Лариса Миронова

На арфах ангелы играли

1

Весна пришла рано, но как-то вдруг снова закуталась в тёплые одежды и вроде вовсе потеряла интерес к теплу и солнцу. Уныло текли совсем уж серенькие дни с мелким противным дождем и неласковым промозглым ветром. Впрочем, такое бывает в апреле после внезапного и бурного тепла на Евдокию, в середине марта.

Но птицы были уже здесь и бойко вели свои дела.

По улице шла девочка в коротенькой малиновой курточке и что-то писала на ходу в большой разлинованной тетради.

– Осторожно, нос разобьёшь! Куда спешим-то?

– На музыкальную литературу.

– Уроки дома надо делать.

– Так это на следующий раз!

Такой разговор состоялся между девочкой и случайным прохожим, на вид весьма обычным человеком, но, если присмотреться, то всё-таки несколько странноватым.

– Так-так, – покачал головой мужчина, продолжая идти рядом с девочкой.

– А вам это зачем? И вообще, кто вы такой? – спросила девочка сердито и недовольно.

– Ручей.

– Что-что?

– Это по-русски – ручей. А по-немецки будет…

В это время завыла сирена – искря мигалкой, на бешеной скорости мчался правительственный эскорт. Девочка зажала уши и зажмурила глаза, а когда всё стихло, она обнаружила, что странный старик куда-то исчез.

«Что же он такое сказал?» – подумала девочка, и ей припомнился лишь лёгкий вздох, как если бы он просто выдохнул, а не произнёс слово.

«Что же в нём такого странного?» – продолжала беспокоиться она, представляя в подробностях лицо незнакомца. Ну да! Так оно и есть! Из-под шляпы торчал локон парика… Она оглянулась, но никого рядом не было.

И только тихо журчал ручеёк подтаявшего снега. Нахохленный воробей пил из него воду, одним глазом весело поглядывая на растерянную девочку.

Где-то внутри звучала тема. Та-тата-таааа… Ту-ру-руру…

Ассонансы и формалистические выверты врывались в эту странную тихую тему и – подавлялись ею.

В душе рождались какие-то непонятные, почти волшебные образы, что-то вспоминалось, но что, трудно было понять. Как поет птица? Что она слышит и как? Так же, как и она, маленькая девочка? Или иначе? А как поют рыбы? А они поют, поют, конечно же!

И это не какое-то верещанье и скрип или кваканье, как у лягушек, это настоящее пение!

И это можно слышать, если тихо сидеть на берегу реки рано утром. Почему ей не верят? Треска слышит боковой линией, у неё нет ушей. Девочка об этом читала в одном журнале. Но чем она, эта умная треска, поет?

Ей иногда являлось страшное видение – лес без птиц. Как тоскливо становилось от этой мысли! Мертвый зеленый лес…

И эта зловещая тишина не нарушается никогда. Летают страшные какие-то ушаны, длиннокрылы, трубконосы, нетопыри, и никто не слышит ни звука!

Рот Земли – атмосфера. Но он почему-то закрыт…

2

Александр Сергеич саркастически улыбнулся. Возможно, эта улыбка говорила прохожим, что уже пора, пора, давно пора – умом Россию понимать. Но, возможно, разговор в кабинете серьезного господина к этой улыбке и не имел прямого отношения. Да и была ли она вообще, эта улыбка? Полупрозрачная улыбка насмешника-поэта? Возможно, это всего лишь солнечный зайчик пробежал по лицу памятника, и больше ничего…

Окно кабинета выходило на юго-запад, из него хорошо обозревалась площадь с весьма пестрым множеством копошащихся на ней людей. Петр Сергеич, хозяин представительных апартаментов, сидя в удобном вертящемся кресле с высокой спинкой – как в самолете, слегка повел компьютерной мышью и загасил сигарету в хрустальной пепельнице.

На мониторе появилась надпись: ДЕЛО № 325-&.

– Есть!

– Это… моё дело? – женщина приподнялась на стуле и несколько испуганно посмотрела на светящийся экран.

– Оно самое. Ваше, хотя и не только. В этом спектакле немало и других действующих лиц. Ну-с, начнем. Теперь вы можете получить исчерпывающий ответ на все ваши вопросы. Однако уверяю вас, ничего сногсшибательно нового вы не услышите. Здесь просто вся ваша жизнь во всех её пикантных подробностях. Кстати, как добрались? – он снова выглянул в окно.

Женщина, сидящая за длинным столом, заваленным газетными листами, сложила руки перед собой и нетерпеливо вздохнула.

– Пришлось пробираться через толпу оголтелых подростков. Удовольствие ниже среднего.

Она осмотрелась вокруг, несколько притормозив взгляд на портрете президента, будто подмигивавшего всем присутствующим лукавым глазом, и будто говорившего: «Я вас совсем не слышу!», достала платок из сумки и зачем-то вытерла руки.

– Забыл вас предупредить, простите. У нас здесь сегодня неспокойно. Могли быть беспорядки. «Лимоновцы» празднуют свой семейный праздник, очередную годовщину образования, так сказать… Если припомните, телевидение в 86-м году их первых показало – как открыто существующую неформальную организацию. У них даже свой офис со всей их атрибутикой был здесь, на Пушке…

– Что-то припоминаю, было что-то такое в программе Влада Листьева… Да, какая-то одиозная съемка… Нацистская форма, знамена в углу… Воспринималось, как дурь… А что? Тогда много всякой дури показывали по телевизору.

– Полагал, вас эта информация всерьез заинтересует. Все-таки думающая общественность должна была обратить внимание на тот факт, что сильные мира сего, проводящие перекройку истории, более всего беспокоятся о том, как взять под свой контроль патриотическое самодеятельное движение.

– Да какие они патриоты! – женщина рассмеялась. – Цирк, и больше ничего.

– Такой же нелепый мертворожденный симбиоз, как и «Восьмерка» с антиглобалистами. Однако, не стоит так легкомысленно к ним относиться. Лимоновцы, конечно, не патриоты. Но они выполняют не менее важную функцию – наглухо забили нишу, в которой могло бы самостоятельно развиваться патриотически ориентированное сопротивление.

– Такое, как нашисты?

– Нет, конечно. Это тоже не совсем самостоятельное, насколько я понимаю, образование. Да, «лимоновцы» застолбили и успешно осваивают важнейшее направление во внутренней политике и…

– Успешно компрометируют его? – перебила она Петра Сергеича, нетерпеливо вздыхая.

– Вот именно!

– Разве это не ваша тема?

– Ни один здравомыслящий человек не воспринимает это нелепое порождение недалеких либеральных политтехнологов всерьез. Глупость замысла очевидна.

– И напрасно. Очень даже напрасно вы так думаете. В нашей голодной и разоренной стране тысячи и тысячи пойдут с арматурой в руках бить инородцев, ибо им на них укажут. Укажут те, кто истинно виновен в их неустроенности, Это ведь только внешне – пассионарные малолетки, пасынки на празднике жизни, да ещё вооруженные троцкистскими лозунгами. На деле они вооружены более чем серьезно. И за ними, уж мне поверьте, стоят очень взрослые правые силы. Как это было в свое время в Гитлеровской Германии. Вы сильно удивитесь, когда узнаете, к примеру, как готовятся теракты. Ага, вам уже хочется меня слушать? Так будьте же внимательны. Вы меня раззадорили, и кое-что я вам продам ни за грош. Вот, к примеру, идет популярная политическая программа – таких на тэвэ сейчас много, я сам когда-то подвизался на этом поприще, так что знаю предмет изнутри, уж вы мне поверьте. И ведущий, известный либеральными взглядами, а это выставочный вариант для Запада, вы ж понимаете, не на каком-то там дециметровом канале, а на самом что ни на есть официальном, произносит ключевое слово, ну пусть это будет хотя бы «Чимген», и произносит его, это слово, несколько раз в каком-либо, с пециально подобранном для случая, контексте. Это слово оказывается не простым, а взрывоопасным. По тому, как оно произнесено, в каком количестве и контексте, нужные люди поймут, что надо делать. И вот, повторяю, это чисто условно, мог бы взять и другой пример, через три дня в Нальчике, рядом с которым и находится село под названием Чимген, вспыхивает восстание или происходит теракт. А наш телеведущий уже где-нибудь в Лондоне или в Париже, на футурологическим каком-нибудь симпозиуме, посвященному России, и то, что в России завтра произойдет, ой как по теме! Если всё обойдется, он спокойно вернется в Москву, и уже в следующей своей передаче будет обсуждать тему иммигрантов и расистов. Национальных предпочтений и прочее…

– Уж не хотите ли вы сказать, что некий злокозненный телеведущий организует и руководит подпольем, сидя перед телекамерой? Это не смешно.

– Смешно. Но я хочу сказать совсем другое. Этот персонаж является всего лишь одним звеном. Пассивным или активным, в длиннющей цепи мощной организации переустроителей современного мира. Он может и не осознавать того, что он делает, благо, тексты, как правило, считываются со студийного экрана, а не извлекаются из черепушки телеведущего. Но лучше, чтобы он разделял подобную точку зрения. Тогда и от себя он может кое-что добавить. Пару капель яда.

– То есть, вы хотите сказать, что это организуют официальные структуры?

– Ну, да, только вот какой конкретно офис они представляют, это большой вопрос. И чтобы проверить это, надо всего лишь присмотреться к тому, что будет происходить в официальных сферах «после того». Какие законы будут приняты, какие темы будет раскручивать пресса, вот понаблюдайте за всем этим и многое станет ясно. Ясно, что тема прорабатывалась давно и всерьез. А теракт или «вылазка» неизвестных в масках на лицах, тут же убитых в ходе очистительной операции, и даже тел никому не покажут, или покажут, но не всех, – всё это очень хорошо и своевременно и, кстати, четко сработает на определенную политику. Хотя бы на то, чтобы оправдать идею подмены народа. Умных и образованных выдавили из страны, младенцев даже сотнями вывозили, а потом – милости просим, все народы в гости к нам! Из всех несчастных стран, где разруха и безработица, едут к нам рабы. Рабы, да, да! Им можно платить гроши, и прав у них нет никаких, и местная национальная элита с этого настрижет купонов немалых… Короче. Всем выгодно. И всё кстати. И уже не стесняются говорить, что это выгодно! Выгода стала сильным аргументом. И то, что старики вымирают тысячами в стране жесткой экономики – это тоже сильный аргумент в пользу! И об этом говорят прямо и открыто, и этому вроде бы надо аплодировать. Понимаете? Всё, что приносит бабки, – полезно и, стало быть, нравственно. Но вы, я вижу, этим совсем не интересуетесь.

Петр Сергеич внимательно посмотрел на неё, спустив очки на кончик носа и высоко подняв широкие кустистые брови.

– Вы правы – совсем.

– Совсем, совсем?

– Невозможно интересоваться всем сразу, и, простите, не очень-то я во всё это верю. К тому же, вы непоследовательны. Или вы меня подначиваете, не так ли? Что же касается эфиров, прямых ли, кривых ли, то здесь я с вами во многом согласна. Извините, но я бы хотела поговорить с вами совсем о другом, о своем деле, если это возможно.

– Как скажете. А вы, я вижу, не слишком ведётесь. Ну что ж, это комплимент. Ладно. Шутки в сторону, так вот, ваша история…

Он на минуту задумался, встал, подошел к окну и, прислонившись к серому пластиковому косяку, молча смотрел рассеянным взглядом на шумевшую где-то внизу многолюдную улицу.

А женщина уныло поглядывала на мерцающий экран монитора и грустно думала о том, что в сложившейся ситуации самое лучшее вообще ни о чем не думать, а просто довериться естественному ходу событий, а там будь что будет.

– Ну-с, так с чем же мы пришли?

– Слишком много хитросплетений многоходовой интриги обнаружилось вдруг и сразу. Похоже, без вашей могущественной помощи этот клубок мне не распутать. Говорят, вы владеете информацией…

– Кто говорит?

– Народ говорит. Молва.

– Молва – это серьезно. Это признак настоящей популярности.

– Вас действительно знают как человека сведущего, – осторожно и несколько льстиво сказала она.

Пётр Сергеич криво усмехнулся.

– Не стоит, ей же богу! Вам это не идет. Я и так со всей душой. Вот, пожалуйста, вся ваша история в деталях, – сказал мужчина, возвращаясь за компьютер. Вместе с географией, естественно. Тэкс, что там у нас? – он несколько раз щелкнул мышкой. Смотрим… Это перечень ваших работ, есть очень и очень волнительные темы… Вот эта хотя бы – 1991 года, о росте числа самоубийств и попыток суицида. А вот ваша переписка с партийными и государственными инстанциями с предложением оказывать психологическую и материальную помощь людям, попавшим в кризисную ситуацию.

– Да. Я тогда действительно много писала и выступала с различных трибун с предложениями такого толка.

– Но – стоп! Самоубийцы – необходимый атрибут периода революционной ломки общественного устройства. Слабые уходят сами – и в этом их правота. Это их выбор!

– Не думаю, что это обязательный атрибут общественной жизни, даже в самые революционные периоды.

– История не знает иных примеров – увы!

– Простите, это не так. История знает такие примеры. В некоторых христианских общинах, например, у меннонитов, вообще не было уголовников и самоубийц. Не было их также в общинах старообрядцев. Не было алкоголизма, наркомании, преступности ни в каких её проявлениях. Потому что в этих обществах была колоссальная социальная защищенность всех членов, и, ко всему прочему, не было иждивенчества. А в нашей стране в тот период, в начале девяностых, большая часть людей оказалась вообще не у дел. Многие и вовсе была вышвырнуты из общества. Однако мои предложения оказались невостребованными.

– Ещё бы! Ведь то общество, которое начинало проклёвываться на развалинах СССР, очень смахивало на крайне реакционную форму ультраправого фашизма.

– В том же году я купила домик в деревне, рядом с мордовскими лагерями, но в русской, а не мордовской деревне. И вот что меня поразило, я потом собрала статистику. Там, где жизнь человеческая не ставится ни в грош, не уважается его само его стремление к жизни, там, среди этих народов, как раз и наблюдается самый высокий уровень самоубийств. Угро-финские народы этим страдают и посей день. Такова статистика.

– Может, именно поэтому именно в этих местах и создали лагеря? Гибель тысяч людей никого там особо не удручала.

– Не знаю, может быть, но почему-то у марийцев, финнов, венгров и мордвы самый высокий процент самоубийств. Здесь есть над чем подумать. Наблюдается некий, возможно, исторического происхождения, «вирус усталости».

– Позвольте мне вступить в резкий диссонанс с вашей проповедью, – сказал Петр Сергеич, раскуривая сигару. – Ещё задолго до начала коренной ломки нашего общества ряд институтов получили задание сверху – начать разработку вопросов, связанных с эвтаназией, критериями смерти, отношением к умирающим, к дефектным новорожденным, психически больным и так далее… Вы понимаете, о чем шла речь. Даже был создан специальный Центр биомедицинской этики. И вот тут-то началось. Центр этот должен был развернуть оглобли и работать не на человека, а на некоего монстра, выдающего себя за полноценно – го хозяина всей земли и всех жизней населяющих её людей и подменяющего государство… Первой акцией матерого противника была блокировка почты, разосланной этим Центром во все медицинские организации страны с целью привлечь внимание медиков к вышеозначенным проблемам. Письма не были вручены адресатам. Далее. Курс биоэтики не был утвержден, как обязательный для некоторых учебных заведений. Практически были запрещены публикации всех работ по этой теме. Большая часть работ по этой теме так и осталась в столах. И, наконец, главное: у нас не было, и нет до сих пор, этической теории строящегося общества, как, впрочем, и всяких других. Как, собственно, не знаю, обращали вы на это внимание или нет, ни в одном нашем словаре, ни в одной нашей энциклопедии нет определения, что такое человек, как живое существо. Что такое жизнь как философская категория. Понятие смерти есть в наших философских словарях, но и оно уже безнадежно устарело.

Петр Сергеич помолчал, глядя прямо перед собой и словно забыв о посетительнице.

– Мне известно кое-что из этой истории, – сказала она, возможно, чтобы напомнить о себе. – Я знаю нескольких человек из этого института, которых резко сократили, когда они начали слишком активно выступать.

Пётр Сергеич одобрительно улыбнулся.

– И на их место были приняты люди, новаторски мыслящие, которые ратовали за то, чтобы предоставить природе абсолютное право идти своим чередом. То есть за право родителей решать вопрос о жизни и смерти больного новорожденного. Нет, его не предлагали убивать, его просто по решению родителей оставляли без питания и воды. Эта практика уже давно ведется в ряде штатов Америки. Советская медицина на тот момент пребывала в состоянии необратимой комы, и новое отношение к вопросам жизни и смерти родилось, как естественное решение больного вопроса. Ведь речь шла о выживании общества, а не о жизни конкретных людей! И на практике эвтаназия внедрилась в нашу жизнь ещё задолго до того, как это слово вошло в наш словарный запас. Когда тяжело больного выписывают домой или не кладут в больницу, разве это не эвтаназия? Или если больной обречен умереть по причине отсутствия или нехватки лекарств – разве это не эвтаназия? Или когда вас с вашей бронхиальной астмой вынуждали жить в сырой и холодной, зараженной грибком комнате, разве это не приговор по той же статье? – сказал Петр Сергеич, переходя на шёпот.

– Вот и хорошо, что вы, наконец, перешли на личности, – обрадовалась женщина. – И давайте же, наконец, займемся моим делом. Что касается эвтаназии, то её запрет в активной форме мог бы, конечно, способствовать снижению числа убийств в обществе в целом, это так. А на саму же эвтаназию, кстати, давно бытующую и в нашем обществе, и в других, более цивилизованных обществах, в скрытых, иногда очень хорошо завуалированных формах, запрет никак не подействует. Ну, хватит об этом, что у нас тут, симпозиум? Или это интервью? – сказала она раздраженно. – Давайте же, прошу вас, конкретно о моём деле!

– Давайте, – неохотно ответил Петр Сергеич, покручивая под собой кресло. – Хотя я бы с большим удовольствием обсудил с вами ещё несколько общих проблем. Например, вопрос о целесообразности снятия моратория на смертную казнь. Смотрите, какой простор открывается перед нашими высокопоставленными деятелями в случае возвращения смертной казни! Число судебных ошибок и ложных обвинений не сокращается, а растет с каждым годом. Надо законно убрать конкурента, просто ненужного человека – подставил. И – представил к «вышке». Ну а уже после того, как мавр сделал своё дело, можно и разоблачить весьма громогласно «судебную ошибку». Человека ведь всё равно не вернешь! Это же очевидно, просто в глаза лезет! А сколько возможностей вымогательства в ситуации «подозрения в убийстве»? Поле не пахано! Эдак любого можно раскрутить по полной программе! Разве вам, как серьезному журналисту, это не интересно?

– Я журналистикой уже давно не занимаюсь. Как-нибудь в следующий раз поговорим об этом, если вас всё ещё будут интересовать подобные вещи. Это действительно очень серьезная проблема, чтобы болтать о ней между делом. Понимаете? У меня сейчас не так уж много времени, – занервничала Наталья Васильевна, демонстративно поглядывая на часы.

– Ну, воля ваша, сударыня. Навязчивость – не мой метод. Итак, смотрим ваше обширное досье. Ну-с… Поначалу вас крепко надули «ликвидаторы», тысяч этак на сто, в у.ё., разумеется, маленькая такая ведьмочка с рыжей косой, по названию Наташечка Сайгак, правда, временами эта коса делается более темного цвета. Но сути дела эта метаморфоза не меняет. Почему-то бытует глубоко укоренённое поверье, что женщина с длинной косой не может быть мошенницей. Помните, волос долог – ум короток? А без ума разве можно быть мошенником? Так вот, провернула она это дельце простенько, хотя и без особого вкуса. А точнее, с очень гадким привкусом, – свалив всю ответственность на Елену Прекрасную, верную подружку босса. Дескать, её сайгачье дело – чисто документы, а всё, что касается денег, это по части Елены Прекрасной. Однако вы, конечно, понимаете, что это, мягко говоря, не совсем так.

– Естественно. Елена произвела на меня самое приятное впечатление. Она и Дима Калугин – очень приличные люди, я думаю.

– Возможно, возможно… Хотя в такой жесткой системе трудно оставаться «очень приличным человеком». Вы не ребенок и должны это понимать. Итак, «ликвидаторы» надули вас на «стольник». В у.ё., разумеется.

– Что за странное название – ликвидаторы? – спросила женщина, приподнимая тонкие изломанные брови.

– «Ликвидаторами» называют в народе государственное унитарное предприятие «ликвидация коммуналок», созданное под личным водительством мэра для одной очень полезной цели – расселения коммунальных квартир в центре Москвы.

– Что же в этом плохого?

– Вообще говоря, ничего. Но в данном конкретном случае эта организация занимается как раз не столько расселением коммуналок, сколько ликвидацией живущих там весьма незащищенных граждан. Сначала ликвидаторы собирают информацию о жильцах, затем выделяют группу риска, то есть тех, чьи интересы некому защищать, и далее действуют, пользуясь самыми разнообразными сценариями… Сталкивают в шкурном интересе родственников, частенько доводя дело до прямого криминала. Не брезгуют и простым, сермяжным – мокрухой то бишь. Люди в Москве пропадают сотнями, их никто не ищет, а если самим родственникам не интересно, куда подевался их ближний, то и вовсе ладушки-лады. Что же касается подделки подписей, оформления документов и прочей скучной канцелярии, то здесь у них налажена настоящая криминальная индустрия. Конечно, все звенья цепи достаточно автономны. В случае раскрытия преступления всегда будет отдуваться некое конкретное лицо, якобы по чистой случайности или по причине личной испорченности преступившее закон. И действовавшее сугубо по своей личной инициативе.

– Но неужели никто из сотрудников этой фирмы ни разу не возроптал?

– Роптали, и не единыжды, слава богу, пока ещё в нашем обществе не все подряд мерзавцы и подлецы. Но очень скоро эти, с позволения сказать, недоумки оказывались в психушке с очень сильным расстройством памяти. Или просто бесследно исчезали на необъятных просторах нашей Родины, как и многие клиенты «ликвидаторов». Более того, эти деятели могли даже устроить для отвода глаз показательный суд над судьями, втянутыми в противоправную деятельность некими аферистами на ниве квартиной обираловки. Раскрыть одну, или ещё лучше – несколько криминальных групп риэлтеров-негодяев, обирающих мирных граждан под носом у правосудия. Но всё это будут мелкие сошки, аферисты-одиночки, и никогда – системное явление. Их, этих мелких мерзавцев, наказывают не за то, что они обижают честных граждан, а за то, что делают это в порядке частной инициативы. И такая инициатива наказуема ровно с того момента, когда сама система уже сформировалась, стала цивилизованной и не нуждается в мелких пакостниках. Граждан теперь обирают выборочно и респектабельно.

– Кошмар какой-то! Вы просто хотите меня запугать…

– Зачем же мне вас запугивать? Я хочу с вами сотрудничать, понимаете?

– С трудом.

– Всё, что я сказал, – голая правда. Это действительно так. Увы – такова наша жизнь. Однако ближе к делу. И вот после всего вышеозначенного вас запихивают в двадцатиметровую квартирку вместо имевшихся у вас пятидесяти квадратных метров на самой престижной улице центра Москвы, где цена одного метра около двух тысяч у.ё. И не важно, что тридцать три из этих метров вы видели только на бумаге, так как они, эти метры, принадлежавшие вам по закону, были присоединены к вашей площади лишь после того, как вы подписали договор с «ликвидаторами» на расселение. Вы согласились на сделку в надежде взять разницу денежной компенсацией, деньги нужны были на дальнейшее обучение вашей не стандартной талантливой внучки. Но ваши законные деньги вам никто и не собирается возвращать. Как говорится, были бы деньги, а уж кому отнять их – всегда найдется. Далее вы отказываетесь подписывать договор о завершении сделки, вашу подпись подделывают без особого труда, вы же не можете протестовать, так как на руках у вас нет ни единой бумажки по этому делу, ни подлинников, ни даже копий. Вы пытаетесь жаловаться высокому руководству фирмы, вам присылают лаконичный и весьма энергичный ответ: если вы не прекратите жаловаться, то против вас будет возбуждено уголовное дело за клевету со всеми вытекающими последствиями. И вот вам, не имеющей на руках ни единого документа, но подписавшей все надлежащие документы на сдачу всех своих квартирных прав, ничего другого не остается, как сидеть на полученных двадцати метрах и не рыпаться. Сидеть и ждать решения своей дальнейшей судьбы. Ждать пришлось недолго. Как только закончилась канитель с расселением вашей дочери, вы получили странную телеграмму от промежуточной владелицы вашей новой квартиры Плюшкиной, на имя которой и оформляют «ликвидаторы» все новые квартиры, пока идет расселение старого дома. А вам и обратиться некуда, так как телефон фирмы, опубликованный в справочнике, оказывается «мертвым», у Наташи Сайгак мобильник, который на ваши звонки не реагирует, на саму же фирму вас не пускает вооруженная охрана, и пропуск для вас не заказывают. Итак, Плюшкина требует, чтобы вы немедленнно освободили её квартиру, а в вашем паспорте уже стоит штамп о выписке вас из вашей бывшей квартиры, но нет штампа о новой прописке, как нет и прочих документов о ваших правах на новую квартиру. Все они обещаны «ликвидаторами», но так и не выданы. Вы обращаетесь напрямую к начальнику милиции вашего района, и, о чудо, в три дня вам оформляют и свидетельство на собственность, и прописку на новой жилплощади. Ликуем? Справедливость торжествует, не так ли? Вроде так. Но рано радуемся. От вас требуется, ни много, ни мало, как «оставить в покое» вашу расчудесную внучку, плод восьмилетнего труда. Сайгак сообщает это решение «ликвидаторов» через вашу неразумную дочь.

– Вы столь осведомлены? Как это неприятно.

– Ибо уже известно, что вы этого никогда не сделаете по двум причинам: и потому, что вложили в её воспитание свою душу и сердце, и потому, что с вашей дочерью в последние несколько лет стали твориться какие-то невероятные вещи. Все, что она делала, было как бы во вред и самой себе, и своим детям, и вам, конечно же.

– И это правда, как это ни горько признать. Она очень изменилась за последние пять лет. Впечатление такое, что её поведением кто-то управляет извне. Она никогда раньше не была злой, жадной, нескромной. Потом этот неудачный брак с больным человеком… Только после рождения сына мы узнали от свекра…

– Что муж дочери – параноик, страдающий навязчивой идеей ненависти к женщинам? Только когда умерла его мать, отец рассказал всю правду о том, что происходило у них дома, за плотно закрытыми дверями?

