Франк Тилье

Медовый траур

© А. Василькова, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Моей сестре Дельфине

Глава первая

Год… После несчастного случая прошел год.

Я на минуту отвлекся. На секунду. И даже меньше того. На долю секунды. Обочина шоссе. Лопнувшая шина. Я наклоняюсь, достаю закатившийся под машину болт. Распрямляюсь. Слишком поздно. Моя жена бежит по дороге, тащит за собой дочку. Откуда-то появляется машина, она мчится очень быстро. Синяя. Как сейчас вижу этот слишком яркий синий цвет. С воплем бросаюсь вперед. Шины взвизгнули на мокром асфальте. И больше ничего…

В один прекрасный день снова начинаешь жить.

А назавтра все рушится.

Прямо напротив меня вдоль городских укреплений Сен-Мало неспешно прогуливается субъект с непокрытой головой, ветерок треплет его волосы, пылающий закат румянит щеки.

Это он, я узнал его, у меня ни тени сомнения. Франция недостаточно велика – надо же мне было в последний день отпуска на него напороться. На того, кто отнял у них жизнь.

Тот самый водила.

Увидел его – и во мне что-то оборвалось. Нестерпимая боль…

А ведь я думал – ей, моей Сюзанне, стало лучше после того, как ее шесть лет глушили лекарствами. Она перестала кричать по ночам, – казалось, все, что ей пришлось пережить во время похищения[1], понемногу отступает, казалось, она снова научилась улыбаться, заново освоилась с простейшими повседневными делами. Она уже сама умывалась, одевалась, понемногу занималась нашей дочкой Элоизой… Конечно, прежней, такой же решительной и отважной, как была, она уже не стала; иногда Сюзанна отдалялась, уходила, утрачивала всякую связь с реальностью – и тогда во всем зависела от других. Она постоянно балансировала на грани безумия, но я замечал по ее глазам, что она возвращается, что жажда жизни в ней сильнее желания уйти. Сюзанна… Почему ты бросилась бежать через дорогу вместе с нашей девочкой? Что за бес в тебя вселился тем несчастным осенним утром?

Я сотни и сотни раз прокручивал в голове эти вопросы. Книга, которой никогда не закрыть… Этот человек, Шартре – его зовут Патрик Шартре, – прислоняется к старым камням и вытаскивает мобильник. Потом вдруг оглядывается. Я отворачиваюсь и притворяюсь, будто внезапно залюбовался пейзажем. Море спокойное, корабли мирно дремлют. Не знаю, как быть. Ненависть нарастает, обжигает горло, я чувствую, что могу что-нибудь натворить. Кулаки у меня сами собой сжимаются, а Шартре тем временем заваливается в модный бар. Когда он скрывается с глаз, мне становится легче. Я мог бы уйти своей дорогой, забыть о нем. Тогда почему же я решил его дождаться, стою и смолю одну за другой? Недобрый знак…

На лбу выступил пот, ладони взмокли, я нервно тереблю бумажник, то раскрывая его, то закрывая. Там снова лежит карточка с трехцветной полосой, служебное удостоверение полицейского. Я вернулся в профессию после долгих лет, проведенных вдалеке от «земли» и ловли преступников. Покинул север с его низко нависшим небом и слишком мучительными воспоминаниями и вернулся к Большому Спруту с его забитыми улицами, в сумасшедший дом под номером 36, к прежней жизни. Леклерк, мой начальник, за последние полгода не раз подвергал меня испытаниям, и я выдержал все. Мартен считает, что имеет дело с тем комиссаром, которого знал когда-то, все таким же яростным в бою. Пожалуй, он прав. Никогда еще эта ярость не была такой безудержной…

Наконец этот богатый торгаш, такой элегантный в своем дорогом костюме, выходит из бара. Останавливается, втягивает носом насыщенный йодом воздух, поправляет воротничок фирменной рубашки, потом двигается дальше. На меня обрушиваются нестерпимые воспоминания. Его победный вид во время процесса. Его фальшивое сочувствие. Эти крокодиловы слезы. Превышение скорости на тридцать километров, две украденные жизни – и такое легкое наказание! Тогда меня удержали, не дали убить его своими руками. Теперь удерживать некому. Я прибавляю шаг, приближаюсь к нему…

Несомненно, самой большой его ошибкой было свернуть в безлюдную улицу. Его тело смято натиском моего гнева, а у меня в голове не смолкают крики моих любимых… Еще и еще… Я поднимаюсь, меня колотит дрожь, глаза налиты кровью и залиты по́том, но в темноте этого не видно…

Что я наделал?

Срываюсь с места и бегу к своей машине. Включаю зажигание. Поворачиваю ручку громкости радио до отказа. Выезжаю на шоссе… Как странно, я не испытываю облегчения… ни малейшего… Руки на руле сильно дрожат.

Под усыпанным звездами небом еду от океанской прохлады к раскаленному горнилу столицы. Тиски жары не разжимаются и по ночам, ветерок не удостаивает нас даже слабым дуновением. Я молча страдаю, я – сплошной ожог… Жестянка на колесах, служащая мне средством передвижения, ворчит, но везет куда надо…

Аи-ле-Роз… Мой дом с его горьким, едким одиночеством…

Там, на третьем этаже, плывут мерзкие ленты марихуаны. Мой сосед по площадке, растаман-одиночка, нашел короткий и рискованный путь к утраченному гвианскому изобилию. Мы с его бабушкой были большими друзьями, но и она, толстуха в необъятных ярких нарядах, тоже погибла при ужасных обстоятельствах.

Красный ангел бесповоротно разрушил мою жизнь, истребив тех, кого я любил.

Сегодня в голове у меня засело одно-единственное слово. Преследование. Раз уж я оказался в шкуре полицейского, воспользуюсь этим, чтобы преследовать их всех, гнаться по пятам, травить одного за другим. Прихлопнуть такого, будто комара, услышать, как треснет под моей подошвой его черепушка.

Железная дорога развернулась на полу моей спальни, дотянувшись до самого порога столовой. Миниатюрные паровозы и электровозы только и ждут осторожного прикосновения, чтобы покатить вагоны по рельсам. Перед тем как лечь, запускаю два поезда. Несмотря на оросившие мою жизнь багровые реки, остается один страх, которого я преодолеть не могу: я боюсь тишины… Снотворное начинает действовать, и я под скрежет шатунов медленно погружаюсь в сон. Передо мной в последний раз мелькает лицо Шартре с кровавым пузырем на губах…

Поздним утром меня вытаскивает из постели телефонный звонок. Из отпуска я, вообще-то, выхожу только завтра, но оставленное на автоответчике сообщение меняет расклад. Шеф просит пойти в какую-то церковь: священник обнаружил там, на скамеечке в исповедальне, мертвую женщину – голую, голова и лобок выбриты начисто. Я загораюсь, и огонь этот опасен.

Выключаю раскаленный блок питания, к которому подсоединена моя железнодорожная сеть, измученные ночной гонкой локомотивы через силу проползают последние метры – и в это самое мгновение человек… все человеческое во мне впадает в спячку. А пробуждается – полицейский.

Преследование.

Я снова травлю зверя…

Глава вторая

После несчастья с моими любимыми я ни разу не входил в храм, и стоило мне из полуденного пекла нырнуть в церковь Исси-ле-Мулино, как рана внутри, уже было затянувшаяся, снова открылась. Я, как наяву, увидел перед собой, в середине прохода между слишком жесткими скамьями с непреклонными спинками, два гроба – один такой маленький, что по церкви прокатилась волна приглушенных рыданий… Здесь даже каменные стены были пропитаны моим горем.

Кто-то на бегу поздоровался. Мой начальник, окружной полицейский комиссар Мартен Леклерк, спеша к выходу с орущим мобильником в руке, покосился на мои коротко остриженные волосы и прибавил:

– Дальше разбирайся сам! Прокурор Келли дает зеленый свет, можно забирать тело и делать вскрытие! Чуть позже поговорим, определимся.

Я кивнул и направился туда, где толпились люди и откуда доносились громкие голоса и щелчки фотоаппаратов. Прямо передо мной плакал, который век терпя муки, распятый Иисус. На пороге исповедальни, что расположена слева, виднелись армейские ботинки судмедэксперта.

Ко мне двинулся лейтенант Сиберски, вид у него, как всегда в неудачные дни, был серьезный.

– Привет, комиссар, – без улыбки проговорил он. – Первый день после отпуска мог бы начаться и повеселее…

Голос его звучал не слишком уверенно.

– Выкладывай!

– Значит, так. Дверь слева за алтарем была взломана гвоздодером, по словам священника – уже второй раз за последние три месяца, в первый обошлось без последствий. Отпечатков пальцев везде видимо-невидимо. Расследование вблизи места преступления начато, инспекторы сейчас опрашивают жителей соседних домов.

– Расскажи, что известно о жертве.

– Белая женщина лет пятидесяти. Никаких видимых повреждений или следов насилия. Щиколотки и сейчас еще связаны, но руки были свободны, и веревка валялась на полу, глаза залеплены клейкой лентой. Священник нашел тело сегодня в восемь тридцать пять утра в исповедальне, в отделении для кающихся. Жертва стояла на коленях, обритая голова покрыта… бабочками.

Я наморщил лоб:

– Бабочками? Мертвыми?

– Живыми. Семь крупных бабочек с длинными усиками, на туловище такой рисунок… в виде черепа. Когда их попытались накрыть сачком, они… запищали. Совершенно кошмарный звук.

– Где они сейчас?

– Отправили в лабораторию. Под ультрафиолетовой лампой на голове жертвы проявились не различимые простым глазом белесые пятна, возможно и объясняющие присутствие этих тварей. За подробностями к энтомологу…

– Так-так-так… Голое тело, щиколотки связаны, руки свободны. На голове насекомые. И все это в церкви. Ничего не скажешь, случай классический!

– Да уж, самый что ни на есть классический… Ладно, слушайте дальше про исповедальню: центральная часть, та, где сидит кюре, была открыта, хотя вчера ее в таком виде не оставляли. Обнаружив тело, священник немедленно обратился в полицию Исси, они прибыли через пятнадцать минут, а следом за ними наши сотрудники.

Судмедэксперт выбрался из кабинки для исповеди. Ван де Вельд выглядел настоящим военным, только ко всему еще и умным. Костюм цвета хаки, с математической точностью выверенная щетина и красивое, лишенное всякого выражения, словно высеченное из камня, лицо.

– Ну что, комиссар, хотите взглянуть и послушать?

Мы обменялись рукопожатием, и он подвел меня к исповедальне. Я увидел труп со спины – тяжелая груда безжизненной плоти. Лысая голова и предплечья упирались в скамеечку для молитвы, указательный палец сжатой в кулак правой руки торчал в сторону. Гладкая кожа черепа блестела в свете переносной галогеновой лампы.

Ван де Вельд протиснулся обратно в кабинку:

– Тело можно забирать. Без вскрытия причину смерти установить невозможно. Ни кровоподтеков, ни ран. Никаких выделений из носа или рта, позволяющих предположить смерть от асфиксии. Лицо не синюшное, точечные кровоизлияния отсутствуют, так что на первый взгляд ее не задушили.

Стоя сзади, я с непонятным стороннему наблюдателю увлечением изучал эту человеческую плоть. Миниатюрные поезда и душевные болячки были забыты. Бесчувственная машина Шарко набирала ход, я готов был вкалывать без отдыха.

– Половые сношения?

– Опять-таки на первый взгляд – не было. Зато было другое: убитая потеряла огромное количество жидкости. Эти разводы на полу и на скамеечке – следы обильного потоотделения.

– Если не ошибаюсь, после смерти люди не потеют?

– Не ошибаетесь. Поскольку тело не перемещали, можно утверждать, что женщину привели сюда живой. Она умерла в этой исповедальне, но я не могу понять от чего, и это меня бесит!

– Вы позволите?

Он уступил мне место в тесном закутке. Бровей убитой тоже не оставили, как и волос под мышками и на лобке.

– Клейкую ленту с глаз убрали криминалисты?

– Да. Веки были заклеены изолентой. Увидите на фотографиях.

Я старался проследить взглядом, куда указывает мертвый палец, а Ван де Вельд тем временем продолжал:

– Зубы здоровые, ухоженные, тело чистое, ногти длинные, в том числе и на ногах. Четыре ногтя на правой руке сломаны или сорваны. Это может свидетельствовать о насильственном… и продолжительном заточении…

Я наклонился над скамеечкой для молитвы, принюхался.

– Да, – труполог меня опередил, – чувствуется запах духов или крема, нанесенного на всю поверхность кожи, даже на голове. Во рту и в уголках губ я обнаружил следы темного сладкого вещества, – возможно, меда. Должно быть, это и удерживало бабочек. Анализы крови и содержимого желудка подтвердят…

Беспощадный свет галогеновой лампы резал глаза. Чем больше сведений я получал, тем большее испытывал смятение.

От чего умерла эта женщина?

– Время смерти удалось определить?

– Судя по трупному окоченению и ректальной температуре, я бы сказал – глубокой ночью, между двумя и четырьмя часами… Вскрытие покажет точнее…

Ван де Вельд стянул резиновые перчатки, закрыл тяжелый, набитый режущими инструментами чемоданчик и только после этого выхлебал разом полбутылки воды.

Я повернулся к светловолосому лейтенанту:

– Щиколотки оставили связанными, зато руки намеренно освободили, и правая указывает пальцем на эту часть исповедальни. Криминалисты ничего там не заметили, снимая отпечатки?

– Насколько я знаю, нет. Не нашли ни отпечатков, ни каких-либо меток.

Я распорядился увезти тело в Институт судебно-медицинской экспертизы. Как только носильщики вышли, Сиберски, сунув руки в карманы джинсов, спросил:

– Ну что, комиссар? Что вы об этом думаете?

– Пока я главным образом задаю себе вопросы. Почему привели сюда? Почему живую? Почему она голая и бритая?

Молодой лейтенант поделился со мной своими впечатлениями по горячим следам:

– Жертва находилась в кабинке для исповеди. Дверь в центральную часть исповедальни была открыта, значит убийца сел на место священника. Стало быть, все в этой мизансцене указывает на ритуал исповеди. По одну сторону окошка – коленопреклоненный грешник, по другую – духовник.

– С той разницей, что наша грешница пришла не по своей воле.

– Это ясно! Ей связали руки и ноги, это доказывает, что ее каким-то способом вынудили подчиниться, возможно применив физическое воздействие, тогда, наверное, от усилий освободиться она и обливалась по́том… но, возможно, воздействие было только вербальным.

– Что-нибудь в духе «Говори, покайся в совершенных тобой грехах, и Господь тебя простит…».

– Вот именно. А что касается ее наготы… Разве видеть перед собой голую связанную женщину, стоящую на коленях и молящую о прощении, – не высший символ господства, отношений между хозяином и рабыней?

Я прищурился.

– Конечно, могло быть и так, но… – Я обвел руками пространство. – Оглянись вокруг. Церковь образует монолит, и предназначение у нее одно: молитва, самопожертвование, вера. Видишь ли, я мало что понимаю в религии и Библию-то едва прочел, но знаю, что в Книге Бытия Адам и Ева изображены нагими, такими же голыми, как наша потерпевшая. Чистота первых дней… Изначальная нагота всех творений Господа…

Сиберски странно присвистнул:

– Ничего себе! К чему это вы клоните?

– Всего лишь к тому, что действия преступника можно объяснить, изучив место преступления. Может быть, он побрил и раздел жертву не для того, чтобы осуществить какой-то свой фантазм, а совсем с другой целью. Может быть, он решил привести ее сюда, чтобы подготовить к… некоему обряду. Может быть, он хотел предать ее Божьему суду в первозданном виде, в полной наготе, которая уравнивает всех людей? – Я разглядывал находившийся у меня перед глазами большой витраж. – То есть я хочу сказать, что не надо все сводить к садизму, к фантазмам сексуальных извращенцев. Некоторые стремятся к более… продуманной цели.

– Такой же продуманной, как присутствие этих странных бабочек. Зачем понадобились эти мерзкие твари?

Я пожал плечами:

– Не имею ни малейшего понятия. Что чаще всего повторяют, если речь заходит о бабочках? Что они символизируют собой красоту, возрождение, преображение, которое совершается, когда они выходят из куколки.

– Угу. Похоже, мы имеем дело с поклонником «Молчания ягнят»…[2] С совершенно свихнувшимся типом, с одержимым.

– Одержимый он или нет, но самообладание у него завидное. Здесь все взвешенно – достаточно посмотреть на положение тела женщины, и не забудь о наличии меда, запаха, бабочек. Судя по всему, этот тип совершил преступление хладнокровно, не поддаваясь никаким неосознанным побуждениям, потому и не допустил ошибок.

– Значит, он заранее и тщательно готовился. Знал, где что находится, знал, как попасть внутрь… Возможно, он усердно посещает воскресную мессу… – Сиберски сделал паузу, чтобы отметить в блокноте эту линию расследования, затем продолжил: – Он привел в надлежащий вид свою добычу, которую уже не первый день держал в заточении, вымыл ее, побрил, надушил. Он раздобыл этих насекомых. И начал действовать. Исповедальня, глубокая ночь…

Я снова подошел к кабинке и стал развивать мысль Сиберски дальше:

– Совершив убийство (каким способом – нам пока неизвестно), он развязал руки кающейся грешницы, чтобы расположить правую кисть определенным образом. Указательный палец убитой явно задает нам направление.

– Но ведь эксперт уже проверил… И я тоже… На деревянных панелях ничего особенного нет…

– Придется поискать еще. К нам обращается не жертва, а ее убийца. И этой мрази явно есть что сказать.

Я снова, согнувшись, с трудом втиснулся в душную кабинку. На той стенке, на которую показывал палец, рассмотрел царапины, обнаружил несколько вмятин, но больше ничего. Я даже постучал в разных местах по гладкому дереву, но изменений звука не уловил.

– Черт! Но должно же это что-то означать! А может, оно за пределами исповедальни? Тогда… тогда, получается, она указывает на… вот этот ряд колонн и в самом конце… на вот эту часть стены.

– Я не стал вас дожидаться и все это уже осмотрел, – оборвал меня Сиберски. – И пол, и колонны, и стену… Там тоже нет ничего необычного, никаких надписей или странных отметин. Может быть, стоит поговорить со священником…

– Минутку…

Я бродил среди изумлявших своим совершенством украшений, пораженный великолепием архитектуры. Я ощупывал древние камни. Ничего не увидев там, куда указывал мертвый палец, расширил зону поисков. Скамьи, неф, резьба… Неудача, снова и снова неудачи. Убийца обращался к нам, а мы отказывались его выслушать.

– До чего же мне это не нравится!

Я в последний раз пристально вгляделся – и в последний раз меня постигло разочарование.

– Все, я возвращаюсь в контору, Леклерк меня ждет. Кто опрашивает ближайших соседей?

– Кромбез, с ним еще пятеро или шестеро.

– А кому поручено записать показания священника?

– Официально – мне, и я уже чертовски опаздываю.

– Надо выделить кого-то, чтобы обшарил всю церковь. И если понадобится заглянуть под юбку Пресвятой Деве, значит залезем под юбку Пресвятой Деве! – Приблизившись к задней двери, поперек которой была натянута желтая лента, я спросил: – Ты вроде упомянул, что эту дверь уже взламывали три месяца назад? Хоть какие-то подробности известны?

– Да. Дело было в конце апреля. Священник думает, что ее взломали цыгане, которые в то время стояли табором в двух шагах от церкви.

– И что они украли?

– Ничего, просто зашли ночью в церковь…

Я недоверчиво потеребил бородку:

– Странно для цыган. Видишь ли, я достаточно много с ними общался и могу тебя заверить, что заходить в церковь у них не в обычае.

– Знаю. Ко всему еще в то время здесь, скорее всего, было полным-полно всякого оборудования типа электрогенераторов: свод и некоторые колонны растрескались, так что часть здания реставрировали…

Я резко остановился.

– Третье измерение! Ты мог бы сообразить! Вертикаль!

– Что?

Но я уже вернулся в центр нефа и, задрав голову, всматривался ввысь. Под каменным сводом, образуя сетку теней, скрещивались ряды легких арок.

– Ищи! Ищи вместе со мной на арках!

– На арках? Но как бы он смог туда забраться?

– Так же, как рабочие! Воспользовавшись их лесами!

У меня внезапно сжалось сердце.

– Вот она, посмотри наверх! Вот же – трещина! Жертва указывала на эту колонну! Ее верхнюю часть реставрировали! Искать надо не внизу, а наверху!

Вытянув руку и не отрывая взгляда от верха колонны, я крикнул напоследок:

– Готовься к встрече с Иисусом! Сегодня мы поднимемся в небеса!

Глава третья

Знаешь, нам было так больно… Элоиза все время плакала, она и теперь плачет.

Знаю, милая, знаю. Скажи Элоизе, что я люблю ее, скажи ей, что она должна быть сильной.

Она скучает по тебе, здесь ничего нет. Она повсюду тебя ищет. Она не понимает, почему тебя нет рядом. И мне приходится все время ей объяснять…

– …миссар… Комиссар!

Зрачки сузились. Синее небо, красные крыши, я на паперти церкви… Сделав глубокий вдох, я провел рукой по взмокшему лицу и посмотрел на Сиберски, который тыкал пальцем в мой правый ботинок, прожженный тлеющим окурком. Тряхнув ногой, я скинул сигарету и затоптал ее.

– Черт, совсем новые!

Лейтенант дрожал от нетерпения:

– Я нашел послание! Оно на одной из восстановленных колонн! Надо только дождаться эксперта и тележки с подъемной платформой.

Прохладное помещение было наполнено умиротворяющим светом. Сиберски показал мне, куда смотреть, протянул бинокль:

– На самом верху… Отсюда толком не разобрать, но через бинокль я прочитал… Попробуйте сами…

– Что там сказано?

– Трудно объяснить… Но в любом случае от этого дрожь пробирает…

Он показал мне точное место на своде – больше десяти метров от пола.

Я подкрутил бинокль, и передо мной появились вырезанные на камне слова:

За тимпаном Блудницы ты найдешь бездну и ее черные воды. Затем Достойный убьет вторую Половину из двух половин своими нечестивыми руками, и волна сделается красной. И тогда бедствие под трубные звуки распространится, и во время потопа ты вернешься сюда, ибо все заключено в свете. Следи за болезнями, а главное – берегись дурного воздуха.

Некоторое время я молчал, и азарт во мне боролся с яростью. Новое дело явно сулило игру в гусёк[3] на местности.

– Мало что понял, – сощурившись, признался я наконец, – но этот текст смахивает на предупреждение или какую-то головоломку, придуманную извращенцем…

– Тем более что он, похоже, написан не вчера, а тогда, когда шли работы. То есть наш убийца начал подготовку больше трех месяцев назад… Сначала он предупреждает… потом действует… Вот уж точно – заранее обдуманный умысел!

– Запиши, что надо найти и допросить рабочих. Странно, что они сами не сообщили об этом послании.

Сиберски сделал пометку в блокноте и предложил:

– Позвоните-ка вы судмедэксперту, попросите его заглянуть в уши жертвы – вдруг «за тимпаном Блудницы» что-то найдется.

Я тут же связался с Ван де Вельдом, который как раз собирался вскрывать тело. Он пообещал перезвонить, как только сможет.

– Тебе сейчас будет давать показания священник. Прочитай ему эти слова, может, он поймет из них больше, чем мы… Если убийца хочет с нами поговорить… давай его выслушаем… – сказал я лейтенанту.

– Думаете, это религиозный фанатик? – спросил Сиберски. – Один из тех, кто думает, будто убивает во имя Господне?

– Пока рано об этом говорить. Но уже понятно, что мы беремся за долгое и мрачное дело.

Глава четвертая

В ходе расследования нередко встречаешься с кучей интересных людей. Ученые, психологи, компьютерные маньяки, хирурги…

Из всего этого богатого ассортимента серого вещества я особенно ценил Поля Лежандра, доктора богословия, профессора Парижского свободного факультета протестантской теологии. Вот уж поистине ходячая религиозная энциклопедия: стихи Библии ловит на лету, читает ее запросто, как газету. Мы с ним подружились, когда я расследовал одно грязное дело.

После нескольких безуспешных попыток дозвониться Лежандру я отправил ему с рабочего компьютера письмо с обнаруженным нами текстом. Возможно, эти строки позаимствованы из трудов какого-нибудь мистика или связаны с философским течением, имеющим отношение к религии. Тогда Поль точно сумеет определить, откуда они взяты.

Сиберски тем временем допросил священника, юнца двадцати четырех лет, который ничего внятного из текста выудить не смог. Начало не из лучших.

Откинувшись на спинку старого кожаного кресла, я разминал плечи и шею.

Через этот холодный серый кабинет прошли самые страшные уголовные дела, какие можно себе представить. Насилие, педофилия, пытки, убийства. Насущный хлеб ребят из уголовки, топливо их ночей, паразит, разрушающий их семьи. Но когда зацепиться в жизни больше не за что, здесь может показаться почти уютно.

После нескольких минут блужданий в путанице неясных мыслей рот у меня наполнился слюной. Ну вот, приехали – руки дрожат, лоб мокрый от пота. Все по новой…

Я вытащил коробочку с крохотными таблетками и через силу проглотил одну: я помнил, что проклятые пилюли сделали с моей женой. Это средство заставляло призраков в ее голове умолкнуть, но вместе с тем отгораживало ее от мира, приводило к медленному печальному отупению. Сегодня настал мой черед. Цена, которую надо заплатить за то, чтобы все наладилось… Я вздрогнул от звонка местного телефона.

Окружной комиссар Леклерк вызвал меня к себе. Даже на расстоянии чувствовалось, что он пылает гневом.

И тут же зазвонил мобильник – Усин Курбевуа, энтомолог, хотел рассказать про бабочек.

– Ты принес мне семь великолепных самцов бражника Acherontia atropos, которого чаще называют «сфинкс „мертвая голова“» – из-за довольно страшного рисунка на тораксе.

– Можно предположить, откуда они взялись?

– Эти ночные бабочки все реже и реже встречаются в наших лесах. Твои экземпляры явно выведены в питомнике.

– Ты уверен?

– Еще бы! Жизнь взрослой особи очень коротка, ее продолжительность – от семи до десяти дней, и поймать такое количество бабочек за такой короткий срок, пожалуй, никому не под силу, а все твои экземпляры одного возраста, им по четыре-пять дней. Откуда я это знаю? На стадии гусениц сфинксы создают запасы питательных веществ, позволяющие им во взрослом состоянии обходиться без еды, – так вот, измерив запасы питательных веществ в гемолимфе[4], я смог подсчитать, какое количество они уже израсходовали, и таким образом определить их возраст. Имей в виду, что следы меда я тоже нашел. Сфинксы до него очень охочи.

Таблетка меня уже заметно подстегнула.

– А эти белесые пятна на голове жертвы?

– Тут все дело в гормоне, который называют феромоном. Он находится в железе, расположенной на кончике брюшка у самок, и капельки в несколько тысячных долей грамма этого вещества достаточно, чтобы все самцы того же вида, сколько их есть на десять километров в округе, на нее слетелись. Настоящий магнит! Этим и объясняется, почему бабочки прилипли к голове жертвы.

– Понятно… А что, нет ли у этих сфинксов каких-то особых признаков, вызывающих ассоциации… религиозного толка… или, может быть, они представляют собой какой-то символ?

Перед тем как ответить, мой собеседник ненадолго задумался:

– У этого вида бражников всегда была очень плохая репутация – из-за черепа и из-за тревожного писка, который они издают, почувствовав себя в опасности. Считалось, что такая бабочка, порхая около двери или окна, притягивает дурной глаз… В некоторых легендах сфинксам приписывается роль посланцев умерших, ищущих способ обратиться к живым с последней просьбой. Но, разумеется, все это ни на чем не основано! Что же касается символики… Мне трудно ответить на твой вопрос конкретно: тут все довольно расплывчато, поскольку чешуекрылые благодаря своим последовательным превращениям, конечно же, порождают множество символов. Чаще всего – но тут, думаю, я ничего нового тебе не открою – говорят о воскрешении существа, выходящего на свет из хризалиды… Возможно, именно это твой преступник и имел в виду, поместив сфинксов в церкви. Воскресение, Иисус… Понимаешь?

Местный телефон снова зазвонил: Леклерк потерял терпение.

– Извини, больше не могу говорить, – сказал я энтомологу, взявшись за трубку. – Пришлешь мне сегодня в течение дня свое заключение?

– Не вопрос.

– Пиши все, что приходит в голову, не упускай ни единой детали, пусть даже тебе она кажется незначительной, мы потом разберемся. И не забудь вставить эту историю с воскресением…

Договорив, я выскочил в коридор.

Окружной комиссар кивком показал, чтобы я закрыл за собой дверь.

– Мне только что сообщили новость. Шарк, какого черта, что на тебя нашло?! Генеральная инспекция теперь с нас не слезет! – Начальник стукнул по столу тощим, но крепким кулаком. – Ты сломал ему нос! Он лежит в больнице!

Я с невинным видом уставился на Леклерка:

– О ком вы говорите?

У него на шее вздулись синие змеи.

– Не придуривайся! Патрик Шартре тебя узнал! Прошлая неделя, Сен-Мало – тебе это о чем-нибудь говорит?

Я потеребил недавно подстриженную бородку:

– Сен-Мало? Я был в Бресте, останавливался в гостинице «Солончаки». Можете проверить. Номер триста два был забронирован на имя Франка Шарко…

Леклерк напряженно помолчал, смял зубами пластинку жвачки, потом снова взорвался:

– И как нарочно – Бретань! Сам знаешь, они в два счета докажут, что ты был в Сен-Мало! Плевать им на твой послужной список и твои награды. Красный ангел – это давняя история… Шарк, наверху не очень-то одобряют твои оперативные методы и действия в одиночку. Мне пришлось наизнанку вывернуться, чтобы тебя взяли обратно. И посмотри, в какое дерьмо я из-за тебя вляпался! Тебе совершенно незачем было это устраивать! Прошел почти год!

У меня губы сжались в нитку.

– Может, лучше поговорим о деле…

Я был на удивление спокоен, и это приводило Леклерка в ярость. Кровь как бросилась ему в лицо, так и не отхлынула.

– Не могу позволить тебе вести расследование одному! Ты хороший сыщик, лучший из всех, кого я знаю, но пойми: если им удастся доказать, что ты избил этого мудака, тебя отстранят от работы, а у меня будет куча неприятностей. Но мне необходим человек, который сможет вести расследование от начала до конца. Ты… ты будешь помогать комиссару Дель Пьеро…

Я вскочил, обеими руками хлопнул по столу:

– Мне быть на побегушках у Дель Пьеро? Вы смеетесь надо мной? Она только что у нас появилась!

Леклерк положил перед собой папку с делом:

– Еще один довод в пользу того, чтобы поручить Дель Пьеро серьезное расследование. До того как прийти к нам, она три года проработала в Марсельском региональном управлении, в отделе финансовых преступлений, и семь – в Лионском управлении по борьбе с бандитизмом. Опыта у нее хватает, она быстро разберется.

– Плевал я на ее опыт! Дайте мне свободу действий! Это мое расследование!

– Еще чего! Никакой свободы! – громыхнул начальник. – Все решено – окончательно и бесповоротно! А тебе не на что жаловаться, никто же, мать твою, тебя не отстраняет…

Увидев, что взгляд черных глаз Мартена стал ледяным, я понял, что своего мнения он не переменит, направился к двери и рывком распахнул ее.

– Дель Пьеро тебя ждет прямо сейчас, до того как мы соберем людей и официально объявим о ее назначении. Кабинет на той стороне, – проскрипел он на прощание.

– Знаю! – сквозь зубы ответил я. – Но сегодня я еще в отпуске, так что ухожу домой… До завтра…

Дверь кабинета Леклерка с грохотом захлопнулась, и я понесся по коридору под аккомпанемент выкриков шефа: «Не валяй дурака, Шарк, не валяй дурака!»

Снаружи была такая парилка, что рубашка на мне мгновенно намокла. С прохожих тоже пот катился градом, обжигающий воздух заставлял их осаждать фонтаны или загонял в магазины с кондиционерами. И несмотря на запреты, в Сене плескались несознательные купальщики.

Так сильно солнце никогда еще не пекло.

По дороге я купил в своей любимой лавочке – старом магазине, где продается все для моделирования, – гуашь, новые кисточки и гипсовые формы: захотелось сделать и поставить в ожидании поезда на одном из перронов моей железнодорожной сети семью 1930 года – мужчину, женщину и девочку в костюмах того времени. И чтобы они держались за руки, и чтобы у них были радостные лица. Такой вот образ вечного счастья.

Мобильник зазвонил, когда я шел через парк.

– Это Ван де Вельд. Вы просили перезвонить насчет барабанной перепонки.

– Там что-нибудь нашлось?

– Угадали… Барабанная перепонка правого уха жертвы была проткнута, и я достал из евстахиевой трубы оловянный цилиндрик. Должно быть, убийца засунул его туда, протолкнув в слуховой проход очень тонким пинцетом.

Вот и начинают открываться тайны этого убийства… Я покрепче прижал мобильник к уху:

– И что оказалось внутри цилиндрика?

– Свернутая полоска кальки, покрытая надписями. Но понять ничего нельзя… Какие-то горизонтальные, вертикальные и диагональные черточки. Похоже на шифр, к которому нет ключа.

Я замер на дорожке среди розовых кустов:

– Что? Только непонятные значки и больше ничего нет? А в левом ухе вы посмотрели?

– Разумеется! Вам известны случаи, когда я что-то делал наполовину?

– Вы уже отдали гильзу в лабораторию?

– За ней придут с минуты на минуту.

– Попросите как можно быстрее отсканировать сообщение и переслать его мне лично.

Я продиктовал свой электронный адрес, потом спросил:

– Слова «за тимпаном Блудницы ты найдешь бездну и ее черные воды…» вам ни о чем не говорят? Вы не нашли следов черной жидкости или какого-нибудь черного вещества?

Ван де Вельд на том конце провода что-то жевал. Я устроился на скамейке и вытащил из сумки блокнот. Вдалеке, в тени ивы, лежала девочка с книжкой.

– Нет… Нет, ничего на ум не приходит. За барабанной перепонкой действительно есть жидкость, которая передает вибрации на слуховой нерв, но она скорее перламутрово-белая.

Записав это, я попросил судмедэксперта продолжать.

– Тело жертвы таит столько же секретов внутри, сколько и на поверхности, – сказал он. – Вы хотите вкратце или во всех подробностях?

– Давайте пока вкратце. Только главное…

– Что касается телесной оболочки и скелета – я не обнаружил ни единого повреждения кожи, ни одной гематомы, никаких трещин или переломов… Комиссар, вы ведь одно время работали в бригаде по борьбе с бандитизмом?

– Да, а что?

– Думаю, вам приходилось оказываться на месте сразу после взрыва? Так вот, здесь картина та же самая: тело взорвалось изнутри, словно петарда, точнее объяснить не могу. Для того чтобы высказаться более определенно, надо дождаться результатов анализов крови и токсикологических проб.

Я записал самое существенное и спросил:

– Так от чего она умерла?

– Ее артерии были забиты невероятным количеством сгустков крови, образовавшихся, по-видимому, в результате разрыва красных кровяных шариков. Сосуды из-за этого раздулись, что привело к нарушению работы сердца и сосудистой системы легких, и в результате у женщины началось воспаление легких. Сопровождающееся острой бронхопневмонией, или, если вам так больше нравится, бронхитом силой в десять баллов. Странно в такую жару, да?

Я подпер лоб рукой:

– Могла она быть отравлена, могли ей впрыснуть какое-то ядовитое вещество?

– Никоим образом. С тем набором реактивов, каким мы располагаем, проще простого выявить признаки любого отравления. Нет, она не была отравлена. Единственное, что мы нашли у нее в желудке, – это… огромное количество меда.

– Огромное количество? Сколько же?

– Больше пятисот граммов. И должен сказать, убийца, судя по всему, жестоко принуждал ее проглотить этот мед: нёбо и горло поцарапаны так, будто ей с силой пропихивали в рот ложку или воронку.

– А что за мед – это вам удалось выяснить?

– Довольно давно начавшееся пищеварение и химические реакции мешают нам определить его сорт или происхождение, – ответил он и, воспользовавшись моим замешательством, прибавил: – Поверьте, комиссар, эта женщина была настоящей биологической бомбой! Что-то полностью разрушило ее изнутри. Какая-то болезнь, возможно, какой-то вирус… К сожалению, пока непонятно ни с какой скоростью шел процесс, ни при каких обстоятельствах, но, учитывая состояние внутренних органов жертвы, можно утверждать с полной уверенностью, что убийство совершено, так сказать, не на поверхности, а внутри ее тела.

Ван де Вельд резко, как обычно делают спешащие люди, отключился. Я медленно запрокинул голову, мой затылок лег на спинку скамьи, перед глазами раскинулось не запятнанное ни единым облачком небо. Труполог назвал потерпевшую «биологической бомбой», в послании говорилось о «бедствии».

«И тогда бедствие под трубные звуки распространится…»

Как это все понимать? Надо ли считать убийство в исповедальне первым предупреждением? Я встал со скамейки, сунул руки в карманы.

Слева от меня девочка, почти скрытая цветником, продолжала читать. Меня заинтересовала не столько она сама, сколько ее книга. Я глаз не мог оторвать от сине-зеленой обложки, и сердце у меня стучало все сильнее.

«Подвиги Фантометты», издание 1961 года. Любимая книжка моей дочки, моей Элоизы…

Глава пятая

Указательный палец трупа направлен в сторону предупреждения, вырезанного в камне на высоте десяти метров от пола. Жертва раздета догола, полностью выбрита, поставлена на колени, ее плоть взорвана изнутри. На голове у нее семь живых бабочек, семь сфинксов «мертвая голова». В послании говорится:

«За тимпаном Блудницы ты найдешь бездну и ее черные воды. Затем Достойный убьет вторую Половину из двух половин своими нечестивыми руками, и волна сделается красной. И тогда бедствие под трубные звуки распространится, и во время потопа ты вернешься сюда, ибо все заключено в свете. Следи за болезнями, а главное – берегись дурного воздуха».

Усевшись по-турецки посреди гостиной, я раскидал вокруг свои заметки. «За тимпаном Блудницы» судмедэксперт нашел оловянную гильзу, в которой лежала исчерканная непонятными знаками полоска кальки. У меня перед глазами была отсканированная копия, с которой я все перерисовал на кальку, чтобы воспроизвести оригинал.

Знаки на кальке… Почему было не взять просто бумагу? Какая тут связь с «бездной»? Что означают «черные воды»?

Я вспомнил о Поле Лежандре, моем докторе богословия. Бросился к компьютеру, проверил почту: ничего интересного, одна тупая реклама. Ладно, позвоню. Автоответчик. Ничего не поделаешь…

Символы явно требовалось чем-то дополнить. Тогда из этих горизонтальных и вертикальных черточек, из этих косых штрихов вполне могли бы сложиться слова, а из них – другой текст. Текст, части которого недостает… Части… Я напрягся. Подобрал предупреждение и прочитал вслух:

– «Затем Достойный убьет вторую Половину из двух половин своими нечестивыми руками…»

Две половины! Вот оно что: у нас только половина послания! Потому и калька? Эту полоску кальки надо наложить на вторую его часть? Но ведь Ван де Вельд препарировал тело. Открытое сердце, взрезанный мочевой пузырь, распиленный череп, искромсанный мозг… Отличная работа, вот только Смерть больше ничего не сообщила. Где же, черт возьми, искать недостающую половину? Как добраться до «бездны» с ее «черными водами»?

Послание… Все должно таиться в послании, скрываться за буквами. Я перечитал его еще раз, еще десять, еще сто раз, впиваясь в каждое слово, в каждую запятую, отмечая каждую заглавную букву. С большой буквы начинается «Блудница», жертва. С большой буквы начинается «Половина»…

А что, если эта «вторая Половина» обозначает мужа потерпевшей? В таком случае он тоже в опасности. Может быть, убийца напал не на одного человека, а на семейную пару…

Это меняло условия задачи.

Я вскочил, не в силах усидеть на месте. Но что делать, куда идти? У меня же нет ничего, кроме обрывков сведений…

Пицца, доставленная «Быстрым Кроликом», исчезла в моем желудке до последней крошки, но я даже не понял, с чем она была. Шуршание радио. Настроить на другую волну. Не важно на какую. Только не тишина. Лишь бы не молчание…

Не то они могут вернуться. Голоса.

Все, несомненно, здесь, у меня перед глазами. Я опустил веки. Тень, взбирающаяся на самый верх лесов… Глубокая ночь… Апрель… Вокруг изображения святых… Витражи, распятие, отзвуки молитв… Почему в церкви? Зачем так высоко, там, где никто не увидит?

Наслаждение.

Затем, чтобы наслаждаться, стоя в толпе.

Я представил себе, как он каждое воскресенье поднимает глаза к посланию – в ту самую минуту, когда рядом проповедуют Слово Божие… Испытывал ли он при этом возбуждение, упивался ли своим могуществом? Заранее объявить об убийстве, вырезать свое сообщение на камне под сводами храма, у всех на виду – какое удовольствие для извращенца…

Я снова впился глазами в текст.

«Достойный»… О ком говорит убийца? О себе самом? Почему он так упорно оставляет шифрованные сообщения? Какая роль отведена в его игре этой женщине с разрушенным телом? Что означают слова «во время потопа ты вернешься сюда, ибо все заключено в свете»? Куда надо вернуться? В церковь?

Когда мой запас мыслей совершенно истощился, я принял душ, потом оделся полегче, в шорты с майкой. Окна были распахнуты настежь, но вместо воздуха впускали в комнату лишь тучи комаров. Растения в ящиках на балконе умирали от жажды. Я полил их прохладной водой.

Уже десять. Смеркается. Скоро совсем стемнеет, наступит ночь. Я один. Один в кухне, один в постели. Не вспоминать. Занять чем-нибудь голову. Телевизор, надо включить телевизор. Скрип тормозов, крики.

Приходи к нам, Франк… Элоиза хочет тебя видеть… Приходи… Приходи… Не оставляй нас одних…

Сюзанна… За шесть лет после этого… этого кошмара она не сказала ни слова. Почему она сейчас не оставляет меня в покое, почему ее голос звучит у меня в голове? Не думай, Франк, не думай… Поезда. Запусти поезда… Надо закончить пейзаж. Отлить, раскрасить и поставить семью… Завтра куплю рельсы. Надо расширить сеть. Нарастить рельсы. И локомотивов добавить. И шума пусть будет побольше… Надо, чтобы все время был шум.

Я дрожащей рукой потянулся к коробочке с таблетками, и тут в дверь постучали.

На лестничной площадке девочка, вся в слезах и трясется. Мне показалось, что это та самая малышка с «Фантометтой». Я присел на корточки:

– Что случилось?

Девочке не больше девяти или десяти, круглое детское личико пылает от смущения, она смотрит в пол и теребит тонкими пальчиками складки голубой ночнушки – как тут не растрогаться?

– Я осталась снаружи… Мама ушла… на работу. Я хотела поймать кошку, она выскочила… следом за мамой. А дверь… дверь захлопнулась!

Мои губы сами собой расползлись в нежной улыбке.

– Когда вернется твоя мама?

– Завтра утром, она медсестра.

– А папа твой где?

– Он уехал… Уже давно…

Я жестом пригласил ее войти:

– Вы с мамой только что переехали?

– На прошлой неде…

Девочка в полном восторге замерла перед моей железной дорогой с тоннелями и маленькими паровозиками, которые пыхтели от удовольствия, хвастаясь своей силой, и одним движением смахнула слезы.

– Красиво, правда? – пробормотал я, опускаясь на колени рядом с гипсовыми фигурками.

Я смотрел на нее, забыв о времени, тем глуповатым взглядом, какой навсегда остается у любящего отца.

– Ты знаешь, в какой больнице работает твоя мама?

Девочка молча помотала головой, ее агатовые глаза горели. Почему она пришла именно ко мне, к полицейскому, погруженному в свои воспоминания, к человеку, который ни с кем не встречается и ни с кем встречаться не хочет? Один раз я видел репортаж про льва, сжалившегося над раненой антилопой. Эта девочка совершенно выбила меня из колеи! Немного подумав, я предложил:

– Давай сунем записку под дверь твоей квартиры, напишем, что ты здесь, в тридцать второй. И тогда твоя мама, когда вернется, будет знать, где тебя найти. Хорошо? Я лягу на диване, а ты можешь спать на моей кровати.

Она стиснула руки на груди и торжествующе завопила: «Даааааа!»

Вечер догорел, освещенный нашими сообщническими взглядами. Я рассказывал ей про поезда, объяснял, какие правила надо соблюдать, как оживлять персонажей, и еще – как использовать бытовые материалы, чтобы создать декорацию. Бумага, пробки от бутылок, спички – все это в игрушечном мире, а тем более под детским взглядом вырастало, превращаясь в садики, цветники, поля люцерны… Отцовство не забывается, разлука его только укрепляет.

– Хочешь приложить руку к моему сердцу? – прошептала она, когда я подтыкал одеяло – такое простое действие, но такое мучительное.

Слегка удивленный этим предложением, я осторожно приложил ладонь к левой стороне ее груди – и не почувствовал никакого биения. У меня внутри все сжалось, а девочка улыбнулась во весь рот.

– Мое сердце прячется справа, – выдохнула она.

Я хотел переместить руку, но малышка ее оттолкнула:

– Вообще это врожденная аномалия, но для меня – огромная удача. Угадаешь, почему?

Я медленно покачал головой.

– Раньше, когда папа меня обнимал, наши сердца оказывались рядом, и каждый из нас чувствовал биение сердца другого. И знаешь что? Наступало время, когда удары точно совпадали, ритм совпадал. Вот потому я знала, что мой папа меня любит…

Я таял, убаюканный ее медовыми словами. И тут она, показав пальцем на экран компьютера, спросила:

– Почему он вдруг замигал?

– Письмо!

Я кинулся к компьютеру, развернул окно с последним сообщением. От Поля Лежандра, моего доктора богословия… Не дыша, проглотил присланные им несколько строк. Кровь стучала у меня в висках.

– Мне надо уйти! Срочное дело! Я… с тобой посидит мой сосед. Ты знаешь Вилли? Парня, у которого на голове спагетти? Вот увидишь, он очень хороший!

Она распрямилась, словно кобра, и сердито прошипела:

– Нет! Я хочу остаться здесь и с тобой! Не уходи!

– Я скоро вернусь!

Глаза у нее стали серыми, как грозовое небо.

– Не уходи, Франк! Останься со мной! Если ты ее разозлишь, она уйдет!

– О ком ты говоришь?

Но девочка забилась поглубже под одеяло и больше рта не раскрыла…

Вилли, в пижаме, курил на другом конце площадки, перед своей закрытой дверью, вяло свесив голову к плечу. Я рассказал ему про девочку. Он зевнул, затянулся и проворчал:

– Валяй, дядя. Приводи ее. Но предупреждаю, нянькой я быть не собираюсь. Сейчас завалюсь дрыхнуть…

Я кинулся в комнату. Постель в беспорядке, подушка смята, но никакой девочки нет. Кухня, ванная, гостиная. Никого. Я хотел ее позвать, но не знал имени. Пустой коридор. Малышка, наверное, ухитрилась выскользнуть на лестницу.

Я скатился вниз, перепрыгивая через ступеньки, обшарил все укромные уголки и все возможные убежища. Все напрасно. И тут я вспомнил про записку, подсунутую под дверь седьмой квартиры. «Ваша девочка оказалась снаружи перед запертой дверью. Она у меня, на третьем этаже, в полной безопасности. Квартира номер тридцать два. Я полицейский».

– Черт!

Уговаривая Вилли подежурить у нас на этаже, я сунул ему в руку двадцатку. Он что-то промычал, не вынимая изо рта сигареты, сполз на пол и, раскинув ноги, привалился к дверному косяку. Великолепная картина.

Я же, переодевшись в чистую рубашку и легкие штаны и прихватив свой «глок»[5], рванул в Медон-ла-Форе.

Поль Лежандр захотел встретиться со мной лично, чтобы рассказать, что он вычитал в послании. В два часа ночи.

Глава шестая

Доктор богословия жил на опушке леса, в укрытии, сплетенном из нехоженых тропинок и шелестящих залежей. Его неоготический дом медленно вздохнул в свете моих фар.

Посреди этого исполинского лесного легкого, на ступеньках у входа в дом, сидел Поль, с трубкой в зубах. По его тяжелому лицу скользили тени от мигавшего штормового фонаря.

– Ты, стало быть, никогда не спишь? – улыбнулся я, протягивая ему руку.

Он улыбнулся в ответ, хлопнул меня по плечу и пригласил войти.

Мы устроились на террасе, окруженной тугими стволами и спутанными травами. Казалось, вокруг стоит душная тропическая ночь, в этой парилке у нас на рубашках проступили пятна от пота, а лица блестели, будто смазанные маслом.

Поль спас меня, налив бренди со льдом. И, старательно раскурив свою короткую трубку, перешел к делу:

– Я не смог понять смысл текста в целом, но нашел в нем некоторые подсказки, которые тебя заинтересуют. Для начала поговорим об этой «Блуднице» и ее «тимпане». Ты отметил заглавную букву в «Блуднице»?

– Да.

– Говоря о Блуднице, он имел в виду Церковь. В течение многих лет группы экспертов из разных стран исследовали тридцать девять книг Ветхого Завета. Они обнаружили там скрытые коды, символы, образы. Христос символически изображен супругом Церкви. И в последней книге Нового Завета, Апокалипсисе, Иоанн Богослов скрупулезно разбирает тему адюльтера. Он рассматривает развращенную Церковь как Блудницу, потому что она обманывает своего супруга, Христа.

Я невольно прищелкнул языком, глотнув дивного янтарного питья, и почувствовал, что мои мышцы уже слегка расслабились.

– Странно, – заметил я. – Один из моих коллег допрашивал священника, и тот уверял, будто ничего не понял из этих слов. Не очень понимаю, как служитель Церкви мог этого не знать.

Поль правой рукой описал в воздухе замысловатую фигуру.

– Все зависит от угла зрения, от точки зрения. Твой священник проповедует и несет Слово Божие, он опирается на Библию в своем служении… Мы, специалисты, проводим свою жизнь на археологических раскопках, в библиотеках католических институтов, в семитических исследовательских центрах. Мы стараемся разгадать символику библейских текстов, но при этом не ходим каждое воскресенье к мессе. Так что – да, твой священник вполне мог этого не знать…

Он одним глотком допил бренди и предложил налить мне еще, но я отказался.

– Прости мою необразованность, но почему тогда «тимпан Блудницы»?

Лежандр промокнул крутой лоб белым платком. Ночная жара ворочалась в его влажной плоти, тлела под пылающей кожей лица.

– Загляни в словарь! Тимпан – это скульптура или фреска[6], которую можно увидеть у входа во многие романские церкви, прямо над дверью. Материальное воплощение приветственного послания, обозначение перехода из земного мира в Божий храм.

– Тимпан Блудницы! Вход в церковь Исси! Там скрывается что-то еще! Другое послание!

Вот оно! Я подумал о непонятном тексте, извлеченном судмедэкспертом из маленькой трубочки, спрятанной за тимпаном убитой. Тексте неполном, потому что вторая часть скрывалась за другим тимпаном — тимпаном церкви в Исси. Тимпан в ухе, тимпан над входом в церковь. Плоть и дух. Я нетерпеливо, словно капризный ребенок, потребовал:

– Объясни мне остальное! Бездна с ее черными водами, бедствие, дурной воздух!

Поль улыбнулся, показав стариковские, пожелтевшие от трубочного табака зубы:

– Потише, Франк, не гони так. Думаешь, я сейчас принесу тебе убийцу на блюдечке? Эти фразы, если говорить об их общем смысле, остаются загадкой, скопищем бессмыслицы, но я, пожалуй, не ошибусь, если скажу, что твой… клиент воображает себя мессией или каким-нибудь религиозным персонажем, наделенным… божественным могуществом.

С несокрушимым спокойствием могильной плиты теолог покачивал перед собой стакан.

– Просвети меня еще немного, Поль. Что еще ты расшифровал?

– Я ничего не расшифровывал, я всего лишь отметил. Так вот, похоже, что твой шутник черпал вдохновение в последней книге Библии, Откровении Иоанна Богослова. Ты знаком с этим сочинением?

– Очень поверхностно… 666, число зверя. Конец времен.

Поль широко использовал язык жестов. Крутил, покачивал, взмахивал руками.

– Он упоминает «Блудницу», затем трубу. «И тогда бедствие под трубные звуки распространится…» Я не могу вкратце изложить тот многословный и хаотичный сценарий, какой представляет собой Апокалипсис, но если в общих чертах – семь труб предупреждают семь Церквей Малой Азии о том, что бедствия распространятся по земле. Всякий раз перед началом бедствия трубит один из семи ангелов… Что же касается волны, которая сделается красной, можно, в конце концов, провести аналогию с наказанием, уготованным Сатане, который был ввержен в озеро огненное и серное. Волна делается красной…

Слушая Поля, который рассказывал мне обо всех этих странностях, я испытывал опасное удовольствие, тот особенный холод, который чувствует шпагоглотатель.

– Семь бедствий, семь Церквей… Все время повторяется это число, – наморщив лоб, заметил я. – Мы нашли рядом с убитой семь бабочек. Семь сфинксов «мертвая голова». Что символизирует собой это число?

– Совершенство, превосходство, обновление. Это число, превосходящее шестерку – число зверя, присвоено Божьим добродетелям. Оно очень много раз упоминается в Апокалипсисе.

– Все это представляется довольно бессвязным.

– Я тебя предупреждал! Этот текст состоит из тайных кодов, из скрытых сообщений. Все таится в глубине, за словами. И другое сообщение, то, что у тебя в руках, обладает этой силой. «Пророчество» содержит точно отмеренную дозу указаний, чтобы ты мог продвигаться вперед, но не слишком быстро. Наш «пророк» хочет, чтобы ты двигался с той скоростью, которую он тебе задал.

Я размял мышцы, покрутил уставшей шеей и попросил друга налить мне еще немного бренди. Он заодно наполнил и свой стакан.

– Расскажи мне про эти семь бедствий.

– Потоп из града и огня, который разрушает треть земли… Треть морских тварей умирает… Треть луны, солнца и звезд рассыпается в прах… Звезда падает с неба, уничтожая треть источников вод… Тучи саранчи нападают на людей и мучают их… Еще треть людей гибнет… И наконец, разгуливаются стихии…

– Иоанн Богослов не страдал от недостатка воображения.

– Это воображение лишь наполовину. Страх перед небом, падающим на голову, затронул всех, от кельтов до наших самых выдающихся астрофизиков. Отметь также, что твой пророк говорит о потопе. «…И во время потопа ты вернешься сюда…». Имеет ли он в виду потоп из Книги Бытия? Уничтожение всего живого на земле, за исключением тварей, взятых в ковчег? Все так туманно…

Поль набил трубку табаком, слетел по ступенькам и углубился в лес. Его голос терялся вдали и в темноте:

– Пойдем со мной, Франк. Давай поговорим немного о твоем деле. Расскажи мне о нем побольше. Семь бабочек, эта мертвая женщина… Твой кровавый мир меня завораживает…

Мы двинулись по усыпанной гравием дорожке среди лесных исполинов, и с каждым шагом темнота окутывала нас все плотнее.

Услуга за услугу – я рассказал ему о находке в исповедальне, о том, в каком положении было тело, о первых результатах вскрытия, о знаках на кальке, найденной за барабанной перепонкой…

Поль молчал, теперь я мог уловить лишь тень его тени, лишь эхо его присутствия, но, подстраиваясь под ритм нашего замедленного движения, я продолжал рассказывать… Дело… Моя жизнь, мое одиночество, мои страхи… Поль был знаком с моей женой задолго до ее похищения. Потом он ее не узнал. Невозможно скрыть то, что видно по глазам, а я тогда заметил в его глазах отсутствие блеска, той искорки, которая уже не вспыхивала, когда он нас навещал. Жалость… Он испытывал жалость…

А сейчас, не произнося ни слова, он помогал мне говорить дальше, побуждал довериться открытой и сочувствующей натуре, всегда умевшей меня понимать.

И я говорил, говорил, говорил…

Когда мы вернулись к дому, к свету, я – смущенный, ослабевший, обмякший – стер слезу. Поль налил мне стакан сока:

– Вот одна из способностей деревьев, которую я хотел тебе показать. Они поставляют кислород, и это подстегивает твой мозг. Приближайся к ним всякий раз, как появится такая потребность… они выслушают тебя.

Я залпом допил сок, вобрал полной грудью дыхание леса, попросил о последней услуге, и Поль дал мне лестницу, которую я пристроил на багажник. Пора ехать к «тимпану Блудницы».

Прощаясь, Лежандр положил мне руку на плечо и посоветовал:

– Будь осторожен, Франк. Если я не ошибся и ты действительно найдешь вторую половину шифра за тимпаном, значит ты и есть «Достойный». «Затем Достойный убьет вторую Половину из двух половин своими нечестивыми руками…» Твой убийца действительно в это верит. И он доведет до конца свою миссию.

Поль твердой рукой развернул меня и заставил посмотреть ему в глаза:

– Ты ведь неверующий, Франк, правда?

– Был верующим, но теперь у меня «нечестивые руки»…

Перед тем как захлопнуть дверцу, я добавил:

– Те, кого я любил больше всех на свете, погибли у меня на глазах. Во что я теперь еще мог бы верить?

Глава седьмая

Я ехал через спящие пригородные кварталы, разогретый асфальт дышал жаром, глаза щипало от усталости и страха. К какой мрачной развязке приведет меня эта игра с подсказками? К другой жертве? Пресловутой «Половине»? В моем мозгу, метавшемся от библейских стихов к хитросплетениям протокола вскрытия, роились тысячи вопросов. Лицо преступника оставалось непроницаемым. Что он, этот утонченный убийца, стремится доказать своими продуманными действиями, за которыми сквозит безумие?

Бороздя ночь за рулем машины, я чувствовал себя так, словно камень с души скинул. До чего же вовремя появилось это дело! Если говорить начистоту, обритая с головы до ног, изувеченная женщина просто-таки спасла неуправляемого полицейского – ведь Патрик Шартре, с его сломанными зубами и разбитым носом, представлял собой лишь видимую часть моего внутреннего айсберга. В глубине души я, стоя в доме Божием под взглядом Христа, благодарил ее за это…

В вышине на фоне белой звездной пыли обрисовалась церковная колокольня. Когда я прислонил лестницу к фасаду и полез наверх, подбираясь к тимпану Блудницы, сердце забилось быстрее. Три как следует набравшихся хулигана поинтересовались снизу, все ли у меня в порядке с головой, объяснили на своем наречии, что есть более простой способ попасть в рай, и скрылись за углом, щедро поливая меня руганью. Пропащая молодежь…

Прямо передо мной взывал к Небу ослепленный светом моего фонаря Иисус в окружении семи – опять семи! – ангелов. Я натянул резиновую перчатку и стал тщательно ощупывать все углубления и трещинки. Нигде ничего, кроме рассыпающегося камня. Поднявшись на цыпочки, сжав губы, я продолжал исследовать барельеф, хотя уже чувствовал себя дураком и начинал отчаиваться. Ясно ведь, что лопухнулся – и как! Вот только… мои пальцы вдруг наткнулись на цилиндрик длиной в несколько сантиметров. Оловянная трубочка! Поль и на этот раз сумел впрыснуть мне дозу адреналина.

