Джейн Фэвэр

Клевета

Пролог

Каркассон, 1360 год

Женщина улыбнулась, и сейчас, как и всегда, улыбка эта опалила его жаром соблазна, так что тело заныло от сладкой истомы.

Улыбнувшись в ответ, мужчина потянулся, чтобы коснуться роскошных темных волос, еще более темных на девственной белизне ее холстяной рубашки — девственной, несмотря на выдававшийся вперед живот.

— Тебя все красит, Изольда, абсолютно все.

Женщина снисходительно приняла комплимент; она была уже увлечена новым занятием, скатывая жир, капающий с сальной свечи, в маленькие мягкие шарики. Пальцы у нее были тонкие и белые, с длинными ногтями. Мужчина почувствовал, как в паху у него разливается тепло. Сколько раз эти ноготки царапали его спину в конвульсиях страсти, сколько раз эти зубки впивались в его плечо в неистовстве совокупления…

Он отвернулся и большими шагами подошел к узкому окну-бойнице, пробитому в башне каркассонской крепости-монастыря. Ничего не было видно: только черная полоска ночного неба да одинокая звезда. Тишина бастиона была настолько глубокой и завораживающей, что отчетливо были слышны потрескивание дров в камине и плеск вина, наливаемого из кувшина в чаши. Последний звук заставил его насторожиться, но он все еще не оборачиваясь, глядел в окно, пока она, подождав минуту или две, не заговорила первой:

— Иди, выпей со мной, Джон. Ты какой-то странный сегодня вечером. А ведь мы не виделись уже несколько месяцев.

Голос у нее был притворно-сладок, и он почувствовал, как к горлу подступает комок.

— Да, зато это свидание нам организовал сам дьявол, — сказал он и, наконец, повернулся к ней лицом. На столе возвышались два оловянных кубка. Один она придерживала рукой, откинувшись на стуле. Полный чувственности рот мужчины изогнулся в улыбке, но голубые глаза остались непроницаемыми. Свет свечей выхватил из темноты его золотоволосую голову, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее раскрытые для поцелуя губы. Каким же свободным и невинным был этот поцелуй!

— У меня для тебя подарок, — сказал он, медленно выпрямляясь.

Глаза ее сверкнули в привычном предвкушении.

— Что именно?

— Подарок на крестины нашего младенца, — отвечал он. — Еще до рассвета я уезжаю в Бургундию — на войну. Пока я смогу тебя вновь увидеть, ты уже разрешишься от бремени и успеешь окрестить ребенка.

Он указал на кожаный мешочек, брошенный на скамью-ларь у камина.

— Открой и посмотри.

Она неторопливо прошла к камину и нагнулась над подарком — в тот же момент он быстро поменял местами оловянные кубки.

— Боже, как это прекрасно! — она вынула из сумки золотую двуручную чашу, усыпанную изумрудами и рубинами.

— Загляни внутрь, — сказал он мягко.

Она медленно вытянула нитку сверкающих сапфиров размером с яйцо малиновки.

— Ах, Джон, ты все такой же! — она взглянула на него с прежней лучезарной улыбкой, и в глазах Изольды ему не удалось отыскать хоть каплю сожаления; если оно и было, то исчезло прежде, чем она посмотрела на него.

— Теперь выпьем, — сказал он. — За здравие младенца!

Он поднял свой кубок, она взяла свой — точнее тот, который считала своим, — и поднесла его к губам.

— За любовь, Джон!

— За любовь! — сказал он и выпил.

Подождав, пока он выпьет, она осушила кубок и нырнула в его объятия — такая теплая и преданная… такая вероломная!

Даже сейчас, когда в лоне прижавшейся к нему женщины он ощущал недовольно зашевелившегося ребенка, а ее живот давил на него, страсть пробудилась в нем.

— Зачем ты надел кольчугу? — спросила она вдруг, запустив под его плащ руку. — Это неподходящее облачение для любовной встречи.

— На дорогах очень опасно, — сказал он, обводя пальцем изгиб ее рта. — Разбойники в здешних краях расплодились сверх всякой меры.

Он привлек ее к себе и, поцеловав, ощутил на губах терпкий привкус вина.

И тут раздался звук, которого он давно ждал: в большом дворе его герольд трубил в рожок, призывая к оружию. Его люди были готовы и тоже ждали этого сигнала. Нападавшие едва ли могли знать о том, что предсмертные слова их лазутчика, вырванные при пытке, позволили предполагаемой жертве приготовиться к обороне.

Женщина резко обернулась на звук рожка.

— Что это?

В тот момент послышались торопливые, шаркающие по каменной галерее шаги, и тяжелая дубовая дверь со скрипом распахнулась.

— Мадам, нас предали!

Перед ними в дверном проеме слегка покачиваясь и держась рукой за грудь, из которой торчала рукоятка кинжала, стоял монах-францисканец. Странно, но крови не было. Не успели они об этом подумать, как он рухнул, и по каменному полу растеклась темная липкая лужица.

— Что происходит? — женщина схватилась за горло, в ужасе глядя на любовника: до нее начал доходить смысл происходящего. — Что ты сделал?

— То, что ты собиралась сделать с нами, — ответил он голосом ровным и скучным, глядя ей прямо в глаза.

И тут же, молниеносно обернувшись, выхватил из-за пояса кинжал. Тонкое лезвие, сверкнув по рукоять, вонзилось в грудь вооруженного воина, перепрыгивавшего через труп мертвого монаха. Другой обоюдоострый кинжал со звоном покатился по каменным плитам пола.

Женщина издала короткий сдавленный вопль и теперь уже обеими руками ухватилась за горло; ее глаза наполнились ужасом.

— Что ты сделал со мной?

— То, что ты собиралась сделать со мной, — был его ответ.

Взгляд Изольды упал на кубок, все еще стоящий на столе, и на лице женщины выступил холодный пот — ей стало понятно.

— Помоги мне! Во имя всего святого, помоги!

Он осторожно опустил ее на пол, думая о том, что не способен сочувствовать женщине, страдающей от мук, уготованных ею для него. Его занимал лишь вопрос: будет ли действие яда в кубке милосердно быстрым или принявший его обречен на длительные и невыносимые муки. Судя по всему, яд был быстродействующим. Глаза женщины остекленели, и хотя тело еще билось в конвульсиях, сознание, очевидно, уже покинуло ее. Он встал перед ней на колени и торопливо прошептал слова отпущения отходящей душе — как это предписывается папской декреталией. При всей ее греховности — а грехи ее были тяжки и многочисленны! — при всем том, что руки ее были по локоть в крови, он не желал обрекать ее на вечные муки в жизни иной. Он еще продолжал читать молитву, когда ощутил, что мертвое тело сотрясается в конвульсиях. Это пробивал себе дорогу в мир ребенок — их ребенок!

Какое-то время он был в замешательстве. Ребенок — плод его страсти, но выношен в чреве преступницы! Даже если он родится, какие шансы выжить у восьмимесячного младенца? И все же в этой развернувшейся на его глазах схватке, в этой слепой жажде жизни было что-то, что не позволило ему встать и уйти.

Он откинул холщевую рубашку и помог младенцу явиться на свет — уже после смерти матери. Достаточно трех смертей для одной комнаты, подумал он, вынул нож из-за ремня, разрезал пуповину и завязал. К его удивлению, у крохотного существа тут же открылось дыхание, и оно отметило свое появление в мир пронзительным криком. Это была девочка, крохотная, как и следовало ожидать от восьмимесячного ребенка, но с виду вполне здоровенькая, и пока крики сотрясали ее тельце, глаза, не мигая, смотрели прямо на отца. Он завернул дитя в плащ, подбитый мехом, и оставил это место смерти и рождения новой жизни.

1

В хижине было холодно и темно. Ледяной ветер прорывался внутрь через отверстие в крыше, служившее дымоходом, раздувая огонь в очаге и разнося по помещению клубы дыма. Несмотря на стужу, по утоптанному земляному полу среди рассыпавшегося камыша прыгали блохи, и девочка рассеянно шлепала по ноге: ее внимание было сосредоточено на пенистой жидкости в плоской лохани, поставленной прямо на землю.

— Что тут можно увидеть, Сумасшедшая Дженнет? — прошептала она в благоговейном страхе, так и не сумев ничего прочесть и ничего особенного не заметив.

Сумасшедшая Дженнет хихикнула и покачала головой, скорее злорадно, чем укоризненно.

— Меня зовут сумасшедшей, но у меня ума больше, чем у них у всех, не забывай об этом, ягодка моя.

— Я никогда об этом не забываю, — сказала Магдален, боясь обидеть колдунью в такой ответственный момент. — Что ты там прочла?

Старуха начала покачиваться и забубнила:

— Залив и край безбрежных пустошей…

— Мне придется туда отправиться? — спросила крошка, пытаясь найти хоть какой-то смысл в словах старухи.

— Как знать? — Сумасшедшая Дженнет с хрустом подогнула ногу и, зачерпнув жидкость кожаным башмаком, выпила большой глоток. — Как знать? — повторила она и вытерла рот тыльной стороной грязной, с узловатыми пальцами, руки.

Магдален по опыту знала, что стоит Сумасшедшей Дженнет приложиться к содержимому башмака, как дальнейшие переговоры теряют смысл. Она встала, расстроенная, и отряхнула свое оранжевое платьице.

— Ты обещала приготовить мне заговор, чтобы я могла наколдовать перемены в жизни, — обиженно сказала девочка.

— А каких перемен ты хочешь, дитя мое?

Старуха протянула руку к полке на стене и сняла оттуда грязную коробку.

— Любых, — ответила Магдален, — лишь бы они были.

Сумасшедшая Дженнет вгляделась в нее в тусклом свете очага.

— Настанет день, и тебе захочется, чтобы все оставалось по-прежнему. И хотя настоящее будет печально, ты станешь молиться, чтобы оно оставалось, потому что грядущее может быть только хуже.

Магдален ощутила дрожь в коленках. С Сумасшедшей Дженнет никогда нельзя было быть уверенной, несет она вздор или действительно пророчит будущее.

— Дай мне руку.

Девочка послушно протянула руку ладонью вверх; она смотрела, как женщина копается в коробке и, что-то выбирая, кладет одно за другим в ее ладонь клочки волос, косточки, змеиный глаз, кошачий зуб, сыплет какой-то серый пепел. Магдален с ужасом и благоговением взирала на эту демонстрацию колдовской силы.

— Положишь это под подушку на три ночи, — наставляла Дженнет, — но при этом на ужин ничего не ешь, кроме супа, потому что заговор не возымеет действия на полный желудок.

Магдален, не переставал дрожать, представила, как будет прятать такой «аппетитный» набор предметов под подушкой их общей с теткой кровати, и гортань защекотало от поднимающегося смеха. Сдержав себя — хозяйке хижины смех мог показаться невежливым и неуместным, — она поблагодарила старую женщину и выскользнула за порог, радуясь своей осторожности. Впрочем, радовалась она напрасно.

Лорд Беллер стоял на зубчатой стене замка и смотрел на темный массив Раднорского леса. Именно из этой чащи в любой момент можно было ожидать внезапного набега, а потому часовые на четырех шатровых башнях неусыпно следили за окрестностями и всегда были начеку. Обязанностью клана Марчеров, к которому принадлежал и лорд Беллер, было охранять границы королевства от набегов со стороны мрачных равнин Уэльса. Их владения раскинулись вдоль границы, они несли службу именем короля, и никто из них не осознавал значимости и почетности поручения сильнее, чем хозяин замка Беллер.

Но сегодня, в этот мрачный, ветреный февральский день, лорда Беллера одолевали иные заботы. Он ждал гостей, которые прибывали по важному делу, очень волновавшему его. Над крепостной стеной с карканьем кружили вороны. Замок Беллер строился не для праздного времяпрепровождения, а для обороны рубежей королевства: четыре массивные башни по углам, в центре — громадный донжон. Он вознесся над надворными постройками, бросая длинную тень на лабиринт крытых аркад и внутренних дворов.

Вдруг взрыв хохота заглушил крики ворон и повседневные звуки замковых работ: звон молота по наковальне в кузне, бряцанье упряжи запрягаемых лошадей, тяжелую поступь марширующих по гарнизонному двору ног. Хозяин замка повернулся, чтобы увидеть то, что происходит во внутреннем дворе. Два пажа гонялись друг за другом, протискиваясь через группу тяжеловооруженных воинов, одни из которых подтрунивали над мальцами, другие криками ободряли их — по настроению. Мальчишка, бежавший впереди, держал на вытянутой руке бархатную шапочку от пажеского костюма, стараясь не дать своему преследователю схватить ее. Два коричневых мастиффа с лаем носились за ними.

Убедившись, что это всего лишь мальчишеская забава, лорд Беллер собрался было вернуться к осмотру окрестностей, когда заметил у выступа боковых ворот ярко-оранжевое пятно.

Он сердито сжал губы. Существовала лишь одна причина, по которой девочка могла оказаться здесь, — Сумасшедшая Дженнет. Хижина колдуньи находилась в самом конце внешнего двора. Из страха перед ее чародейством никто не отваживался прогнать ее из замка, но она жила здесь в полном одиночестве, посещаемая лишь самыми отчаявшимися, теми, для кого она была последней надеждой, или же самыми сострадательными, кто не мог равнодушно смотреть на ее нищенское существование.

Лорд Беллер с развивающимся за плечами плащом быстро спустился по каменной лестнице, оказавшись во внутреннем дворе как раз в тот момент, когда девочка вступила в сводчатый проход.

— Где ты была? — спросил он, хотя ее ответ был заранее ясен.

— У Сумасшедшей Дженнет, сэр, — прямо ответила Магдален, понимавшая, что ложь в этой ситуации бесполезна.

Лорд Беллер рассматривал девочку с привычным чувством беспокойства и замешательства. Что-то противоестественное было в том, что одиннадцатилетняя девочка тянется к этой отвратительной старухе с ее безумными речами и заговорами. Почему ей не страшно рядом с этой ведьмой, как любому другому ребенку ее возраста?

Он заметил в ее сжатой правой руке что-то грязное и брезгливо поморщился.

— Что у тебя в кулаке?

Магдален некоторое время изучала булыжник у себя под ногами, прикидывая, нельзя ли каким-то образом избежать изобличения, потом поняла, что ничего не получится, и медленно разжата пальцы, открывая взгляду их отвратительное содержимое.

— Это заговор.

Лорд Веллер отпрянул. Кем же надо быть, чтобы в таком юном возрасте заниматься черной магией? Неужели она порочна уже с самого своего рождения? Одиннадцать лет он борется с этой испорченностью, что ж, можно попытаться еще раз. Ему хотелось отнять у нее эту гадость, швырнуть на землю и растоптать, но он не осмелился. Если в заговоре содержится какое-то колдовство, опасно так обращаться с ним, уж лучше вернуть все это туда, откуда она взяла.

Схватив девочку за левую руку, он решительно направился с ней в наружный двор, к крайней хижине. Отодвинув шкуру, висевшую над дверным проемом, он протиснулся внутрь — от едкого зловония перехватило дух. Сумасшедшая Дженнет мерзко захихикала, увидев его лицо.

— Милости прошу, милорд! Вы тоже решили навестить сумасшедшую старуху, старую каргу? Чем могу быть полезна? Может быть, нужно приворожить какую-нибудь девку… или вернуть утраченную способность получать удовольствие? Дело непростое, но я готова пособить.

Она издевательски засмеялась. Ее смех был похож на шелест сухих листьев на ветру в мрачный осенний день.

Эти слова явно не годились для детских ушей, и раздражение лорда Беллера переросло в замешательство. Он подтолкнул девочку вперед.

— Верни назад эти гадкие предметы!

Магдален сделала еще шаг и аккуратно положила заговор на землю.

— Спасибо, уважаемая Дженнет, но я не могу взять это.

Старуха ничего не сказала в ответ, и лорд Веллер с девочкой, не говоря ни слова, вышли.

Также молча они проследовали через наружный двор, затем через внутренний. Магдален покорно ждала неизбежного наказания, а пока привычной прыгающей походкой поднялась по ступеням, подстраиваясь под нетерпеливый шаг рассерженного отца; они прошли в донжон, а затем через арочный проход в большой зал. Дряхлая собака, растянувшаяся у огромного пылающего камина, подняла седую голову, но ничего не увидела, кроме все также суетящихся слуг и служанок. Они же подкладывали в огонь хворост, переложенный лавандой, и лишь мельком взглянули на господина и девочку, когда те стати подниматься по каменной лестнице, соединяющей зал с длинной крытой галереей, пройдя по которой можно было попасть в женскую половину замка.

В спальне, которую Магдален делила с теткой, отец высек ее. За все время экзекуции она не издала ни звука — только слезы выступили на глазах. Потом он прошел к камину, чтобы положить розгу на полку, и, все еще нахмуренный, вернулся к ней. Она стояла спиной к нему, подняв плечи и спрятав лицо, чтобы отец не видел ее дрожащих губ и сверкающих от слез глаз.

Он утомленно покачал головой, ничего не понимая. Несмотря на раздражение, лорд Беллер не мог не оценить гордости девочки, удерживающей ее от того, чтобы показать взрослому, что ей больно и она обижена; но если бы с ее стороны был замечен хоть какой-то намек на раскаяние! Хоть намек, и он бы сам сделал шаг навстречу. Однако она упорно не двигалась с места, не желая хотя бы одним движением прийти ему на помощь.

Кто мог предполагать, что она вырастет таким непреклонным, скрытным ребенком, неестественно упрямым? Хотя лорд Беллер то и дело бранил себя за использование этого слова в отношении одиннадцатилетней девочки, но неестественность точно выражала то чувство, которое он испытывал от общения с ней. Одно из двух: либо это была печать ее судьбы, либо пагубное влияние прошлого, наследство, доставшееся ей от матери. Лорд Беллер не раз ловил себя на мысли, что был бы не прочь ознакомиться с гороскопом, предсказывающим ее будущее, но тут же, впрочем, сам себя останавливал. Бог даст — он скоро расстанется с этой упрямой девочкой. И вот именно сегодня их пути наконец должны разойтись.

Он пошел к двери, по дороге ровным голосом сообщив:

— Сегодня я жду гостей. Ты будешь представлена им в большом зале. Жди здесь, пока не придет тетушка.

Дверь закрылась, и в скважине провернулся ключ.

Только теперь Магдален разразилась слезами. Она плакала не столько от боли, вызванной ударами прута, сколько от нанесенной ей обиды: ведь она не виновата, что ее характер мешает ей вести себя так, как это требуется. Иногда, например, в тебя вселяется маленький чертик, и неудержимо хочется плясать и петь именно в тот момент, когда тебя заставляют вышивать на пяльцах или играть на лютне, а ты не в силах обуздать свою радость. В такие моменты вдруг забываешь, что живешь как пленник в этом угрюмом, болотистом, глухом краю посреди камней и непроходимых чащ. А ведь ничего другого она и не видела, и у нее никого нет, кроме лорда Беллера и его сестры. Она воспринимала их не иначе как отца и тетку и в душе осознавала: эти двое делают для нее все, несмотря на то, что она постоянно разочаровывала их. В чем-в чем, а в несправедливости она обвинить их не могла. Так почему же она то и дело закипала негодованием в отношении их и держалась так, будто она была не их плоть и кровь, а так, словно эти люди были чем-то преходящим в ее жизни? Вся в слезах, Магдален бросилась на кровать лицом к стене. Но девочка была рождена не для слез и никогда не плакала долго. Слезы высохли и размышления о гостях, которые должны были прибыть в замок, отвлекли ее от переживаний, связанных с наказанием.

Оставив Магдален в комнате, лорд Беллер отправился меж тем на поиски сестры. Он обнаружил ее в четырехугольной гостиной, греющейся у камина; полутемную комнату освещали свечи в настенных канделябрах, бросавшие золотые лучи на длинный стол под узким окном, откуда сочился слабый свет февральского утра, на шкуры, расстеленные по полу, выложенному каменными плитами.

Леди Элинор оторвалась от вышивания и взглянула на вошедшего брата.

— Доброе утро, братец, — улыбка сбежала с ее губ, когда она заметила угрюмое выражение его лица. — Что-то неладное с подготовкой к приему гостей?

— Насколько мне известно, тут все в порядке, — он подошел к камину и протянул руки к огню. — Мне кажется, за Магдален нужен глаз да глаз. Я снова застал ее у Сумасшедшей Дженнет.

Леди Элинор расправила хрустящие складки платка на голове.

— Она как капля ртути, Роберт. Выше человеческих возможностей — уследить за каждым ее шагом. Ты наказал ее?

— Ну, разумеется, — сказал он, тяжело вздохнув. — Но как долго она будет помнить про этот урок?

— До тех пор, пока не утихнет боль, — сказала Элинор и отложила в сторону шелковые нитки и иголку. — Ну да ладно, все равно твоим обязанностям опекуна подходит конец.

И она испытующе посмотрела на него.

— Не желал бы я во второй раз браться за подобное поручение, — сказал лорд Беллер. — Одиннадцать лет мы несем бремя ее воспитания, и я совершенно не уверен в успехе наших усилий. Она настолько неподдающийся воздействию ребенок, что это кажется даже неестественным.

— Твой долг был обеспечить ее невинность и сохранность, пока она не станет достаточно взрослой, — прервала его сестра. — Эту задачу ты выполнил безупречно, и трудно было бы от кого-либо требовать большей заботы и внимания. Она крепкая, жизнерадостная, здоровая, а кроме того, как и требовалось, даже не догадывается, кто она на самом деле.

Беллер кивнул, поглаживая седеющую бороду. Сестра говорила истинную правду, но он не мог избавиться от ощущения, что в чем-то он все же проявил нерадивость и упущение. Не имея опыта воспитания детей, он тем не менее пытался честно исполнять свой долг по отношению к девочке, не пренебрегая ни лаской, ни наказанием, но результат такого заботливого и строгого воспитания оказался далек от ожидаемого. Магдален оказалась ребенком необычным, и оставалось лишь надеяться, что с возрастом она станет лучше, и обстоятельства ее рождения на свет не наложат отпечатка на всю ее последующую жизнь. Но что решат те, к кому ей предстоит уйти?

За воротами замка пронзительно и властно пропела труба. Лорд Беллер подошел к окну и тут же услышал, как из двора замка на сигнал отозвался его герольд. Через ров, наполненный водой, опустили мост, главные ворота отворились, и отряд из лучников и арбалетчиков въехал на плац. Следом в замок проскакали шесть рыцарей: развевались плюмажи, сверкали вышитые золотом плащи, надетые поверх блестящих доспехов. Во главе скакал рыцарь в сине-серебряной короткой юбке, сопровождаемый оруженосцем со штандартом — дракон на лазурно-серебристом поле. Замыкали шествие оруженосцы, пажи и отряд фехтовальщиков. «И вся эта армия тронулась в путь из-за маленькой девочки», — подумал лорд Беллер.

— Они приехали, — сказал он сестре, двинувшись к двери. — Мне надо встретить их на внутреннем дворе. В течение часа Магдален должна быть готова для представления гостям. Пойди одень ее и умой.

Леди Элинор побежала в спальню, по дороге приказав служанке немедленно принести горячую воду. Магдален, совершенно забывшая о недавнем наказании, стояла на коленях на подоконнике и жадно следила за тем, что происходит во внутреннем дворе. Пажи и конюхи выбежали туда и ловили поводья, чтобы отвести лошадей. Герольд прибывшего рыцаря все еще сидел верхом, держа в руках рожок с лазурно-серебристым вымпелом и приветствуя знакомых. Она увидела, как во дворе показался лорд Беллер и первым делом поприветствовал благородных господ, которые уже спешились и стояли, обмениваясь учтивыми замечаниями и опустошая кубки с вином, поднесенные пажами из замка. Затем хозяин с гостями и свитой из оруженосцев и пажей проследовали в замок, в большой зал, расположенный прямо под комнатой Магдален. Вооруженная дружина тем временем расходилась по казармам гарнизонного двора, лошадей отвели в конюшни и на выгон, находящийся за боковыми воротами.

Когда леди Элинор, мягко шурша бархатными юбками, вступила в комнату, девочка уже сидела за шитьем. Но любопытство было сильнее ее, и она спросила:

— Кто они, тетя?

— Гости из Лондона, — ответила Элинор. — Покажи мне руки.

При виде грязных, с обкусанными ногтями, пальцев она покачала головой.

— Тебе придется хорошенько вымыть лицо и руки и заплести волосы. Давай выберем платье, которое ты наденешь, — и леди Элинор открыла комод.

— Это люди от самого короля? — спросила Магдален, осторожно макая кусок материи в горячую воду и слегка прикасаясь ею к лицу.

— Святые небеса! Дитя мое, ты вовеки вечные не избавишься от грязи, умываясь с такой осторожностью! — Не отвечая на заданный вопрос, леди Элинор нетерпеливо выхватила у девочки тряпку и тщательно протерла ей личико. — Теперь сними старое платье и надень вот это.

Это строгое платье из тяжелого темного бархата. Платье девочке не понравилось. Магдален сморщила нос и с отвращением пощупала материю: она нашла ее тяжелой, в ней трудно бегать и прыгать и потом к этому бархату вечно все прилипает. Ничего, однако, не сказав, она распустила пояс оранжевого домашнего платьица и сняла его через голову.

Леди Элинор чуть смягчилась.

— Смотри, какой красавицей ты будешь в этом наряде! Тебе очень идет малиновый цвет, к нему, пожалуй, стоит надеть серебряную парчовую шапочку.

— Так это люди короля? — все же рискнула переспросить Магдален, когда корсаж был зашнурован и плетеный пояс из малинового и серебристого шелка крепко затянут.

— Это дело, которое касается твоего отца, — довольно резко сказала тетка. — Он сам скажет тебе то, что посчитает нужным.

Магдален поджала губы, но поскольку она привыкла, что тетка с такими вопросами всегда отсылала ее к отцу, она решила подойти к самой теме с другого конца.

— Отец устраивает для них большой пир?

— Ну, разумеется! И мне давно надо быть на кухне, чтобы проследить за всеми приготовлениями, — неожиданно смутившись, сказала леди Элинор. — Теперь спустимся в большой зал, там тебя представят, а ты должна присесть и поклониться. Потом можешь сидеть — только тихонько! — в моей гостиной, пока тебя не позовут.

Последнее предписание вызвало у Магдален несогласие, но, памятуя об утренней взбучке, она придержала возражения при себе и молча переждала испытующий взгляд теткиных глаз.

— Вот так-то, — надев на голову девочки шапочку из серебряной парчи, сказала с удовлетворением леди Элинор. — А теперь давай поспешим.

Девочка последовала за теткой. Они прошли по галерее и по каменной лестнице спустились в зал. Лорд Веллер и гости стояли возле большого камина с оловянными кубками в руках. Свита прибывших рыцарей толпилась чуть в отдалении, готовая в любой момент откликнуться на зов хозяина.

— Вот, господа, позвольте представить вам мою сестру леди Элинор и мою дочь Магдален, — лорд Беллер вышел вперед.

Магдален смиренно сделала реверанс перед, как она сумела сосчитать, семью рыцарями. У всех на плащах красовалась красная роза Ланкастеров, но внимание девочки привлек лишь один гость — он был моложе прочих, но при представлении оказался сеньором остальных рыцарей. Свыше шести футов ростом, широкий в плечах, он казался просто гигантом; лицо его было гладко выбрито, а волосы спадали густыми рыже-золотистыми прядями на черный воротничок сине-серебристого плаща. Яркие голубые глаза изучали девочку из-под густых бровей с интересом явно большим, чем того требовала вежливость. Игнорируя всякие понятия о воспитанности, Магдален смело ответила ему взглядом своих светло-серых глаз, про себя отметив, что этот рыцарь — самый красивый из всех гостей.

Гай де Жерве — а именно так звали благородного лорда — засмеявшись вдруг, потрепал девочку по подбородку.

— Она отлично сложена, милорд Беллер, прямо как юное деревце, и готов поклясться, что душа ее столь же пряма и открыта. Прошу прощения, что осмеливаюсь обсуждать девочку в ее присутствии, — его голос оказался неожиданно мягким для мужчины богатырского сложения.

Лорд Беллер склонил голову в знак согласия.

— В известной степени, да. Но отец Клемент с вами не вполне бы согласился.

Магдален вспыхнула при упоминании о человеке, от которого, как она считала, исходили все ее неприятности. С тех пор, как капеллан замка с его не в меру рьяной заботой о душах обитателей замка взял за правило присматривать за воспитанием девочки, она не раз становилась жертвой его неумеренного рвения.

— Ты не прочь поозорничать при случае, не так ли, милое дитя? — подмигнув ей, спросил лорд де Жерве.

Магдален в замешательстве опустила глаза: этот допрос с пристрастием сделал ее центром внимания всего зала.

Рыцарь вновь засмеялся.

— Ладно, не отвечай, — успокоил он ее и, взяв лорда Беллера под руку, отвел его в сторону. Там, уже без тени улыбки, спросил:

— Известно ей что-нибудь о цели моего визита в замок?

Беллер отрицательно покачал головой и вновь нахмурился.

— Мне показалось, что лучше не сбивать ее с толку такими вестями. У девочки богатая фантазия и склонность к неожиданным поступкам, и лучше… Лучше, если она не будет настроена заранее против того, что ее ожидает. Я считал своим долгом не создавать раньше времени трудностей в этом деле.

— Вы совершенно правы, — де Жерве потер в раздумье подбородок и повернулся, чтобы еще раз взглянуть на девочку, смущенно стоявшую рядом с теткой. — Она ничего не знает?.. У нее нет никаких подозрений или предположений?

Беллер вновь покачал головой.

— Она считает меня своим отцом.

— А мать?

— Магдален известно лишь то, что ее мать умерла при родах. При той любознательности, которая ей присуща, она проявляет неестественно мало интереса к этому вопросу, — ответил Беллер и поймал себя на том, что опять употребил это ненавистное слово.

— Вам было нелегко все это время? — Голубые глаза де Жерве неожиданно засветились пониманием.

— Да, пожалуй что, нелегко, — на мгновение задумавшись, сказал Беллер. — Мы сделали все, что в наших силах, но она выросла девочкой со странностями, не буду от вас скрывать. Тут я оказался бессилен. Отец Клемент говорит, что мы слишком снисходительны, и нужно было проявить больше решительности, чтобы вырвать эту душу из объятий дьявола.

Он горестно склонил голову, потом продолжил:

— Но я не убежден, что качества, которые меня в ней смущают — это нечто греховное, — он вновь задумался, словно хотел сказать что-то еще, но не решался.

— Так что вас все-таки смущает? — мягко спросил де Жерве.

Беллер пожал плечами.

— Сам час ее рождения был проклят, и она не может не нести на себе отпечатка этого.

Гай де Жерве нахмурился. Едва ли он мог полностью отмести сказанное Беллером, и, поскольку его планы в отношении девочки были полностью твердо определены, лучше быть заранее готовым к возможности проявления того пагубного, что могли заложить в девочке обстоятельства ее появления на свет.

— Я хотел бы поговорить с ней наедине, если вы не возражаете, — сказал он. — Мне хочется уже сейчас получить представление о ее характере. Мы не можем задерживаться здесь слишком долго, и лучше всего сразу решить наше дело и исполнить все необходимые формальности.

— Вы имеете в виду помолвку?

— Да, у меня есть доверенность на ее совершение, и хотелось бы, чтобы помолвка состоялась сегодня же вечером.

— После вечерни, — кивнул в знак согласия лорд Беллер. — Вы сами поставите ее в известность?

— Если вы не против… — де Жерве учтиво улыбнулся.

— Я совершенно не претендую на эту роль. Какая разница, кто ей об этом скажет — вы или я?

Де Жерве поклонился и вернулся к господам, стоявшим возле камина.

— Магдален, лорд де Жерве желает побеседовать с тобой с глазу на глаз, — сказал лорд Беллер, подойдя к девочке и взяв ее за руку. — Не распускай язык и слушай его очень внимательно.

Когда лорд Беллер подвел ее к де Жерве, Магдален вопрошающе взглянула на рыцаря испуганно-удивленными глазами. Что за дело было этому блестящему господину до нее?

«Блестящий господин» церемонно поклонился, и в его глазах можно было увидеть не только искрящееся веселье, но и нечто большее.

— Не окажете ли вы мне честь составить общество для короткого разговора, леди Магдален?

Взволнованная Магдален торопливо сделала реверанс.

— Разумеется, сэр, если вам угодно, сэр!

Она не глядя приняла предложенную руку, и они, церемонно ступая, вышли из зала на улицу, прямо в промозглое февральское утро.

— Не побеседовать ли нам в каком-нибудь помещении, там, где можно укрыться от ветра? — предложил рыцарь.

— Как вам будет угодно, сэр — ответила его дама со смирением, которое из ее уст звучало слишком уж неправдоподобно.

Де Жерве взглянул на нее сверху вниз.

— Но вам это будет угодно, мадемуазель? Она подняла голову и встретила его взгляд.

— По правде говоря, сэр, я бы предпочла прогуляться по крепостной стене. Знаете, одной мне запрещают бывать там, но в вашем обществе… — она не закончила фразу, но ее оживленное личико объяснило ему все.

— Если вы не боитесь ветра, мы именно так и поступим, — он учтиво пропустил ее вперед и они направились к каменной лестнице, ведущей на стену.

Они забрались наверх и тут же оказались на пронизывающем, зябком ветру. Но Магдален, одетая в тяжелое и плотное бархатное платье поверх нижнего шерстяного, холода не ощущала. Она сразу же поспешила к парапету и, перегнувшись, стала смотреть на темный лес, убегающий в сумрачную даль.

— У нас уже три месяца не было никаких набегов, — сообщила она, и де Жерве готов был поклясться, что услышал в ее голосе сожаление.

— Вы говорите об этом словно бы с тоской, — заметил он и подошел к скамье, вырубленной в камне парапета.

Она ответила, как ему показалось, с усмешкой:

— В конце концов так интересно, когда что-нибудь случается!

От ее неловкости не осталось и следа. Подумав об этом, де Жерве сел и жестом пригласил девочку располагаться рядом.

Магдален неприязненно посмотрела на твердую каменную поверхность скамьи.

— Сожалею, но час назад меня высекли.

— Вот как? — все поняв, он встал, и продолжил прогулку вдоль парапета. — За какой же проступок вас высекли?

Магдален колебалась. Не оттолкнет ли она этого господина, рассказав о проступке, который встретил такое неодобрение отца и тетки? Ей очень не хотелось лишаться расположения собеседника, но неизменный дух противоречия подталкивал ее к тому, чтобы проверить искренность этого расположения.

— Я ходила в гости к Сумасшедшей Дженнет, — вызывающе сказала она, — и несла приготовленный ею заговор.

— Заговор? Но для чего? — он, казалось, не рассердился, ему просто стало интересно.

— Чтобы произошло что-нибудь необычное, — сообщила она. Минуту помолчав и, видимо, набравшись смелости, она продолжила, неожиданно охваченная тихой яростью: — Как можно быть счастливым в месте, где все развлечения — это разучивание псалтыря с отцом Клементом, который вечно недоволен и каждый раз ябедничает на меня отцу, или сидение с теткой и вышивание на пяльцах? Иногда отец разрешает съездить с ним на соколиную охоту, но там я обязательно что-нибудь вытворяю и меня снова наказывают.

В ее голосе он уловил безысходность и тоску.

— Мне все время хочется петь, танцевать, играть, скакать верхом, стрелять из лука и охотиться с соколом, но кроме пажей никто не мог бы заняться со мной, а отец говорит, что они не подходящая для меня компания, и поэтому все это мне запрещается. Здесь так холодно и тоскливо, и я не хочу больше жить здесь! — закончила она на пронзительной ноте.

Когда оговаривались условия воспитания этого ребенка, никто не подумал о том, как одиноко будет девочке в этом диком глухом краю в обществе старой девы и бездетного вдовца средних лет. Единственной задачей было стремление сохранить все в секрете и обеспечить анонимность ребенка. Новые родители должны были сберечь ее в целости и сохранности и помочь ей — с Божьей помощью — стать воспитанной девушкой, но требование того, чтобы она чувствовала себя счастливой, договором не предусматривалось. Размышляя обо всем этом, Гай де Жерве, опершись руками в перчатках на парапет и нахмурившись, смотрел на маленькую девочку, молчаливую и озабоченную. Казалось, она почувствовала, что проговорилась о чем-то запретном, и теперь об этом жалела.

Пряди каштановых волос выбивались из-под ее шапочки и падали на широкий лоб. Серые глаза, обрамленные длинными темными ресницами, были широко расставлены под ровно очерченными бровями. Скулы чуть выдавались, подбородок был капельку раздвоен, придавая лицу выражение отчаянной неудержимости. Рот — как у отца, слишком широкий по традиционным меркам женской красоты, но де Жерве пока что еще не видел, какова ее улыбка. Нос — маленький и красивой формы, уши… плотно прижаты к голове. И хотя де Жерве довелось только раз увидеть портрет ее матери, хранившийся как секретнейшая реликвия в самых потаенных покоях герцогского замка, он понял, что сходство было поразительным. Изольда де Боргар сумела при помощи своей красоты и коварства ввергнуть страну в огонь братоубийственной войны. Трудно было представить себе, что эта подвижная как ртуть девочка со временем также обнаружит дьявольскую хитрость и способность пользоваться силой красоты для…

— Я не хотела сказать ничего плохого, сэр, — тревожный голосок вывел Гая из состояния мечтательности. — Надеюсь, вы не расскажете отцу о том, что я делала в хижине колдуньи.

Де Жерве, улыбнувшись, покачал головой.

— Нет, у меня и в мыслях ничего подобного не было. В конце концов я задал вам вопрос, вы на него правдиво ответили, и в этом нет ничего дурного.

Она с облегчением вздохнула и вновь перегнулась через парапет.

— О чем таком вы хотели поговорить со мной, сэр?

— Как вы отнесетесь к предложению совершить вместе со мной путешествие в Лондон? — он смотрел при этом чуть в сторону.

Девочка обернулась и с удивлением взглянула на него.

— Но с какой целью, сэр?

— Чтобы вступить в брак.

— С вами?

— Нет, не со мной, — он рассмеялся, осознавая всю нелепость своего положения, — с моим племянником, находящимся под моей опекой.

Магдален по-прежнему не сводила с него глаз. Само по себе предложение о браке не было чем-то неожиданным. Она знала, что по достижении двенадцатилетнего возраста может быть выдана замуж, что решающим основанием для выбора, который сделает ее отец, будут соображения о том, какие выгоды принесет такой союз. Брак был венцом тонкой дипломатии, ходом в сложной и запутанной шахматной игре, в которой шла речь о судьбе отдельных семейств и целых народов; торговой сделкой в системе взаимоотношений между вассалами и их сеньорами, а потому Магдален и в голову не приходило, что кто-то будет спрашивать еще и об ее согласии. Она была твердо уверена лишь в одном: Марчеры — могущественное семейство, непосредственные вассалы короля, а потому жених обязательно будет важной персоной. И все же было что-то чрезмерно поспешное в таком внезапном предложении. Чего это ради семь рыцарей приезжают в замок ее отца? Чтобы просить ее руки? Почему отец сам не сообщил ей о сватовстве, а доверил это право приезжему лорду? Нет, ей, конечно, нравился этот лорд, и она испытывала к нему все более глубокое доверие, и все-таки было здесь что-то неладное, а значит, надо, по мере возможности, выведать, в чем тут дело.

— Ну, так что же вы ответите? — прислонившись к стене, де Жерве ждал ответа, внимательно поглядывая на девочку.

— А почему с вами нет племянника? Наверное, должны быть причины, по которым вы его не взяли с собой. Скажите честно: он плохо воспитан, или горбат, а может быть, с бельмом на глазу?

Де Жерве рассмеялся.

— Нет, нет и нет. При встрече вы обнаружите, что это на редкость воспитанный молодой человек без всяких изъянов. Просто поездка сюда очень долгая — добрая неделя пути в одну только сторону, а на нем лежат обязанности, которые он, как человек долга, обязан выполнять. Я представляю его здесь и имею поручительство на совершение помолвки, которая должна состояться раньше, чем мы покинем этот замок. Ну, так что же вы скажете?

— Как его зовут?

Де Жерве потер подбородок. Он и не рассчитывал получить ответ, прежде, чем его собеседница удовлетворит свое любопытство, а любопытство это могло быть совершенно определенного рода.

— Эдмунд де Бресс. Его отцом и моим единоутробным братом был господин Жан де Бресс, вассал властителя Пикардии, а матерью — дочь герцога де Гиза.

— Но как он попал под вашу опеку?

— Они с матерью были взяты в заложники английского короля года четыре тому назад, после того, как мой брат погиб в битве. Мадам де Бресс вскоре скончалась, и мальчуган оказался на моем попечении.

Магдален покусала нижнюю губу. Интересная головоломка! Почему этот рыцарь являлся вассалом английского короля, в то время как семья его брата родом из Франции? И чего это ради нее отцу вздумалось породниться со знаменитым семейством из соседней страны? Лорд Беллер не принимал непосредственного участия в войне между двумя королевствами, тянувшейся последние тридцать лет, для этого он был слишком занят обороной западных рубежей Англии от набегов валлийцев. Но, поскольку политика никогда ее не волновала и основание для выбора будущего супруга являлось не ее заботой, она перешла к вопросу, имевшему для нее решающее значение.

— А сколько ему лет?

— Четырнадцать.

— Какой у него характер?

— Вам понравится. Он тоже не очень любит уроки, за что часто и попадает под розги, — де Жерве улыбнулся девочке. — Зато он обожает состязания, прекрасно владеет копьем, стреляет из лука, готов целыми днями гонять оленей и охотиться с соколом. А вот танцевать и заниматься музыкой — не любит.

— Он оруженосец?

— Да, находится при мне и через год получит рыцарские шпоры.

— Но, если война снова начнется, за кого ему придется воевать: за Англию или за Францию? — Магдален наморщила лоб, не в силах распутать клубок взаимоотношений своего предполагаемого супруга с правителями двух стран.

— Это уже не женского ума дело, — сказал Гай де Жерве, решив, что пора положить конец этому разговору, все более походящему на допрос. — Итак, я бы хотел услышать ответ на мой вопрос, если вы еще не успели забыть его.

Пораженная внезапной переменой его настроения, Магдален подумала: уж не слишком ли она доверилась этому человеку?

— Если мои вопросы показались вам бесцеремонными, прошу прощения, милорд, — сказала она, срывающимся от обиды голосом.

— Вовсе нет, просто их было так много! — пояснил Гай. — Ответив на них, я бы хотел наконец услышать какого ваше решение.

— Я поеду одна с вами?

Лорд де Жерве вздохнул.

— Леди Элинор и ваши слуги составят вам компанию, а леди Элинор останется в моем имении до тех пор, пока не убедится, что вы благополучно устроились под опекой моей жены.

Ну, разумеется, у него должна была быть жена, хотя Магдален почему-то хотелось, чтобы он оказался холостяком.

— А… мой отец? — продолжила она.

— Он исполняет поручение короля и, безусловно, не может покинуть замок.

— Значит, он останется здесь?

— Да, — сказал де Жерве, избегая лишних объяснений. Ведь на венчании надо будет присутствовать настоящему отцу.

— Когда нам надо выехать?

— Это надо понимать как ваше согласие?

Магдален поглядела между зубцами на блеклую, хмурую равнину. До нее доносились снизу тоскливо знакомый шум и звуки крепостной жизни. Отец, по крайней мере, иногда имеет возможность выезжать в Лондон, чтобы засвидетельствовать свое почтение сюзерену — английскому королю. Ей же до смерти надоело это однообразие, мрачный и безлюдный пейзаж за стенами, а потом… должна же она в конце концов выйти замуж? Разве плохо увидеть Лондон, пожить там? Она еще ни разу не выезжала из замка. Вероятный муж казался ей достаточно приятным человеком, и в конце концов всякая девушка должна однажды выйти замуж!

Она повернулась к рыцарю, и он увидел ее искрящиеся глаза и сияющую улыбку.

— Я готова ехать с вами, милорд, когда вы посчитаете нужным.

Де Жерве засмеялся, заразившись ее настроением.

— Тогда позвольте проводить вас обратно в замок. Помолвка состоится сегодня же после вечерни.

Внезапная мысль поразила ее, когда они спускались обратно во двор.

— А этот Эдмунд де Бресс, что он обо мне знает, сэр?

— Что вы красивы, из знатного семейства, с хорошим приданым, — охотно отозвался он, — этого вполне достаточно.

— Но как он мог знать, что я красивая, если ни разу не видел меня? А вдруг я оказалась бы рябой, кривоногой или дурочкой?

— Тем не менее вы ни то, ни другое, ни третье, — возразил он. — Мне подробно описал вас лорд Беллер в письме, которое я получил несколько месяцев назад. Вы напрасно думаете, что мы действуем в спешке, ничего не обдумав.

— Странно, что мне ничего обо всем этом не сказали, — пробормотала она, чинно спускаясь с ним по ступенькам. — И по-моему, это верх несправедливости — высечь меня в день помолвки! Если бы я знала о вашем приезде, то не пошла бы к Сумасшедшей Дженнет и не стала бы просить ее сделать что-нибудь, чтобы изменить мою жизнь.

Лорд де Жерве нашел логику ее рассуждений безупречной и даже обронил несколько утешающих слов, уклонившись, впрочем, от разговора о причинах, по которым ее не поставили в известность о столь важном событии в ее жизни.

Когда они вернулись, в большом зале царило оживление, все было готово для пира в честь знатных гостей. Леди Элинор, заметив вошедшего де Жерве с девочкой, оставила хлопоты по сервировке стола и поспешила им навстречу.

— Магдален, теперь тебе придется уйти и тихонько посидеть в моей гостиной. Сегодня тебе будет разрешено пообедать в зале, но до того момента, пока за тобой придут, я бы хотела быть уверенной, что ты ничего не выкинешь. А вас, милорд, я сейчас отведу в комнату для гостей. Брат будет ждать вас в южной башне, но не спешите, вам наверняка хочется освежиться после дороги.

— А давайте я проведу милорда в его комнату, — с воодушевлением сказала Магдален и тут же вложила свою ручку в могучую, облаченную в рыцарскую перчатку ладонь. — Я принесу из садика розмарин, чтобы милорд мог положить его под подушку.

Леди Элинор испуганно заморгала, но Гай де Жерве только рассмеялся.

— Если вы разрешите ей, миледи, это было бы для меня великой честью. Такое внимание и предупредительность к гостю отца могут только льстить.

— Что ж, сэр, вы, вероятно, правы, — сказала леди Элинор. — Хотя как-то это необычно… Но поскольку не стоит подрезать на корню благие намерения… Ладно, иди, племянница, но сразу же после этого — в гостиную.

Замок Беллер создавался для обороны, а не для приятного времяпрепровождения, но лорду де Жерве едва ли могли бы не понравиться те покои, которые были для него приготовлены. Простыни на кровати — из тончайшего полотна, изящно расшитого хозяйкой дома и ее служанками. Портьеры — плотно закрыты и надежно защищают от сквозняков. Мягкие шкуры расстелены на полу, а в дымоходе гудит разожженный огонь. Паж де Жерве уже ждал его с лавандовой водой и свежей одеждой в руках.

Гай, забавляясь, следил за маленькой провожатой, подробно объяснявшей ему, где что расположено, — ни дать ни взять, маленькая хозяйка замка.

— Не хватает лишь розмарина, — объявила она. — Я его сейчас мигом принесу.

Она убежала, и паж тут же выступил вперед, чтобы помочь хозяину снять портупею, плащ и кольчугу.

Гай стаскивал кольчугу, когда дверь с шумом распахнулась и на пороге вновь возникла девочка с веточкой розмарина в руке. Бережно уложив ее под подушку, она с улыбкой повернулась к рыцарю.

— Теперь все в порядке, правда?

Де Жерве передал тяжелую кольчугу пажу и стащил через голову мягкую холщевую рубашку с чудесной вышивкой — работа жены — по воротнику и по манжетам.

— Все в порядке, мадемуазель, признателен вам за вашу доброту.

Тон ответа подразумевал, что девочке пора идти, и рыцарь пришел в некоторое замешательство, когда она уселась на высокую табуретку у огня, по-прежнему одаривая его лучезарной улыбкой.

— Я посижу и поболтаю с вами, пока вы одеваетесь. Потом я покажу вам, как пройти в комнату отца в южной башне.

— А как вы объясните свое отсутствие вашей тетке, когда она придет в гостиную и обнаружит отсутствие племянницы? — он взял у пажа кусок полотна, смоченный в теплой благоухающей воде, и, приложив к лицу, с наслаждением растер обветренную за время поездки кожу.

— По-моему, это нормально, если дочь хозяина дома поможет гостю устроиться после дороги, — с невинным видом ответила она, болтая ногами.

— Не думаю, что такого рода софистика спасет вас от неприятных объяснений, — заметил де Жерве, пропуская руки в широкие рукава зелено-золотистого наряда.

— Но ведь вы попросили меня остаться…

— Разве я просил вас об этом?.. — он управился с большими золотистыми застежками. — Подай портупею, Эдгар.

Тяжелая, усыпанная изумрудами перевязь с золотой пряжкой была застегнута на бедре.

Паж уже откровенно веселился, поглядывая с ухмылкой на Магдален, от чего она почувствовала себя совершенно несчастной и соскользнула с табуретки.

— Когда я выйду замуж, — объявила она, — я буду ходить куда захочу и когда захочу.

— Когда вы выйдете замуж, — в тон ей ответил Гай де Жерве, четко выговаривая каждое слово, — вам придется жить под моим кровом до тех пор, пока вы с мужем не станете достаточно взрослыми, чтобы обзавестись своим хозяйством. И порядок в моем доме, вы в этом скоро убедитесь, не покажется вам менее строгим, чем здесь… Эдгар может подтвердить мои слова.

Улыбка до ушей появилась на лице пажа.

— Истинная правда, милорд. Леди Гвендолин при случае может быть самим воплощением суровости.

Магдален подозрительно посмотрела на них, пытаясь понять, не подтрунивают ли они над ней, и вдруг услышала, как кто-то зовет ее в коридоре. Она в ужасе открыла рот.

— Боже! Это моя тетка. Я спрячусь в комоде!

— Ну уж нет! — де Жерве засмеялся вслед за пажом, и, быстрым шагом направившись к двери, распахнул ее. — Вы ищете Магдален, миледи? Она только что вернулась из садика с розмарином, и я уговорил ее составить мне компанию еще на несколько минут.

И он поманил девочку к себе. Магдален в эти мгновения была прямо-таки влюблена в рыцаря. Послушавшись, она поднялась следом за ним по лестнице.

— Я как раз собиралась идти в гостиную, мадам. Но кто же проводит милорда в южную башню?

— Как кто? Конечно же, Жиль, — сказала леди Элинор, кивнув на пажа лорда Беллера, караулившего около дверей. — Ну, а теперь, быстро иди куда тебе сказано, дитя мое. Не досаждай гостю своей болтовней.

Лорд де Жерве с улыбкой следил за маленькой фигуркой, медленно бредущей по направлению к винтовой лестнице, откуда можно было попасть на второй этаж донжона. Если Эдмунд хотя бы часть своей энергии потратит на невесту, они, пожалуй, споются. Во всяком случае, Гая де Жерве не смущали те «странности», о которых с такой озабоченностью говорил ему лорд Веллер. Славный вояка просто не привык к детям в отличие от де Жерве. Хотя их брак с Гвендолин оказался бездетным, под его опекой находились, помимо племянника, две кузины и младшие единоутробные братья и сестры от третьего, последнего по счету брака его матери. Де Жерве видел в дочери Изольды де Боргар всего лишь существо, которому непереносима любая форма притеснения, а это качество перешло к ней, вероятно, от матери, а может быть, и от отца. Плантагенеты, английская королевская династия, всегда славилась строптивым характером.

Через десять минут, облаченный в зелено-золотистый наряд, изумрудно-зеленые чулки, в куртку и плащ, подбитые мехом куницы, де Жерве проследовал за Жилем в круглую комнату южной башни. Помещение предназначалось для работы и было обставлено просто: дубовый стол, несколько стульев, на каменном полу только шкура медведя перед камином. Свечи лили свой свет на гору пергаментов на столе, за которым сидел секретарь лорда Беллера, ссутулившись и держа перо наготове.

— Как вы поговорили с Магдален? — Беллер поставил стул для гостя и приказал Жилю налить вина.

Де Жерве подождал, пока паж удалится, и сказал:

— Без каких-либо осложнений. У нее возникло множество вопросов, но она ни секунду не колеблясь, дала согласие.

— Надеюсь, она проявила свое любопытство с должной учтивостью? — сухо спросил лорд Беллер.

Де Жерве кивнул.

— Об этом можете не беспокоиться. Господин секретарь уже собрал воедино все необходимые документы, как я смог заметить?

— Вот подлинник договора о передаче младенца под мою опеку до момента, когда герцог потребует ее к себе. Господин Каллум составит сейчас документ о передаче вам как моему преемнику права опеки, и мы заверим его печатью.

Де Жерве кивнул, вполне понимая скрупулезность лорда Беллера в этом вопросе. Со своей родословной и будущим, которое ей уготовано, Магдален могла стать ящиком Пандоры, и было вполне разумно сразу обезопасить себя от неприятностей.

— Когда состоится венчание?

Де Жерве погладил подбородок.

— В течение полугода. Вопрос в том, чтобы все было по закону, и герцог не жалея сил обрабатывает папское окружение в Риме. Скорее всего, сделка состоится.

Он пожал плечами, как бы давая понять, что все сказано. Всегда можно за ту или иную сумму купить у папского двора согласие на любое действие, особенно если ты богат и могуществен, тем более сейчас, во время Великой схизмы, когда раскол между двумя папскими дворами в Авиньоне и Риме отодвинул на второй план все моральные и догматические соображения. Джон Гонтский — герцог Ланкастерский не вмешивался в духовные споры, он хотел получить от папы, пока тот наиболее сговорчив, лишь безделицу. И при своих деньгах и влиянии имел все основания рассчитывать на успех.

— Полагаю, вам следует поговорить с леди Элинор, — с прямотой солдата заявил Роберт Беллер. — Она должна знать, насколько девочка созрела для жизни в браке.

Де Жерве кивнул, и лорд Беллер, приказал Жилю позвать леди Элинор. Она была уже готова к подобному вопросу и заговорила с той же прямотой, что и брат:

— Свидетельств зрелости все еще почти нет, лорд де Жерве. Девочка несколько отстает в развитии от сверстниц. Я знаю девочек, которые не то что в двенадцать, а уже в одиннадцать лет могут начинать супружескую жизнь, но в случае с Магдален ждать придется еще год, а может быть, и больше. Душой и телом она пока еще ребенок.

— Никакой спешки нет, — успокоил ее Гай. — Главное — официально оформить брак, а там можно и подождать. Герцог сам озабочен тем, чтобы слишком раннее начало супружеской жизни не подорвало ее способности к деторождению, как это нередко бывает. Я рад был получить эти сведения из ваших уст, миледи. Надеюсь, вы останетесь в моем доме на несколько месяцев и посвятите в вопросы такого рода мою жену, леди Гвендолин.

— Буду счастлива услужить вашей супруге. Но мой брат нуждается в моей помощи по хозяйству во время весенних набегов на границу, поэтому я хотела бы вернуться самое позднее к Пасхе.

Лорд де Жерве не мог не восторгаться чувством долга, присущим этим людям. Точно также они одиннадцать лет честно несли на себе еще одно бремя, никогда, впрочем, не забывая, что, когда подопечной исполнится двенадцать, она их покинет. Они питали искреннюю привязанность к девочке, но нежность их умерялась осознанием непрочности и непродолжительности этой связи.

— Что ж, мадам, все в вашей воле, но вы должны знать, что в нашем доме вам всегда будут рады.

Леди Элинор присела в знак признательности.

— Когда вы предполагаете выйти к обеду, брат?

— Как только нас позовут, — охотно отозвался лорд Беллер. — Если я правильно понимаю, мы с милордом де Жерве утрясли все наши дела. Остался вопрос о помолвке. Проблем быть не должно. Сразу после вечерней службы отец Клемент совершит обряд. Магдален в курсе, что у милорда на руках доверенность от племянника?

— Я известил ее об этом, — сказал де Жерве. — Вы позволите ей сидеть за обедом рядом со мной, лорд Беллер? Я бы хотел закрепить наше знакомство, чтобы она чувствовала себя в нашем обществе более свободно.

Роберт Беллер, улыбнувшись краешками губ, кивнул и взял в руки поданный секретарем документ.

— Если коротко, лорд де Жерве, здесь излагаются условия, на которых вы берете на себя опеку над указанной персоной — девицей Магдален, дочерью его светлости герцога Ланкастерского и Изольды де Боргар.

— Все так, но я не собираюсь пока что ставить девочку в известность о ее происхождении, — резко ответил рыцарь. — Пока его светлость не даст на то распоряжения, она должна по-прежнему считать, что ее отец это вы.

— Мы еще обсудим это, — сказал лорд Беллер, — а пока давайте отправимся в зал.

Тем же вечером Магдален стояла вместе с лордом де Жерве перед алтарем в часовне замка; она осознавала важность момента и была очень возбуждена.

— Что мне надо делать? — спросила она, глаза блестели и слезились от дыма кадила.

— Я надену кольцо на ваш палец и от имени Эдмунда поклянусь в верности, на что вы должны ответить: «Я, Магдален, дочь Роберта Беллера, клянусь Гаю де Жерве, доверенному лицу Эдмунда де Бресса, в своей верности перед лицом Господа нашего Иисуса Христа». После этого передадите мне кольцо.

Лорд Беллер, стоявший рядом, положил ей на ладошку гладкое колечко, привычным приказным тоном заметив:

— Смотри не урони!

— Да уж не уроню, — сказала она, глубоко оскорбившись.

Как ей и говорили, все произошло быстро и просто. Двум лордам были заданы вопросы, они на них ответили. Гай де Жерве надел ей на средний палец золотое кольцо, она отдала свое ему как представителю жениха, и он опустил его в карман.

На следующий день чуть свет Магдален поспешила вниз по лестнице, рассчитывая встретить лорда де Жерве. Она не удосужилась даже разобраться, для чего, собственно, ей нужно его видеть, просто он был с ней помолвлен, пусть даже по доверенности, и она полагала, что теперь имеет право на его общество. Тем острее было ее разочарование, когда ей сообщили, что рыцарь вместе с хозяином замка отправились охотиться на оленя. Совершенно потерянная, девочка побрела назад, в женскую половину замка, где ее поймала тетка и решительно потребовала заняться сборами, связанными с отъездом.

Ватага охотников, шумных и веселых, трубящих в рог, вернулась с добычей — двух оленей, подвешенных на шестах, егери с гордостью внесли в замок. Большой зал стал местом очередного пиршества, его огласили звуки свирели и лютни, но сегодня женщины по распоряжению лорда Беллера обедали отдельно от мужчин, так что Магдален пришлось уплетать жаркое в гостиной в обществе тетки, украдкой утирая слезу и кляня женскую долю.

В течение всех трех дней перед отъездом Магдален так и не удалось поговорить с лордом де Жерве наедине, и она постепенно пришла к убеждению, что быть помолвленной не так уж хорошо, как ей казалось, и это вообще-то печальное и тоскливое состояние. Но ее печаль улетучилась сразу же, как только она увидела готовую к отъезду кавалькаду из окна своей спальни утром четвертого дня. Маленький отряд воинов лорда Беллера должен был проводить их до границ владений Беллера — в знак уважения к гостю. Рыцари из свиты лорда де Жерве, отдохнувшие и набравшиеся сил в доме хлебосольного хозяина — это было их единодушное мнение — уже сидели на лошадях, а рядом смиренно стояла вереница навьюченных мулов.

Магдален, спустившись во двор, стала искать свою лошадь, но ее нигде не было. Лорд де Жерве что-то обсуждал с отцом, и она стремглав вклинилась в их разговор.

— Прошу прощения, что вторгаюсь в вашу беседу, сэр, но где же моя лошадь? Я все осмотрела, но нигде не нашла моей Озорницы.

— Вам придется скакать со мной, Магдален, — сообщил ей рыцарь. — Вашу тетушку и ее служанок мы тоже посадим на дамские седла к моим конюшим.

— Но я хотела бы скакать сама! — забыв о всякой вежливости выпалила Магдален. — Не надо обращаться со мной, как с ребенком.

Это был уже предел невоспитанности и лорд Беллер, потемнев, шагнул было к ребенку, но де Жерве быстро протянул руку, отводя угрозу и спасая Магдален от неминуемой взбучки.

— Не стоит, милорд, простим малышке ее невольную дерзость. Если девочка желает ехать верхом, пусть едет — пока не устанет.

— Я не устану, — заявила Магдален, приободренная неожиданным заступничеством.

— Учтите, вам придется скакать четыре часа, — сказал он, дрязня ее. — Идите и прикажите конюху оседлать вашу лошадь.

К радости Магдален, слова рыцаря не были шуткой. Она себе и представить не могла, что отец уступит — такое, по ее соображениям, было чем-то невозможным. Неудивительно, поэтому, что лорд де Жерве в ее детском воображении мгновенно приобрел черты если не Бога, то уж во всяком случае волшебника или сказочного героя.

Наконец настал суматошный час отъезда. Лорд Беллер заверил, что в течение года непременно приедет в Лондон и обязательно навестит ее. Девочка бросилась ему на шею и обняла его с таким жаром, что он просто-напросто опешил. Магдален с достоинством распростилась с пажами, но, верная самой себе, тут же не удержалась и, ухмыльнувшись до ушей, озорно подмигнула мальчишкам. Слуги, возившиеся с ней с младенчества, также вышли на двор, чтобы пожелать ей доброго пути. Минутой позже она уже скакала через главные ворота и по подъемному мосту, оглядываясь и изо всех сил махая домашним. Ни с того ни с сего она ощутила, что ее охватывает щемящая сердце тоска.

Но тут зазвучал рог, дав прощальный сигнал, и вид набегающей дороги вытеснил из головы все мысли, кроме одной: достойно ответить на вызов, брошенный ей Гаем де Жерве. Горделиво выпрямившись, она поскакала бок о бок с ним, и только после двух часов пути боль в спине заставила ее ссутулиться. Когда она в третий раз отвела руку назад, чтобы с едва сдерживаемым стоном потереть невыносимо ноющую поясницу, Гай наклонился со своей лошади, подхватил ее под руки и усадил в седло перед собой.

— Если вы так разбиты сегодня, миледи, то совершенно определенно ни на что не будете пригодны завтра.

— Но я продержалась больше четырех часов, — упрямо сказала она.

Гай усмехнулся, поглядел на поднявшееся солнце и за недостаточностью улик великодушно сказал:

— Четыре часа с хвостиком. Идет?

Облегченно вздохнув, Магдален, совершенно успокоившаяся, уютно расположилась в седле, упираясь, как на спинку кресла, в изгиб его руки.

2

Занимался майский день, и бледная прозрачная синева неба чуть розовела на востоке, где вскоре обещало показаться солнце.

— Подъем, лежебоки! Не девичье это дело — преть под покрывалом постели, когда всех ждет праздник мая.

Голос, произнесший эти слова, был насмешлив, и большая рука, сдергивала покрывала с постелей, где, как мышата в норке, сгрудились визжащие и извивающиеся дети.

— А, так это наш брат, — звонко пискнула Мэри. — Уже пора идти к майскому дереву, сэр?

Девочка пыталась вырваться из его рук и хихикала всякий раз, как только он до нее вновь дотрагивался.

— Лежебоки, знали бы вы, какого удовольствия себя лишаете! Уже давно утро, десять минут назад звонили заутреню, а вы все еще в постелях, — заявил Гай, ловя за руку сестренку, пока другие девочки, запрыгнув к брату на колени, безуспешно пытались повалить его. Но секундой позже им на помощь пришли галдящие братишки из соседней спальни, и тут уже состязание стало неравным.

Магдален наблюдала всю эту кучу-малу, как обычно, накрывшись покрывалом и пряча свою наготу. Как всегда, ей вроде бы и хотелось, чтобы Гай играл с ней так же весело и свободно, как с сестрами, но в то же время она точно знала, что сделай он так, она бы сгорела от смущения. И он этого не делал… никогда не делал. Кровать, которую она делила с кузиной, он всякий раз обходил стороной. Когда утром он появлялся, чтобы разбудить их, то всегда играл с двумя старшими сестрами: шутя дергал их за волосы, дразнил, щекотал. Он очень любил весь этот выводок мальчишек и девчонок.

— Милорд, они вовек не соберутся, если вы по-прежнему будете с ними дурачиться, — полушутливо, полуукоризненно сказала леди Гвендолин, появляясь в открытой двери. — Ваши вопли и смех слышны аж за воротами дома, а день между тем чудесный, и было бы обидно растратить эти майские часы на всякую чепуху.

Гай стряхнул с себя детей, как кутят.

— Живо одеваться, иначе вы пропустите зрелище коронации!

— Мне кажется, королевой Мая надо сделать Магдален, — заявила малышка Маргарет. — Она лучше всех танцует, и у нее чудесные волосы.

— Какая глупость, Мэг, — пробурчала Магдален, краснея и пряча лицо в подушку.

Гай де Жерве засмеялся.

— А может, вовсе и не глупость. Как вы полагаете, миледи?

Он повернулся к жене, и, как всегда, нежность смешалась у него с острым беспокойством. Не требовалось особой наблюдательности, чтобы заметить: леди Гвендолин серьезно больна. Об этом свидетельствовали смертельно-бледная кожа, худоба и запавшие глаза.

Она стояла, прислонившись к косяку, и на взгляд мужа ответила улыбкой. Они очень любили друг друга, и это было видно даже слепому.

— Хватит тебе вгонять ребенка в краску, — сказала она. — Иди завтракать, муж мой, а мы займемся своими делами.

Уже у двери он повернулся, словно вспомнив о чем-то.

— Магдален, сегодня утром, после праздника, мы отправимся в город, так что оденься получше, чем обычно.

Он вышел раньше, чем она успела понять, что ей сказано и что нужно ответить. Ее соседки по спальне принялись наперебой строить догадки.

— Должно быть, это связано со свадьбой, — сказала Кэт, голышом стоявшая около кровати, и, сладко потянувшись, зевнула, — Но он ничего не сказал о предстоящей поездке Эдмонду.

А Магдален уже с головой залезла в комод, и ответ ее невозможно было разобрать.

— Меня же не будут выдавать замуж еще несколько месяцев, — сказала она, выпрямившись и держа в руках платье из расшитого льняного полотна. — Кажется, я росту недостаточно быстро для этого.

И она с нескрываемой завистью взглянула на развитые груди и мягкие округлости других девочек, свидетельствующие об их взрослении.

— Моя тетка Элинор сказала мне перед отъездом, что я еще самое маленькое год останусь недостаточно взрослой.

— Тогда ты у нас самая счастливая, — заявила Кэт. — Когда ты станешь взрослой, у тебя появится столько хлопот и всяческих неудобств, правда ведь, мадам?

Гвендолин — а она помогала няне одеть и собрать детей — со вздохом кивнула. Для нее эта проблема взрослеющих девочек была больше, чем неудобством — последние полгода кровотечение у нее было практически непрерывным. Она прибегала к помощи лекарств и советам акушерки, до одурения ставила себе банки, по неделям не вставала с постели, но ровное, уносящее из нее все соки жизни истечение крови не прекращалось. Но она никому старалась не говорить о своих страданиях; Гай знал, что она больна, но насколько серьезно — нет: он не перенес бы всех ее мук, и ей было легче стойко переносить беду, не порождая в муже боли, страха, а может быть, и раздражения.

— Но ты не думай, Магдален, что твой недостаток может помешать свадьбе; просто время, когда вы начнете жить как муж и жена, отодвинется, — сказала она, удивленная, что девочке до сих пор никто объяснил этого.

— А? — Магдален с минуту размышляла, потом пожала плечами. Она не увидела в том и другом случае большой разницы. — Вы уже знаете, миледи, что мне сегодня ехать в Лондон?

Она проверила все застежки на платье.

— Это как-то связано со свадьбой?

— В известном смысле — да, — уклончиво ответила леди Гвендолин. — Лорд де Жерве все тебе объяснит, не волнуйся. Давай, завяжу тебе пояс: он перекрутился сзади.

«Почему, — подумала Магдален, — ну почему мне так редко удается получить прямой ответ на простой и ясный вопрос?» Девочка не сомневалась, что леди Гвендолин знает об истинных причинах и целях поездки в Лондон. Ну да ладно! Каковы бы ни были причины, сама по себе поездка обещала подарить ей много удовольствий. Возможность без посторонних прокатиться в обществе лорда де Жерве была таким редким подарком! Лорд де Жерве за это время умудрился не растратить ни грана своего божественного блеска в глазах девочки.

Наконец одевшись, стайка взбудораженных донельзя детей поспешила из флигеля, где они проживали, в каменный дом поместья. Замок стоял на холме и потому вокруг не было рва, а значит, и подъемного моста; только караульные башни возвышались по краям внешних стен. В одном из внутренних дворов замка детей поджидала группа молодых людей, состоящая из пажей и оруженосцев, и среди них — Эдмунд де Бресс. Когда его невеста вприпрыжку, с болтающимися косичками спустилась по ступенькам лестницы, он приблизился к ней с букетом ноготков в руке; он собрал эти цветы на берегу реки, раньше чем первый луч солнца осушил росу. Эдмунд был преисполнен сознания собственной важности от такого романтического поступка и с церемонным поклоном вручил девочке букет.

Магдален выглядела приятно удивленной, но смысл этого жеста от нее ускользнул, и она не догадалась даже ответить на поклон юноши реверансом.

— О, как чудно, Эдмунд! Будет что вплести в волосы, — радостно воскликнула она, раздавая цветы подругам. — Нужно еще нарвать в поле, тогда мы сможем сделать себе венки и гирлянды.

Гай с улыбкой наблюдал за этой сценой. Ему понравился поступок Эдмунда — жест молодого человека свидетельствовал, что тот глубоко усвоил правила рыцарства, а реакция Магдален еще раз подтвердила его догадку: девочка еще не дозрела до мысли, что может стать объектом ухаживания со стороны мужчины. От природы бесхитростная, она вряд ли вообще станет мастерицей по части флирта, подумал де Жерве. Эдмунд из кожи вон лез, оказывая ей знаки внимания, а она скорее запрыгала бы от радости, если ей разрешалось побывать в конюшне или поохотиться с собакой, чем от предложения послушать сентиментальное пение жениха под лютню или совершить интимную прогулку по парку. «Если дело так пойдет, — подумал Гай, — парню все надоест и он вернется к товарищам и состязаниям, упражнениям с оружием, ко всему тому, что раньше всегда доставляло ему огромное удовольствие». Учитывая неспособность Магдален понять смысл ухаживаний, Гай не станет в таком случае порицать молодого человека. Но и девочка, волей судьбы из детства сразу шагнувшая в супружество, ни в чем не виновата — у нее было слишком мало времени для того, чтобы ощутить вкус к романтическим играм с поклонником.

В браке для таких игр вообще не останется места, подумал он, повернувшись лицом к замку. Брак был областью холодного расчета, и романтическая белиберда оставалась привилегией незаконных связей. Продолжая размышлять об этом, он через арку второго двора разглядел леди Гвендолин, беседовавшую с управляющим имением. Ее болезненный вид вновь пронзил его. Оба понимали, что на Гвендолин уже лежит печать смерти, и много ночей подряд он на коленях молился перед алтарем в часовне, прося у Бога сил перенести грядущую утрату.

Они поженились десять лет назад. Ему тогда было шестнадцать, ей — тринадцать. Во время перемирия в затяжном конфликте между Англией и Францией он был послан в Англию в качестве пажа при дворе герцога Ланкастерского. Джон Гонтский Ланкастер преисполнился симпатией к мальчугану и помог ему породниться с могущественным саксонским семейством Редфордов. Этот брак в корне изменил положение молодого француза, возложив на него права сеньора и обязанности вассала; отныне он стал подданным Англии. Гвендолин принесла с собой в качестве приданого земельные владения и огромные богатства, а с богатством пришли могущество и титул графа. Милость и личное покровительство Джона Гонтского распространились с этих пор на весь дом Редфордов, а герцог в лице Гая де Жерве приобрел вассала, которому можно было доверить самые деликатные поручения, не говоря уже о воинской службе на стороне Ланкастера и короля.

Брак оказался бездетным, но с тех пор как детские комнаты его поместья в Хэмптоне заполнились подопечными Гая — так на английский манер произносилось его французское имя Ги, — лорд де Жерве и его жена с головой ушли в заботы о детях. А забот этих было по горло: руководить воспитанием, следить за здоровьем, загодя хлопотать об их выгодном замужестве или женитьбе. И за каждым их шагом незримо следил герцог Ланкастерский: внимание и покровительство детям вассала обещали для него самого обернуться стократной выгодой. В первую очередь это касалось женитьбы племянника де Жерве на Магдален Беллерской.

— Гай? — Гвендолин, оборвав разговор с управляющим, через арку прошла к мужу. Хрупкость и болезненную худобу ее тела еще больше подчеркивало плотно облегающее платье. — Дети уже ушли, Гай?

— Да, возбужденные и галдящие. Бедняга Эдмунд вручил Магдален букетик цветов, но она не оценила его рыцарства и тут же раздала цветы подружкам, так что парнишка оказался в глупом положении.

Гай засмеялся, и как бы случайно, в порыве нежности поймал жену под руку, но оба поняли, что эта рука — для поддержки, хотя ни один не признался бы в этом.

— Интересно, как к ней отнесется герцог? — со вздохом спросила Гвендолин. — Прогуляемся по саду, Гай.

— Сомневаюсь, что он будет особенно переживать из-за ее проблем. — Гай повел жену к воротам. — До сих пор с его стороны не было заметно никакого интереса к ее жизни. Ему удалось уломать папу, и тот готов признать, что между герцогом Ланкастерским до его нынешнего брака и Изольдой де Боргар был заключен брачный контракт, впоследствии расторгнутый, на основании чего все дети, рожденные в этом браке, признаются детьми герцога.

— Но Магдален была зачата уже тогда, когда герцог был женат, — заметила Гвендолин. Тем временем они вышли через калитку в воротах, направляясь к саду.

— Тем не менее в Риме признали Магдален законной дочерью его сиятельства, — ответил ей муж, срывая веточку цветущей яблони. — Деньги затрачены, решение получено.

И он воткнул цветок яблони ей в волосы, видневшиеся из-под белого холщевого чепца.

— Ну вот ты и королева мая, моя драгоценная госпожа, — он нагнулся и поцеловал ее, она нежно прижалась к нему.

— Я знаю, как тебе тяжело, муж мой, — прошептала она ему на ухо. — Мне мучительно лгать тебе, и вся я, видно, преисполнена такого греха, что не могу быть для тебя женой.

— Молчи! Хватит молоть чушь! — она никогда не видела его таким раздраженным и от неожиданности даже отпрянула. — Не надо говорить этого, Гвендолин. Ты жена, о которой я мечтал, и я не потерплю, чтобы ты сомневалась в этом!

— Знаешь, и все же… — она заставила себя произнести вслух то, о чем не решалась говорить долгое время: — Я бы хотела, чтобы ты мог жить, как мужчина. Заведи себе любовницу.

— Молчи! — снова оборвал он ее, ужасаясь как ее словам, так и тому гадкому чувству согласия с ней, которое на мгновение закралось в его душу. Молодой, но уже зрелый мужчина, он последние месяцы безжалостно утруждал свое тело скачками, фехтованием, физической работой, пытаясь отогнать желание близости с женщиной. Долгие месяцы воздержания изнуряли его, хотя он изо всех сил скрывал это от жены, и без того измученной болезнями и угрызениями совести.

— Если ты не хочешь иметь любовницы, — упрямо продолжала она, хотя ее голос упал от чувства беспредельного унижения, — посещай шлюх в развратном доме.

— Я тебе сказал, что не намерен слушать всю эту чушь, — сказал он почти грубо, — и прекрати немедленно!

Осторожно обняв ее, Гай вытер со щек жены горячие слезы.

— Ну хватит, душа моя, хватит! Для меня все эти проблемы не столь уж важны. Они просто ничто в сравнении с твоими мучениями.

— Не так уж и велики мои мучения, — улыбнулась она сквозь слезы. — Я могла бы вполне сносить их, если бы не чувствовала, как страдаешь ты. Но я каждый день молюсь с отцом Бенедиктом, а кроме того, в соседнюю деревню приехала какая-то женщина из Шрузбери, Элфрида говорит, что она просто чудотворица. Завтра я к ней схожу и посоветуюсь.

Гай не испытывал доверия к молитвам или чудотворным способностям странствующей колдуньи, но говорить об этом не стал. Он улыбнулся и поцеловал жену.

— Раз так, то все будет в порядке. Пойдем назад в дом. Дети вот-вот вернутся, и мне надо будет везти эту незаконнорожденную озорницу к ее папаше.

Он говорил тихо и с любовью, и Гвендолин чуть печально улыбнулась. Гай был из тех мужчин, которые любят детей. Из тех мужчин, которые хотели бы иметь своих собственных детей. Но она не смогла и уже не сможет подарить их ему.

Для Магдален это было утро безудержного веселья. Правда, праздник мая в ее отдаленной крепости отмечался очень весело и на нем царила простонародная свобода нравов. Но тогда некому было взять ее в соседнюю деревню, где народ наряжал Майское дерево, и лишь от служанки Эрин она знала, как там бывало весело. Магдален слушала ее рассказы с нескрываемой завистью, и вот сейчас, наконец, она все это увидела наяву, и оказалось, что Эрин ни капельки не привирала. Босые, в венках и гирляндах из первоцвета, ноготков и калужницы девочки водили хоровод вокруг украшенного цветами и ветками шеста, бегали по росистому лугу от мальчишек и подростков, которые пришли сюда из замка и двух окрестных деревень, а бродячие менестрели пели старинные, веселые и непристойные песни о том, как девушки утрачивают невинность.

И вот дети возвращались в замок, смеясь и горланя песни, неся в руках цветущие ветки яблонь и вишен, чтобы украсить ими большой зал в замке. Всю дорогу Магдален чувствовала на себе осторожные взгляды Эдмунда. Во время игры он гонялся только за нею, а когда поймал, то звонко поцеловал у всех на глазах. Она сама не разобрала толком, приятно ли это, но Эдмунд, казалось, был очень горд собой, а все остальные смеялись и хлопали в ладоши. Вот только ее платье, выбранное для поездки в город, было теперь измято и испачкалось, когда она сидела на траве. Косы расплелись, волосы спутались, но все дети имели такой же вид, и никому даже в голову не могло прийти, что в доме де Жерве их может ждать порицание.

Магдален хватило одного дня пребывания в Хэмптоне, чтобы понять, что де Жерве и Эдгар подшучивали над ней, когда говорили о строгости нравов в хэмптонском имении. Оказалось, что здесь царили свет и смех, и хотя хватало и всякой белиберды — уроков и молитв, зато всегда оставалось много времени для музыки, игр и различных потех. Единственный серьезный проступок здесь — огорчить леди Гвендолин, но поскольку все дети ее обожали, такое происходило крайне редко и никогда — по злой воле.

Лорд де Жерве с небольшой дружиной из слуг в одеждах, украшенных красной розой Ланкастеров, уже поджидал детей во внутреннем дворе замка. Оруженосец, которому пришлось отказаться от участия в празднике мая, держал под уздцы его оседланного коня. Рядом терпеливо стояла маленькая кобылка Магдален.

Девочка подбежала к Гаю.

— Мы уже едем, милорд? Боюсь, у меня не вполне подходящий вид.

— Боюсь, что так, — учтиво согласился Гай. — Лучше всего найди кого-нибудь из служанок и побыстрее переоденься. Только не задерживайся больше чем на четверть часа.

И он кнутом указал на солнечные часы в центре двора: штырь в их центре бросал длинную тень. Магдален опрометью помчалась в дом и едва не сшибла леди Гвендолин, выходившую из зала. Улыбнувшись вслед девочке, Гвендолин подошла к мужу.

— Вас ждать сегодня?

— Тот покачал головой.

— Ужинать мы будем в Савойском дворце, так что везти девочку обратно будет уже поздно.

— Да, дороги ночью очень опасны, — эхом откликнулась жена.

— Мы хорошо вооружены, и разбойников нам нечего бояться, душа моя, — сказал он, оглядывая свою дружину, но между густых бровей Гая пролегла морщинка. — Думаю, ничего опасного.

— Несмотря на девочку?

— Конечно, небольшая опасность есть, но думаю, пока волноваться рано. О ее происхождении кроме нас с тобой и нескольких самых доверенных людей герцога неизвестно никому. Хотя какие-то слухи наверняка ходят; именно по этой причине мы и собираемся путешествовать только при свете дня.

Де Жерве нетерпеливо взглянул на солнечные часы: четверть часа, отведенные Магдален, прошли. Но девочка уже бежала из дверей, свежая, умытая, хорошенькая в платье из голубого дамаста с белым воротничком, с заплетенными косами под шапочкой из синего шелка.

— Не опоздала? — с беспокойством крикнула она, пересекая двор.

— Ничего страшного. Мне не впервой ждать девушек и женщин, пока они прихорашиваются.

Магдален покраснела от удовольствия. Де Жерве, улыбаясь, помог ей взобраться на Озорницу, и она устроилась в седле, аккуратно расправив свои пышные юбки.

— А по какому же делу мы едем в Лондон, милорд?

— Все в свое время, — ответил Гай и повернулся к жене. — Постарайся отдохнуть, душа моя, ты мало спала в эту ночь.

Гвендолин до сих пор надеялась, что умело скрывает свою бессонницу от мужа, лежа с закрытыми глазами и только скрипя зубами при очередном приступе боли. Оказалось, что нет; впрочем, об этом можно было догадаться и раньше.

— Утром посоветуюсь с женщиной из Шрузбери, — повторила она, как заклинание, и подставила лицо для поцелуя. Де Жерве на секунду задержал взгляд на ее лице, прочитав на нем слабый проблеск надежды, а затем, наклонившись, с невыразимой нежностью поцеловал ее.

Магдален нетерпеливо следила за этим затянувшимся прощанием, почему-то это зрелище причиняло ей невыносимую муку. Она заерзала в седле и как будто случайно коснулась пятками боков кобылы. Лошадь ударила копытами по булыжнику двора, и, если бы обернувшийся рыцарь не поймал ее за поводья, ускакала бы вперед.

— Не предполагал такую невоспитанность с твоей стороны, — хмуро сказал он. — Сиди тихо и не двигайся, пока мы не будем готовы к отъезду.

Магдален залилась краской. Рыцарь, видимо, разгадал ее маневр, упрек был выражен предельно отчетливо. Она затаила обиду, но секундой позже кавалькада всадников уже спускалась с холма, на котором располагался замок, направляясь к большаку, ведущему в Лондон, и все грустные мысли Магдален унеслись вместе с ветром. Вдоль разбитой дороги меж травянистых берегов вилась река. Грязь от весеннего половодья в долине, раскинувшейся между двумя грядами холмов успела высохнуть. Незабудки, барвинок, лютики расцвели под лучами майского солнца, образуя вместе с изумрудно-зеленой травой роскошный яркий ковер.

Гай был слишком поглощен мыслями о болезни жены и словами, которые она сказала сегодня в саду, чтобы заметить упорное молчание спутницы. К Магдален же снова вернулось дурное настроение, и чем дольше затягивалось молчание, тем сильнее переполняло ее чувство обиды. Еще бы! Ей даже не сказали, для чего они выезжают в Лондон. И вообще, Гай ни о ком, кроме леди Гвендолин, не думает, где уж тут сказать ей хоть словечко. А ведь на ней сегодня самое красивое ее платье. Когда она надела его, Кэтрин даже подпрыгнула и заявила, что платье ужасно идет ей, а шапочка делает ее очень женственной. Почему же Гай не обращает на нее никакого внимания?

Дорога была забита пешими и конными, но стоило им увидеть на плащах всадников красную розу — герб Ланкастеров, как они немедленно уступали путь рыцарям в серебристо-синих нарядах. Рыцарь во главе этой маленькой кавалькады явно был очень знатен и богат. Тем больший интерес и улыбку вызывала крохотная фигурка девочки, скакавшей рядом с ним.

Через некоторое время Магдален почувствовала, что уже устала упиваться чувством жалости к себе. Голос оскорбленной невинности смолк, как только она увидела первое необычное зрелище: танцующего медведя, которого вел, на длинной веревке, размахивая кнутом, оборванец в лохмотьях. Далее были коробейник, торгующий всякого рода безделушками — шарфами, иголками, лентами; точильщик, обосновавшийся на обочине, перед которым выстроилась очередь женщин из близлежащих деревень, а рядом с ними труппа бродячих жонглеров устроила представление.

Магдален пожалела, что у нее нет серебряного пенни, чтобы бросить жонглерам. Ей так хотелось, чтобы они остановились хоть на минутку и поглядели на представление, так хотелось попробовать пирожков, которые во весь голос расхваливал из своей лавчонки посреди базарной площади Кингстона кондитер! А вместо этого они упорно двигались вперед сквозь уличную толчею. Герольд дул в рог, предупреждая об их приближении, но все равно узкие улицы оказывались перегорожены то упряжкой волов, то повозкой с сеном, то толпой босых паломников.

Тяжкий вздох сожаления вырвался из глубины души Магдален, когда они с грохотом проскакали по мостику над рекой и, выгнув шею, она мысленно попрощалась с той волшебной, праздничной суетой, что осталась позади.

— Боже! Такой вздох способен разжалобить даже мертвеца! — Гай изумленно взглянул на нее: ее вздох вывел его из задумчивости. — И в чем тут дело?

— Ни в чем, сэр.

— Для ничего этот вздох был слишком горестным. — Тут он заметил ее потерянный вид и нахмурился. — Ну, говори! Так что же тебя гнетет?

— Я не люблю, когда меня бранят, а кроме того, вы мне так и не сказали, куда мы едем, а еще… вокруг столько всего интересного, а мы несемся так быстро, что я не успеваю даже толком ничего разглядеть, — одним махом выпалила Магдален.

— Ну, целый реестр страданий! В самом деле есть от чего расстроиться, — сказал он деланно торжественным тоном. — Только кто же бранил тебя?

Магдален надула губки и не проронила ни слова; до нее внезапно дошло, что ее поведение просто глупо.

— Ладно, — сказал де Жерве, поняв, что ответа не дождаться. — Коли так, давай посмотрим, что я в состоянии сделать, чтобы помочь тебе в твоем горе. Начнем по порядку, во-первых, мы скачем в Лондон, чтобы тебя можно было представить герцогу Ланкастерскому, моему сеньору. Он следит за моей судьбой и за судьбой Эдмунда, и именно он распорядился привезти тебя к нему.

Глаза Магдален восторженно распахнулись.

— Он ведь сын короля, так?

— И один из самых могущественных людей в королевстве, — Гай нисколько не преувеличивал. Партия Джона Гонтского контролировала парламент, разместившийся в Вестминстерстве, и, безусловно, держала под контролем все вопросы государственной жизни.

— Так я, может быть, увижу самого короля, — удовлетворенно сказала Магдален. — Увижу, как вы думаете, милорд?

— Не сегодня. Зато мы поужинаем в Савойском дворце и там же переночуем.

Девочка умолкла, раздумывая над тем, что только что услышала. Она была достаточно взрослой, чтобы понять: когда они прибудут во дворец, ее уведут на женскую половину, под опеку чужих людей, и ей едва ли удастся побыть с де Жерве наедине. Такая перспектива показалась ей чрезвычайно неприятной.

— А что до зрелищ, на которые тебе не дают наглядется, — продолжил Гай весело, — то сегодня мы вынуждены торопиться, но завтра мы будем не так связаны временем, и у тебя будет возможность досыта налюбоваться всем, что встретится нам по дороге.

— А можно мне будет получить серебряный пенни? — Эта мысль внезапно отвлекла девочку от грустных мыслей по поводу предстоящего визита.

— На такую сумму я, пожалуй, могу разориться, — засмеялся де Жерве. — Какую безделушку ты успела себе присмотреть, если это не секрет?

— Пока ничего определенного.

— Но душа хочет развернуться, так?

Она засмеялась и кивнула.

— Сегодня утром Эдмунд меня поцеловал, — беспечно сменила она тему. — По-вашему, он правильно поступил?

— Все зависит от того, как ты к этому относишься, — ответил Гай. — Тебе было приятно?

Девочка наморщила носик.

— Не уверена. А правда, что я буду обвенчана, даже если не стану достаточно большой, чтобы стать настоящей женой для своего мужа?

— А вот Кэтрин уже достаточно взрослая, но до сих пор не обвенчана. Она говорит, что мечтает о монашеской жизни, а мне так кажется, что это очень тоскливо, как вы полагаете, милорд?

— Не все так думают, как ты, — ответил он. — И давно ли Кэтрин мечтает о монастыре? Я об этом ничего не знаю.

— Два месяца назад, когда она гуляла по парку, ее посетило видение, — доверительно сообщила Магдален. — Ей явились ангел и нищенка. Ангел был очень красивый, в сияющей хламиде и с нимбом, и он сказал Кэтрин, что она должна посвятить себя служению сирым и убогим, и показал при этом на нищенку. И когда Кэтрин очнулась — а она была как бы во сне, хотя и стояла на ногах — она совершенно преобразилась.

— Понятно, — религиозная исступленность в девочках такого возраста не была для Гая чем-то новым или необычным, но хорошо, что он узнал о намерениях Кэтрин. Де Жерве уже заводил издалека разговор о браке между Кэтрин и сыном Роже де Моруа, но если кузина и в самом деле выбрала стезю монахини, едва ли стоит препятствовать ей. Настоятельница Кэрнборнского монастыря — родственница де Жерве, и она будет счастлива принять в его лоно юную послушницу с ее богатым приданым. А сына де Моруа можно сосватать для Элис; той скоро девять, а там и до венчания рукой подать.

Магдален продолжала весело болтать, пока они не достигли городских ворот. Тут она вдруг замолкла на середине фразы, и разинув рот, уставилась вверх. Ей потребовалось какое-то время, чтобы понять, что там выставлены на всеобщее обозрение отрубленные головы; кожа на них почти истлела, но грязные пряди волос слабо шевелились от легкого ветерка. Магдален еще ни разу не была в городе и впервые сталкивалась с таким зрелищем.