– Боже мой, это-то откуда вам известно… Скажите мне всю правду!

– Всей правды не знает никто. Оно, может, и к лучшему. И не смотрите на меня так удивленно. Слушайте же вот это. Вы должны это знать. Для меня это важно.

Он включил прослушивание.

– Что это?

– Это видеозапись разговора с лучшей подругой вашей дочери. На экране появилась женщина с маскировочной мозаикой на лице.

Однако голос легко узнавался.

«…После этого она стала ещё и боязливой. Стала бояться людей, общества, ведь никто не мог оказать помощи, никто! Милиция всегда верила ему, её мужу, в суде не брали заявление, зачем вам его ещё больше озлоблять? А соседи… Посочувствовать они, конечно, могли, но не более. А после истории с расселением она стала ещё и неадекватной, как теперь говорят. Вот сейчас делает всё, чтобы не дать дочке заниматься музыкой. Глупость жуткая, но разубедить её никак не получается. Якобы у девочки не остается времени на уборку квартиры.

– А вы говорили вашей подруге о том, что восьмилетний ребенок не должен заниматься уборкой целой квартиры. Он может поливать цветы, вытирать пыль, складывать вещи и прочее, но уборка большой квартиры, где живут четыре человека плюс огромная собака, это дело взрослого человека.

– Говорила, бесполезно. Мне кажется, это просто предлог, зацепка… У меня сложилось впечатление, что эта страсть к уборке, ставшая навязчивой идеей, есть проявление какого – то скрытого, внутреннего состояния.

– И здесь вы не ошиблись. Зачастую таким способом человек действительно пытается компенсировать внутреннее напряжение, агрессию, зреющий разрушительный импульс.

– Но откуда это в ней? Что за агрессия?

– А дело в том, что на ее рабочем объекте дела идут таким образом, что она может в любой момент оказаться втянутой прямиком в чистый криминал».

– Что такое? – женщина испуганно привстала на стуле. – Кто записал это интервью?

– Неважно. Это совершенно неважно. Важна суть этого разговора.

– Вот именно. В противоправную деятельность! Вы понимаете, что это чистый компромат на мою дочь!

Но хозяин кабинета только махнул рукой – откровенный жест досады.

– Итак, ее последний объект – музыкальная школа, которой руководит энергичная новоиспеченная гражданка России по имени Гули. И вот этой неуемной энтузиастке вдруг захотелось ни много, ни мало, как снести здания, в которых расположена школа, уж больно много с ними возни – реставрация, бережное отношение к памятнику истории и культуры… Возможно, за ней стоят иные персонажи, а школа – это всего лишь первый шаг на пути реализации большой идеи захвата лакомого куска золотой земли в самом сердце Москвы. Всё может быть. Идея больших денег порой делает самых приличных людей неадекватными. И тогда чью-то светлую голову вдруг посещает великая идея. А вот если взять всю эту историческую рухлядь и снести! И построить на их месте современную комфортную коробку из стекла и бетона. В самом центре Москвы! Не правда ли, очень заманчивый проект? А что в этом здании будет потом – и найдется ли в нем место музыкальной школе? Это вопрос, как мы понимаем, чисто риторический.

– На месте культурно-исторического памятника в самом центре архитектурного заповедника? Да быть того не может!

– Еще как может. И ваша дочь, как инспектор, должна узаконить это безобразие. Поэтому, вполне возможно, что какая-нибудь такая Гули, не обязательно эта, ведь их много в поле вашей деятельности, не так ли? – так вот, продолжаю: пользуясь своими обширными связями, эта Гули и осложняет вашу жизнь на нынешнем этапе. Музыканты – народ пугливый. От реальной жизни оторванный, их несложно настроить против кого угодно. В любую сплетню поверят, на всякий случай. Ну и к тому же, корпоративная солидарность, сами понимаете… Кто нарушит правила игры, тот из этой самой игры бесславно выбывает… А ребенок страдает. Да и денег у вас таких нет, какие сегодня спрашивают в нашем бесплатном образовании.

– Это верно. С тех пор, как я ушла из школы…

– Вас ушли! Пусть так, и вам ничего другого не оставалось, как опробовать свою систему обучения на собственной внучке. Тем более, что мама вышла на работу сразу же после родов. В чем суть вашей уникальной системы, позвольте узнать?

– Все просто, очень просто.

– Надо любить ребенка без эгоизма? Так? Видеть в нем самоценную личность с момента его рождения, а еще лучше, с момента его зарождения.

– Примерно так.

– Это круто. Личность – эмбрион. Или – эмбрионличность. Однако вы правы. Согласен. Конечно, детей портят сначала неадекватные или не очень любящие родители, потом некомпетентные учителя и всевозможное окружение, подверстывая юную душу под собственные представления и возможности, не так ли?

– Почти так.

– И вот вам удалось повторить школьный эксперимент, правда, в несколько видоизмененном варианте, но – лишь в применении к одному ученику. Ребенок в десять лет успешно сдает экзамены за полый курс базовой школы, с легкостью осваивает три музыкальных инструмента, сам сочиняет музыку, рисует, пишет стихи… Конечно, у такого активного деятеля культуры не могли не загореться глазенки при виде новоявленного вундеркинда, к тому же, еще и физически развитого на все сто.

– Да, ей на вид дают не меньше тринадцати-четырнадцати лет. И здесь нет ничего удивительного. Я старалась, очень старалась, чтобы она росла здоровой и умненькой… Я ее с трех месяцев купала в роднике, кормила только теми продуктами, которые выращивала сама на собственном участке в Поволжье. Оберегала от стрессов, дурного настроения… Но причем здесь это? Прошу вас, давайте же вернемся к нашему разговору по существу.

– Давайте.

– И все-таки, скажите на милость, зачем вам понадобилось печатать эту ужасную статью? Всё только хуже стало. Все двери наглухо закрылись перед нами после этого.

– Да затем, дорогая вы наша, что это проблема для современного общества – как сохранить талантливых детей, как не дать их в обиду. Сколько вундеркиндов появляется на свет? А сколько доходит до середины хотя бы пути, никто вам не скажет. Общество их всегда пожирает с особым аппетитом как раз в такие вот переломные времена. Ведь это же так обидно – у меня всё плохо, а у соседа сын вундеркинд…

– Но это простая зависть. Она была всегда. Увы.

– А вот теперь и зададимся вопросом: как ограничить произвол в отношении детей вообще и – особенно – в отношении талантливых. До каких пределов простирается власть взрослого над ребенком? Еще не всё. С какого возраста человек обретает собственные права и как он может их реализовать? И, наконец, главное – нужны ли современному обществу вообще талантливые дети? А не проще ли проводить селекцию талантов на самом раннем этапе? Затоптать во вспомогательных классах уже в девять-десять лет всё живое, активное, а в отличники проталкивать старательную и никому не опасную, вполне предсказуемую посредственность? Вы только посмотрите, сколько всевозможных фондов помощи и поддержки юных талантов создано в последние годы! А чем они занимаются? Да всё тем же! Селекцией. Искусственным отбором. Во имя великой цели – создания стабильного общества. А что эта стабильность очень скоро обратится в простую окаменелость, – это уже никого не волнует. Вот в чем соль вопроса. Вот откуда растут ноги этой вашей, на первый взгляд, частной проблемы!

– Как это всё сложно! Мне кажется…

Пётр Сергеич откинулся в кресле и вытянул ноги.

– Ей кажется! – Он нетерпеливо взмахнул руками. – Заглючило некстати. Упустим время! – он постучал карандашом по столу. – А ведь уже давно пора решительно действовать. Тогда на конкурсе…

Однако женщина взволнованно перебила его:

– Возможно, это был просто какой-то курьез. Члены комиссии, возможно, и думать не думали о том, чтобы навредить моему ребенку. Возможно, ошиблись с возрастом, и это понятно, девочка ведь не крошечка-хаврошечка.

– Ну, нет, ошибки, конечно, возможны, только не в этом случае. Это было конкретно прямое вышибание талантливого участника из игры. Причем вышибание на все последующие времена. Она попала в черный список базы данных. Поздравляю!

– За что?

– За то, что вы нарушили правила игры. Таланты назначаются сильными мира сего, а не приходят в мир искусства сами по себе, когда им заблагорассудится.

– Не верю.

– Браво, Станиславский! Оттого, верите вы или не верите, – суть дела не меняется. Исход был предопределен вашим поведением.

– Но почему только нашим? Было также решение Сонечкиного педагога – обязательно принять участие в конкурсе, а когда директор школы отказалась подписать характеристику, я, было, подумала, что у них есть другой кандидат. Она тогда сказала: «Вам там ничего не дадут». И потом я буквально ту же фразу услышала в школе от завуча: «А у вас ничего не получится!» Это было сказано в связи с моей просьбой разрешить девочке сдать экзамены за два класса, понимаете? А ведь было всего-навсего пятое сентября! – Я подумала ещё – как это можно в самом начале года предсказать негативный результат? А потом, когда разыгрался весь этот отвратительный сценарий… Неужели это всё как-то связано между собой?

– Связано, ещё как связано.

– Странно. Просто невозможно поверить.

– Закономерно. Ну и… Я весь внимание. Так что, на ваш взгляд, произошло на конкурсе?

– Она играла в младшей группе, где ей и положено быть в семь лет. Председатель же на церемонии награждения объявляет её публично обманщицей, громогласно заявив, что она должна играть в средней группе. Да, по репертуару, возможно, она играла пьесы, которые исполняют старшеклассники или студенты училища, но по возрасту – нет. И все, кто знал девочку, были очень возмущены. А тут ваша публикация в многотиражной газете…

– Нас интересуют такие темы.

– Я понимаю, история пикантная, но нам жить стало очень не просто после этого. Кое-кто решил, что мы сами инициировали эту п у б л и к а ц и ю.

– Советую просто не обращать внимания на пересуды. Хотя это и не всегда легко.

Женщина встала, тяжело вздохнув, убрала в сумку бумаги, которые собиралась показать Петру Сергеичу, и сказала печально и тихо:

– Ну что ж, пойду, пожалуй. Но это кошмар какой-то – ваша таинственная сеть. Такая осведомленность не может не пугать. Чувствуешь себя как муха в паутине.

Петр Сергеич засмеялся натужным дробным смехом.

– Хорошее сравнение. И это решительно так. Вся наша действительность оплетена паутиной, весьма и весьма, заметим, прочной. Чуть трепыхнулся гражданин, так его – цап-царап! – и слопали. Система осведомителей никуда не пропала, она ещё прочнее и мощнее стала, учитывая достижения хай-тэк. А тут ещё и новая массовая, почти что всенародная, с огромными полномочиями, организованная структура… Вы понимаете, о чем я… Так что паучок не заскучает. Ах, вот ещё что. Чуть не забыл вас упредить. У вас будут проблемки в экстернате. Вашу прыть не приветствуют, вас, так сказать, и на этом уровне засекли, и поступило цэу. Сначала все пойдет как по маслу, потом вдруг станет неуловимой какая-нибудь педагогиня, к примеру, русского языка, ребенок раз двадцать придет к ней на зачет в назначенное учителем время, а педагога-то на месте не окажется или ещё какая-нибудь причина найдется. Вконец измотанный ребенок и вы, конечно, будете поставлены перед выбором: либо договариваться частным порядком, либо зависнуть в неопределенности. А ведь в экстернат дети идут не от избытка свободного времени, вы понимаете. Вот и придется договариваться на очень кругленькую сумму. И никуда не деться и жаловаться не на кого – ведь остальные отметки все кругом пятерки. А время идёт, и вот уже учебный процесс завершен, теперь только разве что Александру Сергеичу вы можете объяснять, что ничего не нарушали, занятий не пропускали, и найдутся свидетели, уж будьте спокойны, которые подтвердят, на Библии поклявшись, что не видели вашего ребенка в школе ни разу. А в свое личное время, за пределами расписания, учитель может – и никто ему этого не запретит, работать только за честно заработанное вознаграждение. И вот вы договорились, допустим. Вашему ребенку – тест, он там что-то пишет. Учитель забирает и объявляет вам, что получилось плохо, половина ответов не верна, вам троечка, да и то по доброте. А это значит, опять договариваться, на этот раз – ещё и на дополнительные консультации. И так до бесконечности. Тесты вам не показывают, а если и покажут, вы не сможете доказать, что листок подменен, так как ответы обводятся кружками в тетради ученика – циферка в кружочке, а каков был вопрос, вам никто не скажет. И исходный текст не покажет. Игра в темную.

– Просто кошмар какой-то. Откуда вы всё знаете? У меня в глазах померкло от нарисованных вами потемок.

– Наша действительность, – подняв кверху кустистые брови, развел руками хозяин кабинета. – Темная игра всего нашего темного общества. Я хочу сказать – темную устраивают сами люди друг другу, не власть, а сами граждане, прошу заметить, по той лишь простой причине, что в этом есть личная выгода, маленькая, пусть даже незначительная, но – выгода. Урвать, хапнуть, прихватить хоть что-то, где только возможно, – вот стиль нашей современной жизни. А урывать проще всего у тех, кто в этот момент от вас зависит или не может защититься от банального хама и стихийного агрессора. И какая это по масштабу необъятная сфера деятельности – просвещение и здравоохранение! С паршивой овцы хоть шерсти клок. И те, кто следит за этим всенародным, блестяще организованным разбоем, по долгу службы, разумеется, имеют свой солидный процент.

– Но это же коррупция, о которой не говорит сейчас только ленивый!

– Нет, душечка, коррупция – это когда кое-кто кое-где у нас порой, понимаете? А когда все в единое окно несут, то есть работает тотальная система обираловки граждан, и когда устраивают суды над отдельно взятыми группами оборотней всех мастей – открыто, громко, шумно, то это уже не коррупция, а бандократический народный …изм. Криминализм, маразматизм и так далее, называйте как хотите, в мире пока нет аналогов, не запатентовано, милочка моя – нет пока точного всеобъемлющего названия этому глобальному безобразию. Короче, если хотите знать моё мнение по этому поводу, могу его четко сформулировать – грядет эпоха торжествующего хама. Таково окончательное резюме.

– С вами с ума сойдешь, – снова заволновалась женщина. – Не знаю, смеяться или выть от ужаса. Такая осведомленность, просто одуреть!

– Ужас как раз в том, что современный человек незаметно для себя перестает быть человеком, личностью. Не говоря уже о том, что он просто катастрофически глупеет, утрачивает выработанные эволюцией навыки. Ведь многие молодые люди уже в пределах десятка без калькулятора считают с трудом! Он, человек-личность, превращается в человека-функцию. А человек-функция не испытывает угрызений совести, если все вокруг делают то же самое, что и он… И голодные учителя и врачи будут живьем грызть своих подопечных, без перца и соли. А нагулявший аппетит средний чиновник, украдкой поглядывая на старших товарищей, способен поглотить столько материальных ценностей, в том числе, и непреходящих, что и сотне таковых за всю их не короткую жизнь не переварить. И единицы честных недоумков только оттеняют всеобщую систему даже не слишком хорошо замаскированного вымогательства, – он печально вздохнул и снова раскурил пахучую сигару. – Вот решили зачистить вузовскую систему от коррупции – ввели единый государственный экзамен. И что же? Коррупция исчезла? Нет, она просто переместилась на более обширный уровень – в школы. Теперь деньги несут тем, кто проводит этот самый экзамен и кто проверяет работы. Правильно, ведь в школе учатся все или почти все дети, а в институты идет только часть этих детей. Сортировку надо проводить именно там. Школьные функционеры теперь уже совсем обнаглели. Вот опять затеяли ловлю каких-то оборотней от указки. А разве дело в них, этих неумных и алчных одиночках-вымогателях? Уже давно действует успешная и практически неуязвимая система массового вымогательства денег за хорошую оценку путем выдавливания способных и самостоятельно мыслящих детей их массовой школы. Хотите хороших оценок – идите туда, где за учебу платят. Не говорю уже об обязательных платных факультативах, умело навязанных дополнительных уроках, почти обязательном репетиторстве в старших классах. Здесь ведь нет меченых купюр. Здесь всё по закону, по квитанции. А смысл тот же. И это только весьма приблизительная картина! Лишь один сегмент нашей неприглядной действительности.

Женщина пододвинулась к столу и легонько постучала пальцами по стеклу.

– Да уж… Мрачновато как-то получается. Но ведь делает же хоть что-то государство в этом плане?

– Делает! И вы лучше меня знаете – что. Вот ввели материальное стимулирование лучших учителей. Гранты. Премии. Казалось бы… Да? А что на деле? Позиции «лучших» уже давно строго распределены – и меняют такие фигурки тоже по строгой схеме – своего на нашего. И никакой, действительно талантливый педагог со стороны, не вписанный в систему, в эту экологическую нишу никогда не прорвется! Вытравливают всех талантливых детей, которые не обучаются у «лучших», чтобы не создавали конкуренцию и не портили четкую картину выращивания санкционированных талантов, теперь ещё активнее, чем до выделения пресловутых грантов. И так было двадцать лет назад, когда никаких грантов не было. И тридцать, и может быть, так было всегда. Просто не помню. Потому что это – основа стабильности распада. И дальнейшие возражения.

– Нет, нет и нет! Общество наше глубоко порочно, и другим быть не может. Без признания этого факта лошадь дальше не пойдет. Потому что – уже приехали и ехать дальше некуда. Я вам могу приводить ещё и ещё примеры порочности принятой у нас двойственности – думаем о себе идеально, а живем – в реальных джунглях! Это и торговля талантливыми детьми – это вам как? Ладно, когда лепечет что-то о благотворительности делец, делающий деньги на торговле сиротами – дескать, «сын нашел отца»! Пусть даже – за океаном. Но отсылать за границу талант, получая за такую «посылку» хороший куш, это, скажу я вам, весьма своеобразная благотворительность! И попробуйте, скажите ретивому педагогу, что он делает что-то неприличное, не говорю уже – криминальное, он вам глаза выцарапает, в Гаагу потащит! Да, здесь, у нас в стране, в примы выдвигается старательная и послушная честолюбивая посредственность, предсказуемая во всем, в каждом своём действии. Они, эти послушные люди, никому, кроме истинного таланта, не опасны, ими легко управлять. Элита специального помола или посола. Как вам угодно. Талантливых же по-настоящему детей попросту вымывают из системы обучения. Но если всё же кому-то из талантов удалось в обход расставленных силков и капканов пробиться, ему тотчас же «добрые люди» предложат хорошенький вариантик – обучение и блистательные концерты за границей. Целая свора проворных менеджеров рыщет по просторам России, отыскивая таких вот неустроенных, отторгнутых системой талантливых детей. Да, несколько лет они блистают на всевозможных заграничных конкурсах, получают, не они сами, нет, а их менеджеры, конечно, солидные суммы, их же пай незначителен, так как они теперь, эти дети – всего лишь товар. И их родители идут на подобную сделку, потому что надеются на блистательное будущее своих детей там, в самом свободном из всех миров свете. Но вот пора юности заканчивается, а с ней – и победоносное шествие по ступеням призрачного Олимпа… Да, теперь педагог, буквально продавший своего ученика в этот творческий бизнес, может смело вписать в свой реестр заслуг несколько международных наград своего бывшего ученика и с чистой совестью делать своё черное дело дальше, а вот судьба юного, но увы! – несколько повзрослевшего таланта с этого момента более чем не завидна. В консерваторию не берут, потому что туда требуется диплом училища, а училища он, естественно, никогда не заканчивал, как, впрочем, не закончил чаще всего и общеобразовательную школу. А поступать на первый курс училища в двадцать с лишним лет, не имея никаких иных знаний, кроме как по своей специальности, нужны только те таланты, которые будут исправно работать на нашу стратегию. И никакие другие! Далее. Вот ввели пятидесяти процентную оплату для детей из бедных семей, и бесплатное обучение для детей-сирот в музыкальных и художественных школах, так теперь туда этих детей и вовсе перестали принимать.

– Что-то похожее было в семидесятых, когда на престижных производствах запретили увольнять женщин с детьми.

– Правильно, после этого их просто перестали брать на хорошую работу! Так у нас и бывает – хотели, как лучше…

– А получилось – как всегда. Увы.

– Вот именно. А премии врачам, у которых больше посещений больных? Больше ходят – значит, лучше лечит! А всё как раз наоборот.

– Согласна, наши законы рассчитаны на некое идеальное общество, а не на реальных людей.

– Вот именно! А наше общество далеко не идеально, и даже – глубоко порочно. Вот и надо, чтобы принимаемые законы учитывали дрейф цели, который имеет место при переходе от юридической теории к обыденной практике. Тогда и не будет получаться – «как всегда», когда хотим – «как лучше». Но для этого надо, наконец, признаться, что мы живем в реальном мире, а это у нас боятся делать, и, похоже, не осмелятся признать никогда.

– Вы хотите сказать, «реальный мир» – это джунгли? Я правильно вас поняла?

– В определенном смысле – да. И там, в этих диких джунглях, побеждает сильнейший. Таков закон реальной жизни, а не муляжной, той, что на гамаге, как говорят на селе. Надо, надо отпустить поводья и дать, наконец, победить достойным.

– А вот здесь я с вами совсем не согласна. Сильнейший – это тот, кто умеет ловко расталкивать конкурентов, жестко работая локтями? Вы молчите? Но разве такая сила нужна прогрессивному обществу? Разве такие «сильные» – самые нужные государству и обществу люди? Ведь сама идея государства зародилась впервые как раз для того, чтобы защищать своих неагрессивных, но, тем не менее, достойных граждан от хищника и хама, который есть в любом обществе и, конечно, имеет хорошо развитые хватательные рефлексы, а вот польза для общества от него весьма сомнительна. И всё же, лучше жить иллюзиями об идеальном обществе и требовать от власти, чтобы она относилась к людям по-человечески, чем проявить предложенную вами «честность» в этом подходе и ввести «реальные» законы «для сильных»…

Но Петр Сергеич поднял руку и погрозил ей пальцем, отклоняя ни по общеобразовательным предметам, ни по общекультурным, ибо все эти годы его натаскивали исключительно на исполнение конкретных конкурсных программ – и не более, да ещё за свои же денежки! – он, конечно, не может. Да и зачем? И это когда уже сыгран золотой репертуар, как-то не очень хочется. Он теперь – отработанный материал и профессионала высокого класса из него уже никогда не получится. Вот так пропал вундеркинд, осталась лишь его тень, пустая оболочка… И это – наказание за несовершенное преступление. Обывателю говорят: «Вот посмотрите на эти ходячие скелеты! Они – не с нами. Им – фигу под нос. Делай как все, и всегда будешь сыт, во всяком случае, не голоден. Главное, живи в системе и не отрывайся от масс». И как тогда дальше жить? При таком-то раскладе? Если правила игры не устраивают? Как остаться человеком, если всё вокруг подлость и грязь… А? Вот тут-то мы и подошли к основному вопросу. Ответ очевиден, милая. Вливайтесь в наши ряды. Другого выхода у вас нет.

– Да не хочу я, не хочу никуда вливаться. Я хочу сохранить свою собственную форму. К тому же, эта ваша осведомленность мне кажется весьма странной. Так хорошо, во всех подробностях может знать суть дела только тот, кто это дело сам и организует. Простите, я не хочу вас обидеть. Но…

– Не стоит обобщать. Такая осведомленность, к вашему сведению, всего лишь результат четкой работы хорошо отлаженной системы, и не более того. Да, мы действительно неплохо подготовились и, скажу вам честно, мы не хотели бы оставить за бортом нашей совсем не утлой ладьи никого, кто мог бы нам хоть чем-то быть полезен.

– Спрут.

Женщина сказала это сухо и как-то отстраненно.

– Что? – Пётр Сергеич поднял брови и оттолкнулся ладонями от стола.

– Спрут какой-то… эта ваша система. Помните, на заре горбачевщины был такой фильм об итальянской мафии?

– Ну, как же, помню. И вот что вам замечу. Чуть-чуть не договорили – и выстрел в холостую. Спрут – да не тот! – Петр Сергеич фыркнул, произнеся странный звук «пфрр-ы…». – Спрут погиб, да здравствует дракон!

– И все-таки…

– Кстати, вы смотрели фильм Мэла Гибсона о Христе, надеюсь? И вы понимаете, что это не о Христе и его страстях, и даже не про негодных семитов. Это великолепная пропагитка на тему о том, как опасно выпадать из системы. Страх и ужас наводят на тех, кто не понял ещё, что такое быть вне системы. Система раздавит в лепешку всякого, кто рискнет выпасть из гнезда. Ни одна душа не вступится за смутьяна, и, заметьте, потом, когда страх и ужас поселится в душе, люди будут доказывать свою принадлежность к системе, притворяясь верующими. О! Это величайший обман народа! Я такой, как все, нет, я не выпал из гнезда! Этому ли учил Иисус? И самое омерзительное, что все это понимают. Одни явно, другие – подсознательно. Нет, на крест никто не пойдет, но в рабство – толпами.

– Простите, но мне хотелось бы с вами попрощаться, у меня ещё куча всяких дел.

– Минуточку. Раз уж вы ко мне пришли, а не я к вам. Самую последнюю минуточку. Ещё пару слов о том самом совестливом милиционере, который и не дал вам остаться без крова над головой. Вам известна его дальнейшая судьба?

– Нет, не известна. А что? Что-нибудь по службе?

– Увы. Припомните, как вы праздновали день рождения вашей дочери в последний раз.

– А какое это имеет отношение к делу?

– Самое непосредственное.

– Тогда как-то неожиданно нам всем было велено собраться – всей нашей семье вместе с детьми и близкими друзьями – для…

– Сюрприза? Так? Ведь вам сказали, что вас ждет сюрприз.

– Ну да. Всё было тайной, даже имя организатора этого сюрприза. И мне не у кого было спросить, потому что приглашенные были все мне не знакомы.

– Потом вас посадили в две машины, с вами же ехала Наташа Сайгак, её сподвижница по квартирным аферам и некий мужчина средних лет, который вел себя как свояк и большой командир.

– Да, так оно и было…

– Потом вы около часа сидели в машинах, и только поздно вечером тронулись в дальнейший путь. Вы проехали мимо Спиридоновки, где должен был стоять третий автомобиль, который также направлялся на празднование дня рождения. Но так как ваша дочь имеет обыкновение везде и всюду опаздывать, и её знакомые на этот счет шутят, что она и на собственные похороны опоздает, – опоздала-таки и… похороны пришлось отложить.

– Боже мой, что вы такое говорите?