Я собрал свои пожитки, бросился в машину и при слабом свете лампочки раскупорил находку. Внутри трубочки меня ждала калька… Вторая половина… А вот и знаки – путаница горизонтальных и вертикальных черточек. От возбуждения я весь дрожал, мне не терпелось наложить найденную кальку на уже имевшуюся у меня полоску.

Магическая комбинация – и мгновенное озарение.

– Не может быть!

Поглощенный своим открытием, я ничего вокруг не замечал. Между тем обе дверцы моей машины одновременно распахнулись: с одной стороны мне крепко дали в глаз и разбили бровь пустой бутылкой, протянувшаяся с другой пара рук забрала у меня сообщения, оловянную трубочку и компакт-диски. Оглушенный болью, я с трудом уловил:

– Говорил я тебе – этот кретин не деньги там прячет!

– Заткнись! Валим отсюда!

Я, пошатываясь, выбрался из машины, выхватил пистолет и прицелился в темноту. Те самые хулиганы проявились было под дальним фонарем, но сразу же и исчезли в боковой улице. Я в ярости скрипел зубами, но стекавшая по губам струйка крови и стреляющая боль в голове заставили меня отказаться от преследования.

Вот это облом! Бесследно пропала важная улика в уголовном деле. С отпечатками пальцев, анализом ДНК и графологической экспертизой можно проститься навсегда! Надо же так вляпаться!

Не сдержавшись, я в бешенстве стукнул кулаками по рулю. Подушка безопасности взорвалась мне в лицо. Комментарии излишни…

Придя в себя после этой досадной неожиданности, я включил зажигание. На мое счастье, текст, непрочная ариаднина нить, которую протянул мне убийца, остался у меня в голове.

Шмен-дю-Валь. Шом-ан-Бри.

Смертельная игра продолжалась, убийца постепенно выдавал дополнительные сведения. Он хотел, чтобы противник их заслужил, был этого достоин. «Достойный»…

Шом-ан-Бри. Судя по дорожному атласу – захолустная дыра в департаменте 77[7]. Нашел там же на карте Мо, потом парижский Диснейленд. Три четверти часа пути. Асфальт под шинами дымился. Чуть было не набрал номер нашего дежурного: поднять всех на ноги в три часа ночи, окружить это место, вломиться силой, привести в действие тяжелую юридическую машину… – но опомнился. Сначала мне надо самому, в одиночку, разобраться в этой тарабарщине. Кровь притягивает акул, тех больших ночных акул, которым нравится плыть в потоках Зла.

Шоссе А4. Белые полосы в потемках. Несмотря на возбуждение, веки тяжелеют. Четыре часа сна за двое суток. Радио на полную мощность. Селин Дион. Ничего не поделаешь…

Ты слишком быстро едешь, Франк. Я терпеть не могу, когда ты гонишь. Знаешь ведь, что с нами сделала скорость…

Дело, думать о деле. Исповедальня. Бритая женщина. Разрушения в ее плоти. Думать о деле, постоянно занимать ум. Послание, адрес, Апокалипсис, святой Иоанн Богослов, семь бабочек, возрождение существа, воскресение…

Берегись, Франк. Твое внимание ослабевает. Ты устал. Следи за дорогой…

Замолчи, Сюзанна! Перестань говорить у меня в голове!

Горло горит. Я задыхаюсь. Воздуха! Воздуха! Опускаю до предела два передних стекла, жаркое дыхание ночи приводит меня в чувство. Теперь волшебная пилюля, чтобы унять тревогу. Вот и указатель. Я еду правильно…

Чистое поле. Изредка попадаются спящие дома. Крутые повороты, ухабы, красные вспышки в непроглядно– темной ночи… Отчетливо ощущаю, что сам лезу в ловушку…

Наконец-то на указателе Шом-ан-Бри. Отыскиваю прикрепленный к автобусной остановке план деревни. Шмен-дю-Валь. Еще два километра.

Финишная прямая. В свете фар видны недостроенные дома с проломами теней. Дорога сужается, с обеих сторон на нее наползают темные поля, в какой-то момент я уже подумываю развернуться и уехать, но тут за оврагом вырастает черная крепость. Высокие ели, выстроившись в каре, теснятся около большого дома.

Выключив фары и прихватив с собой неразлучную парочку «маглайт»[8] – «глок», ныряю в неизведанные глубины.

Туда, куда он решил меня привести. В ловушку. Меня охватывает безмолвие мертвых вещей. Ветра нет, ничто не шелохнется, ни проблеска света.

Пройдя напрямик через пихтовый лес, я перелез через запертые ворота и приземлился на заросшей лужайке. Прошуршал шагами по ней и стукнулся коленом о кучу дров, откуда потянуло слишком хорошо знакомым запахом…

Разложение. Моя грудная клетка тотчас сжалась, сдавив легкие. К таким вещам привыкнуть невозможно…

Обломки конуры. По саду разбросаны оторванные доски, кто-то отдирал их с нечеловеческой силой. Луч моего фонаря уперся в труп добермана, приютивший странных гостей: раздутые личинки, сытые мухи. Смертоносный рой коснулся моего лица. Я еле удержался, чтобы не закричать.

Судя по оказанному мне приему, адресом я не ошибся… А что же я найду внутри?

Легкий ветерок пробежал по вершинам деревьев. Огромные руки, покрытые корой, тянулись ко мне со всех сторон, отбрасывая на землю черные тени. Казалось, ветки сейчас меня схватят…

Если я вломлюсь в дом без ордера, рискую навлечь на себя серьезные неприятности, окружной комиссар и без того уже точит на меня зубы после истории с Патриком Шартре.

Значит, лучше все-таки набрать номер дежурного… Я и набрал, но после второго гудка отключился – как только дверная ручка повернулась под нажимом моей руки.

Дверь заскрипела…

Нападение было молниеносным. Слепые лапки, шарящие по моим вискам. Шорох крыльев у щек. И все дрожит и гудит.

В первое мгновение, посветив фонарем на стены, я подумал, что это плесень, – очень уж они были мелкие и уж очень их было много, прямо несметное множество.

Комары.

Они появлялись отовсюду, сбиваясь в луче света перепуганной толпой. Они срывались с места темными гроздьями и рассыпались летучими картинами. Самые изголодавшиеся уже высасывали кровь из моих предплечий. Я раздавил сколько мог, пока шел по комнатам. Кухня, гостиная, ванная… Никого. Ни мертвого тела, ни запаха, ни беспорядка.

Когда я включил свет в столовой, насекомые облепили люстру, некоторые сгорели. Самые смелые предпочли голоду встречу с моей ладонью. Глупые твари! Я продвигался вперед, размахивая руками. На стене фотография. Парочка в обнимку на пляже. У нее длинные темные волосы, у него заметное брюшко. Приблизившись, рассмотрел снимок получше. Сомнений нет… Передо мной та женщина из исповедальни, только не мертвая и не скрюченная.

Два вопроса: во-первых, где ее муж, во-вторых, зачем убийца привел меня сюда? Я с трудом сглотнул, прижимая к щеке пистолет…

Наверху две комнаты. Супружеская спальня и еще одна, разгромленная. На стенах располосованные ножом постеры с портретами актеров: Бред Питт, Джордж Клуни, Мэтт Деймон, все без глаз. На полу стекло. Осколки лампочек. Разбитый светильник. Следы борьбы.

Трое… Их было трое. Мужчина, женщина, девушка. Одна уже в гробу. А двое других?

Я вернулся на первый этаж и, собрав последние силы, продолжил поиски. В гостиной нашел распечатанные письма, самые свежие – трехнедельной давности. Адресованы Вивиане и Оливье Тиссеран.

Ван де Вельд заметил у жертвы длинные обломанные ногти. Провела ли она все эти три недели в заточении? Где? А ее муж, вторая «Половина»? Что касается их дочери Марии… Почему убийца не упомянул о ней в своем послании?

Кирпичи, сплошь покрытые роем с опасными хоботками и шуршащими крыльями, словно бы шевелились. В жизни своей не видел столько комаров!

Ковер. Ковер из насекомых. Некоторые валялись на полу, изнуренные нехваткой крови. Другие, охмелев от голода, летали с пустым брюхом. Как они все здесь оказались, почему собрались в этой комнате? Что могло привлечь их в таком огромном количестве?

«Бездна с черными водами»! Я снова взбежал наверх. Что это может быть – ванна, умывальник, унитаз, какая-то яма? Или – колодец в саду?

Опять скатился вниз, включил наружный фонарь. Ничего. Трава, деревья, поля… Заигравшись, устаешь.

Жеманные намеки убийцы заставили меня нарушить много правил, у меня от них просто крыша уже поехала. И я, решив, что все равно зашел слишком далеко, приступил к детальному осмотру дома изнутри…

Почти уже потеряв всякую надежду, я заметил альбомы с фотографиями и наскоро их пролистал… Пляж, горы, свадьба, всякие семейные глупости… Крупный план девушки. Восемнадцать лет, зажигательная блондинка. Скульптурные формы… На других снимках – мужчина с рыбой, насаженной на гарпун. Он же – с маской и трубкой… Все тот же человек с ластами на ногах у края… У края тренировочного колодца для аквалангистов!

Обливаясь по́том, я снова взялся за письма. Где-то я видел… Вот оно! «Дайвинг-клуб Мо».

Тренировочный колодец, «бездна и ее черные воды»! Послание достреливало последние патроны. Снова взревели шины…

Тридцать минут спустя, когда бензин был уже почти на нуле, я бросил машину на стоянке и направился к маленькому домику, затерянному на меловом пустыре, где из почвы торчали лишь самые упрямые травы и выветренные кремни. Ржавые таблички указывали путь к колодцу.

Я пересекал полосы тьмы, внимательно оглядывая меловые площадки и суровые провалы, в которых надолго слепнул глаз моего фонаря.

Впереди, под лиловым рассветным небом, до самого горизонта тянулся белый саван карьера. Вырубленная в породе лестница завела меня еще дальше.

И там, в глубине, наконец – провал в узкий темный колодец с тусклой водой. На краю указатель: «Колодец Мо. Глубина 30 м».

Кругом сумрачные завесы уходящей ночи, известковые равнины. Что я здесь найду? Новое послание? След? Или… труп?

Шум поблизости, совсем рядом. Я погасил фонарь и присел, держа «глок» наготове над огромным черным зрачком. Больше ничего не слышно, только стелющийся над землей жаркий ветер, не встречая на своем пути помех, набирает силу… Я осторожно приблизился к краю пропасти и, снова включив фонарь, вгляделся в бездну. В любое мгновение могла появиться неведомая рука и увлечь меня в беспредельный мрак.

И тут они опять начали лопаться. Пузырьки… «Половина» на тридцатиметровой глубине делала промежутки между выдохами: Оливье Тиссеран, тренер дайвинг-клуба Мо, под толщей воды экономил воздух. Но что за губительная сила удерживала его внизу?

Теперь я без колебаний позвонил в бригаду, попросил срочно связаться с комиссариатом Мо, прислать машину «скорой помощи» и приготовить барокамеру.

Снова пузырьки, бусинки жизни. Что делать? Ждать?

Впиваясь ногтями в бесплодные склоны, обдирая ладони, надрывая легкие, я вскарабкался на каменное плато и рванул напрямик к складу снаряжения для дайвинга.

Замок был взломан. Прижимаясь к стене и вспарывая темноту световыми диагоналями, я приблизился к темным трепещущим существам, отчаянно бьющимся в пыльное стекло окна.

И увидел лик смерти. Сфинксы. Семь больших черных сфинксов, сбившихся в кучку.

Я быстро схватил баллон с воздухом и водонепроницаемый фонарь. Натягивать гидрокостюм было некогда. Я спрятал пистолет на шкафу, молниеносно разделся, закрепил при помощи лямок баллон на спине, привязал к ноге нож и, держа в руке ласты, помчался обратно к колодцу. В трусах и мокасинах.

Погружение… в бригаде по борьбе с бандитизмом я получил по дайвингу второй разряд, но это было в прошлом веке.

Тридцать метров! Опрокинутый десятиэтажный дом. Глубина, на которой подстерегают всевозможные ловушки: головокружение, депрессия, расстройства зрения… Кишечные газы сжимаются, воздух просачивается под пломбы и взрывает зубы. Неизвестно, что станет с моим телом.

Я огляделся. Вдали, у скал, по-прежнему никого и ничего. Ни мигалок, ни сирен. Пузырьки воздуха всплывают все реже. Десять секунд от выдоха до выдоха. Баллон у него почти пустой.

Как следует приладить маску. Отрегулировать клапан. Вдыхать ртом, выдыхать через нос… Вдох-выдох, вдох– выдох…

Снова бегут секунды… В надежде услышать голоса, в надежде, что не придется уходить под воду в одиночестве.

Все, у меня уже нет выбора – скоро пузырьки иссякнут. Вперед!

Когда я упал лицом в воду и первый раз вдохнул из баллона, в горле пересохло, меня скрутил страх – тот самый страх замкнутого пространства, который называют клаустрофобией, он лишает воздуха и сотрясает все чувства. Ночное погружение – это погружение в глубины самого себя, в опасный мир, населенный демонами и чудовищами.

Я совсем спятил. У меня с собой никакого оружия, кроме ножа. Так можно и жизнью поплатиться.

Десять метров. Черно наверху, черно внизу. Барабанная перегородка вдавливается во внутреннее ухо. Больно… Маневр Вальсальвы: рот закрыт, нос зажат, зажмуриться и выдохнуть.

Безмолвие… Нарушь безмолвие. Дыши… Сфокусируй внимание на танце пузырьков, на гуле крови, наполняющей твои артерии… Дно… Цель – достигнуть дна… Преодолеть эту смертельно опасную слабость. Найти источник жизни.

Западня. Ты подумал про западню? Впереди, позади. На меня могут напасть откуда угодно. В любую секунду. Взмах лезвия. Шланг перерезан. Смерть.

Двадцать метров. Светлячок. Светлячок в огромном враждебном небе. Глыбы воды стараются раздавить меня, размолоть, стереть в порошок. Маска давит на лицо, высасывает глаза. Все мои органы сжимаются. Легкие, пищевод, желудок.

Меня тошнит, сейчас вырвет. Я спускался слишком быстро. По правилам – пятнадцать метров в минуту. Не больше. Не больше, иначе сдохнешь, взорвешься… Безмолвие… Нарушь безмолвие… Бегут пузырьки. Течет кровь. Стучит сердце.

Сколько еще спускаться? Сколько? Где я? У меня поменялись местами понятия верха и низа… Пузырьки, смотри на пузырьки. Они поднимаются, значит ты опускаешься. Клаустрофобия. Холод глубин сковывает мышцы, превращает плоть в камень. В ушах гудит, кровь заполняет полости… Дыши. Дыши. Пятью восемь – сорок. Шестью восемь – сорок восемь. Девятью восемь… Восемьдесят… Нет… Семьдесят… семьдесят два. Страх, смерть, боль. Смех. Металл… Элоиза. Я люблю тебя, я люблю тебя… Франк… Франк Шарко, комиссар полиции. Шарк, акула. Акула живет в воде… Вдох… Я живу в воде… Выдох… Комар, хоботок, укус… Вдох… Темно внутри, темно снаружи. Выдох…

Передо мной мелькнула белая ступня. Шум, мгновенная вспышка ужаса. Потом вся нога. Сердечный ритм ускорился втрое. Шестьдесят, сто двадцать, сто восемьдесят… Паника. Я задыхаюсь. Воздух, дайте воздуха! Как надо дышать? Воздуха!.. Рот! Вдохни ртом, выдохни через нос… Еще раз. И все сначала… Слушай свое сердце… тук-тук… тук-тук… тук-тук… Вдох-выдох, вдох-выдох… вдох… выдох… Вот так… Дыши глубоко. Ты еще жив.

Человек в гидрокостюме лежал внизу, подо мной, его конечности были опутаны толстой веревкой, пропущенной через приваренные к стенке карабины. Я видел его лишь мгновениями, когда на него попадал свет моего фонаря. Теперь Тиссеран дышал непрерывно, выпуская серебристые цепочки пузырьков.

Рядом с ним два баллона с кислородом, два источника жизни, от которых змеился шланг.

В луче «маглайта» выкатившиеся из орбит глаза с кровавыми прожилками. В них ужас умирающего животного. Охваченный паникой человек трясет головой, извивается, стараясь сбросить путы. У него сорвался клапан, послышалось нечто вроде сдавленного рычания. Вода с бешеной скоростью хлынула ему в рот, будто плотину прорвало.

Я задержал дыхание, зажал ему подбородок – давай, глотни моего воздуха. Он укусил мой октопус, попытался вывернуться. Дыши, твою мать, или подохнешь! Выбора нет. Кулаком в висок. Оглушенный, он делает большой глоток воздуха. Ну вот. Успокойся…

Теперь моя очередь… Я дышу. Его очередь… Моя очередь… Его очередь…

Перерезаю веревки, они лопаются… Руки и ноги я ему не развязываю: освободившись, он попытается меня утопить.

Его очередь… Моя очередь… Вдох-выдох. Ты должен жить, слышишь? Живи! Его очередь… Глотай воздух! Глотай! Хлебни этой блядской жизни! Обхватываю его под мышками и энергично двигаю ластами. Чувствую сильное сопротивление, что-то мешает. Странно. Что его удерживает? Последний рывок – и мы отделяемся от дна.

И тут он скрывается за пузырьками. Он выпускает их сотнями, он так отчаянно вопит, что, кажется, пробивает стены безмолвия. Он отказывается от кислорода, взгляд мечется под маской. Вниз. Он смотрит вниз.

Направляю туда фонарь. Луч становится оранжевым. Смесь желтого и красного. Желтый свет моего фонаря, красный цвет его крови. Кровь течет из его левой ноги. Хлещет.

На раздумья времени уже нет! Надо рвануть! Рвануть вверх! Скорее! Как можно скорее! Забыть про ступени декомпрессии! Тридцать метров… Сейчас накопившийся в его теле азот устремится в артерии. В сердце будут разбухать пузырьки. Легкие могут взорваться. Но выбирать не приходится – или это, или жаркая ласка кровотечения… Что до меня, я рискую не меньше. Азот никого не щадит…

Работаю ногами так, что едва не рвутся сухожилия. Все мои органы взывают о помощи, легкие горят, мозг в черепной коробке расширяется. Диафрагма сокращается. Дышать невозможно… Кислорода! Вдох! Вдох! Не могу!.. Остановка дыхания. Еще десять метров… Тиссеран потерял сознание, наглотавшись воды.

Нестерпимая боль в ушах. Барабанные перепонки вот-вот лопнут…

Свет наверху. Скрещенные лучи, живые, подвижные… Невнятные голоса… Теперь крики… Поверхность воды прорвана… У меня кружится голова… Все словно отдаляется.

А потом… больше ничего…

Глаза открыты. Там, в тумане, расплывчато, окаменевшие лица, испуганные взгляды. У меня на лице кислородная маска. Сколько времени я был без сознания? Вокруг мел. Карьер…

Встаю, слегка оглушенный. Рядом со мной неподвижный Тиссеран. К его груди присосались электроды. Гидрокостюм разрезан. Электрический разряд, тело выгибается дугой… Все кончено.

День встает над лужей крови.

Солнечные лучи падают на пористый камень – он медленно впитывает красную змею, обвившую безжизненное тело…

Глава восьмая

Если бы сейчас обрушились потоки воды, если бы поднялся ураган, если бы он с корнем выворачивал деревья и срывал крыши с домов, если бы в воздухе кружило разъяренное чудище – торнадо, циклон, – возможно, я почувствовал бы свое единство с этой формой мятежа, возможно, моя ярость нашла бы выход, а не теснилась бы внутри, сотрясая мою плоть.

Санитары на фоне мелового миража засовывали труп в зловещий мешок, левая рука со сведенными судорогой пальцами еще торчала наружу. Ужас не отпускал Тиссерана до самой смерти, этой страшной смерти, сомкнувшей под толщей воды исполинскую белую челюсть.

Кровотечение вызвала струна для резки масла, обмотанная вокруг его бедра под гидрокостюмом. Невидимая, она была пропущена через крохотные дырочки в неопрене[9] и прикреплена к решетке на дне колодца. Чудовищная выдумка – как только мы начали подниматься, проволочка перерезала бедренную артерию.

Об этом, должно быть, мученик и хотел мне сказать, исходя предсмертным криком…

Вдали два полных черной ярости лица, два лица мрачнее тучи – даже восходящее солнце не заставит их просветлеть. Это Леклерк и Дель Пьеро, разбуженные самым жестоким образом. Окружной комиссар разорался, даже еще не добравшись до меня:

– Ты выдернул меня из постели и скинул на руки труп – изволь теперь внятно объяснить, что произошло!

Ситуация и впрямь могла сбить с толку кого угодно. Когда мы расставались накануне, я был почти сдувшийся, как проколотая шина, а сегодня оказался за шестьдесят километров от кабинета Леклерка, среди каменного хаоса, и только что поднялся из глубин, куда нырял за типом, чью жизнь, несомненно, сам и оборвал.

Дель Пьеро, стоявшая слева от Мартена, одернула свой безупречный пиджак. Ее тоже вытащили из постели и тоже спешно вызвали, но она нашла время подрисовать черные глаза и скрутить в тугой узел рыжие волосы. Красота и порядок.

Я стал рассказывать с самого начала… Послание, вырезанное на церковной колонне… Поездка к Полю Лежандру… «Тимпан Блудницы»… Совмещение частей шифра, которое привело меня в Шом-ан-Бри… А потом сюда, к бездне с черными водами.

– Вы говорите, вторую половину шифра украли? То есть у нас не осталось никаких следов?

У комиссарши особый дар – ударить по больному месту со стервозным шиком.

– Не повезло… – ответил я, даже не пытаясь скрыть, что устал до предела. – Оказался в неподходящем месте… в неудачное время…

– Вот потому и необходимо выезжать с группой. Для чего, по-вашему, существуют правила?

– Но…

– Вы позволите? – задал ей риторический вопрос Леклерк, отводя меня в сторонку.

Дель Пьеро демонстративно отвернулась и щелкнула зажигалкой.

– Послушай, Шарк, – начал окружной комиссар. – Сделаем так, как обычно делают в подобных ситуациях. Поедешь с нами на Орфевр, запишем твои показания и попробуем разгрести эту кучу дерьма.

– Допрос по всем правилам, да?

– А ты что, вообразил, будто закон не для тебя писан? Ты теряешь улики, посреди ночи вламываешься без ордера в чужой дом, переворачиваешь там все вверх тормашками, после чего встречаешь нас весь в крови и с умирающим на руках! Да окажись на твоем месте любой другой – он уже был бы за решеткой! Радуйся, что мы так спокойно ко всему отнеслись! Что еще за игры, чтоб тебя!

Дель Пьеро, с сигаретой в зубах и скрещенными на груди руками, топталась у окровавленного края колодца, в нескольких метрах от нас, она явно не упустила ни словечка из нашего разговора.

Комиссарша меня не любила, и я ее не любил. Когда наши взгляды встретились впервые, в меня словно молния ударила… но страсть не вспыхнула.

– Но мне ничего не оставалось, кроме как нырнуть туда! Этот тип экономил воздух, который мог в любую минуту закончиться! Все, чего я хотел, – не дать ему утонуть!

– И не дал, с этим ты отлично справился! – вяло махнул рукой Леклерк. – Только дело-то не в том. Дель Пьеро права, тебе надо было сразу вызвать группу. Кто будет уважать закон, если мы сами перестанем соблюдать правила?

– Все произошло слишком быстро… Это послание было настоящей ловушкой, я продвигался вперед вслепую, без уверенности… Я не хотел этого. Ни в коем случае не хотел… Их дочь… Надо искать их дочь… Она у него… И одному Богу известно, что… – бормотал я, но Леклерк уже удалялся, поднимая облачка белой пыли.

Дело шло к полудню, и у меня было единственное желание: свалить, сбежать куда подальше от всех этих скорбей. Инспекторы, терзавшие меня вопросами, отняли последние силы. Вот так всегда: хочешь сделать как лучше, а оказываешься пособником убийцы, который находит множество способов нанести удар.

Сегодня я убил ни в чем не повинного человека, и его вытаращенные за стеклом маски глаза пополнят каталог самых мрачных моих воспоминаний.

Мертвецы… Всегда и везде мертвецы…

Леклерк отстранил меня от работы – вплоть до новых распоряжений, до тех пор, пока не появятся неопровержимые доказательства того, что я говорил правду. Соответственно, меня лишили допуска к делу, которое уже называлось делом Тиссеранов, и в расследовании, накалившем благодаря своему крайне причудливому характеру обстановку в доме 36 по набережной Орфевр, мне придется довольствоваться жалкой ролью зрителя.

Разочарованный зритель возвращался домой, чтобы там предаться черным мыслям, и, поднявшись на свой этаж, внезапно вспомнил про девочку, которая со вчерашнего дня не может попасть к себе в квартиру.

Я мигом скатился вниз. Никто не отозвался – ни в седьмой, ни у Вилли. Мне решительно ни в чем не везло.

Телевизор тихо потрескивал, я хотел его выключить и уже дотронулся до кнопки, когда услышал:

– Нет! Не трогай! Пусть работает!

Я вздрогнул. Девочка сидела по-турецки среди запыхавшихся поездов и пялила глаза на экран, где мельтешил серый снег. Рядом «Фантометта» ждала, пока к ней не протянется нетерпеливая рука. Колени у меня подогнулись, и я чуть не сел на пол.

– Но… – Я показал на дверь. – Как же ты вошла? Я запер на ключ!

– А я никуда и не выходила. Когда ты пошел поговорить с соседом, я спряталась под кровать! – ответила она, не отрывая взгляда от телевизионных помех, и хихикнула.

– Но что…

– Да тише ты! Помолчи!

Мне это снится! Франк Шарко, более чем зрелый мужчина за сорок, отступает перед десятилетней девчушкой! Я выключил телевизор и, перешагнув через рельсы, пристроился на коленях рядом. Малышка опустила голову, на глазах у нее выступили слезы.

– Что случилось?

Слеза покатилась по щеке.

– Ты очень надолго ушел… Ты не должен больше оставлять меня одну, я так боялась!

Что делают в подобных случаях? Мне хотелось погладить ее по головке, прижать к себе, успокоить, пусть даже и неуклюжими словами.

Но… я не мог… Мне все еще было слишком больно от любого прикосновения. Элоиза. Элоиза, девочка моя… Я чуть не разревелся следом за девчушкой, сердце сжалось от горя, но все-таки я справился с собой, сделав глубокий вдох.

Надо изобразить суровость.

– А твоя мама? Она же, наверное, волнуется!

– Мама? Мама встречается с одним дяденькой, – недовольным голосом ответила девочка. – Со странным таким дяденькой, неприятным. И часто после работы подолгу торчит у него!

– Но кто же тогда занимается тобой? Ты же не хочешь сказать, что…

– Я уже большая! Я сама могу справиться! Мама всегда так говорит!

Я потерял семью при чудовищных обстоятельствах, я бы тысячу раз отдал жизнь, чтобы хоть на мгновение поверить, что они счастливы там, наверху… А рядом с этим бессловесным страданием матери бросают своих детей, отцы бьют…

– Паршиво выглядишь, – сообщила она, помолчав. – Шел бы ты спать.

И тут я, сам себе удивляясь, расхохотался как ненормальный: наглости у этой девчонки на десятерых!

– Я должен найти какой-нибудь способ связаться с твоей мамой. Ну, не знаю, надо же сказать ей, что у тебя все в порядке, просто дверь захлопнулась и ты осталась снаружи. Надо же ее предупредить! Поверь мне, перепуганная мать – это похлеще цунами!

Она засунула палец в нос.

– Слушай, ты можешь включить телевизор?

Я покорился ее желанию – ни дать ни взять безвольный папочка, балующий ребенка.

– Нет, переключи обратно на тот канал!

– На тот, где снег?

– Да! Мы разговаривали, а ты нам помешал!

А у нее богатое воображение… Я чиркнул спичкой.

– При детях не курят! – Она погрозила мне пальцем. – У меня слабые легкие. И знаешь, я уже подсчитала. По пачке в день – это все равно как если бы ты за год выкуривал сигарету длиной в километр!

Ее глаза поблескивали, словно агаты. Такие изумительные девочки-полукровки рождаются иногда в нищих семьях с неустроенным бытом…

Я наклонился, чтобы уловить ее нежное дыхание. Оно у всех детей совершенно одинаковое, и достаточно закрыть глаза…

Элоиза…

Внезапно я опомнился:

– С кем это ты разговаривала?

Она улыбнулась, сверкнув белоснежной эмалевой гаммой с недостающими нотками.

– Ну и глупый же ты! Это она попросила меня двигать поезда! Вообще-то, ей больше нравятся паровозы, особенно «Distler-40» и «Buco magenta», но мы не знали, как их запустить, и пришлось довольствоваться электричками. Почему ей нельзя было к ним прикасаться? Игрушки – для детей, а не для больших дураков вроде тебя!

У меня от каждого слова этой девочки перехватывало горло, и, хотя я продолжал улыбаться, мне стало тревожно.

– Откуда ты это знаешь?

– Что знаю?

– Названия поездов! Вчера ты и понятия о них не имела!

– Да не ори ты так! Мне Элоиза рассказала. Ей очень нравилось, Элоизе, когда ты с ней играл…

Ноги у меня подкосились, не выдержав тяжести моего изумления. Некоторые имена дарят радость, другие – как Сюзанна или Элоиза – разрушают, сотрясают, заставляют сердце кровью обливаться.

Объяснение… Найти объяснение. Я изо всех сил напрягал память, но, сколько ни старался, этого детского личика не вспомнил. Оно ничего мне не говорило.

– Как ты могла познакомиться с моей дочерью? Я… я в последние годы не жил здесь!

Завибрировал мобильник. Леклерк… Как всегда – не вовремя.

– Секундочку! – рявкнул я в трубку, потом, обращаясь к девчонке, приказал: – На этот раз никуда не исчезай – нам с тобой надо кое-что прояснить!

В ее глазах сверкнули молнии.

– Ты опять оставишь нас одних? Ты ее рассердишь, и она уйдет!

Не слушая, я закрылся в кухне, подальше от вздохов локомотивов и журчания крохотных водопадов. Из трубки донесся лай Леклерка:

– Приезжай как можно быстрее! Для медицинского обследования! Это… Нет, погоди…

По ту сторону перебивающие друг друга голоса, телефонные звонки, стук дверей… На фоне всей этой неразберихи Мартен продиктовал мне адрес парижской паразитологической лаборатории.

– Здесь все на ушах стоят! – кричал он. – Мы вляпались как зеленые новички! Черт! Давай скорее сюда! Встречаемся ровно в три! Что? Что? – Он все время отвлекается, со сколькими людьми он говорит одновременно? – …Возможно, этот псих сделал нам большую подлянку и у нас в крови теперь эта дрянь! «…Берегись дурного воздуха»! Там же было написано, в твоем послании, там же было черным по белому написано! «Дур…»

Ничего не понять. Между нами гудит реактивный двигатель «конкорда».

– Алло! Алло!

Ну и бардак!

– Алло! Алло!.. Черт!

Отсоединяюсь и заново набираю его номер. Оставьте голосовое сообщение. Еще немного – и мой мобильник вылетел бы в окно. Я мало что разобрал, но ясно услышал в голосе Леклерка ужас смертника.

Паразитологическая лаборатория… В горле комок. Голова пылает. Иду в гостиную. Девочка… Куда она опять запропастилась?

Электрички, заходясь гудением, катят по рельсам… Я отключил ток, питающий железную дорогу, заткнул наконец проклятый телевизор и, нагнувшись, заглянул под кровать. Никого.

– Ты выиграла, хитрюшка. Давай вылезай уже, хватит прятаться! Мне пора уходить.

Обозлившись, распахиваю все дверцы, обшариваю кладовку и стенные шкафы. Эта малявка могла проскользнуть куда угодно, даже сквозь стену!

Так и не нашел. Ну и к черту!

Умываюсь, начинаю переодеваться… и тут мне бросается в глаза волдырь от комариного укуса на левом предплечье. В голове вспыхивают слова судмедэксперта: убийство совершено не на поверхности… а внутри ее тела.

Я вспомнил, что было в доме Тиссеранов. Шелест крыльев в леденящей тишине. Сотни насекомых.

И от всей души пожелал себе ошибиться…

Глава девятая

Ровно в три часа дня Леклерк собрал нас в приемной лаборатории. Дель Пьеро, Сиберски, трое из научной полиции, два инспектора и я.

Взгляды у всех затуманены тревогой, потому что за стеной люди в белом смотрят в электронные микроскопы или впиваются в мышек ядовитыми иглами. Здесь, в самом сердце столицы, изучают эпидемиологию паразитарных болезней, передающихся векторным путем. Стараются, например, понять, почему некоторые зараженные животные, носители инфекции, не поддаются смертельным для людей болезням.

В этой зоне белого кафеля, бронированных дверей и прикрытых масками лиц пахнет дезинфекцией, чрезмерной чистотой, а точнее сказать: так и шибает в нос невидимой опасностью…

Окружной комиссар прочистил горло. По его лбу крупными каплями катился пот.

– Поскольку не все вы владеете информацией на одном и том же уровне, повторю объяснения с самого начала. Анализы крови Вивианы Тиссеран, женщины, которая была найдена мертвой в исповедальне, равно как и результаты вскрытия, показали, что она стала жертвой одной из самых опасных форм малярии. Паразит в течение десятидневного инкубационного периода находился в ее печени, затем – менее чем за две недели – с ней расправился. Как сказал Ван де Вельде – бомба замедленного действия…

Мы похолодели. Все бессознательно принялись почесывать кто руку, кто ногу, кто затылок. Я увидел, как переменился в лице Сиберски.

А Леклерк продолжал:

– Малярия – ее название идет от средневекового итальянского mala aria, «дурной воздух», – передается через посредничество особого рода комаров, анофелесов. Именно этих насекомых наши лаборанты обнаружили в Шом-ан-Бри, в доме Тиссеранов. Анофелес заражает человека, когда сосет кровь.

Окружному комиссару было не привыкать к опасностям, но на этот раз он не мог скрыть отчаяния. Дель Пьеро кусала пальцы, остальные – и я в том числе – весь кулак. Комары ни одного из нас не пощадили.

Посыпались идиотские вопросы и высказывания:

– Что теперь с нами будет?

– Нам нужны лекарства, антибиотики!

– Не может быть! И что теперь – объявят карантин?

Леклерк попытался утихомирить собравшихся:

– Сейчас придет специалист, он подробно расскажет о способах борьбы с опасностью, которая нам угрожает.

– Малярия! Малярия! Да как такое возможно? – твердила перепуганная Дель Пьеро. – Во Франции не бывает малярии! Откуда взялась эта гадость? Черт!

– Во всем этом еще предстоит разобраться. Службы здравоохранения, ВОЗ и ученые разных специальностей уже подключились к работе. Они сообщат нам, насколько велик риск.

– Риск?! Насколько мне известно, от этого подыхают! А если не сдохнем, так нас до конца жизни будет трепать лихорадка! Я ведь не ошибаюсь, а, комиссар?.. Не ошибаюсь?

Окружной комиссар не ответил. Он сел на скамью лицом к нам, свесил руки между колен.

– Есть опасность распространения? – спросил я, почесывая ухо.

– Мне сказали, что эти насекомые – эндофаги, – ответил Леклерк, – они остаются внутри первого помещения, в какое проникли. Видимо, это должно уменьшить опасность распространения инфекции в Шом-ан-Бри… В любом случае пока требуется строжайшая секретность! Никто ничего не должен знать. Даже ваши семьи. Приказ министерства.

– Бред какой-то! – закричал Сиберски. – Как, по-вашему, я смогу скрыть это от жены?

– Как-нибудь выкрутишься. Малейшая утечка – и немедленно поднимется паника. Службы неотложной помощи захлебнутся, начнется психоз, и все это немедленно разнесут средства массовой информации.

Вошел какой-то тип на коротеньких ножках и в слишком длинном халате, маленькие круглые очки в роговой оправе с трудом держались на его орлином носу, и вид у мужика был очень серьезный.

– Добрый день всем, я профессор Дьямон, специалист-паразитолог.

– Вы уж простите, что не встречаем вас аплодисментами, – язвительно прошипел один из инспекторов, – и давайте сразу к делу, хватит тянуть резину! В двух словах: мы умрем?

– Мы сделаем все возможное, чтобы этого не случилось. Если лечение малярии начать вовремя, она не смертельна.

– Расскажите поподробнее, доктор! Что с нами будет? Чем нас станут лечить – антибиотиками?

– Антибиотики – не панацея, и малярию ими точно не лечат!

Профессор уселся на стол, выпрямил спину.

– Первое, что вам следует знать: зараженный анофелес не обязательно является переносчиком паразита. Имеется множество сложных факторов, и основной из них – возраст комара. У сорока процентов исследованных нами самок найден Plasmodium falciparum, худший из четырех паразитов, заражающих малярией, и в то же время наиболее распространенный. По иронии судьбы Plasmodium falciparum имеет форму кольца, и это – вкупе с крохотным размером – позволяет ему проходить даже в самые тонкие кровеносные сосуды, а следовательно – проникать в мозг. Исход вам понятен.

Все затаили дыхание. Мысленная пытка, такое чувство, будто мы оказались в зале, где совершается казнь, не зная, кому предстоит погибнуть. А профессор уточнил:

– Ваши шансы заразиться равны, скажем, двадцати из ста.

– Двадцать процентов! Черт! – заорал Сиберски. – Нас здесь девять человек! Значит, двое из нас могли заразиться! Какая-то блядская русская рулетка!

Дель Пьеро осела на стуле, закатила глаза:

– Извините… здесь… такая жара…

– Сожалею, но эти помещения не оборудованы кондиционерами, – объяснил ученый. – Сейчас мы пройдем в лабораторию, там прохладнее, и я вкратце расскажу вам о развитии болезни. Очень важно, чтобы вы всё хорошо поняли до того, как встретитесь с врачом, который назначит соответствующее лечение.

Мы, унылые, серьезные и безмолвные, выстроились друг за другом и, будто скот на бойню, потянулись по коридорам. С ума сойти, как рушится жизнь, стоит только в неудачное время оказаться в неподходящем месте. Вот в таких случаях и хочется палить. Пристрелить этого вора, крадущего жизни. Без всякой жалости…

Вот наконец отсек, посвященный Plasmodium falciparum, vivax, ovale и malariae[10]. Белые стены, белые полы, резкий свет неоновых ламп, сотрудники в масках. На стенах большие плакаты, показывающие стадии развития комара. Яйцо, личинка, куколка, имаго… Медленное созревание человекоубийцы.

– Анофелес – единственный переносчик Plasmodium falciparum, человек – его единственный хозяин, – начал Дьямон. – Этот паразит существует постольку, поскольку существуем мы. Нет людей – нет и малярии…

Он указал на фотографию насекомого, увеличенного до человеческого роста. Выпученные глаза, омерзительные волоски, несущий разрушение хоботок, похожий на титановое сверло.

– Видите ли, зараженный экземпляр, кусая вас, впрыскивает слюну, которая растворяется в вашей крови, и тогда в вас проникает паразит: микроскопический организм, который мог бы навести на мысль о троянском коне. Не проходит и получаса, как он уютно устраивается в вашей печени и там, невидимый, в течение инкубационного периода, который продолжается обычно от шести до двадцати дней, множится, превращаясь в сотни тысяч одноклеточных паразитов. Сейчас, с клинической точки зрения, у вас могут быть скрытые симптомы…

– Вы хотите сказать, что в течение инкубационного периода никакие ваши технологии не помогут узнать, заболели мы или нет? – Сиберски нервно хихикнул. – А как же… все эти микроскопы? Все эти электронные аппараты?

– В том и состоит особенность малярии, что это убийца, достигший совершенства, дорогой мой. Иначе мы бы давно ее победили.

Лейтенант прижал руку к животу, на глаза у него навернулись слезы. Может быть, паразиты внутри нас начали размножаться. Сколько уже тысяч? Дьямон показал на плакаты с циклами эволюции.

– Plasmodium будет развиваться внутри печени на пространстве не больше миллионной доли волоса. Искать его – с соблюдением всех пропорций – все равно что искать монетку на дне Средиземного моря. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему его невозможно обнаружить. Но продолжу. За инкубационным периодом следует период инвазии – начинается болезнь. Паразиты попадают в кровь, красные кровяные шарики лопаются. Теперь на заболевание указывает анализ крови, кроме того, оно проявляет себя лихорадочным состоянием и головными болями – примерно так, как бывает при тепловом ударе. К сожалению, в это время нередко оказывается, что вмешательство запоздало. Вот потому каждый из вас немедленно отправится к врачу, который подберет ему таблетки, предположительно убивающие паразитов, в соответствующей дозировке.

– Предположительно? – дрогнувшим голосом переспросил я.

– Паразиты мутируют и адаптируются. В некоторых местах, в частности в странах третьего мира, существуют, например, зоны резистентности к хлорохину или даже полирезистентности.

– Там невосприимчивые комары? А наши?

– Именно это мы сейчас и определяем. Если «ваши» окажутся невосприимчивы к хлорохину, будете принимать мефлохин. Но должен вас предупредить, что стопроцентного излечения не гарантирует ни один препарат.

Все зашумели, но почти сразу же стихли. Сиберски, схватившись за голову, отвернулся. Леклерк старался сохранить лицо перед своим войском:

– А в том, что касается нашей… нашей профессиональной деятельности… Как нам… Я хочу сказать…

– Вы можете продолжать работать, хотя некоторые побочные действия препарата бывают весьма неприятны – как, скажем, диарея или желудочные боли… Я даже посоветовал бы вам максимально себя занять, чтобы поменьше… к себе прислушиваться… Если не считать профилактических мер, сделать все равно ничего нельзя, и остается только ждать…

– Это подло… настоящая подлянка… – простонал кто-то.

Дьямон сделал вид, будто не слышал:

– Через десять дней у вас начнут ежедневно в течение месяца брать мазки – это чтобы проверить, не распространяется ли у вас в крови паразит. Возможно, благодаря принятым мерам вы так никогда и не узнаете, были вы заражены или нет, но зато выживете… высвободитесь из этой… поистине дьявольской западни.

Он показал нам отдельные кабинки:

– Идите туда, вами займутся врачи.

Все чуть ли не бегом сорвались с места и тут же скрылись из виду. Остались только мы с Леклерком, который удержал меня, положив руку на плечо:

– Погоди секундочку! Ты возвращаешься на работу, твои показания признаны убедительными. Уровень азота в крови Тиссерана доказывает, что его погрузили в воду ровно за два часа до того, как ты поднял его на поверхность. А примерно в это время человек, живущий рядом с церковью в Исси, был разбужен звоном стекла и криками. Он выглянул в окно и записал номер машины, водитель которой – то есть ты – размахивал пистолетом…

– Тех, кто на меня напал, задержали?

– Пока нет…

Я немного подумал:

– Странно… Я нахожу послание, на меня нападают, и Тиссерана тут же спускают на дно колодца…

– Ты хочешь сказать, что…

– В баллонах у него почти не оставалось кислорода. Все было сделано с таким расчетом, чтобы он отдал концы у меня на руках. Что, если убийце сообщили о моей находке за тимпаном, чтобы он мог вовремя опустить Тиссерана на дно? Возможно, нападение этих троих было подстроено…

– Но… зачем?

– Для того, чтобы его пророчество сбылось. Мы имеем дело с типом, который последовательно осуществляет все, что задумал… И мы сами – явное доказательство этого.

По обе стороны прохода над кабинками загорались красные лампочки, означающие «занято». Открыв передо мной дверь, Леклерк прибавил:

– Мы подключили Центральное управление по розыску пропавших без вести. Ты был прав. Он удерживает у себя дочь Тиссеранов Марию, девятнадцати лет. Он взялся за целую семью… Боюсь, скоро мы получим еще один труп. – В паузе между двумя последними фразами Леклерк подтянул рукав сорочки и почесался. – Придется быть профессионалами и пахать, несмотря на… эту штуку… В надежде на… Ну, в общем, ты понимаешь, что я хочу сказать…

– Да, понимаю…

– Я добился разрешения, чтобы кого-то из старших по званию допустили в лабораторию П-три, где исследуют все виды живых паразитов. Она здесь, у нас под ногами. У меня полный завал, Дель Пьеро координирует направления поисков… Узнай там что-нибудь. Понаблюдай, поизучай мерзких тварей. А главное – постарайся понять, каким образом этой сволочи удалось добыть целую армию комаров-убийц.

Оказавшись в кабинке в полном одиночестве, я рухнул на деревянную скамеечку. Вирусы, бактерии… Невидимые враги – и непобедимые, даже если натравить на них всю полицию мира. Программируемые. Способные убивать, даже не прикасаясь. Новое поколение убийц. Какой-то человек откуда-то ими управлял и выбрал нас своими жертвами… А если эти мерзкие, как сказал Мартен, твари окажутся невосприимчивыми? Если он и до такого додумался?

Я вспомнил Вивиану Тиссеран: сейчас уже ясно, что она умерла от последнего приступа лихорадки. Возможно, он заразил ее, а потом смотрел, как она медленно умирает в исповедальне под взглядом Христа. Я вспомнил обломанные ногти жертвы, представил себе темную комнату, в которой преступник держал ее много дней, пока лопались ее красные кровяные шарики. А муж Вивианы? Эти два страшных часа на тридцатиметровой глубине, когда вся жизнь, должно быть, прошла перед его глазами. За что ему такое наказание?

Пророчество, о котором говорил Поль, сбывалось. Послание, слово за словом, открывало свои тайны, погружая нас в беспросветный ужас.

Все только начинается. Если он заставил родителей вытерпеть такие муки, то какая жестокая, бесчеловечная пытка была уготована дочери?

Глава десятая

Шарль Дьямон – все в том же длинном халате, из-под которого виднелись все те же коротенькие ножки, – встретил меня у входа. Выглядел профессор забавно, но человеком оказался интересным и очень образованным. Пока он вел меня к дверям лифта, укрытого за двумя шлюзами со сканерами сетчатки, я выслушал мини-лекцию о мухе цеце, зверюшке, вызывающей сонную болезнь, и подумал, что говорит он о крохотных существах, которыми занимается, с почти неприличной страстью.

У лифта на нас уставились камеры.

– Калипсо Брас, инженер по информатике лаборатории П-три, ждет вас в подвале. Что бы ни случилось, – Дьямон ткнул меня пальцем в грудь, – не снимайте с себя беджик, а главное – следуйте инструкциям. Там, куда вы попадете, работают с опасными патогенными микроорганизмами. На самых нижних уровнях подземной части лаборатории вы увидите зараженных насекомых в условиях, близких к их естественной среде обитания. Малярия, желтая лихорадка, лихорадка денге, японский, или комариный, энцефалит – все от них! Расспросите сотрудников, составьте себе представление – и поднимайтесь ко мне в кабинет. В вашем распоряжении час…

Лифт пополз вниз… Высадка на другой планете, во враждебном мире, где человек, самое хищное из всех созданий, низводится до состояния самой безответной жертвы. Я – со своим пистолетом и полицейским удостоверением – казался себе посмешищем…

Высоченная сенегалка Калипсо Брас была полной противоположностью коротышке Дьямону. Ее гладкая, лоснящаяся кожа напоминала в падавшем с потолка бледном свете драгоценные породы африканской древесины. Шапочка, фартук, мягкие туфли на длиннющих ногах… Она олицетворяла два мира: мир сильной, властной женщины и мир диких непредсказуемых земель.

Калипсо протянула мне марсианский костюм и объяснила, что меня ждет:

– Для начала вы испытаете довольно серьезное расстройство слуха, потому что нам предстоит пройти через два шлюза с пониженным давлением. При непредвиденном сообщении с внешним миром этот перепад давления вызывает приток воздуха, которым возбудитель инфекции оттесняется вглубь лаборатории. Я советую вам зажать нос, сглотнуть и…

– …выдохнуть через ноздри. Знаю. Я довольно долго занимался подводным плаванием.

Она кивнула. Пока я переодевался, она набрала код, повернула одновременно две рукоятки, зашипел воздух…

И хотя я зажал пальцами нос, в ушах стрельнуло.

– Ну вот, – несколько мгновений спустя сказала сенегалка, – теперь можете дышать нормально. Очень было больно?

– Бывало и похуже.

– В инсектарии не отходите от меня и ни к чему не прикасайтесь, кроме как взглядом. Если вас терзают какие-нибудь вопросы, не стесняйтесь, спрашивайте. А сейчас поднимите руки и закройте глаза. Через эти дырочки вас опрыскают репеллентами. Они без запаха…

Я исполнял ее распоряжения, охваченный сладким страхом, как ребенок, который впервые отправляется в пещеру ужасов.

Мы шли по длинным коридорам со стенами из небьющегося стекла, разделенными тяжелыми металлическими дверями, со всех сторон нас обдували струйки воздуха.

По ту сторону стекол – наглухо закрытые помещения, по ним ходят туда-сюда люди в оранжевых комбинезонах. Другие наблюдают за ними, сидя за мониторами и сами находясь под прицелом укрепленных на стенах видеокамер. Смотритель смотрит за смотрителем, который смотрит за смотрителем, и за всеми ними присматривает смотритель…

– Не так хорошо видны, как пули из револьвера, но убивают куда вернее, – улыбнулась Брас, показывая на пробирки с культурами.

Я сощурился:

– Мы, как и вы, сражаемся с убийцами, но наш противник более… экспрессивен… Страшно подумать, что подобные создания находятся в руках сумасшедшего.

Походка Калипсо, в отличие от моей, была уверенной.

– На самом деле больше всего нас беспокоит не биотерроризм. Еще при Жоспене[11] были разработаны серьезные планы – в их числе «Биотокс», против заражения оспой, а в рамках другой программы, «Пиратокс», проводились учения в парижском метро. Вода у нас защищена хлором, который уничтожает ботулиновые токсины, созданы запасы вакцин против тяжелых инфекционных болезней, например брюшного тифа, и при малейшей тревоге эти вакцины будут распределены между всеми больницами… Нет, самые большие опасения у нас вызывает психотерроризм. Положите в конверты споры сибирской язвы, отправьте свои «послания» нескольким правильно выбранным людям – и готово дело. Пусть заразиться сибирской язвой обычным путем практически невозможно, и она поддается лечению антибиотиками, и культивировать ее переносчиков очень трудно – психоз тем не менее остается.

– Точно такой же психоз способны вызвать и наши милые анофелесы. Неоправданный страх перед «французской малярией». Вот почему так важно сохранить все в тайне, – напомнил я, а Брас перешла на шепот:

– Если бы вы знали обо всем, что происходит и о чем вам не рассказывают… Помните Менада, одного из сыновей имама Шеллали Беншеллали? Он занимался изготовлением рицина[12]. Чеченский след, видимая часть огромного террористического айсберга… В прессе информация появляется, когда дело успешно закончено, то есть менее чем в пяти процентах случаев. А все остальное обходят молчанием…

Я кивнул, соглашаясь:

– Расскажите мне об этой разновидности комаров. Если они не водятся в нашей стране, то как вышло, что в доме Тиссеранов обнаружено несколько сотен экземпляров?

– Иногда анофелесы проникают на нашу территорию просто потому, что санитарный контроль недосмотрел. Насекомые прибывают в багажных отсеках самолетов и рассеиваются в окрестностях аэропортов, как результат – каждый год регистрируется десятка полтора случаев «аэропортной малярии». Не далее как в мае нынешнего года женщина, живущая в пятнадцати километрах от Руасси, заболела малярией, вызванной Plasmodium malariae, хотя никогда не покидала Францию. Два года назад умер от малярии мужчина, живший на высоте шестисот метров и тоже никогда никуда не выезжавший… Известны и другие, правда очень редкие, случаи – и ни один из них так и не нашел объяснения. Выдвигаются гипотезы о существовании полирезистентных штаммов, которые переносит ветер или перевозят транспортные средства, но службы здравоохранения сходятся на том, что пока ничего определенного сказать нельзя. – В конце бесконечно длинного коридора моя спутница набрала еще один код. – Что же касается количества комаров в доме этой семьи… Нет, столько насекомых в багажном отсеке ввезти не могли. И каким бы невероятным ни показалось это предположение, я уверена, что они… выведены в питомнике.

– В питомнике… Как те сфинксы «мертвая голова»…

Большие черные глаза Калипсо стали совершенно круглыми.

– Вы еще и бабочек нашли?

– Оба раза на теле или рядом с ним было обнаружено по семь бабочек… Можно ли украсть носителей инфекции из вашей лаборатории?

Она развела руками:

– Оглядитесь кругом! Все эти камеры! А обязательный обеззараживающий душ, а шлюзы с перепадом давления и еще куча проверок, которые надо пройти перед тем, как подняться на поверхность? Нет, это невозможно!

– На самом деле не существует ничего невозможного… Сколько во Франции таких лабораторий, как ваша? – Я старался собрать как можно больше сведений.

– Есть одна-единственная, надежно защищенная и недоступная П-четыре в Лионе и около сотни П-три. Но если говорить только о тех, где занимаются паразитами, их всего с десяток, а в Париже только одна из них, наша.

Мы вошли в инсектарий – тропические джунгли под парижскими улицами. За стенами из плексигласа играли хлорофилловые узоры, шуршали, сплетаясь, лианы. Темные тучи насекомых кормились на лужах стоячей зеленой гниющей воды, а на ветках потешно гримасничали капуцины.

– А обезьяны здесь зачем?

– Как бы вам объяснить… Сильно упрощая, можно сказать, что мы пытаемся разобраться, каким образом приматы участвуют в распространении болезней. Видите ли, все эти капуцины – переносчики плазмодия, и при этом они совершенно здоровы. А человек давно бы умер… – Брас приложила руку к стеклу, один из самцов тут же кинулся к перегородке и прижал к ней с той стороны свою крохотную пятерню. Шерстяной комочек и создание из черного дерева необъяснимым способом что-то друг другу сообщали. – К тому же, – обернулась ко мне Калипсо, – они снабжают кровью наших насекомых.

У некоторых комаров животы и впрямь раздуты от гемоглобина. Я показал на кишащую личинками лужу и, почесывая голову, спросил:

– Вы говорите, кража насекомых из лаборатории исключена. А вырастить собственную колонию анофелесов возможно?

Моя собеседница посмотрела на монитор, где мерцали сотни цифр, и выключила компьютер.

– Сырость, тепло, кровь – дьявольская троица. Для размножения личинок, обитающих в водной среде, необходима стоячая вода. За теплом этим летом далеко ходить не надо: такая жара… А что касается крови… Мышь, кошка, собака, обезьяна – любое животное подойдет. Остальное сделается само собой: самка анофелеса каждые три дня в течение всей свой жизни, то есть около месяца, будет откладывать по две сотни яиц и…

Я судорожно сглотнул.

– Вы… вы хотите сказать… что за несколько недель от одного самца и одной самки можно получить армию в несколько тысяч насекомых-убийц?

Она сдержанно улыбнулась:

– Ну, это вы хватили! Нет-нет! Плазмодии по наследству не передаются, все личинки всегда здоровы – и слава богу! Не то человеческий род давно был бы истреблен!

Я нахмурился:

– Однако профессор Дьямон упоминал о сорока процентах зараженных анофелесов…

– Да, и это странно, потому что единственная возможность для особи сделаться переносчиком болезни – высосать кровь у носителя малярии.

Мне стало трудно дышать, и я спросил дрогнувшим голосом:

– Вам известно, что мы нашли женщину, умершую от этой болезни?

– Конечно. В церкви – вы о ней?

В голове моей уже складывались сценарии один другого чудовищнее, и тело в ответ покрылось гусиной кожей.

– Вам нехорошо, мсье Шарко?

Я прислонился к стене:

– Извините… Я почти не спал. И потом… не каждый день узнаешь, что можешь умереть от малярии.

Калипсо сняла шапочку, тряхнула своей невероятной смоляной гривой и снова упрятала волосы под белую ткань.

– Не стоит нервничать, пока вам ничего не угрожает. Даже если вы в самом деле заразились, у паразитов сейчас инкубационный период, и весьма эффективный препарат, который вам назначен, должен очень быстро помочь.

– Ага, должен! При условии, что мои анофелесы не окажутся резистентными и что сам я не попаду в процент неизлечимых! Так ведь?

– Так, если вы предпочитаете видеть все в черном цвете.

Мне с трудом удалось вернуться к делу:

– По словам судмедэксперта, жертва проглотила большое количество меда. Считается, что это привлекло сфинксов, а можно ли сказать то же самое о комарах?

Она кивнула:

– Цветочный мед, необработанный, в естественном состоянии содержит молочную кислоту, органическое соединение, которое возбуждает и привлекает комаров. При этом съеденный мед – благодаря высокому содержанию в нем сахара – очень быстро усваивается организмом, молочная кислота, так же как минеральные соли, витамин С или аммиак, попадает через поры кожи в пот – и укус гарантирован. – (Никогда не думал, что человек с темной кожей может так побледнеть…) – Понимаю, к чему вы ведете… Вы думаете, эта женщина послужила… резервуаром для плазмодия?

– Вы выращиваете здоровых анофелесов, похищаете человека, зная, что он болен малярией, спускаете на него тучу комаров, а для того, чтобы укусов было больше, пичкаете жертву медом и… бреете ее с ног до головы: череп, брови, волосы на лобке… Затем, когда, по вашим расчетам, до смерти жертвы остается четыре или пять дней, вы, располагая к этому времени неограниченным запасом переносчиков болезни, ее изолируете. Следы от комариных укусов исчезают, не оставив на теле никакого следа, а следствие заходит в тупик… Логика безупречная…

Я не осмеливался даже вообразить, что пришлось вытерпеть этой женщине. Комары истязали ее целыми днями: налетали со всех сторон гудящими тучами, облепляли голову, лицо, половые органы, высасывали отовсюду кровь, ползали по веревкам, которыми были стянуты руки и ноги… Сколько дней она промучилась? Сколько?

Брас стиснула губы, было заметно, что ей очень не по себе. В конце концов она проговорила, не сводя взгляда с двух капуцинов, искавших блох у третьего:

– Если у жертвы была выявлена малярия, это непременно должно быть записано в ее истории болезни! Найдите людей, у которых был доступ к ее медицинским документам: врачей, эпидемиологов, больничный персонал, компьютерщиков, – и вы найдете преступника! Надо любой ценой его задержать!

