«Молчание»

Мишелль Сагара

Серия: The Queen of the Dead #1/Королева Мертвых №1

Глава 1

В 21.30 зазвонил телефон. Эмма потянулась за ним в карман, при этом отодвигая голову Лепестка, открыла и увидела, что звонит Эллисон. Никому другому она бы не ответила.

– Привет.

– Эмма?

Нет, это Эми, чуть не отрезала она. Честно говоря, если ты позвонила на ее номер, то кого ты ожидала в ответ? Но она этого не сделала, потому что это была Эллисон, и она почувствовала себя виноватой за одну секунду до того, как слова вылетели из ее рта.

– Да, это я, – сказала она вместо этого.

Лепесток повернул голову обратно на коленях, а затем заскулил, в то время как она пыталась вытащить молочную косточку из кармана своего очень помятого пиджака. Девять лет не сделали его более терпеливым.

– Где ты?

– Просто гуляю с Лепестком. У мамы болит голова, поэтому я подумала вытащить нас обоих из дома, пока она не убила нас. – Пора уходить. Она немного повернула голову, зажала сотовый телефон между подбородком и ключицей, и осторожно столкнула Лепестка со своих коленей. Затем она встала, пытаясь разгладить складки на куртке.

– Ты получила Е-мэйл от Эми?

– Какой Е-мэйл?

– Какой бы ни было. Как долго ты собираешься гулять?

Эмма пожала плечами. Эллисон не могла этого видеть.

– Не долго. Сколько сейчас?

– 9:30, – сказала Эллисон голосом, тон которого четко говорил, что она не верила, что Эмма не знала. Вот какая проблема с проницательными друзьями.

– Я посмотрю в ту же минуту как вернусь домой – там есть что-то, о чем ты хочешь предупредить меня, прежде чем я это сделаю?

– Нет.

– Должна я просто удалить его и обвинить в этом спам-фильтр? Нет, это шутка. Я посмотрю его, как только вернусь домой и позвоню тебе.

Лепесток, вернись! – Эмма свистнула. Когда пошел свист, он прозвучал высоко и проникновенно, и она практически услышала, как Эллисон передернуло на другом конце провода. – Черт возьми! Я должна идти, Элли.

Она захлопнула крышку телефона, засунула его в карман и прищурилась в темноту. Она смогла разглядеть только красную пластиковую ручку втягивающую привязь, как рыбий хвост в траве.

Слишком тихо.

–Лепесток!

Идея пробежки по ночному кладбищу была глупой. Кое-где было стратегическое освещение, там, где люди имеющие деньги, хотели его проводить, но в основном был лунный свет, и много плоских камней; не все надгробия были вертикальные. Еще там были такие старые деревья, что Эмма заинтересовалась, проели ли они корнями гробы, если конечно гробы тогда использовались. Корни местами выступали над землей и, если не повезет, то можно споткнуться и стесать лицо о кору дерева – прямо среди белого дня. А ночью не нужно даже быть невезучим.

Нет, тебе просто нужно поймать своего полуглухого ротвейлера, пока он не испугал какого-нибудь незнакомца на кладбище. Кладбище вместо кровавого было пустынным. Она развернулась на ногах.

– Лепесток, черт возьми! – Она остановилась, чтобы послушать. Она не могла видеть Лепестка, ведь он был черным ротвейлером, и было темно. С другой стороны, она могла слышать, как привязь ударялась о камень и стоящие венки, и она устремилась в том направлении, идя так быстро, как могла. Она ушибла пальцы ног полдюжины раз, потому что не было четкого пути через надгробные камни и маркеры, и даже когда она видела их – а луна была достаточно ярка – она не могла увидеть их вовремя.

Она никогда не брала с собой фонарь, так как не нуждалась в нем, она могла пройти к могиле Натана и обратно с закрытыми глазами. С другой стороны, идти за черной собакой, которая постоянно двигалась между совершенно незнакомыми маркерами не так просто.

Она задалась вопросом, что привлекло его внимание. Единственный человек, к которому он так бежал, была Эмма, и, обычно, это случалось когда она шла по дорожке из школы или входила в дом. Он лает если Эллисон или Майкл подходят к двери, и рычит как питбуль, когда появляются продавцы, переписчики населения или, время от времени, мормоны или Свидетели Иеговы, но большей частью он был не бегун. Не в эти дни.

Звуки ударяющейся привязи остановились.

Эмма впереди видела свет, у которого не было ни одного из обычных направлений компаса. Не уличный фонарь, но тусклое, оранжевое свечение, которое мерцало слишком часто. Однако она смогла рассмотреть короткий, виляющий хвост того, кто иногда был самой глупой собакой в мире. Облегчение было мгновенным. Лепесток стоял перед двумя людьми, один из которых, казалось, держал свет. А Эмма приезжала на кладбище, не для того чтобы встретить людей.

Она скривила губы, чтобы свистнуть, но во рту пересохло, и так или иначе, Лепесток, вероятно, не услышит ее. Смирившись с поражением, она засунула руки в карманы жакета и пошла к Лепестку.

Первое, что она сделала, это взяла его привязь; пластмасса была прохладной и немного влажной на ощупь, и что, минуту до этого, было гладким, теперь было поцарапанным и грубым. Хотелось бы надеяться, что мать не заметит этого.

– Эмма?

Когда вы никого не ожидаете встретить, встреча с любым знакомым повергает вас во что-то вроде шока. Она увидела его лицо, высокие скулы, и глаза, которые в темноте выглядели полностью черными. Его волосы, короткие над ушами и прикрывающие лоб, были того же чернильного цвета. Он был знакомым, но ей потребовалось время, что бы вспомнить откуда и найти в памяти его имя.

– Эрик? – Даже произнося имя, ее голос звучал неуверенно. Она смотрела, как неясная в темноте фигура сформировалась в Эрика, которого она смутно знала, стоящего рядом с кем-то, кто бы намного старше и менее видимый.

– Госпожа Брюль мой наставник, – сказал он, услужливо. – Одиннадцатый класс?

Она нахмурилась на мгновенье, а затем ее лицо очистилось.

– Ты – новенький.

– Новый, – он сказал, пожимая плечами. – Также старый, также старый, в самом деле. Не пойми неправильно, – добавил он, – но что ты делаешь здесь в столь поздний час?

– Я могу спросить у тебя тоже самое.

– Можешь.

– Прекрасно. Что ты делаешь здесь в столь позднее время?

Он снова пожал плечами, засовывая руки в карманы джинсов.

– Просто гуляю. Хорошая ночь для этого. Ты?

– Я в основном преследую свою очень раздражающую собаку.

Эрик посмотрел вниз на Лепестка, который не прекращал вертеть огрызком хвоста.

– Он не выглядит таким уж раздражающим.

– Да? Наклонись и пусть он подышит тебе в лицо.

Эрик рассмеялся, наклонился и опустил ладони на большой мокрый нос Лепестка. Лепесток обнюхал руки и залаял. И заскулил. Иногда, подумала Эмма, выуживая последнюю молочную косточку из кармана пиджака, эта собака была такой позорной.

– Лепесток, иди сюда. – Лепесток посмотрел через плечо, увидел молочную кость и заскулил. Просто... заскулил. Затем он снова поднял глаза, и в это время Эмма зафиксировала уверенную улыбку на губах, которые хотели изогнуться в противоположную сторону. – А кто твоя подруга?

– А Эрик, – одна рука над головой Лепестка, казалось, замерзла, полусогнутая.

– Какая подруга, Эмма?

А его подруга медленно повернулась к Эмме. Как только она это сделала, Эмма смогла, наконец, увидеть источник мерцания, почти оранжевый, свет. Фонарь. Бумажный фонарь, как те, которые можно было увидеть в витринах магазинов в китайском квартале. Это была странная лампа, бумага на двух проводах, а пламя было бледно-

голубым.

Это не имело никакого смысла, потому что свет, который она давала, не был голубым вообще. На ободе лампы были слова, которые Эмма не могла прочесть, хотя видела их достаточно четко. Они состояли из черных мазков, которые переходили в завитушки, а завитушки, в дрожащем огне лампы, казалось, росли и жили собственной жизнью.

Она моргнула и посмотрела вверх, мимо лампы и руки, которая держала ее.

Старуха наблюдала за нею. Старуха. Эмма привыкла думать о половине своих учителей, как о столь же “старых”, и вероятно горстке как о “древних” или “мумифицированных”. Ни один из них не выглядел, так как эта женщина. Фактически, учитывая венок обвисших морщин, который был ее кожей, Эмма не была уверена, что это была женщиной. Ее щеки запали, глаза были посажены так глубоко, что возможно это были только впадины; ее волосы, или, что это было, белые пучки, слишком длинные. У нее не было зубов или, казалось, что не было; черт, у нее не было губ.

Эмма не удержалась и сделала шаг назад.

Старуха сделала шаг вперед.

Она носила тряпки. Эмма слышала это описание прежде. Она даже видела его в кино раз или два. Никакой опыт не мог подготовить ее к этому. Не было ни одного куска ткани, размером больше, чем салфетка, хотя в сборе было целым в неопределенной форме платьем. Или сумка. Оранжевый свет, который излучал синий фонарь, поймал края различных цветов, но они были приглушены, мертвые вещи. Как упавшие листья. Как трупы.

– Эмма?

Эмма сделала еще шаг назад.

– Эрик, скажи чтобы она остановилась. – Она попыталась сдержать дрожь в голосе. Она попыталась сохранять тон вежливым. Это было трудно. Если бы немного открытый, запавший рот незнакомки произнес что-нибудь, то она была бы менее ужасающей. Но в тишине старуха колебалась через могилы, как будто она только что поднялась из одной и посчитала ее как ничто.

Эмма отошла назад. Старуха продолжала приближаться. Все медленно передвигалось, все – за исключением дыхания Эммы – было тихо. Тихое кладбище. Эмма пыталась заговорить, пыталась спросить старуху, чего она хочет, но в горле пересохло, и все, что вышло, это тоненький писк. Она сделала еще шаг и уперлась в надгробный камень; она спиной чувствовала его холод на уровне бедер. Стоя против узкой короткой стенки, Эмма уперлась в нее руками.

Старуха прижала фонарь к ее рукам. Эмма чувствовала, как разрушаются его края, поскольку ее руки обхватили их, изменяя форму мазков и загогулин. Холод прикоснулся к ее ладоням. Холод льда, холод зимних дней, когда вдыхаешь воздух, и он примораживает ноздри.

Она вскрикнула от шока и попробовала разъединить руки, но фонарь прильнул к ее ладоням, и никакая тряска не могла освободить их. Она старалась, но не видела, что происходит, потому что старые, морщинистые когти выскочили внезапно, как кобры из скелетов и обхватили щеки и подбородок Эммы, ее руки судорожно сжали фонарь.

Эмма почувствовала, что ее лицо тянут вниз, вниз в сторону пожилой женщины, и попыталась отступить назад, попыталась выпрямить шею.

Но не смогла. Все старые истории, которые она слышала в лагере, или сидя на коленях отца, вспомнились ей, и, хотя у женщины явно не было зубов, она вспомнила о вампирах.

Но не шея Эммы нужна была старухе. Она притянула к себе лицо Эммы, и, когда женщина открыта рот, Эмма почувствовала смрад – неприятное, сухое как пыль дыхание, но в то же время тошнотворное как мертвая гниющая плоть. Эмма закрыла глаза, так как лицо, как фрактал сложенное из линий морщин, приближалось к ней все ближе и ближе.

Она почувствовала как губы, наверное это были губы, прижались к тонким перегородкам ее век, и всхлипнула. Она не хотела издавать этот звук, но это все что она смогла выдавить из себя. Затем те же самые губы, с тем же самым дыханием прижались прямо ко рту Эммы.

Как ночной поцелуй.

Она попыталась открыть глаза, но ночь была полностью черной и безлунной, и было чертовски холодно. И поскольку она чувствовала, что холод сокрушает ее, она подумала как несправедливо, что этот последний поцелуй, этот нежелательный ужас, а не память о руках и губах Натана, она унесет в могилу.

Глава 2

Ротвейлер скулил в панике и беспорядке. Его большой, грязный язык облизывал лицо Эммы, как будто это было той силой, которая поставила бы ее на ноги. Эрик наблюдал за ним в тишине в течение долгой минуты прежде, чем повернуться влево. Там, веточки сиреневого цвета повернулись против ветра.

Он ждал на кладбище с заката. Он ждал на кладбищах раньше, очень часто при плохой погоде; по крайней мере, сегодня вечером не было никакого проливного дождя, никакой снежной бури и никакого весеннего таяния, чтобы превратить землю в грязь.

Но он бы предпочел невзгоды этому.

Он чувствовал взгляд темноты. Он знал, что жило внутри него.

– Это не может быть она, – сказал он.

Она видела меня.

– Это кладбище. Люди видят вещи на кладбище. – Он сказал это неуверенно.

Я мог дотронуться до нее.

У него не было ответа на это. Его пальцы нащупали шею Эммы, промокли, когда язык собаки лизнул их и замерли на ней, пока он не почувствовал пульс. Живая.

– Это не может быть она, – сказал он ровным голосом. – Я делаю это много лет. Я знаю, что я ищу.

Молчание. Он взглянул на левый карман, почти надеясь, что телефон зазвонит. Если ротвейлер не смог разбудить ее, ничего не сможет, это точка. Она была вне боли, за пределами страха. Если он собирался делать что-нибудь – что-нибудь вообще – было самое время; это был почти подарок.

Но это был колючий, уродливый подарок. Забавно, как редко он думал об этом.

– Нет, – сказал он, хотя не был произнесен вопрос. – Я не сделаю этого. Не сейчас. Это будет ошибкой. – Он перевел взгляд на положение луны в небе. Морщась, он начал рыться в ее карманах. – Мы можем переждать до рассвета.

Но собака скулила, а Эмма не просыпалась. Он пролистал ее звонки и снова взглянул на луну. Он знал, что должен оставить все как есть. Он не мог покинуть кладбище. Не в этот вечер. Ни позже ночью.

Но он понятия не имел, как сильно она ударилась о надгробную плиту, когда падала, и не знал очнется ли она без посторонней помощи.

Эмма открыла глаза, моргнула, покачала головой и открыла их снова.

Было ощущение, что они все еще закрыты, но она видела; просто не очень четко. С другой стороны, не было необходимости видеть хорошо, чтобы заметить, что ее мать сидит возле нее с влажным полотенцем в руках.

– Эм?

Ей пришлось моргнуть снова, потому что свет в комнате был слишком резким и ярким. Но, даже плохо видя при таком свете, она узнала комнату: это была ее комната. Она лежала под своим пуховым одеялом с выцветшими фланелевыми узорами, и Лепесток лежал у ее ног, положив голову на лапы. Эта собака могла спать где угодно.

– Мам?

– Открой глаза и позволь мне посмотреть на них. – Ее мать взяла, из всех вещей, фонарь. Но щелчок выключателя ничего не изменил. Мать нахмурилась, встряхнула фонарь и попробовала еще раз.

Эмма потянулась и коснулась руки матери.

– Все хорошо, мама.

Слова прозвучали естественно, даже если они были не точны, она использовала их очень часто.

– У тебя гусиное яйцо размером с мой кулак на затылке, – сказала мать, снова встряхивая фонарь.

Эмма начала медленно считать до десяти; она досчитала до восьми, прежде чем мать встала.

– Я просто собираюсь взять батарейки, – сказала она. Положила влажное полотенце на пуховое одеяло и направилась к двери.

Мэрси Холл, по мнению дочери, была не очень организованным человеком. Поиски батареек займут как минимум десять минут, если таковые были в доме. Батарейки, как и большинство аппаратуры в доме, входили в обязанности ее отца.

Если мать действительно была в панике, кухня – где все мелочи и дом, мистически преображались из убранного в первоклассную катастрофу. Это будет не грязным, потому что Мэрси не любила грязь, но это будет грязь, которую Мэрси, казалось, не замечала. Эмма посмотрела на свои часы. В шесть минут она села, и в шесть минут и десять секунд, она еще больше откинулась назад. Лепесток сдвинулся. И захрапел.

Она была все еще одета, хотя ее жакет висел на спинке компьютерного стула. Ее пальцы, нерешительно исследуя затылок, подсказали ей, что ее мать была, фактически, права. Сильный удар.

Сильной боли не было. Но глаза болели, и губы, казалось, были раздутыми.

Она закрыла рот и резко выпрямилась, и на этот раз Лепесток проснулся.

– Лепесток, – прошептала она, когда ротвейлер прошелся по пуховому одеялу. Его лапы соскользнули с ее ноги и живота, и она аккуратно спихнула его в одну сторону. Он наградил ее облизав ей лицо, и она частично спрятала лицо, уткнувшись ему в шею, чтобы избежать его дыхания.

Прошло еще пятнадцать минут, прежде чем ее мать вернулась, выглядя обеспокоенной.

– Нет батареек?

– Ни одной.

– Я зайду в хозяйственный магазин после школы.

– Я не уверена, что ты пойдешь в школу. Нет, не спорь со мной. – Она подошла и села на стул. – Эм...

– Я в порядке, мам.

– Что случилось?

Мать не спрашивала ее, что она делала на кладбище. Она никогда этого не делала. Ей не нравился факт, что Эмма ходила туда, но она знала почему. Эмма хотела оставить все как есть.

– Эллисон позвонила, я уронила привязь Лепестка, и он убежал. – Лепесток приободрился при звуке своего имени, и это заставило Эмму чувствовать себя немного виноватой. Что было глупо, потому что это большей частью правда.

– И ты побежала за ним? В темноте?

– У меня не было ножниц.

– Эмма, это не смешно. Если бы твой друг не был с тобой, ты провела бы там, возможно, всю ночь.

– Друг?

– Эрик.

– Он, что, принес меня домой?

– Нет, он умен. Он позвонил мне с твоего телефона и я привезла тебя домой. – Поколебавшись, она добавила. – Он помог мне донести тебя до машины, и потом занести тебя в твою комнату.

– Он здесь?

– Он сказал, что опаздывает, и его мать будет волноваться.

– Что, в 9:30 вечера?

– 10:30, и это – школьная ночь. – Но ее мать, казалось, расслабилась; она откинулась на стуле. – Ты кажешься в порядке.

– Я говорю тебе...

– Ты в порядке, я знаю. – Взгляд ее матери был странным, она смотрела мимо плеча дочери, за окно. – У тебя всегда все прекрасно.

– Мам...

Ее мать улыбнулась, той яркой, фальшивой улыбкой, которую Эмма так не любила.

– Я помогу тебе переодеться. Спи. Если ты будешь чувствовать себя "хорошо" утром, то сможешь пойти в школу.

– А если нет?

– Я скажу, что бы больна.

Не было вариантов, что бы Эмма не пошла в школу.

– Сделка, – сказала она.

В комнате был только один источник света – монитор; единственные слова были глухи и немы, появлялась буква за буквой, по мере того, как Эмма щелкала по клавиатуре.

Дорогой папа, Прошло время. Школа началась в прошлом месяце, и чудесным образом в течении лета не было ничего интересного. Г-н Маршалл, с другой стороны, все еще имеет чувство юмора, и это хорошо, потому, что у него теперь есть я.

Марти переехала, когда ее отец был переведен на другую должность.

Софи переехала, когда ее родители развелись (почему она не могла просто жить с отцом, я не знаю, она просила). Эллисон и я все еще здесь, ее удерживает то, что родители Эллисон все еще женаты.

Принимает все виды.

Майкл в этом году лучше. У него были тяжелые времена, потому что он всегда так тупит, когда кто-нибудь спрашивает его о чем-то, и он забывает, быть вежливым, пока кто-то не угрожает сломать ему нос. О, и Лепесток становится глухим, я клянусь.

Если бы ты был здесь. Я, должно быть, упала на кладбище; Мама волнуется, потому что думает что у меня сотрясение мозга. Я думаю.

Я видела самый ужасный сон до того, как проснулась, я и сейчас должна спать, но, честно говоря, если сделать выбор между тем что бы спать и видеть тот сон? Я никогда не лягу спать снова.

И у нас нет батареек.

Она прекратила печатать на мгновение. Лепесток храпел. Он растянулся через всю кровать в ту минуту, когда Эмма встала с нее, но он всегда так делал. Каждая ночь была сражением за пространство кровати, потому что теоретически Лепестку не позволяли спать в ее постели. Сначала он ложился в ногах на кровати. Затем он переворачивался и частично выпрямлялся. Через некоторое время Эмма закончила бы тем, что спала бы на боку на шести дюймах кровати, свисая с одной стороны матраса.

Она закатила глаза, вздрогнула и вернулась к клавиатуре.

Но я в порядке, и мама тоже в порядке. Она не говорит этого, но я думаю, она скучает по тебе.

Я напишу что-то более захватывающее позже – возможно о наркотиках, сексе и мелких уголовных преступлениях. Я не хочу, что бы ты заскучал.

– Эм Она нажала кнопку "отправить". Через несколько минут, она встала и пошла к кровати, чуть не споткнувшись о шнур настольной лампы, которая, вероятно, будет находиться на подножке ее кровати в течении следующих шести недель. В действительности ее мать не использовала ее, она делала большую часть своей работы на маленьком уголке кухонного стола.

Хотя она не лгала; она, в самом деле, не хотела спать.

Утром она чувствовала себя прекрасно. Она хорошо позавтракала.

Она прекрасно помыла и покормила свою собаку. Она отлично помыла стол и загрузила посуду в посудомоечную машину. Она даже отлично заметила, что посудомоечная машина все еще протекала и зеленый линолеум ниже нее, был в желтых и коричневых пятнах.

Мэрси Холл выглядела не так хорошо, но мать Эммы никогда не была жаворонком. Она смотрела на свою дочь с неопределенно подозрительным видом, но она не сказала ничего из ряда вон выходящего. Она наблюдала, как ее дочь поела, подвергла критике отсутствие у нее аппетита – но она всегда так делала – и спросила, так ли необходимо ей уходить с выставленным напоказ животом.

Поскольку было не холодно, и Эмма одела сверху пиджак, закатав рукава до локтя, Эмма проигнорировала это замечание, подведя его под категорию "устаревшее".

Но она сильно обняла мать, когда они обе встали из-за стола, прошептала короткие слова благодарности, чтобы снять негатив в настроении матери. Она положила ноутбук в школьный рюкзак, убедилась, что телефон был в кармане куртки, и посмотрела на часы.

В 8:10, в точно 8:10, зазвонил дверной звонок.

– Это Майкл, – сказала мама.

По Майклу можно сверять часы. В доме Холл говорили, если Майкл позвонил в двери и часы не показали 8:10, кто-то изменил их быстро и временно, потому что Майкл всегда смотрел на часы и начинал немного волноваться, если они показывали иное время, чем он ожидал.

Эмма открыла дверь, и Лепесток двинулся мимо нее, подталкивая руку Майкла. В руке Майкла, конечно же, была молочная косточка.

Неудивительно, что у них была самая жирная собака в мире. Он накормил Лепестка, и Лепесток сидел, пуская слюни и жуя, закрывая одну сторону дверной рамы.

– Будь тут, – сказала Эмма Майклу. – Лепесток, не слюнявь.

Майкл посмотрел на нее с особым выражением лица.

– Что? – спросила она его. – Что-то не так?

– Сегодня пятница?

– Нет, среда.

Он, казалось, расслабился, но все еще колебался. Сомневающийся Майкл – это не очень хорошо.

– Почему ты спрашиваешь?

– Твои веки, – ответил он быстро.

Она коснулась век.

– Что не так?

– Ты накрасилась?

Она начала говорить ему, что не использует тени для век, но остановила слова, прежде чем они выскочили. Майкл был странный – большей частью – но он почти никогда не был неправ.

– Дай мне секунду.

Она заскочила в дом и подошла к зеркалу в холле.

В утреннем свете ее отражение посмотрело на нее, она автоматически потянулась, чтобы поправить волосы. Но остановилась и обратила внимание на свои глаза. На веки. Майкл был прав – они были синие, синие, почти как синяки. Ее губы были... черными. Большим пальцем она попыталась стереть, что бы ни было намазано на ее глазах.

Ничего не изменилось.

Она поморщилась. О'кей, это действительно выглядело как косметика.

На плохой макияж это не было похоже, да и исправлять что-либо времени не было. Майкл был смертельный террорист относительно опозданий. Она снова подхватила свой рюкзак и направилась к двери.

Они забрали Эллисон по пути к Эмери. Эллисон ждала, потому что Эллисон, как Эмма, знала Майкла почти всю свою школьную жизнь.

Эллисон могла опоздать почти везде, но она была у двери вовремя сегодня утром. Миссис Симнер стояла в дверном проеме и просияла при виде Майкла. Большинство родителей посчитало бы его не располагающим или вызывающим волнение. Миссис Симнер никогда так не думала, и Эмма любила ее за это.

Было что-то в миссис Симнер, что кричало, что она мать. Это была кричащая основа. Она была низкого роста, кряжистой, часто одевалась в полиэстер, и она всегда думала, что любой, кто пришел в ее дом должен был, знаете, умирать от голода. Она могла сочувственно слушать часами, и также могла советовать часами, но, так или иначе, она знала, когда слушать и когда говорить.

Она никогда не пыталась быть другом. Она никогда не пыталась быть своим парнем. Но, по-своему, такой она и была, и именно в дом Симнеров Эмма ходила в первые месяцы после смерти Натана.

Эллисон была похожа на свою мать. За исключением полиэстера и очков Эллисон. Когда находишься с Эллисон, то являешься, в некотором роде, частью дома Симнеров. Это была не единственная причина их дружбы, но это очень помогало. Она несла тот самый синий пакет, который Эмма сделала с немного отличающейся модели ноутбука (для которого требовалось официальное разрешение). Они шли в ногу позади Майкла, который часто забывал, что из-за высокого роста обгонял их.

– У тебя появилась возможность прочесть Е-мэйл от Эми?

Проклятие. Эмма скорчила гримасу.

– Виновата, – сказала она тихо. – Извини, что не позвонила тебе прошлой ночью. Я вроде уснула.

– Я предполагала это. У нее намечается вечеринка в следующую пятницу.

– С чего бы это?

– Думаю, её родители собираются уехать из города.

– В последний раз, когда она попыталась...

– В Нью-Йорк. Без нее.

– О, хорошо, тогда стоит. – Эми была известна своей любовью к шопингу. Была известна, в частности, любовью к шопингу в Нью-

Йорке, потому что почти все, что она готова признать своей собственностью – что-то менее очевидное, чем П.А. сообщений между каждым классом – родом из Нью-Йорка.

– Насколько большая вечеринка?

– Она пригласила меня, – ответила Эллисон.

Эмма бросила взгляд на профиль Эллисон. Она подумывала о том, чтобы сказать кучу приятных и бессмысленных вещей, но остановилась на:

– Это не единственный раз, когда она пригласила тебя.

– Нет. Она также приглашала меня на прошлую крупную вечеринку, – пожала плечами Эллисон. – Я не против, Эм.

Эмма пожала плечами, потому что иногда была несогласна. А она знала, что не следовало бы. Эллисон и Эми не имели ничего общего кроме первой буквы имени и пола; Эми была привлекательной девушкой: звездная спортсменка, студенческий муниципальный представитель и второй по значению средний бал в школе. Она была также потрясающе красива, и если она знала это, то это знание можно было отбросить. Когда люди спотыкаются видя тебя, это невозможно не заметить.

Эми также никогда не страдала от притворной скромности. В случае Эми, любая застенчивость должна быть ложной.

– Ты собираешься пойти?

– А ты?

Эмма, в отличие от Эллисон, смогла найти место в узком кругу друзей Эмми. Эмма могла бы с относительной легкостью добиться успехов в волейболе, софтболе, или же пробежать быстрый забег в пятьдесят ярдов. Она также имела приличные оценки, но речь совсем не о них.

Никогда не была об отметках. Если люди не попадали в автомобильные катастрофы, когда видели Эмму на улице, они все еще замечали её. У нее не было проблем в общении с парнями и не было проблем с отсутствием разговоров, когда это было удобно; у нее не было проблем с шопингом, и когда она покупала что-либо, она брала вещи, которые соответствовали и смотрелись хорошо.

Эллисон не настолько.

Эллисон была проста. Само по себе это не было полным бедствием; Деб была тоже простачка. Но Деб могла сделать все другие вещи; она знала, как работать с толпой. У нее был самый острый язык в школе.

Эллисон была другой. Эллисон ненавидела покупать что-либо, что не было книгой, поэтому, экскурсии в торговый центр после школы не доставляли ей удовольствие; она просто исчезала из хвоста стаи, когда проходила мимо книжного магазина по пути к чему-то более интересному, и зачастую больше не появлялась.

Но Эллисон была, как Натан, "тихим местом". Она не жаловалась и не сплетничала. Она могла быть рядом с вами полдня, не проронив и двух слов, но если бы вам нужно было поговорить, она бы выслушала.

Она могла бы также задавать вопросы, что доказывало то, что она действительно слушает – не то, чтобы Эмма когда-то проверяла её.

Они являлись подругами с первого класса. Эмма знала, что было время, когда они не были подругами, но она не могла бы искренне припомнить это.

Эмма не всегда понимало, что Эллисон увидела в ней, потому, что Эмма не была особенной, даже когда пыталась.

– Ты хочешь, чтобы я пошла?

– Нет, если ты не хочешь. – Это не было отрицанием.

– Я пойду. Пятница когда?

– Я не думаю, что это имеет значение.

Эмма засмеялась.

Она заметила внештатного учителя, который проходил мимо, когда Эмма доставала книги из своего шкафчика. Почему у них должны были быть книги, вместо электронных текстов, Эмма не понимала.

Она уронила одну, но сумела поймать посыльного, Филипу, за плечо.

– Внештатный преподаватель? Какой класс?

– Двенадцатый, математика.

– Тьфу. Ты сказала Майклу?

– Я не смогла найти его. Ты хочешь проверить нет ли его по пути на английский?

Эмма кивнула.

– Кто учитель? Ты узнала имя?

– Думаю, мисс Хэмптон. Или Хэмстид. Что-то вроде этого, – Филипа съежилась при взгляде на выражение лица Эммы. – Извини, я пыталась, но это не было более ясным.

– Ладно, и этого достаточно. – Это было не так, но что было делать.

Эмма подняла упавшую книгу и направилась по коридору налево, где шкафчики на стенах сменились обычными пробковыми досками и стеклянными шкафами. Она едва не уронила книгу снова, когда столкнулась с другим студентом.

Эрик.

– Привет, – сказал он, как только они поравнялись и снова продолжили идти.

– Не могу говорить, – ответила она, не оборачиваясь. У нее было время, она могла бы признаться, что особо не хотела вести с ним беседу, потому что он напоминает ей о кладбище, и она не хотела думать об этом на данный момент. Или когда-либо.

Он шел рядом с ней.

– Куда направляешься?

– Математический класс мистера Берка.

– Двенадцатый класс, не так ли?

Она кивнула.

– Майкл там. Мне нужно попасть туда раньше учителя, или, по крайней мере, как можно скорее.

– Почему?

– Потому что, – сказала она, чертыхаясь про себя.– Мистер Берк не будет преподавать сегодня в классе.

– Кто же?

– Внештатный преподаватель. Мисс Хэмптон или мисс Хэмпстед. – Она дошла до двери двенадцатого математического класса и заглянула через стекло. Майкл стоял рядом с письменным столом, за которым уже сидел студент. Это был, к сожалению, стол, за который всегда садился Майкл, и Эмма могла сказать, что студент – Ник или кто-то другой – знал это и не имел ни малейшего желания перебираться. Скрипнув зубами, Эмма толкнул дверь.

Майкл не был – еще – расстроен.

Эмма подошла с его стороны, вручила ему свой пакет и стукнула Ника книгой по голове.

– Что за черт. .

– Стащи свою задницу со стула или я переверну на тебя стол, – сказала Эмма кратко. Она попросила бы вежливо, если бы у нее было больше времени. Или если бы она чувствовала себя так, но честно? В этот момент она не была способна на вежливость.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но остановился. Эрик присоединился к Эмме. Он не сказал ни слова, но от быстрого взгляда на его лицо, которое не было особо угрожающим, Ник оттолкнул стул и поднялся. Он добавил несколько коротких слов, когда вставал.

– Майкл, – сказала Эмма, игнорируя Ника, когда ставила стул на место, – мистера Берка не будет сегодня. Он болен. Мисс Хэмптон или мисс Хэмпстид – я не расслышала ее имя ясно, но только один человек будет преподавать в классе сегодня. Я не знаю, есть ли у нее примечания мистера Берка, она может не охватить тот же материал.

– Чем заболел?

– Извини, я не спросила.

Майкл кивнул. Эмма очень боялась, что он собирался спросить ее, как выглядит мисс Хэмптон или мисс Хэмпстид.

– Ты не должна была бить Ника книгой по голове, – сказал он вместо этого.

Эмма сказала:

– Если бы это зависело от меня, я бы не стала. – Она не добавила, что она бы ударила его по его большой, самодовольной роже, потому что, когда Майкл начинал читать лекцию, его, как правило, было трудно остановить. – Я спешила, и книга выскользнула. Я уже роняла ее сегодня.

Майкл кивнул, потому что мог анализировать слова, и они имели смысл. Как правило, Эмма не бегала по школе, роняя книги на головы людей.

– Я увижу тебя за ланчем?

Он кивнул, и она сказала:

– Внештатный преподаватель, скорее всего, не знает о тебе.

– Никто не может знать все обо всех, Эмма.

– Нет, но она, вероятно, понимает намного меньше, чем мистер Берк.

Если она делает что-то не так, помни об этом. Она не знает ничего лучшего. У нее не было времени, чтобы узнать.

Он снова кивнул и сел, положив свой учебник на стол и осторожно устраивая свой ноутбук точно по центру стола. Она оставила его, потому что это могло занять десять минут.

Эрик следовал за ней. Он не сказал ни слова.

– Что это было?

– Майкл – высоко функционирующий аутист, – она ответила. Она помедлила немного, у нее не было времени на этот разговор, который грозил попасть в перечень ее промахов, но она чувствовала, что была должна ему. – Я знаю его с детского сада. Ему, в самом деле, хорошо здесь, – добавила она, словно защищая, – и он не нуждается в постоянном Эде – помощнике, начиная со средней школы. Но он очень следит за своим распорядком, и не очень хорошо реагирует на неожиданные изменения.

– И чувак, в которого ты бросила книгу?

– Он мудак – Ты ходишь, бросая книги в каждого мудака в школе, не собираясь оставлять классы.

Несмотря на себя, Эмма улыбнулась.

– Майкл всегда сидит за тем же самым столом в каждом классе, где учится. Все, кто находится в его классах, знают это. И учителя тоже, – добавила она. – Но внештатные преподаватели могут быть не в курсе.

Если бы Ник остался на том стуле, то Майкл, вероятно, взорвался бы от гнева, прежде чем учитель разобрался бы, сорванный урок... – она покачала головой. –Это было бы плохо. И Ник знал это.

– Ты бы действительно перевернула на него стол?

– Я бы попробовала. Но это тоже расстроило бы Майкла. Он не сторонник насилия. – Она добавила, – Спасибо.

– За что?

– За то, что подошел. Я не уверена, что Ник ушел, если бы там не было тебя.

Была очередь Эрика пожимать плечами.

– Я ничего не сделал.

– Нет. Ты и не должен был. – Она печально улыбнулась. – Я не всегда такая... агрессивная. Майкл сидит не во всех учебных классах. Он испытывает затруднения из-за меньшего количества учебных предметов, но он также ненавидит английский.

– Ненавидит?

– Там слишком много, основанного на мнении, и он должен сделать выбор из слишком многих вариантов. Ничего достаточно конкретного, а выбор всегда вызывает в нем напряжение. Ты бы видел его в художественных классах. С другой стороны, – добавила она, остановившись перед дверью. – Я должна посещать все занятия.

– Как и я, – сказал он ей и открыл дверь в английский класс.

– Эмма, ты в порядке?

Эмма моргнула. Половина английского урока уже прошло. Как правило, все, что помогло английскому пройти быстрее – было хорошим. Но она пропустила, что бы там, ни было, что-то хорошее, глядя на часы, которые показывали двадцать минут от начала урока.

– Эмма?

Она повернулась, чтобы посмотреть на Эллисон, которая наблюдал за ней слегка прищуренными карими глазами, которые очки делали просто огромными.

– Я в порядке.

Эллисон поглядела на компьютер на столе Эммы. Экран, на котором должны были быть примечания в напечатанной виде, был идеально чистым и белым.

– Я пошлю тебе по электронной почте, что ты пропустила.

– Не беспокойся об этом. Я могу прочитать на нем. – Она опустила пальцы на первый ряд клавиатуры и прислушалась к голосу мисс Эван. Он был, как всегда, сильным, но некоторые слоги и слова, казалось, сливались вместе в тумане шума, что совсем не отличалось от жужжания. Эмма подумала, почему слово гудение было изобретено.

Она попыталась сконцентрироваться на словах, разделить их, найти достаточно смысла в них, чтобы она могла напечатать что-то.

– Эм? – Эллисон перешла от выражения незначительного беспокойства к сильной обеспокоенности, теряя единственный слог – но это была Эллисон; она никогда не говорила зря в повышенном тоне.

Эмма смотрела на свою подругу и увидела, что Эллисон, фактически, не смотрела на нее. Она смотрела на экран ноутбука Эммы.

Привлеченная пристальным взглядом Элли, Эмма тоже посмотрела на него. Она отдернула руки от клавиатуры, как будто та обожгла ее.

Она набрала: Ох, мой бог, Дрю, помоги мне, помоги мне, Дрю, бога огня нет Потянувшись, она закрыла крышку ноутбука.

– Пришли мне свои примечания.

– Эмма? – Эллисон была достаточно обеспокоена так, что чуть не врезалась в край шкафчиков в переполненном коридоре между классами.

Эмма покачала головой.

– Я... Я в порядке.

Ничего не случилось на искусстве и математике; в ее компьютере не появились слова не имеющие отношение ни к уроку, ни к ней. Но она чувствовала холод.

– Эмма? – Великолепно. Стерео. Она взглянула на подошедшего Эрика. – Ты в порядке?

Закрыв глаза, она глубоко вздохнула, удостоверилась, что ее ноутбук был на месте и убедилась дважды, что он был закрыт.

– Да. Эллисон, – сказала Эмма. – Это – Эрик. Он выручил меня, когда я столкнулась с придурком Ником в математическом классе Майкла этим утром. Эрик, моя лучшая подруга, Эллисон.

Эллисон улыбнулась Эрику – он был новичком, и он помог Майклу.

Это, Эмма должна была признать, было частью причины, почему она нашла его менее страшным. Она ускорилась.

– Мы должны поспешить, – сказала она ему. – Мы встречаемся с Майклом на обеде.

Кафетерий, с его шумом и его постоянно теснящимися людьми, не был любимым помещением Майкла. Как и комната, в которой стол мог легко быть выделен как его. Первый день он приехал к Эмери, Эмма, нашла его слоняющимся около дверей. Он не ждал ее. Он прогуливался маленькими узкими кругами.

Кричать ему в ухо, когда он проходил мимо, не имело смысла – он не реагировал. Прикосновения, с другой стороны, всегда привлекали его внимание. Она твердо положила руку на его плечо, а когда он сказал:

– Ох, привет, Эмма, – она направила его в кафетерий. Филипа и Эллисон остановились сзади, а Эми пошла вперед, расчищая дорогу – просто говоря всем убраться с дороги. Они нашли стол с достаточным пространством, чтобы оградить Майкла с одного края, и менялись, удерживая очередь за обедом.

Эми имела большие преимущества как неофициальный представитель в тот первый день? Это ясно давало понять, что она тоже наблюдала за Майклом и любой, кто пытался выискивать его странности, должен был готовиться к социальным сложностям, которые продолжались бы до самой смерти, не такой далекой.

Было труднее контролировать другие классы, но и они делали жизнь Майкла чуть менее гладкой.

После первого дня Эллисон и Эмма объяснили, что, если бы Майкл нашел свободный стол и сидел там, они взяли бы обед и присоединились к нему. Он сделал это, хотя он всегда выбирал пустой стол, самый близкий к двери.

Майкл принес сложенный в пакет с обедом из дома. Учитывая еду в кафетерии, это было, вероятно, к лучшему. Если бы ему предлагали, он бы иногда ел другую еду, но он был – на удивление – чрезвычайно придирчив к еде. Он также участвовал бы в разговоре, если бы тема заинтересовала его. Учитывая, что они были в кафетерии, это происходило редко. Он завел еще несколько друзей где-то в девятом классе, и одной из вещей, которые очаровали его, были подземелья и драконы. Ему также нравились компьютеры, компьютерные игры, и веб-комиксы, и в десятом классе, Оливер и Коннелл часто занимали места рядом с Майклом или стоящие перед ним.

Это продолжалось и в одиннадцатом классе, а долгие и извилистые обсуждения – для тех, кто не был заинтересован в D & D – шли полным ходом к тому времени как Эмма достигла своего стола. Она нахмурилась, потому что рядом с Майклом сидел студент, которого она не узнала. Он не был их одногодкой, но она знала большинство двенадцатиклассников по виду. Может быть, он был новеньким?

Но он сидел около Майкла, он был совершенно незнаком, а Майкл, казалось, даже не был заинтересован. Один взгляд на стол ясно дал понять, что он не выдержит нахождения в кафетерии для того чтобы поесть.

– Эмма? – спросила Эллисон. Эмма стояла, держа поднос, а Эллисон пожала плечами и села.

Она села прямо на незнакомца и прошла сквозь него.

На мгновение странный студент и ее лучшая подруга наложились друг на друга. Эмма быстро моргнула, наблюдая, как линии лица незнакомца смешиваются с Эллисон, поднос скользнул вперед в ее руках. Эрик поймал его, прежде чем она полностью уронила его.

– Эмма?

Она покачала головой, поскольку незнакомец встал. Выражение лица Эллисон медленно освободилось от его черт, когда он шевельнулся.

Его глаза расширились, когда он встретил Эмму, а затем он улыбнулся и махнул. Она открыла рот; он покачал головой, и под ее взглядом он исчез из вида.

Глава 3

Эрик поставил спасенный поднос Эммы напротив Эллисон и сел сам.

Эмма уставилась на свою еду. Ей было не до нее сейчас.

– Эм?

Она улыбнулась Эллисон через стол; это была натянутая улыбка и это явно не заставило Элли почувствовать себя лучше.

– Я в порядке. Честно, я в порядке. У меня просто болит голова. Вот и все.

Майкл повернулся к ней:

– У тебя болит голова?

Это было совсем не то, в чем Эмма нуждалась. Она могла бы, в крайнем случае, соврать Эллисон. Она могла бы соврать Эрику, потому что она не знала его и не нуждалась в очевидном беспокойстве незнакомца. Врать Майклу, однако, было иным делом. Она могла бы сказать Эрику – или Эллисон – что у нее постоянные головные боли, и они могли бы притвориться, что верят ей; Майкл бы словил её на этом, и если бы она оправдывалась, это бы расстроило его, потому что то, что он знал и то, что она претендует на правду, не было одним и тем же.

– Я споткнулась, когда выводила Лепестка на прогулку прошлой ночью. Ударила голову обо что-то.

Брови Эллисон взметнулись, но она ничего не сказала.

Майкл, позабыв подземелья и драконов, нахмурился. Не удивив никого, кроме Эрика, он начал расспрашивать ее о возможных симптомах. Эмма прервала его, спросив, чего именно это могут быть симптомы, и он очень серьезно ответил:

– Сотрясение мозга. Я думаю, тебе следует пойти к врачу, Эмма.

Эмма чрезвычайно не любила навещать доктора. Если на то пошло, этого также не любил делать и Майкл – но он настойчиво продолжал быть последовательным в действиях. И если вы хотели, чтобы он оставался спокойным, вам следовало иметь ту же логическую цепочку.

Спасение прибыло с неожиданной стороны.

– Эй, не тратьте впустую свое время на Эмму, – сказал ясный и раздражающе веселый голос Деб Макаллистер, которая, сопровождаемая Эми и Нэн, приостановилась на пути к выходу.

– Да? – спросил Эрик, поворачиваясь на скамейке.

– Ей никто не нужен.

Эрик бросил взгляд на Эмму, которая пожала плечами и кивнула.

– Это правда. Я никого не ищу.

Эрик в ответ пожал плечами.

– Я тоже. – Он улыбнулся вежливо Деб и Нэн, улыбнулся совсем по-

другому Эми и возвратился к остаткам своего обеда. Он не был, в отличие от большинства парней, быстрым едоком.

– Жаль. – Голос Деб был доброжелательным. На самом деле, учитывая Деб, она, вероятно, пытается быть полезной. На свой лад.

Нэн улыбнулась застенчиво и представилась Эрику, который – как будто он был чьим-то дедушкой, а не их одноклассником – встал из-за стола, чтобы пожать ей руку. Это вызвало тишину, но это была приятная тишина. Нэн не была, в классическом значении слова, красивой, но у нее были длинные, густые, прямые темные волосы, которые были предметом зависти для каждой девочки в школе, кроме Эми, а ее глаза были прекрасного коричневого цвета на фоне такой же прекрасной кожи. Она могла говорить Мандарин, но не хотела делать этого, если она не была со своими кузенами, пятеро из которых учились в Эмери. Эмма спросила ее, однажды почему, и Нэн сказала: "Я не чья-то экзотическая любимая собачка. Я не хочу лаять по команде”.

А Эми?

– Эрик, что ты делаешь в пятницу вечером?

– А что?

– У меня большой – я имею в виду большой – просторный дом. Почти все одноклассники будут там, и если ты хочешь познакомиться со всеми ними. Я могла бы отправить тебе приглашение по Е-мэйлу, – добавила она. – Но ты ведь новичок, поэтому у меня еще нет твоего почтового адреса.

– Ты пойдешь, Эмма?

– Да.

– Хорошо. Не могла бы ты сказать Эрику, где и когда это будет проходить, и отправить мне его почтовый адрес, если он у него есть?

Мне нужно идти на ежегодное собрание комитета – я опаздываю.

– Конечно. – Она наблюдала, как голова Эми исчезает за дверями кафетерия и потом произнесла. – Засунь свой язык обратно. У тебя текут слюни.

Эрик засмеялся.

– Так очевидно?

– Ну, ты парень. По крайней мере, не пытался есть и разинуть рот одновременно.

Он снова засмеялся.

– Не смейся, – сказала она с гримасой. – Я наблюдаю за тем, как это происходит, по меньшей мере, раз в семестр.

Когда урок истории закончился, школьный день также подошел к концу.

Эмма подошла к своему шкафчику, сложила в него учебники, а потом долго стояла, прислонившись к узкой оранжевой двери.

–Эмма?

Она подняла взгляд. Эрик, сумка свободно свисала с его плеча, наблюдал за ней.

– Ты чувствуешь себя хорошо?

– Да, все хорошо. – Она отодвинулась от дверцы и поморщилась. – Я страдаю от чего-то вроде головной боли.

– Может следует прогуляться?

Эмма пожала плечами. Она перекинула рюкзак на правое плечо и направилась дальше по коридору.

– Я буду в порядке, – сказала она ему, когда стало ясно, что он идет вслед за ней. – Эллисон проводит меня до дома.

– Твоя мама водила тебя к доктору?

– У меня не было и нет сотрясения. Просто болит голова.

– Мигрень?

– Слушай, Эрик, ты не моя мама, за что я благодарна, потому что едва ли могу обратиться к одной, которая у меня есть, – она стиснула зубы и подняла руки ладонями вверх. – Нет, прости, я знаю, что была не права. У меня болит голова. Я пойду домой и отосплюсь.

Эрик поднял обе руки в знак капитуляции. Если ее язвительный комментарий и задел его, он не показал вида, и если бы у нее не стучало в висках, а свет в помещении не причинял бы боли, она бы улыбнулась.

– Вот что я тебе скажу. Ты можешь следовать за мной на приличном расстояние, и если я рухну без сознания, снова позвонишь моей маме.

Это может занять немного больше времени, пока она явится, потому что она на работе.

Эллисон ждала ее возле широких мелких ступеней, на которых прыгали авантюрные скейтбордисты. Единственное о чем скучала Эмма зимой – это отсутствие скейтбордов.

Эллисон оставила обычные тихие и заинтересованные вопросы, которые она любила задавать, и начала с единственного слога.

– Эм? – Она протянула руку, и Эмма взяла ее. Очевидно, судя по тому, как выражение лица Эллисон изменилось, она схватила ее слишком сильно.

– Извини, – удалось выдавить Эмме. – Свет раздражает глаза, Элли. И шум вызывает головокружение. Чувствую, будто кто-то пронзает мне спину с... с горячей колотью. Кажется, меня сейчас вырвет.

– Давай я позвоню твоей маме.

– Издеваешься? Меня вырвет прямо в машине, и ты знаешь, кто будет убирать это позже. – Не то чтобы её мама не попыталась бы. – Просто помоги мне дойти до дома, – она сделала паузу, затем выдавила – Где Майкл?

– Он разговаривает с Оливером.

Для Майкла поход со школы домой никогда не был столь напряженным, как добираться туда. Что имело значение – идти в очень странное место из безопасного всегда было худшим.

– Спросить его, не нужно ли, чтобы мы его дождались?

Эллисон кивнула и затем сказала, очень мягко:

– Тебе надо отпустить мою руку. Садись на ступеньки, так чтобы ты не упала. – Она помогла Эмме пристроиться на ступеньке и поколебалась возле нее минуту.

Эмма слышала шаги позади неё. На самом деле, она слышала шаги изо всех направлений, но одни были громче остальных. Эллисон не двигалась так что, это не могли быть её шаги.

– Эмма, – сказал Эрик, говоря очень, очень тихо. – Позволь мне отвезти тебя домой.

– Я в порядке.

– Нет, ты не в порядке. У меня есть машина, – добавил он.

– Ты водишь?

– Зависит от того, кого ты спросишь. У меня лицензия, если это поможет.

– Нет, слушай, я...

– Если тебя вырвет в машине, я всё почищу. Иди спроси Майка, если его нужно подождать, – добавил он. Эмма не могла видеть Эрика; в этот момент её глаза были закрыты, и руки покрывали их. Но она догадалась, с кем он разговаривал, и она услышала, как удаляется Эллисон.

– Не называй его так.

– Что?

– Не называй его Майк. Это не его имя и он не признает его за свое. – Ей хотелось расплакаться от боли. Она замолчала.

– Я отвезу тебя домой, – сказал он, все тем же тихим голосом.

У нее больше не было сил, чтобы снова отказаться. Но очевидно, были силы, чтобы ее вырвало.

Машина была агонией. Завернувшись калачиком, Эмма едва не плакала. Едва. Ее снова вырвало, но Эллисон была на заднем сидении рядом с ней и она держала что-то перед лицом Эммы. Эрик был самым худшим водителем в мире, или просто любое движение вызывало волны тошноты.

Она пыталась произнести имя Майкла, но у нее не очень хорошо выходило. Более того, это было хныканье и Эмма решила не разговаривать.

– Майкл здесь, – сказала Эллисон тихо. – Он на переднем сидении с Эриком. – Рука Эллисон была холодна, когда она коснулась лба Эммы. Она хотела опереться об нее.

– Остановите это, – прошептала она никому. Или всем. – Пожалуйста, остановите это.

И она услышала голос Эрика, хладнокровный и тихий, превратившийся в такой громкий звук, что это могло бы заставить её уши кровоточить.

– Это пройдет, Эмма. Извини.

Эрик соврал. Он вез её не домой.

Эмма пережила мучительные и бесконечные остановки и запуски, которые являли собой вождение Эрика, и она должна была прибыть в виде одной детали, потому что она чувствовала агоническую трещину от раскрытой дверцы машины, чувствовала изменение света, как только покинула автомобиль, её глаза плотно закрылись. Эрик поднял её; это должен был быть он. Эллисон и Майкл не были бы способны нести её в такую даль между ними двумя.

Но он не несет её знакомой дорогой до дома; он не несет её туда, где Лепесток бы лаял или скулил. Вместо этого, он нес её другой дорогой в знакомое здание: госпиталь и это приемный покой.

Она могла бы услышать короткие, суровые обрывки разговора, который проходил между Эллисон и допускающим. Она не могла увидеть человека, но голос регистрирующего был женским, вторгающийся в беседы других незнакомых голосов, которые кричали – буквально – для привлечения внимания.

Она хотела бы потерять сознание, потому что если бы она отключилась, то была бы вдалеке от них. Но она не отключилась, так как это было бы помилованием. Вместо этого, она слушала чистый голос Майкла, задающего вопросы. Она не смогла приблизительно расслышать вопросы, но это не имело значения; Майкл пришел сюда по причине и он будет услышан. Даже, если на самом деле, отвечающий больше не имеет желания слушать. Вы должны были любить Майкла за это, потому что, если вы этого не делали, то задушили бы его.

Она сдвинулась, пытаясь сесть прямо, и закончила тем, что свернулась на стуле вперед, в отчаянии пытаясь, чтоб ее не стошнило третий раз. В некоторым смысле, она ощутила знакомые руки на своих плечах и спине, и она знала, что её мама звонила и каким-то образом приехала.

Она пыталась извиниться перед мамой, облажалась, и также сконцентрировалась на том, чтобы не стошнило. Потому что её мама была там. В том, что болеешь, есть что-то, что с легкостью переворачивает всю твою жизнь и твоей матери. Даже когда отец был здесь, это её мама, которая проводила часы у постели, и мама, которая мыла её, убеждалась в том, что она выпила и контролировала её температуру.

Это была её мама, которая сейчас была здесь, теряя свои рабочие часы и рабочее время. Эмма попыталась принять вертикальное положение на стуле, пыталась открыть глаза, пыталась сказать своей матери, что она, как обычно, в порядке. Даже, если это являлось ложью. Некоторую ложь, ты мог бы сделать правдой, достаточно говоря об этом.

Но она не могла сказать это сейчас.

Она пыталась. Она пыталась говорить громче, дабы заглушить иные звуки, все другие слова. Она почувствовала руку в своей руке и не могла сказать, кто это был. Она хотела крепко сжать руку, но даже от этого движения запястье заныло, кожа её рук визжала в протесте.

Она желала остановить это. Ей было все равно, если она умрет; смерть была бы лучше, чем это. Лучше. Чем. Это.

Это не было первое время в её жизни, когда она чертовски хотела остановить что-то. А это время? Боль была другая. Она хотела рыдать. Но это было, как то, что если старая боль и новая боль комбинируются странной алхимией, позволяющей ей запомнить, позволяющей ясно и четко дать понять, что боль отрицала все остальное.

Похороны Натана. Смерть Натана.

Она вспомнила, как стояла и смотрела у вырытой могилы. Она думала, чтобы помочь, копать землю лопатой, засучить свои рукава – или нет – стоять в грязи, как она осыпалась дюйм за дюймом, став, наконец, местом отдыха, конечной остановкой. Но там не было лопат.

Когда она прибыла туда, не было ни одной лопаты. Зонты – да, потому что небо было облачно и пасмурно, но они еще не были раскрыты, они были туго упакованы в ожидании дождя. Вместо этого было отверстие, около которого по большому брезенту была нагромождена высокая насыпь грязи. И около этого, в сумке – мешке – маленький контейнер, невзрачный деревянный.

Ее мать сказала, что не нужно идти, чтобы увидеть как похоронят пепел. Как будто. Мать Натана, глаза красные и опухшие от слез, голос сырой, обратился к ней, обнял ее, подержалась секундочку за единственную женщину на кладбище, которая так сильно любила Натана. Именно поэтому она приехала. Поэтому. Стоять, быть обнятой, осознать потерю, которая отличалась, и в то же время почти так же велика, как ее собственная.

Эмма не плакала. Эмма не плакала и не говорила; она была приглашена, чтобы сказать что-нибудь на похоронах, а она беззвучно смотрела на телефон, в котором отец Натана ждал ответа, которого никогда не будет. Эмма никогда не была королевой драмы. Почему?

Потому что ее волновало, что думают другие люди. О ней. Такая заботливая, она была похожа на хрупкий, маленький щит против мира; это прорвалось сквозь все это время. Боль.

