний кофе — какую-нибудь пакость, изобретенную в засекреченных лабораториях спецслужб.

Я сжал виски, пытаясь избавиться от все усиливающегося грохота в черепной коробке. Но из глаз, куда, казалось, проник дым от взрыва, вдруг бурно полились слезы.

Фигуры Абросимова и здоровяка начали расплываться. А затем и вовсе растворились в сером колеблющемся тумане.

Он постепенно вливался в уши, рот, ноздри и затапливал тщетно бьющуюся в отчаянной схватке с мраком угасающую искру сознания…

Очнулся я крепко привязанным к «электрическому стулу». Это я понял сразу, едва ко мне начало возвращаться сознание.

Еще не открыв глаза, я пошевелил руками и убедился, что вязали меня на совесть и со знанием дела. Это понятно — даже тот мизер фактов, что фигурировал в моем досье, предполагал при работе со мной повышенную степень безопасности.

Я поднял тяжелые веки. Злость грызла мое сердце, но я решил не подавать виду.

А ведь я сразу почуял, что кофе имеет какой-то странный привкус. Но списал это на тюремные условия. Идиот!

Рядом со стулом, напротив, стоял Абросимов, с нездоровым интересом наблюдая за моими попытками сесть ровно.

Позади него находились здоровяк и еще один человек с невыразительным землистым лицом и пронзительными синими глазами; они казались покрытыми ледяной скорлупой.

— Вот и ладушки… — сказал Абросимов. И довольно ухмыльнулся. — Мы проснулись… — Он сказал это как заботливая нянька.

Ути-пути, ути-пути… мать твою!.. Урод плешивый.

— Что… что вы со мной сделали? — спросил я непослушным языком.

Спросил, а сам уже все понял. Наверное, в кофе подмешали сильнодействующее снотворное нового поколения, о котором мне говорил Волкодав.

Его можно было дозировать таким образом, что человек засыпал точно в рассчитанное время и на столько, насколько необходимо.

Снотворное не применялось в медицинской практике из-за побочных эффектов, но охотно использовалось спецслужбами. Как нашими, так и зарубежными.

— Маленький эксперимент… хе-хе… — засмеялся Абросимов.

Он просто лучился от предвкушения удовольствия. Паскудник…

Полковник довольно потирал руки. Теперь я точно знал, что меня будут пытать. Притом с применением запрещенных разными международными конвенциями ноу-хау… чтоб им дрын в глотку, этим ученым умникам, разрабатывающим всякие пакости.

Скоро из-за их извращенных умов Земля полетит в тартарары, а они все изобретают.

— Успокойтесь, Карасев. Вы просто ответите на наши вопросы. Честно и без утайки. — Он снова противно хихикнул.

Я хотел возмутиться, но тут со мной что-то случилось. Мне вдруг стало весело и безумно захотелось болтать о чем угодно и до бесконечности.

Наверное, у меня был совершенно глупый вид, потому что Абросимов насмешливо покачал головой и приказал:

— Ливенцов, ты свободен. Баркасов, принимайся за дело.

Здоровяк поспешно удалился. Синеглазый Баркасов подошел ко мне вплотную.

— Фамилия! — отрывисто спросил он.

— Карасев… Так мне сказали.

— Кто сказал?

— Полковник Кончак.

— А сами разве не знаете?

— Я забыл.

— Черт возьми, что он болтает! — подскочил Абросимов. — Сколько ты ему вколол?

— Как обычно, два кубика. И прошу вас, товарищ полковник, не мешайте. Время…

— Ладно, продолжай… — буркнул Абросимов.

— Откуда вы приехали?

— Из Греции.

— Что вы там делали?

— Искал Сеитова.

— Кто такой Сеитов?

— Это несущественно, — перебил Баркасова полковник. — Сеитова мы и без него знаем.

— Вы встречались в Греции с Толоконником?

— Кто такой Толоконник?

— Да или нет!

— Нет.

— Но вы о нем что-либо слышали?

— Да.

— Что именно?

— Точно не помню…

Я уже все понял — меня «прокачивали». И пытался изо всех своих сил противиться действию «сыворотки правды».

О Толоконнике я и впрямь мало что знал.

Волкодав и Сидор не посвящали меня в свои секреты, хотя по обрывкам их разговоров я составил некоторое представление об этом человеке.

Этот человек был бандит, кажется киллер мафии, и работал на спецслужбы. Он сбежал в Грецию, откуда принялся шантажировать своих работодателей. Вот и все, что я знал.

Волкодав получил задание на ликвидацию Толоконника. Так вышло, что я помог ему.

Правда, Толоконник попал в руки полковника Кончака живым. Но я бы не поручился, что киллер, этот трижды глупец, надумавший сразиться со спецслужбами, проживет слишком долго.

Я противился действию препарата, но не всегда с успехом. Меня будто кто-то тянул за язык, чему немало способствовал своими напористыми и беспрерывными вопросами Баркасов.

— …Кто приказал тебе убить Шалычева?

Баркасов уже перешел на «ты».

— Кто такой Шалычев?

— Губернатор.

— Я его не знаю.

— Нет, он тебе хорошо известен.

— Я никого не убивал!

— Ложь! Кто отдал приказ? Говори!

— Я не помню!

— Ты убил его! Вспомни — Шалычев. Отвечай, быстрее!

— Я ничего не знаю!

— Знаешь! Говори!

— Я не могу вспомнить…

— Мы знаем, что приказ ликвидировать Шалычева отдал полковник Кончак. Это так?

— Не помню! Не знаю!

— Повтори — Шалычева приказал убить Кончак. Ну!

— Я не убивал этого… Шалычева!

— Черт знает что! — опять вклинился разгневанный Абросимов. — Он что, издевается над нами?! «Не помню», «не знаю», «забыл», «я там не был»… Мать его!.. Ты точно вколол два кубика?

— Посмотрите, на столе пустая ампула. Я сам ничего не понимаю. Ладно, спроси что-либо бытовое… Например, о семье.

— У вас есть семья?

— Мне сказали, что есть.

— Как это… сказали?! Кто сказал?

— Полковник Кончак.

— А сами вы об этом не знали?

— Нет.

— Господи, что он несет?!

Абросимов схватился за голову:

— Хватит, к черту! Сделай ему еще один укол!

— Товарищ полковник, это чревато…

— А мне плевать! Делай, что тебе приказано!

Баркасов сокрушенно покачал головой, но послушно направился к столу, где в медицинской кювете лежали ампулы и шприцы.

Я попытался собраться. Мне нужно во что бы то ни стало использовать минутную передышку в допросе для медитации.

Концентрация, предельная концентрация!

Я вызвал в памяти лицо своего Учителя, отшельника Юнь Чуня. У меня никогда не было отца. И теперь я часто представлял на его месте этого замечательного во всех отношениях китайца.

Глаза, мне нужно приблизить его глаза! Я чувствовал, как с меня ручьями течет пот. Все мое тело сотрясали конвульсии.

Помоги мне, Учитель, прошу тебя! Умоляю…

Ближе, еще ближе… Ближе!

Лицо Юнь Чуня постепенно закрыло весь мир. Его глаза стали бездонными черными озерами, откуда медленно стали вздыматься, вырастать два искрящихся смерча.

Они все убыстряли свое вращение, постепенно продвигаясь в мою сторону…

Укол я не почувствовал, лишь ощутил горячую волну, хлынувшую по жилам в мозг. Она постепенно накаляла черепную коробку, лишая остатков здравого рассудка.

Быстрее! Еще немного, еще чуток…

Смерчи склонили свои верхушки к моему лицу и вот-вот должны были проникнуть внутрь тела через глаза, отдав свою могучую энергию моей ослабевшей воле.

Вот-вот… Всего лишь один миг. Один миг и доли миллиметра…

Не успел! Баркасов снова начал задавать вопросы. Я не хочу на них отвечать. Не хочу, не хочу! И не буду!..

Еще одно, последнее усилие… Ну! Ну-у!!!

Как сильно колотится сердце, словно хочет разорвать грудную клетку и выскочить наружу…

Я пытаюсь не слушать, что говорит Баркасов, но его вопросы вливаются в мои уши, как вода, и нет у меня сил держать язык на привязи. Я готов его откусить, однако мышцы лица не повинуются моей ослабевшей воле.

И я говорю.

Слова сами вылетают из гортани, я ненавижу себя за способность связно излагать мысли, но «сыворотка правды» монотонно продолжает мотать мои нервы на барабан, отжимая в осадок голую правду.

Баркасов склонился надо мной и спрашивает на повышенных тонах:

— Где твоя семья?

— Не знаю. Я ее ищу.

— Но ты ведь не уверен, что она у тебя есть?

— Мне сказали…

Вопросы сыплются, как горох из мешка: «Как зовут жену? Сына?..», «Где они?», «Почему не знаешь?». И еще один… еще… и еще вопрос… И нет им ни конца ни края.

Я машинально отвечал, притом совершенно искренне, — пока я и не мог по-иному, — а сам тем временем изнемогал от титанических усилий, пытаясь подключиться к энергии Юнь Чуня.

Наконец!

Я чувствовал, как слабеет мое тело и в мышцы вступает жуткая слабость, — эта доза «сыворотки правды» могла свалить с ног и слона, — но сделал последнее, титаническое усилие…

Я понимал, что если у меня сейчас ничего не получится, то просто умру от разрыва сердца. Но смерти в этот момент я боялся меньше, нежели подчинения своей воли этим двум вурдалакам в человеческом обличье.

И я коснулся!

Мои глаза вмиг выпили до дна черные озера глаз Юнь Чуня, и закипающий вал «сыворотки правды» столкнулся с волной космического холода.

Столкнулся — и остудил мою бурлящую кровь. Она сначала покрылась шугой, а затем и вовсе заледенела.

Все! Я полностью овладел эмоциями.

И начал свою игру.

Меня спрашивали, я отвечал, большей частью правду, потому что просто не знал иных ответов на вопросы, продолжавшие сыпаться как из рога изобилия. Но время от времени, когда считал нужным, вносил в ответы некоторые коррективы.

И при этом постепенно вводил себя в транс по методу индийских йогов — как меня учил этому Юнь Чунь.

Мои жизненные ритмы замедлились. Язык стал менее шустрым и начал давать сбои. Не будь я сейчас привязанным к стулу, я бы двигался как сомнамбула — в замедленном темпе.

Мой пульс едва прощупывался и был редким, как у человека в коме, я почти не дышал в общепринятом смысле слова.

Температура тела продолжала снижаться, и со стороны могло показаться, что я вот-вот отдам концы. Подобный процесс можно наблюдать у медведей, когда они впадают в зимнюю спячку.

Однако мой мозг работал как и прежде, а все чувства были обострены до предела.

Сквозь неплотно сомкнутые веки я наблюдал суету вокруг себя, когда до них дошло, что я вот-вот могу распрощаться с жизнью.

Баркасов давал нюхать мне нашатырь и упрекал Абросимова за то, что тот приказал ввести дополнительную дозу «сыворотки правды».

А полковник орал на него, обзывая тупицей, и требовал что-нибудь сделать, дабы заставить работать мое сердце в нормальном ритме.

Мне начали делать какие-то уколы, принесли даже грелки с теплой водой и обложили все тело, потом снова подсунули под нос флакон с нашатырем…

В конце концов я сам прекратил переполох, подняв температуру тела почти до нормальной, и несколько стабилизировал пульс, но сделал вид, что нахожусь без сознания.

— Уф, наконец-то, — с облегчением выдохнул Баркасов. И вытер пот с лица бумажной салфеткой. — Теперь точно оклемается, — сказал он уверенно.

— У него какие-то странные реакции, — нервно проговорил полковник. — Неужели снотворное могло вызвать такой сильный криз?

— В сочетании с «сывороткой правды» — вполне возможно. Я предупреждал, что доза…

— Захлопни пасть! — прикрикнул на него Абросимов. — Поговорили на эту тему — и будет. Видишь, дыхание у него нормальное, щеки порозовели… Выдюжит. Главное заключается в другом — почему он не дал верный ответ практически ни на один важный вопрос?

— Может, ему память стерли? — осторожно спросил Баркасов.

— Майор, у тебя ведь высшее медицинское образование. Хотя врач из тебя…

— При чем здесь мое образование?! — с обидой в голосе перебил Баркасов полковника. — Будто вы забыли, кто меня забрал из НИИ в военную разведку. Между прочим, это было восемь лет назад.

— Напрасно забрал, — грубо ответил Абросимов. — Может, там от тебя толку было бы больше. Что такое стереть память? Не знаешь? Это значит — сделать из человека полного дебила. А Карасев не глупее нас с тобой. Вспомни оперативную информацию о его ликвидациях. Все выполнялись по высшему классу.

— Возможно, появилось что-то новое, и Кончак…

— Этот сукин сын способен на что угодно! — злобно окрысился Абросимов. — Но стертая память — это чистой воды фантастика.

— Тогда что?

— Или он может держать удар твоей наркоты, что тоже из разряда «очевидное — невероятное», или…

— Амнезия?.. — догадался Баркасов.

— Скорее всего.

— Такой вариант не исключен…

Полковник в раздумье потер левый висок и сказал:

— Я сначала не поверил… нашему человеку из отдела внутренней безопасности, когда он сообщил, что Карасев нашелся и будто у него с головой что-то не в порядке. И где нашелся — в Непале! Как он туда мог попасть?

— Об этом известно только спецам из отдела планирования операций.

— Мать их!.. — выругался Абросимов. — К ним и на хромой козе не подъедешь. К их информации у нас доступа нет.

— А почему Карасевым заинтересовался ОВБ?

— По той же причине, что и мы. Убийство Шалычева. — Полковник натянуто ухмыльнулся. — Все как в старом анекдоте — скидывай штаны, власть переменилась. Теперь правит бал партия Шалычева, и высокопоставленные дружки бывшего губернатора землю копытами роют, чтобы докопаться до истины. Им главное — найти заказчика.

— Так вот откуда рога растут…

— Вот именно — рога. Потому и шерстят сейчас возможных кандидатов на киллера. В том числе и ликвидаторов всех спецслужб страны.

— А как ОВБ вышел на Карасева? — спросил Баркасов.

— Не знаю. У них свои, специфические методы.

— Да уж… — неприязненно буркнул Баркасов.

— Но в списке потенциальных кандидатур на ликвидатора Шалычева он стоит едва не на первом месте.

— То есть точно пока не определились?

— Нет.

— А если потрясти Кончака? Ведь Карасев — его протеже, судя по информации.

— Кончака? Чур тебя! — Абросимов сделал вид, что крестится. — Не приведи господь его тронуть. У Кончака влияние на нашего шефа побольше, чем у всех начальников отделов и служб, вместе взятых…

Я понял — идея допросить меня с применением «сыворотки правды» Кончаку не принадлежит.

Я подозревал это и во время «прокачки» — уж очень наивными и беспомощными были вопросы Баркасова. Полковник Кончак знал обо мне гораздо больше.

Правда, не о том периоде, что начался в моей жизни с момента взрыва самолета над Гималаями, в котором я летел. Не знал он и подробностей моего чудесного спасения от верной гибели.

Зная его недоверчивый сверх всякой меры и жесткий характер, можно было с большой долей вероятности предположить, что Кончак, несмотря на мою амнезию, все равно так или иначе попытается вывернуть меня наизнанку.

Любыми методами и средствами.

Впрочем, я сильно сомневался, будто он поверил, что я на самом деле утратил память. Единственным объяснением его странного безразличия к моей одиссее была успешная операция по Толоконнику, в которой я принял участие.

Это я понял благодаря прозрачным намекам Волкодава.

И он и Сидор очень опасались, что после того, как Кончак доложит начальству о результатах акции в Греции, ему захочется разобраться со мной по полной программе.

И Кончака можно было понять: в мою историю трудно поверить, тем более профессиональному разведчику, привыкшему любую проблему рассматривать под углом происков спецслужб других государств.

Уж кто-кто, а полковник точно знал, что, несмотря на окончание «холодной войны», наши новоявленные «партнеры» все равно не прекратили своих операций, в особенности по внедрению агентов.

И не потому, что они такие бяки. Отнюдь.

Просто у разведчиков свои законы и свой кодекс поведения. Хочешь мира — готовься к войне. Так говорили древние.

С той поры мало что изменилось. Мозг человека запрограммирован на уничтожение. И ничего тут не поделаешь.

Несмотря на изменившуюся в стране ситуацию, поневоле втянувшую военную разведку в грязные разборки власть имущих, Кончак, как профессионал до мозга костей, продолжал выполнять свой долг так, как его учили и как он этот долг себе представлял.

А еще я понял из разговора Абросимова с эскулапом-недотепой и палачом-дилетантом в одном лице: мои приключения в Катманду и Афинах их не волновали.

Я лежал на кушетке возле двери. Они стояли у окна и разговаривали едва не шепотом. Но не потому, что опасались меня, а по устоявшейся привычке людей такой профессии не доверять стенам.

Однако я слышал почти каждое слово. Уметь слушать — это своего рода талант. И его нужно совершенствовать постоянно.

Из того, что донеслось до моих ушей, я сделал вывод, что любопытство к моей персоне отнюдь не праздное. И оно как-то связано с именем полковника Кончака.

Абросимова мало волновал какой-то губернатор Шалычев, которого угрохал неизвестный киллер.

Этот вопрос его беспокоил по совершенно прозаической причине — он пытался найти на меня серьезный компромат. На меня и на полковника Кончака.

Зачем? Внутриведомственные интриги? Или нечто большее?

Я вполне мог убить Шалычева. И даже по приказу полковника Кончака. Но я этого и впрямь не помнил. Кстати, когда мне рассказывали о моей прошлой жизни, фамилия губернатора не упоминалась.

Имен вообще не было названо. Я так понял, что больше всего обо мне знал Волкодав, но и он, как истинный профессионал, отделался общими фразами.

И я был даже благодарен ему.

Пусть проклятие, обрекшее меня на жизнь наемного убийцы, останется для моей ныне пустой головы хотя бы до поры до времени чем-то эфемерным, беспредметным, как дурной сон.

И еще одно меня волновало: как я попал в поле зрения Абросимова и тех, кто стоял над ним? Кончак сдать меня не мог — это точно. Абросимов его противник, а может, и личный враг.

Немного зная Кончака, я мог дать рубль за сто, что врагов у него очень мало. Живых. А остальным он просто не доверял. Тем более не мог он доверять явному сопернику за влияние в системе ГРУ.

Волкодав и Акула тоже исключаются. Это простые, бесхитростные парни. У них если друг — то это действительно друг, без всяких но. А если враг — то ему можно лишь посочувствовать.

Судя по достаточно скудному досье, обо мне Абросимову и иже с ним было мало что известно. Только общие сведения — и ничего более. Конкретные данные отсутствовали напрочь.

Там были всего лишь сведения о человеке, владеющем приемами боевых искусств Востока. Возможно, он был киллером мафиозных структур, поднанятым военной разведкой для выполнения какого-то сверхсекретного задания, скорее всего связанного с ликвидацией некоего «объекта».

И все.

Ничего из ряда вон выходящего, как я понял по достаточно прозрачным намекам Волкодава.

Как бы невзначай, без определенной цели, он говорил, что спецслужбы многих стран и в былые времена, и сейчас используют для некоторых, особо щепетильных дел «болванчиков», чаще всего не имеющих представления, на кого они работают.

Это делается для того, чтобы самим спецслужбам не вываляться по уши в грязи, а в случае провала операции или засветки исполнителя сдать этого подставленного со всеми потрохами. Если, конечно, не удастся его ликвидировать, чтобы спрятать концы в воду.

Обычно исполнитель «заказа» практически никогда не знает, кто истинный заказчик. Это мне было известно из личного опыта.

Таким не шибко хитрым способом спецслужбы, во-первых, реализовывали свои планы, не имеющие ничего общего с гуманными принципами человеческого сообщества, во-вторых, умывали руки, а в-третьих, — ко всему прочему, — нередко повышали свой рейтинг перед околпаченными налогоплательщиками, именуемыми «народом».

— Он ищет семью. — Абросимов сказал это с нажимом и еще раз повторил: — Семью!

— Вы полагаете… — начал было Баркасов.

— Стоп! Закройся. По-моему, он уже очнулся.

Полковник подошел к кушетке и потеребил меня за плечо.

Я застонал и медленно открыл глаза.

— Где я? Что со мной? — Я постарался, чтобы мои вопросы звучали совершенно искренне.

— Все нормально, все нормально, Карасев…

Абросимов смотрел на меня с каким-то странным выражением, будто решал задачу со многими неизвестными.

Похоже, я оказался в одном ряду с «иксом» и «игреком», неким «зетом», величиной, всплывшей в уравнении абсолютно случайно, из-за чего решение задачи стало весьма проблематичным…

Меня снова определили в ту же самую камеру, каменную гробницу.

Там все осталось без изменений, кроме одного — моя койка приобрела вполне цивилизованный вид. Мне дали матрас, почти новое постельное белье и подушку — не блином, а свежеиспеченной пышкой.

Опер

О-о, нет… Так болеть голова просто не может. А если и может, то не моя…

Где выключатель? Куда он девался, чтоб его!..

До чего хочется пить… Пи-ить… Где-то рядом с кроватью должна быть тумбочка, а на ней бутылка минералки.

Где эта чертова тумбочка?! Нет ее, словно испарилась… Да, все-таки нужно включить свет.

Интересно, почему я ищу выключатель лежа?

Я с трудом открыл глаза — и очутился неведомо где. А точнее, в темном (скорее сером) пространстве без окон и дверей!

Меня охватило тупое удивление, когда я попытался рассмотреть в этом пространстве знакомые предметы.

Их просто не было.

Нет, это точно ночной кошмар! Сон, видение, сглаз, нечистая сила… Или я уже ТАМ?..

Меня вдруг охватил страх, не поддающийся разумному толкованию.

Я попытался заговорить, чтобы разрушить наваждение, но лишь просипел, как проколотый воздушный шарик.

Я хотел принять сидячее положение, но незримые путы приковали меня к земле стальными цепями. Мне удалось лишь с трудом поднять голову, чтобы тут же вернуть ее в прежнее положение; голова была даже не чугунной, а словно налита свинцом.

Может, пока я спал, изменилась сила земного притяжения?

Или все-таки мое предположение насчет того, где я сейчас нахожусь, правда? Свят-свят!..

В полном отчаянии я мысленно включил правую руку, чтобы пошарить рядом с собой. И наткнулся на человеческие тела, лежавшие едва не в обнимку.

Сколько их — трое, четверо? И кто они? Неужели такие же грешники, как я?

А иначе зачем бы им обретаться, как и мне, в темноте и в полной неопределенности? То есть в бесконечности, если изъясняться научными терминами.

Где я, в конце концов?!

— Маркуша, чего тебе? — вдруг раздался женский голос. — Лежи спокойно… И не тяни на себя одеяло, мне холодно!

Маркуша?! Что еще за Маркуша? Может, это я Маркуша? А и верно, как меня зовут? Кто я? И вообще — при чем здесь одеяло?

— Отстань, Стрёма! — раздался хриплый, прокуренный и недовольный мужской бас.

— Кто вы такие? — выдавил я из себя, чтобы хоть что-то сказать.

Я был изумлен до крайности. Нет, не так — потрясен до глубины души. Уж не знаю отчего. Наверное, я не ожидал, что в окружающей меня бесконечности все-таки существует жизнь.

— A-а, проснулся, голубок…

Послышалось шевеление, и я увидел, как темная слитная масса на полу — на полу?! — раздробилась на несколько продолговатых черных пятен. Теперь я понял, что нахожусь в каком-то помещении.

Это открытие меня воодушевило и немного успокоило.

В помещение начал откуда-то проникать свет. Его хватало лишь для того, чтобы еще больше подчеркнуть неуютность освещенного пространства, захламленного черт знает чем.

Спичка, чиркнувшая в вязкой и душной тишине, сняла часть моих вопросов мгновенно.

Какое-то существо, лишь отдаленно напоминающее женщину, зажгло керосиновый фонарь, и неяркий желтый свет очертил круг, в котором вповалку спали странные личности, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся бомжами.

— Который час? — Других слов у меня от изумления просто не нашлось.

— Седьмой… — ответила женщина.

Она зевнула, открыв щербатый рот, напомнивший мне в этот миг старый кошелек, опустошенный карманным вором и выброшенный за ненадобностью в подворотне.

— Почему седьмой? — снова брякнул я, все еще в трансе от похмельного ступора.

— Жильцы собачек начали выводить на прогулку.

— Жильцы… собачек?

Я поднатужился и сел. А затем тряхнул головой, пытаясь сбить расплавленные алкоголем мозги в комок.

— Ага, — подтвердила женщина. — Значит, пора вставать. Скоро появится дворник. Вредный мужик! Вытолкает взашей. Маркуша, кончай дрыхнуть! Уходим.

— Стрёма, у тебя есть чего?.. — снова раздался мужской голос.

Из общей массы отвалился мужик, похожий на киношного старца Распутина в исполнении известного актера.

Женщина поколебалась чуток, но затем смилостивилась и достала из-под груды мусора начатую бутылку дешевой поддельной водки.

Маркуша приложился к горлышку, но не пожадничал, а отхлебнул граммов сто, не больше. Затем угрюмо зыркнул в мою сторону и протянул бутылку:

— На. Испей. Полегчает…

Я машинально выпил.

И только когда мерзкий самопал обжег внутренности, до меня дошло, что за пойло я лакаю и с кем бражничаю.

У меня даже слов не оказалось в запасе, чтобы — мягко выражаясь — описать ситуацию. Хотя нельзя сказать, будто я большой любитель употреблять только нормативную лексику, а не добротный российский сленг.

Я молча вернул бутылку Маркуше и встал.

В самом деле, где я? И как я дошел до такого состояния?

Куда меня занесла нелегкая? То помещение, где я сейчас кантовался, никак нельзя было назвать даже ночлежкой.

И почему я среди бомжей? По-моему, у меня другой социальный статус… Или я ошибаюсь? А если нет, то когда я успел так низко пасть и почему об этом ничего не знаю?

Бред…

Я снова потряс головой, прогоняя остатки похмельного синдрома, — самопальная водка, скорее всего смесь технического спирта с водой из обычного водопровода, все-таки внесла некоторое просветление в атрофированные мозги.

Только теперь я понял, что нахожусь в подвале дома, достаточно сухом и теплом, чтобы приютить несчастных отверженных, уже выползающих из-под тряпья, служащего в качестве постельных принадлежностей.

Но как я сюда попал?

Я, Сергей Ведерников, майор милиции, сотрудник управления по борьбе с организованной преступностью, бывший афганец, орденоносец… и вообще приличный человек!

— Не суетись, Стрёма, — недовольно пробурчал Маркуша. И бережно заткнул бутылку скрученной из газеты пробкой. — Седни ентот Баклушич выходной, — продолжил он. — Сначала пошамаем, а потом…

— Он, падла, и в воскресенье шастает по подвалам.

Женщина пыталась причесаться расческой с тремя зубцами.

— Козел… — выругалась она.

— Что с него взять? — сказал Маркуша. — Бывший мусор.

— А ты откуда знаешь? — спросила недоверчиво Стрёма.

— Знаю, — не стал вдаваться в подробности Маркуша. — Его еще при Андропове из органов выперли. Говорят, из-за баб. На допросах баловался…

— То-то я смотрю, он ни одну юбку не пропускает, все зырит и зырит, а глаза как у кобеля, которому яйца отрезали.

— Ага. Намедни одну дворничиху из соседнего квартала хотел в подсобке поиметь, так она его чуть не пришибла, — заржал Маркуша.

— Кобель, он и есть кобель, — резюмировала женщина, прилаживая миниатюрный примус на хлипкий ящик. — Заварка у тебя?

— Сегодня не моя очередь, — огрызнулся Маркуша. — Кукла, протри зенки!

Он потормошил ворох тряпья, скрывающий еще одно человеческое существо.

— Пошел на хрен! — раздалось в ответ.

Тряпье зашевелилось, затем раскрылось, словно бутон фантастического цветка, и вторая женщина, гораздо моложе, чем Стрёма, зевая и потягиваясь, присоединилась к компании.

— Гони заварку! — упрямо боднул головой Маркуша.

— Тебя еще дальше послать? — с вызовом спросила Кукла.

Маркуша был непреклонен.

— Седни твой черед, — сказал он. — А у меня есть колбаса и хлеб.

— Ну, если так… — сменила гнев на милость Кукла.

Она порылась в своей торбе и протянула Стрёме мятую пачку чаю.

— О! — воскликнула Кукла, взглянув в мою сторону. — Наш найденыш очухался. Привет, парнишка! Что, головка бо-бо?

— Найденыш? — Я наконец посмотрел на себя. — Мать твою…

У меня просто не хватило слов. Моим глазам открылась картина из серии «Нарочно не придумаешь».

Я был только в трусах и майке! Притом изгвазданных до неприличия. В этом, с позволения сказать, «одеянии» я был похож на тракториста, который только что выполз из-под брюха своего железного коня, остановленного на ремонт прямо посреди проселочной дороги, которую недавно полил сильный дождь.

— Видик у тебя… — хихикнула Кукла. — Плюнь, не переживай. Главное, остался жив.

— Как это?.. Где?.. Почему я здесь?!

— Не кричи… — поморщилась Кукла. Она резала колбасу большими кусками. — Ты лучше скажи спасибо нам, что подобрали… — Кукла снова захихикала. — Иначе замерз бы в подворотне, — добавила она уже с участием. Кукла разделила колбасу на порции. — А могли и менты загрести, — продолжала она неторопливо. — Это еще хуже. Там у них теперь одно зверье собралось.

— Это точно, — поддержал ее Маркуша. — Им человека замордовать — раз плюнуть. Вот и смекай, что лучше: или от холода сразу кранты, или будешь кровью харкать еще лет пять, пока не загнешься.

— Менты… Подворотня… — повторил я тупо, все еще не соображая как следует. — А где моя одежда?

— Местная кодла постаралась… — хмуро сказала Стрёма. — Сопляки. Лет двенадцати — пятнадцати.

— Они и нас грабят, — сказала с ненавистью Кукла. — Последний кусок хлеба забирают.

— Достойная смена отморозкам… — поддержал разговор Маркуша. Он сокрушенно покачал головой и матернулся: — «Октябрята» перестройки…

— Чаю выпьешь? — спросила Кукла.

— Давай…

Я завернулся во что-то непонятное и взял алюминиевую кружку с круто заваренным чаем.

Я глотал терпкую жидкость и постепенно приобретал ясность мышления. Самое интересное, меня уже не удивляло и не смущало окружение, будто я давно прописался в этом подвале.

Но я все никак не мог сообразить, что со мной случилось. И почему я надрался до положения риз?

Да, я помнил о службе, о том, что сейчас в краткосрочном отпуске, и даже смутно припоминал питейные заведения, которые посетил вчера.

Но почему тогда из головы вылетело все, что касалось сугубо личного?

Отчего, едва я мысленно представлял свою квартиру, в висках начинали стучать колеса электровоза, будто я лежал на рельсах, и на меня надвигался груженый состав?

И чем дольше я думал о своих житейских проблемах, тем сильнее начинала болеть моя совсем отупевшая голова.

Я попытался избавиться от мыслей о прошлом вообще.

Получилось не очень, но в мозгах снова посветлело. И то ладно. Значит, есть надежда на благополучный исход моей одиссеи.

Ничего себе одиссея… Это же надо так нажраться… И по какой причине? Ведь мне кажется, что к «зеленому змию» я в общем-то достаточно равнодушен.

А может, нет? Может, я законченный алкоголик? И только сейчас вышел из длительного запоя?

Я попытался еще что-нибудь вспомнить, но голова ответила мне лишь тупой болью в висках. Стоп, хватит! Никаких мыслей. Оставим опустошенные алкоголем мозги в покое. Наверное, они еще не совсем проснулись…

Я бездумно наливался чаем, даже попросил добавки — еще одну кружку, — и мне не отказали, хотя заварка была на исходе.

Наконец поднялись и все остальные.

Их было шестеро: Маркуша, Стрёма, Кукла, два дедка неопределенного возраста, но явно за шестьдесят, и иссушенная старушка, на удивление опрятная и какая-то благообразная.

— Федотовна, колбасу будешь? — неожиданно вежливо спросила нагловатая Кукла.

— Спасибо, деточка, дай тебе бог… — Старушка кротко улыбнулась.

— Кому дает хлеб и сало, а кому и по мусалам… — сказал Маркуша.

Воровато поглядывая на Стрёму, он потянулся за бутылкой, уже уложенной в сидор бомжихи.

— Маркуша, счас получишь по башке! — прикрикнула на него Стрёма.

Она отставила сумку подальше.

— Нам еще работать нужно, — сказала она решительно. — Не хватало припереться на паперть с пьяной рожей. Не забывай, сегодня престольный праздник.

— Бог подаст, Бог подаст… — тихо молвила старушка. И смела крошки с носового платка, служившего ей салфеткой, на ладонь.

— Тебе, Федотовна, уже подал, — грубо брякнул Маркуша, недовольный решительностью Стрёмы.

— Заткнись, бульбаш чертов! — зло прикрикнула на него Кукла. — Жри быстрее, и пойдем.

— Как она здесь очутилась? — отважился спросить я у Куклы, кивая на старушку.

— Так же, как и все мы. Или почти так, — неохотно ответила Кукла.

— А все-таки?

— Ее угораздило иметь квартиру в центре на первом этаже. Даже не квартиру, а просто полуподвальное помещение. Вот Федотовну и выперли эти самые «бизнесмены», чтобы сделать там магазин.

— Как это — выперли?

— Молча. Обвели вокруг пальца. Нажухали, как захотели. Обещали переселить в новый микрорайон, а когда она подписала бумаги, пнули под одно место ногой и забыли, как и звать ее. Хорошо хоть, не подвели под «несчастный случай». Знавала я и таких…

— Падлы… — резюмировал Маркуша. — И когда уже нажрутся?

— Жди, как же…

Стрёма заворачивала остатки еды в газету.

— У них утробы — что у твоего Баклушича. Пока все контейнеры из мусоропровода не проверит, никого к ним не подпустит. Хавает все подряд.

— Намедни едва не отдал концы — съел какую-то консерву, — сказала с мстительной радостью Кукла. — А жаль, что не сдох. Зараза…

— Гад, — согласился Маркуша. — Никакой управы на него нету… Кис-кис-кис… — позвал куда-то в темноту.

В световой круг вошла серая кошка — один скелет, прикрытый свалявшейся шерстью.

Маркуша положил перед ней кусочек колбасы. Она схватила его и утащила в глубь подвала.

— Мамаша… — Добрая улыбка неожиданно осветила угрюмое, заросшее неухоженной бородой лицо Маркуши. — Кошата у нее… — сказал он с теплотой.

— Спонсор хренов… — Стрёма со злостью пнула ящик, освобождая проход. — Ей они нужны, как телеге пятое колесо, — сказала она раздраженно. — Будут, как и она, по помойкам шарить. Лучше подохли бы сразу.

— Встали, мужики, — скомандовала Кукла. — Пора на промысел.

Похоже, в этой компании вожаками были женщины.

— Эй, погодите! — воскликнул я всполошенно. — А как со мной? Мне что, в таком виде чесать по городу?! Одолжите какую-нибудь одежонку. Я верну. Честное слово!

— Вернешь, как же… — недовольно буркнул Маркуша.

Но все-таки полез в свою торбу — он был единственным из всей компании, у кого и рост и комплекция в какой-то мере соответствовали моим.

Маркушин холщовый «комод» вмещал столько всякой всячины, что у меня глаза полезли на лоб; там нашлась даже пара галстуков.

— Выбирай… — Со вздохом сожаления Маркуша сунул в рот сигаретный окурок и чиркнул спичкой.

— Ей-богу, отдам…

Мне было очень неловко и стыдно, но иного выхода я не имел. И вообще — какого черта! Тоже мне, чистюля… Носят же люди этот… как его… кажется, секонд-хенд, старое тряпье, которое присылают в нашу бедную страну сердобольные иностранцы. А чем ты лучше?

Да, все это так, но видик у меня был еще тот…

Я шел задворками, но и там встречались ранние пешеходы. Ну что за дурацкая привычка пялиться на человека в рванье?!

Будто я один такой во всем городе…

Наша новая «демократия» наплодила столько нищих, что временами казалось, будто разверзлась преисподняя и оттуда хлынули зомби всех эпох и народов. Хромые, косые, безногие, скрюченные, дети, женщины, старики, притом любых национальностей… Они так и просились на полотна сумасшедшего художника.

На свой этаж я поднялся как идущий на дело начинающий воришка — согнувшись в три погибели и прикрывая лицо ладонью.

Дверь…

Что случилось с моей дверью?! Почему она скособоченная, обгоревшая, местами расщепленная?

Я с трудом повернул ключ в замочной скважине и вошел внутрь. Вешалка, зеркало — фу, лучше на себя не смотреть! — подставка для обуви…

Все как обычно. Светло, уютно, тепло… Или это мне так кажется после подвала?

В ванную, скорее под душ! Сбросить мерзкие обноски, отмыться дочиста, побриться, почистить зубы и забыть…

Что забыть? Забыть…

Кстати, где мама? На кухне? Мама… Мама…

Стоп, стоп, что-то не то… О чем это я? Мне кажется, я упустил что-то очень важное…

Важное?

Мама, где ты? Мама, я уже дома. Я пришел. Мама… Мама!

О господи, я вспомнил! Нет, я не хочу этого вспоминать! Этого не было, просто я видел кошмарный сон. Конечно же сон.

Но мама, она должна быть на кухне… В такую рань? Конечно. Мама готовит мне завтрак. Моя любимая, рано поседевшая старушка.

Впрочем, какая она старушка? Ей всего-то…

А сколько ей было, когда она померла? Почему померла? Она жива. Жива!

Опять в голову лезут страшные мысли. Прочь, прочь! Я знаю — уверен! — что это не так.

Но проклятая память настырна, она уже оправилась от похмельного синдрома и начинает раскручивать маховик воспоминаний. Мама… мама, где ты?

Нет! Не-ет!!! Господи, пусть это будет еще один страшный сон!

Увы, это не сон…

ОНИ УБИЛИ МАМУ! ОНИ ЕЕ УБИЛИ… УБИ-ЛИ-И-И!!!

Киллер

Взи-у, взи-у, взи-у…

И так каждый день, непрестанно, сутки напролет. Это были даже не звуки, а их отражение в подкорке. Когда я услышал эти «взи-у…» впервые, мне стало немного не по себе.

Поначалу я подумал, что где-то работает какой-то агрегат. Скорее всего, предположил я, меня заточили в карцер воинской части, и там могла быть различная аппаратура связи и прочая.

Но когда равномерные и монотонные звуки начали вгрызаться в мои мозги, как черви-древоточцы, я, кажется, понял, в чем дело.

И в первый миг даже испугался.

Меня хотели сломать. И для этого применяли какую-то электронную пакость, возможно генератор ультразвука.

Когда-то мне приходилось слышать о чем-то подобном. Но за давностью и из-за амнезии мои сведения на сей счет были довольно скудны и в данной ситуации практически бесполезны.

И еще я заметил, что за мною ведется круглосуточное наблюдение — вместо глазка в дверь камеры был вставлен миниатюрный телеобъектив.

Конечно, я мог бы его разбить. Но тогда меня просто прикуют к койке, а телеглаз заменят другим.

И я решил до поры до времени не усложнять отношений ни с надзирателями, ни с Абросимовым — пока не разберусь, что ему от меня нужно.

Проклятый ноющий звук, практически едва слышный, но от этого не менее неприятный и действующий на нервы, как визг дисковой электропилы, не давал покоя ни днем, ни ночью. Он постепенно приводил меня в состояние вялотекущего бешенства, готового в любой момент взорваться и утопить здравый рассудок в омуте безумия.

Я уже начал подумывать о побеге.

Шансы были минимальными, но все равно были. И уж лучше погибнуть в схватке, чем провести остаток жизни в психушке.

Однако что-то меня сдерживало, какая-то странная надежда на возвращение к истокам, к жене и сыну, поскольку теперь совершенно точно узнал, что они у меня есть.

И это было единственным, из-за чего стоило бороться до конца.

Я с головой окунулся в мир медитаций.

Часами я сидел как истукан, отключая сознание и погружаясь в мир нирваны. Стены моего каменного мешка постепенно раздвигались, затем и вовсе исчезали, таяли, как последний весенний снег, и перед моим мысленным взором вырастали величественные Гималаи, водопад возле жилища Юнь Чуня, едва заметные лесные тропы, уводившие меня в глубь леса…

Назойливый, рвущий нервы звук истончался, сливался с шумом листвы, чтобы затем перерасти в вой ураганного ветра, ломающего ветки и рушащего каменные осыпи.

Но эта какофония меня не угнетала, наоборот — бодрила и вызывала прилив энергии и сил. Затем снова предельной концентрацией воли я уводил себя на зеленые цветущие луга, где жужжали пчелы и сияло ласковое солнце…

После медитаций я спал как убитый, будто и не было этой ультразвуковой электронной сволочи, ни на минуту не прекращавшей свои жалобные стоны.

Медитации я чередовал с тренировками: отжимался от пола несчетное количество раз, выполнял приседания поочередно на левой и правой ногах, садился на шпагат, стоял на голове и даже «бегал» на большие расстояния.

Да, бегал, но только мысленно.

Этому способу тренировки в условиях ограниченного пространства научил меня Юнь Чунь. Я ложился на кровать, закрывал глаза и представлял себя мчащимся по лесной дороге.

Мои мышцы постепенно разогревались, сокращаясь, как при беге, пульс учащался, сердце гоняло кровь с полной нагрузкой, будто я был на стайерской дистанции.

Мимо моего мысленного взора проплывали деревья, холмы, иногда я спускался в низины, перепрыгивал через ручьи и взбегал на косогоры…

Свой «бег» я заканчивал весь в поту и с каменными от напряжения мышцами.

Эффект был точно такой же, как после так называемого в хэсюэ-гун «длинного бега», рассчитанного не на километраж, а на время — протяженностью в восемь, десять, шестнадцать и двадцать четыре часа.

Техника такого бега дошла до наших времен из глубины веков, и для владеющего ею сорокакилометровая марафонская дистанция была не более чем разминкой…

На очередной допрос меня повели через двадцать один день.

Та же комната, похожая на пыточную, те же действующие лица, только без эскулапа. Все было так же, за исключением одного: на этот раз я шел в сопровождении четверых десантников, вооруженных до зубов, а здоровяк Ливенцов демонстративно выставлял напоказ крупнокалиберный пистолет неизвестной мне модели в наплечной кобуре.

— Как самочувствие? — мило улыбаясь, поинтересовался Абросимов.

— Не жалуюсь.

— Претензии есть?

— Всего одна.

— И в чем она заключается?

— Не надевайте на меня наручники. Я не собираюсь убегать.

— Вам нравится сидеть под замком?

— Конечно нет. Но мне хочется, чтобы вы сняли с меня необоснованные обвинения.

— Необоснованные? — Абросимов вдруг расхохотался, будто услышал скабрезный анекдот. — Ты слышишь, Ливенцов, — необоснованные… ха-ха…

— Не вижу причин для веселья.

— Вот-вот, в этом досье для вас веселого мало… — Абросимов раскрыл уже знакомую мне папку; только теперь она стала гораздо толще.

— Я вам уже рассказал все, что знал.

— Все ли? — снова развеселился Абросимов. Мне вдруг до зуда в конечностях захотелось вбить его ровные белые зубы в глотку, чтобы стереть улыбку навсегда.

— Вы ведь знаете, что у меня амнезия.

— Меня учили ничего не принимать на веру.

— Что я могу возразить? Сейчас вы хозяин барин. Вам и карты в руки.

— Да, точно, пора раскрыть карты…

Абросимов полистал подшитые в папку листы, отпечатанные на лазерном принтере.

— Карасев Андрей… оч-чень занимательная личность… Во-первых, наемный убийца у одного из мелких стервятников. Которого он сам и… Впрочем, туда ему и дорога. Не так ли?

— Вам виднее…

— Это точно… Да и другие, кого Карасев отправил вперед ногами, не заслуживают особого сочувствия. Потом ему присудили высшую меру, хотя он и спас от верной гибели сотрудника уголовного розыска. Правда, Карасев даже не захотел подать прошение о помиловании. Вспоминаете?

— Извините — нет.

— Возможно, возможно… Итак, дальше. А вот дальше еще интересней: приговор приводят в исполнение, труп… ха-ха… сжигают… но Карасев, словно птица Феникс, восстает из пепла в нашем специальном тренировочном центре, где участвует в спаррингах на татами в качестве «куклы». Все верно?

— Не помню.

— Ничего, вспомните… Итак, в спецзоне он долго не задерживается. Карасев опять умирает. На этот раз, кажется, окончательно и бесповоротно — наша контора свои тайны хранит весьма тщательно. Вы следите за нитью моих рассуждений?

— Зачем? Мне это совершенно не интересно. Чья-то жизнь — не моя проблема.

— Не скажите. Вы отобрали столько чужих жизней, что они-то как раз и стали вашей самой большой проблемой.

— Я не могу вам ответить ни да, ни нет. Увы. Я ничего не помню.

— Не знаю, не уверен… Амнезия недостаточно изучена наукой, чтобы можно было принимать все ваши отговорки на веру. Но про то ладно. Продолжим?

— Как вам угодно. — Я безразлично пожал плечами.

— Продолжим. Карасев, получивший в спецзоне кличку Ерш, что обозначает на блатном жаргоне задиристого бывшего авторитета или проще — сильную личность, вдруг снова оживает… прямо-таки мистика… для непосвященных… И где? Где, Карасев?

— Знал бы, сказал… — буркнул я.

— А мы напомним. В Южной Америке, в тренировочном центре мафиозного синдиката, готовящем киллеров международного класса. Там Карасеву сделали пластическую операцию, и теперь его не смогли бы узнать даже хорошие знакомые… — Абросимов отложил папку в сторону. — А дальше одни домыслы, непроверенные факты и вообще белые пятна. В том числе и история, приключившаяся с вами в Непале.

— Хотите сказать, что я был в Непале?

— Уже сказал. Но с какой стати вы там оказались, как вам удалось выжить после авиакатастрофы — согласитесь, в наше время мы в чудеса не верим, — и эта ваша амнезия…

— Наверное, у меня были крылья, коль я сумел выжить в авиакатастрофе.

— Не нужно иронизировать. Факт остается фактом, как его ни толкуй.

— Так уж и факт?

— Все, давайте оставим Непал в покое! — Абросимов был раздражен. — Если понадобится, эту темную историю мы сможем живописать во всех подробностях.

— Нет возражений.

— Идем дальше. Ваш почерк зафиксирован в Южной Америке, Испании, Югославии, Колумбии, а теперь и в Греции. Но опять-таки все это одни догадки, пусть и обоснованные с точки зрения спецслужб, однако цена им — рубль в базарный день. И снова фактов — ноль.

— Простите — что значит «мой почерк»?

— А то и значит, что ликвидации были проведены безупречно и с большой выдумкой. У вас талант стратега, Карасев.

— Не замечал…

— Зато другие заметили. Правда, некоторые слишком поздно. Как, например, Шалычев и иже с ним. Помните Шалычева?

— Вы меня уже достали с этим Шалычевым. Говорю вам — у меня амнезия.

— Кстати, в тот период вы работали на нас, — неумолимо продолжал Абросимов. — Правда, не совсем официально. Хоть это вы помните?

— Очень смутно. Все как в тумане…

— И, судя по весьма скудным данным, якобы выполняли какое-то задание у черта на куличках. По меньшей мере в тысяче километров от столицы.

— Возможно. И скорее всего, так оно и было.

— Как же! — воскликнул Абросимов. — Вы были в столице!

— Это вы так утверждаете…

— Это не голословное утверждение, а факт.

— Меня кто-то видел?

— В том-то и дело, что нет. Вы просто фантом, милейший.

— Тогда о каком факте идет речь?

— Ваш почерк.

— Создается такое впечатление, что вы пытаетесь повесить на меня всех собак.

— Отнюдь. Ликвидация Шалычева (я в этом уверен на все сто процентов) — ваших рук дело. Господин губернатор отдал концы так «красиво», что до сих пор и милиция, и служба безопасности на ушах стоят, чтобы узнать хоть самую малость.

— Заказные убийства раскрываются редко. Почитайте прессу, там все сказано.

— Согласен. Это когда наемный убийца подстережет свою жертву, например, в подъезде дома. Или где-нибудь на улице.

— А где был убит этот… Шалычев?

— Ах, Карасев, Карасев… Может, перестанем играть в прятки?

— Я не играю.

— Уж кто-кто, а вы-то должны знать, где это случилось.

— Может быть, и должен. Но не знаю.

— Упрямец… — Абросимов с трудом сдержался, чтобы не сказать мне какую-то резкость. — Добро, так и быть, — сказал Абросимов. — Я расскажу вам, как все было. Киллер проник в правительственное здание, охраняемое с величайшим тщанием, и смог уйти незамеченным в тот самый момент, когда были блокированы все входы и выходы. И это при том, что Шалычев был убит практически на глазах своих коллег, а тревогу в здании объявили спустя считаные секунды после гибели губернатора. Вот такая беллетристика.

— Занятно. И все-таки повторю еще раз: я не знаю Шалычева и не убивал его. Зачем мне чужие «подвиги»?

— Какая вам разница?! — Абросимов взвился словно ужаленный. — Карасев, вас нет! Понимаете, вы теперь как зеленый человечек, пришелец. Паспорт у вас поддельный, идентифицировать вашу личность невозможно: лицо другое, кожу на подушечках пальцев вам пересадили, так что папиллярные линии вообще отсутствуют — эдакий феномен, ошибка природы. Что еще?

— Вы хотите сказать…

— Угадали, Карасев. На все сто угадали. У вас отсюда есть только два выхода. Помните «Кавказскую пленницу»? Или мы вас сосватаем, или…

— Или что?

— Нет, к прокурору мы вас не поведем: вы ведь призрак. А наша судебная система воспитана на голом материализме.

— Это точно…

— Впрочем, будь призрак в состоянии хорошо заплатить, то сразу нашлись бы и адвокаты, плюющие на мистический ужас, и судьи, готовые принять взятку хоть от Мефистофеля. Да не оскудеет рука дающего…

— Почему бы вам не связаться по моему поводу с полковником Кончаком? Если все, что вы мне тут наговорили, правда, он подтвердит. Мне уже надоело говорить, что у меня потеря памяти.

— Э-э, батенька, не тут-то было. У полковника своя свадьба, а у нас своя. Мы с ним решаем разные задачи и обмениваться информацией не имеем права.

— Помнится, на первом допросе…

— Это была просто беседа, — перебил меня Абросимов. — Беседа, Карасев.

— Пусть так. Так вот, вы тогда сказали, что Кончак меня вам передал. Как это понимать?

— Очень просто — тогда я вас просто не знал. И мне были интересны ваши реакции.

— А теперь?

— О-о, сейчас я вижу — вы именно тот человек, что нам нужен. Только вы, и никто иной, в состоянии выполнить одно очень важное задание.

— Естественно, для блага государства и демократии…

— Вы опять иронизируете, Карасев. Это, кстати, хорошо. Значит, у вас есть надежда на выздоровление.

— Я в этом не сомневаюсь. Еще один ваш укольчик — и все будет в ажуре.

— Мы просто делаем свою работу. И стараемся исполнять ее с максимальной эффективностью.

— Цель оправдывает средства…

— Для киллера вы хорошо начитаны.

— Это недостаток?

— Отчасти. Когда в одном человеке объединяются две ипостаси — абстрактный образованный мыслитель и жестокий прагматик без внутренних тормозов, — его невозможно обуздать.

— Так уж и невозможно…

— Действия подобного индивидуума нельзя спрогнозировать, а значит, неизвестно, в какую сторону он направит свой разрушительный сплав столь разноплановых натур.

— А вы не можете себе представить такой поворот, что я не хочу больше заниматься тем, чем раньше? И не по причине капризной натуры. Просто я перегорел и уже не гожусь для таких подвигов.

— У вас нет другого варианта. Я вам говорил, что мы не отдаем прокурору тех, кто на нас работает. Или работал.

— Вы считаете, что я боюсь смерти? — Я слегка покривил губы в презрительной ухмылке.

— Подумай я так, наша первая встреча была бы и последней, — жестко сказал Абросимов.

— И что вас подвигло на еще одну встречу?

— То, что вы подходите нам по всем статьям.

«Хотелось бы мне знать, кому это „нам“», — подумал я с отвращением. Если под этим выражением понимается государство, то или народ за последнее время сильно измельчал, или армия прогнила насквозь, если они обращаются за помощью в щекотливых делах к сомнительным личностям с темным прошлым. У них что, своих кадров нет?

Есть, вспомнил я Волкодава и Акулу. Да еще какие…

Но тогда почему Абросимов готов на все, лишь бы заполучить меня? Будто нет в их конторе спецов, которые могут выполнить практически любое задание.

Вывод напрашивался единственный: Абросимов и компания задумали сомнительное предприятие, не имеющее ничего общего с главными задачами спецслужб.

Что это за предприятие? Знать бы…

Да ладно тебе… Все равно из этого зверинца так просто не сбежишь. А значит, придется какое-то время идти на поводу у Абросимова. Куда денешься…

Впрочем, выход у человека всегда есть. А тем более у того, кто уже был за гранью. Страшно умирать только первый раз.

— Вы прекрасно подготовлены как физически, так и психологически, — между тем продолжал Абросимов. — Это вы доказали тем, что напрочь проигнорировали звуковой генератор. Чем здорово удивили наших психологов-аналитиков.

— Каким образом?

— После обработки звуком на таких частотах человек может продержаться не более недели. В лучшем случае.

— А в худшем?

— Сходит с ума на четвертый день. Сначала наступает бессонница, затем расстройство зрения и речи, потом появляются слуховые галлюцинации, переходящие в зрительные. Своеобразная белая горячка. Как у законченных алкоголиков. Но вот только выйти из нее очень трудно, а часто — и невозможно.

— Нет.

— Что — нет?

— Я отказываюсь. Вы мне все осточертели. — В груди начал ворочаться, просыпаясь, кровожадный зверь. — Осточертели! Красные и белые, правые и неправые, мафиози и демократы… Все! Или кончайте меня, или…

— Или отпустите к семье. Так?

— Допустим. Я ведь на вас работал. И наверное, честно.

— Да, работали. И претензий к вам нет. Ну и что с того?

— У меня амнезия. Я ничего не помню. Ничего!

— Мы вас вылечим.

— Зачем я вам нужен?!

— В свое время узнаете. Вы не просто нам нужны, а очень нужны.

— Я очень сомневаюсь, что смогу быть вам полезен. Я никто, ничто, и звать меня никак. Вы сами говорили, что я фантом. Христа ради, отпустите меня — и я исчезну для всех навсегда.

— Не могу. И не хочу, — жестко отрезал Абросимов.

— Почему?!

— Я не имею права сорвать важную операцию только потому, что поддался сентиментальному порыву. Говорю сейчас абсолютно честно. Не могу! Не имею права.

— Тогда о чем дальше говорить…

Я пожал плечами и встал. После минутного взрыва эмоций в моей душе вновь образовалась звенящая пустота. А пошло оно все!..

— Здесь шлепнете или куда отведете?

— Садитесь! Садитесь и не умничайте, Карасев! Может, вам неизвестно, что в ГРУ тупых не держат?

— Да? — Я скептически ухмыльнулся.

Абросимов сделал вид, что не понял моего сарказма.

— Мало того, — продолжил он, — чтобы попасть в нашу контору, нужно пройти жесточайший отбор. Да, мы разные по личным качествам, характерам, устремлениям, среди нас есть очень неприятные типы, но вот что касается профессионализма — этого у нас не отнять.

— А какое я имею отношение к вашему «профессионализму»?

— Самое непосредственное. Вы, наверное, отметили, как быстро и полно было собрано на вас досье.

— Чего проще, — буркнул я. — Вы можете сейчас лепить мне все, что угодно. Я как чистый лист бумаги — что вы на нем напишете, то можно считать правдой. Только это совсем не так.

— С вашим утверждением можно спорить, но это не все. У меня для вас есть еще и сюрприз. И пока вы с ним не познакомитесь, не нужно принимать окончательное решение — быть или не быть. Игры, в которые мы играем, весьма серьезны, а ставки в них настолько высоки, что вам даже трудно представить.

— Плевать мне на ставки! И на ваш сюрприз.

— Напрасно. Все равно вам придется на него посмотреть. Поверьте, вы не разочаруетесь…

Что он задумал?

В словах Абросимова был какой-то интригующий подтекст. Полковник меня и впрямь заинтересовал.

Я сидел перед ними и просчитывал обстановку. И в душе смеялся над их хваленым «профессионализмом».

Если бы только Абросимов знал, что, несмотря на мои наручники, вооруженных автоматами десантников за дверью, пистолет и мышцы Ливенцова, они все при моем желании потенциальные мертвецы.

Меня так и подмывало сбросить стальные браслеты, отобрать у Ливенцова его козырную пушку и сделать из нее металлолом.

Но я немедленно подавил в себе этот совершенно неожиданный для меня мальчишеский порыв.

Во вражеском окружении боец хэсюэ-гун никогда не станет демонстрировать свои возможности из-за тщеславия. Только глупец выворачивает карманы с деньгами перед публикой, где может оказаться искусный вор…

Из комнаты я вышел уже без наручников.

Меня сопровождали только Абросимов и Ливенцов. Едва я оказался на улице, как к нам подкатил невзрачный «уазик».

Бросив быстрый взгляд по сторонам, я только утвердился во мнении, что сбежать отсюда трудно. Чтобы не сказать — невозможно.

Мы находились в тюремном дворе, окруженном каменным забором в два человеческих роста с «колючкой» поверху.

Две сторожевые вышки торчали по сторонам железных раздвижных ворот, как средневековые бастионы.

А притаившиеся на них парни в десантных комбинезонах, прильнув к лазерным прицелам современных снайперских винтовок, следили за каждым моим движением.

Конечно, не привяжи Абросимов к моим ногам «гири» сюрприза, я бы не замедлил использовать даже такую, казалось, совершенно безнадежную возможность для побега.

Тем более, что солдатики целились в меня для понта, лишь исполняя приказ.

Им и в голову не могло прийти, что найдется безумец, способный отважиться на такое, с их точки зрения, совершенно безнадежное предприятие, как побег из зоны.

Перекрестный огонь с дистанции в двадцать — тридцать метров сводил его шансы к нулю. Ведь они не знали об «Алой ленте» Шивы Разрушителя…

Впрочем, расскажи им кто-нибудь о том, что «объект» в перекрестье прицела может вдруг «размножиться» на несколько близнецов, когда просто непонятно, куда целиться, они вряд ли поверили бы.

Такое нужно видеть. А лучше — никогда с этим не встречаться, чтобы не повредиться рассудком.

Я безропотно дал усадить себя в «уазик», с виду обычную таратайку, а на самом деле бронированный фургон с клеткой для заключенных и треногой с пулеметом, готовым к стрельбе.

Абросимов сел рядом с водителем, а Ливенцов устроился на откидном сиденье возле пулемета.

Мы выехали за ворота.

Мне показалось, что по обе стороны дороги — лесные заросли. Несмотря на металлические жалюзи, плотно закрывающие стекла кузова, и принудительную вентиляцию, я все равно чуял ни с чем не сравнимый запах оттаявшей после первых морозов хвои и опавших листьев, едва прикрытых снегом.

Мы ехали; и чем больше километров разматывалось под колесами «уазика», тем тревожней становилось на сердце.

Я даже не предполагал, что ждет меня впереди.

Но колючие иглы неприятного предчувствия вонзились в мой «защитный экран», и поток злобной, угнетающей разум энергии хлынул в образовавшиеся микроскопические бреши, расширяя их с неумолимым напором и постоянством и затопляя уже и так немногочисленные островки невозмутимости и спокойствия, возведенные мною за часы медитаций.

Я никогда не был оптимистом…

Опер

В дверь стучали не переставая.

По звукам было похоже, что кто-то не только молотил кулаками, но и пинал дверное полотно ногой.

Я попытался встать, но вместо этого свалился с кровати, запутавшись в простыне.

— Иду! — крикнул я, сражаясь с озверевшим куском материи, обвившим тело как удав. — Уже иду… Какого черта!

Мой друг, капитан милиции Славка Баранкин, не вошел в квартиру, а ввалился.

— У тебя что, совсем крыша поехала?! — заорал он, хлопая дверью. — Я уже полчаса выстукиваю здесь походный марш, а он дрыхнет, как медведь зимой. А уже вечер, между прочим. Опять бухал? Посмотри в зеркало на свою небритую рожу… Фу, противно! И вообще — завязывай, Серега, с пьянкой…

Он перевел взгляд на мое одеяние и умолк, сраженный наповал, — я как пришел в обносках из торбы Маркуши, так и завалился в них спать, предварительно допив все спиртное, которое только мог отыскать в шкафах.

— С ума сойти…

Славка как стоял, так и опустился на кухонный табурет, не отводя от меня ошалевших глаз.

— Ты… ты как?.. Откуда все это?!

— От верблюда, — вяло огрызнулся я.