– Не думаю, что все так просто… – вздохнул я, потеребив бородку.

– Да почему же?

Я вспоминал послание, вырезанное три месяца назад на верхней части колонны.

«Тимпан Блудницы» – отсылка к жертве… «Бездна и ее черные воды» – литературное описание пути к ее мужу… Человек с комарами уже три месяца преследовал семью Тиссеран, и он знал, что «бедствие распространится» через Вивиану. Три месяца – а малярия, если ее не лечить, может убить больного за десять дней…

– Вивиана Тиссеран, когда ее похитили, была совершенно здорова.

– Но…

– Он сам заразил ее малярией! – Я кивнул на инсектарий с анофелесами. – Вот смотрите. Убийца спокойно выращивает свои колонии. Самки откладывают яйца, яйца лопаются, личинки растут, превращаются в имаго, потом в комаров… Тем временем одна или две привезенные откуда-то инфицированные особи кусают женщину и заражают ее… Десять дней спустя Вивиана готова, ее кровь поражена, ей остается жить около двух недель. И вот тогда он напускает на нее своих комаров, в течение нескольких дней на ее теле сменяются насекомые, тысячи насекомых – и каждое становится переносчиком болезни… – Я схватился за голову.

– Это чудовищно, – произнесла Калипсо. – Ход ваших рассуждений, хоть и упрощенных, вполне логичен.

– А почему упрощенных?

– Для того чтобы анофелес заразился и стал заразным, должны совместиться многие параметры, многое должно безупречно совпасть по времени. Возраст самок, длительность инкубационного периода, циклы воспроизведения одновременно у насекомого и у человека – все это регулируется внешними условиями. Но если он получил сорок процентов переносчиков инфекции – это, позволю себе заметить, очень высокий показатель. Ваш убийца – не случайный человек!

– Думаете, речь может идти о профессионале?

– О любом, кто имеет дело с насекомыми. Это может быть ученый-исследователь, лаборант, может быть, просто энтомолог-любитель…

Калипсо рассеянно глянула в камеру и отперла наружную дверь.

– В одном вы можете быть совершенно уверены: стоит к ним приблизиться – и они завладевают вашей жизнью. Они – это тайна, причудливость, своеобразие, мечта, это бесконечное разнообразие форм и сочетание самых невероятных красок… Среди всех ученых, которые здесь работают, нет ни одного, у кого не было бы домашнего инсектария или полного собрания трудов по теме. Дьямон буквально помешан на палочниках. Дрокур, его ассистент, выращивает в виварии более тридцати видов божьих коровок. Что же до вашего преступника… Может быть, он разводит бабочек… Хотя… сфинксы «мертвая голова» встречаются довольно редко, особенно в наших краях.

– Тогда как же он раздобыл гусениц?

– Набравшись терпения и не жалея времени! Ходил по полям и лесам в определенные периоды… А кроме того, существуют места, где любители встречаются, чтобы покупать и продавать… Нечто вроде блошиного рынка, в буквальном смысле слова.

– А специализированные магазины, где можно купить всяких пауков, тоже существуют?

– Пауки – не насекомые, это членистоногие класса паукообразных, у них восемь лапок, а у насекомых шесть. Магазины, которые вы имеете в виду, не торгуют ни насекомыми, ни пауками, они поставляют животных для террариумов: рептилий, амфибий, ящериц, беспозвоночных… Как видите, ничего общего с насекомыми – они интересуют только страстных любителей-энтомологов.

Мы остановились у лифта.

– И последний вопрос. Вы говорили про необработанный мед. Это мед непосредственно из пчеловодческого хозяйства?

– Да, понимаю! Это серьезное направление расследования, мне следовало сообразить и сказать вам раньше! Так что не получилось бы из меня хорошего сыщика!..

Сенегалка нажала кнопку вызова лифта.

– Под действием воздуха мед подвергается химическим преобразованиям, и в нем быстро снижается содержание молочной кислоты. Двенадцать часов спустя мед, в котором ее не осталось, привлекает комаров не больше чем зубок чеснока. Стало быть, если ваш преступник действительно использовал мед как приманку для анофелесов, можете не сомневаться, что мед этот был взят из улья в тот же день.

И в самом деле – зацепка. Но чем дальше я продвигался, тем больше возрастал ужас перед этим чудовищем. Ему мало было убивать. Он добивался совершенства, он прорабатывал свои преступления до мельчайших деталей, отделывал их, шлифовал, как настоящие произведения искусства.

И, убивая, создавал шедевр…

Глава одиннадцатая

Солнце лениво сползало к западу, задыхаясь в выхлопных газах.

Я два часа мариновался в пробках, пот с меня лил так, что рубашку хоть выжимай, желудок рычал от голода, глотка пылала, все тело превратилось в яростно полыхающий факел.

Наконец-то терраса кафе, с которой открывался вид на забитые людьми тротуары. Я заказал помидоры с моцареллой, съел их, запивая кьянти и вынужденно любуясь этой идиллической картиной, потом неспешно двинулся вдоль распустившей длинные седые пряди Сены к набережной Орфевр.

Дель Пьеро ждала меня в своем логове. Половина девятого вечера, рабочий день только начинается, надо обсудить планы.

Ее, похоже, тоже измучила жара. Как ни старался вентилятор, расплывшиеся на блузке под мышками круги не просыхали, на лице читалась усталость от непомерно тяжелых дней, тревога, не отпускавшая и в эти пустые часы, добавила морщинок, и было заметно, что комиссарше уже за сорок.

Увидев меня, она улыбнулась, но в этой улыбке сквозила принужденная вежливость.

– Садитесь, комиссар, прошу вас. – Она опустила крышку ноутбука, усталым движением отключила его от сети. – Паршивый день, хуже не бывает. – Быстро глянула на грязную тряпку, в которую превратилась моя рубашка, чуть приподняла бровь. – Прежде всего хочу сказать, что насчет меда из ульев – это вы отлично сообразили, поздравляю. Я сразу же поручила Сиберски этим заняться… Вряд ли в наших местах пчеловоды встречаются на каждом шагу.

– Я всего лишь использовал сведения, которыми мы располагаем. Меня навела на мысль эта… Калипсо Брас.

Дель Пьеро кивнула и спросила, прижав руку к животу:

– А как вы себя чувствуете… с этой штукой, которая у нас внутри?

Я прикрыл глаза, подставил лицо под тугие струи воздуха, которые с трудом ворочал вентилятор.

– Так себе… Убийца всерьез нас задел. Глубокая рана, внутреннее кровотечение… Удар настолько же ловкий, насколько продуманный…

Она, глядя в пустоту, ощупывала бока, узкие полоски света скользили по ее медным волосам, – наверное, другим мужчинам она показалась бы сейчас красивой, с этими влажными прядями в золотистых отблесках заката…

– Вы и представить себе не можете, до чего мне все это омерзительно, – скривившись, призналась она. – Думаю, для нас, женщин, это более мучительное ощущение. Я чувствую себя… запачканной… едва ли не изнасилованной…

Изнасилованной… Слово отозвалось взрывом у меня в голове. Изнасилованной изнутри!

Она поднесла к губам дрожащую сигарету, подтолкнула ко мне пачку, из которой я тоже вытащил одну, потом замерла, словно отключившись.

– С вами все в порядке? – спросил я, щелкнув зажигалкой.

Она выпрямилась, подтянулась:

– Да-да, ни малейших проблем. – Показала на телефон. – Из лаборатории обещали вечером позвонить. Скоро мы узнаем, насколько резистентны наши анофелесы. Нестерпимая душевная пытка. Не знаю, что со мной будет, если… я хочу сказать…

– Постарайтесь об этом не думать, берите пример с меня.

Она кивнула, подравнивая и без того ровную стопку бумаг:

– Ладно, давайте начнем. Так вот, насчет вскрытия Оливье Тиссерана… Я присутствовала при этом, не до конца… – Она наморщила нос. – Мне доводилось видеть вскрытия, но не такие! Беспредельная мерзость и ужас.

Голос ее утратил утренние агрессивные нотки. Мы, подобно двум камешкам на пляже, были равнодушны друг к другу, но сближены обстоятельствами, а слишком знойный день лишил нас всякого желания препираться и ссориться.

– Из-за малярии? – предположил я.

Она покачала головой. Лицо у нее стало как у младенца, который вот-вот разревется.

– Если бы только это…

– А что еще?

– У Тиссерана на груди с левой стороны был длинный серповидный разрез, сделанный скальпелем или каким-то другим острым инструментом и потом кустарно зашитый шелковой ниткой. Ван де Вельд считает, что рана зарубцевалась дней десять назад.

Между нами извивались ленты дыма, окрашивая наши и без того бледные лица в серые тона.

– Пытки? – выдохнул я вместе с расплывающимся облаком.

– Слишком мягко сказано. Для того чтобы это назвать, не существует слов. Посмотрите сами…

Она протянула мне снимки. У меня кьянти подступило к горлу.

– Похоже на…

– Когда Ван де Вельд сделал надрез… они там копошились, тысячи личинок размером не больше блохи, ввинчивались в кожу, словно буравчики… И все двигались в одном и том же направлении…

Я сдвинул брови, не отрывая взгляда от крупного плана мерзких личинок:

– К сердцу?

– Совершенно верно. По словам энтомолога из лаборатории, это личинки мясной мухи Cochliomyia hominivorax, которая водится в Центральной Америке и откладывает яйца в ранах или в ушах. Ее личинки питаются плотью, прогрызая ходы внутри тела хозяина. Дней через десять они достигают жизненно важного органа – сердца, мозга, печени. Единственный возможный исход…

– Смерть…

– Да, а перед тем – страшные мучения. Представляете, что пришлось вытерпеть Тиссерану! В конечном счете вы сократили его пытку…

Диафрагма перекрыла воздуху доступ в легкие, я закашлялся и резко вдавил окурок в пепельницу.

– И это еще не все, – продолжала она. – Несчастного избивали. Снаружи синяков уже не видно, потому что прошло больше десяти дней, но тканевые структуры многих мышц сильно повреждены. Ноги, руки, спина, грудь… Травмы отчетливо локализованы, и потому можно предположить, что его били тупым предметом – например, палкой или дубинкой.

Я пощипал бородку. Дель Пьеро откинула назад длинные волосы, открыв плавную линию плеч, и прибавила:

– Если он так жестоко обошелся с мужем, то почему тогда пощадил жену? Вымыл ее, надушил, сбрил волосы с лобка – и даже не изнасиловал? Когда Вивиану нашли, следы укусов на теле отсутствовали, значит он уже не использовал ее для того, чтобы заражать своих комаров… Зачем он так долго сохранял ей жизнь? Объясните мне, комиссар, – кажется, вы в этой области великолепно ориентируетесь…

Моя собеседница пристально на меня смотрела.

– Хотел быть рядом с этой женщиной до самой ее смерти, хотел отдать ее в руки Господа, чтобы Он решил. Привел ее в чистилище…

– В чистилище?

– Место суда. Выбор между раем и адом. По мнению одного моего знакомого теолога, Поля Лежандра, убийца, сочиняя свое послание, черпал вдохновение в Откровении святого Иоанна Богослова. Под «Блудницей» имеется в виду развращенная Церковь, уклонившаяся от прямого пути, начертанного Священным Писанием. Но это же слово «Блудница» указывает и на Вивиану Тиссеран… Сопоставление, возможно, дерзкое, но я думаю, что в глазах нашего убийцы эта женщина была развращенной или в чем-то виноватой. Потому он и вымыл ее перед тем, как она умерла. Он подготовил ее к встрече с Господом, не покарав собственными руками. И она умерла… сама по себе…

Дель Пьеро смотрела на меня своими темными глазами неотрывно, почти по-кошачьи, – казалось, она захвачена моими выводами.

– Но… откуда он мог знать, что Вивиане Тиссеран остается жить всего несколько часов?

– Он этого и не знал… или не знал точно. То обстоятельство, что она скончалась именно тогда, должно было укрепить его веру, доказать безупречность его убеждений. В глазах преступника не он сам, а Бог судил эту женщину и призвал ее к себе.

Дель Пьеро стиснула руки под подбородком:

– А про мужа ваш теолог что сказал?

– Лежандр считает, что, говоря о «бездне» и «волне», которая «сделается красной», убийца намекал на Сатану, брошенного в огненное и серное озеро. Зверя нельзя простить, для него не может быть никакой исповедальни. Внезапная смерть – единственный исход… Параллель с погибшим в тренировочном колодце Оливье Тиссераном здесь очевидна.

Я уперся в стол указательным пальцем.

– Этот мерзавец убивал не случайных людей. Раз он дошел до такого, значит между ним и Тиссеранами существовала достаточно прочная связь. Он не жалел ни времени, ни сил, ломал голову над этим дьявольским сценарием, терпеливо его разрабатывал. Подумайте о том, как трудно ему было вырезать на камне послание, как трудно было погрузить Тиссерана на тридцатиметровую глубину… Он осквернил обоих супругов изнутри, использовав для этого насекомых. Вы только что сказали «изнасилование» – и были совершенно правы. Он изнасиловал их мастерски и хладнокровно, как палач, приводящий приговор в исполнение. Телесное и духовное насилие. Плоть и дух. Подумайте о Вивиане, связанной, обритой, принужденной глотать мед и истерзанной укусами. Представьте себе хоть на мгновение пытку, которую вытерпел ее муж, – надрез, сделанный по живому, мушиная кладка, личинки, гложущие его внутренности. Физические муки и нравственные страдания. Что же касается Марии…

Дель Пьеро, поморщившись от моих описаний, спросила:

– Думаете, она еще жива?

– Он не пощадил родителей, не пощадит и дочери. Вопрос времени, и только. В послании говорится лишь о двух «Половинах», Мария не упомянута, однако он ее удерживает, стало быть и ей отведена конкретная роль. Особая роль для нее одной…

Мысли теснились у меня в голове, встававшие перед глазами картины ослепляли. Дель Пьеро неотрывно смотрела на мои губы.

– Он идет к своей цели и ведет туда же нас, а для того, чтобы заставить следовать за собой, использовал два средства: послание с множеством загадок и комаров. Заразив, он впутал нас в свою историю, связал нас с ней, отвел определенное место в своих планах. Он старается что-то нам показать. Возможно, посредством семи бабочек, каждый раз оказывающихся на месте преступления. Если мы хотим двигаться вперед, мы должны уловить смысл всего этого.

Дель Пьеро яростно скомкала какую-то бумажку.

– Смысл чего? Чем мы располагаем? Два трупа и пропавшая девушка – что здесь понимать?

– Семь – очень могущественное число, символ обновления. Бабочки наводят на мысль о воскрешении. Вивиана была убита в церкви. Все указывает нам на… на некое возрождение. Какой в этом смысл? Понятия не имею. Но надо постоянно помнить об одном: в глазах нашего убийцы Вивиана Тиссеран развратница, а ее муж – воплощение дьявола. Он воспринимает их гибель не как убийство, а как… своего рода свершившееся правосудие. И сообщает нам этим поступком, что… возрождается. – Я встал. – Мы преследуем духовно зрелого человека, находящегося в отличной физической форме. Исходя из этого можно предположить, что ему от двадцати до сорока пяти лет. Мы ищем крепкого, сильного мужчину, сумевшего справиться с атлетически сложенным Оливье Тиссераном, способного взбираться на леса и спускаться на тридцатиметровую глубину, владеющего техникой погружения. Скорее всего, он холост и живет в каком-то уединенном месте, где есть возможность удерживать у себя троих взрослых людей. Он изрезал ножом фотографии американских кинозвезд, он заклеил глаза Вивиане – то есть ему мешает устремленный на него взгляд. Возможно, у него есть какой-то физический недостаток, что-то с лицом. Или же он стыдится своих действий. Он организован, он все делает тщательно, он, должно быть, посещает библиотеки и увлекается насекомыми – разводит бабочек, в том числе сфинксов «мертвая голова». Может быть, он выписывает специальные журналы? Кроме того, Калипсо Брас говорила мне о биржах насекомых, наверное, стоит и ими заняться… – (Комиссарша внимательно слушала, чуть приоткрыв рот.) – Отметим, наконец, и религиозный аспект. Сложность сочиненного им текста, глубокое знание католических тонкостей, выбор места для того, чтобы представить нам свою жертву… Каким бы это ни казалось невероятным, он верит в Бога. И можете не сомневаться: его поступки видятся ему… правильными, справедливыми, – это и затрудняет нашу работу. Почему? Да просто потому, что он ведет себя в точности как вы и я. Он может быть банкиром, почтальоном, грузчиком… Да, и еще! Не забудьте проверить дайвинг-клубы – он, должно быть, посещает один из них…

Завеса тьмы постепенно скрывала наши лица. Опускалась ночь, качались огромные тени…

– Вы хотели узнать мое мнение… Теперь вы его знаете… Извините, если говорил слишком долго, – закончил я.

Дель Пьеро включила настольную лампу.

– То, о чем вы рассказали, вполне отвечает социальному окружению Тиссеранов. Должна признаться, я… под впечатлением от ваших слов.

– Ничего удивительного. А теперь моя очередь выслушать вас…

На этот раз она улыбнулась по-настоящему:

– Услуга за услугу, так?

– Скажем, разумное сотрудничество…

Она взяла в руки несколько листков из стопки:

– Тиссераны поженились в семидесятом году. Значительную часть жизни они провели в Гренобле, работали там психотерапевтами в психиатрической больнице. В восьмидесятом году перебрались в Париж, где после рождения Марии основали в Иври клинику «для оценки опасности», – эта их клиника специализировалась на работе с буйнопомешанными, которых доставляли туда социальные службы или лечебные учреждения, не располагавшие соответствующими помещениями и оборудованием. Пациенты в возрасте от восемнадцати до сорока лет проводили там девяносто дней под наблюдением компетентных специалистов, психологов и сиделок. Клиника Тиссеранов давала им последний шанс, перед тем как отправить навсегда в психиатрическую больницу строгого режима или тюрь… – Внезапно она согнулась пополам и поспешно выбежала из кабинета, а вскоре вернулась с прояснившимся лицом. – Незначительные побочные действия, по словам Дьямона, как же, как же! Мой желудок бурлит не переставая. Целый месяц мне ни за что не продержаться.

Мои губы сложились в подобие улыбки. Женщина, временами выглядывавшая из-под маски бесчувственного идола, нравилась мне все больше. Удушливая жара прилепила к ее телу чуть просвечивающую блузку, пропитанная по́том тонкая ткань обрисовывала прежде скрытые формы.

– Придется держаться, ничего не поделаешь. Давайте вернемся к Тиссеранам, если вы не против…

– Да… Так вот. Семье пришлось несколько раз переезжать с места на место: им били окна, разрисовывали машину, угрожали – письменно и устно. Недавно на Оливье напал двадцатишестилетний брат одного из его пациентов… Как видите, весь этот бардак вполне соответствует вашим предположениям. За всем этим, несомненно, кроется какая-то темная месть.

– Я тоже так считаю, причем эта месть, очень изощренная, затронула и их дочь… А теперь о более конкретных вещах. Сиберски должен был допросить рабочих, которые занимались реставрацией церкви…

– Допрос ничего не дал. Никто не вспомнил, чтобы ему попадалось на глаза послание с колонны. По словам мастера, с учетом твердости поверхности и глубины букв, для того чтобы сделать надпись, потребовалось не менее трех или четырех часов. Мы имеем дело с человеком, во что бы то ни стало старающимся выполнить работу безупречно, но об этом вы и сами догадались…

– А расследование вокруг места преступления? Свидетелей удалось найти? Кто занимается составлением списка прихожан, которые постоянно ходят к мессе? Надо бы…

Дель Пьеро хлопнула в ладоши:

– Притормозите, комиссар! В Лионе тоже существуют преступники, и я худо-бедно свое дело знаю! Всем этим занимаются, сведения поступают. Мы не упускаем ни единого следа.

Я уперся в стол обеими руками.

– Какие направления расследования вы считаете главными?

– Клиника и «линия насекомых». Мы получим истории болезни пациентов, найдем географические пересечения, в частности с Исси-ле-Мулино. Кроме того, мы уже располагаем генетическим материалом и отпечатками пальцев, найденными в исповедальне.

Мы закурили по последней, перед тем как разойтись.

– Что вы поручаете мне?

Дель Пьеро подвигала губами, выпустила дым через ноздри.

– Кабинет или земля?

– А вы как думаете?

– Вы были в лаборатории П-три. Насекомые – это вам подходит?

– У меня есть выбор?

Она пожала плечами и в который уже раз уставилась на молчащий телефон.

– Свяжитесь с энтомологом, расспросите про мясных мух. Поездите по таможням, аэропортам, узнайте, каким образом подобных тварей ввозят на нашу территорию. Загляните в специализированные магазины, побывайте на биржах насекомых. И еще найдите источник меда… Где он его берет? «Земля» и населяющие ее чудовища в вашем распоряжении… Шевелитесь, комиссар, я знаю, вам это нравится! Но теперь вы будете соблюдать правила и обо всем докладывать мне. Я не позволю своим людям, даже самым лучшим, никаких нарушений… и… – Она отвела глаза, посмотрела на свои странички. – Вы с этим справитесь, комиссар… У нас надежная команда, и я уверена…

– А я – нет. Где-то заперта девушка девятнадцати лет. Тысячи зараженных анофелесов готовы действовать, если уже не начали. В послании говорится о бедствии, о потопе. У меня такое чувство, что все только начинается, дальше будет хуже.

Последние угольки сумерек дотлели в темноте, ночь поглотила их. Я уже встал, и тут раздались длинные назойливые звонки. Комиссарша медленно выдохнула и наконец решилась их прервать.

– Это из лаборатории…

У меня бывают нехорошие предчувствия. Но настолько сильных не было еще никогда…

Глава двенадцатая

Элоиза опять зовет тебя, Франк. Я уже не могу слышать ее плач. Она постоянно твердит, что это я во всем виновата.

Нет, милая, вина моя. Я должен был за вами присматривать. Все это так… мучительно для меня… Как бы я хотел оказаться рядом с вами – здесь ни в чем нет смысла…

Вокруг нас темно и холодно. Почему все так? Что происходит, Франк? Мы сделали что-то плохое? Мне холодно… холодно… Около нас… как будто кто-то есть. Нас окружают… Господи!

Сюзанна! Что случилось? Сюзанна!

Вой. Непроглядная темень. Кругом вода. Это мой пот. Прерывистое дыхание. Плавятся выбившиеся из сил поезда. Меня трясет, мне холодно и тоскливо. Очередной кошмар…

И вдруг слышу:

– Мой Франк! Что с тобой?

Этот внезапно раздавшийся голос – словно пуля, угодившая в грудь… Нет! Не может быть! Нащупываю выключатель. Она стоит у моей постели, свесив руки. Малышка с книгой про Фантометту. Она в халатике, ее глаза отсвечивают серебром, аккуратно расчесанные волосы лежат на плечах. Она наклоняется ко мне:

– Ты умрешь?

Заслоняю глаза от слепящего света. Где мои часы? Три часа ночи… Этот страшный сон, так похожий на реальность. Сюзанна в опасности. Кто-то окружает ее и Элоизу…

Я тряхнул головой:

– Что?

– Болезнь у тебя в животе. Она убьет тебя?

Глаза обжигает солью. Капли, стекающие со лба.

– Каким образом ты…

…Вошла… Я оставил дверь незапертой, втайне желая ее появления, надеясь на невозможное: чтобы она побыла рядом, пока я не усну. И вот она вынырнула из темноты, стоит посреди рельсов, неподвижная, как глиняная фигурка из рождественского вертепа. Я выключил питание железной дороги и сел на постели, оглушенный слишком резким пробуждением. Грудь дрожала под напором пустившегося вскачь сердца.

– Ты… тебе нельзя вот так заявляться ко мне посреди ночи!

– Мама на работе. А я не люблю оставаться совсем одна.

– Твоя мама… Мне надо завтра же ее отловить. Надо положить этому конец… Что… что подумают люди? Представь себе! Да, представь себе на минутку, что кто-то видел, как ты сюда входишь! У меня могут быть крупные неприятности!

Она, обвиняя, ткнула в меня пальцем:

– Ты сам! Ты сам оставил дверь открытой! Сначала приглашаешь меня, а потом хочешь, чтобы я ушла?

Я опустил голову, сложил руки на коленях:

– Нет, это не так, но… У тебя есть мама. Она должна о тебе заботиться… И детям нельзя разгуливать по ночам! Это опасно!

Она заткнулась. Стояла истуканом и молчала. На ней были хорошенькие начищенные ботиночки. Красные ботинки с домашним халатом – странное сочетание.

Я хотел положить руку ей на плечо, но она увернулась, выражение ее лица оставалось непроницаемым.

– Послушай, – шепнул я, – давай я тебя провожу до дверей твоей квартиры?

Ни слова в ответ. Какого черта ей надо, этой паршивой девчонке? Ну, я поговорю с ее матерью, она у меня получит! Зевнув так, что едва не вывихнул челюсть, я встал и поплелся на кухню. Она тихонько пошла за мной. Пока я наливал нам молоко, мне внезапно вспомнились ее слова.

Я присел перед ней на корточки, протянул стакан с молоком и спросил:

– Почему ты сказала, что я болен?

Она помотала головой – нет, молока она не хочет! – и объяснила:

– Тебе все время снятся кошмары. И ты много чего наговорил… А что это за история про дуб и ясень?

– Ты… ты смотрела на меня спящего? И я говорил про дуб и ясень!

– Да! Что это за история?

– Это секрет – мой и моей жены, и я не хочу ни с кем его делить…

– Я знаю больше, чем ты думаешь.

Мир перевернулся – ребенок присматривает за взрослым человеком! Что мне следовало бы в этом увидеть? Символ всей моей разрушенной жизни? А может быть, в зеркале этих влажных глаз отражаются все слабости отца, лишенного возможности быть отцом?

– Никто не должен знать, что я болен, понимаешь? Сможешь об этом помалкивать? Меня всего-навсего укусил нехороший комар, и я выздоровею, потому что лечусь.

Она поплевала себе на руки:

– Клянусь!

– Отлично. А теперь пойдем к тебе.

Она опять замотала головой:

– Нет-нет! Только не сейчас! Я… – Огляделась и закончила: – Должна тебя лечить! А то ты умрешь! Я знаю!

Я только плечами пожал, хотя видел по лицу, что она донельзя напугана.

– Сказал же – я не умру! У меня есть лекарства, все будет хорошо.

Она металась по кухне, словно запертая в клетке дикая кошка.

– Я знаю! Я знаю, как тебя лечить! Кровь… У тебя кровь больная. Все случится из-за этого. Надо остановить! Скорее, скорее! Если ничего не делать, это расползется внутри тебя повсюду. И это убьет тебя, это убьет тебя, и ты оставишь меня одну!

Она разговаривала сама с собой, подбегала ко мне, убегала и снова подбегала, двигалась безостановочно, как те безумные ученые, которые ищут и не находят.

– Перестань носиться туда-сюда, ты меня с ума сведешь!

– Ты умрешь… Элоиза так сказала! Она зовет тебя, Франк, она зовет тебя к себе, но я не согласна, чтобы ты меня бросил! Ты не должен уходить, понимаешь? Решение… Решение… Скорее! Скорее! Кровь… Все начнется с крови…

Она вихрем металась по кухне, выдвигала ящики, распахивала дверцы шкафов и холодильника.

– Прекрати немедленно! И не произноси больше имени моей дочки! Перестань, прошу тебя!

– Кровь! Больная кровь!

Она ринулась к стене, погасила свет. В полной темноте звенит металл. Шорох. Дыхание. Сталь жалит мою руку. От боли сгибаюсь пополам.

Что-то капает на пол. По руке течет что-то липкое. Встаю, тянусь к стене. Выключатель.

Красное. Везде красное. Разрез на запястье. Вертикальный, между двумя венами. Опытным глазом полицейского вижу, что рана поверхностная. Зашивать не обязательно. Повезло.

Девчонка исчезла, на полу валяется нож с широким лезвием, обагренным жизнью. Обматываю запястье платком, изо всех сил затягиваю другой рукой.

И плачу, безудержно плачу, добитый всеми этими вопросами без ответов.

Она поранила меня. Почему? Внезапный припадок жестокости. Непредсказуемое поведение. Страх одиночества. Днем и ночью предоставлена самой себе. Без отца, матери никогда нет дома. Как тут не сорваться? Перевязав руку, в ярости мчусь вниз, на первый этаж, – сейчас она у меня услышит, эта мамаша, она ответит за свое поведение! Дверь седьмой квартиры. Запертая.

– Открой, малышка! Открой дверь!

Мне не открывают. Возвращаюсь к себе, сжимая кулаки и чертыхаясь. Девочка больна, и никому до нее нет дела. Завтра я точно обрушу на ее мать громы и молнии.

Глава тринадцатая

В доме под номером 36 медленно перемигиваются лампочки, освещая людей, склонившихся над уголовными делами. В коридорах – измученные лица, припухшие веки, зевающие рты.

Пять утра. После истории с ножом я больше не смог уснуть. Из самых глубин моего существа снова доносятся голоса, стараются успокоить, утешить. Сюзанна все чаще говорит со мной, но, когда я пытаюсь нарисовать в памяти ее лицо, на нем всегда то выражение ужаса, что исказило черты обеих моих девочек за миг до того, как их сбила машина… Голоса стали навязчивыми, донимают, преследуют…

Передо мной протоколы вскрытия, отчеты энтомологов и токсикологов; чудовищное препарирование жизни. Рядом два толстенных кирпича – о малярии и о переносчиках инфекции. Страничек, посвященных жизни Тиссеранов, меньше, чем тех, где говорится об их смерти. Маленькая кучка фотографий: снимки церкви, послания, крупный план раздвинутой раны, занятых делом личинок. Завтрак полицейского, обычное дело…

А время идет…

– Вы теперь разговариваете сами с собой?

Я вздрогнул, обернулся. Сиберски. Что там на часах? Половина девятого. Лейтенант явился свежевыбритым, но круги под глазами за короткую ночь не исчезли.

– Я… я рассуждал вслух.

Он показал на мою левую руку:

– Знал бы я, что ремесло настолько опасное, еще подумал бы, стоит ли связываться.

– Консервная банка, – объяснил я, поглаживая корочку.

– Вечером мне звонила Дель Пьеро, она…

– Знаю, я был рядом. Наши анофелесы не резистентны, уже хорошо, но успокаиваться рано: вспомни, что говорил Дьямон… Так что там с ульями?

Он разом помрачнел:

– Пчеловодов в окрестностях десятка два, вчера пытался всех обзвонить, но толку чуть – ничего определенного. Самая большая проблема в том, что покупают у пасечников неочищенный и непроцеженный мед очень многие: он полностью сохраняет витамины и минеральные соли, он отличный антисептик, и, по словам профессионалов, самое лучшее для здоровья – выпивать каждое утро стакан мочи, заедая его тремя ложками необработанного меда… Проверять не стану, поверю им на слово.

Сиберски развернул на столе карту парижского региона, усеянную красными точками.

– К сожалению, как раз на этой неделе медоношение в самом разгаре, – прибавил он. – Почти все пчеловоды с утра до ночи заняты по горло, и я мало с кем мог связаться. Сейчас попробую еще.

Я нашел на карте Исси-ле-Мулино и увидел там две отметины в радиусе пятнадцати километров:

– Со и Веррьер-ле-Бюиссон… До этих тебе удалось дозвониться?

– Нет – и там, и там автоответчик.

– Ладно, с этим завязывай, сам туда съезжу, – сказал я, отлепившись от стула. – А ты пока погуляй по Интернету, поищи, нельзя ли где раздобыть не вполне обычных тварей – типа опасных пауков, богомолов, ядовитых насекомых… Разузнай насчет мест обмена ими, обшарь весь Париж и выясни, где и когда встречаются любители этих мерзостей. Возьми себе в помощь Санчеса и Мадисона.

– Да мы могли бы и ульями заняться, у вас наверняка и без того дел полно.

Я ткнул пальцем в карту:

– Здесь в каждом городе по церкви. Убийца выбрал ту, что в Исси-ле-Мулино, зная, что ее реставрируют; стало быть, можно войти через боковую дверь и спокойно выстроить свою мизансцену. Думаю, он и живет неподалеку… И как нарочно, мы находим две пасеки – меньше чем в двадцати километрах от места преступления. – Я сложил бумажки в стопку. – В последний раз я был в Веррьере вместе с Сюзанной, задолго до рождения Элоизы. Очень люблю этот городок, да и проветриться мне совершенно необходимо… – Я закрыл почтовый ящик, выключил компьютер, взял ключи от машины и прибавил напоследок: – Тебе не раз доводилось читать протоколы и криминологические исследования, и ты знаешь, что организованные убийцы[13], а в особенности те из них, у кого расстройства личности особенно глубоки, избегают лишних поездок. Они очень задолго до того, как начать действовать, запасают пищу, врезают в двери дополнительные замки, изолируют комнаты. Всякий раз, выходя из дому, убийца рискует: во-первых, потому, что остается без прикрытия, во-вторых, в его отсутствие может постучаться сосед, жертва догадается, что сторож отлучился, и начнет орать или колотить в стены, и еще убийцу терзает страх, не упустил ли чего. Я не ошибаюсь?

– Нет. Все верно.

– Тогда пошли дальше. Калипсо Брас из лаборатории П-три рассказала мне, что мед очень быстро теряет способность привлекать комаров и, если это имеет значение, надо ежедневно брать свежий. А стало быть, нашему «человеку с насекомыми» приходилось по крайней мере раз в день покидать свое логово. И он ездил…

– …на ближайшую пасеку! То есть, если он живет рядом с Исси, – на одну из этих двух.

Городок Веррьер-ле-Бюиссон, укрывшийся в объятиях долины у подножия холмов, дотянул свои старые укрепления и зеленые аллеи до прозрачных вод Бьевра. Уголок Прованса рядом с Парижем, похожий на все средневековые городки, где тенистым утром можно забыть о черноте шин и завываниях клаксонов. Больше двадцати лет прошло, а вдоль улиц плывут те же запахи…

А это что? Ох… Сюзанна… Маленькая гончарная лавочка, где ты купила вазу с шишкой под самой ручкой. «Видишь? Ее особая примета, – сказала ты, – ее милый недостаток». Эта ваза… куда она подевалась? Безобидные осколки жизни внезапно рассыпаются рвущими душу фейерверками. Чем дальше мы друг от друга во времени, любимые мои, тем мучительнее мне вас недостает…

Пасека Роя Вон Барта взобралась по холмам и плато выше колокольни. Тихое, уютное пристанище, беспредельный простор для пчел, единственная граница – там, где темно-голубое небо улеглось на сине-зеленые вершины леса.

Когда я вошел в дом, звякнул колокольчик, худенькая женщина с длинными седыми волосами подняла голову от коробок, куда складывала пустые стеклянные банки, и на меня уставились два больших глаза.

– Мадам Вон Барт?

Она зачерпнула из ведра ладонями прозрачного холодка, плеснула себе в лицо, покрытое тонкими морщинками, вытерла.

– Извините. Да, я мадам Вон Барт. Чем могу помочь?

Я объяснил, в чем дело: ищу одного человека, который каждый день покупал свежий необработанный мед. Она откинула назад чуть влажные волосы, запахло срезанными цветами.

– У нас огромное количество клиентов, которые…

– …покупают необработанный мед, я знаю. Но постарайтесь вспомнить, сделайте усилие, потому что этот человек явно замешан в деле об убийстве.

Она прижала к губам тощие руки:

– Не может быть!

– Человеку, о котором я спрашиваю, должно быть от двадцати пяти до сорока лет. Он приходил ежедневно в течение двух недель, но со вчерашнего или позавчерашнего дня не появлялся. Скорее всего, он крепкого сложения, вероятно, у него есть какая-то физическая особенность, может быть – изъян на лице… Это описание никого вам не напоминает?

Теперь мадам Вон Барт рассматривала свои обширные владения, простиравшиеся за большим окном.

– Физическая особенность, говорите? Мм… Знаете, а был ведь один тип, такой… необычный… Хотя нет, «необычный» – не совсем верное слово, я бы сказала… не такой, как все. Мы с мужем называли его между собой «человек-солнце».

– «Человек-солнце»? – переспросил я, уставившись на нее.

Она затолкала в угол доверху заполненную коробку и снова повернулась ко мне:

– Извините… Да, «человек-солнце». Впервые он у нас появился около трех недель назад. В костюме пчеловода: куртка, штаны, сапоги, защитные перчатки и даже сетка. Сказал, что хочет купить непроцеженный мед и прополис и готов хорошо заплатить, если заберет их сам.

– Что? В полном облачении пчеловода? И… вас это не удивило?

– Еще как удивило! Можете себе представить! Я даже спросила, зачем это ему, и оказалось, что у него аллергия на солнечный свет, что он не может выйти из дому в дневное время, не укрывшись с головы до ног. Редкая болезнь, он ее назвал… xeroderma pigment…[14] что-то такое. У меня не было оснований ему не поверить.

Я почувствовал себя бессильным, как растение в горшке, задвинутое в дальний угол подвала… Он приходил сюда открыто, при свете дня, и все же инкогнито.

– Значит, вы ни разу не видели его лица?

– Да я и квадратного сантиметра его кожи не видела! Не скажу даже, белый он или черный. – Она обвела меня быстрым взглядом из-под широкого выпуклого лба. – А вот сложен он в точности как вы. Рост в обуви приблизительно метр восемьдесят пять, широкие плечи. Крепкий парень с низким, очень низким голосом – как у Рея Чарльза[15].

Записываю в блокнот главное. Шариковая ручка почти протыкает бумагу. В костюме пчеловода! Вот сволочь…

– Назовите мне точную дату его первого появления.

– Мм… У меня должно быть отмечено… Минутку… – Ушла за прилавок, поискала. – Вот чеки. Примерно по пятьсот граммов меда и по триста – прополиса, каждый день около одиннадцати часов, начиная с… со второго июля.

Обвожу дату на календарике красным.

– Думаю, он платил вам наличными?

– Да.

– И у вас нет ни адреса, ни имени, ни образцов его почерка?

– Ровно ничего.

– А прополис… это что такое?

Она показывает на ряды баночек с кремами и желатиновыми капсулами на полках:

– Смолистое вещество, которое пчелы собирают с почек и коры некоторых деревьев, а потом добавляют в него собственные ферменты. Пчелы используют его для того, чтобы укреплять улей, замазывать трещины, стерилизовать ячейки сот, перед тем как матка отложит туда яйца. Чистый прополис люди принимают для укрепления иммунной системы, наносят на кожу для быстрого заживления всяких мелких болячек, смешанный с отварами или настойками растений – для лечения ревматизма.

– Волдыри от комариных укусов им можно лечить?

– Разумеется. Сам по себе след от укуса пропадает на пятый день, с прополисом он исчезнет уже на второй.

Я прошелся вдоль стеллажей, изучая наклейки на баночках – процентный состав того или другого снадобья, фармацевтические предписания.

– Триста граммов в день, даже если наносить прополис на все тело, все-таки многовато, да?

– Слишком много! Обычно на день хватает нескольких граммов. Но прополис долго хранится. Может быть, этот тип понемножку делает запасы на зиму? Или держит лавку… Откуда мне знать?

– А если нет? Если он употребляет его ежедневно – на что он может израсходовать эти триста граммов?

Она вернулась к прерванному занятию, принялась складывать банки в коробки, по-прежнему стоя лицом ко мне.

– Не представляю. Когда-то прополис использовали и для других целей, но это было давно, не стоит и…

– Стоит. Мне это очень интересно.

Она выпрямилась, встала, завела руки за спину, лицо с высокими скулами напряглось.

– Извините… Поясницу схватило.

– Бывает. Ничего, я вас не тороплю.

Она рухнула на плетеный стул.

– Прополис известен своими антисептическими и анестезирующими свойствами, это очень сильное средство, превосходящее даже новокаин. Во времена фараонов, поскольку он препятствует разложению тела, его применяли для бальзамирования при изготовлении мумий. Позже нагретым прополисом заливали раны во время зимних войн: остывая, он действовал как стерильная повязка и не только препятствовал попаданию в раны инфекции, но и останавливал кровь. Летом этим способом воспользоваться трудно, поскольку под первыми же лучами солнца прополис растает и начнется кровотечение…

Сердце выбивало у меня в груди барабанную дробь. Прополис… «Человек-солнце», «человек с насекомыми», убийца точно покупал его не для того, чтобы защитить от бактерий свой организм и уж тем более – организм своих жертв. Тогда для чего? Чтобы ускорить процесс, чтобы быстрее пропадали следы от комариных укусов? Наверное, но не только: триста граммов ежедневно – слишком много.

Бальзамировать… Останавливать кровотечение… У Вивианы Тиссеран не было никаких внешних повреждений, у ее мужа – только одна рана на груди, чистая и зашитая шелковой ниткой.

Значит, не весь прополис предназначался для них. Для их дочери?.. С какой целью?

Исписывая страницу за страницей, я продолжал расспрашивать:

– Какая у него машина? Опишите мне ее как можно точнее: цвет, внешний вид, особенности. И ставлю вам ящик шампанского, если назовете мне ее номер.

– Шампанское покупать не придется – никакой машины я не видела. «Человек-солнце» всегда приходил пешком по тропинке, которая ведет сюда от шоссе через лес. – Хозяйка пасеки показала на видневшиеся за окном деревья. – С той стороны, метрах в пятистах отсюда, есть стоянка, – должно быть, он оставлял машину там.

Я скрипнул зубами. Этот гад все предусмотрел! Ждал, что мы рано или поздно появимся здесь? Пчеловодка внезапно побледнела и умолкла, пальцы у нее задрожали – до нее дошло, что в ее ульи, возможно, запускал руку убийца. Я кашлянул, и женщина снова посмотрела на меня.

– Расскажите все, что вспомнится, все, что придет в голову, – попросил я. – Про его поведение, манеру говорить, двигаться. Какой он – болтливый или сдержанный? Выглядел спокойным или явно нервничал?

Она в растерянности покачала головой:

– Я… мне очень жаль, но у пчел сейчас время медосбора, а туристский сезон в самом разгаре, едва успеваю поворачиваться… Думаю, вам лучше спросить мужа – они, наверное, о чем-нибудь разговаривали, пока доставали мед…

Я положил на прилавок свою карточку:

– Хорошо. Но вы же понимаете, что в любом случае к вам очень скоро явится полиция.

Она глубоко вздохнула:

– Только этого нам и не хватало…

Мы прошли через подсобку, хозяйка лавки отперла дверь – и передо мной раскинулась цветочная радуга в несколько гектаров.

– Наденьте сетку и вот это. – Она показала на стол, где лежал костюм сливочного цвета. – Пойдете по той дорожке, метров через двести увидите пчельник, – скорее всего, муж будет там. Имейте в виду, что пчелы-сборщицы сейчас за работой, не тревожьте их, не делайте резких движений, иначе они станут агрессивными.

Она наполнила глиняный кувшин водой из-под крана:

– Попейте перед уходом… В защитном костюме вы будете умирать от жары, но очень не советую его снимать, когда окажетесь на месте…

Когда я влез в этот космический скафандр, она ахнула и прижала кулак к губам:

– В таком виде вас не отличить от того, кого вы ищете…

Я пробирался среди кустов, папоротников, высоких цветов – на всех сидели облепленные пыльцой пчелы.

Вскоре пространство распахнулось, и я увидел ряд переполненных жизнью ульев. Под солнцем трепетал летучий город, населенный крохотными желто-коричневыми торпедами, которые вырывались из окошек небоскребов. Над одним из них склонился космонавт, он пускал в перепуганный город густой дым. Заметив меня, он отложил дымарь, поглядел на часы и помахал мне рукой:

– Раненько вы сегодня! А вчера чего же не пришли, я вас ждал. Есть отличный улей, свеженький мед!

Брови у меня набухли солеными каплями, во рту пересохло. Ни слова не говоря, я подошел чуть поближе. Человек с неразличимым под сеткой лицом пожал мне руку, показал на маленький домик и тихо прибавил:

– Знаете, лучше я верну вам эти штучки. Очень любезно с вашей стороны, но… мне они не нужны, это слишком рискованно и… нечестно.

Маскарад. Он принимает меня за другого. Не спеша его разуверить, я пожал плечами и развел руками в перчатках, словно спрашивая: почему? Насекомые с крепкими жалами облепили сетку в нескольких сантиметрах от моего носа, и я едва удержался, чтобы не заорать.

– Если я это сделаю, они… они в конце концов что-нибудь заподозрят, они поймут, что все идет от меня, – доверительным тоном продолжал пчеловод. – Нет-нет, я не могу… и, простите, не хочу у себя здесь этой мерзости, так что заберите их, или я сам от них избавлюсь…

«Космонавт» выглядел таким же беспокойным, как его пчелы. Счистив каучуковой полоской впившиеся в руку жала, он поманил меня за собой в домик. Вот уж где оказалось настоящее пекло! Горло обожгли пылающие репьи.

Пасечник снял сетку, лицо его было изрыто лунками, шея изуродована шрамом: огонь вцепился ему в горло и безжалостно прогрыз борозду до подбородка.

Он смочил лицо, окунув руки в ведро с водой, и кивнул мне на кусок непрозрачного пластика:

– Они там, внизу. Заберите их.

Сам он оставался поодаль и смотрел, будто загнанное животное. Чего он боится? В глазах у меня помутилось, все тело, казалось, расползается мокрыми клочьями, я ухватился за деревянную балку, которая тянулась на высоте человеческого роста, сделал два или три вдоха, осторожно шагнул вперед и, едва касаясь, кончиками пальцев приподнял пластик.

Ожидал увидеть Голиафа, а передо мной оказался Давид. Два каких-то жалких жука пытались взобраться наверх по стенкам закрытой банки… Нет, дольше притворяться невозможно: я сдохну, дышать давно уже нечем, я разлагаюсь заживо. Я сдернул защитную сетку, немного пришел в себя и вытащил свое полицейское удостоверение:

– А теп… теперь… вы мне объясните… что все это означает!

Вон Барт выронил сетку, рот его сам собой раскрылся – бездонный колодец непонимания.

– Вы… вы полицейский? Вы были полицейским с самого начала? Но… почему? Я же ни в чем не виноват!

Он был уничтожен, раздавлен. Щеки тряслись. Я показал на жуков:

– Кто вам их дал?

Когда пасечник понял, что перед ним другой человек, его отпустило, и он рассказал то же самое, что и его жена. Некто в костюме пчеловода, страдавший аллергией на солнце, а потому ни разу не снявший защитной одежды, ежедневно забирал мед и прополис.

– Такое ощущение, что у меня здесь хранится бомба, – вздохнул Вон Барт. – Трудно даже поверить, что подобная гадость существует на свете.

О жуках он говорил с омерзением.

– Объясните!

– Aethina tumida, или малый ульевой жук, – опаснейший паразит, о существовании которого я раньше и не подозревал. Они питаются пыльцой, медом и яйцами, отложенными пчелиной маткой, размножаются с бешеной скоростью, а их личинки убивают пчелиный расплод[16]. Взрослые жуки способны преследовать рой на протяжении нескольких километров, они захватывают ульи и уничтожают их меньше чем за месяц! Настоящая бойня.

Я наклонился над банкой, но тут же выпрямился. Голова у меня не держалась.

– В какой… местности… они живут? – запинаясь, пробормотал я, прижав ладонь к пылающему лбу.

– Вы хотите сказать – в какой стране? Aethina tumida можно найти только в африканской и австралийской глуши… Не знаю, каким образом этот тип их раздобыл, тем не менее – они перед нами.

Я обливался по́том, в ушах звенело, перед глазами мелькали мушки. Жара была нестерпимая, я не выдержал, стащил с себя куртку и сел на край стола.

– Изви… ните… я… сейчас…

Я уперся руками в колени. Вдох-выдох. Вдох-выдох. По лицу меня шлепнула мокрая оплеуха.

– Вид у вас неважный, – сказал Вон Барт, обрушив мне на голову поток воды.

– Это… это… пройдет…

Я, пошатываясь, встал. Жуки… Паразиты… Африка…

– Зачем… он оставил вам… этих тварей? Что… вы могли бы с ними сделать?

Пчеловод подошел к окну и описал рукой некую фигуру:

– Уничтожить конкурентов, комиссар. Пасека в Со в два раза больше нашей, и это позволяет им устанавливать более привлекательные цены на все, что они производят: воск, мед, прополис, маточное молочко… Понимаете, ведь пчеловодческое хозяйство – предприятие очень шаткое, а еще и погода, и паразиты вроде пчелиного клеща… все это не облегчает нам задачи. Выживать непросто.

– Что… вы знаете об этом человеке?

– Он мне, вообще-то… понравился: разбирается в насекомых как никто, я от него такое узнал, о чем в жизни не слышал. Вот, например, он много рассказывал об африканских пчелах-убийцах, способных меньше чем за час истребить любое стадо. Это было… страшно и захватывающе… Он все сводил к смерти, к разрушению, он глубоко убежден, что рано или поздно насекомые сметут человечество с лица земли. Их в миллиард раз больше, чем человеческих существ, говорил он, масса одних только муравьев превышает массу всех людей, вместе взятых, представляете? Еще он рассказывал о размножении пауков, о силе ядов, о бедствиях, приводящих к огромным потерям…

– О каких бедствиях?

– Малярия, нашествия саранчи, тли…

– Тли?

– Ну да, что саранча, что тля, все эти виды обладают оружием, которому трудно противостоять, – ошеломляющей плодовитостью. А тли не только самые плодовитые, они еще и размножаются партеногенезом, то есть их самкам не требуется оплодотворение, и они откладывают яйца без передышки. Молодые особи всего несколько дней спустя тоже начинают откладывать яйца, и так до бесконечности. Мы вступаем в чудовищный мир геометрических прогрессий – только естественным врагам тли, муравьям, удается с ней справиться. Если бы не муравьи, человечество давно было бы уничтожено… Но люди стараются истребить муравьев, а тли делаются все устойчивее к инсектицидам. Равновесие вот-вот нарушится, вот о чем толковал этот парень, он-то очень хорошо это осознает.

Вон Барт протянул мне бутылку воды. Я кивком его поблагодарил, сделал несколько глотков.

– Продолжайте, пожалуйста…

– От тлей и муравьев он перешел к ульевым жукам, стал рассказывать про их невероятную способность к разрушению. Пообещал достать их мне в любой момент, как только попрошу. Почему он навел меня на эту тему? Загадка… Но как бы то ни было, когда он в последний раз здесь появился – принес эту банку и объявил этим своим низким, приглушенным голосом: «Подарок. Поместите их поблизости от улья. Остальное они сделают сами…»

Он скрипнул зубами, такими белыми на пылающем лице, взял банку, открыл, затолкал туда тряпку, собираясь раздавить ее обитателей.

– Не надо… Больше… ничего здесь не трогайте! – Я вытянул перед собой руку. – Сюда придут… полицейские… снимать отпечатки пальцев… Вы… повторите все, что мне сказали, в… в присутствии… офицера…

Я обхватил голову руками, а он тем временем продолжал:

– Все никак не могу опомниться… Чтобы две мелкие твари уничтожили тысячи пчел и труд целой жизни!.. Знаете, этот тип… я же слышал, как он говорит, так что можете не сомневаться – он в самом деле верит в свои теории… упертый фанатик…

Глава четырнадцатая

Я позвонил Дель Пьеро, рассказал обо всем, что узнал от Вон Бартов, и она немедленно отправила на пасеку людей, а мне велела сию же минуту возвращаться на набережную Орфевр, там меня ждут двое, хотят поговорить насчет Патрика Шартре. Фейерверк начинается!

Первым был парень из Генеральной инспекции. С виду и не догадаешься, кто такой, тощий как спичка, но свое дело знает. Убийственные вопросы, взглядом просверливает насквозь. Ходячий детектор лжи. Врать было бессмысленно, и я рассказал ему правду, умолчав только о своем кратком пребывании в Сен-Мало, – в конце концов, я и провел-то там всего полдня на обратном пути… Никакого, значит, заранее обдуманного умысла у меня не было, я совершенно случайно наткнулся на Шартре и отделал его. И говорить не о чем.

Второй мой собеседник оказался еще хуже. Психолог. Крупная подлянка со стороны Леклерка: начальничек решил убедиться, что мое душевное здоровье не пошатнулось! По ощущению наша встреча продолжалась не дольше четверти часа – и за это время я ни разу не раскрыл рта. Мудакам отвечают молчанием…

Вышел я от него несколько взвинченным, чтобы не сказать – совершенно взбешенным. На полпути к моему кабинету меня перехватил Сиберски, забежал вперед, перегородил дорогу:

– Вы просили узнать насчет насекомых. Никаких специализированных лавок, которые ими торговали бы, не существует, и единственные близкие к этому заведения – магазины с террариумными тварями. Рептилии, земноводные, ящерицы, членистоногие вроде пауков-птицеедов…

– Это я и раньше знал. Что еще?

– Еще в пятидесяти километрах отсюда находится Центр акклиматизации и размножения тропических животных. Питомник, где разводят рептилий, насекомых и паукообразных, которых затем продают частным лицам, научным лабораториям или институтам. Там очень строгий контроль, камеры видеонаблюдения, ежедневный подсчет экземпляров, оплодотворение они ограничивают, кроме того, их постоянно проверяют службы здравоохранения, и, по-моему, они ко всему этому отношения не имеют.

Я дрожащими пальцами поднес к губам сигарету, прикурил. Первая же затяжка блаженно смягчила горло. Проклятый наркотик.

– А что с биржами насекомых?

– Ничего особенного. Устраиваются каждую неделю по всему Парижу. Товары легальные и безобидные – там тоже частые проверки. Правда, очень много обменов происходит через Интернет. Я сунулся на открытые форумы, где этим занимаются, там на первый взгляд ничего незаконного: я тебе уступлю своего богомола, ты мне отдашь свою бабочку… Но Санчес с Мадисоном на всякий случай копают поглубже, мало ли что. – Сиберски достал из конверта несколько протоколов. – Самое интересное я приберег под конец. Незаконное содержание животных…

– Выкладывай!

– Удавы, питоны, ящерицы… там их сотни и тысячи, но я выбрал самые интересные случаи – те, которые ближе всего к нашим… чаяниям. – Он протянул мне верхний листок. – Этот особенно выдающийся…

– А вот теперь ты начинаешь мне нравиться.

– Я связался с офицером полиции, который вел это дело. В прошлом году была госпитализирована пожилая женщина с жестокими приступами лихорадки, галлюцинациями, сильной рвотой. Врачи обнаружили у нее на икре две крохотные дырочки… – Сиберски наклонился над моим столом, прихлопнул рукой лист бумаги. – Токсикологические исследования сомнений не оставили: старушку ужалил в ее собственной квартире… каракурт, один из самых ядовитых пауков, водится в Средней Азии и в Крыму, в наших краях его не встретишь! Бабулька тут же вспомнила про своего соседа по площадке: она не раз видела, как он приносил домой коробки, набитые кузнечиками. Но когда полицейские пришли к нему с обыском, они не нашли ничего, кроме инсектариев, где и в самом деле содержались кузнечики, и документов, где речь шла о насекомых, – а больше ничего. Зато, обшарив мусорные баки в подвале, они вытащили оттуда двух мертвых мышей. Анализ показал, что мыши были убиты атракотоксином, который содержится в яде Atrax robustus[17], австралийского паука, чей укус для человека смертелен!

– Очень-очень интересно! Ну и чем это закончилось?

– Ничем. Этот тип, Венсан Амадор, все начисто отрицал. Он биолог и заявил, что принес пару подопытных животных из своей лаборатории, потому что проводил опыт, связанный с нейротоксинами. В общем, расследование прекратили в связи с отсутствием доказательств: ни каракурта, ни сиднейского паука у Амадора не нашли, а законы о недозволенном содержании животных пока в зачаточном состоянии… Просто непонятно было, что можно вменить ему в вину.

Я с довольным видом откинулся на спинку кресла:

– Отличная работа! Каналы незаконного приобретения животных… Мне это и в голову не пришло…

– Я всего-навсего делаю свое дело.

– А еще что-нибудь знаешь про этого… Венсана Амадора?

– Должность у него красиво называется: биолог лаборатории зоологии членистоногих Парижского музея естественной истории. Двадцать восемь лет, на вид щуплый. После этой истории он переехал и теперь живет в деревушке под названием… Рикбур, это к северу от Парижа. Поселился в бывшей… голубятне.

– Голубятне?

– Ага, это странно, но подробностей пока не знаю… Зато знаю, что сейчас он дома: я ему позвонил и сделал вид, что ошибся номером.

Я на минутку закрыл глаза.

– Из твоих бумаг следует, что это случилось в октябре две тысячи третьего года. Позвони в музей, коллегам Амадора, – может быть, им что-то известно о его поездке в Австралию? Но мне кажется, я уже сейчас знаю ответ. Уверен, что какой-то человек – или даже целая подпольная сеть – рядом с нами поставляет опасных тварей…

Когда Сиберски выходил в коридор, я щелкнул пальцами:

– Постой! Дай мне посмотреть все остальные протоколы…

– Держите. Кстати, а как все прошло с этим хмырем из инспекции?

Я сдержанно улыбнулся:

– Все в порядке…

Как только за лейтенантом захлопнулась дверь, я опустил жалюзи, включил вентилятор и залпом выпил три стакана воды. Психолог… Он посмел натравить на меня психолога… Да уж, наглости Леклерку не занимать…

Я решил немножко отдохнуть, но не успел закрыть глаза – в кабинет без стука ворвалась Дель Пьеро, с безумным, перекошенным от ужаса лицом:

– Комиссар! Пойдемте скорее!

– Что? Что там еще? Очередной кретинский допрос?

Она грохнула кулаком по столу:

– Пошли!!!

Вытащила меня в коридор и подтолкнула к закрытой двери своего кабинета, соседнего с моим:

– Они… они влетели в окно, их там штук десять! Войдите и посмотрите, как он развлекается, этот ублюдок!

– О ком вы?

– Да откройте же дверь, говорят вам!!!

Я осторожно взялся за ручку, потянул – и они ослепили меня мраморной белизной рисунка.

Мертвые головы…

Едва задев меня в полете, сфинксы рванули к Дель Пьеро и вцепились ей в волосы. Она беспорядочно замахала руками.

И тогда большие черные бабочки запищали…

Глава пятнадцатая

Взбешенный Леклерк комкал в руке послание, найденное на груди одной из бабочек, скрежетал зубами и топал ногами:

– «Потоп из бабочек, в скором времени ждите худшего…» Этот умник играет у нас на нервах, старается выставить нас на посмешище. Ты только погляди в окно!