Но не как эта. Щит исчез; разрушенный или отброшенный, это не имело значения.

Видение. Дистанция. Видя истину надгробий. Нет ее имени выгравированного в скале. Сроки, да. Рождение. Смерть. Ничего более между ними. Ничего о любви. Ничего о месте успокоения.

Ничего о том, кем он был, кем он мог стать. Потому что это не имело значения. Ничего не имело значения больше ни для кого, кроме Эммы.

Эммы и матери Натана.

Она хотела умереть. Она хотела умереть. Потому что тогда все будет кончено. Все потери, все горе, вся боль, пустота. И она ничего не сказала тогда. Ничего. У нее не было такого, чтобы она заползала в свою комнату и глотала таблетки своей матери, или ложилась в ванной и вскрывала свои вены. Как будто смерть была чем-то личным, как будто смерть была – так или иначе – врагом, который имеет лицо и смотрит вниз, она не доставила бы ему удовольствие видеть, как сильно ей больно. Опять.

Она хотела кричать. Она открыла рот.

Она чувствовала движение, чувствовала острую боль, чувствовала давление звука на свой череп, как будто ее родничок никогда не закрывался, и ее голова могла быть раздавлена по неосторожности, а не по злобе.

И затем, внезапно, весь звук и вся боль, казалось, сосредоточились в одном месте, одной яркой точке, только за пределами ее тела. Она почувствовала, на мгновение, что падает, что единственная вещь, которая удерживала ее, была сенсационна. Круто-прохладный бриз коснулся ее лба, как мягкие, устойчивые пальцы, мягко убирали волосы, которые лезли ей в глаза.

Росток, Росток, ты не должна быть здесь.

Она чувствовала, как боль концентрируется, весь звук собирается в одной точке, которая покинула ее всю, и она вдруг села, ее тело стало легким, боль исчезла.

– Папа?

–Эм, – произнес он.

Она открыла глаза. Комната не была темной; она была ярко освещенной и полна людей в различных состояниях здоровья. Она увидела Майкла, сидящего рядом с Эллисон, увидела Эллисон, сидящую возле её мамы. Она увидела других людей, незнакомцев, сидящих рядом друг с другом, и некоторых из них одних. И в свете приемного покоя, она также могла увидеть своего отца.

Она поднялась, освобождая свои руки.

– Папа.

Он повернулся к ней лицом.

– Эм, – повторил он снова, а затем его пристальный взгляд устремился далеко мимо ее лица и медленно остановился на лице ее матери. Взволнованное лицо ее матери, огорченное выражение ее матери. Эмма начала говорить что-то и затем остановилась. Ее мать пыталась не кричать.

– Она не может тебя видеть, не так ли?

– Нет.

– Папа...

Глаза ее отца были слабо люминесцентные, это были его глаза, но они были слегка неправильные. Он наблюдал за своей женой. Эмма снова повернулась, чтобы посмотреть на мать. Чтобы увидеть, что руки ее матери держали руки дочери, хотя Эмма теперь стояла в пяти футах от стула, в котором сидела свернувшись. Она пыталась смотреть на себя, на то, что ее мать все еще крепко держала. Она не могла. Она видела смутный, расплывчатый контур, который мог быть, или не мог быть образом Эммы.

Это было очень, очень тревожно.

– Она не видит и меня тоже, так ведь?

– Нет, Эм. – Он оглянулся на свою дочь, с печальным выражением. – Тебе не следует быть здесь, Росточек.

– Нет. Не следует. Значит ли это то, что я... мертва?

Его улыбка была тихой и усталой; в его выражении лица была частичка беспокойства Мэрси Холл.

– Нет.

– Тогда это значит, что я скоро буду мертва?

– Нет.

– Папа – что происходит со мной?

Её отец повернулся, чтобы посмотреть на Эрика, тихо стоящего в центре комнаты.

Эрик, сложив руки на груди, смотрел на Брендана Холла. На него, а не через него. Эмма поглядела на остальных друзей. Они все еще сидели возле ее матери или друг друга; ни один из них не заметил стоящей Эммы.

Но Эрик, явно, видел. Он был, Эмма поняла с небольшим удивлением, более высоким, чем ее отец, и он потерял дружественную, спокойную улыбку, которую она сопоставляла с его лицом. Его волосы выглядели более темными, коричневый цвет его глаз почти такой же самый цвет, как у его учеников.

– Скажи ей.

– Скажи мне что? Эрик?

Эрик встретил ее пристальный взгляд на мгновенье, а затем отвел взгляд.

– Эрик, я не хочу выглядеть сукой, но ты знаешь, если я начинаю что-

то, то довожу это до конца. Что, черт возьми, происходит?

Он ничего не сказал, и она шла к нему, пытаясь не сжимать руки в кулаки. Когда она была на расстоянии трех футов от него, она остановилась.

– Эрик, – она сказала, понизив голос. – Пожалуйста. Скажите мне, что происходит со мной, потому что я не хочу проводить так каждый день, начиная с сегодня, делать это, пока я не умираю.

Он закрыл глаза, но когда он заговорил, он обратился не к Эмме, а к ее отцу.

– Вам не следует быть здесь, – сказал он тихо.

Её отец ничего не ответил.

– Еще не слишком поздно, – Эрик продолжал, его голос был ниже, чем был у Эммы, слова были спокойно интенсивные. – Она стоит на краю.

Она не должна спотыкаться за него и падать.

– Она не может продолжать в том же духе, – сказал ее отец, наконец.

– Сделай мне одолжение, позволь мне узнать собственную дочь.

– Я сделаю это.

Эмма думала, что ее отец не скажет ничего, такое у него было выражение лица. Она видела его достаточно часто, чтобы знать это, потому что он использовал его, когда спорил с нею. И с ее матерью.

Но он удивил ее.

– Я не мог стоять в стороне и ничего не делать. Она не может выжить слушая все...

– Она сможет, – сказал Эрик. – Она только должна сделать это в течение трех дней. Возможно, вы не понимаете то, на что будет похожа ее жизнь, – добавил он. – Возможно, вы столь же недальновидны, как и она, и вы можете видеть только сегодня. Но вы не поможете ей. Вы не должны быть здесь.

Ее отец медленно кивнул. Он сделал несколько шагов назад, и Эмма закричала, бессловесно, и побежала мимо Эрика.

Эрик позвал ее по имени, и она почувствовала это, как удар, он замедлил ее, и причинил ей боль, но этого было недостаточно. Ее отец был там, и так или иначе, каким-то образом он понял, что она переживала, и пытался избавить ее от части боли.

И она хотела этого.

Она не была готова позволить ему уйти. А он собирался оставить ее; она тоже видела это. Нет. Нет. Она сделала это. Однажды она сделала это. Она видела, что глаза ее отца расширились, когда она бежала к нему, и она увидела, что он поднял перед собой ладони, как будто говоря ей, остановиться. Она замедлилась, но снова, недостаточно.

– Папа...

– Эмма, не...

Она потянулась и схватила руки, которые он поднял, чтобы остановить ее. Его руки были холодными. Его глаза расширились, округляясь; свет, который горел в них, потух.

И она услышала, прямо возле себя, и в ту же самую секунду, сквозь себя, единственное слово потрясенной матери.

– Брэндан!

Глава 4

Все происходило медленно, и все случилось разом; это было, как если бы Эмма была двумя людьми сразу или двумя половинами одного человека. Одна часть, сидела рядом с ее мамой, держала ту за руку, слышала внезапное изменение маминого дыхания: остроту, непривычный страх и надежду.

Другая часть держала за руку отца, повернувшись в сторону матери с осознанием того, что мама могла бы увидеть его. Могла бы увидеть Брендана Холла. Она могла бы увидеть цветной оттенок лица её матери, потому что страх всегда так делал с ней.

Она видела, что Эллисон стояла, видела как ее рот произносил слова, “Мистер Холл?” хотя не прозвучало ни звука. И она видела Майкла.

Пристальный взгляд Майкла на лицо ее отца был нечитаемым, у него всегда был такой взгляд, когда он обрабатывал неожиданную информацию и не знал, как к ней относиться.

Он жил в рациональной вселенной. Он должен был. Все иррациональные, непредсказуемые вещи не имели смысла для него, и, что еще хуже, они были угрожающими, потому что не имели смысла. Вещи, которые могли быть объяснены с исчерпывающей полнотой, он требовал – а он мог потребовать довольно не много – вещи, которых он боялся.

Но такое… мертвый отец Эммы… Как она могла объяснить нечто подобное Майклу? Когда она не понимала этого сама?

Она сказала, чувствовала, что сама сказала:

– Майкл, он – все еще мой отец. Он – тот же самый человек, которым был. Он не опасен.

Но Майкл, казалось, не слышал ее. Он, вероятно, потратил много лет, чтобы научиться смотреть на людей, когда они говорили. Она вспомнила и то, глупо вспоминать это сейчас, что все время говорила ему, что он должен был смотреть на людей, когда они говорили, чтобы они знали, что он слушал. И она вспомнила, как он смотрел на нее, выражение его лица серьезное, и что он сказал.

– Эмма, я не слышу глазами.

– Ну, нет. Никто не слышит.

– Тогда зачем я должен смотреть на людей, что бы они знали, что я слушаю?

У нее не всегда хватало терпения и ей потребовалось три дня, чтобы придумать лучшее выражение.

– Чтобы они знали, что ты обращаешь внимание. – Она так гордилась собой за это, потому что это сработало.

– Брэндан? – прошептала ее мать.

Ее отец – выражение его лица Эмма никогда не забыла бы, сказал:

– Мэрси. – Только это.

Она хотела отпустить руки своей матери. Но не смогла.

Вместо этого, наблюдая за Майклом, она отпустила своего отца.

Комната разрушилась; свет погас. Эмма почувствовала внезапный, резкий рывок, как будто она плавала, и сила тяжести, наконец, соизволила заметить ее. Она упала, крича в тишине, к земле – но земля, в этом случае, очень походила на дешевый винил, и не причинила боли, когда она врезалась в нее. Сильно.

Она открыла глаза, мигая от чрезвычайно резких люминесцентных ламп приемной. Отсутствие ног вызвало панику на мгновенье, прежде чем она поняла, что они были поджаты под нее. Она повернулась и увидела профиль своей матери, ее немного отвисшую челюсть, ее широкие глаза с темными кругами от недосыпания.

– Мама, – прохрипела она. – Мои руки. Пальцы покалывало будто иголками-булавками, и они казались серыми. Или синими.

Ее мать покачала головой; голос Эммы вернул ее в реальность.

– О, Эм, мне очень жаль, – сказала она. Было совершенно ясно, она должна была поработать, чтобы освободить свои руки, или освободить руки дочери. Их руки тряслись, но Эмма сложила свои на коленях, мать подняла свои руки к лицу, и очень медленно уронила голову в них.

– Мам...

Мэрси Холл покачала головой.

– Мне очень жаль, Эм... У меня... У меня был очень долгий день.

Эмма отвела взгляд от матери.

– Майкл? – медленно и отчетливо произнесла она. Майкл, казалось, не слышал ее. Он смотрел прямо вперед. – Эллисон?

Эллисон, с другой стороны, повернулась, чтобы встретить пристальный взгляд Эммы.

Эмма жестом указала на Майкла, и через секунду, Эллисон глубоко вздохнула и кивнула. Она повернулась и пошла к Майклу, называя его по имени. Майкл все еще смотрел. Когда Эллисон стала перед ним, он не прекратил; Эмма могла только предположить, что он видел.

Эллисон опустилась на колени перед Майклом и взяла его руки в свои.

– Майкл, – повторила она более мягко.

Он моргнул, и его пристальный взгляд медленно перемещался на месте, пока он не смог видеть Эллисон. Он был тверд. Но он был тих.

Эмме хотелось, чтобы он не напоминал тихого кролика, пойманного в свете фар. Он мигнул.

Эмма медленно вытащила ноги из-под себя. Они тоже покалывали, и она морщилась, когда опускала их на пол. Но она попыталась стоять, и когда она это сделала, Эрик шевельнулся. Она почти забыла о нем, что было глупо.

Он пересек комнату и предложил ей руку; она смотрела на его ладонь, пока он не опустил ее. Он был тих. Она тоже молчала, но ее взгляд говорил: " Мы поговорим об этом позже."

Его невысказанность была громкой.

Она пошла к Эллисон и Майклу, и встала около Эллисон; она присела бы около нее, но еще не доверяла своим коленям или ногам.

– Майкл?

Он поднял взгляд. Он все еще сидел, и это было, вероятно, к лучшему.

– Эмма, – сказал он. Она улыбнулась, и не потому что была счастлива. Это было нужно, чтобы успокоить его.

– Я здесь, – сказала она ему, в то время как Эллисон продолжала держать его руки.

– Эмма, это был твой папа. – Это был не вопрос.

Если бы это был кто-либо другой, она бы солгала, и это вышло бы чисто и естественно. Ложь была тем, что говорят другим чтобы было легче – так или иначе – мы надеемся, для них, но часто более эгоистично для себя. Ложь, Эмма поняла, когда ее взгляд быстро метнулся к матери и обратно, была тем, что говорят себе, когда весь мир в мгновенье обращен в прах, и нужно снова поставить его на ноги.

Но Майкл? Майкл даже не понял, что ложь должна была делать, пока ему не исполнилось девять лет. Он не понимал, что то, что он знал и то, что другие люди знали, не было, по сути, одним и тем же. Эмма не помнила времени, когда она не понимала этого. И она не была уверена почему, в девять, Майкл начал учиться. Но он начал, он просто не трудился лгать, потому что он видел преимущество честности и был известен за это.

Не врать, однако, и не лгать были совершенно разные вещи. Эмма могла солгать, но это то, что толкнуло бы его через край, на котором он явно балансирует. Потому, что он знал, что он видел, и она ничего не могла сказать, чтобы изменить это.

Она вздохнула, успокоилась.

– Да, – сказала она ему спокойно, в то же самое время, как Эрик сказал:

– Нет.

Эллисон повернулась и уставилась на Эрика. Она поднялась, все еще держа руки Майкла. Она передала их Эмме, которая могла теперь нормально стоять на ногах. Майкл смотрел на Эрика и Эмму, и Эмма сказала, быстро:

– Эрик не знает, Майкл. Помните, он никогда не встречал моего отца.

Он новенький здесь.

Эрик открыл рот, чтобы сказать что-то, и Эллисон наступила, очень твердо, на его ногу. Она не пинала его, как это делала Эмма. Эллисон очень не хотела причинять кому-либо боль.

Майкл, однако, кивал. Это продолжалось слишком долго. Эмма освободил одну руку и очень нежно поглаживала обратную сторону руки Майкла, пока он не остановился.

– Он умер, Эмма.

– Да.

– Он раньше чинил мой велосипед.

– Да.

– Почему он был здесь?

Она начала говорить, что не знает, потому что это было правдой. Но она остановила себя. Все было гораздо сложнее, когда Майкл был рядом. Но также все было более чистым.

– Он пытался помочь мне, – сказала она, вместо этого.

– Как?

– Я думаю, что он знает, что именно вызывает головные бол".

– Это не сотрясение?

– Нет.

– О. – Пауза. – Куда он ушел?

– Я не знаю.

– Он вернется?

– Я не знаю, Майкл. Но я надеюсь на это.

– Почему?

– Потому что я скучаю по нему, – сказала она мягко.

Майкл кивнул снова, но на сей раз, это был нормальный кивок.

– Я тоже скучаю по нему. Он, правда, был призраком?

– Я не думаю, что призраки существуют.

– Но я видел его.

Она кивнула.

– Я тоже видела его. Но я не знаю, кем он был.

– Он выглядел так же, – Майкл рассказал ей. – И ты сказала, что он тот же.

Она сказала это. Она помнила.

– Я думаю, что призраки, предположительно, страшные, – предложила она. – Вот почему я думаю, что он – не призрак. Разве он был страшным?

– Нет. Да, конечно. Немного.

Эмма приняла это.

– Он не хочет забрать тебя? – продолжал Майкл. – Ты не собираешься умирать, не так ли?

– Все умирают, – сказала она ему.

– Но не сейчас.

– Нет, Майкл, – удалось сказать ей. – Он не хочет забирать меня. И даже если бы хотел, я не уйду. – Она осознала, внезапно, куда это идти, и ужасно не хотела идти туда.

Майкл закрыл глаза. Эмма приготовилась, поскольку Майкл открыл их снова и спросил:

– Натан тоже вернется?

И через мгновение Эмме удалось выдавить:

–Я не знаю.

Эмма знала, что ее мать была расстроена. Но расстроенная или нет, Мэрси Холл настояла на том, чтобы дождаться компьютерной томографии. Эмма сказала Эллисон, что она должна пойти домой с Эриком и Майклом, но это тоже не имело успеха. Они толпились вместе в тишине. Мать Эммы почти ни с кем, кроме доктора, не разговаривала, а Майкл сидел спокойно, обдумывая свои мысли.

Эллисон волновалась, но тоже много не говорила; было трудно найти место, которое заставляет спрятать свои слова за различными видами молчания, такое как эта приемная комната.

Компьютерную томографию пришлось ждать четыре часа. Результат, как им сказали, будет направлен семейному врачу Холлов, что означало, настолько Эмма была обеспокоена, что они не нашли ничего чрезвычайного. Чтобы подтвердить это, доктор заполнил бумаги выписки, или как их там называют, дал матери Эммы рецепт на тайленол, но более сильный, и также дали совет относительно головных болей. Эмма устала, и ее тело все еще странно реагировало на свет, как будто часть ее пропала. Но она больше не чувствовала боли.

Никакой физической боли.

Эрик ничего не говорил. Он ждал. Когда тесты Эммы были готовы, он предложил Эллисон и Майклу подвезти их домой. Эмма предпочла бы побыть в их компании, но было ясно, что ее мать не хочет. Майкл и Эллисон поехали домой с Эриком.

Эмма поехала домой с матерью в автомобиле, в котором было так же тихо, как в могиле. Это было хуже, чем неловкость. Это было болезненно. Мэси не отрывала глаз от дороги, руки на руле, и ее слова оставались за закрытыми губами. Выражение ее лица было далеким; обычное безумное беспокойство о работе и о школе ее дочери было полностью невидимым.

Эмма, которая часто с трудом выдерживала любопытные вопросы матери, приветствовал бы их сегодня вечером, но потому, что Вселенная была навыворот, они не прозвучали. Она получила, наоборот, женщину, которая видела своего мертвого мужа, и не могла говорить о том, что это значит. Возможно, причиной нежелания узнать, что это значит, была трудность разговора.

Когда они прибыли домой, было 8:36.

Лепесток приветствовал их у двери счастливым-но-укоризненно лающим хныканьем.

– Извини, Лепесток, – сказала Эмма, обхватывая его шею и приседая, чтобы обнять его. Она знала, что ей в лицо сейчас пахнет собачьим дыханием, но, в данный момент, ее это не заботило.

Мать Эммы пошла на кухню, и Эмма, опустив школьный рюкзак перед дверью, взяла Лепестка на буксир. Они кратко, и молча, исследовали содержимое холодильника, в котором было достаточно пищи, чтобы прокормить двух человек, если бы только захотелось есть приправу и слегка заплесневелый сыр. Были еще молоко и яйца, на которые Эмма посмотрела с сомнением; ее мать часто останавливалась в магазине по дороге домой с работы.

Сегодня, она вместо этого зашла в больницу.

– Пицца? – спросила Эмма.

Ее мать сняла телефон с крепления и вручила его дочери.

– Пицца, – сказала она и направилась прочь из кухни. Кухня была чертовски тихая в ее отсутствие, но Эмма набрала номер и нажала кнопку, которая означала “тот же заказ как и предыдущий”. Тогда она повесила трубку и уставилась на свою собаку. Собака, с седой шерстью на морде, более четкой в кухонном свете, чем в свете уличных фонарей, уставилась на нее, виляя обрубком хвоста.

Она снова извинилась, вероятно, он подумал, что она имела в виду: "Я буду кормить тебя." С другой стороны, она выложила из банки еду в его тарелку, и наполнила его миску водой. Она даже вывела его во двор ненадолго, она не гуляла с ним вообще сегодня, но она знала, что сегодня была не та ночь, чтобы сделать это. С заднего двора, она видела свет в окнах спальни ее матери, она также видела силуэт матери за шторой. Мэрси стояла, просто стояла в комнате.

Эмма задумалась, наблюдала она за нею или за Лепестком. Она немного сомневалась.

Когда Эмма была взволнована, она часто затевала уборку, и бог свидетель – кухня вполне подходила для этого. Она принялась убирать тарелки, второй дом которых был на полке для сушки. У нее была домашняя работа, но большую часть из нее она прочитала, и как все нерешительные люди, она знала, что уборка все еще считалась работой, поэтому, она могла и не делать домашнюю работу и чувствовала, что она совершила что-то.

Но когда дверной звонок зазвонил, Мерси спустилась вниз по лестнице, чтобы ответить, она заплатила за пиццу и принесла ее в кухню. Она выглядела усталой, но решительной, и у нее была улыбка на лице. – Я сожалею, Эм, – сказала она. – Я не знаю, что произошло со мной там. Стрессовая работа.

Эмма приняла это. Она обычно спрашивала, что вызвало напряжение, но она в действительности не любила слушать свою мать, лгать, поэтому, она сдержала вопрос в себе и кивнула вместо этого. Она также получила тарелки, салфетки и стаканчики, потому что ее мать не любила пить из банок.

Они взяли все в гостиную, в то время как Лепесток шел между ними.

Коробка с пиццей была приостановлена в воздухе, выше него, конечно. Он очень хорошо научился пытаться есть из коробки, когда они ставили ее на стол в кабинете. Он не был, однако, слишком хорошо обучен, чтобы сидеть перед ними и просить, и у него были обычные влажные глаза щенка, даже в его девять лет.

Эмма покормила его своими корками.

Он запрыгнул на кушетку около нее и втиснулся между подлокотником и ее рукой, что в действительности означало, между подлокотником и половиной ее коленей; ей пришлось есть на его голову.

Ее матери не нравится есть с включенным телевизором, но даже она не смогла выдержать неловкое молчание, сдалась и взяла в руки пульт. Они провели свой ужин, щелкая по каналам.

Эрик стоял на кладбище ниже той же самой темной ивы, к которой он прислонялся в течение половины предыдущей ночи. Он не носил очевидного оружия, и он не потрудился взять с собой какое-нибудь менее заметное средство защиты, потому что он не нуждаться в них.

Он хотел нуждаться в них. Он хотел нуждаться в них прямо сейчас в этом месте, но не имело значения, что он хотел; почти никогда не имело.

Кладбище было тихим. Отдаленный звук автомобилей не изменял этого, он создавал фон. Его ночное зрение было хорошим, оно всегда было хорошим. Но он уставился в никуда. Он раз или два повернулся и ударил по дереву, чтобы сбросить растущее разочарование.

"Нет Эммы", – горько думал он.

Эмма.

Он напрягся.

Я никогда не ошибался прежде. Я не ошибаюсь теперь. Она приблизилась, появляясь из леса надгробных камней.

– Она влиятельна, Эрик.

– Вы должны ошибаться, – сказал он ей, мрачный и тихий. Он ожидал услышать аргумент, и был удивлен, когда его не прозвучало.

– Я... оставлю это на твое усмотрение, – сказала она наконец. – Я не буду пока звать других.

– Почему?

– Потому что она другая, в моих глазах, и у меня есть причины сомневаться относительно этого чувства. Ты знаешь почему.

Эрик сглотнул и обратил свое внимание на кладбище, которое оставалось пустым всю оставшуюся часть ночи.

Глава 5

Эmma проснулась утром в пятницу, которая имела преимущество перед формальным днем в школе. Это значило, помимо всего прочего, что ей на самом деле не нужно думать, что надеть; она собиралась одеть юбку-плед, пиджак и белую рубашку. Галстуки были необязательны, если вы не были мужчиной, хотя почти все девушки носили бессмысленные тонкие кожаные штучки. Они часто носили макияж по пятницам, а также, еще и потому, что было не слишком много других вещей, которые можно было носить, чтобы выделиться.

Эмма, например, не носила сережки. Однажды увидев, как малыш хватает висящий обруч и – буквально – разрывает мочку уха подруге из седьмого класса, вылечило ее от растущего желания когда-либо проколоть себе уши. По общему признанию это рассматривалось как странность, но это были ее уши, и она хотела сохранить их в сочетании с другими частями лица.

Она тратила больше времени в ванной по пятницам, которая была разработана в таком стиле, чтобы подходить под утренний график домашнего хозяйства Холл, отчасти потому, что ее мать валялась в кровати до последней минуты.

Эмма закончила одеваться и спустилась вниз. Она рассчитывала, что на кухне будет тихо – так и было. Лепесток был активный, но не счастливый. Матери еще не было в кухне. Эмма взглянула на часы и вздрогнула. Она сделала кофе, потому что, если ее мать все еще не спустилась, она будет нуждаться в нем, взяла молоко, чернику, хлебные злаки и накрыла стол.

Она остановилась по дороге, чтобы взять салфетки и крикнула вверх, подождала пять секунд, чтобы услышать что-то вроде ответа, не расслышала невнятные слова, которых было несколько – и продолжила свой путь. Когда ее мать спустилась, гремя в спешке, она вручила ей кофе и проводила ее к стулу. Это было неловко, потому что Мэрси не спала.

А с другой стороны, учитывая последние несколько дней? Нельзя сказать, что она была бодрая. Они поели в относительной тишине, потому что Лепесток вылизал тарелку с сухим кормом и пытался попрошайничать. Он фактически не любил ничего из того, что его хозяйки ели этим утром, но это никогда не останавливало его.

Эмма, нетерпеливо подбирала аргументы для матери, чтобы сообщить ей, что она не идет в школу сегодня. Когда время приблизилось к 8:00, она разочаровалась в этой идее, и вместо этого сказала:

– Не забывай, я иду на вечеринку к Эми сегодня вечером.

–Эми? О, верно. Вчера ты упоминала об этом. Ты пойдешь прямо из школы?

– Что, в таком платье?

Мэрси, казалось, сосредоточилось на минуту.

– Как по мне, ты выглядишь хорошо, – сказала она, но это были просто слова; Эмма поспорила бы на деньги, что она фактически не заметила во что одета ее дочь. – Ты будешь дома к ужину?

– Ты ведь работаешь допоздна?

Мэрси медленно кивнула.

– Я захвачу сэндвич или что-то, если тебя не будет дома. – Эмма отодвинула свой стул от стола и собрала все пустые тарелки. – Я не слишком задержусь, – добавила она.

– Не слишком поздно, это во сколько?

Эмма пожала плечами.

– Полночь. Может быть час ночи. – Она подождала какой-нибудь вопрос, но ничего не прозвучало. – Мам?

Ее мать подняла глаза.

– Ты нормально себя чувствуешь?

– Все хорошо, – ответила ее мать. Эмма подумала, что умирая люди выглядели более убедительными. Они, конечно, говорили так по телевидению.

– Ты уверена?

Мэрси посмотрела на дочь и покачала головой.

– Конечно я уверена. Я всегда прекрасно чувствую себя утром после того, как увижу своего мертвого мужа в больнице.

Последовала глубокая неловкая тишина. Это было хуже, чем неловкий первый поцелуй.

– Мам...

Ее мать подняла руку. Это был знакомый жест; Эмма пользовалась им постоянно. Но от матери он выглядел неправильным.

– Ты можешь быть матерью Майклу, – Мэрси Холл произнесла это твердо и со следами раздражения, – или всех остальных своих друзей.

У меня уже есть мать, три босса и огромное количество других услужливых советчиков в офисе. Я не нуждаюсь в материнской заботе.

Ужаленной Эмме удалось удержаться от реплик, после которых она бы чувствовала себя виноватой. Вина, в доме Холл, была как второй ребенок в семье. Секрет, который пытаются спрятать на чердаке, когда в гости приходят уважаемые люди.

Вместо этого она повернулась и пошла в гостиную, где она посмотрела на себя в зеркало, нахмурившись посмотрела на свои глаза и губы, которые медленно возвращались к нормальному состоянию, а затем взяла свой рюкзак и стала ждать.

Майкл спас ее в 8:10.

Прогулка в школу сопровождалась той же самой неловкостью, которая была за завтраком, но с Майклом было легче, потому что Майкл не волновался, что кто-то будет думать, что он сумасшедший. Майкл, посредством понимания мира своим собственным способом, также понимал, что видел мир совершенно по-другому, чем остальная часть студентов его возраста; он привык к этому. Поскольку он был таким, он действительно не подвергал сомнению то, что видел, и не пересматривал себя; он пересмотрел (и в-третьих, в-четвертых, и в пятых, чтоб наверняка) всех остальных.

Итак, он спрашивал Эллисон, видела ли она мистера Холла, как все они до сих пор называли отца Эммы, и, когда Эллисон неохотно призналась, что да, видела, он молчал полквартала.

Когда Майкл молчал, это в принципе ничего не означало. Это не значило, что он отчаянно думал, что сказать, или что он волновался о том, что могли сказать о нем за его спиной, потому что, в основном, он никогда не думал об этом. Также это совсем не значило, что он в действительности думал, о своем последнем вопросе, потому что он мог так быстро переключаться с одного на другое, что иногда возникали сомнения, а правильно ли понято то, что он сказал в начале.

Но в первый раз за много лет, Эмма в частности жалела, что не несла ответственности за его посещаемость школы, потому что она не хотела, чтобы он снова начинал разговор с того момента, на котором остановились прошлой ночью. Вина пришла и укусила ее изнутри; очевидно, она не оставила ее на чердаке сегодня утром.

– Ты думаешь Эрик видел его?

Так как это было намного лучше, чем вопрос, которого она боялась, Эмма подхватила.

– Я уверена, что Эрик видел его.

– О! Почему?

– Все остальные видели. Возможно, – добавила она, – все в приемном покое. Большинство из них не заметили или не обратили внимания.

– Пока он не исчез?

– До этого, да. – Она пожала плечами и добавила, – но они, вероятно, действительно не заметили бы, если бы они не посмотрели прямо на него. Люди в отделениях неотложной помощи обычно озабочены другим.

Майкл кивнул.

– Но Эрик?

– Эрик видел его.

– Он волнуется за тебя, Эмма, – сказал Майкл ей.

Эллисон вздрогнула.

– О. Почему? Он говорил что-то в автомобиле вчера вечером?

– Да.

– Что?

– Что он волнуется за тебя.

Конечно. Это был Майкл.

– Ты спросил почему?

– Нет. – Он пристально смотрел на нее с минуту и затем добавил. – Твой отец мертв. И он пришел в больницу. Я думаю, что любой бы заволновался по поводу этого.

– Я поговорю с Эриком, – сказала она с чувством. Она повернулась к Эллисон и добавила. – Говорил он что-нибудь еще?

– Не очень много, – заметила Эллисон. – Это была довольно молчаливая поездка на автомобиле.

Эмма пропустила английский в то утро. Эрик тоже не попал на английский. Это не случайно, она перехватила Эрика, прежде чем он вошел в класс. То, как она сказала:

– Могу я поговорить с тобой минутку? – Заставило бы гордиться всех ее учителей по истории.

Эрик, нужно отдать ему должное, даже не пытался избегать ее. Он встретился с ней глазами, кивнул не задумываясь, и снял ее руку с дверной ручки.

– Здесь или где-нибудь за пределами школы?

За пределами школы звучало лучше, но тогда был риск, что они пропустят другие утренние уроки. Учитывая все случившееся, Эмма смирилась с прогулами и родительскими вопросами и сказала, – Давай пойдем куда-нибудь, где нас не прервут. – Она поморщилась и добавила. – И если снова упаду в обморок, просто отведи меня домой.

Они пошли в очень тихое кафе за углом. За углом означало около десяти кварталов от школы. Эмма выбрала его по привычке, но в это время дня, почти везде было свободно.

Она села возле окна; стенд был за ее спиной. Эрик сел напротив нее.

Они ждали, пока к ним не подошли, чтобы взять заказ; Эмма заказала кофе с молоком и черничную булочку; Эрик заказал только черный кофе. Трудно было сказать, смотрел ли он в окно, или, возможно, на отражение Эммы. Его постоянное, дружеское выражение лица абсолютно отсутствовало. Его лицо выглядело более резким, что делало его гораздо старше. Его глаза были достаточно ясны, но она не могла определить какого цвета они были, хотя до сих пор она думала, что они коричневые.

Когда принесли их заказ и официантка удалилась, Эмма взяла свою чашку двумя руками и посмотрела через стол. Глубоко вздохнув, она мягко произнесла.

– Эрик.

Он наблюдал за нею. Его руки лежали на столе, по обе стороны от его чашки, и она впервые заметила какие мозолистые они были, и какие темные, по сравнению с остальной кожей. Он носил кольцо, простую золотую полосу, которую она не замечала раньше. Это выглядело… как обручальное кольцо.

– Что произошло вчера вечером? – спросила она, когда стало ясно, что он ждал ее.

"Ждал", – подумала она, – и оценивал." Она не очень заботилась о последнем.

– Как ты думаешь, что произошло прошлой ночью?

Если бы я знала, то не спрашивала бы. Она заставила слова остаться непроизнесенными, но это было сложно. Вместо этого, глубоко вздохнув, она сказала:

– Что-то произошло и тогда ночью на кладбище. Ты был там.

Он ничего не сказал.

– Я не знаю, видел ли ты... видел ли то, что я видела. – Она колебалась, потому что воспоминания все еще вызывали тошноту. – Я думала, что ты не мог это видеть. Сейчас я думаю, что ты должен был это видеть и понимать.

– Продолжай.

– Но я знаю. Я знаю, что видела своего отца вчера вечером. – Она задышала глубже. – И было две меня. Ты видел обоих. Никто в комнате не видел. Но когда я дотронулась до отца, все увидели его. – Она добавила, – И ему было холодно. – Она не была уверена, почему сказала это, но она не могла дополнить эти слова другими. – Головная боль не имеет никакого отношения к моему падению.

– Ты уверена?

– Нет. Но ты – да.

Он поднял кофейную чашку, как щит. И затем, встретился с ней взглядом через пар, поднимающийся из чашки.

– Да, – он сказал, не отпивая. – Я уверен. – Он повернул голову и посмотрел наружу. Эмма наблюдала за его лицом в окне. – Почему ты была на кладбище, Эмма?

Была ее очередь посмотреть в окно, хотя оно почти не защищало; их пристальные взгляды задумчиво встретились, они оба были прозрачными на фоне автомобилей, припарковавшихся на обочине снаружи.

– Там тихо, – сказала она наконец.

– Не задавай мне вопросы, – произнес он, – пока ты сама не готова на них отвечать.

– Я готова отвечать на них, – сказала она твердо. – Я не готова делиться ответами, потому что они не твое чертово... – она закусила губу.

Он пожал плечами.

– Нет. Это не мое дело.

– Но это-то мое дело.

– Нет, Эмма. Я пытаюсь сэкономить твое время...

– О, пожалуйста.

Он сжал челюсти, а его глаза – если бы она не была так сердита, так удивительно и неожиданно сердита, то она отвела бы взгляд. Но в самом деле? Она чувствовала все что угодно, когда умер Натан.

Закрывшаяся. Жалеющая себя. Пустота. Одиночество. Но ярость?

Нет. И прямо в эту секунду, она захотела наклониться через стол и ударить его. Эмма еще ни разу в жизни никого не била.

Она сглотнула. Она взяла блюдце. Покрутила его, чтобы занять руки и не дать им сжаться в кулаки. Он сидел и наблюдал.

– Я приходила на кладбище, – сказала она так резко, будто у слов были острые края. – Чтобы посетить могилу Натана.

– Друг?

Она рассмеялась. Это было как извержение, и это было неуместно.

– Да, – сказала она горько. – Друг.

Он поставил свою чашку и плотно прижал руки к столешнице.

– Это ... не очень хорошо. Можем ли мы начать с самого начала?

Она пожала плечами. Она могла выдержать любой разговор; это была наука, как математика, которую она выучила за эти годы. Иногда, она пыталась учить Майкла. Но это закончилось. Независимо от того, что заставляло ее вести бессмысленный разговор, подкрепляя его улыбкой и внимательным выражением лица, умение покинуло ее.

Она пыталась заставить себя улыбнуться. Ей удалось заставить себя говорить.

– Мы можем попытаться.

– Извини. Я не имел в виду...

– Это не имеет значения. Говорю я об этом или не говорю. Кричу я или не кричу. Это ничего не меняет. – Она покачала головой, прикусив нижнюю губу. Попробовала заставить гнев вернуться туда, откуда он так неожиданно явился. Но что-то сопротивлялось. – Я хожу туда, – добавила она, – потому что это ничего не меняет. Я не жду, что он ответит мне, если я говорю. Я не ожидаю, что обернувшись в темноте ночи, увижу его. Я не жду его к... – Она посмотрела на Эрика, действительно посмотрела на него.

Что-то в его лице было столь неожиданным, что она сказала:

– Ты тоже кого-то терял?

Пришла его очередь смеяться, а его смех? Такой же неправильный, как и ее. Хуже, чем могло быть. Он повернул руки на столе ладонями вверх и довольно долго рассматривал их.

"Начни снова," – подумала Эмма. Не осталось никакого гнева. Трудно было описать, что она чувствовала. Но наблюдая за его молчанием, она задавалась вопросом, тоже самое ли видели люди, когда смотрели на нее. Потому что ей хотелось сказать что-то, чтобы облегчить его боль, но слов не было. Это создавало чувство бесполезности. Или беспомощности.

– Ты права, – сказал он мягко. – Это не мое дело. Я даже не знаю, зачем спросил об этом. – Он вздохнул, затем поднял свою чашку кофе.

На этот раз он немного отпил, хотя выражение его лица заставило её задуматься по какой причине он беспокоился. Что было намного безопаснее, чем размышлять о чем-либо другом в тот момент.

– Ты их видишь? – Спросила Эмма, пытаясь взять инициативу на себя.

– Мертвых?

Она кивнула.

– Да, я могу видеть мертвых.

– Это помогает?

Он одарил ее очень странным взглядом, а затем улыбка снова озарила его лицо. Он стал выглядеть моложе. Она хотела сказать, что он стал больше похож на себя, но что она в действительности знала о нем?

– Нет. Это ничем не помогает. Это не помогает вообще. – Он сделал паузу и затем сказал. – Это помогло тебе?

Она кивнула. Повернула руки ладонями вверх.

– Он – мой папа, – сказала она. – Возможность увидеть его снова – это стоило той боли.

Он скривился.

– Не ходи туда, – сказал он, но его голос и тон отличались. Более тихий. – Ты не мертва. Он. Эмма... – он колебался, и она почти видела, что он выбирает правильные слова. Или подбирает любые слова – какое слово можно назвать правильным в данной ситуации? – Я знаю, что боль сильна. Но ты можешь прекратить это. Это проходит. Если ты сможешь игнорировать это в течение еще двух дней, тебя никогда больше не побеспокоят мертвые.

Она молчала, думая о могиле Натана.

– Почему я могу видеть их? Это потому что...

– Да. – Он даже не дождался конца вопроса. – Это из-за этого. Ты видишь их, – сказал он, – и ты можешь говорить с ними. – Он колебался, как будто собирался сказать больше. Однако больше ничего не прозвучало.

– И только так?

Он снова долго смотрел в окно. После длинной паузы, он произнес.

– Нет.

Эмма колебалась.

– Я могу коснуться их, – сказала она, немного повысив голос в конце предложения, превращая его из утверждения в вопрос.

Он кивнул.

– Мой отец... Люди могли видеть его, когда я прикоснулась к нему.

– Да. Только по этой причине. Если бы ты не прикоснулась, он бы остался невидимым и безопасным мертвецом.

Она хотела поспорить с ними по поводу употреблении слов "безопасный" и "мертвец", но она смогла разглядеть смысл.

– Могу я?

– Ты можешь говорить с ними. Ты можешь видеть их. Можешь ли ты прикасаться к ним?

– Нет.

– О... Почему нет?

Он не ответил.

– Эрик, почему для тебя так важно, чтобы я... чтобы я перестала видеть мертвых?

– Потому что, – медленно протянул он в ответ. – Тогда мне не придется убивать тебя.

Глава 6

Эрик довез эмму до дома и припарковался на улице. Эмма раскрыла дверцу машины, затем обернулась на Эрика.

– Если тебе нужно заехать домой перед вечеринкой Эми, я могу отправить тебе указания, как добраться туда.

Он прищурился.

– Вечеринка Эми?

– Помнишь? Мы говорили об этом перед тем как покинуть школу?

Он покачал головой.

– Ты сумасшедшая.

– Если ты думаешь, что она хорошо выглядит в школе, то ты никогда не видел её, когда она на самом деле пытается.

Он не улыбнулся.

– И что ты собираешься делать?

– Я собираюсь напасть на компьютер и потом позвонить Эллисон.

– И?

– Забраться по лестнице, – ответила она тихо. – И отправится обратно на Роуэн Авеню. Если нам повезет, мы сможем узнать, что нужно закончить перед вечеринкой Эми.

– А если нет?

– Если не повезет, – сказала она резко, улыбка сошла с её лица. – Я не думаю, что мы будем беспокоится об этом.

– Эмма, ты не можешь пойти туда слепой. Ты понятия не имеешь, что делаешь!

– Нет, не имею. Я собираюсь узнать больше, прежде чем достигну кульминации. – Она развернулась к двери, затем повернулась обратно. – Я не понимаю, чего ты так боишься, Эрик. Я не понимаю, что с тобой происходит. То, что я понимаю сейчас, так это то, что тот ребенок каким-то образом застрял в том доме. И я хочу вытащить его оттуда.

– С какой целью?

Она уставилась на него. Потом вылезла из автомобиля, не оглядываясь назад, и закрыла дверцу.

Зазвонил телефон. Эрик прислушался к нему, костяшки на все еще вцепившихся в руль руках побелели. Пальцами свободной руки он поднял телефон и уставился на экран, но в это время звонок замолчал. Он поднял глаза и увидел Эмму и мельком заметил ее смешно названного ротвейлера, прежде чем дверь за ней закрылась.

Когда телефон снова зазвонил, он поднял трубку.

– Да.

– Эрик...

– Роуэн Авеню?

– Десять дней назад.

Эрик присвистнул.

– Эрик?

– Десять дней. Я бы предположил, примерно, три, прекрасно.

Тишина была холодной.

– И почему ты предположил так?

Эрик пожал плечами. Он осознал, что, вероятно, не следовало передавать подобное через трубку и решил, что он не достаточно озабочен тем, чтобы переводить этот жест в слова.

– Эрик, что там происходит?

– Ничего особенного. Я собираюсь на вечеринку Эми сегодня, – добавил он для кратковременной потехи над молчаливым возмущением на другом конце линии. Возмущение пришло и оно было сопровождено отрывистым брызганьем слюней, дополнительный бонус.

– Эрик, ты нашел Колдуна?

Эрик посчитал свое имя, четыре раза использованное в шести предложениях, как давление, словно он должен был без принадлежностей изъять уродливое.

– Да.

– Хорошо. Мертвый?

– Нет.

– Нет?

– Нет.

– Ты приехал слишком поздно, – это был не вопрос.

Эрик не являлся одним из прирожденных врунов. Он ничего не ответил, что оказывалось нейтральным. Этого также не было достаточно.

– Эрик, ты приехал слишком поздно?

– Нет.

Тишина, которая сопровождала его односложную исповедь, была долгой:

– ...Нет. И Колдун не мертв.

– Нет.

– Тебе нужен дублер.

– Не особо.

– Я отправляю его.

– Если ты отправишь Чейза, я не даю гарантию того, что он выживет.

– Если не выживет, я приду сам.

Черт.

Эмма работала над тем, чтобы не пробить пальцами клавиатуру. Это было почти не хуже проблемы. Да, Эрик незнакомец. Да, у них не было истории. Да, он знал о ней что-то, что она сама о себе не знала, и он не собирался делиться этим. И да, если на то пошло, она осознавала где-то в задней части мозга, что если она что-то сделала не так, каким-то образом, он бы убил её.

Она не сомневалась, что он смог бы, и это было странно, потому что обычно она о таком не беспокоилась. Обычно, она беспокоилась о других вещах, таких как, что-то неправильно сказать, потерять друзей, начихать на свою мать или учителей. И что-то в этом смысле. Он знал, что ребенок был пойман в этом доме и не волновался по этому поводу.

Google быстро загружал ответа на её запросы, и она смотрела на них, открыв первую пятерку во вкладках. Она начала читать, и как только приступила, злость на Эрика угасла. Ей не нравилось держать гнев, и она отпустила его.

Только один человек погиб при пожаре – Эндрю Копис, четырех лет от роду. Причина пожара: исследуется. По слухам, однако, говорят, что пожар не начинался в доме Эндрю; он наступил в доме снизу. Стены не были шлакобетонные, и пожар распространился. Мариа Копис, мама Эндрю, была двадцати одного года. Она была разведенной матерью-одиночкой; её бывший муж не находился дома. У нее было – о...

Трое детей. Эндрю был самым старшим; у нее была восьмимесячная девочка и двухмесячный малыш. Она схватила их, и вынесла их обоих из дома. Маленькая девочка была отравлена дымом.

Она была не в состоянии одновременно нести и Эндрю, и она кричала ему, чтобы он следовал за нею. А он кричал ей, чтобы она несла его.

Краткий момент возмущения во всех репортажах новостей появился и исчез. Как можно было расспрашивать мать о чем-то подобном?

Эмма закрыла глаза. Теперь она знала, почему Эндрю остался в доме.

Прошло несколько минут, прежде чем она смогла прочесть это еще раз, но она прочла. Эндрю умер от отравления газом; глубокие вдохи, переходящие на крик, не помогли. Он также получил ожоги во время того, как пожарник добрался до него, но это не был направленный огонь, убивший его.

Пожарные вошли в здание, здание в тот момент выдержало их вес.

Все они были тяжелее, чем Эмма, особенно с оборудованием, которое они несли. Они вошли в через окна второго этажа. Проверить.

Она откинулась на спинку стула и потерла глаза тыльной стороной ладоней. Как она собирается говорить с испуганным, истеричным четырехлетним малышом из горящего здания, если она сама будет поймана в ловушку в том же самом здании?

Она вытащила телефон из кармана и позвонила Эллисон.

И рассказала Эллисон обо всем.

Обо всем, исключая часть об Эрике, не собиравшемся убивать её – что вполне подразумевало, что он мог – потому что не нашлось такого способа сказать об этом без очевидной паники. Затем она ждала, пока тишина на другом конце линии растягивалась.

Она, наконец, сказала:

– Я знаю, это звучит безумно.

Эллисон ответила:

– Эм, я видела твоего отца. Мы все видели. Я не считаю тебя сумасшедшей. Но это в какой-то мере звучит безумно.

Эмма напомнила себе, когда её плечи опустились и спина расслабилась, что были причины, по которым она любила Эллисон.

– Что ты делаешь?

– Гуглю. Я нашла твою статью о пожаре, – добавила она. – О.

– Трое детей. У двоих из них не было возможности выйти из помещения самим, – тихо сказала Эмма.

– Ты записала где Эндрю похоронен?

– Я не думаю, что знаю, – ответила Эмма. – Полагаю, что есть сервис, открытый для публики, но я не думаю, что там упоминается похоронный сайт. Зачем?

– Затем, – сказала Эллисон. – Я не думаю, что у тебя получится уговорить Эндрю покинуть дом без его мамы.

Множество причин, по которым она любит Эллисон.

– Ты не согласна или?

– Нет. Мы можем попытаться, – добавила она. – С тем, что мы имеем сейчас, мы можем. Но...

– Я знаю. – Эмма встала со стула и подошла к окну. – Мы могли бы, вероятно, найти ее в телефонной книге. Она – теперь разведенная мать-одиночка. Сколько там может быть Коуписов?

– Ее могли не внести в список. – Эллисон колебалась – ее дыхание менялось, когда она пыталась подобрать слова. – Но я понятия не имею, как мы будем подходить к ней.

Эмма тоже избегала об этом думать. Шагая по комнате, с телефоном возле уха, она думала об этом. И хмурилась.

– Я тоже. Но даже если мы похожи на сумасшедших, разве не стоит нас выслушать?

– Мы не будем похожи на сумасшедших. Мы будем выглядеть хуже.

Мы будем как самые подлые, самые порочные, злонамеренные люди, которые были когда-либо.

Эмма попыталась представить Эллисон в этом контексте и не смогла.

– Мы должны попытаться, – тихо сказала она.

– Я знаю. Но мы должны найти ее первой, и мы, наверное, не будем заниматься этим сегодня вечером. Если бы мы знали, где могила, это был бы лучший способ встретиться с ней лично.

– И все же это худшее место для встречи с ней, – она снова выглянула из окна и увидела, что автомобиль Эрика был все еще припаркован на улице перед ее домом. Она повернулась и столкнулась с Лепестком, который решил, что пришло время для прогулки. – Не сейчас, Лепесток, – сказала она ему, почесывая за ухом.

Но собаки могут быть особенно недогадливыми, когда дело доходит до понимания английского языка. Он удалился из комнаты и появился снова через две минуты, волоча за собой поводок по ковру и виляя огрызком хвоста.

– Я должна выгулять Лепестка, – сказала Эмма, сдавшись.

– Позвонишь мне, когда вернешься?

– Я позвоню. Может я придумаю, что-нибудь полезное к тому моменту.

Может нам стоит прикинуться работниками страховой компании или что-то такое. Я имею в виду, что нам нужно как-то подобраться к ней.

– Мать-одиночка с двумя детьми.

– Тьфу. Позже, – добавила она, вешая трубку. Взяла поводок, который был прицеплен к собаке неправильно – главным образом ко рту – и исправила это.

Автомобиль Эрика был все еще на улице, и он все еще был за рулем, когда Эмма вышла из дома и закрыла за собой дверь. В основном ее гнев испарился, но небольшое ядро осталось, и она колебалась, в то время как Лепесток пытался тащить ее на прогулку.

Затем расправляя плечи, она потащила свою собаку на улицу и постучала в переднее пассажирское окно. Эрик повернул голову, чтобы посмотреть на нее, кивнул и вышел из автомобиля.

– Ты гуляешь со своей собакой?

– Я собираюсь гулять со своей собакой. Небольшое отличие.

Он улыбнулся этому, и это была комфортная и подлинная улыбка, которая так ей нравилась на его лице. Она отпустила оставшийся гнев.

– Тебе нужна компания? – спросил Эрик.

Она пожала плечами.

– Если ты собираешься просто сидеть в автомобиле, то мог бы тоже присоединиться к нам.

Она не осознавала, где она гуляла. Лепесток делал свою обычную интенсивную ревизию всего, что могло быть мусорным баком.

Учитывая, что был не день сбора, и он не всегда был самой яркой собакой, его интересовало совсем закрытое в современных домах.

Эрик засмеялся, но Лепесток был, к счастью, достаточно стар, чтобы не посчитать это лестью. Он действительно считал немного обнадеживающим, но это скорее была ошибка Холлов; если люди смеются, то наименее вероятно, что они пнут.

– Нет лестницы? – Не спросил он, когда Лепесток решил, что вперед было бы лучше, чем в сторону и фактически позволил им занять половину блока тротуара, прежде чем начать лаять на белку.

– Нет. .

– Нет? – Когда она смотрела на него, он засунул руки в карманы и продолжил медленную, блуждающую прогулку, которой гуляла ее девятилетняя собака.

– Она понадобится нам позже, – сказала ему Эмма.

– Я не думал, что ты сдашься, если это утешит тебя.

– Неправда.

Он пожал плечами.

– Позже?

– Эллисон думает, что Эндрю не покинет дом без своей матери.

– Ты рассказала Эллисон?

– Она моя лучшая подруга. Есть мало чего в моей жизни, чего она не знает.

– И она не подумала, что ты сумасшедшая. – Это был не вопрос, но последние несколько слов прозвучали вопросительно.

– Она моя лучшая подруга, – повторила Эмма. – Послушай, Эрик, она видит мир совсем по-другому, чем я. Она замечает вещи, на которые я бы не обратила внимания. Я делаю для нее тоже самое, когда она просит. – И даже когда она не просит, иногда, но Эмма исправилась в средней школе. – Я не думаю, что она скажет что-либо, в чем не уверенна Эрик снова покачал головой.

– Эмма, – сказал он, поднимая лицо к кронам старых кленов, выстроившихся вдоль улицы. – Я сдаюсь. Я просто... сдаюсь.

Лепесток дернул поводок, и они немного набрали темп, остановившись отдохнуть в стороне от оживленной улицы. Лепесток повернул, налево и Эмма повернула за ним.

– Это хорошо?

– Что?

– Что ты сдаешься.

– Зависит от того, кто спрашивает, но я могу гарантировать, что некоторым это не понравилось бы. – Он смотрел на нее. – Как ты собираешься связаться с матерью ребенка?

– Его зовут Эндрю. Дрю – если коротко.

– Ты узнала это не от него.

– Гугл – ваш друг, – сказала она. – Но прозвище? Его мать зовет его.

Или звала. Он может слышать ее и я почти уверена, что это то, что я слышу.

– Он сильный, – спокойно сказал Эрик.

– Он мертв. Какое значение имеет сила для мертвых?

– Ну, – сказал он, доставая руки из карманов, поскольку Лепесток снова отбежал. – Всегда есть призрачные истории. Ты о них слышала.

Я о них слышал.

– Да, но когда я слушала их, я не думала, что это правда.

Его улыбка была слабой и подлинной.

– Наблюдения часто ложные, – сказал он ей, – если это имеет какое-

либо значение.

– Не так много в данный момент. И, кроме того, я не хочу слышать о ложных.

– Хорошо. Тогда о реальном. Призраки не склонны преследовать вещи. Твой отец не делает этого, но все же он здесь.

Она развернулась на каблуках. Не было никаких признаков ее отца.

– Извини. Говоря "здесь" я имею в виду, что он мертвее мертвого, но он не бросает мебель в головы людей в ярости.

– Поняла. Может ли он показаться когда захочет?

– Ты имеешь в виду, может ли он навестить тебя?

Она кивнула.

– Я не совсе м уверен, что это легко. Он не без силы, – добавил Эрик, поскольку освещение изменилось, и они пересекли улицу, – но то, что у него есть, нисколько не похоже на то, что есть у Эндрю.

– Возраст Эндрю не имеет значения?

– Нет. И прежде чем ты спросишь? Я понятия не имею, почему у некоторых мертвых есть больше силы, чем у других. Раньше были теории, в них утверждали, что манера смерти определяет сумму силы, которую будут иметь мертвые, но это было развенчано. – Он угрюмо посмотрел вдаль и его глаза сузились.

"Кем?" – Эмма задалась вопросом. Но Эрик говорил, и она не знала, сколько это еще продлится, она не хотела прерывать его, и, судя по выражению его лица, не была уверена, что хочет знать ответ.

Он встряхнулся.

– Но некоторые призраки очень мощные. Достаточно сильные, чтобы затронуть мир живых.

– Не Эндрю.

– Нет. Он шагает вниз. Те, которые являются, хотя? Эти ваши истории о призраках, ваши полтергейсты. Они опасны, – мягко добавил он. – Но Эндрю достаточно сильный. Ему, однако, до сих пор четыре года.

То, что он создает из того, что он помнит, то через что ты должна будешь пройти, чтобы добраться до него, в общем. Заставить его услышать тебя, или все, что ты должна сказать, будет очень и очень трудно.

– Вероятно, невозможно, – спокойно сказала Эмма. – Я думаю, что наша лучшая возможность – его мать. Если она могла бы войти туда – со мной – и я смогла бы дотронуться до ее сына, то она была бы в состоянии увидеть его и услышать. Я думаю, что он вышел бы вслед за нею.

– Что возвращает нас к ранее заданному вопросу: Как ты собираешься связаться с ней?

– Холодные звонки, – сказала Эмма. – Мы что-нибудь придумаем, потому что мы должны придумать что-то. Я знаю, что он уже мертв, – добавила она тихо, – но это, кажется, так неправильно, оставить его там, на бог знает сколько времени, просто гореть.

– Эмма, – сказал он мягко, – даже если вам удастся вытащить его из дома, он все равно мертв.