И жадно припал к трехлитровой банке с остатками помидорного рассола.

— Ну ты даешь…

Баранкин наконец умолк, созерцая меня с видом забитого провинциала, который, впервые попав в большой город, нечаянно забрел на «стрелку», где повстречал полуголую проститутку.

Пользуясь моментом затишья, я избавился от тряпья и залез под душ.

Глянув в зеркало, я решил все-таки побриться, хотя оно было вроде и ни к чему. В гости я не собирался, а Баранкину моя двухнедельная щетина до лампочки — чай, не барышня.

Но коль уж решил…

Когда я снова появился на кухне, Славка колдовал над газовой плитой.

— В доме шаром покати… — бубнил он, наблюдая, как в сковородке плавится кусок маргарина. — Хорошо хоть, картошка осталась… Ты когда ел последний раз? Похудел, как тифозный.

— Когда ел? Утром, — вспомнил я подвальную ночлежку бомжей. — Чай пил.

— Жанка не приходила? Я ей звонил.

— Не знаю. Меня не было дома.

— Значит, не приходила, — подытожил Баранкин. — А иначе дождалась бы.

— Дела давно минувших дней…

— Брось! Еще вчера она тебе на шею вешалась, о любви лепетала…

— Заткнись, мать твою!.. — сорвался я неожиданно. И тут же устыдился своей грубости: — Извини, Слав…

— Ладно, чего там…

— У Жанны теперь другой мужчина, более надежный, чем я. — Я сказал это спокойно и отстраненно. Женщины всегда в моей жизни значили мало. Как поется в песне: вот она была — и нету… За исключением мамы.

Но это совсем другое…

— И наверное, более состоятельный, — зло сказал Баранкин. — Мы ведь с тобой словно белые вороны: взяток не берем, планы оперативных мероприятий не продаем, так сказать, «заинтересованным лицам»… мордам мафиозным. — Славка смачно выругался. — А зарплаты нашей ментовской хватает только на маргарин, бутылку дешевой водки и ливерную колбасу.

— Плевать, — буркнул я в ответ.

— Брось! У меня, между прочим, семья. Это не в укор тебе, просто констатация факта. И все почему-то хотят жевать каждый день. Жена уже в моей башке дырку прогрызла. Садись за стол, картошка поджарилась.

— Семья… — Я почувствовал, как под сердце вонзилась игла. — Слава, они убили маму… Я не могу себе простить…

— Мне так жаль… Она относилась ко мне как к сыну… Ты ни в чем не виноват.

— Не виноват?! Сколько раз она просила, умоляла меня, чтобы я не шел работать в милицию?! А потом, когда заварилась вся эта каша с Шалычевым? Она как будто чуяла, чем кончится моя долбаная служба. Будь оно все проклято!

— А ты мог поступать по-иному?

— В том-то и дело, что нет. И мама это знала. И была права: в ближайшем обозримом будущем нам их не победить. Они везде, как крысы — неистребимые, всегда голодные и коварные. А нас держат на положении цепных псов, чтобы мы не давали разной нищей мелочи подбирать крохи, упавшие с их стола.

— Жадность их и погубит.

— Но мы до той поры не доживем. Мамы уже нет… Нет!

Слезы полились сами собой. Весь мой маленький мирок рухнул, и я чувствовал себя даже не сиротой, а старым калекой, прикованным к постели неизлечимой болезнью.

— Выпей… На!.. — Баранкин совал мне в руки стакан с водой.

— Не нужно… Я сейчас…

Чтобы успокоиться, мне понадобилось минут пять.

Я умылся и возвратился к Славке, который сидел с виноватым видом и нехотя ковырялся вилкой в тарелке с картошкой.

— Извини… — сказал я виновато. — Вот… раскис…

— На твоем месте я просто не знаю, что сделал бы.

— И я не знаю, что мне делать…

— Только, ради бога, не пей! — взмолился Баранкин.

— А как залить пожар в груди, Слав? Как?!

— Я не доктор, — буркнул Баранкин. — И психолог из меня аховый. Так что советовать я не мастак. Думай, ты человек умный. И не пацан.

— Вот видишь… Ты тоже не знаешь, как избавиться от душевной боли, которая терзает меня днем и ночью.

— Тебе нужно быть в коллективе. Гляди, полегчает.

— Может быть… Но я как подумаю, что мне снова придется лопатить тонны человеческой грязи… смотреть на сытые морды тех, кто ворочает миллионами, которые они украли у народа… Нет! Это выше моих сил.

— Но кому-то же надо это делать.

— Надо. Только я — пас. Я сыт по горло теми играми, что устраивает власть. Нам просто не дают работать. Того не тронь, к тому даже не приближайся, потому что он обладает иммунитетом, а этого просто оставь в покое, так как он принадлежит к «семье»… Воры и предатели правят бал в стране. Их за это даже награждают. С ума сойти можно!

— Так ведь не сразу Москва строилась. Когда-нибудь придет и их черед хлебать тюремную баланду.

— Не будь наивным, Слава. Пока это время настанет, нас с тобой уже не будет.

— Придут другие…

— Уже пришли. И они считают, что зарплата — это премия к тем взяткам, что им дают.

— Ты не прав. Не все так мрачно. Например, в нашем управлении не так уж и много попутчиков. Парни работают на совесть. Конечно, все бывает. Но не нужно хаять всех скопом.

Я промолчал. На меня вдруг навалилась смертельная усталость. Мне захотелось лечь и уснуть. Наверное, расшатанные нервы властно потребовали покоя.

Славик правильно истолковал мое молчание:

— Я пойду… Держись, Серега. Как-нибудь выплывем. Вдвоем.

Баранкин встал и направился к двери.

— Стоп, чуть не забыл! — Он остановился у порога. — Заговорился… У нас теперь новый шеф. Саенко уволили по «собственному желанию».

— Да? — слабо удивился я, углубленный в свои мысли. — И кто теперь будет нам мозги компостировать?

— Полковник Латышев.

— Я такого не знаю.

— И никто его не знает. Прислали из столицы. Странная личность. Весь в шрамах, угрюмый и здоровый как бык. Мне кажется, что Латышева даже генерал опасается, непонятно почему. Неделю назад он его нам представлял.

— Боится, что подсидит. Наверняка у этого Латышева в столице есть мохнатая лапа. Но нам с тобой однохренственно, кто в седле, все равно кнута не избежать.

— Может, ты и прав…

— Кому нужна моя правота?

— И то… — Баранкин немного поколебался, с сочувствием глядя на меня, но все-таки сказал: — Твой отпуск подошел к концу. Латышев приказал, чтобы ты завтра явился на службу.

— А почему мне не позвонили?

— Потому что ты телефон отключил.

— Ах да…

Я покивал, припоминая; впрочем, после похорон мамы я заходил домой всего раз.

— И еще: я там заказал для твоей квартиры металлическую дверь. Завтра утром, после десяти, ее установят.

— Ты что, разбогател? Слава, я пустой. Мне нечем заплатить даже за телефон.

— Не переживай, все оʼкей. Ребята сбросились, кто сколько мог.

— Спасибо… — Я был растроган до глубины души. — Я этого не забуду.

— Если что тебе еще нужно, ты только скажи. Мы с тобой уже не один пуд соли съели, и ты знаешь, что можешь на меня положиться.

— Слав… — Мой голос дрогнул от ненависти. — Я их все равно достану, Славка. Рано или поздно. Даже если уйду из управления. И я этих сук на суд не потащу. Я с ними разберусь по-своему… Поможешь?

— Заметано. Наши ребята тоже в стороне не останутся. Тебя не было, и ты пока не знаешь, но в управлении после всех этих событий… В общем, многие из наших сейчас горят желанием проучить этих псов, чтобы им впредь было неповадно замахиваться на нас и наши семьи. И кто-кто, а мы знаем, на какие рычаги нужно нажать и кому на горло наступить. Хватит, сколько можно заднее место подставлять этой сволоте…

Славка ушел. Я упал на постель и закрыл глаза.

Мама… Родная моя, единственная, светоч жизни…

Как могло так случиться?!

Почему?!

Они мне не простили…

Интересно, кто там у них такой проницательный, — вычислить мою роль в интриге с губернатором Шалычевым было непросто, если не сказать — невозможно.

Ясное дело, здесь не обошлось без Саенко.

Только он, мой теперь бывший начальник, имел доступ к материалам под грифом «Совершенно секретно», после убийства Шалычева изъятым службой безопасности.

Однако я не такой дурак, чтобы изложить на бумаге не только свои соображения по поводу целого ряда заказных убийств местных мафиозных авторитетов, но и то, кто обрушил эту лавину, подбросив в будущий камнепад первый камешек.

И все равно меня нашли.

Пусть многое из того, что перечислено в досье Шалычева, было мотивировано моими прямыми служебными обязанностями, как сотрудника УБОП. И все равно мое чрезмерное, а из-за этого весьма подозрительное усердие кому-то очень не понравилось.

Кому-то влиятельному и богатому…

Впрочем, чему я удивляюсь: один из новых вице-премьеров — большой друг убитого Шалычева. Они вместе такие делишки прокручивали, что в еще совсем недавние времена могли получить по сотне вышек каждый за экономическую диверсию против государства.

Трудно даже представить простому обывателю, сколько миллионов долларов уплыло на тайные заграничные счета этих больших «радетелей» за свободу и благополучие сограждан…

Они меня нашли и нанесли удар.

Прошло чуть меньше двух недель, но то страшное утро, казалось, никогда не кончится. Ну почему, почему я проспал и мама сама вынесла ведро с мусором?!

Наверное, за мной долго следили, изучая привычки и распорядок дня.

И знали наверняка, что ровно в семь утра я отправляюсь на службу.

Рабочий день начинался с восьми, до управления всего пятнадцать — двадцать минут ходу, но я любил эти свободные полчаса, когда можно без обычной суеты и нервозности сесть за письменный стол и привести в порядок бумаги и мысли, настраиваясь на очередной рабочий день.

Многие мои коллеги засиживались допоздна, глотая литрами кофе и крепкий чай, бывало, и я торчал в кабинете едва не до полуночи, когда намечалась запарка, однако мои мозги работали наиболее интенсивно только в утренние часы.

В особенности если ничто не нарушало благословенную тишину и никто не мельтешил перед глазами, даже Славка Баранкин, с кем я делил кабинет…

Они учли все, кроме одного: нашей совковой безалаберности и халатности.

В доме засорился мусоропровод. Кто-то вызвал из ЖЭУ «умельца», он поковырял толстой проволокой с крючком на конце в одном из люков и, пробормотав нечто нечленораздельное, отправился восвояси.

И в течение недели жильцы безропотно топали по лестницам с ведрами, чтобы высыпать мусор в бункер на первом этаже, — о долготерпении наших людей можно слагать легенды.

В то утро на моей двери укрепили заряд ограниченного радиуса действия, который должен был сработать ровно в семь, когда я выходил из дому.

Детонатор был настроен на размыкание контактов и установлен с задержкой в три секунды, как определили после в нашей лаборатории.

Тот, кто приказал изготовить мину, был настоящим изувером, садистом. Меня не просто хотели убить — это для них, похоже, казалось чересчур примитивным и неэффективным способом мести.

Взрыв должен был оторвать мне обе ноги, чтобы я остался калекой.

Я поздно возвратился домой и проспал. Обычно мусор выносил я, но в то утро мама меня просто пожалела, дала подремать лишних пятнадцать минут…

Заряд был рассчитан на мой рост.

Мама была ниже меня больше чем на голову. И вместо того чтобы оторвать мне ноги выше колен — наверное, им очень хотелось видеть меня даже не на протезах, а в инвалидной коляске, — маме разворотило низ живота.

Спасти ее не удалось…

Ее похороны прошли как в тумане.

Мне сразу же дали отпуск, но я никуда не поехал, даже на нашу базу отдыха в лесу неподалеку от города.

Я запил.

Запил по-черному, будто хотел сгореть от водки.

Где я все эти дни после смерти мамы шлялся, сказать было трудно. Слава богу, у меня хватило ума оставить на работе в сейфе служебное удостоверение и пистолет.

Мама, мама, как теперь мне без тебя жить…

Ведь я один, словно перст, если не считать каких-то дальних родственников.

Один…

Но я их найду… клянусь! Чего бы это мне ни стоило. Найду!

Мама, я им никогда и ничего не прощу. Никогда!

Киллер

Военный городок, куда меня доставили на «уазике», раскинулся в лесном массиве.

Я не знал, насколько он велик.

Но, судя по деревьям, это был настоящий девственный лес, давно не слыхавший звуков пилы и топора, разве что в те времена, когда строились коттеджи для обитателей обнесенной «колючкой» зоны.

Все дома здесь были деревянными, с черепичными крышами, вот только цвет черепицы был не красный, а серовато-зеленый — наверное, для маскировки.

Для этих целей и коттеджи строили несколько хаотически — на первый взгляд, — чтобы создать видимость богом забытой деревеньки, если противник вздумает посмотреть из заоблачных высот или из космоса.

Внутри городка тоже росли деревья, в основном сосны и березы. Улицы как таковой не было, лишь вымощенные бетонными плитами дорожки змеились между вековых стволов, напоминая парковые аллеи.

«Уазик» остался за первой полосой охранения, тоже опутанной колючей проволокой, возле сиротливо приютившейся сторожки, напоминающей домик лесничего.

Самое интересное — я нигде не увидел охранников; ворота зоны бесшумно открылись, едва наш фургон выехал из-за поворота на финишную прямую.

Но, присмотревшись, я заметил по сторонам ворот — метрах в двадцати — хорошо замаскированные дзоты, откуда холодно поблескивали оптические прицелы снайперских винтовок.

Наверное, такие укрепления были расположены по всему периметру, и охрана имела не только обычный пехотный арсенал, а и кое-что похлеще.

Вместо вторых ворот, ведущих собственно в сам городок, мы прошли через большую, размером с дверь магазина, калитку и очутились в оплетенном «колючкой» тамбуре, упирающемся в проходную.

Там у Абросимова и Ливенцова отобрали оружие и проверили (в том числе и меня) на каком-то детекторе незнакомой мне конструкции.

Я шел первым, а потому имел время и возможность увидеть эту хитрую штуковину в действии, как бы нечаянно сместившись почти за спину капитану в общевойсковой форме, наблюдавшему за телеэкраном, на котором трясли костями скелеты полковника и его подчиненного.

Разрешающая способность электронного оборудования была такова, что я мог спокойно посчитать металлические пломбы во рту Абросимова.

Похоже, этот городок хранил столько тайн, что на их защиту не пожалели кучу денег.

Интересно, сколько сюрпризов и каких скрывал периметр между рядами колючей проволоки?

И еще я подумал, что мне очень не хотелось бы когда-нибудь проверить это на собственном опыте…

Мы шли долго, минут двадцать, по выписывающим зигзаги дорожкам, пока, наконец, не очутились перед… очередной проходной!

Здесь нас проверяли не менее тщательно, чем на первом КПП, разве что без электроники; по крайней мере — видимой.

И тут командовал парадом капитан, но уже в спецназовском берете и с орденскими планками на могучей груди.

Вместе с ним службу несли два сержанта, похоже сверхсрочники или контрактники — им было явно за двадцать, — и прапорщик, цыганковатый малый с угрюмым, недоверчивым взглядом.

Форма на них сидела как влитая и блистала чистотой. Чего нельзя сказать о новизне.

Видимо, служивые не только штаны просиживали в нарядах, а и ежедневно шпарили по пересеченной местности, доказывая в многокилометровых марш-бросках свои права на краповый берет и нарукавную нашивку с замысловатым изображением мифического крылатого грифона, терзающего змею…

Коттедж был, как и все остальные, одноэтажный, обшитый тесом, с крыльцом, завалинкой, разве что размером не вышел — примерно шесть на пять метров, — тогда как другие имели общую площадь минимум вдвое больше.

На лужайке перед ним лежал красный резиновый мяч и стоял прислоненный к скамье складывающийся велосипед с потертым седлом.

Вокруг царила та удивительная тишина, которая бывает только в сельской глуши. Слегка припорошенная снегом трава казалась сотканным из серебряных нитей ковром с рисунком, образованным хаотическим скоплением островков более высокого сухостоя.

Солнце спряталось за тучи, и казавшийся сказочным коттедж будто парил в платиновом мареве.

— Вот мы и прибыли…

Абросимов деловито потопал ногами, стряхивая пушистые снежные комья, и стал подниматься на крыльцо.

— Милости прошу, — поманил он меня. — Сюрпри-из… — пропел он, подмигивая мне и Ливенцову. — Сезам, откройся!

Полковник постучал в дверь.

Она отворилась тотчас — наверное, нас увидели в окно.

На пороге встал, вытянувшись во фрунт, молоденький солдатик с простодушным веснушчатым лицом и в накинутом на плечи белом медицинском халате.

— Здра… жла!..

— Верю, — решительным жестом остановил его приветственный залп полковник. — Здоровье — это единственное, что всегда в дефиците. А потому вдвойне приятно, когда его желают от всей души. Не так ли, Пестряга?

— Так точно, товарищ полковник! — отчеканил солдат.

И преданно вытаращил светлые глаза.

— Орел… — ухмыльнулся Абросимов. — И главное — трезвый. У вас сегодня в санчасти что, банный день?

— Извините, товарищ полковник, не понял! — снова рявкнул солдатик.

Несмотря на не очень впечатляющие габариты, голос у него был как у церковного дьякона.

— Так ведь в остальные дни недели вы под мухой уже с утра и только в банный день пьянствовать начинаете после шести вечера. Спирт по-прежнему пьете неразбавленный?

— Ага… — смутился Пестряга. — Вода здесь, товарищ полковник, ни к черту…

— Ну-ну… — снова осклабился Абросимов. — Я так думаю, что пора вашей санитарной шарашке устроить небольшой сабантуй… эдак дней на десять. Все подразделения уже прошли по маршруту в зоне высшей категории сложности, остались только вы. Там на свежем воздухе, без пайка, самая опохмелка. Служить в санчасти останется только тот, кто дойдет. Так что держись, Пестряга.

— Товарищ полковник!..

Солдатик не закончил фразу и сник, будто его оглоушили мешочком с песком.

Мгновенно посерьезнев, Абросимов отодвинул несчастного Пестрягу в сторону и прошел внутрь коттеджа.

Повинуясь легкому тычку Ливенцова в спину, я последовал за полковником.

В доме были две комнаты, кухня и ванная. Когда мы вошли в переднюю, навстречу нам шагнул коренастый мужчина в белом халате.

Он был круглолиц, лысоват и чем-то явно недоволен. От него несло лекарствами, и я решил, что это врач.

— Ну как? — вместо приветствия, с тревогой спросил его Абросимов.

— Спит. Температура пока держится, но уже начал потеть. Дня три-четыре — и будет словно огурчик. Ему нужно малиновое варенье, мед…

— К вечеру будет все, что необходимо, — отчеканил полковник. — Пусть начхоз поднимет свою задницу. Скажешь, я приказал.

— И еще… — Врач, взглянув на меня, заколебался.

— Ну?

— Можно вас на пару слов?.. — Врач указал на дверь одной из комнат.

— Ох, эта медицина. Вечно у них секреты, — сдержанно улыбнулся полковник.

И они уединились.

Ливенцов беспокойно переминался с ноги на ногу у входа, а я жадно вдыхал воздух жилища. Пахло восхитительно: живицей от стен, сложенных из сосновых бревен, свежеиспеченным хлебом и чистым бельем, которое утюжат на гладильной доске.

Запахи были удивительно знакомы, но перед моим внутренним взором мелькало почему-то лишь пламя, судя по своду, горевшее в русской печи, а может, в камине или плите.

На душе было тревожно и муторно.

Я интуитивно почувствовал, что на меня надвигается нечто таинственное, неизвестное, а оттого будоражащее душу почище любой видимой опасности…

Наверное, врач сказал Абросимову нечто неприятное, потому что полковник заметно помрачнел и нахмурился.

— Вы свободны, — сказал полковник врачу. — Ливенцов, ты тоже выйди. А нам сюда. — Он отворил вторую дверь.

За ней оказалась квадратная гостиная, меблированная по-казенному просто и недорого.

Теперь она превратилась в лазарет: на диване лежал мальчик с мокрым полотенцем на голове, возле него, на обычной солдатской тумбочке, стояли различные пузырьки с лекарствами и банки-склянки, а сидевшая рядом молодая женщина сосредоточенно разглядывала термометр.

— Здравствуйте… Ольга!

Полковник заслонил женщину своей спиной, и я видел только ее ноги и тонкую изящную руку, которой она поправляла подушку под головой мальчика.

— Как Андрейка? — спросил он заботливо.

— Спасибо, уже лучше, — коротко ответила она.

Я уловил в ее голосе какое-то странное напряжение.

— Все будет хорошо, все будет хорошо… — мягко сказал, будто промурлыкал, Абросимов. — А я к вам с гостем. Где вы там?

Он обернулся.

Я ступил вперед и посмотрел в глаза женщине. А затем перевел взгляд на Абросимова.

— Что все это значит? — спросил я внезапно севшим голосом.

И вдруг почувствовал, как в груди что-то больно повернулось, будто кто сдвинул замшелый камень, приросший к ребрам.

— Андрей?! — Женщина побледнела. — Ты… ты жив?!

— Кто… кто она? — спросил я у Абросимова.

Но ответить он не успел: коротко охнув, женщина потеряла сознание и медленно сползла с дивана на пол.

— Ливенцов! — заорал полковник, подхватывая бесчувственное тело. — Быстрее, черт тебя дери!

Ливенцов ворвался в гостиную с пистолетом в руках.

— Спрячь пугач! — рявкнул на него Абросимов. — Врача сюда. Поторопись!

— Врач уже ушел, но здесь Пестряга…

— Давай Пестрягу!

Солдатик нарисовался как ясное солнце в майский день — с плутоватой ухмылочкой на круглом лице и показной готовностью лечь костьми, если Абросимов этого пожелает.

— Ридикюль при тебе?

— Завсегда, товарищ полковник!

— Что там у тебя есть? Видишь, женщине плохо.

— Обморок, — деловито констатировал Пестряга, ковыряясь в сумке, похожей на невысокий сундучок с множеством отделений. — Счас у нее все будет так, как у баронессы на Ямайке… Нашел! Во!

Он ткнул едва не под самый нос полковнику квадратный флакон с прозрачной жидкостью.

— Эта штука даже начфина по утрам поднимает, а что говорить про эту малявку…

Он намочил жидкостью из флакона ватку и поднес ее к ноздрям женщины. В комнате резко запахло нашатырем.

Она дернула головой, пытаясь отодвинуться, и открыла глаза.

— Я же говорил! — торжествовал Пестряга. — Прочихается и будет словно новая копейка. У нас мужики потребляют нашатырь с водой для похмелки. Все как рукой снимает. Главное — знать дозу.

— Это где — у вас? — спросил, прищурившись, полковник.

Пестряга смешался, засуетился, сделал вид, что не услышал вопроса…

— Может, тебе нужно уши на губе[1] прочистить? — ехидно осведомился Абросимов.

— Ну, в этом… на складах, — мрачно буркнул, не поднимая глаз, Пестряга. — Наши «куски»…

— Как?

— Извините, товарищ полковник, — прапора![2] А что? У них работенка не бей лежачего; ну, бываем… У всех бывает…

— С-сукины дети… — покачал головой Абросимов. — Ладно, выметайся отсюда. И будь поблизости.

— Слушаюсь!

Снова повеселевший Пестряга исчез со скоростью звука. За ним вышел и Ливенцов, смотревший на меня подозрительно и с явным предубеждением.

— Кто она? — снова спросил я полковника, с невольным страхом ожидая ответа.

— Что с ним?! — подала голос и женщина.

Встряхнув головой, она с помощью Абросимова поднялась с ковра и подошла ко мне.

— Живой… — тихо сказала она.

И вдруг беззвучно заплакала.

— Кгм… — прокашлялся полковник. — У него амнезия. Он ничего не помнит. Даже вас.

Абросимов смотрел на меня с участием:

— Карасев, это и есть мой сюрприз. Это твоя жена Ольга. А там лежит твой сын, тоже Андрей. Он немного приболел, простудился в дороге. Но дело уже идет на поправку.

— Ж… жена? — Язык перестал мне повиноваться и прилип к гортани. — О-ольга… Сын…

Я вдруг очутился в самом эпицентре горячего вихря, пытавшегося унести меня из этого коттеджа в заоблачные выси.

Огромным усилием воли я сохранил ясность мышления, но ноги стали ватными, и я сел в кресло.

Я поднял голову.

На меня смотрели две пары глаз.

И они казались мне настолько далекими и чужими, будто принадлежали инопланетянам, которые парили высоко над землей.

Я так ничего и не вспомнил.

Опер

В последнее время я входил в кабинет уже бывшего начальника областного управления по борьбе с организованной преступностью полковника Саенко без стука.

Он мне до такой степени опротивел своим лизоблюдством по отношению к власть имущим, что я видал и его, и свою службу в гробу в белых тапочках с черными шнурочками и готов был подать рапорт на увольнение по первому требованию.

Но «бывший» меня почему-то стал бояться как черт ладана. Особенно после событий с Шалычевым, в которых я сыграл сольную партию на трубе.

То есть «спустил в трубу» нескольких мафиозных воротил.

Правда, чужими руками.

Но к новому шефу я постучал — негромко и интеллигентно, без спешки и напора.

— Войдите!

Голос Латышева был низок, но чист и звучал как отдаленный гром ранней весной.

Я вошел.

Наши взгляды столкнулись и, наверное, высекли искры — я никогда не ощущал особого трепета перед начальством.

— Майор Ведерников?

— По вашему приказанию…

— Присаживайтесь.

Я сел.

Латышев листал какие-то бумаги, грызя чубук курительной трубки из вишневого дерева. Но воздух в кабинете был чист, в отличие от помещений, где обретаются заядлые курильщики.

— Привычка, — буднично сказал Латышев, не поднимая головы. — Курить бросил года два назад, а вот эту «соску» — никак. Без трубки вроде чего-то не хватает.

Черт! Он что, мысли мои читает?!

— Нет, мысли я читать не могу.

Латышев наконец оторвался от бумаг и взглянул на меня с насмешливым выражением.

— Это я вам пыль в глаза пускаю. Просто немного опыта, чуток наблюдательности, малая доза интуиции — и перед вами дедуктивный метод Шерлока Холмса в дистиллированном виде. Когда-то увлекался…

Я только кивнул, соглашаясь.

С чем? Хрен его знает…

Полковник просто болтал, чтобы «вытянуть» сотрудника на себя, растопить ледок опаски и некоторого неприятия, что всегда бывает, когда приходит новый начальник и никто из подчиненных не знает, что это за гусь.

Полковник просто меня прощупывал — первое впечатление обычно самое яркое и точное и впоследствии очень редко подводит.

Если, конечно, человек не без мозгов в голове…

— В каких отношениях вы были с Саенко? — вдруг спросил Латышев.

И вперил в меня тяжелый прищур.

— В служебных, — не задумываясь, резко ответил я и внутренне подобрался.

Вопрос мне не то что не понравился, а и вовсе вызвал приступ злобного неприятия.

— Не сомневаюсь.

Глаза Латышева потухли, и он снова опустил взгляд на бумаги.

— Правда, у меня есть сведения, что вы были с ним не в ладах. Конфронтировали. И достаточно жестко.

— К чему эти разговоры, товарищ полковник? Саенко, как я понимаю, дело прошлое.

— Не скажите…

Латышев достал из ящика стола большой конверт и вытащил из него черно-белую фотографию размером 18 на 24.

— Саенко исчез. Сгинул, будто его корова языком слизала.

— А нам что за дело? Из органов, насколько меня успели сегодня просветить, он уволился… какие проблемы?

— Большие. Он был под следствием и дал подписку о невыезде. Об этом знает очень ограниченный круг лиц.

— Найдется…

Я едва сдержался, чтобы не сказать грубость — видал я вашего Саенко… болт ему в глотку, паскуднику. Найдется, потому что дерьмо не тонет и в огне плохо горит.

— Подобные ему «ценные» кадры бесследно не исчезают. Скоро всплывет в столице или еще где, каким-нибудь советником, референтом, юрисконсультом и так далее.

— Действительно, такие, как Саенко, не тонут… Но факт налицо — он буквально испарился. И самое отвратительное в этой истории заключается в том, что мы потеряли сотрудника, занимавшегося делом Саенко.

— Кто?

— Вы его не знаете. Он из центрального аппарата.

— Наружка?..

— Совершенно верно. Вы сами понимаете, что местных сотрудников правоохранительных органов привлечь к разработке Саенко мы не могли.

— Понимаю… Как это случилось?

— В том-то и дело, что мы сами не знаем. Парень лежал в кустах неподалеку от дачи Саенко. На левом виске убитого был синяк размером с небольшую монету. И все. Никаких видимых повреждений.

— А что показало вскрытие?

— Ничего. Кости целы, следов отравления не обнаружено, кровоизлияния во внутренних органах нет, сердечно-сосудистая система — дай бог каждому… живому; короче — загадка.

— Он мог умереть от болевого шока.

— Как это?

— В Афгане в нашем подразделении был подобный случай: солдату разведбата во время поиска в горах на голову свалился совсем маленький камешек, и он умер практически мгновенно. Та же самая картина — темное пятнышко на виске. Так называемая болевая точка, узел нервных окончаний.

— Откуда вам это известно? — Латышев смотрел на меня, будто целился.

— Мне объясняли спецы по рукопашному бою. В экстремальных ситуациях, когда все чувства обострены до предела, болевые точки как бы проявляются, всплывают из глубины тела к кожному покрову, и любое точное попадание в эти ахиллесовы пятки может вызвать летальный исход.

— То же самое говорили и консультанты из столицы, — сказал Латышев.

— Значит, я прав.

— Но все равно врачи-эксперты только разводят руками — следы насилия как таковые отсутствуют.

— Он мог просто упасть и удариться о камень.

— Да, булыжников там хватает. Но главное другое — по идее от такой травмы он должен был остаться в живых.

— Значит, он не падал. Видимо, удар наносил профессионал высокого класса.

— Возможно. Выходит, что Саенко не просто сбежал…

— Извините, товарищ полковник, — может, мы оставим эту тему? По-моему, все, о чем вы мне рассказываете, закрытая информация.

— Верно. Ну и что?

— У нас в управлении, если вы пока не знаете, таких тайн мадридского двора пруд пруди. Обычно сотрудники стараются знать только то, что им положено по штату. И ни на грамм больше. Объяснить почему?

— Не нужно. И так понятно. А излагаю я вам банальную по нынешним временам милицейскую историю вовсе не из-за своей неопытности или чрезмерной болтливости. Просто я представляю материалы вашего нового дела.

— Даже если я и догадался об этом, то позвольте мне сделать вид, что я полный кретин. Я готов взять в разработку кого угодно, только не Саенко.

Меня даже передернуло от омерзения.

Этот сукин сын попил моей кровушки вдоволь, и идти по его зловонным следам, даже из мелкотравчатого чувства мести, у меня не было ни малейшего желания.

— А у вас нет иного выхода, — буднично сказал Латышев, пытаясь поудобнее устроиться в скрипучем кресле-вертушке, раздавленном задницей Саенко.

— Выход всегда есть, — возразил я с вызовом.

— Согласен. Труба крематория — тоже выход. Но в том деле, которое вам будет поручено, Саенко играет роль скорее шута, нежели солидной фигуры. Непомерные амбиции, судя по досье, и патологическая трусость. Калиф на час.

— Это точно, — подтвердил я с мстительным чувством.

— Его тянули за уши вверх по служебной лестнице…

— Кто?

— Не суть важно. Но вы — может, нечаянно, а возможно, и преднамеренно — поломали этим людям всю игру.

— Так уж вышло… Лучше бы я не лез в эти игры…

— Что? А… Понятно. — Латышев помрачнел и понимающе кивнул. А затем продолжил: — В итоге Саенко засветился и стал нужен им как прошлогодний снег.

— Может быть…

— Не может быть, а точно. Не сомневайтесь.

— Я не думаю, что бывшие покровители Саенко оставили его на произвол судьбы.

— Верно. Этой глупости сделать они не могли. Не имели права. Саенко чересчур много знал. Потому и был под присмотром нашей наружки. Мы хотели знать, что они предпримут. И какое щупальце спрута пошевелится первым.

— Кто такие «мы»?

— Вы верно уловили суть. Ни для кого не секрет, что я приехал в ваш город из столицы. Где работал в Главном управлении по борьбе с организованной преступностью. Примерно с год назад нас заинтересовала активность мафиозных структур в этом регионе. Тогда Саенко и попал в поле нашего зрения. А с ним и еще кое-кто. Но определить, в чем смысл многоходовых комбинаций группы отечественных банков и зарубежных фирм, большая часть которых имеет подмоченную репутацию, мы так и не смогли. Поэтому было решено максимально приблизить расследование к месту основных событий.

— Понятно. Но почему вы говорите, что у меня нет другого выхода, как взяться за это дело?

— Прошу меня извинить… для вас сейчас это очень больная тема… Но к сожалению, у нас весьма специфическая профессия, изначально предполагающая нечто подобное. Как ни горько это сознавать… Я искренне вам сочувствую.

«А не пошел бы ты, полковник, со своим сочувствием!..» — подумал я со злостью. Но сказал совсем другое:

— Спасибо…

— Так вот, дело в том, что сейчас за вами идет охота…

— Новость несколько устарела.

— И то правда. Но кто именно открыл на вас сезон охоты?

— А как мне хочется узнать, кто эти охотники…

Злоба хлынула мне в голову горячей волной. Латышев понимающе кивнул.

— Скорее всего, в качестве охотников выступают именно те люди, о которых я вам говорил. До сих пор вы дрались с ними практически в одиночку, — сказал он. — А теперь я вам предлагаю мощную поддержку и защиту в любом варианте.

— Значит, дело вовсе не в Саенко?

— Найдем его — хорошо, нет — пусть побегает, никуда он не денется. Рано или поздно мы Саенко достанем. Если, конечно, к тому времени он еще будет коптить небо.

— Но почему именно я?

— А как вы думаете?

— Никак не думаю. То, что за мной охотятся, — понятно. А раз так, значит, я сейчас под колпаком. Верно?

— Верно.

— Тогда как можно расследовать вообще что-либо, не говоря уже о деле Саенко и иже с ним, когда каждый мой шаг для противника будет высвечен, словно на киноэкране, со всеми нюансами как психологического, так и чисто розыскного плана?

— Так это именно то, что нам нужно!

— Извините, не врубился…

— Вам не надо скрывать или как-то маскировать свои следственные мероприятия. Наоборот — идите напролом, прите буром, берите кого требуется за глотку, выворачивайте наизнанку… Короче, побольше шума. Плюньте на все законы — конечно, в пределах разумного, — топчитесь, словно слон в посудной лавке.

— Вот теперь я понял. Вы мне предлагаете роль живца, наживку для акул, и так уже готовых сожрать вместе со мной и блесну, однако еще колеблющихся и выбирающих, под каким соусом это сделать.

— Ну, «роль живца» — это сильно сказано.

— Почему сильно? Если я возьмусь за дело, то не только дверь взорвут, но и мой дом вместе с жильцами. То есть вы сейчас разговариваете с тенью отца Гамлета. За порогом управления я уже труп.

— Да, я и впрямь сватаю вас на роль фонаря, торчащего посреди пустыря. В операции, утвержденной на самом верху, вам отводится самая тяжелая и в то же время самая ответственная диспозиция.

— Это называется женить меня без моего согласия. А если я откажусь?

— Вы так не поступите.

— Почему вы так думаете?

— Майор, я мог бы вам говорить о долге, о патриотизме… и прочая. Но вы не принадлежите к тем людям, которым нужно забивать баки. Ваша биография является тому подтверждением. Вы НАШ человек.

— Что значит «наш»?

— А просто НАШ — и все. Вам понятно?

Я сдался. В скупых словах Латышева звучала железная вера в те идеалы, которыми и я грешил совсем недавно. Значит, не один я такой дурак?

Это меня воодушевляло.

— И что должен делать «фонарь на пустыре»? — спросил я без обиняков.

— Главная ваша задача — отвлечь внимание от основных событий, которые должны готовиться тихой сапой, не спеша. Вы ведь понимаете, какого зверя мы должны обложить.

— Товарищ полковник, скажите: я похож на лоха?

— Конечно нет. Судя по аттестации, вы на своем месте. Мало того, вы один из лучших. А почему вы так спросили?

— Да потому, что все мои начальники стараются всучить мне дельце, попахивающее могилой. Так было в Афгане, затем в уголовном розыске, и теперь… ну, в общем, понятно. Неужто я смахиваю на Иванушку-дурачка?

— Я бы сказал, что не очень, — примирительно улыбнулся Латышев.

— Тогда почему бы мне сейчас не заняться, например, рэкетом на таможенном терминале? Сотрудник, ведущий это дело, прооперирован, что-то очень серьезное, так что полгода его на рабочем месте не будет. Я в курсе событий, знаком с материалами — мне и карты в руки.

— Согласен. Приказать идти на верную смерть я не могу. Хотя у вас создается впечатление, что пытаюсь.

— Так ведь вы только что сами сказали, что я не похож на сказочного персонажа. При всем том я пока умишком не слабую.

— Это не совсем так. Я уже вам говорил и еще повторюсь: вы в безвыходном положении.

— Говорить-то вы говорили. Но что с того? Разве нельзя оставить службу и уехать в какую-нибудь тмутаракань? Есть человек — есть проблема, нет его — и все довольны.

— Даже если вы прямо сейчас уволитесь из органов и попытаетесь залечь в каком-нибудь Трущобинске, вас все равно отыщут. И даже не потому, что у них длинные руки. Просто они из породы злобных пакостников, готовых, как крысы, загрызть любого, кто преднамеренно или нечаянно встал на их пути к кормушке, пусть это было так давно, что даже неправда.

— Значит, как я понял, и у них на самом верху сказали «фас»?

— Можете не сомневаться.

— Итак, если я возьмусь за дело, любая поддержка мне обеспечена.

— Несомненно.

— Я могу исполнять свои служебные обязанности так, как положено, а не так, как мне укажут все эти «избранники народа», на которых негде клейма ставить. Я верно уловил суть задания?

— Абсолютно.

— И вы потом, случись чего, не дадите задний ход?

— Я понимаю, о чем вы… Разумно. Я готов разделить ответственность вместе с вами. Все будет задокументировано.

— Ой ли? — Я саркастически ухмыльнулся.

— Естественно, за исключением некоторых пикантных подробностей, скажем так, не подлежащих обнародованию.

— Вот это уже ближе к истине.

— Но я все-таки надеюсь на ваш здравый смысл. Нам нужно дойти до финиша без потерь.

— Ладно, я согласен. У меня будет напарник?

— Ни в коем случае! Разве что мелкие поручения… Нет, скорее всего, нет. Впрочем, детали обговорим позже.

— С кем я буду на связи?

— Вы будете иметь дело только со мной. Или с теми сотрудниками, на кого я укажу.

— Чтобы организовать утечку информации…

Латышев посмотрел на меня с нескрываемым изумлением.

— Вы очень сообразительны, Ведерников. Я уверен, что мы сработаемся.

— А вы не думаете, что наш сегодняшний разговор уже через час будет известен заинтересованным лицам?

— Приятно иметь дело с настоящим профи…

Латышев улыбнулся и полез в стол.

— Из этого кабинета я выбросил около десятка «клопов». Пришлось поменять и всю аппаратуру, вплоть до телефона и компьютера. Вдруг останется какой-нибудь псевдодиод, который «слышит» даже шепот?

Полковник положил на стол достаточно миниатюрный аппарат размером с половину пенала первоклассника. По некоторым деталям я сразу определил, что это зарубежная штуковина.

Аппарата был включен — на панели, рядом с кнопками настройки, ритмично мигала крохотная зеленая точка.

— Импортная глушилка, — сказал Латышев. — Весьма эффективна в работе. Завтра получите такую же. Пригодится…

«Еще как пригодится…» — подумал я.

И еще одна мысль мелькнула в голове: интересно, где это Латышев откопал такую сверхсовременную хреновину?

Уж наверное не в универмаге…

Да и на щедрость родного министерства не похоже. Наших генералов больше волнуют личные дачи и служебные машины, нежели всякая «дребедень», нужная оперативнику как воздух.

Кто ты, полковник Латышев?

Киллер

Я был в ужасе.

Крохотный комочек благоразумия совершенно исчез во всепоглощающем мандраже, обрушившемся на меня словно горный сель.

Выбиваясь из последних сил, задыхаясь и тщетно взывая о помощи неизвестно к кому, я несся в середине бурного потока непонятно куда и без надежды за что-нибудь зацепиться.

Я испугался встречи с семьей.

Как часто я представлял этот момент, и с каким спокойствием и умиротворением я засыпал, так и не досмотрев свой бесконечный «семейный» сериал, вызванный к жизни разгулявшейся фантазией. И вот теперь все позади, а я едва не шарахаюсь в сторону, когда меня обнимает жена.

Я не узнавал жену и сына!

Это было так страшно, что хотелось удариться лбом о стенку, чтобы вернуть мозги на полагающееся им место. Уж лучше вообще размазать их по камням, чем быть полупридурком.

По ночам я лежал рядом с женой неподвижный как колода, и едва не бездыханный до тех пор, пока она не засыпала.

А затем тихо вставал, шел в спальню сына и ложился прямо на коврик возле его кроватки.

Едва начинал брезжить рассвет и принималась ворочаться, просыпаясь, Ольга, я вскакивал на ноги и опрометью бросался заниматься по хозяйству.

Но самыми тяжкими были минуты близости.

Все мое естество противилось тому насилию, что я совершал над собой каждый раз, когда просто был обязан ответить на ласки жены.

И когда дело доходило до самого главного, я едва не медитировал в постели, лишь бы выполнить свой супружеский долг.

Наверное, Ольга чувствовала мое состояние, но старалась не подавать виду.

Она была ровна в обращении, ласкова, не назойлива — даже в постели — и очень находчиво выходила из неловких положений, в которых я оказывался гораздо чаще, чем мог представить в своих самых мрачных предположениях.

Иногда мне казалось, что Ольга изучает меня, как подопытного кролика.

Все как в научных экспериментах по психологии, о чем я читал в каком-то журнале во время плавания из Пирея в Новороссийск: вопрос — реакция — ответ; если ответ положительный — на сколько баллов; отрицательный — больше не повторяются даже варианты вопроса, а иногда и тема снимается.

И в конце концов вопросы задаются только по высшей отметке шкалы положительности, реакция — соответственная, а ответ можно угадать заранее.

Однако если с женой у меня был всего лишь большой напряг, то с сыном я чувствовал себя и вовсе скверно — мальчик стал немым.

Ольга мне рассказала, что во время эвакуации из Непала — когда пришло известие о моей гибели — они пробирались через джунгли, чтобы добраться незамеченными до железнодорожной станции.

Я не мог не отдать ей должное — решение было мудрым и своевременным. Она каким-то шестым чувством поняла, что меня просто убили и скоро может наступить ее очередь.

Чтобы спасти сына, Ольга не мешкая собрала свои скудные пожитки и задолго до рассвета покинула дом, купленный для нее неизвестным человеком, почти не говорившим по-русски.

Беда случилась почти у самой станции, возле небольшой деревеньки. Их приютил на ночь деревенский пастух.

Утром он проводил Ольгу с сыном к началу самой короткой тропы, ведущей на станцию, и уже было повернул обратно, как на него набросился тигр-людоед. Он растерзал бедного гуркха прямо на глазах мальчика, находившегося в пяти шагах от места трагедии.

Старый хромой хищник, как потом оказалось, уже не раз совершал подобные разбойничьи набеги на окрестные деревеньки и даже на саму станцию, совершенно не опасаясь ни охотников, ни пышущих паром чудовищ, бегающих по железным рельсам.

Он уже не мог охотиться на быстроногую дичь, был всегда голоден, а потому убивал все живое, что встречалось ему на пути.

Однако ни сына, ни жену тигр не тронул — представители его породы очень редко убивают без надобности. Зверь удовлетворился одним пастухом, которого уволок в глубь джунглей.

С тех пор Андрейка перестал разговаривать. Он дичился всего, а в особенности незнакомых людей.

Увы, я для него пока был чужим…

Как только я ни изощрялся, чтобы заинтересовать его, растопить лед холодной отчужденности. Он смотрел на меня затравленным зверьком, а я чувствовал, как мое сердце кроится на куски: ведь это я, я виноват в том, что так случилось! Я и моя проклятая «профессия».

Как мне было тяжело…

Но я не сдавался.

Я пытался мастерить для него игрушки, даже иногда что-то получалось, баловал сладостями (их привозили в спецзону по первому моему требованию), читал на ночь сказки…

Мне иногда казалось, что временами он и матери сторонится.

Единственным живым существом в доме, к кому Андрейка относился с трепетной любовью, была канарейка.

Ее принес Ливенцов — кто-то из временных жителей зоны уезжал, и бедная пичуга оставалась бесхозной.

Впрочем, в этом городке, похоже, все были временные.

Каждый имел свое «жизненное пространство» вокруг коттеджа, за пределы которого не выходил никогда. В гости друг к другу никто не набивался, а при редких случайных встречах, так сказать, в «приграничной полосе» все торопились показать спину.

Я тоже не был исключением.

Так прошло десять дней.

Я понимал, что «сюрприз» Абросимов преподнес не за красивые глазки. И знал — мне не отвертеться от его предложения.

Каким бы оно ни было…

Ведь ставкой в нашей игре была моя семья. А на что способны спецслужбы, если им очень понадобится довести операцию до логического завершения, я уже видел в Греции.

Поэтому насчет выбора «быть или не быть» у меня иллюзий не возникало. Я должен смириться со своей участью и постараться выполнить задание без сучка и задоринки.

Наверное, я мог бы уйти из зоны. Даже с семьей, хотя это было очень опасно. И очень непросто.

Пришлось бы брать в заложники Абросимова и генерала, который был здесь главным. Правда, его я не видел, но нечаянно подслушал разговор врача и Пестряги, регулярно навещавших выздоравливающего Андрейку.

Оказалось, что в городке есть вертолетная площадка. Но «вертушка» находилась в личном распоряжении шефа спецзоны, генерал-майора, которого собеседники называли Абреком.

Я так и не понял, что это — имя или кличка.

И все равно даже такой вариант в случае идеального исполнения не мог гарантировать полной безопасности семьи.

Ведь не исключено, что вокруг зоны были еще и защитные пояса, где командовали другие люди. И они могли спокойно наплевать на жизни своих коллег-заложников, исполняя приказ вышестоящего начальства, без пропуска и пароля выход из городка возможен только вперед ногами в цинковом гробу.

А в том, что спецзона была засекречена по максимуму, я уже убедился.

Иногда я вспоминал Анну. Чаще всего ночью, лежа рядом с женой.

И в такие моменты мне становилось так стыдно, что я благодарил благословенную темноту, скрывавшую мой виноватый вид.

Но все равно эти воспоминания были для меня приятны и вызывали какую-то легкую и сладостную тоску…

Абросимов приехал в понедельник. По его озабоченному и усталому виду я понял — пора.

— Да, нужно принимать решение, Карасев, — твердо сказал полковник.

Мы были одни; Ольга и Андрейка пошли прогуляться.

Я ответил ему тяжелым, сумрачным взглядом. Не было у меня доверия к Абросимову — и все тут. Внутри у него притаилось что-то гаденькое, ненастоящее… Про таких говорят — человек с двойным дном.

— Ваши родные здесь в полной безопасности, — продолжал Абросимов, напрочь проигнорировав мое настроение, — хорошо обеспечены и могут находиться в городке сколько угодно. Ничего необычного в этом нет — так живут семьи многих офицеров в отдаленных гарнизонах. Вы поступаете к нам в качестве вольнонаемного с выплатой жалованья и премиальных. Все чин чинарем.

— Не очень в это верится… — буркнул я независимо.

— Уж поверьте. Прошлое забыто и стерто, получите новые документы и легенду. А там…

— Только не нужно рассказывать мне, что будет потом. Я не настолько наивен, чтобы не знать, чем может все обернуться.

— Все зависит от вас.

— Опять двадцать пять. Ничего от меня не зависит. Так же, как и от вас. Но про меня ладно, а вот семья…

— С семьей будет все в порядке. Даю слово офицера.

Слово офицера… Я едва не рассмеялся ему прямо в лицо. У тебя, сволочь, даже документы фальшивые, не говоря уже о твоих сладких речах, попахивающих смертью.

Но я сдержался. И сказал:

— Слово к делу не пришьешь. Вы ведь не всесильны. Ситуация может измениться в любой день или час.

— Может, — неохотно согласился Абросимов. — Но мы постараемся минимизировать всякие неожиданности.

— Я требую гарантий.

— Что вы подразумеваете под понятием «гарантии»?

— Я хочу увезти жену и сына подальше отсюда.

— То есть за рубеж?

— Хотя бы…

— Нет.

— Тогда не важно куда. Лишь бы как можно дальше отсюда. И чтобы об их местонахождении знал лишь я один.

— Ни в коем случае, — отрезал Абросимов. — Так не пойдет. Надеюсь, вам не нужно объяснять почему.

— Вы очень рискуете, полковник… — глухо сказал я, пытаясь унять приступ злобы. — Я не люблю, когда меня держат на коротком поводке. Можете не сомневаться — я выполню все, что вы прикажете. Но мне будет гораздо спокойней, если семья окажется вне вашего поля зрения. Игра должна идти на равных и без дураков.

— Вы мне угрожаете? — Абросимов налился кровью.

— Предупреждаю.

— Карасев, вы забываетесь! Здесь командую парадом я, и никто иной. И будет так, как я решил.

— Я не военный человек. И чувство субординации мне незнакомо. Поэтому не нужно наступать мне на горло. Если, конечно, вы ждете от меня эффективной работы.

— Все это верно. Но в ваших требованиях упущен из виду один важный момент — вы не рядовой гражданин и тем более не офицер разведки. Вы преступник, осужденный к высшей мере. И мы даем вам шанс искупить свою вину. Вместо того, чтобы отправить в распоряжение расстрельной команды. Так кто должен требовать гарантий?

— Вы рискуете… — Я закусил удила. — Я и впрямь не вправе что-либо требовать. Но не дай вам бог попытаться обмануть меня!

— В теории обман всего лишь несовпадение мнений по одному и тому же поводу.

— Это голая казуистика.

— Пусть так. Но вы можете быть спокойны — с головы Ольги и мальчика даже волос не упадет. Могу поклясться чем угодно.

— Ваши клятвы что дождь в пустыне. Закончился, и вновь одни сухие пески. Мне это знакомо…

— У меня нет причин вас обманывать.

— К вам в голову не заглянешь.

— Верно. Придется, Карасев, принять все на веру.

— Наверное, придется…

— Все остальное — в ваших руках.

— Еще бы. Мне это так знакомо… насчет моих рук… А что касается вашей трактовки «теории» обмана, то лучше бы она не подтвердилась на практике. По крайней мере, в нашем конкретном случае.

— Будем стараться вместе. У вас задание настолько ответственное и опасное — скрывать не буду, — что ни о каких подвохах с нашей стороны просто не может быть и речи.

— Вы хотите сказать, что только дурак рубит сук, на котором сидит?

— Что-то в этом роде… Так вы согласны?

— А у меня есть альтернатива?

— Значит, договорились. — Абросимов смотрел на меня угрюмо, жестко и с некоторым сомнением.

— И учтите — мы на вас очень надеемся.

— Я польщен.

Полковник сделал вид, что не понял мой сарказм. Он сказал:

— Фамилию и имя мы вам оставили те же, что и в ваших нынешних документах, — Алексей Листопадов…

— Пусть будет так, — согласился я с полным безразличием.

— Только мы более тщательно поработали над некоторыми моментами биографии, — продолжал он невозмутимо. — У вас на подготовку к внедрению есть еще неделя.

— К внедрению?

— Именно. Теперь уже можно открыть карты: вы должны проникнуть в охранное подразделение «Витас-банка».

— Всего лишь…

Я был несколько разочарован и в то же время почувствовал облегчение — слава богу, что не нужно выезжать за границу.

И главное — пока не нужно никого убивать.

— Напрасно радуетесь. Задание очень опасное. При попытке внедрения мы уже потеряли двух человек. И смею вас уверить, не самых худших.

— Значит, плохо готовили операцию.

— Не исключено… — Полковник поиграл желваками. — Но теперь мы постарались учесть все, что только возможно.

— От нелепых случайностей не застрахован никто.

— Это верно….

— Но если профи дали маху, то как я смогу выполнить задание? Ведь ваших академий я не заканчивал.

— Что и является изюминкой нашего замысла… — Абросимов хитро ухмыльнулся.

— И с чем ее есть, эту вашу изюминку? — спросил я. — В ваших делах я дуб дубом.

— В этом вся соль. Дело в том, что, к нашему несчастью, службу охраны возглавляет бывший сотрудник ГРУ. И его провести очень трудно.

— Если только в нем загвоздка…

— Мы думали над этим вопросом…

— И до чего додумались?

— Мы пришли к выводу, что, во-первых, ликвидировать начальника охраны не так просто…

— Ну, это как сказать… — Я криво осклабился. — Убить можно кого угодно. И где угодно.

— В этом вопросе с вами спорить трудно, — поддел меня Абросимов. — Вы большой практик…

— Не я один. В нашей стране заказные убийства случаются через день. Если не чаще. И совершаются они, между прочим, профессионалами. В большинстве случаев.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что профи не растут в лесу, как грибы. Почти все они прошли школу армейских и прочих спецподразделений. Не так ли?

— Так, — вынужден был согласиться Абросимов. — Но мы отклонились от главной темы.

— Валяйте. Я весь внимание.

— Так вот, во-вторых, — на принадлежности Чона к профессионалам военной разведки и строится наш план.

— Значит, если я вас правильно понял, в «Витас-банке» мне не нужно будет использовать, скажем так, свой опыт ликвидатора? — спросил я с невольным душевным трепетом.

Неужели на этот раз повезло и мне не придется снова марать руки?!

— Скорее всего, нет.

— Тогда чем я должен заниматься?

Я немного приободрился и почувствовал себя уверенней.

— Для нас главное — достоверная информация из первых рук. Техническое оснащение операции будет на высшем уровне.

— В этом я не сомневаюсь. С вашими возможностями…

— А еще мы создадим под вас группу наружного наблюдения и поддержки.

— Нет! К черту вашу группу поддержки. Обойдусь.

— Но группа наружного наблюдения просто необходима!

— Зачем?

— Чтобы мы могли вовремя вмешаться, если что-то пойдет не по плану.

— Вы говорили, что Чон — ваш коллега. Не так ли? — спросил я.

— Да, так.

— И говорили, что его провести очень трудно. Тогда почему при подготовке плана операции вы как-то упустили из виду его высокий профессионализм? Вашу наружку он вычислит в два счета. Я в этом уверен.

— Мы будем вести наблюдение только с помощью технических средств, — сказал Абросимов.

— Ладно, не буду спорить. Что касается наблюдения, то это ваши дела. Но эти люди ни в коем случае не должны знать, кто я на самом деле.

— Разумно… — Абросимов посмотрел на меня с удивлением. — Я вас понимаю, сказал он задумчиво. — Но это может быть очень опасно…

— Как вам сказать… Может, да, а возможно, и нет. Просто я не хочу присоединиться раньше времени к компании ваших двух парней, которых могли просто сдать их коллеги, вольно или невольно.

— Мы проверяли всех причастных к обеспечению операции…

— Вы им заглядывали в мозги? — бесцеремонно перебил я полковника.

— Нет, но…

— Я не хочу больше дискутировать на эту тему. Кто еще, кроме вас, будет знать о моем внедрении?

— Только Ливенцов. И наш шеф.

— Это много.

— Я понимаю, но вам ведь нужен связник и доверенное лицо, потому как мне вообще нельзя сейчас даже голову высунуть — вмиг засекут.

— А шеф?

— Куда денешься… — Абросимов с огорчением развел руками. — От шефа многое зависит, — сказал он с невольным вздохом сожаления. — Попытаюсь держать язык за зубами, насколько это возможно.

— И на том спасибо.

— Мы уезжаем через два часа. Неделя на подготовку в нашем специальном центре — и вперед.

Я невольно вздрогнул.

Специальный центр… Уж не тот ли, где я был «куклой»?

Нет, только не туда!

— Что такое специальный центр? — спросил я с дрожью в голосе.

— Это такое место, где проверяется готовность сотрудника выполнить задание.

— Каким образом?

— Там мы уточняем детали предстоящего задания и проигрываем нестандартные ситуации, которые могут случиться в процессе работы.

— Где находится этот… специальный центр?

— Зачем это вам? — удивился Абросимов.

— Нужно!

— Странное желание… — задумчиво сказал Абросимов, пристально изучая мое лицо. — Чтобы не сказать больше…

— Я должен знать!

— A-а, понятно, — наконец сообразил Абросимов. — Вам нужно было сразу сказать…

— Это тот самый?..

— Нет. Там, где вы были в роли «куклы», — учебный центр. А то место, где будете следующую неделю, скорее похоже на санаторий. В спеццентре можно хорошо отдохнуть, немного потренироваться, чтобы быть в форме, и убрать все нестыковки плана оперативных мероприятий.

Я облегченно вздохнул. И спросил:

— Скажите, а почему вы остановили свой выбор на мне?

— Это не секрет. Уже не секрет… — Он хитро улыбнулся. — Во-первых, ваше прошлое. Если вас и раскроют, то только лишь как киллера со стажем, который просто решил сменить свое амплуа.

— Мне от этого легче не будет…

— Верное замечание. Во-вторых, вы настолько хорошо держались на допросе, что я едва вам не поверил. Похоже, что даже при применении сильных психотропных средств вы каким-то образом можете управлять своими эмоциями. Здесь есть два варианта: или у вас очень сильная воля, или вы где-то прошли спецподготовку. Я прав?

— Трудно сказать… — Я пожал плечами. — Не забывайте, что у меня амнезия.

— Впрочем, это уже не суть важно. Главное, что вас расколоть не так просто. Конечно — и вам, уверен, это известно, — есть и другие методы ведения допросов, более жесткие и практически стопроцентно эффективные. Однако к ним обычно прибегают в крайнем случае, когда материал уже не представляет ценности и не важно, что с ним потом случится. Думаю, до этого во время выполнения задания не дойдет: или вы сами выкрутитесь, или мы поможем.

— Материал?..

— Не будем спорить о терминах, — резко отмахнулся Абросимов. — Это не имеет принципиального значения.

— Для кого как…

Абросимов посмотрел на меня долгим изучающим взглядом.

— Ну и в-третьих, — сказал он после небольшой паузы, — я теперь знаю, как вы работали в Непале и Греции…

— Даже так?

Я спокойно выдержал его взгляд, хотя так и не смог убрать с лица скептическое выражение.

— Может, мне и не все известно, — вынужден был согласиться Абросимов. — Но и тех сведений, что пополнили ваше досье, достаточно, чтобы сказать — да, именно такой человек нам и нужен. Убедительно?

— Вполне… — сдержанно ответил я.

А в уме простонал: будьте вы все прокляты!

Хотел бы я знать, чем отличается убийца самодеятельный или тот, который работает на мафию, от того, кто находится на государственной службе?

— И последнее: где находится «Витас-банк»? — спросил я, остывая.

Когда Абросимов ответил с совершенно безразличным видом, я едва не охнул от горячей волны, которая обожгла мою и так искалеченную память, — неужели?!

Об этом городе мне рассказывал Сидор. И уже тогда я вспомнил так много деталей, что даже удивился.

И позже, когда я сидел под замком, стоило мне закрыть глаза и прокрутить разговор с ним, туманная глыба города начинала приобретать ясные очертания: дома, улицы, скверы, коммунальная квартира, наполненная гулом до боли знакомых голосов, где, как мне казалось, я различал и собственный…

Наверное, это был мой родной город.

Так, по крайней мере, утверждал Сидор на основании наших прежних разговоров, когда я еще был в здравом уме и мы вместе, как он выразился, «совершали гастроль» в тех местах.

Я вдруг до горячечного зуда захотел как можно быстрее оказаться в той стороне.

Вдруг мне сказочно повезет и на родных мостовых я наконец отыщу свою загубленную в чужих землях память?

И еще одно кольнуло меня под сердце острым шилом: а ведь Абросимов знает, что меня связывает с этим городом.

Знает!

При моей амнезии оказаться там…

Что задумал этот козел? Несмотря на внешне респектабельный вид, у Абросимова была гнилая душонка. Я это понял сразу.

И чем дольше мне приходилось с ним общаться, тем больше крепла моя убежденность в том, что я в своих предположениях не ошибся.

Я ему до сих пор не верил ни на копейку, а теперь…

Сукин сын!

Опер

Я с удовлетворением наблюдал за крепкими парнями в маскировочных шлемах, которые ворвались в магазин, сметая на пути упитанных мордоворотов с бритыми затылками — охранников фирмы «Теллус».

Ей, как выяснилось, принадлежали самые рентабельные торговые точки города. Но главное заключалось в том, что эта фирма-монстр была в одной связке с «Витас-банком».

Судя по материалам, предоставленным мне Латышевым, именно этот банк и делал всю погоду в финансовом мирке области.