На улице собралась толпа. Вспышки фотоаппаратов, разинутые рты…

– Кто-то позвонил в «Либерасьон» и, не назвавшись, предложил ровно в шестнадцать часов подойти к нашему дому, чтобы посмотреть, как «бабочки берут штурмом здание уголовной полиции»! – объяснил он. – Сам понимаешь, что тут началось! Телефон не умолкает!

– Да, с ним не соскучишься. Но если бы он хотел сообщить прессе про анофелесов и про малярию, он бы не преминул это сделать. А пока он всего лишь хочет показать нам, что карты у него в руках. Он – игрок.

– Игрок, это точно! И сволочной игрок!

Внезапно появилась Дель Пьеро. Бледная как смерть.

– Ну что? – рявкнул Леклерк.

– Энтомолог осмотрел мою машину под ультрафиолетовой лампой – и там оказались мельчайшие следы феромона. Наверное, я вымазалась, притронувшись к дверце. Курбевуа показал, как это могло произойти. Потом эти летучие гады кидались на все, к чему я прикасалась, даже после того, как вымыла руки!

Леклерк плюхнулся в кресло:

– Понятно, понятно… Так… Вы хотите сказать, этот урод мог выпустить своих бабочек где угодно и они все равно вас отыскали бы, пользуясь только… чутьем?

– Совершенно верно. Почуяв то же самое вещество, которое привлекло их в исповедальню и в дайвинг-клуб.

Я поднял глаза на Дель Пьеро:

– Где он мог приблизиться к вашей машине?

– Да где угодно! На улице, перед красным светофором, у моего дома или даже здесь. А феромон… Феромон нельзя собрать в прямом смысле слова, но оставьте, например, на несколько дней рядом с самками сфинкса какую-нибудь картонку, и эта картонка вся им пропитается. А потом достаточно картонку обо что-нибудь потереть – и на это «что-нибудь» слетятся самцы… Понимаете, о чем я? Совершенно безобидный поступок – это вам не стекло в машине разбить!

Комиссар уже не мог усидеть на месте, он подбежал к окну, высунулся, снова обернулся к нам:

– Церковь в Исси, меловой карьер, дом Тиссеранов, лаборатория с паразитами… У него все схвачено, все дороги размечены, он знал, куда мы отправимся, и, может быть, тогда и действовал. Мазнул этой своей мерзостью по одной из наших машин – и хоп! Дело сделано!

Дель Пьеро, вздернув брови, уставилась на послание, а Леклерк сменил тему:

– Ну хорошо… А что у нас с историями болезни пациентов? Из клиники, в которой работали Тиссераны? Там что-нибудь накопали?

– Пока что три задержания – и три подтвержденных алиби. Отрабатываем все версии. Больше десяти инспекторов копаются в этом день и ночь. Лаконичное описание, полученное сегодня от комиссара Шарко, – рост приблизительно метр восемьдесят пять, широкие плечи, очень низкий голос – наверняка ускорит процесс. Если имя убийцы можно найти на страницах медицинских карточек, мы его найдем.

Окружной комиссар кивнул:

– Отлично. Расширяйте круг поисков: больничный персонал, их семьи, дальние родственники и даже соседский лабрадор… Все понятно?

– Все понятно, – кивнула Дель Пьеро.

А Леклерк сунул в рот сразу три пластинки жвачки и прибавил:

– К этой истории с бедствиями надо отнестись очень серьезно. Отделениям тропических болезней всех научно-медицинских центров региона предписано сообщать санитарным властям обо всех мало-мальски подозрительных случаях повышения температуры или определенного рода недомоганий. Создан специальный комитет.

Он впился в нас глазами – сначала в нее, потом в меня. Я ответил ему таким же пристальным взглядом.

– Надо скорее, как можно скорее его схватить. Я в очень трудном положении, меня то и дело дергают. Используйте все средства, какие понадобятся… Ну, за работу! Нет, Шарк, задержись на минутку…

Он выждал, пока не закроется дверь за комиссаршей. Его лоб прорезали глубокие морщины.

– Что за цирк ты устроил с психологом?

– А вы?

– Послушай! Я только что сказал: у меня очень трудное положение. За мной наблюдают точно так же, как за тобой. Все за всеми наблюдают, ничего тут не поделаешь. Твоя семья, малярия, этот Тиссеран, который помер у тебя на руках, – многовато набирается. Я хочу убедиться, что ты еще в состоянии вести расследование.

– Расследованием руководит Дель Пьеро, а не я – вы уже забыли об этом? Что же до моего душевного здоровья – оно в полном порядке. Спасибо за заботу.

– Вот как раз о твоем душевном здоровье и поговорим. Инспектор из генеральной показал мне результаты первого обследования. Он не отметил никаких признаков ни паники, ни обмана. Ты удачно выкрутился, но… он увидел что-то в твоем взгляде. По его словам, время от времени у тебя случаются какие-то затмения, когда ты будто бы… уходишь, отключаешься. Ты сам за собой такого не замечал?

Я пожал плечами:

– Бог его знает… Я… я немного устал.

Леклерк показал на мою левую руку:

– Личные проблемы?

– Ничего подобного! – возразил я, потрогав шрамик. – Обычная консервная банка… Так что из-за этого…

Леклерк покрутил головой:

– А ты заметил, что у тебя пальцы немного дрожат?

– Заметил. Наверное, от хлорохина…

– У меня ведь не дрожат… Нам всем досталось, всем жить непросто, жара такая, что сдохнуть можно, и эта профилактика малярии радости не прибавляет. Но… но некоторые… тонизирующие средства могут все еще усугубить.

Я приподнял бровь:

– Вы на что намекаете?

Он быстро опустил глаза, потом снова уперся в меня взглядом:

– Ни на что. Но если мы хотим продолжать заниматься своим делом, нам надо выкладываться на сто десять процентов. И если ты… чувствуешь, что переутомился, – отдохни.

– Спасибо, я справлюсь.

– Что же касается психолога – рано или поздно тебе все равно придется отвечать на вопросы. Я этого так не оставлю и надеюсь, что в следующий раз ты будешь более склонен к сотрудничеству…

Я сжал кулаки и вышел, хлопнув дверью. Затмения, отключки… Эти кретины из Генеральной инспекции достаточно хитры для того, чтобы заставить во мне усомниться.

Из своего кабинета я позвонил Сиберски, и тот сообщил, что, по словам директора музея, Венсан Амадор никогда не упоминал о поездке в Австралию.

Сегодня суббота, он не работает. Сидит в своей голубятне и ждет, должно быть, чего угодно, только не появления разъяренного полицейского.

Глава шестнадцатая

Завывания сирены и вспышки синей мигалки дали мне возможность пролететь через Париж без остановок и выехать из города на север, к Рикбуру. Однако первые же загородные ухабы резкой болью отозвались в голове, и пришлось встать у обочины, чтобы побрызгать черепушку теплой водой. Ни за что больше не буду глотать эти проклятые снадобья – чего бы это ни стоило, пообещал я себе. Мою жену они не спасли – и меня не спасут…

Деревня жила в медленном темпе жнеек, в сиянии золота только что срезанной пшеницы, и, пока столица – там, далеко, – томилась в плену скученного жилья и задыхалась в серых флюидах собственного дыхания, здесь, в темной земле, уже зарождалась новая жизнь.

Голубятня Амадора стояла у едва намеченной на карте проселочной дороги. Высокая каменная башня, увенчанная четырехскатной крышей, в стенах пробито множество окон, ставни на всех были закрыты. От этого призрака бескрылой мельницы к дороге тянулась полоса гравия, на которой я и припарковался. Слева от меня издыхал под торжествующими лучами светила старый, покрытый пылью автомобиль.

Сколько я ни колотил в тяжелую входную дверь, ответа так и не дождался: затаившийся в норе зверь решил не отпирать. На всякий случай подергал ручку. Как же, размечтался.

О том, чтобы повернуть обратно, и речи быть не могло: так у Амадора будет куча времени, и он сто раз успеет избавиться от своих милых зверюшек. Я еще немного побарабанил по двери, выкрикивая во все горло: «Полиция! Откройте, пожалуйста!» – потом приложил ухо к железной створке. Вдалеке скрипнула половица, значит там кто-то есть.

Эту дверь не выбить и самым могучим плечом. Крепкий замок подручными средствами не отопрешь, а металлические ставни, разумеется, закрыты изнутри… К Амадору не подобраться.

Я пошел в обход башни и обнаружил широкую бойницу, расположенную на высоте в два человеческих роста. На глазок прикинул, что смогу в нее пролезть, если сожмусь… если как следует сожмусь.

Вернувшись в машину, я сорвался с места так, что гравий из-под колес полетел, а скрывшись за поворотом шоссе, почти сразу съехал на грунтовую дорогу, заглушил мотор, выждал несколько минут, пригнулся и ринулся напрямик через поле. Добежал до башни, прижался к стене под готовой меня поглотить бойницей, потом, цепляясь за плющ, поднялся метра на два и повис, держась за нижний ее край. Подтянулся на руках, мучительно напрягая бицепсы, повернулся боком, изогнулся так, что чуть не переломился в пояснице, и, обдирая руки и ноги, протиснулся в щель.

Потемки. Передо мной горизонтальная дыра, тоннель до того тесный, что мое со всех сторон сдавленное тело может продвигаться лишь за счет едва заметного шевеления локтями и ступнями. Темнота облила и скрыла меня, свет из оставшейся позади бойницы исчез, загороженный моими массивными плечами.

Я полз, словно раненый солдат – уткнувшись носом в пыль и оставляя на стенах клочья рубашки.

И вдруг у меня едва не разорвалось сердце: пальцы коснулись покрытых перьями останков, хрупких косточек, тонких клювов.

Колесико прокрутилось, зажигалка вспыхнула ярким пламенем, я прищурился, но огонек уже погас на сквозняке. Однако за полсекунды, пока он горел, я успел их увидеть, и все внутри свело.

Мертвые голуби. Груды дохлых голубей… в голове прозвучало слово «паук», и по всему телу включились сигналы тревоги. Бежать! Немедленно! Дыхание участилось втрое. Каракурт… Паук-птицеед… Atrax robustus… Развернуться невозможно. Только ползти, втянув голову в плечи, отталкиваясь локтями и коленями.

Я, как старый корабль, дал задний ход и только-только начал отползать, когда ЭТО свалилось мне на поясницу и двинулось по спине к затылку. Невесомая плоть, неслышные шаги, медлительность кропотливого хищника. Сторожа гробницы.

Молниеносный выброс адреналина, мышцы переполнены кровью, носом почти касаюсь разложившейся птицы, к губам липнет какая-то мерзость.

Больше не двигаться. Смерть, повиснув на конце своей шелковой ниточки, идет вдоль моего позвоночника, осторожно, с неумолимой точностью хода боевой машины ступая лапками по рубашке, и волоски на теле встают дыбом. Убийца упивается моим по́том, наслаждается моим страхом. Он укусит – я сдохну. А он укусит… А он все идет, идет…

Я с долгим хриплым криком резко выгнулся и с силой вмазался в стенку спиной и головой.

Липкая субстанция, просочившаяся через ткань, ледяным поцелуем прильнула к моему хребту. Я проделал то же еще раз, другой, третий.

Страх подстегивал меня, толкал вперед. Я полз, отодвигая пальцами в сторону птичьи трупики, продираясь через плотную паутину, маской ужаса облеплявшую мое лицо. Наконец я нащупал задвижку. Стиснув зубы, сдвинул железный стерженек, крышка люка открылась, и плотную темноту пробила широкая дуга света. Пустота втянула меня, и я, почти задохнувшийся, ослепленный смертоносным шелком, без раздумий соскользнул в эту сердцевину жизни и упал на пол, отбив себе все что можно.

Незаметно проникнуть в жилище не удалось.

Высота потолка, с которого смотрят, перемигиваясь, неоновые лампочки, не больше полутора метров. Тесная каморка без окон, провонявшая пометом, мочой и гнилью.

По полу, растопырив усики, носятся мыши, они сбиваются в плотные кучки, вступают в сражения из-за еще свежих листьев салата… Любой постарался бы от них избавиться, а вот Амадор, напротив, подкармливает.

Я вытащил пистолет из кобуры и снял ее с себя вместе с рубашкой. От паука осталось только белесое пятнышко с прожилками тонких лапок и лопнувшим мешочком брюшка. Я встал и, согнувшись, вернее – сломавшись пополам, направился к деревянной двери. Локти и колени кровоточили, по губам стекала алая струйка, а правый бок был украшен багровым синяком. Подумать только, что я сам себя так отделал.

За дверью прочная спираль каменных ступеней: одни устремлялись к небесам, другие – в недра. Я предпочел спуск.

Первый этаж. Три комнаты. Гостиная, кухня, ванная. Потертая мебель, древние сковородки, старомодная ванна на четырех латунных ножках. Ощущение пустоты от мертвых вещей.

Круглый холл, из него дверь ведет в пещеру. Я глянул вниз. Стены вдоль винтовой лестницы уныло пульсировали фиолетовым. Со дна преисподней шло странное излучение светящих черным ламп. Наверное, он держит своих тварей там, под землей… Мне предстояло встретиться с множеством смертоносных пауков, а набраться уверенности в себе было неоткуда, разве что сжать еще крепче в мокрых ладонях холодное и непреклонное оружие.

Я спускался, и кирпичи вдоль моего пути лопались под теплым дыханием плесени, которая проступала наружу, шипя слабо, тоскливо и угрожающе, как рудничный газ.

На десятиметровой глубине еще более мрачное подземелье под немыми сводами. Пробираясь с «глоком» среди стеклянных крепостей, увидел замершую фигуру.

– Ни с места! – крикнул я, вытянув вперед руки, словно клоунские перчатки, белевшие под уцепившимися за потолок черными светильниками.

Призрак медленно свернулся, слился с темнотой.

– Я… я ничего не сделал! – послышался голос.

Я осторожно приблизился к Амадору, скорчившемуся в углу и дрожавшему, будто новорожденный ягненок.

Вокруг тянулись ряды гигантских сумрачных и сырых пластиковых контейнеров, в которых изредка подрагивали листья крохотных растений. Десятки этих тварей вызревали там, невидимые, скрытые шелестящими листьями или зарытые в древесные стружки. Пауки.

Я показал свое удостоверение и знаком велел Амадору подняться.

– Вы… вы не имеете права! – закудахтал он, вытянув шею.

Шея у него бычья, широкая, плечи обвисли, как у вышедшего в тираж боксера, глазки совсем маленькие, куньи, так и юлят от страха.

– Кто у вас здесь? – проскрежетал я, стукнув рукояткой пистолета по плексигласу.

– Там… пауки. Никто не запрещает держать пауков!

– Смотря каких. Они у вас опасные?

– Ничуть.

– Подойдите ко мне, господин Амадор. Медленно…

Он повиновался. Над правой бровью у него набухла вена. Красавцем этого типа не назовешь – урод, похожий на злобное насекомое. Я обхватил пальцами его запястье, снял крышку с инсектария и втолкнул его руку внутрь так, чтобы она оказалась чуть впереди моей, – долг вежливости. Он заорал:

– Хватит! Хватит! Я… все скажу!

Я отпустил его:

– Превосходно, господин Амадор. Давайте начнем сначала, и на этот раз говорите все как есть.

Он скрипнул зубами:

– Да. Черт! Вы чуть было не… – Он побарабанил по стеклу, и из-под листьев высунулась на разведку пара лапок.

– Atrax robustus? – предположил я.

Глаза у него вспыхнули.

– Я принял все меры предосторожности, запасся даже нейтрализующими сыворотками, противоядиями! Я живу среди полей, мои пауки заперты и никому не могут повредить!

– Вы забываете о своей подружке наверху, в тоннеле, ведущем наружу.

– Моя Steatoda nobilis! Только не говорите, что вы ее раздавили!

– Получилась чудесная белая кашица.

Я прижал хозяина инсектария к стеллажу с сиднейскими пауками:

– Где вы их берете?

У биолога вытянулось лицо:

– Я… я… Что вы со мной сделаете?

Какой милый малыш и податливый. В самый раз перейти на «ты».

– Знаешь что? – ответил я, положив ему на плечо увесистую руку. – Мне глубоко наплевать на то, каких зверюшек ты здесь прячешь. Если тебе нравится на себя страх нагонять – твое дело. Меня интересует другое: каким способом ты их добываешь?

Он посмотрел на меня, опустил голову, потом глянул снова:

– Я… я не могу сказать… У меня будут серьезные проблемы.

– Пока что единственная твоя проблема – это я!

Амадор полностью уловил тонкий смысл этой реплики, когда мои пальцы вновь обхватили его запястье.

– Нет! Не делайте так, не надо! Я… я впервые его встретил на бирже насекомых… Примерно год назад…

– Кого – его?

– Не знаю. Я этого типа раньше никогда не видел, но он, похоже, знал, кто я, сам ко мне подошел и сказал, что может раздобыть любой вид… Сами понимаете, господин…

– Шарко…

Он пошевелил пальцами, и я в конце концов выпустил его руку.

– …Господин Шарко, страсти иногда увлекают нас за пределы благоразумия. Люди боятся пауков больше смерти, а вот я ими восхищаюсь. Это… само совершенство. Никакая сталь, никакое синтетическое волокно не может сравниться по прочности с паучьим шелком. Его даже изучали для того, чтобы изготавливать пуленепробиваемые жилеты, представляете? И вдруг у меня появляется возможность иметь под рукой самые удивительные экземпляры планеты… за деньги, разумеется. Но ни один арахнофил от подобного предложения не откажется!

Амадор выпрямился, расправил плечи, глаза у него заблестели – передо мной вырос совсем другой человек.

Пора снова перейти на «вы».

– Что вам известно об этом поставщике?

– Ровным счетом ничего, – ответил он, разведя руками. – Он сам со мной связывается, когда ему заблагорассудится, во время ярмарок насекомых, спрашивает, интересует ли меня тот или иной вид. Если интересует, он назначает мне встречу, каждый раз в новом месте… Иногда приходится ждать две или три недели. Вам… вам может показаться странным, но я заметил, что это связано с фазами луны.

Я наморщил лоб:

– То есть как – с фазами луны?

– Я встречался с ним, наверное, раз десять, и все наши сделки совершались в ночь новолуния. Я проверял по календарю. Точно: в самое новолуние…

– Фазы луны… Какой в этом смысл?.. Пауки реагируют на луну?

– Никоим образом. Я и сам над этим думал, но не нашел объяснения. Неразрешимая загадка…

Рядом с моей головой дрогнула паутинка. Из трещины в стене высунулась пара темных с желтыми полосками лапок. Я попятился.

– Не бойтесь, – успокоил меня биолог. – Это мелкие пауки-крестовики, совершенно безобидные, таких можно найти в любом саду.

Я все-таки чуть посторонился, сложил руки на груди:

– А ваш поставщик откуда берет пауков?

– Не имею ни малейшего представления. Он показывает мне список паукообразных, я выбираю.

– Сколько вы ему платите?

Амадор отступил в темноту, медленно погрузил руку в опилки, выловил паука-птицееда с розоватыми жвалами, погладил.

– Слева от вас Latrodectus mactans, южноамериканская черная вдова, я отдал за нее больше тысячи евро. Atrax robustus обошелся вдвое дороже.

Коллекционер поманил меня под другой свод, освещенный красными лампочками и перегороженный огромным листом плексигласа. По ту сторону был ад: пирамиды из шелковых сетей, опутанные паутиной насекомые, непереваренные хитиновые останки.

– Этот великолепный экземпляр – самый дорогой в моей коллекции, почти четыре тысячи евро. Тропическая разновидность nephila, у которой самая прочная в мире нить. Его паутина способна остановить идущего человека. Посмотрите, как он работает, – вот он, в верхнем правом углу! Ему требуется час с четвертью, чтобы соткать сто сорок метров великолепного шелка. Настоящее чудо!

У меня по позвоночнику вверх пополз обжигающий холод, все волосы на теле встали дыбом.

– Тысячи евро, запертые в подвале, – нервно передернувшись, сказал я. – Честно говоря, мне трудно это понять.

Амадор вскинулся, его глаза потемнели от злости.

– А литография, которая с виду паршивее голубиного помета, – такая покупка, по-вашему, имеет смысл? Пауки всегда внушали уважение! Это великолепные архитекторы, индейцы навахо и сегодня еще учатся у них, когда строят свои хоганы[18]. У них есть чему поучиться! И они везде. На одном поле можно найти два миллиона особей, в самых чистых домах – больше тридцати. Пауки вокруг вас и внутри вас: любой француз за жизнь проглатывает во сне с десяток, это достоверные сведения! Обожаю рассказывать об этом женщинам – видели бы вы их лица! Десяток пауков, которых незаметно для себя глотаешь по ночам!

Меня чуть не стошнило, но я заставил себя не отвлекаться.

– Как выглядит ваш поставщик?

– Лет сорока, не очень высокий, может, метр семьдесят. Говорит с испанским акцентом, все пальцы в перстнях. Нервный, по типу – мексиканец… из тех, кого можно испугаться: с черными усами и взглядом, от которого делается не по себе.

Этот не мог быть убийцей, тот, по словам пчеловода, куда более рослый.

Мы выбрались из паучьих лабиринтов на поверхность, и обжигающее дыхание светила я встретил как избавление.

– Анонимный звонок незадолго до вашего прихода – это были вы? – спросил Амадор, открывая ставни.

Я кивнул и слегка прищурился:

– Сегодня суббота. И биржа будет работать, верно?

Он отчаянно замотал головой:

– Нет-нет-нет. Я вижу, куда вы клоните. Не пойду!

– Вы ведь не захотите меня огорчить, господин Амадор? Ведь маленький паучок может превратиться в большую…

– Вы…

– Что?

Он заткнулся. Я продолжил:

– Где будет ярмарка?

– На Монмартре, на площади Тертр. Это ночная биржа, с двадцати одного часа до полуночи, но…

Я вытащил мобильник.

– Что… что вы делаете? – всполошился Амадор.

– Сейчас приедут мои коллеги, мы введем вас в курс дела и разработаем план действий. Сегодня же вечером вы поднесете нам этого мексиканца на блюдечке.

– А… а если он не придет?

– Посмотрим. А пока давайте снова спустимся в ваш подвал. Мне только что пришла в голову одна мысль… убийственная…

Глава семнадцатая

Человек возвращался в свою квартиру – полуголый, вымотанный, промаринованный в собственном соку и совершенно одинокий. Еще несколько часов – и душной ночью человек этот снова примется мерить шагами улицы в тщетной надежде схватить очередную преступную тень, которая, сверкнув лезвием, обагрит асфальт…

Суббота, семь часов вечера. Час ритуала, мой импульс надежды.

Постояв под душем, одевшись, побрившись, я шел по затихшим улицам своего квартала к парку за прямыми высокими стенами. Ворота были уже заперты на ночь, но сторож Марк знал мою историю и знал, как много значит для меня это место. Я нажал кнопку домофона, Марк появился в одном из окон своего дома, отпер замок и, махнув рукой, издали со мной поздоровался. Я ответил ему тем же.

Моих любимых похоронили в их родной северной земле, в ее истерзанной утробе, среди отработанного угля и заброшенных копров. Я живу слишком далеко от них, а потому вместо кладбища каждую неделю прихожу сюда, и вместо могил у меня живые ковры, на которых лопаются почки и распускаются розы. Сколько раз я бродил в одиночестве по засыпанным лепестками тропинкам, гладил надежную кору вязов, прикасался к крашеным доскам старых скамеек, где столько влюбленных находили себе приют, и каждую субботу в один и тот же час плакал. Плакал совсем тихонько, изливая накопившиеся в сердце горючие детские слезы. Без ненависти, без скорби, с такой любовью!

Марк нередко видел, как я возвращаюсь с блестящими глазами и дорожками слез на щеках, – он провожал меня в таких случаях все тем же дружеским жестом и молча смотрел вслед: «До свиданья, комиссар, до следующей недели…»

Мои странствия неизменно заканчивались в глубине парка – я огибал цветник и выходил к великолепному дубу, насмешливо смотревшему сверху вниз на хилый ясень. Именно его, этот ясень, мы с Сюзанной и выбрали, чтобы вырезать на корявом стволе наши инициалы: он символизировал для нас внутреннюю хрупкость живых существ и нежную чистоту чувств. Я любил проводить рукой по этим буквам из прежних времен, вызывать из глубин памяти поблекшие губы жены и росу ее слов… Поль Лежандр был прав, деревья излучают силу… Но сегодня вечером вместо наших инициалов мои пальцы нащупали нечто совсем другое: кора была содрана, ствол изрезан так глубоко, что ясень истекал кровью. Ни «Ф» от Франка, ни «С» от Сюзанны больше не существовало, безжалостное лезвие начисто истребило буквы. Рана была свежей, еще выступал сок.

Я резко обернулся. Меня ослепило закатное солнце, дробящееся в листве. Длинные тени, стволы, розовые кусты, поросшие травой лужайки… Ни души. Кто мог сделать такое? Моя тайна…

И вдруг я понял. Кто же еще, если не девчонка из седьмой квартиры! Эта мелкая дрянь слышала, как я говорил во сне про дуб и ясень…

Я мчался, не разбирая дороги, через ухоженные лужайки, слезы от ярости высохли. Добежав, постучался к сторожу.

Марк, слегка удивленный моим появлением, протянул руку, я ухватился за нее.

– Марк! Ты не видел здесь девочки лет десяти, с темными, довольно длинными волосами? Не приходила сюда такая, совсем одна?

Он с любопытством поглядел на меня снизу вверх:

– Что-то случилось?

Я сильнее стиснул его пальцы. Он на мгновение задумался.

– Днем сюда приходит толпа народу, в том числе немало девчушек. Как, по-твоему, я могу ответить?

– А после закрытия никого не видел?

Он покачал головой:

– Ты единственный, кого я впускаю в парк не по расписанию… Может, зайдешь чайку попить?

– Нет, извини, мне некогда.

Марк был нескрываемо разочарован:

– Ну ладно… Если я могу тебе помочь, если тебе надо… с кем-то поговорить, ты не стесняйся…

Я кивнул и собрался уходить, но тут он спросил:

– А ты теперь приходишь два раза в неделю?

– Что?

– Ну да, вчера, а потом сегодня.

– Вчера? Когда?

Он странно на меня посмотрел:

– Когда? В половине одиннадцатого, почти ночью! Позвонил в домофон, сказал: «Это Франк Шарко. Впусти меня!» Что, уже не помнишь?

Я потер лоб:

– Черт! Что за ерунда? Вчера вечером я вообще не выходил из дому!

У Марка округлились глаза.

– Но…

– Кого ты видел вчера вечером?

– Я… По правде сказать, я особенно не присматривался. Было темно, я заметил только широкие плечи и высокий рост, как у тебя. Правда, ты… даже головы не повернул в мою сторону, и мне это показалось странным, потому что ты всегда со мной здороваешься и прощаешься, но я решил, что ты не в настроении или задумался…

Я теребил пальцами губы:

– А голос? Голос был какой?

– Домофон очень плохо работает, я тысячу раз им говорил, чтобы поменяли! Но нет! И голоса все одинаковые…

Я подался к нему, лицо Марка оказалось так близко, что я почувствовал его дыхание. Все во мне кипело.

– А больше ты ничего не заметил?

– Нет, ничего. Ты… Ну, то есть он опять позвонил в домофон минут через пятнадцать и ушел, не попрощавшись… Этот… какого черта этому типу понадобилось в моем парке?

– Понятия не имею, Марк, ни малейшего понятия, – отозвался я, вытирая лицо платком.

И поплелся прочь по теплому асфальту…

Поезда… Запустить поезда. Арабески рычагов, завитки пара. Надо подумать. Я уселся по-турецки среди рельсов, в самой середине, опустив подбородок на сжатые кулаки.

Сначала он натравил сфинксов на Дель Пьеро, затем переключился на меня и покусился на мои тайные сокровища. Он заразил нас, нанес удар по телу изнутри, после чего принялся за наши души. Как ему удалось так глубоко залезть в мою личную жизнь?

Так что же получается? Кто мог догадаться про розарий? Это место… Наше место… Никто о нем не знал. Изуродованный ствол нашего ясеня – там, где были наши инициалы… Точно! Это девчонка! Она кому-то все рассказала! Кому-то моего роста, моего телосложения… Кто он?

Франк, тебе плохо? Расскажи мне! Я готова тебя выслушать.

Отстань! Сейчас не время. Понятно?

Запустив сразу все электрические локомотивы, я разбудил лязгающую сталь, довел мощность до предела…

Сначала он насилует мой организм, потом истребляет память о жене, уничтожает мое прошлое. Почему? Почему? Почему?

Никогда у меня так сильно не дрожали руки. Я обливался по́том, пересохшее горло пылало печным жаром. Мне опять надо принять ее – волшебную таблетку. Опасный, но необходимый наркотик.

У меня за спиной послышался свист. Я обернулся. Девчонка! Она расхаживала взад и вперед в глубине гостиной, не сводя с меня кошачьего взгляда. Откуда она взялась на этот раз?

– Черт!!! Ну-ка иди сюда! Мне надо сказать тебе пару слов!

– Никому не рассказывай, Франк, что знаешь меня. Даже и не думай! Это наша с тобой тайна! Ты никогда не должен открывать эту тайну! Никогда! Не то…

Я резко вскочил на ноги, кипя яростью, со сжатыми кулаками. Хотел броситься к ней, но споткнулся о мчащийся состав и упал. Правда, в последний момент я успел инстинктивно протянуть вперед руки, чтобы приземлиться на ладони и предотвратить железнодорожную катастрофу, но все же один из тоннелей взорвался, левым плечом я разрушил вокзал и уничтожил в его окрестностях всю поддельную жизнь: коровы, человечки, кусты… все разломано.

Я вскочил и кинулся через гостиную ее ловить, но девчонка уже выбежала в коридор.

С грохотом захлопнув входную дверь, я запер ее на два оборота и крикнул:

– Я больше не желаю видеть тебя здесь, поняла?!!

Почему я и на этот раз оставил дверь открытой? Я рухнул навзничь, закрыл лицо руками.

Ты сдаешься, Франк, ты сдаешься. Соберись, милый. Тебе трудно жить без нас, но ты должен привыкать. Так надо! Другого выхода нет, любимый. Поверь мне, другого выхода нет…

Я встал, пошарил в кармане штанов, покрытых пылью и паутиной. Коробочка с таблетками… Она исчезла! Должно быть, я потерял ее в том проклятом тоннеле, у Амадора… В аптечке ничего не осталось. Шкафчик в ванной – пусто. Черт! Черт! Черт!

Но мне надо выпить таблетку, просто необходимо. Любую, что угодно, все равно какую… Вилли…

Зазвонил мобильник.

– Шарко!

Сиберски.

– Комиссар! Куда вы подевались? Я уже на месте, рядом с Амадором!

Я посмотрел на часы. Четверть девятого.

– Надо же… время прошло незаметно…

– Вы что, еще дома? Но сейчас такие пробки, что вам потребуется несколько часов, чтобы…

– Ладно, ты… из-за этого… не волнуйся, начинай без меня! Я уже еду!

В последний раз, перед тем как покинуть эту разворошенную могилу, в которой неутомимо копошились раненые поезда, я поглядел на собственные руки, на одичавшие пальцы – они безостановочно дрожали, как у наркоманов…

Постучал в соседнюю дверь, но Вилли не отозвался.

Таблеток нет… Как поведет себя мой организм?

Глава восемнадцатая

Неспешные шаги полуночников удалялись по улице, среди мирного шороха кленов и медлительного шелеста лип. Монмартр, вознесенный над серыми, туманными, зажатыми в тисках Парижа домами, был на фоне розовой фрески сумерек полон жизни.

Я то и дело застревал на плотно забитых дорогах столицы, а потому добрался до Сиберски только к десяти часам вечера, и затылок у меня к тому времени одеревенел от напряжения. Потусторонние голоса не оставляли меня в покое, и несколько раз я лишь в последний момент успевал затормозить, не врезаться в чужую машину. Где-то там, в голове, напевала дочка, жена требовала, чтобы я продолжал битву жизни, слова приходили, уходили и тотчас возвращались снова, возвышенные самыми лучшими намерениями. Конечно, эти голоса желали мне добра, но когда они уже от меня отстанут?..

Лейтенант ждал меня на террасе кафе, в ухо его был плотно вставлен маленький наушник. С дороги я дважды звонил ему на мобильник, надеясь услышать что-то новое, но мексиканец так до сих пор и не появился.

Перед нами, на освещенной площади, выстроились правильными рядами прилавки с насекомыми. В прозрачных коробочках кружили мухи, сновали муравьи, мелькали божьи коровки. Под взглядами праздных зевак или страстных охотников за редкими сокровищами оживал целый мир, полный гула, шорохов, упорядоченного копошения. Богомолы, синие бабочки-морфиды, жуки-отшельники… Левый край рынка омрачал картину омерзительными рядами пауков. Волосатые лапки, напряженные брюшки. Туристы кривились при виде этого изобилия жвал, некоторые распаленные болезненным любопытством женщины были близки к истерике.

– А где Амадор? – спросил я у Сиберски, заказав себе пиво.

Прежде чем ответить, лейтенант оглядел мою неприметную одежду: тонкие бежевые брюки, однотонную рубашку, мокасины.

– В самом дальнем ряду. Санчес за ним присматривает. А Мадисон прогуливается по рынку в поисках этого самого мексиканца. – Он кивнул на мой мобильник. – Дель Пьеро не смогла до вас дозвониться и позвонила сюда десять минут назад. Вы ей не ответили?

Мне принесли «Leffe», и я залпом выпил половину – надо же было как-то компенсировать отсутствие таблетки, просто позарез было надо хоть чем-то себя подстегнуть.

– Не слышал звонка, кругом оглушительно гудели. Чего она хотела?

– Узнать, как у нас дела. Когда все закончится, надо будет ей доложить.

Я, почти не слушая лейтенанта, утер со лба хмельной пот. К тому моменту, когда бокал был допит, пальцы у меня дрожали уже не так сильно.

– Не очень-то это в вашем стиле – опаздывать, – заметил Сиберски. – И вы, похоже… нервничаете. Что-то не так?

Он старался поймать мой взгляд. Я поднялся.

– Да все эта мерзость… хлорохин… Целый день из-за него корячусь на троне… Если ты не против, пойду опробую местный…

Я улизнул в туалет – умыться ледяной водой. Нечаянно взглянул в висевшее над раковиной зеркало – усталые, слишком много видевшие глаза… Заперся в кабинке и стал, медленно вдыхая и выдыхая, массировать руки, чтобы их успокоить. Девочка, изрезанный ясень, убийца, притворяющийся мной… Желудок болел нестерпимо, горло сдавило от жестокой ломки. Таблетки… Стукнул кулаками по стенке, резко встал. Если мне сегодня и надо за кем-то приглядывать, то прежде всего – за самим собой.

При виде пустого стула Сиберски я чуть не упал. А тот словно испарился! Я кинулся к краю террасы, оглядел окрестности. Слева сидят художники, прямо напротив катит потный вал гуляющих. Чуть подальше – оживленные рыночные ряды. Лейтенанта и след простыл.

Завибрировал мобильник, и я поспешил ответить. Это он!

– Мадисон тут заметил одного типа, который вроде бы подходит, – объяснил свое исчезновение Сиберски. – Похож на мексиканца, с усами, пальцы в перстнях. Сейчас он сваливает через площадь, по направлению к церкви. Я его вижу!

– Черт! А он нас видел?

– Не думаю, идет спокойно. Мне его выследить?

– Нет! Я уже иду!

Я торопливо выбежал на площадь, обогнул ее сбоку. Сердце тут же развило предельную скорость, глотка горела, каждый выдох ее обжигал. Эти проклятые таблетки попортили мне мозги и все внутренности.

Сиберски двигался вверх по прямой, я бежал в тени фасадов, пока, задыхаясь, не догнал лейтенанта.

– Вот он! – сказал Сиберски, показывая на фигуру в ста метрах впереди.

– Мади… сон… Санчес? Они… где?

– Санчес присматривает за Амадором, Мадисон на всякий случай продолжает обход.

Фигура внезапно исчезла.

– Черт!

Сиберски мгновенно наддал, легко отталкиваясь от асфальта молодыми тренированными ногами, я последовал за ним, но скоро, запыхавшись, начал отставать. Между нами уже пять, десять, двадцать метров… Теперь он свернул в едва различимый крохотный проулок, в глубине которого мексиканец заваливает проход мусорными баками, на бегу их опрокидывая. Лейтенант все так же мчится с пистолетом в руке, шумно дыша и всем телом устремляясь вперед, а я… я держусь из последних сил. Но вот наконец сквозь боль и сигаретные смолы прорвалось второе дыхание, и мой темп ускорился… За поворотом проулок стал еще теснее, полоска асфальта сузилась. Дети, игравшие в этой горловине, вжались в стены, какая-то женщина выглянула из дверей и тут же спряталась. Спускались сумерки, такие же серые и грязные, как дома. Сиберски уже догонял беглеца, почти настиг. Теперь тот карабкался на шаткую ограду, и было отчетливо слышно, как он хрипит. Подтянулся, выругался, скатился на другую сторону… Лейтенант, подстегнутый яростью, с криком перемахнул через ограду, я продолжал ломиться вперед – и она рухнула под тяжестью моих ста килограммов. Невнятные выкрики, прохожие бросаются врассыпную, визжат шины…

Впереди широкая улица с мигающими вывесками пабов и ресторанов. Прямо по курсу – сияющие купола собора. С той стороны улицы еще один узкий проход, бегущие исчезают в потемках. Я кидаюсь за ними, стиснув зубы, но не снижая скорости. Ступни у меня распухли, пятки горят. Еще несколько шагов – и под ногами уходит в темноту лестница, на ней яростно дерутся двое. Один, вцепившись в другого, с силой ударил его о перила, встряхнул, кинул вниз, и тот со стоном покатился по ступенькам. С самого дна донеслось рычание дикого зверя. Полицейский уже добежал до упавшего, рухнул на него, придавив коленями разбитый хребет.

Я медленно спустился к ним, чувствуя привкус желчи на губах и боль во всем теле, а внизу повалился на землю, так же задыхаясь, как и тип в наручниках рядом со мной. Сиберски плюхнулся рядом, привалился спиной к столбику, раскинул ноги. Все трое, обессилев, молчали, в легких полыхал огонь.

Немного успокоившись, перестав чувствовать себя тварью при последнем издыхании и собрав в кучку два-три еще действующих нейрона, я сгреб мексиканца за шкирку и приподнял.

Он злобно, с вызовом глянул на меня, улыбнулся полной ненависти улыбкой и плюнул мне в лицо, прошипев сквозь сопли: «Hijo de la perra!»[19] Я врезал кулаком ему в грудь – лучший способ отбить охоту улыбаться – и прорычал:

– Сейчас… уж точно не время меня бесить!

При личном обыске были найдены нож со стопором, брусок гашиша и три тысячи евро наличными…

– Так, Умберто… Вальдес! Мне надо задать тебе несколько коротких вопросов, и у меня не слишком много времени, так что надеюсь, ты проявишь… – новый удар заставил его проглотить ухмылку, – …готовность к сотрудничеству!

– Пошел… ты… – захлебнулся он, брызнув слюной.

Говорил он как какой-нибудь герильеро[20], с гортанным акцентом.

На глазах у ошеломленного Сиберски я схватил его за волосы и потянул, вынудив приподнять голову:

– Ну-ка расскажи, что ты делал на этой ярмарке!

Он снова ухмыльнулся, превозмогая боль:

– Гулял… Что, разве нельзя?

Я повернулся к лейтенанту:

– Рация у тебя с собой?

– Да, взял у Мадисона.

– Отлично! Вызови Мадисона и Санчеса, скажи им, что этот тип сбежал и что они могут возвращаться по домам!

– Но… – Лейтенант вытаращил глаза.

– Делай, что тебе говорят! Сейчас мы прижмем эту сволочь! – Я вытер пот со лба и прибавил: – Как поговоришь с ними, отволоки эту кучу дерьма наверх и жди меня у лестницы – я тем временем подгоню машину.

Сиберски оттащил Вальдеса в уголок и схватил меня за грудки:

– Вы совсем осатанели, комиссар! Что на вас накатило?

– Заткнись и смотри за ним!

Пятнадцать минут спустя я вернулся на машине, нервы у меня от напряжения готовы были лопнуть. Сиберски затолкал Вальдеса на заднее сиденье, сел рядом.

– С Мадисоном и Санчесом все уладил? – бросил я, косясь в зеркало заднего вида.

– Да. Они ничего не знают, но…

– С этой минуты больше ни одного вопроса, ясно?

– Я… полагаюсь на вас… – не очень уверенно ответил лейтенант.

Мексиканец начал дергаться.

– Что все это значит? – заорал он. – Эй, hombre! Куда ты меня везешь? А ты чего молчишь? А как же мои права?

– Свои права можешь засунуть себе в задницу! – ответил я с нехорошей усмешкой и погнал вперед, поглаживая свободной рукой рюкзак с сюрпризами.

Надо было найти уединенное место. Указатель с надписью «свалка» у ворот Шапель подвернулся очень кстати. Я проехал по проспекту с тем же названием, свернул на безлюдную улицу, заставленную сборными домами и мелкими предприятиями, и та вывела нас к мусорным рубежам. Вальдес на заднем сиденье странно затих.

Выключить фары, прихватить рюкзак, «маглайт» – и вперед. Но Сиберски, стоя у машины и присматривая за мексиканцем, меня остановил:

– Что вы делаете?

– Этот урод все мне выложит, и прямо сейчас! Покарауль здесь, чтобы никто не помешал!

Он схватил меня за плечо:

– Комиссар! Так нельзя!

Я решительно оттолкнул его:

– У нас нет времени! Он должен расколоться! И немедленно! Уйди с дороги!

Я отодвинул лейтенанта, выдернул Вальдеса из машины и толкнул его перед собой. Сиберски захлопнул рот и прислонился к машине.

– Во что ты играешь, hombre? Хочешь меня напугать? Ты полицейский! Ты ничего мне не сделаешь!

– Ты не знаешь, на что я способен, – шепнул я ему на ухо. – Мне терять уже нечего, совсем нечего… А вот ты без яиц останешься…

От шлагбаума я погнал его к ряду вагонеток – там, среди всякого дерьма, этому дерьму самое место, – прижал к блестящему от масла железному борту и направил ему в глаза луч фонаря.

– Где ты берешь насекомых?

– Пошел ты знаешь куда! Кретин!

Мой кулак врезался в его левый бок, он сложился пополам, но тут же омерзительно захихикал:

– А ты явно не в себе, hombre! Что с тобой? Наркотики? Знаешь, я ведь наркомана издалека вижу! Эй, лейтенант! Твой коллега дурью балуется!

Во взгляде подонка горела инстинктивная ненависть к полицейским. Кожа на его лице была изрыта шрамами и опалена в стычках.

Я заставил его сесть, скинул рюкзак, достал оттуда два носовых платка и затолкал ему в рот, но, пока я тремя слоями клейкой ленты не заткнул его окончательно, он в глухой ярости еще пытался орать и плеваться.

– Когда решишься заговорить, кивни…

Он, гневно наморщив высокий лоб, сопел, как бешеный бык, и отчаянно брыкался. Я уселся ему на ноги и придвинулся к его лицу, едва не касаясь носом носа. Его колени хрустнули под моими ста килограммами.

– Видишь ли, врачи, специалисты по болевым ощущениям, доказали: самые жестокие физические страдания причиняет сухое удушение, когда весь организм требует воздуха, язык во рту разбухает, сердце колотится в груди все сильнее и сильнее, пока не взорвется. Брр! Не хотелось бы мне оказаться на твоем месте.

Я осторожно сунул руку в рюкзак, извлек оттуда маленький пластиковый гробик, и у мексиканца закатились глаза.

– Узнаешь? Latrodectus mactans, самая опасная в мире черная вдова. Дьявольская концентрация яда. Похоже, ей не слишком нравится сидеть взаперти, она… нервничает. Ладно… На случай, если ты не в курсе, сейчас объясню тебе, что бывает после ее укуса…

Я расстегнул его рубашку, положил коробочку ему на грудь и снял крохотный замочек.

Паучиха с отягощенными ядом жвалами присела, готовая сорваться с места.

– Обожаю! Просто обожаю этих милых зверюшек!!!

Я взмахнул руками, а у него щеки раздулись от страха. Думает, я псих. Вот и хорошо.

– Через десять минут ты почувствуешь очень сильную боль – сначала в месте укуса, потом во всем теле. Жестокие судороги, грудь сдавливает – особенно приятное ощущение… А потом… Доктора называют эту штуку нейротоксином… Насколько я понимаю, он поочередно парализует твои дыхательные мышцы – медленно, очень медленно. Знаешь, с чем это можно сравнить? Вот как если бы запыхавшегося человека сунули под воду и дышать бы давали только через тонкую-тонкую соломинку! Забавно, правда? – Я взялся кончиками пальцев за скобку, потянул заслонку, паучиха-убийца угрожающе зашевелилась. – Если тебе не окажут помощи, полчаса – и ты покойник! Твой труп сгниет на дне одной из этих вагонеток. Даю тебе пять секунд на размышление. На счет пять – открываю.

В глубине его глаз полыхнули молнии, на лбу и висках вздулись вены, но никакой реакции на ультиматум не последовало.

– Вот не думал, что ты такой несговорчивый… Только ты ведь, гнида, не знаешь, на кого нарвался…

Паучиха увидела, что заслонка исчезла, высунула лапку, потом вылезла на волосатую грудь, всеми восемью глазами внимательно разглядывая шевелящиеся заросли. Настоящее чудовище из кошмара: непропорционально огромное шарообразное брюшко, черное с красными пятнами, длинные тонкие лапки…

У мексиканца от страха скрутило кишки, и к вони отбросов прибавился запах дерьма. Вальдес затряс головой, показывая, что сдается, – и тут ядовитая тварь укусила его в грудь с левой стороны. Он заорал так, что было слышно через все слои скотча.

Я встал, раздавил паучиху ногой – тело этой мерзости сжалось, лапки втянулись внутрь, – потом присел рядом с мексиканцем и снова придвинул свое лицо к его физиономии.

– Ты не верил, что я это сделаю, шпана дерьмовая? – Осознав, что схватил его за горло, я тут же с презрением отдернул руки. – Сейчас я уберу скотч. Скажи мне то, что я хочу услышать, и я вызову помощь. Заорешь – заткну тебе глотку и брошу в вагонетку. Ясно?

Он быстро закивал. Я сорвал клейкую ленту вместе с немалой частью его усов, вытащил у него изо рта кляп.

Его вывернуло наизнанку, а едва опомнившись, он завопил:

– Ты, блядь, больной на всю голову! Не дай мне подохнуть! Сволочь, сволочь!

– Повторяю вопрос. Где ты берешь своих пауков?

Вальдес задыхался, он пытался рассмотреть две красные точки у себя на груди.

– Sanctus Toxici! Храм ядов! Такое место под землей!

– Где именно под землей?

– Блядь! Они же с меня шкуру сдерут, если расскажу!!!

– Вот уж что сейчас совсем не должно тебя волновать…

Он быстро сообразил, что значат мои слова, и ответил:

– Это, так сказать… несуществующая станция метро… Замурованный, без выхода на поверхность, тоннель с рельсами. Вроде бы недоступный… Но на самом деле спуститься туда можно: есть тайный проход…

– Где этот проход? Ты теряешь драгоценные секунды!

Мексиканец мотнул головой. На его потемневших висках блестели крупные капли пота.

– Сам в точности не знаю! Обычно встречу назначают… в подвале африканского бара… «Убус»… В Двадцатом округе… Потом тебе завязывают глаза… и ты довольно долго идешь…

Я прижался лбом к его лбу:

– Ну и что там внизу?

– У меня нет времени, мудак!

– Я жду.

Он захлебывался словами:

– Всякое странное! Ядовитые твари, кобры, черные скорпионы, опасные насекомые! И наркотики тоже, но не обычные… вещества на основе яда… А в боковых проходах они еще другим занимаются… Колдовство, черная магия, вуду. Лучше туда не лезть… – Его голова стукнулась о железный борт. – Всё! Я всё тебе выложил, вызывай «скорую»!

– Не всё. Тебе приходилось сбывать кому-нибудь зараженных насекомых?

– Что?

– Носителей малярии, желтой лихорадки! Кто такими торгует?

Я, потянув за ворот, сдавил ему шею, и он наконец разродился:

– Я только слышал… разговоры об этом… Я не знаю даже… правда ли это… Ох, блядь… – Он захрипел. – Начинается! Черт! Не дай мне подохнуть!

Я глянул на часы:

– Шесть минут. Подействовало быстрее, чем я думал… Славная зверюшка! Как туда попадают?

– Без меня… тебе не войти…

Я терпеливо ждал, не говоря ни слова. Его губы корчились, скручивались жуткими восьмерками.

– В баре… Спросишь… Опиума. Скажешь… «поцелуй паучихи». Это… пароль.

– Когда они там собираются?

– Один раз… в месяц… во время… новолуния… Тебе надо… поторопиться… Сегодня последняя… ночь… до начала следующего цикла… Бар… через четыре часа… закроется… Hombre! Черт!

– Они будут меня обыскивать?

Мексиканец трудно, со свистом дышал.

– Да. Если они… что-то заподозрят… ты оттуда… не выйдешь… останешься там, внизу…

Он повалился набок, стиснул зубы.

Я достал из рюкзака шприц, наполненный смесью физраствора с сывороткой против яда черной вдовы, и воткнул иглу ему в плечо.

– Через несколько минут все пройдет. Спасибо за помощь… hombre… – Я потряс у него перед носом бруском гашиша. – А об этом я готов забыть… в знак благодарности… и в обмен на небольшую услугу…

Он медленно приподнялся, все еще наполовину оглушенный:

– А мои… деньги… Отдай мне… деньги…

– Сберегу их в теплом местечке, – с улыбкой пообещал я. – Сейчас поедешь на набережную Орфевр, где тебя допросят как положено. Ты повторишь все, что рассказал мне, но… забудешь о том, что было здесь, на свалке. Ты проявил желание сотрудничать – я за тебя заступлюсь, но, если ты меня заложишь, я с удовольствием оставлю в «Убусе» твой адрес, сообщив, что ты донес на них полицейским… и… – я ткнул указательным пальцем в фотографию женщины, лежавшую в его бумажнике, – и о ней я тоже позабочусь. Маленький паучок – и готово!

– Сукин… сын…

– Отлично! Вижу, умственные способности к тебе возвращаются. Ты все хорошо понял?

Он сплюнул на землю. Да, он все понял…

Я застегнул на нем рубашку, подобрал платком мертвую паучиху и направился к Сиберски, который расхаживал взад и вперед у машины. Вальдеса трясло, лицо у него было багровое.

– Комиссар! Что это… – начал лейтенант.

– В машину! Времени слишком мало! Объясню тебе по дороге, только сначала позвоню Дель Пьеро, пусть пробьет, что там есть на Вальдеса. А ты свяжись с Санчесом и попроси срочно вернуться в контору. Нам понадобится именно он, заменить некем…

Глава девятнадцатая

С начала расследования прошло всего три дня, но мы заметно сдали. Дель Пьеро держалась на никотине и кофеине. Стены ее неярко освещенного кабинета, доска для заметок и монитор компьютера были сплошь заклеены липкими бумажками, папки накапливались так же неумолимо, как отобранные у сна часы. Давление сверху, малярия и мелкие личные проблемы, которых хватало у каждого, тоже радости не прибавляли.

Рядом со мной, сгорбившись и сложив руки на коленях, сидел осунувшийся инспектор Санчес. Я предложил ему сигарету, он отказался, я хотел было закурить сам, но вовремя спохватился: щелкнуть зажигалкой и высечь огонек – самый верный способ привлечь внимание к моим пальцам… показать всем, что они все еще дрожат.

– Станция-призрак «Аксо» растянулась на несколько километров, – объясняла Дель Пьеро, проводя шариковой ручкой линию на плане из архива городской транспортной сети. – В начале тысяча девятисотых годов компания «Метрополитен» задумала соединить третью и седьмую линии для более разумного их использования и проложить с этой целью рельсы от Пре-Сен-Жерве до Порт-де-Лила. Проложили, построили станцию «Аксо» с единственной платформой, но никакого выхода с нее наверх так никогда и не сделали, и ни один пассажир ни разу там не проехал. Еще несколько лет назад эту станцию использовали как депо, потом доступ к ней окончательно перекрыли.

Она показала на красный крестик:

– Заброшенная линия проходит вблизи «Аксо» и Бельвильского кладбища. Судя по этому плану, верхняя часть тоннеля располагается в среднем на глубине четырех метров под землей. Другими словами, начав рыть из какого-нибудь самого по себе углубленного места, например из подвала или из могилы, можно легко и быстро добраться до свода.

Я вздрогнул от резкого щелчка.

– Шарко, вы меня слушаете? – повысив голос, спросила комиссарша.

Я кивнул.

– Хорошо… Кроме того, туда вроде бы можно проникнуть через вентиляционные ходы, соединяющие «Аксо» с третьей и седьмой линией. Вообще-то, со стороны «Аксо» они были заложены, но их вполне могли и открыть… Если эти проходы существуют, они крайне опасны, потому что выводят в тоннели с рельсами, по которым ходят поезда.

Я повернул к себе план и стал рассматривать обведенную зону:

– Вальдес говорит, что не знает, где там вход, ему каждый раз завязывают глаза. Говорит, надо минуты три-четыре подниматься и спускаться по лестницам и даже выходить на поверхность, возможно – на кладбище. Вот почему, наверное, этот… черный рынок работает только в новолуние. Полная темнота, нечего опасаться, что заметят…

Комиссарша отбросила с лица рыжую прядь. Ее прическа, еще днем безупречная, теперь напоминала взорвавшуюся туманность.

– У нас слишком мало данных и слишком мало людей для того, чтобы оцепить весь участок, – сказала она, озабоченно морща лоб. – Проникнуть без разрешения на станцию можно, по идее, из любой лавки, любого дома рядом с линией. И если вы туда спуститесь, прикрывать вас будет некому. Операция крайне рискованная, меня это… смущает.

– Я сознаю опасность, но… но, поскольку у нас неожиданно появился способ приблизиться к этим продавцам насекомых-убийц и сегодня новолуние, надо рискнуть.

Поло Санчес робко подал голос:

– Прошу прощения… А я-то здесь зачем?

Я повернулся к нему:

– Ты – мой ключ от храма.

Молодой инспектор смотрел на меня, ничего не понимая. Я протянул ему мобильник Вальдеса:

– По тем сведениям, которыми располагает комиссар Дель Пьеро, Вальдеса посадили в девяносто пятом за торговлю наркотиками и он провел пять лет в тюрьме Френ. Я скажу Опиуму, что был его сокамерником. Как-нибудь его уболтаю, но он, конечно, будет настороже и позвонит на этот номер, чтобы мексиканец подтвер… – Внезапно капля пота обожгла мне роговицу, и я вскочил как ужаленный. – Черт! Достала меня эта проклятая жара!!!

Дель Пьеро пристально посмотрела на меня, сжала губы и не произнесла ни единого слова. Я не стал садиться, продолжил свои объяснения стоя:

– Из… вините. Ты… родился в Испании. Акцент у тебя почти такой же, как у этого подонка Вальдеса. Выдашь себя за него. – Я помахал фальшивым удостоверением личности, оставшимся у меня с тех лет, когда я работал в бригаде по борьбе с бандитизмом. – Меня зовут Тони Шарк. Запомни это имя хорошенько…

Санчес развел руками:

– Но я же ничего не знаю про эту мексиканскую сволочь!

– Значит, придумай, как выкрутиться! У тебя есть еще час до того, как я там появлюсь, – иди к Вальдесу, поговори с ним, заучи его интонации! Действуй! В конце концов, не так уж это сложно!

Мне не понравилось, как он переглянулся с Дель Пьеро, перед тем как выйти, пообещав на прощание:

– Сделаю все, что смогу…

А как только мы остались одни, комиссарша потерла виски и начала:

– Франк, мне неприятно вам это говорить, но вы явно не в форме. Вы очень легко раздражаетесь, у вас трясутся руки… Боюсь, что ваше состояние не позволит вам сегодня вечером…

Я набрал в грудь побольше воздуха:

– Вы тоже решили поиграть в психолога? Так вот. Мое… состояние, напротив, станет преимуществом. Они тем легче мне поверят, чем меньше я буду похож на комиссара полиции.

Дель Пьеро барабанила ручкой по столу:

– У вас всегда и на все есть ответ, да? Сколько времени вы сможете продержаться?

– Дольше, чем вы.

Она не обратила внимания на мои слова:

– Этот Опиум, несомненно, встречался с нашим убийцей. Может быть, лучше обратиться к нему напрямую, допросить, заставить отвечать…

– Не зная, что там происходит? Нет уж, без этого мы рискуем устроить невообразимый бардак. Давайте-ка я все-таки сначала там пошарю.

Она подвигала губами вправо-влево:

– Что мы знаем об Опиуме?

– Здоровенный бритоголовый сенегалец с кольцом в носу. Больше Вальдес ничего сказать не захотел.

Она сузила свои кошачьи глаза:

– А по-моему, он наговорил немало… Меньше всего он похож на слабака, но я видела, как он на вас смотрел. Как будто он вас… боится.

Я щелкнул зубами – ни дать ни взять акула:

– Должно быть, эффект Шарко…

Она, заставив себя улыбнуться, развернула на столе план восточной части Парижа:

– Ну ладно! Мы поставим двоих на углу проспекта Гамбетта, еще двух человек – на улице Аксо. Кроме того, пошлю туда группу захвата на случай, если возникнут проблемы. Но… только не переусердствуйте! Спускаетесь, засекаете подозрительных торговцев и поднимаетесь. Мы аккуратно возьмем их на выходе и будем надеяться, что они смогут вывести нас на убийцу. Это наиболее… оптимистичный сценарий.

Я кивнул. Она оперлась подбородком на руку, окинула меня быстрым оценивающим взглядом и прибавила:

– А если убийца там, внизу? А если вас каким-то образом застукают? Если дело обернется плохо? Вы ведь туда пойдете без оружия! Франк, это крайне опасно!

– Именно это мне и нравится в моей работе. Да и вообще, разве у нас есть выбор?

Она сжала челюсти.

– Сейчас позвоню в бригаду по борьбе с бандитизмом. А вы пока берите людей и идите туда. И… и будьте предельно осторожны… Я останусь здесь и буду на радиосвязи с теми, кто останется наверху.

Я нервно усмехнулся:

– Вам бы поспать часок-другой. Завтра, скорее всего, будет очень трудный день.

– Бросить расследование? Вы спятили или что?

Она откинулась на спинку кресла, и ее лицо поглотила тень.

– Не знаю, стоит ли говорить вам об этом, но… у меня плохое предчувствие… Очень плохое предчувствие…

Глава двадцатая

«Убус» пристроился на границе Девятнадцатого и Двадцатого округа, за рядами складов, зажатый между высокой оградой западной стороны Бельвильского кладбища и крохотной витриной африканской лавочки.