Они уже проехали ворота и скакали по улицам, а Магдален по-прежнему пребывала в благоговейном молчании. Но впереди ее ждали новые впечатления, и она забыла о том, что только что видела. Она никогда не думала, что где-либо бывает столько людей, собравшихся вместе. А что это были за люди! Они бродили с видом гордым и независимым, словно обитатели града небесного. Бюргеры и мастера с золотыми цепями поверх богатых мантий, ученики и подмастерья в кожаных передниках, пестро одетые купцы — кого тут только не было! Гул не прекращался ни на секунду — пронзительные крики, рев животных, удары хлыста, смех сливались в беспорядочный шум. Уличные разносчики нахваливали свой товар, а дети носились, пробегая прямо между ног ломовых лошадей, волочивших тяжелые повозки. На площади Магдален заметила человека, закованного в колодки. Не Бог весть что такое, но все же занимательно! Кто-то из толпы подвесил узнику на шею полуразложившийся труп кошки, и публика ревела от восторга, видя, как тот безуспешно пытается отвернуть голову от невыносимого смрада и дергается от укуса паразитов. Магдален смеялась от всей души, пока вдруг не поймала взгляд преступника. В нем было столько беспредельного страдания, что от ее веселости не осталось и следа. На левой щеке у человека был выжжен знак — буква «F», значит, это был беглый раб-виллан; и Магдален очень захотелось узнать, кто он, от кого бежал. Но они уже выехали с площади, и девочка тут же забыла о клейменом преступнике.

Ее кобыла гарцевала по горбатой мостовой, края которой были затоплены грязью и завалены нечистотами. Старуху, согнувшуюся вдвое под вязанкой хвороста, буквально смел с мостовой дюжий молодец с корзиной рыбы, и она вынуждена была продолжить путь, шлепая по вонючей жиже обочины. Сверху донесся предостерегающий крик, и секундой позже местный житель выплеснул из слухового окна ночной горшок; содержимое полетело в канаву, обрызгивая все вокруг.

Лорд де Жерве негромко чертыхнулся — зловонные брызги попали на ковровый чепрак его лошади. Постановлением муниципалитета запрещалось выплескивать содержимое ночных горшков из верхних этажей, но что поделать с жителями Лондона, на которых нет управы? Они сами себе были господами: милиция, магистраты и уличная толпа не позволяли вмешиваться в свои дела никому — даже королю.

Только выехав из центра города на дорогу, ведущую к Вестминстеру — а до него оставалось примерно две мили, — они смогли облегченно вздохнуть. Вдали показались внушительные стены замка и вскоре они подъехали к великолепному каменному зданию — Савойскому дворцу, резиденции герцога Ланкастерского. Высоко в небе реял флаг Ланкастеров, а белые башни по углам сияли, как небесные врата на картинке из книжки, которую так часто читал Магдален отец Бенедикт.

Герольд Гая де Жерве протрубил в рог, возвещая о том, что прибыл лорд де Жерве, вассал дома Ланкастеров по поручению своего сеньора!

Большие ворота распахнулись, и всадники проскакали во внешний двор, запруженный народом. А тут уже со всех сторон к ним спешили слуги герцога, чтобы принять их со всеми полагающимися церемониями. Магдален помогли слезть с кобылы. Девочка переминалась с ноги на ногу, ожидая, когда Гай закончит разговаривать с камергером герцога. Судя по тому, что камергер то и дело бросал на нее быстрые взгляды, именно она и была предметом их разговора. Наконец Гай поманил ее к себе.

— Ступай! Тебя устроят в женской половине, там ты сможешь отдохнуть от поездки. — Заметив, каким грустным стало ее личико, он взял девочку за руку. — Не беспокойся, все будет в порядке.

— Но вы собираетесь оставить меня одну.

— Ну, только временно! Скоро тебя позовут, и там мы увидимся.

Оставалось только подчиниться. Через квадратный двор ее провели в огромное здание. Паж-провожатый хранил высокомерное молчание, словно она не стоила его драгоценного внимания; он даже не поприветствовал ее. Они шли по бесконечным запутанным коридорам, то вверх, то вниз по лестницам, пока не оказались в длинной галерее. Мягкий свет пробивался через высокие узкие окна, сквозь которые была видна сверкающая на солнце река. Отовсюду слышались высокие женские голоса и звуки лютни. На низких скамейках с мягкими диванными подушками сидели, склонив завитые головы над пяльцами, знатные леди в богатых, изысканных нарядах, расшитых жемчугом и золотыми и серебряными нитями. Они шептались между собой и, казалось, жили в своем собственном, таком далеком от Магдален мире!

Паж ушел, оставив ее у двери, и девочка застыла на месте, чувствуя себя неловко: эти знатные леди как будто не замечали ее. Ей хотелось в уборную и нестерпимо мучила жажда, но она никак не могла решиться обратиться к женщинам, потому что не понимала, кто же из них — хозяйка дома. Слезы обиды и негодования на Гая, бросившего ее, выступили на глазах Магдален.

Все еще не решаясь заговорить, она прошла в глубь галереи. Все леди были просто великолепны и роскошно одеты, но внимание девочки привлекла группа женщин у дальнего окна, одна из которых играла на лютне и пела очень приятную, но незнакомую Магдален песню. Собравшись с духом, девочка отчаянно шагнула вперед и громко выпалила:

— Простите, сударыни, могу ли я видеть хозяйку дома, чтобы выразить ей свое почтение?

— Святые небеса? Откуда здесь это дитя? — девушка в темно-красном платье с кружевной накидкой засмеялась, но в голосе ее не было злобы, и Магдален приободрилась.

— Мне сказали, чтобы я ждала здесь, пока меня не позовут, — сообщила она. — Я прибыла с лордом де Жерве.

На минуту воцарилось молчание, затем пожилая женщина, стоявшая в центре круга, сказала со странным, но, как показалось Магдален, приятным акцентом:

— Подойди ко мне, дитя, я Констанца, герцогиня Ланкастерская.

Магдален шагнула к ней. Леди была большой и смуглой, с черными глазками, затерявшимися в складках жира, и черными волосами, упрятанными под чепец, украшенный сапфирами. На ее платье, тоже сплошь усыпанное драгоценными камнями, больно было смотреть. Магдален сделала реверанс, и стала ждать, пока эта большая леди ее наконец рассмотрит.

— Как тебя зовут?

— Магдален, миледи. Я дочь лорда Беллера, что из семейства Марчеров.

Легкий ропот пробежал по комнате, но герцогиня одним движением головы восстановила тишину.

— Вам пришлось проделать большой путь из вашего пограничного края, Магдален Беллер.

— О да, миледи. Дело в том, что я помолвлена с Эдмундом де Брессом, подопечным лорда де Жерве, — добавила девочка в официальной, церемонной манере, перенятой ею от взрослых, — то есть опустив глаза и сложив на груди руки. По ее наблюдениям, дом де Жерве был единственным местом, где не проводили строгого разграничения между ребенком и взрослым, но за его пределами всегда приходилось быть настороже и использовать разные уловки, чтобы произвести хорошее впечатление.

— Итак, вы прибыли с лордом де Жерве? — хозяйка дома в раздумье машинально дотронулась до своего подбородка, и тут Магдален к своему изумлению и восхищению заметила, что из него торчат несколько длинных черных волосков.

— Да, миледи, чтобы быть представленной его светлости, миледи. Дело в том, что он питает интерес к судьбе милорда де Жерве.

Между тем Магдален заприметила, что на столе стоят хрустальный кувшин и несколько кубков, и жадно вперилась в них глазами, на какой-то момент забыв о другой своей настоятельной потребности.

Констанца поймала ее взгляд.

— Тебе хочется пить, дитя?

— Да, миледи, но еще больше мне хочется в уборную, — выпалила Магдален, чтобы как можно скорее избавиться от неприятного признания.

— Ты можешь пройти туда, — герцогиня указала на занавеску в углу галереи, и Магдален, позабыв о всяких церемониях, стремглав кинулась в латрину; та была устроена в стене и соединялась со сточной канавой длинной каменной трубой.

Когда она вернулась, ее заставили полить руки медом и усадили на скамеечку возле герцогини. В галерее вновь установилась атмосфера тихой сосредоточенной деятельности, и никто как будто больше не проявлял открытого интереса ко вновь прибывшей, но Магдален казалось, что все перешептывания и переглядывания, которыми обменивались леди, относятся к ней и ни к кому другому.

Тем временем лорд де Жерве, сопровождаемый камергером, прошел в приемный покой герцога. Здесь находилось множество людей, жаждущих получить аудиенцию — просители, придворные, торговцы. Но лорд де Жерве ждал всего несколько минут, затем дверь кабинета герцога распахнулась и камергер предложил благородному лорду войти.

В дальнем конце комнаты, в резном дубовом кресле, на помосте сидел Ланкастер. На нем было просторное одеяние с прорезями для рук, надетое поверх красно-золотой рубахи. Рыжеватые волосы Джона Гонтского уже начинали седеть, но сила и энергичность походки, острота и живость голубых глаз оставались прежними.

Де Жерве прошел по мягкому темно-красному ковру и преклонил колено, чтобы поцеловать руку своего сюзерена.

— Ты вовремя прибыл, Гай, — шутливо-фамильярно сказал герцог и жестом велел де Жерве встать с колен. — Мне до смерти надоела эта толпа. Теперь у меня будет повод уйти и побеседовать с тобой наедине.

Гордой походкой Ланкастер прошел к двери, скрытой в панели стены и незаметной постороннему. Как только дверь за ними захлопнулась, Ланкастер произнес:

— Итак, все, что надо, сделано. Три дня назад папский указ прибыл.

Они уселись за столом, стоявшим в центре этой потайной без окон комнаты, стены которой были увешены гобеленами, а пол покрыт толстым ворсистым ковром. Комнату озаряли одни только восковые свечи, горевшие здесь в любое время суток и бросавшие мрачные тени на темную резную мебель. Как пройти в эту комнату, знали лишь немногие; она соединялась с приемной и со спальней герцога, где тоже была хитроумно замаскированная дверь, выходившая на винтовую лестницу. Оба прохода постоянно охранялись, ибо в комнате в потайных шкафах, было слишком много таких документов Ланкастера, которые отнюдь не предназначались для посторонних глаз.

Герцог протянул Гаю пергамент с папской печатью, встал и начал мерить комнату шагами; по чувству удовлетворения, проскользнувшему в его голосе можно было догадаться, что Джона Гонтского распирает торжество.

— С браком моей дочери и заложника короля Эдмунда де Бресса я получу в союзники дома де Гизов и де Брессов. Имея таких вассалов, мы можем заполучить в свое распоряжение Пикардию и Анжу.

Гай кивнул, не отрывая глаз от пергамента. После смерти отца Эдмунда их владения находились под управлением регента, назначенного королем Франции. Предполагалось, что по достижению Эдмундом совершеннолетия он будет выкуплен у англичан и вступит в права наследования. Но, оставаясь заложником Англии, Эдмунд находился под влиянием короля, а значит, сохранялась угроза перехода его в вассальную зависимость от враждебного Франции государя. Это могло произойти путем брака юного де Бресса с представительницей дома Ланкастеров. Вступив после этого брака в права наследства своими громадными владениями во Франции, он поставил бы в зависимость от англичан де Брессов — по отцовской, и де Гизов — по материнской линиям. Поддержка двух столь могущественных семейств невероятно укрепила бы позиции английского короля в его давней тяжбе за французский престол, и в случае рождения у Эдмунда де Бресса наследников, его обширный лен переходил бы в сферу прямого влияния английской королевской династии Плантагенетов.

«Правда, в такой ситуации мальчугану придется с оружием в руках отвоевывать свои права на управление наследством, — раздумывал Гай. — Едва ли Карл Французский просто так отдаст права наследования вассалу английского короля. Но законность его притязаний — безукоризненна, и в предстоящей кампании юному Эдмунду предоставится блестящая возможность заслужить и надеть рыцарские шпоры. Кроме того, за его спиной — могущественная поддержка Ланкастера, получающего безусловные права поддерживать мужа своей дочери. Это блестящий дипломатический трюк и сорвать его может только либо какая-то случайность, либо смерть дочери Джона Гонтского. Де Боргары, потерпевшие от Ланкастера одиннадцать лет назад поражение при Каркассоне, вполне способны на такого рода месть; от этой клики можно ждать чего угодно.»

— Какая она?

Этот вопрос молчавшего до сих пор герцога, вопрос, заданный необъяснимо злобным тоном, прервал невеселые размышления де Жерве.

— Живая. Нетерпимая к насилию над собой. С характером, но в то же время мягкая, жаждущая ласки и нежная в ответ. Легко схватывает все то, что кажется ей интересным, но учебе предпочитает развлечения.

— Как она сложена? И как вообще выглядит?

— Ясные серые глаза, темно-каштановые волосы, худенькая, еще подросток, но обещает стать очень красивой.

Гай де Жерве понимал, о чем хочет знать Ланкастер: готова ли его дочь стать матерью? Но, поскольку герцог прямо об этом не спросил, Гай не решился обсуждать эту тему.

— Я хочу сам взглянуть на нее, — сказал Джон Гонтский, как бы уловив ход мыслей собеседника. Подойдя к левой стене, он откинул край шелкового полога, и глазам де Жерве представилась потайная дверь. Герцог открыл ее и отдал распоряжение часовому, охранявшему вход в комнату со стороны винтовой лестницы.

Магдален с облегчением вздохнула, когда за ней наконец пришли. Присев в реверансе перед герцогиней, она поблагодарила ее за радушие и последовала за стражником, заранее радуясь, что сейчас снова увидит де Жерве. По коридорам сновали слуги, прохаживались рыцари в боевом снаряжении, пажи и оруженосцы в одеждах самых различных цветов сопровождали придворных и прихлебателей двора герцога Ланкастерского. Если кто-то из них и взглянул на маленькую девочку, семенившую за стражником, то разве что мельком и непременно с усмешкой. Дальше, однако, они пошли не в прихожую, как она думала, а вверх по широкой винтовой лестнице, откуда попали в спальню, стены которой были обиты красной парчой, а на балдахине, занавесках, на ковре, на обивке стульев — везде была выткана красная роза Ланкастеров.

— Сюда, — стражник нажал какую-то ручку в стене и Магдален с удивлением увидела, как стена раздвинулась и открылся проход к узкой винтовой лестнице, ведущей куда-то вниз. Стражник снял со стены факел, поднял его над головой и освещая путь, стал спускаться по ступенькам.

Совершенно ошеломленная, девочка последовала за ним. Внизу они уперлись в почти незаметный в каменной кладке стены дверной проем. Стражник ударил в дверь деревянной колотушкой, которая висела у него на ремне, и звук от этого удара эхом разнесся по подземелью. Через минуту в ответ послышался чей-то голос изнутри и дверь открылась. Девочка увидела часового, который сделал ей знак, что она может войти.

Магдален шагнула в тусклую темную духоту. Дверь за ее спиной тут же захлопнулась. Часовой открыл еще одну дверь и откинул полог. За длинным столом с кубками в руках сидели де Жерве и еще кто-то. Этот человек при ее появлении поставил кубок на стол, и по стене пробежала гигантская тень от его руки. У девочки волосы встали дыбом от страха, а по спине забегали мурашки. Почему де Жерве не скажет ни слова? Почему он сидит здесь такой безучастный и неподвижный?

— Подойди сюда, — мрачно сказал незнакомец, вставая из-за стола и выходя на более освещенное место около жарко полыхающего, несмотря на майскую теплынь, камина.

Магдален неуверенно пересекла комнату и подошла к нему. Она искоса кидала умоляющие взгляды на де Жерве, но лицо Гая оставалось бесстрастным: не имея права слова в этой сцене, он, и сам, преисполнившись беспричинного страха, даже отвернулся.

Герцог двумя руками обхватил голову дочери и повернул ее лицом к свету. Его пальцы были мозолистыми, как у всякого, кому приходится фехтовать, и горячими, но от прикосновения к щеке холодного перстня-печатки девочка вздрогнула. И все же она решилась взглянуть на него и увидела лишенное всякого выражения лицо с глазами, пристально изучающими ее.

— Господи святый! — он вдруг резко оттолкнул ее от себя, вернулся к столу, схватил кубок и осушил его до дна. — Боже! Никогда не предполагал, что когда-нибудь вновь увижу эти глаза!

Магдален, не понимая, в чем дело, в чем она виновата, задрожала от ужаса. Но тут к ней подошел де Жерве.

— Подожди снаружи, — шепнул он ей ласково, подталкивая ее между тем к выходу.

— Но что я сделала? — захныкала она. Я не понимаю, что плохого я сделала?

— Абсолютно ничего, — успокоил он ее, выпроводив за дверь и передав часовому. — Поднимись по лестнице и жди!

Де Жерве вернулся к герцогу: голос его звучал глухо, когда он осмелился заговорить с Ланкастером:

— Нехорошо получилось, милорд. Она же всего лишь ребенок!

— Ребенок Изольды! — брызгая слюной, прошипел тот. — Ребенок вероломной шлюхи-убийцы! Да будет проклята ее душа! Или вы полагаете, что результат мог быть иным? Нет, милорд, шлюхи рождают шлюх!

— Нельзя грехи матери возлагать на ребенка, тем более, девочка в глаза ее не видела, — упорно настаивал Гай. — Думать иначе, значит противоречить учению церкви.

— Тебе известно, при каких обстоятельствах родилась эта девчонка. — Герцог трясущейся рукой снова налил вина в кубок, и судорога страдания обезобразила его лицо. — Я своими руками помог этой девчонке покинуть проклятое чрево матери, когда та билась в предсмертной агонии, приняв яд, приготовленный для меня. И после этого вы будете мне говорить о безгреховности рождения?

— Зачем же в таком случае вы обременили себя ответственностью за этого младенца? Пусть бы росла всеми забытым бастардом.

Ланкастер покачал головой.

— Я признал в этом ребенке свое дитя, — произнес он глухим от отвращения к себе голосом. — К тому же комната, где она родилась, и без того пережила слишком много смертей.

Оцепенев, он как будто наяву увидел освещенную тусклым светом келью в Каркассонском монастыре: на пороге — труп зарезанного монаха, на полу — юного оруженосца с кинжалом в груди, и устремленные на него мертвые глаза Изольды де Боргар. Он вновь почувствовал сладкий тошнотворный запах смерти, вспомнил кровь умирающих, смешавшуюся с кровью только народившегося младенца, услышал крики и стоны агонизирующей женщины, которую некогда любил больше жизни и которую убил ее же собственным оружием.

— Я увидел в этих глазах ее мать, — сказал он, тупо глядя в стену, потом, как бы стряхнув с себя воспоминания, обернулся и спросил: — Какие черты она переняла от меня, де Жерве?

— Очертания рта, милорд, — немедленно отозвался де Жерве, чувствуя, что кризис миновал. — И в какой-то степени вашу надменность, да простит меня ваша светлость.

Губы герцога скривились в довольной усмешке.

— Пусть у нее глаза матери, но она отмечена также и знаком Плантагенетов, — он опрокинул содержимое кубка в рот. — О законности ее рождения будет объявлено по всей стране, после чего в Вестминстерском аббатстве состоится бракосочетание. Мы при всем свете бросим Франции перчатку! Сразу после свадьбы ее муж отправится в Пикардию и предъявит свои права на поместья.

— А что будет с Магдален? Ведь после разглашения тайны ее отцовства она едва ли сможет чувствовать себя в безопасности.

— До замужества о ее безопасности позаботитесь вы. Затем она вернется в Беллер и до завершения военной кампании будет находиться там. Под надзором лорда Беллера она будет как за семью замками.

Гаю де Жерве стало больно при мысли, что девочке, вывезенной из ненавистного ей замка, вновь придется вернуться в эту глушь на неопределенное время, и все потому, что герцог Ланкастерский отвел ей такую роль в своей игре. Но Гай не мог не признать, что там Магдален действительно будет в наибольшей безопасности, чем где-либо. Ведь сам он не смог бы ей предложить ничего другого: ему с Эдмундом предстояло взяться за оружие и покинуть свое имение. И до тех пор, пока отец девочки сам не пожелает взять на себя защиту дочери, некому будет защитить ее, кроме лорда Беллера.

— Но не могли бы вы сказать ей хоть несколько ласковых слов, милорд? — попросил Гай. — Она до смерти напугана, считает себя виноватой, но не понимает почему.

Ланкастер затряс головой.

— Нет, не желаю больше видеть ее сегодня. Заверьте ее, что ничего плохого она не сделала, и объясните все так, как сочтете нужным.

«Каких только услуг не приходится оказывать своему сеньору, если хочешь остаться верным вассалом!» — саркастически подумал де Жерве. Он с радостью бы отказался от поручения, которое только что дал ему Ланкастер, но…

Привычный мир вокруг Магдален рухнул. После визита к Ланкастеру ее уверенность в себе оказалась подорванной. Ей сказали, что этот человек — ее отец, но как она ни старалась, в голове никак не укладывалось, что она — дочь герцога; чтобы ей ни говорили де Жерве и Гвендолин, она не хотела этому верить. Это было невозможно, потому что невозможно, и сознание отказывалось принимать новую реальность. Той, кем она была, по их словам, больше не существовало. Но потеряв себя прежнюю, она не могла обрести себя нынешнюю, а потому пребывала в полном замешательстве. Постоянный надзор, под которым она ныне находилась, превратил в общем-то счастливую, веселую и по-детски упрямую девочку в неистовую бунтовщицу, подчас переходящую из состояния мятежа в состояние полной прострации. Охрана, не оставлявшая ее ни на минуту, стала для нее ненавистной. Теперь она ни с кем не могла поговорить наедине. Не могла вместе с девочками побегать по окрестностям, сходить к речке и набрать цветов. Ее бунт вылился в то, что она отказывалась посещать уроки и играть со сверстниками. Все ее духовные и физические силы были теперь направлены на одну цель: как бы обмануть охранников и убежать. Не единожды ей удавалось своими побегами и неистовыми выходками довести до состояния, близкого к тихому помешательству, своего покровителя — лорда де Жерве.

Гай убеждал себя, что поведение девочки нельзя назвать чем-то неожиданным: оказавшись в центре всеобщего внимания в соответствии с замыслом Джона Гонтского, Магдален испугалась и почувствовала себя неуверенно. Она была допущена ко двору, ее замучили визитами; где бы она не появилась, сразу же начинались переглядывания и перешептывания, и она, чувствуя это, всюду оставалась скованной и безучастной. Глядя на ее бледное личико, всматриваясь в эти холодно-серые глаза, Гай никак не мог понять о чем она думает. А она всего лишь продумывала свой следующий ход в бесконечной игре в кошки-мышки со стражниками. Она спускалась из окна по старой яблоне, пряталась в клетках с охотничьими соколами, пришпорив лошадь, перепрыгивала через речку, и все это — чтобы убежать от охраны.

Гвендолин тем временем слабела день ото дня, и Гай с отчаянием взирал, как она увядает у него на глазах. Но остаток сил, всю свою любовь и нежность она дарила Магдален, пытаясь помочь девочке примириться с ее нынешним положением и принять его, остановить в ней разрушительную бурю неповиновения.

Застав однажды вечером жену плачущей после очередной выходки Магдален, Гай вышел из себя. Он нашел девочку и наотмашь ударил ее по лицу, затем приказал служанке не давать ей ужина и отправить в постель. Результат оказался ужасающим. Магдален, охваченная безудержной яростью, проплакала всю ночь, а к утру впала в беспамятство. Испугавшись белой горячки, Гай послал за аптекарем… Преодолевая слабые попытки девочки отбиваться, тот поставил ей банки и промыл желудок, но рыдания продолжали безудержно сотрясать слабое тельце. В конце концов обезумевшая от горя Гвендолин потребовала, чтобы Гай пришел в спальню и успокоил ребенка. Подсев к девочке на постель, Гай убрал у нее со лба слипшиеся прядки волос. Глаза ее настолько распухли, что казались закрытыми. Гай почувствовал, как все у него внутри переворачивается от жалости к этому несчастному созданию.

— Ну, ну! — сказал он нежно. — Успокойся, сердечко мое. Хватит плакать.

Он поднял ее с кровати и усадил к себе на колени. Сквозь затихающие мало-помалу всхлипывания он наконец услышал первые членораздельные слова ребенка.

— Давай простим друг друга, — ласково перебил он ее, разобрав, что девочка просит у него прощения. — Понимаешь, у меня просто лопнуло терпение, и я погорячился, но я не мог перенести того, что ты довела леди Гвендолин до слез.

Всхлипывания прекратились, и скоро слова потекли все так же неудержимо, как только что — слезы. Все ее страхи, отчаяние, злоба вылились в душераздирающий монолог. Сев рядом с мужем, Гвендолин взяла горячую, влажную ручку девочки и поцеловала.

— Он меня совсем не любит, — всхлипнув в последний раз, сказала Магдален. — Если он мой отец, почему он смотрит на меня с такой ненавистью? Зачем ему надо было посылать меня к Беллеру и заставлять того притворяться, будто он и есть мой отец? Где моя мать, наконец?

— Твоя мать умерла, — объяснил Гай, — и мы тебе об этом уже говорили.

— Да, — скрипя зубами от очередного приступа боли, сказала Гвендолин и еще раз повторила рассказ, придуманный ими для девочки, неестественность которого была очевидна даже ребенку. — Но она какое-то время была женой его сиятельства и умерла при родах.

— Твое существование держалось в секрете потому, что этого требовали интересы политики, — заверил Гай. — И охрана выставлена не для того, чтобы злить тебя, а для твоей же безопасности. Да что я говорю? Тебе все это давно уже известно!

Ребенок затих в его руках, о безутешности прежних рыданий напоминала лишь судорога, пробегавшая по телу девочки. Голос у нее сел, но был спокоен, когда, утерев остатки слез, она сказала:

— Чему быть, того не миновать.

Лорд де Жерве и леди Гвендолин посмотрели друг другу в глаза и с облегчением вздохнули.

За две недели до того, как леди Магдален Ланкастерская должна была торжественно обвенчаться с Эдмундом де Брессом в Вестминстерском аббатстве, леди Гвендолин скончалась. Она умерла у мужа на руках, и тому оставалось лишь поблагодарить Бога, за то, что он забрал ее к себе и тем милосердно положил конец ее невыносимым страданиям. В этот момент Гай не думал о себе, хотя его собственная душа была пуста, обрушившееся горе иссушило ее. Он, казалось, утратил способность чувствовать. Выйдя на галерею, он посмотрел на небо, и солнце показалось ему холодным туманным кругом в пасмурном небе.

Вскоре он потерял интерес ко всему: аромат свежескошенного сена, который он так любил, перестал для него существовать, свежесть лаванды стала неотличимой от других запахов, корица с ее острым привкусом была пресной, как мякина.

Смерть любимой хозяйки дома наполнила горем все сердца, в то же время обитатели замка благодарили Бога, что кончились ее страдания, а в том, что душа Гвендолин непременно попадет на небеса, не сомневался никто. Двойное горе было у Магдален. Она тяжело переживала смерть Гвендолин, которая — единственная из всех людей на свете — любила и жалела ее. Но еще более непереносимыми оказались для нее страдания Гая. От сознания, что ничем не может помочь ему, девочка извелась сама.

Венчание предполагалось провести в установленные сроки — для государства и его политики смерть благородной леди была фактом второстепенной важности. Жених Магдален тем временем со всей присущей ему энергией занимался военными упражнениями в преддверии грандиозной военной кампании, в которой он рассчитывал обрести рыцарские шпоры и права на обладание замком Бресс. Ни о чем другом, кроме будущей войны и предстоящей женитьбы, он и думать не мог. Все его прежние попытки ухаживаний за Магдален, разбившись о ее каменное равнодушие, отбили в нем охоту сентиментальничать, и он вернулся к исполнению воинских обязанностей — главных для всякого рыцаря.

Магдален старалась ни на шаг не отходить от Гая. Она усаживалась рядом с ним за длинным обеденным столом и выбирала для него из выставленных на столе блюд самые лакомые куски. Она прокрадывалась в его рабочие покои, садилась в углу и тихо наблюдала, как он машинально занимается своими повседневными делами или подолгу сидит без движения, уставившись в пустоту. Если ему приходилось уезжать по делам, она ждала там его возвращения, критически посматривая, как паж занимается приготовлениями к возвращению хозяина.

Гай, однако, казалось, не замечал ее присутствия. Так продолжалось до вечера накануне ее венчания. Выйдя в сумерках в садик — мучительное для него место, ибо каждый листик, каждый шорох ветерка напоминал ему о прогулках с Гвендолин, — Гай сорвал несколько стебельков лаванды, проверил ванночку с кормом для птиц, и нагнулся нарвать табака с нетронутых грядок.

И вдруг под абрикосовым деревом он заметил тихо сидящую Магдален. Гай вспомнил, что завтра она выходит замуж, а он за несколько дней не сказал ей ни одного приободряющего слова.

Он уселся рядом, но прежде, чем он успел заговорить, она, опередив его, с неожиданной страстностью произнесла:

— Пока я недостаточно взрослая, я не смогу разделить ложе с Эдмундом до его отъезда во Францию, а значит, наш брак может быть отменен и тогда мы, вы и я, сможем пожениться.

Гай ошеломленно уставился на девочку.

— Что ты мелешь, Магдален? Ты спятила, что ли?

— Нет, сэр, — возразила она твердо. — Я люблю вас и только вас всегда любила, и только вас буду всегда любить. Пока у вас была жена — леди Гвендолин, я об этом даже и думать не смела. Но теперь…

Гай вскочил.

— Забудь об этом навсегда, Магдален. Ты еще ребенок, и сбита с толку всем тем, что с тобой произошло. Послезавтра ты уедешь обратно в замок Беллер, а там, я надеюсь, ты будешь молиться о том, чтобы твой муж вернулся домой целым и невредимым, успешно завершив предпринятое им дело.

— Я буду молиться только за вас, — сказала она твердо, и серые глаза сверкнули так решительно, что Гай был поражен. Но недаром она была дочерью Изольды де Боргар и его светлости Джона Гонтского, герцога Ланкастерского.

3

Наблюдая за сражением, леди Магдален де Бресс еще раз пришла к выводу, что рыцарский турнир — это довольно глупое времяпрепровождение, когда леденящие кровь крики и свирепая, но почти всегда безвредная потасовка вооруженных мужчин чередуются со скучными и длинными геральдическими церемониями. Ребенком она жаждала увидеть хотя бы один такой турнир, но теперь, возможно, под влиянием скептицизма, приобретенного с годами, она никак не могла взять в голову, зачем это мужчинам в жаркий августовский полдень обряжаться в тяжелые латы, скакать по грязной, пыльной арене, сотрясать воздух воинственными криками, шпынять друг друга копьями или лупить плашмя мечом, пока один из них не свалится с лошади на арену, сразу став похожим на куколку бабочки чудовищных размеров.

Но все эти еретические соображения приходилось держать при себе. В битком набитых рядах вокруг арены волнение и щекочущий нервы страх были почти осязаемы, у зрителей от переживаний даже выступал пот на лбу — а, может, это от августовской жары, да еще от пышных платьев и меховых накидок. Но соображения удобства отодвигались на второй план, когда требовалось прилюдно подтвердить свое высокое положение и богатство. Магдален чувствовала, что ей становится дурно; струйки пота стекали по плечам и груди, и она потихоньку, чтобы никто не заметил, отлепляла платье от тела, тем самым чуть-чуть проветривая кожу.

Леди справа, вознося руки, громко умоляла всех святых сохранить ее мужа целым и невредимым, потом начинала бормотать молитвы, независимо от того участвовал муж в поединке или нет. При всяком скрежете стали или особенно яростном крике голос у нее срывался, но через секунду она возобновляла свое занятие с удвоенной энергией. Пыль, поднятая копытами лошадей во время поединка, была такой густой, что нельзя было толком разобрать, что, собственно, происходит на арене, хотя Магдален сидела на передней скамье ложи Ланкастера. Король сегодня по каким-то причинам отсутствовал, и руководство турниром лежало на его царственном брате. Над пурпурным навесом ложи развевался штандарт Плантагенетов с французской лилией на резном стуле с пурпурными драпировками, украшенными красной розой в центре покрытого бархатом помоста, впереди остальных. Сегодня он пребывал в мрачном расположении духа и явно тяготился ролью зрителя и арбитра. Его жена Констанца молча сидела рядом. Она нервничала, но по опыту знала, что лучше не трогать мужа.

На большой помост в сопровождении герольдов и помощников вышли маршалы. Магдален нагнулась вперед, чтобы лучше слышать. Сейчас должны были объявить о ее муже — собственно, ради этого она и присутствовала на турнире. Пыль от предыдущей схватки медленно оседала, прислуга бегала по арене с ведрами, окропляя землю. Наконец взревели рога, и герольд объявил о сражении один на один между сьёром Эдмундом де Брессом и сьёром Жилем де Ламбером.

Рыцари на мощных боевых конях въехали на арену с противоположных ее концов, но вместо того чтобы остановиться и ждать сигнала о начале поединка, они проскакали к ложе Ланкастера. Там они подняли забрала и в один голос заявили:

— Ваша светлость, мы просим разрешить нам сражаться всерьез.

С соседних скамей люди даже привстали, они вытягивали головы, прислушивались, и спрашивали друг у друга в чем дело. Крестьяне и слуги полезли на ограждения. Предвкушавшие начало поединка, они возбужденно переговаривались.

Магдален, прекрасно сознававшая, что для такой необычной просьбы должна быть и необычная причина, вдруг ощутила на себе пристальный взгляд мужа. Он защищал ее цвета, на шлеме у него был накручен связанный ею шарф из серебряных тонких нитей. И сейчас Эдмунд, не отрываясь смотрел прямо на нее. Ничего не понимая, она поглядела на Джона Гонтского — герцог был явно недоволен.

— Правила этого турнира предусматривают только сражение ради потехи. У вас что, ссора какая-то, если вы решили устроить смертоубийство под знаменами дружбы?

— Такова наша просьба, ваша светлость, — упрямо повторил Эдмунд.

— Уймитесь, горячие головы! — Гай де Жерве появился рядом с Джоном Гонтским в серебристо-голубом плаще поверх доспехов, но без шлема. Он уже принимал участие в одном из утренних сражений и до финальной схватки выступать не собирался.

Герцог и де Жерве о чем-то тихо говорили. Магдален привстала, пытаясь услышать хоть что-нибудь. Ничего не понимающая, она старалась не смотреть на Эдмунда. Она отвела взгляд и стала рассматривать рыцарские шатры за ограждениями, вспоминая уроки геральдики, полученные в доме де Жерве, чтобы по развевающимся вымпелам распознать, кто и откуда прибыл.

Между тем два юных рыцаря сидели на лошадях, серьезные и непреклонные, с нетерпением ожидая ответа на свою просьбу.

Лорды и леди — вассалы герцога — окружавшие Магдален, бросали на жену де Бресса взгляды, исполненные любопытства. После введения в королевский двор под эгидой Ланкастеров и недавнего триумфального возвращения ее супруга из Франции она стала предметом всеобщих пересудов и — в немалой степени — зависти. Еще бы! Ее муж молод и знатен, он отличился в ходе недавней военной кампании в Пикардии, а главное, лорд де Бресс — владелец богатейшего лена. Этой парочке явно улыбнулась фортуна, и было совершенно непонятно, зачем сьёру де Брессу понадобилось ставить на карту свою жизнь.

Джон Гонтский тем временем, повернув голову, слушал де Жерве и посматривал при этом на дочь. Глаза его холодно вспыхивали. Наконец, что-то ответив де Жерве, он положил руки на подлокотники кресла, и наклонившись вперед, сказал:

— Правила этого турнира разрешают сражаться только ради потехи, и вам придется придерживаться правил.

Всем стало ясно, что разговор окончен, и рыцари, опустив забрала, разъехались в разные концы арены. Зрители, большинство были заинтригованы происходящим, радостно взволнованные, с нетерпением ожидали чего-то необычного.

— Именем Господа и Святого Георгия — вперед!

Гай де Жерве, стоя возле своего сюзерена, с тревогой наблюдал, как маршалы отдают команду, а всадники устремляются друг к другу, громыхая железными доспехами. Высокие седла и длинные стремена позволяли им буквально стоять на могучих спинах лошадей, выбирая наиболее удачный момент для удара копьем. И вот соперники столкнулись, тупые — в соответствии с правилами — копья тут же сломались. Разъехавшись, они сразу же вернулись на исходные позиции и получили от оруженосцев новые копья. При повторном столкновении копья вновь скользнули по щитам и опять сломались, а лошади, подняв копытами комья земли, разминулись. Зрители заулюлюкали. Это было плохое сражение — плохое потому, что его участники совершенно не собирались развлекать зрителей, демонстрировать мастерство владения оружием и технику боя, а с нескрываемым ожесточением кидались друг на друга.

Гай нахмурился и взгляд его перебежал на сжатую, как пружина, фигурку Магдален. Та пристально следила за происходящим, и на лице у нее была написана решимость во что бы то ни стало разобраться, что кроется за этой вспышкой первобытной свирепости. За годы, прошедшие со времени замужества, она выросла как молодое деревце, и теперь была девушкой с высокой, немного тонкой, но стройной фигурой. Вырез платья из розового дамаста приоткрывал взгляду мягкую ложбинку между грудей, длинную, гордо поднятую шею. Роскошные каштановые волосы были спрятаны под серебристый чепчик и удерживались платиновым ободком, инкрустированным жемчугом. Унизанные перстнями тонкие пальцы теребили сейчас рубиновую пряжку пояса, выдавая внутреннее волнение. «Вряд ли она знает о причине ссоры между Эдмундом и сьёром де Ламбером. И лучше бы ей и дальше не знать об этом», — подумал Гай.

Магдален почувствовала на себе его взгляд — она всегда каким-то шестым чувством ощущала присутствие Гая. Обернувшись, она улыбнулась и кивком головы пригласила его занять место рядом. «Рот, как у отца, — полный и страстный,» — в который уже раз подумал Гай, и засомневался, стоит ли ему принять ее приглашение и подойти. Ей безусловно хотелось знать, что происходит, и это желание было понятно и простительно, но Гай не чувствовал себя достаточно изобретательным, чтобы прямо здесь, на глазах у множества любопытствующих, придумать и изложить приемлемую и правдоподобную версию ссоры. Поэтому Гай отрицательно покачал головой. На лице Магдален промелькнуло разочарование, и даже, как ему показалось, досада. «Этого следовало ожидать, — подумал Гай. — Упрямство ребенка за эти годы переросло в надменность и решительность — фамильные качества Плантагенетов — а против этих качеств нет противоядия.»

Девушка между тем поднялась и, повернувшись спиной к арене, начала пробираться по ряду, толкая тесно прижавшихся друг к другу зрителей. Ее провожал удивленный шепот неодобрения: никто не мог понять, как можно покинуть зрительское место, когда на арене сражается твой муж — тем более, если он защищает твои цвета.

— Что еще? — недовольно спросил герцог, когда она приблизилась к его креслу. — Вы предпочитаете стоять спиной к арене, на которой сражается ваш муж, мадам?

Она низко присела.

— Я бы хотела поговорить с лордом де Жерве, милорд. Мне показалось, ему известно о причинах, по которым мой муж настаивал на том, чтобы правила сражения были изменены.

— Об этом вы сможете спросить у своего мужа, мадам, — скрипучим голосом произнес герцог. — Он объяснит вам, если сочтет нужным.

В этот момент толпа взревела, но Магдален только медленно повернула голову. Сьёр де Ламбер, сбитый с лошади, лежал в пыли, пытаясь подняться. Его оруженосец уже бежал к нему, чтобы оказать помощь. Пора было прозвучать сигналу об окончании боя, но Эдмунд спешился, вынул меч, и стал ждать, пока его соперник встанет на ноги.

— Господи Иисусе! — пробормотал герцог. — Он решил во что бы то ни стало сражаться до конца. Необходимо положить предел этой дурацкой игре, а де Бресса придется отлучить от моего двора на месяц-другой.

В это время второй рыцарь сумел подняться и тоже извлек меч из ножен. Теперь они стояли лицом друг к другу в окружении беснующейся толпы — публика наконец сообразила, что дело обещает быть нешуточным, и ждала продолжения.

— Прикажите развести их, милорд, — шепнул Гай на ухо герцогу, так, чтобы не услышала Магдален. — Пусть все останутся при убеждении, что двум молодым людям просто кровь ударила в голову. А после этого накажите Эдмунда под тем предлогом, что нарушение правил на поле сражения недопустимо.

— Леди, прошу вас немедленно вернуться на свое место, — с плохо скрываемым раздражением сказал герцог Магдален, все еще стоявшей перед ним с выражением вопроса на лице. — Ваше присутствие все равно не поможет делу, и кроме того, вы загораживаете мне обзор.

— Прошу прощения, сэр.

Человек, которого Магдален в душе все еще отказывалась признать своим отцом, ни разу за все время не нашел для нее хотя бы одного приветливого слова, и она уже привыкла не рассчитывать на что-то большее, чем холодная любезность. Впрочем, она его не любила, как и он ее, а потому перестала даже интересоваться причинами такого нерасположения к себе. Взглянув на Гая и заметив, что он отвел глаза в сторону, Магдален вернулась на свое место.

Двое на арене бились со всем ожесточением юности и в то же время с мастерством, накопленным за годы тренировок и боевых сражений. От ударов мечом плашмя по железным доспехам, грохот разносился по всей арене, тем более что злоба, с которой дрались рыцари, сделала эти удары еще более тяжелыми. Магдален хотелось зажать уши, но она продолжала следить, как Эдмунд теснит противника к краю арены. Де Ламбер должен был вот-вот коснуться спиной ограды, и тогда он оказывался проигравшим. Эдмунд дрался из последних сил, нанося двуручным мечом удар за ударом, и не обращая внимания на обрушившийся на него меч противника. В конце концов, запнувшись о камень, сьёр де Ламбер упал спиной на ограду.

Народ взвыл, когда, воздев к небу руки, де Ламбер запросил пощады.

Только сейчас Магдален расслабилась и с удивлением осознала в каком напряжении она все это время находилась. Плечи ныли, на ладони отпечатались следы от перстней с пальцев другой руки — так сильно она их сжимала. Но тут вновь начался церемониал с участием маршалов и герольдов, и она опять села. Эдмунд же подошел к ложе и, подняв забрало, стал на колено перед герцогом, ожидая от своего сеньора поздравлений за отлично проведенный бой.

Но ответом было лишь ледяное молчание. Лихорадочный румянец на щеках юноши сменила тусклая бледность, а в его глазах засверкали искры ярости, которая только что помогла ему одержать победу, а теперь, перед лицом публичного оскорбления, вспыхнула вновь.

Де Жерве и Магдален одновременно осознали опасность момента. В приступе бешенства, еще не отошедший от горячки боя, молодой человек способен был забыть, где он и кто перед ним.

— Милорд… милорд… — ясно и звонко прозвучал голос Магдален, нарушая тягостное, угрожающее молчание. Эдмунд перевел свои безумные глаза с герцога на жену. Она поднялась, вынимая розу из большой вазы, стоявшей неподалеку.

— Вы отлично защищали на поле сражения мои цвета, милорд, — она с улыбкой перегнулась через ограду и бросила цветок. — Это от меня, но я тоже требую подарка в ответ.

Эдмунд машинально поймал цветок на лету, и только сейчас до него внезапно дошло, что он был на краю беды.

— Ваше требование справедливо, леди, но чем я могу вам служить? — и он наклонил голову в знак признательности.

— Один поцелуй, сэр, всего один поцелуй, — отозвалась она. Смех одобрения пробежал по рядам при виде такой галантной сцены. Все сразу же забыли о неприятном впечатлении от только что закончившегося боя.

Эдмунд прошел вверх по ступеням.

— Что же, леди, я счастлив, что могу услужить вам.

Перегнувшись через заграждение, он неожиданно подхватил ее на руки, и, перенеся через ограду, поставил на землю рядом с собой. После этого он поцеловал ее в губы с юношеской страстью и азартом, вызвав овации зрителей и румянец на щеках Магдален.

— Фи, милорд! — сказала она. — Как же я теперь вернусь на свое место?

К ограде подошел улыбающийся Гай.

— Передай мне леди, Эдмунд, и проблема решена.

И Магдален опять на мгновение оторвалась от земли; поставив ее на ноги, Гай одобрительно сказал вполголоса:

— Ты все отлично сделала, Магдален.

Глаза ее засияли от радости: ведь единственный человек, чьим мнением она дорожила, похвалил ее.

— Не заслужила ли я за это еще одного поцелуя, милорд? — шепотом спросила она, глядя на арену.

Улыбка на лице Гая угасла.

— О, да, конечно, миледи, — ответил он скучным голосом, и церемонно приложил ее руку к своим губам. Затем, отвернувшись от Магдален, он извинился перед герцогом и покинул ложу.

Он шел к палаткам, расположенным за ареной, намереваясь серьезно поговорить со своим бывшим подопечным, но никак не мог забыть тихий вопрос Магдален и ее сияющие глаза. Он помнил о страстном признании девочки-подростка, сделанном в незапамятное время, после смерти Гвендолин, но никогда не придавал ему особого значения, списывая это на игру детского воображения и путаницу, в которой Магдален тогда оказалась. Но теперь в нем шевельнулось беспокойство. Требование, так мягко минуту назад предъявленное ею, не было больше капризом маленькой девочки, мечтающей о конфете или серебряном пенни. В голосе Магдален звучала неприкрытая чувственность, а ее тело уже не было телом ребенка, точно так же, как речь и поведение. Да что там говорить, он первым узнал, что Эдмунд сделал из ребенка женщину.

А Магдален сидела на своем прежнем месте, пряча под деланной улыбкой растерянность. К счастью, никто из посторонних не заметил ее замешательства, и уж конечно, не мог догадаться о его причинах. Этот диалог между нею и де Жерве не предназначался для чужих ушей. Она была подавлена, понимая, что вела себя неправильно: ведь у нее есть законный муж и она венчанная жена другого человека — сьёра Эдмунда де Бресса.

В тот год Гай и Эдмунд прибыли в замок Беллер в начале января, выслав вперед себя вестника, чтобы он предупредил об их скором появлении. Магдален ждала их на крепостной стене, кутаясь в меховой плащ с башлыком, и всматриваясь вдаль. Вот и остались за спиной тоскливые годы глухого уединения, когда о дочери герцога Ланкастерского забыли, казалось, все на свете. Один-единственный раз герцог прислал дочери весточку, где сообщал о победах Эдмунда в Пикардии, о вступлении ее мужа во владение его французским леном и поздравлял ее с таким поворотом событий. О Гае не было сказано ни слова, за все эти годы она не получила ни единой весточки о нем — до вчерашнего дня, когда прискакавший герольд сообщил, что лорд де Жерве сопровождает ее мужа, возвращающегося с победой и намерением воссоединиться наконец с женой.

Стоя за зубцами крепостной стены, она без конца вглядывалась в бесконечную белую равнину, пока в глазах не начало рябить. Дозорные со смотровых башен все равно бы заметили приближение гостей раньше ее, и звон колокола известил бы ее об этом событии, в каком бы уголке замка она ни находилась. Но она продолжала стоять, и свирепая метель забивала ей снегом глаза.

С восточной башни вдруг донесся пронзительный звон колокола; и через мгновение она и сама заметила слабое движение там, где небо сходилось с землей. Во дворе затрубил рог, послышался топот ног, цокот копыт, бряцание доспехов. Она перегнулась через парапет и увидела лорда Беллера, взбирающегося на коня. Как был в простом, но добротном шерстяном плаще — он помчался навстречу гостям, чтобы лично приветствовать их.

Магдален спустилась со стены, быстро миновала двор и через арку побежала к наружному выступу, мимо лачуги Сумасшедшей Дженнет. Старуха все еще жила здесь; хотя стены и крыша зияли провалами и вид у жилища был просто жалкий. Но, как и прежде, из дымохода валил дым, и в окне можно было разглядеть тусклое мерцание сальной свечи.

Времени, чтобы зайти к старухе у Магдален не было, и все же какая-то неведомая сила понесла ее туда. Отодвинув подвешенную на входе шкуру-полог, она ступила внутрь. Магдален время от времени навещала старуху, принося с собой что-нибудь съестное, иногда ей даже удавалось заставить ленивых замковых слуг сменить колдунье прогнивший камыш на крыше, но сейчас зловоние показалось ей таким нестерпимым, что пришлось зажать нос.

— Дженнет? — какое-то время Магдален ничего не могла разглядеть в темноте, но потом увидела, как на соломенном тюфяке что-то шевелится, — тебе плохо, Дженнет?

Узловатая рука вывалилась из-под грязного обрывка одеяла.

— Приведи мне капеллана, дитя мое. Кажется, сегодня пришло время и мне сойти в могилу, — старческий голос был скрипуч как несмазанные колеса. — Я хочу исповедаться.

Магдален всмотрелась в высохшее, сморщенное лицо. Она не представляла, сколько лет Сумасшедшей Дженнет, да та и сама едва ли знала это. Но сколько Магдален себя помнила, старуха все время занимала эту лачугу в углу внешнего двора, и всегда выглядела одинаково.

— Через час приедет мой муж, — услышала старуха голос девушки. — А с ним еще один человек. Ты можешь погадать мне, Дженнет, в последний раз погадать.

— Дай руку, — голос колдуньи прозвучал неожиданно живо — странно сочетался он с беззубым ртом старухи, чья голова с жидкими прядями седых и грязных волос и запавшими глазами больше походила на череп.

Магдален, секунду поколебавшись, подала ей руку. Скрюченная клешня схватила ее за запястье и перевернула руку ладонью вверх.

— Подними повыше свечу, я плохо вижу, — Магдален взяла с пола вонючую сальную свечу и посветила себе на ладонь. На минуту в холодном воздухе хижины повисла тишина, затем Дженнет вновь обессиленно упала на солому.

— Любовь, — шептала она, задыхаясь и кашляя, — любовь, много любви, любви мужчин, любовь и кровь на твоих руках, дочь Изольды.

— Откуда тебе известно имя моей матери? — холодея от ужаса, спросила Магдален. Ей самой ничего не было известно о матери, и уж точно никто в замке, кроме лорда Беллера, не знал ее имени.

— Пришли мне священника. Я хочу получить отпущение грехов.

Магдален еще немного подождала, надеясь, что Дженнет хотя бы немного разъяснит свои загадочные слова. Но тут до нее донесся пронзительный сигнал рога, возвестивший о прибытии мужа.

— Я скажу отцу Клементу, — обещала она старухе и вышла.

Выскочив наружу, она поспешила в донжон.

— А, вот и ты! — леди Элинор, раскрасневшаяся от хлопот и морозца, спускалась навстречу ей по лестнице. — Я с ног сбилась, разыскивая тебя.

Она спрятала выскользнувшую прядь волос под чепец: быть растрепанной леди Элинор не позволяла себе никогда.

— Я-то надеялась, что ты уже распорядилась положить в зале свежий тростник, но прихожу в зал и что же я вижу? Ничего не сделано, а с минуту на минуту уже прибудут гости.

— Прошу прощения, мадам, — Магдален посмотрела под ноги. — Я и в самом деле не подумала об этом. Но подстилка вообще-то еще вполне свежая, ей от силы будет три недели.

— Может быть, может быть, — пробормотала Элинор. — Но мне не хотелось бы оказаться недостаточно внимательной по отношению к гостям. Ты все приготовила в комнате мужа? Я распорядилась подготовить комнату лорду де Жерве и общую спальню для рыцарей и свиты, но заботиться об удобствах твоего мужа — твоя обязанность, как мне кажется.

— Да, мадам, совершенно верно, и я все это сделала, — сказала Магдален, откидывая башлык и открывая взору леди Элинор роскошные темные кольца волос, скрепленных изящным серебряным ободом. — Камин растоплен и греется вода, простыни и покрывала выстираны и заново расстелены, пол подметен.

— А одета ты достойно? — близоруко щурясь, спросила леди Элинор. Она была сейчас очень возбуждена. Она и представления не имела, как должна устраиваться свадьба, что вполне естественно для старой девы, но тем не менее ей хотелось, чтобы все прошло как нельзя лучше. Приезд жениха, разделенного с невестой на несколько лет войной, она рассматривала всего лишь как продолжение семейной жизни двух давным-давно обвенчанных супругов.

В ответ на ее вопрос Магдален сбросила плащ и осталась в платье из бирюзового шелка и в кремовой шапочке из парчи, отделанной королевским горностаем — знак принадлежности к королевской фамилии.

— Такой наряд подойдет, мадам?

— О да, конечно! — Леди Элинор выглядела удовлетворенной. Раз Магдален с такой охотой взяла на себя ответственность за самую щекотливую часть приготовлений, все должно пройти как нельзя лучше. — Мне придется отправиться на кухню. Что-то там не так с жареными лебедями, то ли поваренок не смазал маслом вертел, то ли они подгорели. Так что будь готова встретить гостей во дворе.

Магдален улыбнулась, глядя, как леди, которую она еще не так давно называла тетей, поспешила на кухню. Странно, что эти двое, столь властно и безапелляционно распоряжавшиеся ею в детстве, теперь оказались такими обычными людьми со своими недостатками и слабостями, маленькими пороками и добродетелями. Подозвав одного из слуг, Магдален распорядилась вызвать Сумасшедшей Дженнет капеллана, а затем поспешила к дверям большого зала, через которые прорывался ветер, разнося по полу тростник и раздувая дым из камина по всему помещению. Если ветер не изменит направления до вечера, то пиршество может быть основательно испорчено.

У подъемного моста вновь протрубил рог, и сердце ее бешено застучало. Через дальнюю арку она видела плац, на который въезжали три колонны всадников. На ветру реяли штандарты Ланкастеров, де Жерве и де Брессов. Во главе отряда скакал лорд Беллер с двумя почетными гостями.

Магдален по лестнице спустилась во двор, мимо пронеслись пажи с приветственными кубками в руках. Стоя на нижней ступеньке марша, она глядела, как вручались кубки и гости осушали их содержимое.

Эдмунд де Бресс был совершенно не похож на того мальчика, которого она запомнила, мальчика, который рвал ей на рассвете ноготки и целовал на празднике Мая. Он был теперь худ и жилист, лицо загорело, рот и подбородок были твердо вырезаны — как у взрослого мужчины, привыкшего командовать. Рыцарские шпоры и ремень, большой меч на поясе — все это необыкновенно шло ему.

Но глаза ее уже искали Гая. Тот почти не изменился, только волосы сейчас были коротко острижены. Голубые глаза, мощный торс, ослепительная улыбка — он смеялся над какой-то шуткой лорда Беллера — все было до боли знакомо. Следов горя, обрушившегося на него в последние дни пребывания Магдален в Хэмптоне, она в его лице сейчас не обнаружила.

Теперь пришел ее черед. Магдален подошла к лошади Эдмунда и взялась за стремена.

— Добро пожаловать, милорд, спасибо Господу за ваше благополучное возвращение и удачу в вашем предприятии.

Он взглянул на нее сверху вниз, тоже, казалось, отыскивая следы времени на ее лице.

— Благодарю, леди, — сказал он, и спешившись передал поводья оруженосцу, стоявшему тут же. Затем де Бресс поднес руку Магдален к губам.

— Помилуй, Эдмунд, разве так приветствуют жену! — Гай, спрыгнув с лошади, подошел к ним. Разве такой поцелуй ей нужен!

Взяв ее за голову, он поцеловал невестку в лоб.

— Извини его, душа моя, мы слишком много времени провели в обществе воинов, и несколько поотвыкли от хороших манер.

Он говорил чуть подразнивая, но ласково, как это умел только он один. Магдален на секунду растерялась: она так ждала его, а он не удосужился даже заметить, что она уже не маленькая девочка, а взрослая, красивая девушка. Неужели нужно разговаривать с ней все в той же манере?

Высокомерно кивнув Гаю, она вновь повернулась к мужу.

— Прошу в замок, милорд. — Она повела их по лестнице к входу в большой зал.

Гай шел сзади, уязвленный и озадаченный. Он так обрадовался, увидев ее, а встретил холодное высокомерие Плантагенетов! За последние годы у него было мало времени и поводов, чтобы вспоминать о ней. Кампания в Пикардии оказалась на редкость ожесточенной, и победа досталась очень нелегко. Встреча в Британии и многочисленные визиты оказались едва ли не более утомительными. Но, освободившись на время от своего основного ремесла — войны, Гай посчитал необходимым закончить дело, которое до известной степени считал своим долгом, — соединить руки двух своих бывших подопечных. И вот дочь Джона Гонтского встречает его так, будто он ей чужой. Гай прошел в зал, и тут его вниманием целиком завладела хлопотливая леди Элинор, которая была очень рада гостям — так редко кто-либо посещал их! — и считавшая своей обязанностью развлечь их светской беседой.

Эдмунд продолжал стоять бок о бок с Магдален, осушая один кубок за другим, храня неловкое молчание и злясь на себя, что не сумел как полагается приветствовать ее. Впрочем, она была его женой, а не какой-то там леди, за которой еще надо ухаживать и ухаживать. И не стоило Гаю де Жерве встревать со своими нравоучениями. Эдмунд был очень взволнован: ведь именно сегодня он наконец будет обладать женой, а это, считал он, последний шаг на пути превращения юноши в истинного мужчину, шлюхи тут в счет не идут. Волнение, смешавшись с досадой на себя и Гая де Жерве, вылилось в то, что он пил и пил, стараясь в вине, извлеченном из подвалов лорда Беллера, утопить свое раздражение.

Вино действительно развязало язык, а досада уступила место страстному желанию. Неожиданно, передав пустой кубок стоявшему рядом пажу, Эдмунд обратился к леди Элинор:

— Извините, миледи, но я бы хотел на время уединиться в своей комнате, чтобы переодеться и выйти к вам в более достойном виде.

— Да, разумеется, — заволновалась леди Элинор. — Я вас сейчас провожу.

— Меня проводит жена, — заявил он, и щеки его вспыхнули. — Это дело жены — провожать мужа в его комнату.

Магдален побледнела, затем покраснела, почувствовав, что сейчас на нее устремлены все взоры.

Чтобы скрыть собственное волнение, Гай де Жерве повернулся к камину и погладил огромного пестрого пса, который сразу стал ластиться к нему. Эдмунду следовало бы вести себя более деликатно, но что делать — он молод, хотя во Франции держался храбро и мужественно и не боялся померяться силой с кем бы то ни было. Теперь же молодых стоило оставить одних, чтобы они могли выяснить отношения и договориться о правилах совместной жизни — как это когда-то сделали Гай и Гвендолин. И все же Гай продолжал грустно смотреть в огонь и ласкать пса. Магдален, сделав чопорный реверанс, направилась под руку с мужем из зала. Оруженосец Эдмунда двинулся было за ними, но хозяин отмахнулся от него — скорее нервно, чем сердито — и парень застыл на первой ступеньке лестницы.

Магдален и Эдмунд поднялись вверх по лестнице к гостевой комнате на третьем этаже. Лорд де Жерве, как то приличествует титулу и возрасту, был определен в первую из комнат, и Магдален прошла мимо массивной дубовой двери в угловую комнату в конце коридора.

— Прошу, милорд, — она открыла дверь и отступила в сторону, пропуская его. — Надеюсь, вам здесь понравится.

— Закрой дверь, — сказал Эдмунд сипло.

Сердце Магдален бешено застучало. Закрыв дверь, она подошла к столику у очага. — Позвольте налить вам вина?

— Да, спасибо, — он взял чашу, отпил и приставил ее к губам Магдален. — Выпьешь со мной?

Магдален для приличия смочила губы, затем отвернулась и нашла воды из кувшина в медный таз. — Не желает ли милорд умыться?

Голос у нее стал низким, глухим, неузнаваемо изменившимся от волнения. Эдмунд снял шлем и швырнул его на подоконник.

— Помоги снять кольчугу.

Не прожив вместе и дня, они все же были супружеской парой, и каждый знал свои обязанности. Тело ее господина, сражавшегося за ее безопасность и благополучие, было предметом ее заботы. Она помогла Эдмунду стащить кольчугу, стеганую кожаную фуфайку, холщевую рубашку, башмаки и плотно облегающие ноги штаны. После этого она обмакнула в теплую воду кусок материи и застыла в нерешительности. Теперь полагалось обтереть тело мужа, но как это делается, она не представляла, а потому протянула влажную тряпку Эдмунду. Он, тоже нерешительно, взял ее и тщательно обтерся. Магдален подала полотенце. Оба были немы от крайнего смущения, впервые участвуя в подобном ритуале.

Нельзя сказать, что вид обнаженного мужского тела был для Магдален вновинку. В жаркие дни солдаты из гарнизона купались прямо голышом в речке у боковых ворот или просто обливались водой прямо на дворе. В этот двор девочке, конечно, ходить было запрещено, но кто может удержать скучающего в одиночестве ребенка? А в Хэмптоне она не единожды видела в соседней деревне дурачка Джека — тот ходил голый, похожий на стриженую овцу, и никому не приходило в голову сделать ему замечание. Но близость обнаженного тела Эдмунда в уединении этой маленькой комнаты совершенно парализовала ее, и она только старалась не смотреть на него. И все же она не могла не заметить его крепкого телосложения, юношеской гибкости, мускулов, вздувшихся на руках и ногах.

Все время, прошедшее со дня венчания, Эдмунд вел жизнь воина. Ему приходилось спать в канавах и в стогу, в замках и аббатствах, изнеможение порой сваливало его с ног прямо в воротах захваченного города, и он погружался в глубокий сон посреди раздетых трупов, горящих зданий, воплей насилуемых и стонов раненых. Он видел, как людей забивают насмерть дубиной и закалывают мечом, и убивал и закалывал. Он сражался один на один с противником, подчас не имея в руках ничего, кроме ножа, он познал вкус крови и хмельную радость побед. Ему доводилось быть свидетелем пыток, безжалостной резни, неправедного суда, хладнокровных экзекуций, и все это он воспринимал как неизбежную сторону своего ремесла, ибо ему от рождения суждено было оставаться воином, до тех пор пока Бог бережет его.

У него было много женщин за это время, по большей части — шлюх. Исключая одну… Но об этом он старался не вспоминать. Он уже покаялся, исполнил епитимью и получил отпущение грехов, так что можно не волноваться. Но он совершенно не имел представления, как следует вести себя с девственницей и знатной леди, а потому испытывал неудобства в обществе этой изящной, гибкой и молчаливой девушки. Ее присутствие заставляло его трепетать, а все потому, думал он, что это — его жена. Жены не шлюхи, и их уступчивость господину — совсем иное, чем уступчивость, купленная лестью или за звонкую монету.

Отвернувшись от него, Магдален чрезмерно аккуратно сложила полотенце, тем самым как бы подчеркивая, что ее обязанности теперь исчерпаны…

— Магдален!

Голос позади ее был хрипл, но страстен, рука, положенная на плечо — тверда. Он повернул ее к себе, и в глазах, ярко-голубых, как у дяди, она прочла ярость страсти, и задрожала, как котенок, до срока оторванный от живота матери-кошки. Перед лицом этой необузданной силы, перед натиском могучего тела воина она ощутила себя безнадежно хрупкой. Она вспомнила, как обращался с леди Гвендолин Гай де Жерве: мягкие речи, нежные прикосновения и легкие поцелуи. Откуда ей было знать о годах страстной любви между Гвендолин и ее мужем, когда оба были по-юношески здоровы и полны сил, и в бесконечных слияниях могучее тело Гая изливало свою страсть в нежное и хрупкое тело Гвендолин? Магдален ничего этого знать не могла, но ей так хотелось увидеть хоть каплю нежности в глазах этого незнакомого и пока что чужого мужчины!

Эдмунд же, дернув, привлек ее к себе, одной рукой обхватил ее талию, а другой резко поднял ее лицо к своему рту. Она ощутила вкус вина на его ищущем языке. Он прижал ее так сильно, что груди стало больно. Магдален уже не боялась. Безразличие и усталость заменили ей все чувства. Нет смысла противиться тому, что с ней должно произойти в ближайшие несколько минут. Однажды ведь это случается с любой женщиной, если только она не решит постричься в монахини или остаться, как леди Элинор, старой девой, содержанкой у своего брата или иного родственника.

Она упала на кровать, придавленная его телом, и ощутила, как его рука под платьем судорожно стискивает ее бедра. Она чуть приподнялась, пытаясь подобрать сбившуюся юбку и с ненавистью ожидая конца этого кошмара, хотя, наверное, эта рука и этот человек вовсе не хотят сделать ей больно.

Просто он не умел по-другому. Ему и в голову не приходило, что с ней надо обращаться не так, как с прочими женщинами, с которыми он имел дело. Он не знал, что можно иначе.

Когда все кончилось, он откатился от нее и мгновенно провалился в тяжелый сон — естественное для молодого человека следствие недельного путешествия верхом, сегодняшнего чрезмерного возлияния и усталости от совокупления.

Магдален с легким стоном вытянула ноющее тело и устремила взор в потолок. Свечи не были зажжены, и зимний полумрак оживляли только красноватые отсветы горящего камина. Платье задралось, и жесткий валик из юбок резал поясницу. Магдален наконец нашла в себе силы, осторожно выбралась из постели и расправила юбки. На простыни, где она только что лежала, осталось яркое красное пятно. «По крайней мере он получит неопровержимое доказательство невинности жены,» — подумала она, направляясь к двери и морщась от боли при каждом шаге. Тихо отдернув щеколду, она выбралась в коридор и со вздохом облегчения закрыла за собой дверь. И тут обида, жалость к себе, какая-то безысходность затопили ее сердце, и слезы неудержимо хлынули из глаз. Прижавшись к каменной стене, она опустилась на пол, и зарыдала.

Гай де Жерве поднимался по лестнице, хорошо зная дорогу к своей комнате еще по прошлому визиту. Он уже собирался открыть дверь, как вдруг услышат всхлипывания. Он оглянулся и тут заметил в конце коридора маленькую фигурку, белый чепец и горностаевая накидка сверкали в свете факела. На миг ему показалось, что это брошенная на пол сломанная кукла, но тут же понял, что это Магдален. Он быстро зашагал, почти побежал к ней, но Магдален уже отпрянула от стены, медленно встала и двинулась к лестнице.

— Магдален! — он поймал ее руку, когда она попыталась отстранить его и пройти мимо. — Что с тобой, Магдален? Что произошло?

Она отрицательно покачала опущенной головой, не поднимая заплаканных глаз.

— Ничего особенного, милорд. Я пойду в свою комнату, если вы позволите, — она медленно высвободила руку.

На секунду он задержал в своей ладони ее хрупкие пальчики, пытаясь заглянуть ей в глаза, хотя все итак было ясно. Случилось то, о чем он заставлял себя не думать, когда Магдален с тоской в глазах, но решительно вышла из зала вместе со своим супругом.

Теперь Гай, провожая ее взглядом, увидел на накидке ярко-красное пятно. С губ у него слетело проклятье в адрес Эдмунда де Бресса, но тут же Гай раскаялся. Эдмунду никто не объяснил, как ведут себя с молодой женой, и в этом виноват прежде всего сам де Жерве. Хотя излишняя чувствительность — обуза для воина, и было бы странно развивать в молодом человеке, которому до конца жизни придется глядеть смерти в лицо. «Нет, все уладится естественным путем. Перемелется, мука будет. Так было и у нас с Гвендолин,» — решил Гай и пошел в отведенные ему покои.

Магдален добралась до комнаты, которую все еще делила с теткой, и стала сдирать с себя измятую одежду.

— Приготовь мне вымыться, Эрин, — коротко приказала она служанке.

— Да, миледи, — присела в реверансе Эрин. — Но сперва я, с вашего разрешения, помогу вам раздеться.

— Да, будь добра. — Магдален прекратила борьбу с кружевами и крючками, предоставив все проворным пальцам служанки.

— О, миледи, у вас кровь на накидке! — с досадой воскликнула Эрин. — А ведь до месячных еще далеко.

— Вот именно, что далеко, — вяло сказала Магдален. — Унеси платье и накидку и застирай их до блеска. Было бы очень жалко лишиться такого красивого наряда, надев его всего лишь в третий раз.

Эрин прикусила язык и воздержалась от дальнейших замечаний. Она сама уже не раз побывала в объятиях здоровяка-конюха, слуги сэра Беллера, и уж конечно, быстро сообразила, почему у госпожи запачкана накидка. Супруг, победоносно вернувшийся с войны, одержал еще одну победу — о чем тут еще спрашивать?

Магдален вымылась перед камином, и горячая вода размягчила ее тупо ноющее тело. Кровотечение остановилось, так что речь шла не более чем об обычных последствиях, сопровождающих утрату невинности. Только почему-то ей показалось, что Эдмунд де Бресс, в общем-то, так и не овладевал ею, так и не познал ее толком.

Поглощенная этой мыслью, она дала Эрин обтереть себя и выбрала для праздничного пира платье из золотистого бархата и парчовую накидку, подбитую мехом. Герцог Ланкастер щедро одарил дочь приданым после свадьбы — этого нельзя было отрицать. Вот только поводов надевать наряды за все это время так и не представилось.

Затянув платье и спрятав волосы под изящный чепчик, она решительно направилась в спальню Эдмунда. Тот еще спал, когда она вошла, но, когда дверь, хлопнув, закрылась, зашевелился.

— Милорд, давно пора вставать и одеваться на пир, — она подошла к кровати, голос ее звучал холодно и строго.

Эдмунд застонал — голова гудела с похмелья. Протерев глаза, он глянул на девичью фигурку у кровати, и все вспомнил. Он потянулся к ней, собираясь вновь затащить ее в кровать, но она резко оттолкнула его руку.

— Милорд, я только что вымылась и оделась на пир, и дважды не собираюсь этого делать. Вам позвать оруженосца?

Эдмунд сел и тут заметил пятна крови на простыне. Почесав в затылке, он посмотрел на Магдален.

— Этого следовало ожидать, — сказала она сухо. — Так бывает, когда девушка лишается невинности.

— Да, я знаю, — он нетерпеливо приподнялся в постели. — Иди ко мне, я хочу еще, дорогая.

Она отодвинулась.

— У меня после вас рана, и надо подождать, пока она заживет.

Эдмунд выглядел испуганным.

— Рана? Но мне никто никогда ни о чем таком не говорил.

— Значит, вам просто не приходилось иметь дела с девственницами, — все так же сухо возразила она. — Я позову оруженосца.

— Мне бы хотелось, чтобы ты спала со мной в этой комнате, — сказал он нерешительно, чувствуя, что робеет от ее холодной официальности. — Но я заметил, что твоих вещей здесь нет.

— Как будет угодно милорду, — ответила она, и скользнула к двери. — Я вернусь, когда вы оденетесь, и мы спустимся в зал.

Этой ночью и все последующие она спала рядом с мужем в их супружеской постели.

Магдален ерзала по бархату скамьи, измученная жарким августовским солнцем. Выходка мужа очень занимала и беспокоила ее. С того январского дня в замке Беллер его страсть только росла и стала в последнее время похожа на наваждение. Он по-прежнему был необуздан и неразборчив в выборе момента для ее удовлетворения. Хотя его страсть не воспламеняла Магдален, она и не была ей отвратительна. Эдмунд был ее мужем, и не только не хуже других, но даже и лучше многих, если внимательно присмотреться к окружающим. И хотя занятия любовью не доставляли Магдален особого удовольствия, Эдмунд во всяком случае стал гораздо осторожнее и старался не причинять ей невзначай боли. «Но, — подумала она, — при всей горячности и необузданности в спальне, в делах, касающихся рыцарской чести и воинского долга, Эдмунд всегда остается трезв, хладнокровен и крайне редко выходит из себя. Так что же могло случиться теперь?»

Ее взгляд блуждал по арене, где все было подготовлено для финальной схватки. Все рыцари, участвующие в сражениях первых двух дней, могли принять участие в этом турнире, подключившись к одной из двух команд. В течение всего дня она надеялась, что Гай де Жерве попросит у нее разрешения защищать ее цвета, и для такого случая держала в рукаве шелковый платок. Но после всего что произошло, она уже не сомневалась, что на такую просьбу со стороны Гая рассчитывать не приходится.

В палатке Эдмунда Гай задумчиво глядел на молодого человека.

— С чего тебе вздумалось вести себя столь опрометчиво?

Эдмунд сжал губы.

— Это был вопрос чести, сэр, — его оруженосец тем временем втирал масло в правую, рабочую руку, пострадавшую от яростных ударов мечом во время поединка. Он поиграл мышцами: надо было восстановить их подвижность к началу боя.

— Объясни! — сказал Гай с внезапно прорвавшимся раздражением, для которого были все основания. Жиль де Ламбер через жену приходился свойственником семейству де Боргаров, и именно об этом Гай шептал Джону Гонтскому. Уж не хотел ли этот рыцарь специально затеять ссору с мужем дочери Ланкастера?

Эдмунд помрачнел, злясь на этот вопрос, но отмолчаться было невозможно. Герцог Ланкастерский — его сюзерен, а Гай де Жерве — не только полномочный представитель герцога, но и его, Эдмунда, опекун в течение многих лет. Обругав оруженосца — что для него было совершенно свойственно, Эдмунд выгнал его из палатки.

— Сьёр де Ламбер заявил мне, что де Брессы породнились с выродком, — выпалил он, задыхаясь. — Тем самым задел честь и мою, и моей жены.

Гай кивнул. Именно это он и предполагал. Длинная тень де Боргаров наконец-то настигла и их.

— Что же ты ему ответил? — спросил он спокойно.

Эдмунд вновь закипел от ярости:

— Я заявил, что он лжец. После этого оставалось только решить спор при помощи оружия.

Все так: и сражение это должно было завершиться смертью или увечьем одного из бойцов. Де Жерве нахмурился. Эдмунд показал, что он сильнее и искуснее, но преимущество не было подавляющим. Если бы им разрешили сражаться без правил, кто знает, чей меч оказался бы более удачливым? И тогда… тогда Англия и Франция были бы вновь ввергнуты в кровавую пучину войны.

В это мгновение в палатку ворвался паж из свиты Ланкастера.

— Сьёр де Бресс? — спросил он, отвесив поклон.

— Что еще? — Эдмунд насупил брови от такой бесцеремонности.

— Я по поручению его светлости герцога Ланкастерского, — сказал паж.

Гай догадывался, что за известие принес посланник Джона Гонтского, и приготовился к бурной сцене.

— Его светлость запретил сьёру Эдмунду де Брессу принимать участие в последнем сражении, — объявил паж. — А также запрещает присутствовать за трапезой в главном зале Савойского дворца в течение трех дней.

Эдмунд побледнел. Паж, выполнив поручение, отступил на шаг и снова поклонился.

— Я ни за что не соглашусь с этим! — взорвался Эдмунд.

— Не будь дураком больше, чем ты есть, — посоветовал Гай. — Это более чем легкое наказание за твое непослушание во время турнира. И, вообще, не принимай все это близко к сердцу.

Когда Гай с пажом вышли из палатки, взбешенный Эдмунд взревел. На чем свет стоит понося своего оруженосца, он чуть было не ударил его, когда тот, не на шутку перепуганный, вбежал в палатку.

— Помоги мне! — заорал Эдмунд, указывая на кольчугу.

— Но… заключительное сражение, милорд, — запинаясь, пробормотал изумленный оруженосец. — Оно начнется через какую-нибудь четверть часа.

— Оно начнется без меня! — прошипел де Бресс, все еще белый от злобы и унижения. Как он объяснит свое отсутствие на ристалище жене? Та наблюдает за боем и ждет своего рыцаря, предвкушая, как будет им гордиться по окончании турнира. Но затем она узнает… Все узнают о том, что он наказан, и тогда… как же тогда она устыдится его!

Теперь щеки его побагровели от гнева.

— Коня! — приказал он отрывисто, застегивая плащ, накинутый поверх кожаной безрукавки. Раз ему запрещено принимать участие в заключительной схватке, он покидает турнир!

— Мне следовать за вами, милорд? — спросил оруженосец.

— Нет, я еду один, — и Эдмунд пришпорил лошадь. Она стрелой помчалась прочь от арены, заполненной скрежетом и звоном стали и криками толпы. Эдмунду хотелось как можно скорее покинуть место своего позора.

В ту же секунду два человека в коричневых куртках с кинжалами за поясом и увесистыми дубинками в руках отделились от массивного ствола букового дерева, что росло позади палатки де Бресса, вскочили на лошадей которые были привязаны всего в нескольких ярдах и помчались вслед за Эдмундом. Тот несся в направлении леса. Он был слишком подавлен, чтобы думать об опасности, поджидавшей его в лесу, в этом прибежище всякого сброда: беглых вилланов, мелких воришек и беззастенчивых убийц и прочего люда, которым кишела тогда вся страна. Только в лесу он услышал, как трещат ветки за его спиной, сзади кто-то ехал. Им овладело беспокойство, и с широкой протоптанной дорожки, покрытой пятнами солнечного света, он свернул на узенькую тропинку, которая вела в чашу. И тут же справа из-за дерева на него налетел всадник, и ударом кинжала рассек его кожаную куртку. Эдмунд, мысленно проклинал себя за то, что не надел кольчуги, выхватил меч, и парировав второй удар, сбросил убийцу с лошади. Но в то же мгновение из-за куста выскочил второй — конь де Бресса рухнул, с перерезанными сухожилиями. Эдмунд едва успел соскочить. Бандиты — один с кинжалом, другой с огромной палицей — кинулись на него. Не успев отбить очередной удар, Эдмунд пошатнулся, кровь залила глаза. Из груди у него вырвался хриплый вздох, и он понял, что проиграл. Прижавшись к стволу, он из последних сил отбивал удары суковатой палицы, пока меч не выпал из рук и густая тьма не заволокла глаза.

Магдален тщетно высматривала на арене черно-золотой плащ мужа с вышитым соколом — фамильным гербом де Брессов — на спине. Его нигде не было. Зато она увидела серебристо-голубой плащ де Жерве, и тотчас же забыла об отсутствии мужа, всецело поглощенная переживаниями за Гая. Несмотря на ее уничижительные оценки рыцарских турниров вообще, она сейчас следила за турниром внимательно и осталась необыкновенно довольной, когда к концу схватки Гай оказался одним из немногих рыцарей, кто продолжал восседать на коне.

Перегнувшись через ограду, она бурно хлопала в ладоши, всячески стараясь привлечь его взгляд. Когда Гай поскакал к герцогу, чтобы выразить свое почтение, Магдален торопливо выдернула вторую розу из вазы, собираясь кинуть ему цветок, но в спешке уколола палец, так что шип попал под ноготь. Вскрикнув, она попыталась вытащить шип, и момент был упущен. Гай уже получил поздравления от своего сеньора, и теперь дамы из ложи одаривали его улыбками и цветами. Роза выпала из рук Магдален, когда она увидела, что внимание рыцаря явно приковано к одной из них. Из-под опущенных ресниц Магдален украдкой наблюдала, как изящно обменивались любезностями Гай де Жерве и леди Мод Уазефорд. Мод ненамного старше Магдален, но уже успела овдоветь. Герцогиня Констанция, благосклонно улыбаясь, смотрела на Гая и Мод, и Магдален поняла, что тут дело не обошлось без участия герцогини. Она взирала на обеих женщин почти с ненавистью.

Гай заметил недовольную гримасу на ее лице, но приписал это отсутствию на арене Эдмунда. Для леди, чей супруг по непонятной для нее причине не принимал участия в турнире, успех другого едва ли мог быть приятен. Однако сообщать ей о решении герцога раньше, чем Эдмунд сочтет это необходимым, было не в правилах де Жерве. В конце концов муж сам должен поставить в известность свою жену. Успокоив себя такой мыслью, Гай поскакал к своему шатру, чтобы снять тяжелые доспехи.

Магдален же ждала мужа, с которым собиралась ехать в Савойский дворец. Турнир проходил на полях Вестминстера, и толпа народа быстро редела — все спешили добраться до дома пока не стемнело. Герцогиня, решив, что Магдален дожидается мужа, уехала вместе со свитой герцога и теми дамами, чьи рыцари не принимали участия в турнире.

А Магдален все ждала и ждала. Два оруженосца из ее свиты старались не показывать ей своего волнения, хотя тени от кустов и деревьев становились все длиннее, а за частоколом людей уже почти не осталось.

В конце концов терпение ее лопнуло, и она послала одного из оруженосцев в шатер мужа, а сама осталась в ложе, беспредельно возмущенная такой невежливостью со стороны супруга-рыцаря.

Оруженосец с удивлением обнаружил, что палатка де Бресса пуста. Вокруг царила суматоха — слуги разбирали шатры, сворачивали штандарты, складывали все это на повозки. Самих же участников сражения уже не было. Оруженосец призадумался. В его обязанности входило сопровождать леди в отсутствие лорда. За самовольное отбытие вместе с госпожой ему бы не поздоровилось — господин его был короток на расправу, но в то же время его долг подсказывал ему, что леди нужно доставить домой, пока не стало совсем темно. И тут парнишка увидел милорда де Жерве, выходящего с кубком в руке из шатра, и страшно обрадовался: этот господин был патроном де Бресса и мог дать совет, что делать в такой ситуации.

Де Жерве, выслушав сбивчивый рассказ парнишки, покачал головой и приказал ему сообщить леди Магдален, чтобы она ждала в ложе, пока он за ней не придет. Допив вино, Гай передал кубок своему оруженосцу и двинулся к ложе герцога. Ему было яснее ясного, что Эдмунд в порыве уязвленной гордости ускакал куда глаза глядят, и забыл обо всем на свете, в том числе и о жене. Поступок совершенно понятный для юноши, который считает себя несправедливо обиженным. Но что-то насторожило Гая: такое поведение не очень характерно для Эдмунда — все-таки де Жерве дал хорошую школу своему племяннику.

Гай нашел Магдален в состоянии крайнего гнева, который она, проявляя редкое чувство сарказма и своеобразного черного юмора, тут же излила на него, будто именно он был во всем виноват.

Гай терпеливо дождался, пока иссякнет поток ее филиппик, и спокойно заметил:

— Если вы все сказали, мадам, то я предложил бы вам тронуться в путь. Темнеет.

— Но где же Эдмунд? — спросила она, чуть остыв от его тона. — Не понимаю, как он мог так поступить?

Гаю пришлось поведать ей о наказании Ланкастера.

— Ваш муж сильно расстроен, мадам. Неудивительно, что в таком состоянии он забыл обо всем на свете.

— Ничего, пусть еще хоть раз попробует позабыть обо мне! — мрачно пообещала Магдален, когда де Жерве подсаживал ее на лошадь. — И если ему запрещено спускаться в главный зал, то мне — нет. Так что я присутствую на ужине, а где будет ужинать он, меня не касается.

— Жене лорда не стоит так себя вести, — заметил Гай, но в голосе его она не услышала упрека. Эдмунд, безусловно, поступал некрасиво, а потому имело смысл немного его проучить.

— Почему он хотел сражаться со сьёром де Ламбером до конца? — спросила она вдруг, когда в сопровождении двух своих пажей и оруженосца Гая они выехали на дорогу.

Гай пожал плечами.

— Юношеская ссора, которой совсем не место на подобном турнире. Их обоих необходимо было поставить на место.

— Но де Ламберу разрешили участвовать дальше в турнире. — Ее гнев утих, однако теперь она переживала за Эдмунда, с которым обошлись явно несправедливо.

— Разрешили, — согласился ее спутник. — Если вам интересно почему, можете спросить об этом у герцога, что до меня, то я не рискую пускаться в объяснения.

Утолил ли он ее любопытство? А если да, то до какой степени? Остается надеяться, что Эдмунд, перебесившись, придумает какую-нибудь убедительную историю на тот случай, если она пожелает выяснить у него обстоятельства ссоры. Де Бресс был теперь также посвящен в тайну ее рождения, но если бы она узнала об этом и о том, что Эдмунд уязвлен самой мыслью о незаконности ее рождения, это нанесло бы величайший удар по ее самолюбию.

Они уже достигли того места, где дорога круто поворачивала влево. Обочина здесь поросла лавром и ежевикой, и пряный запах лавра висел в вечернем воздухе, смешиваясь с испарениями согретой за день земли.

И вдруг как из-под земли перед ними выросли шестеро дюжих молодцев в кожаных куртках, домотканых штанах и крестьянских башмаках. Вооруженные ножами, дубинками, разбойники кинулись на всадников, явно намереваясь перерезать животным сухожилия. Гай и его оруженосец, вооруженные мечами и кинжалами, тут же ринулись в бой. Но бедные пажи, у которых были только кинжалы, с трудом уклонялись от убийственных ударов тяжелыми дубинками. Мальчишки лишь отгоняли разбойников от себя, стараясь, чтобы их не стащили на землю. Гай хладнокровно орудовал мечом, успев отметить про себя, что нападавшие ведут себя странно, — они пытаются вывести из строя лошадей, а не поразить всадников. Гай был уверен в победе. Хотя разбойников было шестеро, а их четверо, тем не менее эти четверо обучены военному делу, а двое из них — Гай и его оруженосец — вооружены мечами. Такой исход был почти наверняка равнозначен для нападавших самоубийству, и действия их вновь показались Гаю непонятными.

Одна из лошадей с шумным ржанием упала, но Дик, так звали пажа, успел соскочить с нее, угрожающе размахивая кинжалом. Секундой позже тяжелая дубина с хрустом опустилась на запястье мальчишки. Дик закричал, и тут же голова его противника разлетелась как ореховая скорлупа на две части под ударом меча де Жерве.

Магдален, стараясь сдержать испуганно дергавшуюся лошадь, лихорадочно соображала, что ей делать. У нее был с собой лишь маленький, украшенный драгоценными камнями кинжал, но как его можно употребить, когда противник стоит на земле, она не представляла. Разбойники, казалось, не замечали ее, как вдруг один из них бешеным прыжком вскочил на лошадь сзади нее. Злобно выругавшись, он одной рукой обхватил Магдален, а другой хлестал кобылу веткой ежевики. Животное стремглав понеслось по дороге.

Так вот ради чего все это было задумано! Вот почему разбойники стремились перерезать именно лошадей — без них спутники Магдален не смогли бы прийти ей на помощь! Вероятно, этому сброду очень хорошо заплатили, если они рискнули напасть на противника, прекрасно понимая, что кому-то из них неизбежно придется сложить голову в этой схватке.

Мгновение потребовалось Гаю, чтобы понять все это, и столько же, чтобы разъяриться на самого себя. Уж кому-кому, а ему-то следовало быть начеку. Де Боргары еще днем показали, что у них длинные руки, и следовало проявить большую осторожность. Де Жерве развернулся, чтобы пуститься в погоню, но тут один из нападавших уцепился за поводья и начал хлестать лошадь колючей веткой. Животное ржало от страха и боли, а драгоценные секунды летели.

Тем временем Магдален, ошеломленная происшедшим и окаменевшая от страха, не дыша, замерла в седле, с отвращением ощущая горячее, потное тело бандита позади себя; тот крепко держал девушку, пытаясь одновременно вырвать у нее из рук поводья. Лошадь Магдален была резвой, не то что ее прежняя кобыла по кличке Озорница, и Магдален с ужасом подумала, что через несколько минут их уже никто не сможет догнать и никто не придет ей на помощь.

В порыве отчаяния, придавшего ей силу, она ударила что есть мочи локтем под ребро разбойнику и, со злобным удовлетворением услышав его короткое шипение, поняла, что хватка его явно ослабела. Тогда Магдален повторила удар, целясь в живот, и когда он охнул и на секунду выпустил ее, она плохо соображая, что и зачем делает, оттолкнулась от стремян, подпрыгнула, ухватилась за ветку дерева и повисла на ней. Лошадь промчалась вперед, но ее седок, придя в себя, натянул поводья. «Сейчас он вернется и схватит меня», — решила Магдален и, спрыгнув на землю, кинулась в чащу. Но она увидела Гая: он спешил ей на помощь. Шея его коня была сильно изранена, удила — в пене, глаза — навыкате. Гай несся прямо навстречу бандиту. Тот же слишком поздно заметил поднятый меч Гая. У него не осталось времени даже на молитву. Последнее, что он успел увидеть в этой жизни, это ярко-голубые глаза, рукоятка меча, сжатая двумя руками и сверкающее лезвие. Мгновением позже голова бандита летела в кусты.

Магдален все еще стояла на обочине. Ей казалось, что весь мир заполнили умирающие люди и лошади. Но ей потребовалось лишь несколько минут, чтобы очнуться и понять: все люди из ее свиты живы. Только упавшая лошадь безуспешно пыталась подняться с земли, а у ствола дерева, привалившись к нему, постанывал, держась за сломанное запястье, паж.

Подъехал Гай, засовывая в ножны окровавленный меч. Он спешился.

— У тебя на редкость сообразительная головка, милая моя, — улыбаясь сказал он. — Но теперь можешь успокоиться — с этими все кончено.

Судорожно всхлипывая, она бросилась ему на грудь. Сразу же почувствовав жар ее тела, его гибкость и податливость, Гай попытался отстраниться, но Магдален, цепляясь за него, дрожала как осиновый лист, и он уступил. Его руки сомкнулись у нее за спиной, и рыдания девушки мало-помалу начали стихать.

— Пойдем, у нас нет времени на слезы, Магдален, — сказал он, приходя в себя и все-таки отталкивая девушку. — Ты замечательно себя вела, но нужно торопиться в Савойю. Дику необходима помощь врача.

Взяв свою лошадь под уздцы, он подвел ее к двум другим уцелевшим лошадям. Нагнувшись к пажу, Гай приветливо потрепал раненого мальчика по щеке, потом перевязал ему руку платком и помог взобраться на лошадь впереди оруженосца. Магдален надо было сходить за своей кобылой, стоявшей в стороне, но при мысли об обезглавленном трупе ей стало дурно. Гай, казалось, понял ее состояние и сам отправился за лошадью.

— Ты в состоянии ехать сама? — спросил он минутой позже, когда все были готовы к отъезду. Голос его был так спокоен и мягок будто совершенно ничего не случилось.

Магдален задумалась. Если она скажет нет, Гай посадит ее впереди себя. Но она чувствовала, что ему этого не хочется — и знала почему.

— Да, вполне, милорд, — гордо вскинув голову, ответила она.

Ее тон был таким церемонным, что на какой-то момент Гай готов был презреть все условности, усадить ее на свою лошадь, как часто делал это в прежние времена их простых и естественных отношений — взрослого и ребенка. Но те времена давно прошли, и Магдален ныне казалась ему воплощением искушения. Он не знал, когда и как это случилось, и надо было с этим считаться.

— Поистине вы храбры, как все Плантагенеты, Магдален Ланкастерская, — холодно объявил он и помог ей сесть на лошадь.

Магдален такой комплимент не показался достаточным вознаграждением. Но дело было не в том: в те секунды, когда она пробыла в объятиях Гая, Магдален отчетливо понимала, что жаждет близости с ним. Но сейчас приходилось довольствоваться хотя бы тем, что он рядом, и она произнесла в ответ какую-то любезность.