Бывший губернатор Шалычев являлся акционером «Витас-банка», пожалуй одним из самых крупных.

А потому я интуитивно чувствовал, что и мои неприятности могли вырасти из кошельков нуворишей, возглавляющих это мафиозное объединение.

— Пора, Кузьмич, — сказал я, обращаясь к шефу омоновцев, уже исчезнувших внутри магазина. — Действуем, как договорились.

— Ну-ну… — осклабился Кузьмич, капитан Неделин, клевый парень, тоже прошедший школу Афгана. — Этих жирных сук давно нужно трахать во все дырки. Зажрались, паскуды, смотрят на нас как на быдло…

По возрасту и заслугам Кузьмичу полагаются по меньшей мере подполковничьи погоны. Но из-за жесткого непримиримого характера капитана начальство его не жалует.

Капитана увольняли из милиции, по-моему, два или три раза.

Но всегда по истечении какого-то времени возвращали в строй: лучшего спеца по бандформированиям в области найти не могли.

Кузьмич был безрассудно храбр, несмотря на годы, имел прекрасную физическую форму и, главное, все операции проводил с блеском, при этом не потеряв ни единого бойца.

Подчиненные в нем души не чаяли, но и боялись. Кузьмич был скор на расправу и руку особо не сдерживал.

«Знал, куда шел? — говорил он, пиная очередного „сынка“, нарушившего порядок в подразделении. — Знал. Мужик ты или тля? Мужик. Тогда терпи, сучий потрох, и мотай на ус. Батька дома не учил, теперь мне приходится. Ишшо раз проштрафишься, забью, как мамонта…»

Помогало…

В магазине кавардак.

Охрана мордами полы трет, продавщицы тихонько повизгивают, но больше для понта — ребята с ними вежливы и рукам воли не дают.

Только согнали в кучу и приставили одного, наверное самого стеснительного.

Он косился на девчат с некоторой опаской и переминался с ноги на ногу, не зная, куда девать автомат.

— Ну? — спросил Кузьмич своего помощника.

— Ищем, — коротко доложил тот и многозначительно посмотрел на капитана.

— Ну-ну… — Неделин лениво ухмыльнулся. — Ладно, тут нам делать нечего. Пойдем, Серега, навестим бугра.

Мы шагаем по торговому залу в противоположный конец, где находится кабинет директора магазина Здолбунского Михаила Семеновича.

Операцию Кузьмич начал только тогда, когда шестисотый «мерс» директора зарулил во двор к служебному входу в магазин.

— Вы за это ответите, — уверенным баритоном встречает нас Здолбунский. Он сидит, вальяжно развалившись, в дорогом кожаном кресле. — У вас нет санкции прокурора.

Здолбунский курит изготовленные по спецзаказу сигары, хранящиеся в шкатулке розового дерева, инкрустированной платиной и драгоценными камнями, носит неимоверно дорогие японские часы в корпусе из благородного металла, а на пальце у этого «честняги» золотое кольцо с черным бриллиантом.

Думаю, на него можно купить еще три «мерса».

— Ага, — кротко соглашается Кузьмич, незаметно мне подмигивая. — А зачем?

Здолбунский цепенеет.

Я его понимаю — сегодня милицейская акция выглядит совершенно нестандартно.

Михаил Семенович, старый торговый волк, нашего брата на своем веку навидался по самое некуда. И поведение Кузьмича сразу напоминает ему о том старом страхе, который выковал Сталин да и вогнал всем в задницу, как дюбель.

Всем без исключения, неизвестно до какого колена.

А уж Здолбунский застал вождя в самом расцвете его шизофрении…

— Нашли!

В кабинет вваливается помощник Неделина.

— Два ствола — «Макаровы», граната, патроны…

— Ну вот…

Кузьмич походя, будто нечаянно, цепляет напольную вазу с засушенными растениями, и она с грохотом разбивается.

— Теперь будет и санкция, — говорит он насмешливо.

— Да как… Да что… что же это такое?! — вопит Здолбунский. — Какие стволы, какая граната?!

— Вам же объяснили, — терпеливо бубнит Кузьмич. — Два пистолета. Без документов и разрешений. А граната — это такая железная штучка в виде ананаса, только очень маленького.

— Вы… нашли… здесь… оружие?! — трагическим шепотом, с расстановкой, снова вопрошает директор магазина. — Я знаю, что такое ананас! — Он опять срывается на крик: — Вы мне баки не забивайте! Где вы нашли?! Где оно?!

— В тайнике, — докладывает помощник Кузьмича. — И деньги.

— Сколько? — спрашивает Кузьмич.

— Еще не считали…

Помощник на какую-то долю секунды замешкался с ответом, и я с хитринкой глянул на Кузьмича.

Конечно, этот ушлый барбос сразу сделал невинное лицо.

Интересно, сколько денежек недосчитается Здолбунский в своем загашнике после «ревизии» омоновцев?

Впрочем, моя задача как раз и заключается в том, чтобы побольней наступить на его любимую мозоль.

Громче будет Здолбунский вопить, что мне и нужно…

Мы идем к тайнику.

Здолбунский потерял весь свой апломб и плетется, едва переставляя ноги.

Он уже понял: где-то что-то не связалось. А скорее всего, сгорела синим пламенем крыша его покровителей.

Что это обозначает в нынешние времена — дураку понятно.

И он и мы знаем, что в тайнике оружия до нашего наезда не было. Но Михаил Семенович сейчас и не пытается качать права или взывать к нашей совести.

Здолбунский понимает, что в начавшейся игре он всего лишь пешка. Чуть позже должны заговорить орудия тяжелого калибра, вплоть до королевских мортир.

И стрелять будут даже не прямые покровители фирмы «Теллус», а держатели акций «Витас-банка», в основном тайные, обитающие на столичном Олимпе.

— Будем подписывать? — деловито справляется Кузьмич, подсовывая акт об изъятии оружия и денег.

Здолбунский отрицательно мотает головой, наверняка зная, что все эти бумаги — всего лишь проформа.

Он уже играет свою роль, как и мы. А потому не должен отступать от сценария.

Денег, конечно, жалко, и, скорее всего, он больше их не увидит, но не в этом суть.

Главное, что ему хотелось бы узнать, — сколько еще придется выложить зеленой «капусты» с изображением американских президентов и за что.

Если бы Здолбунский только знал, что попал под бульдозер ОМОНа совершенно случайно — благодаря запою майора Ведерникова…

Магазин занимал полуподвал старого дома в центре города.

Прежде здесь находились квартиры. И в одной из них жила Федотовна, старушка из компании бомжей во главе со Стрёмой.

Меня ее история настолько задела за живое, что я решил восстановить справедливость. Тем более, когда узнал, кому принадлежит бывшая квартира нагло ограбленной и обманутой Федоровны.

— Здолбунский! — теперь в игру вступаю я. — Вы влипли. Притом по-крупному. Так что сушите сухари.

— Какие сухари?! По какому праву?! Кто вы такой?!

Голос директора срывается на визг.

Мои слова — и это всем понятно — не вписываются в постановочный план. А потому Михаил Семенович теряет самообладание.

Он уже начинает думать, что его сдали покровители. И теперь придется отмазываться в одиночку.

Но за что?

Кому он перебежал дорогу?

Уж не заподозрили ли его в двурушничестве?!

Я прекрасно понимаю, что сейчас творится в мозгах у Здолбунского. Он напуган до крайности. И лихорадочно ищет пути к спасению.

Я его понимаю и не завидую ему.

— Майор Ведерников, управление по борьбе с организованной преступностью!

Ерничая, я едва не щелкнул каблуками. Играть к играть.

И пусть я незнаком с системой Станиславского, но поганую ментовскую морду, циничную и наглую, могу изобразить не хуже народного артиста.

— Вы что-то говорили насчет прав? О-о, у нас всех теперь прав хоть отбавляй… ха-ха…

Я довольно мрачно хохотнул.

— Особенно у милиции, — добавил я с многозначительным нажимом.

— Вы не смеете… Вы не можете…

Здолбунский испуган и раздавлен.

Теперь передо мною стоял не человек, а студень.

Конечно, в скором времени он опомнится и начнет отбрыкиваться от всех обвинений (если бы они еще у нас были… эх, черт возьми!).

Но сейчас Михаил Семенович самому Вельзевулу душу готов был заложить за бесценок, лишь бы отмазаться от УБОП.

— Можем, гражданин Здолбунский, еще как можем…

Я обернулся к Неделину:

— Капитан, снимите показания с сотрудников. Михал Семенович поедет со мной.

— Давайте руки.

Кузьмич с неприступным выражением на обветренном лице, главными достопримечательностями которого являлись рыжие кустистые брови, такого же цвета щетка усов и приплюснутая переносица, память о боксерской юности, поигрывал «браслетами».

— Зачем?

Позеленевший Здолбунский смотрит на наручники как на готовую к броску ядовитую змею.

— Вы арестованы.

— Куда? — невпопад брякает Михаил Семенович. — Ой, мне плохо…

Он хватается за сердце, изображая предынфарктное состояние. Затем садится на стул возле открытого тайника — хитроумно вмонтированного в пол сейфа в одном из подсобных помещений — и жалобно стонет.

Поддерживающий его омоновец что-то тихо говорит Кузьмичу.

Тот согласно кивает.

Появляется еще один парнишка и тут же без лишних слов втыкает Здолбунскому в ногу прямо через штанину иголку шприца.

То ли от боли, то ли от лошадиной дозы антидота Михаил Семенович взвивается со своего насеста и принимает вертикальное положение.

— А может, не нужно?.. Может, договоримся?.. — блеет Здолбунский.

И заискивающе заглядывает мне в лицо.

Он бросает быстрый взгляд на Кузьмича и парней. Здолбунский понимает, кто здесь играет первую скрипку, а потому жаждет остаться со мной наедине, без свидетелей.

Кузьмич едва сдерживает смех.

Он тоже не дурак и видит Здолбунского насквозь.

Кивком отправив своих подчиненных погулять, капитан деликатно отошел в глубь помещения. Михаил Семенович оживился.

— Сколько? — шепчет он, нервно вздрагивая.

Наша пьеса плавно перешла во второй акт.

Сцена первая — подкуп должностного лица. Я изображаю неприступность, но понимание.

— О чем вы, Михаил Семенович? — вполголоса говорю я. И многозначительно оглядываюсь на Неделина. — При всем уважении к вам, не могу.

— Но почему, почему?! — исступленно, но почти беззвучно вопрошает директор.

Потому, старый козел, думаю про себя, что не все менты еще куплены.

Возможно, кое-кто из этих немногих боится или не имеет возможности хапнуть что-то на карман.

Но у остальных, при всем том, совесть — не рудимент, как аппендикс, без которого можно прожить.

Везде есть же исключения, даже в нашей, насквозь прогнившей правоохранительной системе.

— Впрочем… — Я изображаю мучительное раздумье. — Впрочем, есть один вариант…

Я цинично разглядываю Здолбунского.

— Ну, ну! — торопит меня он. И при этом притопывает от нетерпения ногой.

— Завтра — Михаил Семенович, завтра! — Лапушкина должна сидеть в обещанной вами квартире и чаи гонять. Про документы на квартиру я уже не говорю — они должны быть в полном ажуре.

Лапушкина — это Федотовна.

Ее фамилию я выяснил у одного дедка, живущего на третьем этаже дома.

В ЖЭУ найти следы проживания Федотовны в полуподвальном помещении мне не удалось. Документов на сей счет почему-то не оказалось, а сотрудники конторы держались как Джордано Бруно в пыточной камере инквизиции.

Мать твою, с таким государством…

— Лапушкина? Кто это?

Недоумение Здолбунского вполне искренне — подумаешь, какая-то старушенция попала под каток прихватизации, стоит ли помнить всех.

— Квартира… Лапушкина… Ах, да-да, конечно, конечно!

Его взгляд яснеет, и вздох облегчения окрашивает щеки рыхловатой физиономии в нормальный цвет.

Рано радуешься, Михаил Семенович.

Моя партия играется не с тобой, и я лишь сделал первый ход конем. А ты, Михаил Семенович, та самая пешка, которой не суждено стать королевой в конце игры.

— Так мы… договорились?

Здолбунский даже стал выше ростом, быстренько подсчитав в уме, во сколько обойдется ему эта выжившая из ума старуха.

Произведя расчеты, он сразу веселеет: при его доходах это всего ничего.

— А как же. Только смотрите, чтобы все обошлось без проблем. Подчеркиваю — без проблем!

Здолбунский подобострастно кивает.

Он понимает, о чем я говорю.

И готов выполнить договоренность добросовестно и в срок.

Ссориться с ментами — себе дороже. Даже если крыша сработает, в будущем могут быть новые неприятности. Поэтому лучше перестраховаться.

— А как… с этим?.. — осторожно спрашивает директор магазина. И глазами указывает на тайник.

— К этому вопросу вернемся после…

После чего — Здолбунский не спрашивает. Это и козе понятно…

Он опять кивает, но уже несколько сумрачно.

Для него сейчас главное, чтобы наши «находки» нигде не были задокументированы. Иначе неприятностей не оберешься.

Даже если бумаги и лягут под сукно, такой компромат может всплыть в любой, а чаще всего в самый неподходящий момент и наделать столько бед, что страшно представить…

Я рассказываю, где найти Федотовну, и мы уходим.

Мордовороты охранники с помятыми рожами злобно глядят вслед. Они готовы съесть меня без соли.

Вот вам болт!

Поступая на такую работу, каждый должен знать, что сторожевому псу достается не только сахарная кость, но бывает, что и палкой по ребрам.

— На… — сует мне Кузьмич пачку денег.

— Что это? — спрашиваю я с фальшивым недоумением.

Каждый из нас играет свою роль, и мне досталась самая неблагодарная — шарить под придурка. По крайней мере, по части различных левых номеров.

Но Кузьмич человек прямой, меня знает давно, а потому притворяться не желает.

— Бабки. Твоя доля. Если еще когда понадоблюсь — ты только свистни.

— Лады, — соглашаюсь я без колебаний (Кузьмич не заложит, в этом я уверен), благодарю за деньги и крепко жму ему ладонь. — Оружие вернешь на склад завтра, а сопроводиловку я прямо сейчас подпишу.

Я подразумеваю наши «подкидыши».

— Ну, ты даешь… — Кузьмич раскатисто хохочет. — Думаешь, я взял все это барахло на складе? — спрашивает он сквозь смех.

— Я не думаю, а предполагаю.

— Чудак-человек… Да у меня такого неучтенного дерьма пруд пруди. Каждый день что-то у кого-то изымаем. Неделю назад накрыли одну квартирку, так там было около сотни самых разнообразных стволов, пластиковая взрывчатка и взрыватели с часовым механизмом. Хорошо, что брали хазу без лишнего базара, а иначе я вместе с ребятами уже махал бы крылышками в эфире. Ее хозяин (скорее всего, чеченец, документов мы не нашли) уже готов был поднять на воздух весь дом. Камикадзе хренов… Пришлось срочно просверлить ему дырку в башке, чтобы охладить его горский темперамент.

— Ты мне ничего не говорил…

— А зачем? Вдруг ты конченый законник? И вложишь меня по самую задницу? Доказывай потом начальству, что капитан Неделин не верблюд.

Кузьмич выдал тираду и смеется.

Уж он-то знает, что может на меня положиться во всех скользких вопросах, когда нам приходится балансировать на тонкой грани между законом и произволом.

— Ты прав, — согласился я с тяжелым вздохом. — В наше время верить никому нельзя.

— А мне верить можно? — опять лыбится Кузьмич.

— Да. Но если только дело не касается женского пола. Ведь ты у нас Отелло в погонах.

— Намекаешь?

— Не то чтобы очень, и не совсем напрямую…

Теперь уже и я смеюсь.

В прошлом году у Кузьмича была пассия — девка кровь с молоком. Где он ее подцепил, про то история умалчивает.

Звали ее Варвара. Ну точно как в сказке — Варвара краса, длинная коса. Плюс к этому губки бантиком, не глаза, а глазищи, брови вразлет, кожа белая, как лучший итальянский мрамор, а фигура такая, что хоть картины с Варвары пиши.

В общем, та самая русская женщина, которая и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет, и мужика пьяного, изгвазданного в грязи, домой на закорках дотащит, обмоет, накормит и спать уложит.

Кузьмич в ней души не чаял. Мы даже начали подозревать, что дело идет к свадьбе.

И радовались за коллегу — такая девка, по нашему общему мнению, и была ему нужна. Чтобы держать в руках этого басурмана в милицейских погонах, на которого не может найти управу даже высокое начальство.

Вот тут-то и приключилась история, напоминающая классический шекспировский сюжет.

Кузьмич решил показать свое «чудо природы» офицерам управления.

Показал, у многих глаза загорелись и взыграло ретивое (ясное дело, все живые люди), но на том бы дело и закончилось, не случись тревоги.

В городе объявили очередной план «Перехват» (а может, «Сирена» или «Гром» — не суть важно). И Кузьмич во главе своих орлов пошел, что называется, с бала на корабль, поручив какому-то щеголю из молодых да ранних подбросить Варвару домой на служебном транспорте.

Аврал затянулся на двое суток. Когда Кузьмич наконец освободился от служебных обязанностей, то первым делом направился на квартиру к милой сердцу Варваре.

Увы, она оказалась не Пенелопой, которая была верной подругой отважного Одиссея. Далеко нашей Варваре было и до шекспировской Дездемоны, нечаянно посеявшей носовой платок.

Когда Кузьмич открыл своим ключом дверь Варвариной квартиры, то ему тоже попались на глаза оброненные вещи.

Но впопыхах.

Это были милицейские брюки с кантом, которые валялись едва не у порога…

Кузьмич не стал, как Отелло, душить свою Дездемону-Варвару. Она лишь схлопотала в глаз.

А вот гнилого фраера из управления Кузьмич на пинках носил по комнатам до тех пор, пока тот в диком ужасе не выпрыгнул из окна в чем мать родила. Хорошо, что квартира была на втором этаже…

Кузьмичу, как всегда, все сошло с рук. А незадачливого Казанову быстро отправили в какой-то сельский район с повышением, дав ему неплохую должность.

Наверное, чтобы компенсировать моральную травму. И подальше от греха: Кузьмич затаил на него зуб и по пьяни заявлял, что все равно когда-нибудь грохнет этого паршивого соблазнителя.

Больше принципиальный Кузьмич к Варваре не приходил. Она тоже не шибко горевала по пылкой любви Кузьмича.

Кто-то мне говорил, что видел Варвару с неким господином восточной внешности в аэропорту перед посадкой на заграничный рейс. Они ворковали, как два голубка.

Что ж, бон вояж, милая…

— Ну, бывай, — сказал Кузьмич и по-дружески хлопнул меня по плечу.

— Погоди. Твои спецы закладки сделали?

— Обижаешь. Все исполнено в лучшем виде, комар носа не подточит. Даже в сортире микрофон воткнули. Вдруг этого милягу потянет там на откровения. Уютное местечко, знаешь ли…

— Спасибо, братишка…

Морозный воздух приятно щекотал ноздри.

Я с удовольствием шел по парку, ломая ботинками тонкий ледок замерзших лужиц — еще вчера днем шел дождь. Впервые за последние недели я чувствовал себя великолепно: наконец охотник и его жертва поменялись местами.

И уж я свой шанс постараюсь не упустить…

Киллер

Давно я не был в спортзале.

В моих воспоминаниях, еще скрытых за уже немного прохудившейся занавеской амнезии, я иногда подсматривал через прорехи картины каких-то спортивных соревнований, где в обязательном порядке фигурировали шведские стенки, гимнастические кольца, канат, баскетбольные щиты… и татами.

Люди как бы составляли фон для спортивных снарядов: пестрый, шумный, подвижный, но — фон.

Их лица сливались в большие светлые кляксы, которые иногда ненадолго покрывались темными овальными пятнышками разверстых ртов.

В общем, картины были смазаны, без подробностей и практически не вызывали во мне никаких эмоций.

То ли в прошлой жизни я мало тренировался в специально приспособленных для этого помещениях, то ли они по неизвестной мне причине не оставили в душе сколь-нибудь заметного следа.

Этот зал поражал воображение качественной отделкой и обилием хромированных тренажеров.

Впрочем, посещения спортзала мне уже вылились в крупную сумму. Не каждый, даже известный, спортсмен способен выложить столько, чтобы просто размять мышцы или поработать с «железом».

Но меня в расходах не ограничивали, и я с удовольствием работал на снарядах до седьмого пота, чтобы затем попариться в сауне и от души поплавать в бассейне.

Внедрять меня в «Витас-банк» решили через спорткомплекс «Олимпионик».

Здесь тренировались охранники практически всех «крутых» предприятий и фирм города, в том числе самого банка, которому и принадлежало это здание.

Сначала Абросимов хотел, чтобы меня рекомендовали кому-нибудь из ближнего круга начальника охраны банка.

Но я резко воспротивился.

Моих предшественников тоже брали в охрану по рекомендации. На этой, с виду накатанной, дорожке (я абсолютно не сомневался) было немало замаскированных ловушек и капканов.

Полковник пытался спорить со мной, однако я был непреклонен.

В конце концов сошлись на компромиссном варианте: параллельно с моей «самодеятельностью» будут предприняты и другие, «тихие» меры, предполагающие активизацию внедрения. Что это были за меры, мне не сказали.

Главное — меня уверили, что при любом повороте событий я остаюсь в тени.

А значит, руки у меня будут развязаны…

Сегодня я задержался после тренировки, чтобы поприсутствовать на соревновании охранников.

В спорткомплексе меня уже считали своим — я занимался на тренажерах почти каждый день, чтобы как следует примелькаться, — а потому без возражений пропустили в так называемый «Зал восточных единоборств», где уже собрались участники кумитэ.[3]

Соревнования считались закрытыми, и в зале почти не было публики, за исключением боссов собравшихся здесь крутых парней.

Среди немногочисленных зрителей, в основном тренеров и дирекции спорткомплекса, я заметил и спортсменов, тренирующихся в «Олимпионике». Большей частью это были представители силовых видов — борцы, штангисты, боксеры, — которые в основном и пополняли ряды охранников (в лучшем случае) и рэкетиров (в худшем).

По традиции соревнования должны были проводиться на Рождество.

Однако президент «Витас-банка» из каких-то своих соображений настоял на переносе сроков. Правда, не думаю, что ему возражали, — кто платит, тот и заказывает музыку.

Но истинные причины переноса были известны кой-кому, в том числе и мне.

В охране «Витас-банка» произошла «естественная» убыль — были убиты трое лучших, помощники начальника охраны, корейца-полукровки с русским именем и фамилией по паспорту — его звали Вячеслав Панков.

Однако все документы корейца являлись липой, выданной ему ГРУ после выхода в запас.

Его настоящего имени не знал никто, разве что компьютерный мозг разведуправления. В специфическом обществе «бритозатылочников», «крутых» и «упакованных» корейца звали просто Чон.

Как просветил меня Абросимов, лже-Панков долгое время работал во Вьетнаме и Южной Корее, но чем он занимался — даже полковнику не было известно.

Все, что знал о Чоне мой нынешний работодатель, заключалось в нескольких словах: мастер тхеквондо, очень силен, решителен, умен и жесток.

Чон — правая рука президента банка Наума Борисовича Витаускаса, имеет пакет акций и счета за границей. Негусто. Но для меня вполне достаточно.

И теперь я хотел посмотреть на Чона вблизи, чтобы проверить его реакцию на нестандартные ситуации.

Дело в том, что трое охранников «Витас-банка» сморозили величайшую глупость, стоившую им жизней.

Вопреки приказу самого Чона не ввязываться в междоусобицы других мафиозных кланов города и области, парни позарились на крупную сумму и приняли участие в разборке.

Нет, они не были глупыми или чересчур жадными.

Просто по своим каналам охранники узнали, что дело безопасное, так как намечалась «разводка» — мирное улаживание конфликта конкурирующих бандгрупп.

Почему и не сорвать приличный куш за экскурсию в лес у окраины города?

Из-за чего и кто первым начал стрелять, так пока и не выяснили.

В результате городской морг пополнился шестью клиентами. А похороны убитых в перестрелке вылились в целую демонстрацию вселенской скорби, растянувшуюся на полгорода: мафиозные группировки, решив на некоторое время позабыть о распрях, присутствовали в колонне едва ли не в полных составах.

Скопище «мерсов» и мордоворотов в дорогих прикидах впечатляло…

И разборку, и все остальное спровоцировала группа Абросимова. Так объяснил мне Ливенцов.

Конечно, он не сказал мне, что покинуть этот мир троим охранникам «помогли» снайперы-ликвидаторы спецгруппы. Но я это знал и без его подсказки.

В результате в охранных порядках «Витас-банка» образовалась брешь, которую решили срочно закрыть качественным пополнением. Для этого и перенесли сроки кумитэ.

Ни для кого в городе — в том числе и для парней, мечтавших иметь высокооплачиваемую работу в системе охраны банков и фирм, не было секретом, что лучших из лучших отбирает «Витас-банк».

Прошедшие отборочное горнило были счастливы до обалдения. Наум Борисович на охранников денег не жалел, платил раза в два больше, чем имела охрана в любой другой конторе.

Итак, сегодня я должен был войти в первый контакт с Чоном.

Я не имел детально разработанного плана, одни наметки, но знал, что другого такого же удобного момента для внедрения может и не быть.

А потому все мои чувства обострились до предела, и я стоял за спинами зрителей, как зверь в засаде, дожидающийся, пока жертва не подойдет на расстояние прыжка.

Тем временем соревнование шло своим чередом.

На татами дрались очень жестко, и редко кто из побежденных мог встать сам. Здесь были неплохие бойцы, а человек пять и вовсе принадлежали к элите.

На татами царило стилевое многообразие: корейское тхеквондо, японское и окинавское карате, китайское цюань-шу и разновидности кунг-фу, айкидо, еще какие-то другие школы с совершенно экзотическими приемами, чаще всего рассчитанными на устрашение и показуху.

Конечно, лучше всех были подготовлены охранники «Витас-банка», исповедующие корейское тхеквондо.

Наверное, Чон немало положил сил и времени, чтобы воспитать таких мощных и жестких бойцов.

Чон сидел возле малозаметной двери, около самого президента «Витас-банка».

Несмотря на глыбастых мордоворотов, окружавших босса надежным живым забором, Чон не утрачивал бдительности ни на миг.

Его коричневые глаза жалили, словно шершни, обшаривая зал с упрямством робота, запрограммированного на поиск и истребление не только врагов, но и инакомыслящих.

Он был высокого для корейца роста — где-то метр семьдесят, может, чуть больше. Ему перевалило за сорок, и в жилистой подтянутой фигуре чувствовалась мощь настоящего мастера.

Иногда его взгляд натыкался и на меня. Но я старался не встречаться с ним глазами, чтобы не вызвать преждевременного интереса.

Хорошие мастера редко ошибаются в своих наблюдениях. А скрыть свою принадлежность к достаточно узкому клану бойцов, занимающихся восточными единоборствами, мне было уже трудно.

Я хотел до поры до времени оставаться просто зрителем, нечаянно забредшим на кумитэ…

Однако время шло, а я пока не определился, когда мне нужно начать свою игру. Когда и как.

Поучаствовать на какой-то стадии соревнования в схватке на татами я не мог, потому что пары бойцов были составлены заранее.

Я уже начал нервничать, но тут мне на помощь пришел случай.

В команде какой-то фирмы случилось то, чего больше всего боятся наставники и тренеры во время кумитэ, одному из бойцов стало плохо, и его на носилках утащили в медпункт.

Нет, он не получил повреждений, так как его очередь выступать еще не подошла. Парень просто «перегорел», наблюдая за поединками.

Наверное, он был чересчур молод и еще не знал, что такое «кино» нужно смотреть отстраненно, как мультфильм. Но ни в коем случае нельзя сопереживать и тем более не ставить себя на место кого-либо из дерущихся.

Такие смотрелки для человека неопытного и импульсивного чреваты мгновенной и полной растренированностью, неготовностью сражаться, а иногда и вообще потерей сознания.

Сначала парень шел в сопровождении врача, словно сомнамбула, широко открыв невидящие глаза и пошатываясь от внезапной слабости.

А затем рухнул как подкошенный и дальнейшим путь, так сказать, за кулисы, проделал уже на носилках.

Я видел, как всполошенно заметались руководители команды.

Парни у них были неплохо подготовлены, я это отметил сразу. А учитывая престижность соревнования (что весьма важно для босса) и немалые суммы денег, предназначенные лучшим из лучших, они просто сходили с ума от такого невезения.

Я решительно протолкался к их главному тренеру.

Он в этот момент ругался с начальником охраны фирмы. Тот помогал ему как лицо заинтересованное.

Рядом находился и босс, довольно молодой человек, а потому азартный и бескомпромиссный.

— Ты нас подставил! — рычал начальник охраны. Это был «шкаф» под два метра ростом. — На фиг нам нужен был этот сопляк, заморыш?! — наступал он на тренера.

— Он один из лучших, — пытался возражать подавленный тренер, отступая под натиском «шкафа» и опасливо косясь на босса. — Ты знаешь это не хуже меня. Просто он молод и…

— Манал я его молодость! — свирепо ощерился начальник охраны. — Надо было брать Кубанца. Он никогда не подводил.

— Кубанец хорош только для охраны публичного дома, — огрызнулся тренер. — Он просто дуболом. А здесь, сам видишь, на одной дурной силе далеко не уедешь.

— Мать твою!.. — «Шкаф» задохнулся от ярости.

Он верно подметил в словах тренера камешек в свой огород. И разозлился еще больше.

— Вы слышите, что он тут несет?! — воззвал начальник охраны к боссу.

— Если мы из-за некомплекта проиграем ты мне ответишь…

Босс сказал это с такой яростью в голосе, что тренер побледнел словно полотно.

— Я могу заменить вашего парня, — вклинился я в паузу после слов босса.

— Кто это? — недоуменно воззрился на меня «шкаф».

Не поднимая глаз, тренер вяло пожал плечами.

— Гуляй отсюда, пока цел! — рявкнул начальник охраны. — Помощничек хренов…

— Погоди!

Глаза молодого босса были умны и проницательны. Ничего парнишка, он мне сразу понравился. Судя по всему, босс был фанатом боевых единоборств. Поэтому я прекрасно понимал его состояние.

— Как тебя зовут? — спросил он, пренебрежительно отмахнувшись от «шкафа».

— Алексей… Листопадов.

— Ты занимался единоборствами?

— Приходилось.

— Где и у кого?

— Далеко отсюда. В армии.

— В армии…

«Шкаф» презрительно покривился.

— Там их учат двум-трем приемам, чтобы кости противнику ломать, — сказал он со снисходительным видом. — А здесь нужна хорошая техника.

Начальник охраны невольно поддержал мнение тренера, которого, похоже, ни в грош не ставил.

Я видел, что тренер оживился и опытным взглядом ощупывает мою фигуру. Особенно пристальное его внимание привлекли руки, и он удовлетворенно хмыкнул.

Я знал почему — ороговевшие мозоли от набивки скрыть невозможно.

— Александр Петрович, — обратился тренер к боссу. — Я думаю, этот парень нам подойдет. Да и другого выхода у нас нет…

— Он думает… — «Шкаф» презрительно фыркнул. — Где была твоя голова, когда… — начал было он свои причитания.

— Помолчи! — резко оборвал его молодой босс. — У тебя есть разряд или дан?

— В официальных соревнованиях я не участвовал.

— Вот! — Начальник охраны торжествующе осклабился. — Что я вам говорил, — сказал он не без ехидства. — Ему сразу башку отвинтят.

Мне надоел этот болван, и я до зуда в конечностях захотел вкатить ему такую оплеуху, чтобы он часа два шарики считал в своей дурной башке.

Но я лишь молча засунул руку в карман, вытащил заранее припасенную пятикопеечную монету советских времен и «фирменно» согнул ее пополам.

— Держи, — бесцеремонно ткнул я монету ему в руку. — И никогда больше не суди о человеке по внешности.

Ответом мне было гробовое молчание.

Я знал, что они поражены. И мысленно посмеивался: этот трюк уже не раз меня выручал из щекотливых положений.

Ведь обычный человек просто не в состоянии представить, как такое возможно.

— Ни фига себе… — тихо сказал кто-то из окружавших нас парней.

— Занесите его в список, — принял решение босс. — И подберите ему кимоно.

— Спасибо, у меня есть свое, — коротко ответил я.

И пошел переодеваться.

В одежде бойцов не было единообразия, даже у представителей одной команды.

А потому я преспокойно облачился в свое кимоно серого цвета и через пять минут стоял вместе со своими новыми товарищами по предстоящим поединкам…

Первые схватки я выиграл, что называется, походя — чтобы произвести нужное впечатление на своих временных работодателей.

Самым тяжелым было замаскировать мой истинный потенциал. Но в первом круге нашей подгруппы встречались не ахти какие мастера, и я вышел с честью из этого «театра двух актеров».

Тренер торжествовал, босс радовался, парни поддерживали меня криками, лишь «шкаф» стоял набычившись, будто я чем-то его обидел.

Впрочем, я был знаком с таким типом тупоголовых придурков, мнящих себя пупом земли. До их сознания доходит лишь добрый пинок, желательно по черепушке. Ни здравый смысл, ни мудрый совет они не признают. Этот человеческий мусор, среди которого бывают даже люди, считающие себя творческими, ради своих амбиций может засыпать любой родник, пусть после этого весь мир погибнет от жажды.

Парни, воодушевленные моими победами, дрались отчаянно и, главное, толково. Все-таки тренер, несмотря на злобные наезды «шкафа», знал свое дело весьма основательно.

Но в финале должны встретиться только двое — на этих соревнованиях не было деления по весовым категориям. И в конце концов отсеялись и неудачники, и вполне приличные мастера.

Что поделаешь, в спорте побеждает или сильнейший, или счастливчик.

Но все равно наша команда шла в первых рядах по общему зачету. А поскольку я вышел в финал, наши перспективы и вовсе выглядели радужными.

Молодой босс совсем потерял от радости голову. И тут же пообещал лично от себя за победу пять тысяч долларов.

В знак благодарности я рассеянно кивнул. Мои мысли в этот момент были заняты Чоном, не сводившим с меня глаз.

Уже после первых моих побед он как впился в меня взглядом, так и не отпускал, будто коршун добычу.

Такое преждевременное внимание мне не очень нравилось. Но что поделаешь — я был весь на виду.

В финале мне достался мастер тхеквондо из команды Чона.

Я возликовал. Этот вариант был для моих замыслов идеальным. Теперь дело было за малым — уложить парня на татами, да так, чтобы не очень уесть Чона, его тренера.

Парень и впрямь был неплохим бойцом. И наверное, мог составить достойную компанию любому мастеру европейской подготовки. Но только не бойцу, воспитанному на совершенно иных философских принципах.

Он работал чересчур прямолинейно, уповая на недюжинную силу и свое боксерское прошлое.

Действительно, удар у него был поставлен основательно. И мне стоило большого труда, изображая из себя мастера средней руки, не нарваться на его зубодробительный хук справа.

Я валял ваньку, что называется, до упора.

Несколько раз я даже позволил ему достать меня. Иначе Чон просто не поверил бы в мою игру.

Он и так смотрел на меня с подозрением — настоящие мастера узнают друг друга и без непосредственного контакта.

А мне очень не хотелось, чтобы Чон даже заподозрил мои истинные возможности. Кто знает, не придется ли мне когда-нибудь схлестнуться с ним лицом к лицу.

Предупрежден — уже вооружен…

В конце концов мне надоел весь этот цирк. И я, блокировав своим коленом выпад противника, ногой вмазал парню по-русски, со всего размаха, будто со зла.

Конечно, он сразу же прилег на татами и отрубился по крайней мере минуты на две. А мне больше и не нужно было.

Зал взорвался приветственными криками, меня бросились тискать, поздравлять.

Судья торжественно вручил главный приз — десять тысяч долларов — и пояс чемпиона, украшенный позолоченными бляшками.

Через толпу с трудом протиснулся молодой босс и, сияя от восхищения, ткнул мне в руки обещанные пять «штук».

Я догадывался, почему Александр Петрович так радуется. Перед началом соревнования делались ставки тотализатора, и, похоже, он выиграл приличную сумму.

— Нам нужно поговорить! Нам нужно срочно поговорить! — Он старался перекрыть шум толпы.

Я кивнул и, вежливо поклонившись судьям, направился к команде.

— Это парням… — Я отдал тренеру призовые деньги. — Вы хорошо дрались, ребята… — И я пожал всем руки.

От такого подарка они просто обалдели.

Команде за занятое первое место причиталась некая сумма. Но это были гроши по сравнению с главным призом.

Ну а мне вполне хватало и пяти тысяч их хозяина. Опять-таки для того, чтобы не вызвать подозрений у корейца.

Чрезмерная щедрость всегда сродни глупости, а в моем случае и вовсе чревата.

У Чона может возникнуть элементарный вопрос: с какой стати бывший прапорщик Алексей Листопадов, без году неделя работающий на гражданке с зарплатой чуть выше среднестатистической, так швыряется честно заработанными деньгами?

Притом будучи трезвым и в своем уме.

А вот оставленные премиальные от босса сразу снимали все проблемы.

Это значило, что победитель — порядочный, честный малый, готовый поддержать товарищей и совершенно не страдающий комплексом превосходства.

Собственно, таким и должен казаться постороннему наблюдателю бывший военный, служака до мозга костей, по злой воле нынешнего лихолетья попавший под сокращение.

— Я тебя принимаю на работу, — безапелляционно сказал Александр Петрович. — О зарплате договоримся. Я в этом плане не обижу.

— Спасибо. Я уже работаю. Правда, не в охране, а на предприятии. Но в качестве телохранителя я не гожусь. Извините…

— Ну почему, почему?! — горячился молодой босс. — Какие проблемы — научишься! Подготовка у тебя будь здоров. И я же сказал, что денег не пожалею.

— Нет, отрезал я. — Спасибо еще раз, что позволили драться за вашу команду. До свидания. Мне пора.

И я направился к выходу.

— Ты подумай, подумай! — прокричал мне вслед обескураженный отказом Александр Петрович. — Мое предложение остается в силе. Приходи в любое время…

Он еще что-то говорил, но я уже не слушал, превратившись в один обнаженный нерв.

Я заметил, как вслед за мной поспешил Чон, бесцеремонно расталкивая все еще возбужденных перипетиями финального поединка людей.

Неужели моя достаточно примитивная задумка сработала? Просто не верится… Значит, удача на моей стороне.

Чон догнал меня в раздевалке. Он вошел в помещение и подкрался ко мне тихо, как кот. Но я слышал не только шаги корейца, но и биение его сердца. Потому что был напряжен как струна.

Я стоял в одних плавках, готовый пойти под душ.

— Впечатляет… — Он удовлетворенно кивнул, бесцеремонно осмотрев меня с ног до головы. — Теперь я понимаю, что ты мог моего парня просто убить. Ты всегда такой мягкосердечный?

— Это всего лишь соревнования.

— Ты прав. — Кореец задумчиво покивал. — Давай познакомимся. Меня зовут Чон.

Свое имя он сказал, но руки, как это положено, не протянул. Странный тип, чтобы не сказать больше…

— Алексей, — ответил я невозмутимо, даже не пытаясь вежливо улыбнуться.

Пусть думает, что я не знаю, кто он на самом деле.

— В каком стиле ты работаешь? — спросил Чон.

Вопрос был, что называется, на засыпку.

Я к нему был готов и в то же время боялся его. Сражаясь на татами, я, как только мог, маскировал стойки и приемы хэсюэ-гун, пытаясь выдать их за технику классического ушу.

Трудно сказать, как это смотрелось со стороны.

Но я лелеял надежду, что даже проницательный кореец не усмотрит в моем стиле нечто совершенно оригинальное и незнакомое, а значит, опасное.

— Всего по капле. Немного бокса, немного ушу, кое-что и из других стилей…

— Возможно… — Его взгляд выражал сомнение. — Однако эффективность твоей адской смеси поразительна. Кто твой учитель?

— Меня учили многие. И на гражданке, и в армии. Некоторые приемы я почерпнул из переводной литературы.

— Где и кем ты служил?

Его узкие глаза и вовсе превратились в щелочки.

— Погранцом. В Таджикистане.

— Давно?

Чон все еще был во власти подозрений.

— Нет. Меня отправили в запас полгода назад.

— Для солдата ты староват…

— А я и не говорю, что трубил срочную. Я был прапорщиком.

— Такого мастера — и в запас…

Чон смотрел на меня не мигая.

— Послушайте… как вас там — какого черта?! — Я сделал вид, что вспылил. — Вы что, допрос мне устраиваете? Извините, мне пора в душ.

— Не горячись… — Чон миролюбиво придержал меня за локоть. — Я начальник охраны «Витас-банка». Мне нужны такие парни, как ты. Уверен, мы с тобой сработаемся.

— Я одному господину уже сказал, что в охранники не гожусь. Мне осточертела пограничная служба. И вообще служба. А в охране я буду точно таким же бобиком, как и в армии, только без погон. Мне нравится гражданка. Здесь я ни от кого не завишу.

— Но ты еще не знаешь, сколько тебе будут платить, — с нажимом сказал Чон.

— Дурные деньги в наше время зря никто не платит.

— И то верно… — Казалось, Чон колеблется. — «Витас-банк» — богатая фирма. Штука в месяц «зеленью» тебя устроит?

— Еще как устроила бы. Но в охрану я не хочу. А за предложение спасибо. Пока…

И я хлопнул дверью душа.

Через щель в двери я видел, что Чон некоторое время стоял в раздумье. А затем неторопливо пошел к выходу из раздевалки.

Я совершенно не ощущал, какой кран открыл — с горячей или холодной водой, — и пытался проникнуть в его мысли.

Не сморозил ли я большую глупость, отказавшись пойти в охрану «Витас-банка» с первого раза? А вдруг второго предложения не будет?

Я представляю, как бы рвал и метал Абросимов, узнай он о нашем разговоре…

И все равно я считал, что поступил правильно. Нельзя торопить события.

Чон прошел школу ГРУ и теперь должен проверить всю мою подноготную, прежде чем принять окончательное решение.

Если других кандидатов в охранники он давно знал или был о них наслышан, то я в городе чужак. А к чужаку всегда относятся настороженно.

(Впрочем, не исключено, что ошибался. Может, этот город — моя настоящая, «малая», родина? Но меня вряд ли сейчас кто-либо узнает. Над моей физиономией южноамериканский хирург потрудился на славу. Я и сам себя сначала не узнавал, как рассказывал мне Сидор.)

Мое появление на соревнованиях и так подозрительно. А если выяснится, что я без мыла в задницу лезу, чтобы попасть в охрану «Витас-банка», к самому Чону, то на меня сразу наденут «колпак» и выполнять задание Абросимова будет весьма затруднительно.

Если не сказать — невозможно.

И еще одно обстоятельство питало мои надежды на удачный исход внедрения — сам хозяин банка, Наум Борисович Витаускас.

Главное, что я успел подметить, когда победил в финале, было выражение его лица, остававшееся на протяжении всего кумитэ брезгливо-холодным и бесстрастным.

Глаза банкира загорелись нескрываемой жадностью, будто в этот миг Витаускас увидел нечто очень дорогое, что можно купить за бесценок.

Озабоченно собрав морщины на лбу, он в нетерпении заерзал и что-то шепнул Чону.

Скорее всего, идея пригласить меня в охрану банка принадлежала ему.

А такие люди никогда не тушуются перед трудностями. В особенности если их можно преодолеть с помощью универсального и привычного инструмента — денег.

Только когда хлопнула дверь за Чоном, я наконец заметил, что скоро сварюсь как рак — сверху на меня изливался кипяток.

Выругавшись, я добавил холодной воды и на несколько минут отключил восприятие внешнего мира, окунувшись в медитацию восстановления.

Жизнь уже не казалась мне постылой и ненужной.

Опер

Мы с Латышевым прослушиваем оперативную запись телефонных переговоров Здолбунского.

…3долбунский. Да не было, не было у меня в тайнике никакого оружия!

Некто. А деньги? Откуда столько «капусты»?

Здолбунский. При чем здесь деньги? Я говорю об оружии.

Некто. А я о деньгах. Ты должен был сдать их на кассу. Почему не сдал? В какие игры ты начал играть?

Здолбунский. Какие игры?! Я ничего не утаиваю, клянусь! Там просто был… небольшой запас на черный день.

Некто. И сколько?

Здолбунский называет цифру, и мы с Латышевым смеемся — хитрец!

Михаил Семенович, скорее всего, доложил одному из своих шефов, пока нам неизвестному, только о тех деньгах, что были записаны в протокол.

Остальные, рассосавшиеся по карманам омоновцев, он с явным облегчением оставил за кадром.

Я мысленно восхитился Кузьмичом — психолог. Он сразу сказал, что Здолбунский готов к этой сумме добавить еще столько же, лишь бы мы тихо-мирно, а главное — без протокола разошлись.

Разговор велся через спутниковую связь, и наши «клиенты» не подозревали, что их можно прослушать.

Наивняк…

При современной электронике можно подслушать даже мысли собственной жены. Но лучше не надо — мужские мозги таких откровений могут не выдержать.

Некто. Как, ты говоришь, зовут того майора?

Здолбунский. Какого майора?

Некто. Тебя что, переклинило? Я говорю о том майоре, который возглавил группу, устроившую шмон.

Здолбунский. A-а… Его фамилия Ведерников. Он из УБОП.

На линии неожиданно воцарилось молчание.

Запись оказалась отменного качества, и нам было слышно тяжелое дыхание Здолбунского. Его собеседник затих — возможно, он вел переговоры по другому телефону.

Здолбунский. Алло! Алло! Куда вы пропали?

Некто. Ты еще на линии?

Здолбунский. Я уже думал…

Некто. Помолчи. Что этот майор тебе сказал?

Здолбунский. Чтобы я срочно решил вопрос с квартирой для этой… как ее… старухи, Лапушкиной. Надеюсь, вы помните.

Некто. Да-да, конечно…

Здолбунский. И что мне делать?

Некто. Решай.

Здолбунский. Почему?! Это стоит немалых денег. Вы ведь сами недавно говорили, что…

Некто. Обстоятельства изменились. Ты хочешь, чтобы пошла в ход состряпанная ментами липа?

Здолбунский. Правильно — состряпанная. Я ни в чем не виноват! Оружия не было. А деньги в тайнике — это не криминал.

Некто. Дурак! С органами связываться — себе дороже.

Здолбунский. Разве у нас там нет своих людей? И здесь, и в столице. Мы что, платим им только за красивые речи?!

Некто. Ведерникова оставь в покое! Делай, как он тебе сказал. Это приказ.

Мы опять многозначительно переглядываемся. Это уже кое-что.

Почему это какой-то милицейский майор — неприкасаемая личность? И это в нынешние времена…

Кому-кому, а нам хорошо известно, какую бурю звонков от власть имущих могли вызвать Некто и компания, обратись они к тем оборотням, что хлебают помои из их корыта.

— Есть касание? — спрашиваю, вернее, констатирую факт терминологией космонавтов.

— Есть, — подтверждает довольный Латышев.

Я тоже рад — наша неожиданная для них наглость начала приносить плоды.

— Кто собеседник Здолбунского?

— Выясняем… — Латышев посмотрел на наручные часы. — Я жду телефонного звонка с минуты на минуту.

— У меня есть предложение…

— Вроде того, что вы провернули с магазином фирмы «Теллус»? — Латышев откровенно смеется.

— Почти. Нужно хорошо потрясти и «Витас-банк».

— Ба-ба, какие мы храбрые!

— Нельзя долго ходить вокруг да около. Пора нанести удар в центр осиного гнезда. Тогда результат не замедлит сказаться, и…

— И вас уроют немедленно. И всех остальных, начиная с генерала, осмелившегося дать такое указание, меня, как вашего непосредственного начальника, и ребят, участников операции. Я не имею в виду физическое устранение, хотя и такой вариант возможен, но в органах после этого нам не работать.

— Вы так дорожите службой?

— В мои годы дорожить можно только семьей и здоровьем.

— Так какие проблемы?

— Никаких. Семьи у меня нет. Была, но… Это не суть важно…

— Генерал?..

— Он в первую голову политик, но все равно порядочный человек. И если мы настоим, он нас поддержит.

— Тогда что?

— Рано. Нельзя спугнуть их прежде времени. Если мы не соберем железный фактаж, нас заклюют.

— Это точно…

— Вой поднимется не только в парламенте, но и за бугром. Притом на самом высоком уровне, вплоть до Конгресса США. Там очень пристально наблюдают за развитием нашей «демократии».

— Да уж… Радетели еще те… В своем глазу и бревна не видят, а в чужом и соринку замечают.

— Вот-вот… А вам хорошо известно, как относится наш президент к своему имиджу.

— Но мы не можем сидеть сложа руки!

— Верно. Не можем и не имеем права. И не будем.

— Тогда за чем остановка?

— Сейчас во всех грехах винят в первую очередь правоохранительные органы. Поэтому в случае промашки все камни полетят в наш огород.

— И не только камни, но и оргвыводы.

— Естественно. Инициатива всегда наказуема. Даже если она приносит несомненную пользу. А уж какую булыгу швырнет президент, можно только гадать. И не потому, что он редиска. Его просто заставят отреагировать соответствующим образом. Надеюсь, вам известно, кто у нас царит, а кто правит?

— Еще бы.

— Тогда мне нечего добавить. Мы профессионалы и обязаны учитывать все нюансы в расследовании. Вы знаете, как рассыпаются дела в суде из-за элементарного головотяпства следствия.

— И как тогда дальше нам действовать?

— Вы наблюдали, как рыбки едят брошенный в аквариум кусок булки?

— Приходилось…

— По крошке, отщипывая со всех сторон, покуда от куска не останутся одни круги на поверхности. Да и те вскоре превращаются в гладь.

— Не могу понять, в чем аналогия.

— Так нужно работать и нам: щипать, кусать, тормошить, не давая ни дня покоя, чтобы в конце концов добраться не только до рыбаков, которые забросили сеть, но и до тех, кто ее сплел.

— Вот теперь дошло.

— Нам нужно проверить каждый узелок, каждую ниточку этой сети, чтобы потом все остальное было делом голой техники. Проверить и подтвердить материалами.

— А что делать со Здолбунским?

— Выполнять обещание. С квартирой он вопрос решил?

— Успел, хитрован… Двухкомнатная, улучшенной планировки.

— Круто… — Латышев рассмеялся. — Оказывается, майор Ведерников — весьма авторитетная личность в городе.

— Оказывается…

Я угрюмо покривился, пытаясь изобразить улыбку.

— Значит, документы в стол?

— Ни в коем случае! В этом вопросе нужно быть джентльменом. Деньги отдать — это само собой ясно. А протоколы нужно уничтожить на глазах Здолбунского. Они должны теряться в догадках.

— Теряться в догадках?

— Именно. Давайте поразмышляем. Мы провели выемку из тайника. Здесь для них все понятно — кто-то настучал.

— А значит, они будут искать наводчика.

— Естественно, притом среди своих. Но не думаю, что найдут… — Латышев снова довольно хохотнул.

— Это точно, — подтвердил я слова полковника. — Мы ведь пошли к Здолбунскому практически наобум.

— Ну, не совсем так… Но все равно элемент нервозности мы им подбросили. Дальше — оружие. То, что это наших рук дело, ни для кого не секрет. Спрашивается в задаче — зачем? Как бы вы ответили?

— У Ведерникова крыша поехала… понятно из-за чего… И теперь он рвет и мечет, рубя направо и налево, правых и виноватых. А Федотовна — извините, Лапушкина — только хороший предлог.

— Все точно. И логично. Кроме одного — нашего финального аккорда с оружием. Ведерникова все знают как бессребреника…

Я почувствовал, что краснею, вспомнив деньги, полученные от Кузьмича.

— Тогда почему и кто осмелился подбросить оружие Здолбунскому? — продолжал полковник. — Понятно, что эта идея никак не могла исходить только от майора Ведерникова, без соответствующего указания свыше.

— Несомненно.

— Но если уж сделали так, то из каких соображений дело спустили на тормозах?

— Вы правы — никакой логики.

— То-то, — с удовлетворением прищурился Латышев. — И пусть теперь их аналитики гадают на кофейной гуще, что и почем.

— Я думаю, у них есть только одна исходная предпосылка: квартира Лапушкиной является лишь предлогом к чему-то неизвестному, а значит — опасному.

— Скорее всего, так они и решат.

— Это хорошо. Ведь все тайное страшит гораздо больше, нежели явное.

— Верно. А мы в итоге нажали на болевые точки и теперь отслеживаем реакцию «клиентов»…

Я не стал дожидаться, пока Латышеву доложат о результатах анализа прослушивания телефонов «Витас-банка» и фирмы «Теллус».

Я направил стопы в свой кабинет, чтобы более тщательно обдумать идейку, подброшенную моим новым шефом, который начинал мне нравиться. Похоже, мужик он и впрямь стоящий.

Я шел и думал, что нам снова предстояло отщипнуть еще один кусочек пирога у нашего противника.

По пути к кабинету я размышлял над тем, что так и не раскусил до конца роль Латышева в этой облавной охоте на «Витас-банк» и иже с ним.

Неужели полковником движут только высокая гражданская сознательность и чувство долга? И почему он до сих пор так и не дал мне все материалы по расследованию?

Что за этим кроется?

Из каких соображений Латышев кормит меня лишь намеками: «активность мафиозных структур в этом регионе», «многоходовые комбинации группы банков и зарубежных фирм»… И тэдэ и тэпэ.

В общем, сказочки для салаг, новичков в сыскном деле. Но он ведь хорошо знает, что я собаку в этом деле съел. Читал мое личное дело, и, наверное, очень внимательно.

Наконец — «мы». «Нас заинтересовало…», «Саенко мы достанем»… «Мы» — это Главное управление? Что-то не похоже.

У меня, например, создалось впечатление, что о нашей разработке «Витас-банка» в столице ни сном ни духом не знают. Спросить бы, но субординация…

Ладно, допустим, строгая конспирация, узкий круг посвященных в разработку лиц и прочее.

Но с какой стати меня-то держать на голодном пайке?

Я понимаю — фонарь, он и есть фонарь. Свети, высвечивай, но только свой участок.

Однако Латышев не тот человек, чтобы не понимать, что майор Ведерников просто не может по складу характера и по должности быть болванчиком в карточной игре.

Мало того — в нашем УБОП появились новые сотрудники, тоже приезжие, подчиняющиеся напрямую Латышеву.

Они составляли небольшую часть — нас теперь в штате до хрена и больше, — но занимали ключевые позиции: прослушивание, техобеспечение операций и даже работа с кадрами, что всегда было прерогативой областного управления внутренних дел.

Кто же ты такой на самом деле, полковник Латышев, черт бы тебя побрал?!

В кабинете я не засиделся. На сегодня у меня было запланировано одно очень нужное и важное, с моей личной точки зрения, дельце.

Спустившись в гараж и зафрахтовав «волжанку» — теперь у меня было право использовать служебный транспорт в любое время дня и ночи, — я поехал в мебельный магазин, где потратил энную сумму от «навара» на Здолбунском.

Заплатив грузчикам и указав адрес, куда нужно доставить мебель, я плотно поужинал в небольшом частном кафе, а затем порулил к Федотовне.

Мне открыли, едва я постучал, — звонок еще не установили.

— Мамочки, кого я вижу! Наш найденыш! — На пороге стояла, широко ухмыляясь, Стрёма. — Заходи, тяпнешь стаканчик. У нас сегодня новоселье.

— У нас?

— Ну у Федотовны. Какая разница. Быстрее закрывай дверь — сквозит…

Мебель, которую я купил часа два назад, уже стояла на своих местах. А в кухне гудел шалман.

Верховодили, как обычно, Стрёма и Кукла.

Маркуша только довольно басил и делал вид, что он главный в этой компании.

Обалдевшая от неожиданно привалившего счастья Федотовна скромно сидела на почетном месте и лишь приговаривала: «Слава Богу, слава Богу…»

— Штаны принес? — встретил меня вопросом Маркуша.

— А как же. Держи… — Я сунул ему в руки сверток с одеждой. — Спасибо.

— За спасибо сыт не будешь… — ворчал Маркуша, снимая магазинную обертку. — Эй, что я вижу? Ни хрена себе…

— Костюм, рубаха, носки и ботинки. Как договаривались.

— Мужик, ты че, поехал? Зачем мне все это. Не-ет, так не пойдет. Верни мне мое — и дело с концом.

— Заткнись, Маркуша! — Стрёма с жадностью схватила одежду. — Человек от всего сердца, а ты…

— Положь где взяла! — рявкнул Маркуша. — Тебе все мало, утробище ненасытное! Пусть мое принесет. Если я надену это барахлишко, то мне завтра перо в бок сунут — и поминай как звали. Каждый сверчок должен знать свой шесток.

— Дурак ты, Маркуша! — вызверилась на него Кукла. — Загоним вещички кому-нибудь — и дело с концом, если не хочешь надевать.

— Правильно.

Стрёма сгребла мой подарок в охапку и поторопилась выйти в другую комнату.

— Вот зараза… прошмандовка… — бубнил набурмосившийся Маркуша. — Продаст и половину прикарманит. Знаю я ее, стерву…

— Выпей за здоровье Федотовны. — Кукла не пожадничала, налила мне стакан почти доверху. — У нас тарань есть, колбаса «Докторская», — сказала она с гордостью. — Тяни.

Я молча выпил. И закусил.

Странное дело — в компании отверженных мне было сейчас спокойнее и приятнее, нежели среди своих коллег. Этим обездоленным не нужно было кривить душой, что-то из себя изображать, они делились последним, не задумываясь, как будет завтра.

Уходя, я отозвал Федотовну в сторонку:

— Возьмите.

Я сунул ей в руки остаток «зелени», что дал мне Кузьмич. Часть этих денег я уже потратил на мебель и одежду для Маркуши.

— Завтра вам привезут и установят холодильник, стиральную машину, телевизор и газовую плиту. Половину этих денег отдайте Стрёме — для всей компании. Свои спрячьте и никому о них не говорите.

— Сынок… — Федотовна просто остолбенела. — Сынок, зачем мне столько? Это много и… и не нужно…

— Нужно. А денег в самый раз. Чтобы вы пожили хоть немного по-человечески. А квартиру теперь у вас никто не отнимет, можете не беспокоиться. Уж я за этим послежу. Прощайте. Здоровья вам.

— Это все… ты… с квартирой?.. — Федотовна беспомощно развела руками, будто собиралась ударить в ладоши.

— Не совсем я. Кое-кто помог. Хорошие люди еще не перевелись. — Тут я почему-то вспомнил Кузьмича. — Не поминайте лихом…

Я не стал слушать благодарственных слов и выскочил за дверь.

— Спаси тебя Бог, спаси тебя Бог…

Это было последнее, что я услышал, сбегая по ступенькам вниз. Хорошо бы, подумал я, ее слова долетели до того, кому они предназначались. Ведь Федотовна сказала их от чистого сердца…

Хорошо, время было уже вечернее, и никто не видел моих слез.

Что-то я в последнее время совсем расклеился…

Киллер

Квартиру мне выделили в доме, который строили западные немцы для офицеров, служивших в Восточной Германии. Ведь по легенде я все-таки был отставником, хотя и топтал пограничные тропы на совершенно противоположной стороне света.

Правда, как я успел подметить, большую часть жильцов составляли люди, не имевшие никакого отношения к армии.

Наверное, этим блатным пришлась по душе черепичная крыша, оклеенные обоями подъезды и современная планировка помещений, отделанных по высшему классу.

Но на однокомнатные, похоже, спрос был мизерный. Потому прапорщика Листопадова смогли пропихнуть через плотный частокол ответственных и полуответственных господ-товарищей без особого напряга, как информировал меня Абросимов.

Меня такие мелочи не волновали. Какая разница, где приткнуться на время. Главное, чтобы никто ничего не заподозрил.

Но мои документы состряпали настолько добротно, что даже военком выразил сочувствие в связи с гибелью моей семьи.

Не говоря уже о соседях из военных. Сами безденежные и большей частью безработные, сплошь погорельцы или беженцы, они приносили мне последнюю краюху хлеба, когда я поневоле изображал маету в поисках работы.

На службу меня приняли в странную конторку, занимающуюся неизвестно чем, но тем не менее стригущую купоны почище некоторых заводов средней руки.

И название этого уродливого подкидыша перестроечной поры соответствовало его истинной сути — ТОО АМУ.

Что обозначали первые буквы аббревиатуры, я знал — «товарищество с ограниченной ответственностью».

Но что касается второй половины ребуса, то расшифровать его не могли даже сотрудники с трехгодичным стажем.

Возможно, что такое или кто такой АМУ, знал наш шеф, господин Бодунов, но, скорее всего, он был лицом подставным, зицпредседателем Фунтом, и его мы видели раз в неделю, и то издалека.

Всеми делами заправлял его зам, некий Андрей Исаевич Болото, реликт застойных времен; от него за версту перло неистребимым духом казарменного социализма.

Однако свои функции он исполнял с завидной цепкостью и четкостью и вовсе не был похож на придурка.