Вывеска держалась на честном слове, черепица растрескалась, бетонных стен не видно под слоем грязи. Для того чтобы это заведение показалось приветливым, надо иметь очень богатое воображение.

Вышибала – даже и не черный – уперся мне в грудь своей лапищей:

– Нельзя. Мест нет.

– Что-то непохоже, чтобы у вас там было битком.

– Ты почем знаешь? Говорят тебе – мест нет.

Он еще и туповатый. Порывшись в кармане, я вытащил грязный носовой платок и шлепнул ему на майку раздавленного паука. Он, вытаращив глаза, отскочил.

– Я пришел к Опиуму. Моя черная вдова состарилась, надо бы заменить на другую.

За дверью пространство наконец раздвинулось и краски заиграли. Сдержанные оттенки охры, проблески красного и черные тона клубились на стенах, складываясь в загадочные изображения. Снизу долетали рокот джембе[21] и ямайская музыка, на обрамленном темными драпировками гигантском экране в глубине зала крутили концерт Мори Канте[22]. Но все это не более чем иллюзия: в баре всего двое или трое, набравшихся самогона под завязку. Похоронное настроение субботнего вечера…

Я направился к стойке, за которой дремал метис с весьма впечатляющими дредами и не менее впечатляющими ноздрями.

– Заблудился? – встрепенувшись, спросил он и усмехнулся. Зубы у него оказались тусклые, глаза – от желтых с коричневыми ободками линз – как у ящерицы.

– Мне нравится Мори Канте, – кивнул я на экран. – Он один из последышей в семье с тридцатью восьмью детьми, все с артистическими задатками. Ему судьбой было предназначено странствовать в мире музыки.

– А тебе – доставать меня?

Тот был тупой, этот – прямолинейный. Я указал подбородком на пестрые стеллажи:

– Мне надо самого мерзкого зелья, какое здесь найдется.

Ящер покрутил в руках бутылку:

– Белый ямайский ром, пятьдесят пять градусов – годится?

– Мне нужен Опиум.

– Не знаю никакого Опиума, – ответил он, опалив меня мухоморным дыханием.

– Как же ты тогда понял, что я говорю о человеке? – Я придвинулся поближе к его носовым кратерам. – Слушай, ты, ящеркины глазки, я сюда не прохлаждаться пришел, а по делу. Меня прислал Вальдес. Передай Опиуму, что мне охота попробовать «Поцелуй паучихи»… И мой тебе совет: не действуй мне на нервы. Я сегодня не в настроении.

Бармен оглядел меня своими желто-коричневыми глазами, тряхнул косичками и снова ухмыльнулся:

– Ты мне нравишься: новичок, а такой наглый! – Он отошел с мобильником в сторонку и тут же вернулся. – Спускайся. За лестницей налево. Парню у двери скажешь papayou[23].

– Вас Карлос спонсирует?

Метис показал мне роскошный раздвоенный язык и вернулся к своей роли жалкого бармена.

По мере того как я спускался, рокот барабанов нарастал, нарастала и влажная духота. Лестница привела меня в просторный, слабо освещенный зал. Это было место медленных танцев, хриплого дыхания, лоснящихся лбов, здесь, похоже, не найти ни одного трезвого. Музыка одурманивала, заставляя тела из черного дерева и слоновой кости все больше выкладываться.

Отыскав дверь, я сказал церберу волшебное слово. «Papayou». Скрипнули петли…

Вдали, там, где узкий проход со старой каменной кладкой, едва различимой в тусклом свете неоновых ламп, скрывался в непроглядной тьме, слышались резкие голоса, интонации были явно чужеземными. Когда я проходил мимо крохотной, жарко дышавшей по́том и алкогольными парами пещерки, где четверо негров играли в покер на деньги, один из них окатил меня злобным взглядом и состроил гадючью морду.

В конце коридора две гориллы по всем правилам меня обыскали, после чего доставили к входу в логово Опиума – темную нору, мрак которой оберегало хорошо продуманное освещение: на виду оставались только кисти рук, двух гигантских рук, покоящихся на подлокотниках обитого гранатовым бархатом кресла.

Дым от сигары змеился длинными шелковыми завитками.

– Значит, вот оно как, тебя Вальдес прислал…

Глубокий, очень низкий голос был проникнут той же томностью, какой дышало все в этом помещении. Свет висевшего под потолком прожектора ударил по глазам, я невольно прищурился и приставил ко лбу руку козырьком.

– Я оказал ему немало услуг во Френе, а теперь мне понадобилось бабло. И у меня есть на примете несколько готовых раскошелиться любителей пауков… таких особенных пауков…

Толстая сигара скрылась в тени, потом засветилась раскаленным угольком.

– Вальдес ни разу о тебе не обмолвился.

– С чего бы ему про меня рассказывать?

– Как тебя зовут?

– Тони Шарк.

– Шарк, Шарк… Акула… Значит, ты с ним познакомился во Френе? А сам как там оказался?

– Перевозил героин из Англии. Сцапали с килограммом.

Долгое молчание. Струи пота заливали мне глаза, текли с затылка по всему телу.

– На кого ты работал?

– Понятия не имею. Я был простым дальнобойщиком… Мне предложили бабла за то, чтобы спрятать товар в грузовике, прямо в свиных тушах, я и согласился, понятное дело…

Левая рука поиграла пальцами на подлокотнике.

– Сильно потеешь… Есть что скрывать?

Я снял с левой ноги туфлю и носок, показал дрожащим пальцем на изуродованные вены стопы. (Слишком туго затягивал шнурки армейских ботинок.)

– Тромбоз вен… Пробую соскочить…

– С героина?

Он щелкнул пальцами. Ему принесли серебряный поднос с белыми дорожками. Кокаин…

– Хм… Вальдес парень скрытный… Странно, что он разболтал тебе про наши дела… Я сильно в нем разочарован.

Его лапища описала несколько широких кругов, и меня крепко схватили сзади. Плохи мои дела.

– Я взял с собой три тысячи евро! – объяснял я, пытаясь вырваться. – Тысячу отдам как плату за вход!

– У тебя никто ничего не просит, захотел бы отнять у тебя деньги или даже жизнь – обошелся бы и без твоего разрешения…

Сначала тупой, потом прямолинейный, теперь скромный. Прервавшись, чтобы длинно втянуть ноздрями белый порошок, он все тем же каменно-холодным голосом продолжил:

– Я сейчас позвоню нашему общему другу. Надеюсь, он ответит… Лучше бы ответил…

Его руки скрылись из виду, вся непомерная туша переместилась к задней стене, грохнула дверь.

– Теперь-то вы можете меня отпустить? – Я все еще нервно дергался.

– Скажешь тоже… – рассудительно ответил тот, что стоял слева. – Для тебя, дядя, вообще-то, дело пахнет керосином…

Теперь моя судьба была в руках Поло Санчеса. Одна-единственная ошибка, малейшая заминка, неверная интонация – и соседнее кладбище пополнится новым постояльцем. Меня крепко, не давая шевельнуться, держали с двух сторон, оба моих стража сочли необходимым навалиться мне грудью на плечо, и, несмотря на слои ткани между нами, я ощущал ледяное прикосновение револьверов.

В глубине ниши прошуршала дверь, послышались тяжелые шаги, чудовищная фигура заслонила свет.

И вот он появился передо мной, колосс, очень похожий на современные изображения дьявола. Я увидел его большие черные глаза с молочными белками, заостренный череп, металлическое кольцо, проткнувшее носовую перегородку. Когда он наклонился к моему уху, у него на шее забренчали золотые цепи и цепочки, и я ощутил его приторный запах.

– Сейчас узнаешь, как поступают с непрошеными гостями, – прошептал он. – Счастливого пути…

В ту же секунду мне закрыли рот кожаным ремнем, нахлобучили на голову капюшон, завели руки назад, и в запястья врезались наручники. Я отчаянно отбивался, но разгоряченные тела так яростно напирали, что дыхание перехватывало.

У меня забрали деньги и сильно толкнули в угол. Скрипнула дверь.

– Шагай!

Я в бешенстве кусал ремень, пытался вывернуться из наручников, тыкался головой в пустоту. Удар прикладом в поясницу заставил меня сложиться пополам.

– Шагай, сказано тебе!

Под капюшоном было нечем дышать, я обливался по́том, от одного этого можно было спятить. Я уже ничего не решал, моей судьбой распоряжались другие.

Мы поднялись по лестнице. Направо-налево. Еще одна дверь. Запахи риса и горящих углей. Шум, мешанина диалектов, животный смех. Насмешливый визг петель. Дрожь решетки, шорох гравия. Отдаленный гул моторов. Должно быть, мы вышли на кладбище и под покровом безлунной ночи пробираемся среди мертвецов.

Я все шел и шел, меня грубо толкали, указывая направление, – пути, казалось, не будет конца. Влево-вправо, вниз по склону… Земля, трава, камни…

Снова дверь, поворот, другой поворот, третий… еще один лестничный пролет между сотканных из шепотов стен. Скрип передвигаемых предметов. Шкафы? Кровать? Холодильник? Снизу вверх потянуло сквозняком. Свежий воздух. Я обводил языком губы, слизывая соленый пот и минеральный осадок страха. Спуск продолжался. Я сосчитал: двадцать четыре ступеньки, до того крутые, что запросто можно шею свернуть. На затылок легла рука, надавила, вынуждая меня пригнуться, потолок был очень низкий.

– Стой!

С меня сдернули капюшон, сняли наручники, освободили рот от ремня. Я так и стоял, согнувшись в три погибели. Мой сопровождающий посветил из-за спины фонариком на крышку люка:

– Открой и спускайся по лестнице… Внизу повернешь направо…

– Необычный у вас способ встречать новичков.

Вокруг меня – слои мела, глины, выдолбленного бетона, торчащие из стен железные стержни и развороченный стальной щит. Грубо продырявленные обломки стен. Я присел, потянул за металлическое кольцо. Меня обдало холодным дыханием заброшенного тоннеля, ледяной ветер взъерошил волосы. Гул бездны внизу подо мной, отсюда рукой подать до преисподней…

«Аксо», призрачная станция метро… Силы скольких забойщиков, крепильщиков, несчастных рабочих были вложены в это строительство… Гигантская дышащая пасть каменного змея…

Тишина, атмосфера фильма ужасов, кое-где светятся лампочки – работает передвижная электростанция… Конец света в окружении неровных стен, пронизанный мертвыми рельсами, по которым еще влекутся тени покинутых поездов. Самым страшным было это отсутствие жизни, темная дыра с запахом горячего металла, так и ждешь, что оттуда выйдут потусторонние сущности, явившиеся, чтобы оторвать тебе руки-ноги…

Там, наверху, люк уже захлопнулся.

Я двигался вдоль правой стенки тоннеля, стараясь не наступать на рельсы, прижимаясь к почерневшим кирпичам, словно опасался, что сейчас откуда-нибудь выскочит моторный вагон и растерзает меня в клочья. Сточные желоба, омерзительные катакомбы, закрытые станции, я смутно догадывался, где нахожусь, – Молитор, Дом инвалидов, Майо… Груды костей, черные мессы, секты. Здесь, под Парижем в самом что ни на есть буквальном смысле, лежало царство смерти. Далеко, бесконечно далеко от яркого света Елисейских Полей.

Дуга продолжалась и продолжалась, неустанно заглатывая тьму. Много километров, сказала Дель Пьеро. Много километров в утробе земли, где я отрезан от мира – без оружия, без телефона, без возможности бежать… И ко всему прочему – прямо над головой обитатели Бельвильского кладбища, отделенные лишь камнем сводов…

Еще один поворот. Прямо передо мной неожиданно вырастают две фигуры, кидаются, пригнувшись, к противоположной стене и исчезают. Рванули в никуда… Каким образом выбираются из этой могилы?

Непроглядную темень впереди начал разъедать бутылочно-зеленый свет, и она пропала, как отдернутая рука. За поворотом тоннель расширился, выпрямился, оборвался с одной стороны, вдоль путей вытянулась платформа.

На пространстве в несколько сотен метров под зеленоватыми вспышками наконец-то показалось молчаливое население сумеречного мира. Они были здесь… Молча сидели за прилавками, торговали смертью. Лица оставались лишь намеками, игрой теней, тусклые лампочки не светили – едва обозначали.

Между ними скользили тени. Перемещались с места на место, наклонялись, разглядывали, ощупывали. Шепотом сговаривались, назначали встречи, передавая друг другу бумажки…

Я взобрался на платформу и медленно двинулся между ближними рядами продавцов, мне было и мерзко, и любопытно и казалось, что сплю наяву. Прямо передо мной какой-то рябой тип предлагал змеек длиной с соломинку для коктейля. Зеленая мамба, возраст три недели, поясняла табличка, прислоненная к банке с продырявленной крышкой. Убивает мгновенно. Рядом с ним – одноглазый негр с грязно-желтыми волосами. Приподняв тряпку, он прошептал, показывая мне какие-то корешки:

– Наркота… Мощная… Глюки… Растереть и вдыхать. Купить. Ты купить.

Я отвернулся и стал пробираться через мрачное скопище дальше. Присоединился к троим, собравшимся вокруг четвертого, который толок в ступе сушеные тушки. Bufo marinus, ядовитые жабы, объяснял он, не прекращая работы, снадобье из них при контакте с кожей поражает нервную систему, колдуны вуду смешивают его с тетродоксином, чтобы приготовить «зомби-порошок», но можно его использовать и совсем другим способом: достаточно нанести это вещество на предмет, к которому потом прикоснется жертва, – на стакан, крышку унитаза, дверную ручку, – чтобы ее, жертву, почти сразу же парализовало. Затем она несколько часов будет бредить, а как только действие снадобья закончится – ни о чем не вспомнит. В десять раз сильнее оксибутирата натрия, идеально для безнаказанного изнасилования… Пока продавец болтал, один из троих придурков уже вытащил деньги из кармана.

У меня сами собой сжались кулаки, и пришлось призвать на помощь всю свою волю, чтобы не проломить череп этому дерьмовому торгашу.

Тревога нарастала, в горле пересохло… Обстановка этого ужасного места, этого сумрачного подземелья перенесла меня на шесть лет назад. Красный ангел… Символ зла… Его призрак, все такой же отчетливый, снова встал передо мной. Страшное ощущение… Так и вижу его, в том же кровавом плаще.

В самом ли деле все тогда закончилось?

Я двинулся дальше, глядя в оба и прислушиваясь, сердце колотилось все сильнее. Где скрывается продавец анофелесов? А убийца Тиссеранов? Затаился в потемках?

Наверху, в неглубокой нише, очень старый человек, закутанный в накидку, зажигал ароматические палочки. Напротив старика скорчилось какое-то существо, между ними лежала утыканная иголками кукла.

Прямо под этой нишей человек в белой шляпе и безупречном льняном костюме, сидя на выложенной плитками скамье, раскладывал карты Таро. Он поднял на меня мерцающий взгляд, но поля шляпы затеняли лицо, и я ничего больше не смог различить – только странный блеск его улыбки. Он перевернул карту, и я увидел изображение скелета – аркан «Смерть».

Чуть подальше разговаривали о ядах. Cenchris controtrix – яд медноголовой змеи, яд гремучей змеи…

За ядами следовали наркотики, потом – скорпионы, черные, желтые, серые. Рядом с ними пророк, ростом не выше садового гнома, во всеуслышание провозглашал, что царствование насекомых опрокинет эволюцию. Он говорил о катастрофах, о нашествии цикад-убийц, о Великом Пиршестве сверчков, несущих с собой голод и разрушение. Блоха принесла с собой черную чуму; с комарами и клещами пришли арбовирусы[24]. Гном твердил, что насекомые в ближайшие годы истребят человечество… Ни малейших сомнений, что убийца уже побывал здесь и сейчас, возможно, откуда-нибудь следит за мной. Где он прячется? Впереди, позади, в нескольких метрах от меня. Недалеко. Совсем недалеко.

Перед слепым глазом очередного тоннеля несколько торговцев наперебой предлагали самых опасных пауков: Loxosceles, Latrodectes, Atrax… Красные брюшки, жгучие волоски, от которых появляются зудящие волдыри, смертельные яды. Вокруг толпятся любители. Откуда берутся все эти люди? Сколько еще таких тайных сборищ устраивают в недрах столицы?

В тупике под лестницей притаился последний торговец, окруженный горящими свечами. Черный макияж, черная одежда, черные сапоги. Шрам, рассекая левую скулу, тянется к стеклянному глазу. Все время, пока я спускался, он смотрел на меня и квакал: «Проваливай!»

Сердце у меня замерло, шаги замедлились – я осознал невозможное. Рост, телосложение, рана на лице. А вдруг… Мне пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы почти нормальным голосом небрежно спросить:

– Это что такое?

Я показал на толстый том, озаглавленный «О педиатрии». У него на прилавке не было ничего, кроме этой книги, выложенной на середину – тоже черного – покрывала. Я посмотрел на продавца в упор. В его глазу не было ни малейшего тепла, только злой синий дьявольский огонь.

Уголки губ опущены, рот, обведенный черным, как красятся готы, кажется мертвым. Блеснуло лезвие ножа со стопором.

– Сказано тебе – вали отсюда! Здесь ничего нет для придурков вроде тебя!

Он изрезал мой ясень, может быть, этим самым ножом. Он знает меня в лицо, знает, что я пришел сюда ради него – безоружный, бессильный посреди этого кладбища выродков.

Его губы раздвинулись, обнажив скошенные клыки, а на верхней ступеньке тем временем выросли две тени с засунутыми в карманы руками.

Он был прямо передо мной, я чувствовал его сиплое дыхание. Полицейский против худшего из убийц. Бессильный.

– Чего тебе надо? – сквозь зубы проговорил я.

– А тебе-то чего надо?

Он повертел в руке нож, ловя отблески свечных огоньков.

Опиум забрал у меня всего только тысячу евро. Я кинул на землю две сотни.

– Хочу поглядеть… – как при плохой игре, пояснил я.

Он жадно глянул на деньги, провел лезвием по языку, прочертив на нем кровавый след.

– Рассчитываешь своими фокусами произвести на меня впечатление? – Я подобрал деньги.

Он схватил меня за запястье и вырвал из рук бумажки.

– Значит, хочешь немного поразвлечься? Гляди… – Он прожигал, в самом деле прожигал меня огненным взглядом. – А чтобы получить больше, придется раскошелиться… Но… сначала выбери…

Я присел, потянул к себе книгу.

На плечо вампира вскарабкалась крыса размером с крупный плод манго. Парочка наверху исчезла. Я остался наедине с этим монстром, на самом дне преисподней. «О педиатрии». Какие чудовищные секреты прячутся под обложкой?

Я открыл книгу, и меня затошнило, я еле удержался.

Фотографии. В книге – ничего, кроме фотографий. Десятки, сотни фотографий голых детей в унизительных позах. «Педофилия!» – прозвучало у меня в голове.

Я бросил «альбом» на землю:

– Да пошел ты знаешь куда? Козел!

Он сложил нож, злобно скривил рот:

– А что такого? Ты чего ждал-то, а? Зачем сюда ко мне приперся?

«Голос, как у Рея Чарльза», – говорила пчеловодка. У этого голос не такой низкий. Я бегом помчался по лестнице наверх, а он продолжал разоряться:

– Чего, спрашиваю, приперся? Сукин сын!

На платформе меня встретили разъяренными взглядами. Эта сволочь со шрамом использует систему, чтобы сбывать картинки, которые мне всю душу выворачивают. Ну, его я лично дождусь у выхода! Если выйду отсюда…

Сосредоточиться. Мне необходимо снова сосредоточиться. Прочистить голову. Выкинуть из нее эти снимки. Эту нежную кожу, эти беленькие невинные грудки. Элоиза… Я увидел улыбку моей хрупкой девочки. Маленькая моя…

Выкинь все это из головы, Шарк. Соберись. Ты ведешь расследование… Я обошел уже все прилавки – нигде и следа нет ни комаров, ни личинок, ни жуков-убийц. Полный провал.

Оглядел в последний раз эти дьявольские фигуры: карликовый пророк, яды, наркотики, старый чародей… – и, когда увидел брошенные на облицованной плитками скамье карты Таро, дыхание у меня участилось. Карта со скелетом была перевернута. А владельца колоды и след простыл.

Спрыгнув на пути, я посмотрел направо-налево… Белая шляпа исчезала в зеленоватом тумане за паучьими прилавками.

Мое тело само повернуло следом за ним, шаги удлинились, поначалу едва заметно – пока на меня злобно и подозрительно пялились со всех сторон, но стоило мне, выбравшись на широкую подземную дугу, скрыться с глаз торгашей – и я перестал себя сдерживать. Свежий воздух бесперебойно снабжал мои мышцы кислородом, дыхание стало ровным, ничего общего с тем, что было на Монмартре. Я быстро вошел в ритм хорошего бегуна на длинные дистанции.

И вдруг… у меня едва не полопались барабанные перепонки: грохнули подряд три выстрела. Одна пуля срикошетила над головой, другая вылетела из-за спины, едва не задев плечо.

Тяжело дыша, я прижался к бетонной стене, присел, подобрал несколько горстей камешков, запустил ими в лампы.

Темнота. С платформы слышен гул толпы. Я рванул вдоль рельсов вперед, а шляпа тем временем скрылась в боковом проходе. Напрягаю ноги, изо всех сил отталкиваюсь пальцами, мчусь так быстро, как только могу. Шум позади меня нарастает, тоннель наполняется топотом и криками людей, подгоняемых страхом. Крысы покидают корабль.

Вот оно, надо мной, вентиляционное отверстие, в котором скрылся тот, в белой шляпе. Бросаюсь к железной лестнице, хватаюсь за решетку, ныряю в мерзкую дыру.

За ней начинается широкий зацементированный коридор, здесь можно стоять, почти выпрямившись. Раскаленный воздух, сдавленный стенами, движется под землей тяжело, с шумом. В непроглядной тьме отбивают похоронный ритм шаги человека-в-шляпе. Передо мной появляются все новые ответвления. Очередная развилка. Влево… Он повернул влево. Эхо подхватило и усилило его свистящее, яростное дыхание.

И вдруг шаги смолкли. Повинуясь инстинкту полицейского, я вовремя успел пригнуться – в черной пасти сверкнул выстрел, потом вплотную один за другим еще два. Пули пролетели по дуге, с оглушительным визгом царапнув бетон красными искрами, и погоня сразу же возобновилась.

Шесть пуль. Я насчитал шесть пуль. У него не должно остаться ничего.

Не должно…

Темноту сотряс долгий вопль, за ним – стон, дальше стоны уже не умолкали. Я побежал быстрее, вытянув руки вперед, чтобы ни на что не наткнуться, но чуть подальше споткнулся об осыпь, ободрал правый бицепс о железные прутья и, задев ухом наставленное смертельным оружием стальное острие, почувствовал запах свежей крови. Вот здесь этот тип и напоролся.

Теперь, совершенно уже осатанев от боли, заорал и я. Заорал и ринулся вперед, не остерегаясь, не думая о том, провалюсь ли сейчас в яму или разобью лоб об очередное препятствие. Коридор все не кончался, но шаги стали слышнее, а прерывистое дыхание бегущего впереди напоминало теперь звериный рык.

И вдруг налетел ветер, меня втянула воронка пустоты, я стал падать, но успел в последнюю секунду схватиться за зеленое табло сигнализации. Кинул зависшее тело к стене, вжался в кирпичи. Подо мной была действующая линия метро.

Красные огни, мелькание света… дрожь рельсов перед неумолимой волной… чудовищный рев приближающегося поезда.

Я подтянулся на руках, уцепился за край вентиляционного отверстия.

Человек-в-шляпе, прихрамывая и задыхаясь, бежал вперед по единственному в этом узком тоннеле пути. Вот он рухнул, поднялся, снова упал, начал подволакивать ногу. Я увидел кровь, струей бьющую у него из бедра, разглядел пробивший тело металлический стержень. Он кинулся в сторону, но рельсы уже дрожали, неистовый грохот оглушал.

Из темноты на полной скорости мчался тяжелый состав. Человек-в-шляпе завопил, выставив перед собой обе руки, словно мог оттолкнуть зверя.

Взметнулись искры, уши просверлил скрежет тормозов.

Поезд остановился в глубине тоннеля; к заднему окну, сплошь его заполнив, прильнули лица пассажиров.

Я разглядел сквозь красную дымку белой голубкой летевшую шляпу и внизу, у стены, тело – почти целое, только ноги куда-то исчезли…

Меня мутило, трахею жгло, голова кружилась, ее распирало от боли. Я отпустил руки и свалился вниз. Стукнулся коленями о шпалу, хрипло выругался. Каждый мой шаг порождает смерть. А этот скрежет… У меня в голове снова заскрежетали тормоза, взвизгнули шины, я услышал крики моих любимых, увидел их широко открытые в миг удара рты – и принялся обеими руками рвать на себе волосы. Опомнился, когда увидел между пальцами прядь.

Ужас во мне боролся с яростью, лицо заливали слезы, я встал, подошел к обрубку, наклонился над ним, стараясь не видеть этого лица, этих глаз с навеки застывшей в них мольбой, дрожащей рукой полез к нему во внутренний карман пиджака, пошарил там и вытащил маленькую книжечку.

Ни денег, ни документов, никаких сведений. Только эта книжечка. Жалкий обрывок жизни…

Я листал странички, к горлу подступала тошнота, а издали уже бежал машинист, заглушая своими «Боже мой! Боже мой!» крики пассажиров.

Свет здесь был неприятный, синтетический, читать приходилось прищурившись.

Часы и места встреч. «Восточная парковка Орли, проход 4В, 3 июня, 22.45. 1 кобра».

Или: «Стоянка на Броссолет, Мелен. 7/3, 1.15. 2 мухи цеце. Крупный коллекционер, хорошая цена».

И вдруг у меня все внутри сжалось.

«19 июня. Позвонить Ронану, узнать насчет мясных мух».

«25 июня. Рейс из Гвинеи для доставки 27. Plasmodium falciparum. Ульевые жуки: 27 июня. Доставка.

Коорд.: 49° 20´ 29˝ с. ш., 03° 34´ 20˝ в. д.

Встр. в 00.00».

Я закрыл глаза и привалился к черной от грязи стене.

Двадцать дней назад человек-в-шляпе встречался с убийцей, чтобы передать ему смертоносный заказ. Перед глазами у меня были координаты места встречи. Наконец мы на него вышли… Может быть…

Вокруг меня мигали сигнальные лампы. Красный, красный и снова красный.

На часах четырнадцать минут второго.

Человеку-в-шляпе оторвало ноги последним поездом метро.

Глава двадцать первая

Я не дал себе времени отдышаться, собраться с мыслями, не стал отсиживаться в этом мрачном тоннеле. Подал сигнал и, как только наши люди ворвались в «Убус» и вошли в вентиляционные ходы, устремился к загадочному месту встречи. Ярость подгоняла меня, душу жгла вся эта бессмысленная жестокость, безумие нарастало, я уже не рассуждал, не слушался разума… Нет и нет. Я гнался, я охотился, я грубо ломился туда, куда вело меня чутье, и никто и ничто не могло помешать мне дойти до конца.

И уж точно не Дель Пьеро. Да она и не пыталась – угадывая мой гнев, видя мои полыхающие бешенством глаза, она решила сесть за руль и поехать со мной. Одевшись соответственно: черные джинсы, бежевый свитер, на ногах военные ботинки, ничего общего с идолом в строгом костюме.

Порт-де-Шарантон. Мезон-д’Альфор. Кретей. Потом сортировочная станция Вильнев-Сен-Жорж, длинный гудящий серый корабль. Дель Пьеро мчалась по дороге, вдавив в пол педаль газа, не отрывая взгляда от горизонта, где исчезали последние звезды.

Восходящее светило уже разгоняло тьму, но эта иллюзия возрождения не помогала, мне не становилось легче оттого, что начинался новый день. Я все еще был под властью кошмаров, полных крови и воплей, и естественного жизненного цикла для меня больше не существовало.

Поглаживая кончиком пальца свое обручальное кольцо, я перевел пустой взгляд на Дель Пьеро:

– У вас есть семья, дети?

Комиссарша ответила не сразу, помешкала, словно внезапное нарушение тишины ее смутило.

– Я в разводе… Но у меня двое прекрасных детей, Жазон и Амандина…

Я откинулся на подголовник, глубоко вздохнул:

– В таком случае вам не следовало здесь быть…

Она все так же неотрывно смотрела на дорогу, только чуть напряглась, и челюсть едва приметно дрогнула, выдавая, как глубоко ее задели мои слова.

– По вечерам меня навещает маленькая девочка, – прошептал я. – Бред какой-то… Только сейчас, когда заговорил с вами об этом, понял, что даже имени ее не знаю… – Я схватился за лоб. – Так странно… Мои поезда… Кто мог ей сказать… Она в них совершенно не разбиралась…

– И что?..

Я покачал головой:

– Эта девчушка напоминает мне о том, что я потерял, она все во мне переворачивает, но вы и представить себе не можете, как я каждый вечер ее жду, как хочу, чтобы она пришла. Я даже входную дверь оставляю открытой. Только утрата заставляет все пересмотреть, осознать, как много люди значили в твоей жизни…

Она бросила на меня хмурый взгляд:

– Зачем вы мне это говорите?

– Не ждите, пока почувствуете боль утраты. От нашего ремесла не уйдешь, а эта работа – людоед, который отнимет у вас близких. Я всю жизнь выслеживал убийц. Худший из них разрушил сознание моей жены и сломал нам жизнь. Это уже было слишком…

– Красный ангел, да?

Я уставился на плафон:

– Каждый день я надеялся, что Сюзанне станет лучше, что она придет в себя, восстановится после тех физически и психологически жестоких пыток, которые ей пришлось терпеть в течение долгих месяцев. Я убеждал себя в том, что душевные раны в конце концов непременно затягиваются, что, глядя на нашу маленькую Элоизу, жена найдет в себе силы сражаться со своей невидимой бедой. Я верил в это, я в самом деле в это верил… И вот к чему пришел сегодня… – Теперь я пристально смотрел на комиссаршу. – Поверьте мне… Эта профессия украдет у вас семью.

Она отвела взгляд, чуть приоткрыла губы, но замкнулась в молчании – и молчание было красноречивее слов. Тем не менее я ждал ответа, выплеска, подтверждения: «Знаю, комиссар, только я такая же, как вы…» Не дождался – она предпочитала страдать молча, – отвернулся и прижался лбом к стеклу. Перед глазами летели мертвые, унылые поля…

– Скоро будем на месте… – наконец проговорила Дель Пьеро, показав на черный гребень огромного леса.

– Я вас не убедил, так ведь? Вы считаете, что этот след никуда нас не приведет?

– Эти координаты заведут нас в чащу. Что там можно найти, кроме… деревьев…

– Топографические карты не покажут нам того, что мы увидим своими глазами.

– Должно быть… Но признайте, что есть основания и для скепсиса.

– Зачем вы в таком случае со мной поехали? Зачем потребовали, чтобы Сиберски и Санчес отправились с нами, хотя в «Убусе» и в этих тоннелях всем работы хватит?

Ее губы сжались.

– Сама толком не знаю… С самого начала все ваши… догадки оказывались верными… интуиция ни разу вас не подвела…

– Ах, интуиция… Ну, понятно…

Внизу мерцала разомлевшая на покое Сена, а прямо перед нами уже ощерил темно-зеленые челюсти Сенарский лес. Под первыми же деревьями нас обступила тьма, и рассвет, уже наливающийся алым жаром, показался далеким. Развилка – и, приведя нас в неверные, угрюмые дебри, дорога кончилась как не бывало. Санчес и Сиберски остановились рядом.

– Что там? – спросил я у Дель Пьеро, изучавшей показания навигатора.

Она выбралась наружу и, стоя в бледных лучах фар, доложила:

– Говорит, еще два километра к северо-северо-востоку, то есть… вот в этом направлении…

Никакой тропинки, только шершавые стволы и буйная листва…

– Что это значит? – заорал Сиберски. – Здесь же ничего нет!

– А ты чего ждал? – обозлился я. – Думал, увидишь трассу с расставленными вдоль нее факелами?

Санчес прислонился к своей машине и бросил с вызовом, поддерживая товарища:

– А нам надо было ехать сюда по грибы непременно вчетвером? Лично я этим денечком сыт по горло!

– Сейчас пять утра, твой день только-только начинается. Пошли… И молча!

Я, вооружившись своим «маглайтом», двинулся первым, Санчес, как и было велено – молча, встал замыкающим.

Дубы, из которых состояли эти растительные стены, причудливо изгибались, среди них во множестве прятались звери, до нас доносились то отдаленный крик оленя, то совсем близкий шорох. Здесь пробуждался страх, непохожий на прежние: детский, порождающий окровавленных чудищ и мифических волков. Наши сердца бились в такт неспешному дыханию леса.

Мы огибали болота, укрытые тяжелым туманом, в котором раздавались птичьи голоса, сбегали по крутым склонам, взбирались, проваливаясь в перегной, по уступам… Лес разрастался, шелестящие арки множились по мере того, как навигатор заводил нас все глубже в пасть людоеда.

До цели осталось не больше трехсот метров. Мы замедлили шаг, выключили фонари, и в обступивших нас пугающих потемках наши спины сами собой ссутулились. Дальше мы шли не разбирая дороги, доверившись зеленоватому светлячку электронного прибора.

Последние десять метров. Ничего, кроме нашего свистящего от страха дыхания и смерти, готовой вырваться из револьверов. Еще пять… три… один…

49° 20´ 29˝ с. ш., 03° 34´ 20˝ в. д. Все верно. Мы на месте. Брызнули лучи света. Стволы, листва, кучи хвороста.

– Да тут же просто какое-то блядское дерево! Чтоб его!

Мы в четыре глотки сыпали отборной руганью.

– След здесь обрывается! – кипятилась раздосадованная Дель Пьеро. – Всего-навсего тупое место встречи! И больше ничего! Так я и думала!

– Между прочим, вас сюда не звали! – злобно огрызнулся я.

Санчес бессмысленно размахивал руками, Сиберски кружил на месте, грозя кулаками небу.

Я старался не поддаться разочарованию:

– Вообще-то, если разобраться, все сходится… Эти пруды, эта стоячая вода… Уединенное место вблизи Исси-ле-Мулино… Конечно все сходится! Он ведь мог выбрать что-нибудь попроще? Стоянку, там, парк, промышленную зону? Зачем ему понадобилось такое труднодоступное место? Вряд ли только из осторожности… – Я взглянул на Дель Пьеро. – Здесь, в лесу, должны быть неучтенные жилые строения! Обязательно!

– Что за ерунда! – с едва приметным раздражением возразила она. – Это место находится под контролем Национального управления лесов, топографические карты регулярно обновляются. Так что поверьте, нет здесь ни домов, ни подземелий, ни потайных ходов. Растения… Одни только растения…

– Да не может, черт побери, такого быть!

Комиссарша пожала плечами:

– Вокруг этого леса полно населенных пунктов: Дравей, Этьоль, Эпине, Монжерон, могу еще назвать… Вы правы, убийца должен жить где-то поблизости, и это надо учитывать. Вот только воспользоваться сейчас этими полезными сведениями крайне трудно – с таким же успехом можно искать иголку в стоге сена.

Я врезал кулаком по коре, глядя на перешептывающиеся между собой стволы. Представил себе встречу человека-в-шляпе с безликим монстром – здесь, в этих зарослях. Как они смотрят друг на друга, как один передает другому крохотных убийц. Лес… Царство насекомых… Муравьи, пауки, бабочки… Опять мы возвращаемся к тому же. Может ли речь идти о простой случайности? И вдруг у меня задрожали губы.

– Я… Ч-черт, надо было раньше сообразить! По… позвоните энтомологу!

Дель Пьеро остановилась и уставилась на меня:

– Что?

– Усину Курбевуа! Позвоните ему сейчас же! Кажется, я нашел способ добраться до убийцы!

– А можно узнать, как именно вы собираетесь это проделать? – проворчал, по своему обыкновению, Санчес.

– Как насчет того, чтобы в пять утра погоняться за бабочками? Годится?

Инспектор Санчес спал и оглушительно храпел, лейтенант Сиберски разлегся на поваленном стволе, Дель Пьеро, у которой слипались глаза, смотрела, как трепещут листья в лучах восходящего солнца, а я боролся с усталостью, покуривая на берегу пруда. Над водой стлалась зловещая дымка. Кроны деревьев высоко в небе приветствовали новый день.

Наконец появился энтомолог с часами-навигатором в одной руке и большой спортивной сумкой в другой. В этих своих голубых шортах и оранжевой майке он выглядел клоуном.

Я побежал ему навстречу:

– Сколько их у тебя?

– Тринадцать, – ответил он, глянув на всхрапнувшего в последний раз Санчеса. – Остальные умерли.

– А круассанов вы заодно с собой не прихватили? – Сиберски нашел в себе силы пошутить.

Шутка оказалась некстати и никого не рассмешила. Мы собрались вокруг открытой сумки Курбевуа.

Бабочки в маленьких прозрачных коробочках нетерпеливо шуршали крыльями.

– Похоже, они беспокоятся, – заметила, протирая глаза, Дель Пьеро.

– Наверное, учуяли феромон. Если убийца разводит самок в радиусе десяти километров, эти самцы приведут вас прямиком к цели. Гениальная мысль, комиссар!

– И это он сейчас еще в не лучшей форме… – сообщила энтомологу рыжая.

Усин взял в руки одну из коробочек:

– Есть, правда, одна проблема, и серьезная. «Мертвые головы» способны развить скорость до сорока километров в час. Как мы будем отслеживать их полет?

– А если мы прикрепим к ним передатчики или что-нибудь в этом роде? – зевнул Санчес, выбирая из волос веточки.

– К сожалению, для таких мелких животных их не делают.

Я встал в центре нашего клуба пятерых:

– У меня появилась еще одна мысль, но можете быть уверены – последняя… – Я кивнул на спортивную сумку. – Мы выпускаем первую бабочку, один из нас бежит за ней, пока не потеряет из виду, потом остальные его догоняют, и мы повторяем все сначала – с новой бабочкой и новым бегуном. Конечно, мы еле держимся на ногах, но, думаю, все-таки стоит попробовать…

С такими лицами встретили бы разве что человека, позволившего себе явиться на похороны в белом костюме. Брови поползли вверх, руки мужчин потянулись к небритым подбородкам. Но Дель Пьеро в конце концов заявила, что идея просто великолепная, и Санчес признал:

– Ну да, в общем-то, неплохая… если после этого я смогу вернуться домой и лечь спать…

Я не стал спорить:

– Разумеется. Значит, начинаем. Дорогу молодым… и берегите ноги.

Сиберски вышел на старт.

– Готовы? – спросил энтомолог, протягивая ему свои часы с навигатором.

Лейтенант кивнул. Курбевуа выпустил бабочку, которая мгновенно взвилась и полетела сквозь шуршащую узорную ткань листвы. Полицейский бросился следом за ней. Он срезал напрямик через кусты, не обращая внимания на опасные корни, конечно же, упал, но сразу поднялся, продолжая смотреть в небо.

Курбевуа подобрал свою сумку, закрыл молнию и сказал:

– Хорошее начало. Сфинксы очень редко летают днем…

Еще минута – и Сиберски передал нам по мобильнику свои координаты. Комиссарша внесла их в навигатор, и тот показал дистанцию в триста метров. Не так уж много…

Лейтенант стоял на коленях. С его правой руки на зеленую траву стекала кровь.

– Чертовы колючки, – проворчал он сквозь зубы.

– Сильно поранился, – без улыбки отметил Санчес. – А можно мне пропустить свою очередь?

Сиберски, проигнорировав вопрос, показал пальцем на север:

– Она полетела туда, можно пройти немного вперед и там уже выпустить следующую.

Санчес уныло потащился в северном направлении. Дель Пьеро развернула карту, всмотрелась, приподняла бровь:

– Мы идем прямо к берегу Сены, севернее Дравея. Но до реки еще… еще больше трех километров лесом…

– А что за рекой?

– Тоже лес…

– Проклятый Вьетнам, – выдохнул я и сам услышал, сколько в моем голосе безнадежности. – Давай, Усин, выпускай вторую зверюшку.

Бабочка развернулась в небе траурным веером.

– Господи… Похоже, ваша идея работает… – шагая рядом со мной, произнесла Дель Пьеро. – Эта ведь тоже летит на север. Прямо к Сене…

В общем, мы всласть покидались «мертвыми головами». Со стороны картина должна была выглядеть трагикомической, и беспросветная печаль охватила бы наблюдателя при виде того, как четверо полицейских, выбиваясь из сил, гонятся за несчастными, обезумевшими от вожделения насекомыми. Лес чем дальше, тем упорнее заступал нам дорогу, подсовывал то трудные овраги, то непроходимые болота, то убийственно крутые склоны…

Мы быстро теряли силы. У меня горели ноги, на Сиберски лица не было от усталости, Санчес не переставая ворчал, даже Дель Пьеро начала сдавать, и, хотя из гордости она старалась держаться прямо, ее выдавало свистящее дыхание. Курить вредно…

– Осталось всего две, – предупредил Усин. – Запас подходит к концу.

– Надо… их поберечь… – Я, упершись руками в колени, пытался отдышаться после очередного жалкого подвига. – Сколько… еще… до реки?

Дель Пьеро засучила рукава до локтей, снова развернула свой план. Пот с нее так и лил.

– Через двести метров мы упремся в очень большой водоем, коротким протоком соединенный с Сеной. Мост не обозначен… Как нам перебраться?

– Вплавь, чего там! – заорал Санчес. – Делов-то! Вам это…

– Заткнись!!! – хором откликнулись четыре раздраженных голоса.

Мы распалились, и речи не могло быть о том, чтобы прекратить преследование. Наши выжженные усталостью тела откуда-то добывали силы, о которых мы раньше не подозревали.

Внезапно стало светлее, темную зелень листвы сменила синева неба, деревья расступились, и перед нами, оттеснив землю, открылся водный простор. На волнах, за серо-черным туманом, потрескивая и наползая одна на другую, качались призрачные громады.

– О господи… – Энтомолог от изумления выронил сумку. – Это похоже на…

– На кладбище. Кладбище барж…

За высокой оградой и колючей проволокой все пространство заполняли десятки остовов: безжизненные, покинутые суда в пятнах ржавчины. Апокалиптический пейзаж, мучительная картина разрушения, проклятое место, над которым, как нигде явственно, реяла смерть. Туман стлался низко, над самой водой, безмолвие нарушали лишь стоны израненного железа.

– Я уже видел такое на севере, в Кенуа-сюр-Дель, – прошептал Сиберски. – Случается, они годами ждут, пока их не разрежут…

Дель Пьеро присела на корточки, зрачки у нее расширились.

– Вы думаете… он прячется там?

Я взял коробочку со сфинксом:

– Сейчас проверим…

Бабочка перепорхнула через железную ограду и устремилась к грудам бренных останков. Туман мгновенно поглотил ее.

Я прищурился:

– Получается, здесь… На одной из этих развалин…

– Черт… – пробормотал Санчес куда менее легкомысленно, чем раньше.

– Давайте подойдем поближе…

Мы все вместе – как подростки на пути к великому приключению – осторожно спустились по крутому каменистому склону, двинулись вдоль ограды с табличкой: «Опасная зона, вход воспрещен»…

Вокруг стеной стояла зелень, в конце канала, у горизонта, шумела река…

– Похоже, ограда доходит до самой Сены. – Сиберски поморщился. – И везде колючая проволока. Без лодки нам до кладбища не добраться…

Я окинул взглядом ирреальный пейзаж:

– Давайте пойдем в другую сторону… где-нибудь непременно отыщется дыра…

Мы развернулись на сто восемьдесят градусов… Вода тяжело колыхалась, с трудом пробираясь в узких местах, над ней поднимался и таял легкий пар.

– Есть!

В сетке дыра, такая, что человек может протиснуться. Согнувшись, пролезли в нее и выбрались на берег. В нескольких метрах от нас окутанная серым сумраком «Скользящая» тянулась длинным стальным клювом к «Южному ветру», у которого от каюты осталась лишь груда головешек. Прячась в ее тени, на поверхности воды болталась жалкая лодчонка.

– Картина проясняется… – пробормотал я, подтягивая лодку поближе.

Запах тления становился все более отчетливым, и лица моих спутников сделались еще серьезнее.

– Если это его лодка, значит его здесь нет… – заметила Дель Пьеро.

– Кто знает… Надо оставаться начеку…

Я взял последнего сфинкса и сел в лодку. Она угрожающе закачалась.

– Вчетвером мы здесь не поместимся…

– Я пойду с вами… – протянула мне руку Дель Пьеро.

Венеция, малобюджетная версия… Лабиринт для усопших. Железные звери ворчат, искусанные до крови той самой субстанцией, что их держит. Туман пробирался среди титанов, с любопытством их ощупывая. Дель Пьеро сжалась на корме, настороженно вглядываясь в унылые проходы.

– Чтобы попасть в царство мертвых, надо переправиться через реку, – налегая на весла, шепнул я ей. – Вряд ли это всего лишь миф…

– Если вы рассчитывали меня напугать, ничего не вышло…

– Вот только голос у вас немного дрожит…

– А вы говорите с единственной целью – успокоить самого себя… Лучше помолчите…

Туман застлал свою плотную серую пелену, и снова настала ночь. Чернели остовы, воздух обдавал запахом теплого дерева, в покрытой ряской воде плавали отбросы.

– Может, выпустим последнюю бабочку? – предложила моя напарница.

– Уже незачем… – возразил я, указывая на нос одной из барж. – Блудница – «Куртизанка» – ждет нас…

Черная как смоль «Куртизанка», старая торговая баржа тридцати восьми метров длиной, разлеглась на воде тоннами больной стали, борт круто уходил вверх, трюм мог поглотить стадо слонов. Мы молча покружили около нее. Казалось, суда угрожающе надвигаются, готовые нас раздавить, и лишь исполинские якоря удерживают их на месте. В замогильной тишине слышался шорох крыльев, слабые, но упорные удары. Там, наверху, сфинксы колотились о металл, и казалось, что корпус уже начинает потрескивать. Ни одна бабочка не сбилась с пути. Двенадцать «мертвых голов»…

– Они стараются проникнуть внутрь… Мы на месте… В самом центре смертоносного механизма…

Дель Пьеро, сжав губы, вытащила из кобуры пистолет. Я влез на корму по шаткой лесенке из четырех ступенек.

Иллюминаторы рулевой рубки были вдребезги разбиты, поручни изъедены ржавчиной, свернутые канаты в пятнах плесени. Казалось, судно, покинутое командой среди прочих развалин, дрейфует на границе двух миров.

Дель Пьеро поднялась на борт, протиснулась мимо обломков лебедки и нырнула в кабину. Разбухшее от сырости дерево, смятое железо, треснувший штурвал. Под ногами – закрытый люк.

Показав зажатым в руке пистолетом на висячий замок, она прошептала:

– Слишком новенький, явно не от прежних времен остался…

Комиссарша знаком велела мне отступить, прицелилась в дужку, заслонила левой рукой лицо, зажмурилась – и выстрелила. Вдалеке дружно заорали птицы. Зазвонил мобильник, и у меня едва не выпрыгнуло сердце.

– Если так будет продолжаться, сердечный приступ мне обеспечен! – обозлился я, выхватил трубку и, с трудом унимая дрожь в пальцах, объяснил Сиберски, что все у нас в порядке…

Ступеньки уходившей вниз винтовой лестницы завывали под нашими шагами – баржа на свой лад нас приветствовала.

Когда лучи фонарей (собственно, только моего, у Дель Пьеро был с собой фонарик-ручка) взрезали тьму, на стенах узкими лезвиями протянулись наши тени, и мы обнаружили две металлические двери, правая вела в машинное отделение, левая – в трюм. Я, с оружием в руке, вошел в трюм, моя напарница тем временем повернула ручку второй двери.

В крохотном, наглухо закрытом тамбуре скупо роняла ватты красная лампочка, гудел дизель-генератор с электронной системой включения, под пол уходили пять электрических кабелей, черпавшие из него энергию. Я увидел прямо перед собой сдвижную панель, но даже не успел до нее дотронуться – сзади что-то запищало, гул прекратился, в тесной клетушке стало темно. За спиной что-то скрипнуло. Потянуло сквозняком. В глаза ударил слепящий свет. Шарящие руки.

– Комиссар? – спросила Дель Пьеро.

– Постарайтесь все-таки не светить мне в глаза…

Луч ее фонаря ощупал подступавшие к нам стены.

– В машинном отсеке… Там было что-то… типа сигнализации. Думаю… я что-то включила или выключила…

Я наклонился над генератором и попытался его запустить… Безуспешно. Заблокирован, а код нам неизвестен.

– Вы отключили ток… – Я выпрямился, продолжая рассуждать вслух: – Но зачем здесь установили такую систему? Зачем отключать ток? Или, вернее… Вернее, наоборот: зачем ему понадобилось, чтобы генератор работал в его отсутствие?

Некоторое время мы смотрели друг на друга, не находя ответа. Зачем на пустой барже включенное электричество?

Я в последний раз внимательно оглядел тамбур. Железо, пыль, болты.

– Продолжим.

– Постойте! – крикнула Дель Пьеро. – А если здесь ловушка? А вдруг… там нас ждут насекомые-убийцы? Или… бомба, или… что-то еще в том же роде?

– Скоро узнаем.

– Нет! Я… я думаю, не надо этого делать! У меня… плохое предчувствие.

– Да ну вас с вашими плохими предчувствиями… Если хотите, можете вернуться в лодку. А я войду – с вами вместе или один.

Она шагнула вперед:

– Со мной.

Нам пришлось очень сильно надавить, чтобы сдвинуть железную стенку.

И тогда он оттуда вырвался, сомкнул вокруг наших лиц свою огромную челюсть с остро заточенными зубами. Холод.

– Здесь можно замерзнуть насмерть… – поежившись, пробормотала Дель Пьеро. – Что бы это значило?

Я, уже начиная дрожать, посветил влево, потом в глубину. Стены в этом более просторном отсеке были покрыты толстым слоем звукоизолирующего материала. Я направил луч фонаря в потолок, и свет брызнул мне в лицо.

– На потолке огромное зеркало! Это еще зачем?

Сбоку – большой кусок ткани, подвешенный на стальной проволоке и делящий комнату надвое. Мы продолжали водить фонарями по комнате, и вдруг комиссарша, приглушенно вскрикнув, замерла:

– Господи Иисусе, Пресвятая Дева…

Проследив за направлением ее взгляда, я высветил искусственным солнцем… лицо. Сомкнутые веки, сжатый рот с потрескавшимися синевато-сиреневыми губами.

Голое существо, кожа на теле покрыта насечками, изрезана ножом, запястья скованы ржавыми наручниками. Длинные свалявшиеся светлые волосы лежат на израненных плечах неподвижно, застыв вместе с этим загубленным юным телом. С той стороны занавески по углам валяются еще две пары наручников с пятнами крови на застежках. Ни подстилок, ни одеял. Только миски с водой и ведра с гниющими экскрементами. И два кондиционера у стены. Оба выставлены на минимум. Десять градусов.

Пока Дель Пьеро собиралась с силами, я, нахмурившись и пытаясь проглотить вставший в горле комок, с опаской приблизился к девушке. В едкой вони, пропитавшей ледяной мрак, нарастал запах смерти. На стенах – окрашенные кровью царапины… Куски ногтей и даже целый ноготь большого пальца, торчащий из пенопласта…

Я присел, зажимая ладонью рот, и стал разглядывать порезы. Руки, грудь, бока, бедра, икры… – да на ней живого места не оставили! Я посветил на девушку фонарем. Что-то здесь было не так. Раны не кровоточили. В них…

Внезапно по телу несчастной пробежала дрожь, веки ее разлепились, открыв бешеные черные зрачки, руки вцепились мне в волосы, яростно потянули за них, и раздался душераздирающий рев. Я сморщился от боли, Дель Пьеро стала меня оттаскивать и тоже заорала:

– Она жива! Господи! Она жива!

Мария Тиссеран свернулась клубком, уткнулась головой в колени. Меня окатило ужасом, я вдруг понял: этот воск в ранах…

Это прополис!.. Застывший на холоде жидкий прополис остановил кровотечение! Ни с чем не сравнимая пытка, постоянно приближающая и отдаляющая смерть, словно накатывает и отступает жгучая соленая волна. Я видел цепи по углам за занавеской, я представлял себе родителей Марии, впившихся глазами в зеркало на потолке, в отраженную в нем картину мерзкого надругательства, представлял, как они молят Бога положить конец этим мукам… Они умерли и так и не узнали, как долго чудовище будет истязать их дочь…

Дель Пьеро медленно распрямилась. На лице ее была написана великая материнская скорбь.

– Надо… вызвать… «скорую помощь»… Сделайте это… комиссар… Прошу вас…

Сеть не ловится – конечно, через весь этот металл…

Я выбежал наружу, вызвал медиков. Солнце набирало силу, туман рассеивался, жара нарастала, расползалась по проклятому железу…

– Дверь! Надо закрыть дверь! – завопил я, снова скатившись вниз.

Что там на термометре? Уже на три градуса больше!

Я задвинул панель изнутри, в отчаянии уставился на Дель Пьеро.

– Если температура поднимется, прополис растает! Черт! Надо… надо включить ток!

Мне надо позвонить. Я снова открыл дверь. Ртуть дрогнула.

Дель Пьеро с бесконечной нежностью гладила лицо обреченной девушки, а та дрожала от запредельного ужаса и уже не стонала, просто лежала с открытым ртом, словно выдыхала переполнявшую тело боль. И ничем ее было не утешить.

Запястья Марии кровоточили, – видно, она бесконечно долго, раз за разом, старалась освободиться от наручников, и всякий раз, стоило ей пошевелиться, на истерзанной плоти вспухали кровавые пузырьки. Раны раскрывались, прополис под напором красной волны менял цвет, теперь он был светло-желтым, а ртуть в градуснике все поднималась, вот-вот лава хлынет наружу, унося с собой жизнь.

– Не двигайтесь! Не шевелитесь! Прошу вас!

Четырнадцать градусов. Солнце в слепом бешенстве навалилось на железную крышу, скоро жара станет смертельно опасной. Между ногами Марии пробилась пурпурная струйка. Сколько раз эту девочку насиловали, унижали, били на глазах у горящей в лихорадке матери, у измученного пытками отца? Я сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, я вспоминал свой изрезанный ясень и располосованные афиши в комнате этой мученицы. Что же он за чудовище? Почему? Почему? Почему?

Мои глаза метались в орбитах, гнев проступал наружу через все поры вместе с омерзительным липким потом – ни от того, ни от другого не избавиться. Я резко вскочил и, преодолевая гнетущее чувство бессилия, потянулся рукой ко второй панели:

– Надо посмотреть, что там еще прячется… Присмотрите за ней…

Дель Пьеро кивнула и поцеловала девушку в лоб.

Я отодвинул и тотчас снова задвинул панель. Высветил лучом фонаря бездны неведомого. Матрас на полу, маленький столик, заставленный репеллентами, заваленный упаковками таблеток хинина и витамина B_6. В глубине – расшатанный стул и хромоногий стол с грудой покрытых плесенью книг.

И везде рисунки углем, приклеенные скотчем к стенам и стальному потолку. Десятки, сотни рисунков. Картины, дышащие ужасом, полные злобы. Двое с перекошенными лицами тянут руки к скорченному детскому телу. Огромные серые челюсти зависли над покрытой пауками постелью. Гигантские комариные хоботки протыкают мрамор гробницы. И повсюду грозовое небо с молниями, прорывающими скопище безобразных туч. У меня закружилась голова. Здесь не осталось ни одного свободного сантиметра поверхности. Зло. Зло развернуло свои длинные черные щупальца.

Я еще немного покружил на месте, каждый раз выхватывая лучом из темноты новые мерзости. Увидел на столе постер – цветную репродукцию картины из коллекции Лувра, – и сердце у меня на мгновение замерло. «Всемирный потоп».

Голые переплетенные тела, захлестнутые бушующей водой. Подмятые волнами дети, бессильно взывающие к Господу женщины, пытающиеся спастись от небесного гнева мужчины… Хаос изломанного горизонта и разъяренного моря. Вода крушит хрупкие лодочки, а на заднем плане качается на пенных гребнях удаляющийся ковчег.

Постер придавлен четырьмя железками по углам, чтобы не скручивался. На картину направлены две лампы. Убийца рассматривал ее, очень внимательно изучал. Так и вижу, как он обводит пальцами фигуры гибнущих, не пропуская ни одного поникшего тела, как сладострастно облизывает губы… Чего он искал в этой гекатомбе?

«И тогда бедствие под трубные звуки распространится, и во время потопа ты вернешься сюда, ибо все заключено в свете».

Потоп. Последняя часть загадки вот-вот разрешится…

Я выпрямился, не сводя глаз с противоположной стены. Изначально это были отсеки для разных товаров, но он переделал их так, чтобы использовать по-своему. Сколько еще камер смертников скрывает в себе гигантский трюм?

Я изо всех сил навалился на железную панель, она с грохотом подалась, в лицо мне дохнуло болотом, грибными испарениями… и адским жаром.

Трепетание крыльев, одуряющий комариный звон. На полу огромные, накрытые сетками чаны, в них – сотни комаров, сбившихся кучками на прозрачных стенках или на листьях кувшинок. Протухшая зеленая вода полна микробов, в ней плавают дохлые насекомые и личинки… За прочными перегородками, в сухих отсеках, пищат мыши, придавленные тяжестью облепивших их кровососов. Позади, между двумя стеклами, куча изрытой тоннелями земли. Остатки муравейника, покинутого его обитателями… Эти темные ходы ведут к невообразимому, к границам черной крепости, скрытой в туманах больного ума.

Из глубин своего ужаса я разглядел, что три из пяти чанов пусты, в них уже нет кровожадных полчищ. Иными словами, здесь недостает тысяч комаров. Бедствие… Возможно, мы опоздали.

Я прижал пальцы к вискам, закрыл глаза, стараясь обрести внутреннее спокойствие, отыскивая возможность понять – понять ЕГО. Потоп, Апокалипсис, рисунки углем, Тиссераны…

Франк! Сукин сын! Что ты делаешь! Ты все еще не с нами?

Нет! Отстаньте от меня! Я…

Иди к нам! Иди к нам! Сунь себе в рот это треклятое дуло и выстрели! Ну…

Крик. Долгий страдальческий женский крик. Вполне реальный! Я лежал на полу, упершись головой в железо, в поту и лихорадке. И с дулом пистолета во рту…

Что со мной происходит?

Потерянный, сбитый с толку, я поднялся и ринулся назад через лабиринт ужасов. Шагнул через матрас, опрокинул стул, свалил на пол книги… Рывком сдвинул перегородку.