4

Сидя за высоким столом в большом сводчатом зале Савойского дворца, Магдален тщетно высматривала Гая. Сразу по приезде он проводил свою подопечную до ее комнат и сдал на руки служанкам, посоветовав на прощание выпить для восстановления сил немного вина. Совет благоразумный, но она чувствовала себя ребенком, выставленным за дверь; казалось, никто не подумал о том, что в драме, разыгравшейся после полудня, и она принимала участие. От Эдмунда по-прежнему не было никаких сообщений, и только его оруженосец с некоторой тревогой сообщил ей, что его господин уехал без сопровождения как раз в тот момент, когда на арене объявили последнюю схватку. Магдален послала к герцогине одного из своих пажей с просьбой разрешить ей не участвовать сегодня вечером на званом обеде. В ответ пришел отказ, но не от герцогини, а от Джона Гонтского, который настаивал на ее непременном присутствии в высшем обществе. Магдален оставалось только предположить, что герцог хочет лишний раз подчеркнуть: Эдмунд находится в опале, и тем самым заставить ее в одиночестве присутствовать на вечере.

Все это никак не способствовало хорошему настроению. Магдален ничего никому не сказала о том, что случилось на дороге, хотя вполне могла воспользоваться этим предлогом, чтобы не участвовать в обеде, ведь даже герцог пошел бы в этом случае на попятную, учитывая ее состояние после пережитого. Она прикидывала и так и этак и пришла к выводу, что ее собирались похитить, чтобы потом потребовать выкуп — обычное по тем временам преступление. С тех пор как бесконечный конфликт между Англией и Францией приучил значительную часть населения обеих стран жить в состоянии войны, банды разбойников и наемников, оказывавшихся во время перемирий без дела, наводняли дороги, леса и проселки обоих королевств.

Его светлость, однако, руководствовался исключительно соображениями этикета. Гай в свою очередь не стал делать большой проблемы из отсутствия Эдмунда и поднимать тревогу, и Ланкастер сидел сейчас погруженный в задумчивость, изредка посматривая на прямую и неподвижную фигуру дочери. Стул слева от нее был пуст, и Магдален даже не пыталась завести разговор с кем-либо. Несмотря на надменную неподвижность и выражение раздраженности на лице выдававшие в ней представительницу рода Плантагенетов, внимательный наблюдатель мог бы заметить, как пробивается в ней страстность, унаследованная от матери. Одного взгляда на ее хорошенькое личико и изящные формы тела было достаточно, чтобы мужчина пришел в трепет. Тем не менее кое-что делало ее непохожей на Изольду, а именно прямота и честность; и это хоть в какой-то степени примиряло с ней Джона Гонтского.

Магдален нервничала и, сама того не замечая, крошила тонкими пальцами кусок пирога с гусятиной. На все попытки вовлечь ее в разговор она отвечала односложно и вновь погружалась в свои размышления. Для нее не было секретом, что леди из свиты герцогини недолюбливали ее. Детство, которое она провела как затворница, не считая каких-то пяти месяцев счастливого пребывания в доме де Жерве, сделало ее замкнутой и не расположенной к откровенности. Кроме того, она терпеть не могла сплетничать и перемывать кости отсутствующим — а это было главным занятием женщин двора. Наконец, и это главное, превращение никому неведомой девушки из далекого замка в дочь его светлости брата короля, так и не было до конца переварено придворными, и они так и не смогли заставить себя обращаться с ней с той же почтительностью, что и с другими детьми Ланкастера — дочерьми Элизабет и Филиппой и наследником, юным Генри Болинброком, хотя открытое пренебрежение не рисковали выказывать. История ее жизни и происхождения давала повод для самых фантастических предположений придворным его светлости.

В последнее время к этому добавилась еще одна напасть — Магдален становилась все красивее — и дамы, замечая, какие пламенные взоры бросали на дочь Изольды де Боргар их мужья, братья и сыновья, возненавидели ее. Сама же Магдален, казалось, была равнодушна к жадным взглядам, устремленным на нее, к торопливой готовности подать ей руку, когда она садилась на лошадь, поднять упавшую на пол перчатку, предложить для украшения волос «случайно» сорванный на поляне цветок. Все это вызывало бешеную ревность придворных дам, но об этой причине их неприязни Магдален не догадывалась. Как никто не догадывался, что для дочери Джона Гонтского существует только один мужчина, и этот мужчина вовсе не ее муж.

Магдален отпила еще глоток вина и пристально осмотрела зал. Камергеры распределяли вновь прибывших по столам в соответствии с их титулом, и гости пробивались к своим местам, расталкивая снующих туда-сюда слуг, разносивших блюда, полные огромных кусков дымящегося жареного мяса; это было мясо дикого вепря, оленя, зажаренные целиком лебеди. Дичь предварительно тушилась в сладковатом соусе, чтобы отбить привкус гниения — летом, да еще в такую жару продукты портились очень быстро. На столах возвышались кувшины с янтарным медом и искрящимся красным вином, привезенным из Аквитании, французской провинции, находившейся под английским сузеренитетом. И по мере того как содержимое сосудов убывало, разговоры становились все громче и свободнее, заглушая пение менестрелей, расположившихся вверху, на галерее.

От больших двустворчатых дверей послышался выкрик герольда:

— Милорд Гай де Жерве, граф Редфордский!

И в зал неторопливо вошел Гай в сопровождении оруженосца и пажа, величественный в своем черно-золотом наряде с гербом де Жерве, с золотым поясом на стройных бедрах и золотыми шпорами на высоких ботфортах. Взоры присутствующих невольно обратились на него, слуги расступались, торопливо освобождая ему дорогу. Улыбаясь и кланяясь знакомым, он взошел на помост и преклонил колено перед герцогом, принося извинения за невольное опоздание. Герцог лишь улыбнулся своему любимцу и пригласил его занять место за столом.

Гай немедленно направился к свободному стулу возле Магдален.

— Поскольку я представлял вашего мужа на помолвке, с моей стороны не будет, вероятно, большим проступком занять его место, миледи? — спросил он, склоняясь перед Магдален в поклоне.

Но эти слова были произнесены не столько для нее, сколько для окружающих. Усевшись, Гай вновь ощутил теплоту, исходящую от ее тела, аромат ее кожи, а во взгляде серых, как осеннее небо, глаз он прочел призыв и обещание. Он ощутил трепет, как в бою при виде острозаточенного меча.

Но Гаю было не привыкать к опасности.

— Надеюсь, вы пришли в себя после той передряги, — тихо сказал он, поворачиваясь, чтобы вымыть руки в чаше, которую держал его паж.

— Я-то совсем не пострадала, — так же тихо ответила она. — Я боялась за вас, особенно когда вас так долго не было за столом, вы не ранены?

Он жестом приказал пажу наполнить его кубок.

— Нет, мадам, я не ранен. Просто я счел своим долгом оставаться рядом с несчастным Диком, пока лекарь вправлял ему кость. Парню пришлось пережить неприятные минуты, — эти слова Гай произнес уже довольно громко.

— А что случилось, лорд де Жерве? — тут же спросила леди Мод, и все находившиеся поблизости вытянули шеи, с интересом глядя на Гая де Жерве.

— На нас напали разбойники, — посмеиваясь, объяснил Гай, перекладывая большущий кусок мяса с блюда, которое держал его оруженосец, себе на тарелку. — Судя по всему, они собирались похитить леди Магдален, чтобы потом потребовать за нее выкуп.

Далее последовал краткий, но весьма выразительный рассказ — в молодости Гай изучил кое-какие азы риторики.

Магдален молчала, тем более что никто ни о чем не спрашивал. Она думала. И чем дольше, тем больше ею овладевала уверенность, что за этим, казалось бы, незначительным эпизодом скрывается что-то очень страшное. Ее взгляд снова пробежал по залу. Она велела оруженосцу Эдмунда известить ее сразу же, как только господин вернется, но тупой квадратной физиономии Карла нигде не было видно.

— Досадно, что у вас сегодня плохой аппетит, — усмехнулся Гай, заметив, как Магдален жестом приказала убрать корзинку с вареным изюмом и деревянное блюдо с миндальным печеньем. Он давно заметил, что она сластена и часто подразнивал Магдален за пристрастие к сладким кремам из мускатного ореха и марципану.

— Просто я не понимаю, где может быть Эдмунд, — с обычной прямотой объявила она причину своей озабоченности. — У меня предчувствие, что с ним что-то произошло. Надо бы выслать людей на его поиски!

— Ерунда, — отмахнулся Гай, обсасывая миндалину, сваренную в меду. Упомянув об Эдмунде, Магдален вернула его на землю. Волнующее ощущение от близости с ней тут же улетучилось — она переживала за мужа и никаких других отношений с ним, Гаем, кроме прежних, быть не может. Ему показалось — Эдмунду просто надо развеять дурное настроение, вот он и отправился куда глаза глядят.

«В какой-нибудь развратный дом в Лондоне! — подумал про себя Гай. — Обычное прибежище для молодого человека, который не в ладах с собой и со всем светом». Когда-то и он хаживал туда, пока Гвендолин не вошла в его сердце и не вытеснила оттуда всех других женщин.

Гай искоса поглядел на леди Мод. Из намеков герцогини ему было ясно, что это сокровище само упадет ему в руки, стоит только моргнуть глазом. Что ж, леди была хороших кровей — фламандских пополам с саксонскими, в первом браке произвела на свет здорового ребенка, так что Гай вполне мог бы рассчитывать на появление наследников. У нее имелось солидное приданое, к которому герцогиня готова была добавить ежегодную ренту в пятьсот фунтов. Но туповатое выражение этих зеленых глаз, расплывчатая форма бедер, складки жира, начинающие уже колыхаться на талии и на руках — все это создавало отталкивающее впечатление у Гая. Во всяком случае, никакого сравнения с его юной соседкой справа леди Мод не выдерживала.

— Я не верю, что дело здесь в дурном настроении, — заявила Магдален, и губки ее упрямо сжались. Она резко отодвинула кресло, заметив, что герцог с супругой поднялись из-за стола, чтобы удалиться в свои покои. Пройдя мимо почтительно вставших гостей, Магдален приблизилась к отцу и поспешно, но настойчиво заговорила:

— Милорд… Ваша светлость, разрешите мне поговорить с вами?

Герцог остановился и переглянулся с де Жерве, тоже подошедшему вслед за ней. Все, кто присутствовал в зале, навострили уши.

— Что случилось, Магдален? — спросил Ланкастер. Он редко называл дочь по имени, хотя сам даровал его ей.

— Речь идет о моем муже, — серые глаза Изольды, колдовски засияли. — Я убеждена, что с ним что-то стряслось.

Взгляд Джона Гонтского был даже не хмур, а свиреп.

— Ваш муж на три дня отлучен от моего дома — вот все несчастья, которые с ним за этот день приключились!

Она отрицательно покачала головой.

— Мне известно о вашей опале, милорд. Но сердце мне подсказывает, что дело тут в чем-то другом. — Она в отчаянии заломила руки, и свет свечей отразился в перстнях с рубинами и изумрудами, нанизанных на бледных пальцах. В эти мгновения она не думала о том, что рядом толпились жадные до скандалов зрители.

В зале воцарилась тишина, слуги перестали бегать и все взоры устремились на отца и дочь, между которыми разыгралась какая-то сцена.

— Пройдите со мной, — сказал он кратко. — Гай, ты не составишь нам компанию?

Он сошел с помоста под руку с герцогиней и медленно направился к выходу, мимо стоявших гостей. Только теперь до Магдален дошло, виновницей какого переполоха она стала. Щеки ее залились румянцем. Ей хотелось взглянуть на Гая, чтобы удостовериться в тяжести своей вины, но, не посмев этого сделать, она потупила взор и пошла вслед за Ланкастером.

На дворе герцог пожелал жене спокойной ночи и, оставив ее с фрейлинами, свернул к лестнице, ведущей к его собственной опочивальне. Гай и Магдален молча следовали за ним.

— Итак, — обратился герцог к дочери, когда они вошли в его покои и тяжелая дверь закрылась за ними. — Теперь у нас достаточно времени, и никто не помешает нам поговорить откровенно. Вы хотели сказать мне что-то важное, миледи?

— С моим мужем стряслась беда, — дрожа всем телом, прошептала Магдален.

Герцог дал знак пажу налить вино и удалиться.

— Что за фантазии? У вас что, есть шестое чувство, мадам? Приподняв кубок и приветствовав Гая, он жадно выпил, за ним осушил свой кубок Гай.

Магдален вина не предложили.

— Нужно выслать отряд на поиски Эдмунда, — сухо сказала она, уже успокоившись. — Еще раз повторяю: с ним стряслась беда.

— Ваш муж залечивает свои душевные и физические раны в подходящем для этого месте, — усмехнулся герцог. — И мне некогда заниматься такой ерундой.

— Нет! — Магдален сама испугалась своего пронзительного вопля. — Нет, ваша светлость, это не так. Что-то произошло, и я еще раз прошу вас выслать людей на поиски.

Тишина повисла в комнате. Джон Гонтский казался ошеломленным, но по мере того как он всматривался в полное решимости лицо дочери, глаза его сверкали все сильнее.

— Не забывайся, дочь моя, — сказал он тихо, но так, чтобы заставить ее осознавать свое положение. — Возможно, у тебя характер Плантагенетов, но у меня тоже такой характер и гораздо больше возможностей проявить его в деле.

Магдален промолчала, но глаз не опустила.

— Откуда в тебе такая уверенность, Магдален? — Гай улучил момент, чтобы вмешаться.

— Потому что он ни за что не стал бы заставлять меня тревожиться, зная, что я жду ребенка.

Мужчины обменялись взглядами, смысла которых Магдален не уловила.

— Ты совершенно уверена в том, что сказала? — быстро спросил ее отец.

— Да, — заявила она. — У меня прошли все возможные сроки.

— И это все?

— Еще подташнивало, когда я встала сегодня утром.

— И твой муж знает об этом?

— Да, милорд, и был чрезвычайно обрадован такой новостью. Он не стал бы рисковать собой, зная, в каком я положении.

Герцог в раздумье подергивал свою изящно завитую раздвоенную бородку.

— В темноте его искать все равно бесполезно. Мы начнем поиски, едва начнет светать.

— Большой отряд с факелами мог бы отправиться на поиски прямо сейчас, — Гай был полон решимости. — Если леди права в своих опасениях, то не стоит терять ни минуты.

Герцог быстро повернулся к Магдален.

— Идите в постель, леди, и заботьтесь о ребенке, которого вы носите в себе. Заботу о муже можете предоставить мне.

Магдален, сделав реверанс, тут же удалилась.

— Не приложили ли здесь руку де Боргары? — Ланкастер сам наполнил кубок, и в голосе его зазвенела сталь.

— Очень может быть. В случае отлучения де Бресса и его супруги от двора они могли бы попытаться восстановить их вассальную зависимость от Франции. Если бы в битве без правил де Ламбер одержал бы верх, Эдмунд был бы устранен физически. Думаю, у них наверняка был запасной вариант на тот случай, если Ламберу не повезет. Что и произошло.

— И этим запасным вариантом явилось нападение на Магдален, — продолжил герцог его мысль. — А если им удалось найти убийц-наемников для вас, то почему нельзя использовать их для расправы с де Брессом? Боргары остались бы в тени, но Карл Французский уж наверняка бы знал, кого ему следует наградить за такую услугу!

Герцог хмуро посмотрел на рубиновую жидкость в кубке.

— Они не могут мне простить, что я воспользовался их оружием, их ядом и их кровью в борьбе с ними, что я взял младенца, ребенка Изольды де Боргар, и, выдав замуж за Эдмунда де Бресса, подорвал позиции французского короля. Эта вероломная семейка не успокоится, пока Магдален не окажется в их руках, а я не отправлюсь на тот свет.

— Я прикажу подготовить отряд для поисков, — почти прервал его Гай. — Чем скорее мы убедимся в серьезности наших опасений, тем основательнее сможем обдумать наши следующие шаги.

Спустя час после того, как отзвонили колокола и на дворец опустилась ночь, Магдален услышала, как во дворе началась суматоха. Окна ее спальни были открыты — ночь была душной и безветренной — и она отчетливо различила лязг доспехов, стук копыт и топот ног. Соскочив с кровати, Магдален кинулась к окну и высунулась наружу. Двор ярко освещали факелами, которые держали в руках всадники в форме Ланкастеров. Это больше походило не на отряд разведчиков, а на войско, готовящееся кинуться в схватку с сильным противником. Вдруг она увидела Гая — на боевом коне, одетого в шлем и кольчугу, со щитом в руках — и сердце девушки забилось сильнее и холодок страшного предчувствия пробежал по спине. Почему Гай должен принимать участие еще и в этой ночной вылазке? Возглавить отряд мог бы кто-нибудь другой. Ведь дело нешуточное! Она переживала за Эдмунда, но в глубине души еще больше тревожилась за Гая де Жерве.

Всю долгую ночь она проворочалась в постели, простыни сбились от ее ерзания и опутали ее как щупальца. Она слышала, как колокол на восточной башне возвестил о том, что наступила полночь, затем — три часа утра… Только перед заутреней, когда дворец уже пробуждался к дневной жизни под первыми лучами зари, она все-таки заснула.

— Миледи… миледи… — Настойчивый голос Эрин и рука служанки, трясущая плечо, пробудили Магдален от сна.

— Оставь меня в покое, Эрин, — пробормотала она, глубже зарываясь в подушку. — Я хочу спать.

— Я от его светлости, миледи, — с той же настойчивостью продолжала Эрин. — Он ждет за дверью. Он и милорд де Жерве.

Вспомнив о событиях прошедшего дня, Магдален тут же вскочила.

— Он вернулся?

Вопрос относился к Гаю, но Эрин совершенно естественно подумала, что хозяйка спрашивает о муже.

Тень упала на лицо Эрин. Весь дворец знал о ночной вылазке и о ее результатах, но служанка не могла первой сообщать о них госпоже, поэтому она ответила уклончиво:

— Я еще не знаю, миледи. Могу ли я передать его светлости, что он может войти?

— Да, конечно, — Магдален с усилием поднялась с постели и зажмурилась — это Эрин раздвинула занавески, и комнату залил серый утренний свет, — но сперва подай мне гребень.

Прошло еще порядочно времени, прежде чем герцог и Гай смогли войти: как ни срочно было их дело, самолюбие Магдален не позволяло ей принять мужчин в неприбранном виде.

Эрин смотрела на нее с неодобрением: как может хозяйка думать о своей внешности, когда должна была бы в первую очередь обеспокоиться тем, чтобы получить известие о муже? Однако Магдален расчесывала и расчесывала свои густые каштановые волосы, пока они не заиграли тусклым блеском, и только затем велела отворить дверь, за которой нетерпеливо ожидали Джон Гонтский и лорд де Жерве.

Мужчины буквально вбежали в спальню. Магдален сразу поняла, о чем они собираются ей сказать, и ее лицо побелело.

— Он убит?

— Мы нашли его лошадь, — тихо сказал Гай, подходя к кровати. — Он безусловно мертв. Вокруг следы схватки, и кровь на земле… Много крови.

Он умолк.

— Но вы нашли Эдмунда? — она нахмурилась и наклонилась вперед. — Если нет тела, как можно утверждать, что человек мертв?

— Это естественное заключение из того, что мы видели, — сказал Джон Гонтский.

— Но не безусловная истина! — упорствовала она.

— Да, не истина, — согласился Гай, рассудив, что девушка не в состоянии сразу примириться со столь страшным фактом. Голос его был мягок, но непоколебим. — Но никаких надежд на спасение нет. Мы пошли по следу в лес, по тропинке, вытоптанной в папоротнике, — ничего нет.

— Но если это грабеж, они должны были раздеть тело и бросить его где-то там на дороге, — не сдавалась она.

— Должны были, — быстро сказал Ланкастер. — Тем не менее нам придется исходить из утверждения, что он мертв. Но какое-то время надо воздержаться от оглашения этой печальной новости и вам не следует надевать траур. Хочу, чтобы вы знали: обязанности по надзору за его владениями в Пикардии переходят к вам, а впоследствии… В последствии они должны перейти к наследнику.

Магдален под одеялом невольно дотронулась до своего еще плоского живота и промолчала.

— Но для этого необходимо, чтобы ребенок родился в доме своего отца, поэтому вам безотлагательно придется ехать во Францию. В качестве сопровождающего лица и советника с вами отправится лорд де Жерве.

— Вы опасаетесь, что, проведав об исчезновении Эдмунда, Карл Французский попытается вернуть себе поместья де Бресса?

Ланкастер, казалось, был неприятно удивлен ее проницательностью.

— Да, мадам, именно этого я опасаюсь, потому что владения де Брессов во что бы то ни стало должны остаться за Англией. И вам в этом деле придется сыграть свою роль.

— Разумеется, я сделаю то, что вы считаете нужным, — медленно и отчетливо произнесла она. — Но не все же время я буду играть эту роль?

— То есть?

— Почему вы мне сразу не сказали, что моя судьба в моих собственных руках? — спросила она дерзко.

— Политика — не женское дело, — ответил герцог сухо, и тут же вспомнил о матери Магдален, считавшей и действовавшей — вплоть до последнего вечера в своей жизни — по собственному усмотрению.

Глаза ее вновь поймали взгляд де Жерве, и снова он увидел в них призыв и надежду, но тотчас же потупил взор, пораженный ее настойчивостью. На мгновение он почувствовал, что под одеялом, в двух шагах от него, скрыты волшебные изгибы женского тела, и его охватило волнение. До него вдруг дошло, что то полудетское признание и сегодняшний взгляд — звенья одной цепи и что его начинает затягивать водоворот, в котором сливались воедино страсть и смертельная опасность.

Не эта ли сила притягивала когда-то Джона Гонтского к Изольде де Боргар? Многих погубил этот водоворот, и лишь случайно избежал смерти герцог Ланкастерский. Гай де Жерве знал многих юношей, изнемогающих от любви к дочери Изольды, и многих мужчин, чьи глаза горели похотью в ее присутствии. И еще он знал, что Магдален совершенно околдовала мужа с той минуты, как он лег с ней в постель. Гая занимала мысль о том, ведает ли сама Магдален о той силе, которая досталась ей в наследство от матери? Едва ли. Пока — едва ли.

Джон Гонтский, ставший невольным свидетелем их немого диалога, стоял как вкопанный — и память о прошлом захлестнула его. Ему без слов было более чем понятно то, что происходило между его дочерью и Гаем. Он и сам пережил нечто подобное когда-то, и потому отчетливо представлял, на краю какой пропасти они оказались. Но Ланкастер на то был Ланкастером, чтобы не забивать себе голову подобными глупостями. Его не касалось, станет ли его дочь, Магдален де Бресс, падшей женщиной, а Гай де Жерве — ее любовником… Пусть она и его дочь, на деле это никак не отразится, а потому он умывает руки.

Минутная слабость не на шутку рассердила Ланкастера: еще никогда его далеко идущие планы не находились под такой угрозой, а он предается воспоминаниям и сентиментальным размышлениям. Резко повернувшись и отойдя от кровати, он разрушил оцепенение, овладевшее всеми.

— Итак, готовьтесь к отъезду, миледи! Вы будете путешествовать с пышностью, соответствующей вашему титулу. Ваши служанки поедут с вами. С лордом де Жерве дополнительно отправится отряд из пятидесяти копьеносцев и двухсот всадников.

Пятьдесят копьеносцев, и по двое слуг на каждого — итого сто пятьдесят человек! Для обычного эскорта знатной леди — что-то многовато! Магдален заволновалась: значит, их поездка во Францию будет опасной? Разумеется, перемирия между Англией и Францией всегда были недолгими и непрочными, но тем не менее о войне пока что речи не шло. Единственное предположение у Магдален сводилось к тому, что герцог хочет занять в этом походе побольше рыцарей и оруженосцев, которые в противном случае разбегутся и начнут грабить и разорять мирных жителей английского королевства просто от безделия.

Когда дверь за Ланкастером и де Жерве закрылась, Магдален откинулась на подушку и стала думать об Эдмунде. Она была просто уверена, что муж не умер. Отчего ей кажется, что он вышел живым из переделки? И вдруг ей вспомнились слова Сумасшедшей Дженнет: «В твоих руках любовь и кровь». И вот в ее руках были любовь и кровь. Она уже не горевала об Эдмунде, но ей надлежало выполнить обязательства перед ним и его ребенком, которого она носила под сердцем. Она переплывет море и станет хозяйкой замка де Бресс, что в стране равнин и пустошей.

Она вспомнила тот день, когда Дженнет гадала ей на пене в грязной лохани, тот давнишний день, когда в ее жизнь вошел Гай де Жерве… вошел и так и остался на всю жизнь.

Любовь к нему была и оставалась тем стержнем, той силой, которая несла ее по волнам бытия, вселенной, развивающейся по собственным законам. Она не сомневалась, что скоро наступит час их любви, как не сомневалась и в том, что Эдмунд жив. Получалась совершеннейшая путаница, и как разобраться в ней, она не знала, да и не хотела знать. Существовала ее любовь, а все остальное сейчас не имело никакого значения.

5

Через две недели они вышли в море из портсмунской гавани на трех кораблях, вместе с командой и капитанами реквизированных Джоном Гонтским у их бывших владельцев. Дело было по тем временам обычное, обсуждению не подлежавшее, и купцам ничего не оставалось, кроме того, как выделить их принцу на столько времени, насколько он сочтет нужным.

Магдален была крайне возбуждена. Держась за поручни, она стояла на палубе судна «Элизабет» и смотрела, как караван из трех кораблей борется с отливом и берет курс на Кале. С носового кубрика капитан отдавал указания на языке, который внимательно прислушивающейся девушке показался абракадаброй, и тем не менее корабли развернулись веером в спокойных водах Солента, свежий бриз наполнил паруса и плавание началось. Дружина и лошади с конюхами расположились на двух других судах; лорд де Жерве и его собственная свита, а также двадцать рыцарей-вассалов плыли на «Элизабет». Дракон дома де Жерве трепетал на топе мачты рядом с розой Ланкастеров.

К поручням подошел Гай и, заразившись настроением Магдален, с наслаждением глядел на чаек, круживших возле корабля, вдыхал соленый запах прибоя и всем телом ощущал мягкий подъем и мягкий спуск корабля на спокойных лазурно-зеленых волнах Солента. Он чувствовал себя обескураженным тем, как Магдален восприняла весть об исчезновении Эдмунда. Она со спокойной уверенностью заявила, что не верит в гибель мужа, а потому не собирается убиваться по этому поводу, но в создавшейся ситуации будет вести себя сообразно долгу. Гай же не понимал, как ему вести себя в такой ситуации, думал, думал и в конечном итоге решил, что лучше не спорить с ней. Настанет время, и с фактами придется считаться.

После случившегося на турнире он, однако, отметил, что в отношениях между ними наметилась дистанция. Если бы он мог держаться с ней, как раньше, относиться к ней так же легко и добродушно, как взрослый к ребенку, все было бы просто и ясно. Но, как раньше, теперь не получалось. Магдален де Бресс уже не ребенок, и он осознавал силу ее женственности и с замешательством и с трепетом ловил на себе пристальный взгляд ее ясных серых глаз, так смело изучавших его.

Сейчас же ему казалось, что свежесть морского воздуха, столь живительная после лондонской влажной духоты, как будто легче дышалось и он был способен на то, на что до сих пор не осмеливался. Гай положил руку ей на плечо, и она взглянула на него с улыбкой.

— Боже, как чудесно! Как легко дышится!

Совпадение их ощущений было настолько полным, что он звонко рассмеялся.

— Смотри, это остров Уайт, — он указал на сливавшиеся с волнами очертания земли на горизонте. — Сегодня после полудня мы пройдем Нилд Рокс. Эти скалы повидали много кораблекрушений на своем веку.

— Но вряд ли нам стоим их особо бояться, — сказала Магдален, безуспешно пытаясь скрыть тревогу в голосе. Чем дольше наслаждалась она свежим воздухом и необычностью открывшегося ей зрелища, тем сильнее ей почему-то начинало казаться, что Бог создал человека не для того, чтобы тот путешествовал по воде. — Погода обещает быть хорошей, не правда ли?

Гай взглянул на небо, затянутое дымкой; солнце светило сквозь нее, как фонарь сквозь тонкое полотно.

— Не просто хорошей, а отличной, — подбодрил он ее. — Но в любом случае лучше пройти Нилд Рокс засветло и быть очень осторожными в открытом море.

Магдален, доверчиво выслушав его заверения, протянула руку де Жерве и увлекла его за собой. Чтобы пассажиры могли наслаждаться морским воздухом, у входа в каюты под полосатым тентом было сооружено какое-то подобие навеса; там же сидел менестрель и бренчал на лютне жалобную мелодию.

Особых дел, кроме как дышать морским воздухом, совершать приятные прогулки по палубе, то есть бить баклуши, не было. Обед, поданный ближе к полудню, состоял из запеченной оленины, гусятины свежего белого хлеба и бульона из собранных в самый канун отъезда в полях за Портсмунтом грибов. Поскольку в море им предстояло находиться не более трех дней, самое большое неудобство, с которым они могли столкнуться — зачерствевший белый хлеб. Магдален выглядела довольной. Она потягивала вино из высокой оловянной чаши, подставив закрытые глаза свету; тепло касалось век и сквозь них сочился розовый свет. Музыкант продолжал медленно перебирать струны лютни, и Магдален погрузилась в сладкую дрему, а потом уснула.

Когда она проснулась, дул свежий бриз и лорда де Жерве больше не было рядом. Почувствовав озноб, она села.

— Эрин, принеси мне плащ, что-то сильно похолодало.

Эрин спустилась в тесную каюту, отведенную для Магдален и двух ее служанок. В кованых сундуках хранились одежда, фарфор, стекло и домашнее белье из приданого Магдален. Прямо на полу были расстелены два соломенных тюфяка для прислуги, для Магдален же была приготовлена постель на деревянной полке, вделанной в переборку под крошечным бортовым иллюминатором.

Отыскав подбитый мехом плащ, Эрин вынесла его на палубу и укутала госпожу. Вскоре появился лорд де Жерве. Он встал около палубных поручней, и с каждым взлетом и падением корпуса корабля, рассекавшего пенистые гребни волн, складка между его бровей становилась все более резкой: небо приняло оранжево-розоватый оттенок.

— Кажется, происходит что-то скверное? — Магдален остановилась рядом с ним, кутаясь в плащ. — Что же?

— Ничего, — ответил он просто, не желая ее волновать. — Смотри, мы проходим Нилд Рокс.

Магдален взглянула налево и увидела вздымающиеся из волнующегося моря зубчатые башни на самой дальней оконечности острова Уайт. Ее била мелкая дрожь, и бессознательно сунув руку в карман плаща, она начала перебирать пальцами четки, пока губы ее шевелились в беззвучной молитве. Там, где скалы соприкасались с водой, она заметила вскипающие буруны; их вид наводил на мысль о преисподней и вечных муках, которые ожидают там не успевших раскаяться грешников.

Наконец скалы оказались позади; вместе с ними для кораблей исчезло естественное укрытие от ветров. Море впереди оказалось совсем другим: скорее серым, чем сине-зеленым, и волнение здесь было гораздо более заметным. Магдален вдруг почувствовала, что зря съела пирог с олениной.

— Пойду-ка я, пожалуй, в каюту.

Гай только кивнул головой. По всему было ясно, что с погодой происходит что-то неладное. Де Жерве прошел в носовой кубрик к капитану и рулевому, и взгляд его застыл на большом, растянутом, как барабан, квадратном парусе, с силой влекущем корабль через серые волны. Пальцы рулевого, сжимавшего штурвал, побелели от усилия.

— Что происходит? — спросил Гай.

Капитан покачал головой.

— Надвигается шторм, милорд. Это все, что я могу сказать. Мне приходилось плавать в шторм, но такого сильного еще не встречал — он движется прямо на нас. Еще час назад не было и намека на непогоду, а сейчас… То, что вы видите — это лишь слабое шевеление воздуха по сравнению с тем, что ждет нас впереди.

— Почему же мы не повернем обратно? — Гай услышал панические нотки в голосе корабельщика и через плечо взглянул на успокаивающе близкую громаду острова Уайт.

— Против нас прилив и ветер, милорд. Нам ни за что не обогнуть Нилд Рокс. Выбора нет, остается плыть как можно дальше в открытое море, затем брать рифы и пережидать шторм, надеясь, что нас не снесет на скалы. — Капитан резко повернулся и крикнул матросам, чтобы те задраивали люки. — Вам лучше спуститься вниз, милорд.

Гай еще немного постоял у поручней, наблюдая, как два других судна совершают те же маневры, что и «Элизабет». Ветер крепчал, волны изо всех сил били о борт, а брызги теперь скорее походили на ледяной душ, нежели на освежающее покрапывание. Еще минута — и стало темно, как ночью, хотя было всего лишь пять часов пополудни.

— Милорд, вам лучше спуститься вниз!

Настойчивый крик капитана потонул во внезапном порыве ветра. Море впереди забурлило, и волны, образовав воронку, и, с силой подняв судно, бросили его вперед, а потом вниз. У самого носа корабля, который теперь показался Гаю сделанным из легкой соломки, разверзлась серо-зеленая пропасть, «Элизабет» врезался в отвесную стену воды, и водопад обрушился на палубу, сбив Гая с ног. Ему удалось уцепиться за палубные поручни и повиснуть на них, пока вода не стекла с палубы. Но впереди уже надвигалась следующая водяная стена, и Гай со всех ног бросился к люку сходного трапа, сообразив, что на палубе проку от него никакого, а вот он рискует быть смытым за борт. Сквозь яростный вой ветра и рев воды он расслышат ржание и топот лошадей на соседнем судне: животные в панике стучали копытами по деревянным перегородкам. Но тут же эти звуки унесла буря.

Внизу ураганный вой ветра и грохот моря были чуть тише, но зато здесь царила абсолютная темнота; зажечь свечу в каюте судна, было просто невозможно. Вокруг он мог слышать крики, вопли и стоны — матросы и пассажиры взывали ко всем святым и молили ниспослать им избавление. Гай кое-как доковылял до своей каюты и упал на койку, сообразив, что только лежа ничком можно защитить себя от ушибов. Удивляясь самому себе, он понял, что легко переносит качку, хотя через тонкую перегородку мог слышать, как выворачивает наизнанку пассажиров-мужчин, как дико стонут, исходя рвотой, его сквайр и слуга. Примерно через час, когда буря еще бушевала, но крики вокруг стали слабее, отчасти — от изнеможения, но скорее — от отчаяния, он сполз с койки и пошатываясь направился в каюту Магдален.

Там, подождав, пока глаза привыкнут к темноте, он разглядел извивающиеся на полу тела, услышав их призывы к милосердию и мольбы об избавлении. Магдален лежала на своей полке, и оттуда не доносилось ни звука.

Спотыкаясь на опрокинутые вещи и тревожно прислушиваясь к позывам собственного желудка, он прошел к ней. В это мгновение корабль подняло вверх, и Гай рухнул на колени, успев ухватиться за край полки, на которой лежала Магдален. Гай увидел ее: вцепившуюся в деревянную миску как в спасательный круг. Глаза девушки были пусты и безжизненны.

Он дотронулся до ее щеки. Кожа была холодной и влажной, но в ответ на его прикосновения Магдален встрепенулась.

— Я истекаю кровью, — еле слышно пробормотала она. Слабое тело ее дергалось в конвульсиях, хотя рвота, видимо, уже не шла.

Какое-то время до Гая не доходил смысл сказанного ею, но когда она слегка сдвинулась к стенке, он увидел на простыне огромное липкое пятно. В памяти тут же возникла Гвендолин, и Гая охватил ужас. Он обернулся было к двум женщинам на полу, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять: толку от них никакого. Обе служанки сами были еле живы, и им сейчас явно не до госпожи.

— Я истекаю кровью, — повторила Магдален. — Этому не будет конца.

Гай метнулся к груде сундуков, лихорадочно открыл крышку и начал перерывать. Только в третьем сундуке он наконец обнаружил простыни и, схватив их, вернулся к койке. Осторожно приподняв Магдален, он как мог перевязал ее, чувствуя, что руки стали липкими от крови.

— Неужели это ребенок? — прошептала она.

— Наверное, — сказал он мягко. — Постарайся лежать как можно спокойнее.

Он приподнял ей голову и подставил миску, но ее желудок был уже пуст, и Магдален, дергаясь всем телом, упала на койку. А корабль все швыряло из стороны в сторону.

У нее свело сильной судорогой желудок, и на лбу выступил пот.

— Я умираю.

— Ты не умрешь! — почти выкрикнул он, пытаясь заглушить одолевавший его ужас. — Я тебе помогу, и все будет хорошо.

— Не покидай меня! — она отыскала его руку, и голос ее сорвался при мысли, что она вновь останется одна в кромешной темноте, истекающая кровью, с выворачивающимся наружу желудком, причиной чего была не одна только качка. — Не покидай меня! — умоляюще повторила она.

— Только на минуту, — пообещал он и с усилием встал на ноги.

Он отсутствовал не более пяти минут, но вернувшись, застал ее плачущей от боли и ужаса, что тело ей не повинуется.

— Выпей немного вот этого, — он отвинтил крышку фляги и приложил горлышко к ее губам. Почувствовав резкий, неприятный запах, она отвернулась, но Гай настаивал, и Магдален приоткрыла губы. Огненная жидкость обожгла гортань и, спустившись в пустой желудок, разлилась там, как расплавленный свинец.

— Еще! — потребовал он. — Она снова глотнула. Наконец, ее измученное тело становилось все менее болезненным, и на Магдален навалился сон.

Гай не отходил он нее всю ночь. Она то засыпала, то просыпалась, а он менял ей промокшие простыни и полотенца, вливал ей в рот спирт всякий раз, когда ее начинал одолевать очередной приступ морской болезни. Гай не имел представления, опасен или нет крепкий спирт в таких дозах и при таком состоянии, но ему было ясно одно: если она так мучается, некогда думать о последствиях.

К рассвету шторм все-таки выдохся. Матросы с величайшим трудом взяли рифы, судно повернуло нос к ветру, и теперь можно было перевести дух после ночного сумасшествия. Гай безжалостно растолкал Эрин и Марджери, впавших в тяжкое забытье. Те, шатаясь, с бледными лицами, с ужасом посмотрели на свою госпожу, вытянувшуюся, как мертвец, на испачканных кровью простынях.

— Воды, милорд, — хрипло сказала Эрин. — Нам нужна горячая вода!

— Сейчас вы ее получите, — Гай оставил каюту и вышел на палубу, с наслаждением вдыхая чистый морской воздух. Это было прямо-таки счастьем — глоток свежего воздуха. Капитан подсчитывал ночной ущерб; к его величайшему удивлению, были сломаны всего два рангоута. На сочувствие пассажирам у него не хватало времени, поэтому коку было приказано растопить в кубрике жаровню, а Гай дал распоряжение своему смертельно бледному слуге дождаться, пока согреется вода и затем отнести ее в каюту леди Магдален. Гай сел под тент на палубе, чтобы прийти в себя и привести в порядок свои расшатанные нервы.

Примерно через час его вывел из полудремы чей-то тихий голос. Обернувшись, он увидел Эрин, все еще бледную и дрожащую после пережитого кошмара.

— Ну? — Этот короткий возглас звучал сурово, почти грубо: Гай был на взводе и уже не мог себя сдержать.

— У миледи выкидыш, милорд, — сказала Эрин.

— Я опасался худшего. Как себя чувствует леди Магдален?

— Кровотечение замедлилось, милорд, и я не сомневаюсь, что она выздоровеет. Но она очень слаба.

Золотистое сияние вплелось в серый свет утра, море бездумно-летаргически плескалось после прошедшего шторма. Потеря ребенка — серьезный удар по планам Ланкастера. Однако в тот момент Гаю де Жерве было не до этих планов.

— Сейчас спущусь вниз и посмотрю, как она.

Магдален лежала в полотняной сорочке на чистых простынях, ее бледное лицо почти сливалось с подушкой, но дыхание стало ровным. Он встал над ней, заслонив собой мертвенно-серый свет, сочившийся из иллюминатора, и она открыла глаза.

— Милорд?

— Да, это я, — он взял ее руку. — Скоро тебе полегчает, девочка моя. Все это такая ерунда!

Ее пальцы слабо сжали его ладонь. После ужасных событий этой ночи между ними возникла какая-то новая тесная связь, но смысла ее Магдален пока что не понимала.

— Боюсь, что герцог сочтет это вовсе не ерундой, — прошептала она, голосом, осипнувшим от криков и стонов. — Этот ребенок должен был закрепить права Плантагенетов на земли де Брессов.

— Эти права и без того достаточно крепкие, — пожал плечами де Жерве. — Ты полноправная наследница земель своего мужа, — и ты из рода Плантагенетов.

— Да, наверное, вы правы, милорд, — ее глаза закрылись. Магдален слишком долго пришлось привыкать к мысли о рождении ребенка, но сейчас она испытывала не более чем разочарование. В конце концов… выкидыш — дело обычное. — Такое чувство, будто я не спала целую вечность.

— Тогда спи, — он наклонился и губами коснулся ее лба. Кожа была по-прежнему холодной, но уже не липкой, и он облегченно вздохнул. Потеряв Гвендолин, он не мог лишиться теперь и ее. Мысль эта явилась непроизвольно.

На шестой день плавания, в полдень, небольшая флотилия медленно вошла в гавань Кале. Гай отправил на берег своего оруженосца, чтобы тот подыскал жилье, а сам занялся тем, что попытался выяснить ущерб, нанесенный штормом. В результате паники, охватившей обезумевших лошадей, пять из них переломали себе ноги. Два конюха получили повреждения при попытке обуздать животных. Весь экипаж и пассажиры были изнурены после десяти часов сильнейшей морской болезни. Сходить с такой командой на берег казалось весьма рискованно.

Вернулся оруженосец. Он сообщил, что самое ближайшее место, где могли бы принять всех приплывших, — аббатство Сент-Омер, расположенное в двадцати милях.

Гай нахмурился; они не успеют преодолеть такое расстояние до наступления темноты. Правда, Магдален полностью пришла в себя. Выкидыш произошел в самом начале беременности, а потому не сопровождался осложнениями, а молодость и крепкий организм позволили девушке быстро восстановить силы. Но после той штормовой ночи она еще ни разу не выходила из своей каюты, и в любом случае Гаю не хотелось утомлять ее столь дальней поездкой по плохо мощеным дорогам в шаткой повозке.

— Прихвати с собой служанок леди Магдален и отправляйся на самый большой из здешних постоялых дворов, — приказал он оруженосцу. — Снимите для леди отдельную комнату, и пусть служанки хорошенько ее приготовят; у них должны быть с собой белье и портьеры. Потом отыщешь жилье для меня — все равно какое.

Остальные должны были позаботиться о себе сами. Они могли снять жилье у местных жителей — с согласия или без него, а кто не хотел, мог разбить палатки на побережье.

Спустившись вниз, он обнаружил, что Магдален сидит на койке совершенно одетая. Она расчесывала волосы, но, когда он вошел, отложила гребень в сторону. Улыбка осветила ее лицо.

— Мы покидаем этот гадкий корабль? Надеюсь, мне никогда больше не придется плавать по морю?

— Боюсь, что придется, — улыбнулся в ответ Гай. Они не задавали друг другу вопросов; новые отношения, возникшие между ними, не требовали никаких вопросов. — Поднимись, я отнесу тебя на палубу.

Он поднял ее, руки девушки просто и естественно обвились вокруг его шеи, а голова легла ему на плечо.

— Я, разумеется, могла бы и сама прогуляться, но так мне гораздо приятнее.

В голосе ее звучали кокетливость, а в глазах, направленных на него, плясали огоньки. Гай почувствовал, как по его телу пробежала сладостная дрожь, но, сдержав себя, он сурово сказал:

— Магдален, меня совершенно не интересует, что тебе приятно, а что нет.

— А мне кажется, интересует, — тихо сказала она, и нежность ее голоса подействовала на Гая пьяняще и отравляюще одновременно. Прежде чем он успел что-либо сказать, она крепко схватила его голову и страстно приникла к его губам. Исчезло все, осталась теплая влага ее рта, округлость тела, грудь, прижавшаяся к нему. Ее губы имели медовый привкус, от кожи шел сладкий запах парного молока, тело было младенчески мягким и нежным, но в нем пульсировала страсть пробудившейся женственности.

Пожалуй, он позволил этому мгновению затянуться, заняв подчиненную роль в странном и волнующем союзе, сложившемся между ними. Она увлекала его в опасную близость, это был поцелуй, в котором человек тонет, и не имевший ничего общего с теми поцелуями, которые Гай получал от других женщин.

И все же он отшвырнул ее на полку, как прокаженную.

— Ради Христа, Магдален! Какой дьявол вселился в тебя? — он провел рукой по волосам, потом невольно дотронулся до своих подрагивающих губ. Ты же не свободная женщина. Неужели ты способна совершить прелюбодеяние? Это же смертный грех.

— Я люблю тебя, — сказала она просто. — И не считаю, что это грешно. Очень давно, сразу после того, как умерла леди Гвендолин, я сказала тебе, что никогда не выйду замуж за Эдмунда, но ты не пожелал этого слушать.

— Остановись! — его голос дрожал от страха — от страха не совладать со своими прорвавшимися наружу желаниями. — То, что ты говоришь, — безумно. Ты не в своем уме!

Она упрямо покачала головой.

— Вовсе нет. Мне неизвестно, что стряслось с Эдмундом, но не сомневаюсь, если бы он был рядом, я смогла бы сделать так, чтобы он понял меня.

Гай пристально посмотрел на нее. На какое-то мгновение он начал верить, что она и в самом деле сошла с ума.

— Твой муж мертв, — сказал он наконец.

Она посмотрела исподлобья:

— Если ты веришь в это, то мне непонятны твои страхи. В таком случае я ведь свободна! Но Эдмунд жив, я в этом уверена.

Гай, хмуро развернувшись, вышел прочь из каюты, яростно хлопнув дверью. Его гнев был направлен скорее на себя самого, чем на Магдален. Она действовала под влиянием порыва, который он мог бы предугадать или, по крайней мере, остановить. Но он растерялся, он не нашел в себе ни воли, ни сил, чтобы пресечь на корню все ее попытки увлечь его в водоворот страсти. И теперь он отчетливо и не без горечи сознавал, что вынужден будет держаться подальше от нее.

Оруженосец Гая, крепкий, дюжий молодец, вынес Магдален на палубу и уложил в паланкин. По палубе прогуливались служанки. Магдален заметила в отдалении Гая, отдававшего распоряжения парламентским приставам; он так и не взглянул в ее сторону.

В гостинице «Золотой петух» ее уложили в постель в отдельной комнате, окна которой выходили на базарную площадь. На соломенном матрасе квадратной постели уже были постелены белоснежные льняные простыни из сундука с приданым, окна занавешены темно-красными портьерами, почти не пропускавшими света. Пол Марджери, поругавшись с местной прислугой, подмела сама, так что все было бы отлично, если бы не шум и крики — бич постоялого двора.

Комната располагалась прямо над залом для гостей, и через щели рассохшегося пола до Магдален долетали крики и смех, громкое пение. С площади в свою очередь проникал уличный шум: грохот обитых железом колес по булыжной мостовой, крики уличных торговцев, брань поссорившихся по пьяному делу матросов. И кроме того, постоялый двор располагался вплотную к собору, и когда колокола сзывали прихожан на службу, у Магдален голова лопалась от этого трезвона. И еще… жутко разило рыбой!

Магдален послала Эрин, чтобы та попросила лорда де Жерве навестить ее, однако служанка вернулась с ответом, что милорд очень занят. Впрочем, о любых своих пожеланиях она может известить через служанку.

Магдален начала кусать ногти от досады.

— Коли так, пойди к милорду, Эрин, и спроси, долго ли он намерен оставаться в этом месте, поскольку у меня голова вот-вот лопнет от колокольного звона.

Гаю тоже не очень-то нравилось в тесной и грязной мансарде, где по углам сновали тараканы и большие бочки у противоположной стены воняли рыбьим жиром. Тем не менее он был не в настроении трогаться с места до завтрашнего утра, и нетерпеливость Магдален не могла поколебать его решения. Довольно резким тоном он попросил Эрин передать хозяйке, что если той мешает шум, пусть она заткнет себе чем-нибудь уши и ждет до следующего дня.

Получив такой отеческий совет, Магдален присвистнула от возмущения и объявила о своем намерении встать.

— Боже, миледи, но это же совершенная глупость! — запротестовала Эрин. — Вы же еще слабы, как новорожденный ягненок.

— Ерунда! У меня достаточно сил, и будет еще больше, если я сумею сбросить с себя хандру. Помоги надеть платье, я сама найду милорда. Если он не желает прийти ко мне, то я сама пойду к нему!

Однако, встав с кровати, она с огорчением поняла, что ноги у нее подкашиваются. Она постояла минуту, держась за косяк двери, затем решительно шагнула в коридор. Шаткая деревянная лестница вела в зал для гостей, и Магдален, подобрав юбки и осторожно ступая, сошла вниз.

Здесь было полно народа, в воздухе висел тяжелый запах пота и несвежего пива, перебивавший даже рыбную вонь. На мгновение ей стало плохо, но, преодолев дурноту, она ринулась сквозь толпу на улицу. Со слов Эрин она знала, что лорд де Жерве ушел со слугой по делу, и если она подождет милорда на улице, на свежем воздухе и на солнышке, то наверняка его поймает при возвращении.

С некоторым облегчением Магдален уселась на лавку у стены постоялого двора и на минуту прикрыла глаза.

— Простите за дерзость, но здесь не место для леди!

Незнакомый голос заставил ее вздрогнуть. Она увидела перед собой мужчину средних лет, судя по одежде — рыцаря. Первая мысль, которая пришла ей в голову — она его уже где-то видела раньше, вернее, ей знакомы эти глаза — серые, как и у нее. Лицо незнакомца было худым и заостренным книзу, нос крупный, выдающийся вперед, зато тонкие губы делали едва заметным рот этого человека. Впрочем, сама по себе внешность не вызывала в ней особого интереса, дело было в другом: хотя рыцарь был сама любезность и ослепительно улыбался, от него исходило ощущение угрозы.

— Сэр, — брови Магдален надменно приподнялись с чисто плантагенетовским высокомерием.

— Сьёр Шарль д'Ориак, миледи де Бресс. — Он низко поклонился и, взяв ее руку, поднес к своим губам. — Еще раз простите меня за вмешательство в ваши личные дела, но городская улица и в самом деле неподходящее место для одинокой леди. Если вы позволите мне составить вам компанию, то буквально в двух шагах отсюда расположен садик, где вы могли бы насладиться солнцем, не опасаясь, что к вам кто-то привяжется.

— До сих пор, однако, кроме вас, никто ко мне не привязывался! — ответила она резко, раздраженная, помимо неловкости, самой возможностью такого предположения.

Глаза д'Ориака потемнели, и ощущение исходящей от него угрозы стало совершенно явственным. Магдален похолодела, хотя бояться не было, безусловно, никаких оснований: она сидела в двух шагах от дверей постоялого двора, и раздававшийся там гвалт казался лучшей гарантией ее безопасности.

— И все же, заверяю вас, я всего лишь хочу услужить вам, — сказал д'Ориак, мягко положив свою руку на ее ладонь. — Умоляю вас, позвольте показать вам садик. Кроме монахов, там нет ни души. Он принадлежит пресвитерии, но вам с радостью предоставят там уединение.

«Почему же, — спрашивала она себя, — при всем том, что его слова вполне разумные, а сам он явно принадлежит к дворянскому сословию, я не верю не единому его слову?» Почувствовав, как его пальцы властно сжались вокруг ее запястья, Магдален не на шутку испугалась. Но, Боже! Какое счастье! — в дальнем конце площади она заметила лорда де Жерве, возвращавшегося в сопровождении слуги. Вырвав руку, она опрометью бросилась ему навстречу с криком: «Милорд де Жерве!»

Шарль д'Ориак, быстро оглянувшись и не произнеся ни слова, торопливо зашагал прочь.

Гай поспешил к ней.

— Что ты здесь делаешь?

— Я хотела поговорить с тобой, — сказала она запыхавшись. — Ты ко мне не шел, что мне оставалось еще делать?

Гай нахмурился и отослал слугу.

— Что за человек только что был с тобой?

— По-моему, очень нехороший человек. Кажется, он назвал себя сьёром д'Ориаком, и, хотя я ему не представилась, он знает мое имя.

— Это как раз неудивительно. Кале — маленький городишко, и здесь каждый все обо всех знает. Однако тебе не следует выходить в город одной.

— Он сказал то же самое, и настаивал, чтобы я пошла с ним в сад пресвитерии, где могла бы наслаждаться солнцем, не опасаясь посторонних. — Она вздрогнула. — Не понимаю, отчего, но он так испугал меня.

— Чем? — Ее тревога передалась Гаю.

— Мне показалось, что он хочет заставить меня пойти с ним, — сказала она, медленно подбирая слова.

— То есть хочет похитить тебя?

— Наверное, это звучит глупо, но именно так мне и показалось. Еще мне показалось, что я его узнала… что-то вроде воспоминания… — Она замолкла и пожала плечами. — Я не могу подобрать нужные слова.

Гай помрачнел еще больше. Для него было загадкой, какую угрозу мог представлять французский дворянин для знатной леди, которую он, тем более, признал. Иное дело, если бы он принял ее за горожанку, которая пришла к постоялому двору, чтобы явно и неприкрыто предлагать там свои услуги. Здесь можно было бы ждать с его стороны непристойной шутки. Наконец, Кале находился под протекторатом Англии, и добрая половина горожан видела, что эта леди сошла с английского судна с развевающимся на его мачте штандартом Ланкастеров. Ни один француз не рискнул бы вести себя неучтиво по отношению к такой даме… Разве что… Но нет, маловероятно, чтобы Боргары успели перенести свое вероломство на французскую территорию.

— Возвращайся обратно в свои покои, — сказал он. — Теперь надеюсь, тебе понятно, что улица — неподходящее место для девушки вроде тебя.

— А ты не придешь ко мне? Я в самом деле с ума схожу от скуки и не могу больше находиться в постели. А может быть, немного пройдемся? — она улыбнулась, с надеждой глядя на него.

Де Жерве почувствовал, что у него уходит почва из-под ног.

— Я совершенно не расположен расхаживать с тобой. Иди на постоялый двор. Завтра мы отправляемся, и тебе надо хоть немного выспаться.

У нее с лица сбежал румянец и губы задрожали, как в тот далекий день, когда он наказал ее за обиду, нанесенную леди Гвендолин. Как и тогда, она показалась ему похожей на раненого олененка. Резко отвернувшись, она, не проронив ни слова, ушла.

С колокольни звонили к вечерне, но шум в общем зале не смолкал. Эрин принесла хозяйке ужин: миноги и пирог с угрем.

— Почему не мясо? — спросила Магдален, с трудом приподнявшись на подушке. — Меня уже тошнит от запаха рыбы.

— Но пирог очень вкусный, миледи, — промурлыкала Эрин. — И потом, если вы не будете есть, вы не восстановите своих сил.

Магдален уткнулась головой в подушки и закрыла глаза.

Через час площадь огласили звуки музыки и громкий смех.

— О, миледи, это менестрели, — воскликнула Эрин, высунувшись их окна. — И актеры тут.

— Да, и смотрите, там вот труппа спятивших танцоров, — встряла в разговор Марджери, перегнувшись через подоконник так далеко, что Эрин пришлось схватить ее за перевязь фартука. — Я их уже видела в Линкольне. Они танцуют так, потому что одержимые. Вы только поглядите на них, миледи.

Магдален тяжело вздохнула. Сумасшедшие танцоры не вызывали у нее никакого энтузиазма. Все еще болела голова, но не это было причиной глубокого уныния.

— Спуститесь вниз и поглядите, если вам так интересно.

— Но мы не может оставить вас одну, миледи, — возразила Эрин, но глаза у нее загорелись. — А почему бы вам тоже не пойти?

Магдален отрицательно покачала головой.

— Нет, я не расположена смотреть на них, но вы можете пойти вдвоем. Ночью вы мне не нужны.

Поотнекиваясь для порядка, Эрин и Марджери через пять минут накинули плащи с капюшонами и кинулись на улицу, где все громче становились крики, визги и иные звуки веселья. У Магдален возникло ощущение, что кричат прямо ей в ухо. Натянув простыню на голову, она зарылась лицом в подушку.

Должно быть, она заснула, потому что, открыв глаза, обнаружила, что комната погружена во мрак. Шум на площади не смолкал, и оттуда сквозь шторы пробивался свет факелов. Она не понимала, что заставило ее проснуться, но сердце почему-то колотилось и во рту пересохло. И тут она с содроганием увидела, как по стене метнулась громадная тень, похожая на гигантскую летучую мышь, и ей стало понятно, что шестое чувство вновь помогло ей ощутить опасность. Что-то темное бросилось на нее, и в воздухе блеснул кинжал или нож.

Магдален откатилась в сторону, и в тот же миг нож распорол подушку. Крик застрял у нее в горле. Она сползла на пол, но человек в капюшоне, обежав кровать, снова надвигался на нее. На этот раз ей удалось закричать, но голос ее потонул в шуме, доносившемся с площади. Стянув с кровати простыню, Магдален швырнула ее в нападавшего. Рука с ножом запуталась в полотне, и убийца грязно выругался. Она снова закричала и кинулась к двери. Пальцы, потные и скользкие от ужаса, нащупали щеколду. На дверь набежала тень — неизвестный был уже у нее за спиной. Ей удалось броситься на пол и тем избежать удара, и в этот момент дверь распахнулась.

Все дальнейшее происходило как в тумане. Магдален, сжавшись в комок, замерла у стены, пока Гай де Жерве, обезумев от ярости, пытался схватить незнакомца. Через мгновение в руках у Гая осталась коричневая монашеская ряса, а человек в подштанниках и рубашке выпрыгнул из окна и растворился в ночи.

— За что он хотел убить меня? — задыхаясь от рыданий, она бросилась к Гаю. Он прижимал ее, что-то ласково бормоча на ухо, пока она не перестала дрожать.

— По-моему, никто не слышал моих криков, — с трудом выговорила она. — На улице было так шумно.

— Я случайно проходил мимо двери, — сказал он. — Но тоже ничего не слышал.

Она снова задрожала, и он внезапно ощутил ее почти неприкрытую наготу, шелковистую округлость ее тела под руками, колыхание прижатой к нему груди. Гай отстранился, но она лишь прижалась к нему еще теснее.

— Не отпускай меня. Мне так холодно и страшно.

Он вновь оказался бессилен. Пришлось опять обнять ее.

— Где твои служанки, свет мой? — он хмуро оглядел пустую комнату.

— Я разрешила сходить им на базарную площадь, посмотреть на артистов, — сказала сна, прижимаясь все ближе, ощущая, как тепло ее коже от прикосновения его рук: что-то почувствовала она еще — восходящее откуда-то из глубин покалывание.

— Ничего глупее нельзя было придумать! Они не имели права покидать тебя.

Слова эти прозвучали, однако, не столь грозно, как ему хотелось бы. Сквозь рубашку он ощутил прикосновение ее сосков, и тело его взволновалось. Превозмогая желание, он отпрянул от нее и поднял с пола упавшую простыню.

— Обернись, тебе будет не так холодно.

Она взяла простыню, но явно неохотно.

— Я бы предпочла твое тело вместо этой тряпки.

Он беспомощно посмотрел на нее, не находя слов, которые спасли бы его и ее от гибели в трясине бесчестья.

— Ты толкаешь себя и меня на смертный грех, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. И дальше не замечать овладевавшую им страсть становилось просто невозможно, но до тех пор, пока Джон Гонтский не объявит официально о вдовстве своей дочери, всякая уступка чувствам в его глазах являлась ничем иным, как супружеской неверностью. Правда, его знакомые мужчины не сочли бы это за большой грех, но только не Гай.

— Я люблю тебя, — проговорила она. — И не сомневаюсь, что ты меня тоже любишь.

Конечно же, он любил ее, сперва, не осознавая этого, затем — не решаясь себе в этом признаться. Но это ничего не меняло. Не ответив ни слова, он подошел к окну и посмотрел на то, что происходило во дворе. Там уже кипела пьяная драка, сцепившиеся в мертвой хватке тела скатились в канаву, а женщины, не успевшие или не пожелавшие спрятаться в надежное место, визжали, и трудно было определить, отчего больше — от страха или от удовольствия. Гай подумал, от служанок-потаскушек из свиты Магдален толку не было и не будет, дай Бог, если они не заработают за время их поездки круглый живот.

Магдален подошла и остановилась рядом — теперь уже закутанная в простыню. Положив свою руку на его ладонь, она спросила:

— Почему меня пытаются убить?

— В такие ночи разгула и пьянства грабителям, убийцам и разбойникам раздолье, — сказал он, не желая по-прежнему посвящать ее в обстоятельства интриги, разыгрывавшейся вокруг нее, и не решаясь доверить ей свою догадку о том, что ночное нападение не было случайностью. Она не нашлась, что сказать в ответ, а он, нахмурившись, поднял с пола монашескую рясу, поднес ее к свету, лившемуся из окна и внимательно осмотрел, но ничего интересного не заметил: обычное облачение слуги божьего, без каких-либо признаков, по которым можно было бы установить ее владельца.

— Я распоряжусь выставить у твоих дверей караульного, — сказал он. — Осмелюсь предположить, что тебе еще долго придется ждать возвращения служанок.

— Не оставляй меня одну, — попросила она, и в голосе ее был испуг. — Он может вернуться, как только ты выйдешь.

Гай стоял в нерешительности. Его готовность к сопротивлению совершенно улетучилась, тем более что грохот спотыкающихся сапог в коридоре и долетавшие пьяные возгласы придавали убедительность опасениям Магдален.

— Воля твоя, я остаюсь до возвращения служанок, но тебе придется лечь в постель.

Как бы в чем-то сомневаясь, она с минуту внимательно вглядывалась в его лицо, затем повернулась к кровати, медленно размотала простыню и, словно бы в раздумье, одним коленом встала на матрас. Он задохнулся, осознавая весь смысл этого вызывающего приглашения, хотя обстановка в гостинице и за окном меньше всего располагала к тому, чего она хотела.

— Веди себя пристойно, — сказал он почти грубо и подошел к кровати. — Ложись немедленно.

Он притворно сурово шлепнул ее, и она прыгнула под покрывало.

— Тебе только бы портить настроение другим, — она была обижена.

— Я уже сказал, что не играю в эти игры, — заявил он.

— Да, разумеется, — Магдален закрыла глаза и натянула покрывало до подбородка. — Спокойной ночи, милорд.

Гай постоял с минуту, глядя на нее сверху вниз и не в силах сдержать улыбки. Пусть он сбит с толку, но не станет действовать ей во вред. Гай присел на подоконник и стал смотреть в окно. Шум на площади стих, остатки гулявших либо разбрелись по переулкам, либо забылись в тяжелом сне прямо на земле и в сточных канавах. Имеет ли какое-то отношение к ночному нападению сьёр д'Ориак? Кто он вообще такой? «За время поездки надо будет навести справки, — решил Гай. — Поручу это Оливье, он уроженец Прованса и самый умный из слуг, способный без мыла влезть в…» Гай усмехнулся.

Марджери и Эрин появились заполночь, растрепанные, с раскрасневшимися лицами, невнятно бормочущие что-то себе под нос. При виде лорда де Жерве, восседающего на подоконнике, они открыли рот и застыли в дверях, предчувствуя неминуемую головомойку.

— Миледи сказала, что мы можем уйти погулять, — наконец выговорила Эрин.

— И она разрешила вам шататься где-то всю ночь и вернуться домой в совершенно непотребном виде? — язвительным шепотом спросил Гай. — Пока вы горланили и развратничали неизвестно где, миледи подверглась страшной опасности. Радуйтесь, что на этот раз я не прикажу высечь вас за вашу халатность и беспутное поведение!

Он шагнул к двери.

— На заре мы двинемся в путь. С первым лучом солнца вы и миледи должны быть готовы.

Однако на заре стало очевидно, что собрать людей из свиты и дружины просто невозможно. Те немногие, кого удалось отыскать, лыка не вязали после ночных возлияний, и из всего отряда лишь два человека поутру не жаловались на головную боль — сам де Жерве и Магдален. Даже слуга Гая с величайшим трудом улавливал смысл приказаний хозяина, и отправлять его вперед, на разведку было все равно, что посылать за смертью. Пришлось примириться с мыслью, что придется еще на сутки задержаться в этом вредном для здоровья и нравственности портовом городке. Однако их пребывание в Кале затянулось. Двоих людей из свиты де Жерве разобиженные горожане обвинили в воровстве, и целых два дня ушло на судебное разбирательство. Гай был чрезвычайно раздражен, но не рискнул отмахнуться от недовольства проживающих в городе французов: и без того здесь накопилось немалое недовольство зависимостью от английской короны.

Протестов Магдален по поводу задержки в городе и затянувшегося пребывания на постоялом дворе с его вечным шумом, грязью и вонью удалось избежать, позволив ей прогуливаться по городу в сопровождении двух оруженосцев и служанок. Со стороны такая предосторожность могла показаться излишней, но после ночного происшествия Магдален приняла эти меры защиты с искренней благодарностью. Когда она бродила по оживленному порту, любуясь его пестрыми красками, разноязыкой речью, и вдыхая невероятные и неведомые ей запахи, она становилась веселей и к ней возвращались силы.

В конце концов на третий день они тронулись в путь. Магдален и служанки разместились в закрытой повозке, где обложенная подушками скамейка сидения была лишь слабой защитой от тряски и болтанки, неизбежной на ухабистой дороге. Вся процессия имела торжественный и грозный вид; по ходу марша герольд сигналом рожка возвещал о каждом препятствии, встречавшемся на пути, после чего в воздух вздымались штандарты Ланкастеров и де Жерве. У встречных создавалось впечатление, что на них движется грозное воинство, и местные жители, привыкшие к бродившим по стране отрядам, промышлявшим разбоем и мародерством, забивались в дома и дрожали от страха, пока воины не проходили мимо.

Они увидели крыши аббатства Сент-Омер в тот момент, когда колокола возвестили о вечерней службе. Они подъехали к сторожке у ворот, но уже издалека Гаю показалось, что в монастыре что-то неладно. Наверняка их приближение было замечено издалека, и они надеялись, что сейчас один из монахов-госпитальеров выйдет им навстречу, чтобы провести внутрь монастыря и показать гостевые комнаты. Но каменные ворота были наглухо закрыты, а смотровое окошко — зарешечено. По приказу Гая слуга позвонил в колокольчик перед воротами — внутри аббатства прокатилось эхо, странное, глухое, будто монастырь вымер.

Минут через десять наконец послышались шаркающие шаги, и решетка, соскользнув вниз, открылась. На них глядело морщинистое лицо с выцветшими грустными глазами под белым апостольником и черным башлыком.

— Едва ли я чем-нибудь смогу вам помочь, друзья мои, — сообщила привратница, явно не собиравшаяся открывать калитку.

— Но как же так?! — воскликнул Гай. — Мы хотели бы попросить славных сестер аббатства предоставить нам кров. Среди нас есть женщины.

— За этими стенами чума, — просто сказала сестра.

Гай непроизвольно отпрянул, губы его сами зашептали молитву, прося покровительства у Святой Катерины — его заступницы. Великий мор прошел по всей Европе лет сорок назад, но чума оставалась бичом Божьим, бедствием, от которого не было защиты и спасения. Она одинаково поражала и богача и бедняка, лорда и крестьянина, не раз становилась проклятием и для слуг Господних.

— Да смилостивится Господь над вами, сестра, и над всеми в этой обители! — с чувством сказал он. Решетка опустилась, и рыцарь вернулся к своим спутникам, стоявшим чуть в отдалении. Мальчишка-слуга шел следом, время от времени заглядывая в глаза хозяину.

— Милорд, а мы случаем не заразились?

Гай покачал головой.

— Нет, мальчуган. Мы же не заходили за ворота.

— Что случилось, милорд? Почему они отказываются принять нас? — Магдален, с облегчением выпрыгнув из повозки, потянулась.

— В аббатстве чума, — сказал он. — На эту ночь придется искать убежище в самом городе.

Однако, когда через час они подъехали к стенам Сент-Онера, то увидели запертые ворота, а за ними стражника, одновременно напуганного и сурового: напуганного воинственным видом прибывших, а сурового потому, что им все равно некуда было деваться и они так или иначе зависели от него.

— Повсюду чума, — сказал он. — Нам приказано не пропускать в город ни одного приезжего.

Гай не мог не признать разумности действий городской коммуны: изоляция — со всеми вытекающими из этого неудобствами — была единственным способом спасти себя от чумы. Если бы Гай захотел, он со своими людьми смог бы взять ворота штурмом, но, во-первых ни он, ни его сеньер не находились в состоянии войны с жителями Сент-Онера, а во-вторых, он не горел желанием провести ночь в обществе новоприобретенных врагов.

Магдален опротивела поездка в повозке, кроме того, ей хотелось есть. Девушка решительно слезла на землю.

— Сэр, если у вас есть палатки, почему нам не разбить по-солдатски лагерь? — она жестом указала на равнинный пейзаж вокруг себя. — Здесь в нашем распоряжении чудесная река, дров сколько угодно.

— Мы могли бы так поступить, — медленно ответил он, — но едва ли такое жилище приличествует леди де Бресс.

— Леди де Бресс полагает, что приличествует, — безапелляционно заявила она. — Ничего более приятного, по-моему, нельзя придумать. Тем более вечер сегодня просто восхитительный!

Вечер и вправду был чудесный, воздух — свеж и ароматен, как вино; пахло базиликом и шалфеем, которыми зарос берег. Повара, похлопотав, могли бы приготовить ужин на жаровнях, предусмотрительно уложенных в повозки, для ночлега имелось достаточно палаток.

— Как давно я мечтала о таком вечере! — воскликнула Магдален радостно.

Гай засмеялся, но при виде чувственного отблеска в ее озорных глазах, при виде приоткрывшегося в улыбке страстного ротика и белых зубов, нетерпеливо прикусивших нижнюю губу, его пронзило желание, подобного которому он никогда дотоле не испытывал. Гаю стало трудно дышать.

— Пресвятая Богородица, Магдален; что за чары ты на меня насылаешь? — горячо зашептал он. — Ты и в самом деле дочь своей матери.

— Своей матери? — серые глаза расширились от удивления. — А что ты знаешь о моей матери?

— То, что она околдовывала всех мужчин, вокруг нее, — и взгляд его внезапно затуманился. — То, что она ввергала их в безумие силой своей неземной красоты и…

Он резко остановился, осознав, что он говорит и кому. «И силой своего вероломства», — чуть было не сказал он, но разве можно было поверять такие вещи этой юной, невинной девушке, еще не осознавшей всей силы своих чар.

Никто до сего дня не говорил с Магдален о матери, более того, она даже не знала ее имени, поэтому теперь, захваченная жаром его слов, она решила, что настал момент хоть что-нибудь выяснить.

— Не понимаю, — произнесла она робко. — Разве плохо, что я в чем-то похожа на свою мать?

Лицо Гая приняло сосредоточенное выражение.

— На всех нас лежит печать нашего происхождения, — ответил он отрывисто. — Благодаря этому мы поступаем так, а не иначе. У тебя рот Джона Гонтского, а отсюда — его высокомерие и решительность, но кое-что есть и от твоей матери.

С этими словами он отвернулся от нее и пошел обсудить с вассалами, что им делать завтра.

Магдален бродила вдоль берега, переполненная странным, непонятным ей волнением. Иногда ей начинало казаться, что она стоит на пороге осуществления своих надежд. Может быть, в ней говорил голос матери, пробившийся к ней из прошлого, подобно кинжалу, пронзающему воск.

На пригорке над рекой были разбиты палатки, и вскоре воздух наполнился густым ароматом жареных оленьих окороков и половинок бараньих туш, взятых из тех запасов, что они везли из Англии. За цепью палаток на подмостках установили длинный стол, и вся компания уселась на дощатые скамейки; к этому времени на небе уже загорелась первая вечерняя звезда. Пиршество проходило по церемониалу, принятому в поместье де Жерве в Хэмптоне. Рыцарям прислуживали их слуги, другие слуги носили от жаровен к столу тарелки, полные мяса; зажженные факелы и менестрели своим пением еще сильнее заставили Магдален ощутить настроение сумерек.

Тем не менее Магдален ухватила большой ковш и обильно полила мясным соусом ломоть хлеба. Проголодавшаяся, она на мгновение забыла, что есть следует медленно и красиво, и запихала кусок в рот целиком, после чего сняла с пояса набедренный нож, усыпанный драгоценными камнями по рукоятке, и начала торопливо резать кусок мяса, лежавший перед ней.

— Ни разу в жизни не чувствовала себя такой голодной, — по секрету призналась она Гаю, виновато вытирая носовым платком жирные пальцы. — Дело, наверное, в том, что мы сегодня не обедали.

— Голод не тетка, — изрек тот и отпил из кубка с вином, поданного ему слугой. — Однако мне приятно видеть тебя выздоровевшей.

— Да, я вполне здорова, — в тон Гаю ответила она, — и завтра намереваюсь ехать верхом. — Тряска в повозке — это невыносимо. Совершенно скотский способ путешествовать.

Гай засмеялся.

— Я ничего не имею против. Но если ты и вправду намерена ехать верхом, не худо было бы тебе отдохнуть.

— Как ты думаешь, здесь могут быть волки? — внезапно спросила Магдален; до нее вдруг дошло, что за магическим кругом огня затаилась темная долина.

— Вероятно, да. Но они боятся огня, а кроме того, на ночь мы выставим караулы.

Магдален передернула плечами.

— Я охотнее встретилась бы еще раз с этим монахом-убийцей, чем с волками.

Он пристально посмотрел на нее.

— Не нагоняй на себя лишних страхов, ты в полной безопасности.

— Тебе не кажется, однако, странным, что уже второй раз на меня совершают покушение: сперва эти разбойники около Вестминстера, затем этот неизвестный на постоялом дворе?

— Что делать, сейчас времена беззакония и смуты. В Вестминстере мы ехали слишком поздно и без надлежащей охраны, так что, можно сказать, сами накликали на себя беду. А ночь на постоялом дворе… — Гай пожал плечами. — Весь город пьянствовал и буйствовал, как же тут разбойнику и насильнику не воспользоваться благоприятной возможностью?

Она кивнула, катая пальцем хлебный мякиш.

— Но ведь и с Эдмундом что-то случилось…

— Эдмунд, как тебе известно, заехал в лес, где живут самые отпетые разбойники.

— Да, это сущая правда, — она ладошкой прикрыла зевок.

— Пойдем, я отведу тебя в палатку; твои служанки уже ждут тебя там, — он поднялся из-за стола. — Для троих палатка маловата, но они могут поспать и снаружи.

Магдален засмеялась:

— А ты не боишься, что они снова будут приставать к мужчинам? — она окинула взглядом бодрствующий бивуак, вооруженных воинов, сидящих у жаровен и костров, чистящих оружие, жующих, передающих друг другу фляги с пивом и медом. Сейчас все казалось мирным и спокойным, но что будет, когда огни погаснут?

— Сомневаюсь, чтобы они осмелились на это, — усмехнулся Гай, с неприязнью вспоминая их поведение в ночь покушения.

Магдален кивнула и доверительно положила свою руку в его ладонь. Он остолбенел, хотел выдернуть руку, но потом уступил. Со стороны это был невинный и естественный жест, если бы не ее маленький пальчик, выводивший крошечные круги на его сомкнутой ладони. Его тайные, чувственные движения намекали на влажность и тепло, на отверстые уста и упоение ласки. Гай пристально взглянул на нее, увидел обращенное к нему чуть запрокинутое, зовущее лицо и почувствовал, как его снова затягивает в опасный и сладостный водоворот, в центре которого — она с ее колдовской способностью сбивать с толку и заставлять подчиняться ее желаниям. Откуда она научилась таким вещам? Они находились в невероятном противоречии с ее наивностью. А впрочем, почему он считает ее невинным младенцем? Она предельно ясно показала, что ей нужно от него, и знала, что он хочет того же. Такая ясность целей и такая последовательность в их осуществлении — разве это черта невинности? В конце концов женщины — сосуд зла, а Магдален, как говаривал Джон Гонтский, с рождения несет на себе печать зла и порока. Стало быть, она опасна вдвойне.

Они уже были в палатке, и, снова взглянув на него, Магдален засмеялась низким, чувственным смехом. Гай вдруг понял, что стоит на краю пропасти, уклоняясь от ответа, просто пытается выиграть время. Он резко вырвал руку и вышел, пожелав ей на ходу спокойной ночи.

Палатка оказалась не просто маленькой, а крохотной, в нее с трудом влез соломенный тюфяк. Спать раздевшись, как обычно, было слишком холодно, и Магдален залезла под меховое одеяло прямо в сорочке, и лежа слушала, как засыпает лагерь. Залаяла бродячая собака, на ее лай из города отозвались другие. У Магдален побежали по спине мурашки. Что-то похожее на призыв, что-то дикое, исходящее из самых недр, было в этих звуках. Ее всю охватило волнение, порыв, не терпящий отлагательства и, несмотря на свежесть ночи, Магдален бросило в жар.

Она знала, что ей нужно, она понимала, что время пришло, хотя сознание никак не могло найти оправдания ее намерениям.

Еще плотнее завернувшись в меховое одеяло, Магдален подползла к выходу из палатки. Часовой дремал на своем посту, а с земли доносился храп Эрин и Марджери. Подобно привидению, она выскользнула наружу и выпрямилась; темный мех и темные волосы позволяли быть незаметной во мраке. Где-то сзади тускло мелькали далекие огни. Несколько факелов в руках расставленных в поле вокруг лагеря часовых казались горящими глазами каких-то зверей. Внутри цепи из этих огоньков шевелились и время от времени ржали лошади, привязанные к кольям; в остальном же в лагере царили спокойствие и безмолвие.

Флаг де Жерве, чуть колышимый слабым ветерком, реял над палаткой. Магдален бесшумно ступала по земле, окутанная тьмой, чувствуя босыми ногами колючую траву, мокрую от ночной росы. Никто ее не увидел. Только полусонный слуга одного из рыцарей, объевшийся зелеными яблоками, сорванными по дороге в каком-то фруктовом саду, и теперь мучившийся животом, заметил девушку, но решил, что перед ним фантастическое видение, и потому лишь прошептал молитву, прося Святого Христофора защитить его от дьявольского наваждения.

Гай не спал. В палатке тускло горел фонарь, а в голове благородного лорда проносился вихрь грез, и тело томилось страстным желанием. Он всегда считал себя целомудренным мужчиной. Он хранил верность Гвендолин, исключая, разумеется, то время, когда он воевал и когда перенапряжение сил, пролитая кровь и чувство смертельной опасности принуждали его дать выход вожделению, но это было для него чем-то вроде вскрытия нарыва — чтобы накопившийся гной не осквернил тело и душу. Так же примерно обстояло дело после смерти Гвендолин — серьезного влечения к какой-либо женщине ему не довелось испытать.

Но так было до сих пор. Теперь же его всего захватило необузданное плотское желание, могучая и трепетная одновременно одержимость тела. Но было в этом и что-то большее. Если бы речь шла лишь о зове плоти, он бы постарался дать ему выход где-нибудь в другом месте или силой разума переключить себя на что-то другое. Но сейчас он видел перед собой только Магдален и воочию ощущал, как его оплетает паутина женских чар. Она была, как и мать, живая, надменная и решительная, искренне преданная человеку или цели, к которым стремилась, и смесь этих качеств вызывала в Гае трепет наслаждения.

И он уловил ее запах, запах парного молока и меда, а потом узнал тень, проскользнувшую в его палатку. И фатальная неизбежность того, что должно произойти, вытеснила из его сознания громко протестующий голос самоотречения во имя верности.

Скинув с себя меховую накидку, она нырнула к нему под покрывало.

— Мне страшно спать одной, когда вокруг собаки, волки и монахи с ножами!

— Почему же ты не позвала служанок? — высвободив из-под нее приготовленное на случай тревоги копье, он пододвинул его к себе.

— Звала, но почему-то никто не пришел, — совершенно обнаженная она вытянулась рядом с ним.

— Мадам, я ни капельки не сомневаюсь, что вы лжете!

— Совершенно верно, — согласилась она, губами и кончиком языка пролагая дорожку от подбородка к уголкам его рта. — Но что остается делать?

Он притянул ее к себе и крепко прижал, согревая. Затем отбросил одеяло в сторону, подставляя ее наготу под свет фонаря. Тело девушки засияло слабым молочным блеском: холмики грудей с синими прожилками, тонкий изгиб бедер, его ладонь легла ей на колено и отвела ногу чуть в сторону. Магдален вздрогнула, почувствовав, что она распахнута для его горячей, пылкой ласки. Ее губы припали к темной впадине под ключицей, язык смаковал сладко-соленый привкус его кожи. Он чуть приподнялся, и она перестала ощущать границы своего тела, как бы не существующего отдельно от любимого, и когда после бесконечного растворения он отдалился от нее, Магдален охватило чувство безвозвратной потери, на глаза навернулись слезы, руки сжались вокруг него, как бы пытаясь вновь связать его с собой.

Гай чутко почувствовал ее настроение, и обхватил ее своими могучими руками, откинувшись рядом на постель. Она тихонько плакала, уткнувшись ему в плечо, обвивая его своим теплым телом, и он с неожиданной остротой ощутил хрупкость и беззащитность девушки, только сейчас так поразившей его силой и необузданностью своей страсти.

Она так и заснула, с невысохшими слезами на ресницах. Он лежал, слушая вольную и страстную соловьиную песнь, на рассвете — у любви не было границ и не было препятствий для всепоглощающей радости.

6

— Я бессилен ему помочь, отец настоятель, — монах с усилием встал с колен. В крохотной келье монастырского лазарета было сумрачно. — Если Господь ему не поможет, то сегодня же ночью он умрет.

Настоятель, сжав распятие, стоял рядом и смотрел на изувеченное тело, лежавшее на соломенной постели.

— Что ж, я отпустил ему грехи, он принял помазание и может рассчитывать на прощение в жизни иной, — наклонившись, аббат приложил крест к мертвенно-бледным губам умирающего. — Ступай с миром, сын мой, если Господь действительно решил тебя призвать.

Приставленный к больному, монах взял чашу с подогретым вином, настоянным на целебных травах, и поднес к его губам. Жидкость потекла по щеке — губы так и не разжались. Брат Арман вытер бледное, безжизненное лицо, и приложил холодный, пахнущий лавандой лоскут к широкому лбу бедняги; у виска учащенно пульсировала огромная лиловая опухоль-синяк.

— Пошли за мной, если он очнется. Человеку тяжко умирать безымянным, среди чужаков. — Настоятель вышел из кельи, а брат Арман сел на табуретку у кровати, приготовившись к ночному дежурству. В голове его не укладывалось, как можно остаться в живых после столь тяжких ран, и, если этот несчастный умрет, останется только гадать, какая из них оказалась смертельной. Особенно жуткое впечатление производил пролом черепа — одного этого было достаточно, чтобы выпустить из раненого источник жизненной силы — кровь. И несмотря на это, в изувеченном, обмытом и забинтованном теле продолжала, хотя и очень слабо, тлеть жизнь.

Настал рассвет. Незнакомец не умер. Брат Арман снова приложил к его губам чашу с вином, и на этот раз горло дрогнуло в попытке сделать глоток. Когда после этого задрожали веки, стало ясно, что жизнь еще теплится в этой изуродованной оболочке. Затрепетали губы, ноздри расширились — неизвестный приходил в себя. По бледному лицу пробежала судорога — вместе с сознанием возвращалось чувство боли, и теперь лекарю надо было торопиться.

Брат Арман быстро подошел к жаровне в углу и начал готовить маковый настой, который должен был облегчить мучения страдальца, неизбежные при его выздоровлении.

— Милорд… милорд…

Гай де Жерве остановился, оглядываясь по сторонам. Кто-то вновь тихо окликнул его, но вокруг не было ни души. В длинном коридоре замка де Бресс шевелились от сквозняков гобелены на холодных каменных стенах. За узкими, высокими окнами виднелись бескрайние равнины Пикардии. В том, что шепот ему не послышался, сомнений не было, но, святая Катерина, откуда же он мог идти? Гай продолжил свой путь по коридору, но шепот, казалось, двигался вместе с ним.

Коридор заканчивался дверью в круглое помещение, встроенное в башню. Дверь была чуть приоткрыта, и шепота больше не слышно. Тишина пустого коридора нарушалась лишь слабым пением сигнального рожка, доносившегося с гарнизонного двора. День подошел к своей середине, замок и окрестности дремали под теплым — не по сезону — октябрьским солнцем.

Гай де Жерве шагнул в приоткрытую дверь, и она мгновенно захлопнулась за ним; с глухим стуком упал тяжелый засов.

— Вот я и заманила вас в свои сети, милорд! — засмеялась Магдален, стоявшая спиной к запертой двери. — Правда, отличный трюк? Я узнала о нем, еще когда была маленькой, в замке Беллер. Надо спрятаться за гобеленами, тогда звук идет по всему коридору, как по печной трубе. Я как-то раз проверила эту штуку на поваренке, так он убежал, крича, как будто его жарили на раскаленной сковороде. Он решил, что за ним гонится привидение. А ты, ты тоже подумал, что это привидение?

— Нет, — сказал Гай.

Он уселся на каменный подоконник, насмешливо прищурив глаза.

— Я сразу понял, что это маленькая непослушная девчонка решила попроказничать.

— Неправда! — возмущенно возразила Магдален: ее выводило из себя, когда Гай намекал на ее еще достаточно юный возраст. И все же пальцы Магдален уже потянулись к крючкам платья.

— Магдален, у нас нет времени для этого, — все еще забавляясь, но уже начиная волноваться, сказал Гай.

— Есть, — с привычной категоричностью отрезала Магдален и расстегнула украшенный жемчужинами пояс под грудью. — А если нет, так найди. Я правильно говорю?

Пояс с приглушенным стуком упал, и она стянула с плеч высвободившееся платье; мягкими складками оно спустилось на пол. На Магдален осталась теперь лишь белая ночная батистовая рубашка, которую она столь же быстро сбросила.

Гай, не двигаясь, наслаждался нарастающим внутри него волнением, ощущая затылком тепло осеннего солнца, вдыхая наполнивший комнату запах Магдален — запах ее одежды, ее кожи, ее волос.

— Если у нас и вправду нет времени, то нечего рассиживаться на подоконнике! — сообщила она, поправляя волосы.

Не получив ответа, она подошла к нему, и закусив нижнюю губу, ухватилась за большую пряжку его ремня; голову она нагнула, и волосы засияли в солнечных лучах.

— Не будет ли милорд любезен опустить голову? — сказала она. — Иначе мне не снять твой воротничок — ты слишком высокий.

Гай любезно соизволил нагнуть голову, дав ей возможность стянуть через голову окаймленный золотой вышивкой с гербом воротник. Теперь на Гае была только рубашка — в спокойное послеполуденное время под защитой стен цитадели не было необходимости носить кольчугу.

Все еще сосредоточенно хмурясь, Магдален пальцем провела по его голой груди, задержавшись на белом рубце, тянувшемся вниз к животу. Это была память о давнем ранении. Она посмотрела ему в лицо — Гай все еще сидел неподвижно и улыбался мягкой, таинственной улыбкой — и кончиком языка дотронулась до его сосков. Тело Гая чуть дернулось, а ее пальцы уже двигались к расстегнутому поясу рейтуз.

— Сперва сапоги, моя милая, — сказал он, пытаясь придать голосу выражение ленивого безразличия. Она, отомстив ему легким укусом в плечо, стала на колени, вступив в борьбу с его ботфортами, когда он любезно вытянул вперед ногу, придерживаясь за подоконник, дабы помочь ей стащить сапоги.

— Встаньте, милорд, — потребовала она, снова вернувшись к рейтузам. — Вы ведете себя очень скованно.

— Это я-то, который вел себя предельно вежливо? — шутливо запротестовал он. — Мадам, я же весь — сама услуга.

Магдален изучала его тело, наклонив голову на бок.

— Пожалуй, так, милорд, — согласилась она и упавшим голосом добавила: — Но когда же я дождусь помощи с вашей стороны? Я и так сделала достаточно много.

— Это была твоя идея, — подразнил он. — Вероятно, было бы справедливым, если бы ты и отвечала за ее осуществление.

Все убранство комнаты состояло из грубо сколоченного дощатого стола и двух скамей, накрытых волчьими шкурами, перед мертвым камином. «Маловато, — подумал Гай про себя. — Надо было бы что-нибудь придумать». Но дьявольский дух противоречия заставлял его ждать, что сделает Магдален.

Магдален неуверенно огляделась.

— Пол? — наугад спросила она.

Гай затряс головой.

— Слишком холодно, дорогая.

— Волчьи шкуры? — сделала еще одну попытку и посмотрела на него.

— Блохи.

Магдален на мгновение растерялась, затем подвинулась к нему, обхватив руками его жаркое тело. Он по-прежнему не прикасался к ней, осознавая, что уступить в такой момент — значит потерпеть катастрофу. Внезапно Магдален оторвалась от него и, озадаченная, с сомнением смотрела на возлюбленного.

Гай, смеясь, обхватил ее за талию и одним движением усадил на колени.

— Позволь научить тебя способу заниматься любовью при неблагоприятных условиях.

Взяв в ладони ее лицо, он прижал ее губы к своим, ноги ее непроизвольно обвились вокруг его талии, и вся она открылась ударам его тела, подстроившись заданному ритму. Руки его соскользнули к ее бедрам, пружина страсти сжималась все сильнее и вдруг внезапно распрямилась, Магдален выгнулась в мощных руках и упала на Гая. Оба они затихли, ощущая, как недавнее напряжение переходит в тихую истому.

— На это всегда должно хватать времени, — промурлыкала Магдален, когда снова обрела дар речи. — Думаю, стоит эту комнату сделать нашей и больше ничьей.

Гай засмеялся и легко снял ее с подоконника.

— Если мы собираемся обживать ее, нужно хотя бы завести здесь шерстяное одеяло. От многократного использования подоконника у тебя боюсь, появятся мозоли. — Он быстро поцеловал ее. — Но если честно, любовь моя, ты похитила меня в самое неподходящее время. Ко мне только что прибыли с сообщениями из деревень, и я должен их выслушать. Затем мне надо съездить в гарнизон; всюду только и разговоров, что про разбойников, и пора заняться ремонтом рвов и стен.

— А не останется ли у нас времени, чтобы отправиться вечером на соколиную охоту? — осведомилась Магдален, продевая через голову ночную рубашку.