В общем — мужик был сам себе на уме. Впрочем, его обязанности заключались большей частью в бумагомарании. Каждое утро Болото подписывал платежки, чеки, какие-то договоры и прочую бухгалтерско-канцелярскую муть.

В остальное время он сидел безвылазно в кабинете и гонял чаи.

Что там делал любезный Андрей Исаевич, было загадкой не только для сотрудников ТОО АМУ, но и его секретарши Ниночки, страдающей от чрезмерной любвеобильности и словесных поносов.

Платили нам не очень много, но вполне сносно. И главное, вовремя, что по нынешним временам дорогого стоит.

Каждый из нас занимался чем хотел, однако до пяти вечера никто и не помышлял «сделать ноги» — у Болото на первом месте стояла не полезность сотрудника, а рабочая дисциплина.

Моей главной обязанностью была систематизация и подбор материалов по определенным видам сырья и продукции. Потом свои «труды» я передавал Болото и мог спокойно балдеть сколь угодно долго.

От этого идиотского убивания времени, которое почему-то называлось «службой», можно было рехнуться. И я от нечего делать начал осваивать компьютер.

Моим учителем стал Пашка. Никто его по-иному не звал, хотя ему уже перевалило за тридцать и по пьянке он кичился званием кандидата каких-то наук.

Это был настоящий шизофреник, помешанный на компьютерной технике. От него все наши бездельники шарахались как черт от ладана.

Мне Пашка обрадовался, как жаждущий путник роднику. Его беспрерывный треп я преспокойно пропускал мимо ушей, особенно когда учился работать на клавиатуре всеми десятью пальцами.

А в остальном он был просто гением: уже к исходу месяца я знал так много, что и самому не верилось.

Конечно, я мог остановиться на достигнутом, но Пашка вбил себе в башку, что я программист от Бога, и насел на меня с утроенной энергией.

В его утверждения я не очень верил, хотя, не скрою, мне было лестно.

Впрочем, я и не сопротивлялся — пусть уж лучше и меня, как и Пашку, считают чудаком, нежели кем-то иным…

Я устроился в эту подозрительную контору «с улицы» — без протекции. По нынешним временам такое везение могло показаться невероятным, если бы не личность Болото.

Когда он узнал, что Алексей Листопадов бывший военный и про то, как с ним поступили после гибели семьи, он недрогнувшей рукой подписал заявление о приеме на работу. И назначил оклад не намного ниже, чем у Паши, без которого контора прекратила бы свое существование.

Остальные, в том числе и я, похоже, были просто для антуража.

Наверное, Андрей Исаевич и сам был в прошлом военным. Но он не отличался словоохотливостью, а потому о нем никто ничего не знал.

И все равно я был ему признателен и испытывал нечто вроде уважения.

Так тянулись дни за днями.

Абросимов через Ливенцова метал в меня громы и молнии, потому что операция внедрения не укладывалась в сроки и вообще грозила провалом.

А я постепенно сжимался от недобрых предчувствий, как часовая пружина, готовая вот-вот лопнуть.

Неужели я перемудрил?

Надо было сразу соглашаться… надо было… Надо было!

Ошибся? Скорее всего. Болван…

Но я ведь точно знал, что в конторе обо мне уже справлялись. Притом сразу после соревнования. Так долго идет проверка? Или я где-то переиграл?

Где именно? Поди определи…

Черт возьми!

Я не выдержал напряженного ожидания и решил форсировать события…

Случай подвернулся идеальный.

Идеальный с точки зрения конспирации — Пашке стукнуло тридцать три года, нам как раз выдали получку, и наш кандидат околовсяческих наук с мужеством, которого от него никто не ожидал, решил спустить зарплату и свои холостяцкие накопления в каком-нибудь приличном кабаке.

Коллектив поддержал эту идею с небывалым энтузиазмом.

Я своих нынешних коллег понимал. Нынче с трудовыми по ресторанам сильно не разбежишься, а случай проехаться на дармовщинку выпадает не чаще дождя в пустыне Калахари.

Ресторан выбирали долго и придирчиво.

Конечно, что-то шикарное и очень дорогое нам не светило — тут все как один были реалистами.

Однако и не хотелось провести вечер в какой-нибудь затрапезной забегаловке, где подают дрянные котлеты по-киевски, салат «Столичный» трехдневной давности на прогорклом майонезе и самопальную водку по цене французского коньяка.

В конце концов выбор остановили на ресторане «Русь».

Открыли его недавно, год назад. И пока он держал марку как один из самых приличных кабаков города.

В других заведениях подобного типа гуляла публика, что называется, оторви и выбрось, привлеченная новомодным стриптизом и возможностью по дешевке купить «косячок» с дурью.

В «Руси» клиентов встречал бородатый швейцар, в отделанных под старину залах царил полумрак, и эстрада играла не набившую оскомину попсу, а по-настоящему хорошую музыку, большей частью песни и мелодии, ставшие классикой.

Скажи кто-нибудь сослуживцам, что посетить «Русь» — это моя идея, у них от удивления глаза полезли бы на лоб.

Дело в том, что ресторан принадлежал фирме «Теллус». И был любимым местом времяпровождения шефа «Витас-банка».

А он категорически не принимал все новомодные веяния, любил простую, но хорошую кухню и ненавидел современные грохочущие ритмы.

Я уже знал, когда он там бывает. Ливенцов снабжал меня самой свежей и надежной информацией.

Потому сумел ненавязчиво вдолбить в Пашкину компьютерную башку, что нужно идти именно в «Русь». И обязательно в пятницу.

Обычно последний день рабочей недели Наум Борисович посвящал сауне.

А после восьми вечера ужинал в банкетном зале ресторана, отделенном от «масс» зеркальной стенкой из бронированного стекла. Это чтобы исключить всяческие неожиданности.

Пашка, уверовав, что идея пойти в «Русь» — его собственная, сражался за нее как лев. Хотя устоять против напора Ниночки, жаждущей блеснуть очарованием в ресторане-казино «Астракон», было невероятно трудно.

И теперь, случись проверка, я был девственно чист. Ведь все сотрудники нашей шарашкиной конторы могли подтвердить, что в «Русь» меня потащили едва не силком.

Мы заказали стол в удачном — с моей точки зрения — месте.

Он располагался на самом виду у Наума Борисовича (который мог преспокойно созерцать зал ресторана, сам оставаясь невидимым). И в то же время был не на проходе, а возле декоративной стенки из дикого камня, увитого плющом.

Мы — это Пашка, я, Ниночка, два подтоптанных мужичка, считающие, что они до сих пор молодые здоровые кобели, задумчивый Ушков, помощник Болото, Маргарита Никоновна, наша мэтресса, баба-огонь, не дающая спуску молодняку, и три свиристелки без спикера в голове, пытающиеся подражать эстрадным дивам.

Все шло, как и положено в подобных случаях: поначалу присутствует некоторая скованность, дамы изображают недотрог, кавалеры любезны и галантны, тосты умны и велеречивы, Пашка застенчиво-важен и пытается не перепутать, в какую руку брать нож, а в какую вилку, зажженные свечи еще не оплыли, пианист, «разминающий» публику, играет что-то грустно-задумчивое…

Все спокойно, чинно и благородно.

Народ отдыхает и расслабляется…

Я немного нервничал и часто украдкой посматривал на часы. Уже было пятнадцать минут девятого, а Наум Борисович еще не появился.

Конечно, мне было известно, что он попадает в банкетный зал через специальный вход из подземного гаража.

Но все равно перед его прибытием телохранители перекрывали все возможные и невозможные пути проникновения в ресторан.

Их тоже пока не было.

Проклятое невезение! А я уже раскатал губу…

Нет, Абросимов прав — из меня психолог, как из дерьма пуля. А уж шпион — тем более. Как говорится, кто на что учился…

Это факт.

Я теперь пожалел, что не доложил о своем плане Абросимову. Возможно, он помог бы через свои каналы вытащить президента «Витас-банка» в ресторан к намеченному сроку.

Хотя… чему быть, того не миновать…

Тем временем наша компашка уже развеселилась и теперь стравливала пар в танцульках. Ниночка, эта прилипчивая стервоза, захомутала меня всерьез и теперь лежала на груди, томно вздыхая и пытаясь прижаться потесней.

Хотя куда уж ближе…

Ушков, даже на хорошем подпитии не теряющий своего загадочно-задумчивого вида, танцевал, степенно поддерживая Маргариту Никоновну, которая стреляла по всему залу черными, брызжущими бенгальским огнем глазищами, выискивая свой идеал.

Она была замужем только раз и всего месяц, после чего напуганный ее темпераментом муж пустился в бега в поисках спокойной гавани, где не так сильно штормило.

В дальнейшем любвеобильная Марго испытывала соискателей руки и сердца еще до свадебного причала. Притом по полной программе.

Но избранники будто сговорились и шли ко дну самое большее через неделю. Вот такие у нас хилые мужики…

Однако Маргарита Никоновна была оптимистка и надежду встретить сексуального гиганта не теряла.

Она даже пыталась заарканить иностранца, который был немало наслышан о разнообразных достоинствах и красоте славянок.

Говорят, что после двух суток пламенной любви с Маргаритой Никоновной он ночью сбежал в аэропорт, где купил билет на первый попавшийся рейс, оставив в гостинице все свое барахло.

По приезде домой этот любитель острых ощущений написал книгу о русских женщинах, которая стала бестселлером. Не больше и не меньше.

Поэтому Маргарита Никоновна могла со спокойной совестью утверждать, что открыла миру талантливого беллетриста.

Историю ее любовных приключений рассказала мне все та же Ниночка, правда присовокупив еще и несколько пикантных подробностей — так сказать, не для прессы.

Наш гениальный Пашка потух и лишь что-то бессмысленно бормотал, приветственно помахивая двум нашим плешивым орлам, вихляющим расплющенными задницами с молодым поколением.

Еще одна девица курила сигарету за сигаретой и строила глазки шустрому официанту, порхающему между столов.

Короче — Пашкин вечер удался. Если, конечно, судить по его основному предназначению.

А вот что касается моих проблем, то они только усугубились…

Я решительно стряхнул с себя разомлевшую Ниночку и пошел в туалет. Мне до зуда в ладонях захотелось умыться, чтобы смыть с лица пудру и запах духов моей партнерши.

Часы показывали полдесятого, и я должен был решать, что делать дальше — ждать или незаметно сваливать, пока Ниночка не затащила меня в постель.

Отказать ей — значило нанести смертельную обиду и заполучить коварного и беспринципного врага. Я уже знал, что своим длинным языком она могла и слона завалить, и мне очень не хотелось попасть под ее пристальное внимание.

При всех своих чисто женских недостатках Ниночка вовсе не была дурой. Скорее наоборот. В противном случае Болото вычистил бы ее в два счета.

Правда, поговаривали, что она была пассией самого господина Бодунова, бывшего комсомольского работника, надменного лощеного болвана, но я сомневался.

Возможно, Ниночка и попала в контору через постель шефа, но не более того.

Обычно такие деятели блюдут внешнюю нравственность с фанатизмом средневековых пуритан. А если учесть, что Бодунов не мог и шагу ступить без своей половины, дамочки с претензиями, то разговоры о его какой-либо связи с секретаршей были не более чем досужим вымыслом.

Я уже открыл дверь в вестибюль, как вдруг заметил оживление в зале.

Мне хватило одного взгляда, чтобы скверное настроение улетучилось, словно сигаретный дым, — есть!

Бесцеремонно расталкивая подгулявших посетителей, между столиками замелькали внушительные фигуры охранников Наума Борисовича.

Некоторых я знал в лицо — они были на соревновании. Я не стал задерживаться и прошел в туалет.

Теперь мне осталось ждать недолго…

Когда я возвратился, Ниночка вовсю отплясывала со здоровенным амбалом, компания которого сидела неподалеку.

В душе я обрадовался безмерно — она сама, без моего вмешательства, предложила себя в качестве наживки.

И рыба, намеченная мной еще в начале вечера, проглотила эту наживку целиком и бесповоротно. Мне осталось лишь сыграть ревнивца — и дело в шляпе.

За этой компанией я приглядывал все время.

Ничего необычного — крутые просаживали шальные бабки, зашакаленные «тяжким» рэкетирским трудом.

Однако вели они себя на удивление тихо. Похоже, понимали, кто тут есть кто, и на неприятности не нарывались.

Но я чересчур хорошо знал, какие мысли бродят под их узкими лбами, чтобы обольщаться на сей счет. Достаточно даже слабой искры, чтобы взыграло ретивое, — перемирие между городскими бандами и отдаленно не напоминало прочный мир.

Каждый из этих ублюдков мнил себя пупом земли и готов был не задумываясь перегрызть глотку любому, лишь бы доказать свое «я», заменяющее мозговые извилины.

И все-таки, несмотря на долгое ожидание, мне в этот вечер везло.

Во-первых, я заметил Чона, на секунду показавшегося в двери банкетного зала. Значит, Наум Борисович точно здесь — в злачных местах кореец не отходил от него ни на шаг и, наверное, сопровождал даже в сортир.

А во-вторых, Ниночка оказалась на высоте своего «целомудрия» и преданности коллеге по работе.

Когда нахальный амбал, вообразивший, что телка уже в кармане, бесцеремонно потащил ее в круг на следующий танец, она сначала возмущенно вырвалась. А затем, когда ее горе-ухажер не оставил своих притязаний, недолго думая влепила ему пощечину.

Дальше все развивалось как по писаному: амбал вспылил (что вполне понятно) и тоже попытался вмазать по мордам «обнаглевшей» девице. А иной реакции от него ждать и не приходилось.

Но, увы, он опоздал. Долей секунды раньше мелькнул мой кулак, и амбал пропахал ползала, пока не остановился у самой эстрады.

Никто не кричал «Наших бьют!», но компашку будто корова языком слизала из-за стола. Опережая друг друга, они бросились ко мне, горя желанием измолотить, поломать кости…

В общем, размазать по полу незнакомого лоха, осмелившегося поднять руку на самого… впрочем, я его не знал.

Я уложил их очень аккуратно — чтобы не перевернуть столы и не побить посуду. Иначе Абросимов просто с ума сойдет, если я представлю ему счет на оплату «расходов по внедрению».

«Быков» было четверо, но я приложил только троих. Последний, завидев такое дело, задержался на полпути и что-то вяло выкрикивал. Наверное, подбадривал корешей.

Я дрался и краем глаза наблюдал за дверью в банкетный зал.

Мне было известно, что Наум Борисович очень болезненно реагирует на беспорядок в своем уютном ресторанном гнездышке. И его охранники расправляются с зачинщиками драк беспощадно.

Где же вы, хваленые орлы «Витас-банка»?! Я так вас жду…

Вышли. Двое. Фу-у, наконец-то…

Неужели Чон не узнал меня? Или решил, что схватка на татами с одним соперником — это не факт, а мордобитие по пьяной лавочке по схеме двое против одного — совсем иное дело?

Я ждал, что они прежде побеседуют со мной, тем более что драка уже закончилась.

Но у парней, наверное, был другой приказ.

Они атаковали меня сразу, с двух сторон. Один сделал подсечку-подкат, а второй в это время взвился в воздух, чтобы пройтись по мне уже лежачему.

Сработали они синхронно и вовсе не примитивно. Прием был доведен до совершенства. Это было тхеквондо в чистом виде.

Они попали в пустоту…

Я не стал особо мудрить и демонстрировать технику.

Я просто мягко ушел от подката. А когда второй, еще не осознавая, что противник куда-то девался, коснулся пола, я слегка подбил его опорную ногу, и он со всего размаху сел на пятую точку.

Мне не хотелось работать с ними слишком жестко. Вдруг я все-таки попаду в охрану банка? А если так, то зачем мне наживать лишних врагов?

— Мужики, я тут ни при чем, — миролюбиво обратился я к потерявшим голову парням. — Это они затеяли заваруху. — Я кивком указал на все еще трущих полы амбалов.

— Ах ты!..

Вот и все, что я получил в ответ.

— Не говорите потом, что я вас не предупреждал…

Я снова ушел от удара в голову и занял выжидательную позицию. Если Наум Борисович и Чон наблюдают за мной, то я просто обязан продемонстрировать хладнокровие и приличную технику.

— Успокойтесь, мужики…

Нет, прописные истины дуракам нужно вдалбливать в башку в прямом смысле слова. Иных доказательств они просто не приемлют.

На этот раз парни действовали совсем по науке. Один из них начал атаковать с нижней позиции, с полуприседа (что напоминало шаолиньский стиль «змеи»), а второй — сверху, опять-таки имитируя стиль китайских монахов — «цаплю».

Конечно, школа тхеквондо вносила существенные коррективы в стойки и приемы, но ничего такого, чего бы я не знал, они не показали.

Я не стал долго рассуждать. Кто знает, сколько таких гавриков может прибыть им на подмогу.

И мне не хотелось иметь перед собой слишком много противников. Иначе их можно остановить, только переломав кости двоим или троим: вопли изуродованных отрезвляют почище ушата ледяной воды.

Потому я просто нокаутировал одного приемом «рука-копье» в солнечное сплетение, войдя в клинч. А второму в этот же момент заехал стопой в висок — не сильно, планирующим ударом.

Оба отрубились мгновенно.

Ну, конечно, я так и знал — они сыпанули со всех сторон как саранча. И ясное дело, без приказа.

Как же — чувство товарищества. И железная воля Чона.

Который их всех спустит в унитаз, если они примерно не накажут наглеца, осмелившегося поднять руку на охранников «Витас-банка», элиту бойцов тхеквондо.

В зале вдруг стало тихо.

Замолчала даже Ниночка, мечущая громы и молнии на головы амбалов, виновников потасовки. В одночасье отрезвевшие посетители отхлынули к стенам. Кое-кто рванул даже к выходу.

А я очутился посреди танцевальной площадки.

Меня окружили со всех сторон, но нападать не спешили.

Собственно, так и должны поступать настоящие бойцы. Для начала противника нужно запугать, чтобы он психологически сдался уже до боя.

И похоже, им не понравилось то, что я сумел справиться не только с «быками», но и с их товарищами, без сомнения солидно подкованными в тхеквондо.

Судя по стойкам, они собирались атаковать меня на всех трех уровнях: ноги, корпус, голова. Такая безукоризненная организованность несомненно отрабатывалась на многочисленных тренировках.

Надо отдать должное Чону — только незаурядный мастер-наставник способен добиться четкого взаимодействия учеников столь разных по характеру, темпераменту и физическим кондициям: каждый из них избрал для схватки со мной самый эффективный для него стиль.

Мне и впрямь не хотелось с ними драться.

Устроить здесь бойню — мало чести. Тем более, что я желал совсем иного — влиться в их ряды. А случись драка, без увечий не обойтись.

И тогда путь в «Витас-банк» мне точно будет заказан.

— Парни, давайте разойдемся мирно… — Я спокойно огляделся. — Не я затевал эту драку. С вашими товарищами я тоже пытался договориться, но, увы…

— Вот сука… — не выдержал кто-то из них. — Он еще имеет наглость понты бить.

— Сейчас мы из тебя, козел, отбивную сварганим, — поддержал его другой.

— Я вас предупредил… — Я равнодушно пожал плечами: с дураками базарить — только время зря терять. — Только чтобы потом вы на меня не обижались.

— Ни фига себе заявочка… — Это уже сказал тот, что стоял напротив. — Во борзой… — Он присмотрелся ко мне и вдруг воскликнул: — Вот так встреча! Вован, ты позырь, кто перед нами!

Произошла мгновенная перегруппировка, и в круг вошел уже знакомый мне по финалу соревнований парень.

— Так, так…

Он прошелся на пружинящих ногах по дуге, вне моей досягаемости.

— Не ожидал… Спокойно, ребята, он мой! Мне кажется, мы с тобой еще не все выяснили.

— Вован… — попытался вмешаться первый. — Вован, какого черта!

— Заткнись! — огрызнулся тот. — Я сказал — он мой. Или ты возражаешь? — Он насмешливо воззрился на меня.

— Какие могут быть возражения? — пожал я плечами. — Вас так много, и вы все такие козырные…

— Сейчас мы с тобой поработаем в суперфинале. Идет?

— Не лучше ли перенести наш «суперфинал» в спортзал, на татами? Мебели жалко.

— Ничего. Кто проиграет, тот и заплатит.

— Я не настолько богат…

— Труса празднуем?

— А что, похоже?

— Не знаю, тебе видней.

— Просто если я окажусь победителем, то твои кореша мне это вряд ли простят. А значит, здесь будет много дров наломано.

— Вы слышали? — обратился Вован к окружавшим нас парням. — Он нас за фраеров держит.

— Ни в коем случае. Но не кажется ли тебе, что десять на одного — это перебор?

— Не переживай. — Вован презрительно покривился. — Они тебя не тронут. Только, боюсь, за мебель все-таки тебе придется заплатить. Я никогда два раза на одни и те же грабли не наступаю.

— Никогда не говори «никогда».

Он уже начал раздражать и злить меня своей глупой самоуверенностью. Может, Вован решил, что я выпивши и моя реакция стала хуже?

Болван…

Он ударил стремительно и, как ему показалось, внезапно.

Пока шел базар-вокзал, Вован буквально по миллиметру приблизился ко мне на необходимую дистанцию. И постарался воспользоваться преимуществом по полной программе.

Но он никогда не слышал нравоучений Юнь Чуня. Учитель говорил: «Мастер хэсюэ-гун должен быть готов отразить нападение врага в любой момент, даже во сне. Если человек улыбается и говорит любезности, это еще не значит, что он твой друг или приятель. В следующее мгновение он может поразить тебя в самое уязвимое место. Никогда этого не забывай. У мастера, овладевшего Великим Дао, есть только один друг — вечность».

Я видел жалкие ухищрения Вована. И точно знал, когда он ударит, куда и как.

Но, несмотря на злость, которая одолевала меня, я все-таки его пожалел — для пользы дела.

Наверное, парни так и не поняли, почему Вован, вместо того чтобы продолжить атаку, сначала застыл в нелепой позе, а затем медленно опустился на пол, будто его сморил внезапный сон.

Они в полном недоумении смотрели то на меня, то на своего товарища, не подававшего признаков жизни. Свершившееся у них на глазах было невероятно и находилось за пределами здравого смысла.

Я знал, что теперь кое у кого из них поджилки затряслись. Я это замечал по взглядам и по тому, как их крепкие мышцы вдруг утратили упругость, превращаясь в обычное мясо.

Наверное, такое понятие, как психологическая устойчивость, не входило в программу тренировок, предложенную Чоном.

— Прекратите!

Голос был резок и суров.

— Всем на свои места!

Чон появился внезапно, хотя я и ждал его. Не глядя на меня, он продолжил:

— Этих хмырей — вон, — указал он на все еще не пришедших в себя амбалов. — И чтобы я здесь больше их не видел.

Когда охранники бросились выполнять приказание, он поднял на меня глаза:

— Пойдем со мной. Есть разговор…

И, не оглядываясь, пошел в направлении банкетного зала.

В другое время и при иных обстоятельствах я бы воспринял приглашение с точностью до наоборот.

Но меня уже поджидала Ниночка. Она не находила места от возбуждения, горя желанием выразить свою благодарность и внезапно проснувшуюся любовь по полной программе.

Однако я знал, что с ее «программой» может справиться разве что бульдозер, так как он глухой и железный.

И кроме того, я жаждал встретиться с Наумом Борисовичем.

Поэтому я лишь сделал ручкой всей нашей честной компании и решительно закрыл за собой дверь банкетного зала, возле которой сразу же выросли двое охранников «Витас-банка».

Опер

Странная штука жизнь. Строишь, планируешь, пребываешь в уверенности, что все идет как нужно, испытываешь удовлетворение от своих умных замыслов, работаешь ради их исполнения словно каторжник…

И в один прекрасный день все это летит в тартарары. А ты снова оказываешься не только у разбитого корыта, но и без штанов.

«Человек — хозяин своей жизни» — лозунг воинствующих материалистов, который нам вдалбливали на политзанятиях, похож на билет беспроигрышной лотереи: выигрывают все, но главный приз — автомобиль — достается единственному, а другие получают по пакетику жевательной резинки.

Однако на месте счастливчика я бы не радовался. Гораздо спокойнее и безопаснее сжевать резинку, пусть ты за нее и заплатил как за килограмм колбасы, чем проехаться в час пик по городу на бесплатной машине.

Максимум, что может стрястись в первом случае, — нечаянно проглотишь жвачку. А вот автомашины имеют прескверное свойство иногда отправлять своих хозяев если и не в мир иной, то в реанимацию.

Вот и суди, кто остался в выигрыше…

Я вылизал план следственных мероприятий, как кобель сучку. Дальнейшее выглядело делом техники.

Как же я жестоко ошибался. Оказалось, что мои усилия пропали втуне, а бумага, на которой я печатал диспозицию, годилась только на обертку для ржавой селедки.

Но все по порядку.

Звонок Латышева застал меня в постели.

Я с трудом продрал глаза и посмотрел на часы. Светящийся циферблат электронного будильника показывал шесть утра.

Обычно я вставал рано, но вчера приплелся домой после полуночи — засиделся за все тем же планом — и потому решил покемарить до половины восьмого.

«Какого черта!» — подумал я.

Но едва я взял трубку, как сон будто рукой сняло.

— Приезжайте скорее. Убит Свекольников… — Голос Латышева был напряжен, и в нем проскальзывали неприятные, режущие слух нотки.

— Куда ехать? Где это случилось?

— Я жду вас в управлении. Машина за вами уже вышла.

— Одеваюсь…

Латышев явно не был склонен что-либо мне объяснять. Я его понимал — мой телефон могли прослушивать.

Поэтому, плеснув ледяной водой в лицо, я быстро оделся, проверил пистолет и с максимальными предосторожностями спустился в подъезд, где меня уже ждали.

Капитан Свекольников расследовал убийство моей мамы.

В его работу я не лез и не интересовался, что он там накопал. Любое напоминание о том проклятом дне шибало меня по мозгам почище стакана спирта.

Я старался выбросить все из головы, чтобы опять не сорваться и не запить. К тому же я очень сомневался, что Свекольников найдет концы в этой истории.

Я знал, что параллельно с капитаном работает и следователь службы безопасности. Но с ним не встречался и даже не знал, как его зовут.

Свекольников звезд с неба не хватал, однако и не тушевался. Он был темной лошадкой, себе на уме, и поговаривали, что попал в УБОП по протекции почившего в бозе губернатора Шалычева.

Но Свекольников до сих пор, как говорится, «в связях, порочащих честь мундира, замечен не был».

Убит… Тишайший человек, никогда и никому слова поперек не сказавший.

Что-то нашел? И кому-то это очень не понравилось?

Но тогда он просто обязан был доложить Латышеву о своих выводах.

Странно, чтобы не сказать больше…

Едва я вошел, полковник включил глушилку. А заодно и радиоприемник — он был из породы людей, не доверяющих даже собственной подушке.

— Как это случилось? — спросил я, поздоровавшись.

— Несчастный случай, — не глядя на меня, бросил Латышев.

— Где?

— На охоте.

— Что он там делал?

Моему удивлению не было границ: Свекольников, загруженный по самое некуда расследованием, — и вдруг охота с непременной расслабухой в виде пол-литра беленькой на широкую грудь.

— Охотился. — Латышев посмотрел на меня как на недоразвитого.

— Ночью, среди недели?

— Вечером. На зайцев. Они выходят к стогам пожировать.

— Товарищ полковник, может, прекратим этот балаган! — Я разозлился не на шутку. — Стоило ли срывать меня с постели ни свет ни заря, чтобы сообщить о несчастном случае на охоте?

— Стоило. — Латышев решительно открыл ящик письменного стола. — Здесь, — он достал папку, — результаты осмотра и заключения судмедэксперта и криминалистического отдела…

— Что-то на них не похоже… — пробормотал я с сомнением.

Эксперты уголовного розыска никогда не отличались особой прытью и могли волынить сутки, а то и больше.

— Судмедэксперта я лично дожал, а криминалиста пригласил со стороны.

«Со стороны кого?» — хотел я спросить.

Но сдержался. На подобные вопросы Латышев упрямо не желал отвечать.

— И что там? — кивком указал я на бумаги.

— Интересные вещи. Свекольников погиб не от несчастного случая. Он убит.

— Как?

— Взорвался патрон в стволе.

— Бывает…

— Да, бывает. На такой вывод и рассчитывали. Но вся загвоздка в том, что в патроне был не порох, а очень сильное взрывчатое вещество. И гильзу снарядили таким образом, что капитану буквально размозжило голову.

— Вы предполагаете…

— Уверен. Направленный взрыв, очень знакомый почерк. И моя уверенность зиждется не на песке, а уже на твердом фундаменте. Дело в том, что пропали и материалы по теракту в вашем доме. И все вещественные доказательства.

— Что-о?! Как это могло случиться?!

— Об этом знал, похоже, только Свекольников. И некто позаботился, чтобы тайну закопали на два метра вглубь.

— Значит, он что-то нашел?

— Скорее всего. И доложил кому следует. Реакция, как видите, последовала незамедлительно.

— Ах, черт возьми! Почему я, дурак, не поинтересовался у Свекольникова ходом расследования?!

— Это вам ничего бы не дало. Он даже мне лапшу на уши вешал. Хотя я предполагал — и не без оснований, — к каким выводам он придет.

— Вы предполагали?..

— Теперь уже можно сказать… — Латышев устало махнул рукой. — Едва ознакомившись с материалами дела, я приказал надежным людям продублировать все вещественные доказательства. И не только…

Он с такой силой сцепил зубы, что казалось, вот-вот перегрызет чубук своей многострадальной трубки.

— Значит, не все потеряно?

— Наоборот — мне известно, из-за чего убили капитана и что он не пожелал задокументировать.

— Я так понимаю, это большая тайна?

— Была. До сегодняшнего утра. Пока химлаборатория не дала заключение по составу взрывчатого вещества в разорвавшемся патроне. Так вот — оно идентично тому, что использовано при взрыве двери вашей квартиры.

— Ну и что? Пластиковая взрывчатка — экая невидаль. Ее сейчас столько попрятано по подвалам, что можно полстраны поднять на воздух. Взрывчатку легко купить при большом желании даже на блошином рынке.

— Только не такую, как в наших двух случаях. Она с пластиковой «глинкой» лишь в отдаленном родстве. Ее разработали совсем недавно… не важно для чего. По эффективности она превосходит в три-четыре раза все, что имеется в лабораториях самых развитых государств.

— Значит, взрывчатка еще не поступила на вооружение армии?

Я оживился — такой поворот в расследовании мог вывести на горячий след.

— Вы верно уловили суть моих рассуждений. Этот факт и пытался скрыть Свекольников.

— Зачем?

— А теперь подходим к самому главному…

Латышев посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом, будто пытаясь рассеять сомнения, все еще гнездящиеся в его мыслях.

— Но прежде ознакомьтесь с расшифровкой переговоров Здолбунского. — Полковник пододвинул ко мне листок бумаги.

Я быстро прочитал убористый текст.

— Кто такой Бортник?

— Лучший друг бывшего губернатора Шалычева. Правда, покойный этого не афишировал. Бортник Роман Александрович — своего рода глава теневого кабинета. Правда, не в масштабе страны, а одной отдельно взятой области, но размером со среднюю европейскую державу. По-другому — координатор.

— Его имя мне ничего не говорит.

— Бортник и есть тот самый Некто. На прямой связи с ним, кроме Здолбунского, еще примерно пять человек — своего рода штаб. Кое-кого из этого «штаба» мы знаем. Кстати, среди них и президент «Витас-банка».

— Бортник — координатор… Координатор чего?

— Всему свое время. Узнаете, чего именно. Лучше посмотрите эту оперативную расшифровку.

— Не понял… При чем здесь Свекольников? — Я в недоумении воззрился на сопроводительную надпись. — Его телефоны тоже были на прослушке? — спросил я с удивлением.

— А как же, — снисходительно улыбнулся Латышев. — Я ведь вам говорил, что подозревал Свекольникова.

Нет, мой новый шеф работает как-то не так. Черт возьми, да он плюет на все законы!

Ведь совсем недавно полковник резко осуждал Саенко за приверженность к тотальной слежке за подчиненными.

А теперь оказывается, что и сам грешен.

Но про то ладно, мы ведь работаем не в овощном магазине. Однако осведомленность Латышева о закулисной жизни области и города поразительна.

И я почему-то не думал, что его солидные знания подноготной боссов областного масштаба проистекают из оперативных документов УБОП.

Даже если Латышев и регулярно получает материалы прослушивания нужных телефонов, проанализировать их он просто не в состоянии.

Да и не его это забота. А нашим спецам полковник не доверяет, о том я уже знаю.

И что сие значит?

Фиг его знает что…

— Но ведь Свекольников, судя по расшифровке, со многими разговаривал…

— Прочитайте фамилию, обведенную красным карандашом.

— Алмазов Илья Иосифович… Не знаю такого. Он что, тоже из этого «штаба»?

— Нет. Мелкая сошка. Промежуточное звено. Он передал сообщение о выводах Свекольникова по взрывчатке дальше.

— Куда?

— Все туда же, к Бортнику. Сообщение прошло после Алмазова еще два уровня.

— Жаль, что мы узнали об этом слишком поздно…

— К сожалению, расшифровка заняла слишком много времени, так как все переговоры велись через космос, притом с чужих телефонов. Иначе мы бы отбили у Свекольникова тягу к «охоте на зайцев».

— И от какой печки теперь нам дальше плясать?

— А вы как думаете?

— Нужно установить, где производится взрывчатка. И как могла произойти ее утечка на сторону. Я так понимаю, она проходит по списку особо секретных веществ, а значит, круг лиц, имеющих к ней доступ, весьма ограничен.

— Верно. Где производится, мы уже знаем.

— Скорее всего, на одном из номерных предприятий области.

— Точно.

— И на каком именно?

— Пока не имею права сказать вам об этом.

— Ладно, фиг с ним, с этим предприятием. Но тогда как я смогу вычислить, кто похитил взрывчатку?

— А почему вы думаете, что ее похитили?

Да, вопрос был, что называется, сногсшибательный.

А и впрямь — почему я так думаю? О взрывчатке знали только ее разработчики, начальник лаборатории и директор заведения. Обычная «триада» в засекреченных научных центрах.

Мне уже приходилось в свою бытность опером угрозыска расследовать нечто подобное. Но тогда гвоздем проблемы была не супервзрывчатка, за которой запросто могут охотиться разведки других стран, а миниатюрный газорезательный аппарат, предназначенный для работы в космосе.

Один из опытных образцов похитили и продали известному медвежатнику. Благодаря «триаде» я вычислил и похитителя аппарата, и большого любителя ноу-хау очень быстро.

Не думаю, что даже в нынешнее время такими секретными материалами, как супервзрывчатка, торгуют навынос оптом и в розницу.

Тем более, что в службу безопасности, курирующую подобные заведения, до сих пор набирают весьма толковых ребят.

— Виноват, товарищ полковник. Возможны и иные варианты. Пусть я повторюсь, но, к сожалению, трудно работать без всеобъемлющей информации.

— Укор справедлив… — Латышев посмотрел на часы. — Постараемся исправить это упущение. — Он предостерегающе поднес палец к губам и выключил радиоприемник и глушилку.

— Спасибо за информацию, майор, — бодро сказал он и поднялся. — Сейчас мы с вами немного покатаемся.

— Куда? — спросил я, чтобы заполнить паузу.

— Есть места… — коротко хохотнул Латышев. — Вы ведь холостяк?

— Не сподобился…

— Тогда мы с вами одного поля ягоды…

Полковник быстро переоделся в теплые спортивные шаровары и лыжную куртку.

Мне было неудобно наблюдать за его стриптизом, но я успел заметить, что он носит две наплечные кобуры с пистолетами.

Судя по размерам, это были заграничные «дуры» большого калибра.

— Вперед! — скомандовал Латышев, и мы спустились в наш гараж.

В черной «мазде», возившей и Саенко, сидел неунывающий Маркузик.

Латышев не стал менять водителя своего служебного автомобиля. Маркузик слыл простецким парнем, мог расположить к себе любого и, главное, был влюблен в своего железного коня.

Сержанта Маркузова знали как балаболку. Но что касается профессиональных и личных секретов шефа, тут он был нем словно рыба.

Саенко своего водителя недолюбливал. Однако, когда после его ухода сержанта попытались поспрашивать о бывшем шефе, сержант отрезал: «Я нанимался водителем, а не сексотом». С тем от него и отстали.

— Наше вам, товарищ майор!

С Маркузиком у меня были приятельские отношения.

— Привет, дружище. Запрягай телегу…

Мы расселись по ранжиру: я впереди, а Латышев на заднем, начальственном сиденье.

— Куда двигаем, товарищ полковник? — спросил Маркузик, выруливая за ворота.

— Дуй по проспекту. Возле Цветочного бульвара повернешь в сторону Центрального банка.

— Нет проблем…

«Мазда» набрала скорость и лихо помчала по припорошенному снегом проспекту.

Я искоса глянул на Латышева. Похоже, он, как и Маркузик, любил быструю езду.

Киллер

Наум Борисович трудился над фаршированной рыбой. Он был рыжеволос, умеренно упитан и, похоже, не дурак поесть: стол, накрытый на двоих, мог накормить взвод.

Когда я вошел в банкетный зал, он на миг оторвался от еды, кивнул на мое приветствие и потянулся за очередным куском.

Чон, прошествовав на свое место, сел, но к еде не притронулся — выжидательно поглядывал на босса.

Наконец тот вытер руки о накрахмаленную салфетку, отхлебнул из высокого бокала вино и откинулся на спинку кресла.

— Что я тебе говорил? — Он победоносно улыбнулся Чону. — Какой орел, а? Парня нужно брать. Теперь согласен?

Чон промолчал. Его восточное лицо оставалось бесстрастным и неподвижным.

Он смотрел прямо в глаза Витаускасу спокойно и выжидающе.

— Как его зовут? — спросил у Чона, наморщив лоб, Наум Борисович, будто меня здесь и в помине не было.

— Алексей. Фамилия — Листопадов, — не спеша ответил тот.

— Я хочу предложить тебе две тысячи баксов в месяц. — Наконец президент «Витас-банка» соизволил одарить меня благосклонным взглядом. — У нас больше получает разве что Чон. И я… — Он рассмеялся. — Ну что, по рукам? — спросил Наум Борисович.

Меня так и подмывало поторговаться, чтобы сбить спесь с Наума Борисовича.

Но тут я вспомнил про Абросимова и решил больше судьбу не испытывать. Иначе он меня просто в порошок сотрет.

— Чем я буду заниматься?

Я спросил только потому, что продолжал доигрывать роль несговорчивого и недалекого служаки, воспитанного совсем на иных принципах, нежели новое поколение, для которого такой вопрос вообще не стоит: не важно, что делать, лишь бы бабки платили, и побольше.

— Работать по специальности, — снова осклабился Наум Борисович.

— Это как?

— Очень просто. Махать кулаками. Правда, такая возможность тебе будет выпадать не часто, но когда нужно, придется и шею подставлять.

— За две тысячи?

— Логично. А ты парень не промах, — с удовлетворением покивал Витаускас.

— Уж какой есть…

— У нас еще полагаются премиальные и страховка.

— Сколько?

— Сумма премиальных колеблется. От двух штук и выше.

— Я так понимаю, премия бывает не часто.

— Понятное дело. Только за выполнение особо опасных заданий.

— А как насчет страховки?

— Страховка составляет пятьдесят тысяч долларов.

— Всего-то?

— Мало?

— Для меня не имеет значения сколько.

— Почему?

— Если я отправлюсь в мир иной, страховку получать будет некому.

— Это прискорбно. Но больше предложить не могу.

— И на том спасибо.

— Так ты согласен?

— А у меня есть лучший вариант?

— Слова не мальчика, но мужа…

И Наум Борисович в который раз показал вставные фарфоровые зубы.

— Договорились, — сказал он. — Нужные бумаги оформим завтра в офисе. Поступаешь в распоряжение Чона. Его приказания ты должен выполнять беспрекословно. Это тебя не пугает?

— Я привык…

— Вот и хорошо. А теперь можно и обмыть наше соглашение. Придвигай кресло и присаживайся. — Он повернулся к корейцу: — Чон, пусть принесут еще один прибор.

— Спасибо, я не голоден. А спиртное почти не употребляю.

— Возражения не принимаются. Садись к столу. Это первый мой приказ.

— Слушаюсь.

— Вот так-то оно лучше…

Наум Борисович умел быть хлебосольным хозяином.

Я решил больше не выпендриваться, чтобы завоевать его расположение, потому как Чон оставался все таким же холодным и неприступным.

Значит, он так и не смирился с решением о моем приеме в охрану…

Я мог только догадываться, что у него на уме. Похоже, служба в разведке приучила Чона не верить даже очевидному.

И я совершенно не сомневался, что его люди перелопатили всю подноготную прапорщика Листопадова.

Но не нашли ничего подозрительного. Иначе Наум Борисович вряд ли позвал бы меня в банкетный зал.

Наверное, у них по поводу моей персоны возникли разногласия. И их причины лежали, что называется, на поверхности — Чон, как мастер-наставник по тхеквондо, учитель, не смог вынести позорного поражения своего ученика сначала в финале соревнования, а теперь и в ресторане.

То, что и он, и Наум Борисович весьма пристально наблюдали за дракой, я понял по нескольким оброненным фразам Витаускаса, торжествовавшего свою победу, — как же, заполучил такого бойца…

Домой меня отвезли около двенадцати ночи, после того как охрана сопроводила босса на его загородную дачу.

— Придешь в банк к десяти, — распорядился Чон. — Пропуск я закажу.

— Есть, — ответил я по-военному.

— После отдела кадров — ко мне в кабинет. Тебе покажут, где он находится. Форма одежды — костюм, белая рубашка, галстук. Ничто не должно стеснять движений. Это, я думаю, тебе понятно…

— Так точно.

— Добро. Бывай…

Я молча кивнул и вежливо попрощался. Чон что-то буркнул в ответ и уехал.

Милый парнишка, ничего не скажешь…

Здание «Витас-банка» выглядело солидно и богато: мраморная облицовка стен, тонированные стекла, надраенная до блеска бронза вывески, фонтан в холле, вазы с цветами…

И крутые мальчики в безукоризненных костюмах с радиотелефонами, зорко следящие за клиентами.

Я успел заскочить на свою прежнюю работу и повидаться с Болото, который обычно приходил на час раньше.

Он долго изучал мое заявление, будто перед ним была не обычная бумажка, а древний манускрипт.

Затем, тяжело вздохнув, поставил визу и подпись.

— Я так понимаю, уговаривать вас остаться не стоит? — спросил Андрей Исаевич больше для проформы, нежели с какой-то определенной целью.

— Спасибо вам за все…

Я не стал развивать предложенную им тему.

— Да-да, конечно…

Болото тщательно разгладил ладонью заявление и положил его в папку.

— Вы были дисциплинированным и толковым работником, Листопадов. Жаль…

— Так уж сложилось…

— Иногда обстоятельства выше нас. Увы.

— Там, куда я иду, вдвое больше будут платить. Всего лишь.

Тут я соврал, но не говорить же Болото всю правду? Она ему нужна, как прошлогодний снег.

— Я вас не осуждаю, — сказал теперь уже мой бывший шеф. — В нынешние времена деньги для молодого человека значат больше, чем все. Развратили народ…

Я промолчал. Только кивнул с умным видом. Действительно, с фактами не поспоришь. Как ни крути, а Болото прав. Если молодой подонок родную бабку из-за ее пенсии бьет молотком по голове, чтобы сходить на эти деньги в кабак, то о какой нравственности можно говорить?

— До свидания, Андрей Исаевич.

— Всего хорошего…

Он поднялся из-за стола и неожиданно крепко пожал мою руку. Хороший мужик…

Я постарался уйти до прихода моих, теперь уже бывших коллег по работе в ТОО АМУ.

Мне, конечно, хотелось проститься с Пашкой. Но когда я представил встречу с Ниночкой, то рванул от нашей подозрительной конторки с реактивной скоростью. Как-нибудь в другой раз…

В отделе кадров банка меня оформили быстро.

Миловидная кадровичка посматривала на меня с неподдельным интересом и, как мне показалось, удивлением. Наверное, процедура приема на работу здесь была несколько иная, но по поводу моей персоны пришло указание с самого верха.

Получив специальную пластиковую карточку-пропуск, я откланялся и пошел искать кабинет Чона.

Корейца я застал в глубокой задумчивости.

Кивнув в ответ на мое приветствие, он долго молчал, сосредоточенно разглядывая тщательно ухоженные ногти.

А затем сказал:

— Буду откровенен — я был против твоего приема в охрану. Но Наум Борисович настоял.

— Я к вам не набивался. Если вы считаете, что я вам не подхожу, то это недолго исправить.

— В том-то и дело, что подходишь.

— Так в чем вопрос?

— Во-первых, парадом командую не я, а Наум Борисович.

— А во-вторых?

— В тебе, Листопадов, есть что-то непонятное. Я не люблю разгадывать ребусы, которые не в ладах с логикой.

— Простите, не врубился…

— Что здесь непонятного? Ты ведь и сейчас со спокойной душой можешь отказаться от двух тысяч долларов, твоей зарплаты. Верно?

— Да, верно. Будь у меня другие планы, отказался бы.

— Так не бывает, — убежденно сказал Чон. — В наше время получать такие деньги… Это случай уникальный, большая удача. Другой на твоем месте до потолка прыгал бы от радости.

— Считайте, что я прыгаю.

— Вот-вот, этими словами ты еще раз подтверждаешь свое полное безразличие к деньгам. Может, ты подпольный миллионер?

— Я понимаю вашу иронию. Наверное, я и впрямь не от мира сего. Для меня деньги в жизни не главное.

— А что для тебя главное?

— Я могу довольствоваться малым. У меня нет ни семьи, ни родственников, о которых нужно заботиться и кому надо помогать.

— Годы проходят быстро, Листопадов. Особенно в твоей профессии. Еще лет пять — десять, и путь тебе в охрану, где можно хорошо подработать, будет заказан.

Я понял, что он хотел сказать.

— Копить на старость? — спросил я с иронией. — Она еще далеко. Да и доживу ли я до такого вожделенного момента? Сейчас главное для меня — личная свобода. Увы, этого достичь трудно.

— Резонно. Почти убедительно. Но есть еще один нюанс — твоя незаурядная подкованность в восточных единоборствах. Как могло случиться, что обычный прапорщик пограничных войск работает на татами на уровне мастера? Только не говори, что такую технику тебе поставили в армейской учебке.

— Конечно нет.

Я ждал этого вопроса и был к нему готов.

— Меня как раз и послали служить в погранвойска из-за моей подкованности в искусстве рукопашного боя.

— И кто же тебя «подковал»?

— Я родился в Казахстане, в поселке, где большинство жителей были выходцы из Китая. Я ходил с китайцами в одну школу, дружил. У моего друга был дедушка, оказавшийся мастером цюань-шу. В те времена боевые искусства были запрещены, но он нас тренировал тайно. Вот так я кое-чему и научился.

— Кое-чему?

На лице Чона явно просматривалось сомнение.

— Ты хочешь сказать, что сейчас, работая на татами, пользуешься только техникой цюань-шу, изученной в детстве?

Я вздрогнул от неожиданности — Чон вдруг заговорил по-китайски!

Его произношение несколько отличалось от того, как разговаривал Юнь Чунь, но я все понял.

— Конечно нет, — ответил я тоже на китайском, но гораздо медленнее, чем кореец. — Я тренировался и у других мастеров, кстати, и во время прохождения службы.

— Убедил.

Мне показалось, что Чон сильно удивлен, хотя по его бесстрастному восточному лицу понять это было трудно.

— Ну ладно, давай оставим эту тему.

— Как скажете…

— Пока оставим, — добавил он многозначительно. — Мы ее продолжим в спортзале. Сегодня вечером тренировка. Все охранники обязаны тренироваться три раза в неделю. Единственной уважительной причиной отсутствия в спортзале может быть только болезнь. Но если будешь часто болеть, то у нас появится вакансия. А теперь я тебе объясню твои служебные обязанности…

Он меня накачивал инструкциями и наставлениями почти час.

Я не мог не отдать ему, как начальнику охраны, должное — все было предусмотрено и продумано до мелочей.

А если учесть количество охранников и качество их подготовки, то у Наума Борисовича и иже с ним был весьма мощный отряд командос, способных выполнить любую задачу.

Странные, однако, дела творятся под носом у правоохранительных органов…

Тренировки охранников «Витас-банка» проходили все в том же «Олимпионике».

Так, ничего особенного: разминка, работа со снарядами для укрепления мышц, растяжка с обязательной посадкой на «шпагат»…

Некоторые, похоже новенькие, это упражнение выполнить не могли. И Чон, свирепо поблескивая своими узкими раскосыми глазами, подвешивал их на «дыбу» — систему блоков и веревок, которые привязывались ко всем конечностям.

Распятые парни держались мужественно, хотя здоровенный верзила, один из помощников Чона, был немилосерден — так натягивал веревки, что у них трещали мышцы.

Я знал, что это упражнение очень болезненное, но весьма эффективное. Главное — не переусердствовать, иначе может быть обрыв сухожилий и человек превратится в калеку.

Я отрабатывал все, что предлагал Чон.

Он изредка посматривал в мою сторону, но замечаний не делал, хотя я и старался совершать как можно больше погрешностей. Ведь по легенде регулярными тренировками я не занимался достаточно продолжительное время.

Однако я несколько переусердствовал в своем стремлении выглядеть «как все». Чон подловил меня на «шпагате» — его я выполнял из рук вон плохо.

— На «дыбу»! — коротко приказал кореец.

Меня тут же подняли в воздух и надели на руки и ноги кожаные манжеты с карабинами для веревок.

— Терпи, — коротко бросил Чон.

И сам стал к рукоятке барабана, на который наматывалась веревка, соединенная через систему блоков с карабинами манжет.

Я молча кивнул.

Мне не понравилось выражение лица Чона — похоже, он готовил мне какую-то пакость, — но отступать было поздно.

Кореец слегка покривился в нехорошей усмешке и начал вращать рукоятку. Защелкала трещотка фиксатора, и я повис в воздухе уже без поддержки ухмыляющихся парней.

Не спуская с меня сурового взгляда, Чон натягивал веревки все сильнее и сильнее. Я знал, что сейчас растянут надлежащим образом и кореец уже должен остановиться.

Но тот продолжал вертеть свой «варганчик».

Я понял.

Я все понял.

Сукин сын, этот Чон!

Конечно, я и не предполагал, что он отнесется ко мне по-доброму. Однако то, что он задумал, не укладывалось ни в какие рамки.

Представляю, как он доложит Науму Борисовичу: «Увы, травма на тренировке, к дальнейшей работе не пригоден…»

Все чин-чинарем, при свидетелях, которые подтвердят что угодно.

Вот сволочь!

Я отключил внешнее восприятие мира. И низвергнулся в пучину медитации.

Мысленно я вырастал, как сказочный богатырь, мышцы наливались нечеловеческой силой, а веревки истончались до толщины обычного шпагата.

Будто не я, а кто-то другой наблюдал за Чоном, который ошалело уставился на рукоятку барабана, не желающую сдвинуться ни на миллиметр.

Он злобно оскалил зубы, потянул ее изо всех сил…

И грохнулся на пол — коротким, едва заметным движением я натянул веревки, прикрепленные к рукам, и они лопнули, будто их свили из гнилья.

Очутившись на полу, я спокойно освободился от манжет и присоединился к парням, обалдевшим от увиденного.

— Ни хрена себе… — прошептал кто-то из них.

Мгновенно вскочивший на ноги Чон был желто-серым. Произошедшее было выше его понимания.

В зале повисла гробовая тишина.

Я стоял как ни в чем не бывало и спокойно массировал запястья.

Стоял и думал: «Если сейчас Чон полезет в драку или натравит на меня своих воспитанников, я его убью». Без всяких сожалений и угрызений совести.

И буду гонять эту свору, пока им белый свет не покажется в копеечку…

Внешне я был невозмутим, но в моей груди бурлил вулкан.

Чон постепенно приходил в себя. Он многое видел в жизни и был мудр. Кореец понимал, что я разгадал его замысел, и теперь он должен был найти выход из этой патовой ситуации.

Выяснение отношений можно и отложить…

— Я просил починить эту рухлядь. — Чон злобно уставился на парней. — Почему в этом вопросе конь не валялся?!

Все молчали.

Не знаю, был ли разговор по поводу «дыбы» или нет, но у парней хватило благоразумия промолчать в тряпочку.

— Ладно, хватит прохлаждаться. Готовьтесь к спаррингам… — приказал Чон.

И быстро вышел из зала.

Я оставался до конца тренировки.

Она шла ни шатко ни валко, несмотря на присутствие Чона. Спустя полчаса он возвратился, но вместо своих обычных обязанностей мастера-наставника занялся отработкой ударов на макиваре.

В зале присутствовала какая-то нервозность, а парни были вялыми и невнимательными. И все они старались не смотреть в мою сторону, что у них не очень получалось.

Помахав еще часок руками и ногами, мы дружно потянулись в душевую.

Чон остался.

Чему я был очень рад — сегодня его желтая рожа мне уже опротивела.

Вышагивая по ночному городу, я с тоской думал: «Что я делаю? Зачем мне все это? Неужто только ради спокойствия и безопасности семьи? Ну почему, почему я даже не сделал попытки сбежать вместе с женой и сыном?! Лучше умереть, чем вечно чувствовать себя подчиненным — и кому?! — а из-за этого ущербным…»

В ответ на свои мысли я слышал лишь вой ветра. На город надвигалась пурга.

Опер

Маркузик высадил нас прямо у подъезда Центрального банка и погнал «мазду» на стоянку.

Я спросил у Латышева:

— Что, будем банк брать? Тогда нужно было захватить автоматы.

— Будем брать… — Полковник улыбнулся и вошел внутрь.

Я последовал за ним.

Мы прошли охрану, показав свои удостоверения — пропуска на нас уже были заказаны. Но ни в операционный зал банка, ни в административное крыло мы даже не заглянули.

Латышев уверенно повел меня к неприметной двери с надписью «Служебный ход», и мы очутились в проходной, охраняемой двумя милиционерами.

Снова последовало «козыряние» удостоверениями, и мы вышли во внутренний двор банка.

— Сюда…

Латышев уверенно открыл ключом дверь одной из инкассаторских машин.

— Запрыгивай на переднее сиденье. Поведу я…

Да, блин, тайны Бермудского треугольника…

Со все возрастающим удивлением я отметил, что стекла микроавтобуса тонированы, движок, судя по звуку, вовсе не от «рафика» — гораздо мощнее и, скорее всего, импортный, а кабина напичкана таким количеством самой разнообразной электронной аппаратуры, совершенно мне незнакомой, что напоминала пилотскую рубку современного авиалайнера.

Латышев дал газ, и наше чудо техники, тихо урча, выкатилось за ворота.

Мы явно ехали за город.

Я сидел молча, переваривая увиденное: полковник удивил меня в очередной раз. Я точно знал, что такой техники в УБОП отродясь не водилось.

Тогда откуда?

Понятно — от верблюда…

Неожиданно на пульте справа от Латышева замигал красный огонек, и чей-то голос нарушил тишину в салоне:

— Внимание, я Второй, как слышишь, Питон? Прием…

Полковник щелкнул тумблером и ответил в микрофон на приборной доске:

— Второй, что стряслось?

— За вами хвост.

— Мать твою! — выругался Латышев. — Все-таки вычислили… Второй, как слышишь? Прием…

— Слышу тебя хорошо. Все оʼкей.

— Сколько машин идет за нами и кто?

— Пока одна, «БМВ» цвета «металлик». Но похоже, вызывают подмогу. Мы засекли оживленный радиообмен. Ведем расшифровку.

— Второй, кто?

— Питон, а полегче вопросов у тебя нет? По всему видно, что контора солидная. У них связь кодированная, через космос. Прием…

— Второй, впереди развилка. Мы повернем направо. Отсекайте.

— Понял, Питон, понял. Все будет в ажуре.

— Только постарайтесь обойтись без стрельбы.

— Есть! Конец связи.

Ну и дела! Питон…

Где и кому ты служишь, полковник Латышев?!

Недаром перед тобой сам генерал ходит едва не на цырлах… Послал мне Господь начальничка. Жизнь настала — не соскучишься…

Мы свернули на асфальтированный проселок.

Едва нас скрыл лесок, Латышев ударил по газам. Теперь наш микроавтобус рванул, словно «мерседес».

Про себя я отметил, что Латышев был классным водителем.

Мы пулей мчали вперед, углубляясь в лесной массив. Полковник тревожно посматривал на молчавший динамик спецсвязи — Второй пока не объявлялся.

Его тревога передалась и мне. Я сидел как на иголках.

Наконец снова загорелась красная лампочка и Второй вышел на связь:

— Питон, я Второй. Ответь. Прием…

— Я Питон, как там у вас?

— Хвост обрублен. Клиенты отвалили.

— Обошлось без контакта?

— Без. Они просто развернулись и поехали обратно.

— Какие-нибудь предположения имеются?

— Похоже, они нас узнали и не стали нарываться на неприятности. Я думаю, что это конкуренты из…

— Второй, подробности опусти, — быстро перебил его Латышев.

— Понял. Следую за вами. Конец связи.

«Рафик» свернул на едва приметную лесную дорогу.

Она была расчищена от снега, но не укатана, по следам я определил, что по дороге прошли всего две машины, и одна из них — вездеход с широкими шинами.

Вскоре дорога привела нас к избушке лесника. Возле нее стоял большой стог сена, телега и высилась поленница, присыпанная снегом.

Следы машин упирались в стог.

Но где они? Чудеса…

Латышев включил микрофон:

— На связи Питон. Как слышите? Я уже на базе. Прием.

— Я Первый, как обстановка позади?

— Чисто. Был хвост, но им занимался Второй.

— Хорошо. Надеюсь, он оказался на высоте?

— Судя по его докладу — да.

— Въезжайте…

Я оторопел: раздался звук работающих электромоторов, и в стогу образовался проем, куда спокойно проехал наш «рафик».

Когда я вышел из кабины, ворота уже закрылись, и под потолком зажегся плафон. Нас встретили двое молчаливых парней в камуфлированной военной форме.

Мы вошли в дверь деревянной перегородки — и оказались в кабине лифта, который стал опускаться.

Когда дверь лифта открылась, перед нами появился длинный коридор с кафельными полами. По сторонам коридора виднелись двери.

Возле одной из них стоял часовой с автоматом.

— Нам сюда.

Латышев кивнул часовому, и тот молча отстранился.

Комната, куда мы вошли, была достаточно просторна и хорошо освещена. Она напоминала кабинет директора небольшого предприятия: шкафы с какими-то книгами, сейф, стол для совещаний, десятка два стульев, селекторный аппарат, кресло-вертушка хозяина, на стене радиоприемник и две ширпотребовские картины.

На полу лежал голубовато-серый ковер в «официальном» исполнении — с краснозвездной каймой.

За столом, в кресле, сидел немолодой мужчина с волевым худощавым лицом. Его тяжелый немигающий взгляд, казалось, проникал в мозги.

У меня даже озноб пробежал между лопаток…

— Здравствуйте, Виктор Егорович, — почтительно приветствовал его Латышев.

— Здравствуй, Николай Иванович. Это он? — Мужчина снова посмотрел на меня.

Черт возьми, я его просто боюсь! Ну нет, так дело не пойдет. Что это за игры?

И вообще — куда я попал?

— Он, — коротко ответил я и сел, не дожидаясь приглашения. — Разрешите представиться — майор Ведерников. Кто вы и что вам от меня нужно?

— Смел и дерзок.

Что-то похожее на насмешку мелькнуло в темных глазах Виктора Егоровича. И снова утонуло в неподвижной глубине зрачков.

— Это хорошо. Сработаемся, — сказал он с удовлетворением.

— Сработаемся? — Я и впрямь был удивлен дальше некуда. — Как это понимать? Я уже работаю. И рапорт о переводе… уж не знаю куда — не подавал.

— Присаживайся, Николай Иванович. Что-нибудь выпьешь?

Казалось, на мои слова Виктор Егорович вовсе не обратил внимания.

— Если можно, кофе.

— Нет проблем. И коньяк. Не возражаешь?

— С удовольствием, спасибо.

Виктор Егорович включил селектор и отдал соответствующее распоряжение.

Наверное, все было подготовлено заранее, потому что буквально через десять секунд дверь отворилась, и в комнату вошел стройный, подтянутый офицер в чине капитана с подносом в руках.

— Разрешите, товарищ полковник! — обратился он к Виктору Егоровичу.

Виктор Егорович молча кивнул, и капитан начал сноровисто сервировать стол. Видно было, что этим делом он занимается не впервые.

«Штабная крыса…» — подумал я неприязненно. И вспомнил Афган, где таких паркетных шаркунов тоже хватало.

Это были в основном сынки больших начальников, приезжавшие в Афганистан за званиями и орденами. А некоторые из них — особо ушлые — сумели набить еще и свои карманы.

В Союз награбленные в горных кишлаках ценности, дорогие ковры ручной работы и даже наркотики они отправляли в гробах. Знали, мерзавцы, что «груз 200» проверять не будут…

Козырнув, офицер вышел.