– И что?

– Вы думали, что будете делать с ним, как только он выйдет?

Она остановилась.

– Делать с ним?

– Он мертв и потерян, – Эрик ответил, смотря на спину Лепестка.

Эмме показалось, что он делает это преднамеренно. – Если вы сможете уговорить его выйти из дома, он все еще будет мертв и потерян. – Он, наконец, посмотрел на нее; она остановилась, хотя Лепесток тянул, заставляя ее наклониться.

– Что означает потерянный?

– Это и означает – потерянный. Ему некуда идти.

– Но – это же неправильно.

– Спроси своего отца как-нибудь. Нет, не сейчас.

– Подожди.

– Лепесток хочет оторвать тебе руку.

– Он пытается. Мертвые могут видеть других мертвых?

– Не всегда, не ясно, и не первыми.

– То есть он не может видеть моего папу?

Эрик странно посмотрел на нее.

– Не в теперешнем его состоянии, из всего, что ты сказала. Почему?

Она опустила глаза, потому что они внезапно ужалили ее.

– Мой папа, – она сказала мягко, – хорош с потерянными детьми.

Он закатил глаза, но в то же время улыбнулся.

– Я действительно не понимаю тебя, – сказала Эмма, вытаскивая улыбку откуда-нибудь и удивляясь, потому что она была настоящей.

– Удачи тебе.

Она не понимала, куда Лепесток направлялся, потому что была поглощена разговором и задумалась. Но когда он привел ее к забору, ограждавшему кладбище, она узнала. Она остановилась на мгновение, сжимая губы в тонкую линию.

– Не сюда, – она сказала Лепестку. Лепесток обернулся, его язык свесился изо рта. Он наклонил голову в одну сторону, и следующий момент она выловила молочную косточку из своего кармана и предложила ему.

– Я не лгал, – сказал Эрик спокойно. – Кладбища действительно самые тихие места на земле.

Она покачала головой.

– Я не могу, – сказала она ему.

– Почему?

– Я не хочу на... – Она скривилась. – Они не достаточно тихие. – Расправляя плечи, она смотрела прямо на Эрика. – Что ты видел в ту ночь, когда встретил меня здесь?

– Не то, что ты видела, – ответил он. Это было уклончиво, но он не отводил взгляд. – Я видел призрака, – он продолжил, когда она ничего промолчала. – Она говорила с тобой.

– Она сделала гораздо худшее, чем просто поговорила со мной.

– Что она сделала?

– Я не хочу говорить об этом.

Он рассмеялся. Смех стал громче, когда она впилась взглядом в него.

Было трудно сверлить взглядом Эрика, когда он смеялся.

– Я не поднимал эту тему, – сказал он, когда смог, наконец, остановиться. – Но я ничего не видел, кроме того, что она говорила с тобой, ты отошла назад, упала и ударилась головой.

– Она вручила мне кое-что, – сказала Эмма спокойно. Это слишком, она была не очень смущена говорить.

Эрик мог так, когда он в основном стоял там.

– Что она дала тебе?

– Фонарь. Я думала он сделан изо... льда.

Эрик долго смотрел на нее, а затем покачал головой.

– Эмма, – он сказал мягко, – если ты когда-нибудь встретишь какого-

либо из моих друзей, не упоминай этого.

– Я не упоминала об этом ни при ком, кроме тебя. – Она сделала паузу. – И Эллисон.

Они шли по дорожке на кладбище. В это время дня ворота были не заперты, и машины могли заезжать внутрь. Лепестку нравилось здесь.

– Она была так стара, Эрик. Слишком стара.

Он долго ничего не говорил.

– Ты видел ее такой?

– Нет, – сказал он спокойно.

– Она была похожа на мешковатую леди из кошмара. Почему ты видел ее по-другому?

– Некоторые мертвые могут выбирать свою форму.

– Ты хочешь сказать, что они выглядят не так, как когда умерли?

– Я имею в виду, что они не должны. Эндрю, через несколько десятилетий, вероятно, будет в состоянии казаться старше, если он задумается об этом.

– Зачем ему беспокоиться? Зачем любому из них беспокоиться?

Эрик пожал плечами.

– Я не мертв, – сказал он ей. – Помнишь?

– Это можно устроить.

Эрик рассмеялся. Лепесток решил, что это было сигналом для него, чтобы привлечь больше внимания, ведь внимание в его возрасте означало еще одну молочную косточку.

– Кем она была? – Эмма спросила, когда Лепесток решил еще раз проверить предел прочности своего поводка.

Он посмотрел на нее, а затем отвернулся.

– Мать друга, – сказал он дрогнувшим голосом.

Она подумала о кольце на его пальце и промолчала. И это ничего?

Это было удобно. Она знала, как дать ему это пространство, потому что, в некотором смысле, она тоже нуждалась в этом пространстве.

Однако она заколебалась, поскольку Лепесток начал ползать, фыркать, и иногда метить свой путь через кладбище. Она никогда не навещала Натана в компании с кем-либо, кроме Лепестка. Натан, она думала. На мгновение она захотела увидеть его, и она захотела этого так ужасно сильно, что забыла как дышать.

Но она вспомнила о воздухе через пару секунд, и не забыла попридержать язык за зубами. Это происходило не часто, но происходило. Она прикрыла глаза рукой на несколько секунд, и когда опустила руку, то была прекрасна.

Эрик наблюдал за ней.

– Не надо, – сказала она мягко.

– Натан?

– Я сказала, не надо.

Он поднял обе руки и отступил.

– Я сдаюсь. И я разоружен.

– И это, – произнес незнакомый голос, – действительно странно. По всем пунктам.

Эмма нахмурилась и посмотрела через плечо Эрика. Мальчик наклонился, в одну сторону, к краю длинных развевающихся одежд ангела. Правда Ангел был на пьедестале на вершине надгробной плиты, которая была бы домом более десятка могил.

Незнакомец был выше Эрика, и его волосы были оранжево-красными, что было бы уместно в доме на Энн из зеленых мезонинов. У него были зеленые глаза, и его кожа была бледной, что часто наблюдается у рыжих, но с россыпью веснушек и довольно шаловливыми ямочками.

На нем был одет жакет, темно-синий, тип которого говорил – Школа, но покрой говорил – Деньги; на нем не было герба. Под ним? Рубашка с воротником и тонкий шерстяной пуловер. На нем также были серые штаны с идеальными стрелками.

Эрик поморщился и медленно повернулся лицом к незнакомцу.

– Чейз, – сказал он.

– Эрик. – Чейз широко улыбнулся. – Я пришел подставить плечо; старик сказал, что тебе нужна кое-какая помощь. Кто твоя подруга?

– Одноклассница, – ответил Эрик лаконично. – И старик ошибался.

Почему бы тебе не пойти поиграть в дорожной пробке?

– Небольшое движение, чтобы играть здесь, честно говоря. И я скучаю без своего ума.

– Тебе всегда скучно. Никто никогда не говорил тебе, что скучающие люди обычно сами скучны?

– Ты. Около тысячи раз. – Он выпрямился, его рука оставила подол ангела и скрылась в кармане. Кармане пиджака. – Но я редко скучаю, когда ты рядом, – добавил он, с усмешкой. – Ну, давай, познакомь нас.

– Мне не хотелось бы.

Чейз захрипел.

– Ну, тогда, если ты не собираешься убить меня здесь и сейчас...

– Серьезно задумываюсь об этом, Чейз.

– ... я просто представлюсь, окей?

Эрик обратился к Эмме.

– Ты не обязана быть дружелюбной. Я часто стараюсь оскорбить его, но он просто непробиваемый.

Она засмеялась.

– Это твой брат?

Они оба фыркнули с очевидной насмешкой и посмотрели друг на друга.

– Я приму это как "да".

– Это определенно – нет, – сказал Чейз. – Если бы он был связан со мной, я бы никогда не выпустил его на публику, одетого таким образом. Он часто груб, часто угрюм, и вообще недоброжелателен.

– А Чейз, – добавил Эрик, – часто груб, часто плаксив, и никогда не молчит. Эмма, это – Чейз Лоэрн. Чейз, это – Эмма Холл.

– Приятно познакомиться, – сказала Эмма. – Я думаю.

Чейз рассмеялся.

– Вы крутитесь вокруг нашего Эрика, не так ли?

Она пожала плечами.

– Он никогда не был груб, он никогда не был угрюм, и он неизменно услужлив и дружелюбен.

– Можно выразиться по-другому – скучный.

– Только для подростков с очень большим количеством свободного времени.

Красные брови Чейза выгнулись до самых волос.

– С другой стороны, – сказал он, – может быть, вы созданы друг для друга.

Тишина, которая последовала за этими словами, была неловкой и многозначительной одновременно.

– Если ты извинишь меня, я на мгновение, – сказал Эрик Эмме, первым прийдя в себя. Он схватил Чейза за руку и потащил его, – я собираюсь убить кое-кого.

Это было почти правдой. Эрик потянул Чейза вокруг ствола грязной плакучей ивы. Чейз позволял это с очевидно хорошим настроением, пока спиной не уперся в ствол дерева. Юмор Чейза был забавным, если вы любитель черного юмора, щедро пропитанного насилием.

Эрик часто называл его Локи.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – Эрик толкнул его, и когда Чейз поднял обе руки вверх, отпустил его и отступил назад, встав на ноги.

– Тебе нужен резервный вариант, – ответил Чейз. – Я здесь.

– Мне не нужен запасной вариант. И я не нуждаюсь в няньке.

Бледная кожа Чейза потемнела.

– Ты нашел некроманта. некромант не мертв. Следовательно, запасной вариант.

– Я нашел некроманта; некромант не мертв. Я тоже не мертв и, как ты можешь видеть, не собираюсь умирать. Запасной вариант не эквивалент зачистке. Я не хочу снова убирать за тобой.

– Это Эмма? – Спросил Чейз. Он подождал мгновение, а затем сказал.

– Не глупи, Эрик.

Эрик молчал.

– У тебя исторически заложена слабость к девочкам. – Краткая усмешка оживила рот Чейза.

Эрик не пытался сломать ему челюсть, но это стоило больших усилий.

– Ну?

– Не заставляй меня убить тебя.

Чейз рассмеялся. Он мог. Ведь он мог смеяться перед тем как убить, и после того как убил.

– Я думаю, что да. – Его удивленное выражение исчезло, как будто это просто пробежка в его жизни. – Какова твоя роль здесь?

Эрик действительно не хотел убивать Чейза.

– Она не то что – или не то кого – я ожидал.

Красные брови исчезли в волосах. Чейз был действительно потрясен.

Эрик мог говорить, потому что Чейз ничего не мог сказать в течении нескольких минут.

– Ты должен взять отпуск, – это было все, что он смог произнести.

– После этого.

– Сейчас. Ты в своем уме? Она не то, что ты ожидал?

– Держи его, – сказал Эрик спокойно, кивая в направлении Эммы, которая тоже, оказалось, была в направлении ивы.

– Прости меня за то, что возмущен. Если они найдут ее, и ты прекрасно знаешь, они сделают это – ты знаешь, кем она станет. То, кто она в настоящее время не имеет никакого значения. Она чертов некромант, Эрик!

– Остаток своей жизни она та – кем является, – сказал Эрик спокойно.

Это обычно не действовало на Чейза; Чейз обычно говорил так, как если бы громкость разговора должна быть постоянной.

Чейз был еще в шоке. Он сунул руку в карман и вытащил телефон.

Эрик развернулся и выбил его у него из рук, он полетел, как неуклюжая серебряная птица, по дуге мимо дерева.

– Сколько раз я спасал тебе жизнь?

– Почти столько же, – сказал Чейз, все еще смотря в направлении телефона, – сколько я спасал тебе.

Эрик фыркнул.

– Рад видеть, что ты до сих пор не способен считать. – Он опустил руки. – Дай мне неделю.

– Неделя, чтобы сделать, что? Она не станет менее опасной через неделю!

– Дай мне неделю, Чейз.

– К черту. – Чейз начал двигаться и Эрик заблокирован его.

– Дай мне долбаную неделю, или мы можем закончить то, что начали в нашу первую встречу.

Тишина была глубокой. У них была большая история, у этих двоих.

Они спорили как братья, которыми они технически не были, но, не смотря на все аргументы, они всегда разделяли единственную, общую цель.

– Я не собираюсь возвращаться к старику, – наконец сказал Чейз.

– Нет. Это не так.

– Эрик, он узнает. Мы – два лучших его агента. Если мы не позвоним и не скажем ему, что некромант мертв, то он приедет сам.

– Я разберусь с этим, если это произойдет.

– Когда это произойдет. Что, черт возьми, такого особенного в этой девушке, в любом случае?

– Ничего, что имело бы какое-либо значение для тебя.

– И что должно произойти за неделю?

Эрик напрягся и немного отстранился, меняя позу. Чейз увидел, и он отметил это, устроившись получше.

– Она собирается попытаться уговорить четырехлетнего призрака покинуть, разрушенный после пожара, его дом.

– Что?

– Ты слышал меня.

Чейз рассмеялся.

– Ты разыгрываешь меня?

– Нет.

– Она даже знает кто ты?

– Нет. Ей все равно, наверное. Я могу остаться в стороне, – добавил он, – или я могу быть там, когда она, в любом случае, попытается.

– И ты собираешься помочь ей?

– Как? У меня нет ничего, чтобы помочь. Она уже опалила свои волосы, – добавил он, – и готова продолжать.

– Итак, ты собираешься убить ее, когда она умрет.

– В значительной степени.

Чейз опустил руки.

– Ты берешь на себя слишком много рисков.

Это была правда. Эрик не стал отрицать это, потому что не мог. Он также не расслаблялся, потому что имел дело с Чейзом.

– Я понимаю, почему ты разозлился, – сказал Эрик. – И я понимаю, почему она – угроза. Но я хотел бы, чтобы она умерла не от. .

– От твоей руки.

– Почти. Я не хочу, убивать ее, Чейз. Я не могу думать о последнем разе, когда это случилось.

– Потому что, очевидно, ты был еще в здравом уме раньше.

Послушай, приятель, не расслабляйся здесь. – Чейз потянулся. – Я дам тебе неделю. – И он поднял мизинец.

Эрик скривился. Он ненавидел эту часть.

– Потряси, потряси мизинец, или мы не договорились.

– Ты – придурок! – сказал ему Эрик.

– В значительной степени. Он подождал, пока Эрик не скрестил с ним мизинец.

– Но ты знаешь, – добавил Чейз. – Ты должен мне телефон, если тот сломался.

– Я куплю тебе новый.

– И было бы лучше, чтобы здесь кто-то был, чтобы убить. Я не люблю красиво одеваться впустую.

Глава 7

Эмма, которая могла признать аргумент-в-решении, когда она видела его, отступила, осмотрела каменного ангела с его показной опорой и направилась к более знакомым мемориалам. Дневной свет преобразовал их, как он часто делал, но Лепесток, казалось, не заметил. Он остановился перед возложенными венками, обнюхал свой путь через, в основном, постригшую траву и направился, более или менее прямо, к могиле Натана.

Эмма подошла к надгробию спокойно. Оно выглядело таким новым, по сравнению со многими другими; свет вспыхнул на блестящей поверхности полированного камня.

Эрик видел мертвых. Эрик сказал, что мертвые не собираются на кладбищах.

Она медленно опустилась на колени перед надгробным камнем.

Обычно она сидела вдалеке посзади, но сегодня она приняла решение сидеть на расстоянии вытянутой руки. Она видела свое отражение на его поверхности, изломанную только что выгравированными углублениями букв и чисел.

Ее отражение. Его имя, да. Но она была одна.

Лепесток приласкался и понюхал ее карман, а она вытащила сломанную молочную кость и отдала ему, держа ее на открытой ладони. Он съел ее, конечно, а затем уронил свою голову ей на колени. Она улыбнулась и вновь взглянула на свое отражение. Она была одна, за исключением своей большой, старой, глупой собаки.

Импульсивно она обхватила его шею руками и обняла его.

Натана здесь не было.

Но с другой стороны, она пришла сюда не ради него. На кладбище все было тихо. Она не приходила сюда последние несколько дней. Но сегодня она точно не собиралась наверстывать ни один из них.

Лепесток поднял голову и напомнил ей, что иногда тишина была проигранным делом. С другой стороны, он был неплохой системой быстрого оповещения. Она постояла, поправляя жакет и одергивая складки на юбке, а затем повернулась, чтобы увидеть на кого он гавкал.

Она чувствовала одновременно вину и облегчение, когда поняла, что это была не мать Натана. Эрик, стоял примерно в двадцати футах от нее, держа руки в карманах и ждал ее, чтобы не нарушать границы пространства, которое она создала для себя здесь. Она пошла к нему, тщательно огибая надгробные камни.

– Как ты думаешь, Эми не будет возражать, если Чейз будет весь вечер бродить по пятам?

– Наверное, меньше, чем ты, – предположила она.

Чейз рассмеялся.

– Если бы она вызвала за ним полицию, я был бы благодарен. – Эрик улыбался.

– Если он не натворит достаточно, чтобы полиция могла его задержать, то у них, наверное, но не хватит причин арестовывать его.

Чейз поднял руку.

– Надоело, что обо мне говорят в третьем лице даже сейчас.

– Извини, – сказала Эмма, веселясь.

– Извини за что? Попробуй-ка еще раз.

– Я поработаю над этим, – пообещала она. – Я должна пойти домой и переодеться. Вы хотите встретиться со мной у меня, или ты хочешь, чтобы я рассказала вам, где живет Эми?

– Мы встретимся у тебя, – бодро ответил Чейз.

Эрик заколебался, потом пожал плечами.

– Ты дал мне неделю.

Чейз, затачивая нож, пожал плечами.

– Мы все же не можем позволить себе потерять тебя.

Эрик напрягся.

– Что случилось?

– Старик послал Элса и Бренда на охоту. Бренд не вернулся.

Элс и Бренд работали на другом континенте.

– Они нашли некроманта?

– Да. Он был не один. – Металл царапал камень, что одновременно успокаивало и раздражало. – Эрик...

Эрик начал убирать на кухне.

– Ничего не отмывается, – сказал Чейз, убирая нож.

Эрик проигнорировал его.

– Не ставь столовые приборы в воду первыми. Стаканы. Стаканы в первую очередь. – Он толкнул Эрика в сторону. – Это твоя идея про горячую воду?

– Чейз...

– Ты выбрал единственный дом в районе без посудомоечной машины?

– Он был единственным в диапазоне на продажу.

Чейз проигнорировал это и включил горячую воду.

– Старик волновался, – сказал он поднимающемуся пару. – Я думаю, что он назначал несколько одиночных охотников.

– Ты не разговаривал с ним?

– Я дал тебе неделю. И я не собираюсь быть тем, кто расскажет ему, что некромант еще жив, а мы собираемся на вечеринку.

– Вечеринка Эми, – сказал Эрик, бросая мойку.

– Куда ты идешь?

– Взять наши жакеты. – Он действительно с нетерпением ждал реакции Чейза, когда тот увидит их.

Эмма накормила и напоила Лепестка, прежде чем пошла добывать в холодильнике, что-то, хоть немного похожее на ужин. Хотя Эмма могла приготовить, и иногда даже наслаждалась процессом, она редко беспокоилась, если нужно было накормить только себя. Это было очень похоже на работу. Да и у Эми было, что поесть. Было уже почти

7 вечера, когда она поднялась наверх, чтобы переодеться.

Она первым делом позвонила Эллисон.

– Привет, Элли, как Майкл собирается добираться к Эми?

– Филипа заберет его.

– Не слишком ли далеко ей идти?

– Она за рулем.

Филипа была, пожалуй, не самым худшим водителем, которые известны человечеству. Но она была в процессе обучения.

– Во всяком случае, нам нужны новые столбы. Его родители приедут за ним, или мы должны будем доставить его домой?

– Я сказала его матери, что мы привезем его. Когда ты уезжаешь?

– Я не уверена. Мы с Эриком встречаемся здесь, а когда он появится, будем уходить. Ты хочешь, чтобы мы забрали тебя по дороге?

– Филипа и меня заберет.

Эмма рассмеялась.

– Я надеюсь, Майкл оценит это.

– Это – Майкл, – ответила Эллисон.

Последовала долгая пауза.

– Эмма? Эм, ты здесь?

– Да, – мягко сказала Эмма, – но мне нужно идти. Мой... мой папа здесь.

Брендан Холл стоял перед компьютером, скрестив руки на груди. Он не двигался, но изображение на экране компьютера мигнуло, и на экране начали мерцать открытые окна. Эмма мгновение молча смотрела, волосы на затылке начали шевелиться.

– Пап?

Он кивнул не оборачиваясь, и Эмма знала куда он смотрит: Кладбище Писем. Место, куда анонимы – или люди, которые используют такие ники как imsocrazy и deathhead666 или на подобие – посылали письма, которые никогда не будут прочитаны.

За исключением того, что они были.

– Росток, – сказал он спокойно, читая – конечно – письма, которые она послала ему за эти годы. Она попыталась вспомнить, было ли в них что-нибудь чересчур смущающим, но не смогла.

– Я скучала по тебе, – сказала она мягко, отвечая на комментарий, который он не сделал – и, надо надеяться, не сделает. – Иногда это помогало. Написать. Даже если ты не мог прочитать это.

– Твоя мать знает об этом?

– Конечно нет. Она бы только волновалась. Я имею в виду, волновалась бы больше. – Эмма сделала паузу и затем спросила. – Ты всегда смотрел?

– Нет. Не в первый год. В действительности, не во второй.

Она колебалась. Она хотела дотронуться. Обнять его. Но она помнила холод его рук, как фонарь, и вместо этого сжала пальцы в кулаки по бокам.

– Папа, я могу спросить у тебя кое-что?

Он сидел в своем кресле, и она повернулась так, чтобы он был лицом к ней. Его глаза были по-прежнему странного цвета, и они внушали свет, который горел внутри того, что выглядело для Эммы, как совершенно нормальная кожа. Не было никакой полупрозрачности или чего-то, чтобы понять, что он призрак, хотя если честно, она не хотела видеть его таким.

– Спрашивай, – сказал он успокаивающим голосом отца и его согласие означало, что он был серьезным и весь во внимании.

– Правда, что после того, как умрешь, тебе некуда идти?

Длительная тишина. На языке Холла это, обычно, означает да.

– Эм, – сказал он наконец, – я умер. Ты не можешь. Ты должна заботиться о живых.

– Я интересуюсь, – твердо ответила она, – вещами, которые касаются меня. Так это правда?

– Что Эрик рассказывает тебе?

– Прости?

– Что Эрик говорит об этом?

– Он сказал мне спросить тебя, если я захочу знать правду.

Ее отец кивнул, как если бы это имело смысл.

– Да.

Она почти рассмеялась, но это был бы напряженный смех; она сдержалась.

– Так… Ты застрял здесь почти на шесть лет, не зная куда пойти?

– Да.

– А что другие?

– Другие?

– Другие умершие. Другие призраки.

– Есть люди, – сказал он ей спокойно, – которые были пойманы в ловушку здесь гораздо дольше, чем я. У меня есть ты, – добавил он. – У меня есть твоя мама. Я могу наблюдать за тобой, иногда, и видеть, как ты выросла. Как вы обе выросли. Я прежде не мог говорить с вами, но – ваше присутствие здесь привлекает меня. Это связывает меня, – добавил он.

– Связывает тебя?

– Это держит меня здесь.

Эмма молчала несколько минут. Наконец она заговорила более низким голосом:

– А что другие?

– Когда люди, которых они знали при жизни, умирают, нет ничего, что держало бы их там, где они когда-то жили.

– И они идут дальше?

Он молчал. Это было нехорошее молчание.

– Папа, куда они идут?

Он поднялся, как будто стул ограничивал его, но он не повернулся к дочери лицом; вместо этого, он пошел к окну. Покачав головой, он позволил рукам опуститься.

– Эмма, ты можешь понять, что я не хочу втягивать тебя в это, если это вообще возможно?

– Нет. Мне больше не восемь лет, – добавила она, чувствуя себя немного защищающейся. – И я втянута. Я вижу тебя. Я могу поговорить с тобой. – Она сделала глубокий вдох. – Я не хочу, чтобы ты ушел, – резко сказала она. – Я достаточно эгоистична, чтобы быть счастливой, что я все еще могу поговорить с тобой. Это было так давно.

– Но если ты здесь пойман в ловушку, если ты пойман в ловушку в этом... этой полужизни, я не хочу этого. Я хочу, чтобы ты был здесь, потому что хочешь этого. Я не хочу, чтобы ты был здесь, потому что тебе некуда идти. – Она поколебалась, затем сказала, – есть четырехлетний мальчик, который пойман в ловушку в горящем доме.

Тогда он повернул свою голову, чтобы посмотреть на нее.

– Я не хочу, чтобы он остался пойманным в ловушку там. Он – Эрик говорит, что его воспоминания достаточно сильны, чтобы он оставался в горящем здании и достаточно сильны, чтобы обжечь меня, когда я приближаюсь к дому. Но ему четыре года. И я хочу, чтобы он вышел из этого дома. Я не хочу, чтобы он остался там навсегда.

– И я собираюсь вывести его. Даже не думай о попытке отговорить меня от этого.

Его улыбка была жалеющей, но она видела гордость за себя, и это было более ярко, на мгновение, чем странная люминесценция.

– Я даже не мечтал бы об этом, Росток.

– Но Эрик говорит. . если мне удастся вытащить его так или иначе, он все еще потерян. Ему некуда идти. Папа, – добавила она и ее голос снизился до шепота, – ему четыре. Я не хочу, чтобы он остался бродить по улицам в одиночку, пока его мать, наконец, не умрет. Разве это случится с ним?

– Если ему повезет, – ответил ее отец. Он засунул руки в карманы. Но он смотрел на шторы, и через мгновение, Эмма пересекла комнату, чтобы открыть их. Для того чтобы впустить свет.

– Не то, чтобы нас не влекло, – сказал он ей. – Не то, чтобы мы не знали, куда пойти, когда мы умираем. Есть место для нас. Мы не можем добраться туда, но мы всегда знаем о нем.

– Не можете добраться?

Он кивнул.

– Это как будто смотришь через стекло. Но это не стекло, мы не можем разрушить его. Мы не можем пройти сквозь него.

Эмма скрестила руки на груди.

– Где это?

– Это не географическое положение, Эм. Я не могу загрузить карты Гугл и показать точку.

– Но ты можешь найти его?

– Я мог бы найти его сейчас. Я мог бы найти его сейчас, не двигаясь. – Он встал и направился к окну, которое открыла Эмма. – Но это больно.

Видеть, смотреть на то, что я могу только описать как свет, и быть изгнанным навсегда. Мертвые, особенно недавно умершие, часто собираются там, плачут.

Она не спрашивала своего отца, делал ли он так, потому что не хотела знать. Ее отец был столпом мира с его терпением, его изворотливым юмором, его возможностью сдерживать гнев.

– Если ты освободишь своего четырехлетнего, куда он пойдет, если ему повезет. Он не увидит других, – добавил ее отец. – Не сразу. Но он задержится на год или два.

– Это все-таки лучше, чем пожар, – прошептала она.

– Это лучше, – он согласился. Но его тон говорил, что это – то же самое.

– Что с другой стороны стекла?

– Дом, – мягко ответил он. – Мир. Тепло. Я сказал бы любовь, но я не думаю, что кто-то из нас может сказать наверняка, потому что мы не можем коснуться этого. Мы похожи на моль, Эм, – добавил он.

– И это удача?

Тогда он посмотрел на нее так, что она поняла, он исчерпал слова, которые мог озвучить. Но она жила с ним много лет.

– Папа?

– Да?

– Когда я коснулась тебя в госпитале, мама смогла увидеть тебя.

Он закрыл глаза.

– Почему?

– Я на это тоже не отвечу, Эм. Не спрашивай.

– Почему?

– Потому что у Эрика, если я не ошибаюсь, уже возникли некоторые трудности из-за тебя, и я бы очень хотел, чтобы это все не усложнилось для него еще больше.

– Из-за него. Почему?

– Потому что, – сказал отец, – он должен будет убить тебя, или попытается, а я хочу видеть тебя, я хочу, чтобы у тебя была жизнь. Ты только что ее начала, – добавил он мягко.

– Но почему он должен убить меня?

– Потому что он будет видеть только то, чего он боится в тебе. Он не увидит того, чем он восхищается. – Ее отец поднял одну руку. – Я не могу судить его, – добавил он мягко. – Я могу ненавидеть его, но я не могу судить его. Не притрагивайся ко мне. Не дотрагивайся ни одного из мертвых.

– Если я не коснусь ребенка, то его мать не увидит его.

Отец посмотрел на нее, его лицо помрачнело. Но он знал ее, знал ее гораздо лучше, чем Эрик, и ничего не сказал. Вместо этого он начал исчезать.

Разговор закончился.

Когда Эрик подошел к двери, Лепесток уже был там, лая во всю. Дом Холлов не нуждался в системе сигнализации; у них был Лепесток. С другой стороны, система сигнализации не требовала корма, питья, прогулок и бесконечной чистки.

Эмма открыла дверь и вышла, закрыв за собой дверь, в то время как лай Лепестка перешел в устойчивый, виноватый скулеж.

– Майкл? – спросил Эрик, а она улыбнулась. Он был одет в серую рубашку с воротником и темные джинсы, но в остальном выглядел как обычно.

– Эллисон позаботится о нем.

Чейз наоборот выглядел отпадно. На его волосах была куча геля, на нем были невероятно угловатые темные очки, и он носил танк под черной кожаной курткой, которая больше походила на шипы, чем верхнюю одежду.

– Ты, – сказала она ему, – не подсказал Эрику как одеться?

Он опустил очки на переносицу.

– Благодарю. Ты неплохо выглядишь. Мы можем идти?

– Один из нас был готов полчаса назад, – сказал ему Эрик.

– Двое из нас, – сказала Эмма любезно. Они направились к автомобилю Эрика. Она остановилась возле задней пассажирской двери, и когда замки щелкнули, села в машину. Чейз занял переднее сиденье пассажира, а Эрик сел за руль.

– Я должен предупредить тебя, – сказал Эрик Эмме, – что, я убью Чейза, если он обнародует личную информацию стеснительного характера. Поэтому, если он тебе нравится, не спрашивай.

Эмма рассмеялась.

– Тебе легче, – пробормотал Чейз, – он не собирается тебя убивать за попытку выяснить.

Эта неделя была долгой. Казалось, будто ночь вторника произошла несколько месяцев назад. Эмма смотрела из окна, как улицы двигались в прошлое, думая об отце. Размышляя и о Натане, и где Натан мог быть. Это было тяжело. Она работала, чтобы не думать о нем, но она не привыкла к этому; не было прежде причин не думать о нем.

Как сказал отец, год. Возможно два. Два года, и затем он вернулся бы в свой дом, или в ее.

– Эмма?

– Хммм? – Она подняла взгляд. – Ой, прости, я забыла. – Она начала давать ему указания как проехать к Эми.

Если бы возник вопрос, в каком из домов проходит вечеринка, то ответ был бы дан в ту минуту, когда открылись двери автомобиля. Музыка была слышна с улицы. Эмма прислушивалась несколько напряженных минут и потом расслабилась.

– Ди-джей?

– Да. На прошлую вечеринку она наняла группу.

Эрик рассмеялся.

– Я не шучу. Группа была громкой, – добавила она, – и их вроде должны были вывести из дома, когда один из них напился до полусмерти и начал бить по всему, что движется. И я имею в виду по всему.

– Как все закончилось?

– О, обычно. Кто-то вызвал полицию, прежде чем все стало действительно неприятным. – Она пожала плечами и добавила. – Не то, чтобы не было неприятно позже. Мистер Пьянка и Любовь действительно не оценил гнусное обращение, и сломал несколько вещей, пытаясь высказать свое мнение.

– Она часто устраивает такое?

– Не очень часто. Зависит от того, что ее родители сделали – или, в любом случае, не сделали.

– Не сделали?

– Не взяли ее в Нью-Йорк, для начала.

Эрик взглянул на Чейза, а Чейз пожал плечами.

– Что хорошего в Нью-Йорке? – спросил он.

– В принципе, все. Смотрите, если вы не будете разговаривать там, где вас может услышать Эми, то все пройдет гладко.

– Что? – Чейз кричал, когда они приблизились к парадной двери.

– Хороший вопрос, – крикнула Эмма в ответ.

Дом Эми был огромен. Если бы дворцы строились в современном стиле, то они, вероятно, были бы не намного больше; весь дом Эммы, сверху донизу, занял бы только две комнаты. Территория – и в самом деле, только у дома Эми была территория, все остальные имели простые газоны – расширения, которые переходили в заросший деревьями овраг, а фронтальная сторона была нарушена круглой дорогой, которая была слишком широка, чтобы быть названной дорогой. Возле дороги, конечно, был тротуар.

Чейз присвистнул.

– Семья Эми довольно обеспечена, – признала Эмма.

Чейз постучал в дверь, а Эмма нажала на звонок. Если бы Эллисон была рядом, они бы поспорили сколько раз ей придется позвонить, прежде чем кто-нибудь услышит. Но Эрик и Чейз – это не Эллисон.

Ответ был пять.

Дверь открыл брат Эми, это настолько удивило ее, что улыбка застыла на ее лице.

– Привет, – крикнул он.

– Скип? – На самом деле его так не звали, но по некоторым причинам так его называли все друзья Эми. Эмма подозревала, что это осталось после экскурсий в начальной школе в особняк, который был домом Эми, но она не помнила этого наверняка. – Разве ты не на восточном побережье?

– Кое-что случилось, – ответил он. – Мне пришлось приехать домой на пару дней. Черт, хорошо, что я это сделал, – добавил он, хотя она видела в его руке банку пива. – Кто-то должен присмотреть здесь.

Если соседи снова вызовут полицию, Эми станет бездомной. Это твои друзья?

Она кивнула.

– Эрик наш одногодка, но он новенький в школе. Чейз его кузен.

– Чейз? Что за имечко?

– Скип?

Он рассмеялся.

– Достойно. Эми! Последний член мафии Эмери здесь!

Эрик взглянул на Эмму, которая немного покраснела.

– Мафия?

– Не спрашивай. У Скипа нет чувства юмора. К сожалению, он до сих пор пытается.

Эрик засмеялся, и они вошли в дом, так как Скип оставил дверь открытой и побрел прочь. Эмма догнала его, прежде чем он ушел слишком далеко.

– Скип, ты знаешь, где Эллисон?

– Кто?

– Не заморачивайся.

Дом Эми был огромен. Тут было пять ванных, не включая дамскую комнату в главном холле – дамская комната, которая даже без душа или ванны была гораздо больше, чем главная ванная в доме Эммы.

Сам холл был большего размера, чем гостиная и столовая вместе в доме Холл, но в данный момент, несколько уровней обуви и валяющиеся ботинки, сваленные вдоль стены возле двери, заставили его выглядеть не таким роскошным.

– Я не сниму свои ботинки, – громко сказал Чейз.

– Почему? Думаешь их кто-то украдет?

Он наклонился и взял пару кроссовок.

– Они лучше, чем эти, – сказал он с очевидным презрением. – Или эти, – добавил он, выбирая другую пару. – Или эти.

Эрик отвесил ему подзатыльник.

Равнодушный, Чейз указал на обувь Эрика.

– Или эти. И Эрик определенно украл бы их.

Эмма сказала:

– Как хочешь. Но Эми довольно придирчива к ботинкам в доме, и если она увидит, что ты обут, ты, вероятно, будешь ждать снаружи в машине.

– Но ты можешь не снимать свои?

– Мои, – ответила она, – являются частью наряда. И я не ношу их часто по улице.

– Как и мои, черт подери. Я ношу белые носки!

Она подняла брови.

– Что, белые носочки в этом прикиде?

– Это все, что было у Эрика.

– Ты не мог взять эту дрянную куртку из шкафа Эрика!

– Дети, – сказал Эрик, положив руки обоим на плечи. – Может быть, мы могли бы оставить выбор за Эми?

Эмма скривилась.

– Если вы зададите этот модный вопрос, Чейзу может и удастся уйти в ботинках. – Она покачала головой и добавила. – Белые носки.

Найти Эми было не так просто на практике, чем это было в теории, в которой, учитывая, что она всегда была на виду, этим все было сказано. Поскольку Эмму больше волновали поиски Эллисон, это беспокоило ее не слишком сильно.

– Ты знаешь всех этих людей? – крикнул Эрик. Чтобы быть услышанным, приходилось кричать, но так всегда было на многочисленных вечеринках Эми.

Эмма покачала головой, потому что на самом деле ей не нравилось кричать.

– Ты знаешь половину из них?

Она кивнула, потому что это было почти правдой. Это вполне ожидаемо на всех вечеринках Эми.

– Просто ищите Эллисон.

– Что?

– Эллисон.

– Нет, но я вижу Майкла.

– Где?

Он указал в толпу, настолько плотную,что казалось, людей было больше, чем площади пола. Прежде чем она смогла сказать ему – громко, потому что иначе он ее не услышал бы м насколько это бесполезно, он закатил глаза и схватил ее за руку.

Два человека, пытающиеся пробраться сквозь плотную толпу, гораздо менее скоординированы, чем один. Эмма, которая чувствовала, что уже знала это, на самом деле не оценила полученного опыта. С другой стороны, ей пришлось признать, что пересечение этой комнаты заняло бы минут двадцать, а Эрик только что сократил это время минут на пятнадцать. Он чуть не сбил четверых, но звук за ее спиной подразумевал, что "почти" было не совсем правильное слово, по крайней мере, для одного из них.

Она осмотрелась и поняла, что на самом деле он идет в большой встроенный солярий. Или, точнее, к раздвижным дверям, которые вели к слабо декорированной комнате с устеленным сланцем полом, с плетеными креслами и подставками для ног, во внутренний дворик.

Она поняла, что Эрик был гораздо выше, чем она думала, потому что он смог увидеть, что Майкл стоял снаружи в свете прожекторов. Даже в своих туфлях, она не могла так.

Майкл, что не удивительно, разговаривал с Оливером. Он, следовательно, тоже не обращал особого внимания на все, что происходит вокруг него. Но Эллисон стояла в стороне от них, вне ослепляющих огней, и Эмма, оставив Эрика, подбежала к ней.

– Извини, – сказала она. – Но вы с Майклом целые, значит не было угрозы телефонным столбам.

– И мы не пропустили ни одного знака "Стоп". Филипа на самом деле водит гораздо лучше. У вас все в порядке? – В вопросе прозвучала нотка беспокойства.

– У нас? Нет. Мы опоздали, потому что Чейз долго одевался.

– Чейз?

Эмма кивнула в направлении Чейза.

– Рыжий в шипах.

– Я слышал это, – сказал Чейз. В ярком свете внутреннего дворика он выглядел еще хуже. Его кожа была размытой, прическа выглядела как плохое здание, которое может разрушиться, если неправильно дунуть на него.

– Эллисон, это Чейз. Друг Эрика. Чейз, это Эллисон, моя лучшая подруга.

Чейз немедленно сложил обе руки в универсальном жесте капитуляции. Эллисон засмеялась, и, к удивлению Эммы, Чейз – его черная кожа – улыбнулся.

– Я не дурак. Эрик боится Эммы, – сказал он Эллисон.

Эрик впился в него взглядом.

– Мне практически не разрешается смущать его на людях, – добавил Чейз, объясняясь. – Как жакет?

– Это... интересно, – ответила Эллисон.

– Мне он тоже не нравится.

Эллисон снова рассмеялась. Эмма повернулась, чтобы взглянуть на Чейза.

– Что, у меня огромный прыщ или еще что-то?

– Она посмотрела на тебя, – ответил Эрик, когда Эмма промолчала, – потому что ты можешь быть очаровашкой и первый раз показал это всем.

– Я полагал, что она не использует очарование. – Улыбка Чейза была самодовольной. – В конце концов, она провела неделю с тобой.

Эллисон была достаточно вежлива, чтобы ни расхохотаться над этим, но развеселилась настолько, что не смогла стереть с лица улыбку.

– Вы уверены, что вы не братья?

– Пожалуйста, – сказал Чейз одновременно с тем, как Эрик сказал. – Положительно. – Он повернулся, чтобы посмотреть на Майкла, Коннелла и Оливера, которые существовали в данный момент в своем собственном мире.

– Я не думала, что ты играешь в Подземелья Драконов? – Спросила Эллисон Чейза.

– Не часто.

Эмма снова уставилась на него.

– Что?

– Четвертое издание правил, если вы хотите присоединиться к обсуждению, – вежливо сказала Эллисон.

Эмма посмотрела на Эллисон, а Эллисон рассмеялась.

– Или нет?

– Ты видела Эми вообще?

– Вроде того. Ее брат появился вчера с другом из юридической школы на буксире.

– Хорошо выглядит?

– Очень. И одет безупречно. Как мне кажется. Хочешь его увидеть?

– Нет.

– Ну, тогда я думаю, нам пора, – сказала Эллисон, – потому что они направляются сюда.

– Эмма! – Голос Эми – который был, как и все в ней, исключительным – стер расстояние между ними, поэтому Эмма расправила плечи и зафиксировала дружественную, участливую улыбку на губах. Она повернулась вовремя, чтобы увидеть, как Эми ступает через открытые двери, сопровождаемая звуками очень громкой музыки, Скипа и незнакомца.

Эми была одета в черно-белое платье. Покрой платья выглядел, в некотором смысле, как арлекин, но прицепленные от горла до подола черные бриллианты сверкали так, что белый в сравнении выглядел мягко и бледно. Ее волосы красиво обрамляли лицо и ниспадали тяжелыми волнами на спину. Ее туфли были противоположностью платью – черные с одним белым бриллиантом.

Она выглядела, мягко говоря, невероятно. Эмма, которая давно бросила любые попытки конкурировать с Эми, подавила вздох.

Который, Эми была Эми, конечно же, был замечен.

– Ну? – требовательно сказала она.

– Ты великолепна. И я в восторге от туфель! – Эмма, с другой стороны, с готовностью сделала то, что от нее ожидалось.

– Обратила внимание на серьги?

– Нет. . иди сюда.

Эми подошла. Серьги были черно-белыми, но это были символы Инь и Янь, а не прямые линии трапеции.

– Красиво и элегантно, – сказала ей Эмма.

Эми кивнула, удовлетворенная.

– Мне нравится твое платье, – добавила она. Это, честно говоря, было искренним комплиментом, потому что, если Эми не нравилось платье, пришлось бы молиться, чтобы она промолчала.

Поскольку это было идеальным моментом, Эми сделала паузу и посмотрела на Чейза, чья одежда оставляла желать лучшего.

– Эмма?

– Это Чейз, – быстро произнесла Эмма. – Он хороший друг Эрика.

– Правда?

– Эрик не одевает его, – произнесла Эмма с совершенно невозмутимым видом.

Чейз, с другой стороны, затих. В то время как Эмма привыкла к такой реакции, когда новый парень оказывался около Эми, это был странная тишина для такого как Чейз. Она поглядела на него и повернулась, чтобы посмотреть на Эрика.

Оба были неподвижны. И у обоих на лицах было одинаковое выражение, вернее его отсутствие, будто что-то высосало всю жизнь и тепло их лиц. Это вызывало тревогу.

Эми заметила, но так как это была Эми, она проигнорировала это. Она повернулась, когда Скип и его друг присоединились к ним.

– Скип, – сказала она, – это Эрик, друг из школы. Он новичок здесь, – добавила она любезно. – Это его друг, Чейз. Эрик, Чейз, это мой брат.

И это его друг, Меррик Лонгленд. Они встретились в начале семестра в Далхаузи.

Меррик Лонгленд вышел на свет, стоя спиной к Майклу и его друзьям, которые остались совершенно свободными от посягательства чужаков.

Он был, как говорила Эллисон, безупречно одет. Одежда смотрелась скорее повседневной, а не формальной, но было что-то в четких линиях свободно подогнанного угольного жакета и воротника белоснежной рубашки под ним, что излучало формальность.

Рубашка была частично расстегнута, и предательский отблеск золотого кулона блеснул на его открытой груди. Эмма не заметила, какие брюки он носил. Она отметила, что его волосы были короткие, определенно коричневые, что скулы были высокими, а его подбородок был не слишком заметным и не слишком маленьким; она заметила, что брови у него были широкими.

Но самое главное, в тот тихий момент, который бывает сразу после того, как вдыхаешь и задерживаешь дыхание, она заметила его глаза.

Они мерцали, слабо, как будто освещались изнутри, и она не могла честно сказать, тогда или позже, какого цвета они фактически были.

Меррик улыбнулся, и это была глубокая, приятная улыбка; она изменила линии его лица, не смягчая их.

– Меррик, – сказала Эми, хотя ее голос теперь казался тихим и немного отдаленным, – это – Эмма Холл. Она – одна из Мафии Эмери, – добавила она.

– Эмма? – произнес Меррик и протянул руку.

Эмма уставилась на него, как будто не совсем помнила, что делать.

Покачав головой, она скривилась. Она протянула руку в свою очередь, и он крепко схватил ее в свою.

Его рука была холодной. Не так, как лед, а, скорее, как зимняя кожа.

Она начала отступать, хотя никакое количество извинений не могло послужить оправданием или превратиться в хорошие манеры, но его рука сжалась.

– О, Эмма, – сказал он мягко. – Мы только что познакомились, но я думаю, что мы много чего можем сказать друг другу.

– Я... Я здесь с друзьями, – ответила она, зная, как глупо это будет звучать, еще до того, как слова были произнесены.

– Ах. Да. Это было бы неловко. – Его глаза, глаза, которые точно были люминесцентными, вспыхнули в темноте ночного неба, становясь, как дух огня, если бы у огня был дух.

И мир остановился.

Глава 8

В ярком свете вечеринки, все отбрасываемые тени на каменной кладке внезапно прекратили перемещаться. Музыка, преобразованная толстым стеклом в ужасный громкий бас, продолжала свой устойчивый, безумный бой – но никто не кричал, чтобы быть услышанным.

Никто, казалось, не говорил вообще. Она не могла сказать, пытался ли кто-то; так как не могла отвести взгляд от его лица. Она знала. Она пыталась. Но она могла видеть их тени – Эми, Скипа. Эллисон, Эрик, и Чейз отбрасывали тени, которые падали вне ее обзора.

– Лучше? – Спросил Меррик Лонгленд.

– Нет.

Он улыбнулся. Улыбка не выглядела угрожающей; но Эмма не была уверена в его дружественных намерениях. Но ее рука была холодной, и она, верно, смогла бы побрить свою собаку об уголки этой улыбки.

Она попыталась выдавить из себя ответную улыбку и у нее получилось. К сожалению, эта улыбка была похожа на ту, которой улыбаешься разъяренной собаке, пока тянешься за большой дубинкой.

– Что ты сделал? – спросила она, говоря мягко, потому что неестественная тишина почти требовала этого.

– Я предоставил нам немного приватности.

– Не думаю, что нам это нужно, – было довольно трудно сдержать дрожь в голосе.

– Так лучше. Для них, – добавил он. – Я должен кое-что сказать тебе – о себе – что им лучше не слышать.

– Лучше не слышать?

Он кивнул.

– Я буду краток, это необходимо; это дорогостояще. Когда Скип упомянул, что его сестра устраивает вечеринку, я не думал, что мне придется контролировать небольшую деревню подростков.

Она рассмеялась, звук вышел тоненький и сильно дрожащий.

– Это одна из вечеринок Эми. – Из его высказывания становилось ясно, что на свете есть люди, которые не слышали о вечеринках Эми.

И хотя Эмма знала, что в теории это возможно, но она не часто встречалась с ними.

– Мы сможем изучить прелести вечеринки Эми через несколько минут.

– Он явно был под впечатлением. – То, что я должен сообщить, очень важно. Твоя жизнь в опасности. Я приехал с опозданием в несколько дней, – добавил он, – но и наши враги, кажется, тоже.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты жива. Задержка, возможно, стоила бы тебе жизни. Есть люди, которые охотятся за тобой, если бы они нашли тебя, ты была бы уже мертва. Но у меня есть кое-какая защита от них.

– Я готова поговорить об этом, но я хочу, чтобы ты отпустил мою руку.

– Я думаю, что ты делаешь. И я это делаю. Я не причиню тебе вреда, – добавил он. – Я приехал сюда, с некоторым риском для себя, чтобы сохранить твою жизнь.

– Кто хочет убить меня? – Но она знала. И сейчас казалось очень важным, чтобы это знание осталось при ней.

– Никто из твоих знакомых. Но они знают кто ты, Эмма. И я знаю, кто ты. Показать тебе?

Она начала говорить нет. Она хотела сказать нет. Но она не сказала ничего, онемев, когда волосы на затылке начали подниматься. Она почувствовала себя так, как если бы снова была в научном центре, одна рука на одном из двух шаров, которые создавали достаточно статического электричества, чтобы ее волосы поднялись до самых кончиков.

Все было не так плохо, как ощущалось.

– Пошли, – сказал он командным голосом. – Покажи себя.

Эмма свела брови вместе, нахмурившись. Она даже начала говорить, но лишилась дара речи. Возле Лонгленда были тонкие усики, которые походили на дым в воздухе. Он произнес слово, которое было настолько острым и коротким, что она не уловила его. Не хотела.

Широко раскрыв глаза, она смотрела как дым начал собираться в форму, которая была и странной и знакомой. Фигура женщины.

Молодой женщины.

Ее глаза так же излучали странный свет, как и глаза Брендана Холла; ее волосы были черными, а кожа бледной, хотя, было ли это из-за освещения, Эмма не знала. Она была одета в сарафан с исчезнувшим принтом, из незнакомого материала, хотя Эмма не сомневалась, что Эми узнала бы его, если бы увидела.

– Привет, – сказала Эмма девушке, говоря спокойно. Это было тихо по-другому, чем когда она обращалась к Лонгленду, потому что девушка боялась.

Девушка смотрела на Эмму, но не разговаривала.

– Ты видишь ее, не так ли? – спросил Лонгленд.

Эмма кивнула.

– Кем она была?

Лонгланд нахмурился.

– Кем она была? – Это был явно не тот вопрос, которого он ждал.

– Когда она была жива. – Вспомнив о манерах, Эмма обратила внимание на девушку. – Я сожалею, это было грубо.

Глаза девушки слегка расширились.

– Меня зовут Эмма Хол, – продолжила Эмма, поднимая левую руку, потому что не могла предложить девочке правую; Лонгленд не отпустил ее. – А тебя?

Лонгленд нахмурился сильнее. Он посмотрел на девушку; это был холодный и пренебрежительный взгляд.

– Отвечай, – коротко бросил он.

Девушка продолжала молчать.

Тон Лонгленда снова изменился.

– Ответь ей.

– Если она не хочет отвечать, все о'кей, – сказала Эмма, повышая голос.

Лонгленд сказал:

– Когда ты осознаешь свой дар, ты поймешь, почему была не права. – Каждое слово было отрезано; он был зол. – Ответьте ей. – Когда имени не прозвучало, он резко поднял руку.

– Меррик, не...

Но он не ударил девушку. Он дернул, и когда он это сделал, Эмма смогла увидеть тонкую золотую цепочку вокруг его пальцев. Она была прекрасна как шелковая паутинка, она не заметила ее, потому что ее было почти невозможно увидеть. Но она увидела и теперь осознавала, что она, определенно, так и останется. Полоска двигалась от его руки в сердце девушки. Девочка пошатнулась, ее лицо слегка дрожало – едва заметно – от боли.

– Эмили Гейтс, – ответила девушка, и звук ее голоса был настолько неправильным, что Эмма чуть не вскрикнула от страха. Не успев осознать свои действия, она хлопнула Меррика по руке и, пока его глаза раскрывались от шока, схватила золотую цепочку и потянула.

Цепь упала в ее руку, и она держала ее кончик.

Несмотря на это, Меррик Лонгленд все еще держал ее правую руку.

Вся улыбка, все дружелюбие испарились. – Ты отдашь это мне, – сказал он, остро отпечатывая каждое слово. – Сейчас.

В ответ Эмма дернула свою правую руку, в попытке освободиться.

Лонгленд не двигался. Она попыталась сильнее и, протянув левую руку, он схватил ее за подбородок.

– Верни это, Эмма. Не вынуждай меня быть невежливым. Тебя никто не услышит, – добавил он, понижая голос. – А на подобных вечеринках иногда происходят плохие вещи.

Его пальцы сжались, когда он приблизился.

Она пыталась отступить.

А затем она услышала в тишине знакомый голос и замерла.

Майкл сказал.

– Оставь ее в покое.

Брови Лонгленда изогнулись в смеси растерянности, гнева и удивления, но он отпустил Эмму, толкая ее в спину, прежде чем начать поворачиваться.

– Майкл!! Нет!

Знакомая и очень нелюбимая книга внезапно и неожиданно соприкоснулась с лицом Лонгленда. Это было – Эмма могла увидеть вспыхнувшее название под яркими огнями – 4-е издание "Руководства Мастера Темницы". Она обещала, что больше никогда впредь не взглянет на эту книгу.

Шум вернулся, как только Лонгленд отшатнулся. Эмма, освободив руки, бросилась в сторону Майкла, но Эрик обхватил ее за талию и дернул, лишив ее равновесия.

– Эллисон! – крикнул он. – Хватай Майкла!! Хватай Майкла сейчас!

Знакомый силуэт Эллисон промчался стрелой мимо Эммы. Она не стала хватать Майкла, однако дотронулась до его руки и плеча обеими своими руками; он тяжело дышал, сжав свою драгоценную книгу так сильно, что Эмма могла видеть побелевшие костяшки его пальцев.

Она увидела как Чейз пробежал мимо них, отражая больше света, чем стеклянные двери.

– Майкл, – сказала Эллисон своим постоянно ровным голосом. – Это опасно. Иди встань рядом с Эммой и мной.

– Он пытался причинить Эмме боль, – сказал Майкл, все еще уставившись на Лонгленда.

– Эллисон! – крикнул Эрик.

– Он пытался причинить Эмме боль, – согласилась Эллисон, – но он ведь не сделал этого. Эмма в безопасности с Эриком. Вернись, Майкл.

– Она привлекла его к Эрику и Эмме. Эмма видела, что ее руки дрожали. – Эмма – что происходит?

– Я не знаю. Но это плохо. Майкл, Эллисон, – она замолчала, потому что Чейз достиг Лонгленда. Эмма внезапно поняла, почему он отказался снимать свои ботинки; его нога взлетела, и он пнул Лонгленда в голову. Тот пошатнулся и вскинул руки.

Трава вокруг патио взорвалась в бело-зеленое пламя. Как и Чейз.

– Эмма! – крикнул Лонгленд. – Иди!

– Фак, – прошептал Эрик. Если бы его рот не был так близко к ее уху, она бы не уловила этого. – Эмма, останьтесь здесь. Не вмешивайся.

Не убегай. – И ушел, мчась через камни патио к Чейзу.

В течение десяти долгих секунд огонь горел в тишине. Эрик бежал, и Эмма, наблюдая за ним, чувствовала тепло его руки вокруг своей талии, щекотание его слов в своем ухе. Она видела, что Чейз двинулся через огонь; видела, что это следовало за ним, как белая тень. Она не могла видеть его выражение, не могла услышать его голос – если он говорил что-нибудь вообще. Но он медленно двигался, и она думала, что видела черный завиток горящих волос, поднимающихся с его головы.

Эрик, по-любому, хотел ему помочь.

Сложив руки рупором вокруг рта, она крикнула:

– Оливер, Коннелл! Идите сюда! – Она мельком взглянула на Майкла и увидела, что Эллисон держится за его руку.

– Эмма?

Она почти забыла об Эми. При нормальных обстоятельствах она бы поспорила, что это не возможно.

– Оливер! – Повернувшись, она взглянула на Эми. Эми была бледна, но смятение в Эми редко уступало чувству страха.

– Скажи мне, – произнесла она, – что наш задний дворик не горит.

Эмма сглотнула.

– Не бери в голову. Скип, звони в экстренную службу. Всем остальным, – добавила она, повышая голос до небес, – вернуться в дом.

Годы повиновения Эми вызвали чисто "Павловскую реакцию" на ее команды. Они все направились в сторону двери, делая медленные прерывистые шаги, глядя на бой на лужайке.