— У тебя никаких дел до вечера? — Вскинув брови, Гай вопросительно смотрел на нее, застегивая пряжку ремня.

Магдален уже освоилась с обязанностями хозяйки дома — первой помощницы владельца замка, которого в виду отсутствия сьёра де Бресса замещал лорд де Жерве. Гай, однако, заметил, что не все обязанности она осуществляет одинаково рьяно.

Как бы в подтверждение его мыслей, она тяжко вздохнула.

— Есть дела, и одно очень неприятное. Повар сказал, что куда-то пропали три буханки хлеба, и обвиняет в этом одну из служанок. Если я не разберусь сама, дело перейдет к судье-сенешалю, он переправит его тебе, и маленькое происшествие вырастет до размеров большого.

Гай кивнул. Он был последней инстанцией во всех местных спорах, как бытовых, так и вооруженных; все, что затрагивало интересы обитателей замка и окрестных деревень, зависело от его решения. Ему приходилось улаживать споры, отправлять правосудие, вручать награды и оказывать покровительство, но мелкие вопросы он предпочитал перепоручать кому-нибудь из домашних.

— Чем смущает тебя это дело?

— Тем, что служанки здесь наверняка ни при чем, — она подняла с пола пояс с драгоценными камнями, поблескивающими в солнечном свете. — Просто городской пекарь заключил тайную сделку с хранителем хлебных запасов. Хлеба поставили меньше, а прибыли поделили. Но тот давно служит в замке, поэтому поверят ему, а не служанке.

— Если дело обстоит так, как ты описала, то не такое уж оно и маленькое. Хочешь, я освобожу тебя от этой обязанности?

— Очень хочу, — сказала она, горько улыбнувшись. — Но мне надо уметь самой справляться с пекарем, охранником и прочими.

Гай засмеялся и добавил:

— Тогда подключи к этому делу сенешаля. Он будет польщен твоим вниманием, и твой авторитет заметно вырастет. А когда придете к какому-либо заключению, решение предоставьте принимать мне. — Он взял ее за подбородок и поцеловал в краешек губ. — Если я сумею быстро уладить свои дела, вечером выедем на охоту.

Оставив Магдален, Гай прошел во внутреннюю часть замка. В рабочей комнате владельца замка, расположенной над большим залом, он обнаружил уже поджидавших его секретаря и Оливье, того самого слугу, которого он оставил в Кате с поручением разузнать все что можно о Шарле д'Ориаке.

Оливье отчитался перед господином, не упустив ни одной мелочи. Привычка видеть и запоминать все — его неоценимый дар — не изменяла ему никогда.

Идя по следу, Оливье оказался сперва в Тулузе, в доме Боргаров, а затем — Каркассоне, крепости-монастыре, управляемом Боргарами по поручению французского короля. Мать Шарля д'Ориака, как выяснилось, была сестрой Изольды де Боргар, а стало быть, Шарль приходился Магдален де Бресс двоюродным братом.

Гай слушал Оливье со всевозрастающим волнением. Слуга поведал о самых мельчайших подробностях жизни семейства де Боргаров; например о том, как через суд из своих поместий вызываются члены клана де Боргаров для ухода за старым отцом. Среди слуг ходили разговоры по поводу неудачного покушения на дочь Изольды — об этом шептались за гобеленами, что более чем достаточно для человека, знающего где и как слушать. Он рассказал про Шарля д'Ориака, заметив при этом, что у него лицо человека, мечтающего совершить поджог, про Бертрана де Боргара, дядю Шарля, патриарха семейства, больше всего обеспокоенного тем, чтобы не запутаться в сетях, расставленных племянником. Не так давно на глазах Оливье дядя и племянник яростно ссорились, но суть конфликта до Оливье не дошла, единственное, что он понял: их спор касался происшествия в Кате, и для обсуждения этого вопроса в дом должны съехаться все сыновья де Боргара.

Озабоченный тем, чтобы как можно скорее поставить в известность о происходящем в замке де Боргаров своего господина, Оливье направился прямо в Пикардию как раз накануне этого эпохального синклита. Пыльная одежда агента де Жерве и почерневшее лицо лучше слов свидетельствовали о его усердии.

— Ты славно потрудился, — сказал Гай, открывая металлический шкафчик, вделанный в сундук из кедрового дерева. Вынув оттуда тяжелый кошелек, он бросил его Оливье, и тот ловко поймал награду. Гай улыбнулся, хотя полученные сведения крайне взволновали его: — Ты полезный и преданный слуга, Оливье. Теперь можешь отдохнуть.

Оливье мягкой, семенящей походкой вышел из комнаты, а Гай, подойдя к окну, посмотрел на юг, туда, откуда, как он знал, исходила главная угроза.

Магдален, решив, что неприятные дела могут подождать, спустилась тем временем в сад. Было жарко, даже душно: натруженно жужжали пчелы, перелетая от одного бутона, налитого ароматным нектаром, к другому; шевелилась под слабым ветерком трава. Сад, расположенный за стенами замка, был окружен со всех сторон валом и стеной. Сюда можно было уйти из переполненного людьми замка, напоминавшего маленький город, и почувствовать, что находишься в уединении.

Магдален была исполнена сладким томлением и чувством физического удовлетворения, мысли текли плавно и спокойно. Ей хотелось распутать клубок своих чувств. Она думала о Гае и муже. Что Эдмунд жив, она не сомневалась, но перестала повторять об этом Гаю, чтобы не расстраивать его и не нагонять мрачных туч на небосвод их внезапно обретенного счастья.

Не сказала она ему и о том, что, судя по всем признакам, снова ждет ребенка. Открытие это преисполнило ее беспредельным счастьем, но она решила держать этот секрет в тайне как можно дольше. Кроме Эрин и Марджери, никто не знал о выкидыше, но, получив взбучку от Гая после случая на корабле, они держали язык за зубами. Это дитя, дитя Гая, будет для всего остального мира ребенком де Бресса, а некоторое расхождение в сроках за этими стенами и на таком расстоянии от Англии вряд ли кто заметит. Внук Джона Гонтского станет наследником поместья де Бресса, и ребенок Гая де Жерве всегда сможет быть рядом с матерью.

В глубине души Магдален понимала, что именно ей суждено распутать клубок, в котором все так запуталось. Гай, околдованный ее чарами, в какие-то минуты, казалось, готов просто довериться судьбе и ждать, куда она его вынесет, но Магдален знала: выбор за ней. Сумасшедшая Дженнет предсказала ей любовь и кровь. И прежде всего любовь, любовь мужчин. Если это и в самом деле ее судьба, то пока прозвучали лишь первые аккорды.

Размышления эти не мешали ей пребывать в состоянии приятного томления, наслаждаться теплом и ярким солнечным светом, подбирать из травы подточенные червем груши и поедать их сочную мякоть. Дочь Джона Гонтского и Изольды де Боргар не сомневалась в своей способности добиться желаемого, желаемого и возможного. Только бы не непредвиденные обстоятельства, из-за которых за их жизнь едва ли кто может поручиться.

В завешенной гобеленами комнате без окон расположились пятеро мужчин. Камин не горел, и свет шел от факелов, прикрепленных к стенам. Один из присутствующих сбросил с плеч короткий плащ, и, оставшись в короткой пестрой куртке, подошел к столу. Наполнив до краев кубок, он залпом осушил его.

— И все-таки Шарль не убедил меня, что похищение выгоднее для нас, чем убийство.

Говорящий был старше прочих, с седыми волосами и бородой. Лишь серые холодные глаза неопровержимо доказывали его принадлежность к клану де Боргаров.

— Речь идет о дочери Изольды, — спокойно заметил Шарль д'Ориак.

— Нам это известно, — раздраженно проговорил Марк де Боргар.

— Я хочу сказать, милый кузен, что она во всех отношениях дочь своей матери, — все с тем же спокойствием пояснил свою мысль Шарль.

В душном помещении установилось недолгое молчание.

— Ты полагаешь, что можно было бы… — Марк задумался, подбирая нужные слова, — можно было бы использовать ее, в тех же целях, что и мать?

— Изольду никто и никогда не использовал, — резко оборвал его старик. — Она всегда делала только то, что хотела, и обольщала только тех, кого хотела обольстить.

— Но Ланкастер?..

— В случае с Ланкастером речь шла о предательстве, — Бертран де Боргар, брат Изольды, знал что говорил: он своими глазами видел все происшедшее. — За это его ждет возмездие. Мы будет отомщены, и поручение короля будет выполнено. Еще раз повторяю: девчонка должна умереть.

Шарль д'Ориак помолчал, подыскивая необходимые доводы. Согласно традиции и этикету, слово старшего являлось законом, но перед тем, как будет принято решение, он имел право высказать свою точку зрения. После той встречи у дверей постоялого двора в Кале образ прекрасной девушки заполнил его душу беспокойством и лишил сна. Да, он попытался убить девушку, и если бы вышло все, как он задумал, его, возможно, не мучили бы сейчас воспоминания об приподнятых уголках рта, ясных и смелых глазах, стройной и грациозной фигуре, надменном и в то же время нежном голосе, один звук которого наводит мужчину на такие мысли, от которых перехватывает дыхание. Однако попытка ряженого монаха заколоть ее завершилась ничем; но теперь почему-то в нем все переворачивалось при одной мысли о том, что этому сказочному юному телу может быть причинен хоть какой-то ущерб, что этой красавице, ради которой можно пойти хоть на край света, суждено умереть.

— Милорд, — начал он. — Как очевидец заверяю вас: — Изольда воскресла в образе своей дочери. Муж девчонки мертв, и она наверняка понимает, что оглашение этого прискорбного для нее обстоятельства задерживается исключительно потому, что это сейчас невыгодно ее отцу. Поскольку она удалилась из сферы прямого влияния Ланкастера, вассальная зависимость дома де Брессов от Англии становится совершенно призрачной. У меня уже есть в запасе несколько идей, как отомстить Ланкастеру, не убивая его дочери. Просто однажды он обнаружит, что женщина, которую он убил, воскресла, и эта женщина — его дочь.

— Итак, ты упорно настаиваешь на своем, — Бертран сел, поглаживая окладистую бороду. Глаза его тускло сверкнули, и Шарль приободрился. — И что же ты будешь делать, похитив ее?

— Разумеется, женюсь на ней, — без обиняков заявил Шарль. — Вновь повяжу ее с семьей матери, а затем уже использую как орудие для достижения наших общих целей. Не сомневаюсь, если открыть ей глаза на ее происхождение, она сможет делать то же, что и мать, и даже больше.

— Пока, однако, создается впечатление, что не ты взял девчонку в плен, а она тебя. — Бертран ухмыльнулся. — Не движет ли твоими доводами одно лишь желание уложить ее в постель?

— По крайней мере, не оно одно, — ответил племянник. — Хотя не стану отрицать: меня неудержимо влечет к ней. Но это третьестепенная деталь в той грандиозной игре, которую я затеваю.

— Что до меня, то мне доставило бы немалое удовольствие отомстить Ланкастеру таким утонченным способом, — сказал Бертран. — Вернуть себе свое добро, превратить его в свое орудие и одним махом расстроить все его планы.

— И не просто расстроить планы, а уничтожить самого Джона Гонтского, — подал голос до сих пор молчавший Жерар де Боргар.

— О да, руками дочери сделать то, что не удалось матери, — быстро поддержал его Шарль.

В глазах Боргара старшего вспыхнули злые огоньки.

— Меня, однако, смущает то, что она не сможет применить к отцу те уловки, с помощью которых пыталась ловить и почти поймала герцога Изольда. Ланкастер никогда не отличался стеснительностью, но даже он едва ли осмелится пойти на кровосмешение.

Все засмеялись, и атмосфера в комнате чуть разрядилась; сидящие вытянули уставшие ноги под столом, а кружки вновь наполнились медом. Шарлю стало ясно, что поле боя осталось за ним.

— Но если леди проявит упорство, — продолжил размышлять Жерар, — как мы сможем заставить ее работать на нас?

— Существует множество способов и средств, — пожал плечами Бертран. — Где-где, а здесь я не вижу затруднений.

— Их просто не может быть, — сказал Шарль. — Я немедленно отправлюсь в Пикардию, чтобы приветствовать нашу родственницу по случаю ее прибытия во Францию. Если учесть, что между нашими странами заключено перемирие, поездка будет вполне уместна и даже похвальна.

— Отлично, — Бертран поднялся из-за стола, разминая ноги и поглаживая нывшую от долгого сидения рану на бедре. Он ходил по комнате, держась за рукоятку висевшего на поясе кинжала причудливой формы — в виде морского змея с глазом из кроваво-красного рубина. — А как быть с лордом де Жерве? Девчонка находится под его защитой, и он, насколько мне известно, не из тех, кого легко обвести вокруг пальца.

— Какие у него основания не доверять мне? — возразил Шарль. — Даже если он заподозрит что-то, то едва ли ему придет в голову отправлять обратно в Англию только что прибывшую в свое имение невестку. Тем более что мой визит вежливости станет подтверждением примирения, воцарившегося между нашими двумя странами. С похищением все равно придется повременить до отъезда де Жерве из замка.

Глаза Шарля на минуту затуманились.

— Существует множество причин, по которым можно отозвать его из замка. Нападение разбойников на города, признающие сюзеренитет де Брессов, вызов в гости из соседнего поместья… В конечном счете, это уже мои трудности.

— Что ж, передадим это дело в твои руки, Шарль, — Бертран направился к двери. — Привлекай в помощь кузенов, если посчитаешь нужным. И как можно скорее доставь Магдален Ланкастерскую в Каркассон. Мы и без того слишком долго ждали отмщения.

Дверь за патриархом закрылась, и четверо молодых людей почувствовали себя гораздо свободнее.

— Он и в могиле не будет чувствовать себя спокойно, пока не оплатит по счету Ланкастеру, — сказал Марк. — Но тебе еще предстоит решить вопрос с девчонкой. Она уже пообещала тебе игры в постели?

Кузен не поддержал дружного смеха братьев.

— Я надеюсь на нечто большее, — сказал он, нажимая на каждое слово. — Нечто, сравнимое с саморастворением. Если только я не ошибся, она истинный дьявол во плоти, и клянусь, я во что бы то ни стало испытаю это на себе.

— Опасные это забавы, — пробормотал Филипп. — Говорят, на теле ее матери была дьявольская отметина, и все, кто попадал в ее сети, вскоре обнаруживал у себя такое же пятно — будто его обожгло кислотой.

— Да, ее мать была очень опасной женщиной! — Шарль встал из-за стола. — Опасной, потому что не нашлось человека, способного ее обуздать. Я накину узду на Магдален. Отметина дьявола и нечеловеческая сила обольщения отныне будут служить нам.

Он пошел к двери.

— Мы еще поговорим, когда я вернусь из Пикардии. К тому времени я смогу посвятить вас в детали своего плана.

7

Магдален скучала. Она откусывала кусочек за кусочком от миндального печенья и мечтала, чтобы хозяин вечера и ей уделил хоть немного внимания. У Гая де Жерве была в гостях большая компания странствующих рыцарей, попросивших пристанища под его кровом, и вот уже кончилась вечерня, а пир все продолжался. У Магдален слегка болела голова от вина, шума и духоты. Вместе с де Жерве она восседала на помосте в центре стола, ниже располагались рыцари-вассалы дома де Брессов и приглашенные путешественники; оруженосцы, пажи и прочая шумная публика сидели за дальним краем стола.

Среди гостей не было знатных дам, и Магдален оказалась единственной женщиной, восседавшей на возвышении. С одной стороны, это освобождало ее от обязанностей развлекать гостей, с другой — стало причиной ее скуки. Шум в зале был настолько велик, что пения менестрелей, разместившихся на галерее никто не слышал. Разговор за столом вертелся вокруг предполагаемой поездки гостей. Рыцари направлялись в Италию, дабы оказать поддержку герцогу Анжуйскому, претендовавшему на неаполитанский престол. Чем меньше оставалось вина в кувшинах, тем больше возбуждались собеседники. Война была единственным видом деятельности, в котором рыцари знали толк, и в условиях примирения английского и французского королей они готовы были ухватиться за любой мало-мальски подходящий предлог, чтобы схватиться за мечи и копья и оседлать коней. Они уговаривали и Гая присоединиться к ним и, как поняла Магдален, его ссылки на необходимость обеспечить безопасность оставшейся в одиночестве хозяйки замка они считали неубедительными.

Стулья для хозяев стояли так близко друг к другу, что, когда Гай чуть резче повернулся, их бедра соприкоснулись. При этом открытии у Магдален торжествующе заблестели глаза. Ее рука тут же скользнула под тяжелые складки камчатной скатерти, пальцы нащупали бедро Гая, напрягшееся от ее прикосновения; продолжая невинно улыбаться, Магдален начала продвигаться дальше и выше.

Гай оказался в некотором затруднении. Как ни хотелось ему отдаться ее находчивой ласке, он понимал, что здесь не место свободно выражать свои чувства, а потому, поймав под столом ее за извивающееся запястье, он резко отстранил ее руку.

Магдален отхлебнула из чаши вина, обдумывая следующую свою вылазку. Теперь, когда она нашла себе занятие, ужин не казался ей таким уж скучным. Отведя в сторону ножку в шитой бархатной туфельке, она легонечко коснулась носком закованных в железо икр. Немедленной реакции не последовало, и она надавила сильнее, отыскивая прореху в латах. С улыбкой удовлетворения она заметила, что Гай задышал чуть чаще, а потом отвел в сторону свою ногу. Магдален тут же бросилась в погоню. Она начисто забыла о знатных гостях за столом, о суетливых служанках, оруженосцах и пажах, услужливо стоявших за каждым стулом, и вся сосредоточилась на этой восхитительной игре.

Гай не мог больше отодвигаться, не вовлекая в забаву, придуманную Магдален, соседа слева. Еще не известно, как сьёр Ролан де Куртран прореагирует на шаловливую потасовку под столом! Сохраняя самое серьезное выражение лица, Гай спокойно и деловито выяснял у сьёра де Куртрана, не желает ли тот со своими друзьями поохотиться утром на вепря. К счастью для Гая, вопрос его вызвал у соседа поток полупьяных охотничьих воспоминаний, и можно было тайком переключить свое внимание на Магдален.

В последние дни Гай заметил в ней некоторые изменения, какую-то неопределенную мягкость, как будто очертания ее фигуры стали чуть сглаженнее, от Магдален, казалось, исходило какое-то сияние. Она стала шаловливой и напористой как никогда, вся исполненная чувственной радости, но главная перемена происходила с ней, когда она оставалась одна, — в эти минуты она выглядела необыкновенно счастливой и погруженной в мысли о чем-то радостном и волнующем.

Магдален обдумывала свой следующий ход, как вдруг почувствовала под собой шевелящуюся руку Гая. На миг она остолбенела, а затем, будучи по природе менее сдержанной, чем Гай, закрыла лицо от смеха.

Через несколько минут, когда Гай продолжал как ни в чем не бывало беседовать с гостем о том, в какую погоду лучше охотиться на оленя, Магдален поднялась, отодвинув стул.

— Прошу извинить меня, милорд. С вашего позволения я оставлю вас за вашей чашей вина, — и она торопливо вышла из зала, чтобы остыть и прийти в себя на вечернем воздухе.

Через внутренний двор и ворота она вышла в наружный двор. Плац был пуст, гарнизон находился на вечернем отдыхе, лишь на стенах шла смена караула да дежурили на четырех башнях-колокольнях дозорные. Крепостная стена не являлась для нее, как в детстве, запретной территорией, и Магдален взбежала по крутой каменной лестнице наверх, туда, откуда просматривались город на холме и окрестная долина. Далеко, на горизонте, виднелись леса той страны, которую, вероятно, и видела в магической пене много лет назад безумная Дженнет.

Замок де Брессов стоял на вершине холма, массивный донжон и резиденция семейства располагались в центре, примыкающие постройки занимали всю огороженную территорию вплоть до наружной крепостной стены. Далее шел ров, через который можно было проникнуть в замок только при помощи подъемного моста. Облокотившись на парапет, Магдален думала о том, что взять такую крепость, пожалуй, невозможно. Далеко внизу по склону холма виднелись разбросанные тут и там крестьянские хижины, а чуть ближе располагался городок Бресс, с одной стороны защищенный замком, а с трех других огороженный стеной.

Шум и крики в большом зале доносились все сильнее. Из темнеющей долины налетали порывы ветра, раздувая факелы в руках дозорных. Деревня и город погружались в сон, уверенные в том, что находятся в безопасности под охраной и защитой своего сеньора.

Небо было затянуто тучами, и ночь обещала стать безлунной. Только к северу, пробиваясь сквозь облака, тускло светила какая-то звезда. Магдален почувствовала себя зябко в своем легком шелковом платье; она выбежала из замка без плаща, а между тем на дворе — начало ноября, и от октябрьского бабьего лета остались одни только воспоминания. Пожелав доброй ночи караульным, она спустилась вниз. Проходя мимо амбара, она услышала какую-то возню там и заметила приоткрытую дверь. Прислушавшись, она различила женский голос и снова шумную возню.

Очевидно, какая-то парочка из прислуги не теряла времени даром. Магдален продолжила свой путь. Вообще-то она несла ответственность за поведение женщин в замке, и ей полагалось бы сейчас устроить взбучку этим двоим, но в нынешнем своем положении она была способна на это меньше, чем когда-либо. Внебрачные дети легко уживались в замке, обитатели которого из практических соображений смотрели сквозь пальцы на вещи, которые сами же громогласно осуждали в церковных стенах.

Двери в большой зал оставались открытыми, и шум пирушки свидетельствовал о том, что конца ей не видно. Заглянув внутрь, Магдален была поражена. Лорд де Жерве не относился к тем, кто поощряет буйство за столом, но сегодня и он, наверное, решил дать волю себе, гостям, слугам. В зале танцевали и пели, захмелевшие гости гонялись за женщинами из замка, специально для этой цели — в расчете на утреннюю награду — задержавшимся в зале.

Магдален, застыв, стояла в дверях. Резко обернувшись, Гай заметил ее и резким властным жестом велел удалиться. Поколебавшись какое-то мгновение, она развернулась и с видимой неохотой ушла. Она до сих пор не научилась хладнокровно воспринимать его недовольство и по-прежнему могла противопоставить ему лишь надутые губки и сердитое молчание. Впрочем, знай Гай о том, какое впечатление производит на девушку его плохое настроение, едва ли бы он стал так часто его проявлять.

По наружной лестнице Магдален поднялась на второй этаж обширного жилого помещения. Ее покои находились в женской половине, поскольку в супружеских комнатах, временно занятых доверенным лицом отсутствующего хозяина замка, она, естественно, не могла жить. В спальне стояли кровать, платяной шкафчик, лежали узорчатые ковры на полу, на стенах и на окнах висели гобелены. К спальне примыкала уборная с комодом и занавешенной ванной, но самое важное — с потайной дверью за одним из гобеленов, которая выходила в коридор, устроенный в толстой каменной кладке стены. В замке было великое множество таких коридоров, которыми пользовались те, кто желал скрыть от посторонних глаз свои перемещения.

Эрин и Марджери дремали у камина в ожидании хозяйки.

— Ну и пирушка у нас сегодня! — зевнула Эрин и встала. — Даже непохоже на милорда.

— Непохоже, — согласилась Магдален. — Но у него гости, и было бы неучтиво не оказать им должного приема.

Она смирно стояла на месте, пока женщины раздевали ее. Затем они завернули ее в меховой халат.

— Хорошенько расчеши мне волосы, Эрин. — Магдален уселась на низенький стульчик перед камином.

— О, да, миледи, — Эрин улыбнулась, расстегивая изящную серебряную ленту и вытаскивая шпильки из густых темных волос. Ей не надо было объяснять, почему леди Магдален хочет, чтобы ее волосы были сейчас блестящими.

— Миледи сегодня не было дурно? — спросила Марджери от гардероба, куда она вешала платье.

— Нет, я думаю недомогание у меня уже прошло. — Эти двое знали о ее беременности, знали они также о том, чей это ребенок. Но они были с ней начиная с замка Беллер, откуда ее увезли одиннадцатилетним ребенком, и Магдален не сомневалась в их преданности. — Марджери, принесешь мне попить. Потом можете отправляться спать; этой ночью вы мне не нужны.

Марджери сделала реверанс и вышла на кухню, соединенную крытой галереей с жилым помещением и большим залом. На кухне не было суетящихся здесь обычно поваров — гулял весь замок. В каминах догорали поленья, брошенные мальчиками-слугами, которые, воспользовавшись случаем, убежали по своим делам. Марджери приготовила горячий пунш со специями. Под ногами у нее крутился щенок, забежавший на кухню в поисках объедков. Ей не терпелось развлечься, и она со всех ног понеслась к хозяйке с дымящимся оловянным кубком.

Эрин не меньше Марджери любила повеселиться, и хозяйке не пришлось долго уговаривать их идти по своим делам и не заглядывать без надобности — если, конечно, она сама их не позовет.

Магдален впала в мечтательное забытье. Вытянув ноги к огню, она потягивала из чаши горячий пунш и удивлялась тому, что Гай никак не может расстаться со своими гостями: требования этикета уже соблюдены, и уже давно можно было бы их оставить, пусть себе спокойно предаются излишествам.

Когда крики и песни из зала внизу начали несколько ослабевать, Магдален зажгла от факела тоненькую свечку, и, выскользнув из комнаты в потайную дверь, понеслась по длинному темному коридору, так быстро, что едва не затушила свечу. В стенах коридора на разном расстоянии друг от друга были встроены двери, прикрытые с противоположной стороны гобеленами и платяными шкафами. Лишь дверной проем в комнату хозяина замка не был замаскирован, ибо вся схема тайных ходов и убежищ, разрабатывалась отцом единоутробного брата Гая — Жаном де Брессом в то время, когда он строил замок.

Магдален прислушалась, но ни одного звука в комнате не различила. Осторожно отодвинув смазанную щеколду, она толкнула дверь, и та немножко приоткрылась. Комната, как она и ожидала, была пуста. Пажи и оруженосец Гая следовали за ним неотступно, самое большее — он мог приказать кому-то из них осветить дорогу в спальню, перед тем как отправиться спать. Магдален прошмыгнула в комнату и закрыла за собой дверь — та, соединяясь со стеной, стала совершенно неразличимой. Погрев ноги у огня, Магдален задернула занавески бархатного балдахина на большой кровати, покрытой шкурами, затем залезла внутрь, в темноту, сняла халат и съежилась под тяжелым покрывалом в ожидании Гая.

Должно быть, она немного задремала, потому что внезапный звук близких шагов и голосов до смерти напугал ее. Как эти люди вошли в комнату, она не заметила. Гай о чем-то беседовал с пажом Стефаном, пока тот помогал ему снять одежду и надеть халат. Разговор касался главным образом происходящего в большом зале; юноше давались ценные советы о пользе умеренного употребления хмельных напитков. Магдален уселась на кровати, крепко обняв колени.

Когда Стефан подошел к балдахину и собрался отдернуть занавески, Гай поспешил остановить его:

— Не надо, оставь это. Теперь ступай спать.

Задернутые занавески не ускользнули от его внимания, и как только дверь за полусонным и изрядно подвыпившим пажом закрылась, он уселся возле камина и стал ждать, что предпримет Магдален.

Готова Магдален вынырнула из-за занавесок.

— Я желаю вам спокойной ночи, милорд.

— А я вам, миледи, — любезно откликнулся он.

Магдален насмешливо прищурилась.

— Вы, кажется, изрядно выпили, милорд?

— Ничуть.

— Но все остальные — точно упились.

— Все остальные пьяницы и пропойцы, — согласился он. — Меня, кстати, удивляет, отчего вы так долго не уходите спать?

— И в самом деле, сэр! — она отдернула занавески в стороны и легко спрыгнула на пол. — Если вы намерены просидеть так всю ночь, мне придется составить вам компанию.

Он распахнул свои объятия, и она уютно примостилась у него на коленях, теплая, мягкая, обнаженная, положив голову ему на плечо. Его руки пустились в неторопливую охоту, затем, поднявшись вверх, ухватили ее за подбородок, и вот уже губы слились в поцелуе, таком же неторопливом, как и предыдущие ласки.

— Ты вела себя на редкость беспутно этим вечером, Магдален.

— Может быть, и да, — согласилась она, и смех ее зазвенел, словно колокольчик. — Впрочем, едва ли беспутнее вас, милорд де Жерве.

Тот засмеялся, вплотную приблизившись к ее лицу.

— Урок оказался более чем уместным?

— И более чем сладостным.

— Пожалуй, — согласился он, и поудобнее посадил ее на колено; теперь он мог отчетливее ощутить роскошные закругления ее тела. Ее шелковистая кожа заволновалась от его прикосновения, она выгнулась и что-то тихонько запела — как всегда, предельно чуткая и отзывчивая, сама чувственность и обещание плотских утех.

— Мне нужно кое-что сказать тебе, — прошептала она ему на ухо, и де Жерве ощутил прикосновение ее горячего влажного языка, тихо застонал от ощущения тепла и тяжести на коленях, тело его судорожно затвердело.

— Говори быстрее, любовь моя, пока я еще способен что-то слышать.

— Я беременна, — эти слова, прошелестевшие, словно тростник на ветру, подействовали на него как удар хлыста.

Руки Гая застыли. Так вот что в ней было необычного, вот что было причиной тех неопределенных изменений, которые он наблюдал в ней последние недели!

— Ты не рад! — она посмотрела на него с тревогой.

Да, с одной стороны, на него накатилось небывалое в его жизни счастье. Но с другой… Он отбросил в сторону это другое и сказал:

— Я рад, любовь моя, и я никогда так не был рад, — он ласково улыбнулся, смахивая с ее лба темный локон. — Я, конечно, мог это предвидеть, но были и некоторые сомнения.

— По-видимому, это произошло в самый первый раз, — сказала она. — Эрин уверена, что ребенок появится на свет в мае или июне.

Гай прикинул. Ребенок Эдмунда мог бы появиться в марте-апреле. С некоторой натяжкой их ребенок мог сойти за наследника сьёра Эдмунда де Бресса. Мысль эта не доставила ему ни радости, ни облегчения.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он.

— Чудесно, — она обвила руками его шею. — И чудесно в первую очередь потому, что ношу под сердцем именно твоего ребенка.

Он уступил ее настойчивым и вкрадчивым ласкам, и вновь радость слияния вытеснила из его сознания все страхи и опасения. Потом он лежал на спине, обняв ее, и с содроганием думал о тех угрозах, которые могла принести ей беременность, вспоминая ужасную ночь на корабле.

— Ты должна беречь себя, душа моя. Придется положить конец выездам на охоту и длительным поездкам.

— Но я чувствую себя совершенно здоровой и крепкой! — она села на кровати. — Это выше моих сил — шесть месяцев лежать в кровати, Гай.

— После того случая ты не можешь больше рисковать собой и ребенком, — сказал он, откидываясь и кладя руку ей на бедро. — Господь свидетель, то, чем мы занимались только что, тоже может быть опасно, так что давай сделаем перерыв до тех пор, пока ты не родишь.

— Тем не менее, если ты станешь приставать ко мне с нежностями, я едва ли смогу тебе отказать.

— Сердечко мое, я не только перестану приставать к тебе с нежностями, но и намерен следить, чтобы ты себя ничем чрезмерно не перетруждала.

— Но откуда тебе знать, что нужно, а что не нужно? Разве мужчины смыслят в таких вещах?

— Смыслят, и не так уж мало, — заявил он. — А если не смыслят, то смогут догадаться, так что хватит со мной спорить.

Магдален, покусывая ноготь большого пальца и хмуро посматривая на него, решала про себя, радоваться ли такому проявлению заботы с его стороны или досадовать, что он собирается наложить на нее ненужные ограничения. Впрочем, у нее в голове уже сложился план, как можно обойти все эти препоны, и она уже собиралась испробовать один из способов, как вдруг тишину разорвал сумасшедший звон колоколов.

— Набат, — прошептала она в испуге, когда Гай, бормоча проклятия, отодвинул ее и встал. — Дозорные бьют тревогу.

— Возвращайся в свои комнаты, — приказал он, устремившись к двери. — И немедленно!

— Что это? Нападение?

— Ступай! — из коридора донесся топот бегущих ног.

Магдален едва успела схватить халат и проскочить через потайную дверь, как дверь в спальню де Жерве распахнулась и в нее вбежали оруженосец и пажи.

— Милорд!.. Они бьют в набат, — задыхаясь, выкрикнул Стефан. — Наверняка на город напали разбойники!

— Хватит болтать и принеси кольчугу милорда, — резко оборвал его оруженосец. — А ты, Тео, принеси оружие.

Джеффри был идеальным оруженосцем, и Гай, как всегда, ощутил к нему благодарность, что сам освобожден от необходимости командовать пажами в те мгновения, когда голова его занята совсем другим. Надо же было случиться нападению именно в эту проклятую ночь, когда половина замка не в состоянии сесть на коня и взять в руки оружие! Надежда оставалась на конную кавалерию из гарнизона: им было запрещено появляться на пирушке, и они знали прекрасно, что в случае неповиновения их ждет суровое наказание.

Магдален вбежала через тайный проход в свою спальню и, отбросив в сторону халат, стала искать в шкафчике верхнюю одежду. На ее окрик примчались сильно взволнованные Эрин и Марджери.

— Миледи, говорят, на город совершено нападение, — выпалили они вместе, с трудом переводя дух, — представляете? Нападение! Ночью!

— Святой Господь! — в сердцах воскликнула Магдален. — Помогите же мне одеться. Нужно так много успеть, пока ночь не кончилась… Нет, не то платье… Нужно что-нибудь попроще для работы, которая нам предстоит. Дай то, из бурой шерсти.

Платье оказалось коротковато, его серебряный пояс едва застегнулся на бедрах. На пояс Магдален подвесила маленький кинжал в ножнах, украшенный рубинами, бархатный мешочек с такими необходимыми вещами, как ножницы, иголки и ключ от сундучка с драгоценностями. Эрин подала ей руку, и они втроем быстро вышли из комнат и по наружной галерее спустились во внутренний двор. Повсюду царили суматоха и замешательство: людей, расслабленных сном и ночным разгулом, набат застиг врасплох.

На плацу порядка было больше. Тяжеловооруженные всадники с факелами в руках выстроились в боевом порядке, за ними аккуратными шеренгами встали лучники. Магдален обратила внимание на то, что все гости, вооруженные и экипированные, также сидят на своих боевых лошадях; призыва взяться за оружие в предвкушении битвы оказалось достаточно, чтобы вышибить у них из головы ночной хмель. От порывов ветра захлопали штандарты, среди них — штандарт с гербом де Жерве; увидела она и самого Гая в тот момент, когда он опускал забрало. Над отрядами вассалов колыхались знамена де Жерве и де Брессов.

Ей захотелось подбежать к Гаю, сказать ему несколько слов напутствия, но она прекрасно понимала, что таким проявлением женской слабости лишь поставит его в неловкое положение. Даже на расстоянии она чувствовала возбуждение воинов, собравшихся на битву, — это было сильнее любовной горячки. К сожалению, и только к сражению были обращены сейчас их помыслы, и лишь смерть могла остановить этот порыв.

Рыцари опустили забрала, герольды протрубили боевой клич, и воины проехали через ворота. Подковы загрохотали по дереву подъемного моста.

Магдален взбежала по лестнице на крепостную стену, наблюдая, как под звуки рога грохочущее воинство обрушилось на тех, кто посмел посягнуть на безопасность вассалов де Бресса. Мост был поднят, как только по нему проехал последний лучник, решетка опустилась, — замок вновь оказался защищен от врагов, которые могли вторгнуться в него в отсутствии защитников. С города тянуло дымом, доносились вопли и стоны, оглушительно грохотали бомбарды, пробивая бреши в городских стенах.

Резко развернувшись, Магдален спустилась во внешний двор. У нее забот хватало по горло, и нельзя было тратить время на то, чтобы глазеть на происходящее. В большом зале бросались в глаза следы ночного кутежа: перевернутые столы, лужи вина; свора собак поедала объедки. Однако сенешаль уже начал собирать полусонных, пьяных слуг.

— Нам потребуется вода, сенешаль, — сказала Магдален, подходя к нему. — Очень много горячей воды.

— Да, миледи, я дам распоряжение на кухне.

Магдален заметила, что полное, с двойным подбородком лицо сенешаля испуганно и бледно, но он исправно руководил уборкой зала и подготовкой его для приема возвращающихся воинов, которым потребуется вода, место для доспехов, а возможно, среди них будут и те, кто получит легкие ранения.

Для тяжелораненных следовало подготовить лазарет, туда и поспешила Магдален из зала. Она с облегчением обнаружила, что аптекарь — мастер Элиас — свеж как огурчик, он, по-видимому, не принимал участия в кутеже. Оживленно приветствовав ее, он продемонстрировал ей ряды коек, стопки перевязочного материала, масла и мази, кипящие на медленном огне котелки. Подготовка к встрече вернувшихся с боя рыцарей входила в обязанности хозяйки замка, и в этом смысле Магдален имела достойный пример для подражания в лице леди Элинор, когда жила в замке Беллер.

Убедившись, что все в порядке, она вернулась на свой пост на крепостной стене. Крики со стороны города звучали уже слабее, но пелена дыма все еще заволакивала долину. В сереющем утреннем воздухе плыли слабые лязгающие звуки — где-то за городом сталь ударялась о сталь. Очевидно, разбойников, напавших на город, удалось оттеснить. Рассчитывали ли они на такой решительный отпор? Вполне возможно, ибо эти блуждающие по стране банды довольствуются и тем, что успеют захватить в результате внезапного штурма.

Магдален простояла на стене до тех пор, пока горизонт не порозовел, и тогда, вглядевшись, она обнаружила, что северная сторона городских укреплений пробита — очевидно, бомбардой, и если бы не своевременная помощь из замка, то можно было бы себе представить, что сейчас творилось бы на улицах города.

Солнце уже успело подняться, когда она различила движущуюся процессию всадников, приближающуюся из долины. Воины шли в боевом порядке, раненые чуть отстали, а группу с носилками охраняли несколько тяжеловооруженных всадников. В чистом утреннем воздухе зазвенел сигнал рожка, сигнал победы. С гордо развевающимися штандартами войско поднялось на холм, взвилась вверх решетка на воротах, загремел, опускаясь, подъемный мост и победители колонной вошли на плац.

Впереди ехал Гай де Жерве, и его высокий рост и могучее сложение прекрасно дополняла гордая осанка. Магдален облегченно вздохнула и поспешила вниз по лестнице, чуть замедлив шаг на последней ступеньке — следовало подойти к его стремени плавной, исполненной достоинства походкой хозяйки этого замка.

— Моя благодарность вам, милорд, за ваше заступничество. Вашими усилиями мы избавились от врага, — слова лились вольно и легко, но они были чем-то более значительным, чем просто ритуальным приветствием победителю. Откинув забрало, Гай своими ярко-синими глазами оглядел ее. Взяв из рук пажа кубок, она передала его Гаю.

— Благодарю вас, леди, — сказал он хладнокровно, осушил чашу до дна. Поклонившись, он проехал в конюшню.

Магдален прошла в зал, ожидая прихода рыцарей и их оруженосцев. Служанки стояли наготове у тазов с горячей водой, чтобы помочь им обмыться, снять с себя доспехи и одежду, предложить им кубки с вином, дабы взбодрить кровь, а также ароматные масла и мази для облегчения боли в местах ушибов.

Магдален ходила между ними, пока в зал не вошел Гай. Тогда она решительно направилась к нему.

— Я намерена прислуживать милорду сама, — объявила она пажу. — А ты только поможешь мне снять с него доспехи.

Как хозяйка замка она должна была служить рыцарю, защищавшему ее имущество и ее вассалов.

— Но сначала принеси мне масла.

— Было бы лучше, если бы ты пошла в постель, — заметил Гай, как только паж удалился исполнять поручение. Де Жерве сбросил с головы шлем. — И вообще, мне кажется, это работа не для тебя.

Он кивнул на переполненное помещение, где мужчины с обнаженными торсами и расшнурованными рейтузами принимали помощь служанок и пажей.

— Тем не менее это работа для меня, — спокойно заверила она. — Леди Элинор не чуралась такой работы, почему же я должна быть исключением?

— Леди Элинор прислуживала брату, — напомнил он ей. — Это все равно, что прислуживать мужу.

— Передо мной человек, занимающий место моего мужа, — все с той же спокойной твердостью возразила она. — Если ты смущаешься совершать этот ритуал здесь, на глазах у прочих, давай отправимся в твою комнату, и я буду прислуживать тебе там.

В глазах Гая, несмотря на усталость, появились веселые искорки. Магдален вновь демонстрировала свое упорство, и, по правде говоря, ему нечего было противопоставить ее железной логике. Никто не посмел бы оспаривать ее право оказать помощь спасителю, но все же это должно было происходить здесь, в зале, вместе с другими. Гай сбросил с плеч плащ.

— Как вам будет угодно, миледи.

Кивнув ему, она поманила служанку.

— Принесите горячую воду для милорда.

В который раз она млела от восхищения при виде этого худощавого, крепкого тела с широкой грудью, рельефными мышцами, но виду не показывала, а опустив глаза, макала куски материи в горячую воду, обмывала кожу, затем втирала в мышцы и сухожилия масло.

— Ну вот, милорд, — с трудом переводя дыхание, она отступила на шаг. Мелкие капельки пота блестели на ее бровях, свидетельствующие об усердии при исполнении долга. — Теперь, надеюсь, вам стало легче?

— Отнюдь, леди, — проворчал он. — Вы создали напряжение там, где его еще недавно не было.

— Мне очень стыдно, сэр, — опустив ресницы, сказала она. — Я совершенно не думала о том, что после ночного сражения у милорда найдутся силы для чего-то еще, кроме отдыха.

— Вы угодили в точку, — передразнил он ее тон, снова надевая рубаху и зашнуровывая рейтузы. — Но сейчас совершенно определенно наступило время, когда вам пора отправиться в постель.

— Моя работа еще не окончена, милорд, — Магдален вытерла замасленные руки о влажную тряпку, а потом смахнула со лба пот. — Подготовлено мясо и напитки для защитников замка, и их необходимо подать на стол.

— Это сделают и без тебя, — сказал он. — Ты и без того всю ночь не сомкнула глаз.

— Разве я одна? — Магдален обвела рукой зал. — Уверена, в этом зале нет ни одного человека, отдыхавшего этой ночью.

Он посмотрел на нее, чуть нахмурившись.

— Я бы хотел, чтобы ты пошла спать, — сказал он медленно.

— И перестала выполнять свои обязанности? — спросила она. — Между прочим, я хозяйка этого замка.

— А я сегодня его хозяин, — заявил он. — А потому освобождаю вас от ваших обязанностей и приказываю вам ложиться спать.

Магдален стояла в нерешительности. Ей хотелось во что бы то ни стало завершить работу в зале, но, как обычно, она избегала того, что могло вызвать неудовольствие Гая.

— Я ни капельки не устала, — неожиданно осмелев, возразила она. — Мне бы хотелось закончить начатое.

Он посмотрел в усталые глаза, под которыми легли лиловые тени. Бледное лицо ее казалось полупрозрачным, и это внезапно вызвало в нем воспоминание о Гвендолин, пробудив застарелые страхи.

— Ты сама вынуждаешь меня обращаться с тобой по-иному, — произнес он тоном, который она слышала от него не больше двух раз, будучи еще ребенком. Оглядевшись, он крикнул: — Эрин! Марджери!

Обе служанки, бросив свои дела, поспешили к хозяину.

— Проводите леди в ее комнату и уложите в постель, — приказал он. — Хорошенько присмотрите за ней. Ей нездоровится из-за ночного дежурства.

— Будет исполнено, милорд, — сказала Эрин. — Пойдемте, миледи.

Даже если бы у Магдален хватало смелости и далее перечить Гаю, она ни за что бы не позволила бы себе делать это в присутствии прислуги. Не повернув головы, она покинула зал. Гай понимал и разделял побуждения, по которым она хотела оставаться здесь до конца, и, несомненно, уступил бы, если бы она не была беременна. Но теперь, увидев ее хрупкость, он вновь попал в плен старых страхов и воспоминаний о собственной беспомощности перед лицом мучительного ухода из жизни Гвендолин. После той потери он не мог позволить, чтобы Магдален, пусть даже из благих побуждений, подвергала свое здоровье и жизнь опасности.

Магдален почти ничего не сказала, пока Эрин и Марджери укладывали ее в постель, но краем уха она улавливала их возбужденные пересуды по поводу ночного нападения и нынешнего настроения горожан. Они посчитали, что она спит, устав за ночь и утолив голод творогом с белым хлебом и сладким сотовым медом. Но, когда Эрин подошла, чтобы задернуть полог кровати, Магдален попросила не делать этого. Было почему-то так приятно и покойно лежать в теплой пуховой постели, видеть вокруг яркий дневной свет, слышать звуки повседневной жизни замка.

В полдень она проснулась с чудесным ощущением спокойствия и безмятежности, тело ее было теплым и сонным, руки и ноги — расслабленными и отяжелевшими. Солнце все еще было на ее стороне, и она услышала сигнал рожка из гарнизонного двора: трубили смену караула. Присев на кровати, она потянулась к колокольчику.

— Ах, вы уже проснулись, миледи? — Эрин хлопотливо поставила на кровать поднос. — Я принесла вам бульон и кусочек хлеба. Вам нужно окрепнуть. Милорд приказал самым лучшим образом заботиться о вас.

Магдален немедленно вспомнила утреннюю ссору, и ей стало тошно.

— Милорд чрезмерно заботлив, — заметила она, принимая поднос. — Но я бы желала, чтобы вы соразмеряли его наказы со здравым смыслом.

Она отхлебнула бульона из бычьих хвостов.

— Миледи, я не могу его ослушаться, — искренне сказала Эрин. — Он потребовал не отступать ни на шаг от его приказаний. Он приглашал вас помочь ему в его хлопотах, когда вы проснетесь, — добавила она, направляясь к платяному шкафу. — Какое платье вы наденете?

Магдален задумалась.

— А странствующие рыцари, наши гости, все еще здесь?

— Да, госпожа, но милорд объявил, что он и гости будут ужинать одни здесь в большом зале.

— Тогда все равно в каком я платье, — с грустью сказала Магдален. Гай явно хотел, чтобы она провела остаток дня и вечер в одиночестве.

Одетая в закрытое льняное платье яблочно-зеленого цвета, подпоясанная в талии простым плетеным ремнем, она выглядела как молодое стройное деревце. Магдален направилась к покоям Гая. На ее стук Стефан открыл дверь.

— Желаю вам хорошего дня, моя госпожа, — он поклонился.

— Здравствуй, Стефан, — он по-детски улыбнулся — ему не было еще и двенадцати лет. — Ты хорошо показал себя в бою прошлой ночью, насколько я знаю.

Стефан покраснел. Это было его первое дело, и он до сих пор еще не мог забыть тот леденящий душу страх, который испытал в один смертельно опасный момент, и боялся, что кто-нибудь это заметил и назовет его трусом.

— Ты можешь нас оставить, — приказал Гай Он стоял возле камина и улыбнулся Магдален, когда та вошла в комнату. Стефан закрыл за собой дверь.

— Ты хорошо спала? — он поманил ее к себе.

— Да спасибо, милорд, — она подошла и остановилась перед ним.

Он взял ее лицо в свои ладони, внимательно его разглядывая.

— Ты сердишься на меня, мой кумир, — сказал он.

Магдален была если не рассержена, то раздосадована.

— Я знаю, что ты будешь ужинать один со своими гостями.

Он кивнул.

— Мне показалось, что тебе не понравилась их компания прошлым вечером. Я решил избавить тебя от этого сегодня.

Легкая краска покрыла ее щеки.

— Это единственный повод?

— Какой же может быть другой?

— Я подумала, что ты, может быть, посоветуешь мне провести этот вечер в постели, — сказала она. — Ты, кажется, думаешь, что это лучшее место для меня на шесть последующих месяцев!

— Ах, Магдален! — но шутка не могла бы помочь, и он наклонился, чтобы поцеловать ее надутые губки. Она ответила, как обычно, со всем пылом, прямо и без притворства, ее раздражение улетучилось, как только она прижалась к нему.

Он обнял ее еще крепче, чувствуя теплое биение сердца этой дорогой ему женщины, такой нежной и такой хрупкой. Хотя он и чувствовал ее власть над собой, эту парадоксальную власть женщины!

— Ты должна быть снисходительна ко мне, моя любовь. Наверное, я показался тебе слишком суровым сегодня утром, но постараюсь не быть таким впредь. Однако я не позволю тебе рисковать здоровьем в такое время.

Магдален вздохнула, кивнув головой в знак согласия. Она любила Гая и не хотела причинять ему неприятностей. Если он просит подчиниться всем этим требованиям ради его душевного спокойствия, то она должна это сделать.

— Надеюсь, вы будете уделять мне больше внимания, милорд, раз уж я должна быть лишена моих обычных занятий. Раз я должна сидеть и вышивать, вместо того чтобы выезжать, вы должны найти время развлечь меня.

Ее рот изогнулся в чарующей улыбке, от которой у него перехватило дыхание. Гай помнил об их уговоре, но рассудок его помутился, душевная твердость растворилась в ее магии. Какое-то мгновение он еще пытался побороть желание, но это было только одну минуту… и сдача была настолько сладостной, насколько он этого хотел сам.

8

Шарль д'Ориак увидел массивные сооружения замка де Бресс задолго до того, как обитатели замка узнали о его приближении. Кроме поваров, прачек, священников и прочей обслуги, необходимой для приятного путешествия, отряд состоял из самого сеньора д'Ориака, трех рыцарей под его знаменем, их вассалов и пажей и небольшого отряда конных стрелков. Людей было достаточно, чтобы обезопасить себя во время путешествия, но и не больше, чем нужно для визита вежливости к родственнице.

Шарль натянул поводья, остановившись, еще раз внимательно вгляделся в стоявший на холме среди равнин замок Бресс — цель своего путешествия. Близился вечер, и декабрьское небо было мрачным, предвещающим ненастье. Они не могли продолжать путешествие ночью, и Шарлю предстояло решить: либо поспешить и постучать в ворота кузины как путники, ищущие ночлега, либо расположиться с отрядом в ближайшем удобном месте и совершить церемониальный въезд утром.

В целом он склонился к последнему решению как более достойному и выгодному, но оно шло вразрез с его горячим желанием как можно скорее вновь увидеть эту ослепительную женщину. Такая ли она, какой он ее запомнил? Сможет ли он снова ощутить всю глубину страстного вожделения, которое испытывал, когда смотрел в ее серые глаза, так похожие на его собственные, но таящие в себе силу, такую же, как глаза ее матери, способные свести с ума любого мужчину; этот страстный рот, эти губы, которые он мог бы мять своим ртом как спелые ягоды земляники, гибкое тело, сулящее сказочное наслаждение.

Но нет, ему следует подождать. Решение пришло само собой, хотя его тело отяжелело от мыслей о Магдален. Слишком поспешное прибытие произведет ложное впечатление, а он не может допустить промаха. Слишком многое поставлено на карту.

Его отряд с облегчением воспринял известие о том, что они остановятся на ночь в ближайшем монастыре. Путь от Тулузы до Пикардии был велик и труден для зимнего путешествия, кроме того, они торопились. Дороги становились все более грязными, по мере того как они продвигались с мягкого юга на серый, залитый дождями север. Ночи были холодные, дни — дождливые, климат — неприветливый для тех, кто привык к серебристому мерцанию оливковых рощиц, к буйной зелени виноградников, к ласковому плеску голубого моря, к песчано-холмистой земле Руссильона.

В сумерках они наконец нашли приют у сестер в женском монастыре в Компьене, в десяти милях от места их назначения. Шарль д'Ориак удалился в отведенные ему покои, предназначенные для именитых визитеров, будучи уверен в том, что он и его спутники прибудут в замок Бресс в первой половине дня и он будет обедать в компании своей кузины, которая на этот раз не уйдет от него, будет с ним учтива и которую обычаи родства и гостеприимства заставят уделить ему должное внимание.

Было еще темно, когда Магдален проснулась. Гай продолжал посапывать и не шелохнулся, когда она соскользнула с постели и подбежала к окну. В темном квадрате рассвет был едва различим, и ни одного звука не доносилось из замка и гарнизона. Она рассчитывала, что утренний колокол еще не пробил следующую половину часа. Это означало, что она выиграла и они поедут на соколиную охоту вдоль берега реки.

Магдален зажгла свечу от уголька, бросила в камин еще немного веточек, затем на цыпочках вернулась к кровати и легонько встряхнула за плечо спящего Гая.

— Милорд! Милорд! Я проснулась до срока, и мы поедем на соколиную охоту!

Гай открыл один глаз и увидел свечу, которую она держала над ним.

— Вернись в постель, — проговорил сонно он.

— Нет. Ты обещал, что если я проснусь до рассвета, мы поедем. И я проснулась.

Гай открыл другой глаз и против своей воли признал, что Магдален говорит правду.

— Вернись в постель, — тем не менее повторил он.

Магдален с нетерпением топнула ногой.

— Нет, если я это сделаю, то ты знаешь, что произойдет, а когда утренний колокол ударит, ты скажешь, что я опоздала.

— Один только поцелуй, — сказал Гай.

Магдален тряхнула головой.

— Нет, за этим последует и другой. Вставай, пожалуйста. Гай. Я так хочу поехать! Ты запер меня в замке на целую неделю, а сам уехал, и потом ты обещал.

В ее глазах красноречиво светились нетерпение и вызов, а губы слегка приоткрылись от неудовольствия. Стремительным рывком Гай настиг ее, обнял за талию и резко притянул к себе.

— Попалась! Теперь я получу этот поцелуй, моя радость! Целая неделя лишений стала для меня настоящим адом!

— Но ты обещал, и теперь будешь клятвопреступником, — запротестовала Она, стремясь высвободиться из его объятий. Но он крепко ее держал. — Вы бесчестный отступник, милорд!

— Нет, — он еще ближе притянул ее к себе. — Мы поедем, как только я получу мой поцелуй.

Магдален вздохнула и покорилась, ее тело обмякло, губы стали податливыми, язык слегка двигался. Она соблазнительно изгибалась под его ласкающими руками, которые гладили, вновь делали открытия, как будто у него были глаза на кончиках пальцев. Но когда его колено подалось вверх, отводя ее бедро в сторону, она прогнулась и произнесла с игриво протестующим смешком:

— Я же знала, что ты не удовлетворишься поцелуем.

— Ах, так Вы отказываете в вашей благосклонности, не так ли, моя сеньора? — с угрожающим рычанием он прыгнул на нее, но она соскользнула с кровати. — Вернись!

— Нет, — она игриво отпрянула от него. — Я поеду на соколиную охоту. Ты должен ехать со мной, если не хочешь быть клятвопреступником.

Гай смотрел на нее с вожделением и удовольствием: ее грудь прерывисто вздымалась, выдавая напряжение и решимость, ее волосы, темные и пышные, рассыпались по плечам, оттеняя кремовую белизну кожи, на которой красные, гладкие губы казались бутоном только что срезанной розы; ее горящие решимостью глаза, хотя и строгие, не могли полностью скрыть искру возбуждения от поцелуя и ласки.

Он отбросил одеяло и встал.

— Если ты не подойдешь ко мне, тогда я сам подойду к тебе.

— Нет! Нет! Гай, ты обещал.

Смеясь, она отпрянула, прячась за кедровый сундук. Гай, обнаженный, прекрасный, как Аполлон, гордо шел за ней по комнате, наслаждаясь ее безудержным стремлением спрятаться и, наконец, настиг ее в дальнем углу комнаты. Она оказалась прижатой к стене и ощутила покалывания в голой спине от висевшего на стене ковра.

— Теперь, — сказал он, скрестив руки на груди, — что ты станешь делать?

Магдален склонила голову на бок, казалось, для того, чтобы лучше обдумать положение.

— Я хотела бы ехать на соколиную охоту, милорд, — произнесла она смеясь.

Гай задумчиво почесал в затылке.

— Что-то я не понял! Итак, спрашиваю еще раз: что ты намерена делать?

Игривый отблеск появился в ее глазах; она продолжала смотреть на него, склонив голову на бок.

— Едем на соколиную охоту, господин? — предложила она вновь, явно забавляясь этой игрой.

— Боже мой! Да ты упрямая маленькая гордячка! Позвольте сказать вам, мадам, что не будет никакой соколиной охоты, до тех пор, пока вы не поцелуете меня.

— О! — с еще насмешливым огоньком в глазах, Магдален стала на носки и обвила руками его шею, прижавшись к нему всем телом.

— Так?

— Это уже лучше…

Она не дала ему договорить: ее язык проскользнул между его губ, с нежной быстрой лаской увлажнил уголок его рта. Ее грудь жарко прильнула к нему и Магдален подняла одно свое колено, призывно поглаживая внутреннюю часть его бедра.

— Так ты хочешь? — повторила она, задыхающимся от страсти голосом, подняв колено еще выше.

Гай не ответил, его руки скользнули по ее спине, потом слегка обхватили ее бедра. Ее поднятое колено продолжало дразнящее давление между его бедрами. Ее соски горячо вдавливались в его кожу, а она ощущала легкую волнистость волос на его груди.

— Соколиная охота может подождать, может или нет? — подразнил ее Гай, нажимая на ее грудь, проводя круги до тех пор, пока она не поняла, что умрет от желания. Ее голова откинулась назад с полной отрешенностью, а тело рванулось к нему, стремясь слиться воедино.

— Святые небеса, но ты, дорогая, создана для любви, — прошептал Гай.

Он смотрел вниз на ее запрокинутое лицо, покрывшееся румянцем ожидания, большие серые глаза, глубокие омуты страсти, на теплые, полуоткрытые красные губы. Это было лицо зрелой женщины, которая знала силу своих чар, знала, что предложить, чтобы быть принятой, не стесняясь выражать свои желания и могла удовлетворить желания своего партнера.

Она обвила руками его шею, снова поднявшись на носки, и тогда его горячий язык овладел теплой и сладкой пещерой ее рта, а грубость его небритого подбородка мягко терла ее щеку. Магдален с восторгом вдохнула его особый аромат, аромат ветра и солнца, смешанный с запахом лаванды, рассыпанной среди его рубашек в бельевом прессе. Когда Гай поднял ее, не отрывая своего рта, она обхватила его ногами, прилипнув, как моллюск, так он ее и понес к кровати.

Она расслабила руки, когда он наклонился, чтобы положить ее на высокий матрас, набитый перьями. Гай замер, глядя на нее голодными глазами, замечая каждую линию и прекрасную наготу ее тела. Светотень от горящей свечи сделала изгибы ее тела более четкими и ясными.

Ее взгляд тоже блуждал по его телу, возвышавшемуся над ней, большому и сильному, мускульной машине для боя, которая сейчас станет источником наслаждения для них обоих. Высвободив руку, она ухватила пульсирующий орган наслаждения, чувствуя в своей ладони теплое биение, и удивительная слабость заполнила все ее существо.

— Ты мне нужна, — слабо прошептал Гай.

Выпрямившись, она встала на колени на кровати, держа голову так, чтобы подставить ему свой рот, следя за каждым его вздохом страсти и движением губ, языка и пальцев. Она почувствовала его руки на своей склоненной голове, пальцы, конвульсивно сплетенные на волосах, ощутила его дыхание, быстрое и прерывистое. Когда она обхватила руками его ягодицы, ее пальцы наткнулись на твердые, сильные мускулы. Верховая езда превратила их в твердую пружину. Гай… не мог больше терпеть, он быстро положил ее на спину.

Она смотрела вверх, как будто в глаза кого-то постороннего — глубокие, темно-синие, как океан замкнувшейся в себе страсти. Магдален знала, что настало время удовлетворить и свое собственное желание, поскольку мужчина потерялся в полном ощущений водовороте ее тела. И она была счастлива от мысли, что это ее тело произвело в нем такую бурю.

Став на колени, он раздвинул ее бедра пошире, чтобы вошла его раздавшаяся плоть. Магдален услышала свой жалобный вздох, когда ее бедра раскрылись до отказа. Он давил все глубже и, казалось, достиг ее сути. С каждым порывом, он действовал более жестко. Его голова была откинута назад, глаза закрыты. Сдерживая его от порыва к порыву, она стремилась достичь собственного удовлетворения, чувственная вспышка разбила ее тело, и крик Магдален огласил комнату. Мгновением позже к нему присоединился крик Гая.

Прошла вечность, прежде чем он тяжело навалился на ее грудь, а мягкое прикосновение его губ к ее затылку вернуло Магдален ясность рассудка. Она медленно и ласково провела рукой по его спине, по всей длине мускулов. Гай поднял голову и поцеловал ее в губы.

— Очаровательница, — сказал он мягко. — Ты привела меня в мир. До этого я там не был.

— Я привела туда нас обоих, — ответила она, и в ее голосе прозвучала такая гордость, что Гай рассмеялся.

— Я знаю, что ты умеешь это делать, любовь моя.

— А теперь мы можем ехать на соколиную охоту, — заявила она, усевшись и вернув себе былую силу. — Я знаю, сейчас поздновато, но это не моя вина.

— Я-то думал, что мы оба хотели этого, — передразнил он, проводя своей рукой по ее бедру.

— Если бы не твои необузданные желания, мы бы уже уехали довольно далеко!

Магдален бросилась на него с пронзительным криком, а он со смехом защищался, потом перевернул ее на спину и уселся на нее верхом.

— Мир, или я начну все сначала и тогда мы никогда не поедем на соколиную охоту?

— Но не я начала это, — запротестовала она, извиваясь и делая безуспешные попытки вырваться. — Я же сказала, что ты бесчестный клятвопреступник!

— О, неправда! — он отпустил ее и сел.

Она тут же соскочила с кровати и побежала за платьем.

Через минуту Магдален была уже одета.

Посмеиваясь, Гай взял ручной колокольчик, чтобы позвать слуг.

— Ладно, будь на птичьем дворе через полчаса. У меня много работы сегодня и мало времени для развлечений, так что поспеши, моя радость!

Магдален быстро убежала, зная, что Гай на самом деле очень занят. Но ей так хотелось посмотреть утренние полеты соколов на берегу реки! Гай вернулся только вчера вечером. Он отсутствовал целую неделю: Гай объезжал владения Бресс и посетил три другие вассальные замка, выступая посредником в ссорах и разбирая жалобы, верша суд и инспектируя оборонительные приготовления. За его отсутствие накопилось множество домашних дел.

Тем не менее Магдален не чувствовала себя виноватой в том, что настояла на увеселительной поездке. В его отсутствие она была буквально заперта в замке, как это обычно бывало, когда госпожа оставалась без защиты своего господина. Соколиная охота и спокойная поездка по сельской местности были единственными физическими упражнениями, одобренными сеньором де Жерве, который заботился о ее здоровье. Но он разрешал ей выезжать только вместе с ним. Поэтому Магдален считала себя вправе поехать на охоту.

Когда она появилась на птичьем дворе, зимнее солнце уже окрасило небо в розовый цвет. Гай уже был там и разговаривал с сокольничим, лениво теребившим своего сокола по шее былинкой. Собаки дрались на брусчатке из булыжника, увертываясь от копыт лошадей, оседланных и удерживаемых грумами, чье дыхание на морозном воздухе превращалось в белые клубы.

Магдален устремилась к сокольничему.

— Желаю вам хорошего дня, месье сокольничий. Надеюсь, Алерия в хорошем настроении? — Она засмеялась, и сокольничий нехотя улыбнулся. Сокол Магдален был птицей с тяжелым характером, иногда не подчинявшийся обучению сокольничего и жестоко испытывавшей его терпение. Он бы уже давно избавился от нее, если бы не настойчивые уговоры ее хозяйки, которой птица и была обязана своим характером.

— Она не летала три дня, госпожа, так что думаю, будет вести себя хорошо.

Магдален надела толстую вышитую перчатку, поданную пажом.

— Если она в первый раз будет плохо себя вести, я не хочу, чтобы она снова летела. Что с кречетом?

Кречет был радостью и гордостью Магдален. Этот неожиданный подарок она получила от отца как раз перед тем, как покинула Англию, подарок, символичный во многих отношениях. Законы соколиных забав были твердыми: птицы соответствовали определенным общественным слоям. Гай де Жерве, как граф, пускал перегрина, тогда как благородная дама — мерлина. Только лица королевской крови могли иметь кречета.

Кречет был выращен на птичьем дворе Ланкастера, но еще не выдрессирован, когда он подарил его своей дочери. Пройдет много времени, прежде чем новая хозяйка сможет пускать его. Но Магдален постоянно следила за воспитанием птицы.

— Она упряма, госпожа, — ответил сокольничий, но все услышали гордость в его голосе.

— Но стоит твоих усилий, — сказал Гай.

— О да, так и есть, милорд. В следующем месяце, госпожа наверняка сможет пускать ее. Хотите на нее посмотреть?

Однако Магдален была уже на полпути к птичьему двору, ее подбитый мехом плащ развевался.

На птичнике было темно, а воздух пропитан кровью и птичьим пометом. Птицы, привязанные к своим насестам, сидели блестя глазами, с хищно загнутыми клювами, со сцепленными когтями, в полном молчании, но со скрытым протестом человеческой воле.

— Как ты ее назовешь? — Гай остановился рядом с Магдален перед кречетом.

— Диана, — не задумываясь ответила Магдален, — охотница.

Он кивнул, улыбаясь:

— Королевское имя для королевской птицы. А теперь пора ехать. Уже почти день.

Они выехали из замка дорогой, которая вела от задних ворот к реке. Река огибала основание холма и извиваясь, протекала через весь город перед тем, как слиться с Уазой на окраине Компенского леса. Земля под копытами лошадей была твердой; от морозного воздуха щеки Магдален порозовели и зарумянился кончик носа. Она подняла голову, отбросила назад вельветовый капюшон своего плаща и глубоко вздохнула.

— Ах, как хорошо на воле! Когда я заперта в замке, это напоминает мне мое детство в Беллере.

Гай засмеялся.

— Я совсем не хотел, чтобы ты вспоминала Беллер!

Магдален быстро взглянула на него:

— Знаешь, как-то раз Сумасшедшая Дженнет сказала, что придет время, когда я буду молить, чтобы все осталось таким, как есть, каким бы плохим оно ни было.

Это воспоминание обдало ее замогильным холодом, и она увидела, как нахмурился Гай.

— Но она была действительно сумасшедшей, — сказала Магдален, пытаясь отшутиться. — Я не верю, что ее предсказание сбудется.

Но, сама того не желая, она разрушила обаяние свежего утра, воспоминания отравили веселую интимность, с которой начался день. Она ощутила печаль, которую навлекла и на своего спутника, и не могла найти слов, чтобы ее рассеять. Она знала, что он постоянно живет с чувством вины. Но сама она этой вины не ощущала, ибо как может такая любовь, какую они испытывали друг к другу, быть греховной?

Они пустили своих соколов вдоль берега реки, где у кромки коричневой, медленной воды густо рос тростник. Стая розовых, кричащих гусей стремительно поднялась от тростника при появлении угрожающей тени перегрина. Но они были слишком легкой добычей, чтобы вызвать интерес птицы, и вновь сели на воду с громкими криками и хлопаньем крыльев.

— Вернемся назад, если ты беспокоишься о делах, — сказала Магдален приглушенным тоном, так как все удовольствие от прогулки куда-то исчезло.

Его губы скривились в напряженной улыбке.

— У меня действительно много разных дел. Сейчас, должно быть, часов восемь?

— Да, — согласилась она, поворачивая лошадь, — давай вернемся.

Гай думал, мучительно пытаясь найти выход из терзающей его душу ситуации, в которой оказался, полюбив Магдален.

Магдален же вдруг пришпорила своего коня и понеслась легким галопом вдоль берега реки. Гай, испугавшись не на шутку, кинулся за ней, и догнал ее только тогда, когда она натянула вожжи и остановилась.

— Не сердись, — ласково сказала она, верно угадывая его чувства, — мне нужно было это сделать.

— Что? — не понял он.

— Я предпочитаю видеть тебя рассерженным, а не печальным, — ответила она со скрытым вызовом.

— Я не расстроен. С чего ты взяла?

— Нет, расстроен. Ты полон сожаления и печали.

Он вздохнул.

— Я хочу не того, что есть. Разумеется, ты понимаешь?

Она пожала плечами.

— Я понимаю, но знай, что твоя любовь сделала меня счастливой.

Как всегда, Гаю нечего было возразить на такое утверждение. Мысль Магдален была ясной и простой. Она давно объявила ему о своей любви как об абсолюте, и рядом с этим ничто другое не было для нее по-настоящему важным.

Он удивлялся: неужели молодость придает ей такую уверенность в правильности своих чувств и поступков? Хотя в глубине души подозревал, что это не так. Магдален Ланкастерская — дочь двух знатных и властных особ, и именно они наградили ее теми чертами характера, которые сделали Магдален своевольной и самоуверенной.

Тем временем она смотрела на него своими ясными серыми глазами.

— Неужели ты на самом деле хочешь, чтобы все изменилось, любимый?

Он медленно покачал головой.

— Нет, если это означает потерять твою любовь. Я печален оттого, что не могу обладать тобой полностью и навеки.

Она улыбнулась, ее лицо осветилось радостью.

— Тогда я считаю, мы помирились?

— Да, любовь моя, помирились, — прислонившись к ней, он провел по нежному изгибу ее щеки тыльной стороной руки в перчатке: — Я отгоню от себя печаль.

Они вернулись в замок веселые и по-прежнему счастливые.

Магдален, сменившая платье на голубовато-серое бархатное, так шедшее к ее глазам, обсуждала с дворецким, какие вина следует подать к обеду, когда с зубчатых стен замка донеслись сигналы охотничьих рожков.

Она услышала первые тревожные крики, возвещавшие о приближении отряда, за ними почти немедленно последовало требование геральдического опознания.

— Кажется, у нас будут гости, — произнесла она обычным тоном, — я должна посоветоваться с управляющим. Но вместо того, чтобы исполнить сказанное, она поднялась на стену замка, чтобы самой взглянуть на прибывших.

Гай, как только услышал геральдическое опознание, поспешил на внутренний двор, где стал поджидать сержанта, чтобы тот ему сообщил, кто просит гостеприимства. Уровень приема и его личное участие будут зависеть от ранга прибывших. Тут от заметил Магдален на стене и присоединился к ней.

Они вместе смотрели вниз, на отряд, ждавший, когда через ров опустится мост. Штандарт был не знаком Гаю. Однако он слышал, как герольд дал сигнал в честь гостей.

— Это прибыл сеньор Шарль д'Ориак, состоявший в родстве с госпожой из замка Бресс и требующий гостеприимства у своей родственницы. — Послышался голос рыцаря с той стороны рва.

Гай тяжело вздохнул. Вот они и пришли. Интересно, зачем? Вряд ли в стенах замка они смогут причинить Магдален какое-то зло.

— Это тот человек, который приставал ко мне в Кале, — испуганно сказала Магдален. — Он склонял меня идти вместе с ним в сад монастыря, но я испугалась…

— Да, — быстро произнес Гай, считая, что он должен рассеять ее страхи. — Но он и на самом деле твой родственник. Оливье определил, что его мать была сестрой твоей матери. И в этом случае мы должны оказать достойный прием.

Ее лицо стало серым. Она не знала, почему так боится. Но инстинкт подсказывал ей, что этот человек опасен.

— Но я не хочу его видеть! Он принесет зло в этот дом.

Гай знал, что это правда, но должен был отрицать. Магдален и не догадывалась об угрозе Боргара в ее адрес и в адрес ее отца или об их причастности к смерти Эдмунда. Если посвящать ее в это, то нужно ей рассказать и обо всем остальном: о крови, предательстве и убийствах, сопровождавших ее появление на свет.

— Не волнуйся, — успокоил он ее, — ты не можешь отвернуться от своего кузена.

Гай сказал что-то часовому, стоящему рядом с ним, и тот побежал на нижний двор.

Герольд протрубил приветствие, и подъемный мост был опущен, а решетка поднята. Магдален, бледная, но уже успокоившаяся и решившая, что другого выхода нет, прошла с Гаем во внутренний двор, чтобы приветствовать вновь прибывших у входа в большой зал.

Шарль д'Ориак через кардергардию и арочный проход въехал на внутренний двор. Он увидел свою кузину, неподвижно застывшую рядом с лордом де Жерве, и чувство удовлетворения наполнило его. Да, она была такой, какой он ее представлял.

Меж тем в голове Магдален засела только одна мысль: «Зачем Гай заставил Оливье выяснить происхождение д'Ориака? И почему он не сказал мне ничего об этом? Ведь о нем никогда не вспоминали, инцидент в Кале больше не обсуждался, вплоть до сегодняшнего дня. И почему я ощущаю щемящее чувство, когда он въезжает во двор?»

Но не сам факт его появления вызвал у Магдален такое чувство; нет, здесь было что-то другое. Тем временем Шарль принял кубок из рук пажа. Гай выступил вперед.

— Сеньор д'Ориак, мы чрезвычайно рады вас принять у этого очага, — он ждал, что Магдален тоже поприветствует гостя, но она молча стояла сзади.

— Милорд де Жерве! — сказал Шарль и соскочил с лошади и протянул Гаю руку в знак дружеского расположения, — … я родственник госпожи Магдален де Бресс.

— Ваше родство признано, — сказал Гай, пожимая руку.

Магдален еще не сделала ни шага вперед, и чувство неловкости от такой невежливости, охватило всех, кто собрался во дворе.

Все еще не замечая протянутой руки. Магдален внимательно всматривалась в Шарля, пытаясь найти родственные черты. В его глазах она увидела саму себя. Это было явное фамильное сходство. Но почему ее сердце наполнилось таким отвращением и страхом?

— Магдален, — Гай произнес ее имя с явным упреком, и она, наконец, вышла из транса, — вы невежливо обходитесь с вашим гостем и родственником!

— Прошу прощения, сэр, — быстро проговорила она и протянула руку.

Едва коснувшись плоской ладони своего кузена, она тут же отняла руку и незаметно вытерла о свои юбки, — просто я задумалась.

Поскольку она не поприветствовала д'Ориака, все собравшиеся поняли, что хозяйка не хочет с этим спешить.

— Входите, — сказал Гай, указывая на открытую дверь в зал, — я надеюсь, что вы и ваш отряд воспользуется гостеприимством нашего зала для гостей.

— Нам доставила бы удовольствие такая любезность, — ответил д'Ориак и взглянул на кузину.

Он и его рыцари вошли вслед за Гаем в зал, где горел огонь и столы были приготовлены для обеда.

Магдален с ними не пошла, хотя знала, что совершает непростительный грех, против всех правил гостеприимства и родства, но ничего не могла с собой поделать. Войдя в свои покои, она позвала Эрин.

— Пойди к сеньору де Жерве и скажи ему, что я чувствую себя плохо и не могу присутствовать в зале сегодня.

Эрин поспешила в большой зал, где сеньор де Жерве и его гости пили вино перед камином. Разговор явно не клеился: отсутствие хозяйки было замечено всеми.

— Милорд, — Эрин украдкой подошла к Гаю.

Гай быстро на нее взглянул:

— Да?

— Я от госпожи, милорд.

— Где же она? — Эрин было ясно, что сеньор вне себя.

— Она сказала, что чувствует себя плохо, милорд, и не может быть в зале сегодня.

Губы Гая вытянулись. Он не мог понять, какую игру затеяла Магдален, но что делать, если она и дальше продолжит свое оскорбительное поведение?

— Можешь сказать госпоже, что я прощаю ее, но только до обеда, там я потребую ее присутствия за столом.

Эрин быстро ушла, и Шарль д'Ориак, который слышал этот разговор, заметил:

— Кажется, что я чем-то не угодил моей кузине. Я бы попросил прощения за мою ошибку, но я не знаю в чем дело?

— Не обращайте внимания, прошу вас, — сказал он холодно.

— Некоторые капризы требуют узды, не так ли? — любезно продолжил д'Ориак, — я заметил, что к женщинам нужен именно такой подход.

Что-то в его голосе заставило Гая насторожиться. Конечно, это едва ли было необычное чувство. Он был уверен, что такие люди, как Боргары, не причинят вреда Магдален, когда они находятся у него в гостях, а она — под его опекой. В этих стенах он мог обеспечить ей полную безопасность. Он должен был тем не менее раскрыть, какие намерения таит в себе этот официальный визит. Но как он мог это сделать, если Магдален так настроена против д'Ориака? Это не в ее характере, а просто выказывать отвращение к д'Ориаку в связи со встречей в Кале непростительно.

Эрин передала слова де Жерве Магдален.

— Он очень недоволен, госпожа, — прибавила она, глядя в замешательстве на Магдален, которая сидела съежившись на подоконнике. — Послать за мастером Элиасом, чтобы он дал вам лекарство?

Магдален покачала головой, вздрагивая, хотя в комнате не было холодно.

— Нет, но я не хочу выходить отсюда до тех пор, пока остановившиеся у нас рыцари не уедут.

— Но они сказали, что сеньер д'Ориак ваш родственник, госпожа, — теперь Эрин ясно выразила то, что думали все. Ее госпожа ведет себя неподобающим образом. Может быть, это одна из странных причуд, свойственных беременным женщинам?

Магдален ничего не ответила, и Эрин оставалась стоять в нерешительности, а затем пошла искать де Жерве. В это время он сопровождал посетителей в покои, отведенные для гостей, где они могли бы освежиться перед обедом, и нахмурился, когда заметил Эрин, взволнованно и нерешительно стоящую рядом с группой слуг. Она явно хотела что-то ему сказать.

Он дождался, когда гости выйдут, затем повернулся к ней.

— Ну что тебе, Эрин?

— Это касается моей госпожи, — Эрин скрестила руки на переднике, — с ней что-то неладно.

— Она хорошо себя чувствовала час назад, — сказал он, нахмурившись.

— Это не болезнь тела, милорд, — красные от работы руки Эрин были сжаты в кулаки, будто она с большим усилием превращала чужую ей мысль в слова, — это от души.

— Что за чушь ты несешь? — Гай начал терять терпение.

— Она очень странно говорит, — сказала Эрин, — она не хочет, чтобы мастер Элиас лечил ее, но, может быть, она захочет повидать отца Вивиана? Мне кажется, на нее наложено проклятие, милорд.

— Не говори глупостей! — вновь воскликнул Гай, — Магдален ведет себя как своенравный и капризный ребенок. Разумеется, на ней не лежит никакого проклятия.

Он быстрым шагом пересек двор, поднялся по боковой лестнице и направился к комнате Магдален в женской части замка. Он без стука вошел и резко закрыл дверь за собой, перед самым носом замершей Эрин.

— В чем дело, Магдален?

Она все еще сидела сжавшись на подоконнике, и, когда взглянула на него, в ее пустых глазах он увидел страх.

— Я не хочу знать этого человека, — тихо сказала она, — он хочет навредить мне, Гай, я знаю это.

Гай покачал головой:

— Это у тебя просто фантазия разыгралась, дорогая. Но даже если то, что ты говоришь правда, неужели ты думаешь, что я позволю ему причинить тебе зло?

— Конечно, нет, любимый… но все равно в нем есть что-то злое, — повторила она завороженно, — я ощутила это в Кале и почувствовала с той самой минуты, как только он въехал во двор.

— Ты несешь сущую чепуху! — Гай заставлял себя говорить с нарочитой резкостью, поскольку считал, что тем самым сможет вывести Магдален из состояния транса. — Я не хочу выглядеть жестоким, но, если ты будешь и впредь верить в эти глупости, тогда берегись!

Магдален опустила глаза. Слова Гая как бы прошли сквозь паутину безотчетного страха, опутавшего ее за последний час, реальная угроза Гая наложилась на тень неосознанной угрозы.

— Он мне не нравится, — тихо произнесла она, сдаваясь.

— Это не отговорка, необходимо соблюсти приличия, — он сел рядом с ней на подоконнике, — я не требую от тебя невозможного, мой кумир. Веришь ли ты мне, что я сумею тебя защитить?

— Да, но ты не можешь все время быть здесь.

— Твой кузен просто прибыл с визитом. Я буду рядом с тобой все это время, пока он здесь, — пытался Гай успокоить Магдален в одолевающих ее страхах, — теперь ты будешь вести себя, как подобает леди?

Взяв ее за подбородок, он взглянул ей в глаза внимательным, изучающим взором.

— Если ты этого не сделаешь, то я должен буду тебя предупредить, что ты навлечешь на себя крайнее мое неудовольствие, — он смягчил свои слова улыбкой, но Магдален не сомневалась, что он так на самом деле думает.

— Хорошо, я постараюсь быть учтивой, мой дорогой, — сказала она, — но не больше.

— Этого будет вполне достаточно, — он поцеловал ее в кончик носа, — ты хозяйка этого замка, да и не пристало Магдален Ланкастерской вести себя, как испуганный ребенок.

— Разумеется, нет, милорд, — ее откровенный взгляд встретился с его добрыми синими глазами, но в моем кузене заключено зло, и оно направлено против меня. Ты можешь говорить, что хочешь, но это не изменит моего мнения.

Гай добился своего: Магдален больше не боялась, так ему во всяком случае казалось. Он не мог допустить, чтобы ее неясные страхи превратились в тревогу, как и не мог допустить, чтобы она узнала, что между нею и де Боргарами стоит он, Гай де Жерве.

— Я буду с тобой все время, — пообещал он и встал, — никакого вреда тебе никто не причинит, пока я жив.

Она кивнула.

— Я знаю.

— Затем, леди, оденьтесь так, чтобы оказать честь гостям за обедом и поприветствуйте вашего кузена улыбкой хозяйки.

— Как угодно милорду, — это было озорное, деланое смирение, в нем не чувствовалось подлинной убежденности. Тем не менее он принял ее решение как подобало, поцеловал ее снова и оставил.

Эрин, ожидавшая за дверью, приложив ухо к замочной скважине, поспешила войти. Разочарованная тем, что так мало разобрала из разговора хозяев, она успокоилась, увидев, что ее госпожа вполне овладела собой и не проявляет признаков того, что испытала на себе гнев сеньора.

— Я хочу надеть платье из красной парчи, — сказала Магдален, открывая платяной шкаф и рассматривая его содержимое.

— А золотую цепочку, моя госпожа? — Эрин была охвачена подготовительными хлопотами, ведь великолепие одежды подчеркивало значение гостей.

— Да, и шелковый чепчик с золотой нитью.

— С сапфирами, — настояла Эрин.

— Да, с сапфирами, — согласилась Магдален.

Таким образом, когда Шарль д'Ориак вошел в переднюю большого зала, герольд объявил, что обед почтит своим присутствием хозяйка замка Бресс. Женщина, которая через минуту вошла к гостям, была только отдаленно похожа на ту бледную и слабую девушку во дворе постоялого двора в Кале или на такую же бледную, неприветливую леди, которая явно не захотела его приветствовать.

Густые каштановые волосы, ниспадавшие из-под белого шелкового чепца, были перехвачены золотой нитью. Платье из богато расцвеченной красной парчи подчеркивало стройные линии тела Магдален от шеи до бедер, где оно переходило в широкую юбку, приподнятую с одной стороны, чтобы можно было видеть красный шелк нижнего платья. Широкие рукава верхнего платья заканчивались на уровне локтей, подчеркивая пленительный изгиб ее предплечий, затянутых в узкие рукава нижнего платья. Она являла собой живое воплощение пурпурно-красных королевских цветов; тяжелое ожерелье из сапфиров облегало ее тонкую шею, цепь из золотой филиграни обвивала ее бедро, там, где платье прилегало к изгибу тела. Золотисто-красный шелк ниспадал до башмаков, их носки были сильно заострены. На руках Магдален, на ее длинных пальцах, сверкали аметисты и рубины величиной с ноготь.

У Шарля д'Ориака перехватило дыхание, когда он увидел Магдален. Это была женщина, способная низвергать мужчину в ад и вознести на небеса. Это была дочь Изольды.

Гай ощутил реакцию других мужчин, как мог бы почувствовать колебание струны у лютни. Он внимательно посмотрел на Шарля д'Ориака из-под прищуренных век и содрогнулся. Глаза Шарля хищно блестели: в них светилось вожделение дикого жеребца. Он облизнул свои тонкие губы, и Гаю показалось, что большой нос д'Ориака, выделяющийся на тонком остром лице, задергался, как будто тот вынюхал добычу. Гай почувствовал с неизъяснимой силой, что здесь кроется что-то гораздо большее, чем простая месть.

Магдален тоже заметила реакцию д'Ориака, и к горлу подступил комок. Однако она заставила себя остаться спокойной: улыбка играла на ее лице, она протянула руку.

— Надеюсь, милорд, вы нашли ваши аппартаменты удобными? — сказала она естественным голосом гостеприимной хозяйки, задающей обычный вопрос.

— Да, благодарю вас, кузина, — д'Ориак взял ее руку и поднес к губам, — вы очень любезны.

По каким-то причинам ее манеры стали неизмеримо лучше с момента прибытия, размышлял он, косясь на Гая и удивляясь, насколько серьезно тот относится к обязанностям наставника и советника.

— Мы встречались, мне кажется, в Кале, как раз после вашего прибытия из Англии. Неужели вы не помните?

Магдален покачала головой.

— Нет, не помню, — солгала она. Непостижимый, настоящий страх нахлынул на нее.

Шарль д'Ориак заметил блеск в ее глазах, слабое предательское подергивание губ и удивился: зачем она солгала ему? Что за этим кроется? Неужели она заподозрила его в чем-то? Но вряд ли ее наставники что-нибудь ей сказали. Ведь она просто-напросто была всего лишь пешкой на доске Ланкастеров, девочкой, которую обе стороны пока не принимали в расчет, так как еще не пришло время ее использовать.

— Ведите нас обедать, госпожа, — Гай пригласил гостей в зал, что положило конец размышлениям д'Ориака.

Магдален встала на свое место рядом с Гаем с едва скрываемым облегчением, и он смог почувствовать ее напряжение, когда они шли рядом по залу, где вдоль столов разместились члены свиты, вплоть до помоста в конце зала. Шарль д'Ориак, как почетный гость, занял место по левую руку от Магдален, а она по-прежнему заставляла себя выполнять обязанности хозяйки, выбирая для него лучшие куски из блюд, подносимых слугами.

Публичное пиршество было удобным случаем показать богатство и значительность дома, и Шарль д'Ориак отметил, что этот обед превзошел все его ожидания. Блюда на столе, стоящем на помосте, были из тяжелого серебра, винные кубки украшены драгоценными каменьями, разнообразие мяса и гарниров поражало, белые и мягкие пышные хлеба возбуждали аппетит. Восковые свечи горели перед каждым гостем и каждым сеньором, входящим в свиту. В главной части зала на столах стояла оловянная посуда, а хлеб был хотя и не белый, но все же не жесткий черный, какой обычно употреблялся.

Магдален де Бресс была очень богатой женщиной, и это богатство в настоящий момент служило поддержкой английской короне.

— Вы не хотите поохотиться после обеда, месье д'Ориак, у нас есть в лесах кабаны и олени, — сказал Гай, смирившись с тем, что его хозяйственные заботы должны быть отложены в связи с требованиями гостеприимства.

— Я не прочь развлечься, — согласился Шарль, — мы слишком долго были в пути. Он повернулся к своей соседке: — Вы тоже будете охотиться, госпожа?

— Я люблю охоту, — ответила Магдален, — но я беременна, и сеньор де Жерве считает, что охота неподходящее занятие для меня.

«Беременна», — подумал Шарль, отливая глоток из своего кубка. Ребенок не мог быть представлен Ланкастерам, чтобы отстаивать его права. Он должен был разделить судьбу матери. Шарль улыбнулся:

— Мои поздравления, госпожа. Ваш муж должен благодарить небо за то, что Бог так благословил ваш союз. Я знаю, что он находится в Англии.

Магдален кивнула:

— С тех пор, как его нет здесь, месье, это кажется разумным завершением.

Шарль не подал виду, что ее высокомерный тон рассердил его. Это было высокомерие проклятых Плантагенетов, их надменность, вторая, защитная кожа. Но она была необходима и для сокрытия правды, в этом он был уверен. Магдален обошла все ловушки, содержавшиеся в этом вопросе. Ведь они оба знали, что Эдмунд де Бресс мертв. Вероятно, она была хитрее, чем ему показалось.

Он слегка засмеялся.

— Моя глупая наблюдательность, кузина.

Она тем временем взяла ложку и опустила ее в супницу, выбирая сочные, большие куски угря из ароматного жаркого из речной рыбы. Она положила их на тарелку Шарля:

— Совсем не глупая, а вполне разумная.

Она улыбнулась ему, показывая на рыбу на блюде.

— Вы не находите, что это брюшко великолепно?

— Великолепное, — согласился он, чувствуя, что его раздражение отступает благодаря этой улыбке, маленьким белым зубам, розово-красным губам, таким полным и волнующим. Раздражение перешло в желание.

— Если вы не охотитесь, кузина, может быть, мы могли бы вместо этого немного прогуляться? — предложил он. — Я уверен, что сеньор де Жерве очень занят, и мне бы не хотелось, чтобы он тратил на гостей свое драгоценное время.

Магдален еле сдержалась, чтобы взглядом не попросить помощи у Гая. Предложение провести послеобеденное время в компании кузена наполнило ее таким ужасом, как будто он предложил ей провести время в темнице донжона вместе с черными пауками и скользкими пресмыкающимися.

— Прогулка никогда не заменит охоты, милорд, — сказала она, — не правда ли, сеньор де Жерве?

— Все зависит от общества, — ответил Гай, — но ваш кузен не знает, что вам следует провести несколько часов после обеда с горничной.

С вежливой улыбкой он обратился к д'Ориаку:

— Это по совету повитухи. К сожалению, леди Магдален часто пренебрегает таким ограничением, но я на нем настаиваю. Вот почему она забыла об этом упомянуть.

— Если вы настаиваете на такой рекомендации, я подчиняюсь.

— Это в рамках моей компетенции, — сказал Гай доверительно. — Не хотите ли поохотиться с собаками, месье д'Ориак?

Спасенная, Магдален откинулась назад и уже не следила за разговором, который вертелся вокруг охотничьей темы. Спасенная на данный момент. Но невозможно было бесконечно избегать общества кузена д'Ориака.

9

Шарль д'Ориак не знал точно, когда он догадался о взаимопонимании, существующем между Магдален де Бресс и Гаем де Жерве. Последний был всегда предельно осторожен, Магдален всегда смиренна в его обществе, как следует юной женщине с представителем ее отца, облеченным властью сеньора.