Виктор Егорович с удовольствием понюхал янтарную жидкость в хрустальном лафитнике и сказал:

— Ваше здоровье…

Одним махом опрокинув в рот довольно вместительную рюмку, он с удовольствием запил спиртное глотком кофе.

— Рад тебя видеть, Николай Иванович, в полном здравии.

— Взаимно, — улыбнулся Латышев.

Я решил последовать примеру Виктора Егоровича. Мои нервы были напряжены, как перетянутые струны, и пятьдесят граммов коньяка для поддержки тонуса не помешают.

Кофе явно варил знаток своего дела; напиток был ароматный, густой и достаточно крепкий.

— Майор, я обещал предоставить вам полную информацию по вашему расследованию, — сказал Латышев, когда я допил свой кофе.

Он вопросительно посмотрел на Виктора Егоровича; тот с одобрением кивнул.

— Есть только одна проблема…

— В этом деле у нас сплошные проблемы… — буркнул я. — И как ее разрешить?

— Дать подписку о неразглашении, — ответил за Латышева Виктор Егорович.

— Если нужно… — Я независимо пожал плечами. А куда денешься?

— Нужно и важно, — отрезал Виктор Егорович. — Прочитайте. Если согласны — поставьте подпись.

Меня так и подмывало спросить: «А если не согласен?»

Но я вовремя прикусил язык. Похоже, я попал в очень серьезную контору, где такие шутки не в чести.

Я прочитал почти стандартный текст подписки. Почти стандартный…

Вот только санкции, в случае если я «отвяжу» язык, были, на мой взгляд, чрезвычайными и очень жесткими.

— Да, — подтвердил Латышев, когда я поднял глаза от бумаги.

— Слишком много положено на весы, чтобы либеральничать, если кто-то разгласит наработанные по делу материалы, — сказал Виктор Егорович.

Отступать мне было некуда, и я без лишних разговоров — чтобы не потерять лицо, как говорят японцы, — подмахнул бумаженцию, здорово попахивающую могилой.

— Кто вы? — прямо спросил я Виктора Егоровича.

Раз уж я подписал такую бумагу, то должен знать хотя бы, с кем имею дело; это для начала.

— Военная разведка.

Ни один мускул не дрогнул на его бесстрастном лице, будто он только что сказал какую-то банальность, а не назвал организацию настолько засекреченную, что о ней даже среди профессионалов ходили легенды.

Похоже, Серега, ты влип по самое некуда…

Я, конечно, до конца не верил книжонкам перебежчиков, бывших сотрудников ГРУ, — предатель, он и есть предатель, в какие одежды его ни ряди, и, чтобы оправдать свое грехопадение, он будет лить грязь на кого угодно.

Однако в любой лжи всегда присутствует доля правды: свои тайны любая засекреченная организация обязана защищать всеми имеющимися в ее наличии средствами.

Вот только средств и возможностей у моих новых, как я, наконец, понял, партнеров больше чем достаточно. И как они могут использовать их в случае чего — можно было только гадать.

— Вы удовлетворены? — прервал несколько затянувшуюся паузу Виктор Егорович.

— Вполне.

— Тогда приступим, чтобы не терять время. Вам известен физико-технический институт, который находится в вашем городе?

— Физтех? Конечно.

— И то, что при нем есть номерное предприятие — опытно-экспериментальный завод, вы тоже знаете?

— Как-то не интересовался…

— Впрочем, об истинной его сущности известно не многим.

— Какое отношение имеют институт и завод к нашему расследованию?

— Самое непосредственное. Во-первых, завод очень большой, часть его упрятана под землю. Он напичкан новейшим оборудованием. Об институте и говорить нечего: прекрасное здание в центре города, мировая известность…

— Зачем мне такой экскурс? — прервал я Виктора Егоровича. — Я что, должен буду курировать институт?

— Вы нетерпеливы, майор…

Он посмотрел на меня свинцовым взглядом, плотно сжав тонкие сухие губы.

— Извините… — сказал я и невольно опустил глаза.

— Завод имеет большую ценность, — объяснил мне Виктор Егорович.

Надо же, какая сногсшибательная новость… Сколько таких вполне рентабельных заводов перешло буквально за копейки новым «хозяевам» страны.

Я понял, что хотел сказать мне Виктор Егорович.

— Завод пойдет с молотка? — спросил я, заранее зная ответ.

— Не совсем, — ответил Виктор Егорович. — Просто поменяет форму собственности.

— Но я так понимаю, завод принадлежит оборонке…

— Верно. Вот отсюда и растут ноги в вашем расследовании. Вы, наверное, знаете, что сейчас многие заводы развалены, некоторые на ладан дышат, поэтому мало кого из инвесторов соблазняет перспектива вбухать деньги в кучу металлолома.

Спасибо, Виктор Егорович, за лекцию по экономике…

А кто эти заводы развалил? Где эти люди? Или за бугром, или в правительстве — денежки себе клепают. Кто-нибудь потребовал у них ответа за подрыв экономического потенциала страны?

Как можно спрашивать? Это уважаемые люди… Не то что мы, полунищие менты, которых обвиняют во всех смертных грехах.

— Да уж… — буркнул я со злостью. — Денежные мешки бросились выкачивать сырье — нефть, газ, металл, уголь и прочее. Берут то, что легче и дешевле взять, чтобы получить сверхприбыль.

— Не буду спорить. Так оно и есть. И тем не менее опытно-экспериментальный завод котируется по высшему разряду. За него готовы отвалить весьма приличную сумму.

— Хотят выкупить?

— Или выкупить, или получить контрольный пакет акций.

— Кто-то из-за рубежа? — Я уже начал кое-что соображать.

— И да и нет. По нашим данным, в контроле над заводом заинтересована одна очень солидная зарубежная фирма, работающая на Пентагон. Напрямую высветить свою заинтересованность она не может, поэтому была найдена подставная американская компания, до этого влачившая жалкое существование, а ныне готовая запросто швыряться сотнями миллионов долларов.

— Но ведь завод оборонного значения по закону не может быть передан в руки зарубежных компаний.

— По закону? — Виктор Егорович иронично ухмыльнулся. — Законы и создаются для того, чтобы их нарушать, а не исполнять, как глаголют об этом с высоких трибун. Нет законов — нет ни их составителей, ни исполнителей, ни защитников. Представляете, сколько дармоедов сразу бы потеряло свои теплые насиженные места?

— Камень в мой огород?

— Вы-то как раз штаны в кабинете не протираете и зря государственный хлеб не едите.

Я изобразил вполне понятное смущение.

— А что касается иностранного присутствия… У нас уже есть прецедент, — продолжил Виктор Егорович. — Представьте себе — руководитель крупнейшего банка, финансирующего Министерство обороны, подданный Соединенных Штатов. Каково? Не верится?

— Если и верится, то с трудом.

— Этот человек обязан подписывать все основные финансовые документы на основании договоров и соглашений. Лихо.

— Не нужно никаких шпионов, чтобы точно знать нашу обороноспособность и массу других сведений, составляющих государственную тайну… — сказал я с неожиданной горечью.

Черт побери, что творится в нашем доме?! По нему без приглашения разгуливают все кому не лень.

Ну и времена наступили…

— Между прочим, — сказал Виктор Егорович, — к вашему сведению, любой американец по конституции обязан — подчеркиваю, обязан! — хранить верность только своей стране. А в понятие верности входит очень много слагаемых.

— Впервые слышу, что американец — руководитель нашего банка.

— Этот факт пока особо не афишируется. Но пусть им занимаются другие ведомства — те, кто допустили такой позор. А нам поставлена задача совершенно конкретная.

— Вы думаете, подставная компания рискнет принять участие в аукционе? Это невозможно.

— Еще как возможно. Через посредника.

— И кто этот посредник?

— А вот теперь мы подошли к самой сути. В выкупе завода заинтересован «Витас-банк», имеющий, кстати, свои филиалы в Америке, Англии, Израиле и Германии.

— Мне кажется, я начинаю понимать…

— Немного истории. Вы знаете, почему мы остановились на вашей кандидатуре?

— Не имею понятия.

— В том, что вы профессионал высокого класса, нет сомнений. Но есть и другие, не менее подкованные в своем деле спецы вашего профиля. Однако именно вы загнали в угол бывшего губернатора Шалычева, и проделали это виртуозно. В вас пропадает великий интриган, майор Ведерников.

— Что вспоминать о Шалычеве? Дела давно минувших дней…

— Не скажите. Именно Шалычев начал достаточно интенсивную подготовку опытного завода к передаче зарубежным инвесторам. Он пробил эту идею практически во всех инстанциях, но довести задумку до финиша ему помешали… скажем так, некоторые скорбные и непредвиденные обстоятельства.

— Горечь такой большой непоправимой утраты до сих пор терзает мое сердце.

Виктор Егорович ответил мне долгим сумрачным взглядом. И лишь спустя какое-то время он сказал:

— А вы циник, майор.

— Это меня испортила профессия. Между прочим, в нашем городе убивают почти каждый день. И мне совсем не важно, кто эти люди, хотя по многим из них давно веревка плакала. Моя задача найти убийц. В том числе и киллера, который отправил на тот свет губернатора. К сожалению, это дело у меня забрали уже на начальной стадии разработки.

— Почему — к сожалению? Разве у вас мало работы?

— Работы хватает, — ответил я. — Но убийство Шалычева — это особая статья. Насколько мне известно, в деле много нестыковок и натяжек.

— Что вы имеете в виду? — быстро спросил Виктор Егорович.

— Это вам интересно?

— В свете задач, поставленных передо мною руководством, — очень.

Странно… Чтобы не сказать больше. Мне показалось, что Виктор Егорович изменился в лице. Хотя… что может измениться на каменной маске, покрытой морщинами?

— Всех деталей я уже не помню…

Я говорил, тщательно обдумывая каждое слово. Все-таки интерес Виктора Егоровича к убийству Шалычева показался мне подозрительным. Тем более, что с материалами по делу он явно был знаком.

Но ему хотелось знать то, что осталось за кадром, образно выражаясь. А точнее — его интересовала версия майора Ведерникова.

Он что, считает меня Шерлоком Холмсом? М-да…

— …поэтому я считаю, что искать убийц Шалычева нужно не здесь. Так же, как и заказчиков.

— А где? — спросил Виктор Егорович, вперив в меня свой змеиный взгляд.

— Все это только мои предположения… Но мне кажется, ноги в этом деле растут из столицы.

— Факты!

— Их почти нет. Однако наша служба наружного наблюдения за неделю до убийства Шалычева зафиксировала повышенный интерес к нему со стороны военных.

— Даже так? А в чем он выражался?

— Ему прицепили солидный хвост. По Шалычеву работали несколько машин, что, согласитесь, уже кое о чем говорит. Причем весь транспорт, задействованный в наружном наблюдении за губернатором, был не наш. И вели его весьма профессионально.

— Тогда почему в деле об этих фактах не сказано ни слова?

— Потому… — Я криво ухмыльнулся. — Данные нашей «наружки» просто испарились. Из дела их изъяли.

— Кто это мог сделать?

— Скажем так — заинтересованная сторона. Люди, которые имеют немалую власть.

— Возможно… А почему вы думаете, что Шалычева вели военные?

— Зафиксирован оживленный радиообмен. Использовавшаяся для этого аппаратура была большой мощности. Такая есть только у военных. При этом использовалось кодирование.

— И это все?

Я немного замялся. Говорить, не говорить…

А, ладно! Пусть знает. Если уж мы теперь в одном котле варимся, нужно быть по возможности откровенным.

— Нет, не все. В эти дни военный аэродром, расположенный вблизи города, работал с повышенной нагрузкой. Чего раньше не случалось, так как у них с горючим всегда большие проблемы. Причем летали самолеты транспортной авиации.

— Ну, это, как говорится, вилами по воде писано…

— Не совсем так. По отдельности эти факты мало о чем говорят. Но если их объединить… На месте следователя, который ведет дело Шалычева, я бы допросил командира авиабазы, летчиков и техников. Пусть расскажут, что они возили в чревах своих «коров».

— Интересная мысль…

Лицо Виктора Егоровича потускнело, будто он спрятался в тень. Мне показалось, что мои откровения ему не понравились. С чего бы?

— Но про то ладно, — продолжил он уже более твердым голосом. — Пусть это дело раскручивают те, кому по штату положено. А мы вернемся к нашим баранам…

Он посмотрел на свои наручные часы.

— Времени у нас уже немного, — сказал Виктор Егорович. — Итак, в оплату за услуги Шалычева «Витас-банк» перевел в западные банки на его счета около десяти миллионов долларов. Мы знали про этот факт, но кто исполнитель — выяснили совсем недавно.

— Скажите, чем так ценен этот завод? Вы ведь сами говорили, что многие наши предприятия — всего лишь куча металлолома.

— В физико-техническом институте, которому принадлежит завод, есть засекреченные лаборатории, где работают над такими экзотическими типами и видами оружия, что человеку непосвященному они могут показаться фантастикой в чистом виде.

— Этого добра еще при советской власти хватало.

— Кстати, взрывчатку, которой был снаряжен патрон в стволе ружья вашего бывшего коллеги капитана Свекольникова, изобрели именно в физтехе.

Я оживился. И спросил не без задней мысли:

— А где ее производят?

— Производят эту взрывчатку — пока в небольших количествах — как раз на опытно-экспериментальном заводе, глубоко под землей. Надеюсь, вы понимаете, что это совершенно секретные сведения.

— Я не сегодня родился…

— Я просто напоминаю.

Виктор Егорович умолк и, как мне показалось, заколебался.

Но затем все же решился: подошел к сейфу, открыл его и достал оттуда продолговатый футляр, похожий на пенал для большого набора слесарных инструментов.

— То, что вы сейчас увидите, лишь малая толика разработок физтеха. — Виктор Егорович открыл футляр. — Изготавливаются такие штуковины на опытно-экспериментальном заводе. После ознакомления с этим образцом вам будет понятен повышенный интерес зарубежных инвесторов к нашему региону и к заводу в частности…

Он достал из футляра нечто напоминающее оружие фантастических киборгов: странного вида приклад, лазерный прицел незнакомой мне конструкции, кожух ствола примерно как у довоенного автомата «ППД-34» с многочисленными прорезями.

Калибр этого монстра превышал все, как мне показалось, разумные пределы. Оружие смахивало на мини-гранатомет.

Магазина не было видно. Наверное, он был не нужен.

Похоже, снаряжение патронами, или чем там еще, происходило как у охотничьих винчестеров — последовательно, по одному, что неудивительно, учитывая диаметр ствола.

— Вам никогда не приходилось слышать такое понятие, как «думающая пуля»? — спросил Виктор Егорович.

— Только в западных кинофильмах. Фантастика.

— Не скажите. Техническая мысль шагнула гораздо дальше, чем мы можем себе представить. — Он достал из футляра сверкающий латунный цилиндрик. — Вот она.

— Вы это серьезно?

— Вполне. Эффективность поражения живой силы — около восьмидесяти процентов. Оружие в стадии доработки.

— Наверное, в серию эта пушка пойдет не скоро. Как всегда, нет финансирования.

— Про то мне неизвестно.

Я хмуро ухмыльнулся. И подумал, что такова уж участь русского солдата — воевать старьем. Подумаешь, сто человек туда, сто — сюда… Бабы нарожают.

Американцы, прежде чем послать штурмовой отряд, неделю пашут землю бомбами и ракетами, чтобы не осталось ничего живого. Они берегут своих солдат.

А нашим парням дают старого «Калашникова», несколько гранат — и вперед, на абордаж. Знаю, как это бывает, сам ходил…

Эх, жизнь моя жестянка! Ну ее в болото…

— Кстати, — продолжил Виктор Егорович, — известная вам взрывчатка, которой снарядили патроны Свекольникова, в первую голову предназначалась именно для этой пули. Которая страшнее любого снайпера, так как эта штуковина может стрелять из-за угла. Даже не нужно высовываться.

— Невероятно…

— Еще как вероятно.

— Значит, можно выпустить пулю в белый свет и она сама найдет цель?

— Почти так. Но лучше все-таки прицелиться, хотя бы приблизительно. Чтобы не тратить впустую несущий заряд. Начальная скорость пули небольшая, и главным поражающим фактором является не удар с последующим разрушением живой ткани, а микровзрыв.

— Но тогда у пули должны быть какие-то рули.

— Верно. Эта «думающая пуля» скорее миниатюрная ракета. Электронная начинка и рули позволяют ей резко менять траекторию полета, поворачивать.

— А как пуля ищет цель?

— Цель ищут различные датчики, в том числе и работающие по принципу всем нам знакомых комаров и, извините, — клопов, больших любителей свежей крови.

— Нечто подобное применяли американцы во Вьетнаме. Только там были мины, в которых и впрямь сажали клопов. Во время приближения отряда вьетнамцев кровососы начинали волноваться и каким-то образом приводили в действие взрыватель мины. Так что не обязательно было на нее наступать ногой. А если учесть тот фактор, что там была не одна мина, а целое минное поле, то можно представить эффект от такой ловушки.

— А вы, оказывается, неплохо ориентируетесь в мире техники.

— До армии я работал на заводе, в цехе сборки. И учился на вечернем отделении машиностроительного техникума.

— Тогда понятно… Техникум вы закончили?

— Не успел. Меня забрал Афган. А после демобилизации я не нашел ничего лучшего, как пойти в школу милиции.

— Нужно было оставаться в армии. У вас хорошие задатки.

— Да нет, в то время я был сыт армией по горло.

— Что ж, каждому свое…

— Это точно…

Мне всегда были неприятны воспоминания об Афгане, а потому я решительно направил разговор в прежнее русло. Это чтобы полковник не продолжил свои расспросы.

— Кстати, — поторопился опередить я Виктора Егоровича, — мне кажется, что здесь должны быть и какие-то особые взрыватели.

— Конечно. Если микрореактивные двигатели, управляющие рулями, — вот они; видите эти полоски на цилиндре? — не смогут скорректировать пулю для прямого попадания, вступает в дело специальный взрыватель — типа инфракрасного дальномера, как мне объяснили разработчики. Он определяет расстояние до объекта — цели и инициирует взрыв.

— Но если прямого попадания может и не быть, то напрашивается закономерный вопрос: а хватит ли мощности заряда для поражения противника?

— Мощности заряда вполне хватает, чтобы в окружности радиусом около пяти метров поразить все живое. Головная часть пули снаряжена иголками, которые при взрыве разбрасываются во все стороны и пробивают любой бронежилет. Вот так-то.

— Нехило… От нее, похоже, даже в окопе не спрячешься.

— И в окопе, и в здании. Это оружие просто незаменимо во время боевых действий в городских условиях.

— Если на заводе мастерят и другие хреновины, подобные этой, то картина вырисовывается вполне определенная…

— Да, — подтвердил Виктор Егорович. — Тот, кто будет хозяином предприятия, автоматически узнает о технологии производства такого оружия и даже о его конструкции.

— Похоже, для наших зарубежных друзей-противников опытно-экспериментальный завод дорогого стоит.

— Для них это миллиарды сэкономленных долларов.

— Нехило…

— Плюс быстрое переоснащение собственных вооруженных сил. К сожалению, у нас нет денег даже на доводку опытных изделий до стадии промышленных образцов. Такая петрушка…

— Понятно, — сказал я. — Но как все это соотносится с моим расследованием?

— Напрямую. Вам уже говорил Николай Иванович о вашей роли катализатора в предстоящей заварухе?

— А как же. И я, дурак, согласился.

— Почему дурак? Наоборот — сознательный гражданин, профессионал.

— Да ладно вам… — Я недовольно поморщился. Не хватало мне еще в этом подвале выслушать лекцию политграмоты. — К сожалению, с этим делом я влип по самое некуда, — сказал я раздраженно. — И вымазался грязью с ног до головы.

— Чистые руки в нашей с вами работе — досужий вымысел дедушки Дзержинского, доведенный до идиотизма коммунистической пропагандой, — резко ответил Виктор Егорович. — У нас с вами грязная, тяжелая работа. И не нужно бояться замарать руки об отребье, жирующее на народной крови. Я прав?

— Возможно. Только правда у каждого своя. А в нашей стране всегда прав тот, у кого больше прав.

— Поэтому нужно быть на стороне людей, которым не безразлично будущее родины.

Господи! Опять двадцать пять… Как мне надоел этот базар-вокзал! Не учите нас жить, господин полковник, а лучше помогите материально. Мы уж сами как-нибудь разберемся, за что нужно свою жизнь отдать.

— Я понимаю, что деваться мне некуда, — сказал я с отвращением — и к себе, и к тем, кто тащил меня на дно; а чего иного можно было ждать в финале моего сотрудничества с такими «радетелями» за общее благо, как Виктор Егорович. — Теперь я точно знаю, почему за мной охотятся — Шалычева мне никогда не простят. Хотя я его и не убивал.

— Да вы философ, Ведерников, — насмешливо сказал полковник. — У меня тоже есть один такой… кадр. Я вас с ним познакомлю. Вам найдется о чем поговорить… между делом.

— Буду рад… — буркнул я.

— Вот и хорошо. Ни нам, ни вам обратного хода нет…

Полковник снова ударился в пространные рассуждения о долге и патриотизме и о том, как важно провести операцию на должном уровне. Наверное, у них это обычный прием при вербовке агентов.

Пощебечи, Виктор Егорович, пощебечи…

Будто я и так не знаю, что мне нет хода ни назад, ни вперед. И в первом, и во втором варианте меня ждет мягкая постель на два метра ниже уровня пола. Поэтому мне один хрен, что в лоб, что по лбу.

— Мы просто обязаны довести операцию до логического завершения, — продолжал развивать свою мысль Виктор Егорович. — Завод не должен попасть в чужие руки. Такой приказ спущен с самых верхов. К счастью, там еще остались истинные патриоты своей Родины. И мы должны наизнанку вывернуться, но выполнить этот приказ.

Ну, повезло мне связаться с ура-патриотами! Хорошо хоть, не предлагают надеть казацкие шаровары и нацепить медальки, вырезанные из консервной банки…

— Любыми средствами?

— Если понадобится — да, — резко ответил Виктор Егорович. — Слишком многое поставлено на карту, чтобы миндальничать. Еще есть вопросы?

— Пока нет.

Какие могут быть вопросы у приговоренного к вышке? Разве что последнее желание. Например, выпить еще рюмку коньяка.

Кстати, хорошие и, главное, дорогие напитки пьете, господа-товарищи…

Я молча, не спрашивая согласия, налил себе полную рюмку и выпил в полной тишине. Мои собеседники сделали вид, что не заметили нарушения субординации.

И на том спасибо…

— Вы согласны работать с нами? — требовательно спросил Виктор Егорович.

— Куда денешься… — ответил я.

И подумал: чудак-человек, зачем спрашиваешь?

Я всего лишь винтик в большом механизме. Который легко при необходимости заменить другим.

— Ответ обнадеживает. Если честно, иного я и не ждал — ваше личное дело мы изучили от корки до корки. Вы настоящий профессионал. Лучшего в вашем управлении мы найти не смогли.

— Спасибо на добром слове.

Наверное, Виктор Егорович все-таки уловил в моих словах горькую иронию. Он посмотрел на меня своим гипнотическим взглядом, пожевал губами, а затем решительно сказал:

— Ладно, исторический и технический экскурс закончены, приступаем к увязке пунктов плана оперативных мероприятий. Ведерников, я сейчас познакомлю вас с нашими сотрудниками, которые будут отвечать за вашу безопасность. Естественно, помимо других обязанностей.

Виктор Егорович включил селектор:

— Капитан! Офицеров, ожидающих в дежурке, — ко мне.

Спустя две-три минуты в комнату вошли два парня.

Один из них был высокий, худой и жилистый. Несмотря на рост и внешнюю неуклюжесть, двигался он легко и грациозно — как сильно отощавшая пантера.

Второй, ростом не ниже первого, со смешливым выражением на резко очерченном грубоватом лице, обладал удивительно мощной и в то же время гибкой фигурой и пудовыми кулачищами с грубыми мозолями на костяшках.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — браво рявкнул второй.

Но во фрунт не стал, держался вольно и раскованно.

— Здравствуй, Волкодав, — поморщился Виктор Егорович. — И ради бога, не ори. Ты не на параде.

— Понял. Не повторится.

— Знакомься, это ваш «объект» — майор Ведерников.

— Наше вам, — небрежно бросил Волкодав и сел.

При этом он успел окинуть меня оценивающим взглядом с головы до ног.

— Это Акула, — показал Волкодав на своего напарника. — Хороший, воспитанный мальчик. — Он ухмыльнулся. — Да садись ты… не торчи столбом, — сказал он Акуле.

— Полковник Латышев, начальник местного УБОП, — представил моего шефа Виктор Егорович и добавил: — Питон…

— Питон? — В голосе Волкодава послышалось удивление. — Вот это встреча… Наслышан… Здравствуйте, товарищ полковник.

Они обменялись крепкими рукопожатиями.

Во взгляде Волкодава сквозило нескрываемое уважение. Похоже, Латышев в их системе был не последним человеком.

И еще я заметил один необъяснимый факт.

Когда Волкодав наконец присмотрелся ко мне, я заметил, что он сильно удивился. У меня создалось такое впечатление, что Волкодав меня знает.

Но откуда? Ведь мы прежде никогда не встречались…

Никогда?

Киллер

Меня на время приставили в качестве личного телохранителя к дочери Наума Борисовича, взбалмошному симпатичному существу девятнадцати лет.

Звали это существо Лилия.

Но если это, судя по имени, и был цветок, то из тех, что растут в джунглях и пожирают зазевавшуюся живность.

Конечно же меня на столь «важный» пост воткнул этот сукин сын, кореец Чон.

Лилия закончила обучение в американском колледже и решила немного отдохнуть на родине перед следующим образовательным этапом в жизни.

Она была дочерью Витаускаса от первого брака с литовкой. Папаша ей ни в чем не отказывал, но воспитанием не занимался.

Мать Лилии эмигрировала куда-то в Европу с новым мужем и общалась с дочерью эпизодически. Наум Борисович купил Лилии трехкомнатную квартиру в центре города, по-царски обставил, подарил ей к совершеннолетию «мерседес» и снабжал карманными деньгами.

На этом его участие в жизни и воспитании дочери заканчивалось. Если не считать прикрепленного к ней телохранителя из числа охранников банка.

Этот «цветочек» слыл пожирателем телохранителей. Я был у нее уже четвертым по счету.

Первый сбежал сам. Естественно, из банка его уволили. Наверное, это был умный парень — он просто решил не искушать судьбу.

Второй оказался придурком — он имел неосторожность приударить за Лилией. Которая его на этот «подвиг» и спровоцировала.

Финал любовной истории был печальным. Парня измочалили до полусмерти по приказу Чона свои же товарищи, и теперь он ходил на костылях и влачил нищенское существование.

Третий, мой предшественник, оказался хитрее всех. Не выдержав назойливых приставаний «цветочка», он слег в больницу.

Его оперировали — что-то там вырезали, скорее всего, аппендикс, хотя он его и не беспокоил, — и теперь хитрец блаженствовал, получив длительный оплачиваемый отпуск и приличную страховку.

Когда опечаленные ребята узнали, кто следующий на очереди, их ликованию не было предела. Правда, при всем том они меня просветили насчет моего будущего «объекта» и выразили соболезнование.

Я это намотал на ус. И отложил за пазуху еще один камень для Чона.

Но как бы там ни было, а работа есть работа.

Черт бы ее побрал…

В квартиру Лилии я заявился утром. Она жила в охраняемом милицией доме и в ночном надзирателе не нуждалась.

Тем более, что менты получили строгий приказ начальства — дочь Витаускаса из дома вечером или ночью без сопровождения телохранителя не выпускать ни под каким предлогом.

Наум Борисович учел все.

Ей уже позвонили, потому дверь она открыла сразу, едва я назвал пароль.

— Какой миленький… — сказала Лилия.

И, лукаво стрельнув глазами, побежала переодеваться.

Наверное, она была похожа на мать: высокая, статная, белокурая и с грудью, которую не мог удержать никакой лифчик.

В общем, посмотреть было на что.

Лилия не могла называться красавицей в полном смысле этого слова. Но раскрепощенная американским образом жизни и от рождения награжденная определенным шармом, она могла забить баки кому угодно.

Тем более, что одевалась Лилия со вкусом.

Ее костюмы и платья шились вовсе не в наших мастерских, у какого-нибудь закройщика из Торжка, а в Париже или Лондоне.

— Куда едем? — спросил я, когда сел за руль «мерседеса».

— Куда хочешь, — беззаботно ответила она.

И, явно рисуясь, закурила длинную сигарету.

— Мне все равно…

«Ну-ну… — подумал я, мысленно улыбаясь. — Я тебе сделаю предобеденный променад…»

Улицы города уже расчистили от снега, и «мерс» катил неслышно, будто плыл по тихой воде на холостом ходу и по течению.

Я не поехал в центр, как предполагала Лилия, где были различные магазины с импортными шмотками, бары, работающие с утра, и другие увеселительные заведения вплоть до кегельбана и клуба бильярдистов, куда она, как мне доложили, любила захаживать.

Я свернул с центральных улиц и взял курс на рабочее предместье. Здесь вросшие в землю почти по окна дома, построенные еще в довоенное время, напоминали застарелый лишай, проглядывающий сквозь рубище юродивого.

Сначала Лилия не обращала внимания на дорогу. Она сидела положив ногу на ногу — это чтобы я сразу же оценил ее прелести, — подпевала динамику и курила сигарету за сигаретой.

Но когда достаточно плавная езда вдруг прервалась особо глубокой колдобиной, скрытой под снегом — на окраинах снегоуборочные машины и не ночевали, — она встрепенулась. И в диком недоумении уставилась на подслеповатые оконца и крыши, покрытые толем, ржавой жестью и еще черт знает чем.

— С ума сойти… — прошептала она в изумлении. — Ты куда меня везешь?!

— Как вы приказали — куда глаза глядят.

— Но это помойка!

— Я вас привез в свои любимые места.

— Любимые… места? — Она вдруг захохотала взахлеб. — О святая Мадонна… Я такого козла отродясь не видала… Трам-тарарам!

Лилия произнесла последнюю фразу по-английски. Но звучала она совсем по-русски — это была отборная американская брань.

Наверное, «цветочку» и в голову не могло прийти, что какой-то недоумок, умеющий лишь махать кулаками, может смыслить в иностранных языках.

А я, понятное дело, как-то «упустил» этот момент, когда заполнял в отделе кадров банка анкету личного учета.

Я с деланым удивлением спросил:

— Что вы сказали?

— Поворачивай оглобли, дорогуша! — зашипела она рассерженной кошкой.

— В какую сторону?

— Едем в центр, в кегельбан. Нужно отвлечься, а то у меня мульки в глазах от твоих «достопримечательностей».

— Как прикажете… — пожал я плечами.

— В следующий раз я куплю карту города и намечу маршрут, чтобы ты опять не поехал в очередную дыру.

— Я в полном вашем распоряжении…

Кегельбан впечатлял.

Похоже, в него вложили солидные деньги: американское оборудование, отделка итальянским мрамором, шикарный бар с темнокожим барменом — явно произошедшим от легкомысленного увлечения одной из наших дур, разделившей постель с негритосом из какого-нибудь племени мумбо-юмбо.

Лилия здесь была своей.

Она фамильярно похлопала по литой груди глыбастого охранника, подставила щеку для поцелуя метрдотелю, симпатичному малому с блудливыми глазками, сказала какую-то скабрезность улыбчивому мулату, который предупредительно хохотнул и тут же приготовил ее любимый коктейль.

— Что ты будешь пить? — вдруг спросила она у меня. — Коктейль или что-нибудь в чистом виде?

— На работе я не пью.

— Потому что за рулем?

— Да.

— Брось, ни один гаишник не осмелится остановить нас. Мою машину все знают. — В ее голосе зазвучало тщеславие.

— И тем не менее — нет.

— Веселый ты парень, однако. С тобой ухохочешься, — сказала она с нескрываемой злостью. — Ладно, раз не хочешь расслабиться, жди в машине.

— Мне приказано сопровождать вас везде. Я не шофер, а телохранитель.

— Мне здесь достаточно вон того здоровяка, — небрежно указала она на охранника.

— У меня приказ.

— Вот кирпич долбаный… — буркнула по-английски Лилия. — Как знаешь…

Она демонстративно отвернулась, допила коктейль и принялась катать шары.

От нечего делать я мыкался сюда-туда, внимательно разглядывая все прибывающих клиентов кегельбана.

Несмотря на то что на часах было около двенадцати, праздношатающихся болванов хватало. Все они были модно упакованы и денег не жалели.

— Эй, дорогуша! — неожиданно фамильярно позвала меня уставшая и, похоже, изрядно захмелевшая Лилия.

Я уже утратил счет ее коктейлям и вполне обоснованно опасался, что мне придется до машины тащить ее на закорках.

— Не хочешь показать свою мужскую удаль? — спросила она с ехидцей.

Лилия показала на шары.

— Я никогда прежде не посещал кегельбан.

— Так я и знала… — сказала она с досадой и сплюнула на пол, как пацан. Но не отстала. — Иди сюда. Попробуй. Не переживай, все оплачено.

— Но…

— Никаких «но»! — рассердилась моя подопечная. — Почему ты все делаешь мне наперекор?! Я пожалуюсь папе!

Этого мне только и не хватало… Из-за взбалмошной стервочки мог рухнуть весь тщательно продуманный план моего внедрения в «Витас-банк».

Мысленно послав ее подальше, я скрепя сердце стал на позицию и взял тщательно отполированный шар.

И тут мне пришла в голову одна интересная мысль.

Я вспомнил уроки и наставления Учителя: «Что такое оружие? Это практически любой предмет. Важно только знать, как можно его использовать с наибольшей эффективностью. Накопив энергию ци, ты передаешь ее предмету или вещи, и они приобретают нужную разрушительную силу. Смотри…»

Он взял гусиное перо, из которого я делал поплавок к удочке.

«Обычное перо дикого гуся, имеющее совершенно мирный вид и поразительно гармоничные формы, располагающие к созерцанию и любованию ими и вовсе не вызывающие подозрений…» Учитель легко дунул на перо, и оно затрепетало в его руках словно живое.

Момент броска я не увидел — просто не был готов. Перо стрелой пролетело по воздуху и вонзилось в древесный ствол.

«Попробуй выдернуть», — сказал Учитель.

Я подошел к дереву и в удивлении покачал головой. Перо влезло в древесину на сантиметр; я вытащил его с трудом.

«Убедился? — спросил Учитель. — Представь, что перо попало не в дерево, а в живую плоть…»

Я представил…

Полная сосредоточенность… Игроки слышали нашу с Лилией перепалку и теперь с интересом наблюдали за мной.

«Цветочек» ехидно подхихикивал.

Бросок!!!

Шар превратился в ядро, выпущенное из пушки. Он не катился, а скользил, едва касаясь поверхности.

Шар не свалился, разметав кегли, в желоб, чтобы возвратиться на исходный рубеж, а по инерции полетел дальше, проломив ограждение и простенок.

Раздался треск, и там, куда влетел шар, что-то грохнуло. А затем зазвенело, будто шарахнули молотком по стеклу.

В кегельбане стало настолько тихо, что было слышно, как льется жидкость. Остолбеневший мулат-бармен как застыл с полной бутылкой виски, опрокинутой над стаканом, так и стоял разинув рот.

Я посмотрел на Лилию. По-моему, она совершенно отрезвела.

— Моя посуда… — Это очень тихо и горестно прошептал распорядитель или администратор — как там его здесь называли.

— Ух, бля-а… — А это уже разродился «речью» охранник.

— Я ведь предупреждал, что в кегельбане впервые… — С такими словами я с невинным видом обратился к «цветочку», который буквально закаменел.

— Кто мне заплатит! — наконец полностью прорвало малого с блудливыми глазами. — Кто?!

— Строители, — нагло брякнул я. — Наверное, цемент разворовали и стенку сложили на одном песке.

— Эй-ей, кончай дуру гнать!

Охранник тоже опомнился и вспомнил о своих обязанностях.

— Счас подсчитаем убытки, и гони деньгу. Иначе…

— Пока-а… — томно пропела моя подопечная.

Она направилась к выходу.

— Я подожду тебя в машине, — ехидно бросила она на ходу. — Расплатишься — поторопись. У меня сегодня еще полно дел.

Вот сучка! Ну ладно, я потороплюсь…

— Видите, мне пора. — Я небрежно бросил на столик перед распорядителем двадцать долларов. — Может, я шар нечаянно поцарапал, так пусть его отшлифуют. — Я ухмыльнулся. — Покеда, братаны.

— Я сказал — посчитаем ущерб, заплатишь и уйдешь! — взревел глыбастый малый.

— Считайте… — Я небрежно пожал плечами. — Не моя вина, что у вас тут бардак. Я уже говорил — предъявите счет строителям. Шар, что я бросил, цел? Думаю, да. Даже не думаю — уверен: он ведь заграничный. А насчет царапин я уже сказал. И заплатил.

Я даже позволил себе малую толику иронии.

— Ты слышишь?! — возопил распорядитель, обращаясь к охраннику. — Он еще и издевается над нами!

— Ну, парень… — Охранник резко опустил свою лапищу мне на плечо.

Не знаю, что он собирался сделать, но мне этот бессмысленный базар-вокзал надоел.

Я не стал его бить.

Я просто воткнул свои пальцы в болевые точки на груди и животе, и громила застыл, вращая мгновенно обезумевшими от боли глазами, которые, казалось, вот-вот были готовы выскочить из орбит.

— Когда он очухается через пару минут, налей ему стакан водки, — посоветовал я бармену. — А ты, сморчок, не путайся под ногами, — цыкнул на побледневшего распорядителя. — Адью, господа, — сделал я ручкой остальным. — Бросайте эти шарики и не забывайте, что все здесь, несмотря на внешний лоск, прогнило. Иначе плакали ваши денежки…

Я беспрепятственно пошел к выходу. Все от меня шарахались, как от зачумленного.

Я вышел на улицу — и наткнулся на Лилию.

Она стояла, спрятавшись за выступом стены, и таращилась на меня глазами попавшейся на удочку рыбины.

— Как видите, я не заставил вас ждать… — бросил я на ходу.

И стал подниматься по ступенькам — кегельбан находился в полуподвале.

До самого вечера мой ненаглядный «цветочек» сподобился максимум на десяток коротких фраз. Лилия явно была под впечатлением посещения кегельбана.

Будем считать, что мы хорошо повеселились…

Опер

На этот раз было решено нанести удар посерьезней, что называется, без дураков.

Задача, поставленная перед нами Виктором Егоровичем, была однозначной — не допустить продажи с аукциона контрольного пакета акций опытно-экспериментального завода зарубежным фирмам, через каких бы посредников они ни действовали.

К сожалению, игра, начатая покойным Шалычевым, успешно продолжалась уже в верхах его последователями, и завод был практически обречен.

Его разваливали, как только могли.

Сначала прекратили финансирование заводских программ, а затем без особой надобности сменили директора и главного инженера, поставив на их место слабовольных рвачей, готовых за доллары мать родную продать.

И началось…

Рабочим по полгода не выплачивали зарплату, а если что-то и платили, то в основном бартером — продуктами, которые втридорога поставляли коммерческие структуры.

Замораживали счет, отключали за неуплату электроэнергию, распродали здания всех детских садиков, тем самым заставив уволиться около двух сотен многодетных матерей, работавших в цехах сборки точной механики и электроники…

Короче говоря, провоцировали полный бедлам.

И тем не менее завод жил.

Даже когда все-таки с треском выгнали проработавших чуть больше года директора и главного инженера, заводские спецы сумели заключить несколько выгодных контрактов на поставку в арабские страны и в Индию военной продукции, считающейся «ширпотребом», — ведь основной функцией завода было изготовление техники нового поколения.

Но все равно завод решили акционировать.

И главную партию на торгах должен был вести «Витас-банк».

Не оставалось ничего иного, как скомпрометировать руководство банка. Благо поводов для этого хватало: разведкой было установлено, что «Витас-банк» занимается отмыванием денег от продажи наркотиков и военной техники.

Не говоря уже о его операциях по незаконной переброске на зарубежные счета огромных сумм, «заработанных» нашими доморощенными мафиози на продаже сырья, как в случае с бывшим губернатором Шалычевым.

К сожалению, по официальным каналам правоохранительные органы работать пока не могли, потому что на государственном уровне еще не были подписаны соглашения о совместной работе с Интерполом и спецслужбами других стран по выявлению «грязных» денег, их возврату и наказанию виновных.

Перед нами стояла очень серьезная задача перехватить огромную сумму в долларах, которую везли курьеры, чтобы передать представителям «Витас-банка».

Информация, полученная по каналам военной разведки, была скудной: деньги спрятаны в тайнике рефрижератора, следующего из стран Балтии через Белоруссию.

Кто их везет, номер тягача и прицепа, количество охраны и где состоится передача наличности, мы не знали.

Известно было только то, что это деньги от продажи стрелкового оружия и предназначались они профинансировавшему сделку «Витас-банку».

В общем, пойди туда — не знаю куда, найди то — не знаю что…

Мы совещались почти до полуночи, все в том же подземном бункере — мне пришлось посетить его еще раз.

Встречаться где-то в городе Виктор Егорович отказался наотрез. Не ровен час, заметит кто повышенный интерес ГРУ к нашему региону и пиши пропало.

Зароются наши «клиенты» на недосягаемую глубину, прикроются сверху железобетонными связями — и бей по ним тогда даже из пушек крупного калибра, получишь разве что от мертвого осла уши.

Мне не понравилось только одно: когда я спросил, кто преследовал нас с Латышевым от Центрального банка в первый приезд, Виктор Егорович нахмурился и дал понять, что вопрос неуместен и относится к компетенции разведки.

Если честно, мне вообще было неприятно мое двусмысленное положение.

Я уже понял, что Латышев — сотрудник ГРУ, бывший или настоящий. И только ли компрометация «Витас-банка» заставила руководство военной разведки бросить в наш город такие силы?

Судя по тому, как лихо внедрили моего нового шефа в УБОП, операция имела солидный размах. Не говоря уже о самом Викторе Егоровиче, который при своих полковничьих погонах разговаривал с Латышевым, равным ему по званию, по меньшей мере как генерал.

А эти два лба, Волкодав и Акула?

Я прошел проклятый Афган, видел смерть во многих обличьях, сам стрелял и убивал, но когда я встречался с ними взглядом, то меня брала оторопь.

За их фривольными смешочками и гусарской бравадой маячило нечто такое ужасное, что хотелось бросить все к чертовой матери, в том числе и службу, и бежать, пока сил хватит, куда глаза глядят.

И еще я изредка задумывался над проблемой, вдруг выросшей из макового зернышка едва не до небес: что будет со мной, когда закончится операция по «Витас-банку»?

Мне пришлось немало прослужить в армии, и я кое-что слышал о методах работы военной разведки. Спрашивалось — нужен ли ГРУ такой свидетель, как я?

Я не хотел отвечать на этот вопрос хотя бы потому, что все равно, как ни крути, был уже приговорен мафиозными структурами.

Стреляться глупо, а армейская жизнь приучила жить даже не одним днем — одним часом. Неисповедимы пути Твои, Господи…

На совещании царила довольно мрачная атмосфера. Я чувствовал, что даже всезнайка Виктор Егорович в тупике.

— Мы не в состоянии перекрыть все дороги, ведущие в город! — доказывал Латышев.

— Тогда на кой хрен у вас штат, по численности равный полку?! Чтобы мебель казенную ломать?! — отвечал ему Виктор Егорович.

Видно было, что он злился.

— Если я объявлю общий аврал, то рефрижератор просто объедет город стороной и разгрузится где-то в другом месте. И тогда ищи-свищи ветра в поле. У нас люди разные, на время операции им рты не закроешь.

— Везде одни предатели… — Виктор Егорович почернел от едва сдерживаемой ярости. — Не страна стала, а сборище проституток.

— Может, «торпед» задействуем? — робко спросил Латышев.

— И тогда в случае прокола эта так называемая «четвертая власть», давно купленная и перекупленная с потрохами сам знаешь кем, такой вой поднимет, что всем нам будет тошно. Хватит и двух десятков наших «волкодавов», чтобы подстраховаться на главных направлениях, особо не высовываясь.

— Но где они, эти главные направления?!

— Разрешите? — не выдержал я несколько бестолкового начала наших прений.

— Пожалуйста, — угрюмо кивнул Виктор Егорович.

— Посмотрите сюда… — Я полностью развернул армейскую карту-десятиверстку. — Вот здесь, — я ткнул пальцем, — развилка и эстакада. Пост ГАИ через два километра — если идти прямо на город со стороны Липок. Может рефрижератор поехать по этому шоссе, никуда не сворачивая? Вполне. Но я думаю, у них там дураков не держат. И вариант «встречи» тоже учтен. Поэтому, скорее всего, тягач свернет налево или направо, в объезд поста ГАИ. И заметьте — такой финт он может выкинуть лишь в этом месте. А значит, нужно взять развилку под особый контроль. И уже отслеживать только рефрижераторы, свернувшие с прямого пути.

— Ну и что? — Виктор Егорович саркастически покривился. — Ладно, свернули. Но теперь тягач может прорваться в город здесь, здесь… и еще три раза по столько. Если не больше.

— А если просто проследить за самим зданием банка? И перехватить… — Это уже вступил в разговор Латышев.

Видно было, что полковнику самому не нравится его предложение. Он хмурился и покусывал нижнюю губу.

— Николай Иванович, мы не на фронте, — отрезал Виктор Егорович. — Перехватить, отбомбиться, подсчитать трофеи… Во-первых, нам нельзя лезть на арапа по вполне понятным причинам. Во-вторых, слежку могут заметить — вы знаете, кто нам может противостоять…

Мать их так!

Что за манера — говорить загадками? Почему нельзя задержать машину с таким грузом? Кто «нам» противостоит?

Эх, Ведерников, Ведерников, осел ты эдакий… Смотри теперь, куда тебя привела твоя гражданская сознательность.

— В-третьих, рефрижератору не обязательно переться в центр города, чтобы сразу разгрузиться во внутреннем дворе банка, хотя, вероятнее всего, он и везет туда что-то вроде офисной мебели, сейфов или еще чего. Курьеры перегрузят содержимое тайника на каких-нибудь задворках в инкассаторские машины — и привет. Документы в порядке, доллары посчитаны и оприходованы, путевые листы в порядке, охрана на месте… все чин-чинарем. Не подкопаешься.

— Это точно, — поддержал Виктора Егоровича мой шеф. — Получится операция под названием «Мыльный пузырь»…

— Да, он может прорваться, — снова вступил я. — И с вами я согласен — в банк машина не пойдет, это все равно что среди бела дня по городу проедет тяжелый танк. Где-то у них должно быть место для перегрузки.

— И где это?

Все посмотрели на меня как на недоразвитого; а спросил Латышев.

— Только в закрытой, хорошо охраняемой зоне, — отрубил я со злостью.

Они что, и впрямь не знают, как действовать, или играют со мной в поддавки?

— Притом в зоне, прикрытой военными или милицией. С оружием.

— Вы хотите сказать, что в городе может быть такое место, подчиняющееся «Витас-банку»? — медленно, врастяжку спросил Виктор Егорович.

Его глаза вдруг вспыхнули, будто угли.

— Несомненно. Думаю, это будет что-то достаточно безлюдное, не на виду и с круглосуточным циклом работы, где прибытие груза ночью не вызовет никаких подозрений. А рефрижератор прибудет только по темноте, уверен. И ближе к утру.

— То есть количество «объектов» сокращается как минимум вдвое… — Виктор Егорович то ли спросил, то ли просто ответил своим мыслям.

— Берите выше. Сейчас дороги не безопасны, и водители-дальнобойщики предпочитают ночевать возле постов ГАИ — или в черте города, или на стоянках вдоль трассы. В основном ездят те, у кого вооруженная охрана. А у наших «клиентов», думаю, охранников будет как на собаке блох.

— Резонно… Но все-таки как вычислить тягач со стопроцентной точностью? — включился в разговор Латышев.

— Что здесь сложного? — наконец словно проснулся Волкодав.

До этого он, как и Акула, сидел развалившись на стуле и, как мне показалось, считал мух, залетевших в этот бункер в поисках тепла.

Правда, их было не много, но они летали безостановочно.

— Найти предполагаемую базу, где должен разгружаться рефрижератор, наметить его маршрут, засечь машины сопровождения — а их точно будет не меньше двух, притом иностранных, с мощными движками, — и амбец.

— Накроем как куропаток в гнезде, — промурлыкал с явным удовольствием Акула.

— Ну… Расставим наших ребят по наиболее вероятным направлениям прорыва, и в особенности на развилке… Майор прав на все сто процентов. Может, нужно подключить надежных парней и из вашего ведомства — не все же они ссучились. — Это Волкодав сказал уже Латышеву.

— У тебя все просто — пришел, увидел, победил, — поморщился Виктор Егорович. — Если бы все было по-твоему…

— Так ведь другие варианты совсем дохлые, — сказал Волкодав. — Знать бы, когда этот рефрижератор припылит…

— К сожалению, даже наш человек в «Витас-банке» не смог узнать ни когда прибывает груз, ни кто его сопровождает, ни где его будут разгружать. — Виктор Егорович сокрушенно покрутил головой. — А он занимает там не последнее место. За все отвечают только курьеры. Головой отвечают. Притом работают с подстраховкой — хоть это удалось выяснить. Что они придумают — никому не известно.

— Может, использовать вертолеты спецназа? — спросил Акула. — Для наблюдения с воздуха за трассой.

— И что мы увидим? — с сарказмом в голосе спросил Виктор Егорович. — Особенно ночью.

Акула, который, похоже, хотел показать свою значимость, тут же стушевался; Волкодав глянул на него и с трудом сдержался, чтобы не захохотать.

— А если задействовать спутник? Он в состоянии наблюдать и ночью, — неожиданно поддержал Акулу Латышев. — Я думаю, не большая проблема дать координаты зоны, не объясняя вводных задания. По крайней мере, можно держать обстановку под визуальным контролем. Да и вертолеты, оснащенные приборами ночного видения, тоже не помешают.

— Вот и я об этом, — обрадовался нежданной поддержке Акула. — Вычислим клиентов в два счета.

— Если мы поднимем в воздух «вертушки», то ПВО округа будет стоять на ушах и трезвонить во все колокола, пока не получит толкового объяснения, — ответил полковник Латышеву и Акуле. — А это значит, что будет доложено в центр, там включатся в работу аналитики, даже если мы и попросим коридор — вы знаете, как смотрят на нашу контору с некоторых пор? Дальнейшее вам, думаю, не нужно объяснять… — Виктор Егорович угрюмо оглядел своих подчиненных. — Сигнал немедленно пойдет туда, куда нужно. И считайте, что мы приехали, — продолжил он. — То же и с космосом — шила в мешке не утаишь. Там все под контролем, и не только армии.

— Значит, остается только вариант майора Ведерникова, — констатировал Латышев. — С дополнениями Волкодава.

— Нам срочно нужен перечень предприятий с вооруженной охраной, — сказал Виктор Егорович. И задумчиво потер переносицу. — Где его можно достать? — спросил он у Латышева.

— Чего проще, — за шефа ответил я. — Вневедомственная охрана, разрешительный отдел, горУВД, где регистрируются все фирмы и предприятия, куда нанимаются сотрудники милиции для подработки во внеслужебное время, и воинская часть — внутренние войска, охраняющие номерные предприятия и прочая. Все. Справку можно получить по нашим каналам в течение двух часов. Проверено.

— Отлично. Волкодав, ты о чем мечтаешь? — Виктор Егорович постучал по столу карандашом.

— Все о том же, товарищ полковник… — Верзила изобразил уныние. — С такой службой никакой личной жизни…

Несмотря на серьезность совещания, все заулыбались, в том числе и Виктор Егорович, — это была известная армейская шутка, почти анекдот.

— Когда ты, наконец, станешь серьезным? — сказал Виктор Егорович.

Он спрятал улыбку и снова приобрел строгий вид.

— Уже стал… — Волкодав сел ровно и начал преданно поедать начальство глазами.

— Тогда слушай и запоминай: соберешь всех ребят, расставишь на точки, которые мы сейчас определим. Экипировка по форме «Кентавр». Транспорт задействовать весь.

— И нашу бронированную «Грету»?

— И ее тоже…

Виктор Егорович повернулся к Латышеву.

— Питон, твои машины тоже нужны, — сказал он просительно. — Хотя бы две-три. Водителей я обеспечу.

— Будет сделано.

— С завтрашнего дня переходим на круглосуточное дежурство. Так что спать придется как в карауле…

Домой я заехал только для того, чтобы собрать походные пожитки. Притом в компании Волкодава и Акулы — своих личных «телохранителей».

Пока я переодевался, Волкодав основательно почистил мой холодильник, в первую голову изъяв и оприходовав спиртное.

Да, с этими ребятами не соскучишься…

Киллер

«Цветочек» меня, что называется, достал.

Я стоически терпел ее причуды и больше отмалчивался. Парни из охраны старались со мной на эту тему не говорить. Наум Борисович не любил, когда кто-то пытался узнать что-либо из его личной жизни. Поэтому подобное любопытство было чревато нехорошими последствиями.

Но по их лицам я видел, что они просто умирают от любопытства.

Чон держался со мной сугубо официально и больше не устраивал «экзаменов», как в первый раз. Однако за моими тренировками следил (хотя и старался не показывать виду) с пристальным вниманием.

Мы вели с ним странную игру.

Я изо все сил пытался выглядеть пусть и неплохим бойцом, но отнюдь не мастером высокого класса.

А он все чаще предлагал такие приемы, которые под силу только асам восточных единоборств.

Конечно, ребята были хорошо натасканы, но их психологическая подготовка оставляла желать лучшего.

И мне приходилось вместе со всеми позорно падать с поставленных стоймя пеньков, предназначенных для отработки передвижений в разных стойках и достижения абсолютной координации в пространстве, хотя я мог все эти упражнения выполнять с закрытыми глазами и в очень быстром темпе.

Сам Чон тоже не показывал всего, что умеет.

По крайней мере, в моем присутствии.

Но я знал, что кореец в другие дни тренируется еще с двумя личными телохранителями и Вованом.

И когда Вован дрался в спаррингах, я наблюдал за ним не менее пристально, чем кореец за мной.

Кое-что из его арсенала было вполне на уровне. Особенно мягкое отклонение прямой атаки противника с последующим проходом вперед и нанесением «подкрученного» удара в уязвимое место по восходящей или нисходящей траектории.

Я представил, как этот прием может выполнить Чон. И взял себе на заметку — такая атака в исполнении корейца была бы смертоносной.

Но он почему-то не показал Вовану точки акупунктуры. И тот бил в общем-то не туда, куда нужно.

С ребятами у меня сложились ровные, почти товарищеские отношения. Что уже было хорошо.

Каждый из нас занимался своим делом, у всех были определенные обязанности, никто никого не подсиживал и не стремился верховодить. Так что никто из нас не мог перебежать дорогу другому.

Более того, парни видели во мне чемпиона. А потому и относились соответственно: слегка настороженно, возможно, с малой толикой зависти, но вполне корректно и доброжелательно.

Только Вован так и не смог простить мне два своих поражения и в моем присутствии всегда был на взводе: зло подшучивал, задирался и вообще нарывался на хорошую взбучку.

Глядя на его потуги нарушить мое душевное равновесие, я мысленно смеялся — глупец, куда ты лезешь? Ведь ты разбираешься в психологии как свинья в апельсинах.

Но я не подавал виду, что не ставлю его ни в грош, а с замороженным лицом проходил мимо, будто он был пустым местом.

Чон тоже не сводил нас в спаррингах, уж не знаю, чего он так опасался, хотя Вован просто из кожи лез, чтобы снова схлестнуться со мной на татами…

Лилия бушевала.

Она капризничала, часто ходила в ночные клубы и бары, где развлекалась до утра, а потом, поспав два-три часа, опять вызывала меня, и мы снова колесили по всем злачным местам города.

Если бы не моя добротная физическая подготовка, я уже давно свалился бы с копыт.

А она, наверное, того и хотела. Но благодаря медитациям и ледяному душу я всегда находился в хорошей форме и следовал за ней как тень.

Я ее понимал. И даже не злился. Только сочувствовал.

В ее годы на месте телохранителя должен быть просто какой-нибудь молодой оболтус с повышенной сексуальной озабоченностью, чтобы Лилия занималась тем, на что ее подталкивает природа.

А у меня приказ был однозначен: всех на хрен. Никаких сомнительных связей.

Монастырь, и только…

Впрочем, завести парня для Лилии было серьезной проблемой. И вовсе не из-за ее внешних данных — тут как раз все обстояло прекрасно.

Дело в том, что почти все молодые люди в тех местах, где она обреталась, знали, чья она дочка. И старались держаться от нее подальше, наученные горьким опытом нескольких отчаянных ловеласов, над которыми «поработали» подручные Чона.

Когда мы входили в какой-нибудь полубар-полубордель, вокруг нас мгновенно образовывалась зона отчуждения.

И бедная девочка могла лишь козырять своими нарядами, дорогими украшениями и независимостью, иногда переходящей все границы, вплоть до откровенного хамства и скандалов.

Я пытался сглаживать недоразумения и конфликты, как только мог.

Но оратор из меня никудышный, я больше привык действовать руками, но не языком, потому лишь имя папаши спасало дерзкую девчонку от хороших пинков под зад, а меня — от близкого знакомства с милицией.

Если Чон и хотел мне насолить, то свою задачу он выполнил блестяще.

Я не только чувствовал себя не в своей тарелке, но и находился от информации, которую требовал от меня Абросимов, гораздо дальше, нежели я был бы просто за порогом банка.

Временами от безделья я задавал себе вопрос: чего хотел добиться Абросимов моим внедрением?

Освещать общую обстановку в «Витас-банке» могла бы и какая-нибудь свиристелка, работающая, скажем, на приеме корреспонденции, стоило только прижать ее как следует (ГРУ это умеет), а вдобавок еще и заплатить.

Возможно, такие агенты уже и работали в банке, даже — наверняка.

Абросимов надумал Наума Борисовича грохнуть?

Чего проще, даже с его великолепным Чоном и всеми парнями, вместе взятыми. Я бы это дело спроворил дня за три, притом без следов и видимых мотивов.

И даже бесплатно, лишь бы меня отпустили вместе с семьей на все четыре стороны — к Науму Борисовичу я не испытывал добрых чувств и ничем не был ему обязан.

Скорее наоборот: его патологическая жадность и циничность вызывали во мне чувство омерзения.

Я никогда не любил жлобов, а тем более никогда не был на месте нувориша, помыкающего людьми, как скотом. Поэтому сомневаюсь, что когда-нибудь во мне проснулось бы чувство сожаления о содеянном.

Да, я убил бы Витаускаса не задумываясь.

Все, через что я прошел после авиакатастрофы, и то, что узнал о себе из рассказов Волкодава и досье Абросимова, выжгло меня, как патронную гильзу порохом после выстрела.

Заряд сгорел, пуля вылетела, осталась только крепкая оболочка и надежда на переплавку. Авось получится полезная вещь, а не снова снаряд для смертоубийства.

Все мои желания были притуплены, не хотелось ни о чем думать, чего-то желать, ждать, а тем более — надеяться.

Иногда я как бы оживал, начинал с интересом осматриваться по сторонам, даже с удовольствием садился за руль «мерса».

Бывало, что и выпивал — совсем немного, один-два коктейля, — когда Лилия вела себя сдержанно.

Но стоило мне вспомнить рожу Абросимова, как все в душе переворачивалось и я готов был завыть от смертной тоски и дикой злобы на все и вся, которую не мог унять никакими медитациями.

Часто я мысленно беседовал с Учителем, особенно по ночам, когда полный месяц светил прямо в окно и сон упрямо обходил меня стороной.

Это были долгие беседы, неторопливые, обстоятельные, без намека на фальшь и неискренность. Я уже не просил прощения, как раньше, за свою мерзопакостную сущность и за все содеянное мной в прошлой и настоящей жизни.

Карма — что поделаешь?

Я смирился.

Человек просто не может быть лучше или хуже, чем на самом деле. Груз прошлых превращений нельзя сбросить, словно тяжелый тюк.

Содержимое моей ноши может раствориться лишь в потоке пространства и времени, как соль в воде. Но нужно еще отыскать такую реку и найти в себе силы, чтобы ступить в бурный поток.

А у меня этих сил уже почти не осталось…

Я не просил прощения, я просто рассказывал, как бы я прожил жизнь в новом превращении.

И всегда в моих полубредовых мечтаниях-беседах мне виделись речушка с кувшинками, пожелтевшая осенняя роща, убогая мазанка, огород и я со щенком на скамейке, уставший, но довольный и безгрешный…

Так что задумал Абросимов?

Почему он, полковник ГРУ, ходит в таких контрах со своим коллегой Кончаком?

А это я уже точно знал со слов Ливенцова, моего связника, иногда распускавшего язык. Наверное, что-то у его шефа не складывалось. И он вместе с ним злобился по поводу и без.

В общем, я терялся в догадках.

Иногда мне хотелось каким-то образом связаться с Кончаком, а лучше — с Сидором или Волкодавом.