Но именно Эми задержала их у двери.

– Скип?

Эмма взглянула на Скипа и увидела, что он не шевелится.

– Скип.

Он стоял, колеблясь. Эми побежала к нему, посмотрела на него вблизи и отвесила ему пощечину. Он медленно повернулся, чтобы посмотреть на нее, сведя брови на переносице, его глаза растеряно расширились.

– Эми? – Он говорил медленно.

– Дай мне свой телефон, – сказала она, протянув руку.

– Мой что? Что ты здесь делаешь?

– Я живу здесь, помнишь?

Он моргнул. Эмма увидела цвет его лица, и она предупреждающе крикнула Эми как раз перед тем, как белки его глаз закатились, как экран, проектор которого только что выключился. Его колени подломились, и Эми едва успела поддержать его до того, как он впечатался в каменные плиты.

– Я не верю этому, – сказала Эми шепотом, поскольку Эмма подбежала, чтобы помочь ей. – Скажи мне, что друг моего брата не сражается с Эриком и Чейзом около забора.

– Давай мы просто отнесем Скипа внутрь.

– Поищи в карманах его проклятый телефон, – кряхтя, ответила Эми, поскольку они подхватили его под руки. – Моя мать убьет меня, если они сожгут сад дотла.

Эмма рассмеялась. Это был совершенно неправильный тип смеха, и она бы не удивилась, если бы Эми ударила ее также как брата.

Истерия оказала эффект на Эми.

Лонгленд отступил к живой изгороди. Кровь стекала по лбу, и губа распухла. Его глаза расширились, когда он увидел быстро приближающегося Эрика, но они снова сузились, когда он скрестил запястья на груди.

Чейз, пойманный в душе-огне, замедлился; огонь еще не успел преодолеть его оборону. Но это произойдет, если некромант не будет побежден в ближайшее время.

Тупица, тупица, тупица. Эрик не ожидал обнаружить некроманта на вечеринке Эми. Он был не готов. Его проклятая обувь осталась в бесконечном зале обуви в вестибюле Эми. Чейз сохранил голову на плечах, Чейз остался внимательным. Он ненавидел, когда Чейз оказывался прав.

Эрик выдвинул из ножен единственное оружие, которое всегда носил с собой под футболкой. Чейз, будучи параноиком, скорее всего, был увешан ножами, но он мог вооружиться только двумя, и даже находясь в растянутом полотне пространства вокруг некроманта, Эрик видел, что он держал по ножу в каждой руке.

Лонгленд прошипел слово из трех частей, и Эрик бросился в сторону, так как воздух над садовой травой затрещал. Он увидел ночь, и душа-

огонь расширилась в пузыре, который растягивал и скручивал землю под собой, пока рос. Он почувствовал, как край зацепил его и выругался, цепляясь за траву и переворачиваясь в воздухе. Едва приземлившись, он взмахнул вокруг ножом, стараясь достать край пузыря.

Шар сопротивлялся, и он отступил, так как Лонгленд заговорил снова.

На этот раз выросла сама живая изгородь, ее ветки росли и утолщались, когда крутились, ощупывая воздух. Он почувствовал, что листья оцарапали его щеку и снова выругался. Он не знал, сколько людей на вечеринке Эми были затронуты первым заклинанием некроманта. Но оно охватило всех, кто был снаружи и он удерживал его некоторое время.

Они послали не абы-кого, чтобы забрать Эмму, а кого-то очень сильного.

Чейз настиг Лонгленда. Он не бросил свои кинжалы, но на такой скорости они не пронзили бы и бумагу, натянутую как щит. Он держал их близко, разрезая щупальца огня и отбрасывая их. Но он был медленным.

Эрик попытался избежать той же медлительности, крякнул, когда изгородь снова обожгла; он обрезал одну ветвь, которая достаточно окрепла, чтобы разрезать рубашку и разорвать кожу. Она сжалась, прежде чем удариться о землю. Лонгленд, черт подери, был хорош.

Два к одному, а он не паниковал. Но он потел.

"Ну давай," – Чейз, подумал Эрик. Он отрезал справа, и когда Лонгленд поднял свои руки в третий раз, поймал его запястье с кинжалом, нарушая взмах его рук. Прищурившись, он присмотрелся.

Лонгленд слабо светился, но вокруг него не было никаких белых теней, не было нимба мертвых.

Он подпрыгнул и откатился к ближайшей стенке живой изгороди, подошел и вырезал две ветви. Шесть футов. Пять.

Он покачнулся вверх и вниз, его кинжал звякнул об металл.

Лонгланд снова выругался, а затем, вместо того, чтобы дотянуться до этого оружия, он отступил назад, ухватившись за изгородь обеими руками. По всему ряду, всем тщательно вырезанным и ухоженным линиям, сломанным везде, со следами некромантии, расцветал огонь.

Белое пламя. И зеленое.

Лонгленд втянул весь тот огонь в себя, поглощая, также, огонь вдоль травы и огонь, который цеплялся за Чейза. Чейз закричал – больше от расстройства, чем от боли – поскольку Лонгленд втянул всю ограду вокруг себя и исчез.

Чейз выругался. Он громко выругался.

Эрик с трудом поднялся на ноги.

– Ну, – сказал он, – могло быть и лучше.

– Ты его узнаешь?

– Нет.

– Он узнает нас, если увидит снова.

Эрик кивнул.

– Но у нас будут и другие проблемы, – добавил он.

– Что еще за проблема тебя беспокоит в сравнении с подготовленным некромантом?

Эрик повернулся к дому.

– Ты шутишь, правда? Ты не собираешься туда возвращаться. Эрик, не будь идиотом. Ты не беспокоишься о своей тождественности Питеру Паркеру, ведь так?

– Мы еще не закончили здесь, – ответил Эрик. – И я хочу проверить Эмму.

– Эмму. Другого некроманта.

– Даже не думай об этом, Чейз.

Чейз не убрал в ножны свои кинжалы.

– Ты дал мне неделю.

– Это больше не игра.

– Это никогда не было игрой. Она не помогла ему. Она даже не попыталась.

Чейз просто покачал головой. Спустя мгновенье, он, оглянувшись, убрал ножи прочь.

– Сожалею о твоей куртке.

– Не проблема, но теперь необходимо отремонтировать эти дурацкие шипы.

Чейз посмотрел на куртку; шипы смазаны, серебряные капли металла размазались коркой на ткани.

– Нам нужно взять другую куртку.

– Возможно. И может быть, в этот раз ты купишь себе собственную.

Эрик пожалел на мгновение, что не может позволить Чейзу выместить свой гнев на ди-джея. Но Чейз казалось, не заметил резкого увеличения в объеме. Прежде чем войти в дом Эми, он снял руины своей куртки и свернул ее напополам, непострадавшей подкладкой вверх.

Не очень много людей видели огонь на лужайке, да и пожара уже не было. Изгородь выглядела бы намного хуже в утреннем свете, чем в данный момент, но Эрик был здесь не для этого. Хотелось верить, что утром в понедельник на первом уроке Эми будет отвлечена.

Или, поправился он, отвлечется на что-то другое. Майкл ждал их у входа в комнату, Эллисон – рядом с ним.

– Где Эмма? – спросил их Эрик. Если они и заметили следы зелени на его одежде, то удержались от упоминания об этом.

– На кухне с Эми и ее братом. Они попросили нас подождать здесь в случае, если ты не сможешь найти их. Чейз, с тобой все нормально?

Чейз поморщился и поднял руку, чтобы прикоснуться к волосам.

– Бывало и лучше, – признал он. – Но бывало и намного хуже. Вы двое в порядке?

– Майкл не в восторге от того, что ударил кого-то по лицу тяжелой книгой, – сказала Эллисон. – Я в порядке. В замешательстве, – добавила она, чтобы показать, насколько тяжело ей было постигнуть это, но важно для нее. – Не пострадали. Что произошло?

Эрик поднял руку в тот же момент, как Чейз открыл рот. – Я предпочел бы не объяснять это дюжину раз, – коротко сказал он. И громко. – Оставим это пока не придем на кухню.

Солярий прилегал непосредственно к большой гостиной, а также был рядом с залом, который проходил вдоль задней части дома. Люди заполнили оба помещения.

– Почему все эти люди до сих пор здесь?

– Почему они не должны быть здесь?

Он на мгновенье уставился на нее, как будто она говорила на французском языке.

– Потому что мы только...

– Послушай свой собственный совет, – сказал Чейз, хлопая его по спине. – Это большой громкий и переполненный дом. Все длилось не так уж и долго. Я готов поставить деньги на то, что большинство людей ничего не заметили: ведь они не стоят здесь, прижавшись лицами к окнам.

Великолепно. Этот день принес не только встречу с могущественным некромантом и мощным потенциалом, но еще и момент, когда он должен выслушивать советы Чейза, когда Чейз был прав.

Эмма подняла взгляд, когда Эллисон и Майкл вошли в кухню через темные покачивающиеся двери.

– Ты нашла их?

– Убедись сама, – ответила Эллисон. Чейз и Эрик вошли за ней.

Эми стояла на коленях с мокрой тряпкой в руках. Голова брата лежала на ее коленях. Последний раз Эмма видела Эми с чем-то мокрым в руках возле Скипа, когда он облил ее из шланга, и она решила отомстить. Эмма подумала, что это был последний раз, когда Скип был дома, и Эмери Мафи, по ее словам, должна была убрать его отсюда. Он тогда собрался и уехал из Далхауза в юридическую школу.

Эмма была тогда полностью согласна с Эмери Мафи. Натан был еще жив.

Эми посмотрела на Эрика и Чейза. Она, конечно же, по-прежнему была красива – она всегда привлекала внимание лишь самим фактом своего существования – но сейчас ее кожа приобрела тот особый оттенок белого цвета, который возникает при гневе. Эми редко злилась. Даже когда ее родители, по ее собственным словам, бросили ее в Нью-Йорке, она смогла достичь только состояния недовольства.

Или раздраженности. Сейчас она была дальше этого.

Но Эмма поняла почему. Эми была напугана, а Эми не знала страха.

– Что, – сказала она, делая ударение на этом слове, – происходит здесь?

Чейз засунул руки в карманы и посмотрел на Эрика.

– Твой выход, – сказал он, пожимая плечами.

Эрик посмотрел на Эми. Он взглянул на Эмму и Эллисон и поколебался, когда перевел взгляд на Майкла. Оливера и Коннелла, с другой стороны, не было на кухне, а Майкл не держал книгу в руках.

Она была в рюкзаке за его плечами. Эмма поняла, почему он колеблется; она сделала бы то же самое.

Но, в конце концов, она сдалась бы неизбежности, потому что в итоге Эми была ее подругой. Они могли быть не согласны в некоторых вещах, но в чрезвычайной ситуации она доверила бы Эми свою спину.

Она не могла принять это решение за Эрика, но она знала, что именно это он пытался решить для себя.

– Как долго он без сознания?

"Он тянет время", – подумала Эмма.

Губы Эми сузились, но, к удивлению Эммы, она ответила на вопрос.

– Сразу после пожара.

– Он что-нибудь сказал прежде чем потерять сознание?

– Он спросил меня, что я здесь делаю.

Эрик взглянул на Чейза, который все еще держал руки в карманах.

Чейз кивнул.

– Почему? – резко спросила Эми.

– Он не сказал, где он, как он думал, был?

– Нет. – Паузу между этим и следующими словами вполне можно было назвать колебанием, но только потому, что это была Эми. – Но я не думаю, что он думал, что находится дома. Он, возможно, считал, что находился в школе, – добавила она, слегка нахмурив брови.

– Как далеко его школа?

– На восточном побережье.

– Сколько времени ему понадобилось, что бы добраться сюда, предположив, что авиабилеты были заказаны?

– Час. Я не уверена. Это зависит от того, где он был, были ли пробки, как долго он получал багаж.

– Час – это хорошо. – Эрик подошел к Скипу и опустился на колени. Он поднял ему одно веко, а затем взял мягкую руку. – Он придет в себя утром. Он не ожидает оказаться дома и может будет немного дезориентирован, и будет думать, что он видел неприятный сон.

– А его, так называемый, друг?

– Он, вероятно, никогда не увидит Меррика Лонгленда снова.

– Но ты уверен, что все будет хорошо?

– Я не знаю, какой уровень принуждения был применен к нему. Они обычно не делают этого, – добавил он. – Это дорого стоит.

– Что они бы сделали обычно? – резкость вернулась в ее голос.

– Обычно? Они бы предположили, что он хочет поехать домой, чтобы посетить своих друзей и семью. Они бы сделали это его идеей, и были бы просто согласны составить ему компанию. Он бы чувствовал себя как идиот после, но помнил бы почти все.

– Почти?

– Он не вспомнил бы вышеупомянутого друга. Он помнил бы только свою глупую идею – поехать домой без сообщения – и удивлялся бы, о чем, черт возьми, он думал.

Эми посмотрела на Эмму, которая наблюдала за всем разговором молча.

– Эрик нормальный? – спросила она.

– Более-менее. Я не ручаюсь за Чейза.

– И ты знала об этом?

– Я? – Эмма подняла руки, ладонями вверх, перед собой. – Нет. Не это. Не про огонь тоже. Но... я бы доверилась ему.

Эми кивнула и вернулась к Эрику.

– Что вы не учли и почему?

– Почему?

– Почему кто-то заставил моего бесполезного брата вернуться домой.

Почему Лонгленд не приехал сюда один?

– Хороший вопрос, – ответил Эрик, хмурясь. – Я им тоже задавался.

Лонгленд явно хотел быть на этой вечеринке. – Он нахмурился еще больше. – Чейз?

– Усилители, – сказал Чейз. Если бы Эмма не стояла ближе к нему, чем Эми, она бы пропустила это. Она могла также пропустить следующие два слова, которые прозвучали, но это была просто ругань. – Я проверю.

– Проверь сейчас, – грубо сказал ему Эрик.

– Извините? – произнесла Эми, и Чейз остановился в полуоткрытых дверях.

Эрик шепотом выругался.

– Эми, это важно.

– Насколько важно?

– Он, возможно, нуждался в твоем брате здесь, чтобы иметь более легкий доступ в ваш дом.

– Как бы он ему помог? Мы здесь одни, – добавила она. – Если он смог заставить Скипа оставить школу не сообщив об этом – а потом обо всем забыть – он, вероятно, мог бы любого заставить сделать все, что он хочет.

– Некоторых людей легче принудить, чем других, – сказал ей Эрик, уколов взглядом.

Она решила принять это как комплимент, но Эми всегда была собой.

– Эмма, идти с Чейзом и помоги ему найти все, что он ищет. Не дай, – добавила она, – ему найти то, что он не должен найти.

– Чейз, – сказал Эрик, прежде чем он вышел в двери, – помни, что ты сказал.

Чейз закатил глаза к потолку.

– Где ты хочешь начать? – спросила Эмма, когда они, наконец, оказались с другой стороны кухонной двери.

Чейз на мгновение взглянул на нее и пожал плечами.

– В любое месте, где нет четырех сот человек.

– То есть ты хочешь начать по соседству?

– Ха-ха.

– Мы можем начать сверху. Там никого не должно быть, а если мы кого-нибудь прервем, Эми поблагодарит нас.

– Великолепно. Им не удастся.

– Вероятно, – бодро согласилась она, – кроме того, тебе нужно взглянуть на свои волосы в зеркало.

– Мои волосы?

– Ну, на то, что от них осталось. – Она махнула Нэн и Филу, которые были ближе всех к лестнице, сказала привет нескольким людям, которых узнала, но не помнила по имени, и пробилась к главной лестнице. – Эми даже не заметила твои ботинки.

– Звучит не сильно разочаровано.

Они оставили лестницу и направились по коридору. Коридор не был коротким. Комнаты, которые располагались вдоль него, были не маленькими.

– Ванная комната вон там, – сказала Эмма, указывая на дальнюю дверь в стене справа. Она чувствовала как, басы аудиосистемы вибрировали под ее ногами, будто земля дрожала; учитывая, что она была в туфлях, это не сильно чувствовалось. Но она пошла дальше по коридору, а затем повернулась лицом к Чейзу.

– Что, в конце концов, мы ищем? – Это был резонный вопрос.

Чейз был не в настроении что-либо объяснять.

– Я дам тебе знать, если увижу это.

– Мне бы хотелось какого-нибудь предупреждения.

– Скорее всего, ты не...

– Увижу это?

Он нахмурился.

– Нет, – сказал он наконец. – Скорее всего ты это увидишь. Но, возможно, это будет чем-то, что не покажется тебе опасным.

– Мертвецов ты тоже видишь?

Его брови слегка приподнялись, и он состроил гримасу.

– Можно я просто скажу, что не знаю, о чем ты говоришь?

– Если тебе нравится врать мне в лицо, то конечно.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. – Он направился в ванную, и она последовала за ним. Комната была освещена так ярко, что это чуть ли не причиняло боль, но верхний свет был тусклым и темным, хотя один край скошенного стекла отражал свет.

– Да, – сказал он, толкая дверь. – Я могу видеть мертвых. Но не так, как Эрик. У Эрика врожденный талант. Мне же приходится сильно постараться, чтобы увидеть что-то хотя бы мельком. Я ленивый, – добавил он на случай, если это было неочевидным. – Боже, эта комната огромна.

Так как в первый раз ее реакция была такой же, Эмма не рассмеялась.

Едва.

– То, что ты ищешь, – спокойно спросила она, – это могло быть установлено быстро?

– Если быстро – это менее чем за один день, то да. Если быстро означает пять минут, то нет. Если не... не бери в голову. Нет. – Он остановился посмотреть в зеркало и замер. Зеркало занимало большую часть стены. В части стены, не занятой зеркалом, располагалась раковина с большой дымчатой мраморной столешницей.

– Я говорила тебе, – сказала Эмма. И затем она поняла, что он на самом деле не смотрел на свое отражение – или, более точно, на волосы – вообще.

– Чейз?

– Приведи Эрика.

Она посмотрела вместо этого на свое отражение. Оно отражало его; его глаза были немного шире, а выражение его лица было застывшим.

Его волосы выглядели массой опаленных концов, а его обычно бледная кожа была красной, что, обычно, требует длительного воздействия солнца.

– Чейз?

– Приведи Эрика, Эмма.

Она поколебалась, стоя в дверном проеме и наконец, сказала.

– Только с тобой.

– Эмма, я не шучу. Приведи Эрика.

–- Я не смеюсь, если ты заметил. Я не пойду за Эриком без тебя. – Она не могла позже сказать, почему она не сдвинулась с места. Чейз явно показал, что не сильно напуган и сможет справиться сам. Она заставила лицо расслабиться в улыбке и добавила. – Эми убьет меня.

Выражение его лица изменилось от разочарования до, что удивительно, покорности. С другой стороны, когда он отворачивался от зеркала, он сильно выругался.

Чейз и Эрик поднимались по лестнице, а Эмма следовала за ними, будто была чем-то неважным. Они не говорили вообще. Чейз не сказал Эрику, что он видел, а так как Эмма не видела ничего, она не могла заполнить это молчание. Но тревожило больше всего то, что Эрик ничего не спрашивал. Он просто встал с пола кухни – где Скип все еще был без сознания – и вышел.

Но он замер, как только дотронулся до двери ванной.

– Эрик? – мягко спросила Эмма. Эрик обернулся, и то, что она увидела на его лице, заставило ее отступить назад. Он сдержался, но она видела, что это стоило ему усилий, и она начала нервничать.

Он говорил раньше о необходимости убить ее, но это были только слова для Эммы. Впервые, с тех пор как он это сказал, это стало серьезным. Он увидел по ее лицу, что она все осознала, его губы сжались, когда он взялся за ручку двери и отвернулся.

Не глядя на нее, он сказал.

– Это слишком много, надеяться, что ты вернешься вниз и останешься со своими друзьями?

Он почти угадал, но она не сказала этого.

– Но останься в дверях, Эм. Стань ногами на ковер и держись руками за стены, если у тебя есть возможность схватиться за что-нибудь. Что бы ты ни делала – или ни видела – оставайся снаружи.

Она кивнула. Она спросила бы его почему, но в экстремальных ситуациях, почему было первое слово, которое хотелось произнести, а в Эрике все говорило, что сейчас ситуация именно экстремальная.

– Стой – как же Чейз?

Напряжение покинуло его плечи, и он покачал головой.

– Чейз, – мягко сказал он, – может сам о себе позаботиться. – Сколько ты его знаешь? Минуты?

– Люди, которых я никогда не встречала, умирают все время.

– И ты волнуешься за них?

– Они не стоят передо мной. И я ничем не могу помочь им.

– Поверь, ты ничем не можешь помочь Чейзу. Или мне. – Эрик покачал головой. – Я сдаюсь, – сказал он, никому конкретно.

– Ты всегда говоришь это.

– Я всегда оптимистичен по своей природе. Заткнись, Чейз. – Глубоко вздохнув, он вошел в ванную. Чейз стоял по одну сторону зеркала, скрестив руки на груди. Отсутствие куртки не уменьшало его фигуры, что много говорило о его строении и совсем немного о куртке.

Эрик подошел к столешнице, изучил зеркало и замер.

Эмма – ноги на ковре, руки прижаты к стене – тоже замерла. Она видела отражение Эрика в зеркале; она могла видеть черту через его щеку, темная полоса запекшейся крови, но это было хорошо видно и во флуоресцентном освещении на кухне.

То, что она не видела до этого момента не было отражением, имеющим физический аналог: бледные, почти прозрачные профили мужчины средних лет и молодой девушки. Они стояли по обе стороны от Эрика с руками, поднятыми над головой, и стеклообразным взглядом открытых глаз людей, которые больше не в мире, что продолжается вокруг них.

– Чейз? – произнес Эрик одновременно мягко и резко.

– Двое. Если есть третий, то я не могу ощутить его.

– Ты касался зеркала?

– Я похож на идиота?

– Обычно. Готов?

Чейз кивнул, еще сильнее прижав руки к груди.

Эрик протянул ладонь и положил ее на гладкую поверхность зеркала.

Зеркало – и отражение Эрика – слегка колебались. Эмма чувствовала это; это было, как будто легким колебанием зеркало нарушило не только свою собственную поверхность, но и поверхности любой твердой вещи в комнате. Чейз скривился в то же время, что и она вздрогнула; даже Эрик сжал челюсти.

Только два молчаливых человека с вытянутыми руками в зеркале казались полностью неподвижными, и тогда Эмма поняла, что они мертвы.

Но если Эрик видел их, он не подал вида; все его внимание было сосредоточено на зеркале.Поскольку рябь замерла, он убрал руку; упал на бок, как будто он уже не заботился был ли он частью его самого. Его отражения не было. То же самое было и на фоне него: плиточные стены, большая ванна, душевая кабина.

Там где они стояли, стены были как в совершенно другой комнате, с красными коврами и темноокрашенным полом, непонятно где заканчивающимся, круглыми пятнами света от постоянных подсвечников и единственной фигурой в центре.

Там сидя на высоком стуле со спинкой прямо напротив Эрика, одетая в платье, которое даже для Эми с ее яркостью было бы слишком – слишком много бусинок, слишком много ткани, слишком много оборок, и чересчур много проклятого золота – была женщина, которую Эмма никогда раньше не видела.

Даже в кошмарах.

Глава 9

Кошмар не совсем подходящее слово по отношению к женщине, сидящей на том, что было, по мнению Эммы, троном. Ничто в ней не напоминало монстров, которые жили по ту сторону снов. Она была не так красива, как Эми, но она была поразительна, как не была Эми, по крайней мере, пока. На ней было платье, которое напомнило Эмме картины времен Елизаветы I. Ее волосы были светлыми, не золотыми и не платиновыми, но ближе к последнему, и сколоты таким образом, что ничего не выскальзывало – ни прядь, ни локон.

Она носила тонкую диадему чуть выше линии ее волос, в которой был единственный сапфир; он оттенял ее глаза удивительно синего цвета.

Ее губы, как показалось Эмме, были неестественно красные; это единственное, что старило ее.

Или скорее, это было единственное, что указывало на это, потому что никто, кто не был стар, не использовал такой цвет. Но что-то в этой женщине излучало возраст. Ничто в этой женщине не говорило о дружелюбии. Даже когда она улыбнулась. Особенно тогда.

А она улыбнулась, приподняв левый уголок губ, когда посмотрела на Эрика. Эмма видела только его спину, но все его тело напряглось.

– Вот так встреча, Эрик. Могу я предположить, видя столь неожиданно приятную компанию, что Меррик мертв?

Чейз не сказал ничего. Он произнес это очень громко. Ничего Эрика было тише.

– Я подумала, что вы могли бы сделать видимость, – добавила женщина, когда стало ясно, что никто больше ничего не скажет. – И вот ты здесь. И ты взял с собой домашних животных. – Ее улыбка стала шире. – Если вас здесь двое, ситуация должна быть действительно катастрофичной. Ты редко охотишься в эти дни. – Улыбка сползла с ее лица. – Но ты собираешься играть в ваши игры, не так ли? Опыт ничему тебя не учит. Ты должен остановиться, Эрик. Ты должен закончить эту игру. Что ты можешь сделать, в конце концов, чего не делал, увеличить мою власть?

Он ничего не сказал.

– Что ты можешь сделать вообще? – Она подняла руку; она засверкала в свете шаров за ее спиной. – Вернись ко мне. Вернись.

Все остальное – пыль и иллюзия. – Выражение ее лица изменилось, пока она говорила, ее глаза немного округлились, когда она наклонилась вперед на стуле. Ее голос смягчился, потеряв хрупкость, заставлявшую его казаться слишком холодным.

Эрик стоял неподвижно долгое тихое мгновение, а затем отвернулся.

Эмма увидела выражение его лица, и глаза ее расширились, рот открылся. Но слова не шли; она была, как немая, в ее понимании, как и он. Она бы подошла к нему, она бы вытащила его, но он четко сказал ей оставаться на месте, и это лучшее, что она могла сделать.

Но это было тяжело.

– Эрик, – позвала женщина.

Он не вернулся.

– Эрик.

Эти прекрасные глаза сузились; эти красные, полные губы закрылись.

Руки, которые были подняты почти в молящем движении, снова упали на подлокотник, и даже на таком расстоянии, Эмма видела, как пальцы обеих рук резко рельефно выделились.

– Чейз, – тихо сказал Эрик, стоя спиной к зеркалу. – Давай.

Чейз, однако, уставился на женщину. Он не стоял спиной к Эмме, и если Эмма когда-либо нуждалась в каком-либо доказательстве, что Эрик и Чейз были двумя полностью различными людьми, то они были здесь. Его лицо было столь же белым, как и у женщины. Белым от гнева.

Он сделал один шаг, всего один, и Эрик развернулся и поймал поднятый кулак, прежде чем Чейз смог опустить его на зеркало.

– Чейз.

Рука Чейза тряслась, и рука Эрика затряслась тоже, тогда, как женщина наблюдала за ними, ее злости не уменьшала улыбка, играющая на ее губах. Плотоядная злая улыбка стала шире и Эмма не могла больше смотреть на то, что происходило с Эриком и Чейзом.

Держа ноги на ковре и вцепившись в стену, она наклонилась в комнату и потянулась к выключателю, ее рука шарила по стене, пока не нащупала знакомые переключатели ниже пальцев, она выключила их и ночь спустилась сквозь купол.

Через несколько мгновений тишины, Эмма сказала.

– Безопасно ли будет снова включить свет?

– Более-менее.

– Я предпочла бы более, если тебе все равно. – Она подождала еще минуту, и затем повернула выключатель обратно. Чейз и Эрик больше не боролись, чтобы помешать Чейзу ударить кулаком в зеркало.

Лучше, зеркало теперь отражало их. Она ждала, наблюдая, как они смотрят друг на друга.

Кто она была? Эмма хотела спросить, но учитывая напряженные выражения их лиц, не смогла. Если бы это была Эллисон – или Майкл – это были бы первые слова, которые она произнесла, и они прозвучали бы сердито, как бы защищая. Но Эрик и Чейз не были друзьями десятилетия; она не была знала как они воспримут их – но она могла предположить. Плохо.

– Ребята.

Оба повернулись и посмотрели на нее.

– Она – то, что вы искали?

– Она не то, что я искал, – ответил Чейз.

– Это означает, что мы продолжаем поиски?

Эрик кивнул.

– Я не уверен, что мы найдем что-либо еще, – добавил он, – но мы должны убедиться.

Он был не прав. Он был недоволен этим, но он был не прав.

И так случилось, что человеком, который доказал, что он был неправ, оказался не Чейз. Это была Эмма. Эмма знала дом вполне прилично; трудно не знать дом, в котором играешь в прятки с начальных классов.

Дом Эми, с этим соглашались все, был идеальным для игры в прятки, потому что в нем было так много мест, где можно было спрятаться, в нем можно было прятаться передвигаясь при необходимости. Это меняло само восприятие игры.

Так как Эмма знала дом лучше любого, кроме Скипа и Эми, она стала ведущей, а Эрику и Чейзу пришлось следовать за ней.

Она поколебалась на пороге спальни Чейза, но это была единственная ощутимо опасная зона наверху и, по мнению Чейза, чистая. Памятуя о способности Эми замечать, что шпилька была перемещена на полдюйма, Эмма контролировала Чейза, как разъяренный директор при обыске шкафчика.

Комната Скипа никогда не была запретной зоной, по общему мнению, за исключением Скипа, но в любом случае никто из девушек не воспринимал его всерьез. Скип вряд ли обращал внимание на свой шкаф, о чем свидетельствовали его футболки и штаны, лежащие где угодно, только не в нем, поэтому она расслабилась и позволила им копаться где хотелось.

– Чисто, – сказал Чейз.

– Так сказать, – добавил Эрик.

Комната, которую занимал Меррик, была одной из четырех гостевых комнат. Она была почти полностью отдельной, в ней была ванная, маленькая студия и очень большая спальня (конечно, больше, чем любая из комнат в доме Холлов) за рядом двойных дверей кремового цвета. В ней был даже отдельный туалет. В ней не хватало только кухни. Они приблизились к этой комнате с осторожностью – довольно взволновано Эрик поймал руку Эммы, когда она потянулась к дверной ручке, и отвел ее в сторону.

– Пусть Чейз откроет ее.

– Почему я?

Эрик покосился на него, но Чейз больше ухмылялся. Они действительно были как братья. Чейз открыл двери, которые вели в комнату для гостей. Комната была пуста, чего они, в общем, и ожидали. Внутри было не совсем опрятно, но учитывая, что ее занимал так называемый друг Скипа, Эмма и не ожидала особой опрятности.

В ванной были обычные вещи для этой комнаты – зубная щетка, электрическая бритва, дезодорант. Зеркало в ней было не такое огромное, как в той ванной, но Эмма приостановилась в дверном проеме на всякий случай. Чейз, однако, не казался взволнованным.

Спокойствие Эрика выражалось в том, что на его лице не отражалось никаких эмоций; Эмма не могла сказать волновался он или нет.

Ванная была чистой. В спальне находился один большой чемодан и одна ручная сумка; кровать была заправлена.

– Он планировал остаться на какое-то время? – спросил Эрик.

Эмма пожала плечами.

– Я не спрашивала, – ответила она, – Но Эми берет с собой примерно столько же в однодневную поездку. На случай, если он не понял, она указала на чемодан. – Лонгленд, видимо, не использовал много одежды, так что это может ничего не означать.

Эрик попытался открыть чемодан. Тот был закрыт. И ручная сумка тоже.

– Чейз?

– Это, – сказал Чейз Эмме, – называется быть обеспеченным работой.

– Он открыл оба багажа, используя нечто вроде длинных проводов.

– А двери открыть сможешь таким же способом?

– Не просто. Ребенок справится с этим, пожалуй. По крайней мере, ребенок не по имени Эрик.

Ручная сумка была наполнена книгами. И двумя большими плитками шоколада. Однако шоколад был не очень хороший, как сказал бы кто-

нибудь. Чейз все равно взял их, что также говорило кое-что.

Посмотрев на книги, Чейз вынул их из сумки.

Эрик открыл большой чемодан. Он был, не удивительно, полон одежды. Но эта одежда? Это было будто изучение реологических слоев. Первый слой? Рубашки. Одна футболка, одна толстовка.

Нижнее белье и носки можно было обнаружить между двумя серыми штанами. Никаких джинсов. Но ниже слоя вполне ожидаемой одежды?

Неожиданно.

– Что это? – спросила Эмма. Она предположила, что это жакет или очень тяжелая рубашка, но вещь просто продолжала разворачиваться, поскольку Эрик вытянул ее из чемодана. В итоге это оказалось платье.

Нет. Не платье. Мантия.

– Похоже мантия на меня, – сказал Чейз.

– Серьезно? – она потянула за сгиб драпировочной ткани и увидела, что цвет был не полностью серый, как ей сначала показалось. Мантия была грифельно-синяя, слегка расшитая ветвями серого цвета.

Золотая нить украшала рукава и кромку.

– Эрик?

Эрик кивнул на Чейза.

– У них что, есть униформа? – спросила Эмма.

– Не уверен. Но я догадываюсь... Это предназначалось не ему.

– А кому?

– Тебе.

– Почему?

– Потому что здесь еще одна. Посмотри.

Она подошла к чемодану и вытащила одежду, также свернутую. Но эта была ржаво-красная. Она приложила ее к плечам и наблюдала как полы ложились на пол волнами.

– Думаю, красный идет мне больше.

Как шутка, это не возымело успеха. Чейз посмотрел на нее, затем на Эрика. Эрик старался не встречаться с ним взглядом.

Все еще сжимая красную ткань, Эмма сжала руки в кулаки. Она посмотрела на них обоих, и если Эрик избегал смотреть на Чейза, то и на нее тоже. Чейз брал пример с него.

– Парни.

Тогда они посмотрели на нее.

– Мы можем прекратить это прямо сейчас? Вы что-то знаете, но не говорите мне, и это обо мне. Вы знаете с чем я столкнулась, а я нет.

Расскажите мне.

Они переглянулись, и Чейз пожал плечами. Эрик вдохнул, немного задержал дыхание и выдохнул.

– Давайте продолжим поиски.

– Эрик.

– Эмма...

– По крайней мере, объясните это. – Она подняла мантию. – Это точно не то, что вы или я назвали бы повседневной одеждой. И это не форма, я могла бы одеть это, – добавила она, указывая на серо-

синюю одежду, – если бы играла священника в плохо поставленном спектакле в школе.

Он кивнул.

– Я не могу одеть его и гармонично выглядеть здесь, в любом понимании этого здесь, не считая вечеринку Эми на Хэллоуин.

– Эми устраивает вечеринки на Хэллоуин? – спросил Чейз. Эрик ударил его.

– Твое мнение? – Спросил Эрик Эмму.

– Мое мнение, это то, что я не смогла бы носить это нигде здесь. Если это предназначалось для меня, где я должна была оказаться?

– Эмма...

– Нужно ли мне пойти туда где она?

Эрик вздрогнул.

– Нет, – сказал он. – Только не это, Эмма.

Но Чейз сказал.

– Боже, Эрик.

Эрик посмотрел на Чейза и сказал.

– Нет. – Но беззвучно.

– Идиот. Она права. Она абсолютно права. Эрик, разбуди ад.

Эрик молчал. Чейз повернулся к Эмме.

– Найди нам большую комнату, – сказал он ей.

– Насколько большую?

– Черт побери, просто – большую.

Она прикусила губу и кивнула.

– Пойдемте. Есть одна здесь наверху и две внизу, которые могли бы подойти. Они не выглядят большими, когда полны людей.

Она повела их к хозяйской спальне. Она находилась в конце коридора, в нее вели самые большие двери на втором этаже, и на них всегда был незримый знак – высказывание: не входить или Эми убьет. Не то, чтобы это всегда работало.

Сегодня была одна из тех ночей, когда страх перед Эми не был так силен, как страх перед совершенно неизвестным будущим, в котором были Чейз, Эрик и человек, который смог внезапно превратить весь задний дворик в жуткий пожар из спокойного бело-зеленого огня. Она открыла двери.

По обе стороны от дверей были туалеты; помимо них – зеркальные туалетные столики с маленькими – для этого дома – рукомойниками и очень большими столешницами. Было также две ванные, по одной возле каждого туалетного столика. Эмма прошла между зеркалами и поморщилась, но зеркала были просто зеркалами. Она направилась в глубину спальни. Кровать была так огромна, что не поместилась бы в самом большом зале под лестницей в доме Холлов, выглядела крошечной.

Чейз заглянул в комнату с осторожностью, и Эмма с беспокойством взглянула на него.

– Ничего, – сказал он Эрику.

– Ты уверен?

Чейз кивнул и посмотрел на Эмму.

– Эмма, – спокойно сказал он, – Эми должна освободить дом.

Она уставилась на него.

– Чейз, только девять часов. Ты хочешь, чтобы я сказала выгнать всех сейчас?

Он не ответил.

Эрик, понимая проблему Эммы, сказал:

– Давайте проверим ее. Шум и люди не будут мешать, если мы проследим за этим.

– Нет. Только если некромант не вернется.

Некромант. Эмма смотрела на Чейза долгое мгновенье, а потом повернулась и направилась к лестнице.

– Это одна из двух комнат, – удалось ей произнести. Некромант.

– Есть шанс, что одна из этих комнат пустая?

– Все зависит от того, какую музыку поставит ди-джей. Если плохую, его линчуют или быстро разъедутся.

Прозвучало длинное тихое ругательство. Но ругалась не Эмма. Она все еще была под впечатлением от слова Некромант. Она направилась вниз по лестнице, цепляясь за перила; они следовали за ней. Она резко развернулась направо в конце лестницы и снова поднялась на одну ступеньку, избегая давления тел; это сильно замедлило их движение. Однако, в этот раз, Эрик не просто взял ее за руку и потянул через толпу.

Он поймал ее руку и держал, но сделал это для того, чтобы она ни отставала. Музыка стала еще громче и для того, чтобы что-то сказать приходилось кричать.

– Чейз, – крикнула Эмма.

– Что? – крикнул он в ответ.

– Куда?

– Вернемся назад в комнату. Ди-джея.

Эмма кивнула и направилась туда. Музыка стала громче; бас походил на сердцебиение – но становился все менее приятным – к тому моменту, когда она приблизилась к комнате. Она решила попытаться украдкой пройти вдоль стены, потому что люди, стоявшие там, с меньшей вероятностью могли толкнуть ее локтем или наступить на ногу.

Но она остановилась задолго до того, как достигла ди-джея. Эрик шел за ней. Чейз за Эриком.

У дальней стены стояли четыре человека.

Ни один из них не был живым.

– Эмма? – спросил Эрик, его рот был достаточно близко к ее уху, чтобы она почувствовала, как слова прошли по ее спине. - Эмма, что там?

– Ты их видишь? – Она подняла руку и указала направление. Когда Эрик не ответил, она повернулась – а это было трудно – и посмотрела на него. Его глаза сузились и он рассматривал стенку, но по его лицу она не могла сказать видел ли он то, что она могла увидеть так легко.

– Чейз? – Ей пришлось прокричать это.

Чейз медленно покачал головой. Он подошел ближе и теперь вместе они занимали не более одного квадратного фута.

– Что ты видишь?

Эмма не любила слово "мертвый" или "призрак", потому что это звучало как-то предвзято. Они были слишком плотны, было легкое свечение вокруг их глаз, и даже кожи, но без этого она бы могла ошибочно принять их за живых людей.

Хотя, наверное, не в этой одежде. Она поколебалась, но затем произнесла.

– Мертвые. Четверо: две женщины, один мальчик и одна девочка.

Эрик, я не понимаю, почему вы их не видите. Они мертвы.

Чейз закрыл глаза и напряг плечи. Эрик, наконец, позволил ей идти и положил руку на его плечо.

– Не сейчас, Чейз.

– Черт, Эрик... – Он вздохнул, успокаивая себя. – Ты не видишь их?

Эрик покачал головой.

Эмма спокойно произнесла.

– Они скованны цепью.

Эрик взглянул на нее.

– Скованны?

Она едва услышала.

Она кивнула.

Он выругался, но все слилось в шуме. Она продолжила путь и, через минуту, он последовал за ней. Ди-джей что-то кричал и показывал на пол, но Эмма не смогла рассмотреть, на что он указывал. Она улыбнулась ему, а он сгримасничал и пожал плечами.

Она прошла мимо него, приблизилась к стене и подошла к ближайшей мертвой женщине. Она была, подумала Эмма, намного старше ее матери – старше и крепче. Ее платье вполне могло быть нормальной деловой одеждой лет двадцать-тридцать назад, а в ее волосах – когда-то мышино-коричневых – проскальзывала седина. Казалось, она не видела Эмму, что, ведь Эмма стояла прямо перед ней, приводила в замешательство.

Эмма подняла руку и помахала прямо перед ее глазами. Ничего.

Она почувствовала руку Эрика на своем плече и обернулась.

– Она не видит меня, почему она здесь?

Он не ответил. Но Чейз грубо сказал:

– Расскажи ей, Эрик.

– Не здесь.

– Скажи ей или это сделаю я.

Эрик схватил Чейза за рубашку, Чейз толкнул его, а Эмма фыркнула.

– Парни, мне приятно видеть, как вы растираете друг друга в порошок, но сейчас это бессмысленно.

Оба посмотрели на нее.

– Вы на самом деле как братья, и мне все равно, что вы говорите. – Она сделала глубокий вдох и приблизилась к женщине настолько, что смогла коснуться ее. Ее рука поколебалась возле округленных контуров бледной щеки, прежде чем она опустила ее. Это не было – не могло быть – таким же, как прикосновение ее отца; это было бы как прикосновение к трупу.

Вместо этого, она смотрела на цепи. Это были тонкие, золотые цепи, похожие на ту, которую держал Меррик Лонгленд. Она касалась той, и подумала, что сможет коснуться этих.

– Я сожалею, – сказала она женщине, которая могла показаться статуей всем, кто мог ее заметить.

– Эмма, что ты делаешь? – Спросил ее Эрик.

– Не пытайся задушить Чейза, – кратко ответила она. Цепь была более массивной и, как она заметила, походила на веревку несколько раз обмотанную вокруг женщины. Эти петли исчезали в стене и появлялись с другой стороны, слабо мерцая. Один край – только один – протянулся от другой женщины, и от той к двум детям. Казалось, она была обмотана вокруг каждого несколько раз.

– Эмма?

– Просто позволь мне разобраться в этом. – Она коснулась цепи, которая связывала женщину со стеной; она была натянута так сильно, что совершенно не играла. Она подошла к женщине справа и положила обе руки на тугой одиночный край. Он был немного теплым и, хотя выглядел металлическим, казался... влажным. Скользким. Если цепь, которая связала Эмили Гейтс и была скользкой, Эмма не заметила этого. Это одно из преимуществ адреналина.

Она потянула за него и все четверо задрожали. Она отдернула руку как от огня.

Эрик, должно быть, увидел выражение ее лица, поэтому подошел и встал с одной стороны, чтобы помочь ей, и ни сказал – и не спросил – ни слова. Чейз подошел и стал с другой стороны; они выглядели как подставка для книг. Вероятно, все же лучше, что она стояла между ними. Если бы они подрались здесь, Эми потом убила бы ее. Эми придавала большое значение поведению в обществе, когда это было не ее поведение.

Но в этом сущность человека: всегда можно оправдать свое поведение, потому что это имеет смысл для вас.

– Мне правда, правда жаль, – сказала она четверым, которые, казалось, не знали о ее существовании. – Я сожалею, если это причиняет вам боль. Я не знаю, что я делаю.

Она снова положила на цепь обе руки и попыталась потянуть как можно сильнее. Она увидела, как цепь растягивается и утончается, она увидела, как снова задрожали все четверо, но в этот раз она не остановилась.

Цепь лопнула.

Эрик выругался. Когда цепь начала медленно разматываться, женщина заморгала. Она посмотрела на Эмму, и Эмма выдохнула.

– Я вижу двоих, – сказал ей Чейз. Или Эрик; она не смотрела на них.

– Осталось двое. Они молоды. – Она оставила женщин медленно приходить в себя и подошла к детям. Она нашла одиночный край, который протягивался между ними и сломала его.

Они моргнули, приходя в себя гораздо быстрее, чем женщины.

– Ты в порядке? – спросила она девочку. Девочке, которая взглянула на Эмму, было около шести лет. Она была очень рада, что мертвые не похожи на свои трупы.

Девочка снова моргнула и посмотрела на Эмму, ее слабо светящиеся глаза, казалось, не имели никакого цвета. Она медленно кивнула, но не заговорила. Не говорил и мальчик. Он был выше девочки, а непослушная темная копна его волос указывала на то, что он нечасто пользовался расческой; однако, он был ненамного старше девочки.

Эмма проложила себе дорогу через, медленно начинавших раздражаться от их присутствия, собравшихся.

Она не потянулась, чтобы коснуться их; она подняла свои руки, а затем прижала их к бокам, помня, что произошло, когда она коснулась своего отца. Четыре странно одетых незнакомца, появившиеся неизвестно откуда посреди комнаты, возможно не вызвали бы большого резонанса в этом громком, переполненном месте, но если бы это произошло, она оказалась бы в его центре.

Вместо этого она попросила их следовать за ней, и они снова молча кивнули.

– Следовать за тобой куда? – спросил Эрик, когда он и Чейз пристроились сзади.

– Наружу. Мы сможем проверить Скипа и забрать Эми по дороге.

Забрать Эми оказалось тяжелым трудом, который включал в себя сначала поднятие Скипа и перемещение его в его очень грязную комнату. Чейз и Эрик совершили трудное перемещение, а Эми шла сзади и руководила. Майкл, Эллисон и Эмма толпились позади них, поглядывая друг на друга. Руки Эмма скрестила и плотно прижала к груди.

– Плохо? – спросила Эллисон.

Эмма кивнула.

– И запутано.

– Более запутано, чем все, что случилось на этой неделе?

– Хороший вопрос. Может быть. Конечно, не менее запутано. – Она взглянула на Майкла. Она ожидала, что он будет нервничать – так и было – но он еще не рехнулся от всех этих неистовых движений, что означало, что время заканчивается и его пора мягко отправлять домой.

– Майкл, ты не хочешь пойти пообщаться с Оливером и Коннеллом, пока мы тут разбираемся? – спросила Эмма.

– Нет. – Слегка отсутствующее выражение лица означало, что он думал. Оторвать его от мыслей было гораздо сложнее, чем остановить движущийся поезд, стоя перед ним и толкая.

– Тогда ладно.

Эрик, Чейз и Эми спустились по лестнице. Эмма, увидев их приближение, направилась на задний дворик. Было сложно надеяться, что Эми не пойдет за ней, поэтому она не переживала. Она, все же надеялась, что Эми была не так сердита, как выглядела. Но она действительна была сердита, а когда Эми была сердита, было сложно не съежиться, когда она что-нибудь делала. Например, говорила. Или смотрела на тебя.

Когда они благополучно вышли наружу – а это заняло несколько минут, потому что к Эми подходили, но видя ее лицо, тут же пятились – Эми закрыла двери и, уперев руки в бока, посмотрела на них.

Эрик воспользовался этим мгновением, чтобы сказать Майклу, что было бы лучше, если бы он пошел в дом и присоединился к вечеринке. Майкл безучастно посмотрел на него.

– Эмма, помоги мне с этим. – Сказал Эрик одним уголком рта.

Эмма наморщилась.

– Он останется.

– Я не думаю, что это полезно для него.

– Это, скорее всего не полезно и для меня тоже. – Она вздохнула. – Он не идиот, Эрик. Он видел, что произошло с Лонглендом. Я предполагаю – я не думаю, что кто-то еще шевелился, пока он не стукнул Лонгленда книгой.

– Они не шевелились, – сказал Майкл. Его руки были сжаты почти в кулаки по бокам, а ноги постоянно переставлялись, не оставаясь на месте более нескольких секунд. – Никто больше не двигался кроме Эммы и друга Скипа.

Эмма кивнула, но продолжила говорить Эрику.

– Это странно для всех нас, и все мы хотим объяснений. А Майкл больше, чем хочет: он нуждается в них.

– Они ему не нужны.

– Да, – сказала Эми, спокойно приходя на помощь – не то, что бы это было нужно. – Ему нужны. Не трудитесь спорить с Эм об этом. Она не сдвинется с места.

Чейз начал говорить, Эллисон заткнула его, просто подняв руку. Самое смешное заключалось в том, что Чейз действительно обратил на нее внимание. Эллисон тогда тоже вступила в разговор.

– Он всегда воспринимает информацию иначе, чем другие. Это могло быть причиной, что действия Лонгленда не полностью затронули его.

Поскольку он знает, что не понимает некоторых наших действий, он нуждается в объяснении: если мы не предоставим ему их, он придумает свои, совершенно не совпадающие с действительностью.

– Которые могут быть гораздо страшнее, чем правда, на самом деле.

Если он узнает, что на самом деле происходит, он сможет с этим работать. – Эллисон немного покраснела. – Мне жаль.

– И он точно не возражает, когда о нем говорят в третьем лице. – Наблюдал Эрик.

Майкл нахмурился.

– Но я здесь, – сказал он Эрику. – Все знают это.

– Да?

– Тогда они не говорят обо мне так, будто меня здесь нет.

Эмме почти стало жалко Эрика. Почти.

– Он останется. Эми останется, это на случай, если ты окажешься настолько глуп, чтобы предложить ей уйти, а Эллисон останется, потому что я собираюсь ей все рассказать в любом случае, так что лучше пропустить момент кто-что сказал, чтобы не путаться. – Она посмотрела на Эллисон. – Не так ли?

Эллисон кивнула, выглядя немного свободнее.

– Тогда мы готовы выслушать ваш вариант.

Эрик и Чейз переглянулись; Чейз пожал плечами.

Вмешалась Эми. Учитывая количество предложений, они смогли прозвучать непрерывно, что было больше, чем ожидалось.

– Что конкретно Лонгленд сделал моему брату?

– Мы не уверены. Нет, не то. У нас нет подходящих слов, чтобы объяснить, как это работает. Мы видели это ранее, – добавил Эрик, торопясь, потому что Эми открыла рот, – и как я говорил, это – принуждение. Контроль.

– Ты сказал, что он обычно не делает подобного – он просто заставил бы поверить, что это идея Скипа. Скип не самый умный парень в мире.

Он из того типа глупцов, которых легко убедить, что это его собственное мнение.

Эрик осторожно кивнул. Эмме понравилось это. Он не был глупцом.

– Но, если бы ему было нужно сделать что-то в доме, он сделал бы самое худшее. Что он, очевидно, и сделал.

– Более и менее, – С другой стороны он испытывал неудобство.

– Поэтому, Чейз и Эмма пошли наверх, чтобы обыскать дом, а потом Чейз вернулся и позвал тебя. Что вы нашли?

Они смотрели друг на друга, и любое минимальное проявление сочувствия Эммы испарилось. Майкл, однако, перестал так сильно волноваться. Она потянулась и положила руку ему на плечо.

– Ничего.

– Ничего?

– Наверху ничего, – прервала Эмма. – Чейз, ты назвал Лонгленда некромантом. Может начнем с этого?

Глава 10

Эми повернулась, чтобы взглянуть на эмму.

– Некромант. .

– Что-то вроде того.

– Так... что Эллисон говорила о твоем отце в больнице – что он что-то делал с некромантией?

Эмма нахмурилась.

– Я так не считаю. Я думаю, что он просто умер.

– О. Ну тогда ладно.

Эмма поморщилась.

– Да, да, я знаю, эти звуки сводят с ума.

– Эти звуки хуже, чем сводят с ума, но, по крайней мере, это не фильм ужасов. Пока. Мы проверили все живые изгороди, пока вы были наверху; Лонгленд испортил несколько. Но в основном трава в порядке.

– Как много?

– Я думаю, что выживу. Я не уверена, в Скипе, если мы не найдем достаточного объяснения, чтобы нас не упекли в психушку. И, прежде чем вы спросите, я не расскажу родителям ничего из того, что им не нужно знать. – Она добавила. – Вы же не сказали своим матерям, не так ли?

Эмма покачала головой.

– Эллисон?

– Нет.

Все повернулись и посмотрели на Майкла. Майкл выглядел немного смущенным.

– Я рассказал маме об отце Эммы. Почему вы не говорите своим родителям?

– Наши родители будут так волноваться, что, наверное, не позволят нам выйти никуда, кроме школы, – сказала ему Эмма. – Что... Что говорит твоя мама?

– Не много. Она попросила меня не говорить отцу. Она сказала, что я, должно быть, ошибся. Я сказал ей, что она может спросить у твоей мамы. Она спрашивала?

– Нет. – Эмма поблагодарила Бога за маленькое снисхождение. – Но она, наверное, не хотела, чтобы твой папа волновался. – "Потому что она не поверила тебе, и она подумала, что и он не поверит тоже", – подумала Эмма. Но это были не те слова, которые можно было сказать Майклу и не обидеть его.

– Когда все закончат, сообщите мне, когда я могу начать.

Девочки повернулись и посмотрели на Эрика. Он поднял руки, защищаясь.

– Начни с некроманта, если не можешь начать с Лонгленда. Что, вообще, такое некромант, в конце концов? Какой-то специфический тип... мертвых? – Эмма неудачно попыталась не упираться в бока руками; она знала, что становиться похожей в такие моменты на мать.

Или подражала бы Эми в данный момент.

– Нет. Они не мертвы. Они очень даже живы.

– Живой и что-то, о чем никто никогда не слышал.

– Нет не выживший, нет. Возможно, и не умерший; они не считают необходимым объяснять свое существование простым людям.

– Так... Они как секретное общество? – Эми пошла к уличной мебели, взяла себе стул и вернулась с ним. Она села.

Чейз и Эрик обменялись еще одним взглядом. Чейз явно разрывался между тем, находить это смешным или приводящим в бешенство, и он еще не определился.

– Да-а.

– И люди, которые могут видеть мертвых, по какой-либо причине, по природе – некроманты? – Эмма решила, что стул – это хорошая идея.

Но она не пошевелилась.

– Нет, – сказал Эрик, тогда как Чейз сказал: – Да.

– Эрик может видеть мертвых. Но Эрик, я так понимаю, не некромант.

Тишина.

– Все видели твоего папу, – вставил Майкл. – Не думаю, что я некромант. Эрик, кто такой некромант? Я знаю, что они, вероятно, находятся в правилах Д20, – добавил он, что бы быть полезным.

– Они не такие. Они не могут вызывать армию зомби или скелетов.

Наука там будет впервые. И нет, Майкл, ты определенно не некромант.

Никто, ни миссис Холл или Эллисон, никто из людей, кто, возможно, видел отца Эммы.

– А Эмма? – добавил он с оттенком беспокойства.

– Эмма, – сказал Чейз, в то время пока Эрик подбирал слова. – Некромант.

Если, как говорят, взглядом можно было убить, Чейз, или то, что от него осталось бы, упал бы на месте. Однако, Чейз расправил плечи и спокойно, не мигая, встретил разъяренный взгляд Эрика.

– Она – некромант, – сказал он спокойно, засовывая руки в карманы.

– Ты расскажешь эту историю или это сделать мне?

– Ты, конечно. Если это сделаю я, это не займет столько времени, чтобы добраться до проклятого конца.

Эмма подумала, что Чейз собирался ударить его, и, судя потому, как Чейз отодвинулся, он подумал о том же.

– Эрик, – сказала она.

Он опустил руки. Ему не удалось разжать кулаки.

– Я – некромант?

Взгляд, который он бросил на нее, заставил ее отвернуться на мгновенье. Иногда невозможно просто смотреть на боль другого человека.

-– Да.

– И это значит, что ты должен... – она прервалась, посмотрев на своих друзей. – Скажи мне.

– Твоя головная боль – это не головная боль. Это не сотрясение.

Некоторые, испытывают некоторые затруднения, приспосабливаясь к тому, что видят, наращивая свою силу. Твой мозг строит новые каналы, новые способы ассимилировать визуальную информацию, но это сложно, и это причиняет боль. В этот период у тебя могут быть галлюцинации, ты можешь слышать голоса, видеть что-то. Это болезненно и путано, но если у тебя не будет гида, не будет информации, то мозг закроется самостоятельно, поскольку он учится игнорировать поступающую информацию. Это почти естественно.