– А то. Наш доблестный служака милиции отдал приказ убрать подозрительную машину, обнаруженную патрулем на обочине, а дальше закрутилась невероятная история – в машине обнаружена взрывчатка, единственный сидевший в ней человек убит в подвале отделения милиции якобы случайно, а нашего злосчастного милицейского служаку заставляют исчезнуть…

– Боже мой…

– Потом вы, ни о чем не подозревая, едете в ночи по загородному шоссе – час, другой, третий… Вам ничего не говорят, потому что сюрприз… По дороге к вам подсаживается молоденькая милиционерка, стреляющая в «десятку» без единого промаха, личный тренер вашей дочери, а вас с Софией высаживают в другую машину, где едут все ваши родственники и друзья. Мужчина, зовут его Вован, командует остановиться. Вышка какая-то заминка. Третья машина так и не нагнала кортеж. Понимаете, да? Около полуночи ваши машины прибывают на пристань небольшого приволжского городка. Вас всех загружают на катер и всю ночь катают с ветерком под открытым небом и мелким, но очень холодным дождичком. А поутру – в обратный путь. Вы уже что-то чувствуете. Но бодритесь и следите за тем, чтобы дети вашей дочери, которых Вован услужливо посадил за отдельный столик непосредственно у борта, не оказались снаружи катера. Ваша дочь – как опоенная, словно ничего не замечает и не понимает…. Итак, два дня испытаний нечеловеческих, и это при всех ваших заболеваниях!

– Да, действительно, я тогда молила бога только об одном – чтобы мы все остались живы-здоровы…

– И чудо свершилось. В ту ночь у вас было сто шансов из ста потерять и здоровье, и жизнь. Но ещё кое-чем я вас хочу удивить. Вы помните такого юношу – Александра Кулагина?

– Помню, если это тот, о ком я подумала.

– Тот, тот… Из соседней мордовской деревни, оттуда. Из тех самых благословенных краев. Из-под Потьмы, да-да!

– Ну и что же такого? Что этот молодой человек натворил?

– Этот ваш протеже…

– Я многим там помогала сначала, когда только приехала в те края. И старушкам. И молодежи, и всем, кто обращался за помощью.

– Как же! Журналистка из Москвы! Тогда, десять лет назад, это было что-то.

– Да, это так. Я помогала ему, потому что он…

– Не мог за себя постоять? Этим он вас покорил? А у вас гипертрофия материнского инстинкта?

– Возможно. Только он тогда был наивным, простодушным юношей. Но именно его подставляли все, кому не лень. И ему нравилось принимать на грудь. Он чувствовал себя героем. Страдальцем за компанию.

– И вы носились с ним, как не очень умный человек с писаной торбой. Ездили в милицию, забирали его оттуда под расписку, кормили, одевали и прочее, пока общественность не решила, что это не спроста.

– И опять же. Ничего особенного в этом не вижу. Я многим помогала, если это было в моих силах, и мне многие помогали. Даже больше скажу – всё самое лучшее в этой жизни я получила от хороших и добрых людей…

– Это говорит только о том, что в вашей жизни было много тяжелого. У нас любят помогать несчастным.

– Было и такое, но и просто от доброты помогали и делали хорошее, когда я была вполне счастлива.

– Допустим. Но он, этот ваш протеже, был иного мнения насчет ваших относительно него благодеяний. Он, не без помощи умных советчиков, решил, что теперь ему гарантирована пожизненная рента. А когда к вам приехала вся ваша семья, он изобразил из себя Отелло. Под рев всеобщего одобрения.

– Да, действительно, в какой-то момент он стал вести странно, заявил, что хочет поехать с нами в Москву… Даже был агрессивен.

– И немудрено. В милиции, куда его забрали в очередной раз, ему сделали укол – успокаивающий. Но это была не простая инъекция аминазина или чего-то в этом роде, а специальная. Вместе с лекарством ему под кожу ввели маленькую штучку, размером с небольшое просяное зернышко – да-да, простенький чип. И отныне он стал вполне управляемым «фугасом». Тогда, в Москве, в день рождения вашей дочери, в машине на Спиридоновке сидел он. И в милицию забрали его. Но в протоколе, записанном от руки, да ещё и очень неразборчиво, без особых усилий фамилия Кулагин превратилась в…

– Просто кошмар какой-то… Простите, но вам откуда все эти подробности известны?

– От верблюда, как говорят в таких случаях. Так вот, этот ваш протеже…

– Что с ним? Он жив?

– А это вас так волнует? Да, он жив. И труп, появившийся в ночь после допроса в подвале, не имел к нему никакого отношения.

– Вы знаете, сначала мне хотелось плакать, а теперь, слушая вас, я едва сдерживаю смех. Если таким образом решили улучшить моё настроение, то метод вами выбран весьма оригинальный. Угадайте, о чем я сейчас подумала? Уверена, вы проиграете. Иначе у меня скоропостижно разовьется мания величия. Ну и…? Слабо?

– Легко. Вы подумали о том, почему же он, то есть я, ничего не говорит о крушении крыши в «Трансваале». Угадал?

– Поразительно, но это так… Я вас начинаю бояться… Действительно, я подумала о том случае, когда…

– Когда вы чуть не поссорились с вашей дочерью из-за того, что не хотели идти в аквапарк вместе с детьми на семичасовый сеанс. А почему?

– Просто потому, что на следующий день Сонике надо было в десять часов играть на прослушивании. И если бы мы пошли в аквапарк в этот вечер, то вернулись бы заполночь. И она бы просто не выспалась. Вот какая была причина. Да и я чувствовала себя уставшей…

– Так и было. Но ссора ваша благополучно разрешилась, когда СМИ передали сообщение о катастрофе в аквапарке, верно я говорю? Но и это ещё не всё. Припоминайте, дело было зимой. Вы шли в черной шубе до пят, по Тверской, со своей внучкой на занятия…

– Но мы тогда опоздали!

– Ещё одно очко в вашу пользу. Взрыв прогремел рядом с тем домом, куда вы направлялись, как раз без четверти одиннадцать.

– Мы опоздали ровно на час. Началось с того, что немного проспали, а потом не могли пройти к дому преподавателя, потому что территория была оцеплена милицией.

– И вы видели, конечно, в новостях, что разыскивается женщина в черной шубе, скрывшаяся с места преступления, но замеченная видеокамерой наблюдения. Изображение размыто, понять, кто там на самом деле, невозможно. Но почему-то, на ваше счастье, бытует мнение в заинтересованных кругах, что ваша внешность… теперь я вижу, что это глубочайшее заблуждение… Что внешне вы вполне соответствуете образу лица кавказской национальности. Откуда это заблуждение, не знаете?

– Догадываюсь. «Ликвидаторы» располагают ксерокопией моего паспорта, а на ней всё как раз так и есть – яркая брюнетка и так далее…

– Да…. С вашими фотографиями просто беда – ни на одной из них вы на себя не похожи. Впрочем, ничего удивительного. Правильные черты лица без особых примет, к тому же – блондинка. Очень легко изменить такую внешность с помощью перемены прически, косметики или даже смены стиля одежды.

Женщина встала и так стояла молча, скрестив руки на груди, и, глядя прямо и близко в самые его зрачки, затем грозно спросила:

– Но откуда, откуда вы всё это знаете? И про вчера, и про сегодня, и про завтра. Отвечайте, или…

– Я знаю ещё очень и очень много. Знаю также и про пожар в консерватории, загорелась электропроводка как раз над тем классом, где должны были проходить занятия, но вы и туда умудрились опоздать. Сгорел физкультурный диспансер, где вы проходили процедуры по вторникам и четвергам. Но вас там в тот день тоже почему-то не оказалось. Не пора ли задуматься над всем этим?

– Но я тогда просто не смогла придти из-за плохого самочувствия! – вскричала женщина, хватаясь за голову.

– Вижу, вы правильно понимаете ситуацию. Пора заручиться надежным алиби. А то ведь, представьте себе, вдруг загорится квартира вашего педагога в доме на Брюсовом, и опять же – по причине короткого замыкания. Ох, уж, эти электрики! Как бесстрашно работают в экстремальных условиях!

– Это безумие какое-то, просто страшно слушать вас! Какой вы человек… Скажите, прошу вас! Мне очень не по себе. Не станете же вы утверждать, что на моё уничтожение работает мощная террористическая сеть, а?

– Широким захватом решаются многие проблемы, вы – лишь один из неугодных персонажей. Как-то вам всё время удается выскальзывать…

– Откуда у вас эта информация?

Петр Сергеич похлопал по крышке небольшой, покрытой металлом, тумбочки, стоявшей сбоку от кресла.

– Универсальный базис данных. Система разработана ещё в начале восьмидесятых, но, как водится, не была внедрена. В лаборатории, где её и создали, изготовили несколько экспериментальных образцов. Один достался нам, служит верой и правдой – «Фомичев-систем», и ещё долго будет служить. Зарубежных аналогов пока нет. Даром что ваяли на коленке.

– Фомичев?

– Да, он самый. Вы его когда-то знавали…

– Мы вместе работали, но это было очень давно, ещё в другой стране.

3

Наталья Васильевна глубоко вдохнула весенний уже воздух Тверской и медленно побрела по направлению к бульвару. Недавний разговор, больше напоминавший симпозиум неформалов конца восьмидесятых, в редакции респектабельной многотиражки ее очень утомил и порядком напугал. Конечно, он её просто стращал, что называется. Только зачем?

А что, если во всей этой болтовне есть хоть капля истины? Так кропотливо собирать информацию о каких-то, в общем, рядовых гражданах? Это какие же силы должны быть задействованы для одного только сбора информации! Неприятно ощущать себя подопытной мышкой… Однако!

Тут она вспомнила прошлогодний разговор в деревне, на даче, с Федором, печником. Федор – удивительный мужик. На костылях, без кистей обеих рук – как вообще живет, непонятно… А он ведь не просто живет, а ещё и печи кладет! Это своими клешнями! Так вот, Федор что-то говорил про электриков… Про Кидалыча. Он и телефонист, и электрик на селе. По всему району ездит, в каждый дом вхож… Подходит вполне. Федор тогда сказал, а она только посмеялась… Но теперь, похоже, не до смеха. Ведь Кидалычу она поручила получать её почту, когда она уедет в Москву. Он многое знал про всех и всё на свете. Услужливый, общительный, на все руки мастер, весь заработок несет домой своей женушке-алкоголичке… Его нельзя было не уважать за такую заботу о своей совсем никудышней бабенке… А может, она была только прикрытием?

Остерегайтесь электриков! Почему именно электриков, а не сантехников, к примеру? Они ведь тоже ходят в каждый дом? Электриков, электриков… Ну, да, именно электриков! Электричество есть повсюду! И есть единый центр управления. Если и создавать сеть осведомителей, то, разумеется, на базе энергоснабжения. Это же просто! Не отсюда ли выражение – «засветился»?

Лет десять назад, на заре перестройки, она как-то после очередной катастрофы, написала статью о необходимости создания системы предупреждения техногенных катастроф и аварий. Для этой цели предлагалось создать всемирную систему наблюдения за планетой – доступную для всеобщего пользования. Любой гражданин должен в любой момент получать полную информацию о происходящем на земле. Произошел выброс вредных веществ в атмосферу – и все это тут же увидели. Она предложила использовать уже действующую всемирную систему метеонаблюдений. О спутниках-шпионах тогда не очень было принято рассуждать вслух.

Идея эта казалась ей вполне безобидной, но в какую бы газету или журнал она с этой статьей не сунулась, везде на неё смотрели, как на безумную. Одно из двух – или она глупее всех на свете, или…

Она остановилась, похолодев и мгновенно утратив способность двигаться, от внезапности этой простой кошмарной мысли. Но, к счастью, состояние это длилось не долго.

Наталья Васильевна подумала, что так можно начать бояться собственной тени. Не кисни! – сказала она себе строго и беззаботно улыбнулась прохожему. Тот в ответ состроил смешную гримасу.

Она снова подумала о Петре Сергеиче и его интрижках-завлекалочках. Но теперь уже – без всякого раздражения.

За последний год он порядком раздобрел и даже обзавелся небольшим, однако заметным, брюшком. А пошел бы ты весь совсем далеко! И шёл бы ты лесом! – пожелала она невидимому оппоненту, и настроение её решительно улучшилось.

Она засмеялась. Жизнь продолжается! Главное – не дрейфить! Надо просто смотреть побольше хороших снов, улыбаться, шутить – что в этом дурного? Без этого жизнь тускнеет. И главное, помнить, что по уму, характеру и способностям ты можешь быть не только гонимой и вечно страдающей личностью, но и победителем в своем деле. А дело писателя – быть адвокатом людей. А вовсе не их судьей.

Теперь мысли её текли совсем в ином русле. Да, уже давно всё в этом мире по-другому, иначе, непривычно и неприятно для многих. Однако надо жить дальше. Но как? Как жить в этом новом мире? В мире, где понятия добра и зла так плотно переплетены, что и не сразу поймешь, что к чему, кто друг, а кто враг. Интеллектуальная подготовка тут большой роли не играет. Гораздо важнее иметь развитое чувство равновесия, чтобы жизнь тебя не вышибла из седла.

Чем лучше чувство равновесия, тем большие препятствия можно преодолеть. И можно безопасно жить, если правильно поставить паруса и учесть силу ветра.

Можно, можно плыть своим курсом, даже если течение способно отнести твой парусник совсем в другую сторону!

И она снова улыбнулась прохожему. Однако на этот раз ей повезло меньше. То ли человек был озабочен своими проблемами, то ли он от природы был лишен чувства юмора, но в ответ на её беспечную улыбку он только покрутил пальцем у виска.

Чтобы отвлечься, она решила зайти в небольшую итальянскую парикмахерскую во дворе углового дома. – Вольё фарэ…

Но так и не решив, что же она хочет – покрасить волосы или покрыть ногти лаком, она сказала: «Фарэ ля аккончиатура, пэр фаворэ».

И услужливый молодой мастер быстро соорудил на её голове невероятную башню буквально из воздуха. Она рассмеялась.

В таком экстравагантном виде и значительно улучшившемся настроении Наталья Васильевна на троллейбусе доехала до Кропоткинской и углубилась в переулки Арбата. Когда же она подошла к небольшому, давно не реставрированному особнячку с мемориальной табличкой «здесь жил и работал», сердце её радостно тук-тукало и в голове стоял невообразимый шум. Она испытывала огромное облегчение оттого, что незримое присутствие Петра Сергеича наконец прекратилось. И когда только она научится «держать дистанцию», не впадать в депрессию после встречи с такими вот неприятными ей типами! Не думать о них вообще!

Кабинет директора находился на втором этаже. Она представилась секретарю, её сразу впустили.

– Рада с вами познакомиться, – улыбалась одним ртом шикарная Гули, поправляя указательным пальцем словно из пенопласта изготовленный седой парик. – А я вот как раз звоню вашей дочери, не могу дозвониться второй день…

– Лучше бы вам и не пытаться, – с места в карьер перешла в наступление Наталья Васильевна. – Вы ведь по вопросу…

– Нет, нет, что вы! – перебила её Гули, – я совсем по другому делу, я просто хочу убедить её перевести девочку в нашу школу. Только у нас она получит настоящее музыкальное образование, только у нас работают настоящие профессионалы. Что спецшколы по сравнению с нашими кадрами? Всё, что они умеют, так это портить детей. Год-два и – смерть.

– Что вы такое говорите! – почти закричала Наталья Васильевна – ещё один разговор с психозным уклоном?.

Гули сделала движение, подобное тем, которое делают кошки перед прыжком на добычу.

– Ну не в прямом, конечно, смысле, – засмеялась она колючим смехом.

– Слава богу, хоть это.

– Творческая смерть, вот что я имею в виду. А это пострашнее! Убить в человеке творца – это хуже, чем убить просто человека! Намного хуже! Но они это делают! И ещё руки испортят, обязательно испортят. Это уж как водится… За ваши денежки вам помогут приобрести профессиональную болезнь. Это они умеют. А у нас здесь совсем другое, всё по-домашнему, забота о детях – наше главное дело. Кроме того, у нас дети имеют возможность играть на сцене Большого зала консерватории. Какая школа ещё может этим похвастаться? Вот именно – не каждая.

– И сколько же эта честь стоит?

– Считайте, совсем ничего. Только стоимость аренды зала. Так что переводитесь к нам, и не думайте даже на эту тему. Договорились? Не сомневайтесь, вашей девочке здесь будет уютно.

– От добра – добра не ищут. Девочке совсем неплохо там, где она учится, в самой обычной музыкальной школе. Поверьте, и там есть талантливые педагоги, и к тому же – заботливые и добрые люди. Мы знаем, сколько стоит учиться в спецшколах и не собираемся туда ходить вовсе. Кроме того, там действует железное правило мировой подлости – если система однажды сказала – «нет», «да» она уже никогда не скажет. Но я к вам все-таки по другому поводу. И вы меня выслушаете, надеюсь…

– Так, так, так…

Гули постучала пальцами по столу.

– Вы втягиваете мою дочь в противоправную деятельность, и я этому буду препятствовать всеми силами, а они у меня есть, поверьте.

– Боже мой, что за чушь!

Гули откинулась на спинку стула и приложила ладонь с оттопыренным пальцем ко лбу.

– Нет, не чушь. Я в курсе. И я настою на том, чтобы вам дали другого инспектора, моя же дочь слишком доверчива и простовата для того, чтобы вести подобные дела. Вы её подставите, а потом ещё и оклевещете. То есть сделаете всё то, что делают в подобных случаях ловкие предприимчивые люди вроде вас. И не советую вам вовсе трогать её… Будут последствия. На этом я с вами прощаюсь.

– Постойте, вы мне угрожаете? Боже. Какая дикость! Вы – интеллигентный человек! – удерживала её непробиваемая Гули, сопровождая слова жестами гостеприимства. – Вы очень, очень ошибаетесь! Вы не правы! Если бы вы знали – как! Я желаю вам только добра! Вы совершаете непростительную ошибку, поверьте мне. И очень скоро об этом пожалеете!

– Всего и вам доброго, – сдержанно сказала Наталья Васильевна и вышла из кабинета, про себя добавив: «Пропади ты пропадом, чертова ведьма».

Гули и точно напоминала элегантную инфернальную силу, ловко и со вкусом упакованную в стильный дизайн. Её черные глаза гипнотизировали и усыпляли бдительность, но Наталью Васильевну это могло только разозлить, к счастью, гипнозу она не поддавалась, чего, однако, не скажешь о её дочери. Сумасшедший муж на её глазах мучил свою собственную мать, а она не могла даже вспомнить, как это было. А когда и с ней начал вытворять такие же фокусы, она не понимала – за что и как он вообще такое может. Все ужасные события прошлой жизни напрочь стирались, словно исчезли из её памяти, оставляя лишь туманное пятно смутных ощущений, никогда не переходящих в ясные образы.

Она почему-то вспомнила руки Гули. Было в них что-то такое, что смутно тревожило её. Множество перстней, колец, как это часто бывает у такого типа женщин, но нет, не это… Ах, да! Ну конечно! Ногти! Накладные ногти! Лак, словно ярко-желтый налет яда гончих верма, он опасен для всех, кроме самих ведьм. Этот яд превращает людей и животных в злобных псов.

Так гласит предание.

4

И снова кабинет с видом на Пушкинскую. Похоже, я здесь прописалась, подумала женщина и грустно улыбнулась своему отражению на безупречной полировке шкафа.

– Петр Сергеич, – сказала она с тяжелым вздохом, – опять я вас буду мучить.

– Я знал, что вы вернетесь… Мучайте на здоровье, – вальяжно ответил хозяин и скрестил руки на животе. – Возможно, эти мученья будут не напрасны. Что-нибудь дельное родится, как знать? – Он приглушенно засмеялся. – Надеюсь, вы не станете меня пытать с пристрастием, где находится центр мирового сионизма, и давно ли я у них на службе или нечто аналогичное в этом роде?

Он снова засмеялся – посыпались мелкой дробью камешки-невидимки. Наталья Васильевна вежливо улыбнулась.

– Простите, я уже понемногу начинаю привыкать к вашей манере шутить. Но, к моему несчастью, вы правы! Куда ни кинь, везде клин, вы правы и насчет Гули. Она крепкий орешек, боюсь, мне не по зубам. Ей, похоже, действительно что-то от нас надо. Если бы дело было только в здании, она могла бы купить какого-нибудь алчного инспектора с потрохами! Но нет! Зачем-то ей надо, чтобы именно моя дочь сделала это! Почему? Не знаю и не догадываюсь. Как выкрутиться из этой ситуации, плохо себе представляю. И, самое ужасное, всё это отражается на Сонике. Я не страдаю манией величия и параноидальной идеей преследования также не одержима, верите или нет, я вовсе не склонна преувеличивать свою собственную значимость в этом мире, но все-таки что-то нехорошее вокруг нас действительно постоянно происходит. Возможно, и такое допустимо, меня с кем-то путают. Но результат плачевен – жить нам становится всё сложнее.

– А вы что думали, когда проводили Восстановительный съезд ВКП(б) в 1986 году?

– Господи, не знаю, чья это была выдумка. Глупейшая выдумка! – истерично рассмеялась женщина.

– О которой сразу три газеты – популярные тогда, на заре перестройки из-за своих боевых публикаций на общественно-политические темы, – «Советский цирк», «Вечерний Киев» и балтийские «Новости» эту выдумку, как вы теперь выражаетесь, напечатали?

– Если бы вы знали, сколько усилий я приложила, чтобы добиться опубликования опровержения этой глупости!

– И добились?

– Увы – нет.

– Зато вы с этого момента стали персоной нон грата на общественно-политическом поприще.

– Да я и не стремилась занимать там хоть какое-нибудь значимое место! Я просто пишу о том, что я думаю по тому или иному вопросу. И всё! Иногда мне хочется, чтобы мои публикации обсуждали. И не более того.

– Возможно. Но так сложилось! И ничего теперь не попишешь! Очень часто придуманный миф, явно придуманный, оказывается более живучим и реальным, чем реально существующая действительность. Но вот вы попали в поле подозрения. И, соответственно, все те, кто вам близок и дорог. А вас более всего волнует судьба Соники.

– Похоже, девочку держат в заложниках, как это ни странно звучит. Петр Сергеич вальяжно улыбнулся.

– Совсем не странно, ибо так оно и есть. Совсем необязательно сажать людей в тюрьмы, расстреливать… Можно просто и тихо создавать невыносимые условия жизни для самого персонажа и его близких. Это проще и совершенно безвредно для системы… Главное – запустить в действие механизм. А дальше всё пойдет как по маслу. Сознание людей не меняется веками, их природа остается той же… Круг замкнется очень быстро. Стоит только сказать – ату! И множество обычных, повседневных людишек дружно начнут поедать себе подобных. Братца Сони бьют в школе старшеклассники, он боится ходить на занятия. Его наказывает мать, потому что ее вызывают в школу по поводу успеваемости. Он, после ночи крутых разборок с мамой, не в состоянии хоть что-то запомнить и опять получает новые двойки. И опять наказание и бессонная ночь, ибо мама приходит домой поздно. Вся в делах. Приходит к семейному очагу, когда детям уже давно пора спать…

– К сожалению, это так.

– Ну вот, мальчишку, наконец, исключают из школы. У мамы, конечно, не хватает ни времени, ни воли, ни здоровья, чтобы организовать его учебу. Всё, на что её хватает, так это на очередную сиюминутную взбучку. Прокричалась, ручками помахала, сняла стресс… и успокоилась, даже как будто раскаялась в излишней жестокости, отсюда наутро тортик, который провинившийся и побитый мальчик съедает в одиночку. И так повторяется много раз. У ребеночка вырабатывается условный рефлекс. И он уже подсознательно старается воспроизвести ситуацию конфликта с таким сладким разрешением. Потом велосипед, а там и своя иномарка. Ах, не хотите давать, так у меня дружки из Солнцево, не дорого берут, кстати. Так что на размышления времени не очень.

– Да что за кошмарный сценарий!

– К сожалению, всё именно так и бывает. И случаи совсем не единичные. Дети бизнес-вумен – это очень большая проблема! Заказные убийства родителей в обеспеченных семьях – это что-то вроде хита сезона. Самый простой способ для подростка решить свои проблемы. Что-то вроде мании. И никто-никто не станет вникать, почему незадачливый брат ненавидит успешную и талантливую сестричку, и никому дела нет до того, что он тоже не такая уж бездарь. Просто с ним в свое время поступили не совсем педагогично. От него просто откупились, а он – личность! Но об этом просто забыли. И теперь он изгой, а роль эта его никак не устраивает. А вот если сестренку бить по голове и выкручивать пальцы, тогда она тоже станет такой же, как и он, бездарью. И никто не станет ему пенять, и всё сравняется. А если вы вмешаетесь, то сделаете только хуже, потому что именно вас обвинят всем хором во всех грехах ваши несостоявшиеся отпрыски.

– Но почему, почему именно у нас так?

– А потому что именно у вас растет такой уникальный ребенок. А не у Сидора Петровича или Петра Сидорыча. А ваша общественно-политическая репутация уже подпорчена.

– Но это же глупости! Я уверена, уже все давным-давно забыли про ту дурацкую историю.

– Допустим.

– Талантливых детей и сейчас много, я это с уверенностью могу вам сказать. Их сотни, даже тысячи.