Мне нравились эти ребята, а с Акулой, по-моему, когда-то я даже дружил. Но как это сделать? И где они теперь?

Я почему-то совершенно не сомневался, что они помогли бы мне выпутаться из ситуации, в которую втащил меня Абросимов.

Увы, мы так и не успели обговорить, как можно выйти на контакт в подобном случае…

Понедельник не предвещал особых изменений в моей жизни, даже наоборот — уставшая за неделю от сплошного загула Лилия отсыпалась почти целый день. А по вечерам она сидела одна у телевизора, копя азарт для новых «подвигов».

Первый день недели был для меня почти выходным, хотя по контракту мне полагалось работать, как и остальным, сто семьдесят восемь часов в месяц.

Но это в теории.

На самом деле и я, и парни пахали, сколько прикажет Чон, а значит — Наум Борисович.

Правда, за сверхурочные доплачивали. Однако даже сплошное безделье на работе, как в основном и бывает у охраны, все равно требует разрядки в виде личного времени.

А у нас его всегда было в обрез.

Пейджер забибикал, когда я возился на кухне, готовя утку с рисом по-пекински.

Я посмотрел на текст сообщения — меня срочно вызвал на связь сам Чон.

Это что-то новое…

— Листопадов? — Голос корейца неприятно резал ухо.

— Он самый.

— Срочно в банк!

— Но у меня Лилия…

— Это приказ Наума Борисовича. Тебя заменят. Поторопись.

— Нет проблем…

Похоже, что-то случилось. Или случится.

Может, меня раскололи? И хотят предоставить расчет? С выносом тела без всякой помпы подальше от города.

Сомнительно…

Я не стал гадать, а оделся и пулей вылетел из дома на стоянку такси…

Меня послали во внутренний двор. Там стоял микроавтобус с затемненными стеклами, в котором уже сидели наши парни.

Здесь же околачивался и Чон.

— Стрелять умеешь? — не без издевки спросил он.

Вот гад! Пристал ко мне как банный лист…

Будто не знает, что в горячих точках стрелять приходится всем, вплоть до поваров и вольнонаемных штафирок.

— Приходилось, — не стал я развивать эту тему.

— Садись в автобус и получи оружие, — распорядился он.

Я забрался внутрь, где мне ткнули в руки гладкоствольное помповое ружье с укороченным прикладом и две пачки патронов к нему.

Я присмотрелся к маркировке — картечь.

— Кого воевать будем? — спросил я у ребят.

— Фиг его знает, — откликнулся кто-то.

— Общий сбор… — проворчал Вован.

И посмотрел на меня, как волк на ягненка, приготовленного к закланию.

Я проигнорировал его чересчур выразительный взгляд и, усевшись поудобней, закрыл глаза. Пока суд да дело, можно и подремать…

Наученный Юнь Чунем, я мог восстановиться во сне за пятнадцать минут. Тогда как обычному человеку требовалось не менее четырех часов.

Я спал ровно до того времени, как наш автобус вырулил из ворот банка и покатил куда-то за город, — почти полчаса.

И почувствовал себя как новая копейка.

Немного размявшись — мысленно «побегав» и потаскав тяжелые гири, — я восстановил дыхание и начал смотреть в окно.

Чон сидел рядом с водителем (я видел его коротко стриженные черные волосы с сединой) и изредка что-то ему говорил — наверное, указывал направление.

Поплутав по улицам и переулкам (очень странно: в ту сторону, куда мы направлялись, была отличная прямая дорога), микроавтобус наконец выскочил на загородный проселок и поехал среди полей.

Я заметил, что следом идет наша «вольво». Она то приближалась, то оставалась далеко позади. Вскоре к нам присоединилась еще одна машина, «ниссан» самого Чона, но с кем-то из ребят за рулем. Она обогнала нас и возглавила кавалькаду.

Оказалось, что мы ехали в тир.

Вывеска была старой, проржавевшей насквозь, и я смог разобрать только одно слово — «Охотничье…».

Наверное, общество, додумал я, выгружаясь перед распахнутой дверью, возле которой нас уже ждал крепенький мужичок-боровичок в заячьем треухе.

Похоже, тир не посещался давно, потому что иных следов, кроме как от шин нашего микроавтобуса и легковушек, здесь не было, а снежные заносы перехлестнули дорогу, и последние полкилометра мы едва плелись.

— Натопил? — спросил у мужичка Чон.

— А как же. Еще с вечера. Не сумлевайтесь, тепло, что тебе в квартире.

— Держи…

Кореец ткнул ему в руки несколько купюр, и мужичок расплылся в улыбке.

— И погуляй на свежем воздухе. Если хочешь, посиди вместе с водителями в автобусе.

— Спасибочки, я привыкши…

В тире и впрямь было жарко. Мы даже разделись до рубах.

Первая группа из трех человек отработала на стендах из рук вон плохо.

— Ружья не пристреляны… — обронил кто-то в досаде.

— Да? — Чон побледнел от злости. — Ну-ка, дай!

Он вырвал ружье у ближайшего парня, зарядил и стал на позицию.

Он стрелял почти не целясь.

Мишени в виде человеческих фигур, которые мы привезли с собой, вскоре стали напоминать решето. Чон был настоящим снайпером, и ни одна картечина не прошла мимо цели.

— Кто сказал, что ружья не пристреляны? — спросил он, возвращая ружье.

Парни промолчали.

Впрочем, кореец и не настаивал на ответе: он лучился от самодовольства.

— Следующие! — скомандовал Чон, и еще трое стали к барьеру.

Эти уже стреляли лучше. Но все равно Чон остался недоволен.

Наконец подошла и моя очередь.

Если честно, я даже не представлял, какой из меня снайпер. В Гималаях я стрелял только из старой винтовки, и то не более десяти раз.

Еду мы с Учителем добывали в основном силками, иногда использовали лук — Юнь Чунь к огнестрельному оружию относился с предубеждением.

Из прошлой жизни я знал и как нужно целиться, и как обращаться с разными типами пистолетов, автоматов и винтовок.

Эти знания не были чем-то заученно-определенным, систематизированным, они больше походили на безусловные человеческие инстинкты, присущие любому из нас с рождения.

И когда я вышел на огневой рубеж, то единственной моей мыслью было не как стрелять, а с какой результативностью.

Мне почему-то казалось, что я смогу не ударить в грязь лицом перед Чоном. Но не могла ли в моем прилежании таиться для меня угроза?

Да, со слов Сидора и Волкодава, а затем и Абросимова я знал, что в прошлом мне приходилось ликвидировать людей. А это значило, что стрелял я в основном с близкого расстояния, из пистолетов.

Но это совсем не то, что гладкоствольная пушка с патронами, снаряженными картечью, которая с расстояния десять — двадцать метров сметает все живое, будто метлой.

Помповое ружье, что было у меня в руках, в особых снайперских талантах не нуждалось. Просто держи его направленным в сторону цели и жми на спуск.

Совсем другое дело автомат или снайперская винтовка.

Чон не сводил с меня глаз. Я спиной ощущал, как его коричневые глаза буквально всверливались между лопаток.

Чувствуя себя не в своей тарелке, я разрядил ружье в цель, почти на нее не глядя. Мне было все равно, как я отстреляюсь.

— Здорово! — воскликнул кто-то из ребят.

— Можно и лучше, но вполне прилично, — прокомментировал и сам Чон, осмотрев мои мишени.

Но я-то видел, что мой результат был отнюдь не хуже, чем его.

Однако промолчал…

Я ошибся, когда думал, что мы ограничимся только гладкоствольными ружьями.

После пятого круга, когда вентилятор выгнал наружу пороховой дым, Чон достал пистолет и вручил первому из нас по списку.

Видно было, что из пистолета парни стреляли чаще. Результаты у всех оказались не так чтобы очень, но вполне удовлетворительные.

Только я «сплоховал» — мне вовсе не хотелось, чтобы Чон знал мои истинные возможности. Но я даже не чувствовал — был уверен, что могу всадить все пули точно в яблочко.

По поводу моей стрельбы Чон не сказал ничего, лишь как-то странно посмотрел на меня и чуть сдвинул густые черные брови.

Неужели не поверил в мой «спектакль»?

Я понимал, что провести корейца трудно. Но что такое он подметил в моей манере стрелять, возбудившее в нем подозрение?

И возбудило ли?

Может, я просто становлюсь слишком мнительным…

— С этого момента мы переходим на казарменное положение, — объявил нам Чон, когда со стрельбой было покончено. — Место нашей дислокации увидите сами. У кого есть семьи, позвоните прямо сейчас по мобильному телефону и предупредите, что отбываете в срочную командировку за пределы области. Срок — не менее недели. Куда — знает только начальство. Больше вы общаться ни с кем не будете, пока не последует команда «отбой».

Мы возвращались в город — все-таки в город! — молчаливыми и какими-то угнетенными. И только мне все было безразлично.

Я даже испытывал некоторое облегчение. Хотя бы неделю мне не придется нюхать табачный дым баров и ресторанов в компании «цветочка».

Опер

Все завертелось в ночь с четверга на пятницу.

Конечный пункт, где должна произойти выемка денег из тайников рефрижератора, мы нашли за сутки.

Вариантов поначалу было немало. Но когда пришла очередь обсуждать и его, мы все едва не закричали «Эврика».

Этот строго охраняемый объект назывался «пороховые склады».

Пороха там не было давным-давно, с военной поры. А вот динамит хранился, правда только в одном из погребов.

Взрывчатка принадлежала управлению «Метро-строй» и геологоразведке.

Обширная территория построенных еще в царское время «пороховых складов» была обнесена кирпичным забором высотой два метра, кое-где порушенным и поросшим хмелем и другими вьющимися растениями.

Местами в заборе зияли проломы, и их заплели колючей проволокой. Въезд на территорию перекрывали не менее старинные, чем забор, чугунные литые ворота дивной красоты.

Как их не украла после революции несознательная голота и как ворота не демонтировал для своей дачи бывший губернатор Шалычев, умудрившийся под видом реставрации присвоить даже облицованный мрамором старинный фонтан с Цветочного бульвара, осталось загадкой.

Сразу за воротами высился дом из красного кирпича, в два этажа. Там размещалась охрана объекта.

Кроме подземных хранилищ и погребов, на территории в более позднее время были построены и наземные склады для артиллерийских снарядов. Это были длинные побеленные здания из бетонных блоков с земляными насыпями по бокам.

Для своих прямых целей они служили до начала семидесятых, пока город не стал расти как на дрожжах и бывшая дальняя окраина не превратилась в новый микрорайон.

Охраняло «пороховые склады» специальное милицейское подразделение, года три назад сменившее караул из солдат внутренних войск по настоятельной просьбе и при финансовой поддержке… фирмы «Теллус»!

Этот вездесущий торговый монстр приспособил артсклады и подвалы для хранения продовольствия и винно-водочной продукции.

Работа на складах не затихала ни днем, ни ночью, ни в воскресные, ни в праздничные дни.

Огромные фуры и рефрижераторы замучили своим ревом жителей микрорайона, которые от отчаяния готовы были взорвать к чертовой матери ненасытные и безразмерные утробы «пороховых складов».

Не оставив без внимания и иные варианты, мы все же решили основные силы задействовать именно на «пороховых складах». Тем более, что и дорога к ним вела в объезд главных постов ГАИ.

Правда, гаишники грузовой транспорт фирмы «Теллус» даже не проверяли.

Чего нельзя было сказать об автомашинах других предприятий. Тех шмонали по полной программе, а в случае малейшей неувязки в документах обдирали как липку.

Поэтому задача наших подвижных групп упрощалась. Если после обязательной остановки на посту ГАИ рефрижератор немедленно отпускали, значит, он вез груз для фирмы «Теллус».

Конечно, не исключалось, что тягач с долларовым грузом мог идти и под другим «флагом». Но все же мы склонялись к более безопасному для курьеров варианту.

Кто рискнет в пределах области связываться с «Витас-банком», покровителем фирмы?

Наша группа в составе меня, Волкодава и Акулы «держала» ворота «пороховых складов». Начальство решило, что рефрижератор будет разгружаться именно здесь, а операцией «официально» командую я.

Причем Латышев якобы не знает о моей самодеятельности.

Так как команда Виктора Егоровича была малочисленной, я предложил использовать во время часа пик, если потребуется, и бойцов нашего ОМОНа во главе с Кузьмичом.

Меня поддержали, по присовокупили, что омоновцев нужно вызывать в самый последний момент, когда рыбка будет уже на сковородке — под нашим надзором и за воротами «пороховых складов».

Я согласился. Потому что из всех офицеров и бойцов ОМОНа я доверял только капитану Неделину.

Но и ему я ничего предварительно не сказал, потому как знал — Кузьмич может собрать своих орлов за полчаса в любое время дня и ночи.

Мы сменили группу дневного наблюдения в восемнадцать часов. Предстояло бездельничать до утра, если, конечно, не появится «объект», и брюзга Акула вызвался работать с прибором ночного видения первым.

Он терпеть не мог дежурить с двух до четырех часов ночи…

Неунывающий Волкодав травил обычные армейские байки, а я, посмеиваясь над его бесконечными остротами, чтобы поддержать компанию, иногда невпопад, думал о своем.

А задуматься было над чем.

Меня занимал один-единственный вопрос: почему армейская разведка для такой сложной операции не выделила больше людей?

Я был уверен, что чего-чего, а хорошо обученных спецназовцев у них хватает. Даже если у Виктора Егоровича и были какие-то трения со своим руководством, все равно он мог задействовать спецподразделения ГРУ, пусть и под каким-либо удобоваримым предлогом, не раскрывая сути проблемы.

И тем не менее он предпочел действовать с весьма ограниченным контингентом, притом прикрывшись УБОП.

Вчера, будто невзначай, я спросил об этом Волкодава — я уже подметил, что этот громила пользуется особым доверием и расположением полковника.

— Хлопчик, не проси у дяди закурить. У тебя еще молоко на губах не обсохло, — насмешливо ответил он.

Но в его глазах мелькнули опасные огоньки.

В ответ я лишь пожал плечами — хрен с вами! Посадили на цепь — значит, твое дело только тявкать.

А для охоты у хозяина имеются другие псы…

Сегодня Волкодав трепался почему-то не с такой охотой, как прежде. Иногда он поглядывал на меня, будто хотел сказать что-то важное, но никак не решался.

Наша машина стояла под деревьями напротив ворот «пороховых складов». Мощный фонарь на здании охраны доставал даже через дорогу, высвечивая невозмутимо-насмешливое лицо верзилы.

От него за версту перло кондовой простотой, но я уже знал, что она обманчива. При всей своей шутовской сущности Волкодав был умен и проницателен.

А если учесть его физические кондиции и специфический опыт, то мне бы вовсе не хотелось когда-либо оказаться в стане врагов этого большого притворщика и хитреца…

— Слышь, майор! — Волкодав по-дружески пнул меня кулаком под ребро. — Не спи, пехота, враг не дремлет. Мечтаешь?

— Угу…

— И до чего ты разговорчивый мужик, доложу я тебе. Почти как Акула. А, братан? — Волкодав похрустел костями, разминаясь.

— Тебя не переговоришь… — буркнул Акула, не отрываясь от окуляра прибора ночного видения. — Там какое-то оживление, — сообщил он, меняя позу.

— Где — там? — спросил Волкодав, настораживаясь.

— Какие-то людишки прохаживаются вдоль забора.

— Ну и что? Может, это влюбленные.

— Ага, как же… — Акула фыркнул. — Сейчас вечером никого на улицу и дрыном не выгонишь, — сказал он недовольным голосом. — Все всего боятся. Вот времена настали…

— Дай… — Волкодав забрал у Акулы прибор. — Мальчики пойдуть, девочки… — пробубнил Волкодав. — Нет, девочек не наблюдается. Ты прав. Какие-то хмырьки.

— Скорее жлобы.

— Глянь, майор…

Волкодав передал прибор мне; они с Акулой расположились на переднем сиденье.

— Сделай резюме.

Вдоль забора «пороховых складов» прогуливались крепкие парни вполне определенного типа.

Но в нашей зоне наблюдения они были не долго.

Посовещавшись, часть из них потопала по тротуару в обход складов, а оставшиеся двое перешли на нашу сторону улицы.

— Ну? — спросил Волкодав.

— Разведка, — коротко ответил я, немного волнуясь.

— Уверен?

Похоже, и Волкодав потерял свою невозмутимость.

— Замрите! Лечь! — вместо ответа, скомандовал я.

Мои напарники, как люди армейские, сразу все поняли и не стали переспрашивать и задавать глупых вопросов.

К машине направлялся один из «разведчиков».

Он вышел из-за дома, по пути проверяя припаркованные легковушки. Я знал, что через тонированное стекло нашей «девятки» он ничего не разглядит.

Главное — соблюдать спокойствие и не дергаться.

Насчет следов от шин у меня тоже не возникало опасений. Уже добрый час сверху сыпал мелкий, как отруби, снег, покрывая все вокруг искрящейся в свете фонаря порошей.

«Жлоб» конечно же попытался заглянуть и внутрь нашей машины.

Но мы лежали на сиденьях, и он ничего подозрительного не заметил.

К счастью, у него не оказалось фонарика. Иначе нам пришлось бы этого хмыря на всякий пожарный прихлопнуть.

Когда его шаги затихли, Волкодав выругался:

— Твою дивизию!.. Едва не засветились. Молодец майор. Говорят, ты служил в Афгане?

— Пришлось…

— Оно и видно. Такие «университеты» не забываются.

— Доложить? — спросил Акула. И показал на аппаратуру космической спецсвязи.

— Непременно.

После доклада в штаб операции Волкодав, немного помявшись, сказал:

— Знаешь, майор, у меня такое чувство, что сегодня мы с тобой вспомним наши афганские будни. Еще с утра холка чесалась и на душе было муторно. Это у меня верный признак.

— Какие проблемы? — пожал я плечами. — Мне не привыкать.

— Я не об этом…

— Хочешь поплакаться в жилетку? По какому поводу?

— Да нет, плакаться я как-то отвык, и уже давно. А вот что касается предстоящего мордобития, которое очень даже запросто может перерасти в огневой контакт, то мне хотелось бы иметь рядом друга, а не просто случайного попутчика, притом мента.

— Я дал повод усомниться в себе?

— Нет, но…

— Но я не друг. Между прочим, это слово ко многому обязывает. А мы с тобой знакомы без году неделя.

— Обязывает… — Волкодав ухмыльнулся. — И еще как. Вот потому я и завел этот разговор.

— Я что-то не понял…

— Да ладно тебе. Ты ведь сразу заметил, что я удивился, когда увидел тебя в первый раз на базе. Не так ли?

— В общем… да. Мне показалось, что ты меня откуда-то знаешь.

— Не то слово. Я, можно сказать, твой крестный отец. Не появись я в нужный момент, ты уже год лежал бы в могиле.

— Ты можешь не говорить загадками?

— А как же. Вспомни, как тебя в прошлом году мутузили пять «быков». И как потом — наверное, твои кореша рассказывали — их соскребали с асфальта.

— Это был… ты?!

— Ага… — Волкодав растянул в улыбке рот до ушей. — С одним… из наших парней. Мы тогда слегка повеселились.

— А я… так и не смог узнать, кто это был… — От внезапного волнения у меня пресекся голос.

— Считай, что узнал. Так что, по петухам? — Волкодав протянул мне свою лапищу.

— Спасибо… дружище… — Я крепко сжал его ладонь. — Ты и впрямь мой крестный отец.

— То-то… Ну как я вас, Штирлиц, перевербовал? — спросил он голосом «папы Мюллера» из старого телевизионного сериала.

— Всего за две минуты. Хе-хе… — подыграл я Волкодаву. — Нет, правда, огромное спасибо. Не будь тебя, я сыграл бы в ящик.

— Кроме меня, был еще один парень — будем точны. Кстати, он первый заметил, как ты отмахиваешься. И решил, что пятеро против одного — явный перебор.

— Кто он?

— Да так… хороший мужик… — Волкодав мгновенно замкнулся. — К сожалению, я давно его не видел…

Я и впрямь был благодарен Волкодаву от всей души.

Он тогда вытащил меня из могилы. И я вовсе не имел ничего против того, чтобы прикрывать его со спины. Пусть он и подтвердил сейчас мое мнение о нем как о прожженном хитреце и цинике.

Я все равно ему здорово обязан…

Аппаратура спецсвязи ожила в очередной раз только в два тридцать ночи, как раз на моем дежурстве.

Волкодав только делал вид, что спит.

А вот Акула, едва я его сменил, сразу захрапел, словно движок трактора, работающий на малых оборотах. Похоже, нервы у него были стальные.

— Внимание всем постам! «Объект» под контролем!

Голос был резкий и громкий, с неприятными металлическими нотками — переговоры велись через дешифратор.

Мгновенно проснувшийся Акула так резко сел, что стукнулся головой о потолок кабины. Выматерившись, он толкнул Волкодава, который не шелохнулся, хотя все слышал.

— «Объект» движется, как и предполагалось, в зону «В»…

Мы с удовлетворением переглянулись: это значило, что рефрижератор направляется в район «пороховых складов».

— Мобильным группам срочно перебазироваться, — между тем продолжал вещать железный голос. — Группа в зоне «Г» до особого распоряжения остается на месте. Остальным работать по плану «Капкан»…

Виктор Егорович — а это был его голос, хотя и измененный до полной неузнаваемости, — даже через космос говорил, используя кодированные обозначения.

А если учесть то обстоятельство, что мы общались через дешифратор, то и вовсе было понятно, что Виктор Егорович рыба еще та. Такие предосторожности обычно применяются только в особых случаях и чаще всего за рубежом.

На сей счет меня просветил Волкодав, который проникся ко мне полным — или почти полным — доверием.

Иногда мне казалось, что он своего шефа панически боится, — уж неизвестно почему, — но временами Волкодава будто прорывало и он крыл Виктора Егоровича по всем мало изученным официальной наукой направлениям богатого русского языка.

В зону «Г» входили развилка и пост ГАИ, расположенный на главной трассе, ведущей прямо в центр города.

Я знал, что там дежурит «Грета» — бронированный вездеход на колесном ходу, замаскированный под мобильную буровую установку геологоразведки.

Кто мог подумать, глядя на закрытый кузов с облупившейся краской и на забрызганную грязью трубу бура, что эта каракатица имеет какое-либо отношение к армии, а в особенности к спецназу ГРУ?

Трансформация происходила в считаные минуты.

Буровая насадка сбрасывалась, вертикально стоящая труба занимала горизонтальное положение и превращалась в направляющую ракетной установки.

С боков открывались заслонки, и с одной стороны выдвигался стационарный огнемет, а с другой — крупнокалиберный авиационный пулемет.

Такими комплектовались, насколько мне помнится, «вертушки» в Афгане — многоствольная «дура» в бою работала как газонокосилка, буквально сбривая с земли все живое и неживое.

Управление огнем велось из кабины, стекла которой закрывались бронированными заслонками. При этом можно было использовать во время стрельбы как оптические, так и электронные прицелы.

Взгляни настоящий геолог на начинку кабины, у него глаза бы полезли на лоб.

Она напоминала штурманскую рубку фантастического звездолета: несколько телеэкранов, аппаратура космической спецсвязи, компьютер, прибор ночного видения, россыпь разноцветных кнопок и подмигивающих светодиодов, рукояток, рычажков, штурвальчиков, разнообразных датчиков.

Кабина была полностью герметизирована (как и мотор), укомплектована кислородными масками и огнетушителями, а также имела кондиционер.

Шесть ракет класса «земля — земля» были уложены в контейнеры, замаскированные под инструментальные ящики.

В кузове могли разместиться четыре человека в полной спецназовской экипировке — огневая поддержка и защита от гранатометчиков.

Машина могла даже переплывать неширокие водоемы. Для этого она имела подвесной мотор, скрытый в ее толстом чреве, и выдвижные рули.

Кроме того, «Грета» запросто шлепала по болотистой местности, так как у нее шины были с автоматической подкачкой воздуха.

Короче, «Грета» была не просто машина, а бронированный вездеходный монстр.

В случае, если противник попытается нас перехитрить — вместо одного рефрижератора пригонят два, с первым в качестве пробного камня, — экипаж «Греты» должен был остановить второй всеми средствами, имеющимися в его распоряжении, вплоть до обстрела ракетами.

— Внимание, внимание! «Объект» сопровождают три «спичечных коробка». Кроме этого, замечена набитая под завязку «мышеловка». Количество «мышей» уточняется. «Мышеловка» следует за «объектом» на расстоянии двух километров.

— Моб твою ять! — выругался Волкодав. — Храни нас Господь. Три легковушки и автобус. Если данные подтвердятся, то сколько же этих гавриков нам придется положить, чтобы выполнить задание?

— Какая разница… — безразлично буркнул Акула, проверяя свой автомат. Он вставил рожок и привычным движением передернул затвор. — Мне уже надоело дурью маяться без настоящего дела.

— Тоже мне Джек-потрошитель… — добродушно хохотнул Волкодав. — А если нам задницы надерут?

— А такое когда-нибудь случалось?

— И на старуху бывает проруха, рашен бой.

— Всем мобильным группам! Состояние готовности — «Красные флажки». Зона «В», принимайте гостей…

— Пора, соколики…

Волкодав надел бронежилет. Мы последовали его примеру.

— Как ныне сбирается вещий Олег… — запел Волкодав. — На выход!

Мы покинули «девятку».

— Попрыгали, — скомандовал Волкодав. — Оʼкей. Кошачьи лапки. Майор, ты еще не забыл, как управляться с этой лейкой? — Он показал на мой автомат.

— Надеюсь, что нет.

— Только запомни: в случае чего сначала стреляй, а потом кричи: «Стой, ты арестован!» Похоже, сегодня мы будем иметь дело не с твоими грызунами, а с парнями, кое-что смыслящими в нашем деле. Даю рубль за сто. Так что не мандражируй и руби под корень. Потом разберемся.

В ответ я лишь кивнул…

Из-за поворота блеснули фары легковушки, и минуту спустя послышался гул мощного мотора.

Я знал, что в это время мобильные группы спецназа уже проникли на территорию «пороховых складов», чтобы подготовить «объекту» достойную встречу.

Мы обкладывали его, как охотники матерого волка красными флажками.

Киллер

Наше казарменное положение превратилось в форменное мучение.

Собранные под одной крышей на весьма ограниченном пространстве парни не находили себе места от безделья и какой-то несвойственной им нервозности. Разговоры велись или на повышенных тонах, или вообще никто не раскрывал рта.

Тягостное ожидание усугублялось еще и поведением Чона: он замкнулся в себе, и было заметно, что корейца гложет какая-то забота.

А потому его с виду невозмутимый облик напоминал снаряженную гранату, из которой вот-вот выдернут чеку.

Мы расположились в двухэтажном здании бывшего детского садика, купленного фирмой «Теллус» у какого-то предприятия.

Здесь уже началась реконструкция, но она пока затронула только двор, откуда сгребли различные павильончики, качели, песочницы, прочий нехитрый самодельный инвентарь и сломали забор. Теперь вместо чисто символического решетчатого из деревянных планок ограждения возводили бетонную стену почти трехметровой высоты.

Работы велись с восьми утра до пяти вечера, и в это время мы сидели тише воды, ниже травы.

Что должно быть на месте садика, нас не особо интересовало. Но пока отопление и освещение функционировали исправно.

Мы готовили себе еду на кухонных электроплитах. А спали прямо на полу, подложив под бока детские матрасики.

Окна в садике были плотно зашторены, и по вечерам мы могли коротать время за чтением старых журналов «Мурзилка» и «Пионер», а также слушать музыку и последние новости по еще неотключенной радиоточке.

Однако чересчур долго бездельничать Чон нам не позволял.

Через каждые два часа он устраивал разминку — обычная гимнастика, отжимания и приседания, бой с «тенью», — гоняя парней до седьмого пота.

Главным условием наших импровизированных тренировок являлось соблюдение полной тишины, что само по себе было достаточно ценно как наработка навыков бесшумного контакта с противником.

Методика Чона немного напоминала уроки Юнь Чуня, когда он учил меня разведывательной тактике ниндзя.

Я так и не смог довести до совершенства маскировку на местности, когда перед ничего не подозревающим часовым даже на ровной, без укрытий, местности и посреди бела дня вдруг из-под земли вырастает (в полном смысле этого слова) противник.

На тренировках я только ощущал присутствие Учителя и даже примерно догадывался, где он находится.

Он по этому поводу особо не сокрушался. И я знал почему: применяемые ниндзя пять методов камуфляжа (го-тон-но-дзюцу) — маскировка с использованием растительности, огня, земли, воды и металла — входят в плоть и кровь сызмальства.

Чон выбрал себе кабинет заведующей, где остался старый диван с высокой деревянной спинкой. Мы находились в бывшей игровой комнате.

Правда, у корейца был мобильный телефон, но, похоже, он не имел права им пользоваться. Наверное, связь была односторонней, и такой приказ мог отдать только сам Наум Борисович.

Вечер четверга начался со скандала.

Обычно я старался держаться несколько поодаль от остальных парней. Никто из них и не претендовал на приятельские отношения со мной.

Мы любезно говорили друг другу «Привет» и «Пока» и на этом наше общение заканчивалось. За исключением случаев, когда мы поневоле становились более разговорчивыми — во время спаррингов.

Завелся, как это уже бывало не раз, Вован.

Наверное, попади он в хорошие руки, из него получился бы неплохой парень. Вован был далеко не глуп и даже достаточно грамотен, но улица и окружение сделали из него злобное самолюбивое существо.

Он никого не уважал, за исключением Чона, хотя среди охранников были парни и покрепче, чем Вован.

Сегодня ему не понравился приготовленный мною ужин. (Чтобы не мозолить Чону и парням глаза, я с удовольствием переквалифицировался в шеф-повара и часами пропадал на кухне, изобретая из консервов и концентратов нечто удобоваримое и достаточно вкусное.)

Поковырявшись в тарелке, Вован демонстративно смахнул ее на пол со всем содержимым.

— Это дерьмо только свиньи могут жрать, — процедил он сквозь зубы, с вызовом глядя на меня.

В столовой воцарилась тревожная тишина.

По тому, как вспыхнули глаза некоторых парней, я понял, что инцидент Вованом спланирован и им хочется выпустить пар — помахать кулаками всерьез.

И объектом предстоящего мордобития должен выступить я — среди нашей команды было много тех, кто присутствовал в ресторане «Русь» на моем «бенефисе».

Что поделаешь, парни жили по волчьим законам, где лояльность и терпимость не были в почете.

Я не стал сглаживать остроту момента. Мне его придирки давно надоели, и к тому же в столовой не было Чона, которому я не хотел показывать все, что умел.

— До сих пор тебя от миски нельзя было оттянуть, — внешне спокойно ответил я и встал. — Убери за собой, урод, — кивком указал я на пол. — Кроме тебя, здесь свиней не наблюдается.

— Что-о-о?! — Вован побелел от злости. — Сука, ты имеешь наглость мне…

Я не дал ему договорить.

— Слушай ты, петух гамбургский! Я тебе уже два раза доказывал, что ты еще зеленка, молокосос. Заткнись и не нарывайся на финдюлину.

В ответ Вован только рыкнул. Отшвырнув скамью, он перепрыгнул стол и, сжав кулаки, приготовился к атаке.

Остальных парней будто метлой вымело из-за столов.

Большая часть сгрудилась возле окна раздачи. Это были те, кто не хотел участвовать в свалке, опасаясь в первую очередь гнева Чона, не терпевшего свар и беспорядка.

Но пятеро присоединились к Вовану и стали в уже знакомый мне круг.

— Послушайте! — резко обратился я к ним. — В ресторане я вас просто пожалел. Если сейчас вы не свалите подобру-поздорову — не обижайтесь. У меня разговор только с этим козлом.

Я угрюмо зыркнул на ощетинившегося Вована.

Не вняли.

Что поделаешь — у этой своры свои законы, не отличающиеся ни мудростью, ни человеколюбием…

Дальнейшее напоминало ураган. Я тоже дал выход неделями копившемуся раздражению.

Мне было уже наплевать на последствия. И я крушил противников направо и налево, стараясь лишь не зашибить кого-нибудь до смерти.

Вскоре все, кроме Вована, лежали на полу — кто в полном беспамятстве, а кто приходил в себя после моих сверхжестких блоков.

Вконец озверевший Вован, успевший опомниться от моего удара ногой в грудь, разломал табурет и теперь держал в руках ножки — два деревянных бруска по полметра длиной и с перпендикулярными рукоятками; в них превратились связывающие табурет поперечины.

— Ну, что медлишь, козел? — спросил я, сближаясь. — Бей!

Я знал, что тонфы,[4] которые получились из ножек, его излюбленное оружие. Но специально дал ему возможность нанести несколько ударов, защищая только голову.

Вован провел, как ему казалось, сокрушающую серию и отскочил, ожидая, что я вот-вот грохнусь на пол.

Однако для меня его удары казались чуть посильнее комариных укусов.

Учитель каждый день производил «набивку» моего тела, что являлось одним из этапов в обучении приемов и методов хэсюэ-гун, «железной рубашки».

Он меня не щадил и охаживал дубиной до тех пор, пока я не покрывался синяками и кровоподтеками с головы до ног.

Правда, это было на первых порах.

После трех месяцев такой закалки мои мышцы совершенно импульсивно гасили энергию удара, а кости как бы оделись в броню.

— А теперь говорю тебе в последний раз — убери, где ты насвинячил. Иначе заставлю языком пол вылизать.

Я подошел к нему почти вплотную, глядя немигающими глазами.

Что он в них прочел, не знаю.

Но его руки разжались, импровизированные тонфы упали под ноги, и Вован, словно побитая собака, склонил голову и поплелся на кухню за тряпкой.

Я обвел взглядом исподлобья всех остальных — они стояли затаив дыхание — и пошел наверх, в игровую, где меня минуты через четыре нашел Чон.

Он услышал шум в столовой и спустился узнать, в чем дело.

— Ты нарушил мое распоряжение соблюдать тишину, — резко обратился он ко мне.

— Не я, а ваш любимчик Вован, — ответил я ему в тон.

— Листопадов, не испытывай мое терпение! Если ты думаешь, что Наум Борисович тебя защитит, то глубоко заблуждаешься.

— Я никогда и ни у кого не просил защиты.

Внутри у меня кипело — да плевал я на операцию внедрения и на Чона, вместе взятых!

— Ладно… — Видно было, что Чон едва сдерживается. — Мы еще поговорим на эту тему… после.

— Всегда к вашим услугам.

Я смотрел дерзко, с вызовом.

Чон хотел еще что-то сказать, но сдержался, лишь обжег меня мрачным пламенем своих глаз, превратившихся в щелки.

Он круто развернулся и пошел к себе.

Я сделал несколько быстрых глубоких вдохов и медленных выдохов, чтобы успокоиться, а затем забился в свой угол, где лег на матрас и задумался…

Сигнал тревоги прозвучал в половине четвертого ночи.

В спальне царила непривычная тишина, хотя почти никто не спал, и все мы услышали «голос» мобильного телефона, до сих пор немого, словно рыба.

— Подъем! — вскричал Чон, появляясь в двери. — Машины за нами уже посланы. Всем надеть бронежилеты. Проверьте и зарядите оружие. Не забудьте боеприпасы.

Все засуетились, забегали.

В глазах многих ребят я заметил тревогу и даже испуг. Похоже, им не хотелось верить, что придется подставлять свою грудь под пули.

Наверное, им и раньше случалось бывать в готовности номер один. Но дело редко доходило до огневого контакта.

А сейчас, похоже, все шло к тому — я никогда не видел Чона таким встревоженным и даже растерянным.

Интересно, что ему сообщили?

Мы неслись по сонному городу как сумасшедшие. Но все равно Чону казалось, что едем чересчур медленно, и он непрестанно подгонял водителей по мобильному переговорному устройству.

Я уже знал, что наш путь лежит к так называемым «пороховым складам».

Но что мы там забыли? И почему Чон места себе не находит, что совсем на него не похоже?

Мобильный телефон корейца звонил через каждые две минуты. И с каждым разговором его лицо становилось все мрачней и мрачней.

Как ни странно, но меня он взял в свою машину. Наверное, чтобы отделить от Вована, командовавшего группой в микроавтобусе.

Стрельбу мы услышали, когда свернули в проулок, ведущий прямо к забору «пороховых складов». По телефону Чону было приказано проникнуть на территорию складов со стороны старого кладбища, постепенно превращающегося в мусорную свалку.

— Всем надеть маски! — скомандовал Чон, когда мы выгрузились. — Держаться группами по три человека, как и планировалось. Старшие групп должны быть все время на контакте со мной и остальными, у кого есть переговорные устройства. Нам поставлена задача: отбить рефрижератор, который сейчас стоит сразу за воротами, и увести его отсюда во двор «Витас-банка». Это главное! Наши противники, видимо, менты. Если что, бейте на поражение. Вам ясно?

Среди парней раздался тихий ропот. Оно понятно: одно дело глушить братву, конкурентов, а другое — ввязаться в драку с милицией, притом по полной программе. Это не фунт изюма.

Если в первом случае правоохранительные органы посмотрят на побоище сквозь пальцы (а в этом никто не сомневался, благо прецедентов хватало), посчитав его очередной разборкой, то, получив несколько трупов своих сотрудников, менты начнут копать на полную глубину.

Я уже знал, что среди охранников «Витас-банка» практически нет парней, которые проходили бы по мокрому делу.

Конечно, избивать и калечить людей им приходилось. Но чтобы «валить» на заказ, требовались другие, менее закормленные и обеспеченные.

Почти все охранники в прошлом были спортсменами, и неплохими. Многие из них вкусили сладкое бремя славы, имели семьи, квартиры, машины и вполне определенный статус.

А в статусе как раз все и заключается. Если тебе нечего терять, если ты без Ивана в голове и не имеешь специальности и денежной работы, а дури хватает, — вот тогда ты стопроцентный кандидат в «мясники».

Поэтому я видел парней насквозь. Все как в прибаутке: и хочется, и колется, и мамка не велит. Деньги нам были обещаны за операцию немалые. Но их надо отработать. А похоже, они не думали, что им придется схлестнуться с милицией.

Чон сразу уловил настроение своих подчиненных.

— Никаких но! Главное — спокойствие и выдержка. Ваше будущее в ваших руках. Все продумано и рассчитано. Кроме вас, есть и другие бойцы. Они главная ударная сила. У них такие же повязки на рукавах, как и у вас, — белые с черным кружком. В случае непрямого невизуального контакта наш пароль «Таран», отзыв — «Норд». Запомните — «Таран» и «Норд»! Используйте вашу выучку, не забывайте про маскировку. Теперь по местам. Первая группа — вправо на двадцать метров…

Я недоумевал — Чон оставил меня в своей группе; вместе с ним я был четвертым.

Двое других, осетин Дзасохов, крепыш среднего роста, и мощнейший малый по прозвищу Ванька Каин, бывший чемпион мира по вольной борьбе, отсидевший за что-то почти семь лет, числились его личными телохранителями, как и те трое, что погибли в разборке.

Они никогда не ввязывались в мою конфронтацию с Вованом, но и не делали попыток к сближению со мной.

Почти все парни из охраны их сторонились. От этих двоих громил исходила смутная опасность, хотя они и вели себя сдержанно.

В общих тренировках ни Дзасохов, ни Ванька Каин участия не принимали, и никто не знал их истинных возможностей. С ними, как и с Вованом, занимался лично Чон, и всегда при закрытых дверях.

Маскироваться было достаточно легко, хотя лежал снег, а у нас не было белых маскхалатов. Асфальт между складами оказался расчищенным, а остальная территория заросла густым кустарником.

Пока Чон объяснял диспозицию, у ворот территории послышались выстрелы. А вскоре там разгорелся настоящий бой.

Стрельба шла такая частая, что казалось, будто мы и в самом деле попали на фронт. Нередко над головами с визгом пролетали пули, и тогда мы инстинктивно вжимались в землю.

Тем не менее Чон нас торопил.

И мы, рассыпавшись веером, постепенно продвигались к воротам, где в свете фонарей виднелся белый ящик рефрижератора.

Опер

Волкодав в ярости выругался:

— Мать твою в три копыта! Что за идиоты нам попались в напарники?! Кто их просил поднимать шум раньше времени?

Я его хорошо понимал — благодаря какому-то ослу весь план мог пойти насмарку.

Вместо того чтобы скрытно подобраться к рефрижератору, заехавшему на территорию «пороховых складов», и бесшумно снять водителя и тех, кто с ним в кабине, кто-то из спецназовцев не выдержал и попытался отсечь огнем автомашины сопровождения.

Этот парень и впрямь был трижды осел.

Ведь по плану все события, если дойдет до стрельбы, должны были происходить за каменным забором «пороховых складов». Это для того, чтобы нечаянно не пострадали жители близлежащих домов.

Они хотя и находились достаточно далеко, но не настолько, чтобы шальная пуля из автоматов не залетела в какое-нибудь окно и не попала в кого-ни-будь из безвинных жильцов.

А теперь бой шел у самых ворот.

— Шеф!

Волкодав включил свое переговорное устройство.

— Это я. Срочно подтяните сюда «Грету». Нужно заблокировать выезд.

Это было разумное решение — из подъехавшего «Икаруса» новой модификации, замаскированного под туристический автобус, горохом сыпанули вооруженные автоматами люди, часть которых заняла круговую оборону.

А другие стали прыгать через забор на территорию складов, чтобы защищать рефрижератор.

Их оказалось очень много.

Мы с Волкодавом тревожно переглянулись — подъехавшие парни явно не были обычными «быками» и имели солидную тактическую подготовку.

Впрочем, этот факт нас не удивил — для сопровождения рефрижератора очень даже просто могли нанять профессионалов из различных спецназов, оставшихся не у дел после развала Союза.

Мне уже приходилось сталкиваться с такими, и, если честно, я не испытывал к ним ментовской ненависти.

Ничего иного, кроме как воевать, они делать не умели. И в своем большинстве мыкались по стране обиженные и полуголодные, нередко зарабатывая на хлеб в горячих точках СНГ и даже за рубежом с помощью автомата и своей отличной выучки, невостребованной из-за всеобщего бардака, воцарившегося на наших необъятных просторах.

— Нужно вызвать ОМОН, — предложил я Волкодаву. — На всякий случай…

— Ты прав… — в раздумье ответил он. — А твоим омоновцам можно доверять?

— Только им и можно.

— Лады. Трезвонь…

Он дал мне мобильный телефон.

— Алло, алло! Кузьмич! Проснись, черт тебя дери!

— Чего орешь? Слышу. Ты кто? — раздался хриплый спросонья голос Неделина.

— Дед Пихто. Не узнал?

— Серега?! Что стряслось в такую рань?

— Поднимай по тревоге своих орлов. Как можно быстрее! Экипировка по полной программе.

— Ни фига себе… Куда прибыть? — не стал рассусоливать Кузьмич.

Он уже так привык к постоянным ночным вызовам, что ему было все равно, по какой причине его в очередной раз подняли с постели.

Однако я все-таки объяснил Кузьмичу, зачем нужны его парни. Правда, иносказательно. Но он меня понял.

— «Смазка» будет? — поинтересовался Кузьмич.

— Ну ты, блин, без этого никак не можешь…

«Смазкой» или «наваром» называлась премия после операции, которую омоновцы чаще всего «выписывали» сами себе. Она могла быть чем угодно: деньгами, спиртным, продуктами и так далее.

Но такую дань парни Кузьмича брали только у богатых «новых» русских, от которых за версту несло криминалом. Тогда они особо не церемонились.

«А чего? — говорил Кузьмич. — Эти уроды народ трудовой ограбили? Ограбили. Так пусть поделятся хотя бы с теми, кто этот народ защищает».

— Серега, я-то могу. Много ли мне надо. А вот у моих орлов без свежего мяса когти затупятся.

— Ответить честно или как?

— А я тебе когда-нибудь врал?

— Не припоминаю.

— Тогда о чем базар?

— Лады. Говорю как на духу — не знаю. Но скорее всего, будет дупель пусто.

— Огорчаешь ты меня, друг сердешный…

Я едва не рассмеялся, представив унылую физиономию Кузьмича, да еще спросонку. В такие моменты он был похож на лешего — лохматый, с кустистой щетиной на щеках и подбородке, а в глазах похмельная тоска.

— Только в драку до особого не ввязывайся. У нас пароль «Коршун», отзыв — «Ибис». Запомнил?

— Ага. Особенно отзыв… — буркнул недовольный Кузьмич. — И так понятно, что придется потрахаться от души. Я так понимаю, дело серьезное.

— Когда прибудешь на точку, свяжись со мной… — Я дал номер телефона. — Не забудь прихватить мобильник, Кузьмич. Ребята пусть особо не высовываются, чтобы не схлопотать шальную пулю.

— Понял. А с мобилой я даже в постели не расстаюсь. Все, отбой. Приступаю к исполнению…

Кузьмич отключился.

— Свяжись с Питоном, — передал мне Волкодав переговорное устройство.

— Зачем?

— А затем, чтобы он успокоил дежурную часть горУВД. Иначе пришлют сюда сдуру каких-нибудь пацанов лет по двадцать — двадцать пять, которые ничего, кроме ложки, в руках держать не умеют, и их тут перещелкают, словно цыплят.

— Понял…

Я стал вызывать Латышева. Полковник откликнулся не сразу. Наверное, он был на связи с кем-то другим.

Латышев явно был взволнован. Я хорошо слышал его бурное дыхание, будто полковник только что поднялся пешком на двадцатый этаж.

— Разумно, — подумав, ответил Латышев. — Кроме всего прочего, нам там лишние люди не нужны. Сейчас займусь. «Грета» на подходе…

Мы пока в бой не ввязывались. Волкодав мудро выжидал. При этом он напевал себе под нос детскую песенку.

Правда, слова в ней были несколько иные: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро. То там сто грамм, то там сто грамм — на то оно и утро…»

В отличие от него обычно невозмутимый Акула весь извелся, прислушиваясь к стрельбе. Он не знал, куда девать руки.

— Ну и коверкот… — бубнил он с недовольным видом, в который раз пробуя остроту лезвия десантного ножа. — Командир, какого хрена торчим здесь, как гвоздь в дерьме?! Там ребятам, может, помощь требуется, а мы…

— Захлопни пасть, Акула! Это не твоего ума дело. У парней своя задача, у нас своя. Забыл?

— Не то чтобы…

— Вот и помолчи.

Волкодав стоял, укрывшись за деревом, и наблюдал за воротами через окуляр прибора ночного видения.

— Хреновое дело… — буркнул он. — Где эта проститутка «Грета»?!

— Что там? — спросил я.

— Какое-то шевеление вокруг кабины тягача. Уж не думают ли они когти рвануть в какую-нибудь тихую гавань?

— Весьма возможно.

— Группа «Д»! Что у вас там?

Волкодав включил переговорное устройство.

— Я «Буран», как слышите меня, прием!

(У всех руководителей операции были свои позывные: у Виктора Егоровича — «Гриф», у Латышева — «Крот»; но непосредственно операцией руководил Волкодав.)

— У нас потери! Двое раненых. Эвакуируюсь.

— Черт! Группа «А», я «Буран»! Вы меня слышите?

— Так точно! Слышим, прием…

— Срочно подтянитесь в зону группы «Д»!

— Есть! Конец связи.

— Всем остальным группам! — Волкодав был сильно встревожен. — Это «Буран». Вы что там, уснули, мать вашу?! Приступайте ко второму варианту. «Грета» на подходе.

Второй вариант — это захват здания охраны. Она сейчас сидела в трансе, боясь высунуться наружу.

Из окон второго этажа можно было держать под обстрелом площадку, где стоял рефрижератор, ворота и подходы к складам.

— Все, амбец…

Волкодав решительно спрятал прибор ночного видения в сумку.

— Пора и нам взяться за дело. Акула, берем этот долбаный автобус. Стрелять наверняка. Только давай без твоих дурацких шуток! Подбираемся тихо, бьем в упор. Майор, запомни — никаких сантиментов. Считай, что ты снова на фронте. Сам видишь, что творится…

Эта модель «Икаруса» была похожа на двухэтажный омнибус; на «первом» этаже находилось вместительное багажное отделение.

Стрельба велась из окон автобуса. Находившиеся внутри «Икаруса» огнем из автоматов прижимали к земле спецназовцев, не давая им приблизиться к тягачу.

Не автобус, а крепость.

Самый близкий путь к «Икарусу» преграждала машина противников, джип, за которым прятались двое. Они поливали свинцом подходы к воротам, почти не выглядывая и не целясь, — похоже, трусили.

Волкодав махнул рукой, и мы, нахлобучив колпаки маскхалатов, поползли через припорошенную снегом дорогу — он в центре, я и Акула по бокам на расстоянии в пять-шесть метров друг от друга.

Наверное, один из них что-то все-таки учуял — до легковушки еще было метров десять, когда он неожиданно обернулся и посмотрел в нашу сторону.

Что сделал Волкодав, я не заметил. Но парень вдруг резко мотнул головой и беззвучно сполз под колеса джипа.

Второй посмотрел на него, затем попытался вскочить, но тут мелькнул нож Акулы, и охранник, извиваясь всем телом и хрипя, рухнул рядом с первым.

— Молоток… — скупо похвалил Волкодав Акулу. — Майор, подтянись. Прячьтесь за джип. По отмашке катимся к автобусу. Не забыл? — спросил он у меня.

— Такое трудно забыть…

Я нахмурился.

Мне вспомнилось, как мой командир в Афгане, капитан Грызлов, показывая этот прием новобранцам на полигоне возле какого-то кишлака, ругал их за непонятливость.

Он прокатился метров десять, при этом стреляя по мишеням, — и исчез в огне и дыму взрыва. Как потом оказалось, местные жители, любезно улыбающиеся «шурави» днем, напичкали полигон минами ночью…

Мы подкатились к колесам автобуса без приключений.

Наверное, наблюдатель отвлекся или просто не заметил — «Икарус» отбрасывал длинную тень, которую мы с успехом и использовали.

Мы проползли под днищем автобуса — и облегченно вздохнули: дверь оказалась открытой.

Роли были распределены заранее — в прорыв первым идет Волкодав, за ним Акула; я выступаю в качестве «чистильщика».

Мы переглянулись, Акула незаметно перекрестился.

Пора!

Такой стремительности от Волкодава я не ожидал. Он прыгнул внутрь автобуса, как леопард. За ним рванул и Акула.

Они так молниеносно проделали свой маневр, что мне показалось, будто я замешкался.

Когда я последовал за ними, в «Икарусе» бушевал ад: Волкодав бил длинными очередями вдоль салона с правой стороны, кроша в капусту все подряд, а Акула — слева.

Я растерянно водил стволом автомата туда-сюда, не находя цели.

Мне показалось, что я просто лишний. Все стрелки противника уже лежали там, где их застал огонь, — на сиденьях и на полу.

Как я успел среагировать, уму непостижимо…

Что делал один из них в кабине водителя, можно было только гадать. Возможно, он и был тем самым наблюдателем, что нас проворонил.

Похоже, на первых секундах нашего вторжения он просто растерялся. Но когда прошел первый мандраж, он схватил автомат и уже готов был пустить его в действие.

Я услышал у себя за спиной щелчок передернутого затвора — такой тихий на фоне рвущего барабанные перепонки грохота автоматов Волкодава и Акулы, что его можно было принять за иллюзию.

Но я так часто слышал в Афгане этот звук, что мог его отличить от тысячи других.

Мгновенно развернувшись и еще не видя противника, скрытого ограждением, я полоснул очередью сначала от живота, на половине высоты человеческого роста, а затем прошил пулями всю кабину, сделав из нее решето.

— Амбец! — раздался довольный голос Волкодава.

И только тогда я понял, что в салоне автобуса наступила тишина.

— Акула, проверь клиентов на предмет повышенной живучести, — приказал Волкодав. — И собери оружие — им оно уже ни к чему.

— Один, — спустя полминуты доложил Акула. — Похоже, что доходит. Секир-башка?

— Да ладно, хрен с ним. Жалко пулю тратить.

Их было семеро. Вместе с моим. Все в камуфляже и экипированы по первому классу.

— Майор, снимаю шляпу, — с уважением посмотрел на меня Волкодав. — Акула, взгляни…

Они заглянули за ограждение. Я этого делать не стал — в это время менял рожок.

— Да-а… — протянул Акула. — Ну ты даешь, майор… Его теперь и на том свете не соберут.

— Ты лучше поблагодари майора, остолоп, — сказал Волкодав. — Он нам жизнь спас. Все, дружище, мы с тобой квиты. Рот фронт!

Волкодав поднял вверх сжатый кулак в международном приветствии.

— Я не забуду… — ответил я коротко.

Мы перезарядили оружие и осмотрелись.

Похоже, акция с автобусом в пылу схватки оказалась не понятой командирами групп захвата, потому что в нашу сторону по-прежнему летели пули спецназовцев, и мы передвигались по салону на четвереньках.

— Всем группам! — рявкнул в переговорное устройство Волкодав. — На связи «Буран». Кончайте лупить по «мышеловке»! Она под контролем. Займитесь вплотную вариантом номер два. Вплотную, черт вас дери!

Я посмотрел по сторонам.

Ночь, несмотря на снежный покров, показалась мне еще темнее, чем прежде. Мрак, спускающийся с небес, глушил все звуки. Даже частая стрельба из автоматического оружия была слышна словно через ватный фильтр.

В близлежащих домах кое-где зажигался свет, но тут же моментально гас. Похоже, привычные к разборкам местных крутых обыватели не испытывали большого желания узнать подробности ночного боя.

Они предпочитали сидеть в полной темноте за надежными стенами. Как я сейчас их понимал…

— Тебя…

Волкодав протянул мне мобильный телефон.

— Серега, я на исходной позиции, — раздался в трубке голос Кузьмича. — Какие будут указания?

— Подошел наш ОМОН, — сообщил я Волкодаву. — Будем его задействовать?

— Пока не нужно. Пусть перекроют все улицы, чтобы ни въехать, ни выехать. Понял идею?

— Думаю, да. Кузьмич, поставь везде «капканы».

— Понял. Будет сделано.

— В зону «пороховых складов» никого не пускать. Никого!

— Дошло. Можешь дальше не объяснять.

— Тех, кто попытается уйти, брать. Желательно живьем. Не должна и мышь проскочить!

— Так ведь как получится… Ежели шибко брыкаться не будут — мы с дорогой душой. Ну а если завертится коверкот… в общем, заранее извиняюсь, Серега.

— Лады. Действуйте жестко, без оглядки. Эти парни, судя по первым впечатлениям, очень опасны и хорошо вооружены. Работайте с подстраховкой.

— Учи ученого… — буркнул Кузьмич.

— Конец связи. Если понадобишься, позвоню. Или пришлю кого-нибудь. Удачи.

— Взаимно…

Волкодав прильнул к прибору ночного видения, стараясь особо не высовываться.

— Что там? — в нетерпении спросил Акула.

— Хреново. Они пытаются завести тягач. Значит, хотят сваливать. Где эти мудаки?! Они что, уснули?

Под «мудаками» Волкодав подразумевал группы спецназа, которые уже должны были прорваться к рефрижератору.

Но на самом деле они топтались где-то на подходе. А вокруг тягача сосредоточились наши противники.

— Акула, заводи! — приказал Волкодав.

— Понял! — бодро рявкнул тот.

Акула стащил с водительского сиденья и выбросил наружу буквально разорванное пулями человеческое тело.

— Везуха, командир! — возопил он радостно. — Ключи от зажигания на месте.

— Быстрей поворачивайся, оглобля хренова! — рявкнул в ответ Волкодав. — Они уже прогревают мотор.

И в этот миг свинцовый град застучал по обшивке «Икаруса». К сожалению, наша акция не долго оставалась незамеченной.

Мы тут же открыли ответный огонь.

Наконец заурчал и мотор автобуса.

— Давай, давай, Акула, сукин ты сын! — орал Волкодав, не решаясь подняться во весь рост.

Он стрелял «из-за угла» — спрятав голову и высунув наружу только ствол автомата; это называлось «навести шороху».

«Икарус» взревел и двинулся вперед, набирая скорость.

— Где эта сучья «Грета»?! — матерился Волкодав. — Она всегда прибывает на шапошный разбор, мать ее!..

— Командир, бьют по кабине! — закричал Акула. — Прикрой, иначе меня просверлят!

— Жми, я сейчас!

Волкодав вскочил на ноги и с диким воплем стал поливать свинцом площадку возле дома охраны складов и ворота.

— А-а-а! — орал он.

Наверное, в его бронежилет попала пуля, потому что он пошатнулся; но автомат из рук не выпустил.

Я последовал его примеру. И тоже орал что-то бессмысленное; и стрелял, стрелял, стрелял… Мне почудилось, что это длилось целую вечность. По-моему, я просто-напросто тронулся умом на эти несколько минут…

Удар был настолько силен, что мы свалились как подкошенные.

Обшивка автобуса рвалась с хрустом и скрежетом, посыпались последние уцелевшие стекла.

Я все это видел как в замедленной киносъемке. Стекла не разлетелись от удара, а как будто поплыли по воздушным волнам.

Акула что-то проорал, и мотор заглох.

В салоне «Икаруса» воцарилась тишина, настоянная на солоновато-приторном запахе свежей крови.

Киллер

Автоматным огнем нас так плотно прижали к земле, что казалось, подними палец — и тебе тут же отчекрыжат его по самую ладонь.

Я не знал, как чувствуют себя остальные группы — они уже были вне зоны видимости, — но наша представляла собой жалкое зрелище.

Даже обычно самоуверенный Чон лежал тихо, как мышь, боясь шевельнуться.

Остальные двое, Дзасохов и Ванька Каин, тихо матерились. И тот и другой были легко ранены. Осетина пуля чиркнула по заднему месту, когда он полз на карачках, а бывшему борцу пробило руку навылет.

Наверное, и у других групп имелись потери, потому что после каждого сеанса связи по переговорному устройству лицо Чона становилось все мрачней и мрачней.

Главная наша промашка заключалась в том, что мы не могли принять непосредственное участие в схватке с противниками. Нас отсекли от основных событий автоматным огнем.

А кто эти противники, можно было только гадать. И догадки были не ахти какие хорошие. По всему чувствовалось, что нас потрошат профессионалы, а не обычные менты.

Похоже, Чон об этом догадывался. И ругал себя последними словами, что не взял нарезное оружие.

Наши помповые ружья, незаменимые в ближнем бою, на большом расстоянии, ночью и в постоянно меняющейся обстановке оказались едва полезнее обычной дубины. Пушка, она и есть пушка. Валит всех подряд.

Бить наобум лазаря означало изрешетить своих, так как в темноте все кошки серы. А окликать будущую жертву, даже держа ее на прицеле, — себе дороже.

Тем более, что наши противники, кто бы они ни были, стреляли как снайперы. И скорее всего, имели приборы ночного видения.

Хорош компот, нечего сказать…

Однако нужно было что-то делать: или отползать и драпать, или плюнуть на ружья и пойти вперед на арапа, надеясь на знание боевых искусств.

— Чон, минэ нада хадить укрытий, — гортанно заговорил Дзасохов, пытаясь приглушить свой бас. — Крова бэжит. Нада перевязка.

— Не скули, ну тя на хрен! — откликнулся Ванька Каин. — Мне грабли поковыряло — и то молчу. Тампон поставь и снегом обложи. Все дела.

Чон не откликался. Он о чем-то сосредоточенно размышлял.

— Иван! И ты, Бало, — наконец заговорил кореец. — Уходите вон за тот склад. Не туда смотрите, левее. Сделаете перевязки, соберите всех — и к машинам.

— А как же ты? — встревоженно спросил Ванька Каин.

— Я не хочу губить людей. Прорваться всем невозможно.

— Нэт, мой нэ пайдет! — отрезал Дзасохов. — Если умирать — будэм вместе.

— Это приказ! У меня есть другой план. Он более реален. Уходите!

Дзасохов хотел было еще что-то сказать, но Ванька Каин прикрикнул на него, и они поползли под прикрытие склада.

— Слушай меня, Листопадов, — обратился ко мне Чон. — Я не знаю, где ты научился всему, что умеешь, и не хочу знать. Но только ты и я сможем выполнить главную нашу задачу.

Я промолчал.

Да и о чем можно говорить, когда пули роились над головами, как шмели на летнем лугу.

— Мы должны пробраться к рефрижератору и вывести его за ворота, — выдержав паузу, сказал Чон.

— Как скажете…

— Не изображай покорность, Листопадов! — сорвался кореец. — Почему ты все время темнишь и притворяешься?! Почему дураком меня выставляешь?!

— И в мыслях не было…

— Мне плевать на твои мысли! Я уже не хочу в них разбираться. Сейчас мы или умрем, или еще долго будем жить. Ты думаешь, я не понял, что за приемы ты использовал, когда дрался в ресторане? Я не знаю, как они называются, но этот стиль гораздо древнее тхеквондо. А значит, более эффективный. Мне однажды пришлось столкнуться с чем-то подобным.

— И это все мои прегрешения?

Не знаю, видел он мое лицо в темноте или нет, но я улыбнулся.