Дель Пьеро стояла на коленях, руки у нее были в крови.

– Прополис! Прополис тает!

Воск, заполнявший порезы на теле Марии, постепенно таял, из-под него проступали мелкие капли. На руках, ногах, груди, торсе, плечах… Девушка лежала неподвижно, глядя застывшим взглядом в потолок. Я сдернул с себя мокрую от пота рубашку, разорвал на полосы:

– Держите!

Мы вытирали струйки крови, ткань моей голубой рубашки очень скоро стала красной. Открылась еще одна рана – на щиколотке. Потом – под правой грудью. Истерзанное тело шло трещинами, как рассохшаяся лодка. В больших миндалевидных глазах несчастной застыла мольба, открытый рот словно бы спрашивал: за что?

Дель Пьеро судорожно, в бессмысленной спешке стащила с себя свитер. Упорно, ни на секунду не умолкая, она продолжала твердить: Все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо.

По щекам Марии катились слезы, а мы, утратив всякую надежду, парализованные бессилием, старались не встречаться взглядами.

Дель Пьеро только и могла, что ласкать ее, с нежностью на нее смотреть, безмолвно за нее молиться. Ни у одного из нас не хватило бы наглости допрашивать умирающую.

Мария попыталась улыбнуться. Глаза у нее сами собой закрылись, смерть подступила к ней удивительно мягко… Дель Пьеро легла рядом с ней, обняла, погладила по голове, в глазах ее стояли слезы.

Я сбежал оттуда, я орал во всю глотку, я лупил кулаками по поручням палубы, ссаживая кожу до крови. Нет!!! Нет!!! Нет!!!

Здесь в раскаленном воздухе слышался лишь скрип бесчисленных призрачных корпусов, лес сомкнул вокруг них исполинскую загребущую руку. Потом вышла Дель Пьеро, дрожа, скрестила руки на груди, без слов подтверждая, что все кончено.

Глава двадцать вторая

Баржа заполнилась несмолкающей мешаниной голосов и шагов. Полицейские, судмедэксперт, инспекторы, большие начальники из службы здравоохранения… Сотрудники научной полиции вошли первыми, чтобы огородить лентами проходы, по которым мы сможем перемещаться, не рискуя ничего затоптать или смахнуть – волоски, отпечатки пальцев, чешуйки кожи, пыль. Ван де Вельд со своим алюминиевым чемоданчиком следовал за ними по пятам.

Облокотившись на борт, я смотрел на колыхавшуюся внизу воду. В бездонной синеве неба царило ослепительно-желтое солнце. Живи мы обычной жизнью, можно было бы сказать, что день выдался погожий…

Но в нас и вокруг нас бродила смерть.

Усталость понемногу овладевала мной. Зато руки дрожали уже не так сильно. Больше пятнадцати часов без антидепрессантов и стимулирующих средств – дероксата, гуронсана, олмифона, транксена. И даже без витамина С. В конечном счете, может, даже и лучше, что дома не осталось таблеток. Надо продержаться без них, устоять перед жалобами взывающего о помощи тела. Не поддаваться больше…

Хмурый Леклерк, в сером галстуке, протянул мне стаканчик кофе.

– Ты бы съездил домой на пару часов… пока будут готовы первые анализы, – предложил он, в свою очередь опираясь о поручни. – Тебе же прикрыться нечем, да и на рожу, честно говоря, смотреть страшно!

Я ощупал свое осунувшееся лицо. Щетина, глаза запали, складки стали глубже. И впрямь любоваться нечем.

– А Дель Пьеро где?

– Внизу с криминалистами… Взяла у кого-то из ребят рубашку, лишь бы не уезжать домой. Кремень баба, тоже легко не сдается. – Мартен прочистил горло. – Этот сволочной убийца знает, что мы здесь…

– Нашли датчик? Где? В машинном зале?

– Да. Подключенный к старой рации, которая, по словам эксперта, может посылать радиоволны на расстояние до двадцати километров. То есть до границы Парижа.

– Вот гад…

– Поймать мы его не поймали, но наследил он порядочно, так что генетический профиль и группа крови, считай, уже известны. Ну и отпечатков там видимо-невидимо…

– Хорошо бы еще, чтобы его отпечатки были в картотеке, а у нас – хоть какие-то подозреваемые! В первом сильно сомневаюсь, а о втором и говорить нечего.

– Ладно, с подозреваемыми разберемся. Прокурор дал отмашку: сегодня, как только в церкви Исси закончится месса и прихожане начнут выходить, проверим у них документы и установим личность каждого. Бармен из «Убуса» укажет нам возможных клиентов.

– Думаете, он пойдет к мессе? А что с этим… Опиумом? Его задержали?

– Какое там… Испарился вместе со своими гориллами, всеми покупателями и продавцами. Полный облом! – Он с глухой яростью стукнул кулаком по поручню. – Вход в подземелье был под африканской лавочкой – той, что рядом с баром, а вот выход – официальный выход! – оказался на заднем дворе ресторана более чем в километре оттуда. Они разбежались, как крысы, наши люди ничего не могли поделать… – Леклерк отхлебнул кофе, обжегся и выругался. – Этого… Опиума зовут Сил Бурегба, его уже как-то задерживали за угон дорогих автомобилей. А здесь он вместе со своей шайкой занимался логистикой, обеспечивал доступ к станции и подъем наверх и взимал деньги. Участие в этом бизнесе помогало хозяевам всех трех заведений – лавочки, бара и ресторана – сводить концы с концами. Пока ничего более существенного у нас нет, допросим с пристрастием тех, кто под рукой: барменов, официантов, управляющих. Может, и удастся благодаря их показаниям составить словесный портрет убийцы.

Я пожал плечами:

– Там была тьма народу… И потом, это потребует много сил и времени…

Он резко выпрямился, скомкал и выбросил за борт стаканчик от кофе.

– Сам знаю! Да еще и со всех сторон напирают! Я и без того тону в бумагах, а тут навалились всем скопом. Даже министр здравоохранения – и тот хоть раз в день да позвонит моему начальству!

Пауза затянулась. Я вдруг почувствовал, как мне необходима хотя бы коротенькая передышка, хоть ненадолго обо всем этом забыть… Тяжелая у нас работа, все равно что долбить мрамор.

– В трех чанах из пяти комаров не осталось, – сказал я, не отрывая глаз от воды, в которой отражалось мое усталое лицо. – «Бедствие»… Возможно, мы опоздали…

Окружной комиссар старался держаться уверенно, но я чувствовал, что Леклерк, как и мы, совершенно выбит из колеи.

– Пока что в окрестных больницах никто тревогу не поднимал, но жара работает против нас, – произнес он. – Службы скорой помощи и без того не справляются, слишком много случаев тепловых ударов, медики завалены работой… Очень все это не вовремя.

– Возможно, так и было задумано… – Я посмотрел Леклерку в глаза. – Он ведь насиловал девушку, да?

Окружной комиссар поправил галстук.

– У Ван де Вельда на этот счет никаких сомнений: на теле рядом с наручниками, равно как и во влагалище, и в… анусе, нашли сперму и кровь. Он насиловал ее много раз… и сзади тоже…

Истерзанная пытками, поруганная, многократно безжалостно изнасилованная… Во мне нарастала ненависть, а вместе с ней нарастала ярость, нарастало желание самому убивать, и справиться со всем этим было очень трудно. Я глубоко вздохнул, прикрыл глаза и стал рассуждать:

– Наручники лежали в трех углах отсека… Отец, мать, Мария… Убийца хотел, чтобы родители видели, что он делает с ней… но не напрямую… Вот для этого он повесил занавеску и… приделал зеркало к потолку…

Леклерк снова врезал кулаком по поручню:

– Стыдно ему, или он чувствует себя ущемленным… эта сволочь не в состоянии взять на себя ответственность за свои поступки! – Чуть успокоившись, по крайней мере с виду, он продолжил: – Труполог утверждает, что, судя по поверхностному осмотру, убийца не перерезал ни одного жизненно важного сосуда и ни одна рана сама по себе не была смертельной. Явно хотел, чтобы девушка промучилась как можно дольше. Она умерла оттого, что при повышении температуры в отсеке открылись кровотечения сразу из многих порезов.

У меня все сильнее стучало в висках, голова гудела.

– Надо… проанализировать рисунки… Понять… почему… почему… Я… я сейчас поеду домой… посплю… несколько часов… Да, несколько часов… а то… в глазах все расплывается…

Я уже спускался в лодку, когда из кабины пулей вылетел Усин Курбевуа и, перегнувшись через поручни, показал на бабочек, которые из последних сил бились о корпус, одержимые намерением пробить стальной щит.

– До меня дошло! – вопил энтомолог, размахивая руками. – Посмотрите, посмотрите на них!

Леклерк в свою очередь тоже наклонился.

– И что? – равнодушно спросил он.

– А то, что в трюме-то мы ни одной не нашли! Комаров – да, и даже остатки муравейника я видел, но бабочек – ни одной! И что тогда понадобилось здесь всем этим самцам? Зачем они сюда летели?

И верно… Озадаченный, я вернулся на палубу. Усин прав: с тех пор как мы с Дель Пьеро здесь появились, сфинксы не сдвинулись ни на миллиметр…

Леклерк ткнул пальцем в Санчеса и приказал:

– Поло, а ну-ка излови одну из них!

Инспектор, балансируя на одном из боковых баллонов надувной лодки, очень ловко поймал бабочку. Правда, при этом Санчес довольно серьезно повредил ей правое крыло, и она отчаянно запищала.

– Еще надо? – спросил инспектор, протягивая нам свою перепуганную пленницу.

– Должно хватить одной, но на всякий случай побудьте в лодке, – ответил Курбевуа, ухватив за брюшко орущее насекомое. – Так… Сейчас мы поможем этой дурище сориентироваться…

Энтомолог кинулся внутрь и выпустил бабочку, та, слегка покачиваясь, развернула свою «мертвую голову» в сторону трюма и скрылась в первом отсеке.

– Дайте дорогу этой твари! – взревел Леклерк.

В лучах мощных фонарей высветился алтарь резни с его цепями, выключенными кондиционерами, занавеской и зеркалом. Ван де Вельд, поставив рядом с телом чемоданчик, продолжал свои печальные исследования, требуя от фотографа крупных планов каждой раны. Позади него вооруженные химреактивами криминалисты в латексных перчатках делали явным невидимое. Люминол – соединение, вступающее во взаимодействие с железом красных кровяных шариков, – превращает всякий след крови, даже самый затертый, в большое светящееся пятно, и благодаря ему такие следы уже нашли на стенках, рядом с царапинами от ногтей, на застежках и звеньях цепей, на полу. А цианоакрилат помог выявить кучу отпечатков пальцев. Скоро эти папиллярные узоры – линии, островки, завитки – скормят компьютерам, чтобы сравнить их с тысячами других.

Пьяная от вожделения бабочка, не обращая ни малейшего внимания на эти безрадостные занятия, неслась к следующему отсеку, где тоже было светло – от вспышек: фотограф снимал с разных точек рисунки углем, другие наши коллеги раскладывали мелкие предметы, будущие вещественные доказательства, – ручки, ластики, ножницы – по специальным пакетикам, снабжали их номерами и опечатывали. Упаковывали смерть.

Бабочка внезапно изменила направление полета. Мелькнув в свете галогеновой лампы, она спикировала прямо на стол. Здесь, на обнаженном торсе женщины, умирающей среди исполинских бушующих волн, и завершились любовные странствия «мертвой головы».

Она опустилась на репродукцию «Потопа»… Шуршали по бумаге крохотные лапки, поворачивались туда-сюда, словно радары, длинные, загнутые на концах усики… Должно быть, в глубине своего одноклеточного мозга бабочка пыталась понять, что она здесь делает.

– Черт! Что это значит? – рявкнул Леклерк. – Ноев ковчег…

– Должно быть, эта репродукция сплошь покрыта феромонами… Лампу! Ультрафиолетовую лампу! – щелкая пальцами, потребовал Курбевуа.

– Сейчас принесу! – вызвался кто-то.

К нам присоединилась Дель Пьеро, склонилась над картиной:

– Где-то я видела подлинник… – Видно было, что она пытается вспомнить.

А я, натянув резиновые перчатки, взял в руки лежавшую рядом с репродукцией старую Библию в заплесневелом переплете. В ней оказалась закладка, и потому она сразу открылась на нужной странице. Книга Бытия…

– Вы видели его в Лувре, – ответил я комиссарше, ведя пальцем по строчкам. – Это репродукция «Всемирного потопа» Теодора Жерико…[25] О господи… Послушайте, что он подчеркнул!

«И сказал Господь Ною: войди ты и все семейство твое в ковчег, ибо тебя увидел Я праведным предо Мною в роде сем; и всякого скота чистого возьми по семи, мужеского пола и женского, а из скота нечистого по два, мужеского пола и женского…

…И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле, и птицы, и скоты, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди; все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло».

Я закрыл книгу, сжал губы.

– Он последователен в своем бреде, – подойдя поближе, сказал Леклерк. – Но при чем здесь эти бабочки?

– Гонцы… Думаю, он использует их как проводников… Им указывает дорогу феромон, а они в свою очередь указывают дорогу нам… Убийца хотел привести нас к этому изображению потопа.

– Хочешь сказать, он с самого начала рассчитывал рано или поздно заманить нас сюда?

– Возможно. И может быть, мы появились здесь раньше, чем он рассчитывал… Он не успел все… убрать…

– Полнейший бред! – пожал плечами окружной комиссар.

Принесли ультрафиолетовую лампу, и Усин Курбевуа приблизил ее к репродукции. Мы, все четверо, наклонились над столом, касаясь друг друга плечами.

Направленный свет. В нем стали видны неразличимые прежде белесые волоконца. Волоконца образовывали буквы, буквы складывались в слова. Невидимые чернила, испускающие в воздух феромон…

– Господи боже! – Леклерк прижал кулак ко рту.

Дель Пьеро закусила губу, у меня окаменела челюсть, будто схваченная внезапным морозом.

Эта нечисть нанесла нам еще один удар. На каждом квадратном сантиметре репродукции убийца написал имена и первые буквы фамилий. Обозначения людей теснились на листе, едва не налезая одно на другое.

Фредерик Т… Жанна П… Одетта Ф… Мишель О… Женщины, мужчины, может быть, и дети…

А вот здесь подряд – Рене М… Ги М… Дамьен М… Фабьен М… – целая семья?

Список. В репродукции спрятан список жертв! Я словно бы увидел воочию, как эти яростные, исходящие злобной пеной волны, выплескиваясь из картины, поглощают живых людей. Я вспомнил чаны, в которых не осталось насекомых. Смертоносная машина приведена в действие, убийца, способный на самые чудовищные злодеяния, занес исполинскую руку…

Леклерк посмотрел на эти невероятные надписи, на яростные водовороты и закрыл ладонями лицо.

– Это только начало… – пробормотал он… – Это только начало…

– Я сосчитал… – выдохнул Курбевуа. – Пятьдесят два… Там пятьдесят два человека…

Имена плясали у нас перед глазами, эти призраки людей, взывающих о помощи, так близко и так далеко от нас. Леклерк в бессильной и мучительной ярости обрушил кулаки на стол. Дель Пьеро обратилась к энтомологу:

– Мы находим насекомых поблизости от каждой из жертв. И раньше в обоих случаях – в исповедальне и на складе оборудования для дайвинга – присутствовал феромон. Скажите, а там вы нигде не заметили ни текстов, ни скрытых имен?

Курбевуа покачал головой:

– И криминалисты из научной полиции просмотрели каждый сантиметр в ультрафиолетовых лучах, и сам я искал… Нет, никаких надписей там не было. Мне очень жаль…

– Черт! Зачем на месте преступления эти блядские сфинксы? Если убийца использует их для того, чтобы навести нас на скрытый след, тогда почему мы там ничего не нашли? Мне кажется, мы что-то проглядели, прошли мимо. Но мимо чего? – почти простонала Дель Пьеро.

Я выпрямился. Голова у меня была одновременно тяжелая и пустая.

– Поеду домой… Ничего уже не соображаю… Держите меня… в курсе, если появится что-то новое…

– Ты что, собираешься нас бросить? – заорал Леклерк. – Сейчас? Когда у нас на руках пятьдесят две возможных жертвы?

– Что поделаешь, комиссар… Мне… в самом деле плохо… Голова раскалывается… Не имеет… смысла…

Леклерк положил мне руку на плечо:

– Извини. Ты ведь и впрямь не спал уже не знаю сколько времени. Отдохни немножко.

– Только… пусть кто-нибудь… меня отвезет… Я без… машины…

– Поло отвезет.

Перед отъездом я через силу, еле шевеля губами, попросил фотографа прислать мне при первой возможности электронной почтой все сделанные им фотографии и сканы всех рисунков. Он пообещал отправить их мне во второй половине дня.

Уже в лодке, среди причудливого нагромождения тяжелого, давящего металла, я поймал себя на том, что обращаюсь к небу с мольбой, прошу за этих незнакомых мне людей… Пятьдесят два человека…

Глава двадцать третья

Никогда еще я не испытывал такого облегчения оттого, что наконец возвращаюсь домой. Усталость отняла у меня последние силы и заглушила печаль. Перед глазами маячил единственный образ: дивная, ангельской белизны подушка…

Летом по воскресеньям народ у нас упоенно развлекается. Люди выбираются наружу, кто прогуливается сам по себе, кто выгуливает в парке собачку, дети в бейсболках играют в мяч… Все дышит радостью жизни. Почти все. Я уныло плелся мимо клумб, потом по аккуратным ровным дорожкам между зданиями.

Осталось сорок восемь ступенек – и вот уже моя пещера, вот дверь, за которой вечная зима, не нарушаемая ничем, кроме бега поездов по рельсам. Нигде я не чувствую себя таким одиноким, как в этих четырех стенах, где мне только и остается, что, наподобие моих поездов, бессмысленно кружить по замкнутым путям. Довольно скучный ад в конечном счете. Но сейчас все это не имело для меня ни малейшего значения. Спать. Я хотел только спать, больше ничего…

Откуда-то потянуло слабым запахом конопли. Единственная ниточка к моей старой соседке, которую я так любил. Ее, колыхавшейся в своих просторных ярких одеждах, мне тоже недоставало.

– Вау, дядя! Вот не знал, что ты такой крепыш! Только гляньте, какие кубики!

Ох, нет… Еще и это…

Тем не менее я вяло обернулся. Вилли сидел на полу у двери тридцать первой квартиры, привалившись к ней спиной. На нем была пижама в горошек. Он неспешно затягивался косячком, и его безмятежная растаманская физиономия время от времени скрывалась за струйками дыма, а в тускло-желтых глазах различались следы в высшей степени дзенской ночи.

– Не оставлял бы ты, дядя, дверь открытой! – проговорил он, поднимаясь. – У тебя там проходной двор! Разве легавым так можно?

Я резко повернул ручку. Не заперто! Раздолбай сказал правду!

– Ни фига себе! Но я же был совершенно уверен, что…

– К тебе ночью приходила гостья. Девочка… Странно одетая – в голубом домашнем халатике и красных ботинках.

Я, вытаращив глаза, замер на месте, в висках бешено пульсировала кровь, а парень с волосами-змеями тем временем проскользнул в приоткрытую дверь.

– Где-то примерно… часов около трех. Я собрался было выкурить на площадке последний… последнюю сигаретку, смотрю, а у тебя дверь закрыта неплотно. Ну и вошел, вот как теперь… Тут был полнейший бардак. – Он показал на путаницу рельсов. – Твои паровозы носились как ненормальные, а по телевизору вовсю бежали полосы… на сорок втором канале. Я все выключил и отвалил…

Ничего не понимая, я тупо и молча двинулся за Вилли, а он внезапно остановился, и его гладкое лицо расплылось в облаке дыма.

– Девочка сидела вот здесь – по-турецки. И она разговаривала… вот где был самый-то ужас, она разговаривала с этим гребаным экраном! И уж поверь, никакой это был не глюк! Я знаешь как испугался! Вот, глянь на мои руки – волосы до сих пор дыбом стоят! Помнишь, моя бабка баловалась всякими вудуистскими штуками, полтергейст, там, все такое… Точно тебе говорю – это не выдумки.

Я обошел всю квартиру. Ничего не сдвинуто с места, не порушено. Маленькие поезда спят на ровно выложенных рельсах, телевизор выключен. Я повернулся к Вилли и с легкой дрожью в голосе спросил:

– А что она говорила? О чем разговаривала с этим… ящиком?

Негр выпятил толстые губы:

– Тебе может не понравиться…

– Давай уже, выкладывай!

Я провел рукой по лбу. Совершенно мокрый. Руки трясутся. Дело не только в усталости – опять начинается эта пытка.

– Говорила, что добьется своего, найдет способ…

Он замолчал. Я вцепился в ворот его дурацкой пижамы:

– Способ сделать что?

– Эй, дядя, потише! Чего распсиховался-то!

– Что она хочет сделать?!! Какой еще способ?!!

Вилли отступил на шаг, выставив перед собой руки. Тлеющий окурок упал на низкий стол.

– Способ? Как тебя убить! Дико звучит, но девчонка хочет тебя прикончить! Это ведь она тебе руку попортила?

Я в отчаянии рухнул прямо на рельсы:

– Ну полнейший бред… Полнейший… Девчонка просто ненормальная…

Вилли сел на пол рядом со мной:

– Она была как будто… в ступоре, даже не видела, что я здесь. Уставилась на экран и болтала сама с собой. – Он с силой потер себе плечи, словно озяб. – Остерегайся всего. Воды, которую пьешь, еды, которую берешь в рот, и на лестнице смотри себе под ноги. Я видел глаза девчонки, когда она уходила. Это сам дьявол… Поверь мне, дядя, я такие вещи чую…

Вилли говорил серьезно, убедительно, поглаживая черными пальцами потрескавшиеся губы. У меня снова помутилось в глазах. Все внутри и вокруг меня наполнялось дурным воздухом. В голове, яростно сталкиваясь, гудели черные мухи. А что, если эта девочка появилась не случайно? Если ее каким-то образом используют для того, чтобы…

Я вскочил, натянул майку, кинулся вниз по лестнице. Я лупил в дверь седьмой квартиры, пока не отбил себе кулаки. Семь… Семь бабочек. Семь бедствий. Семь чаш Апокалипсиса.

В квартире послышался шум. Кровь бросилась мне в голову.

– Эй, я же слышу, вы там! Отзовитесь! Отзовитесь!

Никакого ответа. Я в бешенстве помчался через цветник в соседний дом к консьержу, нетерпеливыми звонками выманил его из норы и, едва на пороге показался парень в джинсах и кедах, придерживавший за ошейник зубастого добермана, потребовал:

– Мне надо попасть в одну квартиру, откройте ее!

– У вас личные проблемы? – с усталым видом спросил консьерж.

Пришлось злоупотребить своим трехцветным удостоверением.

– И пошевеливайтесь!

Парень пнул ни в чем не повинную собаку, взял здоровенную связку ключей и резво потопал за мной.

– Вот эта квартира. Ну, действуйте!

– Я не очень понимаю, комиссар, – пробормотал он, перебирая дубликаты ключей. – В этой квартире…

Но тут парень отпер замок, и я, не слушая, резко распахнул дверь.

В лицо повеяло пустотой. Под ногами зашуршала бумага. Мелкий почерк, угловатые буквы. Мой почерк. «Ваша девочка оказалась снаружи перед запертой дверью. Она у меня, на третьем этаже, в полной безопасности. Квартира номер тридцать два. Я полицейский». Записка все это время так там и пролежала…

Консьерж позвенел ключами:

– Как раз это я и пытался вам объяснить! Здесь уже больше двух недель никто не живет!

У меня опустились руки. Никакой мебели, мертвые комнаты с голыми стенами.

– Но… Нет, не может быть! Здесь живет девочка!

Парень с тоскующим видом поскреб макушку:

– Это было бы более чем странно… Как ее зовут?

– Понятия не имею. Ей лет десять, темноволосая, черноглазая. Часто ходит в красных ботинках.

Я повернул кран. Вода отключена.

– Это описание мне мало что дает. Я обслуживаю шесть домов, это больше пятисот семей, так что можете себе представить, сколько тут черноволосых и черноглазых малявок! Может, поспрашиваете лучше у соседей?

Поблагодарив и отпустив консьержа, я стал стучаться к соседям. В пятой, шестой, восьмой и девятой мне отвечали одно и то же. Никто такой девочки в глаза не видел. Полный мрак и безнадега…

Десять часов утра. Вилли оккупировал мой диван: валялся, пялясь перед собой невидящими глазами. Когда я выставил его за дверь, он что-то проворчал. Я заперся на два оборота. Все кости чудовищно ломило, ноги молили о пощаде, на измученном теле кое-где проступили синяки. А про голову и говорить нечего… Совсем беда…

Как был, в одежде, немытый, разваренный и ни на что не годный, завалился в кровать. Куда ни глянь – смерть со всех сторон. Баржа, Тиссераны, эта девочка с ее необъяснимой жестокостью. Из какого темного логова выбрался ребенок с сердцем с правой стороны? Она следила за мной, когда я спал. Она полоснула меня ножом. Она ненавидела меня с такой же силой, с какой вроде бы и любила… Дверь… Дверь так и осталась… открытой. Но я же… уверен… что…

Дьявол…

Глава двадцать четвертая

Я проснулся сам, без будильника, жара стояла нестерпимая, вся постель была скомкана. На часах 17.21. Семь часов крепчайшего беспробудного сна, и никаких снотворных, антидепрессантов и жужжащих поездов. Просто чудо.

Заглотав таблетки от малярии, полез под душ, окатил себя по хребту прохладной водой. В нейроны влилась новая энергия, и умиротворяющая свежесть вернула мне почти забытое ощущение – хорошее самочувствие.

Я проторчал под душем не меньше получаса, а когда вышел – увидел, что солнце заливает гостиную праздничными лучами и кроет позолотой мои чудесные локомотивы. Капнул паровозикам в тендеры масла, до блеска натер тряпочкой крохотные рычаги, запустил поезда по рельсам. Мне нравилось по выходным с ними возиться, вот так оглаживать со всех сторон, а потом слушать, как они пыхтят от удовольствия. Ну просто мальчишка. Видела бы меня Элоиза…

С пачкой печенья, чашкой кофе, бумагой и фотографиями интерьеров баржи я расположился посреди тоннелей, гор, лугов с мирно пасущимися коровками и старательно разложил перед собой в центре всей этой металлической суеты важные для расследования изображения: вырезанное на камне послание, фотографии Тиссеранов – прижизненные и посмертные, крупные планы лица мертвой Марии и надрезов на ее теле, репродукция «Всемирного потопа» с пятьюдесятью двумя именами, рисунки углем… И стал писать на отдельных листах бумаги все, что приходило на ум… Потоп, Апокалипсис, Библия, кара, значение семерки. Семь сфинксов, семь труб, семь бедствий… Я проводил стрелки, выстраивал ряды, обводил слова, ставил вопросительные знаки…

Понемногу пространство заполнилось моими записями, моими помарками, блужданиями моей мысли взад и вперед. Мой мозг работал на чистом наркотике хорошего полицейского…

Я поднес к губам чашку кофе и внезапно замер. «Остерегайся всего…» – сказал мне негр с волосами как спагетти. Я взял очередной листок, записал на нем: «Девочка? Квартира 7?» – потом залпом допил кофе и переключил внимание на рисунки, присланные мне электронной почтой.

Они были хороши, этой сволочи в таланте не откажешь. Но изображения были чудовищно мрачными, он был сосредоточен на страдании и безвыходности. Чувствовалось, как злобно он сжимал в руке уголь, с какой силой давил на бумагу. Порой можно было даже угадать, что вот здесь под напором обломился кончик стержня. В конечном счете эти иллюстрации были всего лишь выплеснутыми на бумагу представлениями расстроенного ума.

Очень быстро я заметил повторяющиеся мотивы. Темное небо, набухшее разорванными тучами. Насекомые, которые иногда выходили на первый план: мухи, копошащиеся между ребер скелета, муравьи в потрохах двух разлагающихся трупов, а иногда виднелись где-нибудь на фоне – на окне, простыне, лампочке.

Еще там встречалось изображение двух людей, сросшихся головами. Эти двое – с загребущими пальцами, с острыми зубами – истязали скорчившегося ребенка, который всегда был виден только со спины.

Малыш… А что, если это сам убийца в детстве?

Кроме того, не раз появлялась очень красивая обнаженная женщина с гладким белым телом. Ее руки и ноги были опутаны веревками, привязанными к стойкам старой железной кровати. На бритом лобке – татуировка: узел, похожий на морской, на груди множество порезов в виде крестиков, расположенных рядами, как зачеркнутые клеточки в календаре. Клейменое тело.

Узница всегда была нарисована в одной и той же обстановке: сумрачная комната без окон, с низким, очень низким потолком, – менялось только выражение лица женщины, гнев сменялся ужасом, ужас – печалью… Нигде ни проблеска радости. Гнетущие потемки…

Я сгрыз три или четыре печенья, помассировал себе шею. Возраст дает о себе знать, ноги все еще ноют, не отошли от усталости последних дней. Погоня за мексиканцем, потом – «Аксо», не говоря уже о километрах, пройденных по лесу, где каждый шаг грозил вывихом. Да, я старею, и мне страшно подумать, какой унылой станет моя жизнь через несколько лет – без жены, детей и внуков. Тоскливое будущее…

Несколько минут… Несколько минут вспоминаю их… Сюзанна, Элоиза… Невозможно добиться ясной и тихой картинки. Каждый раз слышу визг тормозов, вижу их открытые в крике рты… Господи… Поплакать бы…

Возвращаюсь к рисункам, снова и снова их рассматриваю. Внезапно мне бросается в глаза одна деталь, которой я раньше не замечал, а сейчас, чуть прищурившись, разглядел на заднем плане, за кроватью с привязанной к ней женщиной, – зеркало с очень туманным отражением детского лица. Лица ребенка, притаившегося в одном из углов комнаты.

От возбуждения во рту появился соленый привкус. Я стал перебирать листы, напрягая глаза в попытке отделить белое от черного, явственное от намека. И, будто на картинках с оптическими иллюзиями, лицо стало появляться опять и опять. Всякий раз скрытое, и скрытое на удивление искусно. Вот оно в окне – сливающееся с беспокойными тучами. Вот проступает на мраморе склепа. И вот еще – на поверхности озера, в которое рушится водопад. Нигде нет прямого, открытого взгляда, нигде не различить черты. Всякий раз – только спрятанное отражение.

Да, это его глаза смотрят с рисунков, этот ребенок – он сам, и сейчас он вытаскивает на поверхность свои детские травмы. Как тогда, так и теперь убийца не переносит взгляда в упор. Изрезанные портреты актеров. Вивиана, умершая с заклеенными глазами. Ее дочь, которую насильник поворачивал к себе спиной. Зеркало на потолке трюма.

Рисунки… Низкие своды, склепы, скелеты, насекомые. Может быть, ребенком его запирали в каком-то месте, наводившем на него ужас, в страшном подвале с пауками или в стенном шкафу, где летала моль и зудели комары? Почему повторяется изображение связанной женщины? Что означают крестообразные надрезы у нее на груди? Ее избивали? Истязали?

А кто эти люди со слипшимися головами и острыми зубами, которыми они угрожают скрюченному малышу?

Что пришлось вытерпеть мальчику, если, став взрослым мужчиной, он принялся так жестоко отнимать жизнь у других?

Ребенок… Может быть, вместо того чтобы искать в настоящем, стоит… стоит порыться в прошлом…

Я снова просмотрел записи о Тиссеранах. Парижская клиника, где оценивали степень опасности пациентов… Двадцать лет работы с тысячами больных. Двадцать лет… Надо направить наши поиски далеко вглубь, вернуться к истокам. Когда убийца был еще очень молодым, возможно подростком…

До Парижа оба, муж и жена, работали в Гренобле… Психотерапевтами в психиатрической больнице… Об этом – никаких сведений. Ничего. Я нарисовал красным фломастером в самой середине листа большой вопросительный знак.

Размял запястья, съел еще несколько печений. Убийца становился все ближе и ближе, теперь я каждым позвонком ощущал его дыхание. Чудовище наблюдало за мной, выглядывая из своих рисунков.

Шум за спиной. В кухне. Бросаюсь туда. Пусто. Окно открыто, во дворе играют дети, лают собаки. Под столом – никого…

Возвращаюсь в гостиную. Там, среди рельсов, валяется пустая чашка. Шерсть встает дыбом.

Да нет же, чашку ты сам опрокинул, когда помчался на кухню! Как она могла войти? Ты же запер дверь на ключ!

Я на всякий случай обшарил квартиру, потом уселся на прежнее место и стал думать дальше. Сердце билось чуть быстрее, чем раньше, жар из тела выходил наружу через лоб, а пальцы… Я зажал руки между колен… А потом запустил электропоезда: они куда более шумные, чем паровозы, и привычный грохот меня успокоил.

Я вернулся к тексту, вырезанному в верхней части колонны, и перечитал последнее неясное место. «И тогда бедствие под трубные звуки распространится, и во время потопа ты вернешься сюда, ибо все заключено в свете». Я облизал губы. Да, это он очень ловко вывернул – все дело действительно в свете. В том самом, который позволил найти среди волн «Всемирного потопа» пятьдесят два имени.

Но зачем «возвращаться сюда», то есть в церковь? Для того, чтобы обнаружить еще один скрытый след? Но ведь, по словам энтомолога, исповедальню внимательно осмотрели в ультрафиолетовых лучах. И там не было никаких надписей невидимыми чернилами, вообще ничего невидимого, кроме феромона на теле жертвы. Леклерк тогда на барже попал в точку: если на месте преступления не спрятан текст, зачем бабочки? Надо искать не текст, что-то иное. Что? И где? В свете витражей, за тимпаном… или же…

«Апокалипсис… Этот текст состоит из тайных кодов, из скрытых сообщений. Все таится в глубине, за словами», – сказал Поль Лежандр. Все таится за словами…

Сердце пустилось вскачь. Двадцать секунд спустя мои ноги бешено мчались вниз по ступенькам. Лестницу, скорее, очень длинную лестницу! И еще – лампу с ультрафиолетовым излучением.

Потому что это с самого начала было написано на верхней части колонны в храме…

«…Ты вернешься сюда, ибо все заключено в свете»…

И на двенадцатиметровой высоте, под мощными сводами церкви в Исси, в ультрафиолетовых лучах проявилось имя. Незнакомое имя – белыми буквами – наискосок по прежнему предупреждению.

Вивиан Мальборн.

Глава двадцать пятая

Леклерк в воскресенье так и не уходил домой. Когда я появился на набережной Орфевр, галстук его свисал с вешалки в углу кабинета с темным дубовым паркетом, скрипевшим, как на старом чердаке, сам он барабанил по клавишам ноутбука, а вокруг валялись пустые бумажные стаканчики и шарики жвачки.

– На всю Францию нашлись три Вивиана Мальборна, – объяснил окружной комиссар, порывшись в груде листков. – Мальчишка двенадцати лет в департаменте Крез… Мужик пятидесяти пяти лет на юге… и еще один, проживающий… во Втором округе!

У меня перехватило дыхание. Я наклонился над его столом:

– Вот… вот это куда ближе. Что еще на него есть?

– Не сказать чтобы очень уж молод. Семьдесят пять лет… В прошлом врач, психоаналитик-гипнотизер…

– Точно он… Убийца хочет вернуть нас назад. В прошлое… В свое прошлое…

Шеф откинулся на спинку кресла, взял очередную пластинку жвачки.

– Эта история начинает меня доставать. Мы с самого начала только и делаем, что подставляемся. Ничего не можем – даже несчастный фоторобот составить не способны, и знаешь почему? Последняя новость – ни один человек в «Убусе» не сумел описать внешность нашего призрака. Говорят, он всегда появлялся с африканской маской на роже. Нет, ты представляешь, что за бред? Африканская маска!

– Он прячет лицо… Но почему?

– Похоже, одному только Опиуму известно, как он выглядит, но… ищи ветра в поле! Здоровенный негр испарился как не было! – Мартен стиснул подлокотники. – Им там, наверху, не нравится, что наше расследование слишком уж смахивает на игру вроде «Поисков клада». Им нужен убийца, а не трупы, которые он оставил на своем пути.

– Легко им говорить! Люди и так сколько времени без отпусков и без выходных! Хорошо хоть поспать еще дают!

– А то я не знаю!.. Как будто меня это не касается… Разгар июля, воскресенье, восемь вечера, а я торчу здесь взаперти, ворошу смерть… Надо срочно его поймать!

– Для меня это всегда было срочно.

– Отправляйся прямо сейчас к этому гипнотизеру. Давай воспользуемся тем, что мы в игре сделали опережающий ход, и перейдем в наступление. Если это дерьмо использует старика для того, чтобы с нами поговорить, – ну что ж, послушаем, что он нам скажет! Дождусь тебя здесь… Держи меня в курсе…

Когда я уже стоял на пороге кабинета, он окликнул меня в последний раз:

– Шарк, ты справишься? А то… бледноват ты что-то с лица.

– Когда слишком тесно общаешься со жмуриками, принимаешь в конце концов их окраску.

Вивиан Мальборн жил в двух шагах от Лувра, в большом доме османовских времен. Вход в него охранял привратник в красной униформе. Три косые полоски на моей карте включили этот автомат, и он повел меня по длинным коридорам с очень высокими потолками и роскошными бархатными драпировками.

Доктора в инвалидной коляске выкатил мне навстречу слуга, улыбчивый, как статуя с острова Пасхи. Старик был одет в белый костюм-тройку, воротник рубашки так туго сдавливал тощую шею, что кожа свисала некрасивыми складками, зато черный галстук-бабочка безупречно гармонировал с пышными темно-серыми волосами.

– Это комиссар полиции, – механическим голосом доложил истукан. – Комиссар Шарко.

Врач смотрел на меня пристально, не моргая. Его зрачки были затянуты тонкой просвечивающей пленкой, которая отливала таинственной сапфировой синевой.

– Чем могу помочь, комиссар?

Старик говорил удивительно плавно и неспешно, его голос заметно отставал от возраста.

– Если вы не против, я хотел бы побеседовать с вами наедине…

Он медленным движением руки отослал своего дворецкого, и тот скрылся в одной из комнат, настолько же необъятных, насколько безмерным было исходившее от них ощущение пустоты. Очень мало мебели, еще того меньше безделушек, ни одной картины – лишь сумеречный свет угасающего дня лежал при последнем издыхании на мраморном полу. Мальборн, не оборачиваясь, задним ходом откатился на другой конец холла, к двери, ведущей в гостиную.

– Устраивайтесь, комиссар, – предложил он, махнув рукой в сторону бежевых вольтеровских кресел.

В одной из стен встроенный бар. Десятки бутылок виски лучших марок и столько же коньяков. Старик ни в чем себе не отказывает… Усевшись в кресло, я разложил на столе черного дерева рисунки углем.

Мальборн словно и не заметил их:

– О чем будем говорить, комиссар?

– Об одном человеке… человеке, который, скорее всего, был в числе ваших пациентов. Я принес вам несколько его рисунков…

Его безупречные зубы блеснули в последнем луче солнца.

– Вы видите здесь хотя бы одну книгу, хоть какую-нибудь картину? Глаза были главным моим сокровищем, но теперь мне от них никакого толку. Неоперабельная катаракта и, кажется, плохое глазное дно. Для гипнотизера это чересчур, не находите? Плохое глазное дно!

Его смех перешел в усталый шелест и затих. Начало не самое лучшее.

– Мне только хотелось…

– Пациентов у меня были сотни, если не тысячи. – Мальборн не дал мне договорить. – С последними я работал лет пять назад, а память… да, память покидает меня так же быстро, как и зрение… Жизнь превратилась в огромную сибирскую равнину…

Теперь его застывший взгляд, навеки подернутый ледком, уже от меня не отрывался. Что он различал перед собой? Только очертания? Ауру? Неясные пятна?

– Человек, о котором идет речь, очень сведущ в религии. Сочиняя адресованные нам тексты, он опирается на Апокалипсис или на миф о Всемирном потопе, – объяснил я, чуть подавшись вперед. – Он… он твердо уверен, что конец света придет с насекомыми, и именно насекомых использует в качестве носителей, изливая свою ярость… В его посланиях то и дело возникает понятие бедствия, а найденные нами изображения очень мрачные… Грозовое небо, пещеры, скелеты, и везде – насекомые… На многих картинках можно увидеть женщину… молодую… привязанную к кровати… Длинные светлые волосы, тело будто выточено из слоновой кости, на коже темные крестики – возможно, порезы… И у нее татуировка на лобке в виде морского узла… Каждый… – Я заметил, что увядшие губы Мальборна чуть раздвинулись, хотя лицо из-за стального отсвета глаз было не назвать благостным, и продолжил, отчетливо выговаривая слова: – Каждый раз за ней наблюдает ребенок, смутно различимый…

– …в зеркале. Лицо… расплывчатое, вы… едва его различаете. Кровать деревянная… нет, железная, да, мне кажется, железная, потолок низкий… Такое ощущение, что пространство замкнутое, очень тесное… Я не ошибаюсь, комиссар?

Мальборн говорил очень медленно, с запинками, его слова будто поднимались со дна очень глубокого колодца.

– Нет, все совершенно… верно… – ответил я, не скрывая охватившего меня смятения.

Борозды на лбу старого доктора обозначились резче, длинные костлявые пальцы крепко вцепились в колеса инвалидной коляски.

– Что он такого натворил, чтобы ко мне явилась полиция?

– Истребил целую семью. Его жертвы – муж, жена и их взрослая дочь. А… а ваше имя было спрятано в одном из обращенных к нам посланий.

Врач жарко, со свистом, выдохнул, прижал руки к выступающим на исхудалом лице скулам. Я вытащил диктофон:

– Вы позволите мне записать наш разговор? И очень прошу, не ссылайтесь на профессиональную тайну! Ваш бывший пациент совершил… такое, что в голове не укладывается.

Комнату заполняли тени. Мальборн, поколебавшись, в конце концов позволил записывать, и, едва он заговорил снова, я включил диктофон.

– Все это кажется… таким далеким… Но как… он мог сделать подобные вещи?

– Вот это вы мне и объясните.

Он несколько мгновений помолчал, чуть наклонив голову:

– Венсан… пришел ко мне, когда я не практиковал… да, года уже четыре, не меньше…

Мне чудилось, будто я на краю пропасти, и меня так и тянуло прыгнуть в нее, чтобы приблизить неминуемый конец. Все ключи были спрятаны в этой распадающейся памяти.

– Когда это было?

– Пять лет назад, в конце двухтысячного… Меня заинтересовал его случай… невероятный… В самом деле невероятный… Представьте себе сломленное, очень тревожное существо… Он не способен был вспомнить о первых шестнадцати… нет, пятнадцати годах своей жизни… Да, верно… о первых пятнадцати…

Радоваться пока было рано: старик мямлил, запинался, с трудом подбирал слова.

– Этот человек… с подросткового возраста был жертвой повторяющегося кошмара… в котором видел… ту… упомянутую вами женщину… привязанную к железной кровати… Татуировка в виде узла на лобке… И кресты на ее теле… А в глубине комнаты шкаф с отверстием…

Теперь он ронял слова медленно и значительно. Позади его инвалидной коляски, за овальным окном, черным недобрым войском выстроились стволы. Наверное, частный сад.

– И еще там звучали крики… Они для Венсана были самым нестерпимым мучением… несмолкающий вой в голове, ночь за ночью… это его убивало… – Старик показал ухоженным ногтем на ячейки с бутылками. – Не могли бы вы налить нам вина, господин Шарко? Бордо восемьдесят пятого года, пожалуйста.

Но я словно окаменел. Голоса у него в голове… Кошмары, крики… Сюзанна, Элоиза. Сломленное существо, сказал он. Надломленное внут…

– Комиссар! – позвал он, наклонив голову на тощей, птичьей шее. – Мне кажется, вы вдруг… отвлеклись…

– Извините… я в самом деле… кое-что вспомнил…

Я протянул ему бокал, сам отпил глоток пойла, стоившего, должно быть, не одну тысячу, и пробормотал, безуспешно стараясь, чтобы голос звучал увереннее:

– Продолжайте, доктор, слушаю вас…

Доктор понюхал свое драгоценное вино, осторожно пригубил его и только после этого заговорил снова:

– Случалось ли вам видеть, как дух воздействует на тело, как подсознание, отчаянно сопротивляясь, ранит и истязает плоть? Венсан принадлежал к числу людей со стигматами, физическими проявлениями отличающей их феноменальной психической мощи…

– Что вы имеете в виду?

– Всякий раз, как я заходил слишком далеко, отпирал двери в подсознание, у Венсана начинала идти носом кровь… очень сильно… Это… единственный сохранившийся в моей памяти его образ… Красные струи на туманном лице…

– Туманном? Вы хотите сказать… что не можете описать внешность вашего пациента?

Старик поднес узловатые руки к сморщенным векам:

– К сожалению, нет – зрение у меня тогда уже падало… Осталось лишь общее впечатление, смутная картинка… Такая отдаленная…

– Только не это! Ну хорошо, пусть картинка смутная – но какая? Каким вы его видели?

– Уже… уже не знаю… Примерно таким, каким увидел вас сегодня, толком ничего не различая… Высокий… Темные волосы… Каштановые или, может быть, черные… Помню его голос… очень низкий… – Он прижал руки ко лбу. – Больше ничего… Больше ничего, к сожалению.

Я стиснул зубы. Убийца когда-то сидел здесь, чего доброго, в этом самом кресле. А может, и вино это пробовал?

– Как его зовут? Назовите мне его имя!

– Он всегда говорил, что его зовут Венсан… даже во время сеансов. Знаете, гипноз – всего лишь полубессознательное состояние, в котором пациент снимает одни барьеры и воздвигает другие… Попросите загипнотизированного раздеться, когда он этого не хочет, и он никогда этого не сделает… Перед тем как обратиться ко мне, Венсан установил для себя определенные правила… Возможно, слишком строгие… Что-то в его голове старалось его защитить… защита была достаточно сильная для того, чтобы вызывать кровотечения…

Я подошел к его коляске, присел рядом на корточки. Глаза старика излучали холод, за окном среди стволов опускалось солнце, и тени обступали нас. Гостиная превратилась в сумрачное, полное тайн подземелье.

– Доктор, расскажите мне его историю.

Мальборн сдвинул белоснежные брови:

– Не ждите от меня чуда, вы получите лишь то, что соблаговолит воссоздать моя память… то есть крупицы… К семидесяти годам мозг теряет более одной десятой своей массы… что же до нейронов…

– Записи! У вас должны быть аудиозаписи сеансов!

Он покачал головой:

– Венсан забрал их в прошлом году…

– Нет, это невозможно…

Горестно помолчав, Мальборн пригубил вино и наконец продолжил:

– Мы занимались в основном пятнадцатым годом его жизни, но… если вы не против, я начну с чуть более позднего времени и буду двигаться вспять… Так же как было, когда он сидел здесь, в нескольких сантиметрах…

– Слушаю вас.

Передо мной – две белесые щелки вместо глаз.

– Венсану… шестнадцать лет. Он живет… с дядей и тетей на берегу моря… Большой дом… очень светлый… со множеством окон. С одной стороны они смотрят на порт, с другой… на деревню… Венс…

– Как называется деревня?

– Это не имело значения, я не спрашивал… и больше, пожалуйста, не перебивайте меня… Венсану нравятся солнечные дни… потому что с некоторых пор… по ночам ему страшно. В его голове поселился жестокий кошмар… Видение, от которого он резко просыпается и плачет… И вот мы… добираемся до той самой ночи… ночи первого страшного сна… В ту ночь была очень сильная гроза… Он видит яркие вспышки, слышит, как дрожат стены. Ветер… завывает в водосточных трубах… хлопают ставни… Море вдали черное, яростное… Корабли болтаются на волнах, как щепки… Венсан кричит, забившись в угол комнаты… Он дрожит, писает на пол… Он в доме один… Дядя с тетей ушли в ресторан… Ему кажется, что он сейчас… умрет… – Мальборн щелкнул пальцами. – Тут у Венсана в очередной раз пошла носом кровь, и мы прервали сеанс… Продвижение вглубь его психики было… трудным, мучительным, но мы чувствовали, что… путь выбран верный… Венсан согласился продолжать терапию. Он был очень твердо настроен…

Старик немного отдышался, попивая вино мелкими глоточками, затем продолжил:

– Стало быть, гроза стала причиной кошмара… Почему? Забираемся еще дальше в прошлое… Задолго до этой грозы, до кошмара… Венсану пятнадцать лет… Он только что переехал в этот дом у моря… Все тут для него в новинку, не только дом… Пляж, школа, одноклассники… Ему приготовили комнату – с играми, головоломками, пластинками… Он окружен любовью… Его не оставляют одного… Он знает, что здесь ему будет хорошо… Он счастлив… Ему кажется, что он рождается заново или даже просто рождается на свет… Анализ показывает, что он… очень умен, быстро схватывает, легко приспосабливается. Это славный, всегда готовый пойти навстречу и смелый мальчик… Окружающие гордятся им…

Теперь слова лились с губ доктора словно вода спокойной реки, ровное их журчание завораживало, убаюкивало, и я невольно поддавался чарам его голоса.

– Отступим назад еще дальше, приблизимся к критической точке… Месяцем раньше… в тысяча девятьсот восьмидесятом, кажется, году… Да, верно, это был год смерти Сартра… Двадцать пять лет назад… Для вас ведь имеет значение дата, верно, комиссар?

– Конечно имеет. Тогда Венсану было пятнадцать, значит сейчас ему… сорок?

Он кивнул:

– Стало быть, восьмидесятый год… Очень долгая дорога, ночь, дождь хлещет по окнам машины… Венсан лежит на заднем сиденье. Он плачет, ему страшно. Он совершенно не помнит, кто эти мужчина и женщина впереди. Женщина иногда поворачивается, улыбается и гладит его по голове. Она все время о чем-то перешептывается с водителем, о чем – он не слышит, дождь слишком сильно шумит… – Мальборн вздрогнул. – Во время этого санса Венсан метался, рыдал, вдруг начинал упираться. Я знал, что наша работа близится к завершению, но в то же время чувствовал, что его бессознательное отчаянно сопротивляется, что брошенный ему вызов оказался крайне опасным… Кровотечения усилились, стали более обильными, но мы продолжали сеансы… Надо было дойти до конца, это имело первостепенное значение для его… психического здоровья…

Гипнотизер уже не рассказывал – он заново проживал то, о чем говорил. Пространство вокруг нас заполнили тени, в этой населенной призраками тьме я только и видел что неподвижные глаза старого доктора с больными, не воспринимающими ярких красок заката хрусталиками.

– Отступим еще дальше назад… к тому, что было до этой долгой дороги… Пробуждение в больнице… Венсан вспоминает… палату, у его постели двое… Ему говорят, что… что он очень сильно ударился головой и… не одну неделю был в коме… Он ничего не помнит, эти лица… это лица его тети и дяди… но он их не узнает… Его имплицитная память не затронута… как часто бывает при амнезии… Он знает названия деревьев, различает цвета, может считать до тысячи и дальше… Тест на IQ покажет даже, что уровень интеллекта у него выше среднего… но… эксплицитная память разрушена, и вспомнить о том, что с ним было, Венсан не может… Он не знает, кто он такой… Он забыл обо всем, что предшествовало пробуждению в больнице… Он зовет мать и отца… Ему отвечают, что отец ушел из дома еще до его рождения… а мать умерла от рака легких, когда он был совсем маленьким… Остается только смириться с этим… Его держат в больнице еще несколько недель, и перед выпиской ему объясняют, что, кроме тети и дяди, у него нет других родственников и… что они всегда заботились о нем… Они заберут его к себе… и он будет с их помощью заново выстраивать свою личность… потому что память… может никогда не вернуться к нему…

Мальборн внезапно заерзал в коляске.

– Кровотечение на этот раз было особенно сильным, и Венсан потерял сознание… Рванувшись к нему, падаю со стула… Прикладываю руки к его груди… Сердце не бьется! Сердце перестало биться! Верните его! Оживите его, прошу вас!

Я сильно сжал руку старика:

– Доктор!

Он втянул воздух, как после мучительной остановки дыхания, ослабил дрожащей рукой галстук-бабочку, едва не оторвав при этом верхнюю пуговицу сорочки.

– Я собирался вызвать спасателей, но… но заметил… что на шее у него трепещет жилка… Его яремная вена пульсировала… Пульсировала, хотя сердце… остановилось… Сначала я предположил, что это еще один странный феномен, еще одно проявление его бессознательного… потом мне пришло в голову другое соображение… Я вспомнил, что некоторые люди рождаются с органами, размещенными не с той стороны… И приложил руку справа… Сердце билось…

Невероятно! Как у той девочки… В моей голове все перемешалось – реальное, воображаемое, воспоминания… А Мальборн, у которого над верхней губой выступил пот, продолжал говорить:

– И тогда я остановил работу… Мы… почти добрались… Были почти у цели… Еще немного – и пробили бы стену комы… Но риск был слишком велик, и я окончательно прекратил сеансы. Я больше никогда с ним не встречался, если не считать того случая, в прошлом году, когда он пришел за своими записями… И когда я понял… Я понял, что преграда рухнула, что теперь он знает… что он скрывает… страшную… тайну… Я почувствовал это… От него исходил смертельный холод… Смертельный… Казалось, это совершенно… другой человек… Я его не узнавал…

У меня стучало в висках. Девочка с сердцем справа… В моей жизни одновременно появились два человека с одинаковой врожденной аномалией. И что? Какой я мог сделать из этого вывод? Совершенно бредовая история! Я тряхнул головой. Пора было заканчивать разговор.

– Сочувствую вашим страданиям, доктор, – прошептал я, – но…

– Это не мои страдания… Это его… Венсан перенес не физическую, как утверждали врачи, но психологическую травму, настолько сильную, что она погрузила его в кому и разрушила память. Все эти люди… лгали ему…

– Мне необходимы подробности, которые помогут двигаться дальше. Венсан говорил, как звали врачей, которые лечили его в больнице? А его опекунов? Имена, названия мест! Прошу вас!

Старик заслонился рукой, словно преграждая путь тягостным воспоминаниям:

– Имена… Разумеется, он их называл! Больше того, он описал все игры, какие были в его комнате, сказал, сколько деталей в каждом из пазлов. Но… неужели вы думаете, что я мог это запомнить? Это было настолько… несущественно! Мне кажется, комиссар, вы не вполне улавливаете…

Он обхватил ладонями бокал, будто оберегая пламя свечи.

– Ваш пациент упоминал когда-нибудь о девочке? Лет десяти или одиннадцати, темноволосая, очень хорошенькая…

– Ни разу.

– А фамилия Тиссеран о чем-то вам говорит?

Доктор с недовольным видом покачал головой. Я стал перечислять имена, написанные на репродукции «Всемирного потопа».

– Нет, нет, нет…

Щелчок диктофона поставил точку, вопросы у меня иссякли. Я положил на стол визитную карточку:

– Вы правы. Видимо, он сумел сам разрушить эту преграду, теперь он знает происхождение своего кошмара и причину потери памяти – потому сегодня и убивает людей… И будет убивать, пока мы его не остановим… Надеюсь, вам удастся еще хоть что-нибудь вспомнить. Звоните мне в любое время, днем и ночью, даже если вспомнится незначительная, как вам покажется, мелочь.

Мальборн внезапно схватил меня за рукав и больше не отпускал:

– Должно быть, все эти люди… они ранили Венсана, когда он был ребенком… Все идет оттуда… От той травмы… незачем рыться в его настоящем… Только в прошлом… Вы называли имена… откуда они, собственно, взялись?

– Из списка. Списка пятидесяти двух намеченных им жертв…

– О господи… Пятьдесят два… Демоны его детства.

Пальцы доктора, обессилев, отцепились в конце концов от моей куртки, и я направился к двери, но тут он в последний раз меня окликнул:

– Постойте! Всего одна подробность, мелкая подробность! Ему вспоминались горы… Из окна своей больничной палаты он видел покрытые снегом вершины гор…

У меня в голове вспыхнуло название.

Гренобль. Город, в котором жили Тиссераны больше двадцати пяти лет назад.

Глава двадцать шестая

Постепенно все начинало проясняться. Убийца пережил необыкновенно сильное эмоциональное потрясение, и это потрясение отняло у него память, но воспоминания застряли где-то в спутанных сетях его бессознательного, и иногда их обрывки выплывали на излучинах ночи зашифрованными образами и криком.

Вот так же кричала и Сюзанна в мокрой от пота постели. Эмоциональное потрясение. Разрушенный мозг. Эта параллель меня смущает… Худший из убийц и моя жена, сломанные по одному образцу. Чудовищный знак судьбы.

Этот Мальборн своими изматывающими сеансами четверть века спустя взорвал все в голове у этого Венсана. Пятнадцать первых лет жизни, пятнадцать лет радостей и горестей, забвения и лжи в долю мгновения вырвались наружу. Плотина разрушена – и теперь Венсан мстит, жестоко и кроваво раздирает зарубцевавшиеся раны своего прошлого. Гипнотизер прав. Этот список имен на репродукции «Потопа» отсылает к его детству.

Чтобы добраться до убийцы, необходимо идти к истокам. Вернуться на двадцать пять лет назад. Туда, где все началось… Гренобль… Леклерк отпустил меня в столицу Альп и предоставил там полную свободу действий.

Мне необходимо было пройти по городу, ощупать ногами его улицы, побывать в региональной больнице, потом – в психиатрической клинике Тиссеранов.

Я хотел своими глазами увидеть палату, где он лежал в коме, поговорить с врачами, работавшими в то время. Дополнить имя Венсана его фамилией.

…И увидеть лица людей из списка. Пятьдесят два человека. Венсан заново проживал свое детство. Ключ находился там.

Дорога предстояла долгая, и, вернувшись домой, я сразу стал собираться. Рубашки, белье, туалетные принадлежности…

Я горел от возбуждения и жгучей ненависти к незнакомцу, которого преследовал, к человеку, отыскавшему способ отомстить за украденные у него годы жизни, встав на путь убийства.

– Куда это ты намылился, дядя? В отпуск?

Вилли, с его вечным чинариком во рту, плюхнулся в мое кресло. Он так и не переоделся, на нем была все та же пижама в дурацкий голубой горошек на черном фоне.

– Ты очень вовремя, – ответил я, запихивая в сумку печенье, три банана и таблетки хлорохина. – Я сейчас дам тебе номер телефона коллеги и номер своего мобильника. Если увидишь девчонку, тут же звони нам. А потом постарайся удержать ее до тех пор, пока не приедет мой напарник.

Вилли почмокал толстыми губами:

– Еще чего! Я из-за этого могу влипнуть по-крупному! А если она заорет? Я, знаешь ли, мирный человек!