– Значит, те, вписанные в систему, более или менее успешно с ней сосуществуют. А вы и ваша малышка в нее явно не вписаны. Вот система и отторгает то, что ей чужеродно. И зря ножки не топчите – ни одна правозащитная организация не возьмется защищать человека, если она не уверена, что это укрепит её собственный базис. Людей не волнует чужое горе как таковое, политики и общественные деятели лишь делают на чужом горе свой капитал. Главное для них – найти недовольных, униженных и оскорбленных, указать на них, а им – на ложную цель, и дело сделано. Людей по-настоящему волнует только то, что их лично касается. Где взять денег, к примеру, или не дать прорваться вперед конкуренту. А талантливый человек, тем более – ребенок, у которого всё впереди, всем конкурент. Вообще, вы заметили, люди стали как-то уж очень явно бояться умных и талантливых. Только несчастье вышеозначеных может пролить бальзам на их израненные завистью и обывательскими хлопотами души. Они даже не так сильно ненавидят богатых, ведь богатым мечтал бы стать каждый второй, если не первый. И это кое-кому, представьте себе, удается, что вселяет надежду. Но что уж точно никогда не случится, так это стать умным и талантливым серому человечку, а ведь так хочется! Вот и приплыли к самому главному выводу – в интересах такого общества заранее уничтожить всех умных и талантливых. И тогда у серого человечка появится, наконец, шанс удовлетворить своё неуёмное тщеславие. И не улыбайтесь иронически – мировая история знает тьма тому примеров. В эпоху средневековья, – а мы живем именно в такое время, да вы это и сами знаете, ибо ваша статья так и осталась валяться в нашей же редакции, так и не дойдя до читателя, я о статье «Грядет средневековье», десятилетней давности, припоминаете? Так вот, в эпоху средневековья были уничтожены тысячи тысяч женщин и мужчин только потому, что женщины были красивы и божественны со своими голубыми глазами и белокурыми локонами, а мужчины умны и самостоятельно мыслящи. Тогда были успешно осуществлены массовые репрессии против высшей расы. И простой народ Европы был счастлив и толпами ходил смотреть на это шикарное зрелище – сжигание заживо очередной ведьмы или очередного еретика. И до сих пор в Европе ощущается дефицит красивых женщин и по-настоящему умных мужчин. Думаете, они, тогдашние люди, так были глупы, что верили в эту муть, нет же, конечно, нет, но им, этим простым людям, было чертовски приятно видеть мучения тех, кто лучше красивее и умнее их самих. Только мучения вышеозначенных могут примирить толпу сереньких людишек с талантом и красотой. Особенно духовной красотой. Христа будут любить вечно. Понимаете, да? Общество равных и уважающих другую личность людей никогда бы не измыслило такой жестокой религии. Требовать пролития крови за идею может только серость. Ей это само по себе приятно. А посему резюмируем – в нашу эпоху массового оскудения интеллекта и духовной мощи готовьтесь к великим испытаниям или покоряйтесь, сливайтесь с массами и не ропщите, ибо всё это бесполезно. И каждый, кто имеет хоть малюсенькую власть и должность, будет стараться, как говорят наши граждане в Нью-Йорке, «поюзать» вас внештатно, потому что грабить и вымогать всегда легче и приятнее у тех, кто в данный момент от тебя зависит, а не требовать свои законные у вышестоящих. Таков наш современный народ, таков наш менталитет – увы! И эти правила игры повсеместно приняты молчаливым большинством. Не хотите играть по этим правилам, большинство вас и сотрет в порошок. Понимаете, не власть, а сами так называемые простые люди, потому что, возроптав против хищнической, человеконенавистнической системы, вы тут же начнете, как бы невзначай, наступать на любимые мозоли этим милым простым людям, уже принявшим новую веру и честно живущим в ней – потому что все так делают. Серое большинство с большей лёгкостью примет любую, самую отвратительную систему, чем проявит хоть какую-то активность, чтобы хоть на миллиметр продвинуться в сторону истины. Потому что ему, этому унылому большинству, всегда легче приспособиться, чем что-то преодолевать и созидать. Да, Новое Средневековье на горизонте, и с этим надо считаться. Древний мир не признавал самостоятельности, самоуправства личности, лицо, как таковое, для него не существовало. И вот когда прежнее общество распалось, с его неограниченной властью над личностью, на место его явилось незамедлительно другое общество, где уже нет государства в привычном для нас смысле, а есть только личина нового хозяина. Хозяина нынешней жизни, для которого существует только один закон – закон тайги. И личина эта уже определилась – в самых грубых и жестких чертах. Новый хозяин жизни эгоистичен, презирает всех и вся, не признаёт ничьих прав, кроме своих собственных. Прав закоренелого эгоиста. И серое большинство склоняет голову перед новым хозяином жизни, он ему более импонирует, чем интеллигент, борющийся за его же права. Так что, прекрасная дама, нас ждут тяжелые, воистину, времена. Такой тип мышления обязательно приуготовит массовое сознание к приятию такого устройства государства, когда наша некогда огромная земля будет разбита на небольшие участки, не связанные между собой и крайне враждебные, вечно спорящие из-за пустяков. Все боятся всего и вся. А посмотрите на современную архитектуру – это спелые пуленепробиваемые окна, металлические двери, запертые подъезды. Страх? Да, страх очевиден. Ведь государство больше не защищает граждан. Пусть сильные съедят слабых! Это так и это ещё и стремление к разобщенности. Но есть у выше означенного явления и светлая сторона, как, впрочем, и у любого явления. Именно в такую вот историческую пору расцвета – ет любовь, становится значимой и жизненно необходимой. Любовь – это и есть та единственная отдушина средневекового, мрачного мира, в которой и реализуется душа… Любовь – это всегда прекрасно!

– Извините, – сказала Наталья Васильевна, вытирая рот платком. – Извините, – сказала она и чихнула.

– А сейчас извините вы, потому как – прощаюсь, – он встрепенулся тоже как-то нарочито, подстать её чиханию, словно в отвращении, стряхнул с себя невидимую пыль веков, затем посмотрел на посетительницу слегка рассеянным, нестрогим взором и сказал: – Захотите принять активное участие в нашем движении, милости прошу к нашему шалашу. В другом разливе будет то же самое, уверяю вас. Ибо, уверяю вас, все пути ведут в Рим. Иного не дано! – это слово произнес он в растяжку. – Да не бледнейте вы так, может водички?

5

Вливаться в непонятно какую партию, даже имеющую такую мощную базу данных, ей всё же не хотелось. Да и вообще не хотелось от кого-то зависеть ни в каких обстоятельствах… Как хорошо жить самостоятельной творческой жизнью и думать только о служении музам! Но расплата неизбежна – безвестность. Это можно в литературе, можно даже в живописи и поэзии, надеясь на то, что когда-либо пробьёт твой час. Но как быть музыканту, когда его творение живет лишь в короткие мгновения исполнения на сцене? И имеет ли она право вести этим путем ребенка?

За такими невеселыми думами её и застал закат. Небо, неожиданно появившееся в просвете между домами, залилось малиной, и неяркие блики радостной краски легли на её лицо.

Согласиться можно, конечно, с тем, что человеком легко управлять при помощи современных средств воздействия на психику. Гипноз, кодирование на «лжеидею»… Ведь так, кажется, говорил Петр Сергеич? Чипы, наконец. В это легко верится, когда события происходят в кино или в детективном романе, но то, что кодируют на деструктивное поведение твою собственную дочь, да ещё с такой ужасной целью – уничтожить детей, мать и, в конце концов, себя самую, в это верить уж никак не хотелось. Но он так и сказал: «Вы для вашей дочери сейчас – олицетворение всего зла её жизни. Всё, что с ней было не так, она видит как исходящее от вас лично. Она, в свою очередь, кодирует сына на почве ревности и зависти к успехам его сестры на ваше убийство, после чего он становится постоянным пациентом психиатрической лечебницы, потом разборки с дочерью с помощью нового мужа, человека весьма странной ориентации. И вот, наконец, печальный финал: собственность отчуждена, дети, так много обещавшие в раннем возрасте, теперь уже идиоты и преступники, сама же ваша дочь либо сразу, либо немного погодя, отправляется на тот свет или, если сильно повезет, в инвалидную коляску. Лишнее говорить, что ваше общественное лицо безнадежно испорчено. И, стало быть, поставлен огромный крест на вашей писательской и педагогической деятельности. Ленин, царство ему небесное, не зря не заводил детей. Дети – ахиллесова пята для политика и общественного деятеля. Обыватель очень чувствителен к тому, что происходит в семье известного человека. Любого можно выбить из общественно-политической обоймы, если как следует поработать с детьми или супругом, тоже перспективно».

Ну да, можно. «Поработать» с кем угодно можно – и всегда будет результат. Так что ж теперь – не жить вовсе? Или с пеленок, с младых ногтей учить детей ненавидеть жизнь, людей? Подозревать всех и вся? Чтобы потом не дули на воду? Да, согласна, легче испортить ребенка хороших, добрых родителей, нежели сбить с пути дитя эгоиста, циника. Потому что такие родители сызмальства учат своих детей собственным примером быть подозрительными и острожными. Где выход?

Слепая страсть, на уровне рефлекса, к справедливости и вера в инстинктивный разум – это было последнее, что ещё давало силы жить. Все умозрительные построения рушились в соприкосновении с реальностью. С виду вроде всё комильфо, даже порою приятненько, но лишь задень покрепче, как дружно полезет всякое дрянцо изо всех щелей.

Так говорил Петр Сергеич…

6

Билеты пропали во второй раз. Начало июня, купейных нет, а чтобы купить сразу четыре места в одном купе – об этом не может быть и речи.

– Придется ехать автобусом, сказала Наталья Васильевна Сонике.

– А как же Анютик с Гердусиком?

– Собак придется пока оставить. Попросим Маму, чтобы она их отправила к нам машиной, как только у Вовы будет такая возможность.

– Когда?

– Ну, когда он поедет к своим родным на Волгу. Ведь это недалеко от нас. Вот и привезет к нам собак.

– Тогда поехали. Там уже трава выше крыши.

– Да, поработать придется как следует… Цветы уже есть наверное… Там сейчас очень красиво.

– Когда едем?

– Завтра.

– Тогда собираемся.

…Дом, такой прекрасный снаружи, утопающий в душной волне цветущей черемухи и сирени, встретил их обескураживающим раздраем внутри. Окна были выбиты, осколки лежали на полу грудами – видно, бросали камни с улицы, с близкого расстояния. Рамы сломаны, перегородка между спальней и залой разобрана и унесена, проводка сорвана, выключатели и розетки выдраны из стен «с мясом»… Но самое ужасное было – дверь! Входная дверь! Её и вовсе сняли и унесли. Кому понадобилась дверь без косяков? От печки-голланки осталась только груда кирпичей…

Да уж…

– Соника, не унывай, пока светло, давай попробуем навести хоть какой-то порядок.

– Наведешь тут… Пойду веник из прутьев сделаю. Все мои картинки со стенки содрали. Вот противные!

– Да ты не огорчайся! Другие нарисуешь. Они не из вредности, а по глупости это сделали.

– Ты думаешь?

– Знаю. Просто хотели у себя повесить на стенку. Им понравилась твоя живопись.

– Могли бы попросить, я бы ещё нарисовала.

– Но мы же уехали… Да будет тебе переживать из-за этих рисунков! Давай принимайся за работу. А то как спать в таком свинарнике?

Они работали до темноты. Окна затянули полиэтиленовой пленкой – принесла Зоя с плотины. Вход в дом завесили большим одеялом, которое спрятали в сарае, за свалкой горбыля. Там же сохранилось и ещё кое-что из их скарба. Тайник на виду, а не нашли. Другой тайник, где была спрятана посуда и несколько банок консервированных овощей, находился в яме. Яму вырыли тоже на самом виду, почти перед калиткой. На дне лежали картофель и морковь, неиспорченные, свежие, без ростков и бахромы.

– Ладно, хватит на сегодня, да и голова от свежего воздуха разболелась.

– Выхлопной трубы не хватает?

– Острячка! Ну ладно, кое-как разгребли эту помойку, и будет, а завтра по-настоящему уберем.

– Тогда давай сходим за молочком.

– Давай, а голланку соберем тоже завтра, всё равно глины хорошей нет, в кастрюле прошлогодняя, вся черная какая-то. С утречка на речку надо сбегать. Пошли, ты как?

– Банку схожу на ручей вымыть. Я счас.

– Принеси половину банки воды. Чай вечером, после молока, вскипятим.

– Ха! На чём?

– Соника, ты меня удивляешь. Как это – на чем? А русская печь, забыла что ли?

– Так мы же трубу не чистили, ты говорила, что нельзя без этого начинать топить.

– А мы не всю печь будем топить, а так только, чуть-чуть. На припечке сделаем ещё одну печечку. Подавай мне кирпичи, Штук шесть понадобится. Только выбирай те, что поровнее. Вот этот не пойдет… Совсем корявый.

Наталья Васильевна поставила два кирпича набок, ещё два – спереди и сзади на некотором расстоянии от этих двух, затем ещё два положила сверху поперек. Заготовила мелко разрубленных щепочек и сухих крапивных стеблей.

– Чур, я вьюшку открою!

– Открывай. Только не измажься в саже. Возьми тряпку, что-то рукавицы не могу найти.

Соника залезла на печку, вытащила чугунные круги, сложила их на краю лежанки.

– Класс! Угадай, что я тут нашла?

– Неужели замок от нашей двери?

– Не смейся! Это очень полезные вещи. Они под старым тулупом лежали, воры их и не нашли. Во-первых, пакет свечек, их тут штук десять будет, и… самое главное! Засов! Засов от двери в сенях!

– Это действительно находка. Поважнее, чем замок от унесенной двери. А теперь пошли за молоком, пока совсем не стемнело.

Они шли по селу в полной тишине, даже собаки не лаяли. Старушки сидели у окон и смотрели на улицу – кто прошел, хозяйки занимались со скотиной, мужички, где ещё они были, отдыхали на крылечке после работы в огороде, ребятня в это время тоже сидела дома. Младшие у телевизора, те, что постарше – собирались на площадке за клубом ближе к полуночи.

Хозяйка ответила не сразу, была в хлеву. Наталья Васильевна и Соника постояли у калитки, постучали клямкой, хотели уже возвратиться домой, как их хлева послышался голос Маши – иду!

Полное тело плавно покачивалось – Маша несла два доверху заполненных ведра молока.

– Вот кого бог принес! – громко воскликнула она, осторожно ставя ведра на крылечко. – Сейчас, сейчас впущу, маленько погодите.

– Да я и сам открою, – торопливо ответил её муж, вставая с крылечка и пряча недокуренную сигаретку в кулаке.

– Давно впустил бы людей. Наши клиенты. Давно приехали? – расспрашивала улыбчивая Маша, процеживая пенистое молоко через широкий кусок марли в большую кастрюлю.

– Да сегодня.

– Маленько прибрались?

– Ну да, кое-что сделали – и тут же к вам, за пропитанием. Молочко нынче почем?

– Да по пятнадцать, как и в прошлом году. Пейте на здоровье. Это тебе не из магазина.

– Да уж знаем. Спасибо. Как перезимовали?

– Перемерло народу пропасть. Только и несут… И несут… Маша махнула рукой в сторону кладбища.

– Скоро всех перетаскают, – вставил мрачное слово Василь. – Трое мужуков зимой сгорели напрочь в кочегарке, греться туда залезли… Там, за школой, одне, без хозяек жили. Похоронили кое-как, где чьи кости – не разобрать. Эх… жизня! Да и в Москве жить хреново, особливо честному человеку? Телевизер поди смотрим.

– Это кому как. Хватает всякого и в Москве, и – уклончиво ответила Наталья Васильевна. – Как договариваемся – на всё лето?

– Не знаю…

– А что такое?

– Да сын с робятишками приедет.

– Тебе что – двух ведер молока не хватит? – вмешался Василь.

– А ты сиди, – цыкнула на него Маша. – Тут у нас разговоры всякие пошли… Вроде сказали москвичам молока не давать. Но ты приходи, тебя мы столько лет знаем, что-нибудь да придумаем… Ты – наша.

– Наша Маша… Ваша Глаша… – забормотал Василь, тайно потягивая сигаретку.

– Ты чаво там разбубнелси? Дай с человеком сладиться, – прикрикнула на него жена.

– Ая чаво? Я ничаво. Просто констатирую. Трактор в поле дыр-дыр-дыр, мы за мир. Мы за мир… – продолжал он поддразнивать жену, отходя на всякий случай на безопасное расстояние.

– Маша, – серьезно сказала Наталья Васильевна. – Ты это серьезно? Что за блажь! Ведь всем выгодно, когда их товар покупают. Или у вас теперь приемщики молока работают?

– Какие к черту приемщики, – сплюнув, выругался Василь. – Серега Шишок кочевряжится, всего-то делов…

– А ты сиди! – снова прикрикнула на него Маша. – Больно много болтать стал, как бы язык не окоротили. Да и то правда, Шишок лесокомбинат откупил, яво он таперича. Хозявы! Всё откупили – и магазин, и аптеку. Ране на рупь карман лекарст накупишь, а таперича и пенсии не хватит, чтоб всё, что по рецепту в полуклинике выпишут, купить… – Она села на приступку и вытерла руки фартуком. – Москвичи таперича здесь, вишь, мешают.

– Да чем же – мешают? – удивилась Наталья Васильевна. – Что плохого москвичи вам сделали, или тому же Шишку? Вроде симпатичный парень. Да и отца его я знала, он ведь раньше в администрации района работал, так ведь?

– Так, – ответила сердито Маша. – А потом стал директором лесокомбината. Хорошим директором был, сказать нечего. А вот как прихватизация эта началася, так вместо яво сын всем командовать стал. А люди меняются! Хозявы знашь…

– Да он у нас таперича бугор! Шишок – таперича бугор. Понимаешь? Чтоб ему все подчинялися, вон чаво захотел. А москвичи – народ вольный, – снова влез в разговор Василь, не упуская случая показать свою осведомленность.

– Дурь какая-то… – сказала Наталья Васильевна. – И так от села три хаты скоро останется. Так ещё и дачников отсюда выживают, кто ж тут жить будет…

– Вот и я говорю, неча кричать – «понаехали, понаехали!», это я говорю энтим, которыя понаоставалися. – Чем москвичи мешают? Тем, что не дают земле пропадать? Москвичи работают, не разгибая спины, не пьют, не гуляют, урожая вон какие у всех! Таких людей силком в селе умные начальники держали бы… Кто ж у него на лесокомбинате работает, если мужиков уже почти в селе не стало? – сказала Маша, вдруг забыв о своём сельском акценте.

– Вот за это ты не беспокойси, сказал Василь, приглушая голос. – Мордвы таперича здесь видимо-невидимо. Раньше в наше село мордыши и носа показать боялися. А таперича вовсю издеся мордва командуют, да ещё три машины азиятов навезли… Заселили в барак, что за лесокомбинатом, вот оне и работают. Наши-то молодые в Москву да в другие города сбежали, а эти, мордыши, чуток по городам побегали, да и назад, в село вернулись. В Москву только на сезон ездят, на заработки. Наши на хозяйстве работать не хотят, не выгодно. Хотели мясо в Москву возить. Позапрошлый год трава на лугах хорошая стояла, бычков тогда вырастили за лето сто тридцать голов, повезли к ноябрьским мясо в Москву, так за Луховицами менты остановили, мясо выпотрошили, самих чуть живыми отпустили. Вот и весь бизнес. А нас очень злой народ на Москву.

– Да какие же это москвичи! – засмеялась горьким смехом Наталья Васильевна. – Эти «москвичи» не вчера ли берендейцами были, или из какого другого села прибыли? Вот они свои дикие провинциальные нравы и принесли в большие города. От этих нравов Москва уже давно стонет, да деваться некуда – такова внутренняя политика.

– Народ в энтим деле не разбирается. Раз обидели в Москве, значит москвичи виноватые и есть. А кто ж ещё? – сказала Маша, присаживаясь на лавку у двери в сени. – Москвичей из села повыгонят, а нас и за людей можно не считать, скоро повымрем все, как за себя постоять не сможем. И духа русского здесь не останется.

– А что ж ваша администрация? – спросила Наталья Васильевна. – Там такие люди сидят, приличные вроде…

– Сидят, вот именно. Им бы только на месте усидеть. Работа как никак, зарплата. А с мордвой им всяко меньше хлопот. Свои больно много правов качают, мордва перед начальством посмирнее.

– Нет, у себя в селе и мордва бы командовала, а на чужом месте всякой смирным будет, – сказал Василь, откровенно радуясь, что может, наконец, от души поговорить.

– Какое посмирнее! – вмешалась Маша, с грохотом переставляя банки и кувшины и наполняя их молоком. – Оне только с виду смирные да улыбчивые. А только отвернись, нож в спину воткнут, не сумлевайся как. Дом вон твой, Наташа, опять разбомбили. Ни с чем не посчиталися, лихие люди, ныне озоруют беспредельно. А сколько ты им добра всякого сделала? Никто и не вспомнит. Даже деньги на храм – и то говорят, «какая-то женщина» привезла, а не ты. Не любят у нас добро помнить, ох, не любят!

– Да уж… – вздохнула Наталья Васильевна, сама сколько раз забывала хорошее, а вот обиду всякую долго помню.

– Ты, Наташа, не сердись, здесь табе не дома, живешь и живи сабе тихо, радуйся природе. В Москве задохлась поди от газов энтих? В Москве машин больше, чем людей стало, по телевизеру смотрим, – сказал Василь и раскурил новую сигаретку. – Вот времена пошли! Допрежь в нашей стороне и вовсе смирно было, скажи, Маш?

– Тьфу ты, опять смолить взялси! – прикрикнула на него Маша, отбирая пачку сигарет. – Ужасть какая-то. Совсем затравил энтим зельем.

В хлеву замычали коровы.

– Напрвлю-ка свои стопы подале, – важно сказал Василь, смеясь глазами и пряча в кулак сигаретку.

– Чаво-чаво? – замахнулась на него полотенцем Маша. – Больно говорливый стал, смотрю.

– Пойду, что ли, пойло скотине отнесу, – смиренно ответил балагур.

– Цыгарку-то брось, а то в хлев с огнем так и попресси, с тебя станет! – кипятилась Маша.

– Ладно, ладно… Раскомандывалась больно на людях-то. Василь взял ведро с пойлом и пошел в хлев.

– Откуда ноне такой! – крикнула ему вслед Маша. – Не с цепи ли сорвался? Унять тебя некому. Вот ужо сын приедет!

– Вы, я смотрю, свет провели к сараю, – сказала Наталья Васильевна, чтобы отвлечь входившую в азарт Машу от пустых и бессмысленных разборок с мужем.

– А то как же, без света, – охотно откликнулась Маша. – Всю ночь горит. Тут вон у соседей всю скотину на прошлой неделе вывели. Их самих закрыли снаружи на замок, чтоб не вышли, и всё из сарая тютюкнули…

– А милиция что? Милицию вызывали?

– Какая милиция? Ты ещё скажешь! Понаездишься в райцентр на показания, только деньги на дорогу и время потратишь. Автобус-то утром да вечером, днем теперь автобуса в город нетути. А и найдут что, всё равно не отдадут, оставят у себя. И капут! Никому ещё ничего не вернули. Народ милицию не вызывает, только врагов сабе наживать, а толку от них никакого. Да ещё, если не дай бог, раскроют, то и бутылку стребуют за раскрытие. А сворованное всё одно не отдадут, себе оставят – вещдок потому что…

– Плохо дело.

– Да уж ясно – не сладко. И ты в заступницы боле не ходи, не ходи, говорю. За беду чужую имаешься, как за свою, а тебе ж и мстят энти разнесчастныи, чтоб угодить обидчикам. Ты в Москву по осени подалась, а им издеся оставатьси, ну и пошли бомбить, вот дело-то какое. А уж кто кого обидит, тот того и ненавидит. Такая вот мудрость народная.

Наталья Васильевна ничего не ответила, только смотрела на расходившуюся не в меру и не ко времени хозяйку. Расстраиваться каждый раз по поводу раграбленного и разоренного дома ей уже просто надоело. Делала заново ремонт и обзаводилась новой утварью, если тайники оказывались раскрытыми.

Маша понемногу успокоилась и тоже стояла молча, упершись руками в крутые бока.

Наталья Васильевна невольно залюбовалась ею. При такой работе – и такая царская осанка!

Маша заметила её взгляд, улыбнулась.

– У нас много баб хороших и телом, и делом.

– Верно, – согласилась Наталья Васильевна. – Спина у тебя как струнка. И ножка маленькая. Размер тридцать пятый?

– Сейчас тридцать шестой. Полнеть стала нога. Не налазят тридцать пятый. Да у нас бабы все ладные были, потому что вообще раньше не работали! Мужики всё делали и в огороде, и в хлеву. Баба только дома командовала – сварить, детишек присмотреть. Ну, ещё коровку подоить. Всё остальное – мужикова забота. Да теперь вот всё бабы стали делать. Раньше бывало к нам невест ой откудова только не везли! Всем хотелось за наших мужиков замуж – потому что баб наши мужики берегли. Моя мать мне тоже присоветовала сюда замуж выйти. Я ведь не местная. Говорит – иди за берендейского, работать не будешь, век барыней просидишь. А получилось что? Тьфу!

Она жирно сплюнула и потерла землю глубокой калошей.

– У тебя хороший муж, грех жаловаться, – сказала Наталья Васильевна.

– Да я и не жалюсь. А где это малая?

– Она здесь, в хлеву, – отозвался Василь. – Тут у нас корова стельная, вот девчонка и нашла себе дело.

Наталья Васильевна позвала Сонику, та неохотно вышла из хлева, за ней показалась голова лобастого теленка.

– Красавец какой! – не удержалась Наталья Васильевна от похвалы.

– Его Барбарис зовут! – засмеялась Соника. – Барбарис! Как сосальку. Смешное имя, правда?

– Это дед придумал, – улыбнулась Маша. – Иди, Барбарис, спать! Пойду-ка я запру хлев. – Чтой-то ты, страмница, всё головой вертишь? Не насытила что ли брюхо своё бездонное? – снова азартно напустилась она – теперь уже на корову.

– Да и нам пора, спокойной ночи вам, – сказала Наталья Васильевна. – Пойдем, Соника. Не заперто у нас.

– Да сейчас кто войдет? В дому пусто. Деньги с собой чай носите. Шарить начнут по осени. Или по снегу. Чтоб уж точно следов не оставить.

– Так вот почему весь пол сеном из матрацев и мукой засыпан! – засмеялась Наталья Васильевна. – Следы заметали! Вон оно что! Ну, мы пойдём. До свидания.

– Валяй. А то и правда стемнело, хотя постой, я тебе ишо баночку меда дам. Знатный мед, стоялый, крепкий. Возьми, дочка, неси ты уж, – сказала она Сонике, подавая поллитровку меда. – Ты завтре приходи. Дам тебе молока. Только ты вот ещё что имей в виду, – Маша наклонилась к самому уху Натальи Васильевны. – С электриками поостерегись. Особливо Гадалыча в дом не пускай.

– А что такое?

– Уж больно рыскучий мужичонка стал. Василь тебе свет сам сделает. Завтре с утречка корову проводит и придет. И струмент свой принесет, ни о чем не беспокойси. Укланивать не нады, сладишься недорого, – сказала Маша с такой душой в глазах, что Наталье Васильевне даже стало не по себе. – Вот ишо чаво – людей от Шишка ни под какое дело не бери, не бери, слышь? Точно тебе говорю – не бери. Поняла? Третёвось тут одно дело было… Как-нибудь покумекаем. Ну ладно, таперича уж точно иди. Пирожков завтре испеку, угощу девчонку. Ладненькая она у тебя.