Оказывается, у тебя, кореец, нервишки шалят. Нехорошо… Мастер тхеквондо должен быть покрепче.

— Я уже сказал: не знаю и не горю желанием знать, — отрезал Чон. — Приказать я не могу — не тот случай.

— Никаких проблем — куда вы, туда и я.

— Хорошо. Только смотри: в случае чего первая пуля — твоя. Я разнесу тебе башку. Мне ведь терять нечего.

«Бравада…» — подумалось мне.

Но я опять придержал язык.

Тебе, драгоценный мой, есть что терять, кроме жизни, подумал я. Так просто не лезут на рожон, когда на счете лежит кругленькая сумма и пакет акций под подушкой.

Вопрос заключался в другом: что ты замыслил на самом деле? И не прояснить его я не имел права…

Мы бросили ружья, как ненужный хлам.

Правда, у Чона еще остался пистолет, а у меня — нож.

Но это — официально.

На самом деле я приготовился к любым неожиданностям более тщательно.

Кроме ножа, рукоять которого я переделал в пружинный метатель отравленных иголок, у меня был набор сюрикэнов и нагэ-тэппо; это современные гранаты из арсенала ниндзя, начиненные мизерным количеством пластиковой взрывчатки, порошком магния, серой и древесным углем.

Взрыв нагэ-тэппо сначала слепит противника магниевой вспышкой. А затем дым от горящей серы и облако угольной пыли на некоторое время скрывают последующие действия ниндзя.

Он может в этот момент убежать, спрятаться. Или внезапно напасть на обескураженного и ослепленного врага. Что чаще всего и бывает…

На первый заслон мы наткнулись, когда подползли к бакам или цистернам метра по два — два с половиной в диаметре.

Они лежали на опорах двумя рядами. Наверное, в емкостях хранились какие-то масла, судя по луже возле одной из них.

Наконец я увидел корейца в действии. Да, он и впрямь оказался незаурядным мастером боевых искусств.

Чон едва не столкнулся с двумя здоровенными парнями, менявшими позицию. Они увидели его уже в тот момент, когда кореец буквально взлетел в воздух с корточек.

Похоже, парни знали толк в самозащите, потому что попытались сблокировать его удары.

Но выпрыгнувший на высоту человеческого роста Чон прокрутил в воздухе пируэт и нанес два планирующих удара обеими ногами почти одновременно.

Это был очень сложный, однако эффективный прием, сочетающий внезапность и сокрушительность.

Получив каждый по удару стопой в челюсть, парни рухнули как подкошенные, будто их лягнул жеребец.

Кореец не стал их добивать, хотя это и было второй фазой приема. Впрочем, они отрубились по крайней мере минут на десять.

Второй раз пришлось действовать мне…

Мы с Чоном немного разошлись, чтобы обеспечить себе оперативный простор.

Он забирал в сторону дома охраны, взяв курс на левую сторону тягача. А я должен был обойти рефрижератор справа.

Тем временем перестрелка несколько поутихла. Редкие щелчки выстрелов раздавались то там, то сям. Притом били наобум — почти все пули уходили в небо.

Наверное, происходила перегруппировка сил и с той и с другой стороны. А огонь вели только для отвлечения внимания.

Мы решили воспользоваться временным затишьем, чтобы выполнить задуманное как можно быстрее. Нам помогала и погода — подул сильный ветер, и снеговые вихри пустились между складами в пляс, ухудшая видимость. Это было нам на руку.

Я их заметил слишком поздно.

Видимо, Чон принял небольшие холмики за снежные наметы. И только едва заметные облачка пара, поднимавшиеся над этими «наметами», подсказывали, что там притаились люди в белых маскхалатах.

Наверное, в городских условиях кореец утратил шестое чувство, позволяющее определять присутствие притаившегося врага задолго до того, как увидишь или услышишь его.

Окликать Чона было поздно и небезопасно.

Он полз прямо им в руки, а они почему-то не стреляли, но и не подавали никаких знаков. Похоже, не могли определить — свой это или чужой.

Плюнув на маскировку, я подхватился на ноги и «фирменным» бегом ниндзя — казалось, что человек не бежит, а летит над землей, быстро-быстро перебирая ногами, но не отталкиваясь, бросился на выручку корейцу.

Когда я добежал, его уже оседлали и, выкручивая руки, месили кулаками, словно тесто, хотя в основном без толку.

Чон вертелся как юла, блокировал удары и постепенно искал надежную точку опоры, чтобы разом стряхнуть нападавших, а затем и расправиться с ними.

Противников было трое, и в пылу борьбы они меня не услышали.

Я не стал их убивать — на кой это мне? — лишь усыпил: одного пинком ноги в висок с ходу, а остальных двух короткими рубящими ударами в область сонной артерии.

Они свалились на землю и лежали, даже не трепыхаясь; это всегда так бывает, когда усыпляешь таким способом.

— Ты где должен быть?! — вместо «спасибо», прошипел разъяренной змеей кореец. — Какого хрена приперся?!

— Так ведь вас уже дожимали…

— Это мои заботы! Еще немного — и я бы вырвался.

— Откуда я знал?

Мне ничего не оставалось, как изобразить тупое недоумение.

— Лады… Все хорошо… — буркнул, отряхивая снег, кореец.

Это прозвучало как благодарность.

— Ты их… грохнул? — Он посмотрел на меня исподлобья.

— Не знаю. Скорее всего, нет. Добить? — спросил я не без задней мысли.

— Убирайся отсюда! Время не ждет, — прикрикнул на меня Чон.

Я не стал больше разводить трали-вали и опять взял курс на тягач, где снова наметилось оживление.

Я подполз к кабине тягача незамеченным.

Мы с Чоном позаимствовали у поверженных мною парней маскхалаты, и теперь в снежной круговерти я был практически невидим.

Там по-прежнему стреляли, и мне хотелось как можно быстрее забраться внутрь кабины и дать деру. Было бы за что голову здесь сложить…

Рефрижератор охраняли человек десять — двенадцать. Они прятались за металлическими щитами, образовавшими вокруг рефрижератора забор.

Где они их взяли — привезли с собой или нашли на территории складов, — сказать было трудно. Да это и не суть важно.

Главное, что щиты сохранили в целости шины колес тягача. И наверное, спасли несколько жизней.

Я приблизился к одному из щитов вплотную.

— Эй, мужики! — позвал я.

И мгновенно сменил позицию, переместившись ближе к переднему колесу.

Реакция последовала незамедлительно: из-за щита высунулся ствол, и пули взрыхлили точно то место, где я только что лежал.

— Смотрите лучше! — крикнул кто-то. — Крысы под ногами бегают.

— Одной уже прищемили хвост.

— Мужики! — опять крикнул я. — Кончайте бузить. Я свой.

— Мать твою! Он что, невидимка? Я же не мог промахнуться!

— Подсыпь еще с десяток пилюль.

— Стоп! Он сказал, что свой.

— Эти «свои», мать их, подставили нас, как зеленок!

— Успокойся, Малыш. Что тебе нужно, «свой»?

— Мы должны убраться отсюда. Я из охраны «Витас-банка». Это его груз.

— Откуда нам знать, что ты не мент?

— У вас нет иного выхода. Еще полчаса — и сюда подтянут ОМОН и военных. Тогда точно всем крышка.

— Он говорит разумные вещи, Крест.

— Закрой пасть, Ворон! Весь мир сошел с ума, а ты что-то болтаешь о разумных вещах.

— Бимбо, не отвлекайся! Они штурмуют здание. Подбрось туда огоньку.

Это сказал Крест; наверное, он был старшим.

— О чем базар…

Да, эти парни явно прошли серьезную школу. Милиции с ними трудновато придется.

В такой непростой обстановке — и почти олимпийское спокойствие…

— Так что будем делать, Крест? Поверим этому кенту? — Голос Ворона.

— Что, задница загорелась?

— Крест, и впрямь становится жарковато… — Это уже пробубнил Бимбо.

— Бимбо, твое дело сейчас целиться поточнее! Ладно, принимаем решение. Ты один? — спросил Крест у меня.

— На подходе мой шеф.

— Кто он?

— Его зовут Чон. Кореец.

— По-моему, встречались… когда-то… Ладно, считай, что я тебе поверил. И последнее — то, что не успели спросить по запарке. Назови пароль. Только не ори на всю округу! Шепчи, у меня слух хороший.

— Пароль — «Таран». Отзыв?

Я сказал это в полный голос.

Какой там шепот? Ветер выл, как плакальщицы на похоронах, заглушая даже звуки выстрелов.

— Ворон, мать твою! Чего отвечать? — спросил Крест. — Все на хрен из головы вылетело.

— Спроси что-нибудь полегче… — буркнул невидимый Ворон.

— Вы что, совсем ошизели?! Во козлы… — Крест смачно выругался. — Бимбо, сукин кот! Ты у нас самый умный. Щебечи.

— Отзыв — «Норд».

— Молодец, Бимбо! Теперь и я вспомнил. Доволен, «свой»?

— Вполне.

— Лады. Ты можешь водить «КамАЗ»?

— Не знаю. Не уверен.

— Вот-вот. И я не умею. Правда, можно попытаться…

— А где водитель?

— Водители. Их уже принимают на небесах.

— Может, Чон умеет…

— Так где же он, мать его?!

— Здесь, — отозвался знакомый голос с другой стороны тягача. — Мне уже надоело слушать вашу болтовню.

— Святая пятница! — возопил Крест. — Крот, ты куда смотришь, чучело гороховое! Вокруг нас посторонние ходят, как по бульвару.

— Так ведь это… То есть… — Крот говорил медленно, запинаясь.

— Помолчи, оратор хренов! — рявкнул Крест. — Кто сядет за руль?

— Я, Крест, я, — ответил Чон. — Прикройте огнем. Листопадов, ты со мной.

— Э-э, нет, так не пойдет!

Один из щитов сдвинулся, и из-под тягача вылез крепко сбитый мужик в светлой куртке и вязаной шапке-маске.

— За груз отвечаю я, — сказал он с вызовом.

— Кто спорит, — ответил Чон уже из кабины. — Забирайся сюда.

— Ворон, принимай командование. Группу раздели. Пусть Бимбо возглавит тех, кто будет прикрывать наш отход. Выедем с территории складов — прыгайте в прицеп. Двери только не забудьте загодя открыть!

— Понял, Крест, сделаем все в лучшем виде. А как остальные ребята?

— Предупреди их о нашем плане. Им нужно подтянуться к воротам. Но если кто замешкается, ждать не будем. Пусть отрабатывают вариант «Эксфильтрация».

— Есть!

Мотор заурчал с ленивой мощью. Пока он был еще холодный, и мы едва не молили его втихомолку, чтобы он прогревался побыстрее.

Наконец Чон дал газ, и махина рефрижератора стала разворачиваться на асфальтированном пятачке у ворот.

— Давай, давай, жми! — рычал в нетерпении Крест. — Родная, не подведи…

Это он сказал уже машине. Притом с необычной для него нежностью.

Пули застучали по кабине как горох.

Мы с Крестом не стали испытывать судьбу и сели на пол. Только Чон, яростно матерясь, лишь слегка пригнулся.

И в это время раздался какой-то странный звук, будто где-то неподалеку обрушились с высоты ящики с пустыми бутылками.

Чон затормозил так резко, что Крест разбил себе бровь о какую-то железку.

— Какого хрена! — рявкнул он. — Водила коцаный…

— Все. Приехали, — сухо сказал Чон.

Кореец открыл дверцу кабины с намерением покинуть ее.

— Ты куда?! — всполошился Крест.

— Посмотри сам…

Мы выглянули наружу.

Поперек ворот стоял автобус «Икарус» с выбитыми стеклами. Он сорвал одну из створок, и металлический столб, на котором висели ворота, влез в салон на полметра.

Теперь это уже был не автобус, а клин, вбитый в замок большой мышеловки, называемой «пороховые склады».

Нам ничего другого не оставалось, как бежать отсюда без оглядки и постараться не нарваться на пулю. А они продолжали сыпаться как из рога изобилия — даже гуще, чем прежде. И я понял почему — наши противники наконец заняли здание охраны и теперь стреляли из окон.

— Уходим. Быстрее! — скомандовал Чон, и мы вывалились наружу.

— Эй, а что нам делать?! — крикнул растерянный Крест.

— У каждого свои проблемы, — ответил Чон. — Ты отвечаешь за свою группу, а я за свою.

И он скрылся в разбушевавшейся метели. При этом демонстративно забыв позвать меня с собой. Хороший командир, ничего не скажешь…

Ко всему прочему мне показалось, что Чон совсем не огорчен неудачей.

Я тоже не стал мешкать.

Опер

Как ни прискорбно это сознавать, но я неожиданно очутился в полном вакууме.

Виктор Егорович со своей командой, прихватив содержимое рефрижератора (доллары перегрузили на «Грету» и в легковушки), исчез, как нечистый дух.

Латышеву неожиданно подвернулась срочная командировка в столицу, и теперь его замещал подполковник Семейко — скользкий тип, прозванный Иудушкой.

Он был ставленником покойного губернатора Шалычева, но по своей природной трусливости никогда и нигде не высовывался.

Семейко действовал тихой сапой и в основном отыгрывался на безответных сотрудниках, не обладающих достаточной силой воли и характером, чтобы противостоять иезуитским наскокам Иудушки.

Операция по изъятию долларовой начинки рефрижератора в сводке по городу проходила как бандитская разборка. Никто даже не подумал усомниться в этой липе — чего-чего, а подобных столкновений хватало.

Прокуратура, как обычно, завела дело, следователи что-то вяло искали, рефрижератор, как оказалось, был краденый, автобус записан на какую-то несуществующую латвийскую туристическую фирму, а легковушки, на которых приехали курьеры, исчезли.

Самое интересное, что и в автобусе, и на территории складов не нашли ни одного трупа.

А омоновцы Кузьмича, приготовившиеся ловить разбегающихся преступников, а также немного подлататься, ухватили только мертвого осла уши — охрана тягача словно сквозь землю провалилась. Не говоря уже о деньгах.

— Какого черта ты меня вызывал! — в сердцах матерился Кузьмич утром. — Знал бы ты, какая цыпа грела мне бочок.

— Кончай заливать. Ты ведь спал как сурок.

— Серега, в мои годы на марафонской дистанции нужно беречь силы, — отступил на запасные позиции Кузьмич. — Ну, вздремнул чуток. Так ведь ожидалось продолжение.

— Кузьмич, твои парни могут держать язык за зубами?

— Я бы не поручился. Нет, закладывать никто не побежит. Но в хорошей компании, да под водочку… чего только не наговоришь, когда расслабляешься. Ты что-то опять задумал?

— Я хочу, чтобы свою ночную вылазку ты представил как инициативу Латышева. Пусть даже в моем исполнении. Но это в крайнем случае, если сильно прижмут. Мне бы не хотелось светиться.

— Хе-хе-хе… С тебя причитается. Я как в воду глядел. Что нас сорвал Латышев, уже знает каждая собака. Так я и в рапорте напишу.

— Спасибо, Кузьмич. — Я от всей души потряс ему руку.

— Серега, я не пальцем деланный. Лучше уж мне одному плести байки по поводу разборки, чем мы будем вдвоем кукарекать на разные голоса. Латышев — шеф, с его трона видней, на кого плюнуть, а кому конфетку бросить.

— А если спросят, почему не вмешался?

— Ну ты даешь! — Кузьмич расхохотался. — А когда мы вмешивались в разборки? Да пусть перестреляют, суки, друг друга до единого. Только дышать в городе станет легче.

— И то…

— Серега, а все-таки, что было на самом деле? Чей там спецназ шустрил?

— Разборка, Кузьмич, разборка…

Я посмотрел ему прямо в глаза долгим взглядом.

— Понял, — кивнул Неделин. — Лишние знания обременяют человека. Извини. Наверное, стар становлюсь.

Мы расстались, довольные друг другом.

Под впечатлением разговора с ним я ходил часа два: общение с Кузьмичом мне всегда доставляло удовольствие.

Он никогда не лгал, не притворялся, не закладывал. А когда дело доходило до драки с вышестоящими, первым подставлял свою грудь под залпы начальственного гнева.

К обеду мое приподнятое настроение улетучилось. Эйфория боя, взбурлившая мою кровь и взбудоражившая нервы, сменилась отрешенностью и гнетущей усталостью.

Самое плохое во всей этой истории с ночными похождениями было то, что дальнейшие события пошли совсем по иному руслу, чем я предполагал.

Долларов в банковских упаковках изъяли столько, что у многих глаза полезли на лоб. У меня даже возникло желание пару пачек нечаянно положить в свой карман.

Увы, человек слаб и грешен…

По моим скромным подсчетам, в тайниках рефрижератора (ими служили его двойные стенки) находилось миллионов сто пятьдесят. А может, и больше.

Но на территории «пороховых складов» я был лишь до того момента, как деньги перегрузили в машины ГРУ. И то только потому, что про меня просто забыли.

Затем меня все-таки нашел и отозвал Латышев, приказав ехать домой и явиться на работу как обычно, к восьми.

Я успел лишь принять душ и выпить чашку кофе, когда за мной приехала «волжанка». Переговорив с Кузьмичом, я стал терпеливо ждать вызова к Латышеву.

Но он как отправился к генералу, так и не появлялся в управлении до самого вечера. А ранним утром следующего дня полковник уже сидел в самолете, летевшем в столицу.

И все. Стало тихо, как в усыпальнице. В управлении царила просто мертвая тишина, и лишь сотрудники время от времени бесшумно мелькали в коридорах, словно не уснувшие вовремя упыри.

Все чего-то ждали. Притом с большим мандражом. Чего?

Мне над этим вопросом размышлять не хотелось. Я просто боялся об этом думать. У меня создалось такое впечатление, что майора Ведерникова бросили, как использованный предмет интимного обихода.

Дело сделано — и будь здоров, опер. И крутись сам, как хочешь…

По идее деньги нужно было оприходовать и сдать в областное отделение Госбанка, а на главного виновника ночного боя «Витас-банк» спустить с цепи свору ревизоров, налоговиков и прочая.

Я уже знал, что курьеры везли и наличность, взятую из резерва для закупки партии оружия, и «навар» от сделки.

И теперь стоило лишь заглянуть в сейфы «Витас-банка», чтобы раз и навсегда покончить со всеми проблемами, о которых так долго распространялся Виктор Егорович, — такую огромную недостачу объяснить невозможно.

Однако никакого шевеления нигде не наблюдалось.

«Витас-банк» по-прежнему работал с частной клиентурой и предприятиями.

Его клерки, как всегда, были приторно вежливы и предупредительны; охрана торчала на своих местах, поигрывая бицепсами и пожирая глазами любого подозрительного типа; сновали инкассаторские машины, к главному входу подъезжали «мерсы» и «крайслеры», упитанные «новые» деловито считали ногами ступени, ведущие к сверкающим бронированным стеклом и начищенным латунью дверям…

Ну просто мир и гладь да Божья благодать!

Вот только президента банка Наума Борисовича найти не могли.

Он словно испарился. Или нечистая уволокла, или забрали на свой корабль инопланетяне для опытов.

Не знаем, где наш шеф, он нам не докладывает; скорее всего, где-то в столице, отвечали ангельские голоса секретуток.

Интересно, какого государства?

Так я просидел в полной маете и неопределенности почти до следующего четверга. Нет, точно про меня забыли. А может, это и к лучшему?

В среду, сразу после обеда, меня вызвал Семейко.

Я даже вздрогнул, услышав его голос, усиленный динамиком селектора, — чур меня! От голоса подполковника веяло могильным холодом. Вот зараза…

Он и не пытался изобразить начальственную строгость. Семейко давно знал, что я его не жалую.

— Нужно произвести выемку документов… кх, кх! — без обиняков заявил Семейко. И шумно высморкался в крохотный дамский платочек — похоже, он грипповал. — Возглавишь группу.

— Почему я? И какие там еще документы?

— А потому, что майор Калина на больничном. Другому доверить не могу. Это касается расследования на таможенном терминале.

— Насколько я знаю, он там работал не один.

— Слушай, ты меня удивляешь. Конечно не один. Но эти два сопляка, его помощники, горазды только по девкам бегать… кх, кх! И протоколы печатать одним пальцем. Так что поторопись, машина уже ждет.

В «бобике» сидели два офицера и водитель.

Одного из них я узнал сразу. Это был старший лейтенант Фалин. Достаточно неприметная личность, тихоня, всегда ходит с опущенной головой, будто стесняется посмотреть в глаза коллегам.

Второй, тоже старлей (его фамилию я забыл; а может, и не знал), был здоровый как бык. Ему бы в цирке гири поднимать, подумал я не без зависти. Я всегда восхищался мощной мускулатурой и отменными физическими данными.

До сих пор мне приходилось встречаться с ними только на общих собраниях.

Водитель, хмурый крючконосый малый, оказался мне незнаком. Он даже не взглянул на меня, сидел ровно и неподвижно, как засватанный.

Поздоровавшись, я забрался на переднее сиденье. И наш ветеран отечественного автомобилестроения, кашляя и чихая, попрыгал, словно горный козел, по выбоистой насыпной дороге, ведущей к недавно построенному терминалу.

Про асфальт, конечно, строители вспомнили в последнюю очередь, когда ударили морозы.

Мы уже почти проехали небольшой лесок, как «бобик» неожиданно резко свернул с дороги на узкую прогалину, уходящую в глубь зарослей.

— Что за… хр-хр-р….

Изумляться дальше мне не дали — кто-то из старлеев накинул на мою шею удавку, а водитель, недобро щурясь, приставил к груди ствол пистолета.

— Не трепыхайся, майор, — сказал Фалин. — Будешь умным — еще поживешь.

— Какого черта?! — все-таки сумел прохрипеть я.

Спросил, а ответ уже метался в мозгах, круша все на пути, как срикошетившая пуля, — меня подловили так элементарно, что просто смеху мало.

Ах, Семейко, Иудушка, бляжий сын! Продажная тварь, гнида, гадюка подколодная! Чтоб тебя на том свете сковородку раскаленную заставили лизать!

Мать твою перемать!..

Пока я мысленно ругался, как одесский, биндюжник, меня спеленали веревками, завязали глаза, заклеили пластырем рот и, перетащив на заднее сиденье, уложили на пол, чем-то прикрыв сверху.

— Только лежи тихо и не дергайся, майор, — лениво посоветовал Фалин. — Пока не доберемся до места назначения. Иначе придется дать тебе пистолетом по башке.

Ну и тихоня! Правду говорят, что в тихом омуте черти водятся. Вот и борись с организованной преступностью вместе с такими, как Фалин…

Ехали мы долго.

Наконец «бобик» чихнул последний раз и остановился. Чьи-то грубые руки выдернули меня из кабины и потащили по ступеням.

Судя по свежему морозному воздуху, напоенному запахами хвои и дыма из печных труб, мы находились где-то в лесу, скорее всего на какой-то даче.

Мы вошли внутрь здания, но вместо того, чтобы снять с меня веревки и представить хозяину, заказавшему доставку майора Ведерникова, мои поводыри спустились в подвал.

Когда за ними закрылась дверь, а глаза привыкли к скудному освещению — под потолком горела маломощная лампочка, — я увидел себя прикованным, как Прометей, к стене.

Цепь, соединенная с «браслетами» на запястьях, позволяла стоять согнувшись в три погибели, сидеть и лежать.

В качестве подстилки служила охапка соломы. Правда, свежей и шелковистой на ощупь. Она еще хранила запахи знойного лета и осеннего листопада.

В пределах досягаемости стояло ведро с крышкой — импровизированная параша, и даже висел на вбитом в стену штыре рулон туалетной бумаги. Кто-то эту часть «сервиса» продумал до мелочей.

В другом конце огромного подвала виднелись стеллажи с какими-то ящиками и большие бочки, скорее всего не пустые.

Я сел и задумался.

Мысли роились, как мухи над помойкой. А толку?

Я не был настолько наивен, чтобы не понимать — из этого подвала мне дорожка только в один конец. Те, кто организовали похищение, ни в коем случае не сдадут вольно или невольно своих «кротов» — Семейко и компанию.

Что может случиться, если я останусь в живых и вернусь в управление, — мои враги хорошо знали мой характер, а потому особых иллюзий не питали.

Иудушка со своими заплечных дел мастерами, даже если бы мне и не удалось разделаться с ними официально, знал точно, что головы им не сносить.

Кроме этих подонков, в управлении были и честные офицеры (насколько это возможно в нашей системе), которым вовсе не улыбалась перспектива работать рука об руку с мерзавцами и предателями, готовыми подставить их в любой момент.

Так что возможностей «восстановить статус-кво» у нас хватало…

Неожиданно в темном углу справа от меня что-то зашевелилось.

Крысы? Веселая компания…

Похоже, придется оставшуюся часть жизни общаться только с этим видом земной фауны, вернее, с двумя ее подвидами: крысами двуногими, прямоходящими, особо злобными и жадными, уже обглодавшими страну до костей, и четвероногой мелочью, подбирающей отбросы на помойках.

На мой взгляд, вторые были предпочтительнее, поэтому я даже не стал их тревожить, хотя под рукой нашлись и небольшие камешки.

Однако я ошибся.

В углу раздался кашель, затем звякнула цепь, и вырисовавшаяся на темном фоне фигура, лишь отдаленно напоминающая сидящего на куче соломы человека, заговорила:

— Машка, у нас гости. Гости-и… дорогие-е… наши-и… и-а-а…

Чучело гороховое гнусаво запело, словно запричитало, обращаясь не ко мне, а к какому-то комочку на ладони.

Я присмотрелся.

В углу находился такой же узник, как и я: лысый, с изможденным лицом и в невероятных лохмотьях. Он держал в руке крысеныша и нес ахинею:

— А мы им песенку споем. А, Машка? Смело мы в бой пойдем за власть… За какую власть? Ах, да-да-да… за власть! Советов! И как один умрем… Ура-а! — вдруг закричал он, размахивая свободной рукой. — Наше дело правое, мы победим! Машка, почему ты меня не слушаешь? Я приказываю!..

Я присмотрелся внимательней.

И едва сам не закричал из-за того, что наконец узнал этого несчастного.

Саенко!!! Господи, свят-свят…

Я даже глаза протер — не привиделось ли?

Нет, точно, мой бывший шеф. С безумно горящими глазами, заросший клочковатой бородой, грязный до невозможности и непривычно суетливый.

Поколебавшись, я окликнул его по имени-отчеству.

Никакой реакции.

Я позвал громче:

— Товарищ полковник!

— Хи-хи-хи… — рассмеялся жиденьким смешком страшный призрак. — Полковник… Ну настоящий полковник… Машка, где у нас полковник? Кто такой, почему не знаю? Почему не доложили?! Уволю! Всех уволю! Посажу, сволочи! Вы мне ответите!.. — И он снова запел: — Наша служба и опасна и трудна!..

Саенко еще что-то орал, большей частью совершенно бессмысленное. Голос у него был словно визг дисковой пилы. Я больше не отваживался его окликать.

Похоже, мой бывший шеф был на грани безумия. А возможно, и рехнулся.

Вот, значит, как оплатили его двурушничество…

Вечером нам принесли ужин — жидкую пшенную кашу с кусочками сала, хлеб и по кружке воды.

Урча, как дикий зверь, Саенко выгребал кашу из алюминиевой миски рукой и жадно запихивал в рот, хотя нам дали и ложки.

Насытившись, он покормил остатками ужина свою Машку и лег, спрятав крысеныша за пазуху.

Глядя на него, я почувствовал, как по коже пробежал мороз, — какой же нужно обладать жестокостью, чтобы приговорить человека к таким страданиям? И это своего.

Что тогда говорить об остальных…

После завтрака — кружки сладкого чая и краюхи хлеба — меня наконец повели, как я предполагал, на экзекуцию.

Ночью я спал урывками, и сон был похож на кошмар — невыносимо длинный, фрагментарный, перемежающийся храпом и вскриками Саенко.

Иногда по подвалу пробегала крыса — большая, отожравшаяся и совершенно нелюбезная. Наверно, это была мамаша крысеныша.

Она пировала в противоположном конце подвала, среди картонных ящиков. Видимо, там было чем поживиться…

Меня ввели в каминный зал и усадили на массивное дубовое кресло, приковав наручниками к гнутым подлокотникам.

Передо мной находился письменный стол, тоже из дуба, весь в вычурной резьбе. На нем лежали какие-то бумаги и стояла лампа из нефрита.

В камине весело потрескивали поленья, и отблески пламени ласкали тщательно натертый паркетный пол и пригревшегося пса, лежащего на коврике.

Какой он породы, я определить не мог.

Но мне очень не хотелось бы испытать на своей шкуре его внушительные клыки, которые он, злобно глядя в мою сторону, обнажал время от времени.

Плотные шторы на окнах были раздвинуты, и в высокие окна вливался молочно-белый свет морозного утра. Солнце только-только сбросило туманную шубу, и его вялые лучи робко касались верхушек сосен, вписанных в оконные рамы.

Значит, я не ошибся — это и впрямь была дача.

В зал вошли двое.

Охранник, до этого безмолвно торчавший за моей спиной, поспешил оставить наш «триумвират». Пес на миг приподнялся, умиротворенно и едва слышно поскуливая, — поприветствовал хозяина, — и снова лег, чтобы с пристальным вниманием наблюдать за мной.

Один из вошедших уселся за стол в кожаное кресло-вертушку. А второй устроился на диванчике возле столика с прохладительными напитками и спиртным.

Он молча налил что-то в широкий стакан, бросил лед и пригубил.

Тот, что за столом, — наверное, хозяин дачи, — смотрел на меня не мигая, как голодный удав.

Он был черноволос, кудряв, с темными, глубоко запавшими глазами. Его изрезанное морщинами лицо скорее говорило не об аскетическом образе жизни или лишениях, а о какой-то болезни наподобие язвы желудка или еще чего-то там.

Второй был полной противоположностью первого: рыжеволос, розовощек, хорошо упитан и явно не страдал от ишемической болезни сердца или изжоги.

Но какая-то забота омрачала и его физиономию. Он нервно покусывал толстые большие губы, будто пытаясь придержать рвущийся наружу гнев.

А что он злобился именно на меня, я понял сразу.

И спокойно констатировал: еще одним врагом у тебя, Серега, больше. Нет, двумя — второй тоже из этой оперы.

Я сказал сам себе — плюнь, дружок, терять тебе больше нечего. Кроме жизни.

Но она за последние пятнадцать лет так часто висела на волоске, что иногда мне казалось, будто я уже давно умер, а окружающий меня мир — всего лишь иллюзия.

Однажды я прочитал в каком-то умном журнале нечто подобное. Некая теория утверждала, что все вокруг эфемерно и мы живем в воображаемом мире.

То есть болтаемся черт его знает где — в вечной бесконечности, — придумываем себе окружающие нас предметы и природные явления, создаем разные проблемы, чтобы жизнь медом не казалась, разделяем выдуманную нами двуногую и прочую живность на овнов и козлищ, хотя на самом деле это совершенно относительно и существует только в нашем воспаленном сознании…

И тэдэ и тэпэ.

Короче — бред сивой кобылы.

Но не без определенной изюминки. Которая иногда вдруг становится пронзительной до невероятия правдой.

— Я буду по возможности краток, — наконец сказал «язвенник». — Ведерников, куда девался груз из рефрижератора?

Ба-а, вон откуда ветер дует…

— Кто вы такие, черт вас дери, и кто вам дал право сажать в каталажку офицера милиции?!

Я постарался, чтобы мое возмущение выглядело как можно натуральней.

— Пусть наши имена вас не волнуют. Лучше позаботьтесь о том, чтобы ваша голова удержалась на шее. Если не ответите на мои вопросы, их из вас выжмут. В прямом смысле этого слова. Где груз, Ведерников?

Я и не сомневался, что меня не только засунут под пресс, но и разрежут на мелкие кусочки, чтобы узнать, куда девались сто пятьдесят миллионов долларов (а может, и больше).

И в душе моей вовсе не цвели пинии и розы непреклонного и мужественного рыцаря короля Артура.

Там ночевал салат из страха и безумного упрямства с отвратительным запахом и горьким полынным вкусом.

Однако нужно что-то говорить…

Интересно, откуда мне знаком голос «язвенника»?

— А почему вы спрашиваете меня только про груз рефрижератора? На вашем месте я бы спросил и о том, куда подевался металл со складов Облснабсбыта и куда запропастились двадцать четыре вагона с ломом цветных металлов, и…

— Заткнись, ментовская морда! — вдруг заорал «язвенник». — Ты у меня сейчас дерьмо будешь жрать, да еще и спасибо говорить, лишь бы тебя не кастрировали. И это для начала. Понял?!

— А как же, ваша милость. Только я к вашему рефрижератору не имею никакого отношения. Какой рефрижератор? Что за груз? Я занимаюсь совершенно другими делами. С таможенным терминалом работает майор Калина.

Немного правды, которую они и так знают…

Голос…

Черт возьми, я ведь не могу ошибиться, я его уже слышал!

Но где и когда?

— Ведерников! — наконец заговорил и второй. — Не строй из себя клоуна. Дело очень серьезное, и тебе это известно не хуже, чем нам. Чтобы прекратить ненужные и лишние разговоры, скажу, что нам известно, кто возглавлял операцию в районе «пороховых складов»…

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Этого я не ожидал. Если, конечно, рыжеволосый не берет меня на понт.

Кто же это меня так вложил?

Полковник Латышев?

Исключается — и он, и Виктор Егорович давали мне наказ ни в коем случае не упоминать ГРУ. А значит, Латышев как раз заинтересован в том, чтобы я остался в тени.

Но все-таки почему Латышев так срочно отбыл в столицу? Почему не сказал мне на прощание хотя бы несколько ободряющих слов? Или я в его глазах чересчур мелкая сошка?

В приличном обществе это по меньшей мере неэтично.

Генерал?

Что ему докладывал мой новый шеф — неизвестно. Но опять-таки Латышев-Питон не такой дурак, чтобы даже начальнику областного управления внутренних дел раскрыть всю подноготную операции.

Кузьмич?

Никогда не поверю, что он сдал меня со всеми потрохами, — не такой это человек. Да и знал он всего ничего.

Тогда кто? И что им известно?

— Мы знаем, что именно ты вызвал к «пороховым складам» ОМОН. У нас есть запись твоего телефонного разговора с капитаном Неделиным, — тем временем продолжал рыжеволосый.

Опа! Вон оно что… Оказывается, наш ОМОН пасут с великим тщанием и давно. Мог бы и догадаться, товарищ майор.

Вот черт, нужно было договориться с Кузьмичом заранее…

Ладно, поезд уже ушел. И нечего стоять на перроне и слезы лить, что вещички уехали.

— A-а, вы вон про что… — Я изобразил понимание. — Да, омоновцев вызвал я.

— Зачем? — спросил рыжеволосый. — Разве тебя кто-то уполномочивал на это?

— Мне случилось быть неподалеку, я услышал сильную пальбу, а потому и решил на всякий случай позвонить Неделину. Похоже, там была очередная разборка. Я просто выполнял свой профессиональный долг.

— И это все?

В голосе рыжеволосого послышались язвительные нотки.

— В общем, да, — сказал я не колеблясь; врать так врать, чего уж там; потеряв голову, по волосам не плачут. — На этом мое участие в событиях возле «пороховых складов» и закончилось. Насколько я знаю, ОМОН опоздал.

— А что с рефрижератором? — невинным голосом поинтересовался «язвенник».

— Действительно, в оперативной сводке по городу проходил ворованный рефрижератор… По-моему, с грузом офисной мебели. Так ведь его поставили на площадку отстоя городского ГАИ. Обратитесь туда и…

— Товарищ не понимает, — с холодной брезгливостью перебил меня «язвенник». — И продолжает прикидываться дурачком. Ведерников, мы уже провели свое расследование, и все нити тянутся к тебе. Вот так-то, голубчик.

— Вас дезинформировали, — ответил я с предельной вежливостью. — Я всего лишь майор, опер, и, как вам, надеюсь, известно, надо мною стоит куча начальников. Поэтому какие-то нити никак не могут тянуться ко мне.

— Еще раз повторяю: нам известно содержание твоего телефонного разговора с Неделиным. «Ибис» и «Коршун» — это чьи позывные? Ну что же, не хочешь по-хорошему…

— Это не позывные, — дерзко ответил я. — Это просто птички.

— А ты нахал, Ведерников… — «Язвенник» позеленел от с трудом сдерживаемой ярости. — Ну что же, — сказал он, — не хочешь по-хорошему, будем говорить с тобой так, как ты этого заслужил…

С этими словами он нажал на кнопку вмонтированного в стол звонка.

Голос! Этот голос!

Есть!!!

Как только «язвенник» взял себя в руки, он заговорил по-иному, с нотками брезгливого начальственного превосходства.

И я его узнал. Узнал! Чтоб ему штопор в задницу…

Я слышал этот голос много раз, прокручивая запись телефонного разговора Здолбунского с неизвестным.

Тогда еще неизвестным…

И второго тоже знал — его рожу мне приходилось видеть в газетах.

«Язвенник» — «серый кардинал» мафии Бортник. Подпольный миллионер, а может, и миллиардер.

Но денежки явно не пошли ему на пользу…

А рыжеволосый здоровяк — Наум Борисович, президент «Витас-банка» собственной персоной. Пропажа века…

В каминном зале появились еще два действующих лица — здоровенные обормоты со звероподобными лицами и пудовыми кулачищами.

Ну, нет, так не пойдет! Я не присягал ГРУ и лично Виктору Егоровичу держаться на допросах как партизан. Тем более, что мне их тайны до лампочки.

Пусть уж лучше меня сразу пустят в расход, чем сначала переломают все кости и отобьют внутренности. А как это выглядит в натуре, я знал. Насмотрелся.

Я был уверен, что отсюда живым не выйду, но предпочитал долго не мучиться. Не было веских причин изображать из себя героя.

Единственное, что меня смущало в этой ситуации, так это невозможность больше встретиться лицом к лицу с «тихоней» Фалиным и проституткой в штанах по фамилии Семейко.

Клянусь, я бы не стал сдавать их куда нужно — отмажутся ведь, сволочи. Я бы грохнул и того и другого, как бешеных псов. Эти «кроты» хуже бандитов.

Вторые, по крайней мере, действуют открыто. Это нехорошо, но терпимо. Что поделаешь, если у человека сдвиг по фазе, притом с детства. Гены, чтоб их…

— Бить будете? — полюбопытствовал я с некоторой долей наглости.

При этом я вспомнил похождения незабвенного «гроссмейстера» Остапа Бендера.

— Ты не оставляешь нам иного выхода, — отрезал «язвенник».

— И что вы все торопитесь, любезнейший Роман Александрович? Зачем вам правда, которую я знаю? Она вас только огорчит. И истязать меня я вам не советую. Чревато. Как винишко, Наум Борисович? Может, нальете бокальчик и мне — для хорошего разговора?

Поиграем, господа. Терпеть не могу, когда меня подставляют. И я ведь не зря столько лет работаю в угрозыске. Майорское звание в нашей системе все-таки кое-чего стоит.

— Как… откуда?.. — в конце концов прорвало Наума Борисовича.

— Я иногда газеты почитываю. И не только.

Я скептически посмотрел на побледневшего Бортника.

В отличие от Витаускаса, он думал, что и впрямь является Штирлицем, известным только узкому кругу посвященных.

— Выйдите! — приказал Бортник заплечных дел мастерам.

Те послушно потопали обратно.

Для их куриных мозгов имя ничего не значило. Они просто знали, что Бортник — Хозяин. И точка.

— Говори… — глухо сказал он, сверля меня нехорошим взглядом.

— Если вам так хочется… — Я равнодушно пожал плечами. — Операцию по «пороховым складам» проводило Главное разведывательное управление Генштаба. Наверное, вы и без этого спектакля скоро узнаете ее результаты. Меня попросили, и я вызвал на подмогу ОМОН. Он, как я уже говорил, прибыл к шапочному разбору. Вот все, что мне известно.

— А где груз? — спросил Бортник.

— Груз забрали спецназовцы ГРУ. Что там было, я не знаю. Меня в такие детали не посвящали.

Они в замешательстве переглянулись.

— Да, чуть не забыл: их шеф, предугадывая ситуацию, в которой я сейчас очутился, просил вам передать — Ведерникова не трогать. — Я многозначительно ухмыльнулся. — Ни под каким соусом. Иначе…

— Что это значит — иначе? — резко спросил Бортник.

— Вам известно, какие могут быть последствия лично для вас. Надеюсь, вы скоро получите подтверждение моих слов. Люди, которые проводили операцию на «пороховых складах», шутить не любят.

Они смотрели на меня, как на мифологическую Гидру, и молчали.

Наверное, переваривали услышанное.

Похоже, упоминание о военной разведке напрочь вышибло из колеи и «серого кардинала», и Наума Борисовича. Что, соколики, слабо?

Я их понимал: ГРУ — это не милиция и даже не служба безопасности.

Тем можно кое-что посулить или умаслить — все зависит от политических ветров и суммы.

А вот военная разведка со своими каналами информации и немалыми возможностями — это другой компот.

Я не завидовал этим мафиозным ублюдкам. Они и впрямь попали, как лом в дерьмо.

Я, конечно, блефовал, но почему-то думал, что мои слова могут оказаться правдой. Карты раскрыты, и все тузы у Виктора Егоровича и иже с ним. А это не такой человек, чтобы снять с крючка большую рыбину из-за того, что она записана в Красную книгу.

— Мы проверим… — наконец бесцветным голосом сказал Бортник.

И вызвал охрану.

Прием «верительных грамот» состоялся.

Меня снова определили в ту же «резиденцию».

Наградив теми же «браслетами».

Но на душе у меня стало немного светлей. Я был уверен, что первый раунд выиграл. А там посмотрим. Время терпит.

Одно меня неприятно смущало и даже в какой-то мере шокировало — присутствие Саенко, который превратился в юродивого.

Да, тяжела шапка предателя. Получая от своих хозяев деньги, он никогда не думает, что обязательно наступит день расплаты за содеянное. Так уж устроен мир.

В Священном Писании сказано, что Христос простил Иуду. Может быть. Но это в идеале. А на самом деле предателей не прощают.

Киллер

После событий на «пороховых складах» прошло чуть больше недели.

Казалось, ничего не случилось: охрана по-прежнему исполняла свои обязанности, Чон был строг и невозмутим, я маялся со своим «цветочком».

Только куда-то запропастился Наум Борисович, и шестеро наших парней, получивших ранения, лечились в каком-то закрытом пансионате за городом.

На общие тренировки я уже не ходил, отлынивал, как только мог. В этом вопросе я свободно обходился и без партнеров.

Впрочем, кореец на мое своевольство смотрел сквозь пальцы.

После наших совместных похождений на складах он стал относиться ко мне помягче, что ли. Иногда в его взгляде я ловил несвойственную ему задумчивость, будто перед ним стояла неразрешимая дилемма и он колебался в принятии окончательного решения.

Ливенцов на связь не выходил.

Или что-то стряслось, или Абросимову было не до меня. И я по-прежнему не понимал, на кой черт меня воткнули в «Витас-банк»…

Похоже, Лилия влюбилась.

В кого?

Ясное дело, в мужика.

А кто на подхвате?

Конечно, Алексей Листопадов, холостяк и душка.

Меня ее «страдания» скорее злили, чем трогали. Из бой-бабы она превратилась в прекрасную корову с венком полевых цветов на голове.

Я уже начал подумывать — а не сдаться ли мне, чтобы только не слышать ее вздохов и несусветной чуши, которую она несла в любой удобный момент? Длящийся целый день, а иногда и добрую половину ночи.

Нельзя сказать, что я урод, но прежде женщины почти не обращали на меня внимания. Что-то во мне им не нравилось — и все тут. Да и сам я не стремился к сближению с ними, предпочитая случайные связи.

У нас хватает таких женщин, для которых переспать с мужчиной — что сделать макияж. Есть такие охотницы, которые складывают свои «победы» в котомку. Им все равно, кого они кадрят. Лишь бы клиент был в штанах и не страшнее обезьяны.

Я уже не говорю о путанах. Тут вообще все предельно ясно: плати бабки — и вся любовь. Быстро, дешево и сердито.

Но Лилия меня достала. Ей-ей. Я не мог нагрубить ей — все-таки служба, но и был не в состоянии удовлетворить ее притязания.

Короче говоря, я извивался как вьюн на раскаленной сковородке, пытаясь найти местечко попрохладней.

С ума сойти…

Я все больше и больше скучал по семье. Особенно по Андрейке.

И меня стали часто посещать сны.

Но самое странное, несмотря на то что я наконец нашел свою жену, в снах я опять видел все то же сияющее лицо без деталей. Оно будто подернулось флером.

Тем не менее я чувствовал исходящую от него нежность и доброту.

Однажды я проснулся в слезах и весь день ходил как в тумане, недоумевающий и удивленный. Никогда прежде со мной такого не случалось…

В субботу неожиданно прислали нарочного — тоже охранника.

Он, к неудовольствию «цветочка», принес мне устный приказ немедленно куда-то ехать.

Лилия как раз собиралась на именины к подруге, дочери какого-то крутого, где предполагался лукуллов пир, и желала видеть меня в качестве кавалера.

Отказать ей я не имел права. А потому обрадовался вызову до потери пульса.

Оставив вместо себя незадачливого гонца — он слышал, как бушевал «цветочек», когда я доложился на предмет срочного отбытия, и в ужасе бледнел, представляя, что будет дальше, — я не спеша спустился в подъезд и сел в ожидавшую меня машину, довольно невзрачную японскую «мазду» устаревшей модели.

Там сидел только водитель, крепенький паренек с очень нехорошими глазами — водянисто-голубыми, неподвижными и почти немигающими.

Он был еще молодой, но, похоже, тертый.

— Куда едем? — спросил я, не посчитав нужным поздороваться.

Сопляк, он и есть сопляк. На моем пути подобных мальчиков встречалось так много, что они все казались на одно лицо.

— Прямо, — небрежно, с наглецой ответил он.

И посмотрел на меня так, словно я был ему что-то должен. Наверное, моя персона на него должного впечатления не произвела.

Я запустил левую руку ему за спину и захватил пальцами мышечную ткань. Есть такой интересный прием в арсенале мастеров хэсюэ-гун.

Он заорал как резаный.

Я знал, что это больно. Нестерпимо больно. Особенно если знаешь, за какую мышцу взять.

Правда, для этого нужны очень сильные пальцы.

— Ты, дерьмо собачье… — сказал я, даже не посмотрев в его сторону. Я говорил тихо и спокойно. — Со мною такие номера не проходят. Кто тебя послал и куда мы едем?

— Какого хрена! — простонал водитель. — Ты чё делаешь?! Отпусти!

— Не отпусти, а отпустите. Я с тобою, хмырь болотный, свиней не пас.

— От-пус-ти-те… — корчась от боли, процедил сквозь зубы парень. — Б-болит…

— Естественно. А будешь продолжать хамить, я тебе сердце вырву. Понял?

— Д-да-а-а… П-понял…

Он пытался крепиться, но это у него плохо получалось. Я решил его пожалеть, хотя меня так и подмывало дать ему по мордам. До чего же молодежь у нас невоспитанная…

Я убрал руку. И промолвил:

— Только не хватайся за пистолет, который у тебя в левом кармане куртки. Иначе я его тебе в глотку запихну.

— Извините…

Он постепенно приходил в себя, и его глаза вспыхнули недобрым холодным огнем. Видно было, что внутри парень кипел.

— Мы едем на загородную дачу, — сказал он, пряча от меня глаза. — Вас там ждет Наум Борисович…

— Это другой разговор. Рули, водила…

За всю дорогу мы не проронили ни слова.

Внешне парень казался спокойным, но я знал, что рядом со мной сидит существо опаснее разъяренной кобры. Мне были знакомы такие типы по прежним похождениям.

С ними нельзя ни о чем договориться. Их нужно или сразу убивать, или отключать без лишних слов часа на два. Чтобы как можно дальше уйти с места столкновения. Потому что люди, похожие на этого парня, крайне мстительны и злопамятны.

Постепенно я успокоился и начал мысленно корить себя за несдержанность. Все-таки этот сукин сын Чон, корейская морда, добился своего. Благодаря Лилии мои нервы совсем поистрепались.

Впрочем, плевать. Когда я кого-нибудь боялся? Что-то не помню. Опасался — да, а чтобы дрожать от страха… Нет, не могу вспомнить.

А уж от этого хмыря ждать чего-то нехорошего просто смешно. Он всего лишь шестерка. Наум Борисович опаснее его во много раз. Потому что он умен. И за ним стоят немалые силы…

Лесная дорога привела нас в дачный городок.

Его окружал высокий бетонный забор, а охрану несли омоновцы — все, как на подбор, высокие, мощные и вооруженные автоматами.

Нашу машину, несмотря на предъявленный пропуск, тщательно обыскали, заставив выйти из кабины. До личного обыска не дошло — видимо, водителя здесь знали.

Искали, похоже, взрывчатку или что-то в этом роде. Наверное, здесь было кого и было за что взрывать.

От ворот в глубь лесного дачного участка шло несколько асфальтированных дорог. Сами здания скрывали деревья, преимущественно сосняк. Между ними были проложены дорожки из разноцветных плиток. Снег на дорожках был убран и куда-то вывезен.

Когда мы двинулись дальше, я заметил слева замерзшее озеро. По его берегам торчали ярко раскрашенные грибки и деревянные павильончики.

Наверное, летом здесь был пляж. Сейчас лед расчистили, и одинокий конькобежец не спеша катался туда-сюда по ровной зеркальной глади.

На берегу, чуть поодаль — возле причала, виднелись темные корпуса лодок. Там же находился и ангар из оцинкованного железа. Похоже, в нем дожидались чистой воды дорогие катера.

Дача из красного кирпича, куда нас привела дорога, оказалась трехэтажной, с башенками и эркером с витражными стеклами.

Красивое строение. Подобные шедевры современной архитектуры мне всегда нравились. Я очень хотел иметь такую дачку, только чтобы она была построена подальше от людей. И чтобы ее окружал густой, дремучий лес.

Дача была стилизована под старинный замок и поражала качеством и тщательностью наружной отделки. Кирпич был привозной, импортный — один в один. Похоже, денег на дачу ухлопали немерено.

Крышу дачи покрыли медным листом, который обработали каким-то составом. Медь не темнела от патины, а потому сверкала, как новая копейка.

Дача-замок на серебристо-белом снежном фоне казалась сказочной — словно нарисованной. Ее обрамляли голубые ели, между которыми диковинными цветками алели гроздья рябин.

Красота…

На вымощенной тротуарными плитами площадке перед входом стояли три машины: шестисотый «мерседес», «форд» и «крайслер». Они были как соринка в глазу. Сюда бы тройку орловских рысаков и расписные сани…

Вокруг царила безмятежная тишина. А засыпанные снегом деревья позади дачи напоминали оплывающие свечи.

Нас встретили два мордоворота, которых я не знал, если они и принадлежали к охране «Витас-банка». Охранники молча указали на лестницу, ведущую на второй этаж.

Ковровая дорожка скрадывала шаги, и я невольно оглянулся — неужели меня никто не сопровождает?

Нет, я поднимался по лестнице один.

Похоже, я вошел к Науму Борисовичу в особое доверие, подумал я со скепсисом. Как бы не так…

Эта лестница вела только к одной двери, и я решительно потянул на себя бронзовую литую ручку. Дверь открылась с трудом. Она была тяжелой, словно ее отлили из чугуна.

Комната напоминала зал заседаний: просторная, прямоугольная, с большим столом для президиума и с креслами вдоль стен; их можно было за считаные минуты расставить рядами, как в театре.

Справа от стола находился телевизор с огромным экраном; таких я еще не видел. Он был плоским и матово отсвечивал старинным серебром.

Под потолком висела хрустальная люстра не менее полутора метров в диаметре. А на полу лежал толстый персидский ковер ручной работы.

Стены украшали картины в позолоченных рамах, в основном пейзажи, написанные маслом. Подлинники это были или нет, я судить не брался. Но мне они понравились.

На высоких стрельчатых окнах висели тяжелые, шитые золотой нитью портьеры. Таких шикарных вещей теперь не делают. Наверное, Наум Борисович стибрил их в каком-нибудь музее.

Мне пришлось ожидать минут десять. Я даже заскучал. Но это внешне — если за мной наблюдают. А в самом деле на душе почему-то было тревожно.

Наум Борисович появился из двери в противоположном от «стола президиума» конце комнаты. Я уже давно на нее посматривал, потому что слышал в той стороне тихие шорохи.

Дверь была белой с позолотой и гармонировала с отделкой стен. Она отворилась совершенно бесшумно.

— Ты мне нужен, — вместо приветствия бросил Наум Борисович. И указал на помещение, откуда сам только что вышел. — Подождешь меня там, пока я не позову.

Мне не понравился его вид.

Он был бледен и изо всех сил старался скрыть волнение. Теперь я уже кожей ощутил неведомую опасность и насторожился.

Все мои органы чувств заработали на полную мощность. Я вдруг понял, что меня заманили в ловушку.

Но почему?

Однако делать было нечего, и я, ступая, как хищный зверь, вышедший на охоту, молча пошел туда, куда мне указал Витаускас.

Комната не страдала излишеством мебели и напоминала тамбур. В ней была еще одна дверь, наверное ведущая в другие помещения второго этажа.

Я осмотрелся и сел в кресло возле журнального столика.

На нем стояла массивная пепельница, отлитая из цветного стекла, и лежали журналы. В одном из углов я заметил глазок телекамеры.

Комната не имела окон и освещалась двумя плафонами. Мрачноватое помещение…

Я приготовился ждать.

Чего ждать?

Я и сам не знал, хотя на душе было так муторно, что хотелось немедленно броситься вон и бежать отсюда без оглядки. Вокруг были враги, у меня уже в этом не было сомнений. Притом готовые в любую минуту к активным действиям.

Что-то случилось…

Но что? Я где-то прокололся? Сомневаюсь. Я вел себя так, как и подобает верному слуге богатого господина.

Ко всему прочему я свою преданность доказал не только на словах, но и на деле.

Меня кто-то сдал?

Не исключено. Хотя и маловероятно.

Ведь я пока не исполнил замысел Абросимова. А я совершенно не сомневался, что меня внедрили в «Витас-банк» не ради какой-то там информации.

Скорее всего, я должен был отработать по своему «профилю». То есть кого-то ликвидировать.

Кого? Трудно сказать.

За время работы в банке я так и не понял, кто мой будущий «клиент». Всех моих начальников можно было замочить даже не поодиночке, а скопом. При большом желании.

Видимо, ликвидация должна была свершиться лишь в точно определенный момент. Не раньше и не позже. И завалить в этот момент нужно было совершенно конкретного человека, которого я держал бы все время на коротком поводке.

Это мог сделать только человек, вхожий в близкий круг «клиента». То есть в моем случае я — как охранник, который видит «объект» по семь раз на дню, а еще лучше телохранитель — ведь у богатого босса более приближенного к телу человека не бывает. За исключением разве что жены и детей.

Другого объяснения сложившейся ситуации у меня просто не нашлось…

Неожиданно я услышал, как где-то за стеной тонко запели электромоторы и раздался странный звук, будто закрывались створки большого импортного лифта.

Я недоуменно осмотрелся — и вскочил как ошпаренный. Там, где только что белели двери, матово блестел темный металл!

Я ринулся к выходу и постучал кулаком по внезапно появившейся преграде. Металл ответил глухим стоном, из чего я заключил, что пробить его можно только заложив заряд взрывчатки.

Я в ловушке! Мои худшие опасения и предчувствия подтвердились!

На мгновение мною овладело безумие.

Так глупо попасться! Дурак! Сколько можно наступать на одни и те же грабли?!

Правильно говорят умные люди, что жизнь — даже очень длинная — человека ничему не учит. Он как биоробот, всего лишь выполняет заложенную в него программу. Если там записано, что ему положено двадцать раз ступить ногой в одну и ту же колдобину, значит, он в нее вступит.

Ну, нет, Наум Борисович, я тебе не подопытный кролик! Мы еще покувыркаемся. Что бы ты мне там ни приготовил, но оставаться покорным, пусть и в этом карцере, я не намерен.

Я подскочил к стене слева. Противоположная была капитальной, а потому я понимал, что мне с нею не совладать.

Но с простенком — посмотрим.

Сосредоточившись, я нанес ногой первый удар. И удовлетворенно оскалился — по штукатурке пошли мелкие трещинки.

Что же, продолжим…

Я бил монотонно, как пневматический молот. По зданию шел гул, но мне было на него наплевать.

Главное — вырваться из этого каменно-металлического мешка. Вырваться!

А там разберемся, господа…

Трещины становились шире, начала отваливаться штукатурка, обнажая красный кирпич. Будь простенок тоньше, я бы уже развалил его.

Но похоже, строители материалов не жалели и делали кладку на совесть. Ничего, все упирается только во время…

Подозрительное шипение послышалось, когда начали шататься первые кирпичи. Я понял сразу, что оно означает, — газ!

Меня хотели или отравить, или усыпить.

Быстрее! Быстрее!!!

Теперь я бил с максимально возможной скоростью и концентрацией энергии. Стенка уже не стояла незыблемым монолитом, а вибрировала, всхлипывала и роняла кирпичные обломки.

И в это время газ, наконец, заполнил мои легкие. Я задерживал дыхание, сколько мог, но — увы…

Уже теряя сознание, я собрал всю оставшуюся энергию и ударил, на этот раз мысленно представив точку приложения силы за пределами простенка.

Ударил, хотя и знал, что в случае неверного расчета просто превращу кости правой ноги в осколки. Которые потом — если наступит это «потом» — будет не в состоянии слепить в единое целое даже гениальный хирург.

Раздался грохот, стена затряслась, и в ней образовалась дыра с неровными краями. И это было последнее, что я увидел, перед тем как провалиться в пучину удушья…

Очнулся я оттого, что кто-то хлестал меня по щекам.

Я открыл глаза и увидел силуэт человека. Он что-то говорил (или кричал), беззвучно разевая рот с желтыми лошадиными зубами.

Сознание возвращалось медленно, будто нехотя, и я прилагал большие усилия, чтобы выкарабкаться из невидимой вязкой субстанции.

Меня тошнило, кашель сотрясал тело, но воздух поступал в легкие мизерными порциями, и отравленная кровь, казалось, превратилась в ртуть, обратив руки и ноги в неподвижные и неимоверно тяжелые чурбаны.

Я попытался собраться и начал выдавливать из себя отраву сокращением мышц живота.

Получилось.

Чистый воздух хлынул в легкие освежающим потоком, и я, наконец, обрел возможность ясно видеть и слышать.

— …Не отбей ему мозги! Шеф еще должен с ним побеседовать. — Голос был грубый, с бычьей ленцой.

— Я так думаю, что они ему уже не понадобятся.

Это сказал знакомый мне мордоворот с лошадиными зубами, один из тех, кто встретил меня у входной двери дачи.

— О, смотри, оклемался…

В моем поле зрения появился и его напарник.

— Гы-гы… — осклабился он в идиотской ухмылке. — Как самочувствие, корешок?

Я не ответил.

От него несло чесночным духом, и мне снова стало дурно.

Я отвернул голову и уставился в окно.

Похоже, меня затащили на самый верх дачи, может даже на чердак, так как окно было небольшое и узкое.

— Какие мы нежные… — проворчал второй.

И довольно чувствительно врезал мне по скуле.

— Ничего, скоро познакомимся поближе. Тебе понравится. Гы-гы…

— А вот это ты напрасно. — Я с трудом протолкнул наружу слова, весь во власти холодного бешенства.

— Что напрасно?

— Тебе не следовало меня бить.

— Это почему?

— Потому что ты уже покойник. Я тебя убью.

— Ну, ты и нахал! Ты слышишь, Рог, что этот гад тут базлает? Вот сука…

Он снова прошелся по моей скуле, уже посильней.

— Кончай, Бостон. Не хватало еще, чтобы он копыта отбросил раньше времени. Шеф тебе башку открутит.

— Лады… А жаль…

В голосе урода звучала неприкрытая ненависть.

— Надеюсь, после всего, что ему предстоит, он еще будет в состоянии соображать. Я его кишки на барабан намотаю.

Я молчал, отрешившись от действительности. Мне даже думать не хотелось.

Влип так влип…

Тем более, что я уже разобрался, какая участь меня ждет. Я был прикован за ноги и руки к металлическому креслу, к которому тянулись черные змеи электрических кабелей.

Меня ожидали все круги ада…

Я услышал, что в комнату кто-то вошел. Мои «няньки» тут же безмолвно ретировались.

— Ты меня предал… Предал!

Передо мной возник Наум Борисович. Его лицо пылало, а рыжие волосы казались языками разгорающегося пламени.

— Паршивец!

Он был вне себя от гнева.

— Это как же я вас предал? — Я спросил вежливо и спокойно, насколько это было возможно в сложившейся ситуации. — Я честно выполнял свои функции. Чон может подтвердить.

— Успокойтесь, Наум Борисович, он вас не предавал, — неожиданно раздался чей-то голос с левой стороны. — Он просто выполнял задание. Не так ли, Карасев?

Я бесстрастно посмотрел на второго, который стал рядом с президентом «Витас-банка».