– Ты на это надеялся?

Он кивнул, закрыв глаза и отвернувшись.

– Он знал, что было слишком поздно. – Сказал ей Чейз. – Он просто хотел...

Эрик наступил ему на ногу. Сильно.

– Что могут делать некроманты, что делает их настолько опасными? – Эмме было легче спросить об этом Чейза, потому что, казалось, это не причиняет ему столько боли, а может потому, что он еще не оправился от удара.

– И ты спрашиваешь об этом после сегодняшнего?

Она скривилась.

– Достойно. Но как они могут делать это?

– Они берут свою власть от мертвых.

– От мертвых, – глаза Эммы расширились. – Ты имеешь в виду тех, из комнаты?

– Да, мертвые, как у тебя за спиной.

Эми спросила.

– Эллисон, ты видишь каких-нибудь мертвых?

– Нет.

– Майкл?

– Нет.

– О'кей. Просто проверка, потому что я тоже ничего не вижу. – Эми заерзала на стуле. Эмме пришлось отдать ей должное: когда Эми находилась в подобном настроении, было трудно произвести на нее впечатление.

– С мертвыми, которые за тобой, – продолжил Чейз, – ты можешь, не моргнув разрушить весь этот квартал и еще останутся силы, чтобы добраться домой.

– Я могу пойти домой отсюда.

– Не о том доме я говорил.

– Это единственный дом, который у меня есть. – Но она обернулась и посмотрела на мертвых. Потому что Чейз был прав. Они следовали за ней. Она нахмурилась. – Эмили, – прошептала она.

Пятый призрак появился, почти смущенно.

– Да?

– Прости. Я... я почти забыла о тебе и хотела узнать здесь ли ты до сих пор...

– Я не могу уйти, – ответила девушка.

– Почему нет?

– Ты держишь меня.

– Эмма, – резко произнесла Эми. – Ты тянешь меня в ад. С кем ты разговариваешь?

Эмма скривилась.

– Я не знаю, сработает ли это, – сказала она.

Эрик попросил.

– Не надо, Эмма. Не надо.

Но Эмма протянула руку к ладони Эмили, она поколебалась несколько минут, прежде чем схватить руку Эммы. Она была холодной. В глазах Эммы ничего не изменилось.

Но судорожный вздох Эми и легкое дыхание Эллисон – вдох или выдох, Эмма не могла сказать – подсказали ей, что кое-что изменилось для ее друзей.

Майкл сказал.

– Она не выглядит мертвой.

– Нет. Слава богу. Я не уверена, что выдержала бы видеть везде трупы. Это Эмили Гейтс. Эмили, это – мои друзья. Это – Майкл, – добавила она, потому что Майкл шел к Эмили. Он был высокий, конечно выше, чем Эмма, Эми и Эллисон.

– Привет, – сказал Майкл спокойно и протянул руку.

Эмили посмотрела на него и покачала головой.

– Я не могу, – сказала она ему.

– О, – он опустил руку. – Все в порядке, – добавил он, потому что она выглядела несчастной от признания. – Эмма, почему мы можем видеть ее теперь?

– Я не знаю. Но в больнице, я коснулась своего отца.

– Нет, ты не дотрагивалась.

– Она сделала это, – произнес Эрик. Его голос был очень тихим. – Но не так, вы не могли видеть этого. Вы не видели его, пока она не дотронулась до него.

– Почему ее прикосновение делает их видимыми?

– Это не так. Не совсем так. Она использует очень, очень маленькую часть из силы, чтобы делать их видимыми для вас. Для всех здесь.

Эмма немного напрягла руку, а потом отпустила.

– Эмили, как я могу отпустить тебя? Как я тебя держу?

Эмили нахмурилась.

– Я не знаю.

– Это не имеет значения. – Голос Эрика звучал грубо. – Ты не можешь позволить им бродить здесь, даже если смогла бы выяснить, как это сделать. Лонгленд жив и он до сих пор где-то здесь. Позволишь им уйти, Лонгленд, вероятно, сможет их снова захватить и мы не сможем бороться с ним, если у него будет такая сила. Для него сложно отобрать мертвых таким образом. Это не просто.

Эмма кивнула и повернулась к остальным четырем. Она представилась и узнала их имена. С детьми ей было сложнее всего.

Они были просто слишком юны для того, что бы оказаться в этой истории. Чертовски молоды, подумала она, чтобы умереть.

Но они были мертвы.

– Хотите встретиться с моими друзьями? – мягко спросила она их.

– Не надо, – повторил Эрик. – Эмма, не делай этого.

Стиснув зубы, она тронула каждого рукой и представила Джорджеса, Кэтрин, Маргарет и Сьюзен своим друзьям. Она представила двух женщин, Маргарет и Сьюзен, первыми, а потом детей, потому что знала какой эффект они произведут на Майкла.

Майкл любил детей, возможно потому, что было в детях, еще не скованных социальными ограничениями, что-то такое, на что он реагировал. Ее руки – она представила Дроджеса и Кэтрин одновременно – окоченели к тому моменту, когда он закончил задавать им вопросы, потому что он действительно спрашивал. Они отвечали, сперва медленно. Но поскольку они заговорили, они стали более оживленными, и Майкл, забыв на мгновенье, что они мертвы, начал играть с ними, пытаясь заставить их смеяться.

Душа разрывалась, наблюдая за ними. Еще хуже было наблюдать, как они увлекаются этой игривостью, потому что они хотели этого просто ужасно, и это было очевидно для Эммы.

Это было очевидным, думала Эмма, глядя на Эллисон и Эму, для них всех. Эллисон тоже подошла к ним, но она была более сдержана. Она отступила, потому что Майкл рассмешил их, а когда они смеялись – они не походили на мертвых.

Но когда Эллисон обернулась к Эмме, в ее глазах стояли слезы, которые она пыталась удержать.

– Эм.

Эмма кивнула.

– Как мы можем им помочь?

– Я не знаю.

– Должно быть что-то, что мы можем сделать. Маленький мальчик в сгоревшем доме такой же?

– Я думаю, что он будет таким, если бы мы смогли вытащить его из огня.

– А если мы не сможем?

– Он останется четырехлетним, пойманным в горящем здании в день своей смерти, на многие десятилетия, если не навсегда.

Эми отреагировала.

– Какой четырехлетний?

Эллисон рассказала ей.

– Ты собиралась рассказать мне об этом, правда, Эмма?

Эмма пожала плечами.

– Это казалось сумасшествием, – сказала она. – Но, вероятно, пришлось бы; нам нужны большие крепкие лестницы и автомобиль, на котором можно их перевезти, без родителей, которые настояли бы на своем участии.

– Правильно. Лестницы, автомобиль, родителей нет в городе.

Проверь.

– Эмма.

Она обернулась, чтобы посмотреть на Эрика.

– Майкл, мне нужно сейчас отпустить их руки. Я своих не чувствую вообще.

– О, почему?

– Их руки очень-очень холодные. Это как прикосновение льда, только без небольшой сырости.

– Я не думаю, что они хотят уйти.

Они – нет. Она знала, что они не хотят. Ей удалось кивнуть, но ей пришлось буквально заставить себя разжать челюсть.

– Эрик, я использую их силу?

– Да.

– Это вредит им?

– Спроси их, – ответил он.

– Джорджес? Кэтрин?

Они не услышали ее, как все дети, которые весело проводят время, часто не слышат своих родителей, когда те хотят забрать их оттуда.

– Я принимаю это как "нет", – сказала Эмма Эрику. – Я отпущу, когда не смогу чувствовать руки.

– Эмма...

– Лонгленд пришел сюда, чтобы найти меня?

– Да.

– Как он узнал где я?

– Наверное, так же, как и мы. Нет, не то, – добавил он, – но мертвые... знают некоторых мертвых.

– И он решил, что я просто возьму и пойду туда, куда ему нужно?

– Так обычно и происходит.

Если вы не убиваете некроманта первыми. Она хотела сказать это, но не сказала. Приводить убийц в замешательство, в то время как ее друзья стояли вокруг, не то, что она сделает.

– Майкл, не делай этого, на штанах останутся пятна от травы. – Эмма покачала головой, потому что Майкл, как и шестилетние, в самом деле, не слышал.

– И четверо в комнате для танцев?

– Они усилители, – ответил Чейз. – Я думаю, что комната должна была служить дорогой.

– Э... дорога.

– Дорога.

– Куда? В ад?

– Почти. Это не то, что они так называют, – добавил он.

– Как они это называют, и что это?

– Я не знаю, как они это называют.

Эмма подавила сильное и интуитивное желание задушить Чейза. Она, наверное, не сдержалась бы, если бы ее руки все еще не были заняты детьми, которые дюйм за дюймом выкачивали тепло из ее тела.

– Как ты это называешь?

– Город мертвых.

– Великолепно. И Лонгленд думал, что может просто приехать сюда, обмануть моих друзей и увезти меня?

– Он не знал тебя достаточно хорошо, не так ли?

– Нет, Майкл, он, конечно, не знал. – Она сделала паузу, затем спросила. – Если бы я пошла с ним, что произошло бы с этими четырьмя?

– Он, вероятно, высосал бы из них всю силу. Для создания дороги необходимо много силы.

– А эта сила – если бы она закончилась, что произошло бы с ними?

Чейз просто уставился на нее, будто ее вопрос не имел никакого смысла.

– Что значит, что бы случилось?

– То, что я сказала. Я могу попытаться использовать маленькие слова.

Если это поможет.

– Они мертвые. Они до сих пор были бы мертвы.

– Высасывание силы из них не может быть чем-то хорошим для них.

Она им нужна для чего-то. Для чего они используют силу?

– Откуда, черт возьми, я могу знать?

– Эрик, я сейчас убью Чейза.

Эрик просто посмотрел на нее.

– Эмма... – Он выдохнул и покачал головой, поднимая руки, как он делал. – Я сдаюсь.

К своему удивлению, она улыбнулась, и это была настоящая улыбка, даже при том, что ее руки болели и теперь покалывали.

– Ты говоришь так. Часто.

– Без своей силы они все равно существуют. Ты можешь даже увидеть их, хотя это не факт. Они не могут пользоваться силой, которой обладают, не специально. Эндрю Копис использует силу, но не сознательно. Они не могут пользоваться ею для своей защиты. Они не могут использовать ее, чтобы освободиться. Они не могут пользоваться ею, чтобы стать видимыми и поиграть с Майклом самостоятельно.

– Чтобы сделать что-нибудь из этого, им нужна ты.

– Ты имеешь в виду – им нужны некроманты.

– Нет. Некромант никогда не сделал бы то, что делаешь сейчас ты. Ни один из них. Я имею в виду тебя. – Он улыбнулся, и это была улыбка, которая нравилась ей больше всего. Она была теплой, немного усталой и изменила черты его лица. Заставила его выглядеть более открытым. – Чейз.

– Она на самом деле сумасшедшая? – спросил Чейз.

– О, возможно.

– И все остальные, – продолжил Чейз, глядя на Эми, Эллисон и Майкла, хотя Майкл не обратил внимания. – Вы все действительно сумасшедшие?

– Чувак, ты можешь видеть мертвых и говоришь о магии некромантов и Городе Мертвых, а мы сумасшедшие? – парировала Эми.

Эрик подошел к Эмме.

– Эмма, отпусти детей. Сейчас.

– Но они...

– Ты всегда сможешь позволить им поиграть с Майклом позже. Но сейчас ты должна отпустить.

– Почему?

– Потому что твои зубы начинают стучать, и ты становишься синей. – Он потянулся, схватил ее руки и освободил их из оцепеневшего замороженного захвата.

– Мы можем вернуться и навестить Майкла завтра, – сказала она Джорджесу и удрученной Кэтрин. – Я обещаю.

Его руки? Не были холодными. Они были очень-очень теплыми. Он обхватил ими ее руки и держал их.

– В доме действительно безопасно? – спросила Эми Эрика.

Он кивнул.

– Мы можем обыскать остальную часть комнат, если это заставит чувствовать тебя лучше.

– Нет, правда. Если все безопасно, я должна принять участие в вечеринке. – Она встала, царапая ножками стула по асфальту. – Эмма?

Эмма кивнула.

– Я должна проверить Скипа. Я не вижу причин выгонять всех. До сих пор никто не вызвал полицию, чтобы разогнать нас.

Глаза Чейза чуть не выпали из орбит, что заставило Эми рассмеяться.

– Что?

– Ты пойдешь продолжать вечеринку?

Эми пожала плечами.

– Почему нет? Сегодня Лонгленд не вернется.

– Как, черт возьми, ты можешь быть уверена в этом?

– Он не идиот. Эллисон и Эмма имеют привычку видеть – и говорить – только хорошее. Я не такая.

– Без шуток.

Эмма закатила глаза.

– Ему не понравилась стычка, или он не убежал бы, это, во-первых.

Вы теперь знаете кто он, или, во всяком случае, предполагаете. Эрик сказал, что он не сможет собрать все свои силы так быстро. Он не вернется, чтобы снова столкнуться с вами. Потому что, я думаю, вы убьете его, если он это сделает. Или попытаетесь. Поправьте меня, если я не права, – добавила она, – не то, чтобы это часто бывает.

Эмма, он был в этой обуви наверху?

– Прости.

– Не заморачивайся. Я убью его лично, если найду грязь. Говоря об этом, вам нужно отвести Чейза наверх и сделать что-нибудь с его волосами. – Эми поморщилась. – Побрить ему голову или что-то вроде того. Мы поговорим утром, или может пойдем в тот сгоревший дом, о котором говорили раньше.

Эмма снова кивнула. Эми, в своей идеальной модели наряда-арлекин, толкнула двери и растворилась в шуме. Только когда она ушла, Эмма обратилась к Чейзу и Эрику.

– Вы уверены, что в доме безопасно?

– Где ты ее нашла? – спросил Чейз.

Эрик, в свою очередь, кивнул.

– Хорошо. Мы тоже можем пойти внутрь и посмотреть осталось ли что-

нибудь поесть.

Он покачал головой. Эмма заметила это уголком глаза, когда повернулась лицом к Майклу, который стоял, наклонив голову и держа руки по бокам. Он не шевелился довольно давно, что могло быть хорошим знаком или очень плохим.

– Майкл?

Майкл кивнул.

– Я хочу пойти с тобой, – спокойно сказал он ей.

Она могла бы притвориться, что не понимает его, но если бы она это сделала, он бы попросился снова, говоря больше слов.

– Мы не уйдем без тебя.

Он снова кивнул, и этот кивок продолжил вихор на его голове. Эллисон коснулась его плеча, и он остановился.

– Я хочу помочь им, – сказал ей Майкл. – Они должны быть здесь.

– Нет, – мягко согласилась она, – не должны. Но я не думаю, что Эрик или Чейз знают, где они должны быть. И я не знаю, как отправить их туда.

– Но должно быть какое-то место, куда ни должны пойти?

– Я думаю, что да, Майкл.

Он помолчал, но она знала его слишком хорошо, чтобы он остановился так быстро.

– Они будут счастливы там?

Помня слова своего отца, Эмма кивнула.

– Счастливы и в безопасности.

– Тогда мы должны помочь им попасть туда. Ты можешь увидеть это?

– Нет. Я думаю, только мертвые могут.

– Я не хочу, чтобы ты умерла, Эмма.

Она снова кивнула.

– Я думаю, что иногда то, что мы предполагаем не имеет смысла. Ты не можешь сделать их снова живыми?

Она почувствовала, как напряглись руки Эрика, охватившие ее, будто ему нанесли сильный удар. Ее пальцы обхватили его и сжали.

– Нет, – сказала она ему мягко. – Я не могу. Если бы я могла... – Она закрыла глаза. – Я не могу. Я не думаю, что кто-нибудь сможет.

– А ты?

– Да.

Он снова кивнул, но на этот раз она решила, что он закончил. Он удивил ее, как часто это делал.

– Что я должен делать? – Спокойно спросил он ее таким голосом, которого она не слышала с тех пор как ему было двенадцать.

– Иди поищи Оливера и Коннелла. И свои книги. Мы собираемся побыть здесь до часу, а потом поедем домой. Но мы заедем за тобой утром. Попытайся –попытайся хорошо – закончить свое домашнее утром.

– Но я смотрю... – он остановился, сглотнул и кивнул. – Я сделаю домашнюю работу утром.

– Майкл?

– Да?

– Ты поступил хорошо. Джорджес и Кэтрин были счастливы, а я думаю, что у них было немного счастливых моментов в течении очень долгого времени.

Тогда он улыбнулся. Улыбка Майкла всегда была душещипательной и прекрасной, отчасти потому, что уходила корнями в детство, куда он мог вернуться через одно прикосновение. Это было совсем по-другому для Эммы или Эллисон, ведь он видел все гораздо чище.

Только после того, как он все перевернул внутри, Эллисон заговорила.

– Значит, Эрик. Ты и Чейз охотитесь на некромантов.

Они переглянулись и Эрик поморщился. Возможно потому, что Эмма просто сильно сжала его руку, предупреждая. Даже Чейз, который не как Эмма, был как самый острый нож в ящике, заколебался прежде, чем кивнуть.

– И вы убиваете их, если можете?

– Элли, это не имеет значения, – быстро сказала Эмма.

– Нет, имеет. Потому что, если я не ошибаюсь, Чейз думает, что ты некромант.

Тишина была особенно зябкой. Эллисон позволила ей немного затянуться, прежде чем начала снова.

– Лонгленд искал Эмму. Но то же делал и Эрик, "новый студент".

– Элли.

– Ты искал ее, чтобы убить?

– Элли, пожалуйста.

– Так да или нет? – Когда Эрик не ответил, она посмотрела на Чейза. – Ну?

– Да, – ответил Чейз. – Она некромант.

– Она некромант, который не делает ничего плохого. Вы пришли просто убить ее за то, что она сможет в будущем?

Глаза Чейза сузились.

– Мы планировали убить ее до того, как она выяснит как использовать силу и начнет убивать сотни других людей, которые не обучены, как мы.

– Потому что вы просто предполагали, что она может стать серийным убийцей? – Лицо Эллисон из нормального розового стало нездоровым темно-бордовым. – И как много раз вы спасали мир, убивая кого-

нибудь, кто не был виновен в каких-либо преступлениях?

– Ты когда-нибудь встречала гребаного некроманта?

– Очевидно, да – один из них мой лучший друг!

– Так может она – сумасшедшая! – Чейз тоже стал красным. Этот цвет не шел ему.

– Так может быть другой начинающий некромант был тоже сумасшедшим – а вы никогда не узнаете этого, потому что он мертв!

– Эллисон, – сказал Эрик, освобождая руки из рук Эммы и поворачиваясь к ней, – не суди его. Ты не знаешь через что он прошел.

– Я не знаю через что он прошел? – Эллисон сделала глубокий вздох.

Однако, это не было прекращением ссоры. Она нуждалась в ней. – Ты прав. Я не знаю. Но ты знаешь что? Я не собираюсь убивать его. Он понятия не имеет через что прошла Эмма, но собирался убить ее.

– Когда он сказал о сотнях смертей, он говорил по опыту. Он видел на что способен некромант.

– Превосходно! Тогда убийство Эммы означает, что на одного хорошего человека в мире станет меньше! Или он пытается убить некромантов, которые ничего не могут сделать для своей защиты?

– Элли, он на самом деле преследовал Лонгленда.

Эллисон посмотрела на Эмму, а затем затрясла не только головой, но и руками, чтобы сдержать, готовый вырваться, знакомый полувопль разочарования.

– Эм, ты серьезно?

– Я знаю. Поверь мне, я знаю. А Эрик? Он пришел не затем, чтобы убить меня.

– Чейз?

Чейз засунул руки в карманы, и его плечи оказались примерно на одном уровне с ушами.

– Ну? – Эллисон сжала руки в кулаки по бокам.

– Нет, – сказал он так, будто слова тянули клещами из него, и, судя по выражению лица, сломали зубы. – Я не собирался убивать Эмму.

Удовлетворена?

– Не совсем.

– Что бы тебя успокоило?

– Помоги нам.

– Как вам помочь?

– Освободить мертвых. Ты можешь начать с маленького мальчика на Роуэн-авеню.

Чейз издал тихий вопль, который Эллисон удалось сдержать.

– Какой в этом смысл? Он мертв!

Эллисон просто уставилась на него. Через мгновенье она произнесла.

– Я скорее потрачу вечность, просто бродя по улице туда-сюда, чем сгорая до смерти, но, не умирая фактически. Я думаю, что это актуально и для четырехлетнего мальчишки.

Чейз смотрел на нее мгновенье, а потом повернулся к Эмме.

– Не проси у меня поддержки. Я на стороне Эллисон. У нас одно мнение на двоих.

– Эрик?

– Ты можешь вернуться, если хочешь; я знаю, что это будет непросто для тебя. Но я останусь пока все не разрешится, так или иначе.

Чейз открыл рот. Закрыл его и засунул руки в карманы. Снова открыл рот. Эмме понравилось, что Чейз такой открытый, кроме случаев, когда ей не нравилось.

Прежде, чем он успел сказать что-то, или прежде, чем он определился, что именно он хочет сказать – зазвонил телефон.

Эмма узнала звонок.

– Черт, – это, по-видимому, произнес Эрик.

– Ты собираешься ответить? – спросила его Эллисон.

Эмма почти рассмеялась.

– Нет.

– В это время ночи? Это может быть важно.

– Если я отвечу, то так и будет. Давайте пошевелимся и найдем что-

нибудь перекусить.

Чейз пожал плечами, поскольку телефон прекратил звонить. Они дошли до двери прежде, чем он снова начал звонить.

– Ты знаешь, что он еще не раз позвонит.

– Пусть. Внутри так шумно, что я не услышу его.

– Эрик, ответь.

– Нет.

– Если ты не ответишь, он позвонит мне.

– У тебя нет рабочего телефона.

Чейз рассмеялся.

– Ты продумываешь все.

– Кто-то, – сказал Эрик, открывая раздвижные двери в одну сторону, – должен.

Первого они забросили Майкла, завернули к дому Эллисон и затем высадили Эмму перед ее парадной дверью. Время было немного больше часа тридцати, что в доме Холлов было в пределах "вовремя".

Эмма остановилась возле водительского окна, и Эрик открыл его.

– У тебя есть мой номер? – спросила она его.

– Нет.

– Он тебе нужен, или ты просто заедешь за мной утром?

Чейз сказал что-то по поводу утра, но Эмма сделала вид, что не услышала, что именно.

– Если вы приедете, я могу тебя накормить. Я могу даже Чейза накормить. Я не знаю, во сколько Эми позвонит, так что, возможно, вам придется какое-то время ждать.

– Есть шанс, что она не позвонит?

– Нет.

– Мы зайдем. Во сколько будет нормально?

– В любое время после восьми тридцати. – Она повернулась к дому, остановилась и вернулась. – Спасибо.

– За что?

– За сегодня. Поблагодари Чейза тоже.

– Ты можешь поблагодарить меня сама.

– Слишком много хлопот, – сказала она, но улыбнулась. Она устала, и даже жаркий и душный дом не согрел ее ледяные ладони. – Нам нужно найти Марию Копис, и привезти ее на Роуэн-авеню. Я думаю, что все лестницы мира не помогут нам вывести ребенка, если ее там не будет.

– Давай мы выясним, где она живет после того, как ее дом сгорел. Ты поспи немного.

Она кивнула и направилась к входной двери. Черная сигнализация уже приготовилась отреагировать на ее шаги за дверью.

Когда дверь закрылась, скрывая отчаянно лающего ротвейлера, Чейз повернулся к Эрику.

– Ты хоть понимаешь, что делаешь?

Эрик пожал плечами. Через мгновенье он ответил.

– Ты, в самом деле, хочешь ее убить?

– Я думаю, что мы должны. Ты не сказал ей, что она теперь может трансформировать больше энергии, чем мог любой некромант.

– Нет, – Эрик был сильно обеспокоен и открыл дверь; зажегся свет. – Они не источник силы для нее. Она не собирается использовать их никоим образом.

– Она не должна даже пытаться делать мертвых видимыми. А она сделала это очень просто.

– Я знаю, Чейз. Я был там, помнишь?

– Ты также не предупредил ее о Лонгленде.

– Если бы я предупредил ее о Лонгленде, она бы уже все поняла. Она сумасшедшая, но не дура. И предупреждения не дали бы ей никакой полезной информации. – Посмотрев на Чейза, он вышел из автомобиля.

Чейз вздохнул – громко – и тоже открыл дверь.

– Ты хочешь ее убить? – Снова спросил Эрик.

– Это имеет значение? Я не собираюсь пробовать.

– Да, имеет.

– Я думаю, мы должны.

– Это не ответ, Чейз.

– Придурок, – Чейз хлопнул дверцей автомобиля, закрывая, через минуту он обошел машину сзади и хлопнул второй дверцей, тоже закрыв ее. Он прислонился к водительской двери, стоя спиной к Эрику.

– Я понимаю, почему ты не сделал этого. Я имею в виду, не убил ее.

Она кажется совершенно нормальной.

– Да. Нормальная. Счастливая. У нее есть друзья, она заботится о тех, кто еще жив. Так.

Чейз оттолкнулся от автомобиля.

– Ты хочешь, чтобы я дежурил первым или ты будешь?

– Ты.

Чейз отошел от автомобиля.

– Мне нужно новое пальто. – Он посмотрел на дом и добавил. – Есть шанс, что собака не сойдет с ума, если я устроюсь внутри?

– Это ротвейлер.

– Понятно.

– Ты уверен, что хочешь дежурить первым?

– Да. Я не хочу по возвращении нажимать радиоактивную кнопку на автоответчике.

Эрик поморщился.

– Прекрасно. Через четыре часа я вернусь.

– Много времени займет прослушивание сообщения.

– Спасибо. Не делай, – добавил он, – никаких глупостей. Если Лонгленд появится здесь, он не будет ее убивать. Но тебя он убьет, не моргнув.

– Он попытается, – улыбнулся Чейз. Даже при плохом освещении это было неприятно. Но Эрик должен был признать, что в этом был весь Чейз.

Глава 11

Мама эммы не дождалась, что, наверное, было к лучшему. Свет в доме был погашен; единственным светом в холле был свет, падающий через маленькие декоративные окошки в парадной двери. Он погас, когда Эмма выключила свет перед входной дверью. Она постояла в холле, рассеяно гладя Лепестка по голове, пока ее глаза привыкали к темноте; подвал – единственное место, где было по-настоящему темно.

Когда все стало темно-серым, она выскользнула из туфель, взяла их за ремешки и направилась вверх по лестнице. Ступеньки были застелены, но дом был старым; они скрипели, когда она шла. Они скрипели, когда шел Лепесток, но он всегда шумел. Никто в доме Холлов не просыпался от шума, никогда, если, в самом деле, хотелось спать.

Она проскользнула в свою комнату, поставила обувь возле туалета и начала расстегивать ремни платья. Ее руки были холодными; она потерла их, но это не помогло. Кровать – и большое пуховое одеяло – помогли бы. Лепесток запрыгнул на кровать, где-то в районе ног, и ждал, опираясь на передние лапы.

– Извини, Лепесток. Я знаю, что поздно. – Она сбросила платье, взяла пижаму, одела ее и села на край кровати, почесывая его за ухом.

Что-то привлекло ее внимание. Это был не звук, точно, и не свет, но показалось, что это был и звук и свет.

Ее отец стоял в центре комнаты.

– Росток.

Она хотела вскочить и броситься в его объятия. Но не сделала этого.

Ей было слишком холодно, а она знала, что от него тепла ждать не следовало. Любовь – да, и привязанность – и холод тоже. Она натянула пуховое одеяло до плеч, опираясь руками о колени.

– Папа. – Лепесток тоже попытался залезть под одеяло, но поскольку он сидел на одном краю, ему это не удалось.

– Спи, Эм.

– Почему ты здесь?

Он покачал головой и посмотрел сквозь окно с занавесками. Что он увидел, учитывая, что занавески были плотно закрыты, она не могла сказать.

– Увидеть тебя, Эмма. Убедиться, что с тобой все в порядке.

Она улыбнулась, дрожа.

– Со мной все хорошо. – Успокоила она его.

Он в упор посмотрел на нее и скрестил руки на груди. Если руки в бока – так выглядела ее мать, когда сердилась, то скрещенные руки – и одна приподнятая бровь – так выглядел Брендан Холл.

– Ты должна позволить им уйти, Эм.

Она могла бы сделать вид, что не понимает его, но это никогда не заканчивалось хорошо.

– Я не знаю как.

– Как ты привязала их?

– Я этого не делала! Они уже были связаны.

– Они привязаны к тебе.

– Откуда ты знаешь?

– Ты моя дочь, – ответил он.

Его слова заставили ее тосковать о том времени, когда ей было четыре, ее родители жили вечно и ее отец знал все. Ее тоска была так сильна, что она выскочила с кровати и почти преодолела комнату, прежде чем одумалась и замерла. Он тоже открыл свои объятия, но в последний момент отступил, понимая, что не в состоянии ее поймать.

– Тяжело быть мертвым, – сказал он, кривя губы в незнакомой и горькой улыбке.

– Это хуже, чем быть живым, когда люди, которых вы любите, умирают и покидают тебя? – Она прервалась и отвела взгляд. Когда она смогла вновь твердо говорить, она добавила.

– Прости, папа.

– Натан? – спросил он мягко, и она вздрогнула.

– Ты знаешь о Натане?

– Дочь, помнишь?

Она попыталась с большим-большим трудом поверить, что он не видел ничего, что могло бы смутить ее. Или его.

Если что-то и было, то он не упомянул об этом. Зато он упомянул Натана. Она вернулась в свою кровать, натянула одеяло, свободное от Лепестка, который начал свое ночное расползание, и плотно завернулась в него.

– Я скучаю по нему.

– Я все еще продолжаю надеться – я все еще хочу – увидеть его. – Сказав это, она посмотрела на отца. Подождала пока голос перестанет дрожать. Для этого понадобилось много времени. – Только поговорить с ним. Только услышать его снова. – И снова дотронуться до него, даже если ее руки онемеют от прикосновения.

– Но... что, если он такой же как другие? Что, если он на золотой цепи, и теряет свою силу, которую мог бы иметь – которая могла бы вернуть его ко мне?

– Эмма, - отец хотел сказать больше, но остановился.

Ей было холодно, холодно, холодно. Она не могла вспомнить каково это – чувствовать себя в тепле.

– Ты должна отпустить их. Хотя бы нескольких. Чейз и Эрик не сказали тебе всего. Может, потому что не понимают этого. Я вижу это в тебе, теперь. Требуется сила, чтобы удерживать мертвых. Если ты не можешь брать у них силу, то они могут взять твою.

– Как я могу отпустить их?

– Раскуй цепи, Эмма.

– Я сломала их.

– Да. И нет. Ты не можешь сломать их; ты взяла их. Ты держишь их.

– О, – она посмотрела на свои руки, ладони были пусты. – Папа?

– Да?

– Что еще ты можешь сказать мне о том, что значит быть некромантом?

Он ничего не сказал.

– Что ты можешь мне сказать о Городе Мертвых?

Его руки, опустившиеся по бокам после неудавшегося объятия, вновь были скрещены на груди; его рука потянулась – на мгновение – к курительной трубки, которую он не мог курить. Когда она была молодой, он называл ее трубкой раздумий.

– Не очень много, – наконец сказал он. – Но он есть.

– Где?

Он поднял руку – его рукава немного смялись – и показал.

– Дай мне какую-то информацию, которую я могу прогуглить.

Снова та же улыбка. Она ненавидела ее.

– Мертвые могут, по крайней мере, говорить друг с другом?

– Некоторые могут. Это зависит. .

– От чего?

– От силы, Эмма.

– Но Эрик и Чейз сказали...

– Они не мертвые.

Она дрожала, и пуховое одеяло не помогало. Его руки снова опустились по бокам, и тогда он прошел через комнату к ее кровати и опустился возле нее на колени, будто ей снова было четыре года, она была больна и не спала среди долгой ночи.

Он коснулся ее лба рукой, и она прошла сквозь нее. Или это началось.

Она потянулась и схватила руку. И да, было холодно. Но она чувствовала что-то в сердце этого льда, что-то подобное тому, как солнце дает тепло, неся свет. Она привела свободную руку в чувство и ухватилась за его, держала ее и чувствуя свою руку без болезненного покалывания, впервые с тех пор, как она показала мертвых своим друзьям.

А затем она закричала и спрятала обе руки за спину, будто тепло обожгло ее.

– Папа, нет!

– Эмма, в противном случае ты не протянешь и неделю. Я мертв, – добавил он мягко. – И в этом мире, что означает только одно – рано или поздно. Кто-то захочет получить ту силу, что есть у меня. Я бы предпочел отдать ее тебе сейчас, потому что когда я даю ее тебе, я спасаю жизнь своей упрямой и очень дорогой дочери.

– Я не смогу ничего больше дать тебе. Позволь мне дать тебе это.

– Ты можешь. Ты можешь говорить со мной. Ты можешь приходить чаще. Ты можешь сказать мне, что я вполне нормальна.

– Разговоры ничего не стоят.

– Прекрасно. Они ничего не стоят. Но это лучше, чем ничего.

Он вздрогнул.

Она бы не коснулась его руки снова, потому что поняла, что инициатором прикосновения должна быть она. Он мог коснуться ее, но контакта бы не было. Она знала это, потому что он пробовал.

– Мне не холодно теперь, – прошептала она, и это было правдой. Но она чувствовала себя как... вампир. Даже хуже. Холод был бы лучше, чем это.

Эрик и Чейз приехали в 8:30 утра.

Если бы не было отца Эммы, первой подсказкой был бы Лепесток, который соскочил с кровати, помчался вниз по лестнице и зашелся заливистым лаем. Но даже во сне она помнила о Брендане Холле, и он вернулся в 8:00. Это было хорошо, потому что в хорошие выходные дни, мать не поднималась с постели до половины десятого, а то и до десяти. Учитывая шок от созерцания своего умершего мужа, Эмма подумала, что это были бы плохие выходные. Для ее матери.

Это было бы полезно, но Эмма почувствовала вину.

Повернувшись, держась за нижнюю часть перил, она направилась на кухню, проверила молоко, яйца и хлеб, осматривая все немного тревожно и хмуро. Она также осмотрела сахар, темный сахар, кленовый сироп, корицу, кофе и чай. Покончив с этим, она накормила Лепестка, который немного нервничал, потому что она все сделала не в верном порядке. Если бы он мог говорить, он пожелал бы, чтобы его кормили в течении всего дня.

Было слишком рано, чтобы звонить кому-нибудь, и она не знала точно, когда именно появятся Эрик с Чейзом, поэтому она сидела на диване, скрестив ноги на кушетке с головой Лепестка на коленях. И думала о некромантии. О некромантах. И о мертвых вокруг нее. О вечно мертвых. Это был не очень веселый способ убить время, но таким образом она провела не одни выходные. За исключением, некромантии.

Когда Лепесток спрыгнул с дивана и направился к двери, она пошла за ним. Она не потрудилась заставить его замолчать, потому что это никогда не работало; вместо этого она стала между ним и дверью, пытаясь загородить проем, когда открывала ее.

Чейз и Эрик были почти на крыльце.

– Может вы, парни, поспешите? Я не хочу, чтобы Лепесток разбудил мою маму.

– Она может спать, не смотря на это? – Очень скептически Чейз посмотрел на Лепестка, лай которого можно было услышать через две закрытые двери и на приличном расстоянии.

– Не более десяти минут.

Они поспешили в дом, потому что Эмма выпустила молочную косточку из руки. Ротвейлер прекратил лаять и начал ее грызть. Эрик присел и погладил его по голове. Поскольку Лепесток был собакой с довольно мягким характером, он не предполагал, что Эрик захочет украсть его лакомство, и Эрику пришлось держать его за лапу.

Она была занята на кухне и была удивлена, когда вошли Эрик и Чейз.

– Мы можем тебе чем-нибудь помочь? – спросил Эрик.

– Ответь нет, доверься мне, – сказал Чейз Эмме. – Потому что я вижу, что стол уже накрыт.

Эмма, разбивая яйца, даже не взглянула на Чейза.

– Да?

– Он может накрыть стол, помыть посуду, даже вынести мусор, если на него поворчать. Но еду ему доверять нельзя.

– Потому что он ее съест?

– Потому что он все испортит. Однажды он забыл о том, что варятся яйца, они потом отскакивали от стены, как мячи.

– Это произошло только однажды, – сказал Эрик Эмме.

– Потому что мы никогда не позволяли ему попробовать еще раз.

– Чейз любит готовить, потому что это освобождает его от мойки.

Чейз усмехнулся.

– Тоже верно.

Эмма смотрела на них и смеялась. Острая зависть единственного ребенка подкралась к ней, не смотря на то, что они не были настоящими братьями. Трудно было не любить их, даже зная, что они делают. С другой стороны, если она нуждалась в реальных друзьях, то Эллисон придет в ближайшее время. Она взглянула на часы. Еще не время для звонка Майклу.

Чейз надел передник.

– Нет, правда, мне не нужно помогать.

– Не оставляй всю территорию кухни на мне, – сказал он ей весело.

– Почему нет? Это моя кухня.

Он посмотрел на нее огромными щенячьими глазами. Если бы Лепесток увидел, он бы приревновал. Волосы Чейза были намного короче – и намного менее запутаны и закопчены – чем прошлым вечером, хотя тонкая красная полоса спускалась вниз к его шее.

Она рассмеялась, злясь на себя.

– Это не ответ.

Эрик прислонился к стойке и расслабился.

– Хорошо, – сказал ей Чейз. – Нам редко приходиться готовить такое.

В основном, мы сражаемся, тренируемся, покупаем уродливые пиджаки, которые переделываем, снова сражаемся, истекаем кровью и едва избегаем смерти.

– И убиваете людей?

– Это тоже.

– Чейз, – сказал Эрик, – не будь придурком.

– Что? Я прошу Эмму о шансе притвориться – хотя бы на полчаса – что я нормальный человек.

Эрик скорчил мину Эмме, когда она взглянула на него.

– Полчаса – максимум, который ему подвластен.

– Ты уверен в этом?

– Более чем. Иногда я забываю о своих манерах.

– У тебя хорошие манеры.

– Да. Часто слишком хорошие.

Она подумала минуту и кивнула.

– Хорошо. Сделайте блины. – Она пожалела об этом через пару минут, потому что у Чейза было сильное предубеждение по поводу готовой блинной смеси. Также у него возникли проблемы с отсутствием бекона, а когда Эмма сказала – Нитраты, – он фыркнул и послал Эрика в магазин.

Эмма позвонила Майклу после завтрака и попросила его дождаться Эллисон. Следующей она позвонила Эллисон и попросила ее забрать Майкла по дороге. Эрик, который стоял возле телефона, вручил ей свернутый листок бумаги. Она развернула его. Это был адрес.

– Что это?

– Адрес Марии Копис. Ее телефон отсутствует в списке.

– Как ты достал его?

– Не спрашивай.

Она почти робко записала телефон.

– Что-то не так?

– Я боюсь.

– Чего, в самом деле?

– Она взмахнула адресом в воздухе. – Мы не понимаем, что делаем, – сказала она ему, будто это было необходимо. – И если мы пойдем, позовем мать Эндрю, потащим ее на Роуэн-авеню и даже не доберемся до ее сына, это причинит ей боль без толку.

– А если мы доберемся до него как-нибудь, а ее там не будет, в этом будет толк?

– Что-то вроде того.

– Мне кажется, ты слишком много думаешь.

– Почему?

– Потому что тебе первой необходимо, чтобы она была там.

Поработай над этим. – Добавил он.

– Мне кажется, что мы сможем завлечь ее туда только единожды.

Чейз появился из кухни.

– Эрик, тарелки?

– Не беспокойтесь о тарелках, – сказала Эмма обоим.

– Что? Я готовлю, он моет. Это – правило.

– Ты не обязан готовить, а он не обязан мыть.

– Если я не хочу слушать скулеж Чейза всю неделю, мне придется помыть. – Он вернулся на кухню. Эмма последовала было за ним, но Чейз перегородил проход, став в проеме.

– Чейз, я помогла тебе приготовить, и могу помочь ему помыть.

Но выражение лица Чейза перешло в улыбку, в сопровождении шутки, делая его лицо настолько чистым, что было трудно предположить, что оно вообще что-то выражало.

– Я понимаю, что Эрик увидел в тебе. В каждом из вас.

– И что в этом плохого.

– Для нас? Ох, кое-что есть. Это напоминает нам о жизни, которой у нас нет. – Его лицо напряглось, челюсть сжалась, когда он закрыл глаза. – Моей сестре, – сказал он, все еще не открывая глаз, – ты бы понравилась. – Что-то изменилось в нем. – Эллисон напоминает мне мою сестру. Тот же непредсказуемый характер. Моя сестра сказала бы, черт, то же самое, что она сказала вчера вечером. Но, – добавил он, медленно открывая глаза, – она бы выпорола меня.

Она сглотнула.

– Чейз, – она потянулась, чтобы дотронуться до него, но остановилась. – Твоей сестры... нет в живых.

Он пожал плечами, сминая драпировку шелковой рубашки.

– Нет. – Он отвернулся, а затем снова повернулся к ней. – Ты права.

Ты не знаешь, что делаешь.

– Я знаю.

– Разве ты не знаешь? Это может убить тебя.

Вспоминая жар огня, она кивнула.

– Это также может убить всех, кто будет рядом с тобой. Твоих друзей.

Майкла, Эллисон.

– Эми?

– Я не думаю, что что-нибудь может убить Эми. – Он поморщился. – Послушай, ты – та, кто ты есть. Я не могу говорить о тебе вне этого – и я не Эрик. Я не буду даже пытаться, потому что, в отличие от Эрика, у меня нет надежды. Но Майкл и Эллисон не такие, как ты. Ты втягиваешь их в это, а у них нет защиты. Ты должна подумать об этом, – добавил он, – потому что ты, кажется, заботишься о своих друзьях.

– Они... они хотят мне помочь. – У нее пересохло во рту.

– Малыш тоже хочет играть посреди дороги. Я не говорю, что тебе делать, Эмма. Я указываю, что это сопровождается потерями.

– Но ты и Эрик не некроманты, а ты делаешь это все время.

– Эмма, что ты собираешься попробовать? Мы никогда не пробовали такого. И кто мы? Это наша жизнь. Если бы Майкл и Эллисон прожили бы наши жизни, они бы не были твоими друзьями. – Он выругался. – И, так или иначе, это не стало бы менее опасным для них.

– То есть... ты хочешь сказать, что ты и Эрик подвергаетесь опасности?

– Каждый там находится в опасности. – Он взглянул так, будто хотел сказать больше, но не сделал этого, и в этот раз, когда он повернулся и пошел на кухню, он больше не оборачивался.

Майкл и Эллисон прибыли менее чем через полчаса. Лепесток был во власти Майкла через две секунды, после того как входная дверь открылась – Эмма знала это, потому считала. Она могла бы оттолкнуть их двоих от дверей для того, чтобы Эллисон могла полностью войти в дом, не переступая через руки-лапы Майкла и ротвейлера, но Эмма воспользовалась минутой, чтобы понаблюдать за ними. У Майкла, вероятно, была бы истерика, если бы кто-то подошел к нему и лизнул в лицо, но он только поморщился, когда ротвейлер сделал это. А Эллисон знала, что дыхание собаки пахло неприятно.

Тем не менее, наблюдение за Майклом и Лепестком было хоть чем-то нормальным. А она нуждалась хоть в сколько-то нормальном.

Она вручила Эллисон кусочек листочка, который дал ей Эрик; Эллисон сразу поняла, что это. У нее были те же проблемы, что и у Эммы. Но она верила в Эмму больше, чем Эмма верила в саму себя в данный момент.

– Ты волнуешься по поводу ее присутствия там?

– Нет. Я могу сделать это.

Эллисон не спросила как.

– Это не только из-за Эндрю, ведь так?

– В основном.

– Эм.

Эмма скривилась. Она поняла за эти годы, что может врать Эллисон в мелочах, возможно потому, что Эллисон не беспокоилась, что бы разбираться в них – но никогда в серьезном.

– Из-за нас. Так ведь?

– Это представляет опасность для жизни.

– Эмма Холл, даже не думай о том, чтобы остановить нас. Ты обещала Майклу, что не будешь, – добавила она.

– Я знаю. Я просто... я не должна была обещать ему это. Я не подумала.

– Да, возможно. Ты думала, что сделаешь все в одиночестве, как есть.

Тебе никому ничего не нужно доказывать. Ты не знаешь, что делать, но никто из нас не знает – но мы всегда что-нибудь придумывали, когда работали вместе. Кроме того, ты собираешься позвонить Эми и сообщить, что не нуждаешься в ее помощи?

– Чейз сказал, что ничто не сможет убить Эми.

Эллисон рассмеялась.

– Вероятно, нет.

Эми позвонила в 10:00. Она подъехала к дому в нагруженном внедорожнике и посигналила, громко. Эмма отодвинула занавески и увидела большой серый автомобиль, который они ласково называли Танк, и жестом пригласила всех начинать.

Эми, однако, была не одна. На пассажирском сиденье, высунувшись из окна, сидел Скип. Он выглядел немного лучше, чем в прошлый раз, когда они его видели – по крайней мере, он был в сознании – но не очень хорошо.

– Это не чертово барбекю, – пробормотал Чейз шепотом.

– Привет, Скип, – сказал Майкл. Он был весел, отчасти потому, что комментарий Чейза и присутствие Скипа, казалось, не имели к нему никакого отношения. – Эмма, мы возьмем Лепестка?

– Нет, – Эмма направилась в сторону водителя авто и внимательно посмотрела на Скипа. Эми пожала плечами.

– Он не дал бы мне ключи от машины, если бы я не взяла его с собой.

– Если бы мы были секретной службой, – сказала Эмма, – страна была бы обречена. Что он знает?

– Достаточно, – ответил Скип раньше Эми – и, учитывая какой была Эми, это было впечатляюще, – не нужно говорить обо мне в третьем лице.

Будто специально игнорируя Скипа, Эмма сказала:

– Мы всегда говорим о Скипе в третьем лице. – Она, однако, не стала показывать язык.

– Я иду для того, чтобы удержать вас, ребята, от беды.

– О, как будто это когда-нибудь работало.

Он скривился.

– Хорошо. Я иду для того, чтобы иметь доказательства того, что моя сестра потеряла остатки своего ума. У меня есть камера. Я все сниму.

– Когда Эмма заколебалась, он добавил. – Я иду, или машины и лестницы не будет. Ты можешь взять Эми.

Эми в зеркале выпучила на него глаза.

–Ты закончил? Он может помочь с лестницей, – добавила она. – Куда мы поедем в первую очередь?

Эмма поморщилась.

– Мы поедем к Марии Копис.

– Это мама?

Эмма кивнула. Она дала Эми адрес, подождала пока она введет его в бортовой компьютер, и забрала обратно.

Мария Копис жила довольно далеко от центра, в районе двухквартирных домов с одинаково опрятными газонами и деревьями, которые выросли до нормальной высоты, затеняя бульвары. Эмма смотрела на них, пока машина замедлялась, и Эрик сказал:

– Дом его матери. Номер шестьдесят два.

– О.

– Куда, ты думаешь, она могла поехать? – спросил Чейз.

Эрик оторвал одну руку от руля, чтобы хлопнуть его по плечу.

– Нет, – сказала Эмма Эрику. – Это справедливо. Я не подумала.

– Послушай Эмму, – сказал Чейз Эрику. Эмме он сказал. – Ты подумала, что будешь говорить?

Когда Эмма не ответила, Чейз вздохнул. Поскольку автомобиль остановился, он открыл дверь.

– Нет, не ты. – Эрик схватил его за рубашку. – Ты близко не подойдешь к дому. Эмма, Эллисон, это ваше дело.

Эмма кивнула и посмотрела на Эллисон, которая тоже кивнула и открыла дверь. Она вышла первая, ожидая Эмму, чтобы пойти вместе.

Рука Эммы дрожала на ручке автомобиля, когда она открывала дверь.

Выходила она медленно.

Я не хочу делать этого.

– Эмма?

Эмма посмотрела на Эллисон.

– Я думаю, мы должны взять Майкла.

– Мы выглядим более безопасными без него.

Эллисон ничего не сказала, и через мгновенье Эмма кивнула. Она почти пожалела об этом, но это дало ей время. Я не хочу делать этого.

Эллисон вернулась к автомобилю Эми, когда он остановился, и через минуту вернулась с Майклом.

– У нее есть дети, – сказала ему Эллисон. – Один восемнадцати месяцев и совсем младенец. Нам может понадобиться твоя помощь с ними, пока мы будем разговаривать.

Майкл кивнул и посмотрел на Эмму, которая не шевелилась.

Эмма встряхнулась, глубоко вдохнула и вышла на дорогу. Да, она не хотела делать этого.

Но она не могла позволить себе остановиться.

Пока она шла, она пыталась представить, что она чувствовала бы, если бы у ее дверей появились два незнакомца – любого возраста и любого вида – с обещанием, что могут отвести ее к Натану. Говоря ей, что если она не верит и не пойдет с ними, Натан будет пойман в мини-

версии ада в течении чертовски долгого времени.

Она знала, что стояла бы в дверях, Лепесток был бы почти под ее ногами, уставившись на них так, словно они безумцы или невероятно жестокие. Знала также, что в то время как основная ее часть хотела бы захлопнуть дверь перед ними, другая ее глупая часть хотела бы верить им. Не в ад, а в необходимость ее участия.

И какая часть ее?

Та глупая эгоистичная часть ее хотела бы верить в это, что бы увидеть его снова. Только раз. Только еще один раз. Она могла бы попрощаться. Она могла бы сказать, что любила его. Она не успела сделать этого. Он не дожил до того момента, когда Эмма приехала в больницу.

– Эм?

– Прости. – Она остановилась. Обхватила себя руками и снова пошла.

Она знала, пока шла, что это глупая, эгоистичная часть себя, была нужна ей, чтобы осознать здесь – часть, которая надеялась перед лицом наихудшей потери, даже когда известно, что любая надежда бессмысленна.

Эмма приблизилась к ярко красной двери. Следы очищения краски свидетельствовали, что дверь не всегда была красная, и это был тот тип мелочей, которые она замечала, когда нервничала. Она откашлялась, протянула руку к дверному звонку и на мгновенье заколебалась.

Эллисон ничего не сказала. Эмма была очень рада, что Эллисон была рядом; если бы на ее месте была Эми, она бы уже нажала на звонок и отошла назад.

– Извини, Элли, – сказала бы она. – Я просто... я не уверена, что говорить.

Эллисон кивнула. Потому что она тоже не знала, но у нее было столько веры в Эмму, что Эмма нажала на звонок. Слышный с другой стороны двери звонок, был жестяным и электрическим.

Они ждали вместе, прислушиваясь к звукам шагов. Они услышали крик вместо этого, и он становился громче, пока дверь не открылась.

Женщина с краснолицым ребенком на бедре стояла в дверном проеме, темная прядь волос, выбившаяся из "конского" хвоста падала ей на глаза. Она была моложе матери Эммы, она выглядела младше тридцати. Голос ребенка выдал посторонних и она – Эмма вспомнила о полуторагодовалой дочери – сунула сжатый кулак себе в рот.

– Мы сожалеем, что побеспокоили вас, – сказала Эмма спокойно, – но нам нужна Мария Копис.

Темные глаза женщины немного сузились.

– Зачем?

– Мы ничего не пытаемся продать, – быстро сказала Эмма. – Вы Мария Копис?

Ребенок потянулся и схватил в горсть волосы матери, для чего понадобилась определенное усилие, и стало понятно, почему большую часть из них не удалось сколоть.

– Не делай этого, – сказала женщина, поймав маленький кулачок и попытавшись освободить волосы, не разжимая его. – Да, я Мария Копис. И как вы видите, – добавила она, – я немного занята. Чем я могу помочь?

– Мы только хотели... минуту вашего времени, – ответила Эмма. – Я – Эмма Холл, а это Эллисон и Майкл. Не возражаете, если мы войдем?

Ответ был явно положительным. Мария опустила свою дочь внутрь холла. Малышка тут же ухватила край рубашки матери и попыталась оттащить ее от двери.

– У меня действительно нет времени, что бы говорить прямо сейчас, – сказала Мария. – Может быть, вы могли бы вернуться, когда моя мама будет дома после работы.

– Я боюсь, что нас тогда не будет здесь, – сказала ей Эмма.

Прежде чем она смогла ответить, ее дочь отпустила край ее рубашки и пошла весьма сомнительным способом, наполовину наклонившись вперед, будто насмехаясь над силой тяжести. Она достигла края крыльца и указала вверх – на Майкла. Майкл мгновенно опустился на колени, расположив руки возле нее, а она прыгнула со ступеньки под тихий вопль ее матери. Майкл поймал ее, а она поймала его нос. Он рассмеялся и сказал ой-ой-ой, но не достаточно громко, чтобы помешать ей.

– Кэти, не хватай людей за носы, – сказала ей мать.

– Я не возражаю. Это не больно, – сказал ей Майкл. Кэти схватила его за ухо вместо носа, а он стоял, держа ее над землей. Он даже позволил потянуть свою голову в сторону, пока ей не надоело, что произошло быстро, так как ей было всего полтора года. Она продолжала искать ручки, которые он носил в карманах, если был одет в рубашку, в которой были карманы. Она схватила одну, и они начали перетягивать ее как канат.

Мария Копис с минуту постояла в дверях, наблюдая за Майклом и дочерью. Ее плечи немного расслабились и она посмотрела на двух девочек, удивленно покачивая головой.

– Она переживает период застенчивости. Она не позволяет даже моей матери брать ее.

– Майкл любит детей, – сказала Эллисон. – И они любят его. Даже стеснительные дети.

– Наверное. – Она вздохнула. – Ну, тогда и вы входите. Тут не будет тихо, – добавила она. – И здесь не очень чисто.

Внутри, как она и сказала, было не очень чисто, и им пришлось искать путь между обломками детских игрушек, только чтобы отойти от двери.

Майкл попытался опустить Кэти на пол, но она схватила его за волосы.

Так он присел в зале в окружении, вероятно, ее игрушек. Он подобрал чучело оранжевого динозавра и попытался обменять его на свои волосы.

Когда она проигнорировала это, Майкл изобразил крик молодого динозавра, который был замечен, и Кэти рассмеялась, когда молодой динозавр попытался облизать ее лицо. Эмма посмотрела на Марию Копис, которая наблюдала с улыбкой, притаившейся в уголках губ. Это была тяжелая улыбка, которая переросла во что-то еще, как заметила Эмма.

Тогда ей захотелось уехать, потому что она знала, что означает эта улыбка, а ей не хотелось встревать в личную жизнь этой женщины – и ее горе. Но, тем не менее, наблюдение за игрой дочери с Майклом проходило спокойно, а Эмма не преминула заметить, что Майкл точно так же играет с Лепестком. Жизнь продолжалась.

Некоторые жизни.

Она позволила этому продолжаться некоторое время, потому что была трусом и все еще не хотела делать этого. Вызвать Эндрю, ее покойного сына. Доставить ей боль.

Но Эндрю ждал, и он ждал свою мать. Эмма где-то нашла храбрость и заговорила.

– Я знаю, что это покажется плохим, – сказала она спокойно, а Мария начала медленно поворачиваться к ней лицом. – И я хочу прежде извиниться. Я бы ни за что не приехала сюда.

Женщина выглядела смущенной. Еще не подозрительной, но это будет. Эмма посмотрела на гостиную, тоже заваленную игрушками и, после паузы, она направилась туда, вынуждая Эллисон и Марию следовать за ней. Майкл, поглощенный короткими взрывами смеха, в конце концов, тоже последовал, а если и нет, то Мария все еще могла наблюдать за ними, если ей хотелось.

– О чем ты хочешь со мной поговорить? – Ее глаза сузились. – Вы не журналисты, не так ли?

– Нет, я имею в виду, нет, конечно. Мы еще учимся в школе, – добавила Эмма.