Маша улыбнулась и погладила по голове Сонику.

– Ишо вот что, – крикнул из глубины двора Василь, – ты там в Москве скажи энтим умникам, что цену на хлеб поднять надумали, дураки они как есть! Какая от этого помощь крестьянину? Соображать надо! Нас оне энтими ценами без ножа зарежут. Ему в городе всё равно – десять или пятнадцать рублёв за батон платить. А мы тутати по десять буханок хлеба кажен день берем, а то чем скотину кормить? И курам хлебушко покрошишь, и корове в пойло буханку разомнешь, и поросенку в отруби хоть полбуханки запаришь да намнешь. Так ить есть не станет. И лошадь хлебушко с сольцей съест, овса не шибко разжились в энтом году. А как хлеб купить за такие деньги, кто подумал? Энто ж по полтине в день добавлять надо! За месяц – полторы тыщи! Вот их помощь селянину! Зерно ноне кто выращивает? Процент какой-то, не боле. Вот и повышайте закупочные цены, да посредников, что хозяв обирают по-наглому, в шею гоните или в Сибирь, на работы, в каторгу. А мы ить своим хозяйством промышлям да огородом, зерна ить не выращивам. А хлебушко из магазина тощим, как и вы, в городе. Только нам его нады в десять раз поболе, понимать такое дело нады! Ты скажи там в Москве, чтоб закусывали, когда выпимши!

– Так и скажу, всенепременно, – улыбнулась Наталья Васильевна.

– Васька думает, что ты дверь в Совет министров ногой открываешь, – махнула полотенцем в сторону мужа Маша.

Они попрощались и вышли за калитку. Банка с молоком приятно грела, настроение улучшилось и Наталья Васильевна с внучкой, не сговариваясь, рассмеялись.

– Девки, автобус был? Девки, скажите, пожалуйста, автобус был? Скудный голос, глухой и жалобный, раздался из темной будочки на автобусной остановке.

– Это нас спрашивают? – дернула за рукав Наталью Васильевну Соника.

– Наверное, – ответила Наталья Васильевна, оглядываясь по сторонам. – Был автобус, давно был.

Они подошли поближе.

– Господи, да это вы, Борис Алексеич?

– А, приехали, голубушки!

Мужчина встал, медленно пошел к ним на нетвердых ногах.

– Боже мой, что с вами случилось, миленький вы мой?

– Да, меня трудно узнать. Лица больше стало, – сказал он, посмеиваясь и поглаживая обширную лысину.

– Вы болеете? Что за вид?

– Нет, я здоровее, существенно здоровее, чем весь наш российский народ. Но меня выгнали с работы. Теперь я больше не учу детей географии родного края. Вот такая вот история…

– Вас выгнали из школы? Вас, лучшего учителя республики? Да что тут у вас происходит?

Наталья Васильевна взяла его под руку, и они медленно пошли по плотине.

– Слишком много выступал, надо думать, язык у меня без привязи… В нашей школе теперь сплошь мордыши командуют. Мой креведческий кабинет разграбили, всё по домам растащили. Так же варварски церковь двадцать лет назад грабили, когда прежний батюшка в Нижний Новгород на хлебное место подался. Вот такая история…

Наталья Васильевна слегка подергала его за рукав.

– Ну ладно, с работы выгнали, кабинет разграбили – это, конечно, ужасно, – говорила она шепотом, оглядываясь по сторонам, хотя нигде не было видно ни души. – Но все-таки это ещё не повод для превращения интеллигентного человека в… Бог знает что такое!

Она внезапно замолчала и призадумалась, поджав губы и нахмурившись.

– Да ты, голубушка не стесняйся, режь правду-матку в самую мою не трезвую морду. Да, это ещё не повод – превращаться из человека в обезьяну. Даже если тебя избили до полусмерти, обобрали до нитки, – он замолчал и долго откашливался, сплевывая себе под ноги. – Заперли меня в ту ночь со двора на замок, вывели всю скотину из хлева, хорошо, не сожгли ещё в доме живьем…

– Кто, кто это сделал? Вы знаете их? А милиция? В милицию сообщили?

– Кто сделал, тот руки не оставил, – горько ухмыльнулся он, – хотя все знают, кто это делает.

– И молчат? Знают и молчат? – трясла она Бориса Алексеича изо всех сил.

Он молчал, безучастный ко всему, потом внезапно ласково сказал:

– Ладно трясти меня как грушу. Это всё в прошлом. И ч-чёрт со всем этим!

Он отвернулся и глухо замолчал, словно окаменев в одночасье – только узкие худые плечи не часто подрагивали.

Наталья Васильевна резко повернула его к себе и пристально посмотрела ему в лицо. Бывший учитель плакал, размазывая крупные слезы по грязной щеке. Жалость и злость переполняли её.

– Какого черта? Какого черта вы позволяете всякой мрази над собой издеваться? Вы? Вы! Умнейший и честнейший человек?! Да как вы смеете так себя вести? Так не уважать себя?

– Тихо, тихо, петухов разбудишь, – улыбнулся он сквозь слезы. – Видно, моя личность тут кому-то сильно примелькалась. Да-а-а… Человек ведет себя так, как ведут его непреодолимые обстоятельства. И я в этом деле – не исключение. Охолонись, милая, поостынь маленько. Видно, жизни тебя ещё не очень достала, раз так кипятишься.

Наталья Васильевна, расстроенная и глубоко разочарованная, смотрела перед собой невидящими глазами. Это человек был ей знаком не первый год, и что же такое над ним учинили, что он так скоро превратился в такое вот безвольное существо, неспособное ни на что другое, кроме как оплакивать свою незавиднную судьбу?

Они снова медленно пошли по ночному селу.

Где-то близко загагакали разбуженные гуси. Их громкий крик проявлялся регулярно, через каждые пять-шесть секунд. И это её отвлекло от мрачных мыслей и даже несколько успокоило. Гуси, наконец, угомонились.

Борис Алексеич прислушался.

– Похоже, бабу Маню «обувают». Да не наше это дело. Она остановилась и взяла его за обе руки.

– А знаете что, пойдемте-ка посидим у нас на крылечке? Молочка попьем. У меня московские плюшки есть, если мы не слопали все в дороге. Ну, идем? Идем же!

Борис Алексеич помялся, что-то невнятное пробормотал себе под нос, махнул рукой и пошел с ними. Соника весело побежала вперед, открыла калитку, подмела парой веток крыльцо и бросила на единственную уцелевшую лавку половичок.

– Вот, садитесь!

– Шустрая девчоночка! – погладил её по голове старик. – Хорошо тут у вас, тихо, как на хуторе. И ручей журчит – словно речи говорит. Стихами заговорил вот… Прямо тебе Пушкин!

Он иронично улыбнулся и развел руками. Лицо его приняло прежнее, знакомое ей выражение.

– Чудно, чудесно здесь. А если ещё и соловей запоет, вообще будет как в сказке, – согласилась Наталья Васильевна.

– Запоет, самое время. Он у нас долго поет. Сирень-то не повырубили? А то ведь собирались. Чем она им мешает?

– Разве что в окна заглядывать.

Да нет, думаю, похуже что будет. Тут вот как раз перед вашим приездом весь наш триумвират по плотине выхаживал, номера на дома вешали. Дошли до твоего дома – и давай галдеть! Сирень, вишь, им мешает! А я думаю, сирень мешает в определенном смысле – факелы закинуть не получится.

Что?

– Ничто. Факелы, говорю, в окна кидают. И в дверь. Чтоб сразу со всех сторон горело. У старичка, ну ты его знаешь, в церкви все службы стоит, ни секунды не присядет, дом ровно, как свечка, горел. С четырех углов подожгли, чтоб люди не могли выскочить. Вот до какого зверства народец этот дошел!.. Лес ворованный мимо тебя ведь возят, вот и напрягает малость. А вдруг наблюдаешь да кому надо в Москве постучишь? И по лесам всё бегаешь – чего ищешь? Может, делянки считаешь? Вот ведь беда какая…

Он сплюнул и жадно затянулся уже докуренной почти да самых пальцев «примы».

– Места здесь красивые, видные. Отдыхать здесь – одно удовольствие, – смягчился внезапно он. Воды пропасть. А воду вы любите, а?

– Ещё как любим. У меня в детстве была огромная мечта – жить рядом с речкой. И вот она осуществилась.

– Речка Берендей по российским меркам, конечно, не самая крупная река, да когда-то славная река была. По ней даже лес сплавляли. Тут раньше, до заводчан, рыбаки жили. Рыбы пропасть было ещё лет десять назад. А как нереститься начинает, так и скачет, так и скачет! Тут, на этих территориях, в былые времена настоящая сеть рек, ручьев, озер, болот существовала… А сколько в окрестности старичных озер было!

– А что это за озера? – вставила слово Соника, до того вроде и вовсе не проявлявшая интереса к разговору взрослых.

– А это остатки старых речных русел.

– А у нас в огороде своё болото есть! – снова вмешалась в разговор Соника. – И мы вербу рядом с ним посадили. И ещё иву-краснотал – для осушения.

– Это вы правильно сделали. Только болото тоже пользу приносит. Оно речку водой питает. Болот там много, где раньше был сплошной лес. Это природные резервуары воды. Болото любит речку и не даст ей пересохнуть в самое жаркое лето.

– Ну конечно, – обрадовалась Соника тому, что может поддерживать разговор на уровне с таким умным человеком, как Борис Алексеич. – Болото из-под земли воду достанет. Какая она извилистая, наша речка! – воскликнула Соника, вставая на цыпочки и вглядываясь в сгущающиеся сумерки.

– Да, она здесь много меандрирует, если сказать по научному, это верховье, вот она и вертится по-всякому, образует излучины, ищет себе путь поудобнее. А как в силу войдет, так и прорыв может устроить – спрямить себе путь.

– Как это? – взяла его за руку Соника и даже тряхнула от нетерпения.

– А так. Как Москва-река между Архангельским и Барвихой. Течет себе и течет веками по излучинам, а тут возьми и покажи свой нрав – пошла напрямую и выровняла русло. К устью река уже редко где петляет. Сама себе царица. Берендейка – речка доброй царицей была. А как леса рубить вокруг начали, совсем испортился нрав нашей Берендейки. Своенравная стала, неласковая.

– Река – ласковая бывает? – засмеялась Соника. – Вот здорово!

– Река всякая бывает. Потому что вода в реке живая. Это такая форма разума, понимаешь?

– Наверное, – ответила Соника и побежала вприпрыжку к реке.

– Осторожно, смотри, не оступись! – крикнула ей вслед Наталья Васильевна. – Лучше завтра, поутру к реке пойдем.

– Ну ладно, – неохотно ответила Соника и всё же вернулась во двор.

– Кстати, – спросила Наталья Васильевна, – откуда это название.

– Берендей?

– Как бывший краевед, отвечаю – это искаженное название Виндрей, что означает «видное место».

– И правда, – запрыгала Соника на одной ножке, – отсюда так далеко видно, особенно с нашей горки!

– Историю Англии учила? Средние века?

– А что? Вопросы задавать будете, – напряглась Соника.

– Вот как называлась самая северная крепость Британии, когда Рим пал и в Англии правили англо-саксы?

– Крепость Виндоланда. А правителя звали рыцарь Рэдвол, правильно? И был это шестой век.

– Верно, помнишь. Это время называют мрачным средневековьем, но это не так – мрачные времена нуступят позже. Много позже. А это было время правления весьма образованным и просвещенных военных аристократов. Он пользовались дорогой утварью, имели множество великолепных предметов быта, настоящие произведения высокого искусства! У них действовала почта, были почтовые открытки на дощечках. Они посылали почтой посылки… Они жили как люди, в нашем понимании, а не как дикари.

– А почему Виндрей?

– Потому что приозошла обычная перестановка букв – ведь «нд» легче произносить, чем «дн». Вот так слово «видно» превратилось в слово «виндо». Рея – ланда – земля. Виндрей и Виндаланда – это название крепости на границе империи.

– Но саксы – это же немцы! А слово-то русское, – возразила Соника.

– Правильно замечено, но скажу я тебе, как полиглот-любитель, что в старо-немецком языке очень много слов, схожих с русскими словами, точнее – белорусскими. Возможно, когда-то это был общий язык для многих народов.

– Название «видное» есть не только здесь, и нас под Москвой тоже есть такие места.

– Естественно, ты, дочка, верно мыслишь. Это, скорее всего, означает только то, что так в былые времена, тысячи две лет назад, а может. И раньше, так называли пограничные селения – крепостного типа. Шло время – менялись границы. Вот и накопилось множество одинаковых названий у разных поселений по всему свету.

– А в Америке есть город Москва, есть город Санкт-Петербург! – не унималась Соника.

– Потому что было обыкновение у поселенцев – называть новые места жительства старыми названиями, чаще буквально повторяли название своего родного города.

– Значит, в Америке поселились русские?

– Русские там побывали задолго до Америго Веспуччи и Колумба. И города с русскими названиями об этом нас извещают.

– Может быть, это сссттаринные виндрейчане основали аанглийский Виндаланд?

– Может быть. Вырастешь – проверишь.

– А как?

– Станешь ученым-исследователем, и подведешь научную базу под это предположение. А пока сохраняй все те находки, которые вы накопали в своем собственном огороде.

– Ой, у меня там целая кладовка старинных всяких штучек!

– Вот и храни, авось, пригодятся.

– А ваш краеведческий музей? Тоже пригодится?

– Мой краеведческий музей разграбили и разорили под чистую.

– Вот уроды, – сердито сказала девочка.

– Это как раз то самое слово, – согласился Борис Алексеич. – Уж точно – не красавцы. Да ничего не попишешь. Дело сделано. Теперь я сам – старая, никому не нужная рухлядь.

– Ой, я поняла! – вскочила Соника на верхнюю ступеньку крыльца и захлопала в ладоши. – Я поняла, я всё поняла!

– И что же ты нашла? – спросила Наталья Васильевна.

– Мысль нашла! – радостно смеялась Соника. – Это была крепость! А рядом с крепостью всегда есть поле боя. И вот оно – это поле!

– Но это же куликовские поля. Картофельные поля.

– Это сейчас – картофельные! А тогда было боевое поле, понимате? Помнишь, как Василь рассказывал, что границы между селами устанавливали на поле боя! Шли стенка на стенку и где остановились эти стенки, там и проходила граница! Вот почему это поле – Куликово и село – тоже Куликово! От слова – кулаки! А не птицы кулики! Так устанавливались границы в древности! На Куликовых полях!

– Интересная мысль, молодец, девочка, – похвалил её Борис Алексеич. В шестом веке границы империи проходили здесь!

Значит, не на пустом месте создавалась Русь в десятом веке.

– Да, не на пустом? И я так думаю! Когда к десятому веку в Европе стали складываться самостоятельные государства. Те. Кто принес в их края цивилизацию, должны были уйти, они уже там не нужны были. И, когда вернулись домой, ничего лучшего не придумали. Как провести колонизацию своего собственного края! Значит, саксы были нашими?

– Ну, это просто блеск! Какие соображения! Молоток, Соника. Я тебе кое-что приятное скажу. Слушай, при дворе рыцаря Рэдвола всегда играли на арфах.

– Это были очень культурные люди, раз они понимали арфу! – Соника, устав прыгать, села на крыльцо и замолчала, несколько подавленая всем происшедшим.

Так они и сидели у дома, больше не произнося ни слова. Молоко было ещё теплым и пахло коровой. Промолчали до первых петухов, первой заговорила Наталья Васильевна.

– Вот Соника у нас успехи делает в музыке. Баха играет. В этом году выучила ещё один концерт.

– Знаю, знаю. В прошлое лето она у меня как-то под настроение играла – концерт Баха ре минор. Она с ним где-нибудь выступала?

– Нет, конечно. Кто позволит?

– Если бы люди слышали, как она играет вторую часть! Всё самое важное, что есть в музыке, она там нашла… Бах – это бог музыки. Музыка – в основе мироздания. Даже в геологии открыли клавишный принцип – по этой теории подземные колебания распространяются так, словно это музыка земли, а землетрясения – удары по клавишам рояля, слышала об этом, Соника? Нет? Ну, теперь знать будешь. А я уже, наверное, никогда не сяду за инструмент, – сказал Борис Алексеич, незаметно вытирая глаза. – Мошка, что ли, попала? А! Всё прахом пошло… Да и пианино разломали мне черти полосатые… На доски что ли? Шут их знает!

Он встал, всё ещё неровно ступая, прошелся по дорожке, ведущей в сад. Однако походка его уже была тверже, хмель развеялся, движения стали порывисты и нетерпеливы. Наталья Васильевна была смущена этим его внезапным порывом и не находила слов для утешения.

Он очень исхудал и совершенно перестал следить за собой. Однако, похоже, он и сам был немало оглушен этим внезапным порывом и, смущенный, старался незаметно поправить прическу, распутывая пальцами темной, словно обугленной, руки давно нечесаные волосы, затем одернул рубаху и застегнул её зачем-то на едва державшуюся верхнюю пуговицу.

– Алексеич, – ласково сказала она, – поздно уже, пойдем. Я провожу тебя домой. Слышишь, поздно уже, мы устали с дороги, да и тебе спать пора. Пойдем же, наконец! Только вот Сонику спать положу…

– Ну что ж, надо так надо… – сказал Борис Алексеич, поднимая свою большую, всклокоченную голову к небу. – А ночь-то какая, матушка ты моя!

Она ушла в дом, постелила девочке постель, поцеловала её на ночь. Та мгновенно уснула, едва коснувшись головой подушки.

– Можешь не бояться, сегодня уж точно сюда никто не полезет. Будут отсиживаться по норам. Пока не поймут, что и на этот раз им всё с рук сошло.

Наталья Васильевна на всякий случай замотала проволокой калитку, и они вышли на улицу, разговаривая тихо и спокойно, будто говорили о том, где раздобыть ведро картошки или мешок зерна. В доме Бориса Сергеича не было электрического света, но луна светила так ярко, что он не стал зажигать лампы. Она присела на лавку у входа.

– Так вот, – начал он говорить тихо и торопливо, неожиданно высоким голосом, едва они вошли в дом. – Когда я понял, что жизнь моя окончательно сломана, что возврата в лучшее уже никогда не произойдет, я первое время не спал по ночам, грыз подушку, чтобы не стонать – от стыда и злости. Но потом привык и даже не всхлипывал при этих мыслях… когда-то в детстве мачеха била меня в конюшне, привязывала и била нещадно за всякие мальчишеские провинности. Била веревкой, это больнее, чем кнутом, но кнутом стыднее… Очень скоро я понял, что мачеху мою ничем не разжалобишь, от плача моего она ещё больше лютеет, а в криках и стонах никакого смысла нет вообще. Вот тогда я и научился терпеть боль. И почти всю жизнь перетерпел. Когда хотелось плакать – я пел. Пел громко и весело, хоть иногда песни мои выходили очень грустными… – он надолго замолчал, раскуривая сигарету. – А тут вот сломался! – продолжил он свою исповедь, всё больше загущая голос. – Снова стал плакать, как тогда, в детстве. Да, меня обобрали, обобрали подчистую. Но людям мало обокрасть честного человека. Им надо ещё и отомстить ему за то, что он, ими же и обиженный, стал причиной их грехопадения. Преступник всегда ненавидит свою жертву… Это так. – Он снова немного помолчал, глубоко затягиваясь и сплёвывая перед собой. – Вот сорвалось с языка, а я думаю – зачем это всё тебе говорю? Не знаю, правда, не знаю…

Он затоптал каблуком окурок и тяжело замолчал, стиснув губы, словно боялся, что какие-то опасные слова сами польются, если вдруг уста разомкнуться против его воли, и тогда выйдет наружу какая-то страшная тайна…

– Бывало, по праздникам, – снова начал он уже совсем в другом настроении, – собирались мы, молодые, на площади. Перед церковью. Важные такие, нарядные. В разноцветных рубахах… В начищенных сапогах… Наши головы ещё не были в ту пору отягощены множеством чудовищных заблуждений, мы верили тем, кто был старше нас, опытней… Я тогда был страшно самонадеян. Страшно! Я безгранично верил в свой талант. Я знал, что когда-нибудь создам нечто вековечное, яркое, подобное вспышке исторической молнии… Я в ту пору с легкостью переносил все огорчения жизни. Не страшился бедности, не пугала меня и смерть… Но в той глупой юности я был очень нетерпим и требовал, со всей абсолютностью и безоговорочностью, чтобы все думали так, как я. Ибо я, так мне думалось в ту пору, обладал абсолютной истиной. И лишь с возрастом я понял, что мне ещё только предстоит вычленить истину из исходного фактического материала. Это открытие поразило меня так сильно, как если бы я увидел шаровую молнию в чистом небе при полном штиле. И тогда я от живого созерцания перешел к абстрактному мышлению, однако мне не хватало практики, без которой до истины не добраться. Но я продолжал верить в себя, как если бы обо всём уже давно договорился с Богом и даже видел самого дьявола в лицо. И я сосредоточился на создании великого творения. Шли годы, а создание этого творения, яркого и вековечного, всё почему-то откладывалось. И тут я подумал, что мне всё ещё не хватает какого-то небольшого, но очень важного знания. И вот оно пришло, наконец, это знание. Но пришло тогда, когда я уже ничего не могу и, что самое грустное, – не смогу никогда создать! Вот до чего паршиво стало! Я всю жизнь старательно думал над тем, как она устроена, эта самая жизнь. И вот теперь только всё понемногу начал понимать. Путаница вышла из-за того, что сам смысл жизни – сбережение человека, твари Божией, как-то подло и незаметно подменен кем-то совсем другой идеей. Абсурдной и очень вредной. Идеей охранения государства от граждан! Даже не государства, которое по своему смыслу само должно охранять граждан, а некой новомодной химеры, которая существует как самоцель и которой народ со своими скорбями и болями вовсе не нужен! Понимаешь, какая штука? Народ стал не нужен! Ладно бы только у нас – так списали бы, как всегда, на российскую самобытность, дескать, страна наша такая гребаная… Но нет же! Всё человечество со всеми его страстями, пороками, добродетелями и прочим житейско-философским хламом, похоже, просто изжило себя! Мир так вдруг устроился, что уже может обходиться без народа, понимаешь? Вот такой вот странный фокус… Нет, конечно, это можно понять, – чем больше думаешь о людях, тем больше их ненавидишь. Но это ещё не повод уничтожать людей как таковых! Хоть они и порядочные поганцы, согласись… Прости, тебе не нравится то, что я говорю? Вижу, вижу… Я уже давно не говорю того, что думаю. А если и случится такой казус со мной, то вокруг этой своей маленькой, невольной правды я уж столько всякой лжи наворочу, что и семи пядей во лбу будет маловато, чтобы эту кучу словесного хлама разворотить и докопаться до зерна истины… И я говорю это тебе безо всякой иронии. Вот в чем штука! Да, я уже вполне преуспел в этих увертливых житейских хитростях.

– Я верю, верю, Алексеич, не мучь ты себя, не трави попусту душу Бог знает чем, лучше давай о чем-нибудь другом поговорим, – торопливо и как-то даже раздраженно сказала всё это время молчавшая Наталья Васильевна.

Вид его был безмерно жалок. Кости да кожа! Давно небритые, в седой щетине, впалые щеки, сухие, совершенно без крови, тонкие губы… В неровных морщинах высокий лоб… Прямой, тонкий нос…

Он же, словно забыв о ней совсем, сосредоточенно молчал, возможно, силясь поймать ускользающую недодуманную и недосказанную мысль.

– Ещё одна ошибка создателя? – Вдруг сказал он, злобно усмехнувшись.

– Успокойся, Алексеич, ну прошу тебя! – продолжала нервничать Наталья Алексеевна, злясь на себя за то, что невольно сама и раззадорила на опасный разговор несчастного учителя. – Всё как-нибудь образуется, поверь мне! Жизнь ведь идет, продолжается!

Но он, совершенно не слыша и не замечая её, уставился на свои пыльные башмаки и беззвучно шевелил губами. Потом, резко вскинув голову, сказал:

– Или таков замысел? Создать человечество, а потом мучить его нещадно из века в век. И всё, оказывается, для того только, чтобы в один прекрасный день решительно сказать на всю вселенную – извините, господа, а вы тут, на этом празднике бытия, и вовсе лишние! Пусть останутся лишь те, кто напрочь забыл о своем божественном происхождении, пусть пребудут в веках лишь они, толстые кошельки на ножках и прочая ползучая дрянь, у которой брюхо тащится по земле от бесконечного потребления… А человек, который звучит гордо, пусть лучше уйдет. Совсем уйдет! Так, что ли? – уже прокричал он, подняв голову вверх, к небу. – Нет, замысел божий не мог быть таким. Не мог!

Он с отвращением оглядел своё убогое жилище. Голые доски лежака, едва прикрытые ветхим матрацем с торчащей из всех дыр сухой травой осокой, с треском рухнули, когда хозяин этого логова в сердцах стукнул по ним большим дрожащим кулаком. Поднялось облако душной пыли, труха обильно посыпалась на пол…

– Ладно, выйдем пока на волю, чихаешь, смотрю… – сказал он, вдруг пробудившись от морока, смущенно и даже чуть-чуть ласково.

– Да, действительно, может, на дворе поговорим, – обрадовалась Наталья Васильевна, больше не в силах сдерживать одолевавшее её чиханье.

Они вышли на крылечко, верхняя ступенька которого была вырвана с мясом. Ржавые гвозди угрожающе нагло торчали наружу.

– Меня здесь считают тронутым. Говорят, блажь на себя напустил. Не верь. Я – в уме. Более чем они все. Да, я бежал впереди прогресса, думал о завтрашнем дне, забывая о дне текущем. И за это можно человека ненавидеть, потому что большинство людей живет здесь и теперь. И этих людей тоже надо уважать. Они – навоз земли. Без них земля перестанет родить и нечего кушать будем тем, кто мнит себя солью… Нет, я не иронизирую на сей счет, не подумай… Я и в самом деле мню о себе высоко. Я – соль земли и знаю, моё вечное будущее никуда от меня не уйдет. Но я уже оттуда… – он поднял палец кверху, – из своего прекрасного далека, не смогу ничем помочь этим жалким, живущим здесь и теперь, ибо это их зребный удел. Барьер, который им не суждено преодолеть… Когда думаешь обо всем этом вот так вот, становится очень горько от вопиющей несправедливости. Вот представь себе на чуток, что они, эти люди, вдруг поняли бы через озарение, какая бездна раскроется перед ними после того, как закончится это их сытое и веселое «здесь и теперь»? Какие горькие слезы будут точить на смертном одре их глаза, но всё бесполезно… Выбор сделан, жизнь – прожита. И другой такой вам никто уже не даст! Вот можно думать обо всем этом спокойно и не плакать от жалости к людям? Ведь если бы знали они наперед свою судьбу, согласились ли бы они по доброй воле, а не в наказание, быть навозом земли? Или поперли бы всем скопом в очередь за солью?