Д'Ориак, которому предоставили апартаменты в помещении для гостей, на противоположной стороне внутреннего двора, конечно, оставался в неведении о тайной сети проходов в главном замке и, конечно же, не мог ничего знать о том, как по ночам между женским крылом замка и покоями сеньора скользила легкая тень Магдален. Он ничего не ведал о безудержных взрывах смеха и вспышках страсти. Зато Шарль видел другое: какой-нибудь взгляд или улыбку, которыми они обменивались, когда глаза сеньоры озорно блестели, а глаза сеньора прищуривались в ответ на прикосновения, легкие касания пальцев или вдруг белая рука ложилась без всякого основания на руку сеньора, а его большая рука скользила по ее талии, по изгибу ее плеча. От мужчины с недобрыми намерениями, да еще снедаемого пылким желанием, такое не могло ускользнуть.

Шарль д'Ориак наблюдал внимательно. Он заметил, что сеньор де Жерве играет на своей лютне, а сеньора вышивает на пяльцах у окна красивой прямоугольной комнаты в дождливый день, когда нельзя выйти на улицу. Он слышал, как сеньор де Жерве поет мягкие, мелодичные песни трубадуров о любви и рыцарской верности, и он слышал тоску в его голосе.

Он заметил, как сеньора под ярко-голубым декабрьским небом внимательно следит за дерущимися на поединке рыцарями на учебном плацу. В ее поведении усматривалось нечто большее, чем простое любопытство, скорее — желание быть поддержкой прибывших рыцарей. Хотя волноваться за Гая вряд ли нужно было.

Гай де Жерве был известен как один из самых искусных рыцарей Англии и Франции, и глядя, как он гарцует на лошади, с какою меткостью летят его копья, было ясно почему. Холодная голова, длинное туловище, гигантская сила и годы рыцарской подготовки сделали этого человека непобедимым в открытом бою.

Шарль видел, как сеньора радостно хлопала в ладоши в меховых перчатках, как краснели ее щеки — гораздо больше, чем от морозного воздуха, как ее глаза загорались огнем, когда она поздравляла своего рыцаря-триумфатора, приветствовавшего ее с коня.

Он заметил и принял к сведению, что все касающееся Магдален де Бресс обращало на себя пристальное внимание Гая де Жерве. Что она ела, что она пила, когда она гуляла или ездила верхом и как далеко, когда она удалялась к себе на ночь, — ничто не укрылось от его бдительного внимания. Малейший намек на усталость или налет бледности на лице влекли деликатный совет, иногда вызывавший ее шутливый протест, но сеньор де Жерве всегда одерживал верх и сеньора извинялась и удалялась на отдых в свои покои.

Такая забота о беременной подопечной показалась Шарлю д'Ориаку чрезмерной, даже принимая во внимание заботу герцога Ланкастерского, сюзерена Гая, о безопасности и здоровье будущего ребенка. Здоровый ребенок рода Плантагенетов мог бы гарантировать закрепление за Англией наследства рода де Бресс, несмотря на смерть отца, Эдмунда де Бресса.

Шарль д'Ориак поглаживал острый подбородок и размышлял. У сеньоры Магдален не было явных признаков беременности, каковые уже должны были быть. Ведь Эдмунд де Бресс был убит в начале августа. Если она забеременела незадолго до его смерти, ей следовало быть, как она и говорила, на пятом месяце. Но по ней этого никак не заметно. Шарль был озадачен.

Магдален так и не привыкла к своему кузену, хотя прошел уже не один день его пребывания в замке. Гай считал своей обязанностью занимать гостей так, как это было положено с точки зрения родства и их ранга. Были псовые и соколиные охоты, прогулки, большие пиры, вечера с музыкой и танцами, но Магдален все сторонилась Шарля д'Ориака. Когда она невольно встречалась с ним взглядом, ей казалось, что она проваливается в темноту, что на нее веет сыростью и застоявшимся воздухом, что на нее надвигаются неведомые пресмыкающиеся.

Он же старался вести себя как можно более приветливо. Он мог танцевать, рассказывать истории, сочинять элегантные песни и аккомпанировать себе на лютне. Он расточал Магдален утонченные комплименты, преклонялся перед ней, как перед недосягаемой леди манора. Тем не менее ее страхи росли с каждым днем. Она больше не говорила Гаю об этом, так как он стал бы упрекать ее за глупые причуды. Магдален была подчеркнуто учтива с кузеном, пытаясь изо всех сил скрыть свою неприязнь под маской любезности. Она позволяла себе язвительность и иногда острословие, хотя заметила, что язвительность раздражает кузена. Он же всегда прикрывал свою досаду улыбкой или смехом, но глаза его говорили о другом, и в смехе было мало искренности. Ей было вполне достаточно досаждать ему, и она продолжала это делать под маской остроумия и всегда как будто ни в чем не бывало, как если бы это ничего не значило.

Но Гай больше не обвинял ее в расстроенном и капризном воображении, в детской недоверчивости, так как сам почувствовал истинные намерения д'Ориака к кузине. Может быть, это только ему казалось: ведь сам Гай был околдован чарами Магдален. А впрочем… ведь он видел, как действовала эта магия на Эдмунда, и теперь он видел еще одного мужчину с горящими глазами…

Он знал, как это действовало на Эдмунда, а теперь видел, как горящие глаза другого мужчины следуют за каждым ее движением, не отрываясь смотрят на нее, и Гай читал в них вожделение и понимал его. В самом деле, кто из мужчин мог остаться равнодушным, находясь рядом с Магдален, взирая на изящество каждого ее движения, ощущая гибкость ее стройного тела. Но тут было нечто большее, и это нечто заключалось в ней самой — поднимающееся из глубин осознание своей чувственности, не покидающее ее даже тогда, когда она оставалась одна.

Внешняя покладистость и уступчивость Магдален не обманули Шарля д'Ориака. Только он никак не мог взять в толк, почему она оставалась безучастной к его усилиям добиться ее доверия. Обычно женщины млели от его изысканного шарма и игриво-светских манер: он слыл большим мастером по части флирта. Но сейчас он старался быть осторожным, чтобы не спугнуть ее, и в обществе Магдален держал свои страсти в узде. Как казалось д'Ориаку, ему удалось заставить ее поверить в то, что его ухаживания и кокетство не более чем обычные игры, которые делают светскую жизнь столь приятной, но при этом он был почти уверен, что она вежлива с ним лишь по настоянию Гая де Жерве. Шарль ощущал ее отвращение, видел, как она передергивалась всем телом, стоило ему приблизиться к ней, но от этого его вожделение только разгоралось. «Но все это несущественно для моих дальнейших планов, — решил он. — Ее отношение ко мне ничего не значит и ничего не может изменить».

Гай де Жерве тоже избегал д'Ориака. Его гостеприимство и хлебосольство были на высоте, но Шарль чувствовал, что вассал Джона Гонтского не доверяет свалившемуся как снег на голову родственнику Магдален, хотя внешне не было никаких оснований питать недоверие к человеку, самому протянувшему руку дружбы. Несмотря на то, что де Боргары не раз пытались отомстить за ту давнюю ночь в Каркассоне, причина их мести оставалась тайной для всех, кроме Джона Гонтского и их самих.

Однако Шарлю иногда казалось, что де Жерве видит не одну только оболочку происходящего. Он, должно быть, оставался настороже, опасаясь козней де Боргаров против Ланкастера и его дочери. Д'Ориак отдавал должное своему противнику. Гай де Жерве со своей никогда не ослабевающей настороженностью и редкой проницательностью не был мальчиком для битья.

Шарль понимал: то, что он догадался об истинных отношениях между Магдален и Гаем, может стать козырной картой, если только правильно разыграть ее. Смертный грех прелюбодеяния — против такого убийственного аргумента едва ли найдется довод!

На двенадцатый день своего пребывания в замке Шарль решил, что пора переходить к действиям, и объявил за ужином, что утром намеревается уехать.

— Вы возвращаетесь в Русильон? — осведомился Гай. — Однако зимние дороги очень трудны для дальних поездок.

— Нет, я еду в Париж засвидетельствовать свое почтение королю, — ответил д'Ориак. — А это всего лишь восемь миль по отличной дороге.

Он повернулся к Магдален.

— Мадам, был бы счастлив, если бы вы также приняли участие в поездке в Париж, чтобы засвидетельствовать почтение королю Франции в качестве наследницы владений де Брессов. Если вам, конечно, разрешат.

— Не знаю, что скажет по этому поводу мой муж, сэр, — холодно сказала Магдален. — Не повредит ли это перемирию между нашими странами?

До Шарля дошло, что он допустил промах. Он тут же нашелся:

— Семейство вашей покойной матери считает своим сюзереном Карла Французского. Я имел в виду, что вам, как распорядительнице замка де Бресс, в отсутствие мужа было бы разумно засвидетельствовать свое двойное подчинение. Не сомневаюсь, ваш муж поступил бы именно так.

— Вы полагаете, что мой муж находится в двойном подчинении? — спросила она, играя перстнем с огромным изумрудом. — С чего это вы взяли?

— Между нашими странами нет никаких споров, — живо вмешался в разговор Гай, молясь про себя, чтобы Магдален не обратила внимания на оплошность Шарля. — Так что нет смысла говорить о том, кто и кому подчиняется.

В его голосе прозвучало предостережение, и Магдален сразу же замолчала, хотя с удовольствием продолжила бы перебранку с кузеном. Ей показалось странным, что ее французский родственник так плохо представляет себе истинное положение дел с васалитетом. Уж он-то наверняка в курсе того, что, будучи освобожденным от необходимости платить выкуп и получив в жены представительницу рода Плантагенетов, Эдмунд де Бресс взял на себя обязательства быть верным только английскому королю.

— Хорошо сказано, — согласился Шарль, негромко засмеявшись и не меньше хозяев радуясь возможности сменить тему разговора. Леди, как ему показалось, не заметила ничего неладного, а вот как насчет лорда де Жерве? — Но вам очень понравится Париж, миледи. Это большой, очень большой город.

Магдален лишь молча кивнула. Озадаченная предостерегающим тоном Гая, она посчитала невозможным продолжать этот разговор.

Уже поздно вечером, когда Гай пожелал Стефану и Теодору спокойной ночи и они ушли, закрыв за собой дверь, она раздвинула занавески балдахина и вернулась к этому вопросу.

— Почему ты не хотел, чтобы я беседовала об Эдмунде и о том, кому он подчиняется?

Гай, в длинной рубахе и без сапог, просматривал бумаги на столе, стоявшем возле окна. Так значит, она не заметила оплошности своего кузена, выдавшей его с головой? Она не поняла, что он осведомлен о смерти Эдмунда де Бресса и рассматривает Магдален как наследницу имения де Брессов? Вздохнув с облегчением, Гай притворился, что раздумывает над ее вопросом, затем обернулся. Магдален сидела на кровати, поверх стеганого одеяла, обхватив колени, и на лице у нее было написано скорее любопытство, чем недовольство.

— Шарль д'Ориак, может быть, и кузен тебе, но, как и все де Боргары, ревностно предан Франции. Я не видел смысла встревать в ваш обмен ядовитыми репликами и создавать почву для раздоров.

Магдален вновь вспомнила, что Гай нимало не озаботился тем, что Шарль тот самый человек, который пытался увести ее от постоялого двора в Кале, да и весь этот эпизод воспринял удивительно легкомысленно — как, впрочем, и она. Ощущение, что здесь что-то не сходится, вновь задело ее.

— Мне кажется, здесь должно быть что-то еще, — отчаянно выпалила она.

— Ты обвиняешь меня во лжи? — золотисто-рыжие брови Гая недоверчиво приподнялись.

— Нет, ни в коем случае, — быстро ответила она. — Просто у меня есть ощущение, что ты говоришь мне далеко не все.

— Может быть, я просто решил, что ты знаешь то, что тебе следует знать? — ответ Гая был предельно осторожен.

Магдален покраснела.

— Я не ребенок, милорд.

— Совершенно верно, — согласился он, — и именно поэтому тебе следовало бы самой понять неразумность споров о сюзеренитете французского короля, тем более с человеком, который в иной ситуации скорее окажется нашим врагом, нежели другом.

— Так ты ему не веришь! — утверждение это прозвучало с оттенком упрека, поскольку внимание девушки переключилось на более близкий предмет.

— Я никогда не говорил об этом. Я всего лишь сказал, что ты должна доверять мне.

— Но ты сам бранил меня за мои ничем не обоснованные страхи!

— За твое дурное поведение, которое сделало возможным появление этих страхов, — поправил он ее.

— Но почему семейство моей матери стремится навредить мне? — она помрачнела, опустив голову, так что каштановые кольца распущенных волос закрыли лицо. — В Риме объявили, что мой отец был женат на моей матери. Какие же основания для наших семейств испытывать друг к другу неприязнь?

«Следует ли посвятить Магдален в истинные обстоятельства ее рождения? — в который раз спрашивал себя де Жерве. — Нельзя же вечно скрывать от нее правду?» Но слишком уж это было тошно. В конце концов, это дело Джона Гонтского поведать дочери эту душераздирающую историю: Гай де Жерве и без того слишком многое принял на свои плечи, многое из того, что являлось обязанностью Ланкастера. До сих пор он не мог без содрогания вспоминать то отчаяние, которое охватило девочку, когда она узнала правду о своем происхождении, и он совершенно не был расположен еще раз переживать подобную сцену.

— Просто это вопрос политики, — сказал он. — Семейство твоей матери — за Францию, семейство твоего отца — за Англию, и каждая из сторон рассчитывает перетянуть на свою сторону тебя. Теперь, когда у тебя нет мужа, ты одна связываешь владения де Брессов с Англией.

Он вновь вернулся к бумагам на столе.

— Но у меня есть муж, — прошептала Магдален, но так тихо, что он не услышал. Она была так же уверена в этом, как и в том, что Гай не сказал ей всего, что знал.

Но поскольку надежд что-то выпытать у него больше не было, она решила покончить с допросом и напомнить Гаю истинную причину своего визита к нему в постель.

— Вы намерены всю ночь провести за бумагами, милорд? — ее томный голос свидетельствовал о том, что вопрос, ставший камнем преткновения, на время отложен. Но Гай не спешил с ответом, делая вид, будто с головой погружен в дела.

Магдален в раздумье прикусила нижнюю губу, затем соскользнула с кровати, на цыпочках прошла через комнату и ловко пролезла между Гаем и столом, после чего уселась на стол, прямо на стопку бумаг.

— Вообще-то, им это не полезно, — заметил Гай.

— По-моему, я все же заслуживаю не меньшего внимания, чем эти пыльные пергаменты, — объявила Магдален, с хрустом устраиваясь на бумагах.

Он смотрел на нее прищурясь.

— Вам придется убедить меня в этом, леди. Давай проверим, так ли это, — он лениво потянулся в сторону и извлек из держателя гусиное перо. — Я, понимаешь ли, привык производить пробу пера на каждом новом пергаменте. Поскольку передо мной совершенно чистый лист, то надо проверить, будет результат тем же самым, или… короче говоря, интересно поглядеть.

Магдален затрепетала, желание пронзило ее, смешавшись с предвкушением того, что он собирался проделать.

— У тебя нет чернил на пере, — прошептала чуть надтреснутым от волнения голосом.

— И в самом деле! — Гай окунул кончик пера в кувшин с водой, стоявший на столе. — Ну, какое же послание мне написать здесь?

Он сделал кончиком пера изящный завиток на ее щеке — настолько осторожный, что она ощутила лишь легкое покалывание.

— Нет, не послание, а портрет, — сказал он тихо. — Позволено мне будет набросать черты моей модели?

Она задрожала, и вновь заскрипели бумаги, придавленные бедрами. Гая, казалось, нимало не беспокоило состояние документов. Он вновь обмакнул перо в воду и начал сосредоточенно обводить контуры ее лица, уха, обрисовал пером линию соединения полуоткрывшихся полных губ, затем опустился вниз — по изгибу стройной шеи, воспроизводя форму ключицы и линию плеча.

Она по-прежнему сидела на краю стола, только кожа ее покрылась мурашками, когда он вновь обмакнул перо и тоненькая влажная линия проложила дорогу к ее грудям, сделала круги вокруг потемневших из-за беременности сосков — и от этого мягкого прикосновения по коже вновь побежали мурашки. Гай взял в одну руку зрелую тяжесть ее груди, выписывая строки наслаждения на нежно-белой в голубоватых прожилках чаше, лежащей в его ладони. Дыхание Магдален участилось, и пламя возбуждения разрумянило щеки, а Гай взял ее руку, чертил круги на ее ладошках, затем — на ногтях пальцев, и тело ее замерло в предвкушении дальнейшего, истомленное этой мучительной, доводящей до транса прелюдией.

Перо записало свое послание в глубокой расщелине ее грудей, мягко покалывая, пробежалось по ребрам, опущенной частью погладило припухлость ее живота, заставив Магдален испустить еле слышный стон. Мышцы ее напряглись, ноги шевельнулись, бедра приоткрылись в жадном ожидании.

Она хотела лечь на спину, открыв всю себя блаженству этой игры, но жаркая и твердая рука Гая легла ей на талию, удерживая ее в вертикальном положении. Перо еще раз погрузилось в воду, и острым его концом Гай наконец проложил дорогу к бедрам, все ближе приближаясь к темному руну, за которым пряталась ее влажная, горячая сердцевина. Тихий стон исторгся из ее груди, и всем своим открытым телом она двинулась навстречу перу. Она уже не владела собой: стремясь упасть на спину, раскрытая смене ощущений, которые вызывало у нее щекочущее покалывание и поглаживание пушистого пера.

Только теперь Гай снял руку с ее талии и дал ей опрокинуться, и она лежала перед ним на столе в полузабытьи, еле слыша, как скрипят и хрустят под нею бумаги. Каждой клеточкой тела, каждым окончанием нерва она вознеслась к той точке, где наслаждение граничит с мукой. Перо скользнуло между широко раскрытых бедер, и она уже не разбирала ничего, закружившись в диком и неудержимом водовороте блаженства… Потом она медленно пришла в себя, понемногу начала различать блеск свечей на камине и заново распознавала границы тела, пресыщенного удовольствием и неспособного к какому-либо движению.

Мягко, предельно мягко, словно боясь вывести Магдален из летаргического состояния, Гай поднял ее со стола и перенес на кровать. Там он уложил ее и накрыл стеганым одеялом.

— А ты?… — прошептала было она, но он остановил ее, зажав рот своими губами.

— Я получил удовольствие и больше этой ночью не стану тревожить тебя. После такого тебе следует отдохнуть.

Если бы Магдален могла, она бы начала протестовать, но тело и ум совершенно обессилели и слова не желали идти наружу. По правде говоря, она не горевала от того, что должна была остаться в одиночестве вместе со своей ленивой истомой. Глаза ее сомкнулись.

Гай стоял у кровати, глядя на нее. Он улыбался, но в глазах его пряталась тень. Тень от мыслей о том, что впереди их ждет боль разлуки. Как долго Джон Гонтский намерен выжидать, прежде чем объявит о вдовстве дочери? А если это и произойдет, едва ли Гаю де Жерве следует рассчитывать на такой приз, как дочь Ланкастера и наследница владений де Брессов. Он уже получил благодаря своему сеньору одну жену, а в приданое — богатство и силу. И теперь Гай не представлял прежней ценности для хозяина, ему нечего было предложить, кроме того, что уже было.

Задернув полог, чтобы свет свечей не мешал ее сну, он вернулся к столу и расправил смятые бумаги, вдыхая запах Магдален, ощущая пальцами тепло от ее тела. Все эти эмоции не располагали к работе, но он пододвинул поближе подсвечник и уселся за стол.

Магдален проснулась с чувством, что должно произойти что-то замечательное. Такое с ней было раз или два в детстве, но сейчас она не могла найти сколь-нибудь разумного объяснения своему настроению. Ей понадобилось несколько секунд, прежде чем она вспомнила: сегодня уезжает Шарль д'Ориак. Душа ее взлетела к небесам, словно она сбросила гору с плеч. Она и Гай должны наконец вновь остаться одни.

Гай спал рядом беспробудным сном, и по оплывшим свечам и все еще тлеющему камину она определила, что он работал всю ночь. Тело ее млело при воспоминании о том, какой чувственный пир он вчера устроил для нее, прежде чем она так эгоистично заснула и оставила Гая в компании с его бумагами.

Приподнявшись на локте, она нагнулась над ним, всматриваясь в лицо любимого в слабых серых отсветах рассвета. Сон стер напряжение этого рта и челюсти, губы чуть выдавались вперед, полные и красиво вырезанные, словно созданные для поцелуев. Золотисто-рыжие волосы кольцами падали на широкий лоб. Ей хотелось отбросить их в сторону, провести пальцем по широкой надбровной дуге, поцеловать кончик носа. Но ни того, ни другого, ни третьего она не сделала, опасаясь потревожить его сон: отплатить за удовольствие прошлого вечера она рассчитывала позже и не без пользы для самой себя.

Она вновь легла рядом с ним, но кровь в ней по-прежнему играла, ей не терпелось двигаться, что-то делать, ведь этот день обещал только самое лучшее и радостное! Все же она тихонечко выскользнула из кровати, натянула ночную рубашку и на цыпочках вышла через потайную дверь. Сердце ее плясало от радости при мысли, что сегодня она спровадит из замка самого отвратительного человека на свете, которого ей почему-то приходится называть кузеном.

Дойдя до своей спальни, она для вида бросилась на нетронутую за ночь постель и позвонила в колокольчик, вызывая служанок.

— Я умираю хочу есть, — объявила она им вместо приветствия. — Я бы охотно перекусила вареными яйцами и мясом, а кроме того, хотела бы вымыться.

— О да, миледи, — невозмутимо сказала Эрин, прекрасно осведомленная о том, что аппетит беременных женщин — непредсказуемая вещь и всегда должен быть удовлетворен. — Марджери займется завтраком, а заодно принесет горячую воду из кухни.

Эрин вышла в примыкающую комнату, чтобы сделать необходимые приготовления к купанию, и Магдален, спрыгнув с холодной кровати, последовала за ней.

— Брось в воду лаванду, Эрин.

— Я всегда так делаю, миледи, — столь же невозмутимо ответила служанка. — Насколько я понимаю, гости наши сегодня отбывают?

— О да, — подтвердила Магдален с энтузиазмом, не особенно уместным в глазах Эрин.

— Кое-кто будет жалеть об этом, — усмехнулась служанка, доставая из ларя мыло и полотенца.

— Да? Неужели такое возможно?

— Девчонка Берта, прачка из свиты этого сьера, вообразила себе, что влюблена в слугу милорда, в этого недомерка Оливье.

Она покачала головой.

— Хоть убей, не пойму, что она в нем нашла? Костлявый коротышка, вечно что-то вынюхивает и всегда появляется там, где его меньше всего ждешь. Но, говорят, он тоже в нее втрескался.

Магдален поморщила носик. Ей трудно было вообразить, что кто-то из компании кузена мог оказаться симпатичным. Она вернулась в спальню как раз в тот момент, когда Марджери вошла с подносом. Схватив с деревянной тарелки баранью отбивную и набив полный рот, Магдален начала нервно расхаживать из одной комнаты в другую, от платяного шкафа к кровати, а от нее к окну.

— Вы сегодня очень беспокойны, миледи, — заметила Марджери. — Должно быть, ребеночек зашевелился?

— Ничего подобного, и вовсе он не шевелится, — промычала Магдален с набитым ртом, хлопая себя по маленькому холмику живота. — Ты принесла пахту?

Марджери передала ей чашку, и она одним глотком осушила ее, после чего удовлетворенно вытерла губы.

— Вода готова, миледи, — объявила Эрин. — Волосы тоже будем мыть?

— Да, разумеется, — Магдален шагнула в круглую деревянную ванну. Она жаждала встретить этот день свежей и чистой, смыть с себя все следы и воспоминания последних двенадцати дней, чтобы, когда Шарль д'Ориак покинет замок, ничто не могло напомнить о его прикосновениях, о его зловещем взгляде и скользких речах, обо всем том, что так отравляло ее жизнь за все время пребывания этого гостя.

Когда через два часа она появилась в большом зале, от ее неудержимой и не совсем приличной радости по случаю отъезда докучливого визитера не осталось и следа — только оживление в глазах и нетерпеливость в движениях. Д'Ориак же был сражен ее изумрудным бархатным платьем, горностаевой накидкой, длинной косой с вплетенными в нее жемчужинами, а излишнюю возбужденность Магдален он списал на посторонние причины, никак не связывая ее со своим отъездом.

Гай также ничем не выдал своих чувств. Он в это утро был в самом мрачном расположении духа, и единственной причиной этого мог назвать лишь то, что не выспался. Правда, в его жизни было много бессонных ночей, и они никак не отражались на его самочувствии. Он поглядывал на сияющую Магдален и вспоминал игры минувшей ночи. Вид у нее сейчас был донельзя довольный. Может быть, он зря проявляет излишнюю воздержанность, когда последовательно отказывается разделять с ней эти удовольствия?

— Доброе утро, милорд, — Магдален взглянула на Гая с потаенным блеском в глазах, давая понять, что тоже помнит о его ночном художественном эксперименте. Потом притворно вздохнула. — Нам сегодня приходится прощаться с нашими гостями.

Она повернулась к Шарлю д'Ориаку и его рыцарям.

— Желаю вам доброго пути, месье, и счастливо вам добраться до цели вашего путешествия.

— Благодарю, миледи, — кузен небрежно поклонился, сверкнув глазами. — Наше семейство будет ждать вашего визита, Магдален Ланкастерская, дочь Изабеллы де Боргар.

У Магдален холодок пробежал по спине. Что-то стояло за этими словами, хотя внешне они были безукоризненно вежливы — речь шла всего лишь о констатации родственных связей между прощавшимися. Наклонив голову, она холодно улыбнулась.

— Я уже давно Магдален де Бресс, сэр.

— Это всего лишь дипломатия и политика, кузина. По крови же вы представительница де Боргаров и Ланкастеров.

— Магдален, — тихо окликнул ее Гай. Она с явным облегчением обернулась и увидела, что он жестом показывает на стол, где рядом с большой двуручной чашей стоял серебряный, украшенный орнаментом кувшин.

Она вовсе не забыла об этом ритуале, но была благодарна Гаю, что он вызволил ее из этой тягостной ситуации. Подойдя к столу, она наполнила чашу вином из кувшина.

— Кубок дружбы, кузен! — произнесла она ровным голосом и, прикоснувшись губами к краю чаши, передала ее гостю.

Он взял кубок, отпил и пустил по кругу. Гай завершал эту церемонию, и теперь, когда отъезд кузена стал бесспорным фактом, беспокойство, одолевавшее Магдален, исчезло.

Они проводили гостей во внутренний двор. Через четверть часа те сели на лошадей и выехали за ворота. Магдален в порыве восторга, подобрав юбки, взбежала по каменным ступенькам на крепостную стену, подгоняемая желанием убедиться, что Шарль д'Ориак и в самом деле уехал из замка.

Герольды обменялись на прощание сигналами из рога, и отряд д'Ориака с развевающимися штандартами поскакал навстречу ветру. Магдален заплясала прямо на стене, затем сбежала во двор, где в раздумье стоял Гай.

— Пойдем в сад, слышишь, пойдем в сад! — потребовала она. — Я хочу во весь голос прокричать всему свету, как я рада! Но здесь это неприлично делать.

С притворным осуждением покачав головой, он последовал за ней во фруктовый сад, достаточно уединенный, чтобы Магдален могла прыгать и плясать, дать выход своей радости. Что она и не преминула сделать.

— Он уехал! Он на самом деле уехал! О, я готова петь день и ночь напролет, — она развела руки, словно собралась обнять весь мир. — Мне никогда больше не надо будет видеться с ним! Я никогда больше не увижусь с ним! Какое облечение для души, милорд! Я чувствую себя так, словно держала на плечах всю тяжесть рода человеческого, а секунду назад сбросила ее.

Она засмеялась светлым, чистым смехом.

— Разве это не чудесно? Разве ты не испытываешь этого волшебного чувства освобождения?

Гай озабоченно потер виски.

— Если честно — нет. И уж если совсем честно — ты заставляешь меня чувствовать себя стариком. «И правда, — подумал он, — сейчас, когда она переполнена энергией и безотчетным счастьем, счастливая лишь от того, что избавилась от чего-то, что причиняло ей неудобства, она совсем как ребенок, невинный младенец, которому так мало нужно для счастья!»

Магдален прекратила свои прыжки и, нахмурившись, поглядела в его синие, как небо, глаза.

— Боже, как такое может быть? — она неожиданно рассмеялась, и проказливые искорки заплясали в ее глазах.

— О, конечно, все дело в этой мрачной шапке, которую ты надел на себя. Она и в самом деле для старика, а не для мужчины с таким мужественным и юным лицом.

Она подпрыгнула на мысочках и сорвала плоский бархатный берет с его головы.

— Ну вот, так-то лучше! — подбросив берет в воздух, она ловко поймала его, не переставая смеяться.

— Отдай, Магдален, — он протянул руку, чувствуя себя неспособным подыгрывать ее настроению.

— Нет, не отдам, — смеясь, она затанцевала вокруг него. — Если он вам нужен, милорд, попробуйте меня сперва поймать.

— Магдален, у меня нет ни времени, ни настроения… — сказал он уже раздраженно.

Но Магдален не заметила его раздражения. Она была объята бьющей через край энергией и выплясывала у яблони, дразня и помахивая в воздухе беретом, ухмыляясь и прячась за стволом дерева.

— Я совершенно не расположен играть в игры, — предостерег он, властно подняв палец. — Не будешь ли ты любезна вернуть мне мой берет?

— О, так ты требуешь, чтобы тебя считали старикашкой? — заявила она и, все еще пытаясь вовлечь его в игру, забросила берет на сук старой груши. — Ну, посмотрим, что ты мне теперь сделаешь, господин старикашка.

Что-то процедив сквозь зубы, Гай развернулся и широким шагом направился к калитке, оставив спрятавшуюся за деревом Магдален. Когда она поняла, что он ушел, смех ее оборвался, а губы задрожали.

Ей стало стыдно, она почувствовала себя ребенком, который нарушил какие-то неизвестные ему правила хорошего поведения и вызвал гнев уставшего, рассерженного воспитателя. «Я просто дурочка, — подумала она, грызя ноготь большого пальца и вспоминая, какой усталый вид был у Гая за столом. — Может быть, это сказалось на нем напряжение долгого визита Д'Ориака? Или он слишком взрослый, чтобы радоваться, сбросив с плеч обузу, а я всего лишь надоедливый детеныш, неспособный понять всю серьезность и последствия происходящего?» До Магдален так и не дошло, чем она провинилась; правда, испытывая подъем духа, радость и веселье, она едва ли была способна смотреть на окружающий мир трезво и непредвзято. Вот и сейчас, вместо того, чтобы еще раз задуматься, она впала в тоску, как обычно с ней бывало в таких случаях. Ее мысль меланхолически блуждала от предмета к предмету, но Магдален так и не пришла ни к какому выводу.

Она взглянула вверх: на ветке груши застрял бархатный бургундский берет Гая, поблескивая в лучах солнца золотым значком на фоне серой коры. Прыгнув для пробы, она убедилась, что с земли не достать. Для лазанья по деревьям она была одета не самым подходящим образом, и Магдален хватило ума не поддаваться искушению. Тогда она уныло побрела по саду, отыскивая какую-нибудь палку, чтобы подцепить берет и спихнуть его на землю.

В конце концов, ей это удалось. Она вернулась в замок с изрядно подпорченным настроением, раздумывая над тем, как встретит Гай ее появление на обеде. Она не смогла бы сказать, что расстроило ее больше: его мрачное лицо, когда ей было так весело, или то, что он бросил ее в саду. Может быть, имеет смысл заранее подстелить соломку? Она повертела в руке бархатный берет. Она могла бы подойти к Гаю под тем предлогом, что хочет вернуть ему эту дурацкую стариковскую шапку и, может быть, он воспримет такой ее поступок как шаг к примирению или простит ее?

Она уже собиралась отправиться на поиски Гая, когда увидела, что он сам идет через двор с мастером Эдвардом, наставником пажей, и они что-то сосредоточенно обсуждают. Почувствовав ту же неловкость, что часом раньше, в саду, она спрятала берет за спину, подобно застигнутому врасплох воришке. Магдален неуверенно стояла в тени донжона, глядя, как они приближаются.

Гай заметил ее сразу же, но продолжал беседовать с мастером Эдвардом.

— Несколько часов занятий с мишенью для копий пойдут мальчуганам на пользу, — говорил он рассеянно, держа Магдален в поле зрения. — Используйте подвесную мишень. Несколько оглушающих ударов мешком с мукой — и они перестанут промахиваться копьем по цели.

Наставник захихикал.

— Хорошо сказано, милорд. Вот еще только Пол меня несколько беспокоит: очень уж застенчивый парнишка.

— Значит, ему придется бороться со своей застенчивостью, — резко ответил Гай. — Она ему не помощник, и если мы будем с ним нянчиться, то сослужим ему плохую службу.

Наставник склонил голову в знак полного согласия. Мальчишкам-десятилеткам, претендующим на рыцарское звание, предстояло пройти суровую школу, и, делая уступку их молодости и робости, можно было только навредить им. Полу предстояло научиться пользоваться большим копьем на полном скаку, и если для этого ему необходимо получить несколько ударов кулем, что же, тут ничего нельзя поделать!

Кивнув на прощание мастеру Эдварду, Гай быстрыми шагами приблизился к стоящей в стороне Магдален. Его раздражение исчезло, как только он увидел ее. Гай поймал себя на мысли, что ее вид кающегося грешника забавляет его.

— Магдален? Ты о чем-то хочешь со мной поговорить? — он подошел к ней вплотную и вопросительно поднял брови.

— Я хочу вернуть тебе твою замечательную шапку, — сказала она, доставая берет из-за спины и стряхивая с него приставший лист. — Ты оставил ее в саду.

— Какая беспечность с моей стороны! — сказал он так серьезно, как только мог. — Спасибо вам за ваше внимание, миледи.

Он забрал берет, а глаза его уже улыбались.

— Как ты ухитрилась снять его? Он же висел так высоко.

— Спихнула палкой! — от печали Магдален не осталось и следа. — Я прошу извинить меня, если только…

— Не надо, — остановил он ее. — Пойдем в мою рабочую комнату. Мне нужно обсудить с тобой кое-какие вопросы.

Он мягко положил руку ей на плечо и повел в сторону донжона.

Магдален снова стала по-утреннему веселой, о чем говорила ее припрыгивающая походка. Однако веселье ее было недолгим. У дверей комнаты они обнаружили нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу Оливье.

— Вы велели прийти за дальнейшими указаниями, милорд, — сказал он, приветствовав Магдален неловким поклоном. — И еще — деньги на поездку.

Гай нахмурился. Он забыл, что позвал Оливье, а приведя с собой Магдален, допустил непростительную ошибку. Обсуждать со слугой детали данного ему поручения при Магдален он не мог, равно как и отложить этот разговор на более позднее время — чем скорее его агент нагонит свиту Шарля д'Ориака, тем лучше.

— Зайди, — сказал он, открывая перед Оливье дверь. — Миледи, мне придется попросить вас подождать в коридоре. Наш разговор будет долгим.

Магдален в изумлении смотрела на закрывавшуюся дверь. Она вовсе не горела желанием торчать в коридоре. Что за срочное дело могло быть у Гая с этим смуглым, пронырливым уроженцем Прованса? «Таинственный человек, — в который раз подумала Магдален. — Появляется, когда его меньше всего ждешь, никаких определенных обязанностей по хозяйству не имеет, но при этом у него с Гаем совершенно особые, доверительные отношения».

Впервые она увидела его по приезде мужа в Беллер: Оливье как тень ходил за лордом де Жерве и всюду совал свой нос. С тех пор Магдален встречала его лишь от случая к случаю. Это был тип человека, о котором помнишь, пока его видишь, а затем он напрочь выпадает из памяти — вплоть до следующего своего появления.

За тяжелой дубовой дверью Гай бросил в руки Оливье пузатый кошелек.

— Надеюсь, тебе удастся заполучить место в свите нашего бесценного гостя?

— Без сомнения, милорд, — с холодной усмешкой ответил Оливье, взвешивая на ладони кошель. — Мне стоило немалых трудов расположить к себе сердце прачки из свиты сьёра д'Ориака. Она уже знает, что я очень недоволен своей нынешней работой и…

Он пожал костлявыми плечами и вздохнул.

— Полагаю, она будет счастлива вновь увидеть меня. Она же поможет мне найти работу на кухне на время их пребывания в Париже.

— Ты уверен, что не попал на заметку к Шарлю д'Ориаку? Я совсем не хочу, чтобы ты подвергал себя ненужному риску, — хмуро сказал Гай.

Оливье отрицательно покачал головой.

— Он не тот человек, который толчется на кухне, милорд. А слуги все похожи один на другого, и нанимать их — дело камергера. Сомневаюсь, что сьёр когда-нибудь обратит на меня внимание.

Гай кивнул. Бродячие работники, хватающиеся за любую домашнюю или черную работу, были обычным явлением, и владелец имения никогда не опускался до того, чтобы лично якшаться с ними — исключая те случаи, когда проступок слуги вынуждал господина выступать в роли судьи. Так что Шарль д'Ориак едва ли опознает Оливье.

— Ладно, но держи ухо востро.

— Сколько мне околачиваться в свите сьёра?

— Пока не узнаешь что-то такое, о чем потребуется сообщить мне лично, — проговорил Гай, подойдя к окну и глядя на равнину. — Самое важное, о чем я хотел бы знать: что они замыслили в отношении леди Магдален. Узнай все, что может представлять для меня ценность, — об этом я предоставляю судить тебе самому, Оливье.

— Сообщения пересылать обычным путем?

Гай снова кивнул.

— Менестрели, пилигримы, трубадуры — удобный способ пересылки известий; их так много, и они повсюду. Во всяком случае, по прошлому опыту мы можем вполне доверять такому каналу.

Он проводил Оливье до двери и улыбкой пригласил Магдален, которая стояла в коридоре, воинственно сверкая глазами.

— Прошу прощения, что заставил вас ждать за дверью, — обратился к ней Гай. Но мне надо было срочно обсудить с Оливье вопрос частного свойства.

— Готова в это поверить, милорд, — произнесла она довольно жестко, и вошла в комнату. — О чем вы желали поговорить со мной?

— О, сразу с места в карьер! — он заключил ее в объятия и пальцем приподнял подбородок. — А ты сама не догадываешься?

— До меня дошло, что я на редкость глупо вела себя в саду, — сказала она, чувствуя, как вся ее серьезность тает под лучами его улыбки.

— А я напрочь лишился чувства юмора, — он пальцем очертил контур ее губ. — Между тем в тебе всего лишь била ключом радость жизни.

— О, — Магдален быстро укусила кончик его пальца. — А мне уже начало казаться, что я вела себя как капризный и надоедливый ребенок.

Он засмеялся.

— Мне тоже так казалось вначале, но потом я сменил точку зрения… Мне так не хватало тебя сегодня утром, когда я проснулся.

— Я просто не хотела тревожить твой сон. Ты поздно лег этой ночью.

— Нужно было много сделать… Что такое, любовь моя?

Лицо ее неожиданно изменилось, приняв выражение недоумения и замешательства.

— Не понимаю, — проговорила она медленно, глядя вниз, рука ее скользнула к животу. Странное слабое трепетание, похожее на трепетанье птичьих крыльев, вновь дало о себе знать. Какое-то слабое движение ощутила Магдален в глубинах своего тела. Она подняла голову, ее глаза стали круглыми от изумления. — Ребенок пошевелился, Гай.

Тоже изумленный, он нежно дотронулся рукой до ее живота.

— Но как это можно почувствовать? — спросил он и с недоверчивой улыбкой покачал головой.

— Скоро и ты почувствуешь, — сказала она. — Наше дитя растет прямо на глазах, любовь моя.

10

— Брат Феликс скоро должен вернуться, отец настоятель.

— Надеюсь, что новости, которые он принесет, прольют бальзам на душу нашего бедного гостя, — аббат неторопливо прохаживался по мощеной террасе, разглядывая зеленеющие внизу грядки с овощами. — Такое впечатление, что силы к нему возвращаются с каждой минутой.

Он кивнул в сторону мужчины в шерстяном облачении, выдававшем человека светского, который легкими, ритмичными движениями мотыги вскапывал грядки в монастырском огороде.

— Этот юноша, видимо, привык обращаться с мечом, а не с мотыгой, — заметил монах. — Он молод и крепок, и в его возрасте люди быстро излечиваются от ран, даже если они столь страшны, как у него.

— На все воля Господня, Арман, — мягко поправил аббат. — Кроме того, я сомневаюсь, что его молодости и силы оказалось бы достаточно для того, чтобы преодолеть ранения, если бы не твои заботы и снадобья.

Брат Арман ответил, как и подобает:

— На все Божий промысел, отец настоятель, и мои снадобья могли подействовать только с благословения Господа нашего.

— Воистину так, — спокойно кивнул аббат. — И все-таки, я полагаю, у нашего гостя есть основания быть тебе признательным.

И он повернулся к большому серому каменному зданию аббатства, высокие стены которого, казалось, подпирают небо. Последние лучи заходящего зимнего солнца озарили изящные аркады на четырехугольной площади, по краям которой вознеслись четыре башни.

Зрелище это всегда поднимало настроение отца настоятеля, и он минуту любовался им, потом набросил на плечи плащ.

— Мне надо поговорить с братом Гаретом о паломниках, прибывающих из Кентербери. Он сомневается, что мы сможем всех их разместить подобающим образом.

Аббат улыбнулся улыбкой человека, отвыкшего от мирских забот.

— Брага Гарета всегда волнует, что среди паломников есть женщины. Ему все время кажется, что между гостевыми комнатами начнутся неуместные хождения, если, конечно, вовремя не проявить бдительность. Я постараюсь убедить его, что святой молитвы вполне хватит, чтобы уберечь дух нашей братии от искушения.

Аббат удалился, неторопливо постукивая посохом, и его плащ трепало на резком февральском ветру, усиливавшемся с закатом холодного ослепительного зимнего диска.

Брат Арман по-прежнему следил за работой огородника, опытным глазом отмечая каждую неловкость его движений, каждую остановку, которую тот делал, чтобы перевести дыхание. Прошло семь месяцев, как угольщик из аббатства приволок на себе бездыханное тело юноши, найденное им в лесу — тот был так близок к смерти, что выздоровление его казалось просто невозможным.

Опознать незнакомца не смог никто. Он был разут и раздет разбойниками, и из всей одежды на нем остались лишь рубашка да рейтузы. Впрочем, брату Арману сразу же бросились в глаза твердые мускулы, мозоли на руках, ярко выраженная округлость мышц на правой руке — все это выдавало в нем рыцаря, не расстававшегося с мечом. Его разорванная и окровавленная рубашка была сшита из тончайшего батиста, а манжеты и воротник отделаны изящным кружевом. Само собой напрашивался вывод, что неизвестный происходит из знатного рода и стал жертвой разбойничьего нападения.

Монахи не верили, что юноша выживет, но организм его проявил удивительное упорство. Лишь изредка, приходя в сознание, он с доверчивостью ребенка позволял себя кормить, умывать, со стоическим мужеством воина переносил мучения, которые причиняло ему изуродованное тело.

Стемнело. Зазвонил колокол, сзывая в часовню на вечерню всех обитателей аббатства: монахов, паломников и просто случайных путников, нашедших здесь приют. Вечерний холод вряд ли был полезен для человека, только что поднявшегося с больничной постели, и брат Арман окликнул своего подопечного.

Эдмунд де Бресс поднял голову на крик Армана и приветственно помахал рукой. Отставив мотыгу, он неохотно оторвался от того наслаждения, которое получал от физической работы: нехитрое это занятие наполняло его радостью жизни, позволяя вернуть ощущение целостности, упругости мышц, силу рук и крепость ног. Это было истинным счастьем для человека, еще недавно находившегося на краю смерти.

О покушении в лесу Эдмунд помнил смутно, в память врезалось лишь то, как, брошенный убийцами на съедение хищникам, он внезапно очнулся и пополз через лес. Не раз и не два ему хотелось лечь на мягкую землю, приникнуть головой к густой траве, забыться и тем самым положить конец этим мукам, но несгибаемая воля к жизни заставляла его ползти все дальше и дальше. Затем в памяти всплыли связки хвороста у порога полуразвалившейся лачуги, странный туман или дым, сквозь который на него внимательно глядели испуганные глаза какого-то бородатого человека с чумазым лицом. Дальше — ничего, только невыносимая боль и панический страх от мысли, что даже если он выживет, то навсегда останется калекой.

Он до сих пор не мог понять, почему именно этот страх всецело овладевал им в те моменты, когда он ненадолго приходил в сознание, почему даже боль отступала на второй план. Первая его мысль была о жене, жене, для которой, возможно, он теперь уже не будет полноценным, здоровым мужем; и он сжимал и разжимал пальцы, размахивал руками под одеялами и видел сочувствие и ободряющую поддержку в глазах монаха, склонившегося над ним.

Целые дни, а то и недели пребывал Эдмунд в спасительном и целительном беспамятстве, а если приходил в сознание и засыпал, то всякий раз он видел во сне Магдален, ее серые глаза, пышную копну каштановых волос, ее полный и упрямый рот. Пробуждаясь, он подолгу думал опять же о ней, и это состояние по сути мало чем отличалось от сна, хотя едва ли он мог знать, что все дело в сильнодействующих лекарствах, которые давал ему брат Арман, пока его раны заживали. И лишь позже, когда иссеченная плоть стала срастаться, а доза дурманящего зелья уменьшилась, сознание Эдмунда начало обретать ясность, и он понял, что все это время остальной мир существовал без него, а стало быть, потребуются усилия, чтобы вернуть себя в этот мир. И тогда им овладело беспокойство иного рода: не считают ли его мертвым? Что стало с Магдален, которую он оставил на турнире? И не отдал ли ее Ланкастер замуж за какого-нибудь рыцаря в интересах укрепления своей власти, пока он здесь боролся со смертью. Он порывался встать, но отец-настоятель, навещавший брата, доброжелательно убеждал его, что в таком состоянии он не сможет обойтись без опеки брата Армана. В последний раз, когда Эдмунд решительно заявил, что больше не может оставаться в аббатстве, отец-настоятель обещал, что через три дня один из монахов отправится в женский монастырь в Суиндоне и по просьбе отца-настоятеля на обратном пути сделает крюк и заедет в Вестминстер, чтобы передать письмо герцогу.

С тех пор прошли три недели. Эдмунд глядел на темнеющее небо, по которому чертили круги, сбиваясь перед наступлением ночи в стаи, галки и вороны. Брат Феликс отбыл двадцать дней назад. Если завтра он не вернется, Эдмунд уйдет отсюда, чего бы ему это ни стоило. У него хватит сил, чтобы пешком дойти до Вестминстера — медленным шагом еще не вполне выздоровевшего человека он доберется туда самое большее за два дня. Аббатство располагалось в стороне от проезжих дорог, братия в нем усердно предавалась молитвам и мыслям о Боге, предпочитая не впутываться в мирскую жизнь, и настойчивость Эдмунда не встречала у монахов должного понимания — слишком много было в ней мирской суеты.

Закончив окучивать капусту и убрав мотыгу в сарай, Эдмунд направился в часовню, с наслаждением ощущая ногами твердую землю, а телом — прикосновение грубого шерстяного облачения. С этим ощущением он и пошел на молитву, чтобы воздать хвалу Господу за свое возрождение.

Брат Феликс вошел в церковь вместе с последним ударом колокола, и Эдмунд, занявший место на скамье, предназначенной для мирян, почувствовал, как у него радостно подпрыгнуло сердце. Он с трудом смог сосредоточиться на молитве да и то лишь потому, что помнил ее с детства. Как только служба кончилась, он быстро вышел из часовни и тут же увидел поджидавшего его аббата.

— Брат Феликс только что возвратился, сын мой, и привез с собой письмо от герцога Ланкастерского.

Поспешность, с которой молодой человек бросился к посыльному, заставила аббата улыбнуться. Он, как и вся братия монастыря, слышал бессвязные слова, произносимые юношей в бреду, и знал, что все его мысли занимает некая Магдален, которая, как выяснилось чуть позднее, была его женой и ждала от него ребенка. Многие в аббатстве находили, что столь сильные чувства заслуживает только Отец Небесный, но аббат, достаточно поздно приобщившийся к монашеской жизни, успел познать радости и горести плотских утех, а потому сочувствовал пылкой влюбленности молодого человека.

Эдмунд схватил пергамент, дрожащими пальцами взломал круглую печать Ланкастеров и развернул лист. Письмо было лаконичным: герцог выражал удовлетворение тем, что его зять жив, и приказывал ему прибыть в Савойский дворец как можно скорее. Леди де Бресс, говорилось в письме, направилась в Пикардию, чтобы подтвердить права де Брессов и Ланкастеров на владения мужа, и было бы хорошо побыстрее присоединиться к ней, чтобы положить конец внушающим беспокойство и смуту слухам о смерти владельца замка де Бресс. Письмо заканчивалось призывом возблагодарить Бога за чудесное спасение.

— Радостные новости, сын мой? — аббат дружески взглянул в лицо Эдмунда.

— О, разумеется, отец-настоятель, — Эдмунд свернул пергамент. — Но я вынужден покинуть аббатство и не откладывая направиться в Вестминстер. Герцог приказал мне явиться ко двору.

— В таком случае тебе следует договориться обо всем этом с братом Арманом, — засмеявшись сказал аббат. — Ему едва ли понравиться, если его долгие труды пропадут из-за твоей чрезмерной поспешности, сын мой. Я бы очень хотел, чтобы ты прислушался к его пожеланиям.

— Я ему чрезвычайно благодарен, отец-настоятель, — сказал Эдмунд любезно и в то же время искренне. — Однако я чувствую себя достаточно крепким, чтобы ехать.

— Давай сначала отужинаем, а потом ты сам обо всем поговоришь со своим лекарем, — аббат направился в трапезную. Рядом, сгорая от нетерпения, но сдерживая себя, шагал Эдмунд. Но перед тем, как сесть за стол, он исполнил все, что полагалось мирянину, допущенному в братию: поблагодарил ее за кров и помощь, за попечительство во время его болезни, за те уроки служения Господу, которые он получил, находясь в сей обители. Но теперь он снова в состоянии был взяться за меч и продолжить службу своему сеньору герцогу Ланкастерскому и своему верховному сюзерену — английскому королю, и намеревался вновь вступить в бой с врагами Англии и своего семейства, чтобы защитить жену и свою горячую любовь к ней.

На следующее утро в рясе мирского брата, в монашеских сандалиях, в простом плаще, мало спасавшем от февральских холодов, вооруженный одним только тяжелым посохом, Эдмунд отправился в Вестминстер. Путь его лежал через леса, но для человека, одетого, как он, они не представляли опасности: если кто из разбойников, притаившихся за кустами или засевших на деревьях, и обращал внимание на странника в убогой одежде, то тут же отводил взгляд, ибо проку от этого нищего было что от козла молока.

Он прибыл в Савойский дворец в тот час, когда домашняя прислуга ужинала, и камергер учтиво сообщил, что его светлость примет сьёра де Бресса, как только тот соответствующим образом оденется, что его апартаменты не тронуты и ждут хозяина, а после ужина в большой зал прибудут оруженосец и пажи, чтобы как и прежде служить своему господину. Эдмунд, разумеется, не мог знать, что такая почтительность и забота объяснялись в первую очередь стремлением герцога предотвратить распространение слухов, будто сьёр де Бресс отсутствует при дворе так долго вовсе не случайно, а потому, что с ним, сьёром де Брессом, не иначе как что-то стряслось; впрочем, он был слишком утомлен, чтобы расспрашивать о деталях. К нему тут же поднялся цирюльник, чтобы коротко остричь длинные спутанные волосы и сбрить бороду, отросшую за время болезни; к этой бороде Эдмунд успел настолько привыкнуть, что, оставшись без нее, ощутил себя будто голым. Он оделся в рейтузы, бургундский бархатный кафтан, подпоясался серебряным ремнем, на котором висел обоюдоострый кинжал в ножнах, и только теперь он почувствовал, что он действительно Эдмунд де Бресс, и это никакой не сон, не бред, а самая что ни на есть сущая правда.

В потайную комнату дворца Джона Гонтского вошел худой и бледный мужчина, лишь отдаленно напомнивший хозяину энергичного и пылкого юношу, сражавшегося на рыцарском турнире в Вестминстере в августе прошлого года. В его взгляде отразились глубокие страдания, и эти страдания навсегда состарили юного зятя принца.

Эдмунд преклонил колено, приветствуя своего господина и тестя, и сразу же заметил, как тот напряжен. Сидя в большом резном кресле, герцог играл массивным рубином на среднем пальце.

— Скажи, что ты помнишь о тех, кто напал на тебя? — спросил Ланкастер без предисловия, жестом приказав Эдмунду подняться. Паж герцога налил вина и по знаку хозяина быстро удалился.

Эдмунд рассказал о своих злоключениях, несколько удивленный тем, что тестя так волнуют мельчайшие детали покушения, казалось бы, совершенно заурядного для Англии тех лет. Цепкие голубые глаза герцога смотрели на Эдмунда не отрываясь, а рука, как всегда, поглаживала маленькую раздвоенную бородку. Когда Эдмунд в заключение описал удивительное искусство и истинно христианскую заботливость лекарей-монахов из аббатства Св. Юдифи, наступила тишина. В потайной комнате без окон было жарко, и Эдмунд, почувствовав внезапное головокружение, решил, что мало поел после изнурительной дороги и зря выпил столько вина.

— Садись скорее! — воскликнул герцог, заметив, что Эдмунд покачнулся и, побледнев, ухватился за край резного дубового стола. — О, Господи, да ты еще болен!

Эдмунд рухнул на стул, чувствуя подступившую к горлу дурноту и в то же время испытывая неловкость, что сидит в присутствии герцога и сюзерена. Ланкастер собственноручно наполнил украшенный драгоценными камнями кубок и пододвинул его Эдмунду.

— Пей, ты потерял много крови.

Подождав, пока Эдмунд осушит кубок, и убедившись, что впалые щеки юноши немного порозовели, герцог произнес:

— Пришло время раскрыть тебе ту опасность, которой подвергаются твоя жизнь и жизнь моей дочери. Лорд де Жерве и я рассчитывали отгородить вас от нее, не вовлекать вас в эту игру, но после того, что произошло, было бы нечестно не поставить тебя в известность о том, что замышляют де Боргары.

Эдмунд сидел в кресле и, затаив дыхание, слушал рассказ Джона Гонтского о стремлении де Боргаров, являющихся агентами французского короля, вырвать из-под влияния Англии земли де Брессов и вернуть их французской короне. Герцог и на этот раз ни словом не обмолвился о резне в Каркассонской крепости, о том, как явилась на свет девочка, от которой сейчас зависело, останется ли де Бресс подданным английского короля. Речь шла всего лишь об аристократическом семействе, слепо преданном французскому монарху и разъяренном тем, что отпрыск их семьи — Магдален Ланкастерская была использована их врагом для уязвления Франции и ее короля, и готовых пойти на все, чтобы вернуть владения де Брессов Франции.

— Поэтому тебе следует быть бдительным, — заключил Ланкастер, поднимаясь с кресла. — Когда отправишься во Францию, восьми с собой мощную дружину, которая смогла бы защитить тебя от любого нападения, прямого или скрытого. В настоящее время лорд де Жерве находится в замке Бресс, охраняя твои владения и твою жену от врагов. Как только ты вернешься, он сможет тут же возвратиться ко мне.

Герцог снова погладил бородку.

— Мне очень нужны его мудрость и разумные советы. Среди крестьян зреет недовольство, а тут еще эти проклятые еретики-лолларды! Они используют любую возможность для подстрекательства к бунту. А если учесть, что король и его министры только и делают, что развлекаются, не обращая внимания на бедствия вилланов-крепостных, то ничего хорошего ждать не приходится.

— Я соберу всех своих вассалов и без промедления выезжаю, милорд, — Эдмунд поднялся вместе со своим господином, хотя ноги все еще подкашивались, а перед глазами стоял туман.

— От моего имени можешь реквизировать те корабли, которые тебе понадобятся, — сказал Ланкастер с небрежностью принца, даже не задумываясь над тем, что купцы — владельцы судов, могут быть недовольны. — Полагаю, недели через три ты сможешь выехать.

Однако на следующее утро Эдмунд проснулся в лихорадке и в бреду: прогулка по февральскому холоду сломила его. Целый месяц он был прикован к постели, а когда выздоровел, сообщение с континентом было парализовано из-за весенних штормов и приливов. Лишь в конце апреля он смог собрать всех своих вассалов и на трех кораблях отплыть во Францию.

Теплым апрельским утром Магдален, еще неодетая, стояла в своей спальне и рассеянно поглаживала твердый, уже сильно выдававшийся живот. Не успела она подумать, что ребенок сегодня ведет себя удивительно спокойно, не то что в предыдущие дни, как вдруг почувствовала, что из нее полилась вода.

Она недоверчиво уставилась на лужу возле ног. Затем по комнатам пронесся ее тревожный крик: «Эрин! Эрин!»

— Что случилось, миледи? — служанка вышла из соседней комнаты, где сортировала по стопкам чистое белье.

— Смотри! — Магдален указала на пол, и лицо ее приобрело пепельный оттенок. — Это вылилось из меня…

— Ничего страшного, миледи, — невозмутимо сказала Эрин. — Значит, скоро будет и ребенок.

— Но… ведь еще слишком рано. И зачем здесь вся эта вода?

— Восьмимесячный ребенок, — прикинула в уме Эрин. — Такие, как правило, выживают. У вас что-нибудь болит?

Магдален отрицательно покачала головой, все еще ошеломленная, но уже слегка успокоившаяся от безмятежного тона служанки.

— Только вода.

— Такое обязательно бывает, — пояснила Эрин. А иначе ребенок не смог бы родиться.

Эрин пожала плечами. Она не могла объяснить хозяйке, почему отходят воды, но твердо знала, что так должно быть, потому что так бывает всегда. Она не раз принимала роды и имела представление, в каких случаях они протекают удачно, а в каких нет. Но в замке имелись и более сведущие в этом деле женщины.

— Я пошлю за повитухой, миледи, — сказала она. — А вам пока что лучше лечь. Я принесу полотенца, чтобы вам было удобнее. Магдален осторожно прилегла на кровать, уступая уговорам служанки, которая лучше разбиралась в том, что происходит. Ее собственные познания в этой области не выходили за рамки нескольких прописных истин, с которыми ее ознакомила в порядке просвещения старая дева леди Элинор, сама представлявшая себе процесс родов сугубо умозрительно; других женщин, которые удосужились бы посвятить ее в тонкости этого важного дела, как-то не нашлось.

Ей пришло в голову, что сейчас самое время порасспрашивать Эрин и Марджери — в ее глазах они были авторитетами по части родов — и о том, чего ей ждать дальше.

— Ну-ка, расскажите-ка мне, что в таких случаях бывает, — потребовала она, присев на подушках, когда потребность лежать отпала.

Эрин почесала нос.

— Ну, миледи, будет немного больно, потом появится ребенок.

— Очень больно?

Эрин вовсе не горела желанием запугать хозяйку, но никакая добродетельная ложь ей в голову не приходила, и она сказала:

— Некоторым женщинам бывает больно, другим — нет.

— И этим некоторым очень больно? — упорствовала Магдален.

— Думаю, что да, миледи.

— Тогда желаю, чтобы здесь присутствовал милорд, — сказала Магдален.

— Роды — это работа для женщин, миледи. — Эрин пошла к двери. — Я за повитухой.

Дверь закрылась, а Магдален сидела, следя за солнечным зайчиком, пляшущим на стеганом одеяле. Дотронувшись до живота, она снова подивилась тому, что происходит у нее внутри. Может быть, роды работа и женская, но ей было бы легче, если бы рядом в замке присутствовал Гай. К сожалению, он с рыцарями выехал в Компьень на турнир, организованный герцогом Бургундским. В другое время она сопровождала бы его в течение всех трех дней состязаний и пиршеств, но в нынешнем ее состоянии это представлялось неразумным, и он уехал, потому что никому и в голову не могло прийти, что роды могут начаться так скоро.

Повитуха вошла в сопровождении Эрин и Марджери. Это была пожилая женщина с узловатыми руками и седеющими, но тщательно заколотыми волосами и с очень неприятным пискливым голоском. Магдален она сразу же не понравилась.

— Я желаю, чтобы меня обслуживали Эрин и Марджери, — заявила Магдален, отстраняясь от женщины. — Я не нуждаюсь в ваших услугах, сударыня.

— Не надо меня бояться, миледи, — пропищала женщина, откидывая одеяло. — Я видела на своем веку столько детей, входящих в этот мир… и покидающих его. Иногда вместе с матерями.

И она ткнула рукой в живот Магдален, прежде чем приступить к более тщательному обследованию.

Магдален смирно лежала, пока ее ощупывали жесткие старушечьи пальцы, и по мере того как в ней росли отвращение и страх, крепло и убеждение, что от этой женщины ничего хорошего ждать не приходится. Первая схватка началась так внезапно и была такой острой, что она закричала — в негодовании и удивлении.

— Если вы уже сейчас начинаете кричать, миледи, то что же с вами будет позже? — заявила повитуха, кладя руку на туго натянутый живот.

Магдален что есть силы отпихнула ее руку.

— Не желаю видеть здесь эту женщину! — закричала она. — Уходите, сударыня!

Эрин и Марджери, испугавшись, как бы их госпожа не взбушевалась, уговорили глухо ворчавшую старуху на время оставить комнату.

— Она лучше всех знает это дело, — уговаривала хозяйку Марджери, возвращаясь к кровати.

— У нее дурной глаз, — заявила Магдален. — Из-за нее у меня родится ребенок с косоглазием или кривыми ногами. Не хочу, чтобы она была рядом.

Служанки молча пожали плечами. Они знали, что при схватках у многих женщин возникают самые дикие подозрения, но они понимали также, что скоро леди Магдален будет настолько поглощена болью, что будет рада любой помощи.

Ближе к вечеру Магдален лежала, изнуренная и оцепенелая, и тело ее жадно пользовалось мгновением отдыха между схватками. Единственными ощущениями, появившимися у нее в минуты просветления рассудка, были негодование и замешательство, которые испытывала бы всякая на ее месте. В самом деле, почему ее не подготовили к этому? Почему с ней вообще такое происходит? За что ей такое мучение? Неужели это плата за грех, за смертный грех, и орудием возмездия избрана эта зародившаяся в ней жизнь? Может быть, так чувствует себя каждая женщина или все-таки это расплата за ее прегрешение? Эти и подобные мысли проносились в ее воспаленном мозгу. Слезы заблестели в уголках ее глаз, и отчаяние вновь охватило ее, ибо опять начались схватки, неумолимые, бесконечные, нестерпимые.

Эрин держала у губ хозяйки влажную тряпку, и Магдален жадно сосала ее, потому что слишком ослабела, чтобы пить из чашки. Свет дня сменился сумерками, и лица служанок были бледными и напряженными: боли у роженицы, кажется, начинали стихать, но ребенка все не было, а госпожа их впала в беспамятство.

— Придется вызвать старуху, — тихо сказала Эрин. — Она-то сумеет вытащить ребенка наружу.

Марджери вздрогнула. Обе они знали, чем чаще всего кончаются такие попытки: вместо ребенка вынимают окровавленный кусок мяса, а мать, истерзанная и искалеченная, умирает, истекая кровью, либо после родов заболевает смертельной родильной горячкой.

— Может быть, миледи стоит отдохнуть, тогда она сама без помощи повитухи сумеет помочь ребенку выбраться, — с трудом выговорила Марджери. — Милорд будет в гневе, если мы не сделаем все, чтобы предотвратить вмешательство бабки.

Обе служанки вдруг вспомнили страшную ночь в штормовом море, черное от муки лицо де Жерве, и ту неудержимую радость, которая охватила его, когда они сообщили, что миледи будет жить.

Эрин снова смочила тряпку и протерла лицо Магдален. Веки девушки приоткрылись, и глаза на мгновение ожили.

— Леди, нам придется вызвать повитуху, — настойчиво сказала Эрин, понижая голос. — Иначе ребенок погибнет.

Магдален, застонав, замотала головой.

— Не хочу, чтобы она… пока не хочу.

Казалось, она взглядом умоляла служанок собраться вместе возле нее для последнего усилия. Боль в очередной раз исказила ее лицо, и Магдален, задыхаясь, начала биться в конвульсиях.

В темном небе поднялась луна, зацепившись рогом за край окна. Служанки лихорадочно перебирали четки, страстно шепча молитвы.

Разоблачившись, Гай сложил доспехи в палатке, разбитой за оградой арены. Был ранний вечер, и на краю долины виднелся сквозь дымку замок Компьень.

— Вино, милорд, — Джеффри поднес кубок. — Ваша победа, милорд, была просто блистательна!

— А? — Гай даже не расслышал замечания оруженосца. Он двинулся к выходу из палатки, потягивая из кубка вино. Воздух приятно освежил лицо, еще недавно закрытое шлемом и забралом, а тело без громоздких доспехов двигалось широко и свободно. Впереди его ждал пир, который наверняка завершится грандиозной попойкой, а потом он сможет уснуть в мягкой и чистой постели — предвкушение всего этого наполнило его радостью.

На небе сверкнула вечерняя звезда, и Гай нахмурился. Ему вдруг пришло в голову, что каких-нибудь два часа дороги — и он снова в замке де Бресс. Мысль была совершенно несвоевременной: его спутники вполне заслужили хорошую пирушку в отменном обществе, удобную постель и неспешный путь домой при свете дня, когда им не грозит никакая опасность.

Гай резко повернулся.

— Мы возвращаемся в Бресс, Джеффри. Передай рыцарям и прислуге, что мы отправляемся немедленно.

Отряд выехал из Компьени, когда уже совсем стемнело. Никто не спрашивал лорда де Жерве о причинах его внезапного решения, хотя все устали после трех дней сражений, не ужинали и вынуждены были быть бдительными на случай возможного нападения. Все мечтали об одном: как можно скорее оказаться в замке. И ни единой жалобы или ропота недовольства не долетело до уха Гая, который ехал впереди, нахмурив брови и сжав губы.

Он и сам не знал, почему так поступил, но решение пришло внезапно и было необоримым.

Около десяти часов вечера они прибыли в замок Бресс.

Магдален, измученная родами, не слышала, как герольд де Жерве властно протрубил в рог, требуя опустить подъемный мост, зато этот звук сразу же услыхали через открытую створку окна ее служанки.

— Это милорд, — обрадовалась Эрин, наклонившись к Магдален, чтобы вытереть ей лоб. — Милорд приехал, леди.

Она не была уверена, слышала ли страдалица ее слова, и на всякий случай повторила их.

— Она чуть было не умерла, — проворчала старуха, осторожно приближаясь к кровати. Магдален все еще не разрешала ей прикасаться к себе, хотя сил на то, чтобы выдворить ее из комнаты, у нее уже не было. — Если я в течение часа не вытащу из нее ребенка, они оба умрут.

— Нет! — каким-то образом смысл слов проник в сознание роженицы. — Ты не прикоснешься ко мне!

Ворча и качая головой, старуха ретировалась в тень. Ее дело — предложить услуги, а на нет и суда нет: если женщина умрет, то она здесь ни при чем.

— Но, миледи… — начала было Эрин, и слова застряли у нее в горле.

Дверь распахнулась, и вошел Гай де Жерве, на ходу стягивая с рук латные рукавицы; его обветренное, загорелое лицо побледнело. Еще в воротах ему сообщили, что леди де Бресс весь день мучается в родах и никак не может родить ребенка, а по выражению лиц у попадавшихся ему навстречу обитателей замка он без всяких слов понял, что дело плохо.

— Как она?

— Плохо, милорд, — тупо сказала Эрин. — Ребенок никак не родится, а силы миледи на исходе.

Гай приблизился к постели и пристально, с отчаянием и недоверием взглянул на Магдален. Вместо глаз он увидел глубокие лиловые впадины, кожа на скулах и на лбу так натянулась, что, казалось, еще немного, и она прорвется, а рот, чудесный, страстный рот, сжался в тонкую страдальческую улыбку.

— Она не желает, чтобы я к ней подходила, милорд, — заскулила повитуха. — Я бы давно вытащила на свет Божий ее ребенка. Это единственный способ спасти ее, но она не позволяет прикасаться к себе!

— Гай! — выдохнула Магдален шепотом, и он наклонился ниже.

— Я здесь.

— Прогони ее. Не разрешай ей прикасаться ко мне.

Гай стоял в нерешительности: с одной стороны, у него не было оснований не доверять замковой повитухе, а с другой… если Магдален, находясь в таком состоянии, способна так упорно настаивать на своем, то, может быть, в этом что-то есть?

— Милорд, надо позвать священника, — тихо сказала Эрин. — Я пошлю за отцом Вивьеном, чтобы он исповедовал миледи.

— Я не умираю, — послышался с кровати протестующий шепот. — Я не умру.

— Пошлите за отцом Вивьеном. Он может подождать снаружи, пока в нем не возникнет нужда. А вы, сударыня, можете идти.

Гай принял решение, неуверенный в своей правоте, но чувствуя, что не может поступить по-иному. Между тем Магдален вновь отплывала в мир беспамятства и непереносимого страдания. Руки Гая задрожали от невозможности прийти ей на помощь, а сердце заледенело при взгляде на изможденное лицо, из которого, казалось, ушли последние остатки жизни.

— Я в часовне, — сказал он внезапно. Там, у алтарного ограждения, стоя на коленях и моля Господа о милости, он переждет эти ужасные часы. — Пришлите за мной, как только…

Он не закончил фразы, поскольку не мог сказать об этом в присутствии любимой женщины, душа которой готова была отлететь в мир иной. Казалось, он совсем обессилел перед лицом одиночества, перед горечью утраты, — как это уже было с ним однажды.

Он пошатываясь уже дошел до двери, когда вдруг сзади послышалась какая-то возня. Взявшись за дверную ручку, Гай машинально обернулся: Эрин и Марджери, стояли, согнувшись, у самой кровати.

— Что там? — голос его прозвенел в тишине ожидания, сменившей тупые причитания бездействия.

— Ребенок… он выходит, милорд, — испуганно заговорила Эрин. — Но миледи уже не может помочь ему. Она, кажется, отходит в мир иной.

— Нет! — он бросился к постели, упал на колени и дотронулся до холодного, отрешенного лица, утонувшего в подушках.

Положив пальцы ей на рот и нос, он кожей уловил слабое дыхание.

— Она не умерла, — сказал он с облегчением.

И тут комнату прорезал слабый, захлебывающийся крик.

Глаза Магдален открылись, и Гай с радостным изумлением увидел, что взгляд ее ясен, несмотря на осевшую в глубине их муку.

— Все! — это было единственное слово, которое она сумела произнести.

— Девочка, милорд, — Эрин подошла к нему, что-то держа в руках. — Такая крошка, а кричит. Это после таких-то родов!

Гай встал и посмотрел на свою дочь, поднесенную Эрин. «И этот крохотный, сморщенный, испачканный кровью комочек плоти едва не стал причиной гибели своей матери?» — подумал он, забирая ребенка у Эрин.

— Магдален, твоя дочь, — снова опустившись на колени, он положил сверточек с младенцем у ее щеки.

— Здоровая? — глаза Магдален снова открылись, а руки слабо потянулись, чтобы прикоснуться к ребенку. — Все-таки восьмимесячный ребенок.

— Такой была и ты когда-то, — сказал он, осторожно пододвигая младенца к ее груди. — Я помню, как твой отец сказал мне…

Он остановился, испугавшись своих слов, но неожиданно увидел в глазах Магдален блеск удовлетворения, как будто эти слова еще ближе связали ее с ребенком. Затем нежные, с голубыми прожилками веки сомкнулись, руки обмякли и упали вдоль тела, а на бледных как мел щеках выступил первый, еще очень слабый румянец. Магдален лежала, ровно дыша, погрузившись в глубокий, целительный сон, дарованный ей в награду за день, исполненный невероятной муки.

— Бог милостив, — прошептала Эрин. — Раз нет горячки, милорд, то госпожа наверняка будет жить… и ребенок тоже.

— Мы о ней теперь позаботимся, милорд, — сказала Марджери, беря младенца на руки.

Гай посмотрел на служанок: их лица казались серыми после восемнадцатичасового бдения у постели роженицы.

— За вашу преданность и самоотверженность каждая из вас получит от меня приданое, — пообещал он. — За вашу заботу о миледи и за вашу верность.

Последние слова Гай произнес подчеркнуто выразительно, чтобы им сразу стал понятен их смысл.

— Наша верность не требует платы, милорд, — ответила Эрин.

— Но она стоит того, чтобы вы были за нее вознаграждены, — он прошел к двери. — Пошлите за мной, как только леди придет в себя.

Магдален спала долго, не замечая, как ее умывают, как меняют белье на кровати, как наступает новый благоухающий ароматами цветущих трав и деревьев день, а по комнате гуляет свежий ветер. Она спала и не слышала писка ребенка, только смутно почувствовала, когда его поднесли к ее груди и младенец отчаянно и жадно сосал живительную влагу.

Она проснулась на рассвете следующего дня. В комнате стояла тишина, от которой веяло миром и спокойствием. Магдален повернула голову на подушке и увидела Эрин и Марджери: они как убитые спали на соломенных тюфяках возле кровати. Рука Эрин лежала на качалке, на которую была водружена колыбелька; очевидно, она уснула, раскачивая ее. В саму колыбель Магдален не могла заглянуть, ей видна была лишь утренняя звезда в окне, за которым начинало светать. С усилием приподнявшись на локте, Магдален разглядела белый кокон под одеялом, а пододвинувшись к краю кровати, увидела крохотный затылок.

В изнеможении упав на кровать, Магдален лежала, улыбаясь сама себе. Задержав дыхание, она могла слышать, как дышит и сопит во сне ее младенец: ровно, иногда сбиваясь, посапывая, эти сбои поначалу встревожили Магдален, пока она не уловила в них свой заданный свыше ритм. Ей страстно хотелось встать и подойти к ребенку, но она понимала, что пока это невозможно. Любопытно и странно было то, что ужас воспоминаний о самих родах куда-то отступил, она помнила отчаяние от бесконечных схваток, ужас беспомощности, но все это было памятью сознания, а не тела.

Сопение в кроватке сменилось бормотанием, послышались посасывающие звуки, и звонкий крик огласил комнату. Магдален охватило волнение, ею никогда ранее не испытываемое, и чем больше ребенок кричал, тем больше она волновалась. Плохо чувствуя тело, Магдален шевельнулась, пытаясь встать и во что бы то ни стало остановить этот крик, накормить изголодавшееся дитя, но Эрин уже была на ногах, и пошатываясь стояла у колыбели.

— Тише, тише, сокровище мое, — бормотала сонная женщина, качая колыбель.

— Дай мне ее, Эрин.

— А, вы проснулись! Миледи, она требует грудь, — Эрин вынула ребенка из колыбели. — Совсем мокрая. С вашего разрешения, я раньше сменю пеленки.

— Потом, Эрин, — сказала Магдален, протягивая руки. — Не могу вынести такого жалобного крика.

Эрин наскоро завернула мокрого ребенка в чистое полотенце и поднесла к матери. Магдален вложила сосок ребенку в открытый ротик, с удивлением глядя на крохотное существо, которому жизнь дала она. Сжатый кулачок начинал пихать грудь, стоило ребенку потерять ее, а найдя, он мгновенно прекращал свои вопли, успокаивался и щечки его округлялись от удовольствия.

— А где милорд? — Магдален оторвала взгляд от необыкновенного и захватывающего зрелища, так умилившего ее. Она смутно помнила, что Гай был в этой комнате в тот самый момент, когда непостижимым усилием воли она вырвалась из когтей смерти. — Он видел своего ребенка?

— Да, миледи, — ответила Эрин, как будто не заметив слова «своего». — Послать за ним? Он велел позвать его, как только вы проснетесь.

— Пусть позовут, но не раньше, чем я и ребенок будем приведены в порядок, — Магдален засмеялась, преодолевая слабость. — Я еще не совсем оправилась от сна, Эрин, наверное, выгляжу ужасно и волосы у меня в беспорядке? И о малышке надо позаботиться. Нельзя же ей идти на свидание со своим родителем в мокрых одеждах.

Эрин пихнула спящую Марджери носком башмака, но та, охнув, лишь перевалилась на другой бок.

— Живо просыпайся, лежебока. Миледи нужна горячая вода и кашка, чтобы утолить голод. Кроме того, нужно выкупать ребенка перед приходом милорда.

Марджери, очнувшись наконец, вытаращила глаза на мать и ребенка, и несмотря на усталость, удовлетворенно ухмыльнулась.

— Я отправляюсь на кухню. Милорд приказал не звонить в колокола по случаю благополучного разрешения миледи от бремени, опасаясь, что это потревожит сон госпожи, но сейчас не грех им и зазвенеть.

Она поспешила прочь, и через полчаса со всех четырех башен затрезвонили колокола, оповещая округу о рождении наследницы поместья Бресс. Конечно, наследник мужского пола был бы предпочтительнее, но в любом случае род де Брессов нашел продолжение, и его права, как и права герцога Ланкастера, сюзерена и тестя Эдмунда де Бресса, оставались непоколебимыми.

Гай услышал звон, находясь во дворе гарнизона. Он до самого рассвета пытался заниматься какими-нибудь делами, чтобы как-то отвлечься от вчерашнего потрясения. Гай старался держаться как покровитель отсутствующего владельца замка, для которого вопросы рождения ребенка, смерти или жизни матери были лишь приложением к проблеме сохранения прав Эдмунда де Бресса, и не более того.

На самом же деле его переполняла несказанная радость обретенного отцовства, которая была еще сильнее оттого, что это — ребенок Магдален, любимой им женщины, едва не лишившейся собственной жизни, чтобы он, Гай де Жерве, смог стать отцом.

Боясь выдать свои чувства, он торопливо прошел в сад, и там, в тени деревьев, вдохнув всей грудью опьяняющий весенний аромат нарциссов и колокольчиков, нарвал охапку цветов и трав и прижал их к лицу.

Через несколько минут с букетом в руках он выбежал из сада, быстро поднялся по наружной лестнице и широким шагом направился в комнату Магдален. Дверь была полуоткрыта, и Гай слегка толкнул ее. Эрин и Марджери не было видно; на кровати, все еще бледная, сидела, улыбаясь ему, Магдален.

Он тихо закрыл за собой дверь и подошел к кровати.

— Тебе лучше, любовь моя?

— Немного лучше, — ответила она. — Какие красивые цветы!

Она приподняла ребенка, спавшего в кольце ее рук.

— Ваша дочь, милорд.

Гай бросил букет на кровать, усыпав одеяло желтым, белым, голубым разноцветьем. Пока Магдален собирала их заново в букет, каждый цветок прикладывая к губам, он взял ребенка на руки. Улыбаясь одними глазами, Магдален смотрела, как нежно и осторожно его привыкшие к мечу и копью руки касаются младенца.

— Аврора, — сказала она. — Я окрещу ее Авророй, милорд.

— Аврора, — он дотронулся кончиком пальца до крохотного курносого носика. — Душа моя, но это совершенно неподходящее имя для отпрыска королевского рода Плантагенетов.

Лицо Магдален застыло.

— При чем тут Плантагенеты? Она наш ребенок, Гай, и будет носить имя, которое ей выберем мы, выберем по любви, а не из династических соображений.

Взяв у него ребенка, она легко поцеловала его в сморщенный лобик.

— Аврора, — проговорила она мечтательно. — Утренняя звезда, знаменующая собой начало большого и прекрасного дня нашей жизни.

11

Эдмунд де Бресс стоял на баке «Святой Анны» и, ежась от предрассветной свежести короткой весенней ночи, наблюдал, как в тающем тумане возникают очертания крепостных валов Кале. С развевавшимися на верхушке мачты штандартами Ланкастеров и де Бресс, рядом с которыми реял королевский штандарт Англии с изображением лилий и леопарда, они проплыли в гавань.

Хозяин замка де Бресс пребывал в приподнятом настроении, тело его, столько сил потратившее на борьбу со смертью, заново наполнялось энергией по мере того, как они приближались к знакомому причалу — воротам края, являвшегося предметом спора английского и французского королей, края, через который пролегала дорога к его собственным землям. Там, в фамильном замке — его жена и ребенок. Ребенок должен был родиться несколько недель назад. Быть может, жена родила ему наследника-мальчика? Да, выжил ли он вообще? Вот о чем стоило по-настоящему беспокоиться. Мальчик или девочка, все равно ребенок станет наследником. А мать его ребенка? Он так много слышат о несчастьях, которые подстерегают женщину во время и после родов: даже оставшись в живых, она может заболеть лихорадкой, молочницей и вообще чем угодно.

«Спаси и сохрани ее, Господи!» — зашептал он, дрожа от нетерпения. Ему казалось, что судьба их разлучила именно в тот момент, когда он открыл для себя мир любви к женщине, к женщине по имени Магдален Ланкастерская, когда ее образ заполнил все часы его бодрствования, служившего лишь преддверием долгой сказочной ночи, дававшей ему возможность стать хозяином этого мягкого, податливого, гибкого тела. Он знал, что она не разделяет его страсти, хотя хорошо к нему относится и именно поэтому дала согласие на их брак. Магдален дарила ему только дружбу и просто принимала его таким, каким он был. Сначала это открытие разочаровало его, но с самоуверенностью молодого человека, много имевшего и уже многого добившегося, он надеялся, что со временем добьется и ее любви, и она наконец ответит на его пылкий восторг.

Чайки кружили над водой, то резко устремляясь вниз, к палубе, в поисках разбросанных там объедков, то взмывая вверх, к начинавшему розоветь небу. Моряки заняли свои места, чтобы сразу же, как судно причалит, опустить большой квадратный парус. На причале ждали портовые матросы, готовые в любой момент принять канат и пришвартовать судно, встающее на якорь.

Эдмунд стоял на палубе, наслаждаясь зрелищем портовой суматохи. Забота о перевозимом имуществе была возложена на оруженосца и пажей, и ему не о чем было беспокоиться. Его занимала только одна мысль — как побыстрее добраться до своих владений и поскорее увидеть Магдален. Прибывали они ранним утром, а значит, как только три судна будут поставлены в док, люди и лошади сойдут на берег, выгрузив оружие и провизию. А дальше… Если не возникнет непредвиденной задержки, то через пять суток их отряд будет на месте; чуть раньше в замок де Бресс прибудет герольд в сопровождении копейщиков.

Поднявшееся солнце разогнало туман; майское утро было в разгаре, но дали по-прежнему оставались окутаны тончайшей дымкой, как в тот майский день в Хэмптоне, когда он до рассвета по росе убежал к речке, чтобы нарвать букет ноготков невесте — проворному танцующему эльфу в образе девочки с длинной косой и сверкающими серыми глазами. Тогда она не поняла смысла его подарка и наивно раздала ноготки подружкам на венки, а он огорчился, но взял реванш у майского дерева, когда, догнав ее во время игры в горелки, поцеловал на глазах у всех.

Он поцеловал ее тогда от досады, демонстрируя всем свою решимость и заявляя права на ее внимание. Не то ли самое он делал и в последующие годы? Нет, Эдмунд не имел к ней формальных претензий, Магдален честно исполняла все обязанности жены, но в те мгновения, когда они оставались одни, он ждал от нее большего, чем просто приветливая улыбка, участие в отдыхе, готовность близости с ним, он жаждал, чтобы она любила его так же, как он ее.

Эдмунд подставил лицо солнцу. В этой стране начнется его новая жизнь… Их новая жизнь. Память о тех неделях и месяцах, когда он балансировал между жизнью и смертью, заставляла его еще более жадно ловить каждое мгновение и от души благодарить Бога за то, что он оказался милостив к нему.

Через час из ворот города в направлении Бресса выехал герольд в сопровождении воинов, которому поручено было сообщить в замок о скором приезде сьёра Эдмунда де Бресса.

Гай гулял по благоухающему саду, с наслаждением вглядываясь в опрокинутый купол сверкающего голубизной майского неба. Воздух был напоен ароматом цветущей сирени. Из самой середины сада, от фонтана, брызги которого, как капли серебра, падали в каменную чащу, доносились звуки лютни; в голубятне, расположенной в зарослях чабреца, розмарина, шалфея и майорана, ворковали голуби.

Гай вспомнил другой майский день, когда женщина, прогуливающая сейчас своего ребенка, сама была почти дитя — страстное, стремительное, смешливое и нежное. Была маленькой девочкой, которая просила подарить ей серебряный пенни и надувала губы оттого, что он ехал слишком быстро и она не успевала наглядеться вокруг, на то, что видела впервые в жизни.

Он стоял, спрятавшись за приторно-сладкими зарослями жасмина, и лицо его светилось улыбкой. Тео, паж де Жерве, играл на лютне; его проворные пальцы бегали по струнам, а высокий, нежный голос подростка старательно выводил сложную мелодию. Эрин и Марджери, согнувшись, сидели над работой, пришивая кружева к детской одежде. Та, для кого они старались, мирно спала на руках у матери.

Магдален устроилась на мягком стульчике в тени ивы. Она то и дело отгоняла от лица большие желтые сережки, которые клонил ветер. Магдален по-прежнему казалась немного бледной, но лицо уже выглядело не изможденным, а полным умиротворения.

— Милорд, можете не прятаться, я знаю, что вы здесь, — сказала она с улыбкой и повернулась лицом к бело-золотым цветам. — Вы пришли, чтобы шпионить за нами, сэр?

— Нет, просто захотелось посмотреть, чем вы заняты, — засмеявшись, он шагнул из своего укрытия. — Ты чудесно поешь. Тео. Если бы ты с тем же усердием занимался латынью, то можно было бы не бояться за твою душу, как и за твое тело.

— Как вам не стыдно, милорд! — запротестовала Магдален. — Делаете комплимент, и тут же все портите.

Тео густо покраснел, вспомнив розги сурового мастера Эдварда. Гаю стало жаль его.

— Вы правы, миледи. Комплимент остается в силе. Тео, найди Джеффри и скажи ему, что через час я собираюсь уехать.

Паж, счастливый оттого, что избежал наказания, сломя голову помчался исполнять просьбу господина, а Гай, все еще смеясь, уселся на скамью рядом с голубятней. На каменном столике он увидел миску с зерном и зачерпнул полную пригоршню. Посмотрев на Магдален, он вытянул руку вперед, и на нее тут же изящно опустился голубь.

— Куда вы собираетесь ехать, милорд? — спросила Магдален, перекладывая спящего младенца с одной руки на другую.

— В Серьяк. Там возникли трудности со сбором оброка, — просто и безыскусно ответил он. — Крестьянам надо напомнить, что сьёр де Бресс должен что-то получать от своих подданных, чтобы в случае необходимости иметь возможность защитить их.

Один голубь улетел, и тут же прилетел другой.

— Скучная работа для рыцаря, — сказала Магдален. — Ведь так? Вы бы предпочли воевать, правда?

— Я отвечаю за состояние поместья, — с улыбкой ответил Гай. — Это может показаться странным, но я доволен.

Он рассыпал зерна по земле, и в ту же секунду на них, хлопая крыльями, устремилась целая стая голубей.

— Можно я подержу ребенка, если вы, конечно, не боитесь, что я его разбужу?

— Все равно она скоро проснется и запросит есть, — Магдален передала Аврору отцу — Не правда ли, она выросла? И весит уже гораздо больше?

Гай задумался. Для него, привыкшего к тяжести доспехов и двуручного меча, ребенок казался легче пушинки, и особой разницы он не замечал. Тем не менее последовал именно тот ответ, которого дожидалась Магдален.

— Да, она здорово вымахала, — он нажал на носик малышки, и та запищала, поджав губки и сморщив носик. Гай засмеялся: как всегда, созерцание крошки приводило его в восторг.

Неожиданно Аврора открыла ротик и требовательно завопила. Гай с явной неохотой вернул ребенка матери.

— Она, очевидно, требует вас, миледи.

— Что ж, пойдем ее кормить, — Магдален передала ребенка Эрин и поднялась, опершись на предложенную Гаем руку. На секунду она приникала к нему, пользуясь тем, что служанки отвернулись. — Я уже окрепла, и мне так скучно! Я бы с радостью покаталась верхом и выехала на соколиную охоту.

— Всему свое время, — сказал он. — Я провожу тебя в дом.

Она взяла его под руку, и они из сада отправились в замок, в комнату Магдален. Она облегченно вздохнула, когда Гай помог ей улечься на кровать.

— Жаль, но еще, наверное, недельку я буду такая слабая. Зато потом, не сомневаюсь, буду здорова, как раньше.

— Не забывайте, что вы кормите ребенка, леди, — заворчала Эрин, взбивая подушки. — Если вы отдадите его кормилице, дела у вас пойдут на поправку еще быстрее.

— Вот уж этого не будет! — жестко ответила Магдален; ей уже не в первый раз приходилось спорить с Эрин.

— Тогда не на что и жаловаться, — примиряюще сказал Гай. — Должен вас покинуть, но к вечерне снова буду здесь.

Он поцеловал ее в лоб.

— Теперь отдыхай, — шепнул он.

Через полчаса он выехал из замка, направляясь вразумить непокорных подданных, сопровождаемый рыцарями, оруженосцами и небольшим отрядом воинов. Занятие и в самом деле малоприятное, не для рыцаря, но кто-то должен был это делать. Французские крестьяне и вправду были задавлены слишком большими налогами, что особенно болезненно сказывалось на их хозяйствах, пострадавших от недавних боевых действий, грабежей и принудительных реквизиций. Но и их сеньору нужны были средства, чтобы содержать армию.

Гай радовался этой поездке. Нынешняя весна оказалась на редкость дождливой, дороги раскисли и несколько месяцев оставались совершенно непригодными. Но вот земля обсохла, и, теперь, как и всегда, они были запружены толпами самых разных людей, пеших и конных. Гай любил путешествовать, ему нравились новые впечатления. Вот встречный торговец торопливо согнал на обочину свой громоздкий возок, услышав повелительный рог герольда де Жерве, а на следующем повороте им самим пришлось пропустить вперед посыльного в форме герольда папского двора в Авиньоне — он и его эскорт неслись, как черти, вырвавшиеся из ада. Торговец папскими индульгенциями сидел под навесом, на все лады расхваливая свой товар, задешево предлагая его проезжавшим мимо грешникам. Потом они обогнали лотошника; из мешка за его спиной высовывалась голова деревянной куклы с раскрашенными глазами. Гай остановился и попросил показать игрушку. Кукла сидела в крошечной карете, в которую были запряжены бархатные мыши. Разумеется, эта игрушка не предназначалась для двухнедельного младенца, но Гай не удержался и купил дочке куклу, с иронией думая, что скажет по этому поводу Магдален.