– Я извиняюсь. – Сказала женщина. – Единственные незнакомцы, которые хотели поговорить со мной, были журналистами. Или, преследующие машину скорой помощи, юристы. – И нет, – добавила она, снова смотря на Майкла или, точнее, на лицо своей дочери, – вы действительно не похожи ни на тех, ни на других.

Эмма прикусила губу.

– Мы возможно, как и они, – спокойно ответила она. – Потому что мы сейчас поговорим о вашем сыне.

Глава 12

Непринужденность – хоть она и не была основной чертой – исчезла с лица Марии Копис. То, что осталось, было грубым и злым. Эмма вздрогнула, не смотря на то, что ждала этого.

– Я думаю, – сказала женщина медленно, – вы должны сейчас уехать.

– Ее руки, отметила Эмма, были сплетены и сжаты в кулаки и немного дрожали.

Эмма подняла обе руки ладонями вверх.

– Пожалуйста, выслушайте меня. Пожалуйста. Я не делаю... я не сделала бы этого с вами, не была бы здесь, если бы был другой выход. Я потеряла отца несколько лет назад. Мой парень погиб в автокатастрофе прошлым летом. Оба раза мне позволяли горевать.

Оставили меня в покое, и мне это было нужно. Я знаю, насколько бы я ненавидела себя, будь на вашем месте.

– Пожалуйста, просто дайте мне сказать то, зачем я сюда приехала.

Если вы... если это не имеет для вас никакого смысла, если вы не поверите, мы уедем и больше никогда не побеспокоим вас снова.

Гнев покинул темные глаза Марии, но руки она все еще держала сжатыми, продолжая дрожать. Позади нее Майкл ползал кругами на четвереньках по полу и гавкал как собака.

– Твой парень умер прошлым летом?

Это было совсем не то, что Эмма ожидала услышать и вздрогнула от совершенно различных причин. Она сглотнула и кивнула.

– Ты там была?

– Нет. Я была бы, если бы смогла. Я помчалась в больницу в ту минуту, когда его мать позвонила мне, чтобы сообщить, но ни одна из нас не успела. – Она закрыла глаза и на мгновенье отвернулась, вспоминая больничный блеск кремовых комнат и пищащий звук мониторов на расстоянии. Она встряхнулась и повернулась назад к Марии Копис.

– Я сожалею, что услышала это, – спокойно произнесла женщина.

Будто это и имела в виду. Ее глаза были очерчены темными кругами, она подняла руку и запустила ее в волосы. Никаких кулаков. Никакого очевидного гнева.

– Это было худшее, что случилось со мной, – ответила Эмма. – Но, не смотря на это, я не могу представить, каково пришлось вам. Я могу попробовать. Я могу думать, что понимаю – но это не так. – Для нее было тяжело сказать это, потому что она не была даже уверена, что это так. Еще неделю назад она сказала бы, что никакая потеря не была или не могла быть большей, чем потеря Натана. Но... в этот момент она подумала, что утрата Марии могла быть.

– Почему вы приехали сюда, Эмма? – Вопрос был тихий, усталый.

Эмма глубоко вздохнула.

– Я вижу мертвых.

Кэти визжала от удовольствия; это был единственный звук в доме. Его сопровождал голос Майкла. Ни один из звуков не уменьшил тяжести произнесенных Эммой слов.

Мария Копис произнесла.

– Простите?

– Я могу видеть мертвых, – повторила Эмма. Она сглотнула. – Я знаю, это звучит глупо, или даже хуже. Но я не претендую на медиума – или кого-то еще. Я не собираюсь рассказывать, что могу достигнуть загробного мира и помочь вам осуществить контакт с вашим сыном или предложить сделать это за деньги. Мне не нужны ваши деньги, и я не собираюсь просить их у вас.

– Ты... можешь видеть мертвых.

Эмма кивнула.

– И ты собираешься сказать мне, что видела моего сына.

– Нет. . не совсем Мария Копис подняла руку.

– Я до сумасшествия устала, – сказала она, действительно это имея в виду. – Или у меня галлюцинации, или я сошла с ума. Мне нужно выпить чашечку кофе. Кто-нибудь еще будет?

– Нет, спасибо, – ответила Эмма. Эллисон не пила кофе.

– Пойдемте со мной на кухню.

– Сказать Майклу, чтобы он тоже шел с нами?

Мария несколько раз потерла глаза руками.

– Нет, – сказала она. – Моя мама назвала бы меня идиотом, но... он не причинит ей зла, а заодно не даст ей причинить вред самой себе. И к тому же я не видела ее такой счастливой с тех пор... с тех пор. Она заслуживает того, чтобы поиграть в мире, где он готов играть с ней. – Она повернулась и пошла в кухню, Эмма и Эллисон последовали за ней, переступая через игрушки.

Она варила кофе в молчании, открывая различные шкафчики, чтобы найти фильтры, кофе и чашку. Она все время стояла спиной к Эмме и Эллисон, пока молола кофе, а потом пока ждала пока оно заварится.

Когда все было сделано и она добавила сливки и сахар в очень больших количествах в чашку, она повернулась к ним, облокотившись на кухонный стол, будто нуждалась в опоре.

– Ну. Вы двое можете видеть мертвых.

– О, нет, – сказала быстро Эллисон. – Только Эмма.

Глаза Марии покраснели и она прикусила губу. Она снова потерла глаза ладонью. Эмма смотрела в пол, потому что было трудно смотреть на кого-то, горе которого было настолько свежим и настолько видимым, что было похоже на кровоточащую рану.

Трудно, потому что Эмма прошла через это. Скрыла горе насколько смогла, потому что должна была скрыть. Она говорила всем, что все прекрасно, всем, кроме Лепестка, потому что Лепесток не мог говорить. Когда Мария Копис снова заговорила, она, все же, подняла голову.

– Так, Эмма, ты можешь видеть мертвых. Но ты не видела моего сына.

Эмма поморщилась.

– Нет, еще.

– И ты пытаешься увидеть его по каким-то причинам?

– Нет. – Она тихо выругалась. – Да.

– По каким?

– Да. Мы пытаемся увидеть вашего сына. – Эмма развела руки, снова выставляя вперед ладони. – Я... я слышала вас, – прошептала она. – Из центра города, я слышала как вы кричали его имя. Дрю.

Мария напряглась.

– И я последовала за ними. За криками. Это было... – Эмма глубоко вздохнула. – Простите. Позвольте мне начать все сначала. Я могу видеть мертвых. Некоторые мертвые достаточно сильны и тогда я могу увидеть где они. Или где они были, когда умерли, некоторые мертвые достаточно сильны и думают, что все еще там, и я вижу и чувствую то, что они видят и чувствуют.

Мария поставила чашку на стол и скрестила руки на груди, сильно их сжимая.

– Я услышала крик, когда была в школе, я последовала за ним, в то время как друг вел авто и сбился с дороги. Когда мы, наконец, добрались до Роуэн-авеню, я попыталась войти в то, что осталось от дома. Я не смогла. Огонь вырывался из окон.

– Там сейчас нет никакого огня, – сказала Мария.

– Нет. В теории не было никакого огня и когда я пришла. Никто больше не видел его, – добавила она спокойно. – потому что только я могу видеть мертвых. Только я. Он опалил мои волосы.

– Я не знала, кто был пойман в ловушку в доме. Я только знала, что огонь был недавно, потому что все выглядело свежим и здание еще стояло. Я пошла домой, потому что не могла войти в дом, и начала искать адрес в надежде, что это поможет мне понять, что произошло или происходит. – Она сглотнула. – И когда я прочитала его имя – Эндрю – я поняла, что крик, который я услышала, был не его. Он был ваш.

Мария снова на мгновенье закрыла лицо руками. Когда она открыла его, то снова обхватила себя. Она не говорила.

Заговорила Эмма.

– Он мог услышать вас. Он мог слышать ваш крик. Он до сих пор может.

– Он думает, что дом горит. Я не могу добраться до него, потому что не могу пройти через огонь. Не в тот раз. Так что нет, я не видела вашего сына.

Молчание.

– Я пытаюсь увидеть вашего сына, – продолжила Эмма, ее голос твердел. – Потому что думаю, что он пойман в ловушку в горящем здании. Я даже не уверена, что мы сможем попасть в здание; я не уверена, что мы сможем пройти туда, где он стоит. Но я должна попробовать. Я приехала к вам потому... – Она не могла сказать этого.

Она не могла сказать оставшиеся слова. Она повернулась к Эллисон, но Эллисон была расплывчатой, что было плохим знаком. Эмма Холл не плакала при свидетелях.

Эллисон схватила ее руки и сжала, и тем спасла ее.

– Мы думаем, – сказала Эллисон Марии Копис, – что Эндрю не выйдет – или не сможет выйти – из здания, если вас там не будет. Он ждет вас, – добавила она спокойно. – Он понятия не имеет, что он мертв.

И это случилось. Когда Эмма смогла снова видеть, когда она смогла снова видеть четко – или так четко, как только могла – она увидела в глазах Марии Копис голод так, как будто это был ее собственный. А также она увидела подозрение; она видела как выражение лица Марии менялось, когда она пыталась понять какова их цель. Чего они хотели.

Будто желая подавить подозрение, она подошла к двери и выглянула из кухни в зал, где Майкл все еще играл с ее малышкой. Она постояла так с минуту, а затем, все еще обхватывая себя руками, она обернулась.

Она уже плакала, но не поднимала руки, чтобы вытереть слезы; они тихо падали вниз, на осунувшиеся щеки.

– Почему я должна верить вам? – Прошептала она.

Это тоже Эмма поняла. Но что она могла сделать для этого. Она подняла единственную руку и прошептала одно имя. Джорджес.

В воздухе перед Эммой, с золотой цепочкой, идущей от ее ладони к его сердцу, мерцал Джорджес. Солнце через окна кухни просвечивало сквозь его грудь, не отбрасывая тени. Но он смотрел на Эмму почти с надеждой, и она съежилась.

Она протянула ему руку, и он принял ее в свою.

Мария Копис прекратила дышать и прикрыла рот ладонью. Она выругалась в ладонь, ее глаза расширились, брови почти исчезли за кромкой распущенных темных волос.

– Джорджес, – сказала Эмма, – я сожалею. Майкл не может играть прямо сейчас, но я хотел представить тебя Марии Копис. Мария, – добавила она, – это – Джорджес.

– Он... – Мария поколебалась, а затем сделала два уверенных шага к Джорджесу, который смотрел неуверенно, но стоял и ждал. Джорджес не был похож на призрака. Он чувствовал себя похожим на Эмму, рука которой уже начала покалывать от физического контакта. Мария попыталась дотронуться до Джорджеса и ее рука прошла сквозь него, о чем Эмма знала.

– О, Боже. О, Боже.

Джорджес повернулся к Эмме.

– Где Майкл?

– Он сейчас работает няней.

Разочарованный вид на этом маленьком лице был своим родом горя в день, который и так принес его много.

– Мне очень жаль, Джорджес, – сказала Эмма, опускаясь на колени, чтобы быть на уровне его глаз. – Я обещаю, как только я смогу, ты увидишь Майкла снова. Но мы попытаемся помочь еще одному маленькому мальчику...

– Они схватили его?

– Нет. Нет, Джорджес. Он в ловушке внутри горящего здания.

Джорджес нахмурился.

– Он умер там?

Эмма кивнула.

– Я не думаю, что ты должна идти туда.

– Мы должны попробовать помочь ему, – сказала Эмма спокойно. – Он маленький мальчик. Намного младше тебя.

– О. – Джорджес кивнул. И пока Эмма смотрела на него, он спокойно исчез.

А Мария Копис посмотрела на Эмму.

– Мне жаль, – сказала Эмма, потирая руку. – Даже мертвые дети любят Майкла.

Смех женщины был кратким и хрупким.

Эмма втянула воздух.

– Я ничего не могу пообещать, – сказала она Марии Копис. – И даже не буду пытаться. Я не уверена, что мы сможем хотя бы преодолеть огонь – но я не могу оставить его там не попробовав. Мы приехали сюда, чтобы просить вас поехать с нами – но мы можем даже не наладить с ним контакт. У нас может не быть результата.

– Когда вы собираетесь идти?

– Мы идем сейчас. Если вы дадите мне ваш номер телефона, я смогу позвонить вам, если мы сможем по факту подобраться к нему как можно ближе.

Мария снова рассмеялась, но это был уже тонкий смех.

– У нас две машины, – сказала ей Эмма, правильно понимая ее смех.

– Если вы не можете найти няню, мы можем все поехать. Майкл может остаться, если вы попросите его.

– Я могу позвонить своей матери. Я могу попросить ее приехать с работы. Я могу... – Она остановилась когда Эмма напряглась, но Эмма ничего не сказала. – ... Я могу быть похожа на сумасшедшую, убитую горем, истеричную дочь.

Эмма вздрогнула. Но не согласилась.

– Я могу попросить Джорджеса выйти снова для вашей матери, – начала она.

– Нет. Вы правы, даже если не сказали это вслух. Мы можем позвать ее, она может прийти домой, но может испугаться настолько, что будет плохо себя чувствовать для того, чтобы быть в качестве няни, даже если бы она выпустила меня из дома. Сколько времени, как вы думаете... – Она подняла руку. – Нет, простите. Я просто невероятно глупа. Я не могу никого позвать. У вас достаточно места для двух автомобильных сидений?

Эмма кивнула.

– У нас две машины... а также еще несколько друзей.

– Вас еще больше?

– Нам необходима помощь с лестницами. Вы поедите с нами?

– Да. Он мой сын. Нет никакой причины для меня остаться здесь сидя у телефона, в то время как вы пытаетесь помочь ему. Да. Эмма. Я еду.

Может быть, Майкл поможет мне с детьми, пока мы будем там.

Если мир для Эммы изменился в одну ночь – и, с появлением Лонгленда и призраков, это случилось – Роуэн-авеню продолжало пребывать в блаженном неведении. Если под блаженством подразумевался неистовый огонь и вздымающийся из всех нижних окон темный дым. Эмма медленно вышла из машины и приблизилась к тротуару, на котором находились разрушенные здания. Только одно из них горело, что облегчало задачу поиска нужного здания, учитывая отсутствие номеров на фасадах.

Она взглянула на Эллисон, которая тоже вышла, и на Майкла, который наполовину вылез из авто, борясь с ремнями безопасности и малышом, который, по видимому, не хотел оставаться один. Эмма подъехала к обочине, припарковалась и открыла багажник своего хэчбэка; она уже давала Скипу – и Эрику с Чейзом – инструкции по поводу лестниц.

Мария Копис появилась последней, неся своего ребенка, в то время как Майкл держал Кэти. Она осталась рядом с Майклом, может потому, что Кэти вцепилась в него с той силой малыша, которая не воспринимает никакого расставания, а может потому, что ей было трудно приблизиться к руинам своего дома, месту, где умер ее сын.

Эмма посмотрела на нее и не смогла отвести взгляд. Мария держала своего ребенка так, будто он был спасательным кругом, а она утопающим.

– Может это была не очень хорошая идея? – тихо спросила Эмма у Эллисон.

Эллисон покачала головой.

– Это было бы тяжело для нее. Даже если она не была бы здесь... даже если бы она не пыталась помочь своему сыну. Ее самый старший ребенок умер здесь. Я не знаю, помнит ли Кэти дом или нет – она до сих пор приклеена к Майклу – но... Мария должна выйти из дома без Эндрю и попросить его следовать за ней.

– Я знаю – просто... посмотри на ее лицо, Элли.

Эллисон не сказала ей не смотреть. Эми смогла бы, но Эми была занята – кричала на Скипа. Скип, не стесняясь, кричал в ответ. Эрик, не глупый, спокойно передвигался, стараясь не попадать между спорящими братом и сестрой, а Чейз – ну, выглядело так, будто он пытался сделать умный вид и ему это в основном удавалось.

Эмма развела руки ладонями вверх.

– Я чувствую, что должна сказать что-то ей или что-нибудь сделать для нее, но, проклятье, я не могу думать о том, что могу сделать что-

то, что сделает ей еще хуже.

– Кроме этого, – сказала тихо Эллисон.

– Кроме этого.

– Что ты видишь, Эм?

Эмма поморщилась.

– Дым. Черный дым. И огонь.

– Ты что-нибудь слышишь?

Эмма нахмурилась. Спустя мгновенье она сказала.

– Вне огня? Нет.

– Никаких криков?

– Нет. Это первый раз... – Она снова поморщилась и задумалась, было ли это выражение на ее лице постоянно, она так часто его использует.

- Не то, что я бывала здесь часто. Но... нет. Я не слышу ее голоса.

– Это плохой знак?

– Я не знаю.

– Эмма! – Эми – руки на бедрах – повернулась. – Вы собираетесь сидеть там, болтая с Эллисон весь день, или вы собираетесь устроить это шоу на дороге?

Эллисон коснулась ее плеча.

– Нам нужна машина и лестницы, – прошептала она.

Эмма кивнула, засунула руки в карманы и направилась к фасаду, где Чейз и Эрик устанавливали лестницы. Или пытались их удержать в одном положении. Фасад здания был не на одной линии, потому что была маленькая мансарда на втором этаже, которая выдавалась над дверью. Она была не сильно широкой, но располагалась – почти – на высоте длинной в одну лестницу.

Однако, им удалось установить лестницу напротив стены с одной стороны выступа. Как, Эмма понятия не имела, но не собиралась заглядывать в рот дареному коню. Никто здесь больше не жил, так что любые повреждения здания их не заботили.

– Эрик, – сказала она, приблизившись к нему. – Я думаю что-то изменилось.

Он приподнял бровь и оставил Чейза и Скипа.

– Что случилось?

– Я... Когда мы были здесь последний раз, я слышала его мать, кричащую его имя. Я не слышу его сейчас. Это потому что она здесь?

– Эмма, пожалуйста, не пойми неправильно, но я не знаю. Я никогда не делал этого раньше. Чейз, уверен, не имеет понятия и никто из твоих друзей. Это в первый раз для всех нас. – Он обернулся через плечо на Эми. – По крайней мере, одного из нас это совершенно не волнует.

– Эми никогда не останавливается перед трудностями.

– Эми во много не верит. Я удивлен, что она верит в мертвых.

Эмма рассмеялась.

– Если она видела что-то, она в это верит. А если она верит во что-то, опасно ее спрашивать.

– Я думаю, что получил это. – Он рассмеялся, но улыбка быстро исчезла. – Ты видишь огонь?

Эмма кивнула. Она взглянула на Скипа и вздрогнула.

– Не уверена, что видела когда-нибудь Скипа настолько сердитым.

– Ему не сильно удается тягаться с Эми.

– Нет, но он прожил с ней всю ее жизнь, он должен был привыкнуть к этому. Он, в основном, доверяет ей. Если он толкает, то он знает, что она потянет, и он пропускает Далхаузи, чтобы прийти на вечеринку Эми.

– Это не его желание.

– Его родители не будут беспокоиться, если он сможет убедить их – и никто из нас не спешит посвящать в это родителей. – Она не стала упоминать о Майкле. – Они не могут ничем помочь, но могут умереть.

-– Она повернулась спиной к Майклу, хотя в действительности она не забыла о нем; это было громко.

– Плохо?

– Это плохо. Но пожарные забирались через окна верхнего этажа, и самый сильный огонь находится внизу. Если, правда, то, что я увижу Эндрю в любом случае, то мне нужно постараться добраться до него через второй этаж.

– Без асбеста и кислорода.

– Спасибо, Эрик.

Он усмехнулся, но усмешка не коснулась его глаз.

– Не делай этого, – сказал он ей, дотягиваясь до ее руки и обхватывая ее удивительно сильно.

Она через плечо взглянула на Марию Копис, все еще сжимавшую своего ребенка. Затем она обернулась к нему и слегка сжала его руку.

– Прости. Хотя ты не должен.

– Как будто. – Он покачал головой, но он не ждал другого ответа, и она хотела спросить, почему он попытался, но Мария Копис уже приблизилась к ней. Эмма уступила ей путь к основанию первой лестницы.

– Что мы сейчас делаем? – спросила Мария.

– Я поднимусь по лестнице, – сказала ей Эмма, пытаясь побороть неуверенность. – И осмотрюсь.

– А что я должна делать?

– Отдайте малыша Эми или Эллисон. Или Скипу. Вы сможете взобраться по лестнице, но вы не будете видеть огонь – по крайней мере, я думаю, что не будете – пока я не найду Эндрю.

– Вы думаете?

Эмма вздрогнула.

– Я не совсем уверена, что это сработает. Я плохо знакома со всем этим...

– Есть ли здесь кто-нибудь, кто знает?

Эмма не ответила на это, но продолжила:

– ...но новое или нет, мы все чувствуем, что должны хотя бы попробовать. – Она попыталась удержать голос от дрожи.

Мария Копис нахмурилась.

– Это небезопасно, не так ли?

– Может быть.

– Для тебя. Это небезопасно для тебя.

Эрик, слава богу, ничего не сказал.

– Это имеет значение? – Спросила Эмма Марию, немного расправляя плечи и собирая остатки храбрости в виде негодования.

– Да. Ты не мертва. Он – да. – Мария сглотнула и посмотрела вдаль, но всего лишь на секунду. – Я не хочу быть ответственной за твое... за твое убийство.

– Вы – нет. Это было мое решение, от начала до конца, и мы поднимемся наверх с вами или без вас.

Эрик откашлялся.

– Я думаю, вы останетесь позади, – сказал он обеим.

Эмма нахмурилась и повернулась к лестницам. Чейз уже был наверху самой правой. Он повернулся и послал ей воздушный поцелуй, а она скривилась. Он пропустил это; закрепился на верху лестницы – сделал паузу, чтобы прокричать инструкции Скипу и Эми, которые достигли определенного перемирия, чтобы удерживать лестницу межу собой – перед тем как полезть в окно.

– Чейз, – сказала она Марии, – очень легко надоедает и совершенно лишен чувства самосохранения.

– Чейз, – исправил ее Эрик, – проверяет пол, чтобы понять выдержит ли он вес. Если нет, – добавил он тихо, – если он не выдержит, ты окажешься перед необходимостью поддерживать ее за руки, прежде чем она войдет в здание.

– Но огонь...

– Да. Она тоже будет его видеть.

Взгляд Марии заметался между Эриком и Эммой. Она ничего не сказала. Вместо этого она отошла на минутку. Эмма почти спросила почему, но остановилась, когда Мария потянула край своей рубашки и прикрыла им спящего ребенка.

– Накормлю его, – сказала она Эмме. – И поменяю ему подгузник.

Надеюсь, что он будет спать до тех пор, пока... пока мы не закончим.

– Что, если он проснется? – Это была Эллисон, которая спокойно присоединилась к ним со своим вопросом. Что имело смысл, так как именно она собиралась держать его.

– Прогуляйте его вокруг. Или покачайте его – мягко – Она не спросила Эмму, сколько времени это займет. Она ничего не спрашивала. Вместо этого она сказала Эллисон. – В сумке для пеленок есть бутылка для Кэти и печенье для прорезающихся зубок; если она будет – а она будет, пока не устанет – пусть Майкл даст ей. – Она вдохнула, задержала дыхание и выдохнула. – Я предполагаю, что никто из вас не умеет менять подгузники?

Эрик поднял руку.

– Я умею.

– Если ей будет нужно...

– Мы позаботимся о ней. Если мы будем внизу.

Чейз спустился с лестницы и нашел Эрика и Эмму.

– Ну? – Спросил его Эрик.

Чейз нахмурился.

– Пол держится, по крайней мере, часть пути. Я бы рекомендовал, чтобы позволили Марии рискнуть, – сказал он Эмме, – но удостоверься, что она стоит почти возле тебя. Если пол прогнется, схвати ее за руку и вытащи ее. Если огонь не окажется слишком сильным, когда вы войдете туда. Тогда просто вытяни ее сразу же.

Он поколебался с минуту, а затем обратился к Марии.

– Я собираюсь пойти с вами обеими, если вы не против. Я слишком плох с младенцами, а Эрик просто кормилица, только без груди. Если у Эммы будут проблемы, мне придется увести ее. Я буду позади вас, достаточно далеко, чтобы мой вес не стал критическим, если балки вдруг начнут рушиться. Но придется все-таки рискнуть, потому что мне нужно быть в пределах досягаемости, если ей понадобится помощь.

– Она войдет в горящий дом, – добавил он. – Это было бы совершенно по-другому для любого из нас, но... Она может загореться, ее волосы могут гореть, – я не знаю, будут ли последствия, – он изящно покраснел. – Мне жаль. Я не знаю, достаточно ли ваш сын силен, чтобы реально спалить ее одежду.

Мария серьезно кивнула.

– Если будет похоже, что она обгорела, или она начнет кашлять и задыхаться, вы выведете ее?

– Попали в точку. Но мне может понадобиться помощь. Не пытайтесь мне помочь, если я не попрошу; стойте на месте, потому что пол неустойчивый. Когда я возьму ее за руку, – добавил он, – пол станет реальным для меня. Как и огонь. Если вы сможете избежать этого, сделайте это. Ждите моей команды.

– Поняла, Эмма?

Эмма кивнула.

– Мария, он был в своей спальне?

Мария сглотнула, слова не шли из горла, но когда она смогла говорить, то они полились сплошным потоком.

– Да, я оставила его там и направилась к лестнице. Эта комната со стороны холла, а не в задней части дома. Эти окна выходят в мою спальню. Если стать лицом к дверям холла, то его комната будет первой справа.

– Хорошо. Это недалеко.

Чейз же сказал.

– Достаточно далеко.

Эрик наступил ему на ногу.

– Вот, Эм, Мария. Возьмите их. – Он подал им влажные полотенца. – Прикройте свой рот, если это понадобится. Я не знаю, как много времени у вас будет; я не знаю, сколько времени вам понадобится.

Воспользуйтесь, тем, что будет.

Эмма кивнула.

– Выходите тем же путем, что и войдете, если вам это удастся.

– Нам необходимо сделать это.

– Да. Вы должны. Но сейчас командует Эндрю, а это означает, что у вас может не быть выбора. – Он заколебался, но добавил. – Даже, если ты сможешь дотронуться до него, и она увидит его, она не сможет притронуться к нему, Эмма. – Слова были мягкими и окончательными.

Эмма, которая не думала об этом до сего момента, почувствовала, как мир рухнул – хуже некуда – к ее ногам. Его мать не сможет коснуться его, и не сможет взять его на руки, а он не шевелился в первый раз, когда она кричала и умоляла его. Он ждал, что она выведет его.

И это убило его.

Они начали подниматься по лестнице. Эмма пошла первой и медленно поднималась, прикрывая влажным полотенцем рот и нос.

Было плохо видно, потому что дым из нижних окон был черным и едким, так что резал глаза и цеплялся – она была уверена – за ее волосы. Она чувствовала жар, но в реалии лестница была прохладной на ощупь. Это было не очень удобно, но что было, то было.

Ниже нее, стараясь изо всех своих сих, следовала Мария Копис. Чейз поднимался параллельно по другой лестнице, поддерживая криками, по крайней мере, Эмма думала, что он пытался сделать именно это; но на самом деле только раздражал. С другой стороны, если бы ей пришлось выбирать между раздражающим Чейзом и смертельным огнем, она бы выбрала Чейза.

В оконной раме все еще сохранилось битое стекло. Если они будут осторожны, то проблема оставалась только с нижней частью, которая была черной от дыма. Эмма, которая была одета для посещения матери, понесшей тяжелую утрату, вздрогнула – она была одета в одежду, пошитую, в основном, ее матерью, а после того как она здесь закончит, она будет выглядеть ужасно. А ей нравилась эта одежда.

Чейз вежливо посоветовал ей быть осторожнее с осколками.

Она вежливо ответила ему, что сама знает; она сказала бы больше, но здесь была Мария. Лицо Марии было похоже на осколки стекла, сохранившиеся в остатках рамы; о выражение ее лица можно было порезаться, если не быть осторожным.

Эмма была достаточно осторожна, чтобы прикрывать лицо тканью и немного глаза, а затем она перестала беспокоиться о Марии. В комнате не было огня, но дым поднимался по лестнице и через открытую дверь. Было очень трудно не зацепиться за стекло в условиях плохой видимости, но она прошла по краю окна на носочках, прежде чем спрыгнуть вниз. Пол держался. Было жарко, но он держался.

Чейз сказал ей подождать Марию, но ей было трудно. Это было место, где Эндрю умер, и то, что убило его тогда, могло убить ее. Она опустилась на пол, и на сколько могла, прижалась к половицам, чтобы избежать дыма.

Мария влезла в следующее окно и проявила гораздо больше озабоченности, спускаясь с рамы. Чейз, пролезая через окно возле нее, сделал то же самое.

– Ты в порядке? – Спросил он. Эмма не была уверенна, кого он спрашивал; она четко не видела, куда он смотрел.

– Эмма? – Позвала Мария.

– Избегаю дыма, – огрызнулась она. – Поторопитесь, пожалуйста.

Но это было не так-то легко. Мария осторожно ступала на доски, проверяя их крепость; она останавливалась, слушая Чейза, и следовала его указаниям. Он был не так осторожен, как она.

Эмма не могла видеть, на что наступает Мария; она видела только то, куда она ступала, и она задалась вопросом, насколько разное они видели. Стиснув зубы и стараясь быть как можно ближе к полу, она поползла за Марией Копис. Она ползла быстрее.

Каким-то чудом они добрались до двери холла, а затем и его самого.

Эмма не потрудилась встать на ноги, потому что дым здесь был слишком плотным. Вместо этого она поползла по полу, затаив дыхание; она с трудом смогла разглядеть нечеткое очертание двери холла; она не могла сказать в какой цвет она была покрашена. Сперва она решила, что плохая видимость объяснялась густым дымом, но затем она поняла, что в мире Эндрю была ночь. Пожар произошел ночью.

Дыша носом и держа рот плотно закрытым, она добралась до двери в спальню. Она не могла, да и не искала Марию; было слишком много дыма, и она была слишком напугана. Она никогда не была в пожаре, и если ей, не дай бог, пришлось пережить такое, она никогда не вернулась бы.

Дверь была немного приоткрыта и через треск огня, она впервые услышала Эндрю Кописа.

Он кричал.

Глава 13

Эмме пришлось бороться с желанием вскочить на ноги и вбежать в комнату; она подползла к двери и толкнула ее, приоткрыв достаточно, чтобы она смогла пройти в нее. Эндрю Копис стоял – на своей кровати – звал свою маму. Он кричал не от боли, но, в какой-то степени, это было хуже. Он был сильно напуган и его голос был хриплым и сорванным от ужаса.

Как бы долго она не жила – а она задумалась, как долго это будет – она будет помнить это крик; ощущение от него; он прошел прямо через нее, оставляя в ней какую-то частичку.

Она больше не сопротивлялась желанию встать с пола; она не могла.

Она поднялась на ноги и побежала к кровати, к ребенку, который стоял на ней, с расширенными от ужаса глазами от растущего понимания того, что он был предан – и оставлен. У него были, как она поняла, темные волосы матери, часть их прилипла к его лицу от пота и слез и собралась в хохолки возле глаз и на лбу. Эмма потянулась к нему.

Он был холодным. Он был таким чертовски холодным на ощупь, что Эмма отступила, будто обожглась. Он, казалось, не заметил, что она коснулась его. Казалось, что он вообще не заметил, что она рядом.

Она услышала шаги сзади и крикнула.

– Чейз, закрой эту чертову дверь! Не запускай дым!

Дверь действительно закрылась. Она услышала, как он бормочет извинения.

– Эмма? – она услышала и голос Марии. Было достаточно трудно слышать, но Эндрю не затих, и Эмма подумала, что он не прекратит до полного истощения. За исключением смерти. Ведь именно так он умер.

Она почувствовала его как удар и повернулась, чтобы сбросить его. Но повернувшись, увидела лицо его матери, а это было плохо.

Она посмотрела на Чейза. Выражение лица Чейза было замкнутым и мрачным. Она хотела попросить его помочь, но не смогла произнести слова. Вернее, не все слова.

– Чейз...

Он скривился и это исказило его лицо.

– Что?

– Он так чертовски холоден. Я не могу... – Она подняла сжатую руку.

Онемевшую руку. – Это не так...

– Эмма, – сказал он, выругавшись. Он подошел к ней и взял ее руки в свои. Быстро сжал их. – Он силен. Ты знала это.

– Я не знала, что это значит. – Она сглотнула. Чейз был зол. И она поняла, что он прав. Эндрю был здесь – и он был в еще худшей, чем она думала ситуации. Она попыталась коснуться его только раз и она почти в слезах. Насколько жалким это было?

– Прости, Чейз, – сказала она ему. Она сжала руки снова, чувствуя свои пальцы.

А затем она расправила плечи, вдохнула так глубоко, как смогла, слегка пожалев об этом, и снова приблизилась к Эндрю. В этот раз она медленно протянула руки, помахала ими перед его раскрытыми невидящими глазами. Ничего. Если он вообще знал о ней, то не подавал вида.

– Мария, – прошептала Эмма, видя, что дым наполнял комнату, и, понимая, что – для нее и Эндрю – время быстро заканчивалось, – готовьтесь.

Она не знала, что Мария ответила, не была уверена, что вообще была услышана. Эмма протянула обе руки и схватила ими Эндрю за руки.

Холод был так силен, что походил на боль; она забыла об огне, жаре, дыме. Она почувствовала вкус крови и поняла, что прикусила губу.

Колени закостенели, она стояла как столб перед ним.

Но, даже держа руки в ее руках, он продолжал кричать. Эмма поняла, что прикусила губу, чтобы не присоединиться к нему. Она упала на колени перед кроватью, закашлявшись; она уронила ткань во время своего первого рывка, чтобы добраться до него, но она не могла бы держать его все равно, потому что обе ее руки были заняты его руками.

– Дрю!

Эмма.

Мария внезапно увидела своего сына. А Эмма увидела своего отца.

– Дрю! – Мария бросилась вперед, преодолевая расстояние между ними. Кашляя и тем самым подтверждая наличие огня, который ворвался в комнату, как и тьма, которая говорила о ночи. Если ее сын был пойман в ловушку так, как теперь была Мария, то от одного взгляда на ее лицо становилось понятно, что она была поймана в ловушку здесь с ночи, когда он умер. Она подбежала к Дрю, но ее руки прошли сквозь него. Эмма дрожала: она ничем не могла помочь.

Мария снова потянулась к Эндрю. В третий раз. Четвертый. Пятого не было, но теперь были слезы, бегущие по ее щекам.

– Эмма... он не видит меня.

Это была правда.

– Я не знаю почему, – выдавила из себя Эмма. Слова прерывались и дрожали, но ей удалось произнести их четко. – Такого никогда раньше не было. – Она повернулась и посмотрела на отца.

Эмма.

– Он не видит ее. Он не видит свою мать. Я... Я думаю, что он не видит даже меня и он такой холодный.

– Росток. – Брэндан Холл стоял и смотрел на Марию и ее сына, а через мгновенье он закрыл глаза. – Я был избавлен от этого, – мягко сказал он дочери.

– Ты никогда не был в огне.

– Нет. Я не это имел в виду. Я не видел твоей смерти. Я умер первым.

Это – наш наихудший кошмар, Эм. Ни у одного родителя нет более сильного страха. И это до сих пор мой самый сильный страх. Будь моя воля – и тебя бы тут не было. Но он снова открыл глаза и посмотрел на лицо Марии Копис. Он не стал больше говорить.

– Помоги мне, папа. Я не знаю, что делать. Я не могу оставить его здесь...

Отец посмотрел на Чейза.

– Я честно не дам клятву, что знаю, о чем думает Чейз или чего он боится в этот момент. Мы все умрем здесь, если я не смогу вывести его. Мать не оставит его во второй раз.

Это была правда. Это еще не произошло, но это была правда. Она могла сказать Мари, что у нее есть два живых ребенка, которые нуждаются в ней еще более, чем раньше, но она знала, что Мария, как и Эндрю будет глуха.

Ее отец потянулся обеими руками и обхватил ее лицо. Его руки не были холодными. Эмма помнила, что он сделал – что она забрала у него – и попыталась освободиться.

– Нет, папа...

Он не мог прикоснуться к ней, пока она не прикоснется к нему первой.

Она помнила это. Но он это сделал, и это возможно говорило о таких вещах в ней, которые она не хотела признавать. Она сказала нет, но все равно позволила ему сделать это.

Чейз направился вперед, вытянув руку. Но остановился, опустив руку и сжав ее в кулак с боку.

– Эмма...

– Замолчи, Чейз. Просто замолчи.

– Он пытается дать тебе силу?

Она не ответила, потому что то, что она хотела сказать, рассердило бы ее отца. По крайней мере, это произошло бы, если бы он был жив.

– Росток, – сказал он мягко, – позволь мне помочь.

– Я не хочу...

– Росток.

– Я не хочу, чтобы ты ушел.

Он улыбнулся, снисходительной улыбкой, которая всегда предназначалась только ей. И иногда Лепестку.

– Я не уйду. Мне некуда идти.

– Но я...

Он наклонился и мягко поцеловал ее лоб. Оттуда, где он коснулся ее кожи, пошло тепло, распространяя с собой что-то, что создавало ощущение жизни, что было странно, ведь он был мертв. Она попыталась держаться за холод, но она не могла. Возможно она была настолько эгоистична. Возможно, в конце, все они дети были. Но эта теплота напомнила ей о настоящей любви, о том как чувствовать себя любимой, и она прижалась к нему.

Холод ушел из ее рук, хотя она все еще касалась Эндрю Кописа.

Эндрю все еще вопил, не видя от ужаса.

Чейз наблюдал за нею в тишине. Наблюдая, она поняла, за ее отцом, как он стоял, склонившись над ней. Когда ее отец отвернулся, он медленно исчез; для Чейза, поняла она, он исчез в тот момент, когда его губы оторвались от ее лба.

Она встретила пристальный взгляд Чейза и сказала.

– Это был мой отец. – Ее голос прозвучал хрипло. Она сглотнула, затем обернулась к Эндрю.

– Твой отец.

– Он пришел помочь мне. Он... действительно мне помог. Даже если я не сделала... Даже если я не сделала... – Она не могла заставить себя произнести слова. – Это помогает мне помнить, что он там. И что он всегда был там, наблюдая за мной. – Она вздрогнула, а он продолжал смотреть. – Я думаю, что знаю, почему ты ненавидишь некромантов, – прошептала она. – Потому что я боюсь. Того, что он дает мне. Чейз... Я беру это. И я боюсь, что заберу все. Я израсходую это в любом случае.

Не будет ничего.

Чейз был совершенно тих. Через мгновенье он пошевелил руками в карманах и выругался. Ни Мария, ни Эндрю не заметили; Эмма сама толком не разобрала слова. Зато она смогла ощутить дым и жар, идущий от пола. Время в мире Эндрю шло, и время здесь было недобрым.

Наконец Чейз произнес ровным холодным голосом.

– Тебе нужно больше силы.

Она покачала головой.

– Ты сделаешь это. И это остановит крик на кровати.

Это была проверка. Эмма подумала об этом и захотела ударить его.

Но она не могла освободить руки. Даже если бы им не было больше так холодно, она все равно не чувствовала их. Тогда, возможно, особенно.

Вместо этого, она направила внимание на Эндрю Кописа, который задыхался. Он, возможно, задыхался от надрывного крика. А может он задыхался от надрывного крика в задымленном доме. Это не имело значения.

– Эндрю, – сказала она, повышая голос над его бормотанием на мгновенье.

Он смотрел прямо. Он смотрел сквозь нее. Сквозь свою мать, руки которой дрожали. Она еще не сжала их в кулаки, она все еще протягивала их, словно показывая, что они пусты.

Эмма повернулась к Чейзу, все еще удерживая руки мальчика, и сказала.

– Чейз, меня не волнует, думаешь ли ты о том, чтобы убить меня. Мне нужно, чтобы ты сказал мне, что мне нужно сделать.

– Если ты продолжишь эту игру, то нет. Это убьет тебя, – добавил он.

Он осмотрел комнату. – Это просто вопрос времени.

– В любом случае, я вижу, что ты стоишь здесь.

– Это был я или Эллисон.

– Эллисон не... – она прикусила губу.

– Или Майкл. Эмма, я не такой, как вы. Ты должна взять немного его силы.

– Я это и делаю сейчас, как говорил Эрик – его мать не увидела бы его вообще, если бы я этого не сделала.

– Если я правильно понимаю признаки – но помни, я не эксперт – ты не делаешь этого. Ты даешь ему все, что имеешь. Эмма, у него есть сила по причинам. – Он скривился. – Он застрял здесь. И это сила, которая его освободит, а только ты можешь использовать ее.

– Он не даст ее.

– Нет. Но ты точно можешь взять ее.

– И что, черт возьми, я предположительно должна сделать с ним.

– Черт, Эмма. Ты пришла сюда, даже не подумав?

– Я пришла сюда, потому что я думала – о нем. Эта не то, когда есть много специалистов, которые могут научить меня.

Мария Копис закашлялась. Громко.

Эмма и Чейз вздрогнули и оба посмотрели на нее с выражением вины.

– Мне нужно иметь возможность прикоснуться к нему, – тихо сказала она.

– Леди, – сказал Чейз, – он мертв. И нет способа...

– Я не могу вернуть его к жизни, – сказала Эмма Марии. – И не позволю вам умереть. Я даже не уверена, что мертвые могут прикасаться друг к другу.

– Мне нужен шанс коснуться его, – произнесла Мария тем же четким ровным голосом.

Эмма втянула немного воздуха и посчитала до десяти. Она добралась до восьми, что было гораздо больше, чем она когда-либо доходила даже дома. Но это не были слова или настроение, чтобы убивать время на счет; это было ощущение.

Руки, которыми она держала Эндрю, начали покалывать, а когда Эмма опустила на них взгляд, они начали светиться. Свечение было золотым и выглядело так, будто она одела на руки тонкие кружевные перчатки, она могла рассмотреть пальцы под извилистыми нитями света, видела под формирующейся решеткой вены на внутренней стороне руки и легкую белизну костяшек пальцев там, где ее руки были сжаты, правда не сильно.

Она взглянула на Марию Копис, но если Мария и заметила что-то, то не подала виду. Чейз, наоборот, наблюдал за ее руками сузившимися глазами.

– Что ты видишь, Чейз?

Он покачал головой.

– Эндрю, – прошептала она. Но Эндрю, как и его мать, был в другом мире, другом времени.

– Это не Эндрю, – сказал ей Чейз.

Она нахмурилась. Затем снова посмотрела на свои руки. Нити света были нитями золота; это были золотые цепи, которые она сломала и намотала на ладонь. Она могла теперь следовать за ними, отслеживая филигрань от кожи в воздух вокруг нее.

Джорджес материализовался первым, медленно проникая в мир. Он потянулся, чтобы дотронуться до нее, и она позволила ему.

Мария Копис вздрогнула. Вот и все. Вся жалость и доброта, которая у нее была в запасе для мертвых, была поглощена ее сыном. Джорджес был не ее проблемой, потому что он был чужим. Следом за Джорджесом появилась Кэтрин, и сделала это так же медленно, почти колеблясь в воздухе. Но она тоже мягко коснулась Эммы.

– Маргарет и Сьюзен не могут появиться, пока вы не назовете их, – сказал ей Джорджес. – И немного не может Эмили. Она почти здесь, но немного застряла.

Чейз уставился на двух детей.

– Вы пришли сюда к Эмме самостоятельно?

Джорджес торжественно кивнул.

– Маргарет решила, что Эмма не позовет нас, – и добавил. – Я сказал ей, что мы можем прийти. И, – серьезно сказал он с гордостью шестилетнего мальчика, – мы сделали это. Огонь не может навредить нам, – продолжил он, обращаясь к Чейзу. – Мы мертвы. Но он может навредить Эмме. Нам нравится Эмма.

– Но она некромант.

Джорджес сильно затряс головой.

– Нет. Это не так.

Чейз поднял обе руки в знак капитуляции.

– Это чертово безумие, – сказал он Эмме уголком рта.

– Мы все еще слышим тебя, – сказала ему Кэтрин, со всем необъятным и уязвляющим неодобрением, на которое способна шестилетняя девочка. Будучи единственным ребенком, Эмма была знакома с этой тактикой.

– Я думал... вы не можете говорить друг с другом.

– Мы не могли раньше, – Кэтрин снизошла до ответа. – Мы не могли до Эммы. Но теперь мы можем разговаривать друг с другом. Джорджес может разговаривать с отцом Эммы, – добавила она. – Он мне нравиться.

Джорджес тронул Эмму.

– Тебе нужно позвать остальных, – сказал он ей. – Маргарет очень умная. Она может помочь тебе. Она долгое время была в Городе Мертвых.

– Она хочет прийти? – Спросила его Эмма, она попыталась скрыть надежду в голосе.

Джорджес кивнул.

– Она сказала, что это даже опасно.

– Почему?

– Некроманты.

Чейз выругался. Длинно.

– Чейз, ты хочешь уйти?

– Дьявол. – Он полез в карман и выругался более громко. – Долбаный телефон! Если мы переживем это, я убью Эрика.

Эмма поморщилась.

– У меня есть, – сказала она ему. Она выразительно посмотрела на свои руки. – Он в левом кармане. Достань его.

Он сделал как она сказала, хоть ему и было немного неловко, и когда он щелчком открыл его, он с такой силой нажал на кнопки, что просто чудо, что они не вылезли с другой стороны.

– Если Эрик не ответит. . Эрик? – Он отошел в сторону от Эммы и прикрыл рот. – Эмма, прекращай это – у нас нет времени. Да, это я.

Кто же еще?

– Кажется, у нас проблемы. Нет, черт побери, серьезные проблемы.

Один из призраков говорит, что здесь некроманты. Без шуток. Нет, они говорят не об Эмме. Нет, черт подери, откуда я могу знать? Они не говорят со мной. Ты хочешь, чтобы я уехал? – Он посмотрел на Эмму.

Эмма позвала Маргарет, Сьюзен и Эмили. Они пришли быстро и намного легче, чем Джорджес или Кэтрин. но они пришли, потому что Эмма их позвала.

– Может быть. Откуда, я, черт возьми, могу знать? Посмотри – тебе нужно, чтобы остальные, убрались от дома. Да, я останусь. Я думаю, что это пустая трата времени, но я останусь. – Он поднял глаза на Эмму. – Эмма, когда твой призрак сказал некроманты во множественном числе – это был просто оборот речи?

– Я не знаю. Дай им минуту, мы можем спросить.

– Секунда – это все время, что у нас есть. Мы не смогли убить Лонгленда.

– Маргарет? – Голос Эммы был мягким и дрожащим. Она не могла прикоснуться к пожилой женщине, потому что она все еще держала Эндрю, даже если эти прикосновения ничего не давали. Маргарет, которой было не шесть, не пыталась дотронуться до нее.

Маргарет была самой старой из четверых, пойманных в ловушку возле стены в комнате для танцев у Эми. Ее коричневые волосы было густо пронизаны сединой, а ее глаза были такие же бесцветные с особым свечением, как и глаза всех мертвых; она носила одежду в стиле бизнесвумэн, модную лет тридцать назад. Или больше.

Она посмотрела на Чейза.

– Это была, – сказала она глубоким и четким голосом, – не просто фигура речи. Но ты можешь сказать своему охотнику, что один из этих некромантов – Меррик Лонгленд.

Чейз оглянулся. Он видел Маргарет даже не смотря на то, что Эмма не могла прикоснуться к ней.

– Откуда ты знаешь?

Одна седая бровь поднялась. Эмма видела учителей с менее эффектным пристальным взглядом.

То же видимо думал и Чейз.

– Сколько у нас времени?

– Минуты, – ответила Маргарет. – Возможно десять.

– Сколько?

– Я могу уверенно сказать только о Лонгленде. И Эмме.

– Тогда ты не уверена, что их больше?

– Их больше. По крайней мере, еще один, возможно два. Я не могу сказать, кто они, но я знаю, что они с Лонглендом.

– Прекрасно. Эрик, ты еще здесь? Нет, это не оборот речи. Да, мы влипли. Ты все еще не хочешь дублера? – Молчание длилось слишком долго, и Чейз закрыл крышку телефона. – Эмма – давай. Если тебе нужно что-то сделать, делай это сейчас.

– Чейз...

– Потому что, если нас не убьет огонь, то это сделают некроманты.

Эрик лучший из нас, – добавил он. – Но даже Эрик не может противостоять более, чем одному Лонгленду. Не один.

– Тогда иди. Помоги ему. Ты, все равно, не сможешь здесь ничего сделать.

Чейз заколебался.

– Он убьет меня.

– Вероятно. И мне хотелось бы, чтобы он был жив, чтобы сделать это.

– Она повернула только лицо – ее тело сдерживали руки – и добавила.

– Там дети Марии. Эллисон и Майкл. Скип и Эми. Ты был прав, – добавила она, понижая голос. – Иди.

Чейз засунул телефон обратно ей в карман и побежал к двери. Дым ворвался в комнату, вытеснив воздух в холл, когда она открылась. Он хлопнул дверью, закрыв ее за собой, для всего хорошего, что она сделает.

– У меня два мнения об этом мальчике, – сказала Маргарет Эмме. Она заглянула в лицо Эндрю, крик которого стих. Он не прекратился, но стал тише спустя минуту. – Но я думаю, ты победишь его, в конце концов.

Эмма сжала зубы. Она встречала раньше женщин, подобных Маргарет, но она вынудила себя говорить вежливо и четко, когда она доверяла себе говорить вообще.

– Маргарет, если нам не удастся достучаться до Эндрю, мы – Мария и я – не уйдем отсюда. Живыми.

Маргарет кивнула и черты ее лица смягчились; это прибавила ее лицу лет, но эти годы не портили ее; у нее были скулы, которые придавали обманчивое выражение юной красоты ее лицу.

– Ты можешь связать его, Эмма?

– Могу я что?

– Свяжи его. Свяжи его так, как мы связаны с тобой.

– Как я должна это сделать?

– Как ты связала нас?

– Вы уже были привязаны к стене, я только... Я сломала цепи и они частично приклеились ко мне.

Маргарет закрыла глаза и покачала головой, а Сьюзенн мягко коснулась плеча пожилой женщины.

– Ну? – Спросила Маргарет, открыв глаза и глядя на Сьюзанн.

Сьюзанн посмотрела на Эндрю, который стоял на кровати и дрожал. – Я так не думаю, – сказала она, сделав паузу. – Он слишком молодой, Маргарет, и слишком новый.

– Не смотря на это, он очень-очень сильный.

– Да.

– Эмма, ты вообще, можешь коснуться этой силы?

– Я могу прикасаться к нему. Я... нет. – Она отказалась от оправданий.

– Нет. Я не могу.

– Ну, тогда. – Маргарет повернулась к Марии Копис. – Простите мне мое отсутствие манер, но ситуация довольно страшна, – сказала она, говоря настолько медленно, что казалось слова противоречили своему содержанию. – Я – Маргарет Хенней. А вы мама Эндрю?

Марии удалось отвести взгляд от сына. Ее лицо было в темно-серых полосах.

– Да. Я...

Маргарет подняла руку.

– Я знаю, дорогая. Мой сын утонул в глубоком озере однажды в разгар лета. Я понимаю вину. И утрату. И еще я понимаю, что вас бы не было здесь, если бы не Эмма.

– Но и нас тоже. Я собираюсь попробовать кое-что, что может не сработать. И оставить некоторые шрамы.

Мария Копис рассмеялась.

– Вы думаете, я забочусь о шрамах?

Эмма, услышав, покачала головой.

– Она говорит не о таких шрамах, – сказала она Марии. – Я думаю, она имеет в виду, что это как-то изменит вас.

– Поможет ли это забрать моего сына отсюда? – Спросила Мария, все еще глядя на Маргарет.

– Возможно. Это единственный способ, при котором есть хоть какой-то шанс, если вы не готовы ждать еще десять лет.

Глаза Марии расширились. Ответ не убедил ее.

– Эмма, что она предлагает?

– Я не уверена, – Эмма колебалась, обдумывая. Это было трудно, потому что Эндрю обрел второе – или третье, или десятое – дыхание.

– Что именно вы можете сделать, Маргарет?

– Нет, Эмма. Не я.

– Тогда я.

Пожилая женщина кивнула.

– Что ты видишь, когда смотришь на нас?

– Мертвых. – Эмма покачала головой. – Нет. Правда в том, что вы не выглядите как мертвые, если бы не ваши глаза. – И факт, что они могли появиться из ничего.

– Что ты видишь, когда смотришь на Марию?

– Я вижу Марию, – Эмма начала описывать ее, и наконец, слова Маргарет дошли до нее сквозь бесконечные вопли четырехлетнего малыша, понесшего тяжелую утрату. Она сглотнула, откашлялась. – Маргарет. .

– Смотри на нее, Эмма. Смотри внимательно.

Она почти дико затрясла головой.

– Она живая, Маргарет. – Она посмотрела на дверь, будто ища подсказку от Чейза, но его уже не было в комнате. – Я не могу... – пауза. – Стать некромантом – могут они....

– Ты и они не одно и то же. Ты можешь стать ими, – добавила Маргарет, своим бодрым четким голосом. – Или ты можешь стать кем-

то совершенно другим. Но, да, Эмма. Если бы они были готовы заплатить цену, то они могли бы коснуться живого.

– Какую цену? – Спросила Мария Маргарет. Она была бледна, как бывают бледны старые статуи.

Маргарет посмотрела на Марию и выражение ее лица снова смягчилось.

– Вы не можете заплатить за нее, хотя вы можете пострадать в процессе. Вы готовы страдать; я не сомневаюсь относительно этого, и, в конце концов, никто кроме Эммы этого не сделает. Но Эмма боится потерять то, кем она является.

– Смогу ли я? – Резко спросила Эмма.

Маргарет не ответила. Но Джорджес подошел сбоку к Эмме и обвил вокруг нее руки. Кэтрин сделала то же самое, поглядев сперва, не был ли жест Джорджеса встречен неодобрением.

– Маргарет, это убьет ее?

Маргарет ничего не говорила в течение долгого мгновенья. Когда она заговорила, то сказала.

– Доверяй себе. – Это было настолько далеко от спокойствия, что она могла не утруждаться. – Кэтрин, дорогая?

Кэтрин отодвинулась от Эммы.

– Да?

– Пожалуйста. Маленький мальчик?

Кэтрин кивнула.

– Он очень громкий, – сказала она. Но она подошла к Эндрю Копису и обвила его руками, будто старшая сестра. Он сперва посмотрел на нее, а затем закричал "МАМА" со всей силы.

И тут мир замедлился. Дым, казалось, замерз на месте.

Маргарет снова взглянула на Эмму так, словно представила доказательства в конце длинной теоремы. В некотором смысле, это так и было. Поскольку Эмма теперь подумала, что поняла, на что надеялась Маргарет, и чего она могла достигнуть. Она глубоко вздохнула, кивнула, а затем позволила Эндрю Копису идти.

Мария бросилась вперед и остановилась. Она глубоко задышала, но твердо стояла на месте.

Эмма посмотрела на Марию Копис. Она видела женщину, которой уже было не тридцать, в закопченной рубашке и мешковатых джинсах. Ее волосы были темными, круги под глазами были темными. Ее лицо было таким изможденным, что заставляло чувствовать себя соглядатаем, подглядывающим за ней. Эмма встряхнулась, задышала более мелко, чем Мария и снова посмотрела.

Круги под глазами были темными, да. Щеки были грязными. Это не помогало. Она была живой, ее сын был мертвым. Они были разделены этой границей. Как были разделены Эмма и ее отец, как Эмма и Натан. Смерть была тишиной, потерей, виной. И гневом.

Но жизнь приводила к этому, так или иначе. От рождения шла медленная и долгая дорога к могиле. Кто это сказал? Она не помнила.

Но это была правда. Они были рождены, чтобы умереть. И было большой удачей, если смерть призывала их в старости. Они притягивались к ней, будто спутники на нестабильных орбитах.

И когда они достигают цели, они просто умирают. Как незнакомый студент в кафетерии. Одно мгновение во времени отделяет живого от призрака. Эмма искала этот момент сейчас.