Лицо его снова сделалось желчным – ярость и отчаяние проступили в его мутном блуждающем взгляде. Но он быстро овладел собой.

– Я – князь мира! Я – образ божий на земле! Я, а не кто-то ещё… Эти подлые твари с их плебейской алчностью к чужому… С их жестокостью и косностью… Ограбившие меня! Унизившие меня и безжалостно растоптавшие всю мою жизнь, как топчут противного, никому не нужного слизняка… Мне их жалко, честно тебе говорю, искренне жалко, но я их всё же ненавижу. И презираю… На это меня ещё хватает.

– Вы весь в пессимизме, по самую макушку, а это не очень хорошо. Скорее, даже очень плохо.

– Ну, нет, я не пессимист. Знаешь, как сейчас говорят? Оптимист – это тот, у кого дети с пеленок изучают английский, у пессимиста – китайский, а у реалиста – автомат Калашникова. Так что я – ни то, ни другое, но и ни третье. Черт знает, что такое. Ладно, пошли в дом. Комарьё загрызло. Дождик собирается, не иначе.

Он, сильно сутулясь, подошел к полке в длинных темных сенях, осторожно снял оттуда и зажег керосиновую лампу. Присев на корточки и поставив её на пол, долго молча смотрел на колеблющийся слабый язычок синего пламени за мутным треснувшим стеклом, и лицо его постепенно светлело от какой-то скрытой мысли, вероятно, рождавшейся в муках да так и не сумевшей пробиться наружу из-за хаоса словесной горечи, излитой так обильно безо всякой цели и смысла.

Они вошли в его дом, когда уже хрипло и ретиво пели по всему селу петухи. В небольшом и некогда уютном помещении, – учительской квартире, – бывшем одновременно и кабинетом, и спальней, и гостиной, теперь всё было перевернуто вверх дном. Наталья Васильевна принялась наводить порядок. Разорванные и смятые ноты, книги с вырванными страницами, груды окурков по углам, на серой дырявой клеёнке были разбросаны зеленый лук, редиска, землистого цвета ломоть хлеба и соленый огурец. Отдельно стоял недопитый стакан чая… Кровать не застелена, постель без какого-либо белья…

– Господи, что же это у вас такое творится? Полный произвол. И заступиться некому?

– Кому я теперь нужен? – грустно и почти смиренно сказал он. – Талант мой умер раньше меня, такая незадача… Теперь я сам себе противен. Не обращай внимания на мои слова, теперь это пустой протест несостоявшегося философа курятника, и не более того… Я когда-то мечтал о том, чтобы все имели равные права, а они сделали всё, чтобы уравнять людей в бесправии… Чтобы бедному было стыдно за свою неизбежную бедность, а богатому страшно за невесть как нажитое богатство. И это называется демократией! – он снова с отвращением плюнул. – Слепая жестокость истории только на первый взгляд кажется такой слепой. Но присмотрись повнимательнее и увидишь, что все её жестокости хорошо продуманы и подогнаны друг под друга, как пазлы, и в такие вот эпохи совершаются вдруг чохом, все сразу. Чтобы польза от них была максимальной. Вот в чем разница подлости прошлого и подлости нынешней. Эти яйцеголовые думают, что если оглушать народ непрекращающейся жестокостью, то он, сердешный, отупеет до такой степени, что никто потом и не вспомнит, что же именно было вначале. Ведь важен результат, а на результат они рассчитывают твердо… Да и придется ли вообще кому-либо что-либо объяснять? Всех прежних разными способами угробят, сведут с ума, запугают, оскотинят, а новые может и вовсе не захотят копаться в этой вонючей грязи прошлого… Решили вот народ поменять. Сталину тоже тогдашний народ не очень-то нравился, но он говорил: «Другого народа у нас нет, так что будем работать с тем, который есть». Нынешних такой подход не устраивает, да и что им – народ? Так, электорат какой-то… Одноразовый народец, который только и нужен со своим мнением аккурат к выборам, а потом про него и вовсе можно забыть, к следующим выборам другой электорат понадобится… Народ, у которого есть только одно право – быть попираемым. Просто жалкое вымирающее население… Нынешние – прогрессисты. Умничают, дескать, этот народ плох, больно много о себе понимает, давайте разведем другой – послушный, забитый, рабский… С востока завезем рабов, а с милого их сердцу запада приедут господа… Вот и вся проблема! Я тут по телевизору как-то программу «Времена» смотрел, разговор шел о том, где взять квалифицированных рабочих и служащих, в частности, швейцаров. Познер и говорит: «В Швейцарии!» Все посмеялись, понимаешь, это уже кажется остроумным. Народ досрочно списали, его не только не уважают, но уже и не боятся… Не боятся его праведного гнева. Последнего всплеска угасающих эмоций. Одной рукой гробят молодежь всеми способами, вывозят младенцев из России, а тех, что не успели вывезти, гробят нещадно. А другой рукой – за шиворот тащат в Россию гастарбайтеров, дескать, некому работать на наших обширных просторах.

– Они? Кто – эти они? Кто же это всё делает? На протяжении веков? Ведь история повторяется!

– Видишь ли, это может делать не кто, а что. Понимаешь? Воспроизводятся обстоятельства, а люди остаются теми же, всё с тем же набором эгоистических комплексов… Ты же не спрашиваешь, почему пчела летит собирать мед и несет его в соты. Это инстинкт. Он – главный руководитель жизни животных. Ты не спрашиваешь, почему дерево растет по своим законам, потому что это – законы природы. И они вечны, если те же условия сохраняются на все времена. Вот так и человек, ведомый инстинктом выживания и не помнящий о своей божественной сути, да ещё получивший в свои неумные руки власть, начина – ет грести под себя, как только сложатся подходящие условия. Им, сильным мира сего, не надо от людей ни ума, ни талантов, ни добродетелей, им нужно одно – тупое подчинение. И поэтому они, сильные мира сего, пугают и пугают народ всеми дозволенными и недозволенными методами, чтобы иметь законное право укреплять и укреплять свою власть. И другим способом им невозможно удержаться… Нет, им просто надо поменять народ! Вот и вся проблема! И это – испробованный исторический опыт. Всегда, на всех переломных этапах, власти прибегали к этому методу – замены народа. Вот вам и объяснение необъяснимых «великих переселений народов»! Потому что жестокости и все мерзости жизни принимают на себя одни поколения, а историческую оценку им дают уже совсем другие… Народ не всегда замечает, что его подменили! Так в свое время подменили иудеев, заменив их евреями. А ведь иудей – это народ-объединитель, семиты – это арабы. Народ, в свое время сыгравший огромную историческую роль в продвижении цивилизации по всему лицу земли. Потом их, иудеев, беспощадно уничтожали, или почти уничтожили, загнали в резервации и… подменили, передав их славное прошлое непонятно откуда взявшимся евреям – европейскому вообще говоря народу. Возможно, помеси испанских сефардов и немцев. А само слово «еврей» означает «крайний», а вовсе не «объединитель». Кстати, тоже прилагательное, а не существительное, как иные национальности… И таких подмен на протяжении человеческой истории происходило великое множество. Историки даже видят в этом объективную историческую закономерность. А сейчас вот и глазом моргнуть не успеем, как подменят русских… Только есть тут один небольшой секрет – тайну русских пока ещё никто не постиг, а потому и подмена идет как-то не так успешно, как этого кое-кому хотелось бы! Никогда не задумывалась, почему это наименования всех национальностей – имена существительные, а слово «русский» – прилагательное? То-то же. И пока сильные мира сего эту простую загадку не разрешат, ничего у них с подменой народа не получится. Как видишь, не всё так уж и плохо. Вот такой я депрессивный оптимист.

Он немного успокоился, но уже вскоре вновь запылал едва сдерживаемой злобой – от нахлынувших мыслей и чувств он весь преисполнился энергии, распрямился, стал светлее лицом.

– Они думают, что только страх и безысходность сделают народ преданным, послушным. Однако народ уже не тот, что был раньше. И чем больше его пугают, тем смелее он делается.

– Это вы о себе. Чтобы так чувствовать, надо пережить то, что пережили вы. Надо обладать вашим характером и умом, Борис Алексеич, – сказала она, не надеясь уже хоть как-то его утихомирить.

Но он продолжал.

– Ты видишь перед собой заветную цель. Говоришь о ней смело и в счастливом ослеплении даже не замечаешь того, что злодейка-фатум тоже видит эту цель и предназначила уже её тебе назло совсем другому, совсем, может быть, и не достойному её…

– И тут в вас начинает говорить честолюбец, правильно я поняла эту запутанную коллизию? – попыталась перевести разговор в шутливое русло Наталья Васильевна.

– Нет, не верно. Просто во мне проснулся аадам.

– Кто?

– Человек. Видишь, как всё просто? Ты когда-нибудь изучала арабский язык?

– Нет.

– Радуйся – ты теперь знаешь первое арабское слово – аадам. То есть тот, который из Эдема.

– А Ева тогда что?

– Ева – это «небо», потому что произносится «хава». Разгадка этой библейской шарады проста – человеку необходимо небо, а небу нужен человек. И вот когда во мне проснулся человек, меня снова потянуло на слезы – как в детстве. Вот в чем лютая подлость жизни! – он глубоко и горько вздохнул. – Ладно, хватит, живи и наслаждайся летом. Ибо здесь, в этом опоскуженном крае, с некоторых пор время кануло в лету, его подменило пространство, постоянное и безбрежное. Скажи, где-нибудь ещё в мире ты видела такие восходы, такое небо? Высокое, опрокинутое всё целиком над твоей головой, небо, где горизонт присутствует со всех сторон, по кругу! И ничто его не застит! То-то же – нигде! Он вздохнул, и воздух с тяжелым свистом вырвался из его впалой груди.

– Здесь и вправду очень красиво. Замечательно! Я даже слов таких не нахожу, чтобы выразить – как.

– И не надо. Не в словах дело. А если эти поганцы ещё несколько недель не будут озорничать в космосе, то и погода до конца лета продержится.

– Это так влияет? – спросила она, поглядывая на небо – начинал накрапывать предрассветный дождик.

– Ещё как! После каждого запуска – кавардак в природе. Вот если бы землю не тревожили, климат не менялся бы веками. Тут один привез видеокассету из Саранска – фильм «Армагедон». Бред собачий, тебе скажу. Если бы и впрямь комету расстреляли ракетой, сместился бы центр тяжести системы, и земля погибла бы не от осколков кометы, а совсем по иной причине. Начались бы такие штормы и ураганы по всему лицу земли, что от всего человечества не осталось бы и воспоминания…

– Но ведь сама идея кажется верной – иначе как уберечь землю от столкновений с космическими телами? – сказала она несколько раздраженно – этот всезнайка с постоянно прыгающей мыслью и рассеянной памятью уже начал утомлять.

– В космосе ничего случайного не бывает, – серьезно, как на уроке, словно не замечая её раздражения, ответил он. – Космос более разумен, чем мы о нем думаем. И даже если человек хотя бы на миллиметр заставит сместиться центр тяжести системы ближайших небесных тел, а он это делает постоянно своими космическими экспериментами, на земле неминуемо это отразится – штормами, ураганами и землетрясениями. Ибо закон инерции и сохранения энергии пока ещё никто не отменял. Всё, что происходит в космосе, на земле и во всей вселенной, связано с человеком напрямую – через информационные поля. И это наука. А не околонаучная фантастика. Это всё – космос, абсолютная и вечно замкнутая система с обратной связью. Природа умышленно не дала человеку неразумному полного осознания этого факта, чтобы он не мог ей противодействовать.

– Ой, знаете, что я вспомнила? – оживилась Наталья Васильевна.

– Как-то раз смотрела передачу Гордона, знаете ведь? Ну вот, в гостях у него был астофизик Сурдин, речь шла о поисках разума во Вселенной. Сурдин сделал пессимистичный вывод – нет разумных существ, кроме землян, иначе бы они откликнулись на посылаемые в космос радиосигналы. Тут он привел пример – в спектре небесного тела искали элементы, схожие с теми, которые имеются в спектре земли. Я сейчас точно не вспомню всех подробностей этого рассуждения, но смысл был в том, что как только они стали искать эти линии, то они неизвестно откуда взялись совсем в другом месте, там, где их вовсе не искали. Сурдин сделал вывод, что ответа нет, а вместо ответа появились лишь новые вопросы. Но, я думаю, космос таким вот образом и ответил исследователям – да, жизнь есть, да не про вашу честь.

– Очень может быть, – неопределенно пожал плечами Борис Алексеич, – во всяком случае, контакт с человеком космос будет вести, и ведет уже, на совсем ином уровне. Уж точно, не на зыке радиосигналов. Природа мысли до конца не известна, вот что… Не там ищут, и, главное, не те ищут. Космос отвечает на своём языке. И этот язык надо понимать.

– Но я не закончила про ту передачу, – вернула его с небес на землю Наталья Васильевна. – Когда Сурдин сформулировал свой окончательный вывод, экран телевизора вдруг погас, побежали серо-белые точки, исчез сигнал. Я сначала подумала, что это антенна вылетела, но нет, антенна была на месте, и на других каналах шли передачи. Минуты через две всё восстановилось. Назавтра я спросила у знакомых, которые тоже смотрят Гордона, исчезал ли сигнал, и мне ответили, что передача шла не прерываясь. Значит, это случилось только с моим телевизором?

– Ну, нет, такое невозможно, отключить сигнал на одном канале для одного какого-то телевизора, насколько мне известно, технически невозможно.

– Тогда что это было, Борис Алексеич, что?

– Трудно сказать. Возможно, знак.

– Но кто его послал и с какой целью?

– Опять же – не могу точно знать. Не дала природа мне, человеку слабому, такого универсального знания. Природе легче и проще самой позаботиться о человеке неразумном, чем уповать на его здравый смысл и разумное поведение. Я не включен в число счастливчиков.

– Но ведь есть же аномальные явления!

– Есть, Наташа, есть. Вот ты со своей Софьюшкой, например.

– Я не шучу, Борис Алексеич!

– Я тоже весьма серьезен. Я говорю лишь о сознательном поведении. Но если переключиться на уровень подсознания, а это умеют далеко не все, тут нужен определенный допуск, высокая степень доверия, – так вот, если это у кого-то получилось, то обратная связь усиливается и…

– Человек становится ясновидцем! Наталья Васильевна засмеялась.

– Да. Именно. Вот так вот всё просто. И тогда он вступает в диалог с космосом безо всякого радиолокатора. Надо только уметь изменять свой уровень состояния сознания и усиливать обратную связь. А это есть не что иное, как достижение гармонии со всей Вселенной.

– И мир тогда интуитивно постигаем будет! – Наталья Васильевна весело рассмеялась.

– Смейся, милая моя. Но это так и есть. Мышление не нужно ясновидящему. Он эту ненужную вещь с отвращением отбрасывает. Однако чтобы стать ясновидящим, нужна весьма сильная мотивация, и это – прежде всего. У ясновидящих сознание изменено настолько, что они могут без особых усилий считывать из космоса информацию, недоступную обычному человеку. Так и определяется судьба. Но для начала надо научиться уважать себя! Нет, не любить самозабвенно эгоистически. А именно уважать! Потому что самоуважение дает человек душевный комфорт. Именно оно понуждает человека совершать добрые поступки. А ведь именно добрые поступки и мысли в конце концов и составят истинный багаж человека в его вечном пути по Вселенной. Вот в чем истинный смысл жизни – собрать свой багаж для путешествия в бесконечность. Не дорогой дубовый гроб, украшенный всяческими драгоценными прибамбасами, а этот вот багаж воспоминаний возьмет бессмертная душа на свидание с Богом. Вот зачем нужно жить! Жизнь – это всего лишь акт творчества арсенала нашей памяти, и больше ничего… А время – это поле, расширяющееся во множестве измерений и направлений, надо только уметь выбрать нужное тебе…

Он снова нахмурился и посмотрел в распахнутое настежь окно. Светлая полоска неба над ближним лесом сделалась шире и прозрачнее.

– Свет идет, тьма уходит, ночка пролетела, как птаха быстрокрылая. Однако – заболтался я что-то. Ладно, ладненько… брезжит… Утро скоро…

Он открыл дверцу шкафа и достал оттуда синюю тетрадь.

– Вот, возьми, Солнышку твоему передай. Нашел около калитки на другой день после вашего отъезда…

– Сонина тетрадь? – радостно воскликнула Наталья Васильевна. – А мы её обыскались. Она всегда лежала за иконками, а потом вдруг исчезла. Думали, пропала навсегда.

– Хорошие рассказы. Прочел – и на душе полегчало. Светлое дитё. Помогай ей, господи!

Наталья Васильевна положила тетрадь в широкий карман куртки, попрощалась с Борисом Алексеичем за руку и хотела уже уходить, но он задержал её, видно, давно собираясь и никак не решаясь ей что-то сказать. Потом безнадежно махнул рукой – иди, мол…

Она вышла, осторожно прикрыла за собой дверь и ещё долго чувствовала этот его тяжелый взгляд в спину.

Соника крепко спала, подложив руку под щеку. Во сне она улыбнулась и что-то бормотала. Потом повернулась набок и спала так, тихо и бездвижно, до самого утра, пока голодный рев идущих на луга коров, свободно проникавший в дом через закрытые только полиэтиленом окна, не разбудил её.

Наталья Васильевна и вообще не ложилась спать в эту ночь.

Серый рассвет всё бойчее пробивался сквозь тонкий полиэтилен. Синяя, затертая тетрадь с котенком на обложке, заветная тетрадь, в которой и были записаны рассказы Соники, утерянная и так неожиданно найденная, напомнила ей то невозможно чудесное время, когда девочка так легко, словно вдруг научилась читать и писать, а, едва научившись, тут же принялась записывать сочиненные ею в то лето истории и рассказы в синюю, с котенком на обложке, тетрадь. Девочку так увлекла эта новая, ещё мало знакомая ей деятельность, что она ничего не замечала вокруг себя и трудилась над этой своей первой рукописью, совершенно счастливая, до полного изнеможения. С таким упорством она раскрасила в один присест весь букварь – от первой до последней страницы, в свои собственные цвета…

Тогда ей было два года.

Наталья Васильевна принялась за чтение. Младенчески обнаженный, открывшийся перед ней мир, теперь казался принесенным с другой, несуществующей ныне планеты. Неужели это было всего четыре года назад?

Он, этот призрачный мир слова, сотворенный пятилетним ребенком, легко касался самого затаенного в душе, пробуждал чувство благодарности к самому явлению бытия, подавлял жажду мстительности, рожденную множеством обид и поражений на путях и тропках жизни. Он просто и ненавязчиво предлагал иную высоту взгляда, звал в тень новой или давно забытой большой идеи забвения всех человеческих грехов и всепрощения… Простой радости бытия пятилетнего ребенка ещё не суждено было омрачиться надвигавшимся опытом жизни…

Наталья Васильевна искоса взглянула на лицо спящей девочки – едва проступившая россыпь веснушек дрогнула на щеках.

– Ах ты, баловница, не спишь, значит? – засмеялась она, поправляя сбившееся на девочке одеяло.

– Только что проснулась, – сонно улыбаясь, сказала девочка. – Ты читаешь мои рассказы? Или это мне снится?

– Да, читаю. Тетрадь твоя нашлась.

– Вот здорово! Я хотела ещё раз написать про то лето, но ничего у меня не получалось. Получалось что-то совсем другое, а так, как тогда, не выходило… Давай читать вместе.

– Давай. Только ты пока лежи в постели, ещё очень рано. Ладно? Потом и я лягу. Спать все-таки надо.

– Ладно, ладно, – промурлыкала девочка и закрыла глаза. – Ну, читай же!

– Слушай.

Наталья Васильевна начала читать.

Сонины рассказы

Вася сидел на телеге и улыбался. Он очень маленького роста и у него четверо детей. И ещё он всегда улыбается.

Я подошла к самой калитке и посмотрела на него. Вася спросил:

– Любишь бабушку?

– Люблю, – сказала я.

– Я тоже люблю бабушку, – сказал Вася.

– А мамку любишь?

– Люблю, – сказала я.

– А папку?

– Тоже люблю.

– А в какой класс ходишь?

– В первый пойду.

– А брат у тебя младший?

Я засмеялась, потому что Арсению уже девять лет.

– Нет, старший.

Больше Вася ничего не спрашивал, а просто сидел на лошади и смотрел на своих детей.

Потом лошадь сама поехала, наверное, хорошо знала дорогу домой. Или её закусала мошка.

Тетя Рая уходила из церкви последняя.

– Заждалси, поди, – сказала она Тузику.

Тузик – тёти Раина собака, он всегда ждет хозяйку на паперти, пока церковная служба не закончится.

Тузик рыжий, и у него короткие лапки. И лает он очень звонко.

– Скоро Казанская, – сказала ему тётя Рая, – уборка в храме большая. Вот и задержалась маленько. Ну, пошли что ли…

– Гав-гав, – согласно ответил Тузик и весело побежал впереди. Тётя Рая сняла с головы платок, накинула его на плечи и пошла по селу простоволосая, как ходят молодые женщины.

– Всё дождя просили, молебны служили, а где тот дождь? – сказала она Тузику. Всё в гароде погорело. Э-эх…

На следующую службу Рая не пришла. Она вообще не стала ходить в церковь.

– Плохо без Раи, – сказал батюшка, когда его новая помощница снова что-то перепутала.

– Болеет, причаститься желает, – сказала тёти Раина соседка Зоя.

– Ну, не помирать же она собралась, – сердито сказал батюшка, но после службы пошел её причащать.

Тетя Рая выздоровела, но не сразу. Она болела долго. Лежала она в доме у своей подруги Зои, и её на целый день Зоя запирала на замок. В палисаднике стояла лестница, и мы с Нотой по ней залезли в окно. У нас в руках была иконка Серафима Саровского, мы её освятили в церкви после службы в честь святого. Тетя Рая взяла у нас иконку и молча отвернулась к стенке. Мы ещё немного посидели у неё, а потом опять вылезли в окно и пошли домой.

Через три дня тетя Рая пришла в церковь и снова стала старостой. Скоро она поправилась и болезнь её прошла совсем. Наверно, помог Серафим Саровский, он ведь из этих же мест.

Так и осталась жить моя луковая кукла Лукерья. Мне её Нота сделала на день рождения из большой луковицы с перьями. Получилось это случайно. Когда Нота чистила лук, часть шелухи отвалилась и получилось так, будто луковица – это головка в платочке. Зеленые перья были как платье, а сверху мы надели на куклу из лука тряпичную юбочку. На шею повесили на нитке медальончик из кожи, а корни заплели в косичку и затянули её резинкой. Глаза, нос и рот сделали из ягод смородины и приклеили их сиропом.

А ночью из-под печки вылезла большая крыса и съела всю Лукерьину красу.

С ударением на «о».

Мне её очень жалко, когда она так поёт.

Новая космогония.

Солнце было всегда!

От Солнца возникла туча. Туча родила Бога. А Бог потом сделал первого человека, свинью, корову, курицу и лошадку. А от них потом родились все остальные.

Так они и жили все вместе, а Бог им помогал.

7

Спали они в тот день до полудня. А когда проснулись, то услышали вой собаки под окнами. Или проснулись оттого, что собака выла. Это была Тайга, овчарка библиотекарши. Тайга гостила когда-то у них всё лето, отдать её навсегда хозяйка не согласилась, потом были свои собаки, Тайга всё поняла и заглядывала к ним лишь изредка. Случай особенный – Тайга не просто заглянула. Она выла! Выла под окнами!

Наталья Васильевна вышла во двор. Сидя у калитки, Тайга подняла морду и выла с таким сасозабвением, словно уже год собиралась это сделать. Потом к ней присоединились ещё две собаки.

– Плохо дело, – сказала Наталья Васильевна соседке Зое, которая как раз шла от ручья с ведрами на коромысле.

– Покойника чуют, теперь их не угомонишь, – сказала соседка Зоя, поправляя коромысло на плечах.

– А кто… Кто умер? – спросила шёпотом испуганная Наталья Васильевна.

– Да Лексеич скончался, сказала Зоя и плеснула водой из ведра.

– Как скончался?

– Так и скончался, помер значить, – сказала Зоя и пошла домой.

Всё ещё не веря этим словам, Наталья Васильевна спешно двинулась вперед, к дому своего вчерашнего гостя. Вот и то место, где они его вчера встретили. Покойник лежал у себя во дворе, там уже толпился народ, но пока не велено было ничего трогать.

Что человек мертв, а не мертвецки пьян и просто спит, было понятно сразу. У него была разбита голова, и глаза его глядели прямо в небо. Собрав всю силу духа, она подошла поближе.

– Что тут? – спросила она так, словно сама убила этого человека и теперь не знает, как это самой себе объяснить, не говоря уже об окружающих.

– Успокойся, – сказал ей молодой мужчина, видно, приехавший из райцентра. – Ты его не убивала, это ясно.

– За что? За что его убили? – глупо спросила Наталья Васильевна неизвестно у кого.

– За то, что копался, где ни надо, – ответили сзади. Наталья Васильевна обернулась.

– В милицию-то кто сообщил?

– Дед Пихто и бабка с пистолетом. Позвонили – и скажите спасибо. А то лежал бы здесь, пока не сопрел. Жара стоит вон какая!

Ко двору уже сбежалось пол села. Другая половина была занята работой на своих участках.

Издали завыла милицейская машина – подъехал патруль. Раскудахтались всполошенные куры.

Молодой мужчина, следователь, с каменным выражением лица рассказывал представителям власти о своих наблюдениях.

– На кой черт поперся среди ночи, леший его задери! – ругалась толстая баба в душегрейке.

– Радуйся, – сказали ей, – таперича дом твой будет.

Она была троюродной тёткой Бориса Алексеича и его единственной наследницей.

– На кой! – сказала она, выпятив губу. – Церкви отпишу, да и дело с концом.

Ну и хорошо, – ответили ей. – Батюшке ближе будет ездить.

Милицейская собака взяла след и привела к избушке в лесу, а оттуда – к автобусной остановке.

Следователь сказал, что убили Бориса Алексеича камнем, случилось это около пяти утра.