– Ладно, тогда хотя бы выследи ее. Мне надо знать, где она живет. Я могу на тебя рассчитывать? Это очень важно.

Растаман потряс головой, косички запрыгали.

– Сам понимаешь, я с тобой, дядя. Моя бабушка очень тебя любила. И я тоже люблю…

– Перестань, а то разревусь…

Он показал безупречные зубы.

– Когда вернешься-то?

– Скорее всего, завтра вечером, самое позднее – послезавтра…

Я спустился в подвал, положил сумку в багажник, снова поднялся на третий этаж, сварил очень крепкий кофе и перелил его в термос.

Вытолкав Вилли за дверь – он милый, этот Вилли, но долго с ним быть утомительно – и закрыв ее, я порадовался большой победе над собой: руки у меня дрожали меньше и, по крайней мере прямо сейчас, не хотелось закинуться таблетками. Не значит ли это, что мне стало лучше?

Прямое, как стрела, шоссе А6. Сверху звезды, снизу асфальт. По радио поют RHCP[26], тихонько вторя моим неотвязным мыслям, всем этим кровавым кадрам, картинам, рисункам. Расследование стремительно и безудержно, словно дикий плющ, разрасталось во мне, оттесняло слабого человека и неустанно взывало к полицейскому, обходившемуся без всяких таблеток и жаждавшему только гемоглобина…

Но тот, кто отступил в тень, все еще думал о своем изрезанном ножом ясене. Видел перед собой бело-голубые глаза Мальборна, видел, как его пересохшие губы шепчут поднявшиеся со дна мучительные фразы.

Венсан… Венсан с его носовыми кровотечениями из-за психологической травмы… С его стигматами… И сердце с правой стороны, как у девочки… Такая редкость.

Ты все время думаешь о других. А о нас ты думаешь? О своей дочери? Ты знаешь, как она страдает без тебя в этой вечной тьме?

Я сделал радио погромче, открыл оба задних окна. Воздух с паровозным ревом ворвался в салон. Голоса ненадолго затихли, потом внезапно вернулись. Единственный способ их вытерпеть – отвечать им, ничего другого мне не оставалось.

Четыре часа я мчался по шоссе, предавался черным мыслям, сгибался под грузом упреков, слушал звучавшие у меня в голове смех и пение. Моя одежда пропиталась потом и табачным дымом, в салоне застоялся запах остывшего кофе. Несколько раз я в рассеянности съезжал на полосу для аварийной остановки, но, к счастью, неровности дороги всякий раз заставляли меня встряхнуться и тем самым спасали. Наконец, за полсотни километров до Лиона, показалась площадка для отдыха. Я включил указатель поворота…

На стоянке кемпинга – фургоны, трейлеры, усталые водители, спящие рядом с ними жены, ребятишки. В детстве я обожал, когда родители останавливались на таких площадках под фантастическим звездным сводом, и душа сохранила с тех времен ощущение каникул. Как давно это было…

Выбравшись наружу, чтобы немного размяться, я услышал глухие удары по железу и еле слышный писклявый голос:

– Помогите! Помогите!

И то и другое доносилось из багажника. Из багажника моей машины.

– Какого черта, Франк! – проворчала девчонка, когда я его открыл. – Мог бы остановиться и пораньше! Я здесь чуть не задохнулась!

Голубой халат и красные ботинки. Девочка выскочила из своего убежища, потянулась. Совершенно оторопев, я некоторое время простоял столбом, потом в припадке ярости стал пинать мусорный бак.

– Какого дьявола ты здесь делаешь!!! – сквозь зубы проскрипел я, злобно уставившись на нее.

Девочка вскинула руки, словно прикрываясь от удара, сжала их под подбородком:

– Франк, ты меня пугаешь… Ты ведь не станешь меня бить?

Я в бешенстве метался взад-вперед, как хищный зверь по клетке:

– Это ты меня пугаешь! Чего тебе от меня надо? Объясни, зачем ты влезла в мою жизнь? И… перестань смотреть как побитая собака!

Кто-то вышел из кафетерия, взглянул на меня и растворился в темноте.

– Это все… моя кошка… Помнишь, как было в тот раз? Я осталась снаружи… дверь захлопнулась…

– Врешь! Ты не из седьмой квартиры! Я проверил! В этой квартире никто не живет!

Девочка вобрала голову в плечи.

– Да я же тебе не про ту седьмую квартиру говорила! Про другую, в соседнем доме!

– Хватит врать!

– Я пришла к тебе, потому что мне сказали, у тебя по всей квартире бегают игрушечные поезда! А я обожаю игрушечные поезда! Я всегда о них мечтала, а мама не хочет подарить… Она мне никогда ничего не дарит…

– Бедная крошка! Сейчас заплачу!

Я задрал рукав и показал шрам:

– А это объяснить можешь? Мой сосед слышал, как ты разговаривала с телевизором, обсуждала способы мне… повредить!

Девчонка комкала в руках подол халата, на глазах у нее выступили слезы.

– Мы с Элоизой защитить тебя хотели! Ты помнишь, что у тебя больная кровь?

– Забудь про мою дочь! Моя дочь умерла, ее больше нет, понятно?

– О Франк, я не хочу сделать тебе ничего плохого! Если бы ты знал…

Она бросилась ко мне, крепко обняла и разревелась в три ручья. Я изо всех сил старался не поддаваться ее упрямой нежности, но не справился с собой. В глубине души у меня еще теплился огонек.

Я присел перед ней на корточки, погладил по голове:

– Все будет хорошо… правда?

Она кивнула, захлебываясь рыданиями.

– Ты слышишь голоса у себя в голове, да?

– Все время… – горестно прошептала малышка. – Они никогда не оставляют меня в покое… приказывают мне делать нехорошие вещи… А Элоиза – она со мной играет. Она добрая…

Я поднял девочку на руки и заставил посмотреть на меня:

– Ты помнишь историю с дубом и ясенем? Мой кошмар?

Она медленно кивнула.

– Кому ты о нем рассказала?

– Никому! Никому я не рассказывала! Я просила тебя объяснить, но ты ни за что не хотел! А я даже не знаю, что это все значит!

– Ну ладно… Теперь скажи мне, как тебя зовут. Мои друзья сообщат твоей маме, что с тобой все в порядке, а потом разберемся, что делать дальше.

– Нет! Нет! Я больше не хочу ее видеть! Ее никогда нет дома, и вообще все из-за нее! Я хочу остаться с тобой!

– Да не могу я оставить тебя у себя, если бы даже и хотел!

– Честное слово, я не буду тебе надоедать! – прошептала она, прижимая к груди растопыренную ладошку. – Просто буду сидеть в твоей машине и молчать. Ты меня даже не заметишь!

Я опустил ее на землю и взял за руку:

– Не в этом дело… В жизни взрослых все намного сложнее… Сейчас мы пойдем в кафетерий и позвоним в полицию. Раз ты не хочешь ничего рассказывать, я больше ничем не могу тебе помочь.

Девчонка попыталась вырвать руку:

– Нет! Нет! Возьми меня с собой! Пожалуйста!

– Об этом и речи быть не может. Ты знаешь, что у меня из-за этого могут быть крупные неприятности?

– Вот именно! Отпусти, или я скажу, что ты увез меня силой.

Я крепче стиснул ее руку:

– Что?!

– Хватит! Отпусти, или я заору! Клянусь тебе, заору!

Мне оставалось только сдаться. Я отошел на пару шагов, подняв руки вверх:

– Ну, все, все, успокойся…

– Посмотри на мои ногти! – злобно скривив губы, сказала она. – Это я у тебя в багажнике скреблась. Стоишь тут на шоссе с девчонкой в домашнем халате и даже имени ее не знаешь. Голоса… велели мне кое-что спрятать в твоей квартире. Под матрасом, в шкафах… Здорово они умеют придумывать всякое, эти голоса…

Я дернулся:

– Только этого не хватало! Что ты там спрятала, паршивая девчонка!

Она растянула рот в нехорошей улыбке:

– Трусики… девчачьи… Что, по-твоему, люди подумают? Тебе не поможет, что ты полицейский!

Я с огромным трудом сдержался, чтобы не влепить ей пощечину. Вот уж чего не ожидал… Но какой смысл этой малявке меня шантажировать? Мне не в чем себя упрекнуть! Совершенно не в чем! Тем не менее считаться с ней приходится: и без того с меня не слезает Генеральная инспекция, а Леклерк – как, впрочем, и большинство моих коллег – в последнее время странно на меня смотрит… Внешне все складывается не в мою пользу. Девчачьи трусики… Вот бессовестная.

Как мне от нее избавиться – на таком расстоянии от Парижа? Везти обратно – и думать нечего. И что остается? Продолжать уголовное расследование с ребенком на руках? А если мать ее разыскивает? Я поглядел на часы. Три часа ночи. Никому даже и не позвонишь, примут за психа.

Простите за беспокойство, но знаете что? В моей машине, оказывается, спряталась девчонка. Как ее зовут, не говорит, и все, чего она хочет, – остаться со мной.

Седьмая квартира в соседнем доме, так она сказала? А что, если она и на этот раз соврала? Ничего, скоро узнаю. Очень скоро! Она у меня заговорит, никуда не денется!

– Ладно, садись в машину, и чтобы я тебя не слышал, понятно?

Она взвизгнула от радости и метнулась к багажнику:

– Моя книжка про Фантометту! Видишь, я ее не забыла! Элоиза тоже любила про нее читать!

Я сделал глубокий вдох, резким движением отлепил от тела насквозь пропотевшую рубашку и поехал.

Девчонка на заднем сиденье напевала «Stewball», песенку про раненого коня[27]. Именно эту песенку я каждый вечер пел Элоизе, когда укладывал ее спать… Откуда девчонка могла узнать об этом? Сердце справа – у нее и у убийцы… Изрезанный ясень… Ее ночные появления… Жестокая и ласковая… И матери я ни разу не видел… Пустая квартира под номером семь… Семь, снова семерка… Что-то во всей этой истории есть иррациональное. Но что?

Хотя я злился на нее и не понимал, чего она добивается, а все же с нежностью поглядывал в зеркало заднего вида на сонную девчушку. Тем временем вокруг нас уже вспухали холмы и углублялись лощины, а вдали грозно вздымались Альпы…

Глава двадцать седьмая

Поля раскрошились под напором скал, дороги внезапно стали извилистыми, на горизонте, пугая в ночи своей чернотой, выросла исполинская острозубая челюсть. А потом занялся рассвет, выволок за собой на востоке тяжелое солнце, поднимавшаяся над городом белая дымка порозовела в его лучах, и Гренобль, поеживаясь, заворочался в гигантской колыбели гор.

Девочка на заднем сиденье. На месте Элоизы. В темноте достаточно было дать волю воображению. Там лежит моя спящая дочь. Я бы ласково ее разбудил, поцеловав в щечку, а она бы захотела молока – большой стакан с накрошенным в него печеньем.

Хватит об этом… Просто воображение разыгралось.

Больница, расположившаяся на склоне холма Бастилия, смотрелась в беспокойные воды Изера. Громадный космический корабль, сверкающий ослепительной белизной на фоне серо-голубого альпийского гранита.

Охранник у ворот объяснил мне, в каком из нескольких ультрасовременных зданий находится педиатрическая клиника. Его голос выдернул из сна мою маленькую пассажирку. Девочка долго терла глаза, потом прижалась лбом к стеклу:

– Горы!

– Они самые! Похоже, ты основательно вздремнула?

– Мы приехали сюда на каникулы?

– Еще чего!

Я припарковался у длинного низкого здания. Затылок давило, мышцы окаменели. Налил себе из термоса кофе, девчонке протянул через плечо пачку печенья:

– Будешь?

Она помотала головой.

– А попить хочешь? А банан?

Тот же безмолвный ответ.

– Ну как знаешь, я все оставлю здесь, вдруг соблазнишься… Сиди в машине, не вылезай, дел у меня там самое большее на час.

– Я хочу с тобой! – тонким голоском пропищала она.

– Еще чего! Вспомни, что ты мне обещала. Я же согласился взять тебя с собой только при условии, что не будешь мешать!

Смирившись, она устроилась поудобнее на заднем сиденье и разложила на коленях «Фантометту».

Я тем временем достал из сумки чистую рубашку, наскоро переоделся, плеснул водой в лицо и одернул куртку: более или менее подправил старого, но не совсем еще пришедшего в негодность Шарко.

Быстро отыскать в больнице адекватного собеседника – для обычного человека задача непосильная, а потому пришлось действовать твердо и решительно: остановив первый же попавшийся мне на пути белый халат (в нем оказалась медсестра), потребовать, чтобы меня немедленно проводили к главному врачу клиники. Я говорил самым грубым голосом, на какой способен, – голосом сурового полицейского, показывал удостоверение, и бедная медсестричка, прочитав на нем «Управление судебной полиции Парижа», а главное – увидев пистолет в кобуре, почти совсем увяла.

Дальше меня отсылали от одного к другому, и каждому я рассказывал все с самого начала. Старшей медсестре, дежурному врачу, заведующему каким-то отделением и, наконец, главному врачу, который прикидывался доктором Магу[28]. Череп с редкими волосенками, блестящие глаза, обут в кеды. На беджике значилось: «Доктор Кросс».

– Должен признаться, ваше появление… несколько меня удивляет, – сняв очки, заявил он. – Нам иногда приходится иметь дело с местными полицейскими, к этому мы более или менее привыкли, но – парижское управление? Да еще в семь утра?

В конце коридора собралась щебечущая стайка медсестер, но Кросс разогнал их свирепым взглядом. Я одернул куртку и объяснил:

– У нас есть основания предполагать, что человек, которого мы ищем, лечился в вашей больнице, и я приехал сюда это проверить.

– В таком случае давайте сразу и разберемся: работы у меня очень много, а времени на нее очень мало. – Предложив мне следовать за ним, врач строевым шагом направился к стойке сестринского поста и уселся перед компьютером. – Так! Поехали. Его фамилия?

– К сожалению, все не так просто. Я знаю только имя пациента… И… он был госпитализирован двадцать пять лет тому назад…

Доктор длинно присвистнул:

– Ничего себе! Тогда… чего, собственно, вы от меня ждете?

– Чтобы вы заглянули в свои архивы. Ребенок, вернее, подросток, о котором идет речь, несколько недель оставался в коме. Он…

– Сразу вас прерву. – Кросс выключил компьютер. – Этих историй болезни у нас уже нет.

Как обухом по голове. Доктор Магу сунул руки в карманы халата.

– В подвалах больницы сотни и сотни квадратных метров архивов со старыми историями болезни. В каждой – запись о госпитализации, о проведенном лечении и о выписке, подробный анамнез, протоколы хирургических операций, если они были. Бо́льшая часть документов, созданных задолго до того, как компьютеры стали обычным делом, сейчас цифруется, но гражданским кодексом разрешено уничтожать те их них, которым больше двадцати лет, и должен признаться, мы себе в этом не отказываем…

Наматывать километры шесть часов, чтобы такое услышать? Я сжал кулаки так, что на руках вздулись вены.

– А врачи, а медсестры, которые работали с пациентом? У вас же есть возможность их найти, правда? Это тысяча девятьсот восьмидесятый год. Назовите мне имена, хотя бы только их имена!

Влетела женщина с младенцем на руках. Мать вопила еще громче ребенка:

– Прошу вас! Кто-нибудь! Доктор! Доктор!

– В отделение неотложной помощи! – бросил врач, едва взглянув на нее. – Вам надо было для начала обратиться в педиатрическую неотложку. Это в другом крыле здания, налево.

– Но у него была температура за сорок! Всю ночь! Доктор!

Кросс нахмурился, и медсестра увела перепуганную мать.

– Все температурят, всех лихорадит! Отделения забиты тепловыми ударами! И так уже несколько дней! Молодые, старики, дети – всех накрыло. Проклятая жара! – Подышав и успокоившись, он скептически посмотрел на меня. – Так на чем мы остановились? Ах да! Кома четверть века назад… И вы хотели бы встретиться с лечащим персоналом того времени… Знаете, комиссар, сколько пациентов проходит через нас за год? Больше тысячи… Надеяться вытащить на свет воспоминания двадцатипятилетней давности – чистейшая утопия!

– Это мое дело. Есть такая возможность – да или нет?

Врач пожал плечами, раздраженно отмахнулся:

– Попробуйте обратиться в администрацию. Здание с затемненными стеклами сразу за нашим, напротив кардиологии. Кадрами занимаются они. Так! Извините, комиссар, но я занят. Привет Эйфелевой башне…

Я в последнюю секунду успел схватить Кросса за халат, и ему это явно не понравилось.

– Погодите, последний вопрос! Эти имена ничего вам не говорят?

Он с разъяренным видом выхватил у меня из рук список с репродукции «Потопа»:

– Какие еще имена? Смеетесь, что ли?

– Это очень важно… Посмотрите, пожалуйста.

Доктор посмотрел, помолчал, подумал и ответил:

– Ничего не совпадает. Я знаю немало людей по имени Оливье, Паскаль, Жан. Но… первая буква фамилии всегда другая… Извините…

На этом он меня покинул, и я остался стоять с открытым ртом.

Что ж, вперед! Курс на административный корпус…

Выйдя из клиники, я издали глянул на свою машину. Девочка спокойно читала на заднем сиденье. Проехать пятьсот километров, чтобы сотый раз перечитывать «Фантометту»! А если ее мать волнуется? Если она обратилась в полицию, когда малышка пропала, не вернулась домой? Во что я вляпался?

Административный корпус. Тот же сценарий. Полицейское удостоверение, начальник начальника начальника. Бесконечное ожидание, телефонные звонки. В конце концов я оказался в кабинете милой толстухи с щеками саксофониста.

– Уголовная полиция из Парижа! – проговорила она, неспешно тюкая по клавишам пухлыми пальцами. – Мне очень нравится комиссар Мулен[29]. Знаете?

– Сидит как раз через стенку от меня.

Я был удостоен самой что ни на есть лучезарной улыбки.

– Вы говорите, восьмидесятый… Педиатрия… С семьдесят первого по восемьдесят третий педиатрией заведовал доктор Рейналь. Значит… – Пощелкав мышкой, она протянула мне распечатку. – Вот вам список всех врачей, работавших там в восьмидесятом… Всего четырнадцать человек… Это не считая медсестер, их сорок семь, список я вам сейчас тоже распечатаю… Только имейте в виду, что адреса тогдашние…

– Разберусь, большое спасибо. Могу я воспользоваться вашим факсом?

– Конечно! – Толстуха перешла на шепот: – Скажите, а что вы расследуете? Ловите убийцу-садиста, как в детективных романах? Обожаю детективы.

– Садиста, да, только еще хуже тех. Он помещает в раны своих жертв личинки насекомых и зашивает сверху. И этих несчастных едят изнутри…

Она отшатнулась, прикрыв рукой рот, замолчала, и ее щеки раздулись, как два маленьких воздушных шарика.

Я передал Леклерку факсом оба списка, сопроводив их просьбой дозвониться до этих людей и попросить вспомнить мальчика с обратным расположением органов, возможно госпитализированного в педиатрическую клинику четверть века назад. Я так и видел, как он корчится от смеха. Ну, от смеха… Это я так…

Поблагодарив любительницу детективов, я вернулся к машине. Малышка в красных ботинках разулыбалась до ушей:

– Мой Франк!

– Видишь, я не задержался, – произнес я, стараясь говорить сурово. – Не хочешь ноги размять? В холле есть автомат с вкусным горячим шоколадом.

– Не люблю я больниц, – кутаясь в халат, проворчала девчонка. – Там полно микробов.

– Ах да, я и забыл, что мадам у нас глуповата! Но все-таки, может, чего-нибудь поешь? Или попьешь?

– Нет, нет и нет! Перестань ко мне с этим приставать!

Я пожал плечами, разложил перед собой на капоте список имен с репродукции «Потопа» и стал перечитывать. Куча неизвестных, живших, должно быть, по соседству с Венсаном, когда мальчишке еще не было пятнадцати. Больница в Гренобле… Вполне возможно, он провел где-то здесь детские годы. И эти люди, несомненно, тоже местные. Надо забыть о Париже и искать здесь, вокруг, в кольце этих гор… Разгадка приближалась, я чувствовал, как она проступает между строк на странице списка. Пятьдесят два имени… Общее прошлое двадцать пять лет назад… Ребенок в больнице… Раздробленная память… Гренобль…

Железо капота под руками раскалилось. Я глянул на солнце, льющее туманный жар из-за гранитной стены, – оно уже палило вовсю.

Из дверей неотложки вылетела та самая мамаша с младенцем, она что-то истерически орала в мобильник. На стоянке теснились автомобили, нагруженные больными с несвежими лицами…

«Тепловые удары», сказал Кросс. Тепловые удары… Первые проявления малярии и симптомы теплового удара похожи… А что, если убийца сознательно нанес удар сейчас, когда температура бьет все рекорды? Воспользовался погодой, при которой легко проглядеть болезнь в море случаев повышения температуры, вызванных жарой? Для того, чтобы малярия могла развернуться в полную силу и… убить?

Конечно, в парижском регионе бдительность органов санитарного надзора усилена на всех уровнях. Пациентам будут задавать правильные вопросы, проведут необходимые исследования. А во всех остальных местах? Везде, как здесь, в Гренобле? Стакан воды, добрые советы – и пока? Отделение неотложной помощи… Большая красно-белая вывеска манила меня к себе, и я сунул этот несчастный список в карман. Надо проверить… Всего лишь проверить… Я наклонился к окну:

– Подожди еще немножко…

– Поторопись, Франк, – не поднимая головы, ответила девчонка, – я уже почти дочитала «Фантометту».

– Только и делаю, что поторапливаюсь… – пробормотал я сквозь зубы.

Крыло, занятое отделением неотложной помощи, изнутри представляло собой лабиринт длинных, пропахших лекарствами коридоров, забитых людьми. Откуда-то издалека слышались стоны. Врачи вели прием в зале с прозрачными стенками, туда пропускали через приемный покой, где уже выросла очередь. Я, не извиняясь и не слушая ворчания и слабых протестов, протолкался вперед и сунул под нос сидевшей за столиком медсестре свое полицейское удостоверение:

– Доктора, и побыстрее!

Через минуту появилась женщина в белом халате, под глазами у нее были темные круги. Я еще раз прокрутил свою пластинку, объяснил, что мне непременно нужен список недавних пациентов.

Женщина отвела меня по коридору в кабинет, закрыла дверь и глубоко вздохнула:

– Как хорошо… хоть минутка покоя…

Вывела на экран данные:

– …Знаете, этому конца не видно! В последнее время мы принимаем за день больше сотни пациентов…

– Можете распечатать мне списки по дням?

– Не хотелось бы, профессиональная тайна… Но я могу ответить на ваши вопросы. Что именно вам требуется?

Я развернул свой листок:

– В моем распоряжении есть ряд имен, фамилия в каждом случае обозначена первой буквой. Мне надо знать, появлялись ли здесь у вас эти люди.

– Хорошо… Скажите только, с какого времени начиная.

– Давайте… за последние две недели.

– Значит, начнем поиск с пятого июля… Слушаю вас…

– Одетта Ф…

– Нет…

– Жерар Г… Моника Л…

– Нет… Нет…

– Фредерик Т… Жанна П… Давид О…

Я называл имя за именем.

– Нет… Нет… Нет… – Она устало махнула рукой. – Много у вас там еще осталось?

Я тоже был сыт по горло, да и последние силы, заставлявшие меня действовать, закончились. Проехать пятьсот километров, чтобы ворошить прошлое, о котором никто даже и вспоминать не хочет! Я в ярости сжал кулаки, смяв края листка, и резко ответил:

– Много или мало, а надо закончить! Алексис У… Натали Р… Ролан Д…

Докторша устало вздохнула:

– Нет… Нет… и… Подождите! Есть Ролан Дюмортье! Обратился позавчера во второй половине дня!

У меня сердце бешено заколотилось.

– С чем… Что с ним?

– Жар и сильное потоотделение. Обычный тепловой удар…

Крутой поворот в расследовании из уст ничего не подозревающей тетки в белом халате.

– Это… это, может быть, всего лишь случайность, простая случайность… Пошли дальше! Тьерри Г… Арно П… Валери У…

Она перестала стучать по клавишам:

– Да что вы, собственно, ищете?

– Не отвлекайтесь, пожалуйста, ищите дальше. Повторяю: Тьерри Г… Арно П… Валери У…

– Помедленнее, комиссар… Нет… Нет… и нет…

– Рене Ж… Ивонна Ж…

Теперь она вытаращила глаза от удивления:

– С ума сойти! Они оба вчера здесь побывали… тоже с тепловым ударом! – Она провела пальцем по экрану, сдвинула брови. – Но… это довольно странно… минутку!

– Что? Ну что!

У нее на лбу залегли складки.

– А есть ли в вашем списке… Кристиан Валантен… Лоретта Буден и… Мишель Вортре?

Кристиан В… Лоретта Б… Мишель В… Я быстро закивал, чувствуя, что вот-вот задохнусь. Докторша поманила меня к себе.

– Как вы догадались? – выдохнул я.

– Смотрите! Все эти люди живут в одной и той же местности, в горах, километрах в пятнадцати отсюда…

– Господи! Этого не может быть! Скажите, что мне это привиделось!

– Извините, комиссар, но я не понимаю… В чем проблема? Я…

– Белая Труба… Все эти люди там живут!

– И что?

Я прижал ладони к щекам. Мне показалось, что у меня всю кровь из тела высосали. И тогда бедствие под трубные звуки распространится... Белая Труба…

– Комиссар! Комиссар?

Боль обожгла меня, резанула где-то глубоко внутри. Имена, эти слепые чернила на бумаге, внезапно ожили. Может быть, эти мужчины и женщины как раз сейчас умирают. Я снова увидел перед собой тело Вивианы Тиссеран – голое, сраженное подлой болезнью. Миллионы паразитов в ее организме разрушали один красный кровяной шарик за другим, карабкались по внутренностям, пока не добрались до мозга… Я машинально прижал руку к животу – а вдруг там уже размножается эта мерзость? – и тошнота подкатила к горлу, лоб покрылся потом, в глазах все поплыло. Я сложился вдвое, докторша схватила меня за плечо:

– Комиссар, что с вами? Комиссар!

– Надо… проверить прямо сейчас… Прямо сейчас…

– Что проверить?

– На малярию!

– Вы о чем?

– Способ! Есть быстрый способ узнать, заражен ли человек малярией?

Она внезапно возмутилась:

– Да что вы ко мне пристали? Что на вас нашло?

Я поднял вверх трясущиеся руки:

– Из… извините! Дело в том, что люди в опасности! Скажите мне, есть ли способ узнать, заражен человек этой проклятой болезнью или нет!!!

Я никак не мог справиться с руками. Моя перепуганная собеседница, ничего не понимая, попятилась к двери:

– Надо… спросить в инфекционном отделении. Я сей…

– Давайте! Пусть принесут сюда все, что надо. Быстрее! Быстрее!

Она закусила губу:

– Не знаю, что вы затеяли, но… Ладно, подождите здесь.

Я не мог усидеть на месте. Меня колотило, кровь распирала стенки сосудов. Пятьдесят два имени выстроились на бумаге, словно пятьдесят два надгробных камня. Бойня. Чудовищная бойня.

Она вернулась с каким-то здоровенным типом, похожим на смотрителя маяка, в руках он держал алюминиевый чемоданчик. Доктор Фламан.

– Что за бардак? – первым делом осведомился он.

– Комиссар Шарко, из Парижского управления судебной полиции. У вас есть все для проверки?

Он, сделав над собой некоторое усилие, кивнул:

– У меня с собой наборы, которыми пользуются мобильные бригады, когда отправляются в…

– Отлично. Поехали! – Я ринулся к выходу.

Но Фламан не сдвинулся с места и на миллиметр. Его поджатые губы совсем скрылись за большими черными усами.

– Я никуда не поеду, пока вы не объясните, что происходит, – очень серьезно заявил он. – Вы вваливаетесь в больницу, требуете выдать вам кучу сведений, чуть ли не нападаете на врача, заставляете меня ехать с вами… чтобы проверить, не больны ли наши пациенты малярией? Полный бред! Где ваши коллеги?

Я схватил его за рукав:

– Клянусь, вы сейчас все поймете! Только, пожалуйста, поедем скорее! Жизнь людей под угрозой!

Колосс немного помялся, потом обратился к докторше:

– Если что, звоните мне на мобильный!

Та в полном недоумении кивнула.

Мы выскочили на асфальтовую дорожку, пробежали вдоль длинного здания педиатрической клиники к моей машине. Усевшись рядом со мной, Фламан поставил чемоданчик на колени, я, задыхаясь, положил на него распечатку:

– Вот… адреса, которые… дала мне ваша коллега… Мы сейчас… поедем в Белую Трубу… проверять… реакцию этих людей… на ваш малярийный тест…

Девочка подтянула коленки к груди.

– Это доктор! Ты зачем привел доктора? Хочешь подстроить мне какую-нибудь гадость?

– Мне сейчас не до тебя, понятно? – рявкнул я, обернувшись. – Доктор не за тобой пришел, он всего лишь хочет мне помочь!

Я сдал назад, шины взвизгнули.

– Не обращайте внимания на… мою племянницу… – глядя в зеркало заднего обзора, стал оправдываться я. – Попросили с ней посидеть, мы, вообще-то, не должны были никуда ехать… но тут случилось непредвиденное… Я и не думал, что день получится настолько… беспокойный…

Врач так крепко вцепился в свой чемоданчик, что у него побелели суставы пальцев, и смертельно побледнел:

– Она… совершенно… прелестная…

– Что с вами? – спросил я, искоса взглянув на своего пассажира. – Руки у вас… так сильно дрожат…

– Вы… вы не могли бы остановиться у ворот? Мне надо… отметиться… сказать, что я уезжаю…

Я нахмурился. По голосу великана было понятно, что его охватила паника.

– Отметиться? Это еще зачем?

Он отвечал, не глядя на меня, губы у него испуганно кривились.

– Это… так полагается…

– Почему вы мне врете?

– Я… я вам не вру…

Когда я сбавил скорость у будки охранника, Фламан кинул мне в лицо чемоданчик, потом одной рукой схватил меня за волосы, другой вцепился в горло. Я инстинктивно нажал на педаль тормоза:

– Вы что? Прекратите!

Он, не слушая, навалился на меня всей своей тяжестью, вмял мою щеку в стекло. Мне удалось сбоку врезать ему башкой, послышался хруст сломанной кости, он хрипло заорал, но продолжал давить мне на адамово яблоко все сильнее и сильнее. Снаружи уже поднялся шум. Я резко выгнулся, он вмазался головой в потолок и наконец, наполовину оглушенный, обмяк на сиденье.

Перед нами уже опускался шлагбаум, к машине бежали двое.

Я резко рванул с места, проскочил на красный свет, вырулил на проспект, оставив большой белый корабль позади, и тогда дернул врача за халат:

– Что на вас нашло?

Фламан заслонился локтем, другой рукой приложил к носу развернутый платок.

– Вы… вы больны… Вам… надо лечиться…

– Мне?! Это вам надо лечиться! Какого черта вы ни с того ни с сего на меня напали? Я комиссар полиции, слышите? Комиссар полиции!

Он съежился у своего окна:

– Отпустите меня… Пожалуйста… Что… что вы собираетесь со мной сделать?

– Да ничего я вам не сделаю! Что за чушь! За кого вы меня принимаете?

– Вы… вы создали себе безумный мир… У этих людей нет… малярии… Вы не… не комиссар полиции…

– А, понятно! Наверное, мне надо было сначала ввести вас в курс дела, ведь ситуация и правда…

– И на заднем сиденье вашей машины никого нет… Никакой девочки… Все… все это существует только в вашем воображении!

Я тормознул и сгреб его за шиворот. Машины вокруг загудели.

– Вы начинаете всерьез меня доставать, понятно?

Девчонка на заднем сиденье кривлялась вовсю – тянула себя за нос, выворачивала веки, а доктор был уже близок к истерике.

– Никого! Здесь никого, кроме нас, нет! – заорал он, обводя широким жестом салон. – Это все у вас в голове!

Девчонка просунула между нами мордашку.

– Он просто не может меня увидеть, – зашептала она мне на ухо. – Не всем это дано, он не воспринимает… Он не такой, как ты… ему никогда не понять… Не трать на него время, хорошо? Зря ты вообще его сюда притащил… Он ученый, а ученые – люди опасные!

Я схватился за голову:

– Что ты болтаешь? Нет, не может быть… Доктор, скажите мне, что вы ее видите! Она же здесь, у вас за спиной! Голубой домашний халат! Красные ботинки! Мой сосед Вилли тоже ее знает!

Фламан покачал головой:

– Там никого и ничего нет… Совсем ничего…

Тело вышло из повиновения, руки-ноги больше меня не слушались. И такое странное чувство, будто я испаряюсь.

– Я… я больше не могу вести машину… Доктор, смените меня, пожалуйста… Надо ехать…

– Хорошо, но пообещайте, что… что отпустите меня, как только я осмотрю этих людей…

Я, шатаясь, выбрался из машины, и он сел на водительское место.

Девочка глаз с меня не сводила – глубоких черных глаз, блестящих, словно живой камень, а едва я оказался на сиденье, она тут же сунулась вперед и приложила мне палец к губам. Тепла от ее пальца я почему-то не почувствовал.

– Тише, Франк… Тише! Я тебе все объясню потом – когда время придет… Но с этой минуты никому про меня ни слова! Ради нашей с тобой безопасности…

Призрак… Невероятно: в моей машине призрак девочки!

К счастью, Вилли тоже ее видел. Единственная зацепка, единственное доказательство того, что я не свихнулся.

Глава двадцать восьмая

Очень скоро к самому шоссе подступили отливающие синевой бастионы скал. Дорога отчаянно извивалась, зажатая между пропастью с одной стороны и отвесными стенами с другой. В открытые окна вливалось чистое дыхание Альп.

Доктор, намертво вцепившись в руль, не отрывал глаз от асфальтовой змеи и время от времени утирал щедро катившийся по его вискам пот, а я сосредоточился на зеркале заднего обзора. Да вот же она, там, на сиденье, прижалась лбом к стеклу! Я могу подробно ее описать! Ее черные как смоль волосы, тонкие черты ее лица, бантики на ее шнурках, завязанных двойным узлом… Почему же Фламан ее не видит?

В прежние времена мне случалось поверить в духов, в призраков, явившихся исполнить последнюю миссию. Но сейчас… Я что, держал на руках привидение? Да я же слышал, как бьется ее сердце! Сердце с правой стороны…

Дорога внезапно вырвалась на изумрудно-зеленое плато. Разбросанные по пологому склону дома гордо возносили над светло-серым камнем стен красные крыши. Паслись в мирной альпийской тишине козы и коровы. Далекий от суетного мира благоухающий уголок – подумать только, что сюда пришла жестокая и неумолимая смерть…

Здесь так спокойно, все так напоминает атмосферу городишек, затерянных на просторах восточных штатов Америки… Пустые стулья перед фасадами с закрытыми решетчатыми ставнями… Как и везде, люди стараются уберечься от пекла, выжигающего улицы опустошительным пламенем, но там, за горными вершинами, вроде бы начали собираться тучи. Нет, наверное, это мираж…

– Приехали, – объявил доктор, остановившись у старого дома с закрытыми ставнями. – Здесь живет Ролан Дюмортье…

– Похоже, там никого нет…

Я обернулся.

– Конечно, Франк, я подожду. – Девочка помахала книжкой. – Моя история почти закончилась… И твоя тоже, правда?

Она легко, звонко рассмеялась и снова с головой ушла в чтение.

Я постучал в дверь Дюмортье, но в ответ донесся лишь далекий сдавленный кашель. Никто не открыл.

– Надо войти, – сказал я, поворачивая дверную ручку, но дверь оказалась заперта.

Фламан помрачнел. Кто-то внутри дома кашлял надрывно, как при сильном бронхите.

– Приступим…

Замок недолго сопротивлялся пилке для ногтей из моего специального набора, но Фламан не сразу решился переступить порог, несколько раз порывался сбежать и вошел вслед за мной, стиснув челюсти. Должно быть, инстинкт врача в конце концов сработал.

Узкие полоски света прорезали стоявшую в комнате темноту, ложились на лицо с лихорадочно блестящими глазами. Съежившийся на мокрой от пота постели, дрожащий Дюмортье, странно поглядев на нас, зашелся кашлем и сквозь этот кашель простонал, утирая лоб мохнатым полотенцем:

– Как… вы сюда… попали?

В больничной распечатке было сказано, что ему сорок два года, но выглядел он лет на десять старше. На щеках многодневная щетина, лицо – как печеное яблоко…

– Я врач, – объяснил Фламан, приблизившись к кровати. – Два дня назад вы обращались в отделение неотложной помощи. Давно у вас начался кашель?

– Ночью… И трясти начинает через каждые четыре часа… В жизни… в жизни мне не было так холодно…

Фламан открыл чемоданчик:

– А почему вы не вызвали врача?

Дюмортье приподнялся, опираясь на локти:

– Этот гребаный врач… из соседней деревни… еще в отпуске… Ближе, чем в Гренобле… другого не найти… В больнице сказали, что… треклятая лихорадка отпустит… Ага, как же…

При виде ланцета больной забеспокоился:

– Эй!.. Вы зачем сюда явились? Что со мной?

– Обычная проверка, – ответил врач, натягивая резиновые перчатки. – Хотим убедиться, что у вас действительно тепловой удар, а не инфекционное заболевание, что вы не подхватили какой-нибудь вирус. Сейчас проколю вам палец и возьму каплю крови. Вы ничего не почувствуете.

– А он кто такой?

– Мой помощник, – соврал доктор.

Дюмортье протянул дрожащую руку. Фламан, свирепо взглянув на меня, кольнул его, и на полоске с желтым краем распустился кровавый лепесток.

– Надеюсь, после этого вы оставите меня в покое?

Врач, приложив свободную руку ко лбу пациента, помахал полоской, а когда увидел, что светло-желтый цвет сменился ярко-голубым, весь напрягся:

– Черт! Как это может…

– Что? – завопил Дюмортье, облизывая палец. – Что там такое?

Фламан не сразу смог заговорить.

– Этот цвет… указывает на наличие в вашей крови антигена плазмодия. Мне очень жаль, но… у вас… малярия…

Больной вздрогнул, на мгновение лицо его стало бессмысленным. Потом он, видимо, осознал услышанное и забормотал, пришибленный обрушившейся на него со всей силой реальностью:

– Но… но этого не может быть! Не может быть! Доктор, я сроду отсюда никуда не уезжал! Это ошибка! Дурацкая ошибка!

– К сожалению, – вздохнул врач, покачав головой, – тест дает стопроцентную уверенность… Я не могу сказать… насколько размножились паразиты, но инкубационный период прошел. Мы заберем вас в больницу. Прямо сейчас…

Дюмортье вскочил на постели, схватил доктора за рукав:

– Что за ерунду вы несете! Неправда это все!

Он, уронив руки, рухнул на колени.

Фламан стащил перчатки, подошел ко мне:

– Сколько человек у вас в списке?

Я с трудом развернул листок негнущимися пальцами:

– Пятьдесят два…

– Господи боже!

Вот и все… Бедствие добралось до этих домов. Его можно увидеть на мокрых, искаженных болью лицах. Его можно вдохнуть с тяжелым, влажным, зараженным воздухом. Мы опоздали, мы сильно опоздали…

Опомнившись, я подсунул листок Дюмортье:

– Искренне вам сочувствую… Но… вы должны мне сказать, знаете ли вы этих людей.

Он помолчал, комкая простыню, потом кивнул и медленно проговорил:

– Одетта Фаньен… Жерар Гре… Фредерик Тавернье… Да… всех знаю… Они все живут… здесь… у подножия холмов…

Новый приступ кашля заставил беднягу согнуться пополам. Я сел на кровать, ноги меня не держали. Сегодня я, как никогда, ненавидел свою работу.

– Комиссар… что все это значит? – недоумевал врач, сжимая трясущимися пальцами голубую полоску.

Я вытащил мобильник:

– Это значит, что деревня прямо сейчас вымирает… Никого… никому не звоните, пока я не свяжусь со своим начальством.

Глава двадцать девятая

Выйдя на улицу и оставшись один, я позвонил Леклерку и рассказал, что в горной деревне неподалеку от Гренобля малярия, масштабы бедствия нам пока неизвестны, но в чем сомневаться не приходится: инкубационный период позади и, если даже больные не умрут, лихорадка и плохое самочувствие останутся при них до конца жизни.

Окружной комиссар, оглушенный этой новостью, велел, пока не поступят точные указания сверху, соблюдать полнейшую секретность: нельзя допустить паники. Он уже связался с Гренобльским отделением Лионского управления судебной полиции, скоро в соответствии с планом срочных действий в Белую Трубу прибудут полицейские и машины «скорой помощи» с медицинским персоналом.

Я вернулся в комнату. Дюмортье, свернувшись калачиком, горел в лихорадке, дрожал и почти бредил, закатывая глаза в желтых восковых орбитах. Стоявший рядом с ним врач выглядел растерянным.

– Мы должны забрать его в больницу! Немедленно! Его и… остальных по списку!

– Сейчас приедут врачи и полиция.

Фламан испепелил меня взглядом:

– Похоже, вы не собираетесь мне объяснять, что здесь происходит! Какого черта, я же имею право это знать! Что за… дьявольский эксперимент поставили на этих людях? Вы… вы из секретных служб? Они – жертвы теракта?

Я взял доктора за руку, и мы отошли в угол, подальше от постели.

– Терроризм тут ни при чем, все это – дело рук сумасшедшего, который, к несчастью, пока разгуливает на свободе, его месть пятидесяти двум жителям деревни… Вы ведь знаете местность, да? Скажите, могли комары добраться до других населенных пунктов?

– До ближайшей деревни больше трех километров. За последние две недели ни разу не подул даже самый слабый ветерок, а анофелесы, насколько я помню, эндофаги, так что распространения эпидемии, скорее всего, можно не бояться… Но… кто этот сумасшедший и за что он мстит?

– Понятия не имею, но совершенно уверен, что это связано с его прошлым, с тем, что было двадцать пять лет назад, и надеюсь услышать ответ на ваш вопрос из уст местных жителей. Побудьте здесь, пока не приедут ваши коллеги, а я поищу кого-нибудь покрепче Дюмортье и допрошу его.

– Комиссар, вы должны объяснить мне более подробно!

– Ничего я вам не должен! Занимайтесь своим делом, я займусь своим, договорились? – Перед тем как выйти из комнаты, я обернулся. – Вы по-прежнему считаете меня ненормальным?

Врач, не отвечая, без улыбки смотрел на меня. Я погрозил ему рукой:

– Не вздумайте кому-нибудь рассказать о том, что было в машине! Особенно полицейским, которые вот-вот приедут, слышите? Все это… за пределами вашего понимания…

– Постараюсь сделать все, что в моих силах…

Я кивнул и быстро ушел.

Моя машина сверкала на солнце, асфальт растрескался от жары. Я наклонился к заднему окну, заглянул, приставив руку ко лбу козырьком, в салон, и горло у меня перехватило: ни книжки про Фантометту, ни девчонки!

Я в панике огляделся. Нигде ни души. Надо бы девчонку позвать, но как? Я ведь даже имени ее не знаю. Выбежал на шоссе. И здесь пусто.

– Девочка! Девочка! Ах ты, черт!

Фламан ее не видел… Призрак… Она не пила, не ела и не потела… Получается, она и здесь может прийти и уйти, когда захочет? Как в моем доме? Несмотря на закрытые двери?

Ладно, сейчас не время об этом думать, есть куда более срочные дела.

Крохотный домик в двух кварталах от дома Дюмортье. Слава богу, хоть здесь кто-то отозвался.

Мне открыла крепко стоящая на ногах старушка со свежим цветом лица и руками, похожими на изъеденные временем камни. Я показал ей карточку с трехцветной полосой.

– Полиция?

Имя этой старушки – «Одетта Ф…», Одетта Фаньен, – было в списке с репродукции «Всемирного потопа», однако она не обращалась за неотложной помощью и не тряслась в лихорадке, как Дюмортье.

– Мы можем поговорить в доме?

От глиняных горшков шел сильный запах лаванды и свежей мяты. За большим окном открывался вид на огромные белые клыки Альп.

– Вам покажется странным, что я вас об этом спрашиваю, – начал я, когда она устроилась в кресле-качалке, – но как вы себя чувствуете? Нет ли у вас жара, кашля, не болит ли голова?

– Вопрос и правда странный, но спасибо, я чувствую себя хорошо. А почему вы об этом спрашиваете?

Расставленные по всей комнате букеты цветов, похожие на стаи пестрых бабочек, с равнодушной жестокостью твердили о том, как приятно, должно быть, жить здесь, в горах. Старушка предложила мне сесть, и я опустился на плетеный диванчик.

– Я сейчас веду расследование, и обстоятельства дела привели меня в Белую Трубу, – не спеша начал я. – Скажите, часто ли люди в ваших краях переезжают с места на место?

– Смеетесь, что ли? Белая Труба стареет вместе со своим населением. Молодые сейчас уезжают отсюда, но старики-то остаются. Мы все вместе росли, все вместе и умрем…

Как на старой выцветшей фотографии – лица те же, только поблекли со временем… Значит, все те, кто жил здесь двадцать пять лет назад, с места не сдвинулись.

– Один из ваших соседей, господин Дюмортье, довольно серьезно болен. Мы предполагаем, что многие местные жители, и вы в том числе, могли заразиться… одной болезнью.

– Болезнью? А что за болезнь?

– Ее переносят комары определенного вида, у заболевшего повышается температура и…

– Боже правый! Ведь у троих или четверых в нашей деревне и впрямь сильный жар! Только они думают, что перегрелись на солнце, – солнце очень уж злое в этом году! А эта болезнь, она опасная?

– Пока что я больше ничего сказать не могу. Сейчас придет доктор и вас осмотрит.

Она, оттолкнувшись ногами от пола, раскачала свою качалку – и внезапно отвела глаза:

– Странная история… Здесь никогда не бывает комаров, но как-то я заметила у себя в прихожей целую тучу. И у других тоже появлялись комары. Прямо-таки нашествие…

Чем дальше в лес – чем больше дров… Этот гад никого не пощадил!

– Они вас не покусали?

Старушка показала на вазу, наполненную листьями:

– Тридцать лет я каждый вечер натираю руки и ноги свежей мятой! Рецепт моей мамы – для хорошего кровообращения, но мята заодно и комаров отпугивает.

Она говорила так спокойно и простодушно, словно все происходящее ее не касалось.

Я заговорил еще более серьезно:

– А теперь слушайте очень внимательно, мадам Фаньен. Напоминает ли вам о чем-нибудь имя Венсан?

– Венсан? Нет-нет… Ничего не припоминаю… – очень быстро, не задумываясь, ответила она.

– А фамилия Тиссеран? Вивиана и Оливье Тиссеран? Ищите в далеком прошлом: речь пойдет о том, что случилось двадцать пять лет назад.

Она еще раз лениво оттолкнулась ногой, привела качалку в движение.

– Двадцать пять лет? О, это слишком давно… Нет-нет, мне очень жаль, но все это совершенно ничего мне не говорит.

– Ну постарайтесь, сделайте усилие! Двадцать пять лет назад здесь, в Белой Трубе, должно было произойти что-то серьезное.

– Серьезное? Здесь? Но…

– Вспомните: два врача, муж и жена Тиссераны. Венсан, мальчик пятнадцати лет! Женщина с длинными косами, молодая и очень красивая, возможно мать Венсана! Женщина со шрамами по всей груди! Хоть что-то из всего этого вы должны вспомнить, черт возьми!

Одетта Фаньен вздрогнула, щеки у нее затряслись, она сжала руками виски, как будто у нее вдруг поплыла голова:

– Вен… Венсан! Как же я не сообразила! Так вот о каком Венсане вы говорили!

– Да! Да! Об этом самом!

– О господи!

Воспоминание было готово сорваться с ее губ – такое хрупкое, такое далекое и вместе с тем такое близкое. Лепесток, готовый развернуться…

В глазах старушки я увидел отчаяние тонущего. Качалка, в последний раз скрипнув, замерла.

– Ох! Венсан… Венсан… Венсан…

Я вытянул шею, весь подался вперед:

– Расскажите мне о нем.

Она с досадой покачала головой:

– А ведь неудивительно, что у меня ничего не щелкнуло… После трагедии никто в деревне больше об этом не говорил. Мы хотели забыть… Все забыть… Ох… зачем, зачем теперь, после стольких лет, ворошить это? Рана затянулась… но все еще болит… – Одетта задержала печальный взгляд на фотографии мужа, помолчала (и я вместе с ней), а потом указала дрожащим пальцем на окно. – Венсан жил на другом склоне вон того холма…

– С родителями?

– Только с матерью… Отец их бросил, когда мать начала… слышать голоса… Они не были женаты – просто жили вместе… Вот так вот однажды взял да ушел. И больше никто его никогда не видел…

– Мать Венсана слышала голоса?

Старушка кивнула, не отрывая взгляда от зеленой ложбинки между холмами:

– Ей и двадцати пяти тогда не исполнилось… Женщина редкой красоты… Но это была опасная красота – за ней таился дьявол! – Она поддалась воздействию собственного рассказа, ее морщины углубились, лицо стало гневным, на бледной шее забилась жилка. – Жанна д’Арк, я вспомнила! Все в деревне называли ее Жанной д’Арк… Она была уверена, что… – Одетта перекрестилась, – Господь избрал ее вместе с шестью другими вестниками, чтобы подвергнуть людей испытанию грехами. Семь смертных грехов… – И стала считать, медленно загибая пальцы: – Сребролюбие… гнев… зависть… чревоугодие… блуд… гордыня… и лень… Все это была полная бессмыслица, там… – бесцветным голосом продолжила она, показав рукой на полку с Библией, – не говорится ни о каких смертных грехах, к Богу они не имеют никакого отношения, и до шестого века ни один из Отцов Церкви о них не упоминает. Чистейшее безумие в сочетании с грубым заблуждением! А эта… помешанная уверяла, будто говорит от имени Господа! И осмеливалась по воскресеньям появляться в церкви и притаскивать туда своего несчастного мальчика! За это одно я ее ненавидела…

Одетта поднесла к губам дрожащую руку:

– У меня мороз по коже оттого, что в этом копаюсь…

Теперь она обеими руками обхватила себя за плечи, глядя куда-то вдаль.

– И никто ее не лечил? Она не обращалась к врачам, к специалистам?

– Это тянулось много лет. Она… как бы вам объяснить?.. не все время была помешанной. Работала, растила сына, хозяйничала дома. Но когда случались припадки, она становилась другим человеком. Вы себе не представляете этот ужас! А потом, намного позже, пришли люди в белых халатах и дали название ее болезни… Шизофрения…

– Люди в белых халатах? Откуда они взялись?

Старушка, упершись руками в подлокотники и страдальчески сморщившись, выбралась из качалки, налила себе большой стакан воды. Горлышко кувшина стукнулось о край стакана, немного воды выплеснулось на стол.

– Вы… вам налить?

– Да, пожалуйста… Кто были эти люди в белых халатах?

Она медленно выдохнула:

– Если вам охота вытащить на поверхность эту злополучную историю, я расскажу… Но тогда давайте по порядку.

– Хорошо-хорошо… Только перед этим – одна-единственная подробность. Его фамилия… Фамилия Венсана…

Одетта хмуро взглянула на меня:

– Ну да, конечно. Вам, полицейским, только имена подавай! Имена! До остального вам и дела нет!

– Ошибаетесь! Вы и представить себе не можете, до чего мне хочется узнать его как следует, узнать, кем он был, почему так страдал. Он ведь страдал, правда?

Она отодвинула занавеску на одном из выходивших на улицу окон.

– Очень страдал… Его звали Венсан… Крук. Да, Венсан Крук.

Наконец-то!

– Вот это да, – пристально глядя в окно, воскликнула она, – в дома заходят люди в военной форме! Можете вы объяснить, что происходит?

– Пожалуйста, не обращайте внимания! Продолжайте рассказывать! Я хочу дослушать вашу историю!

– Не раньше, чем я услышу от вас объяснение. Похоже, они и ко мне собираются зайти?

– Черт!

Я, кипя яростью, выбежал наружу. Ко мне устремились двое, и вид у них был весьма суровый.

– Лаллен, начальник уголовной полиции Гренобля, – представился тот, что повыше, в синем костюме и полосатом галстуке, и указал на второго, в камуфляже: – А это военный врач Брак.

– Какого черта здесь делает армия? – заорал я, не протягивая руки.

– Мы предпочитаем максимально контролировать информацию, – не допускающим возражений тоном ответил Брак. – Приказ министерства: доставить всех жителей этой деревни в отделение паразитологии гренобльского военного госпиталя!

Далеко, очень далеко небо расколола гроза. Меня обдало волной холодного воздуха.

– Понятно, – сухо произнес я. – Прошу меня извинить, но я вернусь в дом и закончу допрос!

– Минутку! – перебил меня полицейский. – Мне надо, чтобы вы подробно доложили мне о ходе вашего расследования, Шарко, и как можно быстрее!

Нервы у меня начинали сдавать. Я отвел эту парочку немного в сторону:

– Сейчас не время приставать ко мне с этим, ясно? Занимайтесь своим делом, увозите людей, а я закончу свою работу! Когда люди рядом умирают, есть занятия более срочные, чем препираться!

Одетта Фаньен смотрела на нас в окно, прижав кулачки к груди, а другие жители деревни с помощью людей в белых халатах и в военной форме садились в выстроившиеся длинной белой вереницей машины «скорой помощи». Мужчины, женщины и даже дети. Слышались приглушенные рыдания, жалобно скулили те, кому было совсем плохо, – над захваченной болезнью деревней повис зловещий гул, в котором смешивались стоны, исступленные мольбы и полные недоумения вопли.

Врач шагнул было в сторону дома Одетты Фаньен, но я его не пустил:

– Сюда пока нельзя! Я еще не закончил!

Он огрызнулся и направился к соседнему дому, а Лаллен, скинув пиджак и распустив галстук, сердито проворчал:

– Ну и влипли мы!

– Знаете что, Лаллен? Если вы дадите мне спокойно закончить допрос, прежде чем увезете мадам Фаньен, я потом расскажу вам все, что захотите.

– Договорились, Шарко. Только побыстрее! Мы не можем весь день здесь торчать.

Оставшись в одиночестве, я позвонил Леклерку и назвал ему фамилию Крука, затем вернулся в крохотный домик, съежившийся среди гор. Туда, где ожидало меня окончание истории…

И рождение чудовища…

Глава тридцатая

Старушка не отрывалась от окна. Все те, рядом с кем она провела всю свою жизнь, – соседи, друзья, собеседники – покидали ее, их отнимала месть одного-единственного человека.

– Что происходит на улице? Зачем кареты «скорой помощи»? Почему столько военных и докторов? Вы что-то сказали о болезни? О комарах?

– Да. О комарах – переносчиках паразита, который может вызывать у людей лихорадку, но у врачей есть сильнодействующее средство против этого. То, что там происходит, выглядит пугающе, но лучше принять меры предосторожности и отвезти вас в больницу для обследования.

– Куда? В больницу? А… а вы тогда при чем? Полиция?

Теперь она не успокоится, пока все не выспросит. Эти армейские кретины и в самом деле явились очень не вовремя.

– Я? Я разыскиваю Венсана. Мы думаем, что он недавно побывал в Белой Трубе и оставил здесь насекомых, чтобы отомстить за себя… Послушайте, мадам Фаньен, я понимаю, как вам сейчас трудно, но именно для того, чтобы остановить Венсана, я и прошу вас рассказать мне его историю.

Старушку захлестнули переживания, она страдала и гневалась одновременно, ее лицо сморщилось, она съежилась, готовая разрыдаться, и уже держала наготове платок:

– За что это нам? Мы такого не заслужили… Не заслужили…

Я подошел, взял ее за руки:

– Ни один человек, что бы ни сделал, такого не заслуживает… Одетта, прошу вас… Помогите нам его найти.

Утерев скатившуюся по щеке слезу, она вскинула голову, показывая, что готова сотрудничать.

– Мы остановились на том, – тихонько напомнил я, – что мать Венсана слышала голоса, которые приказывали ей подвергать людей испытанию, сталкивая их с одним из семи смертных грехов. Верно?

– Да…

– Какой же грех, по ее мнению, был поручен ей?

– Зависть… Посредством зависти она подвергала испытанию верность. Зависть должна была повлечь за собой прелюбодеяние, которое Библия сурово осуждает, должна была исполинской невидимой змеей проползти по нашим мирным холмам, разрушая семьи.

Слова Одетты кровоточили, ее лицо потемнело, уподобившись тучам, которые бешено неслись вниз по склонам. Послышался новый, более тяжелый раскат грома. Гроза приближалась…

– Эта женщина шла на любые хитрости, она придумывала тысячи уловок, чтобы завлечь в ловушку наших мужей. И она своего добивалась, о да, она своего добивалась!

– Каким образом? Что за уловки?

– Обольщение. Скользкие намеки. Соблазнительные наряды. Купание на рассвете голышом в водопаде, далеко в лесу… О, поверьте, наши мужчины знали это место! И еще… Потом в ее доме нашли множество сильных снадобий – возбуждающих похоть и вызывающих галлюцинации… В том числе грибы-псилоцибе, их у нас полно…

– Она варила приворотное зелье?

– Да, вроде того…

– Не понимаю… Вы-то куда смотрели? Вы ведь должны были как-то реагировать? Ну, не знаю, вы же могли…

Она хлопнула ладонью по столу:

– Вы здесь не жили, и вам не понять, что мы тогда думали! Вам никогда не понять…

Я поглядел в окно на волнистую линию зеленеющих холмов и представил себе во плоти создание с тех рисунков углем – с длинными вьющимися волосами, нефритовыми глазами, округлой грудью… Такая и впрямь могла опоить мужчин своими дьявольскими снадобьями.

– А Венсан?

Одетта набрала побольше воздуха в свои изношенные легкие:

– Потом мы узнали от полицейских, что мать его заставляла подсматривать за тем, как она блудит… К потолку ее спальни было приделано кривое зеркало – знаете, вроде тех, какие бывают на ярмарках? – и тела в нем этак… зыбились… Представляете?

Я кивнул.

– И еще там, в спальне, стоял большой шкаф, в котором она запирала малыша, перед тем как затащить в постель очередного парня. А в дверце шкафа была дыра… только она была проделана слишком высоко, ребенок до нее не доставал… зачем это понадобилось – непонятно, предположили, что мальчик должен был видеть через дырку отражение матери в этом странном зеркале… А по… потом…

Воспоминания причиняли старушке такую боль, что язык у нее порой заплетался. Я снова крепко сжал ее руки:

– Не спешите, Одетта. Рассказывайте не торопясь…

– После каждого… каждого соития она… резала себе грудь ножом… Чертила там крест – словно делала зарубку… И еще, говорили, она попросила… перевязать ей трубы, чтобы… чтобы никогда больше не беременеть…

Перевязанные трубы. Татуировка, изображающая узел… Я понял, что у Одетты не осталось сил, она не доведет рассказ до конца, и подхватил нить разговора:

– Кажется, я понимаю, для чего ей понадобилось кривое зеркало. Хотите знать зачем?