Но как только они продолжили путь, мысли Гая переключились на иное. Он думал о том, что из-за плохой погоды обитатели замка все это время не имели вестей из Англии, поскольку пилигримы и купцы почти всю весну просидели у своих жаровен, глядя, как дождь, сменявшийся снегом, а потом снег, сменявшийся дождем, падает на раскисшие дороги, превратившиеся в настоящие трясины. Как только погода стала немного лучше, Гай отправил в Лондон к Джону Гонтскому посыльного с письмом, где сообщал герцогу о рождении внучки, но ответа Ланкастера с дальнейшими распоряжениями ждать придется долго, гонец вернется не раньше следующего месяца.

Он залюбовался цветущими деревьями, с любопытством взирая, как птицы вьют гнезда, но мысли его вновь привычно погрузились в мир проблем и вопросов большой политики. Его нынешнее положение, когда он вместо Эдмунда управляет поместьем Бресс, не могло сохраняться долго. Все задачи, которые поставил перед ним Ланкастер, теперь можно было считать выполненными: замок надежно охраняется, хозяйка здесь же, наследница благополучно появилась на свет, мать и ребенок здоровы и находятся под надежным присмотром. Карл Французский теперь едва ли может рассчитывать законным путем вернуть под власть своей короны эти земли, а де Боргары, судя по сообщениям Оливье, утратив интерес к кузине, с головой ушли в другие интриги: они подыскивали выгодного жениха для дочери Филиппа де Боргара.

Ныне герцог Ланкастерский должен найти другое применение Гаю де Жерве. Между тем ему пора уже было подумать о новой партии для Магдален, которая не могла бесконечно долго оставаться на положении необъявленной вдовы.

Вместе с известием о рождении Авроры Гай переслал письмо, в котором просил у герцога руки его овдовевшей дочери. Разумеется, Магдален Ланкастерская была слишком лакомым кусочком, чтобы рассчитывать на него, не давая ничего взамен, а Гай хорошо понимал, что сейчас он ничем особенно не может отплатить Ланкастеру, ну разве что, как всегда, верной службой. И все же Гай решил, что хуже не будет, а потому и направил просьбу.

Он ничего не рассказал об этом письме и своих сомнениях Магдален, которая, по-видимому, не понимала, что совсем скоро их идиллия должна закончиться. Она пропускала мимо ушей все его намеки на то, что в недалеком будущем у нее появится новый супруг, и вела себя так, будто это вообще невозможно. Сейчас, пока она еще не вполне оправилась после родов, он не решался говорить о неизбежной разлуке, но полагал, что скоро вынужден будет это сделать.

В Серьяк они приехали в разгар майского праздника; и здесь Гаю потребовалось все самообладание, чтобы сохранить спокойствие, пока староста деревни на глазах у крестьян вдохновенно и трогательно рассказывал, как деревню грабили и жгли разбойники, как потравили урожай и вырубили лес, который худо-бедно, но помогал сельчанам кормиться.

Де Жерве мрачно глядел на столпившихся на лугу женщин и мужчин, на босоногих маленьких детей, испуганно посматривавших на вооруженных людей из-за юбок матерей. Деревенские старики хранили горестное молчание, лишь подергивая себя за спутанные седые бороды.

Гай вдруг понял, что ничего не возьмешь с этих людей, и без того выжатых как лимон, голодавших по весне, изнуренных, отчаявшихся. Им нужно дать время, чтобы посеять и собрать новый урожай, восстановить разоренные хозяйства, обжиться. Но ничего не взять он тоже не мог, а потому Гай объявил, что все подданные милорда де Бресса старше шестнадцати лет должны будут отрабатывать на его землях и в замке по два дня в месяц.

Жители деревни выслушали его решение в полной тишине: они не рассчитывали на подобную милость: в этом краю такого не бывало. Но постепенно до них дошло, что им предоставляется отсрочка. На усталых лицах, старых и молодых, белозубых и беззубых, появилась неуверенная улыбка.

Не дожидаясь проявлений благодарности, Гай поднял руку, и герольд протрубил сигнал отправления. Отряд развернулся и поскакал прочь.

Когда Гай вернулся в замок, колокола созывали на вечерню. Оставив Джеффри меч и кинжал, он с остальными воинами поспешил в церковь. Магдален сидела впереди всех, перед оградой алтаря. Она напряженно улыбнулась ему, когда он опустился рядом и протянула сложенный пергамент с печатью Ланкастера. Гай положил грамоту на скамью и нахмурился: как можно думать о мирских делах в этом святом месте в разгар службы?

Это была первая за долгое время весть из Англии, почти наверняка нерадостная для Магдален. Ей очень хотелось самой вскрыть пергамент, но посыльный сказал, что письмо предназначено лично для лорда де Жерве, и только он может вскрыть его. Тогда Магдален взяла пергамент в церковь, надеясь, что Гай у нее на глазах тут же его и вскроет. И вот вместо этого он положил бумагу рядом, да еще нахмурился, будто она сделала что-то предосудительное.

Монотонно вел службу отец Вивьен, и Магдален вместе со всеми встала на колени; губы механически шептали молитву, голова же ее была занята совсем другим.

— Я хотела распечатать, но подумала, что ты будешь недоволен, — сказала Магдален, когда они вышли из часовни.

— Я рад, что ты удержалась, — отвечал он. — Мне бы это, конечно, не понравилось, да и нет никаких оснований так торопиться.

— А что там?

— Откуда я могу знать, пока не вскрыл его? Я буду в своей рабочей комнате. Джеффри, пойдем, ты поможешь мне снять кольчугу перед ужином.

— А я? — Магдален все еще не верила, что он не хочет показать ей письмо.

Но Гай был непреклонен. В письме мог содержаться ответ на просьбу выдать за него дочь герцога и вдову Эдмунда де Бресса, и, не зная, что именно напишет Ланкастер, Гай не считал возможным посвящать в это Магдален.

— Если хочешь, зайди ко мне через четверть часа, — сказал он и быстро зашагал прочь, оставив Магдален в коридоре с разинутым от изумления ртом. Глаза девушки быстро наполнились слезами. Слезами слабости и горького предчувствия.

Гай подождал, пока Джеффри снимет с него кольчугу и перевязь, нальет вина в оловянный кубок и уйдет, и только тогда распечатал письмо герцога.

Содержание его было предельно просто: Эдмунд де Бресс, подвергшийся прошлым летом нападению и считавшийся погибшим, не умер, а залечив свои раны в близлежащем аббатстве, возвратился в Савойский дворец. Он не смог прибыть к своей супруге немедленно, поскольку заболел вновь, но в настоящее время сеньор де Бресс находится на пути во Францию, где без промедления приступит к обязанностям владельца замка. Сразу по его прибытии Ланкастер приказывает своему дорогому и любимому слуге Гаю де Жерве немедленно возвратиться в Англию.

Гай впал в оцепенение. Несколько минут он стоял, тупо уставившись в каменную стену, ошеломленный и раздавленный этой новостью. Если бы Ланкастер сообщил, что у него, как у отца, иные планы на будущее Магдален, то есть отказал бы Гаю, можно было бы поехать в Лондон и попытаться уговорить герцога, используя его дружеское расположение. Но внезапное воскрешение Эдмунда де Бресса переворачивало все. Гай стал опекуном и наставником Эдмунда, когда тот был еще десятилетним мальчишкой, и Эдмунд всецело полагался на своего дядю. И вот, пусть непреднамеренно, дядя вместе с его обожаемой женой де Бресса наставил ему рога и подарил внебрачного ребенка.

Гай содрогнулся от отвращения к самому себе: так плохо ему было только тогда, когда он в первый раз убил человека. Он был юным пажом, восторженным и наивным, но после битвы у Пуатье превратился в отягощенного жизнью мужчину, жестокого и беспощадного к врагу рыцаря.

Гай вздрогнул. Теперь он знал, что ему делать: как можно скорее покинуть женщину, околдовавшую его своей красотой и страстностью, навсегда забыть о ней и об их ребенке, оставив его человеку, которому по праву надлежит быть его отцом, уехать подальше от этого места греха… от женщины, которая его в этот грех ввела. Молить у Бога прощения и, может быть, начать новую жизнь.

Дверь внезапно распахнулась.

— Что с тобой? — Магдален смертельно побледнела, увидев лицо Гая, так непохожее на то, к которому она привыкла, даже не лицо, а безжизненную маску. Она нервно ухватилась за нитку бус на шее. — Гай, что случилось?

Гай смотрел на женщину, виновную во всем случившемся, женщину, чья неумеренная страсть, слепота и эгоистичность довели их обоих до этого кошмара, и невольно испытал отвращение.

Магдален, мгновенно уловив его чувства, отпрянула. Не в силах понять, что происходит, она с изумлением и страхом глядела на него.

— Пожалуйста… Умоляю, милорд, что случилось?

— Иди сюда, — тихо произнес Гай. Чувство жалости к ней, матери его ребенка, затопило его сердце, он взял себя в руки и рассказал ей о письме.

— Твой муж в любую минуту может объявиться здесь, — закончил он с тоской в голосе.

Гаю это показалось неестественным, но услышанное как будто успокоило Магдален.

— Я же вам говорила, что Эдмунд жив, так вы и слушать не хотели, — сказала она ровным голосом.

— Откуда ты знала об этом?

Она пожала плечами.

— Знала и все. Но стоило мне начать об этом говорить, ты становился таким несчастным, что я сразу же замолкала.

Он похолодел.

— Ты понимаешь, что ты говоришь, Магдален?

— С трудом, — согласилась она, жалобно улыбнувшись. — Но я долго думала о том, что я должна сказать Эдмунду…

— Ты ничего ему не скажешь, — почти закричал он в ужасе. — Я уеду, как только твой муж вернется в замок. Он ничего не должен знать… ничего! Понятно?

Она покачала головой с так хорошо знакомым ему упрямством, глаза ее прояснились, а голос зазвучал поразительно безмятежно:

— Нет, как ты не понимаешь, Гай? Я не могу без тебя, и мы решим этот вопрос так, как это делают другие. Мой отец, например, открыто живет с Кэтрин Суинфорд, имеет он нее внебрачных детей… есть и другие примеры…

— Ты не соображаешь, что говоришь! — почти грубо перебил ее Гай. — Ты обесчещена, твой муж обесчещен, я обесчещен! Твой муж вправе лишить жизни нас обоих, и никто его не осудит. Но мы не имеем права причинять ему такие страдания. В конце концов кроме нас и твоих служанок, никто ни о чем не знает. Минуту назад я готов был вообще умереть, чтобы загладить вину…

Но уже произнеся эти слова, Гай вдруг понял, что никогда этого не сделает.

Магдален зарыдала, потрясенная внезапным предательством.

— Боже, ты… ты это говоришь? Ты готов бросить своего ребенка? Я уж не говорю обо мне…

У Гая вновь мелькнула мысль об Изольде де Боргар, женщине, которая заманивала мужчин в предательские сети соблазна, но он тут же отогнал от себя этот образ: при всей своей колдовской силе, Магдален никогда не преследовала корыстных целей и менее всего стремилась причинить кому-нибудь зло. Ею двигали любовь и страсть, и она была такой же жертвой этих чувств, как и он.

— Душа моя, — сказал он осевшим от раскаяния голосом, — прости меня!

— Боже! — прошептала она сквозь слезы. — Не понимаю, чем я заслужила такое отношение?

Магдален вытерла мокрое лицо рукавом.

— Я никак не могу найти моего платка.

Гай подошел к столу и, обмакнув в кувшин с водой свой платок, подал ей.

— Возьми, тебе полегчает. На ужине никто не должен заметить, что ты чем-то расстроена.

— Спасибо, — сказала она и попыталась улыбнуться. — Но я сегодня не хочу идти на ужин.

— Придется, — проговорил он мягко, но настойчиво. — Весть о приезде хозяина замка должна быть торжественно объявлена в большом зале, и все должны видеть, что жена Эдмунда де Бресса рада не меньше других возвращению мужа.

— Но я не хочу…

— Твое отсутствие может дать повод для ненужных подозрений. Иди к себе, соберись с мыслями и силами и приведи себя в порядок. Скоро всех созовут.

У себя в комнате Магдален никак не могла сосредоточиться, все еще пытаясь осмыслить невероятное: Гай готов бросить ее и свою дочь. Новость о нежданном возвращении мужа Магдален не поразила: она всегда знала, что Эдмунд жив. Его возвращение для нее ничего не могло изменить… но, оказалось, что Гай думает иначе.

Она была уверена, что в настоящей любви не может быть греха: любовь по природе своей благословенна, а Гай твердил о бесчестии и позоре! «Впрочем, — подумала она, — возможно, он все это наговорил, потому что был очень взволнован. Сегодня ночью я проберусь в его спальню, и там наш разговор будет иным».

Магдален спустилась в большой зал чуть бледная, но вполне спокойная — у Гая камень упал с души: он боялся, что она не в состоянии будет взять себя в руки.

Они заняли свои места за высоким столом, и Гай жестом приказал герольду дать сигнал. Тот торжественно приложил рожок к губам, и чистый звонкий звук призвал всех присутствовавших в зале замолкнуть. Шум стих. Лорд де Жерве медленно встал. Голос его не дрогнул, когда он оповестил собравшихся, что получил сегодня радостную весть: хозяин замка Бресс возвращается к своим подданным.

Новость была встречена воодушевлением, но без особого ликования. Молодого де Бресса плохо знали в замке, здесь успели привыкнуть к строгому, но справедливому управлению милорда де Жерве, чьи решения были всегда правильны, чье водительство на полях сражения приносило успех и славу всем, кто сражался с ним, чья забота и внимание к молодой леди де Бресс вызывали только восхищение. Смена хозяина всегда сопряжена с нарушением обычного порядка вещей и далеко не всегда означает переход к лучшему.

Однако энтузиазм значительно возрос, когда Гай объявил, что в честь прибытия лорда де Бресса в замке будет объявлен турнир. Ведь это означало, что предстоит три дня пиров, поединков и светских развлечений, проще говоря — всех, не исключая прислугу, ждал праздник.

Магдален принимала поздравления с тихой улыбкой. Под впечатлением известия о турнире никто особенно не задумался о том, достаточно ли горячую радость проявляет леди.

А леди тем временем машинально пила и ела и вспоминала дни совместной жизни с мужем, начиная с той отвратительной ночи в замке Беллер и кончая турниром в Вестминстере. Она всегда относилась к мужу по-дружески, всегда помнила о своем долге, но страсти в его объятьях не испытывала никогда. Страсть она берегла для Гая де Жерве, ведь она любила его с одиннадцати лет! Она вспоминала Эдмунда и думала, что тот может — должен! — понять, кому принадлежит ее сердце. Но по брачному договору, освященному церковью, тело ее — собственность мужа, и как разрешить эту проблему, она плохо себе представляла.

В зале было очень душно, и Магдален обрадовалась, когда Гай, наконец, встал и попрощался с собравшимися. Они вместе вышли из зала.

— Можем мы немного пройтись, милорд? — спросила она уже во дворе. — Мне бы хотелось подышать свежим воздухом.

— Как вам будет угодно. Правда, у меня множество дел в связи с приездом вашего супруга.

Магдален поразил его отстраненный тон, и она сочла за лучшее сейчас на время расстаться.

Малышка спала в соседней комнате, и ночью, когда она просыпалась и просила есть, Эрин и Марджери кормили ее медовой водичкой, чтобы не тревожить сон госпожи, которой, скорей всего, могло в спальне и не быть.

В полночь, после колокола к заутрене, Магдален прокралась потайным коридором в спальню Гая. Там было темно.

— Гай? — прошептала она, наощупь пробираясь к кровати.

— Святой Господь! — никогда она не слышала, чтобы в голосе его было столько злобы. — Как тебе в голову могла прийти мысль явиться ко мне, когда твой муж жив и едет сюда?

Он зажег свечу.

— Магдален, немедленно возвращайся к себе!

— Нет, пожалуйста, не гони меня, я хочу объяснить.

Гай спрыгнул с кровати. Его обнаженное тело отбросило на стену длинную черную тень. Накинув на себя рубашку, он снова повернулся к Магдален.

— Все кончено, Магдален. Что мне сделать, чтобы ты поняла это?

Она затрясла головой.

— Это не может кончиться. Моя любовь к тебе — это моя жизнь! И у нас с тобой ребенок.

— У тебя есть муж, — он взял ее за плечи. — Муж, уверенный в твоей верности, хотя и понимающий, что ты не в силах заставить себя любить его. Теперь, когда известно, что он жив, я не могу быть таким вероломным. Видит Бог, я взял страшный грех на душу лишь потому, что был уверен в смерти Эдмунда.

— Так ты меня не любишь? — простота вопроса лишила его всяких аргументов. — Обними меня, — тихо сказала она, и он услышал слезы в ее голосе. — Пожалуйста, я чувствую себя брошенной, одинокой, мне страшно! Пожалуйста, обними меня! Больше я ни о чем не попрошу. А потом я сделаю все, что ты прикажешь.

12

Из замка Бресс в соседние города и замки были отправлены глашатаи, чтобы оповестить всех и вся: в честь возвращения сьёра Эдмунда де Бресса устраивается грандиозный рыцарский турнир. Дошла эта весть и до улицы де Берри в Париже, и Шарль д'Ориак немедленно приступил к сборам в дорогу.

В самом замке приготовлениями были заняты все — от кухни до гарнизонного двора, так что у леди Магдален оставалось мало времени для размышлений о будущем. Гай теперь подолгу отсутствовал, а вернувшись в замок, запирался с начальником стражи, сенешалем или камердинером. Он решительно пресекал все ее попытки поговорить с ним о том, что их ждет, справедливо полагая, что жизнь сама все расставит по своим местам.

Ночами Магдален по-прежнему засыпала в его постели, но ничего уже от него не требовала, ей было достаточно, чтобы он обнимал ее, пока сон не смежит ее веки, и это было для Гая величайшим счастьем, хотя потом ночь напролет он лежал без сна, обхватив голову руками и с ужасом думая о том надвигающемся времени, когда он станет снова одиноким и будет засыпать один, не ощущая у себя под рукой этого теплого, душистого тела, этого ровного дыхания, этого беспредельного доверия к себе, ибо все это будет принадлежать ее мужу.

В Париже и Руссильоне члены семейства де Боргаров ломали голову, как вести себя после получения известия о том, что Эдмунд де Бресс не погиб в результате покушения на его жизнь в вестминстерском лесу.

Бертран де Боргар первым делом излил ярость на голову своего сына Жерара: именно он прошлым летом под чужим именем был отправлен в Англию, где должен был организовать убийство Эдмунда; способ и время убийства Жерар мог избрать по своему усмотрению.

— Мы им заплатили столько денег! — шипел патриарх. — И все это теперь псу под хвост?

— Милорд, это невозможно, он не мог остаться в живых; после таких ран не выживают, — побелевшими губами пробормотал Жерар; ему не надо было объяснять, как это опасно — не исполнить поручения отца. — Мне поклялись, что он был мертв, когда они бросили его в лесу.

— И ты им поверил? — презрительно усмехнулся отец. — Они принесли в подтверждение своих слов мертвое тело?

— Нет, милорд, — признал сын, совсем упавший духом. — Но у меня не было оснований не доверять им. Они безупречно служили нам и раньше. К тому же, по правде говоря, было бы очень непросто и опасно для всех нас пытаться перевезти тело на постоялый двор в самом центре города.

— Глупец! — прорычал Бертран. — Меня окружают одни идиоты и бестолочи! Магдален Ланкастерская успешно производит на свет наследницу — пусть это девочка, но к ней переходят все права; лорд де Жерве благополучно ограждает лен де Брессов от всяких посягательств на него — военных и судейских; а теперь ко всему этому законный супруг возвращается в свой замок и уж, наверное, постарается умножить число детей, которые самим фактом своего рождения навеки закрепят лен де Брессов за Ланкастерами!

Он выхватил из-за пояса кинжал. Рубиновый глаз морского змея сверкнул на солнце, и лезвие вонзилось в дубовый стол, а рукоятка задрожала у самого носа Жерара, сумевшего собрать в кулак все свое самообладание и не шевельнуться.

— Изо всех вас один Шарль чего-то стоит, — проговорил Бертран. — А где он, кстати, спаси и помилуй меня, Святой Христофор? Развлекается с дамами парижского двора?

И тут же выдернул нож из стола и метнул его в стену, рядом с головой Жерара. Сын вновь даже глазом не моргнул. Это было любимое развлечение родителя, когда гнев охватывал его. Он проделывал такие штуки и в ту пору, когда его сыновья были еще совсем крошками. Кинжал не всегда летел мимо цели, и не всегда это происходило по воле отца; но так или иначе, все де Боргары могли похвастать шрамами и рубцами, заработанными ими в минуты звериной злобы, охватывавшей время от времени их необузданного папашу.

— Мой двоюродный братец сказал, что собирается переждать зиму в Париже, — поспешно заговорил Филипп, рискуя переключить ярость патриарха на себя. — Он считает, что, находясь всего в восьми милях от Бресса, легче будет осуществить похищение этой девчонки.

— А что толку нам сейчас от ее похищения? — загремел отец. — Какое нам дело до девчонки, если жив сам сеньор де Бресс, вассал Джона Гонтского, принца Ланкастерского, обладатель всех прав на эти владения?

— Мы убьем его, милорд, — сказал Жерар, наблюдая, как отец выдергивает из стены кинжал, — Яд… случай на охоте… Все это несложно устроить, нам не впервой…

— Но из-за твоего головотяпства мы потеряли целый год! — кинжал в воздухе описал изящную дугу и воткнулся в дальний конец стола. На этот раз бросок, казалось, был проделан не столько для устрашения, сколько ради тренировки руки, и сыновья почувствовали некоторое облегчение. — Если бы не твоя глупость, мы бы сумели еще до летнего солнцестояния переправить Магдален Ланкастерскую в Каркассонскую крепость.

— Переправим, обязательно переправим, — весьма опрометчиво заверил Жерар, понимая, что только так сумеет вернуть себе расположение отца. — Я поеду в Париж и присоединюсь к кузену. Я позабочусь о том, чтобы убрать Эдмунда де Бресса, а кузен, как и собирался, займется женой этого воскресшего мертвеца.

Но прежде чем Жерар отбыл из Руссильона, из Парижа от Шарля д'Ориака примчался курьер. Смуглый, проворный, он так и шнырял туда и сюда черными глазами, и хотя вид у него был весьма тщедушный, к его посредничеству между Парижем и Руссильоном настолько успели привыкнуть, что никто не обращал внимания на его внешний вид. Сообщение, привезенное им, было предельно лаконично: д'Ориак уверял, что нашел средство, как убрать Эдмунда де Бресса, не роняя при этом даже слабой тени на семейство де Боргаров, более того, его план дает возможность осуществить похищение Магдален Ланкастерской, ничем не запятнав тех, кто за этим стоит, а поэтому он рассчитывал доставить женщину и ребенка в Каркассонскую крепость в течение ближайших недель.

Через несколько дней после получения этого известия в Руссильоне хватились смуглого курьера, но его и след простыл. Впрочем, никто не был особенно озабочен: такого рода слуги, оплачиваемые сдельно по выполнении поручения, менялись достаточно часто; они приходили и уходили, и на их место быстро находились новые желающие. В отличие от крепостных они не были привязаны к своему господину Единственным человеком, переживавшим внезапное исчезновение посыльного, была прачка-малышка из свиты Шарля д'Ориака, проживавшая вместе с хозяином на улице де Берри в Париже.

Магдален сидела на широком каменном подоконнике круглой башенной комнатушки, в незапамятные, как ей теперь казалось, времена, ставшей местом дневных свиданий для нее и Гая, и видевшей не раз моменты их страсти и экстаза. Ни свиданий, ни экстаза теперь не было, не было вот уже несколько недель. Гай, как подозревала Магдален, решил раз и навсегда положить конец их сладостной, но противозаконной связи.

Магдален была в растерянности. В глазах любимого появилась отчужденность, и, даже обнимая ее, он словно бы находился где-то далеко. Но она продолжала упорно верить в то, что пока он с ней, пока он продолжает перед сном обнимать ее, может произойти нечто невероятное и все пойдет так, как должно идти. Ей хотелось верить, что они с Гаем принадлежат друг другу, что они неразрывно связаны узами любви, и эти узы прочнее всех прочих, которыми ее повязал в своих личных целях Джон Гонтский.

Было послеобеденное время. Веселая пчела жужжала в окне бастионного помещения. Магдален обхватила колени и откинулась к жесткой прохладной стене. Со стороны подъемного моста долетел властный звук рога прибывшего герольда; начался обмен сигналами для выяснения личности прибывших, но кто это был, она и не разобрала до конца. Сквозь полуопущенные веки она смотрела из окна башенки на внешний двор. За эти дни было столько приездов и отъездов, что Магдален не удосужилась даже разглядеть штандарты вновь прибывших.

Герольд со свитой проскакал через плац во двор; к его рогу был прикреплен вымпел с изображением сокола де Брессов.

Медленно перегнувшись через подоконник, Магдален посмотрела прямо во двор. Со стороны казарм выбежал Гай и приблизился к герольду. Он о чем-то переговорил с прибывшим и, развернувшись, двинулся в сторону бастиона. Пройдя через арочный проход прямо под ней, он пропал из поля зрения. Выбежавшая прислуга помогла гостям спешиться и повела их в отведенные помещения.

Гай не мог знать, где сейчас находится Магдален, но ноги сами понесли его по пустому коридору к месту их прошлых встреч. Дверь в башенку была полуоткрыта, и он увидел ее сидящей на подоконнике, положившей голову на колени и безучастно смотрящей во двор.

— Твой муж прибывает завтра, — сказал он, входя в комнату.

Она медленно повернула голову, не поднимая ее с колен. Ее серые глаза встретились с его холодным и прямым взглядом.

— Хорошо, — проговорила она. — Я так и подумала, как только увидела герольда.

— Ты переедешь из женского крыла в господские комнаты. — Гай, казалось, был совершенно спокоен. — Когда твой муж прибудет, тебе следует находиться там.

— А ты?

— Я размещусь в гостевой комнате, а сразу по окончании турнира мне придется вернуться в Англию.

— Ты не можешь уехать! Ты не можешь уехать и оставить меня здесь!

— Пойдем со мной, — он подождал, пока она слезет с подоконника, и направился к двери. — Пойдем со мной.

Окаменевшая от безучастного выражения его лица и предчувствия того, что он собирается сделать что-то непоправимое, а она не может этому воспрепятствовать, поскольку не знает, что может быть, она, еле передвигая ноги, последовала за ним по коридору и затем — на солнечный двор. Там кипела повседневная жизнь: сновали туда-сюда слуги, звучали голоса, лаяли собаки, с лесов над будущей ареной, которую предполагалось возвести на ближнем холме, долетал звон молота, из труб над кухней валил густой дым, и запах жареного мяса наполнял воздух, смешиваясь с кислым запахом дрожжей из пивоварни и острым навозным духом из конюшен. Обычный майский день, только все охвачены предвкушением предстоящего турнира: ведь надо принять около пятидесяти рыцарей, их дам и слуг, которых необходимо расселить, накормить и развлечь, да так, чтобы не уронить при этом чести де Брессов.

Гай так быстро шагал к часовне, что Магдален еле поспевала за ним. В часовне было сумрачно и прохладно, пьянящий запах ладана, оставшийся с дневной службы, смешался с запахом свечей, зажженных у надгробия Св. Франциска, покровителя семейства де Брессов.

Надгробие располагалось в нише, украшенной колоннами, справа от алтаря; именно туда и направился Гай, по-прежнему не говоря ни слова.

У надгробия он зажег еще одну свечу и сжал ее в ладонях. Магдален ощутила себя придавленной торжественностью обстановки, в ее сердце закрался страх.

— Зачем мы здесь? — прошептала она; оказавшись перед лицом вечности, девушка с величайшим трудом находила слова, как человек, слишком долго притворявшийся немым и утративший способность к связной речи.

— Тебе придется поклясться над костями Святого Франциска, что никогда ни словом, ни делом, ты не дашь своему мужу Эдмунду де Брессу хотя бы малейший повод усомниться в твоей верности и его отцовстве.

— Выходит, я должна отречься от тебя… отречься от нашей любви, от всего, что было между нами?

— Да, именно так. Тебе придется все это забыть, — мрачно сказал он. — Поклянись на костях Святого Франциска, что ты не дашь своему мужу ни малейшего повода заподозрить нас в том, что произошло.

— А если я этого не сделаю? — она судорожно сглотнула, осознав всю глупость и неуместность своего вопроса. Если он хочет отречься от нее, если она больше не нужна ему, какой смысл во всем ее упорстве?

— Клянись! — взяв руку девушки, он положил ее на холодный мрамор изваяния. Высоко поднятая вверх свеча одиноко мерцала в холодной пустоте ниши, и горячая капля воска, упав Магдален на ладонь, странно контрастировала с могильным холодом ее раскрытой ладони.

Магдален снова сглотнула.

— Почему ты хочешь, чтобы мы навсегда расстались?

— Клянись! После этого ты исповедуешься, и святой отец отпустит твои грехи, — его голос был спокоен и мягок, но по повелительным ноткам было ясно, что никаких возражений он не потерпит.

— На костях Святого Франциска я отрекаюсь от нашей любви, — начала она глухим, срывающимся голосом, чувствуя, как дрожит ее рука на холодном камне, а душа кричит «нет» тем словам, которые он заставлял ее произносить.

— Клянись, что никогда не дашь мужу повода усомниться в отцовстве или заподозрить, что между нами что-то было.

Ее голова упала на грудь.

— Клянусь! — выдохнула она в холодный полумрак, и Гай освободил ее руку, чтобы самому положить ладонь на надгробие.

— Ты обретешь мир в Господе нашем, если только искренне этого пожелаешь, — сказал он тем же спокойным и мягким голосом. — Так же, как и я.

Они вышли из часовни на яркое солнце.

На следующее утро сьёр Эдмунд де Бресс должен был прибыть в замок, чтобы принять в свои руки управление доменом и вновь воссоединиться с женой. Магдален вместе с лордом де Жерве и группой из рыцарей-ленников выехала для встречи возвращавшегося сеньора на равнину за городом.

За две мили до замка Эдмунд наконец услышал набатный звон колоколов с четырех замковых башен; звук этот разнесся по утреннему воздуху, наполняя собой пространство над долиной, и хозяину замка стало ясно, что его узнали и спешат приветствовать. Сердце в нем лихорадочно застучало, кровь ударила в голову. Как там Магдален? Как она его встретит? Что с их ребенком? Эти вопросы он задавал себе все это время вновь и вновь, и вот теперь, меньше чем через час, ему предстоит получить на них ответ.

Магдален сидела на чалой кобыле. Это был ее первый выезд со времени рождения малышки Авроры, но она была слишком подавлена, слишком оглушена своим горем, чтобы получить от верховой езды хоть какое-то удовольствие. На ней было надето платье из серебряной парчи, в волосах — усыпанная жемчугом серебряная лента. Серебро и жемчуг в сочетании с молочной белизной кожи и серыми глазами придавали ей, как показалось Гаю, совершенно неземной вид. Даже рот ее, обычно такой жаркий, алый, трепещущий, сегодня напоминал увядший бледно-розовый бутон, а в глазах не было ни искорки прежней жизни: два больших серых бездонных омута, а в них таинственная, безысходная печаль.

Никогда еще она не казалась Гаю такой красивой и желанной, никогда еще не ощущал он так ясно всю силу и глубину той чувственности, что таилась за ее бледностью и безучастностью. Контраст между этой неукротимой жаждой жизни, которую не могло заглушить даже горе, и холодной отчужденностью был разительным и возбуждал его больше, чем он мог предположить. Это была сверхъестественная, колдовская, лукавая сила, и она могла быть использована во зло, если бы какой-то человек или обстоятельства вывели ее из состояния неведения и наивной чистоты.

Что касается Гая, то он мог существовать, только заполняя каждую минуту какими-то хозяйственными делами, погружаясь во все мелочи быта с обычной для него тщательностью. Он с нетерпением ждал лишь того момента, когда сможет избавиться от муки лицезреть Магдален, от ада, который она с собой несла. Ему хотелось вновь взяться за меч: в звоне стали, запахах дымящейся крови, в ожесточении битвы он надеялся вновь обрести себя, освободиться от чувства вины, и из зачарованного любовника снова превратиться в сурового и беспощадного воина.

Эдмунд разглядел женщину рядом с лордом де Жерве — они скакали навстречу ему через равнину. Он не мог пока видеть ее лица или деталей одежды, но он понял — вот она, его жена! С возгласом ликования он пришпорил лошадь и галопом помчался к ним, оторвавшись от своей свиты. Подняв лошадь на дыбы перед первой шеренгой встречающих, он натянул поводья и развернул лошадь.

— Миледи, — проговорил Эдмунд, задыхаясь. — Я рад видеть вас в полном здравии.

— Добро пожаловать, милорд, — сказала Магдален. — Благодарю Господа нашего за ваше чудесное спасение.

— Как наш ребенок?

— Дочь в хорошем настроении и совершенно здорова.

Эдмунд улыбнулся, и вся его любовь к ней и радость возвращения были в этой улыбке. Он окинул взглядом залитую солнцем равнину, и ему показалось, что каждая травинка, каждая маргаритка и одуванчик рады не меньше, чем он. Сияющий, он повернулся к Гаю де Жерве.

— Я вам очень обязан, милорд.

Эти слова пронзили Гая в самое сердце, но он попытался улыбнуться.

— Бог милосерден, Эдмунд, — он поднял руку и всадники за его спиной повернули лошадей.

Эдмунд теперь скакал между женой и лордом де Жерве.

— Какое имя вы дали дочери при крестинах, мадам? — муж нетерпеливо повернулся к Магдален.

— Аврора, — ответила Магдален. — В память о той радости, которую она даровала, явившись на свет вместе с утренней звездой. Роды были затяжными и трудными.

По замешательству на его лице Магдален поняла, что муж не может сообразить, что ему ответить на такое сообщение. Улыбнувшись бледными губами, с прежней безучастностью в глазах, она поспешила его успокоить:

— Дело обычное при первых родах, милорд, да и к тому же все это уже позади.

— Да, конечно, — он в свою очередь ответил ей улыбкой. — Но Аврора, кажется, не вполне христианское имя, миледи?

— Языческое? — брови ее чуть приподнялись. — Вам оно не нравится, милорд?

Эдмунд нахмурился. В ее голосе прозвучала нота, от которой ему сделалось не по себе. Он действительно был встревожен, что ребенку дали такое имя. Филиппа, Элинор, Кэтрин, Гертруда — столько есть хороших имен для девочки королевских кровей!

— Ребенок носит также имя Луиза, — спокойно добавил Гай, — ваша супруга собиралась об этом вам сообщить.

— Именно так, милорд, — согласилась Магдален, презирая саму себя за стремление досадить мужу, понимая, однако, при этом, что источник ее раздражения — попытка Эдмунда подвергнуть критике решение, которое принималось ею и Гаем в отношении имени их ребенка.

Но Эдмунд был здесь ни при чем. Более того, до конца жизни он не должен был узнать об этом.

— В замке Бресс объявлен большой турнир в честь вашего благополучного возвращения, милорд, — сказала она. — Лорд де Жерве решил, что это будет наилучший способ отпраздновать это событие.

— О, ничего лучшего нельзя было и придумать! — с воодушевлением заявил Эдмунд. — Однако в последние месяцы у меня было мало возможностей практиковаться в боевом искусстве, и боюсь, я сильно сбавил за это время.

— У вас будет достаточно времени для упражнений, — сказал Гай. — Буду счастлив предложить вам свои услуги для упражнений в гарнизонном дворе и на арене. Не сомневаюсь, что очень скоро к вам вернутся ваша прежняя сила и мастерство.

Мало-помалу он перевел разговор на военные темы, ведя беседу с Эдмундом в прежнем фамильярно-наставительном тоне, расспрашивая его о делах Ланкастера и последних сплетнях Савойского двора. О Магдален они на какое-то время, казалось, позабыли, и она с чувством облегчения скакала между ними, храня молчание.

Торжественно протрубили герольды, и гости вместе с встречающими въехали через арку моста на плац. Рыцари из гарнизона уже выстроились, чтобы приветствовать своего сеньора, и Магдален, спрыгнув с лошади, приняла из рук пажа приветственный кубок, чтобы передать его мужу.

Эдмунд одним глотком осушил его содержимое и тут же спрыгнул на землю.

— Пройдемте в замок, миледи. Я хочу видеть наше дитя, и нам есть о чем поговорить наедине после столь долгой разлуки!

Он подал ей руку, и она положила свой серебряный рукав на бирюзовую парчу его камзола, тупо подумав, что эти цвета должны замечательно подходить друг другу. Бессильная помочь самой себе, она бросила взгляд через плечо на Гая: тот неподвижно стоял возле лошади. Глаза Магдален выражали безнадежную мольбу, но Гай отвернулся, чтобы она не заметила, как страдает он.

Ей вдруг вспомнился день приезда Эдмунда в замок Беллер, его нетерпение и юношеская порывистость, как неожиданно увел ее из большого зала, с той же спешкой и стремительностью лишил ее невинности, торопливым и грубым совокуплением подтвердив свои брачные права.

Она с ужасом подумала о том, что сейчас все повторится. Нет, Эдмунд стал не в пример душевно тоньше, увереннее в себе, и явно не был озабочен необходимостью как можно скорее подтвердить свои права на жену. Но тогда он не знал… А впрочем, она же на костях Святого Франциска поклялась отречься от своей любви и последних десяти месяцев счастья с Гаем.

— Ребенок со служанками, — сказала она, направившись к внешней лестнице. — Осмелюсь предположить, вы еще не забыли дорогу в господскую комнату? Лорд де Жерве в ваше отсутствие сделал многочисленные усовершенствования в фортификационных сооружениях замка. Я думаю, вам захочется безотлагательно обсудить с ним этот и другие вопросы.

Она слышала свой непрерывно трещавший голос как бы со стороны: это была попытка удержать его на расстоянии, не идти в супружескую спальню, не показывать ему — якобы его собственного — их с Гаем ребенка, ребенка, отец которого был для нее дороже жизни, но приказал ей лгать и жить в этой лжи до самой смерти.

Она провела Эдмунда в переднюю господских комнат. Эрин и Марджери вскочили, поклонились своему господину и вознесли хвалу Богу за его чудесное спасение. Нетерпеливо выслушав их, он сказал:

— Отпустите служанок, миледи. Я хочу, чтобы вы показали мое дитя.

Магдален жестом приказала служанкам покинуть комнату и пошла к колыбели. Рядом, на полу, сидела кукла — подарок, купленный Гаем у бродячего коробейника. Крохотная повозка стояла рядом на подоконнике. Авроре не суждено узнать, что все это — подарок ее отца.

— Мне разбудить ее, милорд?

Он отрицательно покачал головой, глядя на крохотный живой комочек. Посмотрев на свои руки, он обернулся к Магдален в немом изумлении. Он казался себе таким чудовищно огромным рядом с этим миниатюрным и хрупким созданием.

Магдален наклонилась над колыбелью и аккуратно взяла на руки спящего младенца.

— Возьми ее, Эдмунд, — ласково сказала она, тронутая его изумленным восхищением.

— Я боюсь, — прошептал он. — Я могу что-нибудь сделать с ней.

— Не бойся, все будет в порядке, — в ее глазах появилась улыбка, и она положила ребенка к нему на руки. Он держал ребенка с благоговейным трепетом, без той уверенности, которая была присуща Гаю. А впрочем, откуда у Эдмунда мог быть навык обращения с маленькими детьми?

— Аврора, — пробормотал он. — Мне не нравится это имя, Магдален. Пусть она будет Луизой.

— Нет, — отрезала Магдален, и губы ее сжались. — Я родила этого ребенка, Эдмунд, я дала ему жизнь, и я настаиваю, что дать ей имя — это право матери.

Эдмунд редко видел жену такой жесткой и непреклонной, но он давно понял, что лучше не спорить с ней в такие минуты.

— Если ты так хочешь, пусть так и будет, — он вернул ей ребенка. — А теперь пойдем в нашу спальню!

Магдален уложила младенца в колыбель и пошла впереди мужа в прилегающую комнату, бывшую спальню Гая, где она провела столько прекрасных часов — это была целая жизнь, исполненная наслаждения и страсти. «А, впрочем, не была, это и есть, и будет моя истинная жизнь», — поправила она себя мысленно.

— Налить вам вина, милорд? — Магдален налила в украшенную гранатами и топазами чашу вина из кувшина — это было темно-красное аквитанское вино — и поднесла ему.

— Выпей со мной, — он приложил чашу к ее губам, и она отпила. — Я весь измучился, так я в тебе нуждался! — быстро заговорил он, безуспешно пытаясь подобрать слова, чтобы она поняла, как мучился он во время белой горячки, как безумно боялся потерять ее или стать совершенным калекой и тем самым лишиться всякого интереса с ее стороны.

Магдален слушала его, не проронив ни слова, не шелохнувшись, не отрывая серых глаз от его лица. Затем она забрала чашу и ласково поцеловала его в губы.

— Эдмунд, я не стою такой любви.

Он издал то ли стон, то ли хрип, и так резко привлек Магдален к себе, что она ощутила металлическое покалывание кольчуги сквозь платье.

— Я хочу тебя, Магдален. Пожалуйста, теперь!

Но она отпрянула, лицо ее было серьезно и хмуро, хотя в глазах светилось сочувствие и понимание.

— Не сейчас, — твердо произнесла она. — После родов должно пройти какое-то время. Сейчас я не могу.

Тело его сотрясалось, пока он пытался обуздать свою прорвавшуюся страсть, остановить порыв тут же овладеть своей сероглазой красавицей женой. Лицо его потемнело от муки — он слишком явно ощутил волнующую гибкость ее тела, которое всегда доводило его до исступления, погружало в водоворот желания, где нет ни слов, ни мыслей, а только растворение.

— Когда же? — прохрипел он наконец, вновь хватаясь за чашу и резко поднося ее к губам. — Как долго мне придется ждать? Прошло уже десять месяцев, Магдален, с того времени, как я последний раз имел дело с женщиной.

Минул месяц, с тех пор как родилась Аврора, и Магдален знала, что ей вряд ли удастся оттянуть момент, когда придется лечь в постель с мужем на длительное время. Но пока это было невозможно… пока Гай де Жерве остается в этих стенах, пока мучительно жива память о минутах страсти в этой огромной постели и не притупилась острота ее чувств к другому человеку.

— Неделю или две, — в конце концов сказала она. — Я сейчас кормлю ребенка, и на это у меня уходят все силы.

— Тогда отдай его кормилице, — голос Эдмунда был нетерпеливо-раздражителен.

Магдален отрицательно покачала головой.

— Нет, Эдмунд, я не доверю ее чужой груди. Я не хочу рисковать здоровьем девочки.

Он тяжело вздохнул, но мучительное нетерпение первых минут уже оставило его, и до него дошла резонность ее доводов.

— Я подожду. И попытаюсь быть терпеливым.

— Благодарю вас за чуткость к моему положению, милорд, — она еще раз поцеловала его, и в словах ее не было насмешки. — Я помогу вам приготовиться для выхода к столу. Все имение соберется к обеду, чтобы приветствовать ваше возвращение. Я позову оруженосца?

Пока Эдмунд де Бресс и его леди занимали свои места за высоким столом, Гай де Жерве не сводил с них глаз. Ему показалось, что оба бледны и держатся по отношению друг к другу несколько натянуто, хотя Магдален при этом безупречно выполняла обязанности хозяйки, а супруг ее вел себя как истинный лорд. Эдмунд де Бресс не был больше прежним страстным и горячим юношей. Как и Джон Гонтский, Гай увидел на его лице отпечаток пережитого, и, как Джону Гонтскому, Гаю было понятно, что Эдмунд навсегда распростился с молодостью в тот уже далекий жаркий день в лесу под Вестминстером.

Этой ночью Эдмунд лежал без сна рядом с женой, чувствуя, что она тоже не спит, но найти нужные слова, которые помогли бы сломить это молчание, ему никак не удавалось. Он не представлял, что должен сказать ей. Если бы он смел, то его тело лучше всяких слов доказало бы ей, как он ее любит и стремится к ней, и может быть, их тягостная отчужденность оказалась бы разрушенной. Но Магдален запретила прикасаться к ней, и он, окаменев, лежал в стороне, больше всего на свете боясь, чтобы его нога невзначай не дотронулась до ее ноги и он не потерял бы после этого с трудом достигнутый и с трудом удерживаемый контроль над собой.

Неожиданно отшвырнув в сторону одеяло, Магдален соскользнула с постели.

— Я лучше буду спать на выдвижной кровати, — сказала она, нагнувшись, чтобы выдвинуть низкие нары, покрытые соломенным тюфяком. — Я чувствую, как ты мучаешься, а так я не буду раздражать тебя своим присутствием.

Эдмунд ничего не ответил, просто повернулся на бок и крепко сомкнул веки. Магдален же забралась под шерстяное одеяло и растянулась под ним, глядя в темноту. Она буквально умирала от усталости, но время шло, а сна все не было. Ноги ныли от дневной ходьбы, но сознание оставалось ужасающе ясным, в голову без конца приходили все новые и новые мысли, накатывали новые и новые воспоминания, рождались новые и новые идеи. Но надо было во что бы то ни стало уснуть. Если этого не сделать, молоко прогоркнет и Аврора будет плакать. И чем настойчивее она повторяла себе, что надо спать, тем меньше было веры, что это возможно.

По ту сторону внутреннего двора в крыле для гостей не спал Гай де Жерве. Но в отличие от пары в господской спальне, он и не собирался спать.

— На твой взгляд, эта угроза серьезна? — он налил вина в две оловянные кружки с крышками и протянул одну из них человеку, сидящему напротив.

Оливье взял кружку из рук хозяина и кивнул в знак благодарности. Он прибыл только что, проскользнув через задние ворота, прежде чем на башнях пробили сигнал «Гасить огни!»

— Думаю, да, милорд. Сьёр д'Ориак твердо уверен, что сможет увезти леди Магдален и убрать ее мужа без помощи из Тулузы. Я побыл у него на службе и скажу вам, милорд, этот человек слов на ветер не бросает, — Оливье скорчил гримасу. За время пребывания в свите д'Ориака он не раз имел возможность убедиться в серьезности слов и намерений своего парижского хозяина: Шарль д'Ориак не относился к числу легкомысленных людей.

Гай нахмурился. Ему предстояло вскоре покинуть Пикардию и отправиться в Лондон, предоставив вернувшемуся в замок хозяину самому решать свои проблемы. Сегодня после обеда Эдмунд рассказал Гаю о том, что Ланкастер предостерегал его об опасности, которая исходит от семейства де Боргаров. Из того немногого, что Гай смог узнать от юноши, получалось, что принц в высшей степени встревожен, но по-прежнему не решается посвятить зятя во все детали. Не дело вассала исправлять оплошности и недомыслие сеньора и принимать за него решения! А потому все, что мог позволить себе Гай, — это тоже предупредить Эдмунда об опасности, исходящей от Шарля д'Ориака.

Гай встал и подошел к окну. В темноте ночи нельзя было разглядеть ничего, кроме звезд и ущербного месяца, но каким-то внутренним зрением он видел всю линию укреплений замка, каждый зубец крепостной стены, всех дозорных на четырех караульных башнях. Перед мысленным взором Гая отчетливо предстали подземные ходы, прорытые под замком: по ним в случае осады должны были доставляться провиант и оружие для обороняющихся. Ко всему прочему в замке постоянно находился гарнизон из пятидесяти рыцарей-вассалов сьёра де Бресса и две сотни тяжеловооруженных всадников. На что же рассчитывал Шарль д'Ориак? Чтобы сломить оборону замка де Бресс, потребуется целая армия, а в условиях перемирия между Англией и Францией такой шаг означал бы возобновление войны и отлучение от церкви отступника.

— Мне начинает казаться, что д'Ориак не более чем самовлюбленный нахал, слышишь, Оливье? — Гай повернулся к собеседнику. — Мне необходимо уехать из Франции сразу же после окончания турнира. Тебя я оставляю здесь, но обязательно позаботься о том, чтобы ты не попался Шарлю д'Ориаку на глаза, если он сюда снова пожалует. Теперь-то уж он, вне всякого сомнения, узнает тебя. Не своди глаз с леди Магдален, и немедленно сообщи мне, если почувствуешь что-то неладное. Понятно?

Оливье явно был не в восторге от такого поручения и не замедлил выразить свои чувства, благо привилегированное положение при хозяине позволяло ему это сделать. Но Гай был непреклонен: Оливье остается. Он знает все, что нужно знать в данной ситуации, и если леди Магдален потребуется покровительство, его, Оливье, задача защитить миледи, во что бы то ни стало.

Отослав слугу спать, Гай и сам направился к постели и вдруг остановился, задумчиво глядя на нее. Впервые за долгое время ему предстояло лечь на холодное, одинокое ложе, но лорд де Жерве был воином и знал, как изгнать из головы неуместные и ненужные мысли и подчинить непокорное тело — воин способен уснуть везде, где только представится возможность. Он сделал все, чтобы обеспечить безопасность Магдален. Он сделал все, чтобы ее брак не был омрачен их общим грехом. Он сделал все, чтобы Эдмунд не страдал от вероломства собственного дяди. Большего он просто не мог совершить, и теперь оставался один на один со своим горем, и исцеление было в его руках… Если только он захочет этого исцеления.

Последующие дни Гай по большей части проводил вместе с Эдмундом на гарнизонном дворе, наблюдая, как тот, как бы снова став на время пажом или оруженосцем, с копьем наперевес несется к висячей мишени, или выезжал вместе с ним на псовую охоту.

Эдмунд старался выглядеть перед дядей веселым и задорным, он предельно внимательно выслушивал все его советы, касавшиеся ведения хозяйства или обустройства гарнизона, охотно с ними соглашался, но Гай чувствовал, что на душе у племянника лежит какой-то камень.

Было что-то натянутое и неестественное в его веселости и довольстве. Гай слишком давно знал молодого человека, чтобы не заметить этого, и, озадаченный, гадал о причине душевных мук. Магдален нарушить клятву не могла, но если бы она и сделала это, то поведение де Бресса было бы совсем другим и дело не ограничилось бы подавленностью и плохо скрытым беспокойством. И все же причина наверняка заключалась в Магдален. Гай мог приказать ей молчать, но заставить ее относиться к мужу с нежностью и любовью, как тот того заслуживал, было не в его силах. Он не мог заставить ее отбросить в сторону печаль, перестать цепляться за прошлое и обратиться лицом к будущему. С собой он мог совладать, ну а если нет, то все это — дело его совести. Но настроение Магдален тут же отражалось на Эдмунде, который постоянно пребывал в состоянии неудовлетворенности и тревоги. Его глаза все время следили за женой, за каждым движением Магдален, пожирая ее. Если Магдален ловила на себе этот взгляд, она все равно с полным равнодушием продолжала делать то, что делала раньше, вела себя с той свободой, что граничит с легкомыслием и безразличием, и Гай замечал, как это ранит Эдмунда, и удивлялся, почему Магдален не хочет этого понять и не пытается хоть что-то изменить в своем поведении.

Впрочем, в каком-то смысле, Гаю казалось, что он уловил суть происходящего. Все дело было в чарах, которыми Магдален, сама того не желая, опутывала окружавших ее мужчин, и эта неосознанная ею сила, исходящая из самых потаенных глубин ее нравственной невинности, не могла не ранить тех, на кого она оказывалась направлена. Эдмунд нуждался в ее любви, и она удерживала в нем это влечение. На третью ночь, сам пребывая в непреходящем беспокойстве, Гай случайно открыл, что подавленность Эдмунда имеет плотские корни.

Гай бродил по крепостной стене, страдая от бессонницы, но не желая в то же время пользоваться теми способами борьбы с нею, которые обычно применял. В донжоне спали его дитя и женщина, которую он любил. Он не имел возможности повидаться с дочкой наедине с момента приезда Эдмунда; заставлял себя заниматься чем-то посторонним, когда Магдален приносила ребенка в зал или в семейные покои. Ему мучительно хотелось взять Аврору на руки, но он не решался сделать это из-за боязни выдать себя. Он с тоской наблюдал, как радуется Эдмунд появлению девочки, и, робея, он носит ее по комнате, пытается ее ласкать, мало по малу свыкаясь с мыслью, что это его ребенок. Отречение от отцовства по-прежнему оставалось для Гая самой страшной, незаживающей раной; и ему не верилось, что она когда-нибудь заживет, но ничего не оставалось, как только смириться с этой болью в душе и молча страдать. Но ему надо было во что бы то ни стало увидеть ребенка еще раз перед отъездом. Он просто не смог бы дальше жить, не поцеловав напоследок этот крошечный лобик, не взглянув в последний раз на это круглое личико, не ощутив перед разлукой исходящий от губ ребенка сладкий запах материнского молока.

Погруженный в эти мысли, Гай неожиданно увидел Эдмунда: тот стоял у парапета, и его силуэт четко вырисовывался на черно-голубом фоне ночного неба. Полагая, что он сейчас один, Эдмунд сбросил маску показного довольства: его душевные муки вырвались наружу. Плечи юноши были сгорблены, голова вжата, а взгляд прикован к какой-то одной точке в пространстве.

— Эдмунд?

Молодой человек быстро обернулся, поспешно изобразив на лице улыбку.

— Милорд? Вы очень поздно заканчиваете свои дела.

— Чудесная ночь! А что с тобой? Сегодня ты упражнялся долго, на пределе сил. Неужели ты не устал?

Эдмунд пожал плечами.

— Разумеется, устал… но меня мучит другое…

— Что именно? — Гай подошел ближе, голос его был тих и участлив.

Эдмунд питал глубокое доверие к человеку, под чьей опекой прошли его детство и юность, и у него невольно вырвалось признание:

— Я так в ней нуждаюсь! — хрипло выкрикнул он, и в голосе его была мука. — Я не могу описать, как она мне нужна. Но она говорит, еще рано, ей нужно поправиться после родов, и мне нельзя пока что иметь с ней дело. Но я буквально с ума схожу, так я в ней нуждаюсь!

Он стиснул каменный парапет так, что побелели костяшки пальцев.

Гаю не надо было объяснять суть его мучений. Он сам также страдал последние две ночи. Он мог бы сказать молодому человеку, что есть способы унять эту потребность в женском теле, не прибегая к услугам жены, а недавно родившей женщине действительно надо дать время, чтобы восстановить силы и здоровье… Он сам последние недели прибегал к этим способам, унимая одолевавшую их страсть без совокупления. Но передавать такой опыт, эти знания, нажитые с его женой… Нет, это было невозможно!

Поэтому Гай сказал:

— Существует много простых способов решить эту проблему, Эдмунд. Идем. Пока еще не очень поздно, мы отправляемся в город.

Эдмунд вскинул глаза, словно собираясь возразить, но Гай де Жерве уже спускался по лестнице, решив, что посещение городского притона, возможно, пойдет на пользу и ему: если нарыв созрел, надо дать ему возможность прорваться.

В полном молчании они выехали верхом через задние ворота. Не в первый раз дядя и племянник отправлялись вместе на поиски развлечений. Во время их последней военной кампании Гай всегда заботился о том, чтобы направить юношеские порывы в относительно безопасную гавань платной любви. Он знал, что подавленное желание может сослужить плохую службу в разгар боевых действий, когда подвернувшаяся возможность безнаказанного овладения беззащитной жертвой становится порой непреодолимой. Гай из опыта знал, такой способ разрядки приносит мало удовлетворения и обычно толкает на новое и новое насилие. А самое главное — в такие мгновения человек теряет всякий контроль над собой, а нехватка сосредоточенности и хладнокровия на поле битвы столь же опасна, как и недостаток рвения.

Гай помнил, как однажды Эдмунд поддался искушению победителя и затащил в амбар сопротивлявшуюся женщину, которая всего минуту назад стала вдовой — труп ее мужа валялся на дворе дома. Помнил он также, что раскаянье Эдмунда было таким же сильным, как и зов тела, толкнувший его в горячке битвы на подобный грех. Эдмунд все же был не из тех людей, для которых право на насилие является естественной и само собой разумеющейся привилегией победителя, и, кажется, не из тех, кто грубо и безоглядно требует от жены исполнения супружеского долга.

«Интересно, долго ли Магдален сохранит в неприкосновенности свое тело? — вяло подумал Гай. — И сохранит ли она свою любовь ко мне, когда ей все-таки придется уступить мужу?» Мысли такого рода доводили Гая до исступления, но он отдавал себе отчет в том, что сам прописал себе и Магдален курс лечения, результаты которого не могут радовать ни его, ни ее. Ради Эдмунда он, конечно, мог бы перед своим отъездом приказать Магдален уступить мужу, но… Но он этого не сделает. Эдмунд должен сам найти ключи к сердцу жены, сам открыть тайны ее тела, сам научиться играть на струнах ее чувственности. Они оба еще так юны, а кроме того — Гай знал это твердо — Магдален вовсе не питала к Эдмунду отвращения, и, если тот будет достаточно терпелив, их супружеская жизнь со временем сможет достичь высокой степени гармонии.

Погруженный в эти раздумья, Гай не был расположен вступать в разговор со своим спутником, и они в полном молчании спустились с холма и въехали в город. Давно прозвучал сигнал «Гасить огни!», и ремесленники и прочие трудяги потушили огонь и закончили работу, потому что в отсутствии дневного света не может быть хорошей работы. Однако отдельные кварталы и улицы не спали. Существуют дела, которыми лучше всего заниматься именно ночью. Вот в сторону этих улиц, где жизнь только начиналась, и направились Гай и Эдмунд.

Свет фонарей падал из окон таверны: несмотря на поздний час, ставни были не закрыты. Из ее распахнутых дверей доносились возбужденные голоса и смех, сдавленное хихиканье, попискивание и приглушенные протесты — ночные охотницы, падшие обитательницы города занимались своим ремеслом повсюду, где можно было отыскать сухое местечко.

Эдмунд, поколебавшись, направил коня под вывеску с изображением черного барана.

— Я хочу сперва выпить, — заявил он.

— Там, куда мы направляемся, ты сможешь получить и то, и другое, — заверил его Гай, кивнув в направлении тихого, темного переулка. — Здесь уже рукой подать.

Разворачивая лошадь, Эдмунд решил, что лорд де Жерве, вместе со своим старшим единоутробным братом, проведший в этом квартале немалую часть отроческих и юношеских лет, разумеется, должен знать их лучше, чем племянник, покинувший Францию в десятилетнем возрасте и вернувшийся туда с мечом в руке только для того, чтобы утвердить свои права на владение замком Бресс, и не успевший в прошлый приезд испробовать на себе всех прелестей этой улицы.

Угловой дом был погружен в тишину, ставни на окнах наглухо заперты, но Гая это нимало не смутило. Не успел он спрыгнуть с лошади, как тут же из темноты вынырнул грязный молодчик, чтобы взять коня под уздцы, а дверь распахнулась, и на пороге с фонарем в руке появилась женщина. На ней было очень открытое, но опрятное платье, а на голове накрахмаленный чепчик.

— Добро пожаловать, милорд, — сказала она негромко и отодвинулась, пропуская гостей в дом.

— Добрый вечер, Жаклин, — ответил Гай и отступил чуть в сторону, — Сьёр Эдмунд де Бресс, прошу любить и жаловать.

— Милорд? — воскликнула женщина и поклонилась. — Какая честь для нас!

Этот развратный дом оказался совсем непохожим на те притоны, где ранее бывал Эдмунд. Рыцарей провели в большую комнату, она была чисто выметена, на столе горели восковые свечи.

— Гризельда! — тихо, но властно позвала женщина. Дверь открылась и в комнату вошла, вытирая руки о передник, девушка, маленькая, кругленькая, розовощекая.

— Да, мадам?

— Моя дочь, — обратилась Жаклин к Эдмунду. — Принеси вина, малышка.

И хозяйка улыбнулась Эдмунду, приглашая его присесть на скамейку-ларь возле камина.

— Выпьете вина, милорд?

— С удовольствием, — Эдмунд на всякий случай взглянул на Гая, но тот по-хозяйски улыбался и, пересев на другой ларь, блаженно вытянул ноги.

Пришла Гризельда, принесла вина и тут же разлила его в оловянные кружки с крышками. Подсев к Эдмунду, она заговорила с ним о чем-то вполголоса.

Гай повернулся к хозяйке.

— Ну как, уладила дело с соседом-кузнецом, Жаклин? Помнишь, ты мне что-то рассказывала про проделки его козла?

Она засмеялась.

— Этой старой шельме пришлось наконец признаться, что его мерзкое животное поедало мою капусту. Мы поймали козла как раз в тот момент, когда он лез через ограду, рассчитывая поживиться в моем огороде. Старик Жерар прямо-таки брызгал слюной от злости, но городской суд постановил, что животное было плохо привязано, а потому его хозяин должен оплатить мне все расходы.

— Теперь у тебя высажена новая грядка капусты?

Жаклин заливисто рассмеялась.

— Не только. Я ухитрилась убедить судей, что козел сломал мне ограду, прорываясь к грядке с капустой, поэтому у меня теперь новая ограда.

А он действительно ее сломал?

Жаклин прекрасно знала, что лорд де Жерве вправе пересмотреть любое постановление городского суда, но без тени смущения призналась, что ограда могла быть разрушена и до вторжения рогатой скотины. В конце концов на дворе ночь и благородный лорд не при исполнении своих обязанностей.

Когда оба досыта насмеялись, Гай обнаружил, что парочка на соседнем ларе успела куда-то исчезнуть. Все шло как нельзя лучше.

— Пойдемте, милорд? — без всяких околичностей спросила Жаклин, рукой показывая на дверь в дальнем конце зала.

Гай приехал сюда с намерением получить удовольствие от Жаклин и унять свою кричащую плоть. Эта женщина могла лучше чем кто бы то ни было справиться с такой задачей, и не за деньги, а просто из дружеских побуждений, невзирая на свою профессию. Но Гай заколебался.

— Вам очень плохо, милорд? — деловито осведомилась Жаклин, подливая вина в его кружку, сразу же заметив и правильно истолковав его нерешительность.

— Да, — вздохнул он, не вдаваясь, однако, в подробности.

— И это боль душевная, — сказала она.

— Душевная, — подтвердил он.

— И облегчение плоти здесь не поможет?

— Сперва мне показалось, что поможет, но теперь я сомневаюсь, — он прикрыл глаза, откинувшись на спинку сиденья. — Это нечто большее, чем просто зов тела.

— И все же, это так же и боль тела?

Гай кивнул.

— Отчасти. Но это тот случай, когда через тело душе не поможешь, — он осушил кубок и мельком взглянул на дверь в соседнюю комнату. — Парню необходима ласка. Гризельда сумеет справиться с этим делом?

— Вы не хуже меня знаете, что сумеет, милорд, — с достоинством произнесла Жаклин, и Гай тут же поднял руку, как бы извиняясь, что усомнился в любовном мастерстве ее дочери.

— Нужно быть сильной женщиной, чтобы так пленить душу мужчины, — продолжала рассуждать Жаклин.

— Нужно быть женщиной, которая сильна своей наивностью и душевным целомудрием, — возразил он. — Женщиной, самый час рождения которой был проклят, женщиной, рожденной от ядовитого семени, но сумевшей, несмотря на все это, сохранить наивность и чистоту, ради которых мужчина готов пойти на смерть.

— Мужчины не идут на смерть ради наивности и чистоты, — заметила Жаклин.

Гай засмеялся, но не стал возражать.

— Да, они идут на смерть по зову искушения, ради того, чтобы еще разок угодить в сети страсти.

— Значит, женщина, сочетающая в себе невинность и в то же время заманивающая жертву в водоворот страсти, и есть то, что мучит вас, милорд? — спросила Жаклин, потягивая вино из своей кружки.

— Меня и этого парня, — откровенно ответил Гай.

— Ага, — кивнула Жаклин. — Юному лорду поможет Гризельда, но вам, милорд, сдается мне, не поможет уже никакая другая женщина.

Гай даже не попытался оспорить это утверждение, ибо оно было истинной правдой.

Он не спеша поднялся.

— Ладно, я вас оставляю, Жаклин. Постарайся, чтобы парень вернулся в замок до рассвета, — он выложил на стол тяжелый кошелек. — Спасибо тебе за беседу: мне после нее вроде стало легче.

Улыбка коснулась ее губ. Оставив кошелек на столе, она прошла с ним к двери.

— Позаботься об Эдмунде, — еще раз напомнил Гай, садясь на коня.

— Юный лорд в моем доме в полной безопасности!

— Да, знаю.

Он махнул ей рукой на прощание и поскакал из города в направлении замка, к своей постели, и в самом деле чувствуя себя немного лучше после разговора с женщиной, которая шестнадцать лет назад, будучи служанкой в доме его матери, лишила его невинности.

13

Первые гости начали прибывать через три дня; рыцари и их дамы в сопровождении оруженосцев, пажей, дружинников, сокольничих, менестрелей, конюхов с лошадьми: верховыми и боевыми — для сражений на арене.

У трех страдающих обитателей замка теперь просто-напросто не оставалось времени для переживаний. Рожки герольдов трубили с рассвета до заката, возвещая о прибытии все новых и новых гостей. Сьёр де Бресс и его дядя должны были приветствовать каждого. Пиршества продолжались целые дни напролет, поскольку мало кому из приглашенных удавалось приехать точно к обеду или к ужину. В обоих дворах и в фруктовом саду беспрерывно устраивались представления мимов и жонглеров, акробатов и танцоров.

Магдален оказалась свободной от обязанности присутствовать на всех пирах, поскольку все взяли на себя сенешаль, дворецкий и управляющий имением. Однако ей, как хозяйке, приходилось приветствовать гостей, а это само по себе — занятие утомительное. Впрочем, она была даже рада: целый день ей надо было улыбаться, разговаривать, интересоваться, удобно ли гости устроились. Намаявшись, она буквально валилась в постель и засыпала как убитая.

Эдмунд, казалось, с головой погрузился в пирушки, с удовольствием исполняя роль хозяина, сидел в обществе рыцарей, пил, играл в кости, пел и даже рассказывал истории, когда музыканты уставали и звезды уже начинали бледнеть на небосклоне. Он возвращался в господскую спальню далеко заполночь, когда жена уже спала.

Гай де Жерве предоставил чете де Брессов самим руководить приемами, но всегда был начеку, готовый в любую минуту вмешаться, если это потребуется. Все его общение с Магдален состояло из обмена банальными любезностями: он старался держаться отстраненно и видеться с ней лишь в присутствии посторонних. Он ощущал ее мучения не менее остро, чем свои собственные, но понимал, что облегчение может наступить лишь тогда, когда он расстанется с ней навсегда. Только после этого, стряхнув с ног прах их несчастной любви, он, может быть, сможет воскреснуть и склеить осколки разбитой жизни. Но уехать до окончания турнира — означало бы вызвать кривотолки среди гостей и обидеть Эдмунда, и он прятал свои страдания, улыбался, вел беседы, смеялся, и никто, кроме Магдален, даже и не догадывался, как ему плохо.

За день до начала турнира у ворот замка появился сьёр Шарль д'Ориак, выразивший желание принять участие в турнире. Его герольд протрубил сигнал вызова на бой перед подъемным мослом, и по всем законам рыцарства претендента на участие в турнире следовало пригласить в замок.

Магдален, уверенная, что никогда более не увидит своего кузена, была потрясена его внезапным появлением в большом зале за обедом — он большими шагами приблизился к помосту, позвякивая серебряными шпорами и снимая на ходу латные рукавицы. Сияя обворожительной улыбкой, он низко поклонился поднявшейся со своего кресла перепутанной хозяйке.

— Кузина, — сказал он. — Мне стало известно о вашем благополучном разрешении от бремени. Примите мои поздравления.

— Благодарю вас, месье, — она ухитрилась спокойно ответить на его любезность, невзирая на то, что страх и отвращение, которые внушал ей этот человек, вновь овладели ею. — Вы еще не знакомы с моим супругом, если не ошибаюсь?

Эдмунд сделал шаг вперед. Гай уже предостерег его о связях д'Ориака с де Боргарами, но, как и Гай, он считал, что Шарль ничего не сможет предпринять в данной ситуации, а потому по законам гостеприимства приветствовал гостя со всей теплотой, на которую был способен.

— Добро пожаловать на турнир, сьёр, — сказал он. — И прошу вас пожаловать к нашему столу.

Он жестом указал на свободное место за хозяйским столом, и Шарль с улыбкой благодарности занял его, его оруженосец и паж расположились сзади.

— Лорд де Жерве, рад снова свидеться с вами, — Шарль весело кивнул Гаю, устраиваясь за столом, как раз напротив Гая.

— Я тоже, — холодно произнес де Жерве — На этот турнир нам удалось собрать благородное общество. Вы предполагаете участвовать в парных поединках или намереваетесь подключиться к командному туру?

Гай опустил глаза к кубку, крутя пальцами его ножку и напряженно ожидая ответа. Эдмунд тоже напрягся: может быть, речь идет об очередной попытке использовать состязание рыцарей для убийства?

Шарль небрежно пожал плечами.

— Командное сражение меня вполне устроило бы, лорд де Жерве. Но если кто-то захочет бросить мне вызов, я, разумеется, не стану отказываться и от состязания один на один, — он окинул глазами присутствующих за столом: все они с интересом прислушивались к беседе. — Вам действительно удалось собрать на редкость достойное общество, милорды!

Магдален внезапно поднялась.

— Прошу меня извинить, мне нужно идти к ребенку.

Она торопливыми шагами удалилась из зала. Эдмунд нахмурился и вопросительно посмотрел на Гая де Жерве. Не в правилах Магдален было вести себя так невежливо в обществе. Но Гай, казалось, не заметил его немого вопроса. Он сделал большой глоток вина и принялся разрезать олений окорок, лежавший перед ним на деревянном блюде, продолжая беседу со вновь прибывшим гостем.

После обеда в зале устроили танцы, а затем бродячая труппа давала представление во внутреннем дворе. Магдален больше не появилась, и встревоженный Эдмунд отправился на поиски жены. Ее не оказалось в господских комнатах, и служанки сообщили, что не видели хозяйки и полагали, что она все еще за столом.

Гай заметил племянника, выходившего из донжона: тот был хмур и явно озабочен.

— Что-то неладно, Эдмунд?

— Не могу отыскать Магдален, — ответил тот. — Она так резко вышла из-за стола, что это прямо-таки невежливо, а теперь я не могу ее нигде найти.

Гай бросил быстрый взгляд на бастионную башенку с маленьким окном-бойницей.

— Поищи ее там, наверху, — посоветовал он, мучаясь от того, что приходится выдавать их общий с Магдален секрет. Но им там больше все равно не встречаться, и надо лишить это место его магического обаяния. — Я замечал, что Магдален иногда уединяется там, когда чем-то расстроена.

— Но чем она может быть расстроена? — раздраженно спросил Эдмунд, глядя, как на перевозной сцене разыгрывается действо. Актер, напялив на себя ослиную шкуру, изображал из себя Валаамову ослицу. Делал он это с большим энтузиазмом, явно переигрывая, но его ужимки вызывали взрывы веселья у собравшейся публики — как у знатной, так и у черни, столпившейся во дворе: позабыв про свои обязанности, слуги пялились на потешное зрелище.

— Она не выносит своего двоюродного братца, — понизив голос, сказал Гай. — Но не следует позволять ей демонстрировать это при всех. Какое бы отвращение ни вызывал у нее д'Ориак, она должна уметь держать себя в руках, находясь в его обществе, в противном случае ничего, кроме неприятностей, она не добьется.

— Пойду приведу ее, — заспешил Эдмунд. — Скажу, что ей незачем бояться д'Ориака.

Гай кивнул.

— Именно так, по крайней мере, в данный момент. В нынешнем своем положении он ничего не сможет предпринять, а вот дальше… Тебе надо быть настороже, мне кажется, он вынашивает какой-то план.

Эдмунд сжал губы.

— Я не допущу, чтобы моей жене был причинен какой-то вред!

Между тем Шарль д'Ориак стоял чуть в стороне от круга хохочущих и аплодирующих зрителей, украдкой поглядывая на Гая и Эдмунда и гадая, что же явилось поводом для их тихой беседы в укромном уголке двора. Может быть, они говорят о нем? На губах Шарля промелькнула довольная улыбка: они могут принимать какие угодно меры, но против его оружия все будет бессильно, и оружие это уже у него в руках.

У Магдален был очень испуганный вид, когда муж толчком распахнул дверь в бастионное помещение. Девушка сидела на своем излюбленном шестке — каменном подоконнике.

— О, милорд, как вам пришло в голову искать меня здесь?

— Мне посоветовал это лорд де Жерве.

Она вздрогнула, как будто ее ударили по щеке, и, не проронив ни слова, снова отвернулась к окну.

— Тебе следует пойти к гостям, — сказал Эдмунд, входя в комнату. — В самом деле, Магдален, это верх невежливости — так внезапно уходить, а потом столько времени отсутствовать.

— Знаю, — она снова повернулась к нему. — Но для меня совершенно невыносимо общество кузена. Это давно и, к сожалению, навсегда.

— Да, лорд де Жерве говорил мне. Но это не дает тебе права вести себя невежливо, — он говорил серьезно, смущаясь от того, что вынужден бранить и воспитывать жену, но в то же время получая от этого некоторое удовольствие. Он должен проявить власть, и воспользоваться этой властью в отсутствии посторонних было непривычно, но приятно.

— Я его не переношу, — повторила она тихо, но жестко. — Он желает мне зла, Эдмунд!

— Я не позволю ему причинить тебе зло, — он взял ее руку неуверенно, опасаясь, что Магдален ее вырвет. Но она этого не сделала.

Гай де Жерве говорил ей то же самое, и в душе она верила ему. Магдален сомневалась, что муж в состоянии так же надежно защитить ее от опасности, но не хотела, чтобы Эдмунд догадался о ее сомнениях. Поэтому она улыбнулась и соскользнула с подоконника.

— Да, — сказала она. — Я знаю, что ты не позволишь этому случиться, Эдмунд. Давай вернемся к гостям: им может показаться странным, что хозяин с хозяйкой так долго отсутствуют.

Шарль д'Ориак следил за каждым их шагом. План был давно разработан, но привести его в действие можно было только после отъезда в Англию Гая де Жерве. А пока Шарль не упускал ни одного удобного случая, чтобы понаблюдать за этим, как он считал, любовным треугольником. На закате, перед вечерней, наконец он увидел младенца — дочь Эдмунда де Бресса.

Леди де Бресс в компании гостей гуляла по фруктовому саду; расположившись в розарии, менестрели исполняли свои песни, и день незаметно перешел в вечер. Магдален несла на руках ребенка, и по ходу прогулки, отвлекшись от разговора, улыбнулась проснувшейся девочке, серые глаза которой с безмятежным интересом изучали мать.

— Ваша дочь, миледи?

Магдален чуть не подпрыгнула от этого замечания д'Ориака, и руки ее инстинктивно сжались, чтобы защитить ребенка, который, испугавшись, раскрыл ротик и начал громко голосить.

— Тише, голубка моя, — прошептала Магдален, нежно покачивая дитя. Аврора умолкла и не мигая уставилась на сьёра д'Ориака.

— Красивое дитя, — заметил он. — А главное — волосы очень редкого цвета.

Он улыбнулся и искоса взглянул на Гая де Жерве, беседовавшего с гостями, но тоже не упускавшего из вида кузена и Магдален. Волосы Гая прямо-таки пылали в лучах заходящего солнца.

Похолодев и еле удержавшись на ногах, Магдален проследила направление взгляда д'Ориака. Рядом с Гаем стоял Эдмунд — с волосами черными, как вороново крыло.

Неожиданно для самой себя Магдален метнулась к этим двум мужчинам, ни о чем не успев подумать, но инстинктивно ища защиты для себя и для ребенка, в котором оба они души не чаяли.

— Милорды, вам не кажется, что Аврора растет не по дням, а по часам? — и она протянула им ребенка.

Гай тут же заметил, что Магдален в панике, хотя не слышал, что сказал ей д'Ориак. Он подхватил девочку на руки, и тут же почувствовал, как Магдален вздохнула с облегчением: казалось, теперь, когда ребенок в его руках, она ощутила себя в полной безопасности.

— Она стала раза в два тяжелее с тех пор, как я последний раз брал ее на руки, — спокойно сказал он. Его глаза столкнулись со взглядом Магдален, и у нее отлегло от сердца. Гаю мучительно не хотелось расставаться с этим маленьким нежным существом, тем не менее он тут же передал Аврору племяннику. — Что скажешь, Эдмунд?

Эдмунд бережно взял Аврору, все еще немного робея, и от его гордой улыбки по сердцу Гая заскребли кошки. Это зрелище доставило немалое удовольствие Шарлю д'Ориаку.

— Отнесу ее в замок, — торопливо сказала Магдален. — Вот-вот начнется вечерня, и малышке пора уже быть в колыбели.

Она забрала младенца и направилась к выходу из сада, где ее уже дожидалась Эрин, чтобы взять ребенка тогда, когда мать решит, что прогулка закончена. Прохладный вечерний воздух мог навредить ребенку.

Шарль в этот вечер сделал сразу два открытия. Первое: он обратил внимание на золотистый пушок на голове младенца, и решил, что со временем девочка обещает стать рыжеватой блондинкой, а второе — он ощутил волны страдания, исходящие от Эдмунда де Бресса, леди Магдален и лорда де Жерве. Он сразу это почувствовал; у него был нюх на такие дела; так хищник издалека чует кровь раненой жертвы.

Он заметил также, какие взгляды Эдмунд бросал на жену — голодные и страстные. И как же Шарль понимал его! Мужчина желал женщину, это естественно и более чем понятно, но тут было что-то еще. Что именно, он не знал, но понял другое: муж Магдален околдован волшебством ее тела не меньше, чем сам Шарль д'Ориак или Гай де Жерве. А потому те семена сомнения, которые собирался посеять д'Ориак, найдут благодатную почву!

Наблюдение за Гаем де Жерве дало Шарлю мало нового, если не считать того, что тот почему-то сторонился Магдален. Такая холодность в отношениях леди де Бресс и лорда де Жерве показалась Шарлю странной. В чем же причина их размолвки? Этот вопрос Шарль задавал себе вновь и вновь.

Три дня состязаний показались Магдален бесконечными. И дело было не только в скуке, всегда томившей ее на турнирах. Она, как и надеялся Гай, уже прошла пик отчаяния. Магдален начала привыкать к мысли, что все позади, что прошедшие десять месяцев — это еще не вся жизнь и пора вернуться к реальности — ее маленькому ребенку. Острота утраты притупилась, но кроме того, к горечи разлуки с Гаем примешивалась подспудная радость по случаю расставания с кузеном Шарлем финалом этих трех дней должен был стать отъезд не только Гая де Жерве, но и д'Ориака.

А потому она сидела в ложе и улыбалась, ожидая заключительной схватки, завершавшей это утомительное зрелище и означавшей переход к горестям и заботам повседневности. На коленях у нее лежала косынка из бретонских кружев, тонких и изящных, как филигрань. Когда участники финальной схватки выехали на арену и поскакали к ложам дам, чью честь они предполагали защищать, Магдален встала и перегнулась через ограждение.

— Милорд де Жерве, прошу вас принять мой заклад и мои молитвы о том, чтобы вам сопутствовала удача, — и она подала ему кружевную косынку.

— Сочту за честь, леди, если, конечно, получу на то разрешение вашего мужа, — ответил Гай, ничем не выдав своего удивления или смущения.

На шлеме Эдмунда уже развевался шарф Магдален из парчи с изображением золотого сокола. Услышав разговор жены и дяди, Эдмунд разрумянился от удовольствия.

— Сегодня у миледи будут сразу два защитника!

Гай склонил голову в знак признательности и потянулся, чтобы взять полупрозрачный кружевной платок.

— У меня есть булавка, милорд, — Магдален перегнулась еще дальше и прикрепила знак своего благоволения к рукаву рыцаря.

— Да хранит тебя Господь, душа моя, — шепнула она, и это было не только благословение на схватку, но и ее последнее «прощай».

Гай опустил забрало, развернул лошадь и поскакал к дальнему концу арены, чтобы присоединиться к своей команде.

Загремело железо, мощные удары копий и мечей обрушились на шлемы, заржали лошади, вставая на дыбы, полетели в лица зрителей комья грязи, в воздух поднялась пыль. Выбитые из седел рыцари корчились на земле, оглушенные и сильно помятые, ожидая, пока оруженосцы и пажи помогут им подняться и отведут — или отнесут — в палатку к аптекарю, где им окажут помощь или, если раны несерьезны, сразу же отпустят в свои шатры.

Когда протрубили окончание схватки, из команды Гая де Жерве на конях остались три человека против одного из команды соперников; победителями оказались два рыцаря, представлявшие цвета Магдален, и… Шарль д'Ориак.

— Отлично выигранная схватка, милорды! — крикнула Магдален, по-прежнему, однако, плохо понимая, почему эта потасовка, в которой люди изо всех сил колошматят друг друга, считается дружеским состязанием и благородным занятием.

— Я бы тоже хотел получить от вас приз, кузина, — Шарль д'Ориак откинул забрало, лицо было потным и запыленным. — Я тоже имею право заявить после сражения, что сражался в честь леди де Бресс.

Магдален вынула цветок из вазы, стоявшей рядом.

— Милорд! — она бросила розу рыцарю, хотя понимала, что любезнее было бы самой вручить ее победителю. Д'Ориак ловко поймал цветок, и что-то зловещее вспыхнуло в его глазах. Магдален вновь почувствовала, будто ее обдало кладбищенским холодом.

Магдален с трудом дождалась конца вечернего застолья. Грандиозная пирушка, знаменовавшая завершение турнира, как ей казалось, завершала и какой-то этап ее предыдущей жизни, а дальше… дальше предстояло жить без надежд на счастье. Магдален почти не ела, поковыряв заливную рыбу, она отодвинула от себя пирог с жаворонками и с отвращением отвергла жаркое из лебедей и павлинов.

— Отчего ты ничего не ешь? — шепотом спросил Эдмунд, нагнувшись к самому ее уху. — Все это очень странно выглядит со стороны. Такое впечатление, что ты томишься ролью хозяйки.

— Просто у меня нет аппетита, — тоже шепотом ответила она, но все же позволила пажу положить ей на тарелку кусок жареной свинины, фаршированной грибами, а когда принесли десерт, налегла на фруктовую воду, запивая ею холодный глинтвейн — в обычные дни ее любимый напиток, хотя сегодня эта смесь из красного вина и специй почему-то показалась ей совершенно безвкусной.

Магдален попыталась улыбаться на шутки Эдмунда, стремившегося развеселить ее, но ее улыбка была такой натянутой, а внимание настолько рассеянным, что в конце концов он решил оставить ее в покое. Эдмунд уже начал привыкать к ее странной отрешенности, хотя продолжал мучиться и задавать себе бесконечные вопросы по этому поводу. Он надеялся, что если Магдален не трогать, то она сама со временем поведает ему о причинах своей печали, или ее плохое настроение само по себе пройдет и она станет прежней Магдален: приветливой и общительной, пусть даже и не испытывающей к нему горячей любви.

Венцом закрытия турнира должен был стать великолепный фейерверк, который предполагалось вечером устроить на плацу. Жители городка заранее залезли на крыши и столпились на склонах холма в предвкушении зрелища, а обитатели замка заполнили крепостную стену. Для гостей были предварительно сооружены трибуны. Магдален, не долго думая, вскочила со своего места рядом с Эдмундом и устроилась на скамейке рядом с Гаем де Жерве. Посреди шума, в разгар всеобщего веселья такой весьма необычный поступок остался не замечен публикой.

Гай учтиво улыбнулся при ее появлении, но в глазах его сквозила настороженность.

— Будет великолепное зрелище, миледи!

— Однажды я уже видела нечто подобное, милорд, — ответила она в тон ему. — Но у меня осталось впечатление, что это было лишь видение. Представьте себе огненные замки и фонтаны в воздухе… и все переливается самыми удивительными цветами…

— Думаю, сейчас будет не хуже.

Вопль восхищения вырвался у зрителей, когда, брызжа искрами, перед ними возник герб де Брессов — гигантский золотой сокол, казалось, парящий в ночном небе. Почти тут же вслед за ним на небосклоне появились изрыгающий пламя дракон рода де Жерве, роза Ланкастеров, и под конец — лилия французских королей, которую французские рыцари и их дамы встретили восторженными рукоплесканиями.

В это мгновение, воспользовавшись всеобщим шумом, Магдален тихо сказала:

— Если хочешь попрощаться с ребенком, я принесу девочку после заутрени в часовню.

Гай резко повернулся и взглянул на нее сверху вниз — в темноте, нарушенной лишь шипящими и взрывающимися многоцветными огнями, невозможно было разглядеть, что написано у него на лице.

— После заутрени! — и он вновь весь ушел в созерцание фейерверка.

Эдмунд все еще был с гостями, когда Магдален прокралась в прихожую, где Эрин и Марджери храпели возле колыбели. Осторожно вынув из люльки дитя, она завернула его в шерстяное одеяло — на случай, если ночь окажется холодной, и вернулась с ним в спальню. Отсюда по потайному коридору и винтовой лестнице она вышла во внутренний двор. До нее доносились приглушенные голоса подвыпивших, но державшихся пока еще достойно, гостей. Насколько она смогла разобрать, Эдмунд был с ними — вероятно, ему не хотелось идти спать, прежде чем не заснет жена.

Держась в тени, падавшей от стены донжона, Магдален пробралась через двор и шмыгнула в часовню. После улицы, освещенной светом факелов и фейерверка, темнота в часовне была совершенно непроницаемой, и она застыла у тяжелой входной двери, слушая, как бешено колотится сердце и ожидая, когда глаза чуть привыкнут к мраку Неожиданно она увидела, как за алтарем вспыхнула свеча.

— Гай? — шепот показался ей криком — настолько полной была тишина. Магдален шагнула вперед, шаркая комнатными туфлями по каменным плитам. — Гай, это ты?

Свет свечи вынырнул из-за алтаря, и на колоннах заколебалась гигантская тень.

— Я здесь, — голос его звучал мягко и ровно.

Прижав к себе ребенка, она кинулась к нему.

— Я не могла, чтобы ты уехал и не…

— Тсс! — сказал он ласково, привлекая ее к себе и уводя за алтарь. — Давай помолчим.

— Неужели так должно быть? — спросила она, прижимаясь вместе с ребенком к его груди.

— Должно, — приподняв пальцем ее за подбородок, он добавил. — Один поцелуй, последний, душа моя. Я сохраню его в памяти до самой смерти.

Это был ошеломляющий поцелуй Соленые слезы Магдален смешались со знакомым до боли вкусом их слившихся губ. Затем ее влажная щека прижалась к его обветренному лицу; казалось, их тела срослись и развести их невозможно.

Однако ребенок на ее руках жалобно заплакал, и медленно, каждой клеткой переживая мучительную боль разлуки, они оторвались друг от друга. Гай взял из рук Магдален свою дочь и прижал к себе, вдыхая аромат, исходящий от этого крохотного существа, зарываясь лицом в мягкие щечки. Малюсенькие ручки обхватили лицо Гая, розовый ротик сморщился, делая сосущее движение — казалось, ребенок признает лишь одну-единственную причину для своего пробуждения. Гай протянул палец, и младенец ухватил его в свой миниатюрный, весь покрытый ямочками кулачок.

Гай де Жерве последний раз плакал, когда был подростком. Он терял друзей при самых страшных обстоятельствах — на поле боя и вне его. Он потерял свою нежно любимую жену, а перед тем несколько месяцев наблюдал ее жесточайшие страдания. Сейчас он лицом к лицу стоял перед необходимостью навсегда распрощаться со своей второй, еще более страстной любовью. Но он никогда не плакал. В его глазах была мука — мука от мысли, что его маленькая дочь никогда не узнает, кто ее настоящий отец, что ему не суждено услышать ее первое слово и увидеть ее первый робкий шажок. Она никогда не назовет его отцом, и нерастраченная нежность его позднего и от того вдвойне желанного отцовства должна сгинуть бесследно. В нем было столько любви, которую он жаждал подарить малышке, — и от всего этого приходилось отказываться!

— Возьми ее и уходи, — сказал он… наконец… отдав ребенка Магдален и отвернувшись от нее. Затем вновь ушел в тайник за алтарем.

Магдален минуту колебалась, потом повернулась и пошла к двери. Ее горе было слишком велико, чтобы плакать так глубокая рана может долго не кровоточить.

Открыв дубовую дверь, она оказалась в полутьме двора. Аврора снова заплакала, и Магдален начала нежно убаюкивать ее на ходу, быстро поднимаясь по наружной лестнице и теперь уже не заботясь о том, что ее кто-нибудь заметит.

Шарль д'Ориак, стоявший в это время у прохода в большой зал, увидел, как она вышла из часовни, но остался на месте, глядя, как участники турнира, усталые после трех дней сражений и принятых доз мальвазии, мало-помалу один за другим покидают застолье. Припозднившиеся гости не без помощи оруженосцев и пажей проходили мимо него, направляясь к своим спальням. Слуги начали тушить свечи и факелы в зале, и в этот момент Шарль заметил, как из часовни вышел Гай де Жерве и сразу же зашагал в гостевое крыло. Шарль д'Ориак усмехнулся и отправился спать.

Магдален вошла в прихожую, тихо прикрыв за собой дверь. Служанки по-прежнему продолжали храпеть, так и не заметив отсутствия ребенка и Магдален. Положив девочку в колыбель, Магдален оглянулась и увидела, что дверь в спальню открыта и на пороге стоит Эдмунд.

— Где ты была? — шепотом спросил он и, покачнувшись, ухватился рукой за косяк.

— Аврора не спала, — спокойно ответила она. — Я подумала, что небольшая прогулка пойдет ей на пользу. Смотри, она уже спит без задних ног.

— Странная привычка прогуливать ребенка посреди ночи, — проговорил Эдмунд, освобождая ей дорогу. — И куда же ты ходила? Я тут полчаса жду и беспокоюсь, а тебя все нет и нет.

— Я прошлась по внутреннему двору… и заглянула в часовню, — она начала раскалывать волосы, отвернувшись к сундуку из кедрового дерева, на котором лежали ее щетки и гребни.

— В часовню? Посреди ночи, Магдален! — Эдмунд вновь покачнулся и сел на край кровати. Он уже разделся и был в длинной ночной рубашке с открытым воротом.

— Молиться не возбраняется в любое время, разве не так? — ответила она, взяла щетку и начала расчесывать свои темные, соболиного цвета волосы, упавшие на плечи.