– К тому шло, – снова завела разговор женщина в душегрейке. – Уже давно ни с кем не зналси, просто шлялси по селу, да по лесам, да по кладбищу. Вот и набрел на свою… долю.

– Чаво искал, таво и нашёл.

– А ты что знаешь по этому делу? – обратился уже лично к ней следователь.

– Я чаво? – напряглась женщина. – Ничаво я не знаю. Просто говорю, и всё.

– Может припомнишь что по делу, а? – снова спросил следователь, пристально глядя ей в переносицу.

По лицу её было видно, что она осознает всю возлагавшуюся на неё ответственность и честно пытается что-нибудь конкретное вспомнить. Брови её нахмурились, а глаза закрылись. Постояв так, она, с облегчением вздохнув, искренне сказала:

– Нет, ни с чем он у меня не ассоциируется.

– Ладно, – безнадежно махнул рукой следователь и пошел к милицейской машине, в которой уже поджидали его другие члены следственной бригады.

– За что купила, за то и продаю! – крикнула им вслед женщина. – Только помер он не от того, от чего ты думаешь!

Просто от старости. Упал и об камень убился. Вот чаво. Никто яво не убивал!

Машина, подняв пыль, быстро уехала.

– У нас тут, считай, к кажном дворе хоть один мужик да убился. Вон у Пронькина деверя свояк на неделе повесился. И никакого следствия никто не проводил, – сказал мужичок в серой рубахе навыпуск и большой коричневой кепке.

– Отчего же он повесился? – спросила Наталья Васильевна.

– От скуки или от людей, отчаво ж ещё вешаться, – сердито ответила женщина и пошла к сельсовету, обсудить последнюю новость.

8

Схоронили Бориса Алексеича вскладчину, батюшка отпевал на траве, перед входом в церковь. Не причащался, а потому и нельзя в церкви. На силу согласился вообще отпевать.

Борис Алексеич лежал кротко и смирно, словно спал – глубоким спокойным сном.

После похорон в селе установилось какое-то странное затишье. Всё-таки ещё много жителей оставалось в некогда богатом, процветающем, с семью магазинами – в том числе, двумя книжными и одной бархатной лавкой, заводском, некогда построенном по указу Петра, селе.

Но тишина, которая всё чаще и все длительней господствовала там, скрывала их истинное число.

Своей торговли уже почти не было, а вместо бывших некогда магазинов стояли лавки на колесах – частная торговля, принадлежавшая, по слухам, Шишку. Был ещё один «источник жизни» – привозной «базар» по вторникам и пятницам.

Никто больше не собирался по вечерам на площади, перед храмом, хвастаться ловкостью и силой в разных видах борьбы и просто сельских затеях.

А приходит ближе к ночи молодежь и подростки из соседних сёл за клуб, на разломанную танцплощадку, чтобы подраться да побуянить, распив бутыль самогона…

В такие ночи селяне пугливо прислушиваются к шумам и шорохам за окном, не лезут ли к ним непрошеные гости.

Свет в домах гасят рано, а засыпают к утру, когда на улицах села смолкнут, наконец, пьяные вопли…

А с утра уже отворен храм – похоже, батюшка не снимает риз, свечи не угасают перед образами, фимиам беспрестанно курится в кадилах, молебное пение не умолкает на клиросах, однако народ не спешит в церковь толпами, многолюдно здесь только на большие праздники – Рождество, Пасху, Троицу да Илью.

Народ бывает ещё и на Казанскую.

Люди, встречаясь на улицах, смотрят слепым взглядом, словно не видят друг друга…

Соника не выходила со двора уже неделю – Наталья Васильевна опасалась всего. Вдруг конюх погонит табун через село, а это он стал проделывать частенько! Или гонки на мотоциклах затеют «байкеры» из соседнего села… Да мало ли что!

Вот и сидела она «в усадьбе» и развлекалась тем, что сама придумывала. В кладовке, среди всякого старого хлама, оставленного ещё прежними хозяевами в незапамятные времена, она нашла какую-то занятную игрушку – нажала сбоку на пружинку, валик завертелся, молоточки быстро застучали, колокольчики задребезжали…

– Нота, ты слышишь, это же музыкальная шкатулка! Смотри, что я здесь нашла!

– Ну-ка, покажи, что это такое?

– Музыкальная шкатулка. А вот и Царевна-пружинка торчит.

– Интересно… Может, Федор починит? Надо его попросить.

– Попроси! Она же самая настоящая!

– Ладно, встречу Федора, обязательно попрошу. А пока давай-ка вот что с тобой сделаем.

– Что?

– Печку в порядок маленько приведем. Я её подмазала кое-как глиной да забелила. Но получилось не очень красиво. А давай мы с тобой печку разукрасим?

– Нарисуем на ней что-нибудь, да?

– Да. Именно это я и хочу тебе предложить.

– А что рисовать?

– А что хочешь. Где достанешь, там и рисуй. Полная воля.

Через три дня обе печки – голланка и русская – были разрисованы самым тщательным образом: здесь и колобок с колобчихой, здесь и ежик в тумане, и зайцы, и цветы, и баба-яга в ступе и с метлой…

Был ещё и злой волк, но Соника его почему-то замазала густой серой краской – получилось большое пятно.

– А где же твой волк? – спросила Наталья Васильевна.

– Сильно струсил и убежал, когда я ему сказала, что здесь будет ещё и медведь. Видишь, он закрыл морду лапой и смеётся… Говорит, что злой волк прямо околел от страха…. Эй, вы, перестаньте пищать, вас никто не тронет. Правда, Миша? – сказала Соника, обращаясь к зайчатам в лубяной избушке. – Как мне интересно с ними!

– Вот и хорошо, что интересно. А у меня для тебя хорошая новость – приходила с почты девушка. Сказала, что нам звонили. Просили передать, что завтра будет машина – привезут собак.

– Гердуса и Анютика?

– Да.

– Ой, как здорово! Надо для них место готовить! Где они будут спать?

– Где сами захотят. Они ведь уже не маленькие. А можно, Анютик со мной будет спать?

– Тольько если ты обещаещь каждый вечер мыть Анютику лапы и брюшко. И не под одеялом, разумеется.

– Обещаю, обещаю! В ногах, на подстилочке, но только на моей кровати! А Гердус пусть у тебя спит.

– Пусть спит, я непротив.

– Нет, ты не подумай, что я Гердуса меньше люблю, просто Анютика надо больше жалеть, Анютик младше и много перенес на своём веку. Помнишь, как Анюту три больших собаки в Москве чуть не разорвали на три части? Тот сумасшедший человек, хозяин, не смог их удержать, и собаки набросились на Анютика… Их никто не мог отогнать, и тогда подбежала одна женщина с бутылкой в руке, ударила несколько раз собак, всех подряд, по головам, и собаки отпустили Анюту… Ты схватила Анюту на руки, а она была в шоке и подумала, что это её снова схватили собаки, и укусила тебя за плечо. И на плече был огромный синяк.

– Да, было такое. Хорошо, шуба спасла. А то плохо пришлось бы моему плечу.

– Анюта из-за шубы тебя и укусила – подумала, что это мех собаки.

– Наверное, так она и подумала, если вообще могла думать в тот момент.

– А помнишь, когда нас обманул её хозяин? Ну, тот, который нам её продал? Сказал, что у неё перхоть от волнения, что её продают, а на самом деле, это был врожденный демитекоз, и у неё через месяц вся спина облезла? И мы её лечили крапивным супом? Помнишь?

– Конечно, помню.

– Ой, как хорошо, что собаки завтра приедут! А им понравятся мои рисунки?

– Думаю, что понравятся. Обязательно понравятся. Особенно печка с пирогами.

– А мы испечем для них оладий? Как в прошлый раз, на день рождения Гердуса?

– Конечно, испечем.

– А давай тесто ставить! Можно, я буду размешивать?

– Можно. Кстати, можно и нам крапивных щей сварить, за баней растет молодая. Пойду-ка я соберу букетик. А там к нам кто-то идет…

На крыльце затопали – это сигнал, означающий приход вежливых гостей. Иные идут безо всякого оповещения.

Пришел Гадалыч, электрик и телефонист, а также всё остальное. В общем, мастер на все руки.

– Что, так без света и сидите? – спросил он, оглядывая помещение.

– Да нам свет как бы и не нужен, сейчас долго светло, а по ночам мы не сидим.

– А телевизор?

– Да мы не смотрим летом телевизор.

– Как это? Нельзя без телевизора. Телевизор – это самый дешевый и доступный способ изменить жизнь к лучшему. Включил – и забыл про все свои печали. У нас теперь пять программ принимает. Нет, без света нельзя. А готовить как, на печке что ли?

– На печке.

– Да на печке у нас ни одна бабка уже не готовит! – засмеялся Гадалыч.

– А нам ничего, – сказала Наталья Васильевна. – И еда вкуснее получается.

– Да хватит вам чудить, живите как все люди! – увещевал Гадалыч, уже раскладывая свои инструменты.

– Спасибо – нет, – непреклонно сказала хозяйка дома. Помня о прошлогоднем случае, когда Гадалыч пришел затемно в день их приезда и «подключил» их «к свету» так, что едва не устроил пожар из-за короткого замыкания.

– Э-э-эх! – произнес он с таким выражением, будто хотел излить всю, накопленную за долгую жизнь горечь. – Пойду, что ли.

– Что так спешно? – едва скрывая радость, спросила Наталья Васильевна.

– Да у меня делов-то не то, что у вас – по лицам собак гонять.

– Да уж… – кивнула головой Наталья Васильевна.

– Ой, не ехидничай, мать, не хорошо это. Попроще будь – дело советую.

– Это ты мне – советы давать? – уже без смеха спросила Наталья Васильевна.

– Ни боже мой! – замахал руками Гадалыч уже из-за калитки. – Куда уж нам – в лаптях за мотоциклом!

Гадалыч был моложавым человеком преклонных годов, с громким голосом и вечно блуждающей улыбкой на круглом морщинистом лице. Некогда жесткие темные волосы густо поседели, и на затылке сделались жалостливо редкими. Его широкий утиный нос явно не дотягивал до курносого.

Чаще его видели на велосипеде. Он умудрился даже стол на нем перевезти.

Гадалыч ушел очень недовольный. Ещё долго было слышно по селу, как он во весь голос делился с окружающим пространством своей досадой.

9

На рассвете у дома остановилась «газель». Наталья Васильевна, так и не сомкнувшая глаз в эту ночь, прислушалась – водитель, похоже, не спешил выходить из машины.

– Эй, привет! – сказала Наталья Васильевна, подходя к боковому окну машины.

– Привет.

За рулем сидел незнакомый шофер, а не тот, который обычно их отвозил за двести баксов в деревню.

– А… где собаки? – растерянно спросила она, заглядывая в машину.

– Вот, – сказал шофер и открыл дверцу.

Выскочила, неловко ударившись боком о дверцу, Анюта и побежала в дом, отчаянно виляя хвостом.

– Привет, Анютик! – закричала Соника, обнимая собаку и валяясь с ней по крыльцу.

– А Герда? Герда где же? Герду привези? – спрашивала Наталья Васильевна, оглядываясь на Анюту. – Соника, дай ей воды, она пить наверно хочет.

Шофер, не спеша, выбрался из машины и остановился у калитки, закуривая сигарету.

– Герду собака покусала.

– Какая… собака?

– Овчарка. Дочкина.

– Как? Как это случилось?

– Да у собачки вашей течка была, а Джоди к ней полез, она взбрыкнула, ну он её и погрыз.

– Она жива?

– Да.

– Где же она?

– Да вон, в машине.

Герда лежала на полу кабинки, вся в бинтах. Глаза её были закрыты, бока поднимались часто и неравномерно, в такт прерывистому дыханию.

– Гердусик, Гердочка, ты слышишь меня?

Герда радостно завиляла хвостом. Однако глаза её оставались закрытыми.

– Ну, куда её? – спросил шофер, выбрасывая окурок.

– Пожалуйста, не бросайте окурки на землю. Может случиться пожар, сушь стоит какая! Я вам дам жестянку для этих целей. А ещё лучше, если вы будете курить в доме.

– В доме курить? – засмеялся шофер. – У нас из дома на площадку курить выгоняют. А у вас тут всё наоборот.

– В деревне не курят на воздухе. Ветром может унести искру, трава сейчас сухая, а загорится где-нибудь, пойдет носить огонь ветром по всему селу. В прошлом году так целая сторона выгорела, никак не могли огонь остановить.

– Ну ладно, я аккуратно буду. Не беспокойтесь. Собаку-то из машины убирать будем или куда отвезти?

– Куда?

– В лес куда-нибудь.

– Да вы что! С ума сошли! Она – живая! Гердусик, Гердочка! Она взяла собаку на руки и понесла в дом.

– Нота, тебе помочь? – спросила шепотом испуганная Соника, прижимая к себе Анюту.

– Да нет, не надо. Подержи занавеску, вот так. Герда легкая стала, видишь, как она похудела? Кожа да кости. Положи рядом с моей кроватью голубое одеяльце. Вот так.

Она положила Герду на подстилку, присела рядом с ней на корточки. Собака сделала попытку встать, она помогла ей, поддерживая за бока.

– Пить! Пить ей надо дать! – сказала Соника, подставляя миску с водой к самой морде собаки, под широкие брыли её. – Смотри, пьёт!

– Налей ей ещё, там уже одна муть осталась.

– Сейчас.

Герда пила жадно и шумно, забрасывая большим широким языком воду в пасть.

Когда она напилась и, закачавшись на слабых ногах, снова легла на подстилку, Наталья Васильевна вытерла полотенцем Гердину морду и стал гладить её на голове. На каждое прикосновение собака отвечала легким повиливанием хвоста. Потом она заснула, всё так же сопя, прерывисто и часто.

Соника сидела рядом и плакала.

– Сходи, побегай с Анютиком у речки, – сказала Наталья Васильевна сдавленно и глухо. – А потом покорми творогом, собаки в прошлом году его хорошо ели.

– Ну… это… – подал голос шофёр. – Если вы её оставляете, то вот ваша дочка передала лекарства. Надо колоть уколы и промывать раны шприцом. А я пойду порыбачу, поеду завтра с утреца.

– Простите, а вы откуда. Что-то я вас не припоминаю. Вы работаете в том же учреждении, что и моя дочь?

– Нет, я у Вована работаю. Это его «газель». Так я пошел?

– А покушать вам не надо разве?

– Да я привез из Москвы батон колбасы и два батона хлеба. Пива схожу куплю, где тут у вас лавка что ли?

– Лавка вон она, рядом, только откроют после девяти. Пока попейте простокваши, если хотите.

– Это можно.

Он стал пить прямо из банки, гулко и мощно глотая.

Наталья Васильевна разглядывала содержимое пакета с лекарствами, присланного дочерью. Бинты и тампоны отложила отдельно, всё остальное убрала на полку, под занавеску.

Шофер ушел на рыбалку, прихватив вынутый из машины спининг, банку с мормышкой и ведерко для улова.

– Пусть поспит пока, – сказала она Сонике, которая всё ещё находилась в доме. – А ты, малышка, может, со мной пойдешь, раз никто тебя не ведет гулять? – обратилась она к Анюте, лежавшей на полу, вытянув коротенькие и тонкие лапки и закинув большую морщинистую морду назад.

– Мы выходили с Анютой в сад, но она не хочет гулять, сразу бежит в дом, – оправдывалась Соника. – Только сделала свои дела и тут же побежала назад.

– Ну, пусть сидит дома, раз не хочет гулять. Она устала, наверное, в пути.

– А ты куда?

– А я пойду за молоком. Может, Герда попьёт парного.

Маша долго не открывала, когда же, наконец, вышла, сонно протирая глаза и грозно покрикивая на кур (Ать, вашу Бога душу мать!), которые опять залезли в грядки и разрыли посадки, и встала у калитки, закрыв пространство входа своим большим телом и не думая, судя по всему, пропускать Наталью Васильевну во двор, стало ясно, что всё это не спроста.

– Ты чаво? – сказала она наконец, перестав кричать на кур.

– Да за молочком, – смущенно ответила Наталья Васильевна.

– Я думала, что ты и не придешь сегодня. Поздно уже, – сказала она, посмотрев на солнце. – День.

– Прости, Маша, я сегодня с опозданием, машина из Москвы приехала…

– Сами прибыли или прислали кого? – оживилась Маша, вытирая руки фартуком.

– Собак шофер привез. Одна болеет. Маша, к тебе большая просьба. Если можно, передай через кого-нибудь ветеринару, ты же с ним в родстве, пусть придет к нам собаку посмотреть.

– Мы из райцентра вызываем врача, если что, – сказала Маша неторопливо. – Этот наш не шибко толковый.

– Это на первое время, поможет мне сделать перевязку, больше ничего от него не требуется. А завтра я попрошу матушку позвонить в ветлечебницу, сделать вызов хирурга на дом. Они часто у нашего дома останавливаются, когда едут после службы к себе.

– Валяй, – как-то странно сказала Маша. – А мы вот завтра повезем корову сдавать.

– Куда – сдавать? – удивилась Наталья Васильевна.

– Куды сдавать? Да на кудыкины горы. На бойню чай… Она отвернулась и высморкалась на траву.

– Что с коровой, Маша? Да что у вас случилось такое? – теребила хозяйку Наталья Васильевна.

– А то, – грубо ответила Маша, отстраняя её руку. – Вчера сбили нашу коровушку машиной. Аккурат на мосту. Вымя всё разбито. А так ходит. Да толку что!

Она отвернулась от Натальи Васильевны и утерла кулаком глаза.

– Кто сбил корову? Как это случилось?

– Шишок. Его машину видели. И ехал один, без свидетелей.

– Так надо в суд! Ты заявила в милицию?

– У них в суде свой работает. Да у нас никто показывать на него не пойдет! Бестолку всё это. Так что молочка больше не будет. Хотя банку пожалуй дам. Вчера доила, в холодильнике стояло, не скисло чай… Постой, сейчас вынесу.

Она прошла в дом и вскоре вынесла литровую банку, завернутую в черный полиэтиленовый пакет.

– Спасибо, мне собаке надо. Болеет.

– Собаку молоком моим поить? Вон чаво! Знала, не стала бы давать. Собак мы вовсе не кормим. Сами добычу в дом носят. Вон у Михая псина весной целого теленка притащила, щенков кормить. Вот это собака. А то молоком поить… Вон чаво придумала!

И Маша, не прощаясь и продолжая ворчать, закрыла калитку и ушла в дом.

Уже из окна, когда Наталья Васильевна, упаковав банку, хотела идти к себе, крикнула:

– В сельсовет зайди, там про Бориса говорят кой-чаво! Слухи ходят всякие…

– Спасибо, зайду.

10

Однако Герда молока пить не стала, да и вообще, кроме чистой воды, ни к чему не прикасалась. Но уже на пятый день она стала приподниматься и осматриваться вокруг.

– Давай отнесем её к реке, за дом, может, её там легче станет? – сказала Соника.

– Давай отнесем, – согласилась Наталья Васильевна.

Она взяла Герду на руки и пошла с ней к садовой калитке. Соника припрыжку побежала впереди. Они положили Герду на траву. Полежав немного на боку, собака повернулась на брюхо и подняла голову, принюхиваясь к пряному воздуху.

Так она пролежала около часа, потом опустила голову на траву и закрыла глаза.

– Устала, давай отнесем её домой, – сказала Соника, обмахивая собаку веткой ольхи.

Они принесли Герду в дом, положили на подстилку. Собака благодарно завиляла хвостом.

Сельский ветеринар не пришел, а передал через почтальона, что, если Наталья Васильевна хочет, может прислать за ним телегу и обязательно, чтобы был обед и бутылка водки, это кроме платы. Телеги свободной ни у кого не оказалось, а из райцентра тоже пришел отказ – ветеринар выезжает только к полезным животным – свиньям, коровам, лошадям… Тогда Наталья Васильевна сама поехала в райцентр и, предложив ветврачу сто долларов, со слезами просила принять вызов. Но ответ был отрицательный. Даже за деньги к собаке не поедет никто.

Однако Герда пошла на поправку. Она уже сама выходила на горку, подолгу сидела там, глядя на лес и покачивая осунувшейся мордой на тонкой шее.

Но вот случилось неожиданное – Герда начала есть – и съела кусок мяса! Наталья Васильевна побоялась сразу дать ей много мяса, опасаясь за желудок, отвыкший за время болезни от грубой пищи. Все эти дни она вливала Герде в рот с помощью шприца без иглы смесь из мо – лока и свежего яичного желтка.

Но она ела! Раз ест, значит, идет на поправку!

В тот же день позвонила дочь, спросила, как собака. Делает ли Наталья Васильевна уколы?

Наталья Васильевна сказала. Что лечит Герду по-своему, промывает раны, в которых уже завелись черви, морковным соком, прикладывает травы… И главное, собака выздоравливает.

В эту же ночь приехала та же «газель», присланный человек, сославшись на строгий приказ «пролечить оперативно собаку», сделал ей промывание, вкатив под шкуру несколько шприцов с раствором из большой бутыли. Затем сделал ей укол и строго-настрого приказал проделывать это каждый день.

Герда, после этой процедуры забилась под кровать и не выходила оттуда до самого его отъезда. А когда он уехал, она легла на крыльце и больше уже не вставала, даже попить воды. Так она лежала три дня, а на четвертый, когда уже не смыкались веки, а взгляд этих, почти неживых, глаз утратил осмысленность, Наталья Васильевна перестала поить её через шприц, а только гладила и гладила её худенькое тельце и плакала бесконечными слезами, понимая, что уже ничем не сможет помочь умирающей собаке.

Соника и Анютик большую часть суток проводили в доме, выходя только к речке – поиграть немного у воды. Стояла изнуряющая жара, и собака приучилась лежать на травянистом берегу, у самой кромки прохладной родниковой воды, опустив в неё широкие черные лапы.

Наталью Васильевну поражало то, что, при полной утрате чувствительности всего тела, – Герда не реагировала, даже когда на неподвижный зрачок садились муха или комар, – собака по-прежнему слышала её голос. Единственная, очевидно живая часть её тела – хвост, тут же приходил в движение, как только она начинала звать больное животное по имени.

Герда уже не пила воды, но моча продолжала вытекать из неё небольшими порциями через короткие промежутки времени. Чтобы не было запаха, она протирала доски на крыльце влажной тряпкой, смоченной в уксусе, и, спасая собаку от жары, поливала тщедушное тело умирающей водой, добавляя в лейку немного раствора марганцовки. Ближе к вечеру, когда уже солнце пошло на закат, Герда внезапно залаяла. Лаяла она громко, грозно, словно хотела оповестить всю округу, что дом находится под охраной и она, Герда, крепко знает свои собачьи обязанности. Лаяла она так долго и так энергично, что Наталья Васильевна уже стала подумывать о том, что надо бы взять собаку на ночь в дом, а вдруг она вскочит и побежит по селу в беспамятстве?

Но Герда, как бы в ответ на эти её тревожные мысли, вдруг замолкла так же внезапно, как и начала лаять.

Наталья Васильевна сидела рядом с ней ещё около часа – однако собака лежала неподвижно, и только слабое дыхание едва различимо вздымало её опалые бока.

У Натальи Васильевны разболелась голова и она пошла в дом, чтобы принять парацетомол и перевязать лоб шерстяным шарфиком. А когда она вернулась на крыльцо, собака лежала уже совершенно неподвижно, в той же позе и с широко открытыми глазами, обычно невидными из-под нависающих складок бровей. Складки на её шкуре разгладились, она сейчас менее всего походила на шарпея…

Наталья Васильевна сидела рядом с Гердой до рассвета. Анюта осторожно выходила на крыльцо, и, стараясь не задеть Герду, садилась неподалеку, принюхивалась и, приподняв маленькие ушки, тихо скулила.

Когда стало достаточно светло, она вошла в сарайчик, нашла там лопату и стала рыть яму за калиткой под тремя молодыми березками, посаженными в ту пору, когда Сонике было пять лет, и уже поднявшимися выше человеческого роста.

Почва была на этом месте неподатливая – скавина, как здесь гово – рят, камень и песок, скудно поросший жесткой травой, и копать пришлось долго. Под корни березок она тогда положила несколько кусков жирного чернозема из своего заболоченного огорода, и они дружно пошли расти, хотя их ежегодно нещадно «заламывали» на Троицу, да и не только, ходившие пить родниковую воду на их ручей селяне.

Вместе с плакавшей тихими слезами Соникой они отнесли Герду под березки на куске серого линолеума, обычно лежавшего в сенях, у входа.

На дно ямы она постелила белую плотную пеленку, а сверху тело собаки накрыла другой, такой же белой тканью. Засыпали яму песком и шлаком, холмик получился небольшим, да и незачем привлекать внимание…

Сверху посадили пять кустов лилейника – желто-оранжевого, под цвет меха Герда.

Анюта, всё это время уныло бродившая неподалеку, подошла к холмику, понюхала землю и, слабо тявкнув, потрусила к дому.

Когда же они вернулись на крыльцо, разом остановились, не веря глазам своим.

На том месте, где ещё час назад лежала Герда, был отчетливо виден влажный отпечаток тела собаки.

Необычность ситуации заключалась в том, что на этом отпечатке собака приняла совсем иную позу – она не лежала на боку, вытянув вперед лапы, а как бы сидела, бодро закинув хвост кольцом на спину. Мордочка её была высоко поднята, ушки торчком и рот был открыт в громком лае…

– Скорее неси краски… Нет, не акварельные. Банку масляной, под столом стоит… Которой пол красили на кухне. Нашла? Давай сюда все кисточки, спасибо…

Наталья Васильевна старательно прошлась кисточкой по контуру, обведя изображение коричневой краской, и только после этого они уселись на нижней ступеньке и стали молча смотреть друг на друга.

11

Анюта ходила по крыльцу с прежней осторожностью, не наступая на рисунок даже тогда, когда краска на досках совсем высохла. Она часто по вечерам садилась рядом с этой, теперь уже вечно лающей, Гердой и тихо подвизгивала, скребя лапой доски.

Но вот как-то, после особенно жаркого и душного дня она внезапно остановилась перед крыльцом и, простояв так довольно долго, с трудом забралась наверх, едва не потеряв равновесие на последней ступеньке. Потом она легла на клеёнку у порога и так долго лежала, отказываясь даже от питья.

Дышала она часто и неровно.