Она пыталась состарить Марию в своих мыслях тем способом, которого избегала, думая о матери. Это не помогало, и она слегка пожалела, что с ней не было Майкла. У Майкла, с его элементарным социальным пониманием и способностью видеть почти вне всего этого, было бы больше шансов сделать что-нибудь полезное, чем у нее.

Майкл задавал бы важные вопросы. Что такое смерть? Кто такие мертвые? Почему они здесь? У людей есть душа? Ты можешь доказать это?

Ну? Есть у них душа?

Она посмотрела на Маргарет, на Сьюзанн, и на двух детей.

Это имело значение? Они выглядели так, как, наверное, выглядели в жизни. Не в смерти; сама смерть, казалось, не тронула их. Но при жизни они жили? Жизнь отразилась в них. В их одежде, именах, прическах, манере разговора с ней. Они помнили какими они были; они были такими, в принципе, какими оставались до сих пор.

Если Мария Копис умрет сейчас – сегодня – она будет выглядеть именно так, как сейчас, для Эммы. Потому что именно так она будет выглядеть для себя. Это было в ней. В основном, люди не могут предсказывать смерть. Может быть когда-то.

– Мария, – сказала Эмма. – Дай мне свою руку. Только одну.

Мария протянула руку. Она поколебалась только мгновенье, затем уверенно взяла руку Эммы в свою.

Эмма смотрела на нее. Не на лицо, волосы или одежду; не на выражение лица.

– Джорджес, – сказала она, не отводя взгляда от Марии. – Подойди сюда и возьми меня за другую руку.

Джорджес переместился вдоль досок, и затем она почувствовала его руку в своей. Прикосновение не было холодным, но она знала почему.

Подарок ее отца. Она использовала его сейчас без паузы на сожаления и вину.

Когда она дотрагивалась до мертвых, живые могли их видеть. Эрик объяснял это тем, что она использовала их силу – у некоторых совсем малую часть – чтобы сделать их видимыми. Дать им голос. Но сейчас, именно сейчас, она пыталась видеть, как берет эту силу. Чего она реально касалась, когда дотрагивалась до подобия руки.

Она закрыла глаза, потому что реальное зрение ей мешало видеть вообще.

Она услышала, как Мария сказала.

– Привет. Джорджес.

Она услышала как Джорджес ответил. Где, в его словах, была сила Эммы? Где, в этом тихом голосе ребенка, были какие-то доказательства ее работы? Там. В ладонях ее рук. Маленькая ниточка, последовательность, цепь. Что-то связывало его с ней, но что-то связывало ее с ним. Это действовало в обоих направлениях.

Стало прохладно; будто лед коснулся через тонкие перчатки. Стало холоднее, когда она потянула силу на себя, ведь она могла тянуть силу, когда концентрировалась. Она попробовала и Джорджес спросил.

– Да, Эмма?

Не она создала это. Это было создано до нее. Но она использовала это сейчас, до некоторой степени. Она отпустила руку Джорджеса в темноте и прошептала.

– Папа.

Она не могла видеть его, но она чувствовала его внезапное приближение. С ним прибыли воспоминания, некоторые полезные, некоторые плохие. Были ее, но и его тоже, взгляды с противоположных сторон и различных точек зрения.

– Росток.

– Папа, возьмешь мою руку?

Он взял. Она услышала, как он сказал.

– Здравствуй, Мария. Я – Брендан Холл, отец Эммы.

Она коснулась своего отца. Она уже пробовала и чувствовала холод – но не такой пронзительный, как от Джорджеса; это было как морозный день и твердый лед. Она попыталась потянуть силу из него, как из Джорджеса. и это было тяжело. Но это было – едва – возможно.

Но его сила вошла в нее, когда он этого захотел.

Мы связаны, Эм, – сказал он ей, и она услышала эту связь в его голосе так сильно, что это причинило ей почти боль. – Я люблю тебя.

Она посмотрела на него, и ее глаза наполнились слезами. Она начала говорить ему, что это от дыма, но остановилась и просто улыбнулась.

Улыбка вышла слабой, и она добавила:

– Я в порядке, пап, – прежде, чем смогла остановить себя. – Я скучаю.

Он коснулся ее лица только на секунду, а его улыбка стала шире.

Она посмотрела, наконец, на Марию. Марию, чью цепь она не держала, Марию, чьей любви у нее не было. Единственным, что у них было общим – это желание спасти четырехлетнего мальчика от десятилетий ужаса и боли – и Эмма знала, что ее желание и рядом не стояло по силе рядом с желанием Марии.

Но желание попробовать было столь же сильным, поэтому стоило попробовать. Она вздохнула и попробовала прочувствовать Марию Копис. Но все, что она чувствовала – это всего лишь рука Марии.

Она обратилась снова к отцу и почувствовала холод. В этот раз, она была осторожнее. Она подходила к моменту его смерти медленно, как будто, на самом деле, он вообще не был мертв. Она видела его. Она могла поговорить с ним. Она, если хотела, могла обнять его. Он все еще любил ее. Он все еще волновался за нее.

О том, чего он не мог делать, она не думала – не сейчас.

Она чувствовала холод. Но, вместо того, чтобы избежать его, она двинулась навстречу, а затем – как будто это была стена – внутрь него.

На мгновенье холод обострился и разросся, а затем она почувствовала медленное, но устойчивое тепло. Она открыла глаза и посмотрела на отца, который ничего не говорил и не делал.

– Я думаю, – сказала Маргарет, стоя на расстоянии, – у нее может получиться, Сьюзанн.

– Он мертв, – очень верно ответила Сьюзанн. – А мать мальчика нет.

– Нет. Ты высказываешь свою точку зрения. Но все равно.

Эмма отпустила руку отца и тепло отступило. Она захотела вернуть все назад, потому что в нем, на мгновенье, она почувствовала себя в безопасности. Она чувствовала себя в безопасности так, как когда-то как раз четырехлетней; какая боль могла коснуться ее там? Какое беспокойство и какая потеря?

– Мария, – позвала она и протянула свободную руку.

Мария взяла ее.

– Думайте, – сказала Эмма Марии, – о хорошем. О хорошем, связанном с Эндрю. Не о его смерти, не о том, как потеряли его, но обо всем, что заставляет вас жалеть о его потере так сильно. Вы сможете?

– Я... Я не знаю. Я попытаюсь.

Эмма никогда не сомневалась относительно этого. Она рассматривала лицо Марии, а через мгновенье Мария поморщилась и закрыла глаза; она повернулась лицом к тому месту в воздухе, где стоял Эндрю, потому что она не могла больше видеть – или слышать его. И это, наверное, было к лучшему, потому что, иначе она не смогла бы выполнить то, о чем просила Эмма.

Эмма рассматривала лицо Марии. Ее веки моргали и дрожали, а губы казались жестче и тоньше. Дым комнате становился плотнее, и Эмма села; помня уроки из начальной школы о поведении в пожаре, ей хотелось лечь плашмя на пол. Вместо этого она присела, ожидая и пытаясь не чувствовать быстротечность времени.

Постепенно лицо Марии расслабилось, ее губы смягчились, освободились от боли, морщинки вокруг глаз разгладились, поскольку она положила голову на плечо Эммы. Эмма расположила обе руки вокруг Марии так, как ранее держала ее сына, и тоже закрыла глаза.

Она проникла в Марию Копис тем же способом, как делала это с отцом; она не шевелила руками, не открывала глаза и не пыталась схватить что-то на самом деле.

Делая это, она вспомнила первую ночь, когда она увидела – и коснулась – своего отца. Она сидела на стуле возле Майкла. Но в то же время она стояла посреди приемного покоя перед Бренданом Холлом, ее руки тянутся к нему, ее пальцы растопырены для того, чтобы схватить его прежде, чем он исчезнет.

Та ее часть – она была теперь в ней, начиная с той ночи. Может это всегда было в ней. Возможно все, что она видела, на самом деле не видел никто больше. Возможно, она видела то, что невозможно увидеть глазами – но ее мозг преобразил все в картинку, которую она могла принять и понять.

С закрытыми глазами, она поискала своего отца.

И она увидела его, стоящего в темноте, очерченного светом, с яркой улыбкой на лице, той самой, которая означала, что она сделала что-

то, чем он гордился. Она поискала Джорджеса и увидела его, стоящим возле Кэтрин; они держались за руки и в месте соприкосновения свечение было ярким и неподвижным.

Она кивнула им, но ничего не сказала; вместо этого она пошла дальше, поискала Марию Копис.

Сперва она увидела Эндрю, его заплаканное лицо, его спутанные на лбу волосы, его глаза – огромные и полные ужаса. Он не был плотным; он колебался в воздухе как... как призрак. Но он стоял на пути, и она почувствовала, что если пройти через него, то она доберется до Марии.

Вместо этого, впервые в этой темноте закрытых глаз, которая не имела ничего общего с ее живым, дышащим телом, она протянула руку. Или – по крайней мере – ей показалось, что она это сделала, потому что она не могла видеть свою руку. Или свою ладонь. Или какую-либо часть Эммы Холл.

Но впервые Эндрю ощущал ее. Чейз назвал его сильным, и, возможно, так и было – но не здесь. Здесь он был слабым, дрожащим как мираж в воздухе перед ней; здесь он был так чертовски потерян, что его вообще было трудно рассмотреть. Она снова протянула руку.

На это раз она достигла его.

– Подойди, Эндрю, – сказала она ему, так мягко, как могла. – Пойдем и найдем твою маму.

Глава 14

– Эми, Скип, убирайте лестницы. Они не спустятся в ближайшее время. – Эрик повернулся, чтобы поговорить с Эллисон; он развернулся назад, когда осознал, что лестницы не убраны. – Мы должны поторапливаться. Быстрее.

– А если им придется спускаться в спешке? – Руки Эми уперлись в бока, и она поменяла позу.

Эрик с трудом сдержался, чтобы не сделать ей замечание, что она не держит лестницу в данный момент.

– Скип, – сказал он через нее, – ситуация такова, что твой друг Лонгленд собирается появиться здесь. Я предлагаю собраться и убираться отсюда вместе со своей сестрой, если ты сможешь ее убедить сделать это.

Скип отпустил лестницу и повернулся к младшей сестре. Впервые Эрик увидел сходство между братом и сестрой, без очевидных различий. Эми выглядела рассерженной и ей это шло.

– Эми.

Она повернулась к нему спиной.

– Эми, мы уходим.

– Я не брошу Эмму...

– Эрик останется.

– Эрик знаком ей только месяц. Я не...

Скип схватил ее за руку, упертую в бедро.

– Мы уходим. Ты можешь понести лестницу, или мы можем бросить лестницы – но тогда я понесу тебя.

Она почти по оперному округлила глаза; Эрик подумал, что она хочет ударить своего брата.

– Ребенок мертв. – Скип медленно и равномерно делал паузы между словами, будто английский не был его родным языком. – Если то, что ты рассказывала о прошлой ночи, хоть частично верно, ты можешь присоединиться к нему, если мы не уйдем до появления Лонгленда.

Лично мне насрать, если ты умрешь здесь, – добавил он. – Но это убьет родителей.

– Эми... – начал Эрик.

Она подняла руку, свободную от Скипа.

– Хорошо, – сказала она брату. Скип спустил лестницу и тогда Эрик повернулся к Эллисон.

– Эллисон, возьми ребенка. Ты с Майклом постарайтесь уйти от этого дома как можно дальше. – Он взглянул на Майкла, который пребывал в мире Кэти и ничего не слышал, и решил, что Майкл и его согласие – это уже проблема Эллисон.

– Я возьму Эми и Скипа, – ответила ему Эллисон после короткой паузы.

– Майкл не...

– Майкл был единственным человеком, которого не затронули действия Лонгленда у Эми.

Это было интересно.

– Возможно его мозг работает по-другому. Это достойно исследования – в другое время. Сейчас не то время. Если Лонгленд узнает, что Майкл имеет устойчивую сопротивляемость его дорогостоящему принуждению, которое подчинило всех в доме, он не будет думать о тонкостях. Он убьет его, вероятно, быстро.

– А после того, как он покончит с ним, он убьет вас всех, – добавил Эрик.

– Но Эмма...

– Эмма с Чейзом.

– Почему Лонгленд здесь?

– Я должен предположить? У Эндрю Кописа есть огромная свежая сила, а Лонгленд нуждается в данный момент в свежей силе.

– Он...

– Если он опытен, он может ее ощущать. Он не чувствует нас здесь, потому что, вероятно, мы не являемся его целью. Но это изменится, когда он здесь появится, и я не хотел быть на месте ни одного из вас. – Он засунул руки в карманы. Расположенные по его бедру железные кольца нагрелись от постоянного контакта с его ногой. Он достал их и подвигал в руках. – Если он делал хоть какую-то разведку вообще, то у него есть какое-то представление о том, с чем он столкнется.

– Мог ли он войти в горящее здание и вытащить Эндрю?

Тот факт, что Эмма, Мария и Чейз еще не появились остался без комментария, но беспокойство отразилось на ее лице.

– Трудно сказать. Это не был его первоначальный вариант, если наши отчеты о некромантах чего-то стоят. Если мы уберемся подальше от здания, а он появится и увидит тот же огонь, что и Эмма, он может попытаться найти другой источник силы. У него, вероятно, не было времени собрать силу в другом месте.

– Но ты не идешь с нами. Ты не думаешь, что он придет и уйдет.

– Если он решит рискнуть... – Он покачал головой. – Если он решит рискнуть, то он пройдет туда гораздо легче, чем Эмма; он знает, как использовать мертвых и ему нужно только добраться до Эндрю. Нет, я не иду с вами. Эмма еще не соответствует ему по уровню. Даже если он разочаруется в Эндрю, у Эммы есть все, что ему нужно – он может просто взять это. Я буду тихо сидеть на корточках подальше от глаз и увижу, что он будет делать. Но всем остальным придется уехать.

– Элли, – добавил он, когда она не сдвинулась с места. – У меня достаточно поводов для беспокойства. Если вы останетесь здесь, то будете отвлекать меня, а я не могу позволить себе отвлекаться.

Она все еще колебалась, и Эрик пристально посмотрел на ребенка на ее руках. Он видел, что она хотела поспорить. Но не стала. Она переключила внимание на ребенка и наклонилась, чтобы подхватить сумку для пеленок, прежде чем отступить в сторону Майкла. Она похлопала Майкла по плечу, и он мгновенно поднял глаза; Эрик не слышал, что она ему сказала. Но Майкл нахмурился в совершенно явном беспокойстве.

Эрик понял, почему Эмма так их ценила. Потому что, на самом деле, она любила их, хоть это выражение было не в моде среди молодежи.

Он подумал, наблюдая за Эммой, Эллисон, Эми и остальной частью компании Эми, что Майкл был бременем, которое они решили взвалить на себя.

Но он смотрел, как Майкл держал Кэти, как свою младшую сестренку, и как рот Майкла произнес слова, не слышные из-за расстояния, и понял, что вина от того, что они уходят ни в коем случае не была возложена на кого-то одного.

Он мог видеть только профиль Эллисон, но ее лицо было, на таком расстоянии, размерено и спокойно для тех, кто тоже был в спешке.

Майкл взял Кэтрин, и они направились вниз по Роуэн-Авеню. Скип и Эми присоединились к ним, и ее возмущение было самым громким звуком на улице. Скип игнорировал ее, просто не обращая внимания.

Было очевидно, что трудно спорить, когда они оба тащили лестницы.

Он надеялся, что они не пошли в неправильном направлении. Он не был уверен. У него не было времени проверить; Лонгленд мог появиться возле дома номер двенадцать. Если бы только возле дома номер двенадцать было что-то, хоть сколько-то полезное, за чем он мог спрятаться. Если бы, мрачно думал он, была бы какая-то польза от пряток. Лонгленд был не один. У его не было нужды быть настолько осторожным.

Здесь не было никаких кустов, никакого реального заграждения, двора соседа или крыши, в которой можно было быть уверенным, что она его выдержит, если бы он смог забраться так высоко. Эрик посмотрел на доски, прибитые в виде буквы Х к тому, что осталось от входной двери.

Он скривился и начал отрывать их.

Они отскочили от удара изнутри, когда он пыхтел возле них, и он отскочил назад, вытягивая кинжалы. Он увидел лицо и оба уха, полного злости за эти неприятности, Чейза – Чейз, что ты, черт побери, здесь делаешь?

– Все как и раньше, все как и раньше, – ответил Чейз, глядя через плечо Эрика. – Кто убрал эти гребаные лестницы. Куда ты шел?

– Внутрь. – Эрик воздержался от сердитых комментариев, готовых сорваться с языка, поскольку был гораздо больше рад компании Чейза, чем одиночеству.

Волосы на его шее встали дыбом и он выругался.

– Скрипит что-то, – сказал он, вталкивая Чейза обратно в дом и прижимаясь к стене с разрушенными окнами. – Они здесь.

Рука Эндрю не была плотной. Но даже к иллюзорному, каким он был, Эмма могла дотянуться и коснуться его. Она сделала это, и он позволил ей.

– Дом в огне, – сказал он ей, растягивая последний слог, будто собираясь перейти на крик.

– Да, я знаю. – Она говорила простыми словами и вынудила их звучать нежно. Тут она пожалела об отсутствии Майкла, потому что Майкл мог отвлечь – а еще лучше успокоить – Эндрю.

– Я хочу к маме.

– Я знаю. Она где-то здесь. Но тут много дыма и она потерялась.

Пойдем поищем ее.

Тогда он потянулся к ней, и она попыталась забрать его. Он напрягся, и крик, который ей удавалось сдерживать, начался всерьез. Она не так слышала его, как чувствовала. Так мягко, как только могла, она подавила его снова.

– Только с мамой.

Она кивнула.

– Давай найдем твою маму. Она, должно быть, очень волнуется.

– Я подожду ее.

Если бы глаза Эммы не были уже закрыты, она закрыла бы их. Она снова протянула руку и, когда он положил свою ладонь в ее, мягко сомкнула ее вокруг него.

На сей раз, она соприкоснулась с Эндрю, когда держала маленькую часть него. Она соприкоснулась с ним, а затем проникла в него. Все, что она ощутила – это маленький мальчик на грани истерики – с изнаночной стороны. Четырех лет от роду.

С того дня, когда умер ее отец, так много лет назад, она осознала, что жизнь несправедлива. Когда летом умер Натан, она возненавидела ее.

Жизнь. Серость. Боль. Потерю будущего. Все это.

Смотреть на счастье других людей, на мечты других людей, было так чертовски невыносимо, что она отгородилась от большей части своей жизни. Только Эллисон и Майкл остались центром той жизни, потому что они не позволили ей уйти. Все остальные создали ей пространство для ее горя. Они дали ей комнату, где она могла носить траур.

Они могли дать ей годы, и это никогда бы не закончилось.

– Ты плачешь? – Спросил Эндрю, тем любознательным способом, присущим только детям.

– Немного.

– Почему?

– Потому что темно, страшно и одиноко.

О. – Пауза была короткой, но она была. – Мне тоже. А ты взрослая?

Два года назад она ответила бы "да" без колебаний. Сейчас?

– Не совсем. Почти.

– Ты можешь выйти из огня?

– Я думаю, что да.

– Он убьет тебя, ты знаешь. Если ты не сможешь.

– Я знаю.

– Где моя мама?

– Она здесь. – Эмма вздохнула и посмотрела на свою не-руку. На этот раз, когда она потянулась, она дотянулась до Марии Копис.

Она почувствовала кожу пожилой женщины в руках и осознала, что это было реальным открытием; это было отличие, почти подавляющее своей ясностью. Эндрю закричал, и она сжала руки, чувствуя ответную реакцию Марии.

– Не уходи!

– Нет, Эндрю. Я не уйду. – Она снова вздохнула. Это причинило боль.

– Эмма?

– Маргарет? – Она моргнула. Маргарет стояла в тени, Сьюзанн сбоку от нее.

– Да, дорогая.

Эмме очень не нравилось, чтобы ее называл кто-нибудь моложе семидесяти "дорогая". Она скривилась, но промолчала.

– Ты почти там, дорогая, но я хотела предупредить тебя – у тебя немного времени. Ты проникла в мальчика и огонь замедлился. Ты завладела его вниманием. Но...

Кашляя, Эмма кивнула. Она снова потянулась к Марии Копис, но на этот раз, закрыв глаза, она потянулась своей другой частью. Той частью, которая покинула ее тело в приемном покое больницы.

– Держись, дорогая. Держись столько, сколько сможешь.

Она спросила бы Маргарет, что та имела в виду, но времени не было.

Огонь охватил ее руки, прожигая кожу, жилы, сухожилия. Она прикусила губу, прокусив ее, мешая себе кричать – но едва-едва и только потому, что держала Эндрю, а Эндрю был напуган.

Эндрю не переставал быть испуганным.

Душа огня наползала ядовито-зеленым пламенем на обломки двери, охватывая острые края недавно сломанных досок.

Они были в стороне от него, не совсем немного, а полы здесь выглядели подозрительно нестабильными.

– Где произошло возгорание? – Прошипел Чейз.

– В подвале. Под задней частью дома. – Эрик перекатился по полу вдоль стены. Стена обеспечивала бы отличное укрытие, если бы не большие проемы, занятые стеклами. Здесь все почернело; краска отшелушилась и свернулась, и не только вокруг окон, ковры превратились в пятна расплавленной пластмассы.

Но душа огня не распространялась каким-то особенным способом.

Это было хоть что-то, за что можно было быть благодарным.

– Чейз?

– У меня чисто.

Эрик чувствовал душу огня чуть выше своей головы. Эти чертовы дома с их огромными окнами. Даже в дешевых домах они были повсеместно.

– Я бы сказал, что они знают, где мы, – добавил Чейз.

– Без шуток. – Эрик достал кинжалы.

Чейз вытащил из кармана зеркало.

– Где твое?

– Нету.

– Черт, Эрик, о чем ты думал?

– Не бери в голову. Это только выбьет тебя из колеи.

Чейз повернул зеркало так, чтобы оно поймало свет через рваное отверстие, которое было на месте двери.

– Трое.

– Лонгленд.

– Ага. Еще двое.

– Одежда?

– Уличная одежда. Никаких униформ.

– Значит они уже были в Торонто.

– Или это, или старуха становится слабой.

Эрик поморщился.

– Не называй ее так, Чейз. Ты знаешь, ее это бесит.

Чейз пожал плечами и убрал зеркало.

– У нас проблемы, – мрачно сказал он Эрику.

– Насколько большие?

– У Лонгленда Эллисон.

Эмма никогда не боялась огня. Он всегда очаровывал ее.

Искусственное освещение. Камин. Бунзеновские горелки. Даже пламя газовой плиты. Но это было в другое время, она находилась достаточно далеко, чтобы чувствовать только тепло.

Здесь не было тепла. Тепло было более мягким.

Когда-то она сломала руку, и тот щелчок был быстр и менее болезнен, чем это. Она почти отпустила, но поняла, что огонь обжег только ее руки.

Нет. Даже не руки, не настоящие руки. Огонь еще не добрался до этой комнаты. Она смутно помнила, что Эндрю угорел от дыма; так что была вероятность, что огонь не доберется до этих комнат.

Помня слова Маргарет, она держалась. Было ощущение, что она держится за раскаленную дверцу печки. Это было почти на грани возможности, она была готова закричать и принять поражение, открыв глаза и отступив в свое тело и мрачную действительность, если бы не Эндрю Копис, который ждал ее с той стороны темноты, где боль была самой сильной. Ради него она держалась.

Но этого было недостаточно, чтобы держаться.

Она осознала это, пытаясь цепляться за мысль, пока боль не смыла ее, снова и снова, словно она была берегом, а боль – океаном, который накатывал на нее. Было не достаточно держаться. Держаться.

Нет, этого недостаточно.

Это было как дыхание, как сердцебиение, эта боль и ее осознание, но она углублялась в ее мыслях до тех пор, пока боль не могла более этого смыть. И когда это произошло, она прошла через огонь, как раньше проходила через холод.

На другой стороне огня, даже не понимая, что искала, она, наконец-то, нашла тепло.

– Мария.

Желание окунуться в это тепло, подальше от огня, было таким сильным, что походило на силу тяжести, которая притягивает – быстро – к основанию утеса с его вершины. Но она стояла на вершинах множества утесов и никогда не бросалась вниз. Она услышала на расстоянии внезапно приглушенный от шока или боли голос Марии, и осознала, каким было тепло.

Эмма никогда раньше не испытывала ничего подобного, но у нее была довольно правильная мысль, что вливаясь полностью в жизнь другого человека – любого другого человека, независимо от того, что к нему чувствуешь – не очень хорошо. Но это было тяжело. Она попробовала это однажды, и что? Это была радость, пока не стала утратой и болью.

Определение границ с Натаном было сложным; а принять границы, которые он определил для себя – тем более.

Она не любила Марию Копис. Она даже не знала ее.

Но, не любя, не зная, она все же была вовлечена в часть ее жизни.

Часть была приятная, потому что она попросила Марию думать о хорошем – как будто она была диснеевским каналом – и Мария приложила все усилия, чтобы справиться. Эмма чувствовала любовь, страх и огорчение за своих детей и все эти чувства были смешаны и переплетены. Она не могла осознать какова радость от смены подгузника, но видимо Мария могла.

Она смогла услышать первые слова Эндрю, хоть и не смогла вообще их понять. Мария могла. Или думала, что могла. Родители с маленькими детьми часто бывают глупы, как и она. Она увидела, как Эндрю сделал первые шаги. Видела его бег – и падение, которое он очень не любил – и видела, как он настаивает на том, чтобы есть самостоятельно.

Кэти появилась следующей, но Эндрю был переплетен с Кэти и кратким появлением кого-то, кого Эмма никогда не встречала, но уже вторглась одновременно любовь и ненависть. Он был выше Марии и молод, даже красив с темными волосами и глазами, и улыбкой, такой медленной и ленивой, что дух захватывало. Дети любили его. Мария любила его.

А он? Он любил их, может быть. Он любил больше себя. Эмма видела выражение его лица, когда он думал, что никто не смотрит. Видела телефонные звонки, которые он делал, ложную веселость от случайных звонков, не ослеплявших Марию. Он легко врал.

Правда проявилась с трудом.

Там были тени. Гнев. Утрата. Медленное принятие смертельной необходимости. Или любви. Это было сложно и Эмма отчаянно пыталась не смотреть на это, и не только потому, что боялась без предупреждения и без приглашения входить в спальню Копис.

Но она видела, что мужчина ушел – и это до сих пор причиняло боль – и она видела борьбу за то, чтобы быть разумной, нормальной матерью, почти без денег, с двумя детьми и вот-вот готовым появиться на свет третьим. Борьба за то, чтобы найти радость в доме с тонкими стенками и переполненными, загроможденными комнатами, было тяжело и в то же время вознаграждалось. Эмма чувствовала это, но не понимала.

Но она увидела, что произошло изменение, и знала, что не может уйти; она следовала за Марией, стараясь быть легкой, как насекомое на ее спине. Эндрю рос. Разговаривал. Утверждался. Говорил много неблагоразумных "Нет". Эндрю пытался засунуть в тостер шесть кусков хлеба, сложенных вместе. Эндрю отбирал игрушки у Кэти, а Кэти дергала его за волосы, обмен, который казался несправедливым ему, обиженному и маленькому.

Эндрю так старался быть Старшим Братом, даже если он не понимал, что это означает, когда дело касалось игрушек.

Эндрю стоял в очереди в младшую группу детского сада, с тревогой оглянувшись на свою мать прежде, чем двери открылись, чтобы проглотить его и еще двадцать шесть детей. Эндрю был...

Эндрю был...

Мертвый.

Просто как это искаженное тепло; Эмма удерживала это, но это было сложно. Поскольку удерживая это, она должна была держаться за огонь, и дым, и крики ее дочери и сына; ребенок спал, благодарение богу, ребенок ничего не чувствовал. Она должна была пройти через уплотняющийся дым, через жар лестницы, с внезапным ужасом осознавая, что она спала почти до смерти и смерти звала.

Но Эмма прошла отчаяние, потерю и чувство вины. Она жила с горем, пока оно молчало, если она не касалась или не задевала его. Она жила в его тени, по его прихоти, ежедневно проходя через то, что больше для нее ничего не значило – серые бессмысленные разговоры ее друзей, бесконечное ничто ее будущего.

Эмма знала это достаточно хорошо и смогла выдержать, потому что имела этот неприятный опыт. Даже если это было тяжелее.

Ребенок спал в ее комнате. Кэти была дальше по коридору – в самом конце – в своей кроватке. Эндрю был в своей постели в комнате на полпути вниз. Она схватила малыша и побежала, прикрывая рот, в острой и резкой панике. Она разбудила Кэти, схватила ее, обхватывая одной рукой и прижав ее к левому бедру; ребенок качался в колыбели, неловко и жестко, справа от нее.

Она распахнула дверь в комнату Эндрю ударом ноги; Эндрю проснулся, а Эндрю никогда хорошо не просыпался. Эндрю проснулся, плача. Он часто был дезориентирован, когда просыпался не по естественным причинам. Она старалась говорить спокойно – бог знает, как – и сказала Эндрю, чтобы он быстро следовал за ней.

Он встал на кровати и увидел дым, и реальный страх своей матери, и замер там ночью, возле включенного ночника, единственного реального освещения в комнате.

– Эндрю, следуй за мной – дом в огне!

Эндрю, понимая ее панику, испугался.

Она сделала это неправильно. Он услышал свежий страх в ее голосе и увидел – о, он увидел – что она несла Кэти и малыша на руках. Он был ребенком. Он видел, что она несла их, когда дом горел. Он мог понять это, как цену ее любви к нему.

И как ребенок, он начал кричать, хныкать и поднимать руки, подпрыгивая, требуя, чтобы она понесла его. Это не был каприз, она поняла это. Это был ужас.

Она сделала это неправильно. Если бы только она оставалась спокойной...

Но она не смогла. Она пыталась как-то поднять его, Кэти кричала на ухо, ребенок ворочался. Но она не смогла сделать этого. Она не смогла – она кричала на Эндрю, чтобы он шел за ней, просила его, но она понимала, что он тоже не мог этого сделать. Не сонный. Не в темноте, в пожаре, разрушающим обещание жизни.

Она повернулась и побежала вниз по лестнице. Огонь был в гостиной, огонь в прихожей. Входная дверь чистая, но в дыму, пропитанном горящими вещами. Господи, она должна вынести их. Только – вынести и вернуться прежде, чем станет слишком поздно, забрать Эндрю и вынести его тоже. Мчась, как никогда не бегала, через дым, огонь, кашляя, как Кэти, которая кашляла между плачем.

А затем ночной воздух, дым, вырвавшийся за ней, поскольку она мчалась по дорожке, а в ее босые ноги впивались мелкие камешки и обломки. Ее соседи, как она заметила, стояли в темноте, но сзади темно не было, это был костер. Не ее дом, не ее дом...

Она протянула Кэти соседке, вручила малыша ее мужу и, повернувшись к дому, снова помчалась по дорожке.

А огонь встретил ее в прихожей возле двери...

Эмма прорвалась сквозь огонь, память об огне, крик, который сметал любую мысль, все рациональные слова.

– Мария, – сказала она голосом, который был за пределами памяти, но достаточно сильным, чтобы вынести боль и отчаяние. – Идите.

Пора спасти вашего сына.

Она подняла руку – руку, которую могла реально видеть – Марии, а Мария уставилась на нее, ее лицо побелело и покрылось потом от жара, и она остановилась там, на гребне волны и осознала, что всякая надежда уже потеряна.

Она была не в пожаре.

Она была в мечте о пожаре, в той, к которой она возвращалась ночь за ночью и каждую минуту бодрствования: в той, когда она все сделала правильно; или в той, где огонь не распространился так быстро; в той, где она смогла подняться по лестнице и в маленькую комнату сына к своему испуганному малышу; в той, где она могла забрать его и нести. Не назад к двери; это было смертью.

Но к окну, которое выходило на козырек над крыльцом. В ее комнату, где он спал, пока ему не исполнился год. К тем окнам, которые она могла разбить и через которые она могла бросить кричащего ребенка, потому что, даже если бы он что-то сломал, он был бы жив.

И стоя возле нее, Эмма Холл тоже была в ее мечте.

Мария посмотрела на руку Эммы и мгновенно поняла, как чертовски много видела Эмма.

Эндрю закричал.

Рука Эммы была крепка.

Мария схватила ее, и они вместе пошли сквозь огонь вверх по лестнице, где дым лежал как одеяло. Они вошли в комнату Эндрю и увидели его, стоящего на кровати, кричащего и кашляющего, и его глаза расширились, потому что он увидел свою мать.

Эмма открыла настоящие глаза и увидела настоящее лицо Марии с мокрыми дорожками слез на щеках. Мария открыла настоящие глаза и взглянула на Эмму, а затем она посмотрела мимо плеча Эммы и ее глаза расширились.

– Эндрю! – Она видела его, хотя Эмма не дотрагивалась до него.

– Мама!

Мария оттолкнулась от пола и побежала к нему, широко раскинув руки; она схватила его, а он ударил ее по лицу и шее прежде, чем обвить руками ее шею; и он рыдал, в то время как она держала его, прижав губы к его волосам, ее тело было щитом, через который ничего – вообще ничего – не пройдет.

– Нам нужно идти, – мягко сказала ей Эмма.

Мария сглотнула и кинула.

– Огонь...

– Я думаю, огонь не убьет нас теперь.

– Ты не уверена.

– Нет. Но нам нужно уходить.

Руки Марии напряглись вокруг сына.

– Что произойдет, когда мы уйдем? – Спросила она Эмму.

– Я не знаю. Мне жаль.

Мария снова кивнула, и Эмма поняла почему она не пошевелилась.

Это был ее сын, ее мертвый сын, а это были единственные мгновенья, когда она могла быть с ним снова. Это был подарок – ужасный, болезненный подарок – и она хотела продлить эти мгновенья настолько, насколько это было возможно, потому что, когда она снова раскроет свои объятья, он уйдет.

Эмма Холл, которая не плакала на людях, с трудом сдерживала слезы в глубине своего горла, когда поняла и увидела.

– Эмма, – сказала Маргарет ей в спину.

Но Эмма подняла руку, взмахом требуя тишины. Пространства.

– Просто... дай им минуту, – наконец смогла она произнести.

Мария, однако, повернулась, ее глаза расширились.

– Маргарет? – Ее голос был мягким; это был первый раз с тех пор, как она обняла своего сына, что она оторвала губы от его волос полностью. – Я вижу вас.

Маргарет кивнула.

– Да.

– Но Эмма не...

– Нет. Вы будете всю свою жизнь видеть мертвых. Мне жаль, дорогая.

Рука Марии напряглась вокруг сына.

– Я не могу. – Она поцеловала его волосы, его лоб, его маленькие влажные щечки, держала его, шептала слова материнской любви в ухо, пока он не сказал ей, что она щекочет его.

– Эмма, – снова заговорила Маргарет.

– Что?

– Лонгленд здесь.

Эмма прикрыла глаза.

– И, Эмма?

Она не хотела слышать больше. Но она, все равно, слушала.

– У него Эллисон и ребенок Марии.

Глава 15

– Как... Откуда ты знаешь?

Маргарет долго ничего не говорила, а затем посмотрела на отца Эммы. Он засунул руки в карманы – было странно, что у мертвых были карманы, ведь они не могли ничего нести – и сказал:

– Еще кто-то тоже наблюдает.

Это не имело никакого смысла.

– Я знаю, что происходит с тобой, – сказал дочери Брэндан Холл. – Я наблюдаю за тобой. Я – еще – не как Маргарет, но у меня есть какое-

то ощущение того, что ты видела, о чем ты беспокоишься.

Эмма подняла руку и посмотрела на Марию. В основном, она выглядела смущенной, но страх коснулся края ее лица. Эмма не побеспокоилась сообщить Марии хоть что-то о Некромантах, потому что даже представить не могла, что они встретят их.

Единственным ребенком, который был в опасности здесь, как предполагалось, был Эндрю, который уже был мертв. Но ребенок, которого несла Эллисон, был жив. И в руках человека, который, если верить Чейзу, а Эмма, как это не противно, верила, никогда не сомневался, убивая кого-либо.

Она глубоко вздохнула, успокаиваясь. Паника ей здесь помощницей не была.

– Маргарет, – произнесла она, когда слова отца дошли до нее. – Там есть кто-то, кого вы знали при жизни?

– Да, дорогая.

– Может он нам помочь?

Она не ответила.

Эмма подбежала к двери и потянула ее, открывая; ручка была теплой, но еще не горячей. Она дернула широкую дверь и дым ворвался в комнату; это все, что она могла сделать, чтобы не повернуться и не закричать на Эндрю. "Мы привели сюда твою мать, она несет тебя, черт побери..."

"Черт, ему четыре года, Эм. Думай. Просто думай." – Она направилась по коридору в спальню Марии, которая была в нескольких шагах дальше; дверь была приоткрыта, поскольку они так оставили ее. Огонь против высоты лестницы, но какая часть лестницы уже сожрана огнем, она не могла сказать.

Это не имело значение. Она пробралась к передним окнам, окнам спальни, и какой-то инстинкт заставил ее прижаться к полу. Воздух здесь был чище, но не намного. Она медленно выглянула из одного из окон и изучила Роуэн-авеню.

Она увидела Лонгленда на улице. В его руке была рука Эллисон, а руки Эллисон – обе – были защитно обвиты вокруг ребенка.

Ни Майкла, ни Эми, ни Скипа. Эмма почувствовала боль, реальную боль и внезапный страх. Где остальные? Были ли они живы? Чейз предупреждал ее. Чейз, такой сердитый, полностью уверенный в своей правоте, и такой чертовски правильный.

– Эмма.

Она подняла голову и увидела своего отца, стоящего посреди комнаты. Возле него стояла Мария с сыном на руках, ее лицо было очень бледным, а губы того же цвета, что и кожа.

Эмма сглотнула.

– Папа, – сказала она, все еще хриплым голосом. – Что я делаю?

– Просто думай, Эм.

Она хотела закричать на отца, но крича на отца, она сделала бы не больше, чем ребенок на руках Эллисон. Но это ничем не поможет и ничего не изменит.

– Мария, – прошептала она. – Станьте в стороне от окна, не стойте перед ним. Не позволяйте им увидеть вас.

Мария поколебалась и кивнула, пересекая комнату в направлении окон, смотревших в ночь, и пропускавших воздух, относительно прозрачный и чистый.

– Что случилось? У кого мой... Эллисон и мой сын?

– Его зовут Меррик Лонгленд, но его имя не имеет значения. Он... – Мария скривилась. – Они называются некромантами. Я немного знаю о них, но я знаю несколько фактов.

– Давай.

– Они пожирают мертвых.

– Но...

– Не их трупы. Я думаю, их называли бы вампирами. Или зомби. – Боже, она несла полную ахилесицу, когда была напугана. – Они пожирают души мертвых.

Мария была неглупой женщиной. Ее руки напряглись вокруг сына.

– Что это дает им?

– Силу.

– Силу?

Эмма кивнула.

– С этой силой они могут делать кучу вещей, которые мы технически называем магией.

– Пожалуйста, скажи мне, что он здесь не из-за моего сына.

– Я хотела бы. Но я не знаю, почему он здесь, а ваш сын... – она сглотнула. – Ваш сын поддерживал огонь и мог сжечь меня, даже когда я не могла видеть его и дотронуться.

– Что он хочет от Эллисон?

– Я не знаю. Но я могу предположить, что вероятно меня.

– Но... но зачем?

– У меня есть то, что он считает своим. Он, вероятно, хочет это обратно.

– Разве ты не можешь просто отдать ему это?

– Нет. Так же как ты не смогла бы отдать ему Эндрю.

Мария действительно была не глупа.

– Ты говоришь о других, – сказала она, ее голос стал тусклым. – Джорджес, Кэтрин, Маргарет и еще двое. Я не помню их имена.

Эмма кивнула, а когда они вышли в зал, добавила:

– Сьюзанн и Эмили.

– Он может использовать их, потому что они мертвы.

– Больше всего это выглядело бы так, будто даешь заряженное ружье человеку, который обещал тебя убить. – Она поморщилась и добавила. – Прости, Маргарет, – говорить о людях только как о стратегических объектах было верхом несправедливости, что делало ее похожей на Меррика Лонгленда больше, чем ей хотелось.

– Эмма?

Со своего положения на полу, Эмма взглянула на Марию.

Мария смотрела на улицу из узкого закутка между стеной и окном. Ее взгляд был сосредоточен на чем-то на расстоянии.

– Мне кажется, что твои двое друзей там же.

– Кто?

– Эрик, – сказала она. – И Чейз.

– Что? Что они тут делают?

Тишина, а затем гораздо тише:

– Огонь.

– Огонь зеленый? – Спросила Маргарет.

Они начали одновременно, но Маргарет кивнула .

– Да, он зеленый. Очень похожий на огонь, но труднее тушится .

– Это душа огня. У них есть небольшой опыт работы с ним, – сказала, наконец, Маргарет. – Он не может убить их. Технически это вообще не огонь.

– Мария, Эллисон...

– Я не знаю. Лонгленд – так зовут того, кто ее держит? – Когда Эмма кивнула, Мария продолжила. – Лонгленд говорит. Или кричит. Мне кажется, я почти слышу его слова.

Эмма тоже могла, но пламя усложнило это; оно было громче.

– Эмма, дорогая, – начала Маргарет.

Мария сказала:

– Эрик и Чейз неподвижны. У них с собой ножи. – Добавила она. – Но они не приближаются к Лонгленду – Неужели он сделал это чтобы...

Дыхание Марии было отрывистым и четким, она не говорила. Она не должна была.

Эмма поднялась. Она стояла, забыв о чем предупреждала Марию, потому что она должна была видеть и знать. Лонгленд держал Эллисон рукой, да, но Эллисон боролась, потому что он также касался и ребенка. Он нахмурился, а потом почти небрежно поднял руку с груди младенца и ударил ее – жестко – по лицу. Эллисон пошатнулась и, если бы не была в его хватке, упала бы.

Было бы плохо, если бы она упала; она все еще крепко прижимала ребенка. Держаться до конца света – или до конца жизни. В этом была вся Элли. За это Эмма любила ее.

Она сглотнула и посмотрела – с трудом – на Лонгленда. Посмотрела на двоих, что стояли рядом с ним. Один был мужчиной и постарше; вторая – женщина, возможно, ровесница Марии. Глаза Эммы сузились, так как она пыталась охватить взглядом всех.

– Среди них, по крайней мере, один призрак, – вслух сказала она. – Возможно, два. У Лонгленда никого.

– Как ты можешь так говорить? – Спросила Мария. Ее голос звучал спокойно – но это было обманчиво. Он был так напряжен, что казалось, заговори она громче и он сломается.

– Некроманты связывают мертвых каким-то образом, а для меня это выглядит как... как золотая цепь. Я не вижу мертвых, но цепь светится, – добавила она. – Они используют эту силу.

– Им приходится, дорогая. Против Эрика, в частности, им приходится.

Лонгленд, должно быть, узнал его в какой-то момент .

Эмма покачала головой.

– Он разговаривал с какой-то дамой в зеркале. Она узнала его.

Маргарет была совершенно, абсолютно тихой. Эмма хотела бы отвести взгляд, но она не могла заставить себя отвернуться. Она чувствовала себя беспомощной и раньше, но никогда настолько.

– Они убьют Эрика, – почти онемев, сказала она. –Они убьют Чейза.

– Если Эллисон у Лонгленда, да, – сказала Маргарет. И намного мягче добавила. – Ты всегда имела довольно большую силу в руках, дорогая.

– Маргарет? – Эмма отвернулась от окна и подняла руки, ладони были изогнуты и пусты, как у попрашайки. Было ясно, что она собиралась начать.

Маргарет отвернулась для короткого совещания с остальными призраками – кроме Брэндана Холла, который стоял, скрестив руки, с настороженным выражением лица. Она повернулась к Эмме.

– Ты знаешь, что не обязана спрашивать, – начала она. Она властно подняла руку, когда Эмма открыла рот, и Эмма уважительно снова прикрыла его. – Но ты спрашиваешь. В этом разница, – сказала она спокойно, – между любовью и изнасилованием.

– Мы дадим тебе то, что тебе нужно.

– Джорджес...

– Он не ребенок, дорогая. Он мертвец.

– Я видела его с Майклом, – ответила Эмма.

Маргарет пожала плечами, одновременно деликатным и четким движением.

– Ты знаешь, что делать.

– Но я не...

– Ты не подозреваешь, что ты знаешь. Но тебе удалось пройти через узкую лазейку, когда ты изменила восприятие Марии. Ты изменила очень мало – в ней. Что ты изменила в себе, еще неизвестно, но это потом. Коснись линий Эмма. Коснись их всех.

– Линий? Ты имеешь в виду – цепей?

Маргарет кивнула.

Эмма нахмурилась, а затем повернулась к Эндрю, до сих пор пребывающего в безопасности и на небесах – для него – на руках своей матери.

– Эндрю, – сказала она, не глядя на его мать. – Там, снаружи люди. Я не знаю, видишь ли ты их, но они... они плохие люди. Один из них хочет причинить боль твоему маленькому брату. И они причинят боль нам – всем нам – если мы не будем осторожны.

– Эмма, – начала Мария, ее голос был резким и прерывающимся, как может быть только у матери, когда ее ребенку угрожают.

Эмма заставила себя проигнорировать ее.

– Если они попытаются подобраться к твоей маме, тебе нужно будет смотреть на огонь, – сказала она ему.

Он зарылся лицом в шею своей матери и взгляд Эммы скользнул прочь.

– Мне жаль, Эндрю, – мягко сказала она. – Но огонь – он делает все, что ты захочешь, даже если ты не осознаешь этого пока. Если они придут, попытайся – попытайся очень-очень сильно.

Она повернулась к призракам, и в этот раз, когда она подняла руки, она подняла правую в свободно сжатом кулаке. От этого кулака потоком к пятерым, смотревшим на нее в молчании, разбежались длинные золотые цепи. Они протянулись от ее руки к их сердцам, горевшим слабым свечением подобно тому, как светились их глаза – все их глаза.

Она сглотнула.

– Твои друзья умрут, если ты не решишься, дорогая.

Она колебалась, потому что знала эти линии и их жизненную силу, если можно было так назвать то, учитывая, что они были мертвы, откуда появлялась линия. Если она сделает то, что она должна делать, она станет некромантом. То, что она сделала для Эндрю, что она сделала с Марией – все было иначе, и она знала это.

Это? Это использование той же самой силы, что и некроманты. И не имело значения, в конце концов, зачем. Все некроманты, скорее всего предполагали, что у них были причины, и каждый был уверен, что у него веские причины, потому что люди были такие же. Они могли оправдать свои действия. Потому что действия могут казаться злыми и неправильными, если смотреть только с одной стороны.

Она в отчаянии повернулась, чтобы посмотреть в окно. Она увидела зеленый огонь, окруживший Эрика и Чейза и искажавший зелено-

коричневые газоны на бульваре; она увидела, что Лонгленд обеими руками держал Эллисон, и она увидела двух других некромантов, раскинувших руки в воздухе так, что казалось, огонь окруживший Чейза и Эрика исходил прямо из их рук.

Эрик. Чейз. Эллисон.

Она не знала, что произошло с остальными друзьями.

Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и раскрыла руку.

– Эмма...

Цепи свободно лежали на ее ладони.

– Я не могу, – резко произнесла она. – Не так. Но я могу использовать силу, которую используют они, так как это было с Эмили.

– Если ты попытаешься, он убьет Эллисон.

– Если он убьет Эллисон, он умрет. – Эмма больше ничего не сказала, потому что ей нечего было сказать. И поскольку она уперлась в подоконник и начала взбираться на него, она почувствовала, что руки ее начали пульсировать. От тепла. От жара, интенсивного и опьяняющего.

– Ты сможешь, дорогая, – более глубоким голосом сказала Маргарет. – Ты сделаешь.

– Маргарет!

– О, замолчи. Ты сказала все, что должна была сказать, и даже поверила в это. Это все, что ты могла попросить. Сьюзенн?

– Я согласна.

– Мы позволили бы тебе взять силу, – сказала она. – Но еще мы можем – как твой отец – дать. Иди, дорогая. Делай, что должна. Мы с тобой.

Потому, что у них не было выбора.

Тепло поднималось от ее рук к плечам, а оттуда – по всему телу. Она закрыла глаза только на мгновенье, потому что само ощущение было таким сильным, что почти смущало.

И когда она снова открыла глаза, весь мир выглядел по-другому.

На улице было темно, хотя была средина дня. Небо было агрессивно красным - не зарево заката или восхода; цвет был слишком глубоким и единственным на небе. Ей понадобилось мгновенье, чтобы понять, почему на том свете улица была такой темной.

Трава была серой. Деревья были серыми. Машины – призрачные и прозрачные – тоже были серыми. Даже их одежда – штаны, рубашки, жакеты – были разных оттенков того же сероватого цвета.

Эмма вылезла в окно и замерла на секунду.

Только люди – Эрик, Чейз, Эллисон, Лонгленд и два его компаньона – выглядели нормально. Даже ребенок был унылого красно-коричневого оттенка, потому что проснулся и был очень этим недоволен.

Она балансировала на краю окна, глядя на маленькую крышу, которая прикрывала крыльцо. Она была небольшая: несколько футов бетона, не больше, прикрывали дверь. Лестницы были прислонены, с трудом доставая до первого окна. Второе окно было чистым, возле него не было никаких лестниц.

Она соскользнула с окна и приземлилась на крышу так тяжело, что прочувствовала свою ошибку коленями. Небольшая крыша, однако, выдержала ее вес. Она глубоко вздохнула и снова посмотрела на улицу, уже с более близкого расстояния. Чейза мучила боль и он тяжело дышал. Лицо Эрика застыло в маске. Если оно выражало когда-либо какие-то эмойции – а она ясно помнила его нежную улыбку – то сейчас оно утратило эту способность. Эмма не могла понять, причинял ли ему огонь, который все еще окружал его, какую-то боль вообще.

Он смотрел на Лонгленда так, будто он был просто столбом на улице.

– Эмма, – сказала Маргарет. Ее голос спустился вниз легким бризом, который слабо пах корицей и клевером.

Эмма кивнула.

– Смотри на душу огня. Смотри на него внимательно. Лонгленд не видит тебя пока – но в первое же мгновенье твоих действий, в минуту, когда ты используешь силу – он увидит. Все его внимание сейчас на Эрике, – добавила она.

– Эрик знает, что я здесь?

Легкое колебание.

– Почти наверняка, – наконец призналась Маргарет.

– Но он не смотрит. .

– Нет, дорогая, пожалуйста, попытайся понять. Если Эрик посмотрит сюда, то и Лонгленд тоже. Эрик – умный мальчик, и он – и Чейз – покупают для тебя время за определенную цену.

– Но...

– Он готов довериться тебе. Я не знаю почему. Он достаточно чувствителен, чтобы понять, что вверху позади него находится большая сила, а если он знает где, он почти наверняка знает чья она.

Эмма кивнула, только одной своей частичкой, потом что это имело смысл. Другая часть нее хотела, чтобы Маргарет закончила лекцию.

Она не задавала вопросов, потому что лекция следовала за полезной информацией. Вместо этого, она действовала согласно этой информации, и по-новому посмотрела на зеленый огонь.

Он не был больше, строго говоря, зеленым. Но и серым он не был тоже; он выглядел как основной серый, но когда она присмотрелась к нему, то поняла, что он был почти матовый. Цвета стали более яркими, пока она смотрела на них, и она поняла, что они частично отвечали на движения Некромантов, которые сосредоточено поддерживали их издалека.

А когда она снова посмотрела на некромантов, она увидела цепи, не как цепи... а как уменьшенные тела мертвых. Их длинные тонкие фигуры растянулись вокруг некромантов, будто они были подставкой; они были бледными, будто никогда не видели солнечного света – что было не удивительно для призраков, или не могло быть для Эммы, не видевшей другого.

Но пока она наблюдала, она заметила, что цвет покидал их ради поддержания огня.

Она также заметила, что огонь цеплялся за Чейза таким образом, каким не мог прицепиться к Эрику; то, что цвета пламени пытались соответствовать цвету его волос, кожи, румянцу щек. Она не знала, что произошло бы, если бы им это удалось, но могла предположить.

– Готовы? – Мягко спросила она Маргарет.

Маргарет не ответила.

Эмма обхватила край крыши крыльца руками, крепко его сжала и опустилось так низко, как смогла. Это было неудобным: ее ноги висели высоко над землей, когда ей пришлось отпустить руки. Она собрала много заноз, пока летела последний ярд.

Когда ее ноги ударились о землю, она увидела, что трава слегка заволновалась, будто это была вода, поверхность которой она только что нарушила. Зеленые волны разбежались от ее ног затухающими кругами, и, когда они успокоились, зеленый остался странным пятном на сером фоне.

Лонгленд нахмурился. Она замечала так много, потому что должна была смотреть, чтобы видеть, все ли в порядке с Эллисон и ребенком.

Больше она не тратила время, потому что увидела мертвых, растянувшихся между некромантами и пламенем, и заметила, кто из них привел в действие огонь, который даже сейчас уничтожал Чейза.

– Эмма, что ты...

Эмма потянулась. Она протянула руку, стоя на месте, как делала это с Марией Копис. Как делала это в первый раз, со своим отцом. На этот раз она почувствовала, как покинула тело. Это было не комфортно, но это была работа. Но в прошлый раз у нее не было силы пяти мертвых за спиной. Она не знала, почему это имело значение, и не имела времени, чтобы спросить.

Вместо этого она побежала – по траве, которая продолжала зеленеть под ее не-ногами – к некромантам. К Лонгленду, который держал Эллисон. Она кратко коснулась Элли, щекоча ее кончиками пальцев.

Она прошептала два слова, "Мне жаль," – а затем отпустила ее и повернулась лицом к некроманту. Женщина. Ее волосы были бледно-

золотистого цвета и заплетены в такое количество мелких косичек, что выглядели ненастоящими.

Но сама она выглядела молодой, сильной и очень неестественно. Ее глаза не светились как у мертвых, но и не выглядели живыми; они выглядели так, будто тень навеки окрасила белки ее глаз. Эмма потянулась не к некроманту, а к длинной бледной фигуре ее мертвого.

Лицо призрака странно исказилось, когда она коснулась его. Его, да.

Бороды.

– Как твое имя? – Прошептала она.

Его глаза расширились и он посмотрел прямо на нее так, будто она была чем-то совершенно отличным от Эммы Холл, которой являлась всю свою жизнь.

– Пожалуйста, – добавила она.

– Морган. – Эти два слога прозвучали растянуто и медленно.

– Морган, иди ко мне. – Она накрыла его руку своей и потянула изо всех своих иллюзорных сил. Она чувствовала сопротивление цепи, хотя не видела ее, и вот он стоит возле нее, держа ее за руку. Его рука была холодной. Она коротко улыбнулась. – Маргарет?

– Здесь, дорогая.

– Это – Морган. Присмотришь за ним?

Мужчина выглядел смущенным, но у нее не было времени. Она посмотрела на Чейза и увидела, даже на таком расстоянии, что огонь отступил. Тогда она двинулась к другому некроманту; женщина нахмурилась.

– Лонгленд, – сказала она. – Я... сила... я думаю она ушла.

– На что?

Эмма обошла Лонгленда сзади и потянулась к длинному тонкому человеку, который был источником огня для Эрика. Когда они были такими вытянувшимися, искаженными, было трудно что-то сказать об этих мертвых; она не могла уверенно сказать, был ли это мужчина или женщина. Но, на самом деле, это не имело значения.

Она потянулась и коснулась руки призрака.

– Я – Эмма, – сказала она, стараясь выглядеть наименее угрожающе.

– И я здесь, чтобы освободить вас.

Она увидела глаза в шесть дюймов длинной, которые вертелись, чтобы сосредоточиться на ней. Она не могла уверенно сказать, что они расширились.

– Как вас зовут? – Спросила она, стараясь не вздрогнуть.

– Александр.

– Александр, – повторила она. Она снова напрягла силы и потянула.

Опять она почувствовала, как что-то сопротивлялось. Это было четкое, быстрое ощущение. Александр появился сбоку от нее, его рука в ее. Его рука тоже была холодной, и она снова улыбнулась.