Эдмунд вновь почувствовал себя неотесанным мужланом. Он осознавал, что немного пьян, и хмель в голове лишь усиливал чувство неуместности своего присутствия рядом с ней, постоянно владевшее им последнее время. Тем не менее он встал и по ковру медленно подошел к ней.

— Я бы хотел сегодня, — заявил он, отбирая щетку из ее неожиданно обмякших рук.

Магдален ни слова не возразила. Она понимала, что рано или поздно, но это должно случиться. На нее вновь накатила волна цепенящей покорности, как в тот раз, когда он впервые овладел ею. Она и так без конца оттягивала этот момент, и сейчас уже не имела никакого права дальше мучить Эдмунда. В конце концов, куда от этого уйдешь?

Он положил руку ей на плечо, и она прямо взглянула ему в глаза, в глаза, наполненные тем же отчаянным нетерпением и вожделением, что в первый день приезда; эти чувства ни на минуту не оставляли его все это время, и он сдерживал себя до сих пор лишь силой воли.

— Я больше не могу ждать, — жарко зашептал он, прижимаясь к ней всем телом, и она почувствовала, что не сможет оттолкнуть его от себя, даже если бы и хотела.

— Да, милорд!

Это было все, что она ему ответила. У него перехватило дыхание от счастья, а руки тут же заскользили по ее платью, нащупывая застежки. Она уже успела снять свой пышный церемониальный наряд перед тем, как отправиться с Авророй на свидание к Гаю, и теперь была в обычной холщовой блузе поверх ночной рубашки. Магдален не пыталась помочь Эдмунду, но, когда он справился с застежками, резким жестом отчаяния содрала с себя блузу, а затем и рубашку.

Она вспомнила то первое их совокупление, когда у него не нашлось времени снять с нее одежду. Теперь же она чувствовала прикосновение его пальцев, скользивших по ее обнаженному телу и жаждавших ответной любви. И хотя в ее теле не было отклика, Магдален не могла не отдать должного нежности Эдмунда и мало-помалу приходила в возбуждение от его боязливо-блаженного взгляда. Она погладила его по щеке и увидела, каким счастьем засветились глаза мужа. Ее пронзили угрызения совести, сочувствия, и она со всей остротой ощутила, что недостойна такой самоотверженной и горячей любви.

— О, любовь моя… любовь… моя… — между тем шептал он, укладывая ее на постель. Слова нежности хрипло срывались с его губ, но страсть его была столь остра, до такой степени он был измучен бесконечным ожиданием, что сил сдерживать себя больше не осталось. Оказавшись над ней, он какое-то мгновение медлил, в глубине сознания понимая, что она еще не готова, и все еще страшась, что причинит боль ее измученному родами телу; но поводья уже вырвались из его рук, и с хриплым стоном он бросился во все сметающий водоворот страсти, с каждым моментом приближаясь к его средоточию, захлебываясь в сладостной пучине, теряясь в колдовском омуте ее тела.

Магдален безропотно лежала под ним, так придавленная тяжестью его мощного мускулистого тела, что ей трудно было дышать. Капли пота капали на ее прохладную кожу. Ее поразило, что можно быть до такой степени отрешенной от чужой страсти даже в то мгновение, когда эта страсть вокруг тебя и в твоем теле. Один и тот же акт любви, но с разными людьми — и ощущения так непохожи, что в пору назвать любовь другим именем!

Эдмунд медленно пришел в себя и поднял голову с налипшей на мокрый лоб прядью волос; страсть понемногу гасла в его помутневших глазах. Он увидел ее тихое лицо и спокойные глаза.

— Ты совершенно безразлична ко мне?

В вопросе этом была такая безысходная тоска, такое горе, что Магдален поняла: ответ он знает сам. Тогда она обняла его и положила его голову к себе на грудь.

— Я к тебе очень не безразлична, Эдмунд. Но дай мне немного времени.

В голосе этой прекрасной, любимой женщины он услышал столько нежности, что почувствовал невероятное облегчение. Она провела пальцами по его спине, взъерошила ему волосы, и, когда он лег рядом, ощутила, как он погружается в спокойный сладкий сон.

Магдален же в эту ночь уснуть не могла, она все думала: о своей любви, о Гае, об их ребенке. Глаза ее были сухи, губы твердо сжаты, и временами ей казалось, что она стоит на холодном каменном полу перед алтарем. На рассвете она услышала плач Авроры, поднялась и прошла в соседнюю комнату, чтобы покормить ребенка.

Эрин уже стояла над колыбелью, собираясь сменить пеленки и напевая малышке что-то успокаивающее.

— Доброе утро, моя радость, — Магдален нагнулась, чтобы поцеловать раскричавшегося ребенка. — Не волнуйся, Эрин. Девочка просто проголодалась.

Вынув из люльки младенца, она уселась на табуретку под окном и дала ребенку грудь.

Снизу, со двора, доносились звуки начинающегося дня. Голоса, торопливые шаги, громкие распоряжения, сигнал герольда сразу вслед за рассветным колоколом. Все гости должны были уехать до обеда, и всюду царила атмосфера спешных сборов. Магдален ничего не слышала: как всегда, когда она кормила ребенка, для нее во всем мире оставались только она и девочка, только двое были в этом сосредоточенном одиночестве, и даже присутствие в двух шагах Эрин и Марджери ощущалось ею очень смутно, хотя они то подсовывали ей чашку с медом, то шумно готовились к купанию ребенка.

Внезапное появление Эдмунда в дверях на мгновение нарушило эту уединенность: он никогда раньше не входил во время кормления. Приподняв ресницы, Магдален улыбнулась мужу.

— Доброе утро, милорд.

— Доброе утро, леди, — он пробежал рукой по всклокоченным волосам и поглядел на ребенка, припавшего к груди. Ошеломленно покачав головой, он тоже улыбнулся жене. — Какая хорошенькая!

— Вам надо бы одеться, милорд, — засмеялась Магдален. — Наши гости отбывают, и тебе надо будет попрощаться с ними.

— Не мне, а нам.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, извини меня, Эдмунд, но я плохо спала и падаю с ног от усталости. Я лучше пересижу этот день у себя в комнатах. Ты можешь сказать, что я себя плохо чувствую.

— А это действительно так? — спросил он, встревожившись. — Это не?…

— Нет, — тихо успокоила она его. — Но я действительно устала.

— Тогда я передам твои извинения, — сказал он радостно, готовый ради нее сегодня на все. — Тебе и в самом деле лучше остаться в стороне от всего этого шума и суеты.

Он нагнулся и поцеловал ее — так же неуверенно, как в последние две недели, но все же с чуть большей смелостью. Она не ответила на его поцелуй, но и не отвернулась.

Магдален просидела у окна все утро, прислушиваясь к суматохе, сопровождавшей всякий большой отъезд. Она не видела, как уехал Гай и его рыцари, но, услышав прощальный сигнал рога, почувствовала, как что-то в ней оборвалось. Слезы градом хлынули на ее сложенные на коленях руки. Эрин и Марджери беспомощно топтались рядом, и, когда она жестом велела им удалиться, с облегчением покинули комнату.

Магдален не могла слышать разговора, который состоялся между ее мужем и Шарлем д'Ориаком на плацу: как Шарль игриво спросил Эдмунда, нельзя ли ему на правах родственника остаться в замке еще на неделю, пока из Тулузы не придет вызов от дяди.

Магдален не могла слышать ответа своего мужа, который вынужден был сказать: двоюродный брат леди де Бресс может чувствовать себя в замке, как у себя дома.

14

Шарль д'Ориак приступил к исполнению своего плана еще до того, как Гай де Жерве со свитой выехал на дорогу, ведущую в Кале.

— Мадам де Бресс, разумеется, будет крайне опечалена отъездом лорда де Жерве?

Эдмунд спокойно воспринял это замечание, сделанное небрежным тоном.

— Она всегда относилась к лорду де Жерве с большим уважением, еще с тех пор, когда мы оба жили в его доме в канун нашей свадьбы, — он зашагал в направлении гарнизонного двора. — У меня кое-какие дела с дружиной, сеньор д'Ориак. Если вам угодно после обеда выехать на псовую охоту, я дам распоряжение на конюшне.

— Может быть, кузина пожелает присоединиться ко мне? — спросил Шарль, не отставая от Эдмунда ни на шаг. — В прошлый мой визит она ждала ребенка, и лорд де Жерве — такая жалость! — не позволял ей принимать участия в подобных развлечениях.

Эдмунд не отвечал, и Шарль продолжил:

— Такая заботливость в высшей степени похвальна, особенно если бы речь шла о жене.

Эти негромко сказанные слова вызвали в Эдмунде беспокойство, но он не понимал почему. Вероятно, все дело здесь было в тоне: слишком сладком и любезном, напоминавшем переспелый, подгнивший плод, а может быть, в серых глазах, серых, как у Магдален, но прищуренных и холодных?

— Полагаю, так и должно быть, — ответил он уклончиво. — Лорд де Жерве в сущности заменил ей отца, Ланкастера, в особенности в эти последние девять месяцев.

— И отсутствовавшего супруга, вероятно, тоже? — стальные глаза д'Ориака сверкнули, острые, как кинжал. И вновь Эдмунд не нашелся, что ответить.

— Моя двоюродная сестра отлично выносила ребенка, — тем временем продолжал Шарль. — Знаете, в конце декабря, когда я имел честь быть здесь, ее беременность была совершенно незаметна. В самом деле, если бы не постоянная забота о ней лорда де Жерве, никому бы и в голову не пришло, что она в положении.

Они уже подошли к гарнизонному двору, и только здесь, под аркой, д'Ориак остановился.

— Покидаю вас, чтобы не мешать вашим делам, но буду рад присоединиться к вашему обществу во время послеобеденной охоты.

Развернувшись, он удалился — только его короткий шелковый плащ развевался на ветру. Эдмунд, озадаченный, смотрел ему вслед. Лоб его был нахмурен: Шарль явно на что-то намекал, но на что именно, он так толком и не понял.

Перед обедом он поднялся к Магдален и застал ее в прихожей господских комнат: она шила вместе со служанками. Ему сразу бросились в глаза ее осунувшееся, бледное лицо и печальный взгляд. Раньше он не обратил бы на это особого внимания, но сейчас это открытие произвело на него удручающее впечатление. В чем же тут дело? Может быть, в том, на что ему намекнули, и надо искать причину ее печали?

— Гости уехали? — справилась Магдален, откладывая в сторону пяльцы.

— Да. Все, кроме… кроме твоего кузена. Он вынужден остаться еще на неделю.

Ее рука метнулась к горлу, глаза расширились от ужаса.

— Сьёр д'Ориак… Он остается?

— Я же сказал, что да, — раздраженно ответил Эдмунд. — Он должен дождаться вызова из Тулузы.

— Скажи ему, чтобы он убирался, — она говорила шепотом, и в голосе ее он услышал страх. — Что он замышляет против меня?

Пусть только посмеет, — заявил он грозно, спохватившись, что сразу должен был сказать об этом, но тут же прочел в ее глазах недоверие.

— И лорд де Жерве уже уехал… — проговорила она медленно, словно обращаясь к самой себе.

— Думаешь, он один в состоянии защитить тебя? Я сказал, значит, сделаю, голос Эдмунда звучал все громче по мере того, как в нем росли ожесточение и раздраженность, возникшие минуту назад, казалось, на пустом месте. — Оставьте нас! — приказал он резко Эрин и Марджери, которые тут же молча ушли. — Ну ответь же мне. Ты думаешь, что кроме лорда де Жерве тебя некому защитить?

Магдален молчала, пытаясь подавить страх и найти нужные слова.

— Я привыкла полагаться на его защиту, — произнесла она наконец. — Он был рядом в течение многих месяцев. Ты можешь понять это, Эдмунд?

— Полагаю, что да, — он подошел к колыбели, где ворковал младенец. — Ты мне еще не сказала, когда родился наш ребенок.

— Ты никогда не спрашивал, — спокойно ответила она, снова вставляя иголку в шитье, и только дрожание пальцев выдавало ее волнение. — Она родилась в апреле.

Эдмунд нахмурился еще больше.

— Но разве ей следовало родиться не в марте?

— Первые дети часто рождаются на неделю-другую позже, — ответила она, не отрывая глаз от шитья. — Трудно рассчитать точно.

Эдмунду ее слова показались достаточно убедительными. Дитя в колыбели засучило ручками и ножками, замахало кулачками, и его гуканье и воркованье сливались в одну мелодию с жужжанием шмеля за окном. Слишком умиротворяющая картина для таких гадких и безобразных выяснений! И Эдмунд отвлекся, хотя подозрение осталось где-то на дне его души, и освободиться он него так просто он не мог.

— После обеда выезжаем на охоту! — заявил он, оборачиваясь к Магдален.

— Я буду сидеть здесь до тех пор, пока кузен не покинет замка, — Магдален оторвалась от шитья и решительно взглянула на мужа.

— Нет. Я настаиваю, чтобы ты выполняла обязанности хозяйки замка. Нежелание Магдален видеть кузена лишний раз напомнило ему, что она не верит в его способность защитить ее. Гнев и ярость охватили Эдмунда с новой силой. — Некрасиво избегать гостя, даже если он тебе неприятен!

— Речь идет не о моей неприязни к нему, Эдмунд, дело обстоит гораздо серьезнее…

В Магдален заговорило упрямство Плантагенетов. Гай де Жерве умел распознавать его, Эдмунд де Бресс — нет. Гай де Жерве умел преодолевать его, Эдмунду де Брессу это было не под силу. Еще какое-то время они вели спор, больше похожий на перебранку, и чем злее и несдержаннее становился Эдмунд, тем холоднее и неприступнее казалась Магдален. Она заявила, что не сдвинется с места, пока кузен не уберется восвояси, и взбешенный, совершенно сбитый с толку Эдмунд вышел, хлопнув напоследок дверью.

Только сейчас Магдален услышала, что Аврора заливается во весь голос. Подбежав к ребенку, она взяла его на руки и начала тихонько покачивать, напевая песенку. Похоже, девочке передался страх, только что владевший матерью, и она никак не могла успокоиться.

Стоя у окна, Магдален смотрела на внутренний двор. Гай уехал, а д'Ориак остался: такая двойная беда сразила ее. Она понимала гнев Эдмунда, но ничем не могла помочь ему. Муж, считала она, был такой же слабой защитой против злой силы кузена, как лист пергамента против удара шпаги. И страх ее рос, но вместе с тем она никак не могла понять, почему Шарль стремится погубить ее и что именно он замышляет. Она знала, что ее отпугивает то страстное влечение, которое совершенно очевидно испытывал к ней кузен; при одной мысли об этом у нее возникало ощущение, будто по ней бегают мокрицы. Но она понимала, что главное не в этом.

Главное было в том, что Гай, зная, как ей страшно и одиноко, все же предпочел уехать. Он ускакал прочь, оставив ее без своего покровительства, лицом к лицу с омерзительным кузеном. Слезы гнева слились со слезами разлуки.

Магдален не подумала о том, что ее отказ видеться с Шарлем сыграл последнему на руку. Будь она постоянно рядом с мужем, он не смог бы все время нашептывать и наговаривать Эдмунду, у которого не находилось противовеса тонкому злоязычию д'Ориака. Гордость Эдмунда была уязвлена: он оказался не способным добиться от жены покорности, а самое главное — Магдален не верила в его способность защитить ее. Он знал, что родственник замышляет что-то зловещее против Магдален, а может быть, и против него самого, но, как и Гай, молодой человек решительно не мог представить, как можно осуществить подобные планы, оставаясь гостем замка Бресс.

Он не исключал возможности отравления, а потому ел то или иное блюдо только после д'Ориака, что касается Магдален, то ей готовили ее служанки. Ночное нападение на хозяина осуществить было бы слишком сложно, а открытое убийство дочери или зятя Джона Гонтского в условиях перемирия вообще исключалось, так что опасаться пока было вроде бы нечего.

Эдмунд был человеком действия, но ограниченного воображения. Он представлял себе угрозу только в виде физической расправы. Человек чести, прямая и бесхитростная душа, он не мог постичь изощренности преступного ума и оказался беззащитен перед кознями д'Ориака. А тот плел кружева из слов, намекал и говорил в открытую о Гае и Магдален, и неясная Эдмунду сила его слов увеличивалась после каждой встречи с женой, еще раньше замеченная им перемена в ней — прежде жизнерадостная и общительная она стала замкнутой и унылой — давали дополнительную почву семенам подозрения, посеянным Шарлем в его душе. Даже ее отзывчивость в постели он начал воспринимать как проявление жалости, отчего его гордость была уязвлена еще больше.

— Знаете, у вашей дочери такой необычный цвет волос! — заметил д'Ориак на третий день утром, когда они в сопровождении своры оглушительно лающих собак охотились на опушке Компьенского леса. — Но в ней, разумеется, есть и часть крови рода де Жерве? Эти огненно-золотистые волосы нельзя ни с чем спутать.

И как это он не обратил внимание на цвет аврориных волос? Ведь его волосы черны, как ночь, у Магдален каштановые с соболиным отливом! Это замечание, сделанное мягким, вкрадчивым тоном, вызвало в Эдмунде приступ такой дикой ярости, что дыхание перехватило, но он не подал вида. Разумеется, он находился в родстве с Гаем де Жерве, и его дочка, пусть и в меньшей степени, тоже, но отравленная стрела попала в цель, и яд начал оказывать свое действие.

Перед тем как в тот день спуститься на ужин, он долго стоял перед колыбелью и с затаенной злобой рассматривал спящее дитя. Золотой пушок на ее головке, густеющий с каждой неделей, горел в лучах заходящего солнца. Брови еле намечались, но они были тоже белесые и очень прямые. Он бросил взгляд на жену, сидящую в задумчивом молчании у окна: брови темные, как и волосы, и изящно изогнуты. Его брови были черными и широкими и почти сходились на переносице.

— Нам пора идти на ужин, — сказал он Магдален.

Она покачала головой.

— Нет, пока мой кузен не отправится на все четыре стороны.

— Ты пренебрегаешь своими обязанностями хозяйки и законами гостеприимства!

— Эти несколько дней сенешаль и управляющий вполне справятся и без меня. Если же у них появятся какие-нибудь вопросы, я всегда помогу.

— Прошу тебя, как твой господин, спуститься на ужин. — Он не рассчитывал, что его приказ возымеет действие: все его слова для нее как об стенку горох.

Но Магдален ответила просто и ясно:

— Хорошо, милорд. Если вам так угодно…

У Эдмунда отвисла челюсть и глаза в изумлении широко раскрылись. Неожиданное согласие жены не вызвало в нем никакого чувства удовлетворения, но ему пришла в голову мысль, что надо ковать железо, пока горячо. Потоптавшись рядом с ней и не дождавшись от нее больше никаких слов, он добавил:

— Мы вместе пойдем на вечерню.

— Как вам будет угодно, милорд, — ответила она так же безучастно.

Еще более пораженный и даже уязвленный этой внезапной капитуляцией, он вышел из комнаты, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке. А все дело было в том, что горе и одиночество, мучившие Магдален, достигли той точки, за которой начиналось равнодушие к своей судьбе, и ее прежний страх перед д'Ориаком просто потускнел в сравнении с тем отчаянием, в котором она пребывала.

Эрин и Марджери, несказанно обрадованные решением хозяйки покончить с добровольным заточением, трещали как сороки, помогая ей одеться к вечеру, и если бы не они, Магдален вообще пренебрегла бы своим вечерним нарядом. Увидев, однако, как шокированы ее намерением спуститься в большой зал в домашней одежде, она позволила им решать самим, что ей надеть, и в результате спустилась туда в кремовом платье из узорчатого дамаста и алой накидке, подбитой мехом черно-бурой лисы, с золотым ободом на тщательно расчесанных волосах. Но никакие усилия служанок не могли скрыть опухших глаз и бледности ее лица. Шарль д'Ориак, увидевший ее в первый раз со времени отъезда Гая де Жерве, был потрясен, насколько печаль изменила это прежде живое и выразительное лицо. Впрочем, его вожделение не стало от этого меньше: слишком чувственной и лакомой она казалась даже в своем горе.

Он наблюдал за хозяевами весь вечер и заметил беспокойство Эдмунда, его раздраженные и вопросительные взгляды на жену, взгляды человека, стремящегося утвердиться в подозрении, не дающем ему покоя. Шарль был доволен. Еще немного, и подозрения мужа прорвутся наружу, и едва ли женщина, находящаяся в таком подавленном состоянии, сумеет скрыть свои истинные чувства и убедить мужа в своей невиновности.

За ужином он был с двоюродной сестрой приторно любезен; а она, как и в первую встречу, отвечала безукоризненно вежливо. Но Шарль чувствовал ее глубокую отчужденность, видел, как она содрогается при малейшем прикосновении его руки — когда он передавал тарелку или тянулся одновременно с ней к черпаку в супнице. В такие мгновения в нем с новой силой закипала ярость, но он говорил себе, что ее отношение к нему не играет никакой роли, скорее, придает пикантность задуманной им тонкой игре.

Магдален еле слышала голоса в зале, почти не различала ужимок и гнусавого пения менестрелей на верхней галерее. Зажатая между подозрительными взглядами мужа и приторно-похотливыми комплиментами кузена, она чувствовала себя беззащитной жертвой, брошенной на съедение воронью, и потому сидела, не отрывая глаз от своих белых рук с длинными белыми пальцами, унизанными перстнями. Они были такие беспомощные и слабые, эти руки, но подсознательно чувствовала, что в них заключена сила, не меньшая, чем в мече или копье рыцаря.

Как только к столу поднесли блюда с очищенными орешками, фруктами и марципаном, Магдален поднялась из-за стола.

— Прошу прощения, милорды. Я несколько утомлена, и мне скоро кормить ребенка.

Шарль д'Ориак выдержал паузу, загребая горсть орехов, потом лукаво блеснув глазами, спросил:

— Вы, наверное, собираетесь пойти в часовню, кузина?

— Я. я вас не понимаю, — ее губы побледнели.

— Я думал, что у вас такая привычка — ходить с ребенком в часовню после заутрени. — Шарль улыбнулся, чувствуя на себе цепкий взгляд Эдмунда. — Я случайно увидел, как вы вышли оттуда в ночь перед отъездом гостей.

Он бросил в рот горсть орешков и начал их жевать.

— Если не ошибаюсь, лорд де Жерве в ту ночь тоже ощутил потребность помолиться святым заступникам? Вообще, он бодрствовал всю ночь перед отъездом из замка, что, впрочем, часто бывает с рыцарями перед началом длительной поездки.

— Мне ничего не известно об этом, — сказала Магдален твердо, хотя коленки у нее дрожали: она ощутила вдруг, что стоит на краю пропасти. Ей, однако, показалось, что Шарль не собирается выкладывать на стол сразу все карты, и она добавила.

— Я не знаю, посещал ли лорд де Жерве заутреню или нет. Желаю вам спокойной ночи, месье.

Огромным усилием воли она удержала себя от того, чтобы взглянуть на Эдмунда он сразу же прочтет в ее глазах испуг и воспримет это как признание вины.

Она вышла, ее размеренные шаги гулким эхом отдавались под сводами зала. Оказавшись во дворе, она судорожно вздохнула, словно вынырнув из-под воды. Воздух был теплым, а ей хотелось прохлады, очищающего дыхания зимы, искрения льдинок и поскрипывания снега под ногами. Эта же летняя ночь была слишком горячей, слишком липкой и спертой. До нее вдруг донеслись запахи кухни, и на Магдален вдруг накатил приступ тошноты, она едва успела спрятаться в ближайший угол, как ее вырвало.

Придя в себя, она поднялась вверх по лестнице и побрела к своим покоям. Эрин и Марджери вскрикнули от ужаса, увидев, как она, бледная как смерть, пошатываясь и прикрывая рот рукавом, вошла в комнату.

— Миледи! — Эрин упала к ее ногам. Что произошло? Вы больны?

— Я что-то съела за ужином, — ответила Магдален, сползая на стул, — принесите мне чистой воды и несколько листьев мяты — пожевать.

Пока служанки раздевали ее, Магдален жадно пила принесенную воду. Спустя минуту, облаченная в ночную рубашку и комнатные туфли, освежив рот, она приказала:

— Теперь оставьте меня. Я побуду одна.

Служанки удалились. Магдален сидела у окна, покачивая колыбель Авроры. Назревало что-то страшное, и на этот раз речь шла не просто об ее испорченном настроении, с которым она безуспешно боролась последние недели. Она все еще пыталась собрать воедино все душевные и физические силы, когда вошел Эдмунд. Лицо его было мертвенно-бледным. Магдален, как всегда, спокойно приветствовала его, словно не замечая той отчаянной надежды услышать от нее заверения, что она ни в чем не виновата, которая светилась в его глазах.

— Зачем ты ходила в часовню? С ребенком, да еще в полночь? — голос его звенел от боли.

— Я уже говорила тебе, что Аврора никак не могла уснуть, — сказала она, — и надеялась, что прогулка пойдет ей на пользу.

— Прогулка в часовню?

— Я ощутила потребность в утешении.

— Утешении милорда де Жерве?

В ту ночь она не нашла утешения у Гая, а потому сейчас покачала головой и чистосердечно ответила:

— Нет.

— Но он был там? — спросил Эдмунд, разведя руки и сжав кулаки, то ли бессознательно угрожая ей, то ли под влиянием какого-то другого чувства, которое она не могла определить.

— Я не знала, собирается ли еще кто-то в часовню, — начала Магдален, но ее глаза говорили совершенно иное. Она поклялась Гаю на мощах Святого Франциска, что никогда не откроет Эдмунду правды, и она исполнит обещание, но что она может поделать, если глаза ее не способны лгать?

Схватив Магдален за плечи, Эдмунд заставил ее подняться.

— Он был там!

— Эдмунд… Эдмунд, пожалуйста, не говори так, — услышала она свой шепот, ощущая, что повисла над самой бездной.

— Зачем ты брала моего ребенка в часовню в полночь, если шла на свидание с де Жерве? — Его пальцы так стиснули ее руку, что та онемела.

В колыбели зашевелилась Аврора, всхлипнула сквозь сон. Внезапно Эдмунд отпустил Магдален, нагнулся к люльке и пристально посмотрел на спящего младенца.

— Чей это ребенок? — В его голосе было столько боли, что Магдален, даже в ее полуобморочном состоянии, захотелось немедленно броситься к нему, успокоить, утешить, но пока она лихорадочно подыскивала нужные слова, Эдмунд уже повернулся к ней и глаза его были как два пустых бездонных колодца. — Да будет навеки проклята твоя черная душа! Чей это ребенок?

Ее руки бессильно упали вдоль тела.

— Скажи мне, что дочь не моя, ну, скажи же, черт тебя побери! — его голос упал до шепота, но боль оставалась все той же, неугасающей. Но она ничего не могла ответить ему, потому что поклялась не делать этого. Она лишь беспомощно стояла на месте, молчаливая, не вправе подтвердить и не в силах опровергнуть его сомнения. Между тем Эдмунд ожидал слов, и ее молчание лишь растравляло его рану, более глубокую и мучительную, чем та, которая остается от кинжала или меча. Но вид спящей девочки смущал Эдмунда, и он вытолкал Магдален в спальню.

— Скажи мне, что она не моя!

— Я ничего не могу сказать, — прошептала она.

Эдмунд ударил ее по липу, но Магдален понимала, что это еще не самое худшее. Потом он кинул ее на кровать и, зверея от мысли, что другому она дала то, в чем так долго отказывала ему, силой овладел ею, но и это было не самым худшим. Когда его ярость истощилась, излившись страстью, он откатился в сторону, заглушая рыдания подушкой, а она тихо лежала рядом, искренне сострадая ему, но отчетливо понимая, что всякое сочувствие в эти мгновения лишь взорвет его еще больше.

Через несколько минут он вскочил с постели, зашнуровал рейтузы на бедрах и зажег свечу. Желтый, колеблющийся огонек осветил комнату. Вернувшись к постели, он поднял свечу вверх и, не мигая, поглядел в ее серые глаза.

— Ты меня предала, — глухо проговорил он — Но главный предатель Гай де Жерве. Он вероломно спал с моей женой, подарил мне ублюдка, и за это я его убью!

— Боже, Эдмунд, все не так, — сказала она тихо. — Он не совершал вероломства. Он, как и все, полагал, что ты мертв. Если тебе так нужно, излей свой гнев на меня, убей меня, а не его.

— Я убью его! — прервал Эдмунд. — Мы честно сразимся, и один из нас должен будет умереть.

С этими словами он отвернулся.

— Я перестану быть самим собой, если не отомщу ему!

Внезапным движением руки он задернул занавески балдахина, оставляя ее в мягком теплом уединении, и, распахнув дверь, кликнул пажей и оруженосцев.

Магдален лежала, будто мертвая, слушая, как Эдмунд отдает приказания: подготовить лошадей и собраться для отъезда дружине, пажам и оруженосцам. Все должны быть готовы, поскольку им придется скакать день и ночь, чтобы догнать лорда де Жерве, пока он не покинул Франции.

Что предсказала Сумасшедшая Дженнет одиннадцатилетней девочке в то давнишнее февральское утро? — Настанет день, и ты будешь молиться, чтобы все оставалось по-прежнему, и как бы тебе ни было плохо, будешь молить Бога, чтобы ничего не менялось, из страха, что грядущее окажется во сто крат хуже.

И вот она лежит в постели и готова все отдать, чтобы ничего не менялось: чтобы Гай продолжил свой путь в Англию, чтобы Эдмунд остался с ней, чтобы он не узнал мучительной правды о непреднамеренном вероломстве жены и дяди.

Теперь один из них — Гай или Эдмунд — должен умереть от руки другого. Невозможно было представить себе, что Гай кому-то проиграет поединок. Хотя на стороне Эдмунда молодость и ярость, ему будут противостоять опыт и ловкость, не имеющие себе равных. Но Магдален знала, что Гай не способен убить Эдмунда, даже если при этом задета его честь. Он скорее подставит себя под меч чем будет биться с человеком, которого сам взрастил и доверием которого так подло воспользовался.

Любовь и кровь! — точь-в-точь, как предсказывала Сумасшедшая Дженнет. Ее любят двое мужчин, и из-за их страстной любви должна пролиться кровь!

Магдален пошатываясь встала и подошла к окну. Внутренний двор был озарен факелами, взад и вперед сновали вооруженные люди, трубили рожки. Казалось, была не ночь, а день в самом разгаре. Интересно, как эти люди восприняли приказ хозяина срочно собираться и скакать неведомо куда среди ночи? Едва ли кто-то, кроме, может быть, ближайших соратников, рискнет спросить хозяина, зачем такая спешка, да и тем Эдмунд вряд ли что-нибудь ответит. Мост опустился, затрезвонил колокол. Дружина Эдмунда де Бресса вышла в путь, когда ночь была уже на исходе.

Магдален осталась у окна. После внезапно закончившейся суматохи молчаливая пустота двора зияла как дно колодца. Сердце Магдален сжималось, стоило ей представить себе встречу двух мужчин, любящих ее. Одного из них она и сама любила, так глубоко, что невозможно было выразить словами, другой был ей дорог как искренний друг, и она была бы последней преступницей на свете, если бы пожелала ему зла.

Едва заалело на востоке небо из гостевого крыла замка вышел со своими вассалами и слугами улыбающийся Шарль д'Ориак. Для них уже были подготовлены лошади, и гости оставили замок, даже не попрощавшись с хозяйкой. Казалось, Магдален должна была бы почувствовать величайшее облегчение, но ее горе и ужас затмили все.

Шарль д'Ориак уехал в высшей степени довольный собой.

Его план был гениально прост и в полной мере оправдал себя. Он видел обоих рыцарей в бою, и яснее ясного представлял, что Эдмунд для Гая де Жерве не соперник: последнему не составит никакого труда убить в поединке вспыльчивого, импульсивного племянника. И тогда де Боргары оказываются ни при чем и все шито крыто. А пока муж и любовник леди Магдален заняты выяснением отношений, предмет их спора остается в замке без всякого покровительства и совершенно без защиты. Размышляя об этом, Шарль не мог не улыбаться. Первую стадию операции по похищению Магдален он провел безупречно. Теперь начинался второй, решающий этап.

15

Эдмунд гнал лошадей всю ночь, пока звезды не начали таять на небе. Он никому ничего не объяснил, но его лицо было таким замкнутым и неприступным, что никто и не осмелился поинтересоваться, какая нелегкая понесла его вместе с дружиной неизвестно куда и неизвестно зачем. Отряд оказался небольшим: четверо самых верных его вассалов, их пажи и оруженосцы, которые тянули за собой запасных лошадей.

Эдмунд не знал наверняка, успеет ли нагнать Гая раньше, чем тот достигнет Кале, да это и не имело значения: если бы Гай отплыл в Англию, Эдмунд не преминул бы последовать за ним. Эдмунд должен был встретиться с ним лицом к лицу во что бы то ни стало. Он помнил, однако, что Гай не проявлял особой спешки при отъезде, и вероятнее всего, так же не спеша и ехал, останавливаясь в замках гостеприимных баронов и в придорожных монастырях. Так что, если отряд Эдмунда будет скакать день и ночь, то вполне сможет догнать де Жерве.

На рассвете они ненадолго остановились на постоялом дворе в Руа, хозяин которого им сказал, что отряд всадников в серебристо-голубых нарядах действительно проехал мимо двумя днями ранее, без остановки. Сменив измученных лошадей, Эдмунд и его спутники в полдневную жару продолжили свой путь. Все изрядно устали, только лорд де Бресс оставался все таким же неутомимым; он был одержим, и эта одержимость придавала ему силу и поддерживала его выносливость. Преодолеть за день тридцать миль тогда было делом обычным для путешествующего верхом; примерно так, должно быть, и двигались те, когда они проследовали. При том темпе, который задал Эдмунд, меняя на каждой станции загнанных лошадей на свежих, они могли преодолеть путь вдвое больший.

Но уже под вечер лорд де Бресс понял, что не может и дальше гнать своих людей так же, как себя, и они сделали остановку в придорожной таверне. Воины и слуги уснули прямо на земляном полу, завернувшись в дорожные плащи. Эдмунд же, в запыленной одежде с почерневшим лицом и покрасневшими от бессонницы глазами, нетерпеливо мерял шагами и поглядывал на звезды, ожидая, когда они побледнеют и можно будет снова отправиться в путь. Под утро он ненадолго задремал, сидя на скамье и прислонившись к наружной стене таверны, и проснулся от внезапного чувства, будто делает что-то непозволительное, разрешив себе заснуть и забыть о священном долге — защите чести. Пока он не отомщен, он — рыцарь без чести и не имеет права на телесный или душевный покой.

В полдень они узнали, что отрад лорда де Жерве минувшей ночью останавливался в замке одного из местных, аррасеких, баронов. Эдмунд почувствовал что уже наступает на пятки противнику, они прибавили ходу и вечером, выехав на зеленую равнину, начинавшуюся сразу за Бетюном, уже издалека заметили разбитый у реки лагерь, над которым развевался флаг с изображением дракона.

За эти два дня Эдмунд не мог думать ни о чем, кроме как о необходимости как можно скорее догнать человека, подло злоупотребившего его доверием, сделавшего его рогоносцем и оставившего ему на память ребенка-ублюдка. И вот теперь, когда до цели было рукой подать, он остановил коня на гребне холма и в нерешительности посмотрел вниз, на бескрайний луг, на палатки, освещенные светом заходящего солнца. Никто из его спутников не имел представления о причинах, побудивших его к этой сумасшедшей погоне, но сейчас он понимал, что вызов может быть сделан только публично, а как объявить вслух о том, что навсегда уронит его честь в глазах всех этих людей.

Лорд де Жерве, мрачный и подавленный, прогуливался вдоль реки. В вечернем воздухе плыл запах мяса, жарившегося на углях; к лицу липла мошкара, тучами наполнившая влажный воздух. На западе он вдруг заметил группу всадников, но предзакатное солнце било прямо в глаза, и он не мог разглядеть штандарты. «Отряд небольшой. Если только за ним не следует пополнение, — подумал Гай. — Если это мирные путники, придется предложить им ночлег и защиту».

Малоприятная обязанность, если учесть, что его, Гая тяготило сейчас даже общество его собственных рыцарей. На то была причина — та же самая, по которой он не очень-то спешил добраться до Кале; Гай изо всех сил оттягивал мгновение, когда ему придется покинуть берег Франции, оставив страну, где живет любимая им женщина, где растет, ничего не ведая, его единственная дочь.

Он и не предполагал, что способен так страдать, как в последние недели по возвращении Эдмунда, вынужденный держаться в отдалении от Магдален, видеть ее даже меньше, чем в те времена, когда они были всего лишь свойственниками по мужу, а никакими не любовниками. Но тогдашняя простота их общения объяснялась тем, что они все еще чувствовали себя по старой памяти взрослым дядей-опекуном и ребенком. Однако, как выяснилось, такие отношения между зрелым мужчиной и юной, цветущей, страстной женщиной продолжаться долго не могли. Так думал Гай, но на самом деле Магдален любила его всю жизнь — когда была ребенком. Когда повзрослела, даже тогда, когда вышла замуж.

Гай обернулся к группе всадников, спустившихся с холма и приближавшихся к лагерю, но продолжал думать о своем. Надо бы ему по возвращении в Англию не мешкая просить у герцогини Констанцы руки леди Мод Уазефорд, если, конечно, та за это время не выскочила замуж за кого-нибудь другого. Эта унылая, вялая, рыхлая матрона родит ему ребенка-наследника, и тогда-то он наверняка сумеет вычеркнуть из памяти эту живость нрава и неукротимость чувственности, алость губ и озорство широко распахнутых серых глаз, эти соболиные волосы, струящиеся по плечам и падающие на белые круглые коленки, а еще он забудет ребенка с такими же серыми глазками, забудет эти пухлые кулачки в ямочках, которые так умильно держали его палец.

Гай мельком взглянул на приближавшихся всадников, и теперь отчетливо увидел штандарт де Брессов; почти тут же затрубил рог, возвещая о приближении отряда. Во главе маленького воинства скакал Эдмунд в черно-золотом плаще поверх доспехов, держа руку на рукояти меча, и было что-то юношески-надменное в его посадке, какая-то отчаянная решимость, стремление разрубить узел, невзирая на доводы за и против, невзирая на правых и виноватых.

Гаю сразу же стало ясно, для чего здесь молодой хозяин замка де Бресс, и хотя он не представлял, каким образом тот оказался посвященным в тайну, заставившую его проделать этот невероятный марш-бросок, первая мысль Гая была в том, как предотвратить его порыв отомстить немедленно, не сходя с места, и тем самым тяжкие, а может быть, и необратимые последствия такого опрометчивого поступка.

Герольд в лагере протрубил ответный сигнал, и отряд де Бресса подъехал к реке, туда, где расположилась дружина де Жерве; здесь уже успели распознать неожиданных гостей — конюшие и слуги немедленно бросились к вновь прибывшим, чтобы помочь им спешиться и поднести приветственные кубки вина.

Гай быстро зашагал по направлению к гостям. Соскочив с лошади, Эдмунд стоял, выискивая глазами Гая. Тот уже издалека заметил, как взмылены лошади, какой растрепанный и измученный вид у спутников Эдмунда, как покраснели от усталости и бессонницы глаза племянника, и стальное хладнокровие, как всегда перед битвой, вернулось к Гаю. Это было самое важное сражение в его жизни, и это сражение надо было выиграть во что бы то ни стало; ради Эдмунда, ради Магдален, ради маленькой Авроры. Он ощутил ровное спокойное биение сердца, расслабленность мускулов и нервов — так и должно быть в ожидании момента, когда потребуется величайшее напряжение всех сил.

— Добрый вечер, Эдмунд, — сказал он, вступая в круг.

Эдмунд повернулся, и они оказались лицом к лицу. Глаза де Бресса оставались мертвыми на синевато-багровом лице, губы сжались в тонкую линию. Он ничего не ответил, лишь пальцы с силой мяли латную рукавицу. Рыцари и слуги во все глаза смотрели на них, пытаясь уловить суть происходящего.

— Нет! — прозвенел в полной тишине голос Гая. Сказано это было так, что пальцы Эдмунда, теребящие рукавицу, на мгновение замерли. Но только на мгновение — тряхнув головой, словно сбрасывая оцепенение, он снова сжал ее в руке.

— Я сказал нет! — и прозвенел властный голос. Зрачки Эдмунда сузились, и словно пелена упала с его глаз: он увидел человека, голосу которого с детства привык повиноваться, доверяя ему больше, чем себе самому.

— Не будь идиотом, парень! — все с тем же напором произнес Гай. — Иди за мной!

И не дожидаясь ответа, Гай развернулся и вышел из заколдованного круга, образованного застывшими в изумлении зрителями, и пошел вниз, к реке.

Эдмунд еще минуту колебался. Бросать перчатку в спину уходящему противнику — это не слишком-то по-рыцарски. Он посмотрел вокруг, и в глазах своих людей прочитал страх и растерянность. Ведь брошенная на землю перчатка означала, что все мосты сожжены. Но разве не этого он хотел?

Срывая на ходу перчатку, он почти побежал за Гаем де Жерве, который широким, уверенным шагом шел к реке: эта походка, эта смелая посадка золотоволосой головы, эта могучая спина — все это было так знакомо с детства! Рядом с Гаем юный Эдмунд де Бресс чувствовал себя защищенным и уверенным.

Только отойдя достаточно далеко, туда, откуда их никто не мог слышать, Гай остановился и обернулся, поджидая Эдмунда. Эдмунд запыхался, и догнав де Жерве, все же швырнул к его ногам украшенную серебром перчатку.

Гай спокойно произнес:

— Ты уронил перчатку, Эдмунд.

И развернувшись, снова пошел дальше, словно бы не понимая того, что ему сделан вызов.

Эдмунд же продолжал стоять на месте.

— Ты поступил подло по отношению ко мне, — крикнул он, и голос его ясно прозвучал в тихом вечернем воздухе.

Гай остановился. Не оборачиваясь, он сказал:

— Подбери перчатку, Эдмунд.

— Ты отказываешься принять мой вызов?

Это было невероятно. Это было полным нарушением законов рыцарства. По-прежнему, стоя спиной к Эдмунду, Гай тихо, но внятно произнес:

— Когда ты выслушаешь то, что я хочу тебе сказать, можешь бросить мне вызов, если не изменишь своего решения, и тогда он будет принят. Но сейчас подними свою оброненную перчатку.

Совсем сбитый с толку тем, что противник отказывается от поединка, немедленно не хватается за меч для разрешения спора, Эдмунд нерешительно поднял перчатку.

Только теперь Гай обернулся, и с глубоким сочувствием и тоской посмотрел на молодого человека, ошеломленного, пребывающего в смятении, измученного страданием. Но Гай не позволил голосу дрогнуть и хоть единым движением выразить свое отношение.

— Ты слишком утомлен, чтобы спокойно выслушать меня, не выкидывая никаких глупостей. Ты и твои спутники нуждаются в ужине и отдыхе. Утром обо всем поговорим.

— Я не приму хлеб с твоего стола, — судорожно сглотнув, сказал Эдмунд. — Ты сделал меня рогоносцем.

Гай устало покачал головой.

— Ты ничего не выиграешь от своей поспешности, Эдмунд. Поешь, выспись, а завтра можешь звать жену блудницей, меня — тоже кем угодно, но завтра, а не сейчас. Понятно?

И снова в Эдмунде взяла верх сила привычки. Послушно повернувшись, он вслед за Гаем побрел назад к лагерю. Его спутники вместе с людьми де Жерве тем временем уже расположились за длинным столом, установленным под деревьями, чтобы дать отдых усталому телу и пропустить стаканчик-другой вина. Отправляясь в дорогу, хозяин ни слова им не сказал, и никто не знал, зачем они пустились в погоню, да и сейчас знали не больше. Одно им стало ясно, — когда они увидели Гая и Эдмунда, идущими рядом, — сегодня вечером драки и крови не будет. Та неистовость, которая поддерживала их господина в седле и гнала его все вперед и вперед, куда-то исчезла, но на место ей пришла горечь и печаль спутницы сердечных ран, и это было очевидно для всех.

Гай с безупречной учтивостью пригласил Эдмунда за стол, а затем сразу же с небрежной легкостью вступил в беседу с присутствовавшими за столом рыцарями, однако ни на секунду не выпуская из поля зрения племянника; Эдмунд сидел молчаливый и подавленный. От одного из его рыцарей Гай случайно узнал, что после отъезда сьёра де Жерве остался кто-то из гостей, принимавших участие в турнире. Де Жерве не стал развивать эту тему, но внутренне насторожился.

После ужина он провел гостей к палаткам справа:

— Прошу чувствовать себя как дома, господа. Вы, я полагаю, нуждаетесь в отдыхе, и эти палатки полностью в вашем распоряжении.

Затем он вернулся к столу, и, оставшись там один, потягивал вино, наблюдал за мотыльками, летящими на огонь свечи, и размышлял. Выходит, Магдален нарушила клятву? Или за всем этим снова стоит Шарль д'Ориак, а стало быть, и клан де Боргаров?

Не сумей он убедить Эдмунда забрать назад свой вызов, ему бы пришлось по долгу чести поднять перчатку, и тогда… По тому же долгу чести он не смог бы поднять меч на человека, которому, как полагал, причинил зло, а значит, должен был подставить под копье или меч себя. Но разве такое возможно? Разве не обладает он тем чувством самосохранения и привычкой до конца бороться за свою жизнь, которые стали его второй натурой? Неужели он смог бы подавить их, то есть добровольно лишить себя жизни, совершить тягчайший грех, за который в мире ином точно не приходится ждать прощения?

Глядя на пламя свечи, он словно бы увидел адский огонь, в котором предстоит гореть грешнику до скончания веков и содрогнулся. Страх неописуемых вечных мук овладел им. Боль этого бренного мира по крайней мере имеет свой предел, и измученная душа, лишившись своей несовершенной оболочки, находит покой в жизни иной. Пока человек живет, он имеет возможность искупить грехи: он может уйти в монастырь, наложить на себя епитимью, но, если он станет самоубийцей, все пути к искуплению будут отрезаны, а он осужден на вечное проклятье.

Но Гай не смог бы жить и с кровью Эдмунда на руках. Этой ночью Гай не сомкнул глаз.

Явилась заря, чистая и непорочная. С того берега вошла в воду цапля. Из палатки появился Эдмунд де Бресс. Он был свеж, подтянут, и в первое мгновение мог показаться беззаботным и беспечным молодым человеком. Увидев, что Гай де Жерве все еще сидит на скамейке под деревьями в той же позе, в которой он его вчера оставил, Эдмунд секунду стоял в раздумье, затем прошел к реке, ополоснул лицо водой и снова вернулся к скамье под ивами. Паж Гая, только что продравший глаза, немедленно принес к столу две кружки эля и каравай пшеничного хлеба.

Парнишка смотрел на господ исподлобья, как будто ощущая всю странность ситуации, ту угрожающую напряженность, которая неожиданно возникла в отношениях этих двух людей, хотя внешне они вели себя более чем обыкновенно, только его милорд почему-то так и не прилег за всю ночь, и, сейчас, в ярком утреннем свете, выглядел посеревшим и постаревшим.

— Иди, Стефан, — приказал Гай. — Через полчаса принеси мне в палатку воды.

Налив стакан эля, он протянул его Эдмунду.

— Угощайся. Поешь и пойдем прогуляемся, поскольку разговор не для чужих ушей.

Эдмунд молча подчинился, тем самым признавая, что роль дирижера, как всегда, принадлежит Гаю; отдохнув за ночь, молодой человек выглядел гораздо более спокойным, но ничуть не менее решительным.

Они пошли от лагеря берегом реки, и когда стало очевидно, что их никто не услышит, Эдмунд с тем же гневом, что и вчера, но уже без истеричности заговорил:

— Ты оскорбил меня. Ты сделал из моей жены шлюшку, она понесла от тебя и родила незаконнорожденного ублюдка. Что, скажешь, это не так?

Гай покачал головой.

— Я могу спорить со словами, которые ты употребил, но не с фактами, — он услышал, как захрипел при этих словах Эдмунд, и тихо продолжил: — Тебе об этом сказала Магдален?

Какое это имеет значение? Да, кажется Эдмунд остановился, во всех ужасающих подробностях вспомнив сцену объяснения. Магдален ничего не говорила ему. Он вновь видел ее, сидящую, с бессильно оброненными вдоль тела руками, когда он швырнул ей в лицо обвинения. Нет, она ни о чем не говорила ему. Медленно покачав головой, он сказал: — Она не говорила ни о чем, но и не отрицала.

— Тогда кто же?

«А в самом деле, кто? — подумал Эдмунд. — Никто конкретно. Только намеки, двусмысленные замечания, и как-то само по себе вызрело и прорвалось, как нарыв, это страшное подозрение».

— Никто. И какое это имеет значение? — его гнев вспыхнул с новой силой. — Ты же не собираешься утверждать, что ты не.

— Эдмунд, это важно, — снова прервал его Гай. — Какую роль сыграл во всем этом Шарль д'Ориак?

Эдмунд затих.

— Ведь он сыграл в этом какую-то роль?

Юноша кивнул.

— Кажется, ему известно, что ты и ребенок. Он говорил мне разные вещи, которые навели меня на мысль. Но разве это имеет какое-нибудь значение? — закричал он снова.

— Может быть, и не столь большое, — тихо вымолвил Гай — Просто надо отдать должное его уму. Согласись, что он великолепный стратег Он нашел блестящий способ убрать тебя со своего пути руками близких тебе людей.

Эдмунд ошеломленно уставился на де Жерве.

— Убрать? Меня? Как?

— Насколько я понимаю, де Боргары, по-видимому, решили, что я именно тот человек, который сумеет прикончить тебя в благородном поединке, где каждый из нас будет защищать свою честь. — Голос Гая был сух и горяч, как ветер пустыни. — Тебе предназначалась смерть от моей руки, а они бы были здесь ни при чем. Затем им оставалось только убрать со своего пути Магдален, и лен де Брессов сам упал бы им в руки, а заодно — и французскому королю. То-то была бы радость Карлу Французскому — отомстить Ланкастеру, да не как-нибудь, а с помощью его собственной дочери!

— Отомстить Ланкастеру?

— Мне кажется, тебе пора знать, в чем суть дела. Это секрет Джона Гонтского, который он предпочитал скрывать от тебя. Пойдем, прогуляемся еще немного.

Эдмунд шел, слушая мрачную историю о той далекой ночи в Каркассонской крепости, историю любви и измены, историю смерти и рождения. Он впервые услышал о матери Магдален, о сетях, которые Изольда де Боргар расставляла мужчинам, обрекая их на смерть в угоду своему семейству, и, несмотря на сдержанный тон рассказа и умеренность выражений, Эдмунд не мог не уловить сходства ситуаций.

— Магдален обладает той же дьявольской силой, — сказал он. Гай покачал головой.

— Она невинна и чиста душой, Эдмунд. Семейство де Боргаров, вероятно, не прочь использовать ее обольстительную силу для нашей погибели, но сама Магдален не виновата ни в чем.

— Она предала меня.

Гай ничего не ответил. И что можно было ответить?

— А ты… ты взял то, что принадлежало мне. Я любил… и люблю ее. — Теперь, когда Эдмунд понял все коварство д'Ориака, мука его притупилась и ярость ослабела.

— Тебя не было на этом свете, — тихо произнес Гай. — Ты был мертв, и я первый поверил этому, потому что лично руководил розысками в ту ночь. И я тоже любил… люблю ее, Эдмунд. Но клянусь, будь у меня хоть капля сомнения в том, что ты умер, я бы скорее отрубил себе руку, чем позволил бы злоупотребить твоим доверием. Я уезжаю отсюда. Вряд ли мы скоро встретимся вновь. Вы оба молоды, у вас впереди вся жизнь и вся любовь. Не дайте же де Боргарам лишить вас всего этого.

Последние слова были сказаны с суровой безнадежностью. Эдмунд огляделся и словно впервые увидел нежно-голубое утреннее небо, полосу тумана над рекой, стаю кроншнепов, взлетающую над камышами, болотные ноготки и желтые лютики в траве под ногами. Вокруг все дышало покоем, и он невольно вспомнил длинные мучительные месяцы, когда он боролся за жизнь.

— Что же случилось с моим ребенком? Перед самым покушением Магдален сообщила, что ждет от меня ребенка.

— В море мы попали в ужасный шторм, и у нее произошел выкидыш.

— И тут же она забеременела от тебя? — в его голосе звучала невероятная горечь. — Забеременела и сделала вид, что это мой ребенок?

— Тогда это казалось единственно разумным выходом, — с трудом проговорил Гай. — Но я не собираюсь, Эдмунд, заставлять тебя признать моего ребенка своим. Если ты согласишься, я заберу Аврору с собой, а вы с Магдален все начнете заново.

Голос Эдмунда зазвенел от боли.

— Магдален скорее умрет, чем отдаст девочку.

— Думаю, она пойдет на это, если ее об этом попросишь ты, — сказал Гай. — Она поймет, что ты все равно не сможешь любить этого ребенка, как своего собственного.

Эдмунд вспомнил Магдален, Аврору, он как будто увидел, как жена сидит у окна, склонившись к колыбели, смотрит на дитя с нежной улыбкой и лаской в глазах.

— Я не смогу попросить ее об этом.

Словно гора свалилась с плеч Гая. Он сам никогда не смог бы потребовать ребенка у Магдален.

— Возвращайся к жене, — ласково сказал он.

— Она не любит меня, — лицо Эдмунда исказилось от жалости к самому себе. — Она любит тебя.

— Она всегда любила меня, — попытался объяснить ему Гай как можно спокойнее. — С детских лет. И впервые призналась в этом вскоре после смерти Гвендолин, как раз накануне вашей свадьбы. Тогда я не придал этому значения, решив, что все это — фантазии ребенка. Но она ведь из рода Плантагенетов, Эдмунд, и как все они — страстная и неистовая в страсти, не умеющая любить просто. Теперь тебе предстоит научить ее отвечать на твою любовь.

— Но она никогда не сможет забыть тебя.

— Изредка мой образ будет всплывать в ее памяти, но скоро она родит от тебя детей, а поскольку она будет любить их, то полюбит и их отца. Ваша любовь — дело ваших рук.

Каждое его слово давалось Гаю с трудом, но он был искренен, ему надо было убедить Эдмунда. Верил ли он сам в то, что уйдет из памяти Магдален, и хотел ли этого?

Нет, не хотел и не верил. Но знал, что его слова нужны Эдмунду.

— Возвращайся к жене, — повторил он еще раз. — Ты оставил ее одну в тот момент, когда она больше всего нуждается в защите.

— Она думает, что ты один в состоянии защитить ее, — с горечью сказал Эдмунд.

— Поэтому тебе нужно убедить ее в обратном! — Гай произнес это нетерпеливо и резко.

Эдмунд покраснел.

— Ты показал себя молодцом во многих ситуациях, Эдмунд, — голос Гая опять зазвучал ласково. — Ты был на высоте и в рыцарских состязаниях, и в кровопролитных сражениях. Никто не осмелится отрицать твою безусловную храбрость и способность защитить любого, кто бы к тебе ни обратился за помощью. И если твоя жена не до конца в этом уверена, твоя задача — убедить ее.

— Кажется, у меня впереди множество интересных дел, — усмехнулся Эдмунд, и душа Гая оттаяла, ибо полушутливые слова и неловкая улыбка племянника свидетельствовали о том, что он, де Жерве, выиграл эту битву — тяжелейшее сражение в своей жизни.

— Теперь поезжай, — хлопнул он юношу по плечу. — Лошади за ночь отдохнули, а тебе придется гнать точно так же, как на пути сюда.

Цель будет другая, — потупился Эдмунд.

Гай медленно опустился на колени, примяв ноготки и маргаритки в траве.

— Я прошу у тебя прощения за невольно причиненное зло, Эдмунд. И верь мне — оно было неумышленным.

— О нет! — Эдмунд бросился, чтобы поднять дядю с колен; в этот момент он был абсолютно уверен, что Гай де Жерве причинил ему вред невольно. В глубине души он всегда знал это.

— Я верю, верю, и если что-то надо прощать, то я сделаю это от чистого сердца.

— И ты должен простить Магдален, — сказал Гай.

— Я люблю ее и как же я могу поступить иначе? — Эдмунд протянул Гаю руку и поднял его с земли. — Я сделаю так, что она полюбит меня.

Гай печально кивнул.

— Возвращайся в лагерь. Мне нужно немного побыть одному.

Эдмунд ушел Гай смотрел ему вслед, и по широко расправленным плечам юноши понял, что в парня вернулись жизнь и надежды, зато его собственная боль стала вдвое тяжелее. Словно бремя, сброшенное с себя Эдмундом, теперь легло на его, Гая, плечи. «Ну, что ж, — подумал он, — это и есть моя епитимья!»

Долго он бродил берегом реки; его не тяготит больше груз обмана и он был уверен, что Эдмунд и Магдален смогут начать жизнь заново, не замутняя своих отношений подозрениями и угрызениями совести. У Эдмунда слишком щедрая и бескорыстная душа, чтобы мстить ребенку только за то, что тот рожден от другого. А Магдален… Магдален уважает и ценит мужа, она сострадательна и отзывчива от природы. Она пойдет ему навстречу, и со временем сочувствие перерастет в привязанность, у них появятся дети и…

Что будет дальше, он не решался думать, хотя полагал, что самобичевание пошло бы на пользу его душе. Надо было возвращаться в лагерь, чтобы отправить Эдмунда к жене, самому пора начинать налаживать собственную жизнь. Ему есть чем заняться в Англии, и кто знает, может быть, так он сможет найти успокоение?

Вернувшись в лагерь, Гай объявил, что они останутся здесь до обеда, а потом отправятся в путь. К этому времени люди и лошади де Бресса успеют хорошенько отдохнуть и в состоянии будут выдержать обратную дорогу.

Если кто-то и строил догадки о причинах внезапной погони за отрядом лорда де Жерве, то теперь окончательно запутался и отказался от намерения разобраться в сути происходящего. За обедом все окончательно утвердились во мнении, что между лордами царит согласие, а значит, перчатка не была брошена и никакой ссоры не было.

Жаркое было отменным, вино лилось рекой, густые ивы давали прохладную тень, день был солнечным и теплым, так что если и накатывала на глаза лорда де Жерве грусть, то дело было вовсе не в его госте.

Неожиданно один из часовых, выставленных для охраны лагеря, дал сигнал тревоги. Оказалось, в их сторону несется какой-то всадник.

Гай, заслонив глаза от солнца, вгляделся в фигуру на коне и сразу же признал Оливье. Тот мчался на взмыленном жеребце, ссутулясь и трясясь, как куль с мукой. Самые страшные опасения завладели Гаем — только чрезвычайная опасность, нависшая над Магдален, могла толкнуть Оливье на такой сумасбродный и отчаянный поступок.

— Это еще кто такой? — осведомился Эдмунд, подойдя к Гаю, с кубком вина в руке.

— Мой слуга Оливье, — коротко пояснил Гай, — Я поручал ему… И тут же замолк вовремя, сообразив, как неуместно говорить мужу Магдален о том, что он оставил человека, который должен охранять леди де Бресс.

— Он у меня вроде шпиона, — нашелся Гай. — Я поручил ему следить за всеми действиями д'Ориака и Боргаров и при необходимости сообщать мне.

— Стало быть, у него плохие вести?

— Боюсь, что да, — в голосе Гая Эдмунд услышал неприкрытое беспокойство.

Гай быстро зашагал по притоптанному лошадьми лугу, навстречу приближавшемуся всаднику, Эдмунд почти бежал за ним.

Оливье все прекрасно знали, и потому он беспрепятственно въехал в лагерь. Соскочив с коня, он кинул поводья конюху и, потирая спину, встал перед господином. На лице его было написано крайнее недовольство.

— Отвратительный способ передвижения, милорд, особенно когда надо проскакать почти сотню миль за сутки.

— Особенно, если ты терпеть не можешь верховой езды, — в тон слуге ответил Гай, словно Оливье привез ему не плохие вести, а какие-то пустяковые сообщения. — Итак, леди Магдален?..

— Похищена, милорд, — Оливье разогнулся, и лицо его искривилось от боли.

— Похищена? Силы небесные, что ты несешь, парень? — Эдмунд, испуганный не на шутку, вышел вперед.

— Дай ему прийти в себя, — Гай отодвинул племянника. — Он не для того скакал в такую даль, как сумасшедший, чтобы не ответить на все наши вопросы.

Де Жерве жестом подозвал пажа.

— Налей вина и поставь блюдо с едой на стол. Пойдем, Оливье, тебе нужно подкрепиться и немного отдышаться.

— С вашего позволения, я не стану рассиживаться, милорд, — произнес Оливье, с минуту изучая глазами кубок с вином, а затем все-таки жадно опрокидывая его. Переведя дух, он сказал:

— Позапрошлой ночью в городе ударили в набат. Гарнизон немедленно собрался и вышел на помощь горожанам. Сразу же после этого замок был осажден целой армией.

— Армией? Французы нарушили перемирие? — Гай снова наполнил кубок, в голосе его звучало сомнение.

— Не французы, а бандиты, милорд, — Оливье осушил второй кубок. — Шайка того самого рыцаря-бастарда Кортни Дюрана.

— Дюрана?

Кортни Дюран был английским рыцарем-наемником. Его банда из бесчинствующих рыцарей служила любому, кто больше заплатит, и отличалась особой жестокостью и неразборчивостью в средствах. Они наводили ужас на все соседние страны, проходя, как смерч, от Швейцарских Альп до Неаполя, от Парижа до Рима.

— Кортни Дюран похитил мою жену? — Эдмунд стал белее полотна. — Но как он сумел проникнуть за стены замка Бресс?

— Замок остался без гарнизона, милорд, — еще раз объяснил Оливье, стряхивая с губ крошки сладкого пирога. — Пока наши сражались в городе, сотни три тяжеловооруженных всадников, копьеносцев и лучников осадили замок. Они пробили стены бомбардами, огненными стрелами подожгли донжон. Леди Магдален оказалась такой смелой. Она сама командовала оставшимися стрелками! Бандиты порядочно не досчитались после боя, но очень уж их было много! А разбойники в это время ворвались и в город.

Лицо Оливье исказилось судорогой ненависти.

— Они грабили город. Такие вопли оттуда неслись! И дымом все заволокло…

Оливье торопливо налил себе еще вина. Побелевший Эдмунд, схватившись за голову, осыпал себя проклятиями за то, что не оказался на месте, чтобы защитить замок, вассалов и жену.

— Продолжай, Оливье, — лицо Гая оставалось невозмутимым.

— В общем, как я сказал, леди Магдален сделала все, что могла, но в конце концов ей пришлось выбирать; или сдаваться, или сражаться, но сил уже больше не было. Она знает правила войны: если замок сдается, его обитатели могут рассчитывать на снисхождение. Если нет…

Все трое вздрогнули, прекрасно понимая, что можно было ждать в таком случае.

— Разбойники потребовали всего-навсего чтобы хозяйка замка вместе с ребенком пошла с ними. Леди Магдален согласилась, за это они обещали, что никого не тронут и сразу же уйдут.

— И выполнили свое обещание?

— Да, милорд. Они были очень любезны и вели себя вовсе не как грабители! — Оливье прополоскал рот вином и сплюнул. — Черт бы побрал этих ублюдков! Если бы вы видели, милорды, город после их ухода, вы бы сумели оценить их любезность!

Он вытер рот тыльной стороной ладони и добавил:

— Миледи такая храбрая!

Гай покачал головой, не выразив удивления.

— Она же из рода Плантагенетов.

— Они взяли ее, чтобы получить выкуп? — спросил Эдмунд тоном человека, пытающегося разобраться в непонятном для него вопросе.

— За всем этим видна рука де Боргаров, — нетерпеливо пояснил Гай. — Они не поскупились, чтобы нанять бандитов и на этот раз добиться своего. О выкупе и речи не идет, хотя тебе и всем остальным должно казаться, что ради этого все и предпринималось. Как тебе удалось ускользнуть от них, Оливье?

— Через подземный ход, — агент Гая пожал плечами, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — А вы как в воду глядели, милорд: они отвезли леди и ребенка не куда-нибудь, а в Каркассон.

— Ты слышал это от них?

— Да, милорд. Я подслушивал их разговоры, пока все не разузнал, а потом помчался к вам.

— Да, конечно, ты не бросаешь дела неоконченными, — Гай, несмотря на свою тревогу, не мог не улыбнуться, выражая слуге свою признательность. — Я не сомневался в тебе, мой друг.

— Мы должны догнать их, — задыхаясь, выкрикнул Эдмунд. — Немедленно!

— Да, — согласился Гай. — Должны и сделаем это. Но сначала надо составить план действий. Не продумав наперед каждый наш шаг, мы ничего не добьемся. Нам нужно четко понять, чего они хотят и поступать в соответствии с этим. Она в руках де Боргаров, Эдмунд, а от них можно ожидать чего угодно.

Ни единым словом Гай не выдал своего панического страха за любимую женщину. Магдален находилась в руках Шарля д'Ориака! В том, что именно он организовал похищение, Гай не сомневался.

16

Стрела, пущенная из арбалета, с глухим стуком вонзилась в цель. Душераздирающий крик потряс воздух, — трудно было поверить, что это кричит человек. Но боль, причиняемая этими большими арбалетными стрелами, страшным оружием, перед которым обычный лук кажется детской игрушкой, была невыносимой. И все же еще страшнее покрытая шипами булава и двусторонняя, чем-то похожая на топор мясника алебарда, которую занес над ней некто, закованный в латы, с лицом, закрытым забралом. Она открыла рот, чтобы закричать во весь голос, но не сумела издать ни звука…

Магдален проснулась в холодном поту, потрясенная только что мучившим ее кошмаром. В который раз она просыпалась от этого ужасного сна, который всего два дня назад был реальностью. Она лежала на соломенной постели, и солома зашуршала, как только Магдален пошевелилась, чтобы натянуть одеяло до подбородка. Затем она снова легла, глядя сквозь темноту на парусиновую крышу своей крохотной палатки. Из-за тонких стен доносились пьяные, буйные возгласы и крики, иногда они нестройно сливались в песню, потом распадались, и начиналась перебранка. Затем она услышала снаружи женский крик и вздрогнула. Два дня подряд, с восхода до заката, кричали женщины из городка Бресс, умоляя пощадить их.

Рядом мирно посапывала Аврора, не обращая внимания на шум и не подозревая об опасности, угрожавшей им обеим. Магдален про себя надеялась, что их взяли в плен ради выкупа — в этом случае можно было не бояться за свою собственную жизнь и жизнь девочки. Но хотя она вновь и вновь приходила к этому выводу, буйные крики с той стороны палатки каждый раз заставляли ее вздрагивать, и сердце ей подсказывало, что все гораздо опаснее, чем она хотела убедить себя.

Отбросив в сторону одеяло, она встала на колени и поползла к выходу из палатки. Лагерь был освещен огнем жаровен и пламенем смоляных факелов. Справа от палатки зашуршали чьи-то ноги в башмаках, и она невольно нырнула назад, но затем вновь осторожно выглянула. В тени, отбрасываемой палаткой, спиной к Магдален стоял вооруженный копейщик. Что-то в его осанке подсказало ей, что он здесь не для того, чтобы прохлаждаться, а с вполне определенной целью.

Как бы почувствовав, что за ним наблюдают, человек обернулся, и глаза его равнодушно остановились на лице Магдален, белеющем в проеме шатра. Затем он вновь отвернулся и продолжал стоять, широко расставив ноги и держа в руке копье.

«Часовой, — сообразила Магдален. — Стережет, чтобы я не вышла или не вошел кто-то посторонний. Как бы то ни было, кто-то явно озабочен моей безопасностью» И она немного успокоилась.

Скрестив ноги, Магдален уселась на соломе сна не осталось ни в одном глазу. В сотый раз она мучительно раздумывала над тем, могла ли она что-то предпринять, чтобы избежать плена и спасти жизнь своих подданных. Набат зазвенел в ночи за час до рассвета, и гарнизон выехал из крепости — точь-в-точь, как тогда, когда во главе воинов стоял Гай де Жерве. Памятуя о том случае, Магдален не особо задумывалась о том, как разворачивается ход боевых действий вне замка, она просто занялась приготовлениями к возвращению воинов и была рада возможности отвлечься и не думать о страшной сцене, разыгравшейся между нею и Эдмундом днем раньше. Но вскоре после ухода воинов замок осадила более многочисленная и вооруженная пушками волна нападавших. Потом к ним присоединились те, которые прошли по городу, как нож по маслу. С озаренных пожаром улиц неслись ужасающие крики раненых и насилуемых.

Она знала, что требуется от нее в такой ситуации, и как хозяйка замка возглавила оборону. Она стояла на крепостной стене, а вокруг нее падали пронзенные арбалетными стрелами защитники замка. На ней же не было ни доспехов, ни хотя бы кольчуги. Из-за рва летели стрелы с привязанной горящей паклей, и вскоре все дворовые постройки оказались охвачены пламенем и огонь перекинулся на стены, в то время как ядра, выпускаемые из бомбард, сотрясли их. Звук пушечного выстрела запомнился Магдален особенно отчетливо… то мгновение, когда ядро сотрясло стену, и в ней появился первый пролом. Вооруженные разбойники просочились на плац, и закованные в латы здоровяки, вооруженные топорами и булавами, начали крушить все на своем пути. Тогда-то, осознав свою неспособность предотвратить резню, Магдален приказала герольду трубить сигнал о переговорах…

Снаружи палатки послышались шаги, и душа Магдален ушла в пятки. Кто-то отодвинул полог палатки.

— Часовому показалось, что вам что-то нужно.

Это был главарь банды, англичанин, продиктовавший ей два дня назад условия капитуляции, — могучий человек с седеющей бородой и длинными, до плеч волосами, с глазами, в которых не было и намека на честь и достоинство, и отвратительной ухмылкой, никогда не сходящей с его лица. Сейчас его голос звучал мирно, и вообще с того самого момента, как она оказалась пленницей, он держался по отношению к ней на редкость предупредительно.

Нырнув в тесное пространство палатки, англичанин бесцеремонно уселся на край соломенной постели.

— Вам не стоит показываться на людях, по крайней мере до утра, — он сложил руки на груди и с неприкрытым вожделением глядел на нее. — Пока этот народ пьян, мое слово не значит ничего или почти ничего. Что поделаешь — пьяницы!

— И кровопийцы, — холодно добавила она. — Неужели они не насытились насилием и убийствами в Брессе?

Он засмеялся.

— Аппетит приходит во время еды, леди.

Магдален сразу ощутила, что означает его взгляд. Это выражение она видела на лицах многих мужчин и раньше: и тех, кто ее любил, и тех, кто просто желал ее, а потому еще плотнее закуталась в плащ.

Наклонившись, он приподнял пальцем ее подбородок. Она подалась назад, но там была стенка палатки, поэтому Магдален напряженно застыла, выдерживая его взгляд. Снова засмеявшись, он приложил палец к ее губам. Она тут же отдернула голову.

— Вам хочется перещеголять своих людей?

— Почему бы и нет? — спросил он довольно миролюбиво. — В вас есть что-то невыразимо притягательное, милочка. Одарите меня хотя бы капелькой вашей нежности, и я не поскуплюсь на благодарность.

— Освободите меня? — выпалила она.

— Нет, только не это. Боюсь, это не в моей власти.

Прежде чем она успела полюбопытствовать о причинах того, почему ее освобождение выходит за пределы его возможностей, разбойник ухватил ее подбородок пальцами и прижался жарким ртом к ее губам.

Она лягнула его коленкой в живот, но не со всей силы, боясь вызвать его гнев. Однако он на несколько секунд задохнулся, а придя в себя, неожиданно оставил пленницу.

— Думаю, вы не собираетесь насиловать дочь Джона Гонтского? — бросила она ему в лицо, неожиданно избавившись от страха.

Он снова сел у входа и засмеялся.

— Что мне Ланкастер? Или его дочь? Надо мной нет сеньоров, и я не признаю ничьих законов, кроме тех, которые устанавливаю сам. — Он смотрел на нее с минуту, но Магдален показалось, что это длилось целую вечность. Затем покачал головой. — Но я сдержу слово перед человеком, который мне платит, ибо пока что я его должник. Как не жаль, но едва ли сьёр д'Ориак согласится рассматривать вас как часть моего жалованья, а с такими людьми, как де Боргары, шутки плохи.

— Сьёр д'Ориак? — В ее глазах застыл ужас. — Меня взяли в плен не для того, чтобы потребовать выкуп?

— По крайней мере, я этого делать не собираюсь, леди, — он пожал плечами, и дубовые листья, вытканные на его плаще, затрепетали, как от ветра. Мне заплатили, чтобы я похитил вас из замка Бресс и доставил вместе с ребенком в Каркассонскую крепость… целой и невредимой.

Он покачал головой и рассмеялся.

— Так что, поскольку вы не желаете сами сыграть со мной в эту игру, мне придется оставить вас: добиваясь вашего расположения силой я неровен час нанесу вам какие-нибудь повреждения, а к чему мне неприятности?

Он вынырнул из палатки, но прежде, чем задернуть полог, произнес с усмешкой:

— Спокойной ночи, леди. Поскольку я жажду получить жалованье за свою работу не меньше, чем вы — сохранить вашу честь, мне придется удвоить число дозорных возле палатки. Им будет приказано следить за вашей безопасностью и пресекать любую вашу попытку выйти из палатки без разрешения.

Но Магдален уже ничего не слышала. Охваченная диким ужасом, она казалась себе пленницей, оступившейся и летящей в пропасть. Ничего худшего нельзя было себе и вообразить: она в руках кузена, и нет никакой надежды на защиту или вызволение, поскольку никому не известно, где она. А на дороге в Кале ее любимый и ее муж, возможно, бьются сейчас в кровавой схватке! Слезы полились из глаз несчастной девушки.

Но через минуту Магдален уже подняла голову. Она не может сидеть сложа руки, надо обратиться лицом к угрозе, увидеть ее воочию и тогда, может быть, найдется выход! На нее упала зловещая тень д'Ориака, но это еще не конец. Она снова вытянулась на соломе, прижала к груди спящего ребенка и поплотнее закуталась в одеяло.

Итак, за всем происшедшим стоит кузен. Именно он выдал ее Эдмунду, чтобы тот в отчаянии бросился в погоню за соперником, оставив замок, жену и ребенка на произвол судьбы, навстречу верной смерти. Теперь, когда представительница рода Ланкастеров исчезла, а ее супруг, согласно замыслу, обречен пасть от руки Гая де Жерве, ничто не будет связывать владения де Брессов с Англией, и Карлу Французскому останется только подставить ладонь, чтобы поймать созревший плод. А д'Ориаку стоит протянуть руку и…

Она словно бы вновь увидела эти руки — белые, унизанные перстнями, с маникюром, мягкие, как растопленный воск. Но она-то знала, что вовсе они не мягкие. Магдален вспомнила его глаза, прищуренные, голодные, ползающие по ее телу, как мокрицы, от взгляда которых ее всегда обдавало сыростью темницы, как в ту первую встречу на постоялом дворе в Кале, когда он мысленно раздевал ее, вежливо между тем беседуя. Что же, теперь она точно знала, что ее ждет.

Неудержимая паника опять охватила ее, и только напряжением тела и сознания Магдален сумела взять себя в руки, но страх осел где-то в глубине. Ей предстояло встретиться с бедой лицом к лицу, в одиночку, и во имя Авроры она должна обладать ясным сознанием, быть свободной от страха и не оглушенной им.

По мере того как они продвигались к югу, становилось все жарче. Они держались далеко от больших городов и с наступлением ночи разбивали лагерь где-нибудь в сельской глуши. Небольшие отряды воинства Дюрана время от времени делали вылазки на одинокие фермы и грабили крохотные деревушки. По возвращении у бандитов лица были сытыми, а глаза подернуты поволокой, и у Магдален пробегали по спине мурашки, когда они, пьяно шатаясь, лениво и немного застенчиво в ее присутствии сквернословили. Их начальник не препятствовал таким вылазкам, но когда двое из его людей не удосужились вернуться в лагерь до рассвета, он сам немедленно отправился по их следу, отыскал пьяных в дым бандитов на скотном дворе и без разговоров повесил их тут же как дезертиров, даже не дав им времени очухаться.

Магдален ехала на отдельной лошади, привязав ребенка впереди себя. Два вьючных мула тащили ее пожитки. Перед сдачей в плен ей приказали взять с собой все ее платья и драгоценности — требование, в ее понимании совершенно естественное для людей, которые пришли для того, чтобы грабить; теперь, правда, ей оставалось только строить домыслы, как они собираются поступить с ее имуществом. Ее верным служанкам не разрешили следовать за хозяйкой, и Дюран предложил ей взамен услуги грязных девиц из обоза или любого человека из его армии, на которого она укажет. Магдален поначалу отказывалась от помощи обозных девиц, но вскоре поняла, что самой заботиться о грудном ребенке в условиях военного марша по меньшей мере нелегко. Раньше она даже не представляла, сколько сил и времени уходит на купание ребенка и стирку пеленок; до сих пор все это делали Эрин и Марджери. Пришлось согласиться, чтобы обязанности служанок взяли на себя женщины. Еще больше Магдален страдала от недостатка уединения, что превращало кормление ребенка и отправление других надобностей в сущую пытку.

В течение дня не было минуты, когда бы она не думала о побеге. Планы рождались так же быстро, как и умирали. Магдален глядела с надеждой на каждый город, мимо которого они проезжают: кто знает, может быть, на его людных улицах она встретит человека, который сообщит о ней в Бресс? Но они продолжали двигаться окольными путями, избегая больших дорог, и ее так тщательно охраняли, что шансон попасться кому-либо на глаза, а тем более перекинуться с кем-нибудь словом, не было совершенно.

Зеленые, покрытые буйной растительностью, прорезанные реками равнины Дордони остались позади, и характер местности изменился. Пыльные холмы Руссильона окаймляли зеленые виноградники, и на закате Пиренеи отбрасывали на них свою мощную тень. Когда появилось море, к Магдален пришло ощущение безграничного пространства — море, казалось, было слишком велико и безбрежно, чтобы заканчиваться на горизонте.

К концу пятой недели они достигли Каркассонской твердыни. Магдален так утомилась от путешествия, что даже страх перед встречей с кузеном куда-то отступил. Она испытывала облегчение при мысли о том, что она сможет, наконец, избавиться от мытарств утомительной поездки в обществе разбойников, этих неотесанных мужланов. Дорожная пыль въелась в кожу и волосы, забилась под ногти, так что невозможно было вновь представить себя чистой и умытой. Горло постоянно пересыхало, нос был забит пылью, и поскольку воды было мало, казалось, это навсегда. Единственной радостью за все это время для нее была Аврора. Девочка совершенно не обращала внимания на смену обстановки. Она спала на трясущейся спине лошади так же спокойно, как в своей колыбели под окном господской комнаты замка Бресс. Просыпалась она даже позже, и широко распахнутыми, безмятежными и смышлеными глазами оглядывалась вокруг, сосала кулачок, сучила ручками в воздухе, улыбаясь и весело воркуя.

Магдален не разрешала грязным прислужницам дотрагиваться до ребенка, так что за эти недели мать и дочь как бы слились воедино; ребенок, воспринимавший только мать, и мать, находящая в ребенке единственное свое утешение, единственное напоминание о мире, оставшемся так далеко от этих холмов, освещенных пылающим южным солнцем.

В Авроре она видела то, что было когда-то, что могло бы было быть — будущее. Но какое будущее она может подарить дочери теперь, что их ждет впереди?

Первый же взгляд на крепость-монастырь на вершине холма, нависшую над горными деревушками, вновь поверг Магдален в ужас. Над донжоном развевались рядом лилии французских королей и ястреб де Боргаров. Путь к этому мрачному, грозному, величественному сооружению из каменных блоков пролегал по узким и темным улочкам городка, расположившегося на теневой стороне холма.

Был полдень. Приказав своему воинству стать лагерем невдалеке от городка, Дюран с пленницей и небольшим эскортом из копейщиков и лучников поскакал к крепости. Они достигли подъемного моста через ров, самый широкий и глубокий, который когда-либо приходилось видеть Магдален, и она невольно прижала к себе ребенка. Герольд Дюрана протрубил вызов. Из-за стен ответили; медленно поднялась решетка на воротах, и мост с грохотом опустился.

Когда Магдален въехала в замок, на нее пахнуло промозглым холодом подвала, тем страшным запахом подземелья, который окутывал ее под взглядом Шарля д'Ориака. Магдален вздрогнула, и ребенок на ее руках заплакал, почувствовав, что мать чего-то боится.

Плач этот вернул Магдален ее прежнее самообладание.

— Тише, голубчик мой, — зашептала она, целуя ребенка в пухлую щечку.

Они проскакали под аркой и оказались на плацу, заполненному вооруженными людьми и монахами, с лицами, скрытыми капюшонами, в коричневых, подпоясанных рясах францисканцев. Служение Господу и воинское ремесло в сознании этих людей, видимо, были неразрывны.

Через плац группа прибывших проскакала во внутренний двор, где, ожидая их, уже толпились слуги. Женщина в облачении монахини, с желчным и злым лицом под жестким накрахмаленным платом-апостольником, подошла к Магдален и помогла ей слезть с лошади.

— Я сестра Тереза. Вы пойдете со мной, леди.

Магдален последовала за монахиней в донжон. Несмотря на полуденную жару, там было прохладно; каменный пол коридоров и галерей ничем не был застелен; стены голые, без гобеленов. Монахиня провела ее по лабиринту коридоров, затем вверх по извивающейся лестнице и остановилась у дубовой двери, окованной железом.

— Пока что вам придется остановиться в этих покоях.

Она отодвинула тяжелый засов и открыла дверь в маленькую, чисто выметенную келью. Скудный свет сочился из узкого, похожего на щель окна, пробитого в каменной стене выше человеческого роста, да горели сальные свечи на сосновом столе под окошком. В камине не было огня, зато полог на кровати выглядел вполне чистым, а рядом стояла колыбель с качалкой.

— За гардеробом латрина, — монахиня указала на дверь в наружной стене. — Сейчас принесут горячую воду для вас и ребенка, а также еду и питье. Если понадобится что-то еще, позовите.

Она кивнула на колокольчик на столе.

— Когда с вами захотят увидеться, я приду за вами.

Властное, морщинистое лицо монахини оставалось неподвижным все время их короткой беседы, а голос был равнодушным, словно она барабанила наизусть заученную молитву или катехизис. Магдален не почувствовала хоть какого-то дружеского тепла или участия в этой женщине, и вопросы, родившиеся было у нее, так и умерли, не прозвучав, потому что при таком безразличии к судьбе пленницы бессмысленно было задавать их.

Дверь закрылась, тяжелый засов задвинули снаружи, и наступила тишина. Магдален придирчиво осмотрелась. В комнате почти не было мебели, но судить по обстановке о дальнейших намерениях тюремщиков вряд ли было возможно. Через несколько минут засов отодвинулся, и вошла молодая служанка с дымящимся кувшином горячей воды и со стопкой белья под мышкой.

— Благодарю, — сказала Магдален. — Буду просто счастлива смыть с себя дорожную пыль.

Она улыбнулась девушке.

— Как тебя зовут?

Но девушка лишь взглянула на нее из-под насупленных бровей и тут же выбежала из комнаты.

Это добавило Магдален беспокойства, но она вернулась к привычным материнским заботам. Магдален уже заканчивала купание, когда дверь открылась и два дюжих молодца втащили и поставили в центре комнаты ее сундуки.

Было что-то приятное и одновременно неприятное в том, что она вновь стала обладательницей своего имущества. Приятное потому, что можно было теперь менять одежду по своему усмотрению и прихоти, а неприятное потому, что придало оттенок вечности ее пребыванию в этих стенах, превращая эту маленькую келью, в то, что обычно называют милым словом «дом».

Едва она покормила Аврору и переоделась, как вновь появилась служанка, которая принесла на подносе хлеб, мясо и вино. Это было просто чудесно, но Магдален тут же обнаружила, что не в состоянии есть. Мясо никак не пережевывалось, а хлеб застревал в горле. Теперь, когда младенец спокойно спал в колыбели, сознанием девушки начало овладевать прежнее беспокойство. Она выпила вина, надеясь, что это придаст ей немного смелости, и начала мерять комнату шагами с нетерпением и ужасом, ожидая, что будет дальше.

Было далеко за полдень, когда она услышала, что за ней пришла монахиня. На улице, по-видимому, по-прежнему было жарко, но солнце теперь зашло за облака. Магдален же уже начала зябнуть и потирать руки, словно за стенами крепости была зима. Когда засов отодвинулся, она повернулась к двери от страшного предчувствия, и у нее заледенела душа.

Вошла сестра Тереза. Глаза у нее были мутновато-карие, холодные и равнодушные.

— Вам пора идти. Вас хотят видеть.

Магдален нагнулась над Авророй, которая сидела, вцепившись в подушку и с выражением сосредоточенности трясла серебряное колечко с бубенчиками.

— Ребенку придется остаться здесь.

— Нет! — перед лицом новой угрозы Магдален позабыла про все свои страхи. Нельзя, чтобы они разлучили ее с ребенком, по крайней мере в этом месте. — Ребенок будет со мной, где бы я не была!

— Он останется здесь, здесь леди, — монахиня многозначительно оглянулась на двух могучих стражников, стоявших у нее за спиной. Они тут же вступили в дверной проем.

— Сначала вам придется убить меня! — Магдален чувствовала себя совершенно хладнокровной перед лицом опасности. Она интуитивно догадалась, что сейчас она нужна им живая и невредимая, и, если она будет стоять на своем, им ничего не останется, как уступить. Ее руки подхватили Аврору, а серые прекрасные глаза холодно и решительно засверкали.

На минуту воцарилась тишина, напряженность которой с каждым мгновением становилась все ощутимее. Магдален, как истинная дочь Плантагенетов, оставалась непоколебимой, и глаза ее холодно смотрели на монахиню. Желтые морщинистые пальцы сестры Терезы дотронулись до апостольника на голове, — она явно была в замешательстве.

— С ребенком ничего не случится, — произнесла она медленно.

Магдален кинула беглый взгляд на воинов, стоявших в дверном проеме, и ничего не ответила.

— Клянусь вам, что с ним ничего не случится, — повторила сестра Тереза, и в ее голосе Магдален услышала увещевающие нотки.

Магдален лихорадочно соображала. Ей сейчас предстояла встреча с ее тюремщиками, и в такой момент осложнения были совсем нежелательны. Ребенок в равной степени был и ее козырем, и ее слабым местом. Магдален понимала, что не стоит так явно показывать свою зависимость от него той, с кем ей впереди наверняка предстояла борьба.

— Поклянитесь на кресте, что с ребенком ничего не случится в мое отсутствие, — голос ее был тих и монотонен.

Монахиня коснулась креста.

— Клянусь. С ним ничего не произойдет, пока вас не будет в комнате. Если желаете, я останусь с ребенком. Вам нужно идти.

Магдален осторожно положила младенца в колыбель и тщательно укрыла одеяльцем. Аврора сонно заморгала и не выразила никакого неудовольствия. Магдален поцеловала ее в лоб и выпрямилась.

— Хорошо, — сказала она. — Я оставляю ее под вашу опеку.

Странно, они как будто поменялись ролями; теперь Магдален диктовала условия, а не наоборот.

Приободрившись, она вышла из комнаты, и монахиня осторожно закрыла за ней дверь. Осторожность эта несколько успокоила Магдален: по крайней мере создавалось впечатление, что женщина озабочена тем, чтобы не испугать ребенка внезапным шумом. Два воина заняли свои места справа и слева от Магдален, образуя своего рода эскорт.

В полном молчании они двигались по бесконечным, но не безлюдным галереям; куда-то спешили пажи и озабоченные слуги, посыльные и воины шагали с вялой целенаправленностью, монахи, спрятавшие лица под капюшоны, скользили, как мрачные тени. На женщину и ее эскорт они бросали в лучшем случае беглые взгляды, и Магдален подумала, что подобного рода зрелища были, очевидно, достаточно привычными в этом огромном замке, выстроенном как для религиозных, так и светских целей.

Около двери, врезанной в стену бастионной башни, ее провожатые остановились. Один из них постучал тупым концом копья. Дверь открылась, и показавшийся в ней человек улыбнулся Магдален знакомой гадкой улыбкой.

— Какая радость, кузина, — преувеличенно вежливо поклонившись, с явной издевкой сказал Шарль д'Ориак. — Добро пожаловать, прошу вас.

И широким жестом показал ей, что она может войти.

Магдален ощущала исходившую от него опасность, но к ней она в какой-то мере уже была внутренне готова. Зато она и представить себе не могла ту стену недоброжелательности и злобы, на которую буквально натолкнулась, войдя внутрь. Устроившись за большим прямоугольным столом в центре круглой комнаты, сидели четверо мужчин. Свет падал на них из бойниц, проделанных в камне на уровне глаз, а также от зажженных свечей в огромном подсвечнике, стоящем на столе. Четыре пары глаз устремились на Магдален, когда она неуверенно застыла в дверном проеме.

— Добро пожаловать в семью своей матери Магдален, дочь Изольды — грузный мужчина, на вид старше остальных, обратился к ней со своего места во главе стола. Никто из четверых при ее появлении не встал. — Я Бертран де Боргар, брат твоей матери и глава семейства. Не грех и поприветствовать дядю.

Итак, это был ее дядя. Впрочем, об этом можно было догадаться, просто взглянув на его лицо: в нем сразу же обнаруживалось сходство с ней; что-то неуловимое безошибочно выдавало в нем человека той же породы, что и она или Шарль д'Ориак. Правила учтивости предписывали ей сделать реверанс.

Но она проигнорировала правила учтивости.

— Меня привезли сюда силой.

— Тебя похитили из семьи твоей матери без нашего на то согласия, и теперь речь идет просто о возвращении в лоно семьи, — голос у него был грубый, но она почувствовала, что нотка раздражения — скорее привычка, чем реакция на ее отказ подчиниться.

— Я до сих пор не была знакома с семьей моей матери. И не имею представления о том, как меня похитили из нее. — Она держалась очень спокойно, хотя чувствовала, что сзади, почти вплотную стоит Шарль, она даже ощущала его дыхание на своем затылке. Магдален внутренне содрогалась при мысли о его близости, но он был ей уже понятен. Сейчас, в момент опасности, ее больше волновали другие, и прежде всего грузный человек, глаза которого колюче и властно взирали на нее из-под лохматых бровей.

— Ты обо всем узнаешь. Ну, а пока тебе следует знать свое место в нашей семье.

— Я дочь герцога Ланкастерского, — гордо произнесла она, вскинув голову. — Только его я почитаю своим отцом.