Она подняла ко мне опечаленное лицо и медленно кивнула.

– Мать хотела показывать сыну всего лишь свое отражение, просто картинку. Возможно, чтобы ребенок почувствовал: там, в постели, «священнодействует» не она, там нет ее души – только плотская оболочка. Чтобы сын понял: тело не более чем орудие… А зеркало к тому же делало его еще менее материальным, сплющивало, деформировало, отчуждая от его обладательницы, отделяя плоть от духа… Я думаю, что Венсан так это и воспринимал и не таил обиды на мать… Даже не просто думаю – уверен…

Старушка медленно, хрипло выдохнула. Меня и самого эта история забрала за живое, взволновала, встряхнула.

Я налил нам еще по стакану воды. Одетта выпила свой большими, шумными глотками.

– Так вот, – почти шепотом продолжил я, – Венсан рос с матерью, у которой случались припадки безумия и которая заманивала мужчин… А в деревне как ему жилось? Что за детство было у него здесь, в Белой Трубе?

Она крепко держала пустой стакан, обхватив его ладонями.

– Между этими двоими и всей остальной деревней как будто стена отвращения выросла. Женщины ненавидели мать, их дети ненавидели Венсана, хотя никто его толком не знал… Мальчик был очень одинок, ему не с кем было поговорить, он постоянно сидел взаперти… рядом с этой… помешанной. Мне кажется, он… он заботился о матери, когда она сама не могла о себе позаботиться… Часто видели, как он приносил дрова из леса или шел за молоком и хлебом в соседнюю деревню…

– В Вейрон?

– Да, в Вейрон… Венсан прожил здесь четыре или пять лет, и все эти годы его постоянно обижали, над ним насмехались, его обзывали – Сатанинским глазом, Жаном д’Арком. В начальной школе Вейрона или в автобусе, который возил его в гренобльский коллеж, он был для всех либо сыном психованной, либо… шлюхиным сыном… Каждый вечер он, плача, переходил эту дорогу и под градом оскорблений поднимался на холм… Но, понимаете… Я ведь… я ничем не отличалась от других… Я и сама их ненавидела за то… – она затуманенными глазами поглядела на фотографию мужа, – за то, что они у меня украли…

Одетта встала и замерла у окна, устремив взгляд на изумрудную зелень.

– И вот наступил тысяча девятьсот восьмидесятый год, – подсказал я, присоединившись к ней. – Венсану пятнадцать лет. Что тогда произошло и чем все это закончилось?

Холод воспоминаний пронизывал старушку до костей, и она, вся дрожа, обхватила себя руками.

– Плохо все это закончилось, очень плохо… Мы… пообещали тогда больше никогда… ни с кем об этом не говорить… Нам надо было забыть… забыть плохое…

– Ничего нельзя забыть. Сколько ни старайся, все останется погребенным здесь, внутри…

Она посмотрела в глаза моему отражению в оконном стекле.

– Как-то вечером помешанная прибежала вся в слезах. Она рыдала и кричала, что ее сын пропал, что Венсан пошел… пошел в Вейрон за покупками… и не вернулся. Видели бы вы, как она колотилась в наши двери! Только никто не открыл, и мы даже…

– Смеялись ей в лицо?

– Можно сказать и так… Жара, помню, была страшная, воздух раскалился… Вот примерно как сейчас, с тех пор такого душного лета и не помню… Так вот, она тогда побежала искать мальчишку по холмам, потом в лес… А ведь уже стемнело, и гром гремел вовсю – гроза надвигалась… Наши мужчины не хотели пускать ее туда, говорили, что сами найдут мальчика, но все женщины встали стеной… Еще чего – помогать ей! Пусть кто хочет – помогает, только не они! О том, что будет с Венсаном, никто даже и не думал, все были слишком злы на эту бабу…

– А дальше?

– Она вернулась к утру… руки и ноги в крови, ладони порезаны… А как вы хотите? Гроза же была неслыханная, лес у нас растет на склоне, там опасно, везде острые камни, везде корни торчат… Сама-то она вернулась, но сына не нашла… Тут уже все стали за мальчишку беспокоиться… А помешанная… Она ни с того ни с сего набросилась на Рене, мать братьев Менар… Вцепилась ей в волосы, расцарапала лицо, крича, что Менары всегда ненавидели ее мальчика, всегда обижали его… Мужчины бросились ее оттаскивать, кто-то вызвал полицию…

Я просто кожей чувствовал ту давнюю драму, одного взгляда на холмы было довольно, чтобы ощутить болезненную атмосферу того времени… и я, как наяву, увидел насмерть перепуганных, обозленных обитателей этого замкнутого мирка, сплотившихся в травле несчастной женщины и ее сына.

– …В конце концов, под нажимом полицейских, один из братьев Менар признался… Рассказал, как они вместе с братом хотели нагнать страху на Венсана, затащили его в заранее найденное ими место позади водопада Золотая Капля – он далеко за лесом… Как испугались и в панике убежали, когда Венсан провалился в пещеру… А Венсан выбрался наверх спустя сутки после того, как пропал… – Одетта тихо заплакала. – Наши мужчины пошли осмотреть эту пещеру и потом рассказали, что в ней было видимо-невидимо насекомых… Пауков, тараканов, еще каких-то мерзких тварей… Будто в кошмаре каком-нибудь или в страшном сне, даже хуже… Говорили, это из-за сырости и темноты, что ли, толком не помню… Но представьте себе, какой ужас он пережил… Мальчишка пятнадцати лет…

– Вполне могу себе представить, поверьте. Так, значит, Венсан вернулся домой, к матери, и…

– Когда он пришел домой, там были врачи… Два врача – мужчина и женщина… Они объяснили Венсану, что его мать больна… что они отвезут ее в безопасное место и будут лечить…

– В психиатрическую лечебницу?

– Да…

– Тиссераны…

– Простите?

– Фамилия этих врачей – Тиссеран…

Одетта не стала дальше о них расспрашивать, она уже вырвалась на финишную прямую:

– За Венсаном присматривал один из полицейских, но он… на минуту отвлекся, и мальчик от него улизнул, сумел пробраться в комнату матери и там увидел, что… его мать, которую врачи собирались увезти, привязана к кровати, услышал, как она ругается… вопит, что посланцы Сатаны мешают ей выполнить ее миссию, что их надо убить, и тоже закричал, намертво в нее вцепившись… Мальчика силой от нее оторвали, а потом… потом… произошла трагедия… Ког… когда мать Венсана отвязали… чтобы… вывести из дома, она… схватила нож… Тот, который был спрятан у нее под матрасом… тот самый, которым она ставила на себе «зарубки»… Схватила и трижды ударила им себя в грудь… – Старушка повторила это движение. – Кто-то из врачей, насколько я помню, женщина… сказала Венсану, что… его мать умирает… Он, кажется, тут же потерял сознание… И они увезли его в карете «скорой помощи»… Что было дальше, никто из нас не знает. Мы не хотели этого знать… Все было кончено…

Она резко отвернулась, закрыла рот, как старую книгу, которую никогда больше не откроют, уставилась в потолок и замерла. Что она искала там, наверху? Ждала знака, что какая-то ее молитва была услышана?

Меня пробрало до мозга костей… Я медленно расправил плечи. Передо мной вырисовывался портрет униженного ребенка, чье детство было отмечено чередой жестоких образов и непрекращающихся ударов.

Теперь мне стало понятно молчание дяди и тети Венсана: они хотели отгородиться от кровавого прошлого, подарить мальчику второе рождение. Какой была последняя мысль этого несчастного перед тем, как он впал в кому? Что ему мерещилось – чета врачей Тиссеранов, навсегда лишивших его матери? Или злобные лица земляков, безжалостно их с матерью травивших?

Я выглянул в окно. Последние машины медиков готовились к отъезду.

Настал черед Одетты, и она двинулась к ним, не поднимая головы, словно придавленная тяжким грузом сожалений, угрызений совести.

Солнце скрылось за черным пеплом туч, пейзаж утратил краски, трава трепетала под крепнущим ветром. Резко похолодало: гроза была совсем уже близко, молнии одна за другой прорезали небо…

Рядом со мной затормозил полицейский автомобиль.

– Садитесь в машину и следуйте за нами! – приказал Лаллен. – Мы едем в военный госпиталь продолжать допросы, а оттуда – в управление. Приедем – и вы все мне объясните!

– А есть уже первые результаты анализов?

– Из пятидесяти человек заражены двадцать девять. Плюс трое, которых не было в списке: они гостили у тех, кто заболел. Внуки приехали на каникулы…

– Ну надо же… Вы сказали – пятьдесят? Но ведь в списке пятьдесят два имени?

– Двое перебрались отсюда в Гренобль. Мы не смогли с ними связаться и отправили туда своих людей.

Я нахмурился:

– Кто эти двое?

– Братья Менар, Дамьен и Фабьен…

У меня перехватило дыхание. Два монстра, которые на рисунках углем тянули руки к скорченному детскому телу. Их крючковатые пальцы, острые зубы… Это они… Братья Менар…

– Я… я вас догоню… – пообещал я, наклонившись к окну машины Лаллена. – Мне надо тут еще кое-что проверить…

– Только давайте побыстрее! – проворчал он. – Я ошибаюсь или вы и впрямь все время стараетесь ставить нам палки в колеса?..

Глава тридцать первая

Оставшись один, я прислонился к машине, дрожащими руками обхватил голову. Болезнь задушила Белую Трубу, оставила деревню без единой живой души – и та перестала дышать. Все произошло так быстро… Убийца отомстил за украденное у него детство. Подобно Зевсу, наказавшему Тантала, он обрек этих людей на вечную пытку. Лихорадка будет уходить и возвращаться, будет сотрясать их, заключенных в темницах тел, где бы они ни были, до конца жизни. Бомба, заложенная в их потроха. Это хуже казни. И всякий раз, при каждом приступе они будут вспоминать… они будут вспоминать женщину, которую надо было лечить, ребенка, которому надо было помочь…

Первые капли зачмокали влажными поцелуями. Я поднял к небу ладони, и вода полилась в них, наполняя, переполняя… Холмы вокруг вздрагивали, сразу же чудесно запахло мокрой землей…

И тогда я сел в машину и тронулся с места. Дома с серыми стенами и красными крышами медленно растворились за моей спиной в пелене воды, словно ничего этого никогда и не было. Всего-навсего сон…

Я доехал до Вейрона – деревни, за которой на крутом склоне начинался огромный, до самой вершины, сосновый лес. Через несколько часов по всей Франции начнется облава на Венсана, мои коллеги не пропустят ни одной улицы, расспросят всех – близких, соседей, друзей. Будут искать убийцу, но не найдут. Потому что он еще не выполнил последней своей миссии – здесь, в этих горах.

Братья Менар.

С неба продолжало лить. Я накинул куртку на голову, добежал до кафе и спросил, как пройти к водопаду Золотая Капля. Хозяйка, немного удивившись, показала на гору в форме акульего зуба:

– Он там. Но имейте в виду, это дикое и опасное место на краю пропасти метров десяти глубиной и туда не ведет никакая размеченная вешками тропа. А сегодня, мне кажется, вообще не стоит идти к водопаду: гроза еще не набрала полную силу, а она будет, уж поверьте, на редкость яростной!

– Я все же рискну…

– Вы, часом, не парижанин? – Улыбка быстро пропала с ее лица. – Ну ладно, если не боитесь молнии и не боитесь свалиться в пропасть – воля ваша! Чуть повыше есть стоянка – оставьте там машину и войдите в лес. Все время ориентируйтесь на Чертов Зуб. Пройдя два километра, вы окажетесь на краю каньона. Свернете направо и вскоре увидите водопад. И все же…

Но я, поблагодарив женщину кивком, уже вышел под дождь и через минуту сидел в своей машине.

Между стекавшими по стеклу струями я высмотрел стоянку, которая оказалась просто-напросто расчищенной площадкой, далекой от всех видов цивилизации. Потом проверил пистолет – заряжен, поставлен на предохранитель, достал из бардачка фонарь, завернул мобильник в пакет для бутербродов. Я был готов ко всему. Если бы только не этот, такой долгожданный, ливень… Он рушился стеной с оглушительным грохотом.

Гроза. Дьявольская и необузданная. Штаны и рубашка мгновенно пропитались водой, а обувь – грязью. Впереди – капканы корней, острые камни, шумящая хвоя. И внезапная непроглядная темень.

При каждой вспышке ищу глазами Чертов Зуб… Он весь располосован мрачными стволами, верхушки за потоками воды не видно, но он на месте – мощный, вздыбленный.

Я представлял себе, как это было… представлял себе, как братья тащат за собой Венсана – под таким же яростным небом, под таким же неистовым ливнем, оскорбляют его, а может, и бьют… Я видел, как вокруг, подобно демонам, вырастают тени, как смыкается, словно сжимая его в горсти, темный лес… Я шел по следам Венсана, то и дело вздрагивая, – как вздрагивал, наверное, мальчик, которого вели на пытку… Мне открывалось его прошлое. Его крики, его страхи, его муки. Теперь муки – удел других. Он воздаст им сторицей, убивая с беспредельной жестокостью.

Я ненавидел его за это.

Сколько? Сколько еще идти? Тропа поднимается все выше. Хватаюсь за ветки, взбираюсь на пни, обдираю кожу до крови, и кровь струится до самых ступней… Вязну в потоках грязи, дождь хлещет по лицу, по телу, мне то и дело приходится останавливаться, чтобы растереть онемевшие пальцы и выровнять дыхание, которого почти не осталось.

Все шло к концу, и мне чудилось, что я уже переживал нечто подобное. Да нет, не чудилось, так оно и было. Много лет назад. Все вокруг из-за разбушевавшейся стихии утрачивает реальность. Преследование абсолютного зла. Уму непостижимые страдания живых существ. Неужели сейчас все закончится так же страшно?

Неужели сбудутся дурные предчувствия Дель Пьеро?..

Мне надо было вызвать группу захвата. Вертолеты, оружие, смерть… А может быть, позвонить Леклерку? Узнать, кем стал Венсан? Нет… Нет… Я хочу встретиться с ним в полном неведении, хочу увидеть его таким, каким представлял. Подлинным. Прекрасным и жестоким. Простым и мерзким. Существом за гранью добра и зла.

Последняя встреча лицом к лицу. Только один выйдет из нее победителем… Я! Я убью его… Я убью его своими руками за все, что он сделал.

Карабкаюсь из последних сил по еще более крутому, обрывистому склону, в груди саднит. Потом вдруг где-то рядом – дыхание каньона. Не такой уж глубокий, метров пятнадцать самое большее. На дне ключом кипит поток. Повернете направо, сказала та женщина. Молния расколола дерево на другой стороне. Пейзаж полыхнул и снова погрузился во тьму стихийного бедствия. От грома содрогнулась земля.

Цепляюсь за все, что можно, суставы нестерпимо болят, ноги жжет. Пробираюсь по узкому, очень скользкому проходу. Пропасть меня подстерегает. Пейзаж скован ливнем. Серые стволы, серые откосы, серые горы. Кладбищенское однообразие.

Впереди, еще правее, из земли гранитным исполином вырастает скала. Отвесный каменный склон, сверху рушится водопад невероятной мощи. Я приблизился к стене воды, хрипло дыша, уперся руками в колени. Пещера позади водопада, сказала старушка. Где эта пещера и как в нее попасть? Потоки воды разбиваются на дне каньона, образуя озеро. Нет, невозможно. Без веревок туда не добраться.

Но дети… им-то как удалось набрести на эту пещеру, а потом затащить туда Венсана?

А его мать? Не здесь ли она распаляла самцов своей первозданной наготой?

Просто я выбрал неверный путь… Рисунки углем. Отражение глаз в озере. Да!

Рисунок здесь, у меня под ногами. И подступаться к Золотой Капле надо было не сверху, а снизу… Через маленькое озеро…

В кармане у меня завибрировал мобильник. Сквозь исчерченный струйками полиэтилен я различил на экране имя – Леклерк – и, немного поколебавшись, развернул телефон. Далекий, еле слышный голос. Треск, помехи, несмолкающие раскаты грома.

– Шарк, слушай вни… тель… что… тебе ска…

– Алло! Комиссар!

– Венсан Кру… Его… шли!

Я крепче прижал телефон к уху:

– Ничего не слышно! Говорите, его нашли? Вы нашли Венсана Крука?

– Да! Его нашли!

Я вдруг почувствовал себя полным идиотом. Пока я мокну под дождем в этой дыре, они взяли убийцу… Без меня…

– Здесь льет как из ведра! Мне негде укрыться! Я перезвоню вам через час! Как только доберусь до машины!

– Нет! Не… ключайся… У нас… облема!.. огромная проб…

Я съежился, пытаясь прикрыть телефон от воды:

– Проблема? Что за проблема? В чем проблема!!!

– Вен… Крук… умер! Он… мер…

– Что? Что вы говорите? Он умер?!

– Чет…ре года назад! Четыре…

– Алло! Алло! Комиссар!

Звук пропал. Я набрал номер шефа. Без толку.

– Черт, черт, черт!

Я в бешенстве грохнул кретинский аппарат о камень. Может, я ослышался? Венсан Крук умер четыре года назад? Нет! Этого не может быть! Полнейшая чушь! Я, мать вашу, не за призраком тут гоняюсь! Эти трупы, эти больные люди, эта малярия! Послание, Мальборн, больница, Белая Труба! Все вело меня именно к Венсану Круку! К его молодости! Или…

Убивал кто-то другой. Кто-то другой возвращался к истокам в шкуре Венсана Крука. Безымянный узурпатор… Одержимый непомерной жестокостью. Но почему?

Ответ здесь, за стеной водопада. Надо дойти до конца. Передо мной пропасть. Как спуститься? Вернуться назад? Не входить в лес?

Я тру мокрые щеки, лоб, дождь стекает по затылку, между лопатками. Гроза разошлась не на шутку. Лес кругом шипами вонзается в небо. Сзади, спереди, наверху. Пропасть. Еще два часа пути или… три секунды?

Будь что будет. Ставлю на карту все – чтобы узнать, чтобы понять. Фонарь в одной руке, пистолет в другой. И пустота. Я падаю. Грохот. Удар о воду. Пузыри.

Большой глоток воздуха. Я дышу. Меня обступают скалы, совсем рядом грохочет стена воды в облаках пены и холодного пара. Я выбрался на берег, цепляясь за камни, приблизился к ревущему чудовищу…

Порезался о кромку камня. Ладонь в крови. С громким криком, вжав голову в плечи и закрыв глаза, пробил стену воды. Страшная тяжесть обрушилась на череп… Наконец-то камень. Нащупываю расщелину… Пещера…

На двадцать пять лет назад. Путешествие во времени.

«Маглайту» досталось, но он работает. А что касается «глока»… он и не в таких переделках побывал.

Я ощупью пробирался в потемках. Ноги скользили, будто пол был покрыт какой-то слизью. Рев водопада отдалялся, его сменило странное потрескивание. Шелест крыльев, шуршание лапок.

Фонарь я включил очень вовремя, потому что пол в этот момент как раз передо мной резко пошел вниз, в темноту, наподобие исполинской горки для катания. Но сбоку оказался обвязанный веревкой с большими узлами выступ. Я взялся за веревку.

Чем ниже я спускался, тем больше становилось пещерных насекомых. Огромные мухи, облепившие какие-то грибы. Чудовищные пауки с клешнями вместо лап. Черноватая безглазая моль. Омерзительные твари. Кошмар Венсана.

Наконец-то я внизу, перед сырой пастью, ощерившей сталактиты и сталагмиты. Пронизывающий холод. Ленивое падение капель. И далекие… нечеловеческие стоны… Откуда-то оттуда, из зева небытия…

Свет в глубине. Длинные тени, застывшие силуэты изрезанных скал. Я выключил фонарь, крепче сжал в руке пистолет. Вдали от мира, в недрах земли меня охватил ужас.

Ущелье резко свернуло вправо, свет сделался ярче. Пространство раздвинулось. Мощный, высоко подвешенный прожектор. Известняковые колонны нежных оттенков. Перекрученные натеки, волнистые складки, окаменевшие припухлости. И изумрудная зелень подземного озера. Скрытая красота ада.

Я опустился на колени в углу среди сталагмитов, выставил перед собой пистолет. Чуть ниже, на берегу озера, к колоннам, стоявшим одна против другой на расстоянии не больше метра, были привязаны двое мужчин. Голые, лица искажены жгучим страхом.

По телам обоих перемещались крохотные красные точки. Насекомые? Отсюда толком не разглядеть.

Осмотрелся кругом. Свод переливается оттенками розового, голубого, желтого, щетинится смертельными остриями. Ослепительные арки, каменные лабиринты, узкие расщелины…

И тут я увидел его – со спины!

Он сидел по-турецки в приподнятой над полом нише… Венсан. Нет, не Венсан, а тот, кто им прикидывался… В просторном пальто, с капюшоном на голове… Поглощен рисованием.

Я тихонько поднялся и, легко ступая, пригнувшись, пошел к нему. Сначала меня заметил один из братьев Менар, потом, сразу же, – второй. Муравьи… красные муравьи, один за другим выбираясь из прозрачной коробки, карабкались по их выбритым телам. Половые органы, пупок, торс, уши – они были повсюду, оголодавшие, жадные до плоти. Некоторые забирались в рот, которому не давало закрыться металлическое кольцо. Запястья и щиколотки были ободраны в кровь – узники пытались высвободиться из цепей, укусы, должно быть, мучительно жгли, и братья очень страдали. Чудовищная пытка.

Я приложил палец к губам, показывая им, что надо молчать. И в это самое мгновение они заорали.

У меня не оставалось выбора! Я рванулся вперед, поскользнулся в луже, еле удержался на ногах, закричал:

– Ни с места! Руки вверх! Руки вверх!

Он вздрогнул, но не обернулся. Братья продолжали отчаянно вопить. Я держал палец на спусковом крючке, целясь в шуршащий капюшон. Три метра, два… Теперь под ногами листки бумаги. Черно-белые рисунки. Женщины, скелеты, грозовое небо.

– Повернись ко мне! Медленно!

Он не послушался. Его тяжелая рука сжимала уголь большим и указательным пальцем. Я остановился рядом и ткнул его в затылок пистолетом:

– Ты повернешься или как?

И тогда тело повалилось набок. Из всех отверстий бледными ростками пробились черви. Через ноздри, уши, глазные яблоки. Труп… Я угрожал оружием трупу! Но в таком случае…

Щелчок у меня за спиной. Холодное прикосновение дула к виску.

– Забавно, правда? Полумрак, несколько червячков – и кажется, будто тело шевелится. Человеческие чувства так несовершенны…

Голос… не имеющий ничего общего с голосом Рея Чарльза. Куда менее мужественный, почти детский.

Я поднял голову и сразу же покачнулся от удара по затылку, а мой пистолет упал на пол и поехал вниз.

– Так, стало быть, это ты – Достойный?

Держа на прицеле, он заставил меня повернуться и посмотреть на него. Ярко раскрашенная маска африканского колдуна, под ней – голое тело с выступающими, вздутыми мышцами. Рост, ширина плеч, толщина ляжек… Сложен как я. В точности.

– Должен признать, ты неплохо справился, – продолжал он. – Особенно на барже… Я и в самом деле хотел привести тебя туда, к сцене «Всемирного потопа», чтобы ты увидел место, где я прожил несколько недель, но… ты оказался проворнее, чем предполагалось, и я не успел доработать последние детали и немного прибрать. – Он поиграл грудными мышцами. – Sanctus Toxici… Я думаю, именно таким путем ты и добрался до меня… Как тебе удалось?

Я приподнялся на локтях, морщась от боли в затылке:

– Но… кто ты такой? Какое отношение имеешь к Венсану Круку? Зачем тебе было нас… обманывать?

Он сунул руку под маску и на что-то там нажал.

– Никого я не дурил! – Теперь его голос и в самом деле стал голосом Рея Чарльза… Венсана Крука… – Я всего лишь прошел тем путем, на который он так и не осмелился ступить. Я действовал так, как должен был действовать он, не допуская никаких отклонений, учитывая все его недостатки и все достоинства. Вплоть до масок… Маски… Думаю, ты и куча твоих аналитиков сделали из этого вывод, что у Венсана была какая-то проблема с лицом, верно? До чего же вы тупые! – Он явно гордился собой, так и сочился гордостью. – Вижу, ты задумался, пытаешься сообразить… Вопросами задаешься, да? Говоришь себе, что я – жалкое создание, что меня жестоко избивал отец-алкоголик? Воображаешь, будто подростком я мучил животных или впадал в экстаз при виде пожара? Что я дрочил под одеялом?

– Отчасти да. Как бы то ни было, ты сильно не в порядке.

Он усмехнулся:

– У меня было очень счастливое детство, я каждое воскресенье хожу к мессе, я один из лучших в своем выпуске и мог бы закончить свою диссертацию о плазмодии на два года раньше срока! Ты ведь теперь хорошо знаком с плазмодием, да? Ха! Ха! Ха! Только я не стану ее заканчивать, эту диссертацию… У меня теперь совершенно другие планы… Куда более… простые… – Он ввернул дуло мне в висок. – Мать меня баловала, отец хотел бы меня полюбить, но так и не смог – из-за всякой мерзости у него в голове. Куча всяких кошмаров, приступы тоски и страха, уход в себя… Помню, когда он был помоложе, дома часто надевал клоунскую маску с широкой улыбкой, но… но только для того, чтобы скрыть отчаяние… Чтобы мы не почувствовали, как ему плохо, чтобы спрятать глаза, налитые слезами. Ты и представить себе не можешь, как я им восхищаюсь!

Сын… Это сын Венсана Крука! Сколько ему лет? Двадцать два, двадцать три года?

Он еще сильнее надавил на пистолет.

– Что, офигел от всего этого, а? Мой отец покончил с собой четыре года назад. Я до сих пор не забыл, каким он вернулся тогда от этого гипнотизера Мальборна… На нем была белая маска Пьеро, невероятно печальная маска, которой он уже не снимал до самой смерти. В тот вечер он нам все рассказал. О своем детстве, к которому я тебя приобщил… О красоте матери, ее безумии, ее отвращении к мужчинам. О жестокости и о насмешках. Он объяснил нам каждый свой рисунок – из тех, что валяются здесь, у тебя под ногами, и тех, что я намеренно оставил на барже… Я хотел, чтобы ты узнал моего отца, чтобы ты постепенно его узнавал и понял в результате, какие муки ему пришлось вытерпеть. Чтобы ты понял, за что наказаны эти люди. Они это заслужили, все до одного! Они глубоко прочувствуют смысл слова «страдание».

– Но… за что было наказывать дочь Тиссеранов? Она-то ничем не провинилась!

– Эти двое врачей отняли у моего отца самое любимое на свете существо, и я решил отплатить им тем же, но по-своему… И потом… Девчонка была очень даже ничего себе…

Один из братьев взвыл. Из-под африканской маски вырвался омерзительный смешок.

– Ха! Ха! Ха! Глянь-ка на эту парочку! А если бы ты слышал, как они меня умоляли: «Прошу вас, мсье! Сжальтесь, мсье! Сжальтесь!» – и так далее и тому подобное! А ведь какими были смелыми и решительными, когда силой притащили сюда моего отца и сказали, что оставят его подыхать как собаку! Ни черта он не соскользнул, как они уверяли! Они хотели его убить! Убить, слышишь? Эй, ребята! Так оно и есть? Я не ошибся?

– Что это… что ты с ними сделал?

Длинное деревянное лицо качнулось.

– Wasmannia auropunctata. Малый огненный муравей, родом из Южной Америки. Он крайне агрессивен, обожает кусать глаза и половые органы, а еще больше – забираться туда, куда не попадает свет, например в рот. На местах укусов образуются зудящие волдыри… Твари очень ядовиты, и их яд в конце концов медленно убьет обоих. Долгая… очень долгая пытка… В полном соответствии с их злобой и мерзостью.

Я показал на труп, смотревший мне в глаза пустыми орбитами:

– А он кто?

Маска задергалась.

– Он? Это дерьмо? Ты не догадался?

– Твой дед… Ты и деда своего убил…

– Он бросил их, как старые носки, оставил наедине с их печальной участью. А я… рассказать, что я с ним сделал?

– Тебе не выкрутиться! Кто ты такой – уже известно, и по твоему следу идет вся полиция Франции. Теперь это вопрос нескольких часов.

Деревянное лицо приблизилось, меня обдало теплым дыханием.

– Странно… – сказал его владелец, передвинув дуло, так что теперь оно упиралось мне в лоб. – Странно, что ты пришел сюда один. Я-то ждал целую армию…

– Я хотел встретиться с Венсаном, а здесь оказался его сын, и, не скрою, разочарован этим… Все, что ты натворил, – это твои преступления, только твои. Они не имеют никакого отношения к твоему отцу.

Маска колдуна внезапно замерла.

– Нет, ты не подражаешь отцу! – продолжал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Он надевал маски, чтобы скрыть свои чувства, он оберегал вас… А ты скрываешься под маской, потому что стыдишься своих дел, потому что не смеешь взглянуть в глаза своим жертвам! Почему ты насиловал Марию Тиссеран сзади? Зачем завязал глаза ее матери? В подвешенном к потолку зеркале они видели тебя, тебя не видя… Ты пытаешься снять с себя вину за свои действия… Ты боишься Божьего суда, я не ошибаюсь?

– Замолчи!

– Какая дилемма, а? С одной стороны, верить в Бога, с другой – убивать людей. Рай или ад? Для тебя, вне всякого сомнения, – ад! Нет, ты не мстишь за отца – ты порочишь его память! Ты попросту удовлетворяешь собственную потребность бросать вызов и истязать! Причин этого ты и сам не понимаешь, возможно, ты даже получаешь удовольствие, и это-то тебя точит больше всего! Чем ты отличаешься от какого-нибудь Теда Банди или Френсиса Ольма?[30] Да ничем! Ты подонок. Худший из подонков!

Теперь дуло уперлось мне в левый глаз. Я слышал частое неровное дыхание. Сейчас он нажмет на спусковой крючок. Моя жена, моя дочка… Они совсем рядом… Еще немножко…

– Подожди! Прошу тебя! Я… я хочу задать тебе один последний вопрос! Последний! Ты ведь не можешь мне в этом отказать!

– Почему это не могу?

– Потому что я – Достойный, я понял историю твоего отца, я почувствовал его боль… Ты должен мне ответить… Прошу тебя…

Он жестоко затягивал паузу.

– Слушаю тебя…

Я приподнялся на коленях:

– Парк с розарием… Как ты узнал про надпись на ясене? Я никогда никому об этом не рассказывал.

Мне показалось, он под своей маской задумался.

– Ты о чем?

– До того как уйду к своей семье, я хотел бы знать… Прошу тебя, скажи… Зачем ты содрал то, что мы с женой вырезали на старом дереве?

– Я не прикасался ни к какому дереву! Я никогда в жизни тебя не видел! Можешь поверить – я бы не стал тебе врать в твой последний миг!.. Ну что? Это все? Ты готов отправиться в ад?

– Очень… скоро… ты там… ко мне присоединишься…

Какие-то звуки у него за спиной. Это шаги! Подняв голову, я увидел за его плечом, в нескольких сантиметрах от него… девочку!

– Нет! Уходи! Уходи! Я не хочу, чтобы ты при этом присутствовала.

От неожиданности убийца на долю секунды замешкался, и я воспользовался этим – напряг мышцы икр и, прыгнув в сторону, оказался за пределами его ограниченного прорезями маски поля зрения.

Вертеть своей тяжелой деревянной башкой ему было трудно, и выстрел пришелся слишком высоко. Я ударил его ногой в бок, он выругался и стал палить вслепую, сбивая клинки сталактитов. Братья снова взвыли от боли и страха. Я бросился на него, он, напружинив все мускулы, схватил меня за горло, и мы покатились по склону, дробя самые хрупкие сталагмиты и натыкаясь на остальные. Он выпустил мою шею и принялся яростно меня молотить куда придется. Врезал кулаком в нос, брызнула кровь. Его выпирающие мышцы, его тяжелое дыхание… А мне дышать уже нечем…

Я яростно отбивался, но мне не удавалось ни сбросить его – он был слишком тяжел, ни подняться – пол шел под уклон… Мне оставалось жить всего ничего…

И вдруг прямо передо мной оказалась пара ног. Два красных ботиночка. Один подталкивает ко мне обломок сталактита. Из последних сил хватаю его, стискиваю, замахиваюсь и с диким воплем втыкаю каменное острие между лопатками убийцы, чувствую под рукой тепло его тела, слышу его предсмертный хрип.

Он рушится на меня – безвольно и страшно, как забитое животное.

Я выбрался из-под трупа, медленно распрямился, держась за горло, кашляя и едва не плача.

И девочка кинулась в мои объятия. Я почувствовал аромат ее волос, ощутил биение ее сердца… Она была живая. И она только что спасла мне жизнь.

– Мне надо еще кое-что сделать… – прошептал я, мягко опуская ребенка на землю.

– Давай, мой Франк… Давай…

Я опустился на колени рядом с неподвижным телом – такой молодой, жить бы и жить, – перевернул его.

Африканская маска в белом луче прожектора поблекла, ее застывшие черты ужасали, напоминая о страшном гневе старого колдуна вуду.

Я потянул за кожаный шнурок, маска соскользнула, открыв очень красивое лицо с чистыми чертами… Лицо мальчика, который мог бы быть моим сыном.

Сын, которого у меня никогда не было, дочь, которой никогда не стать взрослой, любимая женщина, которая будет стареть лишь в моих воспоминаниях… Девочки мои, как я люблю вас обеих…

Я прижал ребенка к груди. Малышку, чье сердце билось справа…

Глава тридцать вторая

Вейрон. Вкусный горячий шоколад в той же (она там, кстати, и единственная) забегаловке, где мне показали путь к пещере, в тисках того же ливня, в сердцевине все той же грозы, ярость которой, казалось, росла из недр самой земли. Здесь, в ложбине между горами, малейший проблеск надежды угасал от черноты неба. Все было кончено.

Спасатели увезли тело Жереми Крука в морг, хотя по-настоящему могилой ему должна была стать эта мрачная ледяная пещера.

Братьев Менар муравьиный яд не убил, они выживут, но что это будет за жизнь? Ночи с содроганиями от кошмаров, пробуждения в ужасе, какого они не знали и наяву… Что же касается жителей Белой Трубы… Бог с ними…

Девочка сидела напротив меня с новой книжкой про Фантометту. Время от времени она поднимала на меня свои прекрасные черные глаза, с бесконечной нежностью мне улыбалась и снова погружалась в чтение. Я вставал, и она вставала, я пил, она смотрела на меня, словно впитывая каждое мое движение. Она становилась моей тенью, моим солнцем, моей жизнью.

Я не задавал ей вопросов – во всяком случае, пока. Пока я только позволял ей быть рядом, мирился с ее теплым и леденящим, опасным и совершенно упоительным присутствием. Она мне все объяснит. Скоро.

Отсюда я поеду в Гренобль. Переночую там в гостинице, а завтра вернусь в столицу. Вот она, моя жизнь. Дорога под дождем.

Так будет всегда – вечное преследование, вечная печаль. Поймаешь одного – ему на смену приходят десять, рудная жила зла неистощима.

Да, мне грустно, но теперь она здесь, со мной. Она существует только для меня одного. Я замечал, как странно поглядывают на меня люди, прислушивался к себе и понимал, что, должно быть, схожу с ума. Но безумие было таким приятным…

По ветровому стеклу барабанили крупные капли, свет фар тонул в тусклой пелене дождя.

На спуске к городу сбоку показалась расселина.

Берегись этого ущелья, Франк. Я знаю, что теперь тебя больше ничто здесь не держит, но не делай глупостей, хорошо?

Мы подождем тебя – столько, сколько потребуется. И Элоиза тоже потерпит. Придется, хоть это и нелегко.

Я тряхнул головой, наморщил лоб. Девочка, быстро листая страницы книги, ерзала на пассажирском сиденье.

Дорога! Следи за дорогой!

Передо мной – парапет. Крутой вираж… Взвизгнули тормоза, шины с трудом уцепились за асфальт, машина встала. Я перевел дыхание и бесцветным голосом проговорил:

– Еще чуть-чуть, и…

– Чуть-чуть – и что?

– И свалились бы в пропасть, черт возьми!

– Знаешь, я-то ведь ничего бы не почувствовала…

Она застенчиво улыбнулась, и моя тревога растаяла.

– А ты скоро уйдешь? Я хочу сказать… туда, откуда ты пришла?

– Это не я уйду. Мы пойдем туда вместе.

Внезапно лицо девочки померкло, глаза, налившись сумраком, еще больше потемнели, волосы, будто наэлектризованные, встали дыбом, а страницы «Фантометты» начали сами по себе переворачиваться с бешеной скоростью.

– Ты должен пойти со мной, Франк! В другой мир! Пора!

Дорога все больше шла под уклон, я отпустил газ.

– Сиди на месте, поняла? – приказал я девчонке. – Сиди и не двигайся! Лично мне этот мир вполне подходит!

Она взвилась на сиденье, словно кобра:

– У тебя уже нет выбора! Слишком поздно!

– Да почему, чего тебе от меня надо, в конце-то концов?

Она кинулась на руль.

– Нет! Не смей!

Машина резко развернулась. Последняя вспышка, озарившая мое существование, рассыпалась огромным фейерверком…

Глава тридцать третья

Медленное пробуждение тела, горячее биение крови где-то в его тесных тоннелях. Бум-бум… Бум-бум… Шипение воздуха в горле. Веки дрогнули… Ослепительный дневной свет. И замкнутое пространство больничной палаты.

Когда я очнулся, первым ко мне подошел Леклерк, за ним – двое мужчин, один в белом халате, другой в темном костюме.

– Рад, что ты снова с нами, Шарк!

Я потрогал голову. На ней была тугая повязка.

– Что… что произошло? – Я хотел приподняться, но врач не пустил:

– Ваша машина врезалась в каменное ограждение, от пропасти вас отделяло несколько сантиметров. Вы сильно ударились головой о стекло с пассажирской стороны, и вам невероятно повезло, что так легко отделались: всего лишь незначительная черепная травма.

За окном сияли на солнце заснеженные вершины.

– Я… долго я был без сознания?

– Около двадцати часов… Вы пришли в себя в машине «скорой помощи», но, поскольку вы были сильно возбуждены, вам ввели успокоительное. Сейчас вы в больнице в Гренобле…

На меня навалилась безмерная усталость, я на мгновение опустил веки и тут же все вспомнил: гроза, схватившая руль девчонка, каменный парапет… Потер виски, показал на человека в галстуке и спросил:

– А это кто?

Человек в галстуке приблизился, держа руки за спиной:

– Доктор Рив. Психиатр.

Я нахмурился:

– Опять психиатр? Честно говоря, мне не совсем понятно…

Рив прочистил горло.

– Доктор Фламан, который ездил с вами в Белую Трубу, сообщил нам о ваших… галлюцинациях. Я имею в виду девочку в красных ботинках и голубом халате. Я пришел, чтобы поговорить с вами о ней.

У меня щеки заполыхали от ярости.

– Что? Это… это какой-то бред!

Доктор ничуть не смутился:

– Комиссар, постарайтесь сохранять спокойствие. Я здесь не для того, чтобы вас мучить, мы просто поговорим.

Я хотел промолчать, но не выдержал и взорвался:

– Какого черта! Что вы хотите от меня услышать? Да, есть девочка, которая появляется, когда ей заблагорассудится. Она устраивается в моей гостиной и смотрит, как бегают по рельсам поезда. Она читает те же книжки, которые читала моя дочь, и, по ее словам, разговаривает с Элоизой. Больше я ничего сказать не могу. Весь ужас в том, что никто, похоже, ее не видит! Только я и Вилли…

– Вилли – это ваш сосед, да?

– Да. Спросите у него! И сразу поймете, что нет у меня никаких галлюцинаций! Черт возьми! Уж кто-кто, а я никогда не верил в привидения!

К моей кровати подошел Леклерк.

– Я велел кое-что уточнить… – стараясь выглядеть невозмутимым, начал он.

– Комиссар… хоть вы-то не говорите, что… И вы тоже…

Он опустил глаза, но тут же снова поднял:

– После смерти твоей гвианской соседки ее квартира так и стоит пустая. У тебя нет соседа по имени Вилли. Ты один на этаже.

На этот раз я не выдержал:

– Не может этого быть! Что за чушь вы несете? – Я уже не мог лежать спокойно и резко сел.

– Вовсе не чушь… Этот Вилли хоть раз предложил тебе зайти в его квартиру? Ты можешь ее описать? Можешь сказать, чем он занимается? Студент, рабочий? Ну, говори!

– Комиссар, но…

– Дверь твоей квартиры была приоткрыта. Часто ты оставляешь ее незапертой? – (Я обхватил голову руками.) – Поло решил проверить, не ограбили ли тебя, стал осматривать комнаты, кухню – и нашел под кухонным столом два ножа. На рукоятке одного застыл древесный сок, а другой был… в засохшей крови… Рана у тебя на руке… Консервная банка ни при чем. Думаю, ты сам себя порезал…

Я посмотрел на него в упор:

– Как вы смеете! Что за дурацкие шутки?

– И если бы только это… Франк Шарко, которого я знал, никогда никого не избил бы так, как ты избил Патрика Шартре. У того Франка Шарко были принципы.

– Я…

– Ты часто рассказывал коллегам про железную дорогу в своей гостиной, про всех этих человечков, электрички, паровозики… А на самом деле у тебя в квартире – только коробки с рельсами, десятки коробок, сложенных одна на другую, даже не открытых! – Он взмахнул руками. – И вспомни еще: после твоей встречи с инспектором из генеральной я сказал тебе, что, по его словам, ты временами отключаешься. Да все, все говорит об этом! И эти пустые упаковки от лекарств у тебя дома. Антидепрессанты, стимуляторы мозговой активности, снотворные… – Он вдруг отвернулся, ссутулился. – Черт, Франк, мне очень жаль… Ты себе представить не можешь, до какой степени… Подумать только, мы ведь ничего не замечали…

У меня задрожали губы. Слова куда-то делись. Туман. Озноб. Дурнота. Внезапно над головой у психиатра появились два пальца, изображавшие заячьи ушки.

– Эй, дядя! Похоже, ты перетрусил?

Я медленно выдохнул:

– Вилли! Ох, Вилли… Помоги мне во всем этом разобраться! Они принимают меня за… за не пойми кого! За психа! Расскажи им про девочку – ты ведь тоже ее видел! Объясни им… подтверди, что я не сумасшедший!

Он глубоко затянулся и выпустил огромное облако дыма.

– Не слушай, что они болтают, дядя, им же только и надо, что задурить тебе голову. Но я здесь, и я тебе помогу. Ты меня зовешь – я прихожу.

Я закрыл лицо руками:

– Нет-нет! Они ведь и тебя не видят… Господи…

Вилли продолжал кривляться, потом за его спиной появилась девочка, глядевшая так горестно, словно просила прощения… и все это время до меня доносились голоса, два мужских голоса, далеких, очень далеких.

Два голоса, которых я уже не слушал. Голос Леклерка и голос человека в костюме…

– Доктор… что с ним?

– Надо еще понаблюдать. Я предпочитаю не торопиться.

– Прошу вас…

– Так и быть… По первому впечатлению и с учетом того, что рассказали вы и доктор Фламан, здесь можно предположить параноидную шизофрению с преобладанием бредовых расстройств, сопровождающихся галлюцинациями.

– Один из наших лучших сыщиков – шизофреник? Но это же уму непостижимо! Шарк только что закончил одно из труднейших за всю его карьеру расследований, никто не справился бы лучше, чем он!

– Существуют разные формы шизофрении, более или менее тяжелые. Некоторые наши пациенты, и в частности – страдающие параноидной шизофренией, вполне могут продолжать свою профессиональную деятельность: данная патология никоим образом не затрагивает умственных способностей, и эти люди совсем не похожи на душевнобольных. Иногда она развивается так медленно, что не только родные могут долго не замечать расстройства, но даже и сами больные. Такую форму постепенного ухудшения называют вялотекущей шизофренией.

– Но ведь ему больше сорока пяти лет! Почему галлюцинации появились так поздно? Это связано с потерей жены и дочери?

– В том числе. Не забывайте и о факторах повседневной жизни. Стресс, переутомление, напряжение, замкнутость, одиночество… Думаю, и это расследование не прошло для него даром.

– Да…

– Помимо уже перечисленных факторов, возможны генетические нарушения, но на сегодняшний день причины шизофрении еще окончательно не выяснены. И в нашем случае можно говорить лишь о том, что сознание пациента постепенно распадалось, он утрачивал способность отделять вымысел от реальности. Началось все вполне безобидно – с паровозиков, с помощью которых ваш коллега воссоздавал привычный для него мир, своего рода питомник воспоминаний, служивший ему защитной оболочкой. Игрушечные поезда должны были напоминать ему о дочери, о приятных минутах рядом с ней. Он бессознательно пытался вернуть погибшего ребенка.

– Да, несомненно…

– А потом возникли и начали вмешиваться в его жизнь вымышленные персонажи. Поначалу они, возможно, проявлялись лишь точечно, всего-навсего ощущением чьего-то присутствия: мелькнул кто-то за поворотом коридора, на улице, в кухне, в комнате – и исчез… Позже их роль стала возрастать, и вот уже они развлекают его, говорят с ним, сопровождают его вне дома, но по-прежнему внезапно исчезают. Пройдет еще какое-то время – и они уже от него не отстанут, будут постоянно его тревожить, завладеют всем его вниманием.

– А эта ножевая рана на его руке? И авария? Тоже из-за болезни?

– По всей видимости, один из двух «навещающих» вашего коллегу персонажей опасен. Девочка. И она-то беспокоит меня больше всего, потому что именно «общение» с ней может привести к нанесению себе увечий и даже к суицидальным попыткам. Девочка – проекция того, что таится в глубине души пациента, в его бессознательном. Возможно – желания воссоединиться с семьей. Путем самоубийства.

– Боже ты мой… Но прежний Франк Шарко к нам вернется?

– Для того чтобы вылечиться, он прежде всего должен будет осознать, что в реальности этих двоих не существует, что они – чистейший плод его воображения. Как он сумеет это понять? Замечая их промахи, невозможность ситуаций, в которых они будут оказываться. Он заметит, например, что персонажи его галлюцинаций не растут и не стареют, что они редко меняют одежду, что сигареты, которые они курят, никогда не догорают до конца. Он пойдет в бассейн – и задумается, могут ли они плавать? Он станет задавать вопросы, им придется оправдываться, и, возможно, он на чем-то их подловит… Словом, вашего коллегу ждет нелегкая борьба с самим собой.

– Сколько времени? Сколько времени будет длиться этот ад?

– К сожалению, мозг не может исцелиться сам по себе. Необходим курс психосоциальной терапии с психотерапевтической поддержкой, прием антипсихотических препаратов – нейролептиков, которые уменьшат или даже прекратят галлюцинации. В среднем на то, чтобы состояние пациента улучшилось, требуется от четырех до шести недель… И еще по меньшей мере три месяца уйдет на то, чтобы подобрать дозировку лекарств на период реабилитации и при необходимости скорректировать ее так, чтобы свести к минимуму побочное действие. В отдельных случаях лечение затягивается на несколько лет. Иногда даже на всю жизнь…

– Черт… Не может быть… Не может быть…

Я внезапно почувствовал на плече теплую руку – это Леклерк сел на край моей кровати. А Вилли тем временем, продолжая паясничать, тряс своими волосами-спагетти, как свихнутый хард-рокер.

– Не успел тебе сказать, но с Жереми Круком ты в самом деле оказался на высоте! – чуть дрожащим от возбуждения голосом заговорил окружной комиссар. – Не знаю, кто еще мог бы с этим справиться так, как ты.

Я лениво кивнул, не отрывая головы от подушки:

– А его отец Венсан, он-то кем был на самом деле?

– Когда родился Жереми, Венсан был совсем мальчиком, ему едва исполнилось шестнадцать, и он до конца жизни остался с матерью ребенка, – ответил Леклерк. – Это был совсем, что называется, простой человек, зарабатывавший свой хлеб на текстильной фабрике… Но у него были серьезные эмоциональные проблемы. Повторяющиеся депрессии, постоянная грусть. По словам жены, он очень часто надевал веселые маски, чтобы создать иллюзию хорошего настроения… Должно быть, сам того не понимая, в глубине души не хотел навязывать близким воспоминания о том, что ему пришлось пережить.

– Мне бы так хотелось познакомиться с Венсаном… – признался я, избегая взгляда Леклерка. – До чего печальная история… Такая же печальная, как моя… – Тут я, сжав набухшие болью губы, посмотрел на него пристально и выговорил наконец то, что больше всего тревожило: – Наверное, если я вот сейчас встану и отправлюсь на работу, ничего у меня не получится, да?

Шеф скрипнул зубами:

– Франк, тобой займутся понимающие люди. И потом, вполне возможно, ты сумеешь помогать нам издали, сам ведь знаешь, какая нужда в аналитиках, способных разобраться в картине преступления!

– Помогать как старый друг, которого время от времени просят об услуге? – Я взял Леклерка за руку и улыбнулся. – Счастлив, что работал с вами, комиссар, для меня это было большой честью…

Он накрыл мою руку свободной ладонью, подержал немного, жалостливо глядя на меня, и медленно направился к двери.

А я, со свойственной сверженным королям гордостью, все же удержался от слез. Потому что не хотел, чтобы вдруг появившаяся рядом девочка увидела меня плачущим. Девочка, даже имени которой я не знал…

Эпилог

Четыре года спустя

В весенних сумерках под ногами хрустит теплый песок, легкий ветерок мягко поглаживает лицо. День сегодня был погожий, море спокойное, волны бесшумно набегают на берег.

Темп у меня хороший, дыхание свободное. Бегу по огромному золотистому полумесяцу пляжа, прибавляя скорость. Я исчерпал еще не все ресурсы и завожусь с пол-оборота. Потолстел, конечно, расплылся, особенно лицо, но очень надеюсь вернуться в ту форму, какая была у меня несколько лет назад. И потом, теперь же у меня есть мотивация, я черпаю силы в переполняющей меня страсти к жизни и жажде простора. Когда я бегу, ни Вилли, ни Эжени за мной не угнаться: негр с окурком в зубах через десять метров заходится кашлем, а у девочки ножки слишком коротенькие для состязаний со мной. Во время пробежки они наконец пропадают из моей головы и возвращаются лишь поздно вечером.

Если бы я мог, я бы обежал вот так, не останавливаясь, всю планету, мчался бы и мчался – через величественные горы, через бескрайние океаны…

Только ради этого душевного покоя.

С Вилли у меня вышла на днях очень странная история. Я поднимался по тренировочной стене, а он прицепился к моей веревке и полез за мной, одной рукой перехватывая канат, другой придерживая окурок, – чистая обезьяна. И, как обычно, даже вися в воздухе, продолжал болтать без умолку и валять дурака. Посмотрел бы на него кто со стороны! В общем, я взял нож и перерезал веревку. Вот уж чего он никак не ожидал! Вытаращил глаза от изумления и полетел вниз, прокричав напоследок: «А ты меня поимел, дядя! Ладно, встретимся внизу!»

Вот так вот и выкручиваюсь, такие вот примитивные приемчики дарят мне передышку и помогают обрести покой, а покой мне сейчас дороже всех сокровищ мира. Я веду неустанную битву, мой мозг сражается с моим мозгом.

Сегодня вечером солнце тонет в облаках дивного алого цвета. Я сажусь на камень и наслаждаюсь мирным дыханием великой пустоты. Чайки в вышине выписывают маленькие восьмерки.

Я теперь ценю такие одинокие вылазки, как никогда прежде. Я один – лицом к лицу с бесконечностью.

Один? А эти улыбающиеся лица на заднем плане? До чего же красивы стали в моей памяти Сюзанна и Элоиза… И никаких больше криков, никакого визга тормозов. Со страшными картинами покончено. Отныне – только чистота, истинная их суть. Алмазы. Мои алмазы…

Теперь я знаю, что их не существует, что они – плод моего воображения, но не могу помешать им меня преследовать. Зато могу не обращать на них внимания, стараюсь не обращать. В этом трудном деле мне помогают таблетки, десятки и десятки таблеток – пусть даже внимание из-за этих таблеток немного снижается, а иногда – редко – теряется чувство реальности.

Главное – найти равновесие между потребностью в лекарствах и способностью воздерживаться от них. Это очень трудно, потому что могут еще случиться рецидивы. Но мне кажется, я выбрал верный путь. Я хорошо себя чувствую…

Мне нравится моя новая работа. Выздоравливал я долго и все это время изучал криминологию вместе со студентами, которые были вдвое меня моложе. Зато теперь я сам читаю лекции в Парижской школе полиции. Я мечтал о должности преподавателя, и заполучить ее мне помогли связи в управлении и поддержка Леклерка и моих коллег. Теперь я должен показать себя, но я в себе уверен, я всегда доводил любое дело до конца. Наверное, это заложено в моей природе. И потом, мне так хорошо с молодыми. В каком-то смысле они возвращают мне мою дочку. Ну, то есть Элоиза могла бы стать такой, как они…

Солнце передо мной раскаляет догорающие угольки неба. День вот-вот угаснет, но на смену угасшему свету придет другой, еще ярче. Природа ежедневно учит нас без боли расставаться с тем, что прошло, ведь то, что брезжит впереди, сияет постоянно обновляющейся красотой.

Проститься навеки, сохранив на губах вкус того, что было. Медовый траур…

Я никогда вас не забуду.

Примечания

1

См.: «Адский поезд для Красного Ангела». – Примеч. авт.

2

В фильме Джонатана Демми «Молчание ягнят» маньяк-убийца кладет в рот своим жертвам куколку «мертвой головы». – Здесь и далее примеч. перев.

3

Старинная игра, прародительница всех настольных игр с кубиком и фишками, передвигающимися по игровому полю в соответствии с выпавшим на кубике числом очков.

4

Гемолимфа – «кровь насекомых», бесцветная или зеленая жидкость, которая осуществляет транспортировку питательных веществ от стенок пищеварительного канала ко всем органам.

5

Пистолет австрийской фирмы, легкий и надежный.

6

Точнее – внутреннее поле фронтона, заполненное скульптурными или живописными украшениями.

7

Номер 77 присвоен департаменту Сена и Марна региона Иль-де-Франс. Шом-ан-Бри – городок с населением около 3000 человек в 45 километрах к юго-востоку от Парижа.

8

Maglite или MAG-Lite – известный американский бренд ручных и карманных фонарей с прочным алюминиевым корпусом.

9

Неопрен – разновидность синтетического каучука, хлоропреновый каучук. Мягкий, пористый эластичный водонепроницаемый материал, который используют в том числе и для изготовления гидрокостюмов.

10

Четыре рода малярийных паразитов.

11

Лионель Жоспен – французский политик-социалист, в 1997–2002 годах премьер-министр.

12

Рицин – токсичное вещество, которое может привести к летальному исходу при попадании его в дыхательные пути или в кровь. В 2004 году французские полицейские передали своим британским коллегам оперативную информацию о том, что в Англию ввезено несколько контейнеров с рицином, изготовленным в одной из лабораторий в Лионе под руководством Менада Беншеллали.

13

Организованные (расчетливые) – серийные убийцы, у которых есть четкий план действий по выслеживанию и убийству жертвы, способные держать свои желания под контролем и скрыть все улики, которые могут привести к их поимке. Организованные убийцы носят «маску нормальности», имеют нормальный или даже выше среднего интеллект, относительно хорошо адаптированы в социуме, но имеют глубокие расстройства личности.

14

Xeroderma pigmentosum (ксеродерма пигментная – от греч. xērós – сухой, dérma – кожа и лат. pigmentum – краска) – редкое врожденное хроническое заболевание кожи, при котором отмечается повышенная чувствительность кожи к ультрафиолетовым лучам. Проявляется в раннем возрасте (2–3 года) и постоянно прогрессирует.

15

Рей Чарльз (полное имя Рей Чарльз Робинсон – Ray Charles Robinson; 1930–2004) – американский слепой музыкант, автор более 70 студийных альбомов, один из известнейших в мире исполнителей музыки в стилях соул, джаз и ритм-энд-блюз. Обладатель 17 премий «Грэмми».

16

Расплод (или детка) – яички, личинки и куколки пчел.

17

Сиднейский лейкопаутинный, или воронковый, паук, одно из самых ядовитых животных на планете.

18

Хоган – один из трех видов жилища (вигвам, типи, хоган) американских индейцев, наиболее распространенный у народа навахо. Традиционный хоган имеет коническую форму и круглое основание.

19

«Cукин сын!» (исп.).

20

Герильеро – участник вооруженных групп сопротивления в странах третьего мира.

21

Джембе – западноафриканский барабан в форме кубка с открытым узким низом и широким верхом, на который натягивается мембрана из кожи.

22

Мори Канте (р. 1950) – гвинейский певец и музыкант. Самый известный его хит Yéké yéké (1988) можно послушать здесь https://www.youtube.com/watch?v=lyMwnSpkK88.

23

«Papayou» – название песни, которую исполняет упомянутый в следующей реплике Карлос. В песне, которую можно услышать здесь http://www.youtube.com/watch?v=nnPD39HAFOU&feature=player_embedded#t=145, певец хвастается своим необыкновенным papayou, ясно давая понять, что имеется в виду под этим эвфемизмом.

24

Арбовирусы (от англ. arthropod-borne viruses – вирусы, переносимые членистоногими) – возбудители многих болезней, в том числе клещевого энцефалита и желтой лихорадки.

25

Дель Пьеро действительно могла видеть в Лувре эту картину Жерико, но описание репродукции из прошлой главы совершенно не соответствует изображенному на холсте, оно куда больше подходит черно-белой гравюре Доре «Умножение воды» (из иллюстраций к Библии), где есть и дети, и переплетенные тела. Видимо, в представлении автора они каким-то образом соединились.

26

Red Hot Chili Peppers – американская рок-группа.

27

Здесь https://www.youtube.com/watch?v=BeQ_RYWTUEA можно ее послушать.

28

Главный герой игры «Приключения доктора Магу», в описании игры его называют «типичным английским джентльменом, правда немного придурковатым».

29

Главный герой телесериала, который так и называется – «Комиссар Мулен».

30

Теодор Роберт «Тед» Банди (Theodore Robert «Ted» Bundy) и Френсис Ольм (Francis Heaulme) – серийные убийцы.

Content

Франк Тилье
Медовый траур

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Эпилог

Примечания