Александр был моложе Моргана; старше Джорджеса или Кэтрин, но моложе, подумала она, чем Эмили; у него были не укрепившиеся нос, подбородок и лоб подростка.

– Эмма?

Она кивнула.

– Эмма Холл.

– Ты в опасности, – сказал он ей, дрожа. – Ты не должна быть здесь.

– Мой друзья здесь, – сказала она ему тихо. Она посмотрела на Эрика. Он колебался, потому что огонь лился, будто играл в перетягивание каната, и отступил. Он повернулся и посмотрел прямо на Эмму, чего не сделали ни Лонгленд, ни Чейз.

Она увидела, что он кивнул. Это было быстро и почти незаметно.

– Алекс, – сказала она призраку. – Тебе придется подождать здесь минутку.

Она повернулась посмотреть на себя. На Эмму Холл, которая стояла неподвижно прямо перед крыльцом горящего дома. В окне сквозь дым она мельком увидела лицо Марии Копис; Она, однако, не горела и не задыхалась, а ее маленький сын с большими светящимися глазами, смотрел вниз, на улицу.

Она начала приближаться к себе, что было одновременно утешительно и очень-очень жутко, когда она услышала слова Лонгленда.

– У меня ваша подруга, – сказал он. – И я советую вам обоим держаться на расстоянии, если вы хотите, чтобы она осталась живой.

– Лейла, возьми ребенка.

Она пробежала остаток пути к своему телу и запрыгнула в него. Оно плотно укутала ее, как утробы матери. На мгновенье она почувствовала его: тяжелое, плотное, инерционное, такое неприятно ограниченное, что ей захотелось выйти снова и быть свободной. Но она сдержалась, потому что знала, что без тела была просто одной из мертвых.

– Нет, – сказала ей Маргарет. – Не мертвой. – Но она услышала удивление и одобрение в этом внутреннем голосе.

Она открыла глаза – свои настоящие глаза – и мир снова стал ярким и цветным. Трава была зелено-коричневой, машины плотными, дома кирпично-каменно-алюминиевыми различных оттенков. Люди носили одежду, которая не была только серо-черной.

Некроманты были бессильными. Вот что подумала Эмма и это стало ее первой ошибкой.

Женщина достала оружие. Она приставила его к голове ребенка и холодно приказала Эллисон отпустить.

И Эллисон, которая не дрогнула бы, если бы оружие приставили к ее голове, задрожала и медленно разжала руки. Эрик и Чейз замерли, а другой некромант – мужчина, имени которого она не знала – тоже достал оружие, в то время как женщина, которую Лонгленд назвал Лейла, схватила ребенка. То, что она угрожала оружием, манипулируя кричащим ребенком было плохо; она явно не была матерью. Или не была Майклом, который, если бы когда нибудь смог заставить себя прикоснуться к настоящему пистолету, вряд ли сделал бы подобное.

Лонгленд все еще владел ситуацией, потому что у него была Эллисон.

Из окна над улицей, окна, из которого выглядывала Мария, Эмма услышала крик.

Однако, крик принадлежал не Марии. Эмма начала поворачиваться, но что-то сильно толкнуло ее. Это было не больно, но настолько мощно, что она с такой силой упала на асфальт, что содрала кожу. Ее руки саднили, а волосы поднялись, будто наэлектризованные. Она почувствовала, как что-то прошло мимо нее, что-то, что она не осознала полностью, но что бы это ни было, она позволила ему пройти.

Лейла закричала.

Огонь вспыхнул вокруг нее, и это было не зеленое пламя, но красно-

оранжевое, сердце и жар огня, разрушившего Роуэн-авеню, а заодно и большую часть жизни Марии.

Эрик крикнул, Эллисон повернулся. Со своего места Эмма ощущала жар огня, а Эллисон стояла прямо возле него. Она вскрикнула и выхватила ребенка непосредственно перед тем, как Лейла выпустила его из рук. Лонгленд почти потерял ее, но сумел удержать.

Но ребенок не горел.

Второй мужчина что-то громко кричал, а затем повернулся и направил оружие – не на Эрика или Чейза, а на Эмму.

Даже на таком расстоянии, она могла видеть дуло так ясно, будто оно было в двух дюймах от ее лба.

Лонгленд повернулся в ту сторону, куда указывало оружие, и его глаза расширились настолько, что она рассмотрела белки.

– Эмма! – Крикнул он, – ты дурочка! Что ты делаешь?

У нее было время, чтобы закрыть лицо или присесть, но она не сделала ни того, ни другого. Вместо этого, почти испугано, она смотрела как Лейла горит. Сгорать заживо было ужасно, но, хоть она и знала это, видеть это было еще хуже. Любая другая смерть, подумала она, почти ошеломляла.

– Эндрю! – Закричала она. – Эндрю! Хватит! Достаточно!

Но он не слышал ее, а если и слышал, то она поняла, что это было не только его исполнение. Это было невозможно; он был мертв. Она поняла, что-то, что она ощутила, было частицей силы Эндрю, подтолкнувшей ее – но она не могла сама проложить себе путь. И она понятия не имела, как остановить то, в чем тоже принимала участие.

Парализованная, она опустилась на колени, уставившись на ствол пистолета.

Она не особенно удивилась, когда услышала выстрел.

Глава 16

Пуля не достигла ее.

Растерянная, она смотрела как оружие дрогнуло, опустилось и упало.

Потому что мужчина целившийся в нее, пошатнулся, а затем упал, половина его лица расцвела красным цветком.

– Эмма, дорогая, – быстро сказала Маргарет. – Позови меня сейчас.

Вызови меня.

Слова не имели смысла. Эмма смотрела как мужчина упал, увидела, что Лонгленд выругался, завертелся, Эллисон была почти забыта.

Элли сильно пнула его в колено, все еще крепко сжимая малыша. Он схватил ее свободной рукой, а затем отпустил, потому что в его плече был нож.

Эллисон побежала. Она бежала по прямой линии, прямо к Эмме, крепко прижимая к себе самого маленького ребенка Марии Копис, будто от этого зависели обе их жизни. Эмма, все еще стоя на коленях, подняла глаза, глядя как Эллисон подбегает к ней, и тогда поднялась с земли.

Второй выстрел.

Меррик Лонгленд выругался, повернулся и на улице вспыхнул свет.

Эмма поднялась и, раскрыв свои объятья, отчаянно обняла Эллисон; они обе дрожали.

– Элли...

– С Майклом все в порядке. С Эми и Скипом все в порядке. Лонгленд оставил их... – прошептала Эллисон. – С ними все было хорошо, когда мы оставили их.

Эмма кивнула.

– Спасибо.

– Эмма, – сказала Маргарет. – Позови меня. Сейчас.

– Маргарет. .

– Сделай это, дорогая. Я не могу достаточно подчеркнуть это в этот момент.

Еще выстрел. Эмма посмотрела; Лонгленд колебался. Без Эллисон перед собой, ему придется столкнуться с Чейзом и Эриком, а она знала, что они убьют его. Но смерть должна была прийти быстро и, в лучшем случае, безболезненно. Годы просмотра телепередач, научили ее этому.

Правда была извращенней и уродливей, и хотя она ненавидела все, что он сделал за то короткое время, что она его знала, она не могла смотреть. Но и отвести взгляд она не могла.

– Он может убить вас всех, не моргнув, – спокойно сказала Маргарет. – И, Эмма, вызови меня сейчас.

Эмма подняла руку. Она прошептала имя Маргарет в шум борьбы: хлопающий звук плоти о плоть, ворчание, проклятия. Она поняла, что Маргарет пришла, когда глаза Эллисон расширились.

– Благодарю тебя, дорогая. Прошу прощения за свою настойчивость.

Это всегда было моей бедой.

Серьезно. Однако, Эмма была слишком утомлена, чтобы злиться.

– Смог бы он... мог бы он защитить себя, если бы меня не было...

– Если бы ты не забрала Эмили, да. Даже больше.

Эмма долго молчала.

– Как Александр и Морган?

– Немного ошеломлены и немного растеряны. Я думаю, с ними все будет хорошо.

Эмма кивнула, не глядя на Маргарет. Для нее оказалось важным видеть, быть свидетелем событий, которые она запустила. Она не сожалела об этом. Она не сильно изменилась. Или может быть, она изменила бы все, если бы знала как.

Эндрю Копис все еще был бы жив. Ее отец сейчас был бы жив. Натан был бы жив. Люди вроде Чейза и Эрика были бы безработными.

Но, в конце концов, жизнь шла не этим путем. Ты переживаешь это, а она продолжается вокруг тебя. Если повезет – и, подумав об этом, она снова обняла Эллисон – когда это случится, рядом с тобой все еще будут твои друзья. Ей пришлось отпустить Эллисон, потому что ребенок кричал во всю глотку, а если Эллисон укачивала его, то он успокаивался. Но все же не засыпал.

– Я думаю, что он голоден, – сказала Эллисон Эмме.

– Прямо сейчас мы ничего не можем сделать с этим.

Когда Лонгленд, наконец, упал, она посмотрела на окна спальни.

– Мария, – сказала она тихо. – Мы поищем лестницы и спустим вас вниз. Мне кажется, ребенок голоден, а мы потеряли сумку для пеленок.

Высоко над своей головой Эмма услышала смех Марии Копис. Это не был совершенно беспечный смех, но в нем слышались нотки веселья, вместе с облегчением и легкой истерией.

Эрику хватило ума стереть с рук кровь, прежде чем приблизиться к ним. Чейз? Ну, это был Чейз. И выглядел он плохо: его лицо было сплошь покрыто волдырями, и Эмма подумала, что и остальные части его тела – к счастью скрытые одеждой – выглядели также.

– Твои бедные волосы, – мягко обратилась она к нему. – На твоем месте, я бы сделала им одолжение и полностью сбрила бы их.

Он поднял руку и коснулся своих волос, потому что его волосы, в отличие от кожи, просто свернулись и свалялись.

– Эллисон, – Чейз произнес это слово вопросительно.

Эллисон глубоко вздохнула и кивнула.

– У меня все хорошо. Я, – добавила она, взглянув на Эмму, – в порядке.

– Ты? – Спросил Эрик Эмму. Он направился к ней и стал рядом с Эллисон, но немного ближе. Это было немного странно, но Эмма видела уже так много странного, что не обратила на это внимания.

– Я буду чувствовать себя лучше, когда найду остальных друзей. И сумку для пеленок, – добавила она, вздрогнув, когда посмотрела на ребенка. – О, и лестницы.

Он покачал головой.

– Ты знал, что я была там.

Она засунул руки в карманы, пожимая плечами.

– Ты вышла.

– Я справилась. Мария и Эндрю все еще наверху в комнате Марии.

– Она...

– Это сложно. Не спрашивай. – Вздохнув, она добавила, – но Эндрю в порядке, и он почти вне пожара. Спасибо тебе. И Чейз...

– Что?

– Я должна извиниться. Ты был прав.

Он пожал плечами и посмотрел на Эрика.

– Да, хорошо. Эрик до сих пор на один шаг впереди.

– Ты, у меня есть вопрос. Если ты и Эрик дрались ножами, кто стрелял во второго некроманта?

Эрик и Чейз переглянулись.

– Я стрелял. А теперь, Эрик, и ты, молодая особа с ребенком, не могли бы вы уйти с дороги? – Пожилой мужчина лет пятидесяти-

шестидесяти, стоял на расстоянии пяти ярдов на тротуаре. Он был одет в некоторое подобие летнего костюма прошлого десятилетия, но это шло ему, и его одежда, к сожалению, была не самой заметной вещью. Это был пистолет, который он держал в руке. Он, однако, не был ни на кого направлен, но Эмма, все же, напряглась.

Она посмотрела на Эрика и увидела выражение его лица, причиной которому был этот человек, подошедший так близко. Эрик был выше Эммы и шире.

– Стой сзади меня, – сказал он ей и медленно повернулся.

– Это тот человек, на чьи звонки вы до сих пор не отвечаете? – Прошептала она.

Он рассмеялся.

– Ты задаешь странные вопросы, Эмма. Но да, это он.

– Я не уверен, что решился бы.

– Эрик, – произнес мужчина, взмахнув пистолетом. – Пожалуйста, отойди. И вы, молодая леди.

– Элли, – прошептала Эмма, – шевелись.

– Я думаю, что он хочет застрелить тебя, – ответила Эллисон, пустым голосом.

– О, возможно. В данный момент я не против сама застрелиться. – Немного повысив голос, она сказала, – Чейз, помоги Эллисон найти более безопасное место, чтобы постоять.

Чейз кивнул и взял Эллисон за руку. Эллисон бросила на него ВЗГЛЯД.

Чейз проигнорировал его.

– Я чуть не изжарился заживо, – сказал он ей сквозь зубы, – не для того, чтобы тебя застрелил старик. Он убьет тебя, если решит, что должен, – добавил Чейз. Когда Эллисон не сдвинулась с места, Чейз выругался. – Эллисон, пусть Эрик разбирается с ним. Если кто и может разговаривать со стариком, то это – Эрик.

– Эллисон, пожалуйста, – прошептала Эмма. – У тебя ребенок.

– Чейз может взять ребенка.

Молчание.

– Эллисон, подумай, что ты сейчас сказала.

Эллисон посмотрела на руки Чейза, измазанные в крови и скривилась.

– Смотри, пойди и найди Майкла и остальных. Скажи им, что все в порядке. Ну, все, кто не пытался нас убить. И пусть принесут лестницы.

Эллисон поколебалась только минуту, а затем кивнула и позволила Чейзу увести себя. Чейз не оборачивался; он шел с ней вниз по улице, будто не совсем верил, что она не попытается вернуться. Это было удивительно, но Чейз был не глуп.

Остались только Эрик и Эмма, стоя на улице перед домом, будто перед огромной надгробной плитой, а на улице ждали Мария и Эндрю.

Эллисон и Чейз были на полпути, спускаясь по улице, когда мужчина выстрелил. Эллисон немедленно обернулась, но Чейз поймал ее одной рукой, сказал что-то, что могла слышать только она, а затем потянул вниз по улице.

Эмма вздрогнула, инстинктивно закрыв глаза. Эрик, однако, не пошевелился.

Пуля не попала в него; она вгрызлась в бедную траву и вырвала из нее клок. Старик и Эрик смотрели друг на друга в тишине, которая длилась достаточно долго, чтобы Чейз и Эллисон повернули за угол. А затем началось.

– Эрик, – сказал, наконец, старик.

– Нет.

– Ты не понимаешь, что это за девчонка.

– Я знаю, гораздо лучше, чем вы, какая Эмма.

– Ты сошел с ума?

– Не больше чем обычно, нет.

– Лонгленд был не так опасен, как эта девочка – ты зовешь ее Эмма?

– Будет.

– У нее нет подготовки.

Старик выглядел так, будто был болен. Он поднял оружие и направил его на Эрика.

– У нее нет подготовки, но она сожгла некроманта заживо? И ты стоишь там и говоришь мне не стрелять? Эрик, что с тобой происходит, черт возьми?

Эмма была благодарна, что не видела лицо Эрика. Зловоние обугленной плоти все еще чувствовалось в ветерке, который веял на улице.

Маргарет откашлялась и вышла вперед.

Глаза мужчины расширились. Когда они снова сузились, его лицо утратило выражение сердитого неудовольствия, но холодная ярость, пришедшая на смену, была еще хуже. Он выстрелил бы в Эрика, поняла Эмма. Он выстрелил бы в Эрика, чтобы убить ее.

Она хотела бы быть достаточно храброй, чтобы выйти из тени Эрика и спокойно выстоять, позволив застрелить себя, потому что, если он все равно собирался застрелить ее, то это, по крайней мере, сохранило бы жизнь Эрика; она не сомневалась, что он может применить оружие – она видела, как он снес полголовы человеку.

Она хотела бы быть достаточно храброй, но не смогла. Максимум, на который она решилась, это выглянуть из-за Эрика, оставаясь в безопасности.

– Эрнест, – сказала Маргарет таким тоном, по сравнению с которым все предыдущие ее команды были доброжелательными и мягкими. – Если ты выстрелишь в Эрика или Эмму, я найду способ, чтобы преследовать тебя вечно.

Челюсть мужчины отвисла, и его лицо потеряло выражение смертельной, непримиримой ярости, которая заставляла его казаться таким ужасающим.

– Маргарет? – Но теперь ярость сменилась подозрительностью.

– Я признаю, что не была бы настолько решительна, если бы ты решил выстрелить в Чейза, потому что у мальчика нет никаких манер и это пошло бы ему на пользу. – Маргарет скрестила руки.

Мужчина – Эрнест – смотрел мимо Эрика и Эммы. Он больше не выглядел подозрительным, но был еще очень далек от доброжелательности.

– Отпусти ее, – сказал он холодно.

Эмма наморщилась.

– Я не знаю как, – сказала она ему. – Я даже не знаю, как держу ее.

Она отчасти делает то, что хочет.

Эрик, в свою очередь, сказал:

– Ты знаешь Маргарет?

– Он знает, дорогой, – ответила Маргарет. – Мы были довольно близки, когда я была жива, хотя я признаю, что это было несколько чревато.

– Маргарет. .

– Но не обошлось и без наград. Эрнест, – сказала она, разводя руки и позволяя им упасть по сторонам – Маргарет не казалась женщиной, которая могла умолять, – Эмма действительно держит нас. Эмма, дорогая, будь добра и позови других. О, я вижу Джорджес и Кэтрин уже здесь. Дайте Эмили руку.

Челюсть Эрнеста отвисла еще немного – как у старика хватившего удар – когда Эмма повиновалась Маргарет. Это было правдой, что Джорджес и Кэтрин уже пришли.

– Эмма? – Спросил Джорджес, Кэтрин стояла немного позади него и позволила ему сделать всю грязную работу, как обычно.

– Сейчас не лучшее время, Джорджес, – сказала она ему строго.

Джорджес продемонстрировал избирательную глухоту настойчивых детей всего мира.

– Можем мы поиграть с Майклом сейчас?

– Майкла даже нет здесь. Джорджес, и даже если бы и был, он до сих пор нянька.

– Он здесь.

– Нет, его ... о. – Она увидела их всех, идущих по Роуэн-авеню, и, не смотря на то, что только Эрик отделял ее от опасного оружия, она улыбнулась. – Ну, – сказала она, тщательно подбирая слова, – нам нужно подождать, пока Эрнест не решит, что он не будет стрелять в меня. Или в Эрика.

– Эндрю будет сердит, – сказал Джорджес уверенно. – Я уверен, что он сожжет и его тоже.

– Мы не хотим, чтобы Эндрю сжег кого-нибудь еще, – сказала Эмма Джорджесу вполне серьезно. – Но, в первую очередь, мы должны помочь Эндрю и его маме выйти из дома. После того, как они спустятся, ты сможешь поиграть с Майклом.

– И я? – Спросила Кэтрин.

– Ты тоже.

Эрнест уставился на мертвых в полнейшей растерянности.

– Ты видишь, Эрнест, – сказала Маргарет, немного потеплевшим голосом. – Эмма не некромант.

– Но она убила...

Маргарет покачала головой.

– Нет. Она была проводником, не более, и она была проводником из-

за собственного невежества.

– Я не понимаю.

– Маргарет. . пожалуйста. – Эмма никогда бы не возложила ответственность за убийство на четырехлетнего мальчика. – Я могла остановить его. Я не сделала этого.

– Дорогая, – раздраженно, от того, что была прервана, сказала она, – ты даже не знаешь, что это было.

– Я знаю, что это была сила. Я знаю, что она прошла через меня. Я могла задержать ее в себе. – Она остановилась, а затем подняла обе руки, таким образом, что Маргарет могла видеть ее раскрытые ладони; она не обладала свирепым достоинством Маргарет, не думала, что нуждалась в нем. – Ему четыре. Некромант угрожал пистолетом его младшему братику. Он видел это и был расстроен.

– У вас есть четырехлетний некромант? – Почти закричал старик. Он смотрел на Эрика.

Эрик покачал головой.

– Нет, – сказал он, и его плечи расслабились, как показалось Эмме, – четырехлетний уже мертв.

Чейз сказал всем остановиться примерно в тридцати ярдах. Эми, конечно, его полностью проигнорировала. И когда Эми пошла, остальные последовали за ней, идя по пятам по ее следу, как запуганные младшие братья. Или как Кэтрин и Джорджес.

Эрнест остановился, все еще направляя пистолет.

– Мальчик погибший в огне здесь?

Эрик кивнул.

– Она связала его?

– Не совсем.

– Эрнест, если ты не собираешься стрелять, то убери оружие. Ты напугаешь остальных детей. – Маргарет посмотрела не на Джорджеса и Кэтрин, а на остальных друзей Эммы.

Эрнест, в свою очередь посмотрел на три трупа в траве.

Маргарет скривилась.

– Да, в этом твой пунктик. Они принесут лестницы, Эмма?

– У Скипа одна из них. Он откусит себе голову, если потерял другую, – добавила она. – Давайте спустим Марию. Если, – добавила она вежливо, – вы подождете со стрельбой, пока мы будем вызволять кое-

кого из горящего дома.

Поскольку здание явно не горело, а мир стремительно переворачивался с ног на голову, мужчина медленно убрал пистолет в кобуру. Что, учитывая температуру дула, показалось Эмме либо храбростью, либо глупостью.

Все же, не хорошо думать, что человек глуп.

Пока Чейз держал лестницу, Эрик поднялся наверх и помог Марии спуститься. Она все еще крепко сжимала Эндрю, а он в ответ крепко цеплялся за нее, и ей пришлось спускаться вниз, пользуясь только одной рукой и ногами, что было неудобно.

Эрик, однако, не жаловался.

– Все закончилось? – Спросила Мария Эмму, когда, наконец, ступила на твердую землю.

Эрнест смотрел на Эндрю.

– Все, в основном, закончилось, – тихо сказала ей Эмма. – Я сожалею о... о...

Эндрю посмотрел на Эмму.

– Она собиралась причинить моему брату боль, – сказал он, делая ударение на двух последних словах. Плюс немного беспокойства.

– Да, это так, – сказала ему Эмма. – Ты сохранил своему брату жизнь.

– Она улыбнулась ему. – Эндрю...

Мария покачала головой и крепко прижала его к себе.

Однако, Эрнест сказал:

– Я могу видеть мальчика.

Эллисон кивнула.

– Мы все его можем видеть, мне кажется.

– Это потому что Мария держит его, – ответила Эмма.

– Мария некромант? Этот город полон некромантов? – говорил Эрнест Эрику, довольно горячо.

– Мария не некромант, – ответила Эмма. – Она просто очень-очень решительная мать. – Она смотрела на Эндрю и Марию, и знала, что еще не полностью завершила это.

Мария помолчала, а затем, глядя на своего краснолицего младенца и немного перепуганного двухлетнего ребенка, она, наконец-то, опустила Эндрю на землю. Он не очень хотел этого, но смотрел на нее, как она взяла младенца у Эллисон, присела и начала укачивать его.

– Он голоден, – сказал Эндрю.

– Да, – сказала в ответ Эмма.

– Эмма?

– Да, Эндрю.

– А я умер?

Мария не подняла глаза на тот вопрос, но она вздрогнула.

Эмма втянула воздух и затем произнесла.

– Да.

– О, – он повернулся и посмотрел на свою мать, брата, а затем на маленькую сестричку. – Я не люблю огонь, – сказал он наконец.

Эмма ничего не сказала. Она ничего не сказала, когда взгляд Эндрю уставился на точку возле ее левого плеча, его глаза немного расширились. Пока он смотрел, Эмма взяла за руки Кэтрин и Джорджеса, и они появились, холодные на ощупь, перед Майклом.

Она позволила им играть с Майклом столько, сколько они могли, а Майкл, понимая как они нуждались в этом, старался, хоть и был очень сильно расстроен из-за трупов в траве. Хотя игра с детьми действительно помогала, ведь это было то, что он знал, понимал и мог делать хорошо.

Но Эмма была холодной, когда сказала двум разочарованным детям, что надо дать Майклу время для отдыха, а ей, для того, что бы сделать еще что-нибудь.

– Что? – Спокойно спросил ее Джорджес.

– Открыть дверь, если я смогу, – ответила она.

Маргарет, беседовавшая с Эрнестом, который, оказалось, видел ее, не зависимо от того, касалась ее Эмма или нет, наблюдала за этим.

Эрнест, прервав разговор, тоже посмотрел.

– Дорогая, – начала Маргарет.

– Я должна попробовать, – сказала Эмма пожилой женщине. – Как долго вы были здесь пойманы в ловушку?

– Достаточно долго. Это природа мира и природы мертвых.

– Но это было не всегда.

Маргарет была особенно молчалива.

– О чем ты говоришь, Эмма? – Он все еще не спускал особенно настороженных глаз с Эрнеста, хотя Эмма давно расслабилась.

Она повернулась к нему.

– Эндрю. Отчасти. – Она выдохнула. – Он может бродить по этим пустым улицам Бог знает сколько – а этого не должно быть.

– На что это должно быть похоже?

– Я не знаю. Небеса. Может быть. Но может что-то еще. Он реально здесь. Они все... – добавила она, протягивая руку, чтобы охватить всех мертвых, которые собрались здесь, словно на барбекю, – действительно здесь. Мой отец сказал мне, что есть где-то другое место, куда они должны быть в состоянии пойти.

Маргарет вздрогнула и отвела взгляд вдаль – прочь от Эммы, от Эрнеста, от Джорджеса и Кэтрин.

– Они могут найти это везде, – продолжила Эмма. – Но не могут попасть туда. Потому что закрыто. Заблокировано.

– Эмма...

– Я хочу попробовать открыть.

– Ты не сможешь.

– У меня может не получиться, но я могу хотя бы попробовать.

Эрнест уставился на нее. Он повернулся и посмотрел на Эрика. Ни один, ни второй ничего не сказали, но так или иначе, ей не нужно было их разрешение.

Она повернулась к Марии Копис, которая, закончив кормить – и пеленать – своего малыша, безутешно смотрела на Эндрю. На Эндрю, который сел у ее ног и смотрел снизу вверх.

Эллисон подошла, чтобы забрать малыша, который был теперь чистым и спал, а Мария наклонилась к Эндрю, чтобы посадить его себе на колени. Затем она оперлась подбородком в его макушку и посмотрела на Эмму.

– Он будет здесь, – сказала Эмма спокойно. – Он будет здесь пойман в ловушку, как многие мертвые сейчас.

– Мне нужно больше времени, – прошептала Мария.

– Мы сделаем все, – прошептала Эмма в ответ. Они обе надолго замолчали.

Но Мария заговорила, все еще обнимая своего сына.

– Я слышала, что ты сказала Эрику. Если ты сделаешь то, что собираешься попробовать, будет ли он...

– Он сможет уйти.

– Но куда?

– Куда-нибудь, где не будет боли, – ответила Эмма. – Я не видела этого места. Я не знаю. Но мой отец знает. У всех мертвых оно есть.

Они чувствуют это как дом – нет, больше, как идеал дома, место, где они нужны, место, которому они принадлежат и где они любимы.

Эндрю заговорил, сидя на руках своей матери и все еще глядя вверх.

– Я хочу туда. Я умер, мам.

Его мать закрыла глаза и кивнула.

– Мне жаль, Дрю. Мне очень жаль.

Но он поднял руку вверх и коснулся ее щеки, хотя он не отводил взгляд от чего-то, привлекшего его внимание.

– Я могу ждать тебя там, – сказал он ей далеким голосом.

– Ты будешь?

Он кивнул.

– Я буду ждать вечно. Я буду ждать и Стефана и Кэтрин.

Мария сглотнула и улыбнулась. Она плакала. Эмма сдержалась только силой воли.

– Да, Эмма. – Сказала Мария спокойно. – Мы готовы.

Эмма рассказала остальным, что она хочет сделать, но это имело смысл только для мертвых. Они уставились на нее на мгновенье с взглядом, выражающим что-то очень похожее на голод, но на самом деле это была глубокая и ужасная скука, появившаяся потому, что это было так бессмысленно.

– Пап?

– Его нет здесь, дорогая, – сказала ей Маргарет.

– Но...

– Если ты постигаешь свое предназначение, я думаю, что он почувствует, что должен оставить тебя. Напряжение слишком сильное.

– Но он сказал, что может найти его, независимо от того, где он находится.

– Он просто спустился по улице. – Более нежным голосом она добавила, – он еще не готов тебя покинуть, и он не доверяет себе, чтобы остаться. Ты не можешь знать, что мы видели и к чему мы стремимся. И потому, что ты не знаешь, ты не можешь себе представить, как тяжело это будет для него. Он не хочет – или не готов – оставить тебя.

– Это потому что я не хочу его отпускать?

Улыбка Маргарет была почти нежна. И печальна.

– Частично, дорогая. Мне жаль.

– Как я...

Но Маргарет покачала головой.

– Только частично. И, если не ты принимаешь решение, уважай его.

Тебе понадобится сила для этого, дорогая. И намного больше, чем у тебя было, когда ты столкнулась с Лонглендом.

Эрик втянул в себя воздух.

– Эмма, не делай этого.

– Почему нет?

– Потому что она говорит тебе не всю правду.

– Тогда ты скажи мне.

– Ты не сможешь – не смогла бы – выжить, приняв такую большую силу. А если даже и сможешь, она изменит тебя.

– Ты имеешь в виду, изменит больше, чем уметь видеть мертвых и тянуть как пиявка из них жизненную силу?

Он поморщился.

– В этом есть резон, – сказал ему Чейз. Вид у Чейза был очень-очень странным, и это не относилось к покрытой волдырями коже или клочкам рыжих волос.

– Дьявол, – выругался Эрик.

– Почему? Эрик, она попробует в любом случае. Ты знаешь ее достаточно долго. Ты можешь вмешаться, но она не скажет тебе спасибо за это.

– Она не сможет сделать этого.

– Тогда она потерпит поражение. Что в этом такого?

Тогда Эрик повернулся к Маргарет. То, что он увидел в ее лице, не прибавило ему ни сил, ни надежды.

– Я не защитил вас от старика, поэтому вы смогли совершить самоубийство.

– Нет. Но это не то, что я пытаюсь сделать.

– Тебе будут нужны мертвые, дорогая.

– У меня есть...

– Больше.

Эмма сдалась.

– Я не знаю, как связывать мертвых. Я даже не уверена, что хочу знать это.

– Нет, ты не делала этого. Но ты уже знаешь. Это разные вещи, – добавила Маргарет, – и то обойдется дорого, тебе, дитя. Ты заплатишь за это, а мы – мертвые – снова немного прикоснемся к жизни. Но сила, которая нужна тебе, чтобы сделать это, гораздо больше, чем мы можем тебе дать. Если мы отдадим тебе всю, до капли, этого будет недостаточно.

– Тебе нужны мертвые, – твердо добавила Маргарет.

Она повернулась к остальным.

– Вы поможете мне? – Спросила она их. – Вы поможете мне, даже если это будет означать, что у вас совершенно ничего не останется?

Все, как один, кивнули.

– Я думаю, что совсем-совсем немногие сказали бы нет, – сказала ей Маргарет.

Эмма кивнула.

– Тогда мне нужно найти способ вызвать мертвых. Я смогу собрать их, если найду. – Она посмотрела на Марию. И сглотнула.

– Нет.

Она нахмурилась. Она услышала голос и ощутила его так, будто он принадлежал мертвому, но ни один из них не произнес ни слова.

– У тебя есть все, что тебе нужно, Эмма Холл. Будь той, кем я не смогла быть. Будь той, кем она не смогла быть.

А затем она увидела силуэт старой, древней женщины, одетой в тряпки. Ее плоть казалось вторым слоем ткани на ее скелете. Это была женщина с кладбища. Эмма подняла руку, чтобы прикрыть рот, но максимум, что ей удалось, это сделать шаг назад.

Маргарет повернулась лицом к старухе, поклонилась и затихла отодвигаясь, чтобы дать пройти самому древнему из призраков.

– Вы не собираетесь целовать меня снова.

– Нет.

Эмма опустила руку. Эллисон посмотрела на нее сбоку и она покраснела.

– О ком ты говоришь? Кто не собирается, и что?

Старуха покачала головой.

– Если бы я была жива, я не смогла бы сделать то, что ты попытаешься сейчас. За всю долгую историю была только одна, кто мог.

– И она?

Старуха замолчала.

– Эмма...

Они обе, молодая и старая, живая и мертвая, повернулись и посмотрели на Эрика. Он тоже молчал.

– Там, где живут мертвые, темно. Им отказали в свете, которого они жаждут. Но у тебя есть другой свет. Используй его.

Эмма нахмурилась, а затем ее глаза расширились. Она посмотрела на руки, которыми держала в течение долгих секунд фонарь на кладбище. Пока она смотрела, его частицы появились как второй слой поверх ее кожи. Сперва она увидела буквы, затем провода и изгибы текстурной бумаги. Она чувствовала его леденящий холод, который обжигал ее будто огонь.

Но она держалась для Марии Копис гораздо дольше и тогда было хуже.

Маргарет снова притихла.

Эрик вздрогнул.

Эрнест выругался шепотом.

– Ты дала ей это?

– Я не давала ей специально, – ответила старуха, ее пристальный взгляд наблюдал за светом в руках Эммы. – Она взяла его.

– Ты допустила это.

Тогда старуха обернулась.

– Это предназначено для того, чтобы использоваться, – сказала она наконец. – Он предназначался, чтобы быть использованным для этого.

Она ничего не знала, и это был свет, который она получила. – Повернувшись снова к Эмме, она продолжила. – Временами они существуют во тьме; они не могут найти путь. И тогда, Эмма Холл, мы находим их и ведем их домой.

Когда фонарь стал плотным, она подняла его. Она изменила положение, взяв его в одну руку за провод посредине; он сильно качнулся, будто попал в сильный порыв ветра.

Джорджес шептал что-то на языке, которого она не понимала. Она хотела спросить, что он видел, но замерла, потому что фонарь запылал. Он светился сперва оранжевым, затем синим, а потом стал таким белым, что почти ослеплял. Почти.

Свет был более ярким, чем небесная лазурь, более ярким, чем солнце. Он распространился, когда она смотрела на него, коснулся соседних домов, и следующих домов за ними, как будто он мог накрыть весь город, двор за двором, по ходу движения.

Джорджес подошел и стал сбоку от нее. Она решила, что он сделал это от возбуждения, но когда встретила его глаза, то поняла, что это не так; он стал как можно ближе к ней, потому что она была центром этого света, а он хотел быть здесь.

А когда ее глаза привыкли к новому уровню цвета и текстуры, она увидела на расстоянии, что он был такой не один. Она увидела, как с каждой улицы прибывали они, увеличиваясь при приближении – шли и бежали – явились мертвые.

Глава 17

Они прибывали по одному и парами сначала, но по прошествии времени количество увеличилось. Эрик выругался, потому что он мог видеть мертвых. Мария молчала, но беглый взгляд на ее лицо говорил гораздо больше, чем она хотела, потому что она изо всех сил вцепилась в четырехлетнего.

Эмма не знала имен мертвых, но думала, что должна. Они выглядели, или скорее ощущались, как знакомые. Она видела молодых и старых, сильных и слабых, мужчин и женщин; она видела разные оттенки кожи, слышала звуки различных языков. Их языки были ей понятны, она решила, что все голоса звучат в молитве.

Было очевидно, что мертвые не видели друг друга. Они видели ее.

Они видели фонарь, который она держала в руках. Этого было достаточно, чтобы привлечь их, как мотыльков на пламя. И Эмма очень страстно желала не быть огнем, который истребит их.

– Для этого потребуется время, – сказал Эрик Эрнесту.

– В смысле?

– Вам было бы лучше начать обряд очистки или Эмма и ее друзья окажутся во внутренней тюрьме, чего мы не можем себе позволить.

– Ах. Правильно.

Она спросила их имена. Она коснулась их, как делала это. Они ответили, даже те, кто явно не владел английским языком, и она поглотила их имена. Не их сущность, и не их силу, но фактическое сочетание слогов, которые идентифицировали их в жизни.

Она начала говорить первым из мертвых, для чего она предназначена и попросила разрешения и их помощи, чтобы сделать это; она закончила просто, получив их тихое, спокойное – и душераздирающее – согласие. Во всяком случае, они знали. Они поняли.

Они собрались в толпу, в сравнении с которой любой самый посещаемый концерт или политический съезд казался несерьезным.

Но они располагались почти друг на друге, стирая границы друг друга, будто это не имело для них никакого значения. Стало трудно смотреть на них, различать разные лица, плечи, торсы, когда они наложились друг на друга.

Тогда она закрыла глаза.

С закрытыми глазами она продолжала видеть и она осознала, что без труда выскользнет из своего тела. Она смотрела на серый мир и на мертвых, которых не было. Она видела только здания, будто изображенные на горизонте кистью импрессиониста. Автомобили и деревья закончились; дальше простиралась только равнина. А над ней, в конце мерцающей спиральной лестницы, она увидела ее: дверь.

– Мария, – произнесла она, хотя больше не видела Марию Копис.

Но она услышала очень удаленный, ровный голос Марии.

– Дайте мне Эндрю, – сказала она его матери так мягко, как могла.

Она не знала, обняла ли его Мария, поцеловала ли, говорила ли ему что-нибудь, хотя была уверена, что да, но через долгое мгновенье, она почувствовала вес четырехлетнего мальчика, мягко переданного ей в руки. Руки, которые держали фонарь. Эндрю Копис материализовался и улыбнулся ей.

– Ты готов? – Спросила она Эндрю.

Его глаза сияли.

Она взяла фонарь пальцами, обхватила Эндрю руками, и начала подниматься по лестнице, когда толпа, образовавшаяся вокруг нее одновременно задержала дыхание. Конечно, мертвые не могли дышать, но, возможно, они забыли, что мертвы. Ее ноги первыми коснулись лестницы.

Как только она начала подниматься, они последовали за ней. Они были гораздо более организованными, чем толпа на концерте; они не толкались, не пинались и не ругались между собой. Но, с другой стороны, они и не могли. На мгновенье она подумала, что они вообще не должны были касаться лестницы – и задалась вопросом, было ли то, что она "видела" чем-то, специально созданным для ее восприятия.

Но это не имело значения. Она могла подниматься на лестницу, а мертвые могли подниматься на то, чем это было в их отдельных, несвязанных мирах. Она поднималась, и они поднимались, пока она не оказалась на верхней платформе, которая вела к единственной двери.

Это была не обычная дверь; это не были жемчужные ворота. Она была простая, из качественного дерева, которую можно было увидеть не единожды. На ней не было замка, никакой дверной ручки, молоточка, звонка. Она просто была там.

Она поставила Эндрю и потянулась, чтобы коснуться двери. Ее рука остановилась в дюйме от ее поверхности.

– Ты не мертвая, – спокойно сказал Эндрю. Он потянулся своими маленькими ручонками и постучал в двери. Тем не менее, он нахмурился и выглядел так, будто вот-вот заплачет. – Я не могу пройти.

– Конечно нет. Ты должен сперва открыть ее.

– Открыть что?

Значит, подумала она, это была не просто лестница для ее восприятия. Отец говорил, что видел свет, а Эмма, очевидно, не могла. Но вместо того, чтобы заволноваться, она сочла это успокаивающим. Закрытая дверь походила на другую метафору и все, что ей нужно было сделать, это открыть ее.

Не имея возможности даже прикоснуться к ней.

Она покачала головой и снова потянулась к двери.

– Эмма...

– Тихо, Эндрю. Я не мертва – но, правда и то, что я не совсем жива сейчас. Я здесь, с тобой, и со всеми другими.

Он с мгновенье смотрел на нее, а затем кивнул.

– Ты привела ко мне мою маму.

– Она хотела прийти.

Он кивнул.

– Она была расстроена.

– Да. Она была очень-очень расстроена. Я думаю, возможность увидеться с тобой все же сделала ее немного счастливее. Теперь, дай-ка мне попробовать.

В этот раз, когда ее рука потянулась ладонью к двери, она продвинулась. Дюйм между ее рукой и поверхностью двери начал медленно-медленно сокращаться. И, как раз, когда ей это удалось, она почувствовала, что ее руки начали покалывать и болеть. Это было знакомое ощущение, но усилившееся, когда она продолжила.

Она повесила фонарь на локоть и освободила вторую руку. Она и второй рукой уперлась в барьер, и он продолжила медленно сдаваться. Пот катился вниз по ее шее, хотя она чувствовала его как-

то очень удаленно.

Дюйм стал половиной дюйма, а затем четвертью, одной восьмой, одной шестнадцатой. Каждое крошечное сокращение требовало больших сил, и она брала силу, которая была вокруг, будто вдыхая и выдыхая ее через свои руки.

Но когда она – в конце концов – коснулась двери, она осознала. Она чувствовала ее и то, что лежало за ее пределами, так ясно, будто видела. Она услышала слабые, приглушенные крики за спиной и поняла, что то, что она могла почти видеть, они могли видеть ясно.

Они показали ей это, и это отняло у них силу голоса, приглушая их.

Она сильно толкнула.

Дверь медленно сдавалась, борясь с ней за каждый дюйм.

Но это удавалось и когда это произошло, она возобновила свои усилия, потому что она видела то, что видели они: свет, ощущение комфорта, дома, нужности. Ощущение прекрасного простого места.

Она почувствовала это резко, как удар и слегка качнулась назад.

Это было как самые лучшие моменты любви Натана, и что-то прорвалось в ней, потому что она думала, что все закончилось навсегда, а на самом деле ужасно хотела ощутить снова. Достаточно сильно, чтобы удерживать дверь, не смотря на силу, которая этому противилась. Пока она боролась. Она почувствовала, что мертвые начали проходить. Эндрю был первым у прохода, и это порадовало ее, но он был только первым.

Другие тоже проходили мимо.

Она не могла сосчитать их. И не пыталась. Она боролась с дверью, и знала, что все, что ей нужно было сделать, это удерживать ее открытой достаточно долго. Она не знала, сколько мертвых успеет пройти. Не все, если только она не сможет широко распахнуть эту дверь и убрать все ограничения.

Но она не должна была этого делать. Все, что ей было нужно, это удерживать ее достаточно долго, а затем?

Она тоже могла пройти.

Она могла пойти к свету, и миру, и отсутствию боли и потерь, она могла найти комфорт там, могла отбросить все горе, нечувствительность, всю ужасную серость, вину и гнев, которые омрачали последние месяцы ее жизни.

– Эмма!

Это было бы настолько легко. Это было бы гораздо легче.

Последний человек проскользнул мимо, а ее руки болели от усилий и холода. Она знала, что исчерпала все силы; никого не осталось, что бы дать ее ей. Но она могла...

Могла пройти. Но Натана, она знала, не было там. Его не было среди мертвых; она узнала бы его где угодно. Его имя, его лицо, звук его голоса. Даже если бы она не могла коснуться его без холода. Она могла бы пройти через эту дверь, и он остался бы пойман в ловушку здесь, а она провела бы целую вечность без него.

И она подумала, что будет мертва, и она не должна будет беспокоиться.

Она сглотнула, ее пальцы соскользнули, и она продвинулась на дюйм вперед.

И тогда, ясно как звонок, она услышала знакомый тихий голос, полный неуверенности и страха, запечатленных в каждом слове.

– Эмма, я не хочу, чтобы ты умерла. – Голос Майкла.

Она знала, что он будет волноваться, что он находился в таком состоянии, когда только шаг отделяет от реальной паники, и она знала, что если бы она прошла через эту дверь – один короткий шаг, всего минута – он понял бы что то, что он хотел, не имело значения.

Она не любила Майкла так, как любила отца. Она не любила его так, как любила Натана. Но она взяла на себя ответственность любви за него и, плача, позволила двери закрыться. Когда она сделала это, пришло понимание, что Марии Копис пришлось сделать тоже самое.

Закрываясь, дверь хлопнула с такой силой, что должна была выпасть, и, пока Эмма наблюдала за ее вибрацией, на ней появились глаза.

Появились оттененные темные глаза, сверкающие как опалы. Они были не – совсем – человеческие, хотя что-то в них говорило, что возможно когда-то были, округленные от усилия и, показалось Эмме, страха.

– Я убью тебя за это.

Она услышала голос и поняла, что уже второй раз слышит его.

Первый раз был в доме Эми, когда Эрик разговаривал с изображением в зеркале.

Она должна была испугаться. Позже, возможно. Прямо сейчас она чувствовала слишком сильное горе, и когда она открыла свои реальные глаза, она плакала. При всех. Она даже не нашла сил сказать всем, что она в порядке.

Эрик отвез ее домой. Она оставила его у дверей, когда появился Лепесток глупо и громко лая. У нее закончились молочные кости, да и кормление Лепестка было совсем не тем, что ей было сейчас необходимо.

Но нужно ей было или нет, она должна была накормить его, и она пошла на кухню и нашла банку собачьих консервов, открывалку и его миску.

– Эмма.

Она подняла глаза и увидела Брэндана Холла, стоящего в кухне в таком месте, где он никогда не мог стоять реально. Она оправилась только, чтобы отвернуться прочь. Что она и сделала, но когда она снова повернулась к своему отцу, ей словно снова было восемь. Ей нечего было ему сказать, а он ждал.

– Ты не ушел, – прошептала она, как только голос вернулся к ней.

Он покачал головой.

– Пока дверь закрыта, – сказал он ей голосом полным тревоги и какой-

то теплоты, смешанной с гордостью, – я остаюсь.

– Почему? – Она должна была спросить, потому что уже так близко подошла к тому, чтобы не остановиться, и, в конце концов, осталась жива.

– Росток, – сказал он тихо, и Лепесток поднял голову и гавкнул. Это было не "чужие-люди-возле-входа" гавканье, которым он обычно оповещал, а робкое и нерешительное.

Брэндан Холл наклонился и погладил собаку по голове. Его рука прошла через шерсть, и он нахмурился.

– Потому что, – сказал он дочери, совершенно не глядя на нее, – ты здесь.

Она кивнула, а затем, почти не видя, потянулась к нему и он обнял ее.

Его руки были холодными, но она не возражала.

Ее мать была в гостиной.

Эмма обнаружила это, когда наконец позволила своему отцу уйти в свой мир, где он пребывал, когда не был рядом с ней, а она как деревянная попыталась подняться по лестнице. Ей было необходимо удалить из ладоней с десяток осколков, и привести себя в порядок.

Наверное, ей нужно было спалить или утилизировать одежду, которая была на ней, потому что она выглядела так, будто кто-то уже пытался это сделать, но не сильно старался.

Но когда ее мать окликнула ее, она замерла, держась одной рукой за перила. Лепесток, который воспринимал любое произнесенное слово, как обещание еды, вышел из кухни и попытался свернуть свое большое тело вокруг ее ног. Она поморщилась, посмотрела вниз на свою одежду и повернулась.

– Мам?

Ее мать поднялась. Она была бледна, весь ее вид говорил "у меня-

сильная-головная-боль". Эмма запоздало осознала, что она сидит на том же самом месте, где обычно сидела Эмма, думая о Натане. Или, если более точно, об его отсутствии.

Вид головной боли исчез, потому что Мэрси Холл подошла к дочери.

– Эмма!

Эмма начала было говорить матери, что с ней все в порядке – потому что после всего происшедшего это было частично верно – но остановилась.

– Было немного огня, – сказала она вместо этого.

Брови ее матери поднялись почти на лоб.

Она посмотрела в зеркало на стене. С этого места она видела только четверть тела.

– Все не настолько плохо, как это смотрится, – быстро добавила она. – Но я хотела бы привести себя в порядок.

– Что случилось?

– Там был огонь, – повторила она. – Мы... Мы пытались помочь.

– Кто – "мы"?

– Элли, Майкл, я, Эрик и его кузен Чейз.

– Кто пострадал?

Что ответить на это?

– Нет. Никто не пострадал. – Ложь. Она должна была почувствовать вину, но не почувствовала. – Позволь мне переодеться, – добавила она. – И помыться. И может ты поможешь мне вытащить осколки из ладони, прежде...

– Они заражены?

– Что-то вроде того.

Мэрси Холл скрестила руки на груди и поджала губы. Но вздохнув один раз, она кивнула.

– Клянусь, – мягко сказала она. – Было гораздо легче, когда тебе было два года. Тогда я не спускала с тебя глаз не на минуту. Сейчас? Я никогда не знаю, что с тобой может произойти.

Эмма, избежавшая смерти и ее мира, кинула. Ее мать волновалась – но она всегда это делала. То, чего ее мать не должна была делать в это время, это стоять у могилки и хоронить своего единственного ребенка. Она подумала о Марии и тогда повернулась и удивила свою мать: она крепко-крепко обняла ее.

– У меня все в порядке, мам, – сказала она, когда наконец отступила.

Глаза ее матери были полны непролитых слез.

– Я сожалею, что не была здесь раньше...

Эмма покачала головой.

– Не надо, – сказала она спокойно. Понимая, что ее мать думала об отце. И скучала по нему. Эмма хотела позвонить ему тогда и позвать назад – но у нее было сильное подозрение, что он не послушал бы ее.

Он всегда считал, что знает, что лучше для Эммы и ее матери.

Но он ушел, по крайней мере, в данный момент; Эмма и ее мать все еще были здесь. Они были друг у друга.

– Я вернусь после того, как приму душ. Может ты найдешь пинцет?

Понедельник, 8:10 утра. Майкл подошел к двери.

Эмма с сумкой наготове, аккуратно причесанная, в настолько наглаженной одежде, что казалось она никогда не помнется, открыла дверь, подождала пока он скормит Лепестку молочную кость, и вышла к нему на крыльцо.

Лучшая черта Майкла состояла в том, что ей ни за что не приходилось извиняться. Что бы ни случилось, они оба выжили и он не злился на нее, даже за ее так близко подошедшую смерть. Он задавал много вопросов, но она ответила на них так честно, как только могла, часто применяя выражение "Я не знаю", потому что это было правдой.

Они забрали Эллисон по дороге в школу. Эллисон выглядела удивительно веселой, но это было напускное, чтобы скрыть внутреннее беспокойство.

– Я в порядке, Элли, – сказала она ей.

– Ты всегда в порядке, – ответила Эллисон. – Но на самом деле с тобой все хорошо?

Эмма кивнула.

– В основном, – добавила она, помня о Майкле.

– Мария оставила свой номер телефона. Она хочет забрать детей.

Эмма вздрогнула.

– Я удивлена, что она еще хочет со мной разговаривать. Она чуть не умерла там.

– Ты там тоже чуть не умерла.

– Да, но я не могу убежать от себя.

Эллисон улыбнулась.

Они прибыли в школу, и когда они подошли к входу, Эмма увидела, что Эрик и Чейз ждали их на широких и плоских ступеньках у входа в школу. Хотя скейтбординг был запрещен, многие все равно катались на скейтбордах. Обычное дело.

Но Эрик спустился по ступенькам им на встречу.

– Я в порядке, – сказала она ему прежде, чем он открыл рот.

– Ты всегда в порядке, – ответил он.

Она взглянула на Эллисон и к своему удивлению рассмеялась.

Эллисон тоже расхохоталась.

– Могу я поговорить с тобой минутку? – Спросил ее Эрик.

–Можно пять. Зачем? – Эллисон подняла бровь, и Эмма кивнула в ответ. Она остановилась перед Эриком, а Эллисон потянула Майкла через двери в школу.

– Ты уезжаешь? – Спросила его Эмма.

– Уезжаю?

– Школа. Ты ведь на самом деле не учишься здесь.

Он заколебался, а затем сказал:

– Нет, если с тобой все в порядке, я хотел бы остаться.

Это удивило ее, но она скрыла это, говоря:

– Нет, если это означает, что мы должны задержать и Чейза.

– Я слышал это.

Эрик рассмеялся, но выглядел огорченным.

– Придется задержать и Чейза. Он зачислен.

– Но...

– Старик настоял.

– Старик, который хотел застрелить меня? И, наверное, вас тоже?

– Он.

– Но... но зачем?

– Потому что он решил, что не будет убивать тебя. Или меня. Ну, во всяком случае, не для этого, Эмма...

Она долго смотрела на него, а затем улыбнулась.

Настала его очередь выглядеть сконфуженным.

– Что? У меня что-то на лице?

– Нет. Но ты знаешь, ты стал между мной и заряженным пистолетом.

Это не плохая черта в парне. – Она кивнула в сторону двери. – Если ты не хочешь пополнить коллекцию моих промахов, может, поговорим об этом позже.

Она начала подниматься по лестнице, Эрик шел рядом с ней; Чейз тащился позади.

– Ты понимаешь, – сказал он, стараясь казаться расстроенным, – что вынуждаешь меня пойти в школу и выслушать кучу лекций от учителей о дерьме, которое не имеет никакого отношения к моей жизни.

– Ну, так предъяви мне иск.

Эрик снова рассмеялся, а Эмма снова улыбнулась, уже менее нерешительно. Это вовсе не было отчаянием или потерей, это было целое настоящее дело. Иногда, это было хорошо. Важно было удержаться за это.

Во вторник вечером Эмма пошла на кладбище. Она взяла Лепестка, телефон и молочные косточки, и проделала долгий блуждающий путь по жилым улицам, где во многих окнах горел свет.

Лепесток, конечно, облаял ночную экскурсию диких мелких животных, и Эмма мельком увидела енотов, когда они прыснули из-под ее ног, когда она чуть не упала, удерживая поводок, потому что по-дурацки старалась удержать собаку. Но как бы там ни было, она удержала его.

Она высматривала призраков в странных очертаниях архитектуры, но мертвые – по крайней мере, в этом районе, спали. И Эрик говорил, что кладбища были пустынными, потому что мертвые не шли туда.

Эмма, хоть и не была мертвой, шла.

Она подумала, что осознавая, что Натан был где-то в другом месте, она могла бы бросить эти ночные походы, но она ходила не ради Натана, она ходила ради себя. Ради тишины, которую сам Эрик, казалось, ценил.

Это было место, где ей не приходилось говорить, что все хорошо. Она не чувствовала необходимости говорить, или быть интересной, или заинтересованной; она могла дышать здесь, расслабиться и просто быть самой собой. Кем-бы то ни было.

Она нашла цветочный венок, стоящий на тонкой треноге перед могилой Натана, и смахнула несколько опавших листьев у основания надгробия, прежде чем устроиться на слегка влажной траве. Это началось здесь.

Лепесток толкнул ее своей большой треугольной головой, и она освободила для нее место на коленях, рассеянно почесывая его за ушами. Небо было ясным, а звезды, как и в любом городе с обилием электрического освещения, были яркими и далекими.

Если бы она захотела, она могла бы притвориться, что всей прошлой недели просто не было. Но она не могла так легко притвориться, что последних нескольких месяцев не было, и это еще больше причиняло боль. Но... возможно она просто была эгоисткой. Встреча с Марией, оставила ее с мыслью, что она не совсем одна; что она не была единственным человеком, который понес утрату и страдал.

Это помогло. Она погладила Лепестка, покормила его и какое-то время смотрела на луну. Здесь было хорошо. И дома было хорошо. И с друзьями. Она поднялась, взяла поводок Лепестка и направилась к выходу.

Но когда она направилась к дорожке, то остановилась, потому что кто-

то стоял в свете луны. Другого освещения не было, но это не имело значения. Эмма не нуждалась в фонаре, чтобы понять, кто это был.

Она пошла, медленно, к нему, а на расстоянии нескольких футов остановилась.

Она не ожидала увидеть его. Не здесь, и не через годы. Конечно, она приехала на кладбище ради тишины и личной жизни, которые он давал ей, когда они были вместе.

Она хотела обнять его. Но боялась мигнуть. А его губы поднялись в той знакомой полуулыбке, пока он ждал, будто он догадывался, что она не могла решить, что делать. Она хотела так много, столько спросить. Но, в конце концов, потому что она знала, что он мертв, она протянула руку. Он взял ее, и холод коснулся ее ладони, распространяясь по руке.

Она задумалась, что он чувствовал, если чувствовал ее руку вообще.

– Привет, Натан, – спокойно сказала она.

– Привет, Эм.

Content

«Молчание»
Мишелль Сагара
Серия: The Queen of the Dead #1/Королева Мертвых №1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17