Он был черноволос и худ. На его морщинистом, мятом лице застыло брезгливое выражение. От черноволосого несло приторным запахом одеколона. Он был одет в дорогую одежду, явно пошитую в мастерской какого-нибудь известного кутюрье, притом в заморских краях.

Я промолчал.

— Крепкий орешек. Позвольте мне…

Это уже сказал третий, рослый мужчина с волевым лицом. На его правой руке не хватало двух пальцев. При взгляде на него у меня невольно дрогнуло сердце.

Передо мною стоял зверь в человеческой оболочке. Нет, он не был уродлив — отнюдь. Скорее наоборот.

Такие типы нравятся женщинам. Их часто задействуют в рекламе, например где ковбой Мальборо укрощает дикого мустанга.

Но на самом деле они холодны и беспощадны, как стальной клинок. В моей жизни такие встречались. Их можно охарактеризовать одним словом — живодеры. Для такого «джентльмена» зарезать человека — все равно что чикнуть ножом по горлу цыпленку. И ему совершенно не важно, кто перед ним — мужчина, женщина или ребенок.

— Запираться и отрицать что-либо бессмысленно, — сказал он невозмутимо и хладнокровно. — Мы знаем, кто вы и с каким заданием были внедрены в охрану «Витас-банка».

— С ума сойти… — Я изобразил крайнюю степень недоумения и покачал головой. — Я ничего не понимаю…

Беспалый иронично прищурил серые холодные глаза.

— То, что вы сейчас говорите, — чушь собачья, — продолжал я, уже изображая праведный гнев. — Или вас ввели в заблуждение, или у меня завелся враг, не брезгующий никакими средствами, чтобы мне крупно насолить.

— Нет, но до чего наглая морда! — сорвался на крик Наум Борисович. — Этот наглый поц брешет, как пес!

— Ошибаетесь… — Беспалый покривил резко очерченные губы в ироничной ухмылке. Он смотрел на меня с каким-то странным выражением, будто приценивался. — Это очень мужественный человек, — сказал беспалый. — Суперкиллер мирового класса. Просто с такими вам еще не приходилось встречаться. И лучше, если больше не придется.

Он окинул меня бесстрастным взглядом с ног до головы. Наверное, выбирал, какую часть моего тела отхватить. В этот момент глаза у него были как у вурдалака.

— Наум Борисович, будь я киллером, как говорит этот господин, вы уже лежали бы в гробу. — Я решил надавить на другие клавиши. — У меня были возможности убить вас не менее десяти раз, и вы это знаете.

— Мне говорили, что вы неплохой актер, Карасев… — растягивая слова, медленно сказал беспалый.

Он выждал необходимую паузу и продолжил:

— А вот почему вы не ликвидировали Наума Борисовича сразу — это уже другой вопрос.

— Ошибаетесь, я не Карасев, а Листопадов, — ответил я, изобразив недоумение.

Я все еще продолжал сопротивляться, но меня постепенно начало охватывать безразличие. Похоже, я не просто влип, а влип по самое некуда.

У меня уже не оставалось сомнений, что информацией по моей персоне они обладают достаточно проверенной и надежной. Но кто им ее предоставил? Это пока был вопрос.

Впрочем, я не сомневался, что ответы скоро последуют. И я не ошибся.

— Пора прекращать этот бессмысленный разговор, — сказал беспалый.

Он достал из кармана миниатюрное переговорное устройство и сказал в микрофон:

— Введите…

Затопали тяжелые шаги, и Рог едва не волоком подтащил к моему креслу… Ливенцова! Здрасте, я ваша бабушка… Его-то за что захомутали? Да и как посмели? Ведь он государственный человек, представляющий интересы весьма серьезной «конторы».

Интересно, а где Абросимов?

Ливенцов был со связанными руками, весь помятый и вялый, как будто обкуренный наркотой. Под его левым глазом красовался огромный синяк.

— Вы знаете этого человека? — обратился ко мне беспалый.

— Впервые вижу.

— Неплохо держитесь, Карасев. Ладно, освежим вашу память. Кто это? — резко спросил он Ливенцова.

— Наемный убийца, — глухо и безразлично проронил тот. — Карасев.

— Кто его внедрил в «Витас-банк»?

— Спецотдел ГРУ.

— С какой целью?

— В нужный момент ликвидировать президента банка.

— Достаточно, Карасев? — Беспалый саркастически ухмыльнулся. — Надеюсь, своего связника вы узнали.

— А не пошли бы вы все… — Я грубо выругался. — Если надумали меня кончать, так нечего тянуть. Не знаю я никакого ГРУ. А этого козла я никогда прежде не видел. Устроили здесь спектакль…

— Удивительное хладнокровие… — Беспалый покачал головой. — Уведите! — приказал он Рогу.

Охранник вместе с Ливенцовым скрылся за дверью.

— Ничего, я думаю, мы с вами, Карасев, найдем общий язык, — уверенно сказал беспалый. — После того как освежим вашу память…

Его сузившиеся глаза не предвещали мне ничего хорошего.

Ну вот, я так и знал. Этот «ковбой Мальборо», пока не сдерет с меня кожу, не успокоится. Для таких, как он, вид крови и страданий — высший кейф.

— Роман Александрович, — обратился беспалый к черноволосому, — вам лучше этого не видеть…

— Да-да, — торопливо ответил тот. — Уходим…

Хлопнула дверь, и мы остались наедине.

— Я не хочу доводить дело до крайности. — С этими словами беспалый достал из кармана какую-то штуковину и включил ее. — Теперь подслушать нас никто не сможет. Это ультразвуковой генератор, или глушилка.

— О чем нам говорить? Вам и так все ясно. Однако вы ошибаетесь.

— Карасев, я знаю все. Я читал досье на вас. Я сотрудник военной разведки.

— Ну и что? В армии я уже не служу. И никогда не был этим самым… киллером.

— Ладно, я вам кое-что напомню…

И он кратко пересказал факты моей жизни из досье Абросимова.

— Достаточно?

— Вполне. Я давно не слышал такого занимательного рассказа. Вам бы романы писать… как вас там?

— Я знаю, что против «химии» у вас есть какой-то иммунитет. Но только не против электротока. Когда я включу эту машинку, вы мне расскажете даже то, что давно забыли.

— Что вы от меня хотите?

— Признания.

— Хорошо, я готов признаться, что являюсь сотрудником ГРУ, киллером, посланным с заданием убить Наума Борисовича, взорвать «Витас-банк», нефтепровод «Дружба» и памятник Николаю Второму, если его уже где-то поставили. Достаточно?

— Впечатляет. Но мне нужно иное.

— Что именно?

— Правда. В голом виде. Я включаю видеокамеру, и вы мне рассказываете, зачем Кончак Виктор Егорович, полковник ГРУ — и его не знаете? — внедрил вас в «Витас-банк»…

Кончак?! Ничего не понимаю…

При чем здесь полковник? Если Ливенцова пытали, он не мог не сказать, кто меня послал на задание.

Бред…

— Вы ведь на него работаете, не так ли? Не отпирайтесь, это бесполезно. У меня имеются все необходимые документы. По его приказу вы ликвидировали губернатора Шалычева…

А вот это уже явный перебор, господин… как вас там…

Если даже Абросимов не был до конца уверен в моей причастности к убийству Шалычева, то как может этот самоуверенный прыщ знать скрытое за семью замками?

А то, что он не принадлежит к приятелям Кончака, было видно, что называется, невооруженным взглядом.

Не говоря уже об иерархической лестнице ГРУ, на которой этот хмырь никак не мог стоять выше или даже вровень с Виктором Егоровичем. А тем более знать о деталях задания по ликвидации Шалычева, похоже спущенного с самых верхов.

— Вы меня не слушаете?

— И да и нет. Мне это неинтересно. Я просто не понимаю, о чем вы говорите.

— Карасев, я хочу, чтобы вы сказали, что задание на ликвидацию Наума Борисовича вам дал Кончак. И подтвердили это письменно, — терпеливо объяснял беспалый. — И все. Ничего более. Жизнь я вам гарантирую. И не только — вы будете продолжать работать на военную разведку. Такие специалисты, как вы, на вес золота. Ну как, идет?

— Нет, не идет. Во-первых, я не знаю никакого Кончака. А во-вторых, грязью марать никого не буду. Мне не хочется играть в ваши игры. Я желаю просто работать и честно зарабатывать свой хлеб.

— Значит, вы так ничего и не поняли… Жаль… Я ведь все равно заставлю вас признаться во всем. И вы скажете именно то, что я сейчас пока прошу. Вы никогда не слышали о «клетке Павлова»?

— Как-то не приходилось.

— Сейчас вы с ней познакомитесь…

С этими словами он подошел к пульту, стоящему на столике у окна, куда тянулись кабели от кресла.

— Предупреждаю, Карасев, — это очень больно.

Я не ответил.

Мне опостылели эти тайны мадридского двора, и я желал одного — закрыть глаза навсегда, чтобы больше никогда не видеть ни Абросимовых, ни Наумов Борисовичей, ни узколобых мордоворотов, правивших бал в стране, никак не заслуживавшей такой участи.

Щелкнул переключатель, и я ощутил покалывание во всем теле.

— Начнем, — буднично сообщил беспалый. — Итак, предупреждаю: за неправильный ответ вы тут же получите удар током. Ваша фамилия?

— Пошел ты…

— Ответ некорректен. Он тоже наказуем.

Мне показалось, что внутри меня взорвалась граната.

Боль скрутила мышцы в тугие жгуты, и я закричал, не в силах сдержаться.

— Больно? — с иронией спросил беспалый. — Будет еще больней, если мы не договоримся по-хорошему.

— С-сука…

— Ответ некорректен…

Опять жгучая боль, от которой, казалось, затрещали кости.

— Фамилия?

Я молчал.

Мне нужно было срочно сосредоточиться, отрешиться от всего земного.

Боль, как учил меня Юнь Чунь, всего лишь одна из реакций организма на внешние раздражители. При входе в транс теряется связь с внешним миром, тело становится практически бесчувственным, а блуждающий в астрале дух не подвержен физическим воздействиям.

Так умирали под пытками буддийские монахи высшей формы посвящения, и их истязатели едва с ума не сходили от суеверного ужаса.

До них просто не доходило, как может человек, которого рвут на куски, не кричать и даже безмятежно улыбаться.

Я перестал ощущать тело и с немыслимой скоростью устремил свой дух в межзвездное пространство…

Вышел я из этого состояния, когда беспалый с вытаращенными от удивления глазами начал трясти меня за плечи:

— Очнись, Карасев! Ну!

— Пошел… ты… на…

Мне показалось, что в комнате пахнет паленым.

— Глазам своим не верю… — Он тряхнул головой, будто прогоняя наваждение. — Вам что, не было больно?

— Ублюдок… Мерзкая тварь… Палач… твою мать…

— Зачем ругаться? Лучше решим наши проблемы полюбовно. Ваши признания в обмен на жизнь и свободу.

Я не стал отвечать.

В этот момент я готовился к худшему. Освободиться бы… Вот тогда я бы с тобой и потолковал, господин хороший.

Но массивные железные «браслеты», надетые на руки и ноги, мог разорвать разве что мифический Геркулес.

— Попробуем более действенный способ…

Беспалый достал из картонной коробки какой-то шлем, присоединил его к питанию и надел мне на голову, закрепив его на специальных направляющих, вмонтированных в спинку кресла.

— Карасев, если вы прямо сейчас не выполните то, что я вам говорю, то через минуту будет просто поздно. Вы станете сумасшедшим. Эта штука разжижает мозги.

— Я ничего не знаю.

— Ну что же, я предупреждал…

Я опять погрузился в мир медитации.

Но или я еще не достиг необходимого совершенства, или не смог быстро войти в полный транс, так как дикая боль поразила мозг, словно в голову воткнули раскаленный прут.

Я не выдержал, и моя глотка исторгла дикий вопль.

— Признание!

— Пошел ты!..

Опять огонь забурлил в черепной коробке, и я снова не удержал крик.

— Признание!!!

— Я не…

— Последний раз прошу тебя, сукин сын, — подпиши признание! Тебя послал Кончак. Кончак! Чтобы убить Наума Борисовича. Убить! Что здесь непонятного? Несколько строчек — и свобода. Свобода!

Я не хотел говорить.

Я приготовился умереть.

Это уже было в моей жизни. И не раз. Похоже, умирать у меня вошло в привычку. Так стоит ли сильно волноваться по этому поводу?

Но я никого и никогда не предавал.

И сейчас не собирался, пусть все они мне и были безразличны, а некоторые просто омерзительны.

Предать кого-то значило для меня предать свои принципы. Хотя… какие могут быть принципы у наемного убийцы?

Но они у меня имелись, как это ни странно. И это было последнее, не считая моей семьи, что удерживало мою проклятую душу на этом свете.

Однако всему когда-нибудь приходит конец. Я понял, что на этот раз избежать смерти не удастся. Мысленно возопив: «Прости и прощай, родная, любимая Ольгушка!» — я приготовился встретить неизбежное достойно.

На этот раз я начал ускорять сердечные ритмы. Поступая таким образом, я знал, что электрический разряд должен добить меня наверняка.

Я не хотел остаться после пытки безмозглым существом, полуживотным. Это страшнее смерти. А потому перестал сопротивляться действию электрического тока, чтобы он сжег меня, словно негодный предохранитель.

И удар не замедлил последовать!

Разряд прошил меня с головы до пяток, наложив немыслимо тяжелые оковы на сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Казалось, что внутри рвались нервы, мышцы, ломались ребра, лопались артерии и вены. В груди бушевал пожар, постепенно подбираясь к черепной коробке.

Это было ужасно. Боль пожирала сознание, как саранча хлебные поля. В ушах стоял шелест и треск.

Но прежде чем окончательно сойти с ума или умереть, я вдруг вспомнил. Словно пелена спала с моих глаз, на короткий момент возвратив память и способность трезво мыслить.

Я ВСПОМНИЛ!!!

Это было невероятно, но факт. Перед моим внутренним взором за секунду пролетела вся моя жизнь — люди, события, памятные места.

Как будто с высоты птичьего полета я видел нашу мерзкую коммуналку и комнату, где гужевались дружки моей матери, ее саму — растрепанную и пьяную, соседку Хрюковну, любившую исподтишка треснуть меня по башке половником, кошку зажиточных соседей-торгашей, у которой я воровал из миски еду…

Я видел школу, куда стыдился ходить, потому что одевался в многократно заштопанные обноски; классную руководительницу по прозвищу Штучка-Дрючка, лицемерную ханжу, которая никогда не упускала случая напомнить всем о моей бедности — понятное дело, из добрых побуждений.

Я видел убогий детский приют, куда прибился по своей воле, сбежав из дома; сотрудников приюта, ворующих продукты, предназначенные для сирот; детдомовцев, пытавшихся меня изнасиловать, которых я, защищаясь, ранил перочинным ножом.

Перед глазами мелькали улицы и дома города, где я родился и вырос, парк, танцплощадка, уличные драки, случавшиеся почти каждый день, подпольный спортзал, где я начал заниматься карате, наконец В. А. — будь он трижды проклят! — который приручил меня, как дикого зверька, и заставил заниматься ремеслом киллера.

Внизу проносились со скоростью света тюрьма и камера смертников, спецзона ГРУ, где я был «куклой», лечебница в Южной Америке, где мне сделали пластическую операцию, тренировочный лагерь наемников, горы Непала и мой Учитель, Греция и Анна… я и впрямь был к ней не совсем равнодушен, еще какие-то лица — много лиц; некоторые из них окровавленные, с отверстием от пули во лбу.

И наконец я увидел море, теплый южный вечер, напоенный запахами неведомых мне цветов, набережную с фонарями и фонтанами, Ольгушку, похожую на Золушку, тех бандитов, у которых я отбил ее, сына Андрейку…

А еще я увидел военный городок и одноэтажный коттедж с крыльцом, обшитый тесом.

И Я ВСПОМНИЛ ВСЕ… ВСЕ!

И то, что я нашел в этих воспоминаниях, оказалось намного страшнее смерти.

Опер

Его принесли в подвал, как мне показалось, мертвым. Он не дышал и висел на руках «быков» Бортника, будто куль с тряпьем.

Однако его не бросили на пол, а приковали к стене за руки и ноги. Притом таким образом, что он мог лишь висеть на цепях, распятый.

После того как дебильные ублюдки ушли, я попытался дотянуться к нему, чтобы прощупать пульс.

Но до него я мог достать только ногой.

Поэтому, оставив свои бесплодные попытки, я стал терпеливо ждать — а что еще оставалось? — когда он очнется.

Дождался только к вечеру.

Он тихо застонал, покрутил головой и открыл тусклые, ничего не выражающие глаза.

— Эй! — окликнул я несчастного. — Ты как, парень, живой?

— Жи… живой… Где… я? — Его голос был тих и бесцветен.

— В каталажке. На даче господина Бортника, если это имя тебе что-либо говорит.

— Не знаю такого… Воды… Я хочу пить…

— Это проблема. Черт!

Я смотрел на свою порцию воды в алюминиевой кружке (она была почти полна), и от бессилия едва не взвыл — близок локоть, да не укусишь.

— Воды… один глоток…

Да что же это такое?!

Нет, выход должен быть.

Я еще раз прикинул расстояние до распятого парня — и тут меня осенило.

Конечно, как я раньше до этого не додумался!

Я снял свои туфли, вытащил из них шнурки и привязал кружку к правой ноге, которая должна была доставать дальше, чем левая.

Он смотрел на мои приготовления безумными глазами, и я даже усомнился в его нормальности.

Интересно, что с ним сделали? Ведь на его лице я не заметил следов насилия, хотя, возможно, ему отбили внутренности.

Жалко парня…

Вот сволочи!

— Старайся не дергаться, — сказал я ему строго.

И стал выполнять балетное па, чтобы поднести кружку прямо к его губам.

На удивление, все получилось без сучка и задоринки.

Парень жадно вцепился зубами в край кружки и, несмотря на жажду, выпил воду без спешки, медленно и врастяжку.

— Спасибо… — поблагодарил он.

И снова бессильно повис на своих цепях.

— У меня есть еще и хлеб. Будешь?

— Не хочу… — невнятно ответил он.

И как мне показалось, потерял сознание, потому что на мои оклики он больше не отзывался.

Ночью я спал плохо.

Саенко по-прежнему нес околесицу и возился с Машкой — ему тоже почему-то не спалось. Он то ухал, как филин, то скулил, словно побитая собака.

Крыса вышла на прогулку уже не одна. За нею в ряд, как солдаты на параде, маршировали ее вылупки. Крысиная процессия сначала обошла весь подвал по периметру, а затем мамаша повела молодежь в угол, где были сложены съестные припасы.

Они шуршали среди ящиков почти до утра. Наверное, крыса учила молодое поколение, как правильно есть заморские деликатесы.

Глядя на их пиршество, я только слюнки глотал. Только теперь я понял, что голоден, как сто волков вместе. Сейчас я мог бы съесть зажаренного поросенка. И ковригу хлеба.

Чтобы не видеть гастрономические упражнения крысиной семейки, я даже закрыл глаза с надеждой немного поспать.

Увы, сон в эту ночь обошел подвал стороной.

Новый «соподвальник» — все-таки мы сидели в подвале, а не в тюремной камере — за все это время даже не шелохнулся, хотя я видел, что он дышит достаточно ровно и спокойно.

Когда утром принесли завтрак и при этом включили полное освещение, я присмотрелся к парню внимательней.

Только теперь у меня в голове мелькнула мысль, что он может быть одним из подручных наших мафиози, за какую-то провинность попавшим в немилость.

Однако мои наблюдения дали прямо противоположный результат.

У него оказалось умное, даже красивое лицо, а волосы были гораздо длиннее норм, принятых в среде «отмороженных» и «быков».

Он был мощного телосложения, несмотря на внешнюю сухощавость, имел рельефные мышцы, проглядывающие через расстегнутую рубаху, а кисти рук казались толще моих раза в два.

Похоже, парень не страдал от отсутствия силенок.

От еды он отказался, но воду выпил и попросил добавки.

Однако охранник лишь засмеялся в ответ и выплеснул остаток воды из кувшина ему в лицо. Парень не сказал ничего, но его взгляд был красноречивее любых слов.

У меня даже мурашки побежали по коже…

Нас не беспокоили до вечера. Кормить в обед здесь было не принято.

Наверное, Бортник скопил свои миллионы, «бережно сберегая сбереженное», и выдать узникам лишний кусок хлеба казалось ему верхом расточительства.

Не говоря уже о воде.

Парень все так же молчал, и на мои попытки разговорить его отвечал отсутствующим взглядом. Его глаза казались бездонными, но в глубине таилось что-то такое страшное, неистовое, что я решил больше его не тревожить.

Может, он и впрямь не в своем уме? Повезло мне, ничего не скажешь… Двое сумасшедших — это, по-моему, явный перебор.

Однако я подметил и другое: теперь он не висел мешком, а как-то подтянулся, собрался… Трудно найти определение тому, что он проделывал.

Его мышцы то бугрились, то опадали; дыхание несколько участилось, а на лбу выступила испарина.

Создавалось впечатление, что он — чудеса да и только! — в таком немыслимом положении преспокойно занимается гимнастикой.

Но я предпочел помалкивать.

До ужина оставалось не более двух часов, как вдруг парень начал проделывать странные манипуляции, извиваясь всем телом.

Присмотревшись, я понял, что он подтягивается вверх с таким расчетом, чтобы уменьшить нагрузку на правую руку. Что он делает?

Еще несколько мгновений…

И я не поверил своим глазам — правая рука оказалась без оков!

Слегка морщась, он засунул ее под левую мышку.

Раздался едва слышимый хруст, затем парень встряхнул свободной рукой, уцепился ею за сброшенные «браслеты» и подтянулся, тем самым дав покой левой руке.

Вскоре она тоже выскользнула из тесного железного кольца.

Дальнейшее напоминало бред. Да, такое нужно видеть…

Помассировав руки, парень принялся за ноги. Он оказался выше, чем я предполагал. Выше и мощнее. Его широкие прямые плечи предполагали недюжинную силу, а тонкий стан — кошачью гибкость.

С глупым выражением лица — а какое оно еще могло быть в такой немыслимой ситуации?! — я наблюдал за его действиями.

Он буквально расчленил все суставы на ногах, а потом, когда упали кандалы, собрал их.

После получасового массажа парень встал, пошатываясь прошелся по подвалу, придерживаясь за стены, затем направился ко мне и спросил, указывая на кружку с водой:

— Можно?

Я только кивнул, не в состоянии молвить слово.

Он отпил половину и поставил кружку на место. Движения парня были механически точны и неторопливы.

— Спасибо… — сказал он тихо.

Теперь его глаза не казались мертвыми. Они смотрели на меня со странной смесью иронии и сочувствия.

— Не за что, — ответил я с наигранной бодростью. И улыбнулся, пытаясь таким образом выразить свое расположение к нему. — Скоро сюда придут…

Он говорил медленно, будто обдумывая каждое слово:

— До этого освободить тебя я не смогу. Ты пока сиди спокойно и молчи. Ладно?

— Конечно. Я и так спокоен… словно в могиле.

Парень проигнорировал мой достаточно грубый намек. На его бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул.

— Это кто? — спросил он, указывая на Саенко.

Тот по-прежнему бормотал что-то невразумительное и грел в ладонях своего крысеныша.

— В недавнем прошлом — изрядная сволочь, — сказал я с неожиданно проснувшейся ненавистью.

— Я не об этом. По-моему, он сумасшедший.

— Не знаю, я не психиатр. Хотя… похоже, что сдвиг по фазе наблюдается.

— Он не буйный? Шум не поднимет?

— До сих пор вел себя тихо. То есть не бросался на меня. Иногда орет, но охрана к его воплям привыкла.

— Будем надеяться…

Парень вернулся на свое место, сел на подстилку, по-восточному скрестив ноги, и застыл в полной неподвижности, устремив взгляд на противоположную стену.

Я тоже молчал, почему-то не осмеливаясь даже шевельнуться.

Так прошло добрых полчаса.

Неожиданно парень с удивительной легкостью и стремительностью встал, посмотрев на меня, приложил палец к губам — молчи! — и буквально взлетел по лестнице к входной двери.

Я услышал шаги наших тюремщиков лишь спустя минуту, а может, и больше. На подходе к подвалу они начали топать как слоны.

Парень застыл, словно изваяние, прижавшись к стене рядом с дверью. В этот момент он был похож на леопарда, притаившегося в засаде.

Громыхнул засов, и в дверном проеме появился один из мордоворотов Бортника. За ним маячила и глыбастая фигура второго.

Они, как голубки, всегда ходили парой.

Дальнейшее оказалось невероятным и страшным: первый как-то странно икнул — и взлетел в воздух. Что с ним сделал парень, какой провел прием — я так и не понял.

Он работал с такой скоростью, что сценка у двери подвала превратилась для меня в сплошное мелькание.

Не успел первый охранник приземлиться внизу, пересчитав добрую половину ступеней — а их там было больше десятка, — как за ним тут же последовал второй.

Этого будто выбросила катапульта. Он летел, нелепо размахивая руками и открыв в беззвучном крике щербатый рот.

Недавний пленник выглянул наружу, чтобы удостовериться в отсутствии других охранников, и быстро сбежал вниз.

Первый из охранников еще лежал, постанывая. А второй оказался покрепче и успел вскочить на ноги.

— Бостон, я ведь тебя предупреждал, что не стоит меня трогать, — сказал парень, глядя на охранника немигающими глазами. — Помнишь?

— Ты снял «браслеты»?! Как это?..

— А вот так. И ты сейчас умрешь, вонючка.

— Ах ты, мать твою!.. — озверело взревел Бостон.

И словно живой таран бросился на парня. Бостон был страшен в гневе, и казалось, что преспокойно может сокрушить любую преграду.

Да-а, такое видеть мне еще не приходилось…

Парень не сдвинулся с места ни на сантиметр, чтобы увернуться от огромных клешней охранника. Он просто слегка отклонил корпус, молниеносно присел и выбросил вперед правую руку.

Раздался хруст костей… мне показалось, что кулак парня провалился в грудную клетку мордоворота… тот вдруг застыл, нелепо открыв рот, — и рухнул на пол.

Спустя секунду из его рта хлынула темная кровь.

— Я предупреждал…

Парень плюнул на распростертую возле его ног тушу.

Тем временем поднялся и первый. Кажется, его кликали Рог.

Он видел, что сделал узник с его напарником, и решил не испытывать судьбу в кулачном бою. Рог лихорадочно рванул застежку наплечной кобуры, выхватил пистолет…

Я открыл рот, чтобы предупредить парня об опасности… но не успел.

Парень вдруг взлетел в воздух и в каком-то немыслимом штопоре, вращаясь вокруг своей оси почти горизонтально земле, достал ногой висок охранника.

Он умер мгновенно — парень расколол ему череп.

Притихший было Саенко — он тоже наблюдал за схваткой — неожиданно дико захохотал. А затем забился в угол и закрыл голову руками.

Бросив на него мимолетный взгляд, парень подобрал возле первого охранника связку ключей и освободил меня.

— Ты в норме? — спросил он, глядя на меня исподлобья.

— Кажется, да. Жрать хочется…

— Потерпишь. Возьми второй пистолет.

— Попытаемся пробиться?

— Нет. Развалим это змеиное гнездо до фундамента. Не возражаешь?

Почему он так странно на меня смотрит? Неужто думает, что я испугаюсь? Как же, нашел страхополоха. Да я готов этих уродов голыми руками давить.

— Согласен, — ответил я твердо.

Если сказать по правде, то у меня в груди все кипело. И предложение парня было как нельзя кстати. Я просто обязан был выплеснуть на своих тюремщиков весь гнев, который переполнил мою душу.

— Тогда вперед, — сказал он. — Держись за мной. Прикрывай тыл. Стреляй не задумываясь. Иначе можешь упустить последний в этой жизни шанс.

В этой жизни?

А что, может быть и другая?

Странный он какой-то…

Мы выбрались из подвала, не забыв закрыть засов — чтобы наше освобождение не заметили раньше, чем нам этого хотелось бы.

Проскочив какие-то помещения, мы попали на кухню. На плите что-то шкварчало, а большой стол у стены напоминал картины фламандских художников.

Там лежали вперемешку разнообразные овощи, фрукты, дичь — фазаны и заяц, два домашних неощипанных гуся и копченый свиной окорок.

Оказывается, этот «язвенник» Бортник был не дурак пожрать…

Шеф-повар при нашем появлении остолбенел. Это был невысокий краснощекий мужичок с уже наметившимся брюшком.

— Тихо, — приложил палец к губам парень. — И никаких лишних движений.

— В-вы… м-меня… у-убьете?!

Повар подпустил глаза под лоб и пошатнулся. Чтобы не упасть, он оперся рукой о стол.

— На фиг ты нам нужен, — сказал я повару.

Он немного успокоился и перевел дух. Но все равно страх за собственную жизнь его не покидал.

Чудак-человек… В наши смутные времена, по-моему, уже никому ничего не страшно. Каждый день то кого-то взорвут, то застрелят, то поезд сойдет с рельс, то самолет упадет.

А посмотришь телевизор, так вообще крыша сдвинется. Как расскажет диктор или ученый муж о том, что в сторону Земли летит комета, образовалась еще одна озоновая дыра и американцы строят новую противоракетную оборону, из-за которой мы все полетим в тартарары, так хочется напиться прямо с утра.

Все мы живем как на войне. А там человек быстро привыкает к экстремальной ситуации и ему почти все по барабану. Он просто становится фаталистом.

Мой, так сказать, напарник заглянул в следующее помещение.

— Кто еще есть на кухне, кроме тебя? — спросил повара мой, так сказать, предводитель.

— Н-никого… Я од-дин.

— Не врешь?

— Ч-честное слово!

— Смотри… Кто сейчас в доме?

— Г-гости… К хозяину приехали гости.

— Сколько их?

— Четверо.

— Точно?

— Ой, извините! С ними двое охранников. Здоровые ребята. Мне кажется, они военные.

— Где приезжие?

— Наверху, в каминном зале. А охранники в холле, в шахматы играют. Я им недавно отнес бутерброды и бутылку виски. Один из них такой хам…

— Кроме гостей, сколько еще человек в здании?

— Хозяин — Роман Александрович, Рог и Бостон… то есть его телохранители. Гнусные типы… Они вооружены.

— Понятно. План дома знаешь?

— А как же.

— Ну-ка, расскажи…

Немного успокоившись, шеф-повар достаточно толково объяснил все, что нам было нужно.

Мы не стали его глушить, просто связали и заклеили пластырем рот.

— Извини, дружище, так нужно. — Я успокаивающе похлопал его по плечу. — Лежи тихо и никуда не рыпайся до нашего ухода. Это будет не раньше чем через час. Не высовывайся — и останешься в живых.

Повар быстро-быстро закивал, выражая таким доступным ему способом полное согласие с моими доводами…

Мы не стали идти напролом, через холл, где жевали бутерброды «шахматисты».

Шеф-повар подсказал нам, как пробраться незамеченными к каминному залу с другой стороны, где был тайный выход, — Бортник и впрямь не пожалел средств для своей безопасности.

Но нет ничего тайного, что не стало бы явным.

В чем мы и убедились только что — забитый мужичишка, почти лакей, каким-то образом докопался до самого сокровенного; а «серый кардинал» Бортник умел хранить свои тайны.

Уж не знаю, из каких побуждений повар сдал нам своего хозяина с потрохами. Скорее всего, из-за обычной неприязни и даже ненависти слуг к господам, существовавшей во все века и эпохи.

Пусть даже хозяин будет абсолютной душкой и милягой, все равно служанка плюнет в его кофе, дворник отравит любимого пса, а дворецкий запустит мышей в шкаф с одеждой.

Пока существует разделение на подчиненных и руководителей, бедных и богатых, слуг и хозяев — конфронтации и революции неизбежны.

А поскольку иного и не может быть по совершенно понятным причинам, то в ближайшем обозримом будущем — по крайней мере, до нового потопа — покой и впрямь нам будет только сниться…

Мы тихо поднялись по узкой лестнице тайного хода к железной двери.

Она была заперта, но парень чуток поковырялся во врезном замке предусмотрительно захваченными в подсобке проволочками, и она распахнулась, пропустив нас внутрь квадратного помещения со стенами, обитыми деревянными планками.

Под потолком слабо тлела маломощная лампочка дежурного освещения. Похоже, следующая дверь вела в каминный зал, так как мы услышали неясные мужские голоса.

Я опустился на корточки и посмотрел в замочную скважину. Посмотрел и показал парню большой палец — есть!

Я увидел Бортника, узкоглазого крепыша восточной наружности и мужчину лет сорока пяти; на его правой руке не хватало двух пальцев.

Он сидел ближе всех.

Судя по выражению лиц, разговор был деловым и серьезным.

— Посмотришь? — шепотом спросил я парня.

Он кивнул.

Я уступил ему место у замочной скважины.

Когда он поднялся с корточек, я едва не шарахнулся от него.

Лицо парня превратилось в дьявольскую маску дикой злобы.

Но только на миг.

Уже через несколько секунд лицо застыло, окаменело и только в глазах по-прежнему светилась холодная всесокрушающая ярость.

— Что будем делать? — отважился спросить я.

Он посмотрел на меня, как на пустое место, и…

Момент удара ногой в дверь я даже не успел заметить. Похоже, она была не очень прочная, так как от нее полетели одни щепки.

Мы ворвались в каминный зал, как черти из преисподней. Удивление присутствующих было настолько велико, что никто из них даже не шелохнулся; они лишь смотрели на нас во все глаза.

Но если они удивились, то я — тем более.

Кроме Бортника, узкоглазого парня (по-моему, корейца) и беспалого, в зале находились Наум Борисович и — что творится, мать твою! — Виктор Егорович!

К счастью, пса не было. Наверное, его где-то заперли, чтобы не действовал гостям на нервы.

Первым пришел в себя беспалый. Это был крупный мужчина с волевым лицом и квадратным подбородком.

Он сунул руку за пазуху и выхватил пистолет.

Лучше бы он этого не делал. Трюк с пистолетом мужчина проделал очень быстро, что указывало на большую практику во владении оружием, но парень оказался гораздо быстрее.

Мой напарник, стоявший чуть впереди меня, казалось, испарился. И словно по мановению волшебной палочки очутился рядом с беспалым.

Раздался хруст сломанной кости, вскрик, и неестественно согнутая рука беспалого, выпустив оружие, бессильно упала ему на колени.

Следующим оказался кореец.

Он взлетел вверх из сидячего положения и как тигр ринулся на парня. Наверное, это был отменный боец, если судить по его удивительно пластичным и четко выверенным движениям.

Я уже хотел было всадить ему пулю влет, но заметил предостерегающий взгляд парня.

Он говорил яснее ясного: не тронь его! я сам! этот — мой.

Похоже, кореец действительно знал толк в единоборствах. Но едва он приблизился к парню, как тут же был отброшен к противоположной стене зала с невероятной силой.

Мне показалось, будто корейца ударил невидимый поршень огромных размеров, потому что парень по-прежнему стоял не шевелясь, словно скала.

Кореец подхватился на ноги мгновенно. Но в его движениях уже не чувствовалось уверенности.

Парень смотрел куда-то в пространство, будто находился в пустыне и никого вокруг не было.

И эта его отрешенность показалась мне страшнее, нежели бы он сейчас что-то говорил, кричал, ругался или просто передвигался по залу.

— Чон, остановись!

Слова Виктора Егоровича прозвучали в воцарившейся на мгновение тишине как удар хлыста.

Похоже, он был удивлен не менее остальных.

Если не более.

Он не отводил глаз от моего «напарника», и в выражении его лица было что-то странное… Нет, не испуг, скорее прозрение, будто полковник только что решил какую-то сложную задачу.

— Ерш, как ты сюда попал?! — наконец спросил он парня.

Тот промолчал, все так же не обращая ни на кого внимания.

Я заметил, что после обращения полковника к моему «напарнику» кореец буквально остолбенел. У него просто челюсть отвалилась.

— Тем же макаром, что и я, — ответил я за парня.

И дерзко ухмыльнулся — мне очень не понравился этот подозрительный междусобойчик областных мафиози и сотрудников ГРУ.

— Майор Ведерников?! — У полковника глаза полезли на лоб.

— Он самый.

— Что здесь творится, черт возьми! — взревел полковник. — Кто-нибудь может мне объяснить?!

И Бортник, и Наум Борисович сидели словно в рот воды набрали. Они явно находились в глубоком ступоре и совершенно ничего не соображали.

Белый как мел беспалый тоже молчал.

Но по его угрюмому настороженному виду я понял, что он еще не сдался и труса не празднует.

— Чего проще… — сказал я.

Несмотря на то что ситуация как бы немного разрядилась, палец со спускового крючка пистолета я не снимал.

— Скажу за себя. Эти господа, — кивнул я в сторону Бортника и Витаускаса, — решили поспрашивать у меня, куда девались денежки из рефрижератора, найденного на территории «пороховых складов». А затем, вместе с ним, — я ткнул пальцем в сторону парня, — меня запихнули в подвал и приковали к стене. Чтобы потом спустить в унитаз. Вот такие пироги…

Я намеренно не стал говорить о причастности Виктора Егоровича к событиям на складах. Мне показалось, что так будет лучше.

— Понятно, — угрюмо сказал полковник. Он перевел взгляд на парня: — Ерш, а ты почему молчишь?

— Вы… меня… подставили…

Голос Ерша стал глухим и невыразительным — каким-то загробным. Он смотрел на полковника глазами голодного удава.

Бр-р-р! Ну и напарничка бог послал…

— Все подставили… — продолжал Ерш. — Это я должен требовать объяснений. И я их получу. Иначе отсюда никто из вас живым не уйдет.

— Подставили?! — Полковник явно был удивлен и озадачен. — Ты как исчез из гостиницы в Новороссийске, так я тебя только сейчас и увидел, — сказал он сердито. — Кто тебя подставил, как?

— Спросите у этого… — Парень перевел взгляд на беспалого. В его остановившихся глазах на миг вспыхнул огонь безумия, но тут же угас, будто погрузился в омут.

— Кондор, объяснись! — резко приказал полковник.

В его голосе явственно прозвучала угроза.

— Я… не буду при всех… — Голос у Кондора был хрипловатый, но твердый.

Под беспощадным взглядом Виктора Егоровича он опустил глаза.

— Будешь. Как миленький будешь. Ты меня знаешь… Говори!

Однако беспалый упрямо молчал.

— Он хотел выбить из меня признание, что я получил от вас задание ликвидировать Витаускаса, — ответил за него парень.

— Что-о?! — Полковник был ошарашен. — Я… дал… такое… задание?! — спросил он очень медленно, четко выговаривая каждое слово.

И вдруг Виктор Егорович преобразился.

От него неожиданно повеяло могильным холодом. А в темных глазах полковника появилось выражение беспощадности.

— Так-так… — Теперь он говорил спокойно и размеренно. — Вон в какие игры ты начал играть, Кондор… Теперь мне понятно, откуда ветер дует. Ерш, пожалуйста, расскажи подробней, — попросил он парня.

Тот в немногих словах обрисовал ситуацию.

Я слушал, что называется, открыв рот.

Фамилии, которые он называл, мне ничего не говорили. Но интрига, в которую вовлекли Ерша, мне была понятна.

— Абросимов и Ливенцов… — медленно проговорил полковник, наморщив в раздумье лоб. Он повернул голову и посмотрел на Кондора: — У нас они не значатся. Кто эти люди, Кондор?

Беспалый поднял на полковника глаза, полные ледяного спокойствия.

Он уже понял, что приговорен, а потому решил выдержать свою линию до конца. Похоже, Кондор был мужественным человеком.

Мужественным, но, к сожалению, беспринципным…

— Добро, можешь не отвечать. Я их разыщу сам. Как, говоришь, зовут генерала, начальника зоны?

— Абрек, — ответил парень.

— Ясно. Знакомые все лица… Разберемся. Зря ты, Кондор, водил меня за нос, очень зря…

И в это время в каминный зал буквально влетели… Волкодав и Акула! Вот уж кого я совсем не ожидал увидеть в этих стенах.

Они мгновенно рассредоточились и взяли нас на прицел своих пистолетов.

— Шеф, что тут за шум был? — спросил Волкодав полковника сквозь зубы; в этот момент он был как натянутая струна. — Извините, что без стука, но мне показалось…

— Правильно показалось, — хмуро ответил полковник. — Опустите оружие.

И только теперь Волкодав понял, кто перед ним.

— Моб твою ять! Ерш?! Майор?! Как вы сюда попали?! Откуда?! Что здесь творится, товарищ полковник?

— Ничего необычного, — ответил полковник. — Мы просто вычислили еще одного отщепенца. — И он посмотрел на Кондора взглядом потревоженной змеи.

— Кондор? — понял и очень удивился Волкодав. — Ни фига себе…

— Я его давно подозревал, да только фактов не было, — сказал полковник. — Хитер, сукин сын. Ну да ладно, все образуется… Майор, помните, я вам обещал помочь в поисках мерзавцев, убивших вашу мать?

Я этого не помнил, но на всякий случай согласно кивнул.

— Мы нашли непосредственных исполнителей, — продолжал полковник. — И раскололи их. Они не только в вашем городе наследили. Но вот главного, руководителя, мы так и не нашли. Нам было известно всего лишь описание его внешности, притом достаточно скудное. Но теперь все стало на свои места. Только один человек мог достать взрывчатку, не вызвав подозрений. Кондор, это был ты. Ты!

Казалось, что более бледного лица, чем у беспалого, трудно представить.

Тем не менее это оказалось возможным: физиономия Кондора стала вообще белой, как у мертвеца.

Он злобно посмотрел на полковника и выдавил:

— У меня был приказ…

В моей голове что-то взорвалось. Перед моим внутренним взором вдруг предстало растерзанное тело матери, каким я его увидел на лестничной площадке.

Дикая ярость помутила мозг, и, уже не соображая, что делаю, я мгновенно повернул пистолет в его сторону и, практически не целясь, нажал на спусковой крючок.

Пуля вошла точно между глаз Кондора.

Казалось, что грохот выстрела всех парализовал. Никто не пошевелился, не вскрикнул, и, по-моему, все затаили дыхание.

Я почувствовал невероятную слабость, пистолет вдруг оказался таким тяжелым, что я его не удержал, и он выпал из моих рук.

— Классный выстрел, майор, — первым нарушил тяжелую тишину Волкодав. — Прямо в яблочко. — Он весело ухмыльнулся.

— Чер-рт! — вскричал полковник. И недовольно поморщился. — Зря ты поспешил, майор, — недовольно сказал он. — Его ждала «беседа»… Впрочем, я тебя понимаю. Волкодав!

— Слушаюсь!

— Убери эту падаль отсюда.

— Есть!

Волкодав повернулся к Акуле и тихо сказал — чтобы никто посторонний не слышал:

— Вот так всегда… Кто-то намусорит, а Волкодав должен подметать. Нет правды на свете… — И уже гораздо громче: — Какого хрена смотришь! — рявкнул он на Акулу. — Прибалдел? Бери его за ноги.

Они вышли и унесли тело Кондора.

— Извините за этот непредвиденный бардак, — будто и не было ничего из ряда вон выходящего, обратился полковник к Бортнику и Науму Борисовичу. — Тут есть и ваша вина. Я думаю, разговор мы продолжим… скажем, через час.

Те дружно закивали.

Они еще до сих пор не пришли в себя, и все происходящее в каминном зале, наверное, казалось им ночным кошмаром.

— А вы, друзья, следуйте за мной… — обратился полковник ко мне и парню. — Нам есть о чем поговорить…

Мы пошли за ним, как бараны за вожаком на бойню.

А что оставалось делать?

Киллер

Снег был таким невозможно чистым и белым, что глазам становилось больно.

Голубое небо казалось бездонным, и только дым костра разрушал иллюзию бесконечности, в которой мы плыли вместе с заснеженными соснами.

Мы — Волкодав, Акула, майор и я — собрались в лесу на прощальный обед.

Неподалеку стояли наши машины, а мы расположились на двух древесных стволах, очищенных от снега. Сугробы вокруг были сине-розовыми — как крем на торте.

Наверное, летом здесь было заветное место любителей отдохнуть на природе, так как рядом находилась куча сушняка, и нам не пришлось рыскать в его поисках по лесу.

Пока суд да дело, мы потихоньку допивали литровую бутылку водки, как выразился Волкодав, «для сугреву мечты», закусывая маринованными огурцами из домашних запасов майора.

Я пил почти наравне со всеми. У меня до сих пор не прошел шок от пытки на электрическом стуле Кондора, и расшатанные нервы требовали подкрепления.

Теперь водка уже не казалась такой невероятной гадостью, как прежде.

— …Питона решили пока оставить. Пусть тут еще наведет шороху, — закончил свой рассказ Волкодав.

Он с хрустом разгрыз очередной огурец.

— Закуска — класс! — сказал Волкодав с удовольствием. — Не то что импортная гадость. Дожили, блин, — огурцы возим из-за бугра!

— Я так и не понял — чем все-таки закончилась история с рефрижератором? — Это спросил майор Ведерников. — И что за дела у полковника с этими мафиози? — продолжал он задавать вопросы.

— Святая простота… — Волкодав снисходительно посмотрел на майора и ухмыльнулся. — Впрочем, такие игры не для среднего ума, — напыщенно сказал Волкодав и хохотнул.

— Пошел ты!.. — выругался Ведерников.

— Вот-вот, и я об этом. А если серьезно — здесь все свои, и я надеюсь на ваше благоразумие — вы принимали участие в операции, имеющей далеко идущие перспективы.

— Видал я любые перспективы… — пробурчал разозленный майор. — Их сажать нужно, а не устраивать цирк.

— Мент, он и есть мент, — хохотнул Волкодав. — Вам бы только сажать — и ничего больше не нужно. Ты попробуй их посади. Себе дороже обойдется. А вот использовать для общего блага — это другой компот.

— Ну и как их можно использовать? — иронично прищурился майор. — Они скоро развалят страну до основания.

— Не успеют. Не дадим, можешь не сомневаться.

— Вашими бы устами, добрый молодец, да мед пить…

— Напрасно иронизируешь. Во-первых, Наум Борисович и Бортник на таком крючке, что их оттуда и танком не сдернешь. Во-вторых, часть акций «Витас-банка» теперь принадлежит Чону…

— Чону?! — перебил я. — При чем здесь кореец?

— Ерш, ты, конечно, силен руками и ногами махать. С тобой в этом отношении мало кто может потягаться. Но что касается других сфер человеческой деятельности, здесь ты просто телок. Чон — наш человек. Его внедрил сам шеф, и давно. За «Витас-банком» мы присматриваем с тех пор, как Наум Борисович и иже с ним влезли в торговлю оружием в Восточной Германии. И теперь кореец будет играть едва не главную скрипку в финансовом мире вашей области. И не только. Его к этому и готовили. В банковском деле он дока, поверь мне.

— Но какое отношение имеет ГРУ к банковскому делу?

— Никакого. Теоретически. А на практике очень даже имеет. Перво-наперво, банк — непрошибаемая крыша, это дураку ясно. И второе — финансирование наших операций за рубежом. Ты что, думаешь, денежки нам сами на голову сыплются? Государственная казна сейчас похожа на вымя выдоенной козы. А работать нужно, потому что, как говорится, дружба дружбой, а табачок — врозь. Это мы сейчас кричим на всех углах, что у нас нет врагов и все такое прочее. Чушь собачья! Врагов, может, и нет, но противники остались. Да еще какие. И не только внешние, но и внутренние. У них денег куры не клюют. Вот и кумекаем, что почем…

— Дерьмо! — выругался Акула. — Вот ведь жизнь пошла…

— Ага, — подтвердил Волкодав. — Не знаешь, кого бить, а перед кем расшаркиваться.

— А что будет с опытно-экспериментальным заводом? — спросил майор.

— Пустят с молотка, — ответил Волкодав.

— Продадут зарубежным фирмам?

— Надеюсь, что нет. Хотя… Кто знает, как оно на самом деле обернется…

— Абросимова и Ливенцова нашли? — Я, наконец, отважился задать наболевший вопрос.

— Конечно… — Волкодав криво осклабился. — Суки! Они думали, что их спасут покровители. У шефа такие номера не проходят.

— Они тоже из вашей системы?

— К сожалению, да. Только служили они в другом подразделении. Увы, и у нас дерьмецо иногда всплывает…

— Зачем меня внедрили в охрану банка?

— Это длинная история. Скажу только, что тебя просто подставили. Чтобы скомпрометировать шефа. Как же — бывший наемный убийца, завербованный лично шефом для выполнения кое-каких заданий… Кандидатура вполне подходящая. Для подковерной схватки наших толстозадых лампасников. Полковника хотели сбросить под копыта, чтобы от него и воспоминаний не осталось. Однако ошибка вышла. Кстати, именно благодаря тебе, Ерш. Шеф велел низко кланяться.

— Минуту…

Майор смотрел на меня расширенными от удивления глазами.

— Мне кажется, я тебя узнал… Ей-богу узнал. Не может быть! Карасев?! Ты?! Тебя ведь…

— Ни фига подобного, — торжествующе заржал Волкодав. — Такие парни ни в воде не тонут, ни в огне не горят. Однако запомни, майор, — ты никого не видел и ничего не знаешь. Кстати, скажи спасибо мне, что ты здесь сидишь и даже водку с нами пьешь. Я поручился за тебя головой. Нравишься ты мне, майор. Иначе могли быть большие неприятности. Для тебя. Ты стал, дружище, секретоносителем высшей категории. Объяснять, что это такое, не нужно? Нет? Я так и думал. Хочешь дожить до старости — держи язык за зубами. А что касается Карасева, так это, между прочим, он тебя спас от смерти, когда «быки» твои кости ломали. Я ему только помогал. Так-то.

— Ничего не понимаю…

— Тяпни еще стаканчик для просветления мозгов. Давайте выпьем за нашу дружбу. Пусть мы разные и грехов у каждого не перечесть, но отбросим предрассудки и поднимем стаканы за главное, что у нас еще осталось, — совесть. Слава богу, мы до сих пор не успели ее посеять, как некоторые… Эй, погодите, черт возьми! Пьем за дружбу, а ведь мы толком не знакомы друг с другом! Максим… — Волкодав церемонно склонил голову.

— Николай… — осклабился Акула.

— Сергей… — выдавил из себя все еще изумленный до крайности майор.

— Андрей… — назвался и я.

Мы в полной тишине чокнулись и выпили.

Странная штука жизнь…

Наконец подоспели и шашлыки. Мы жевали в каком-то блаженном состоянии, наслаждаясь таким редким для нас покоем и умиротворенностью.

Я обратил внимание, что Волкодав смотрит на меня, будто провинившийся. В ответ на мой вопросительный взгляд он тяжело вздохнул и промолвил:

— Мне не хотелось бы тебя сейчас огорчать, но я должен объяснить…

— Ты хочешь сказать… что в спецзоне меня никто не ждет? — Эти слова мне дались очень тяжело. — Что женщина — не моя жена, а мальчишка — не мой сын?

— Тебе уже известно?! — воскликнул Волкодав.

— Я просто все вспомнил.

— Пользуясь твоей амнезией, они подставили нашу внештатную сотрудницу и пацанчика, взятого на время из детского дома. Короче — накололи тебя, как захотели. Сволота!

— Что было, того не вернешь… Жалко только мальчишку. Бедняга…

— Твою семью мы так и не нашли. Извини, брат.

— Это моя личная проблема. Я их все равно найду…

У костра сидел не я, а совсем другой человек — мой двойник.

Он машинально жевал, отвечал на вопросы, время от времени менял позу, морщился от очередной дозы спиртного и занюхивал шибающий в ноздри водочный дух хлебной коркой.

Двойник ощущал холод снега и животворное тепло почти бездымно горящих поленьев. Ему приятно было созерцать и заснеженные сосны, и солнечные лучи, высекающие алмазный блеск из голубоватой спины сугроба, и россыпь заячьих следов возле кустарника.

И он тщательно прятал от нескромных взглядов страшное, бездушное чудовище, на время изгнанное из телесной оболочки и притаившееся в лесной чаще, возможно, под корнями вывороченного бурей лесного старца.

Иногда его стальная воля ослабевала, измученная, окостеневшая душа приоткрывала створки, и тогда чудовище, злобно кривляясь и коварно хихикая, устремлялось в образовавшуюся брешь, чтобы снова угнездиться в пустой и гулкой черепной коробке, где, казалось, все еще трещали электрические разряды.

Оно устраивалось поудобней, ворочаясь и задевая воспаленные нервы, зевало, обнажая окровавленные клыки, потягивалось, разминая мышцы, и его ядовитое дыхание отравляло кровь, заставляя ее беспричинно вскипать, бурлить, вызывая неистовое желание бить, крушить, убивать…

Или приставить пистолет к виску и, ни секунды не колеблясь, нажать на спусковой крючок…

Память вернулась ко мне, как лавина в горах, сметая со своего пути остатки моей человеческой сущности.

На даче Бортника я еще «катил» по инерции и действовал как запрограммированный на уничтожение биоробот.

Но когда напряжение схватки схлынуло и я наконец осознал, какая пропасть разверзлась передо мной, у меня просто поехала крыша.

Я полностью замкнулся в себе, перестал разговаривать, и слава богу, что меня поторопились отвезти домой, иначе я просто не знаю, что мог бы натворить.

В тот момент я ненавидел всех, и в первую очередь себя.

Едва за мной закрылась дверь квартиры, я рухнул на пол, будто сраженный молнией.

Чтобы не кричать от дикой, испепеляющей остатки разума ярости, я впился зубами в пластмассовый рожок для обуви и, почти беззвучно мыча и воя, катался по полу, словно раненый зверь.

Не знаю, как долго продолжалось это безумие.

Я только помню, что в конце концов добрался до ванной и, подставив голову под ледяной душ, стоял на коленях добрый час, пытаясь спасти почти расплавившиеся мозги.

А затем, будто побитый пес, на карачках заполз в комнату и погрузился в медитацию.

Я просидел в полной неподвижности больше суток.

Я представлял себе солнечный ветер, даже бурю, которая неслась из глубин космоса.

Она била мне в лицо, кружила сверкающие расплавленным золотом вихри, поднимала мое тело над землей, и я парил, как птица.

Но не долго: мой свободный, раскрепощенный дух, очищенный солнечным ветром до полной прозрачности и поддерживающий воспарившую телесную оболочку, вдруг начинал тускнеть, будто буря вместе с солнечными лучами пригнала и межзвездную пыль, терял свою подъемную силу, и я медленно опускался вниз, где меня ожидали смрад и дым разверзшейся земной тверди.

Оттуда, из пылающих адским пламенем глубин, взлетали воющие призраки, чтобы устроить вокруг меня дьявольский хоровод.

Я окружал себя непроницаемым экраном, по крохам собирал душевные силы, чтобы поддержать умирающую мысль, и снова посылал ее в космическое запределье, пробивая коридор для солнечного ветра…

Когда я вышел из транса, на город опустилась ночь…

Пошатываясь от усталости, с потухшим взглядом и ввалившимися глазами, я спустился по лестнице в подъезд и поплелся туда, куда меня несли ноги.

Не знаю, сколько я прошагал и где меня носило всю ночь.

Я освободился от полубредового состояния вблизи городского кладбища и долго в тупом недоумении разглядывал покосившиеся ворота и скрипучую калитку, которой играла метель.

Словно сомнамбула, без единой мысли в пустой голове, я прошел на кладбищенскую территорию и медленно пошагал к одинокой церквушке.

Под нею сидела на некоем подобии табурета согбенная нищенка.

Она даже не взглянула на меня, и мне сначала показалось, будто нищенка уже окоченела.

Но легкий пар от дыхания, поднимающийся над ее закутанной в серый клетчатый платок головой, подсказал мне, что несчастная еще жива и, возможно, молится…

А может, разговаривает сама с собой, сокрушаясь по поводу своих горестей.

Я подошел к приоткрытой двери и увидел мерцающий огонек одинокой лампады и высвеченный ею мрачный лик какого-то святого.

Мне вдруг захотелось войти в церковь, упасть перед иконами, и молиться, и плакать, и просить прощения…

Но ноги будто приросли к ступеням, а ароматный запах тающего воска и ладана, вырывающийся наружу, ударил в голову, вызвав непреодолимое желание бежать отсюда со всех ног.

У меня еще хватило сил наскрести в карманах какую-то мелочь — больших денег просто не было — и сунуть в скрюченную руку нищенки (мне показалось, что она даже не заметила этого).

А затем я почти бегом выскочил за ворота и рухнул в сугроб, зарывшись в него с головой.

Наверное, я надолго потерял сознание.

Или мне так померещилось.

Но когда я очнулся, мимо уже шла похоронная процессия.

Самое странное — и страшное — было то, что на меня никто даже не взглянул. Будто я превратился в человека-невидимку.

И только когда последние участники скорбного шествия прошли в ворота, какой-то хорошо одетый мужчина с обрюзгшим лицом процедил сквозь зубы, посмотрев на меня как на муху, угодившую в суп: «Вот сволочь, уже успел нажраться…»

Его жестокие слова, как ни странно, пробудили во мне жажду жизни.

Поднявшись и отряхнув снег с одежды, я пошел по дороге к городу.

Обледеневшие волосы начали таять, и холодные струйки побежали за воротник. Но я совершенно не обращал на них внимания.

В прояснившейся голове постепенно созревала и формировалась единственная мысль: «Семья… Я должен разыскать семью. Должен!»

Я шагал все быстрее и быстрее, будто внутри заработал дополнительный двигатель, все набирающий и набирающий обороты.

Какое-то неземное спокойствие хлынуло в душу, заливая уже едва тлеющие угли гнева и ненависти.

И только когда на память пришел военный городок и та женщина, что выдавала себя за мою жену Ольгу, я снова ощутил дикую ярость, всколыхнувшую все мое естество.

В этот момент я убил бы ее не задумываясь.

Да, я вспомнил все.

Тот образ, что преследовал меня в сновидениях, наконец обрел законченность.

И я узнал женщину под покровами — это была моя Ольгушка!

МОЯ НАСТОЯЩАЯ ЖЕНА.

Я понял, что меня просто обманули, сыграв на самом святом, что еще осталось в моей душе, — неистовом желании обрести утраченную память, а значит, и родных, без чего я не мыслил свое существование.

Обманули цинично, жестоко, бездушно.

Уже будучи прикованным к стене подвала, я не раз и не два вспоминал животное в женском облике, делившее со мной постель.

И удивлялся — как я мог не рассмотреть в глазах этой затрепанной подстилки холодное равнодушие?!

И вздрагивал от омерзения, почти явственно ощущая ее вялое и податливое тело опытной проститутки, имитирующее страсть.

В такие мгновения я ненавидел ее, как никого прежде.

Мне казалось, что я весь вывалян в грязи. Будто мне пришлось жить вместе с моей так называемой «семьей» не в коттедже, а в свинарнике.

Самым страстным моим желанием в подвале было принять душ, чтобы смыть с тела и души зловонную жижу ее расчетливой похоти.

За это я готов был отдать всю свою оставшуюся жизнь.

И только бедный, несчастный мальчик, лже-Андрейка, которого приручили и выдрессировали, как зверька, а потом заставили поиграть «в семью», хотя он этого и не понимал, вызывал во мне тоску и чувство непонятной вины.

В чем она заключалась? Не знаю. Трудно сказать…

Но я вовсе не сожалел, что любил его и относился к нему как к родному сыну…

Теперь у костра сидел другой человек.

И временами я его просто боялся. Это был настоящий безумец, недоверчивый, хладнокровный, жестокий, способный мгновенно убить любого, будь то женщина или мужчина, которые вольно или невольно станут у него на пути.

Он скрывал свое безумие со звериной хитростью настоящего пациента психушки.

И только тренированная воля пока удерживала на расстоянии кровожадную тварь, готовую в любой момент завладеть им всецело, чтобы запустить когти в первую попавшуюся жертву и разорвать ее на куски…

Мы расстались на опушке леса, куда почти вплотную подходило шоссе.

Первым уехал майор.

За ним, обняв меня на прощание, последовали Волкодав и Акула.

Они оставили мне свои координаты и бросили на заднее сиденье недавно купленной мною «мазды» дипломат с долларами.

Это была моя долю от «экспроприации», в свое время проведенной Акулой на вилле господина Софианоса, когда мы выполняли задание в Греции.

Остальные деньги Волкодав обещал перечислить на мой заграничный счет в ближайшем будущем. Я в этом не сомневался — и он, и Акула были честными парнями.

Я остался один.

Покрасневший солнечный диск уже до половины погрузился в заснеженную равнину, и тихий зимний вечер окрасился в тревожные оранжевые тона.

Передо мною лежала закаменевшая от мороза дорога, исчезающая в искрящейся дымке.

Дорога, не имеющая ни начала, ни конца…

ДОРОГА В НИКУДА.

Примечания

1

Губа — гауптвахта (арм. жарг.).

2

Прапор — прапорщик (арм. жарг.).

3

Кумитэ — боевая схватка двух противников, соревнования (яп.).

4

Тонфа — подручное оружие в карате (яп.).

Content

Виталий Дмитриевич Гладкий
Чужая игра

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Опер

Киллер

Примечания