С надменностью, присущей роду Плантагенетов, она подошла к столу и положила руку на холодную поверхность дубовой столешницы.

Вдруг что-то кроваво-красное мелькнуло в свете лучей солнца, падающих из окна. В следующее мгновение, не веря своим глазам, Магдален увидела, что между средним и указательным пальцем руки, которой она оперлась о стол, дрожит кинжал; с его серебряной ручки ей будто подмигивал рубиновый глаз страшного змея. Казалось невозможным, чтобы кинжал не задел ее пальцев, но боли она не чувствовала и крови не было. Глаза испуганной женщины медленно поднялись на человека, восседавшего в конце стола.

— Заруби себе на носу, — сказал Бертран. — Ты слишком много говоришь и невнимательно слушаешь.

Она облизнула пересохшие губы, медленно отвела в сторону руку. Крохотная капелька крови показалась на среднем пальце, где кинжал все же задел кожу. В комнате стояла гробовая тишина.

— Милорд, — проговорила в конце концов она, склоняя голову.

Шарль д'Ориак перегнулся через плечо, выдернул кинжал и легким движением швырнул его через стол дяде. Только теперь Магдален заметила, что вся поверхность стола сплошь искрошена зарубками, наподобие той, что была сделана только что, и ей стало ясно, ее новоявленный дядя всего лишь продемонстрировал обычный для него метод поддержания уважения к главе семейства.

Бертран тем временем положил кинжал на стол, под правую руку.

— Племянница, — сказал он. — Мы очень рады тебя видеть. Я и мои сыновья.

Он небрежно повел рукой, представляя троих мужчин за столом.

— Жерар, Марк, Филипп. Своего двоюродного брата Шарля ты уже знаешь. Его мать приходилась сестрой мне и твоей матери.

— Что вы хотите от меня? — она исхитрилась выдавить из себя этот вопрос и, несмотря на холод в животе, вновь подняла подбородок.

— Ну, зачем же так, племянница? Твое место среди де Боргаров, — осторожно ответил Бертран, откидываясь на спинку кресла. — Ты одна из нас. Ты должна относиться к нам, как относилась к нам твоя мать. Мы просто хотели по-родственному обнять тебя.

«Объятия змеи», — подумала Магдален, вспомнив глаз змеи на ручке кинжала, и мысль об опасности вновь захватила ее.

— Я из Плантагенетов, — сказала она, собрав последние остатки своей строптивости. Но глаза ее невольно взглянули на кинжал, ибо в следующее мгновение он мог вонзиться уже не в стол, а в живую плоть.

Однако Бертран не дотронулся до оружия. Откинувшись в кресле, он смотрел на Магдален, прищуренными серыми глазами, и голос его неожиданно смягчился.

— Ты родилась не где-нибудь, а в этой самой комнате. Вот так-то, дочь Изольды.

— Здесь? — ей и раньше было известно, что она родилась во Франции, но где точно, она не знала. — В этой комнате?

Магдален обежала взглядом бастионную комнату, ее стены, сложенные из толстого камня, пол мощеный каменными плитами, огромный камин, сейчас безжизненный, а тогда, в зимнюю ночь ее появления на свет, в нем, наверное, пылало целое дерево. Холодок пробежал по ее спине. Она стояла в той комнате, где родилась, среди родственников матери. Но ведь выросла она среди прохладных зеленых равнин Англии, в мрачной глуши пограничной крепости, а потом — в атмосфере спеси, присущей двору Плантагенетов. Там она стала тем, кем была сейчас, там ей дали представление о мире, о том, кто она и откуда. И вот она в далеком южном краю, в мрачном замке, где некая женщина в предсмертной агонии, совпавшей с родовыми схватками, произвела ее на свет. Ощущение от этой комнаты, просочившееся в кровь, с тех пор жило в Магдален, как и ощущение родства с матерью, которую она никогда не видела. Выходит, Изольда де Боргар умерла в этой комнате? Умерла в момент родов или после них, где-то в другом месте?

— Она умерла здесь? — обронила она вслух.

Что-то похожее на жало змеи мелькнуло в глазах Бертрана. Но голос его остался тихим и холодным, почти бесплотным, как у чревовещателя.

— Твой отец отравил ее в этой комнате… и здесь она кучилась в предсмертной агонии, когда у нее начались роды. Ланкастер принял тебя из мертвого тела.

Ужас от услышанного обрушился на нее. Магдален ухватилась за край стола, и костяшки пальцев побелели, когда она попыталась снова выпрямиться и осмыслить сказанное Бертраном.

— Мой отец убил мою мать?

Бертран продолжил рассказ, и слова его заполняли мраком прохладный воздух комнаты, пронзенной лучами заходящего солнца.

Бесстрастным голосом де Боргар поведал о сверхъестественном даре ее матери привораживать мужчин, и о том, как она этот дар использовала во имя процветания семейства. Он рассказал, как Изольда подстроила ловушку Ланкастеру и как ее план был раскрыт принцем. По словам Бертрана ее мать ничуть не любила Ланкастера, а просто соблазнила его для блага Франции и возвышения де Боргаров. Голос звучал мягко, но слова были твердыми, как гранит, холодными, как лед, оглушающими, как удар молота. Зачатая в ненависти, она родилась в момент убийства, причиной которого была все та же ненависть.

Так вот что за секрет хранил от нее Гай де Жерве. Теперь ей стало понятным многое… та ужасная первая встреча с отцом, когда Джон Гонтский оттолкнул от себя одиннадцатилетнюю дочь, его постоянное отвращение к ней, странные, уклончивые замечания Гая де Жерве о ее сходстве с матерью. Ей стала наконец понятна сила ее женского очарования: жадные взгляды придворных ее отца, вожделение ее кузена, желание, горевшее в глазах главаря разбойников, страстная влюбленность и чувственное влечение, которое испытывали к ней Эдмунд и Гай. Это была та же сила, что и сила ее матери. Она — дочь Изольды де Боргар, и эти люди, родственники Изольды и ее родственники, надеялись использовать ее также, как раньше использовали Изольду.

И вся любовь к ней Эдмунда и Гая внезапно потускнела, как старая, позеленевшая, испорченная медная монета. Так вот, значит в чем суть ее? Магдален вновь испытала те же чувства, что в тот далекий день, когда Гай де Жерве впервые открыл ей, что Джон Гонтский — ее отец. То же самое отчаяние, замешательство, та же засасывающая безнадежность охватили Магдален, но только теперь рядом не было человека, который способен ее успокоить, утешить и бережно подвести к пониманию и признанию того, что случилось.

Впрочем, и она сама уже не была ребенком. И на этот раз не может позволить отчаянию захлестнуть ее целиком, она достаточно взрослая, и ей не нужен теперь всемогущий покровитель и опекун, чтобы вернуть чувство реальности и ощущение жизни. У нее была ее суть, и она за эту суть уцепилась, стоя лицом к лицу с этими до жути похожими на нее людьми, людьми, поведавшими ей, что она принадлежит им, и считавшими, что она будет служить тем же целям, что и ее мать. Но она не желала вступать на ту же порочную стезю, что и ее мать, и потому сказала:

— Нет.

И тут же, вскрикнув, отпрянула — кинжал вонзился в край стола в дюйме от ее живота.

— Выдерни и верни мне, — приказал Бертран, все так же холодно и спокойно. Она подчинилась, поскольку ясно представила, что может произойти в случае отказа. Магдален вырвала лезвие, и, когда она толкнула его по столу в направлении хозяина, острие кинжала сверкнуло в свете свечей.

— Мне уже начинает надоедать эта игра, племянница, — небрежно сказал Бертран, протирая рубиновый глаз об рукав. — Берегись.

— У меня есть муж, — дрожащим голосом начала Магдален.

— Эдмунд де Бресс мертв, — это заговорил Шарль д'Ориак. Он до сих пор стоял сзади, но сейчас обошел стол, чтобы видеть ее лицо. — Ты знаешь, что он мертв. Он вызвал твоего любовника, человека, осквернившего его брачную постель. А исход у такого поединка может быть только один, и он тебе хорошо известен.

— Гай де Жерве не способен пролить кровь Эдмунда, — она сказала это с абсолютной убежденностью и вдруг почувствовала, как насторожились де Боргары; было очевидно, что такое им просто не могло прийти в голову. Это открытие приободрило ее, и неосторожный приступ гнева вновь прорвался наружу. — Причинив зло Эдмунду, по крайней мере, считая, что он сделал это, лорд де Жерве никогда не станет лишать его жизни в честном поединке!

— Что за чушь! — воскликнул Шарль, но все уловили оттенок неуверенности в его голосе. — Какой у него остается выбор: его вызвали на поединок и либо он умрет, либо лишит жизни слабейшего?

Магдален подняла на него глаза.

— Я не знаю, какой у него будет выбор, тихо вымолвила она, — но знаю, что он предпочтет свою смерть смерти Эдмунда.

Это была истинная правда, произнести вслух эти страшные для Магдален слова было невыносимым мучением, но тем убедительнее они прозвучали. В комнате по-прежнему царило молчание, однако характер его совершенно очевидно изменился. Магдален почувствовала, что Шарль встревожен.

— Гонец с подтверждением о поединке все еще не прибыл? — Бертран приподнял бровь.

— Пока еще нет, — ответил Шарль. — Но его могло что-то задержать в дороге. Но разве могут быть сомнения в том, какое известие он принесет? Разве найдется дурак, который предпочтет собственную смерть смерти другого?

Он пытался говорить небрежно и держался внешне беспечно.

— Вы этого не можете представить, так? — Магдален с презрением посмотрела на него, а затем перевела взгляд на лица тех, кто сидел вокруг стола. От волнения она забыла про свой страх, осознав неожиданно, что узы родства с де Боргарами не идут ни в какое сравнение с теми узами, которые связывают ее с лордом Беллером, Гаем де Жерве, Эдмундом де Брессом и даже с Джоном Гонтским. Эти люди определили ее представления о чести и бесчестье, ее понимание того, что хорошо и что плохо, и они научили ее тому, что всегда следует выбирать первое, даже если оно мешает достижению твоих целей.

— Ни один из вас не в состоянии этого понять! — выпалила она в гневе. — Потому что это называется честью, что это такое, вы не знаете, или просто…

Кинжал вонзился в дверь за ее спиной, пролетев у самого уха, так что она даже почувствовала колебание воздуха. Щека ее вспыхнула, а глаза при мысли о том, что могло сейчас произойти, непроизвольно зажмурились.

К горлу подступила такая внезапная тошнота, что Магдален испугалась, как бы ее не стошнило прямо на стол. Однако, она переборола себя, крепко сжав зубы и страшным напряжением воли изгнав из памяти воспоминание о пролетевшем в дюйме от ее щеки.

Лицо Магдален посерело, губы стали синими, и пятеро мужчин не без интереса следили за ее внутренней борьбой. Всем им был хорошо знаком страх перед кинжалом хозяина замка. Даже они, привыкшие к таким шуткам, боялись этих диких выходок главы семейства и тех ран, которые за ними следовали.

Когда Магдален наконец открыла глаза, одержав победу над собой, во взглядах тех, кто смотрел на нее, она смогла заметить пусть очень слабое, но уважение. Впрочем, оно тут же испарилось, стоило Бертрану заговорить вновь.

— Дочь Изольды, отныне ты принадлежишь к семье своей матери. Ты будешь, как мать, вместе с нами трудиться на благо Франции и на благо нашего семейства. Твой двоюродный брат Шарль выразил желание помочь тебе встать на путь служения делу де Боргаров. Как только прибудет гонец с подтверждением о смерти твоего мужа, ты обвенчаешься с кузеном. Ну а пока… — Он многозначительно взглянул на д'Ориака и пожал плечами. — Ну а пока представим все связанные с этим вопросы решать самому Шарлю.

Магдален, онемев, в ужасе замотала головой. На протяжении последнего часа ее страх перед д'Ориаком был подавлен необходимостью во всеоружии противостоять этим людям, сохранить свою сущность, спастись от греха, в который они намеревались вовлечь ее. Но сейчас весь кошмар ситуации отчетливо предстал перед нею. Она оставалась совершенно бесправной и беззащитной в руках кузена, и тот мог поступить с ней, как захочет.

Она невольно взглянула на него, и он заметил страх в ее глазах. И тогда в его собственных глазах заиграли огоньки сладострастия, столь знакомого ей из прошлого, а лицо выражало холодное удовлетворение человека, достигшего наконец долгожданной цели.

— Я никогда не поклянусь в верности вашему семейству, — голос у Магдален срывался, но она сумела заговорить, преодолев страх.

— Теперь это дело твоего кузена, пусть он убеждает тебя… как сможет. Бертран слабо усмехнулся. Он, казалось, устал от затянувшегося спора. Поднявшись из-за стола, он подошел к камину, на котором стояли кувшин с вином и кружки с крышками. Налив, он жадно осушил кружку. — Убери ее отсюда, отведи назад, нам больше не о чем говорить в ее присутствии.

Шарль д'Ориак почтительно поклонился дяде, потом обернулся к Магдален.

— Кузина, — сказал он со скрытой насмешкой, — мы пойдем?

Он двинулся к двери, из которой все еще торчала ручка кинжала, напоминая о той фантасмагории, которая разыгрывалась здесь в течение последнего часа.

Итак, она свой выбор сделала, но какую разновидность ада приготовил для нее этот человек? Она пошла за Шарлем, подобрав накидку, словно ей было глубоко отвратительно, если к нему прикоснется хотя бы шелк ее платья. Ее невольное брезгливое движение не укрылось от глаз Шарля, и его улыбка стала еще более тонкой.

Когда они добрались до кельи Магдален, он открыл дверь и любезно освободил сестру Терезу, сидевшую у колыбели. Остановившись у люльки, он поглядел на спящего ребенка.

— Вы все еще продолжаете ее кормить?

Было что-то зловещее в этом вполне пристойном вопросе, что-то, от чего Магдален охватила паника. Взглянув на кузена, склонившегося над Авророй, она почувствовала, как у нее холодеет в желудке.

— Да, — ответила она. — Осторожно, не разбудите девочку. Он отвернулся от колыбели и цинично оглядел ее.

— Ну, что ж, кузина, мне поручено сделать вас членом нашего семейства, преданным делу де Боргаров.

— Никогда!

— Я уже потратил на вас кучу времени, — заметил он. Никогда бы не подумал, что на женщину надо тратить столько сил и времени.

Он двинулся к ней, и, Магдален, собрав всю волю, заставила себя стоять, не шелохнувшись, понимая, что если она обнаружит свою слабость, то сделается еще более беспомощной.

— Если бы вы только знали, как долго я дожидался этого мгновения, — сказал он вкрадчиво, почти прикасаясь к ней своим телом. Глаза Магдален не отрываясь смотрели на ястреба-перепелятника, вышитого на его камзоле. Птица, казалось, выгибалась и наклоняла голову при каждом его вздохе и выдохе. — Знаю, что вы не сохранили непорочность вашего брачного ложа, но теперь вы будете спать только с теми, кого мы вам определим.

— Вы хотите сделать из меня шлюху?! — ее голос сорвался от возмущения.

— Вы рождены шлюхой, мадам, — сказал он. — И эта шлюха, надо сказать, в совершенстве знала свое дело.

Он провел пальцем по ее щеке, и, вновь почувствовав ее отвращение, схватил рукой за плечо.

— И вы, кузина, в совершенстве владеете этим ремеслом. Вы это доказали, сумев в одно и то же время удовлетворять и супруга, и любовника. Вы волшебница соблазна, Магдален Ланкастерская. Вы дочь своей матери, и мы сумеем использовать эту силу на благо нашей семьи и Франции. И с вашей помощью мы отомстим Ланкастеру за убийство Изольды!

Он внезапно прильнул к ее рту, грубо разжав ее губы; одно мгновение — и его язык дотронулся до ее языка. И тут же Магдален со всей силой отчаяния вцепилась в его щеку, расцарапывая ее до крови. С отвратительным ругательством он отпрянул назад, и в этот момент проснулся ребенок и криком наполнил комнату, оповещая весь мир, что он проголодался.

Магдален кинулась было к колыбели, но рука на ее плече сжалась сильнее. Д'Ориак поглядел на нее сверху вниз, и эти секунды показались ей часами.

— Посмотри, что с ней! — сказал он, наконец, отрывисто, ослабив пальцы.

Магдален поспешила к малютке. Она взяла ребенка на руки, пытаясь успокоить его. Под холодным взглядом Шарля д'Ориака, она сменила пеленки и накормила Аврору, отвернувшись в сторону от незваного надсмотрщика, и закрываясь рукавом в надежде пробудить в нем хоть какое-то чувство скромности, но Шарль неотрывно глядел на нее горящим взором.

Сытая девочка была расположена поиграть. Она устроилась на коленях у Магдален и, пока та застегивала платье, с любопытством оглядывала комнату. Обнаружив присутствие Шарля д'Ориака, Аврора вытаращила на него свои круглые серые глазки.

— Положи обратно, — тем же отрывистым тоном приказал он.

— Но она не хочет спать, — возразила Магдален. — Она ведь только что проснулась.

Следы от ее ногтей на его щеке успели побагроветь и в глазах появилась холодная ярость.

— Убери ребенка! — он быстро подошел к двери и настежь распахнул ее: там стояли те же двое стражников, что сопровождали Магдален к Бертрану и обратно.

Шарль кивнул на Магдален: — Заберите у нее ребенка.

— Что?… Куда?… Не дам! — запинаясь на каждом слове, она встала, и все крепче прижимая девочку к себе, стала отступать по мере того, как стражники приближались.

— Отдай ребенка сестре Терезе. Вряд ли ты захочешь, чтобы он попал туда же, куда и ты.

Монахиня зашла в комнату вслед за солдатами, ее лицо оставалось таким же непроницаемым, как и раньше. Никогда еще Магдален не было так страшно.

— Куда? — это был даже не вопрос, а всхлипывание. Монахиня забрала ребенка из ее обмякших рук.

— Туда, где ты сможешь поразмышлять на досуге… кузина, — со злобной ухмылкой сказал Шарль. — Уведите ее!

Стражники схватили ее за руки. Магдален с минуту пыталась сопротивляться, пока не осознала бессмысленности этого и не увидела, что д'Ориак наблюдает за ее усилиями с мерзкой улыбкой; багровый след от ногтей еще явственнее обозначился на его лице. Она уступила. Что бы они ни собирались с ней сделать, она все равно бессильна помешать им.

И она побрела, удерживаемая крепкими руками, вниз и вниз по лестницам, пока сырой запах не возвестил, что они уже находятся под землей. Темноту коридоров теперь освещали только смоляные факелы, висевшие кое-где на стенах, скользких и позеленевших от мха. Никто больше не попадался навстречу, и Магдален начала бить дрожь от холода и ужаса.

В конце концов стражники остановились. Магдален увидела под ногами, в каменном полу люк. И теперь, обезумевшая от страха, она поняла: там, внизу подземная темница ее кошмаров.

Отодвинув засов, стражники ухватились за массивное железное кольцо и с трудом приподняли плиту. Под ногами Магдален зияло черное отверстие. Она почувствовала, как сильные руки подхватили ее под мышки, пододвигая к краю. Одному Богу было известно, что ее ждет. Встав на колени, Магдален начала спускаться в непроглядную тьму. Через несколько секунд каменная плита со скрипом закрылась над ней, и пронзительный вскрик вырвался из ее груди. Ее охватили тьма и тишина… и трудно было сказать, что страшнее. Магдален показалось, что сейчас у нее сердце выскочит от страха. Что впереди? Может быть, она стоит на краю шахты, бездонной ямы, в которую полетит, если сделает хоть шаг? Магдален отпрянула назад и почувствовала спиной что-то холодное и сырое, но, по крайней мере, твердое. Она протянула руку вперед и наткнулась на ледяной, склизкий, замшелый камень, а затем ее пальцы нащупали стальное кольцо. Магдален откинулась назад, и по ее лицу потекли слезы облегчения, оттого что вокруг твердая, прочная поверхность. В ушах стучала кровь, заглушая тишину, и она не сразу поняла, что ноги у нее промокли. Выходит, она стоит в воде? Но насколько здесь глубоко? Магдален различила слабое журчание, но начисто потеряв ориентацию в темноте, никак не могла определить, откуда исходит звук: справа или слева? А может быть, спереди.

Она была погребена заживо, и Магдален показалось, что вся толща земли над головой давит ей на плечи. Воздуха почти не было: как если бы она дышала через кусок бархата. Легкие ее напряглись, хватая с жадностью спертый воздух темницы. Струйки холодного пота текли по спине, и она поняла, что впереди — смерть.

Нет, нет, нет, нет! Ее сюда поместили вовсе не для того, чтобы уморить до смерти.

Медленно, но мысли стали восстанавливать свой обычный ход. И вдруг она словно бы увидела перед глазами слова: «Тебя бросили сюда не для того, чтобы ты умерла». Она слышала их. Они сами собой сорвались с ее языка.

«Аврора в целости и сохранности, и однажды они прикажут освободить ее из подземелья. Но когда? Крысы, змеи, жуки, пауки, мокрицы»… Прежде чем она успела снова взять себя в руки, очередной вопль вырвался из ее груди, а затем опять воцарилась тишина, нарушаемая лишь слабым журчанием воды.

Кортни Дюран, наевшись до отвала, дремал в палатке под стенами Каркассонской крепости. Ему славно заплатили за его работу, и он позволил себе расслабиться. Одной рукой он вяло поглаживал крутое бедро женщины, которая помогла ему скоротать эти длинные сонные часы летнего дня. На языке оставался еще вкус вина, чеснока и жирных тулузских колбасок, и женщина оказалась на редкость полногрудой и страстной, откликающейся на каждое его прикосновение; рот у нее был измазан вином, а от тела крепко пахло потом и мускусом, мало-помалу начинавшим вновь возбуждать его. Она забралась на него, вбирая его своим жадным телом, и на мгновение он увидел пару ее больших, серых глаз, полный, чувственный рот, белизну покатых плеч из-под спущенного платья, за которым скрывались самые очаровательные изгибы.

Но напрягшаяся плоть вдруг опала. Женщина взглянула на него сверху, испуганная и немного обиженная. Он отпихнул ее от себя и встал. На языке стало кисло, и он, поморщившись, налил вина из кувшина и выпил одним глотком. Взяв в руки кошелек, он высыпал из него пригоршню монет и швырнул их женщине. Сверкнув, они со звоном упали на соломенную подстилку.

Женщина, ни слова не говоря, собрала их, натянула рубашку и грубое холщевое платье, сунула ноги в деревянные башмаки, вынырнула на улицу.

— Милорд!

— Что там еще? — заорал Кортни, и паж вздрогнул, словно ожидая удара.

— Вас хочет видеть какой-то человек, милорд. Он сказал, что у него срочное поручение.

— От кого он?

— Не сказал, милорд. Велел передать, что он скажет об этом вам одному.

Дюран отпихнул мальчишку и вышел в палящий полдень. Рейтузы у него болтались развязанные, куртка была расстегнута, но здесь ему некого было стесняться.

Под деревом на каком-то тюке сидел тощий, смуглый человек с проворными глазами. Он ел маслины и беззаботно-равнодушно выплевывал косточки, стараясь, чтобы они отлетали как можно дальше. Увидел Дюрана, он приподнялся. — Я к вам по поручению, сэр Кортни.

— От кого? — Дюран хмуро почесал волосатую грудь.

— От моего господина, — человек, видимо, решил, что такого объяснения вполне достаточно, и потом, повернувшись, засунул руку в тюк.

— Я тебя никогда раньше не видел? — Дюран, нахмурившись, разглядывал его.

Человек пожал плечами.

— Не знаю. Сегодня я там, завтра здесь, — он вытащил пергамент и передал его Дюрану, после чего вновь принялся за маслины.

Кортни Дюран прочитал послание раз, второй, третий, и ленивая улыбка пробежала по его лицу Он оглянулся через плечо на крепость, нависшую над ним, как грозное видение, и улыбнулся еще шире.

— Интересное предложеньице! — проворчал он. — Можешь передать лорду де Жерве, что его план мне по душе. Сумма, названная здесь, меня, вероятно, вполне устроит. А общими силами мы, прибегнув к хитрости, вполне можем рассчитывать на положительный исход. Я буду с нетерпением ждать его появления.

Оливье кивнул, встал на ноги и, закинув свою котомку на спину чалой кобылы, неуклюже вскарабкался на нее. Он пустил лошадь рысью и вскоре пропал из вида.

Кортни Дюран зашнуровал рейтузы, застегнул крючки на кафтане, чувствуя, как солнце печет в спину. Это и в самом деле был интересный и заманчивый план: уже получив свое за то, что доставил леди и ее ребенка де Боргарам, теперь он мог получить кругленькую сумму за содействие в их освобождении. Он громко засмеялся и почувствовал, что кислая отрыжка — следствие обжорства — больше не мучит его.

Казалось, эта чернота — навечно. Она засасывала, и только мертвая хватка пальцев, не выпускавших холодное стальное кольцо, помогала Магдален сохранять чувство реальности. Ноги затекли от долгого стояния, но сесть она не могла: во-первых, боялась выпустить кольцо, во-вторых, под ногами была вода, а может быть, и что-то похуже. Так она и стояла, врастая спиной в склизкую стену, когда наверху загремел, открываясь, люк, звук этот в абсолютной тишине так напугал ее, что она невольно выпустила кольцо и упала вперед на колени. Руки погрузились в вязкую жижу, и она закричала во весь голос. Но она больше никуда не падала, а откуда-то сзади возник свет. На минуту глаза ослепли, нос защипало от смоляного чада и вони горелого сала. Магдален с усилием поднялась на ноги, но прежде чем успела сориентироваться в пространстве, ее подхватили сильные руки и вытащили из подземелья. Плита с грохотом легла на прежнее место, и Магдален оказалась в коридоре.

Те же двое солдат равнодушно смотрели, как она борется с рыданиями, и ждали, пока она придет в себя и сможет встать на ноги. Она увидела, что ее комнатные туфли испачканы какой-то вонючей жижей, так же как подол платья и накидки, а руки черны от грязи. Стражники спокойно взирали на ее перекошенное от ужаса и отвращения лицо, но они привыкли к таким сценам, и на их тупых лицах не промелькнуло и тени сочувствия.

Они повели ее обратно, вверх и снова вверх, навстречу свежему воздуху, в коридоры, по которым гулял ветер, где даже каменные стены были теплее, поскольку видели дневной свет. Но сейчас на воле была глухая ночь. В узких окнах-бойницах Магдален ничего не увидела — только черноту, лишь изредка мелькала, кольнув глаз, серебристая звезда. Стражники подошли к дверям, открыли их и впустили Магдален в ее келью.

Там находилась сестра Тереза с отчаянно воющей Авророй на руках, а у дальней стены ходил взад-вперед Шарль д'Ориак. Уловив в ее глазах ужас и поняв, как она потрясена, он удовлетворенно улыбнулся.

— Ребенок голоден, — сказала монахиня, протягивая ей младенца.

Магдален поглядела на свои руки. Она не могла коснуться ребенка, пока на ней была эта невообразимая грязь. Не сказав ни слова, она зашла в гардеробную. Вода в кувшине оказалась холодной, но Магдален начала отскребать руки, преодолевая изнеможение — не столько физическое, сколько душевное. Отмыв руки, она взяла Аврору и пристроила ее на коленях, не замечая уже ни грязных ног, ни замаранного жижей подола. Когда ребенок ухватил грудь, невольное умиротворение овладело ею. Она старалась не глядеть на кузена, в упор изучающего ее. По мере того как ребенок насыщался, чувство реальности вновь начинало возвращаться к ней.

Когда ребенок утолил голод, а она более менее пришла в себя, Шарль д'Ориак снова открыл дверь.

— Уведите ее вниз.

Двое солдат вошли в комнату.

— Нет!.. Пожалуйста!.. Я не могу!.. — она услышала свою мольбу, но ее уже тащили куда-то, и ничего нельзя было сделать, ничем себе помочь.

Кузен дотронулся до щеки, на которой горели следы от ее ногтей, и молча посмотрел ей вслед.

Стражники отвели ее обратно вниз и вновь бросили в кошмарную тьму — без времени и границ.

В десяти милях от Орлеана лежало в канаве полуразложившееся тело посыльного, который должен был доставить в Каркассон сообщение о том, как закончился поединок между Эдмундом де Брессом и Гаем де Жерве. Труп валялся там, куда его бросила шайка воров, и новости, которые он должен был принести, навсегда оказались похороненными в почерневшем от солнца и ветра черепе.

Под покровом ночи люди Гая де Жерве и Эдмунда де Бресса без всяких церемоний и шума соединились с отрядом Кортни Дюрана недалеко от крепости. Поскольку никаких знаков отличия на них не было, поутру дозорные на башнях Каркассона остались совершенно спокойными, поскольку разбойничья армия, состоявшая на службе у де Боргаров, разбила здесь свой лагерь уже два дня назад.

17

Ноющая боль в суставах неожиданно прошла, уступив место тяжелому оцепенению. Ноги потеряли всякую чувствительность, окоченев в ледяной воде, в которой Магдален стояла по щиколотку. Какое-то время она еще чувствовала, как что-то ползает внизу, задевая юбку, но затем окончательно впала в беспамятство, время от времени ощущая только холодное стальное кольцо в руке. Когда крышка люка поднялась, она не могла двигаться, и стражники вынуждены были спуститься, чтобы разжать ее судорожно вцепившиеся в кольцо пальцы.

Ноги не слушались Магдален, и висели, судорожно скрюченные, пока стражники тащили ее по переходам и лестницам. В конце концов один из стражей взял ее на руки, и она, безвольная, только бессмысленно глядела на стены и потолок.

День был в разгаре, и, оказавшись в келье, она зажмурилась от солнечного света, и комната, еще вчера казавшаяся ей темной и мрачной, теперь была словно залита светом. Еще за дверью она услышала плач и крики Авроры, и тело ее мгновенно соединилось с сознанием. Вместе с сознанием вернулись страх и понимание невозможности оградить себя от нового пребывания в подземелье, если тюремщики решат опять ее туда отправить. Поэтому, повинуясь женскому инстинкту, она не показала вида, что пришла в себя, и оставалась вялой и неподвижной вплоть до того момента, когда стражник внес ее в келью.

Сестра Тереза ходила по комнате, укачивая ребенка и безуспешно пытаясь унять его рев, от которого у человека, непривычного к маленьким детям, могли бы лопнуть барабанные перепонки. Кроме монахини никого не было.

— Положите ее на постель, — велела сестра Тереза. — Ей надо кормить ребенка.

Магдален почувствовала, как ее кладут на кровать, но глаз по-прежнему не открывала. Сестра Тереза, расшнуровав платье, приложила ребенка к груди матери и торопливо взбила подушку за ее спиной.

— Теперь садись, — сказала она нетерпеливо. — Твой ребенок проголодался.

Магдален стоило немалых усилий удержать себя, чтобы не броситься к ребенку; она оставалась лежать, по-прежнему делая вид, что она в обмороке.

Стражники вышли из кельи, а сестра Тереза озадаченно посмотрела на неподвижную мать и беснующегося ребенка. Затем, надменно пожав плечами, как бы давая понять, что она сделала все, что могла, монахиня удалилась.

Магдален услышала звук глухо задвигающегося засова, и секундой позже она уже держала в руках ребенка, целовала его, как безумная, а Аврора, ничего не понимая, продолжала тыкаться носиком в поисках груди. Магдален вынула грудь, отчаянные вопли перешли во всхлипывания, и в комнате воцарилась тишина.

Мозг Магдален работал с предельной ясностью. Ноги начали оживать — их словно пронзили тысячи иголок, мышцы скрутило судорогой. Если ее каждый раз приводят кормить ребенка, значит, заключение в темнице следует скорее всего рассматривать как воспитательное средство, возможно, и даже вероятнее всего — как месть кузена за расцарапанную в кровь щеку. Преподнеся ей урок, он перейдет к следующему этапу своих действий, но для этого необходимо, чтобы она мало-мальски пришла в себя, а это означает, что, изображая состояние прострации, она сможет выиграть час-другой для… Для чего она пока не знала, и кроме того, на нее накатила такая усталость, что, она провалилась в сон. Когда через час с небольшим сестра Тереза вернулась, она нашла женщину тихо спящей рядом с уснувшим ребенком. Разбудив Магдален, монахиня сказала, что принесла еду, но девушка несмотря на то, что не ела почти сутки, есть отказалась. Тем не менее она, пошатываясь встала с постели, вымыла Аврору, положила ее в колыбель и поплелась в латрину за гардеробом. Каждым своим движением она подчеркивала, какую невыносимую боль ей приходится преодолевать и, вернувшись, рухнула в постель и закрыла глаза. Потоптавшись и явно не зная, что ей делать, монахиня вышла.

Оставшись одна, Магдален быстро поела оленины и сделала несколько глотков вина. Сразу же в жилах заиграла кровь и настроение поднялось, хотя для этого приходилось всячески отгонять мысль о том, что с ней будет, если ее опять отведут в подземелье.

С небольшими перерывами она проспала весь день, просыпаясь, только чтобы покормить ребенка, а когда в комнату входили, лежала, не открывая глаз и не шевелясь, только чуть постанывая, как бы сквозь сон. Она чувствовала, что на нее смотрят, но, поскольку она нарочно не умывалась и не причесывалась, невидимые посетители снова уходили.

Шарль д'Ориак пожаловал под вечер. Он специально дал ей побыть одной, чтобы непокорная пленница могла лучше почувствовать разницу между заточением в темнице и — пусть относительной — но свободой; отдохнув, она вновь не захочет отправляться в холод, слякоть и темноту, и тогда… Он уже предвкушал, как уже к первому утреннему лучу строптивица наконец-то сдастся.

Но он оказался совершенно не готов к тому, что обнаружил: Магдален лежала на постели точно такая же, как и утром — в грязной, вонючей одежде, с растрепанными волосами, с немытым черным лицом. Ее глаза будто остекленели.

— Святой Иисус! Почему ты лежишь в таком виде?

Она не отвечала, и глаза ее безжизненно смотрели в потолок. Шарль подошел к кровати и, взяв Магдален за подбородок, вгляделся в лицо. Глаза у нее оставались такими же пустыми и тусклыми. Неужели он переборщил? Ему хорошо было известно, что в какой-то момент жертва перестает ощущать, и тогда она как бы ускользает от своего мучителя, впадая в бессознательное состояние. Но он никак не ожидал, что Магдален может сломаться так скоро. Подойдя к дверям, Шарль окликнул сестру Терезу.

— Давно она в таком состоянии?

— С утра, как принесли. Она смогла лишь покормить ребенка.

— Она что-нибудь говорила?

— Нет, милорд.

Он вернулся к постели. Магдален лежала все такая же безразличная ко всему, будто совершенно не понимала, что речь идет о ней.

— Вымойте ее, — приказал он. — Я приду позднее.

Магдален не сопротивлялась, но была как манекен пока сестра Тереза и служанка стаскивали с нее запачканную одежду. Она позволила вымыть себя, расчесать спутавшиеся волосы, облачить в свежую льняную рубашку и широкое, свободное платье. Все это время она сохраняла полное безразличие и как будто бы не испытывала никакого облегчения от того, что смогла избавиться от грязи и затхлых запахов подземелья. Усадив ее в кресло перед камином, они принесли ей ребенка, а затем сунули в руки миску с бульоном и кружку с вином. Подчинившись их увещеваниям, она начала вяло жевать.

Совсем стемнело, когда вернулся двоюродный братец. Магдален все еще сидела в кресле, безвольно уронив руки; свечи на столе успели погаснуть и вовсю чадили, но она, видимо, не замечала темноты.

Шарль высек огонь из кремня и снова зажег свечи. Магдален даже не шевельнулась.

— Итак, кузина, — сказал он, приближаясь со свечой в поднятой руке, так, чтобы лучше видеть ее лицо. — Посмотрим, как ты ответишь на мои поцелуи этой ночью.

Он обхватил ее лицо руками и прижал свои губы к ее рту. Она не шевельнулась, холодная и неподвижная, как мраморная статуя. Внезапно он отпрянул от нее и бросился к двери с криком:

— Отведите ее вниз!

У Магдален чуть не остановилось сердце. Она проиграла! Но, невзирая на страх, Магдален осталась неподвижной куклой, тупо уставившейся глазами в пол. Шарль пытливо всматривался в ее лицо, пытаясь найти признаки волнения или страха — ответ на его внезапную команду, но никаких изменений в ее позе или выражении лица так и не увидел. Когда двое стражников подошли к креслу, он жестом приказал им остановиться. Если ее прострация не поддельна, то в следующий раз она вернется из подземелья окончательно сошедшей с ума, а значит, станет для них совершенно бесполезной. Едва ли Бертран одобрит подобное рвение, поэтому рисковать не стоило.

— Уйдите!

Стражники удалились, и кузен снова поставил свечу на стол.

— Утром, кузина, ты мне покоришься, а потом засвидетельствуешь свою верность Бертрану. А если нет — что же, ты сгниешь в подземелье, и на этот раз не одна, а вместе со своим выродком!

Никакой реакции в ответ. В сердцах Шарль схватил ее за руку и поставил на ноги.

— Слышишь меня, кузина? Вместе с ребенком!

«Нельзя отвечать! Нельзя отвечать! Нельзя отвечать!» — вновь и вновь повторяла она про себя, пока внутренний голос не заполнил собой все. Она безжизненно, словно сломанная игрушка, упала в кресло, из которого он выдернул ее, и лежала в нем неподвижно.

Дверь захлопнулась, и только тут ее затрясло и замутило, но победа осталась за ней — она выиграла отсрочку, пусть всего лишь на одну ночь.

Гай де Жерве посмотрел на небо — тяжелое и хмурое. Воздух был душен и сперт; видимо, со стороны Пиренеев надвигалась гроза. Впрочем, отсутствие луны и звезд как нельзя лучше подходило для их цели.

— Как ты думаешь, она сейчас спит? — прозвучал в темноте тихий голос Эдмунда. — А может быть, они ее сейчас мучают?

Гай обернулся: Эдмунд высказал вслух то, о чем Гай думал все время. Как обычно, Эдмунд был одет в кольчугу, тяжелый меч висел до пояса, а в руках блестел щит «Полное боевое облачение до начала боя нам вряд ли потребуется, — подумал Гай. — Первым делом надо будет попробовать вступить в переговоры».

— Старайся не думать о Магдален, — сказал он, обращаясь не столько к Эдмунду, — сколько уже в который раз! — к себе самому. — Своим беспокойством ты ей все равно не поможешь.

— Но она всегда так боялась своего двоюродного брата!

— Страх ее не убьет, — успокоил его Гай. — Она храбра и сообразительна.

Он не мог признаться, что страх за Магдален, находящуюся в плену да еще с ребенком, временами и его доводил до исступления.

— Все готово, — перед ним возникли смутные очертания мощной фигуры Кортни Дюрана. — Часовой с городской башни снят, так что некому будет пробить тревогу.

Голос его был равнодушен. Он как будто хотел показать, что кроме развлечений и денег, полученных в уплату, его ничто не интересует в этом хлопотном предприятии. Слишком многие оказались заинтересованными в судьбе леди Магдален, чтобы еще и ему лезть туда же.

— Оставим в лагере горящие костры и факелы, пусть думают, что мы на месте, а сами направимся к крепости, чтобы быть там с первыми лучами солнца.

Сорок рыцарей бесшумно двигались через спящий городок, копыта лошадей были обернуты тряпками, чтобы не стучали, и только по редкому позвякиванию уздечек проснувшийся горожанин мог подумать, что под окнами едет всадник. Следом продвигались лучники и копейщики, а в конце безмолвной процессии лошади и мулы везли на спинах огромные вязанки хвороста и длинные осадные лестницы. Неосторожные обитатели домов, невзначай высунув нос из окна, тут же прикрывали ставни поплотнее: коли в замке не подняли тревоги, самое разумное спать тихо, заниматься своими делами и благодарить небо за то, что неизвестное воинство не проявляет никакого интереса к городу и его жителям. Улицы города походили на щели, и в их тени можно было подойти к крепостным стенам, оставаясь совершенно незамеченными. Дозорные на крепостных башнях по-прежнему всматривались вдаль, откуда можно было ждать опасности, но видели там, как и в последние несколько дней, лишь рассыпанные по пригорку огни разбойничьего лагеря. Вниз, на город, они даже не смотрели, да и зачем: если городу будет угрожать опасность, они тут же получат сигнал. И они спокойно расхаживали по зубчатым стенам, дожидаясь рассвета и не подозревая, что опасность медленно и неотвратимо надвигается, приближаясь к стенам и рвам и противник вот-вот обрушится на крепость, используя для этого бомбарды, дымовую завесу и приставные лестницы.

Едва первые лучи озарили вершины гор, утренний воздух взорвал трубный рев одиннадцати рогов, как будто все петухи мира, собравшись под стенами крепости, бросали вызов наступающему дню. С окрестных гор налетел утренний ветер и к небу взметнулись штандарты де Брессов, де Жерве и Ланкастеров. И опять протрубили герольды, вызывая хозяев крепости на честный поединок.

В крепости началась суматоха. Люди бежали на крепостную стену и там с изумлением смотрели на вооруженное воинство, собравшееся у стен Каркассона. Бертрана де Боргара разбудил его оруженосец, бледный от страха, перепуганный не столько осадой крепости, сколько тем, что на него обрушится гнев хозяина.

Сразу же вслед за пажем вбежал начальник гарнизона и, пока Бертран облачался в доспехи, сообщил, чьи штандарты развеваются над стенами.

— Боже милостивый! Ты сказал, штандарт де Брессов? — Бертран грязно обругал оруженосца, перепутавшего его латные рукавицы. Привести сюда д'Ориака!

Но Шарль уже был здесь, бледный, но решительный, он пока что был без доспехов.

— Милорд!

— Это ты клялся, что де Бресс мертв, — прошипел дядя.

— И по-прежнему заверяю вас в этом, — твердо ответил Шарль. — В самое ближайшее время он погибнет, и от моей руки.

Бертран, прищурившись, взглянул на него и покачал головой.

— Этот парень живуч, как кошка!

Широким шагом он вышел во внутренний двор крепости и поднялся на стену.

— Пусть сообщат о своих требованиях и скажут, кто они такие!

Можно было подумать, что он ничего не знал и не понимал.

Герольд де Боргаров протрубил запрос и через минуту со стороны осаждающих к подъемному мосту подскакал герольд де Бресса. Его голос далеко разнесся в утреннем воздухе:

— Лорд де Бресс находится здесь, чтобы защитить свою супругу, лорд де Жерве, также находится здесь, представляет его светлость герцога Ланкастерского и намерен заступиться за жизнь и честь дочери герцога, леди Магдален Ланкастерской.

Бертран взял из рук пажа драгоценную чашу с вином, и, прежде чем ответить, осушил ее до дна.

— Передай, что через час мы дадим ответ.

Герольд поскакал обратно, а Бертран спустился со стены.

— Пошли! — приказал он сыновьям и племяннику, ждавшим его во дворе. — Надо посоветоваться.

Они направились в бастионную комнату, где лучи утреннего солнца играли пылинками и падали, как удары кинжала, на изрубленный дубовый стол. Вошли пажи с кувшинами вина, но их тут же вытолкали за двери.

— Ну, — глаза Бертрана сверкали от гнева. — Я жду объяснений.

Все взоры обратились к Шарлю д'Ориаку. Он по-прежнему был бледен, но твердо и упрямо сжимал губы.

— Кажется, я допустил промашку, — произнес он медленно.

— И опять дело в женщине. Если бы мы доверили все организовать Жерару…

Жерар невольно ухмыльнулся, с удовольствием взирая на двоюродного братца.

— На это раз он от меня не уйдет, — повторил Шарль.

— Ну, конечно, язвительно улыбнулся Марк. — Ты скорее спалишь эту крепость, чем отдашь Магдален Ланкастерскую ее мужу.

— Это дело чести! — выпалил Шарль. — На этот раз я не допущу промашки.

— Ты что-то можешь предложить? — неожиданно добродушно спросил Бертран, казалось, перепалка доставляла ему некоторое удовольствие. Он налил себе вина. — Итак, у ворот крепости целое войско, и от нас требуют женщину и ребенка…

— С ними Дюран, — вставил Филипп. — Вот что особенно любопытно.

— Это как раз совершенно нелюбопытно, — сказал Бертран. — У этого бандита отменный нюх на выгодную работу, а кто платит, ему совершенно безразлично.

— В состоянии мы выдержать осаду или нет? — спросил Жерар.

— Нам чертовски повезло, что мы все собрались здесь вместе. Это значит, что никто не придет к нам с подмогой. Отлично оснащены для осады, — добавил Филипп.

— А у Дюрана нет проблем с людьми. Численное превосходство на их стороне, мы, в лучшем случае, сможем нанести им серьезные потери.

— Осады не будет, — эти слова принадлежали Шарлю. Он небрежно налил себе вина и обратился к дяде. — Мы используем женщину. Это будет началом ее службы нашему семейству.

Он улыбнулся.

— Она своими руками погубит и мужа, и любовника.

— Ты полагаешь, что она уже сломлена и готова подчиниться нам?

Бертран приподнял брови.

— Ты рассчитываешь, что она пойдет на то, чтобы предать де Жерве и де Бресса?

Он покачал головой.

— Ты слишком самоуверен, друг мой! Просто ты не хочешь признать своей вины.

Но Шарль продолжал улыбаться.

— Вы позабыли о ребенке. Если на карту будет поставлена жизнь ребенка, она предаст кого угодно, — он гордо вскинул голову. — Не понимаю, как я не додумался до этого раньше?

— Нет, ребенок нам еще понадобится, — возразил Марк, — он залог того, что имение де Брессов однажды отойдет к нам.

— Именно по этой причине я не брал раньше в расчет этот вариант, — согласился Шарль. — Но сейчас мы можем сразу убить двух зайцев.

— Продолжай, — кивнул головой Бертран.

— Мы выпустим ее с тем, чтобы она привела их в крепость для переговоров. Как она это сделает — ее дело; но она будет знать, что в противном случае ребенок умрет… Зная это, она своего добьется.

Последние слова он произнес особенно убежденно.

— Я видел ее с ребенком, — пояснил он. — А теперь, я полагаю, нужно как можно быстрей объяснить нашей родственнице, что от нее потребуется.

Магдален слышала рев рогов, однако увидеть ничего не могла: слишком высоко было расположено окно. Но сердце отчаянно застучало и в душу закралась смутная надежда, хотя на что она надеялась, Магдален сама себе не сумела бы объяснить. Просто если крепость в осаде, значит хоть на какое-то время ее, возможно, оставят в покое.

Появилась Тереза, на лице ее Магдален впервые заметила озабоченное выражение, но это длилось лишь мгновение.

— Одевайся и поживее, нам нужно идти, — бросила она. — Ты и ребенок выйдите на крепостную стену.

Магдален ничего не ответила. Ей пришло в голову, что не грех воспользоваться вчерашним приемом, тем более, что он отлично себя оправдал. Оставаясь неподвижной, она позволила себя одеть, размышляя о том, что открытое неповиновение стоит приберечь на крайний случай. Ей дали в руки завернутую в одеяльце Аврору, Магдален вяло подчинилась и как тень последовала за сестрой Терезой. Мысль о том, что сейчас она выйдет на свежий воздух, наполняла ее радостью, и ей стоило немалых усилий сохранять прежнее выражение лица. Во внутреннем дворе она, исхитрившись, подняла на мгновение голову и увидела реющий на донжоне штандарт де Боргаров рядом со штандартом французских королей. Кто же осмелился бросить вызов столь могущественному роду?

Ее дядя и двоюродные братья стояли у парапета. Вокруг бегали лучники, арбалетчики, скрипели колесиками, заряжая свои боевые орудия, слуги таскали ведра с водой, чтобы, если понадобится, тушить пожары и мешать врагу устроить дымовую завесу.

Теперь Магдален смотрела на все эти приготовления взглядом знатока: не так давно ей самой пришлось заниматься обороной собственного замка. Но все-таки кто же рискнул идти на штурм неприступных Каркассонских твердынь? Неужели? Луч отчаянной надежды озарил ее сознание.

Она замедлила шаг, сохраняя летаргическую отрешенность на лице, и направилась к своим тюремщикам, уже поджидавшим ее на крепостной стене. Аврора обвила ручонками мать и, озираясь, ворковала, радуясь утреннему солнцу и необычному зрелищу: широко открыв глаза, она показывала пальцем на пролетавших галок, на развевающиеся флаги, на пробегавших мимо людей.

Проходя по стене, Магдален мельком глянула вниз, и у нее чуть не подкосились ноги. Нет, не от страха — она была привычна к виду с высоты с самых малых лет. Она увидела развевающийся штандарт де Жерве, а под ним знакомую фигуру с рыжей шевелюрой! Магдален едва не заплясала от радости, всю ее напускную вялость и безразличие как ветром сдуло, а когда она разглядела позади Гая Эдмунда, будто гора свалилась с ее плеч. Они оба здесь! Значит, схватки не было, и она, Магдален, не стала невольной причиной чужой смерти, на ее руках нет крови! В эту минуту она возблагодарила Бога и поклялась, что навсегда вырвет Гая де Жерве из сердца, сохранив только благодарную память об этом человеке, и обнимет мужа, чтобы любить его и принадлежать ему.

— Да, да, кузина! Ваши защитники прибыли, чтобы защищать вас, — язвительно приветствовал ее Шарль, прерывая ее мысли. — Я вижу, к вам вернулось ваше обычное жизнелюбие. Это очень кстати, поскольку у нас будет для вас маленькое поручение.

Радость Магдален мгновенно исчезла. Она прекрасно понимала, что ее мерзкие родственники просто так не отпустят ее из своих когтей.

— Подойдите к парапету, чтобы вас видели те, кто внизу, они это заслужили. Пусть убедятся, что вы живы и здоровы, — Бертран уже стоял у края стены. — Нет-нет, ребенка оставьте, это опасно.

Прежде чем Магдален успела что-то сообразить, руки кузена Филиппа подхватили Аврору, а ее кто-то поднял под локти и поставил к парапету.

Гай тут же увидел Магдален, и, несмотря на разделявшее их расстояние, они почувствовали свое единство. Ее волосы были подобраны простым деревянным ободком, и ветер трепал каштановые кудри.

— Магдален! — не сдержавшись закричал Эдмунд, но сильный порыв ветра унес его крик.

— Она в порядке? — беспокойно спросил он Гая.

— Полагаю, что да, — спокойно ответил тот, поворачиваясь к Эдмунду, но лоб Гая прорезала глубокая морщина: он почувствовал, что Магдален чем-то встревожена, и эта тревога тут же передалась ему.

— Теперь можете спуститься вниз, — тем временем приказал Бертран.

Магдален с облегчением отошла от края и протянула руки, чтобы взять Аврору, но Филипп не отдал ее.

— Отдайте ребенка! — закричала она, чувствуя, как ее вновь охватывает панический ужас.

— Нет! Сначала вам придется выполнить наше поручение, — сказал Бертран. — Если вы с ним справитесь, мы вернем вам ребенка.

— Что это значит? — теперь она испытывала страх даже больший, чем в подземелье. У нее вырвался стон, и она потянулась к ребенку.

— Шарль сейчас все объяснит.

Тонкие губы сложились в презрительную улыбку.

— Мы выпустим вас к вашему мужу и любовнику, а вы, миледи, пригласите их в крепость для переговоров. Как только они проедут через ворота, мы отдадим ребенка. Ну, а если вы откажетесь…

Шарль небрежно ущипнул ребенка за щечку.

— Если вы откажетесь или они не приедут, девочка умрет… Один удар копьем, и вы, мадам, можете отлавливать ее тело во рве.

— Нет! Вы не можете!.. — твердила Магдален, хотя прекрасно знала, что они-то как раз способны на все. Она обхватила руками горло. — Пожалуйста!..

— Приведи их в крепость, — повторил Шарль.

— Но вы же их убьете!

— А иначе мы убьем твоего ребенка. Выбирай!

До сих пор Магдален удавалось балансировать на тонкой веревочке, перекинутой через пропасть, но теперь уж ей не отвертеться.

— Но как я это сделаю? — еле вымолвила она, так как трудно было дышать и сердце бешено колотилось.

Шарль пожал плечами.

— Моя дорогая кузина, это уж вам решать. Вы знаете этих людей лучше, чем мы, а потому не нам советовать, какие ваши доводы будут для них самыми убедительными. А теперь пошли!

Они цепочкой спустились с крепостной стены. Внизу их поджидала сестра Тереза. Она не выразила никакого удивления и приняла ребенка.

— Не спускай с ребенка глаз, — грозно приказал Бертран. — Матери этой малышки будет сейчас не до дочери.

Магдален с отчаянием смотрела, как сестра с ребенком на руках скрылась в башне. Если бы она могла спасти всех их ценой собственной жизни, она не сомневалась бы ни минуты! Но ей не оставили такого выбора. Ей предлагали заманить в крепость на верную смерть Эдмунда и Гая. Она должна была прийти к ним с улыбкой и ясными глазами — и они сделают все, что она скажет. Что же, погубить под видом любви — это отлично удавалось ее матери!

Не говоря больше ни слова, она направилась к воротам крепости.

— В вашем распоряжении только час, кузина, — мягко произнес Шарль, но ей показалось, будто ножом ударили в спину. Магдален вышла боковыми воротами на специально для нее опущенный мост, ощущая на себе взгляды лучников на стенах, а еще она знала — глаза де Боргаров наблюдают за каждым ее шагом.

Гай и Эдмунд спешились и ждали ее по ту сторону рва. Они не проронили ни слова, когда она приблизилась. Боже! Как нужны ей были сейчас горячие объятия Гая! Но Магдален, пройдя через мост, остановилась — бледная, опустив руки вдоль тела.

— Что они с тобой сделали? — глухо спросил Гай.

— Об этом потом. Я здесь для того, чтобы привести вас в крепость. В противном случае они обещали убить нашего ребенка, — просто сказала она, не способная сейчас говорить ничего, кроме правды.

Гай взглянул вверх, туда, откуда за ними наблюдали.

— Пойдем со мной. — Приказ был краток, но за этими словами чувствовалась сметающая все на своем пути ярость. — И ты, Эдмунд, тоже!

Они прошли в тень ближайшей городской улочки. Там Гай обернулся и по глазам Магдален сразу понял, что сейчас она нуждается не в муже и не в любовнике, а в человеке, который защитит ее. И он шагнул ей навстречу и раскрыл объятия:

— Иди ко мне, душа моя!

Магдален упала ему на грудь, и глухие рыдания сотрясли ее тело. Гай ласково гладил ее по волосам, успокаивая, как маленькую девочку. И в первый раз со времени их ночного свидания в часовне она позволила себе расслабиться, дать выход страху и со всхлипываниями, сбиваясь, стала рассказывать обо всем, что ей пришлось пережить в крепости. Эдмунд с ужасом слушал ее, и чувство ревности даже не шевельнулось в нем. Ему только было очень тяжело от сознания того, что он не тот человек, который может ей сейчас помочь.

— Довольно, — сказал Гай, когда рыдания Магдален перешли во всхлипывания. — Плантагенеты не сдаются! Помни, что ты Магдален Ланкастерская.

Она оторвалась от него, и на тунике, надетой поверх кольчуги, остались следы ее слез.

— Я дочь шлюхи, которую послали выполнять работу.

Эдмунд громко вскрикнул, а Гай стал темнее тучи, но не смог найти слов, чтобы ответить. Только спросил:

— Сколько времени дали тебе на эту работу?

Магдален не обиделась, что он не стал ее опровергать.

— Один час, — слезы высохли, а холод и пустота вновь заполнили ее душу.

— Немного, однако, — сказал Гай, поворачиваясь к Кортни Дюрану; тот стоял чуть в стороне, обдумывая происходящее. — Что скажешь, Дюран?

Главарь разбойничьей армии размышлял. Вообще-то, ему было все ясно: надо убираться восвояси, прихватив женщину. Дети — вещь хлопотная, а потом эта парочка так молода, что вполне может нарожать кучу новых детей. Но он понимал, что эти люди из другого теста и вряд ли согласятся с ним, а потому в конце концов изрек:

— Леди должна пойти на переговоры еще раз.

— Не знаю, буду ли я в силах сделать это.

— Но так надо!

— Магдален? — Эдмунд, стоящий чуть в стороне и все ждавший, когда она заметит его, нерешительно произнес ее имя.

В это же мгновение Магдален вспомнила, как, стоя на стене, поклялась стать верной женой своему мужу и вспомнила, что, бросившись за помощью к Гаю, даже не поздоровалась с мужем. Она подошла к нему:

— Прости меня!

Он сжал ее ладони, с горечью вспомнив, при каких обстоятельствах они расставались.

— Ты прости меня, прости за все, — тихо сказал он — Я сожалею обо всем, что сделал тогда.

Она замотала головой.

— Я уже не помню об этом… И ты забудь.

Он мечтал обнять ее, но не здесь, не на глазах у всех, а потому лишь держал за руку и жадно вглядывался в ее лицо.

— Я так боялся за тебя!

— Эдмунд… Магдален… — голос Гая вернул их к действительности.

Он и Дюран о чем-то беседовали с Оливье, как обычно, возникшим как из-под земли в самый неожиданный момент.

— Магдален, ты должна вернуться, и договориться, чтобы они подождали еще два часа.

Они убьют…

— Будь спокойна и выслушай все до конца.

Что-то неуловимое в резком тоне Гая вселило в Магдален надежду, и она подчинилась.

— Оливье знает, где расположен подземный ход, — понизив голос сказал Гай. — Как всякий хороший замок, Каркассон имеет множество подземных ходов. Один из них выходит из подземелья и идет подо рвом. По нему во время осады в крепость доставляют провизию и почту. Полностью в них ориентируется лишь комендант, но Оливье, когда был здесь, ухитрился проникнуть в один из этих ходов.

— Да, он начинается в оружейной мастерской, что в гарнизонном дворе, и выходит в мастерскую шорника в городе.

Гай продолжил:

— Мы пошлем небольшой отряд через этот ход, но ему потребуется время, чтобы выбраться наружу к тому времени, когда мы с Эдмундом прибудем в крепость. Поэтому скажешь де Боргарам, что мы должны обсудить вопрос о выкупе за тебя и ребенка и, как только решим его, дадим сигнал и направимся в замок. При нас будут пажи и оруженосцы и по два рыцаря со знаменами в качестве эскорта.

— А если они не согласятся?

— Убеди их.

— А нельзя ли послать с этим сообщением герольда? — робко спросил Эдмунд. — Магдален оказалась бы здесь в безопасности.

— Они убьют Аврору, — задрожал голос Магдален. — Что еще я должна сделать?

— Постарайся вместе с ребенком оказаться у боковых ворот. Первым делом наши люди поднимут решетку на них, чтобы пропустить подкрепление. Как только они хлынут в замок сразу же выбегай наружу. Что дальше будет происходить в крепости, тебя не касается. Твоя задача спастись самой и спасти Аврору.

— Я скажу, что вы войдете во двор, лишь увидев меня вместе с ребенком на парапете, — нашлась Магдален. — Им придется вернуть мне Аврору и тогда уже я с ней не расстанусь!

Гай кивнул.

— Теперь возвращайся, душа моя. Нужно еще немного продержаться.

— Немного — это всю жизнь, — тихо вымолвила она.

Он все понял.

— Такая уж судьба. Иди.

Магдален прошла в замок по мосту, и мост тотчас же подняли.

— Ну? — Бертран по двору шел ей навстречу.

— Минуту терпения, и я все расскажу, — с надменной улыбкой ответила Магдален. Между прочим, я с утра ничего не ела и хотела бы сперва подкрепиться.

— Святой Франциск! Ты истинная дочь своей матери, — сказал изумленный Бертран после некоторого молчания и коротко усмехнулся. — Сколько раз я видел, как Изольда вздергивала точно также свой подбородок, выполнив очередное наше поручение.

— Так мне принесут поесть?

— Они придут? — резко спросил Шарль. Она обернулась к нему, с удивлением уловив беспокойство в его голосе; ей показалось у кузена есть причины для личной заинтересованности в успехе ее предательского приглашения к переговорам.

Скрыв свое удовлетворение, она опустила глаза и ответила покорным тоном:

— Придут, но у них есть условие. Они хотят предложить вам выкуп…

— Не будем беседовать на такие темы прямо здесь, — оборвал их Бертран. — Пойдемте в башню, там нас накормят и напоят.

В башне, отрезав кусок мяса, Бертран спросил:

— Ты сказала, что речь пойдет о выкупе? Повод, кажется, вполне убедительный.

— Вполне, но прежде они должны увидеть меня и ребенка на парапете через два часа, чтобы убедиться, что мы живы.

— А зачем ребенок? — немедленно спросил Шарль.

Бертран жестом оборвал его и, прожевав, сказал:

— Естественное желание — проверить, на месте ли те, ради кого они приехали. Это лишний раз показывает, что они собираются вести дело всерьез. Что ж, это нам только на руку! В любую минуту мы сможем забрать у нее ублюдка, если в том возникнет необходимость.

Магдален сидела в углу, ела и старалась ничем не выдать своего громадного облегчения.

— Почему они потребовали два часа? — осведомился Марк, — они стоят у ворот и могли бы сразу же направиться на переговоры.

— Они хотели помолиться за успех предприятия, — на ходу придумала Магдален. — Они люди богобоязненные.

— Тем лучше! — проворчал Бертран. — Отлично. Ты выйдешь на вал и покажешься им вместе с ребенком.

— А когда они прискачут, — мягко дополнил Шарль, — ты встретишь их на плацу и своими глазами увидишь, что мы приготовили им достойный прием.

Магдален содрогнулась от такого чудовищного предложения. Ужаса, промелькнувшего в ее глазах, было достаточно, чтобы де Боргары поверили в искренность всего того, что она говорила и делала.

А в это самое время люди Дюрана вслед за проворным и гибким Оливье пробирались по подземному коридору. Из-за недостатка воздуха свечи то и дело гасли. Из всего вооружения у них были только ножи. В кожаных куртках — чтобы хоть как-то защититься от оружия — было невыносимо жарко и душно. За стенами же разбойники Дюрана — в шлемах с плоскими полями, защищавшими от камней и стрел, — скучились, маясь бездельем, но готовые по первому же сигналу рога броситься к стенам с горящими вязанками хвороста. За ними лениво наблюдали часовые и арбалетчики за зубцами, тоже готовые в любую минуту пустить в ход оружие.

Гай и Эдмунд, восседая на лошадях, ждали, чтобы проехать на подъемный мост. Они были в полном боевом облачении, а за ними стояли под штандартами их оруженосцы, пажи и воины, и кони их рыли копытами землю, чувствуя близость битвы. Все знали, что едут в западню. Гай смотрел на небо, ожидая, когда солнце поднимется достаточно высоко, и как только огненный шар всплыл над горами, махнул рукой герольдам, чтобы те трубили сигнал к переговорам.

Мост с грохотом опустился, и рыцари, опустив забрала, устремились вперед. На плацу, держа руку в латной перчатке на рукоятке меча верхом на черном коне, одетый в доспехи ждал Шарль д'Ориак. Рядом с ним в той же позе застыли готовые к бою члены семьи де Боргаров. Вокруг полукольцом расположились конные и пешие воины. Магдален с ребенком на руках поднялась на стену.

За стенами светило солнце, а в колодце двора по-прежнему было темно и холодно. И тихо — как перед бурей. Дребезжание немедленно опустившейся за парламентерами решетки возвестило о том, что бой начинается, и Шарль с воинственным криком выхватил меч. Но на него с копьем на перевес уже несся Гай де Жерве, и секундой позже Шарль, сбитый точным ударом, с грохотом полетел на землю. Его оруженосец бросился к господину, чтобы помочь ему встать на ноги. И тут же из-под арки гарнизонного двора выскочили тридцать человек, вооруженных ножами. Издав боевой клич, смешавшийся с криками на плацу, они вступили в битву. Гай соскочил с лошади, намереваясь сразиться с Шарлем на мечах, но на него верхом на коне несся Филипп.

Магдален вскрикнула, и Шарль услышал. Он обернулся, поднял забрало, и глаза его зловеще загорелись. Шарль кинулся к ней, обеими руками держа меч, готовый разрубить ее пополам.

— Подлая шлюха! — взревел он, и крик этот перекрыл шум разгоревшейся битвы. Аврора завопила в руках Магдален, и женщина вздрогнув, помчалась по булыжнику двора. За ней, громыхая неслась громоздкая фигура в латах. Магдален бежала к лестнице, ведущей на стену, мечтая только о том, как бы вырваться из мрачного, похожего на тюрьму двора, к воздуху и солнечному свету.

Она слышала за собой торопливые шаги д'Ориака, потом огромная тень с мечом в руках легла на ступени лестницы. Магдален всхлипывала от ужаса, а ребенок кричал, надрывался, но она все бежала и бежала. Там, наверху, все было окутано дымом. Штурмовавшие обложили стены горящими связками хвороста, стрелки вели огонь. Взобравшись на стену Магдален, слыша за собой погоню, оглянулась: на нее с глазами, налившимися кровью, с мечом наперевес неслась смерть в образе кузена. Она отпрянула и увернулась от удара; меч со свистом рассек воздух, а Шарль по инерции пролетел несколько шагов к парапету. Дальше все было, как во сне: последний, роковой шаг д'Ориака за парапет и медленный-медленный полет за тяжелым мечом в чадящий дым… Только слабый крик возвестил Магдален, что это не сон.

— Пресвятая Богородица, Господи Иисусе! — бормотала она, но тут же вспомнив про Гая и Эдмунда, со всех ног побежала обратно во двор. Сперва она ничего не смогла различить в грохоте, крике и лязге — где уже вовсю кипела рукопашная. Магдален знала, что ей надо бежать к задним воротам, бежать, спасая себя и ребенка, но она не могла этого сделать, не увидев Гая.

И она его увидела. Как лев дрался он на мечах с Бертраном и удары этой битвы эхом разносились по двору, превосходя звон колокола. Два искуснейших бойца, два гиганта, два мастера страшного ремесла, именуемого убийством, оказались лицом к лицу. Вдруг Гай пошатнулся, теряя равновесие. С диким торжествующим криком Бертран ухватился за булаву и шипастый шар со страшной силой пошел вниз. Магдален дико закричала, но тут увидела, что Гай сумел увернуться в сторону, а вот голова Бертрана странно изогнулась. Потом де Боргар-старший наклонился вперед — через забрало хлынула кровь. Краем сознания Магдален поняла, что оплошность Гая была лишь обманным маневром. В следующее мгновение Гай вновь кинулся в битву.

Тем временем решетка ворот с грохотом поднялась, и воинство Дюрана с торжествующими криками ворвалось в крепость, неся с собой страх и смерть. Прохрипел рог, и лучники на стенах, развернувшись, обрушили на плац целый дождь стрел. И одна из них… одна из них ухитрилась проскользнуть в щель между шлемом и латами Эдмунда де Бресса. Вокруг уже слышались торжествующие крики, а он медленно оседал на землю, в своем черно-золотом плаще, забрызганном кровью, последним движением ухватившись за стрелу. Магдален бежала к нему. Сквозь смерть, сквозь стрелы, сквозь лес мечей она бежала к истекающему кровью мужу и вместе с ребенком упала перед ним на колени. Оруженосец и паж Эдмунда уже были рядом, они и подхватили господина на руки, чтобы оттащить подальше от схватки.

— Нужно вынуть стрелу, миледи, — сказал оруженосец, поднимая забрало раненого. — Раймонд сделает это, а я подержу его за плечи.

Глаза Эдмунда вылезли из орбит, но он все еще дышал. Двенадцатилетний Раймонд, превратившийся в это утро кровавой битвы из мальчика в мужчину, выдернул наконечник стрелы. Хлынула кровь, и Эдмунд хрипло вскрикнул.

— О, нет… Только не Эдмунд! — сзади возник Гай, и голос его невозможно было узнать. — Живо, надо снять с него латы и кольчугу, затем вынести его отсюда.

Вокруг продолжалась резня, но люди Дюрана мало-помалу захватывали позиции на стенах, и сопротивление оборонявшихся начинало ослабевать.

С Эдмунда сняли доспехи, и Гай вынес его из крепости. Город уже опустел — его жители бежали по равнинам, горестно крича; они хорошо знали, какая участь их ждет, как только последнее сопротивление в замке будет сломлено.

В лагере Дюрана оставались лишь лекари, священники и погонщики вьючных животных. Гай осторожно уложил Эдмунда на траву, и Магдален с ребенком вновь села возле мужа, вслушиваясь в его дыхание, следя за его состоянием. Паж побежал было за лекарем, но Гай остановил его:

— Сперва позови священника, Раймонд.

— Он еще дышит, — произнесла Магдален.

Глаза Эдмунда приоткрылись, и в течение минуты он пытался что-то сказать, пока кровь ключом била из его раны.

— Я люблю тебя, — проговорил он еле слышно.

— Я знаю, — Магдален сжала его руку. — И я любила тебя… насколько могла. Прости, что я ни на что больше, кроме любви, не была способна.

Глаза Эдмунда теперь отыскивали Гая.

— Это правильно, — прошептал он. — Все правильно. И теперь вы принадлежите друг другу.

Голова Эдмунда откинулась назад, словно жизнь ушла из него с этими последними словами.

Священник был уже рядом и бормотал молитву, прося Бога об отпущении грехов. Магдален держала голову Эдмунда, и по щекам ее струились горячие слезы. Потом она ощутила, как дух Эдмунда навсегда покидает их, и посмотрела на Гая — глаза его тоже блестели от слез. Сложив руки Эдмунда на груди, поцеловала его холодный лоб.

— Мир праху его — отзвучали последние слова молитвы. Магдален взяла на руки Аврору, заснувшую в траве, но все еще всхлипывающую после увиденного и пережитого за утро, и, не говоря ни слова, побрела куда глаза глядят.

18

Из крепости по-прежнему доносился лязг стали, вопли раненых, крики ярости и торжества. Небо над Каркассоном почернело от дыма. Похоронили Эдмунда в тополиной роще. Оставшиеся в живых, они уже не могли ничего сделать для Эдмунда, кроме как прочитать молитву «За упокой», стоя на коленях, а потом, завернув в его штандарт, погребли со всеми почестями, положенными столь знатному рыцарю и доблестному воину.

Ближе к вечеру штандарт де Боргаров слетел вниз с донжона, и люди де Бресса и де Жерве начали стягиваться в лагерь разбойников, оставляя тем в добычу город и замок, которых ждала та же участь, что и Бресс. Не должно было остаться ни малейшего свидетельства того, что вассал герцога Ланкастерского внезапно и дерзко напал на замок, владельцы которого находились под покровительством французского короля, ведь перемирие продолжало действовать. Все должны были думать, что Каркассонскую крепость взяли штурмом разбойники из воинства Дюрана, а цель у тех одна — насилие и грабеж. Выходка неожиданная по своей дерзости, но нельзя сказать, чтобы из ряда вон выходящая. Люди, вроде Дюрана, никогда не искали сколько-нибудь убедительных поводов для нападения на очередной город и замок, будто совершенно страшились загробных мук. Видимо, они предпочитали немедленное удовлетворение прихотей тела покою в жизни иной. Да и не осталось больше никого, кто мог бы поведать быль о похищенной женщине и ее ребенке, об их вызволении. Замкнулся кровавый круг, та цепочка страшных и горестных событий, начало которым положило рождение этой самой женщины.

Итак, люди де Бресса и де Жерве, которых с самого начала тяготило вынужденное союзничество с бандитами Дюрана, собрались вокруг стяга с изображением дракона и, как только солнце скрылось за вершинами гор, двинулись на север.

С наступлением ночи они были уже в десяти милях от Каркассона. Они разбили палатки на берегу маленькой речки, притока Гароны, недалеко от какой-то деревушки. Крестьяне были страшно перепуганы, когда через деревню проскакал отряд уставших воинов с лицами, почерневшими от копоти, в одежде, забрызганной кровью, с ранеными в обозе. Но отряд молча проехал через деревню и остановился на пустоши, не потравив ни пастбищ, ни хлебного поля.

Всю дорогу Магдален ехала с Гаем, но кроме отдельных отрывистых фраз, они не сказали друг другу ни слова. Смерть Эдмунда как будто провела между ними непреодолимую черту. С этой смертью нельзя было примириться, ее нельзя было принять.

Вместе с Магдален из крепости были вывезены ее сундуки, так что после остановки она смогла переодеться и заняться Авророй. Ребенок, казалось, уже успел забыть ужасы пережитого дня, успокоился, снова оказавшись в материнских руках, и тряска дороги убаюкивала его точно так же, как во время долгой поездки из Бресса в Каркассон.

Маленькая палатка Магдален была разбита подле другой, большой палатки, над которой развевался дракон де Жерве. Покормив и искупав младенца, Магдален вместе с девочкой пошла в соседний шатер, освещенный изнутри факелами. Гай был один, он сидел за походным столиком рядом с палаткой с кубком вина в руке, и мысли его витали где-то далеко. На появление Магдален он не отреагировал. А она никак не могла решиться сесть рядом, пока он сам ее не пригласит. Но Аврора вдруг радостно завизжала: светлячок вспыхнул перед самым ее носиком.

Гай поднял глаза и устало улыбнулся ребенку.

— Дай мне ее, — он взял Аврору на руки и усадил на колени. Та заворковала, пухлыми пальчиками дотрагиваясь до дракона, вышитого на камзоле отца.

— Как ты выросла, девочка моя, — сказал он, нагибаясь для поцелуя; Аврора немедленно уцепилась в его волосы и залилась смехом.

Магдален села рядом на низенькую скамеечку.

— Можно мне выпить вина?

Он молча пододвинул ей чашу с вином, а сам начал щекотать живот девчушки, и та, откинувшись на его руку, смеялась и отбивалась.

Магдален отпила из чаши и сказала:

— Что мы теперь будем делать?

— Вернемся в Бресс, — ответил он. — Необходимо убедиться, что замок и земли после нападения Дюрана по-прежнему числятся за Ланкастерами. Гарнизон наверняка вернулся в замок, но я хочу увидеть это собственными глазами. Опустевшее гнездо — лакомый кусок для стервятников.

Магдален помолчала. Она-то ведь не это имела в виду.

— Оливье с моим посланием к герцогу уже выехал в Лондон, — продолжал Гай. — В одиночку он может проделывать по сто миль в день. Даже если накинуть несколько дней на непредвиденные задержки, например, с кораблем в Кале, то при попутном ветре он доберется до Саутхемптона в течение трех недель.

— Все правильно, — сказала Магдален. Она была в затруднении, не вполне понимая, что с Гаем; ясно было только то, что он явно сторонился ее.

К ним неслышно подошел по траве Тео.

— Ужинать будете, милорд? Все готово.

— Я поужинаю один, — сказал Гай. — Можешь принести мне сюда.

Магдален прикусила губу при виде такого явного нежелания Гая ужинать вместе с ней.

— Пойду уложу Аврору в постель, чтобы ты мог спокойно поесть, — сказала она упавшим голосом. — Принесешь мне ужин прямо в палатку, Тео?

Гай не стал возражать, казалось, он вообще не слышал того, что она сказала. Он лишь передал ей в руки ребенка и вновь погрузился в свои думы.

Всю ночь, а она была по-летнему жаркой, Магдален ворочалась без сна на своем тощем тюфяке. Она никак не могла понять, почему нельзя горевать об Эдмунде вдвоем; ведь так легче перенести это несчастье! Они оба были друзьями Эдмунда, и вполне могли бы друг друга поддержать. На заре Магдален встала и вышла из палатки. Гай все еще сидел за столом, и непонятно было, то ли он так и не ложился, то ли, как и она, встал до времени, измученный бессонницей и тяжелыми мыслями.

— Утро доброе, милорд! — пока она дошла до стола, ее туфли, так же как и подол платья, намокли от росы.

Он глядел на нее чуть насупившись.

— Ты могла бы еще поспать, Магдален.

— Как и вы, сэр, — она стояла у стола, сжав пальцами его край. — Нам обоим тяжело. Разве мы не можем помочь друг другу?

Голос ее был еле слышен.

Складка между бровей Гая стала еще глубже.

— Помочь? Разве Эдмунд погиб не из-за нас? Как же мы можем помочь друг другу загладить нашу вину?

Она закрыла лицо руками, словно обороняясь от его жестоких слов. Потом вновь взглянула на Гая.

— Это горе, большое неутешное горе. Но ведь не мы несем вину за его смерть?

Пустота в глазах Гая внезапно сменилась вспышкой гнева, и Магдален невольно отпрянула.

— Если бы ты не нарушила своей клятвы, Эдмунд был бы сейчас жив!

Она отчаянно запротестовала:

— Нет!.. Я не нарушала клятвы. Я ничего не говорила!..

— Но он все узнал от тебя!

— Да нет же… Это кузен… Он ему сказал, он внушил Эдмунду…

— А ты не стала этого отрицать, так? — Гай говорил уже почти грубо, сжав руки в кулаки и пронзая ее пронзительным взглядом голубых глаз, а она, потеряв дар речи, молча качала головой. — Если бы ты все отрицала, он бы поверил тебе, потому что слишком тебя любил. Он хотел, чтобы ты сказала, что все это неправда, а ты этого не сделала. Ничего бы не было, если бы ты осталась верна клятве!

— Проще говоря, ты хочешь сказать, что я виновна в смерти Эдмунда? — голос Магдален уже больше походил на шепот. При виде того отвращения, с каким Гай бросал свои обвинения, она чуть не плакала, а на виске у нее запульсировала синяя жилка.

Гай не ответил.

— А все потому, что я дочь своей матери, — продолжала она глухим, безжизненным голосом. — Эдмунд любил меня и из-за этого умер. Все эти люди, которые погибли вчера, они тоже умерли из-за того, что Эдмунд любил меня… Ты ведь это хотел сказать?

Магдален отбросила прядь волос с лица и взглянула на восходящее солнце.

— Может быть, я рождена от шлюхи, и самый час моего рождения проклят, но я сама лучше бы умерла, чем стала причиной смерти других…

И она пошла прочь, оставив Гая неподвижно сидящим за столом. Магдален шагала к реке; солнце уже пригревало, и роса на траве дымилась. В отдалении она увидела холодно зеленеющую рощицу тополей и заросли бузины, их глубокая тень манила к себе, обещая успокоение и уединение.

Гай между тем едва расслышал ее слова. Они прошелестели, как короткий грибной дождь, не дойдя до сознания, и только тишина, опустившаяся на лагерь после ее ухода, пробудила в нем легкое беспокойство. Он выплеснул на Магдален всю свою боль и гнев, которые пробудила в нем гибель Эдмунда, но ведь такие утраты — часть жизни. Гай был свидетелем многих смертей, и знал, что время стирает все, гнев и боль ослабеют, чтобы потом исчезнуть совсем. Острота этой утраты усугублялась чувством вины и ощущением причастности к гибели племянника. Да, он помирился с Эдмундом, даже был им прощен, но сейчас стыд за совершенное предательство накатил вновь. Когда Магдален стала отрицать вину за происшедшее — свою, его, их с Магдален вину — он, как ребенок, у которого отнимают игрушку, надулся: как это она может лишать его горя! Он хотел ранить ее как можно сильнее, чтобы она почувствовала, как изранена его душа; и только сейчас в памяти Гая всплыл рассказ Магдален о том, чего ей стоили несколько бесконечных дней в подземелье Каркассона, и вместо того, чтобы помочь ей, как она пыталась помочь ему, он лишь сыпал соль на раны и наносил новые.

Каким бы ни было их будущее, их любовь остается такой же живой и неистребимой, что и раньше! Гай внезапно вскочил на ноги. Как он сразу не заметил, что Магдален подавлена больше обычного? Ему стало страшно, когда он вспомнил, сколько страшных слов ей сказал. Эдмунду уже ничем нельзя было помочь, но другой, живой человек отчаянно нуждался в нем, Гае. Как и Гай нуждался в этом человеке.

След ее шагов в росистой траве был еле различим, а вскоре и вовсе мог исчезнуть под горячими лучами солнца. Гай побежал по ним в направлении рощицы. Утренний воздух был все еще свеж и прохладен; издалека доносился стук проснувшегося дятла. Впереди, в кустах ежевики, что-то зашуршало. Гай окликнул Магдален, но это был зайчишка, выскочивший на луг. Гай усмехнулся, но тут же страх сжал его сердце. Он вдруг вспомнил серые глаза Магдален, честные и прямые, полные отвращения к самой себе, отвращения, которое он даже не попытался отогнать, вспомнил ее голос, тихий, но срывающийся от боли. Она дважды назвала себя дочерью шлюхи, и он ни разу не попытался даже опровергнуть ее слова. Да, это была правда, но, говоря о своем происхождении, Магдален имела в виду нечто большее, она намекала на родство духовное, а это-то он мог и должен был опровергнуть. Поглощенный собой, он выместил на ней свое горе и чувство вины, толкнул ее в трясину самоуничтожения, произнеся слова, в которых чувствовалось его отвращение к ней.

— Магдален! — крикнул он срывающимся от беспокойства голосом. Ответа не последовало.

Гай пробежал по тропинке сквозь кусты ежевики, и солнце ударило ему в глаза, когда он вышел на широкий луг. Казалось, он очутился в царстве света. Река струилась меж широкими берегами, выплескиваясь на плоские камни, сверкала серебристыми спинами форель, угорь высовывал из тины свою узкую голову, над самой водой, кружили стрекозы, там, где ива полоскала свои длинные плакучие ветки. Мир покоя и безмятежности, где нет ни злобы, ни зависти, ни отравленной любви, предстал глазам Гая. Впереди, в ста шагах от него на висячем мостике, вцепившись руками в веревочные поручни, стояла, склонив голову Магдален; распущенные волосы падали ей на плечи и грудь.

Гай кинулся к ней, но Магдален не подняла головы даже тогда, когда он взошел на мостик и тот закачался под тяжестью мощного тела.

— Ты не должна была уходить так далеко от лагеря, — сказал Гай, осторожно подходя к ней.

— Они злодеи, — проговорила она, все еще не поднимая головы. — И я одна из них… я их плоть от плоти, кровь от крови. Никого из них нельзя любить, можно только к ним тянуться… к ним и к тому злу, которое они в себе несут. Тебя влекло ко мне. Эдмунда влекло… Моего отца влекло к моей матери. Сумасшедшая Дженнет предсказала мне любовь и кровь. Но я не подозревала, как много будет и того, и другого…

— Ты дочь Изольды де Боргар и Джона Гонтского. Ты родила мне ребенка. И я люблю тебя.

— Моя мать — шлюха.

— А ты — нет.

— Я нет? — Магдален резко повернулась, и мостики закачались. — Я дважды предала моего мужа и стала причиной его смерти. Ты тоже мог найти смерть в Каркассоне. Сколько людей нашли там смерть оттого, что я такая и так себя вела!

— Ты не несешь ответственности за свое рождение и за то зло, которое чинили твои родственники, зло, которое и стало причиной смерти Эдмунда. Я излил свою боль, но тебе ничего не следует принимать в своей адрес, кроме одного: я тебя люблю.

— Это не любовь, а соблазн. Ты сам как-то обмолвился об этом.

— Лучше послушай сказку. Жила-была маленькая несносная девочка, большая-большая зануда, и один раз она оказалась такой приставучей, что у человека, который ее любил, лопнуло терпение.

Он взял ее за подбородок и заглянул в глаза.

— Шли годы, но характер у девочки не менялся, и она вновь вывела этого человека из терпения. Ты зануда, Магдален Ланкастерская.

Он провел пальцем по ее губам.

— Я люблю тебя. И дело тут вовсе не в том, что ты чья-то дочь.

Она взглянула в его глаза и поняла, что это правда. В бездонной синеве его глаз еще светилось страдание, чувство вины, которое еще долго не изгладится полностью, но там же была правда о любви к ней — огонь любви, прорывающийся сквозь черноту прошедшего, огонь, очищающий их прошлое и возрождающий их к настоящему. Все грязное, наносное отступало перед тем, что он ее любит, он, ее любимый мужчина, отец ее ребенка.

— Возьми меня на руки, — сказала она, как когда-то, в былые времена.

— Если только под ногами будет твердая почва, — ответил он. — Я не расположен к купанию.

Звонко засмеявшись, она вынырнула из его рук и запрыгала по мосткам к дальнему берегу. Гай бросился вдогонку, опередил ее, и она спрыгнула не на землю, а прямо в его сильные руки. Он стоял ошеломленный, впервые за долгое время ощущая в руках это гибкое и чуткое тело, вдыхая аромат ее волос и кожи. Она порывисто обняла его, запустила пальцы в его густую рыжую шевелюру и горячая, жадная всепоглощающая страсть захлестнула их с головой. Их губы сомкнулись, зубки Магдален тут же прикусили его нижнюю губу, руки Гая отбрасывали ее юбку, стремясь к жарким недрам ее тела.

Они упали в траву, их жадные руки нетерпеливо срывали друг с друга одежду, а тела, истомленные долгой мучительной разлукой, снова находили дорогу друг к другу. Магдален чувствовала, что это навечно — земля снизу, он сверху и в ней, и оба дарят друг другу силу и жизнь, веру и надежду, счастье и любовь.

Эпилог

Пальцы Джона Гонтского задумчиво катали воск, капающий со свечи на стол, занимающий большую часть потайной комнаты Савойского дворца. Когда рука уходила в тень, рубин на перстне мерцал темно-малиновым светом, когда же Ланкастер подвигал руку к свече, камень искрился, распространяя пурпурно-огненные блики. Герцог катал и катал мягкий шарик, наслаждаясь податливостью воска и теплом.

У двери, полусогнувшись и неловко ссутулив плечи, стоял посыльный с черным от дорожной пыли и грязи лицом, от чего его смуглая кожа и карие глаза казались еще темнее.

Ланкастер разгладил пергамент, и бумага громко заскрипела в тишине натопленной комнаты.

— Отдохни, человек, — сказал Ланкастер резко. — Тебе, должно быть, пришлось скакать день и ночь, чтобы прибыть сюда так скоро?

— Истинная правда, ваша светлость, — ответил Оливье. — Но что было делать: милорд приказал доставить эти новости как можно быстрее.

— Ты верный слуга. И все же иди отдохни.

— Когда я смогу отправиться с ответом к милорду? — несмотря на усталость, Оливье определенно решил добиться ответа на вопрос.

Джон Гонтский нахмурился.

— Я не вижу оснований специально отвечать твоему господину. Он всего лишь информирует о смерти Эдмунда де Бресса, поражении де Боргаров у Каркассона и о сложном положении имения де Брессов. Что я должен отвечать на это?

Оливье поднял голову.

— Думаю, господин очень ждет вашего ответа.

Короткая усмешка искривила губы герцога.

— Иди и отдохни, верный слуга своего господина. Если я приду к выводу, что ответ нужен, тебя немедленно известят.

Оливье низко поклонился и, как мышь, выскользнул из потайной комнаты.

Джон Гонтский еще раз внимательно прочел донесение, написанное четким угловатым почерком де Жерве. Он вспомнил тот вечер, когда вместе с Гаем они пришли в спальню Магдален, чтобы сообщить ей о гибели мужа, вспоминая, как он, герцог, впервые почувствовал могучее притяжение, между его дочерью и Гаем, а почувствовал потому, что нечто подобное он испытывал к ее матери.

Тогда все они решили, что Эдмунд мертв, и через несколько месяцев Гай де Жерве попросил у своего господина руки его овдовевшей дочери.

Но Эдмунд внезапно воскрес. Тем не менее Джон Гонтский письма с просьбой Гая не уничтожил, поскольку никогда никаких документов не уничтожал. Теперь Эдмунд умер уже наверняка, и Гай сообщил об этом, как сообщал и о вызволении Магдален из плена, и об устранении угрозы со стороны де Боргаров. В письме, однако, не содержалось просьбы о женитьбе на вторично — на этот раз уже действительно — овдовевшей Магдален.

И все же эта просьба здесь была. По крайней мере, посыльный Оливье, так считал.

Ланкастер откинулся в кресле, мысленно прикидывая, кто бы мог претендовать на руку его дочери. Еще один французский брак привлек бы на его сторону могущественных союзников. Затем итальянские виконты, богатые и могущественные, по сути своей бандиты, были бы на седьмом небе от счастья, предоставься им возможность породниться с отпрыском королевской династии. Далее несколько английских лордов, на абсолютную преданность которых можно было бы рассчитывать, женив их на своей дочери. Та продемонстрировала, что вполне в состоянии рожать детей. На какую же землю бросить семя Плантагенетов?

Против воли рука его скользнула в глубокий карман меховой мантии. Он вытащил оттуда эмалевую миниатюру и несколько долгих минут смотрел на женщину, которую любил и на которой не мог жениться. Кэтрин Суинфорд как женщина без рода не годилась в невесты брату короля. Он любил Кэтрин, и если бы оказался снова холост, то больше всего на свете хотел бы, чтобы руки их соединились.

Не было никаких препятствий для брака между Гаем де Жерве и Магдален Ланкастерской кроме отцовского желания выгоднее использовать дочь.

Джон Гонтский герцог Ланкастерский извлек из-под пресса лист пергамента, очинил перо и начал писать письмо, адресованное своему вассалу Гаю де Жерве графу Редфордскому.

На следующий день Оливье отправился в обратный путь, зашив в подкладку камзола послание.

Он добрался до замка Бресс на неделю позже, чем туда вернулся его господин.

Оливье нашел лорда де Жерве и леди Магдален в саду, где они играли с хорошеньким огненно-рыжим ребенком.

— Ты не человек, а молния, — улыбнулся ему лорд де Жерве.

Усадив дочь на колени и придерживая ее одной рукой, Гай взял грамоту.

— Иди отдохни, Оливье. Завтра поговорим.

Гай подождал, пока посыльный уйдет из сада и взломал печать герцога. Аврора постоянно порывалась вцепиться в бумагу, и ему пришлось держать грамоту на вытянутой руке, подальше от расшалившегося ребенка. Наконец он поднял глаза.

— Мы едем в Англию, душа моя.

— Это зачем же?

— Чтобы обвенчаться. Его светлость герцог Ланкастерский находит самым наилучшим вручить руку своей горячо любимой дочери Магдален своему верному слуге и вассалу Гаю де Жерве, графу Родфордскому.

Она на минуту прикрыла глаза, подставляя лицо лучам осеннего солнца, и, украдкой улыбнувшись, вспомнила, как все это было, а вот теперь сложилось так, как и должно было сложиться. Она открыла глаза и увидела, что Гай наблюдает за ней и лицо его расцветает всепонимающей улыбкой.

Content

Джейн Фэвэр
Клевета

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Эпилог