– Это у неё что-то с сердцем… Сейчас сбегаю в аптеку, у нас дома даже валерьянки нет! – всполошилась Наталья Васильевна, с тоской думая о том, что помощи от ветврача ждать нечего. – А ты пока завари вот этот сбор, это успокаивающее, – сказала она Сонике, доставая термос с горячей водой из-под ватного одеяла. – Заваривай прямо в термосе, здесь уже немного воды. А я побежала…

Когда она вернулась, Анюта лежала всё в той же позе, на брюшке, плоско положив мордочку между лапками на клеёнку. От самого уголка правого глаза по иссиня-черному меху морщинистой собачьей щеки бежала мокрая дорожка.

– Анюта! Голубушка, ты плакала? – плача сама, говорила собаке Наталья Васильевна, чувствуя, как тяжело становится дышать и как тоска сжимает до острой боли горло. – Сейчас тебе дадим хорошее питьё, не можешь пить?

– У неё всё изо рта выливается, – сказала Соника, поддерживая полотенцем брыли собаки.

– Ничего, мы и другой способ знаем, – сказала, отчаянно бодрясь, Наталья Васильевна, делая собаке клизму с отваром. – А теперь, погоди минутку, я только таблетки растолку. Тебе станет лучше, правда, Анютик! Станет лучше, Анютик!

– Анюта, не бойся, ничего не бойся, Анюта, смерти нет! – приговаривала Соника, обнимая голову собаки и гладя её по широкой спинке. – Смерти нет, Анюта! Поняла? Нет!

Собака завиляла хвостом так проворно, как это обычно делала, когда её звали погулять у речки. Но тело её оставалось недвижно.

Наталья Васильевна растолкла таблетки, размешала порошок в воде и приготовилась влить лекарство с помощью пепетки под брыли собаки, но Анюта лежала, закрыв глаза, и не дышала.

– Нет, Анюта, нет, смерти нет, – тоже стала приговаривать она, как это только что делала Соника.

– Да она просто спит! Видишь, глаза закрыла! А когда умирают, глаза остаются открытыми.

Они ещё какое-то время прислушивались, нет ли дыхания, не откроются ли глаза собаки. Но нет, Анюта лежала бездвижно.

– Она уснула вечным сном, такое есть выражение? – спросила Соника, всё ещё не смиряясь с мыслью о потере и второй собаки.

– Да, так говорят. Она уснула.

– Ей не было больно? Да?

– В тот момент – не было, я думаю.

– Я буду сидеть рядом с ней, вдруг она всё-таки проснется?

– Давай посидим рядом, только с крыльца мы её всё-таки уберем. Ночью уже прохладно, может пойти дождь.

Они перенесли Анюту на кровать, оставив лежать в той же позе. Тело было ещё теплым и податливым, и Наталья Васильевна утешала себя мыслью, что, может быть, собака всего лишь в коме и не умерла окончательно.

Соника принесла несколько оранжевых ноготков и заложила их собаке за ушки, как это делала раньше, когда играла с Анютой. Складки кожи на голове собаки были такими глубокими, что вполне могли служить «зажимами» для цветков.

Всю ночь она прижималась щекой к телу собаки, разговаривала с ней, и ей казалось, что Анюта понимает, о чем она говорит. Но когда наступил день, стало ясно, что Анюта уже никогда не проснется – тело её остыло и затвердело, а к пяти часам, когда жара сделала своё черное дело, тело перестало быть твердым, и изо рта собаки стала выделяться окрашенная кровью масса.

– Что это с ней? – испуганно спросила Соника.

– Это значит, у Анюты был инфаркт.

– И она умерла по-настоящему?

– Теперь уже – да. И мы должны её похоронить. Прямо сейчас.

– А вдруг она проснется?

– Теперь уже – нет.

Они похоронили Анюту рядом с Гердой, а когда возвращались домой, у садовой калитки их ждала маленькая беленькая кошечка, совсем котёнок, отчаянно мяукавшая и тут же, в три скачка, оказавшаяся у них в доме.

Отъевшись, кошечка оказалась не такой уж и маленькой и вовсе не котенком. Это была беременная кошка, которая тут же родила им двух очаровательных котят – беленького и серого в полоску. А когда у котят открылись глаза, она исчезла так же внезапно, как и появилась…

Котят взяла под свою опеку Соника, поила их молоком с помощью пипетки, а вскоре они застали котят за «мокрым» делом – оба малыша, страшно урча, когтили несчастную мышку под кустом сирени…

Процесс пошел, сказала Наталья Васильевна сама себе. После пережитого ей уже страшно было брать животных в дом, снова привязываться к ним, но эти взялись неизвестно откуда, нет, их, конечно, родила кошка. Но сама мамаша откуда взялась? И почему так быстро шмыгнула в дом?

Животные снова появились, и с этим уже ничего не поделаешь.

– Может, это души Анютика и Гердусика? – спросила как-то Соника.

– Православные не признают переселение душ, – вздохнув, ответила Наталья Васильевна.

– А кто сказал, что собаки – православные? Может, они – буддисты?

– Может, – неопределенно ответила Наталья Васильевна.

– И они тоже будут наши че-эс?

– Разумеется, они тоже будут членами нашей семьи. Так решился этот новый, возникший так внезапно, «звериный» вопрос.

12

Ещё три недели прошли тихо, без каких-либо заметных событий. Жара постепенно спала, темнело теперь раньше, но уличные сборища местной и залетной молодежи по ночам по-прежнему не утихали и даже становились всё более буйными.

В один такой обычный день к ним явился электрик Гадалыч и сказал, что в сельсовет звонили из прокуратуры, сказали, что она, то есть Наталья Васильевна, должна в среду приехать на прием. Причина – новые обстоятельства по делу о гибели бывшего учителя географии Бориса Алексеича… Сказал, но всё не уходил, рассеянно поглядывал по сторонам. Удивлялся наверное, подумала Наталья Васильевна, откуда добро взялось – хозяйственная утварь и прочее. Не все тайники даже ему известны! Её эта победная мысль порядком повеселила.

– Вот смотрю, всё крадут, а эта фотография как висела, так и висит, – сказал он, указывая на старую рамку над кроватью.

– Да, видно, никому она не приглянулась, – согласилась Наталья Васильевна. – Висит здесь с тех пор, как я этот дом купила. – Валялась среди всякого хлама, но даже стекло цело осталось.

– Вылитый Николай, только в солдатской форме, – неодобрительно сказал Гадалыч. – Какого года эта фотография?

– Четырнадцатого, так на ней написано. Это, я думаю, родители хозяина дома, а мальчик – сам хозяин в детстве.

– Ну, вылитый Николай! – продолжал разглядывать семейное фото Гадалыч. – Тогда знать любила фотографироваться в простых одеждах, чтобы народу понравиться. А мальчику лет семь… Похожи, похожи все… Как есть – царь с царицей и сыночек ихний.

– А ты сам-то хозяина этого дома в глаза видел? – спросила Наталья Васильевна, поспешно снимая фотографию со стены и пряча её под кофту.

– Он уехал из села сразу после войны. Я тогда мамкину сиську сосал, так что этого знать не могу – какой он вид имел. Потом здесь жили школьные учителя, потом лет десять никто, а потом вот вы… И что тебе этот дом дался? Я тебе хороший дом найду, со всею усадьбою, как раз за моими огородами. Варвара продает. А то, что тут одни живете, без соседей, как на хуторе. Скучно так жить.

– Да что это вас так волнует! – искусно засмеялась Наталья Васильевна. – Мне и хочется тишины.

– Ну ладно, пойду, – сказал Гадалыч неохотно и ушёл, бесшумно ступая по скрипучим половицам в сенях.

Ломая голову над тем, что же такое новое они там, в прокуратуре открыли, Наталья Васильевна меньше всего ожидала услышать то, что ей привелось услышать.

Её пригласили на допрос – по подозрению в убийстве Бориса Алексеича.

Следователь, долго и бестолково беседовавший с ней, сразу сказал, что не верит в эту чепуху, но «улики однозначно указывают»… Она была у Бориса Алексеича в ту ночь, нашлись очевидцы, и люди видели, как она уходила из его дома одна. А перед этим слышали, как он кричал.

– Припомните, вы пошли к нему, вам, наверное, что-нибудь понадобилось, ну спички там или гвозди… Он был, как говорится, выпимши, возбудился и всё такое… А вас знают на селе, как человека определенной ориентации…

– Что такое?

– Ну, в том смысле, что вы, чуть «что такое», хватаетесь за топор…

– Да, было такое один раз – когда бросали камни в окна и по калитке целую неделю, едва стемнеет, и орали – «ведьма!», «ведьма!» и всё прочее… А милиция на все мои заявления никак не реагировала, а в доме находился младенец девятимесячный… И битые стекла однажды упали на постель ребенка… Да, тогда я действительно выскочила с топором в руках из дома и разогнала этих ублюдков.

– И подействовало?

– Ещё как! Но какое это имеет отношение к смерти Бориса Алексеича? Мы разговаривали с ним довольно долго в тот вечер, ну и что? Мы с ним и раньше часто беседовали. Он был умный, интеллигентный человек. Мне с ним было интересно. Ну и что? Что тут такого?

– Я тоже, извините, так думаю, но в селе говорят иное.

– Да кто говорит?

– Люди.

– Какие люди? Шишок что ли?

– Короче, будем разбираться.

– Я могу идти?

– Идите. Пока.

13

Под вечер, когда Наталья Васильевна и Соника сидели на веранде и ели молодую картошку с малосольными огурцами, внизу огорода, за ольхами, ей послышался странный шорох.

Это не были корова или собака, это определенно был человек. Его не было видно, но она его почувствовала.

Кто-то наблюдал за ними. Ей сделалось нехорошо. Их выслеживают…

Надеясь на обычную чуткость своего сна, она не очень опасалась внезапного нападения. Тем более что пролезть через сирень без шума и треска вряд ли кому удастся. Окна, затянутые полиэтиленом, – не Бог весть какая защита, но сквозь полиэтилен ничего не видно, и, к тому же, встретиться с ней лицом к лицу, имея дурные намерения, да ещё ночью, здесь вряд ли бы кто решился.

Это она знала.

Её боялись. Точнее, боялись не столько её, сколько своих собственных страхов по её поводу.

А зайти ночью в дом, где нет электричества, но есть люди, тоже вряд ли посмеют.

Когда случайно в лесу ей встречались грибники, она это замечала не раз, то, едва завидев её, спешно удалялись в противоположном направлении.

Она спрашивала Машу о причинах столь странного поведения селян, та ей объяснила:

– Ты же не боисси в лес одна ходить. А не местная! Мы в лес одне не ходим. А ты – ходишь. Как знать, что ты там делаешь?

– Ягоды собираю, грибы. Ну, ещё травы, коренья… Что ещё можно в лесу собирать? – отвечала Наталья Васильевна, смеясь.

– И ни разу не заплутала? Откуда лес знаешь? Будто век издеся жила.

– Просто умею ориентироваться на местности. В студенчестве часто в походы ходили по Подмосковью.

– Откуда знаешь, какой травой что лечить надо? – продолжала пытать её Маша.

– Не знаю, интуиция, наверное…

– Говоришь – бабушка, трое внуков, а сама молодая. Ладно бы – молодилась, так нетути этава! Вот и боисси таких баб, кто знает, что у них на уме?

Наталья Васильевна засмеялась.

– Она всё смеётся! Знаешь, как людей бесит эта твоя привычка? – сказала Маша очень сердито.

– А что ж мне, плакать что ли? – сказала Наталья Васильевна, однако, переставая смеяться. – И ты, Маша, меня боишься?

– Я никаво не боюся, – зло сказала Маша, плюнув под ноги, – и тебе не боюся, но остерегаюся всякава.

И это Маша, с которой они знаются уже без малого полтора десятка лет!

Так что же говорить о других?

Вечером они сидели долго на крыльце. Легли в постель, когда было уже около одиннадцати. Незаметно для себя, Наталья Васильевна задремала – менялась погода. Подбирался циклон, и её клонило ко сну ещё днём.

– Нота, слышишь? – тихо спросила Соника свистящим шёпотом. – Слышишь? Во двор кто-то вошёл. Цепочка на калитке звякнула…

Наталья Васильевна мгновенно проснулась.

– Быстро одевайся! – сказала она.

– Хорошо, я скоро, – ответила Соника и бесшумно выскользнула из постели.

План спасения на такую вот экстремальную ситуацию у них был давно разработан. Ложась спать, они всегда оставляли наготове, рядом с постелью, полный комплект одежды для сырой и прохладной погоды. Тут же стояли наготове сапоги.

Одеться – секундное дело. И вот она уже в сенях, благо, двери в доме нет, только занавеска. Небольшое круглое отверствие-глазок, через которое они обычно продевали веревочку, «замок» от честных людей, было свободно. Через него виднелось ещё не темное небо.

– А мне куда? – шёпотом спросила Соника, стоя на пороге кухни под занавеской.

– Стой пока у окна, на кухне, если что, я подам сигнал рукой. Тогда вылезешь из окна на яблоню.

– Хорошо, – сказала Соника, потуже подвязывая пояс плащика. Наталья Васильевна напрягла слух – было тихо, очень тихо, но в этой густой и вязкой тишине она всё же различала едва слышные, по-кошачьи мягкие шаги.

Кто-то осторожно поднимался на крыльцо.

Этот кто-то был босой.

Она, забыв о страхе, вся обратилась в слух. Вот он уже на крыльце, у самой двери. Отверстие-глазок закрылось – пытаются заглянуть в сени?

Но оттуда, с улицы, вряд ли что видно. Ещё несколько секунд – потом чиркнула спичка, что-то пролилось, запахло соляркой и вспыхнул огонь. Дверь потихоньку начали тянуть на себя, потом осторожно подвигали вверх-вниз, пытаясь сбросить возможный крючок или высвободить задвижку.

Однако дверь, хоть и весьма хлипкая с виду, не открывалась – она была надежно закрыта на засов.

Конечно, её можно было бы открыть снаружи, двинув по ней несколько раз ногой хотя бы, или разбить доски топором, но на это ушло бы время, и, кроме того, в ночной тиши шум от этих действий был бы слышен на другом конце села.

Человек на крыльце работал чисто.

Продолжив манипуляции с дверью и убедившись, что она не поддается, он стал просовывать горящий конец в глазок. Стояла долгое время сушь, и обезвоженное дерево могло вспыхнуть сразу. А дырявая крыша сеней создала бы хорошую тягу. Медлить больше нельзя.

– Так, так… – громко и старательно весело сказала Наталья Васильевна, резко выдергивая засов и распахивая дверь. – И кто это к нам в гости заявилси?

Человек скатился с крыльца и пулей промчался за калитку, притушив полой штормовки факел. Там, на улице, под окном, где спала этой ночью Соника, стоял его товарищ. Быстро и не очень тихо обменявшись репликами, они опрометью бросились к почте, в ста метрах от дома Натальи Васильевны.

Соника стояла рядом с Натальей Васильевной, полностью одета и с двумя пряниками в кармане. Они подошли к распахнутой калитке. Минуты две было тихо. Потом от почты, с места в карьер, рванул мотоцикл с коляской. Ехать он мог только в одну сторону – к плотине, это означало – мимо них. Кружение по селу исключалось – их могли заметить и вычислить.

Однако, как ни быстро они проехали, Наталья Васильевна всё же успела разглядеть их лица – это были Жека и её муж.

И тут внезапно всё вспомнилось – были, были же предвестники! Как это она не догадалась!

Досада на себя самоё всё усиливалась. Вот ведь ворона!

Как-то раз, это было воскресенье, Соника пришла после службы и сказала недовольно:

– На меня Жека смотрела, когда в хоре пели.

– Ну и что? – ответила Наталья Васильевна, гладя девочку по волосам. – Вы рядом стоите в хоре, вот она и посмотрела. Наверное, прислушивалась, правильно ли ты поёшь.

– Нет, она не просто смотрела. Она специально смотрела! – настаивала Соника.

– Как это – специально?

– Специально – и всё, не знаю, как тебе это объяснить.

– Не бери в голову, – успокоила её Наталья Васильевна, не придавая этому наблюдению Соники ровно никакого значения.

Но теперь вот из памяти выплыла ещё одна картинка. Они возвращались с речки и навстречу им из своего дома вышли Жека и её муж. Жека, как всегда – любезно и приветливо, поздоровалась, а её муж просто кивнул. И в этом бы не было ничего особенного, если бы не его странный взгляд. Да, верно Соника говорит! Это был специальный взгляд!

В нём, этом взгляде, не было любопытства или безразличия, вообще не было никаких иных чувств, кроме одного – специального интереса.

Да, так смотрят на объект, с которым предстоит работать! Изучающе и в то же время – вполне безразлично, без всяких эмоций. То есть – специально.

Она тогда подумала, что он, возможно, слегка пьян или просто такой вот от природы. Но теперь ей было ясно, что это совсем другое… Другое, да! Но что именно?

И вот опять промашка – всё прошло мимо! А ведь наблюдательный человек обязательно задумался бы и над тем случаем, когда Жека вдруг заявилась к ним домой уже под вечер, без приглашения и без повода, просто принеся банку молока. Молоко, с тех пор, как у Маши не стало коровы, им привозила матушка. И Жека это должна была знать, потому что молоко стояло в машине, а из церкви Жеку всегда подбрасывал батюшка, и Жека ехала вместе с ними, мимо их дома, который стоял недалеко от шоссе. И она не могла не видеть, как матушка передаёт банку с молоком. Конечно, знала, но зачем-то принесла ещё и своё.

– Возьмите, возьмите! Свежее! – говорила Жека, выставляя банку на ступеньки. – А ты меня в дом пригласишь? – обратилась она почему-то к Сонике. Там собак нет? – говорила она, заглядывая в сени.

– Нет, там собак нет, – ответила Наталья Васильевна, но осталась сидеть на крылечке и в дом не пригласила.

Жека вытягивала шею, пытаясь разглядеть что там, в сенях, но в дом так и не пошла вслед за Соникой.

Вскоре выяснилось – она пришла с предложаением поменяться квартирами. Наталья Васильевна и Соника переселяются в Жекин дом у большой реки, а Жека с мужем – в их московскую квартиру.

Наталья Васильевна даже не стала обсуждать это предложение, настолько оно было абсурдным. Просто сказала, что их вполне устраивает и этот домик, на плотине.

Жека пригласила приходить к ней в гости, отказалась взять деньги за молоко и ушла, ещё раз спросив, нет ли собак, а назавтра принесла ещё и банку клубники.

Этот неожиданный позыв дружбы на пятнадцатом году проживания в селе должен был её насторожить. Но нет – не насторожил и не встревожил. Просто в очередной раз подумала: «Господи, сколько же здесь хороших и сердечных людей!». И ей даже стыдно стало за то, что она не то чтобы недолюбливала, сама не зная за что, Жеку, но почему-то всё же не испытывала к ней душевного расположения. Жека не делала ничего плохого, её невозможно было хоть в чем-то обвинить, не впадая в голословие, но по селу, между тем, ходили упорные слухи о Жекиных, злодеяниях. Опять же, и этому у Натальи Васильевны было свое оправдание – молодая красивая женщина, да ещё и не местного происхождения. Жека переехала в Берендей за год до неё из соседнего села.

Так, так, так… Ворона, ворона и есть!

Воспоминания завертелись с кинематографической быстротой.

А этот случай на базаре? Когда Наталья Васильевна встала в очередь за Жекой и та, случайно обернувшись, побледнела, заметив её рядом, и буквально отпрянула? То есть повела себя так, как если бы очень чего-то боялась.

А разговор на почте? Тогда Наталья Васильевна пришла продлить страховку, и страховой агент, Храпунова Лена, тоже всегда улыбчивая и приветливая, вдруг с пол-оборота взялась хамить. А всего-то было – Наталья Васильевна попросила её заполнить страховое свидетельство по всем правилам!

– Да ладно выдуриваться, – сказала Лена, разозлившись, что пришлось переписывать квитанцию. – Это у вас в Москве свои правила, а у нас – другие. И мы Москве не подчиняемся.

– А кому же это вы подчиняетесь, в таком случае? – заинтересовалась Наталья Васильевна, страшно удивленная вольнодумством всегда политкорректной Храпуновой.

– Подчиняемся Поволжью, вот кому, с вызовом, полным достоинства, ответила Храпунова.

– Это что, теперь такая страна отдельная есть? Поволжье? – пыталась отшутиться Наталья Васильевна, но Храпунова шутки не приняла и, раздраженно выписав новое страховое свидетельство, сказала уже почти откровенно грубо:

– Ещё пятьсот.

– Это с какой стати? – удивилась Наталья Васильевна такому внезапному повышению страховой стоимости своего неврачного домика.

– Ноне переоценка была, вот с какой.

– А что ж сразу не сказали, когда первое страховое свидетельство писали, ту самую филькину грамоту, по которой уж точно никто бы ни копейки не выплатил? – спросила Наталья Васильевна, внимательно сравнивая оба бланка.

– Давайте сюда, – сказала Храпунова и резко выхватила у неё из рук первый бланк, смяла его и засунула с карман. – По нашим страховкам, чтоб вы знали, все, у кого дома сгорели, получили полную стоимость. Выплатят и вам, если что. – И, угрожающе сощурив и без того узкие, заплывшие глазки, яязвительно добавила: Говорите свой московский адрес!

– Пожалуйста, – сказала Наталья Васильевна и продиктовала. Московский адрес был в сельсовете, в договоре на покупку дома, который лежал в сейфе. Храпунова, конечно, при желании могла с ним ознакомиться, но сейчас этот адрес вписывался в бланк, в который могли заглянуть многие.

Когда Храпунова ушла, даже не сказав «до свидания», Наталья Васильевна, спросила у начальницы почты, единственной свидетельницы этого разговора:

– А что такого страшного в том, что она записала в бланк мой московский адрес?

– Да кто его знает, – уклончиво ответила девушка, громко постукивая молоточком с печатью по кляксам сугруча. – Вон в прошлом году одна москвичка, помните её, в панаме ходила, толстая такая, во вьетнамках на носки, так она сказала свой адрес соседке, чтобы в гости её что ли пригласить, не знаю, зачем… А потом её, эту панаму во ввввввьетнамках, в своей же квартире московской и убили. Убили и ограбили, всё вынесли подчистую. Вот такое дело было. А пожары тут каждый год горят. Пять-шесть пожаров за год – это уж обязательно, – сказала она, посмотрев в окно. – Вон у Жэки дом два года назад сгорел, когда она в отпуск уехала, да по-хитрому сгорел – корову сестра к себе в хлев забрала, мебель, холодильник, всё, что было хорошего, тоже к сестре перевезли, оставили какую-то рухлядь, потом следователю показывали железки от старого холодильника, который с помойки принесли… На сто тысяч дом застраховали и всё получили!

– Да разве здесь на такую сумму страхуют? – удивилась Наталья Васильевна.

– За деньги и не на такую сумму застрахуют.

– А разве никто не проверят эти страховки? Девушка засмеялась.

– А чего их проверять? Дом сгорел – и проверять нечего. Акт, конечно, составят, да толку что? Вон какие хоромы по трассе стоят, видали ведь, когда из Москвы ехали? Можно и на миллион страховать.

– Вот меня всегда интересовало, откуда здесь такие деньги у людей?

– Как – откуда? Кто на мясокомбинате, кто в рыбхозе, кто в администрации, а кто и лесом заведует. Вот оттуда деньги и идут на ножках. Если из бюджетных средств одна десятая до места доходит, так уже хорошо. Вон телефонный аппарат не можем для почты купить, – она побренчала допотопной трубкой, – а ведь деньги на строительство новой почты были выделены, это после того, как Жека старую почту подожгла.

– Да что вы такое говорите? – удивилась Наталья Васильевна её целенаправленной откровенности.

– А кто ж ещё, если не она? – разгорячилась девушка, размахивая молотком перед самым носом Натальи Васильевны. – Одна была там, на почте, вышла на обед, а через десять минут почта загорелась, да так, что в полчаса вся начисто и сгорела.

– Но следствие эту версию не подтвердило.

– Ещё бы! Подтвердит! Одна команда.

– Простите, а зачем вы мне всё это говорите, – спросила Наталья Васильевна, очень удивленная таким необычным поведением начальницы почты. Так говорить о человеке!

– Я её знаю, как облупленную. Она – моя сестра. Родная. А вас мне просто жалко. Из окна вот смотрю, вижу, как вы на своем участке корячитесь. И дом ваш каждый год бомбят. А Жека размечталась – с места в москвички решила податься. Какая из неё москвичка? Это она здесь крутая, как яйцо на пасху. А там… Дурака сваляете, если с ней поменяетесь.

– Боже упаси! – засмеялась Наталья Васильевна. – И в мыслях нет. Так вы сестры? А что же я вас ни разу вместе не видела? – допытывалась она, всё ещё не веря тому, что всё это всерьез.

– А мы ещё со школы не общаемся. Я вообще её презираю. В церковь вон ходить стала после пожара. Грехи замаливает.

– Понятно.

Вся эта информация всплыла вмиг в её памяти, и Наталье Васильевне вдруг стало казаться, что она поневоле становится участницей какого-то ужасного в своей неотвратимости спектакля.

Конечно, принимать за чистую монету слова девушки с почты она не могла – слишком осторожны и скрытны эти люди, чтобы вот так вот вдруг выложить всё и вся. Да и Храпунова вела себя более чем странно. И тут её осенило – да это же была примитивная провокация! Её просто подталкивали к прямому конфликту!

В последние годы она глухо отмалчивалась, что бы ни происходило. Сообразив после третьей попытки, что правды здесь ни от кого не добьешься, а милиция и суд тебя же и «обвиноватят», если будешь жаловаться, она решила терпеть, как бы ни тяжело приходилось, лишь бы продержаться здесь, в этом доме, на этом обжитом месте, ещё три-четыре года. Пока Соника подрастет настолько, что её можно будет отправлять одну на летний отдых, к примеру, в музыкальный лагерь. Сейчас же об этом не могло быть и речи.

И вот этот странный демарш двух примерных селянок теперь понимался Натальей Васильевной однозначно – её просто провоцировали на открытый конфликт, на «разборки». Потому что им так легче начинать агрессию!

А нападение готовилось – и по-крупному. Теперь этого только слепой не заметил бы.

…Мотоцикл промчался по мосту и скрылся в далекой синеве – дорога в райцентр шла через лес.

– Соника, тебе не холодно? – спросила она девочку, беря её за руку.

– Нет, я же тепло одета, – ответила та, поёжившись.

– А что дрожишь?

– Не бойся, не от страха.

– Ладно, тогда пойдем. И побыстрее.

– Куда?

– Давай зайдем к почтовой (здесь так звали начальницу почты), у них свет горит, наверное, телевизор смотрят, позвоним от неё в милицию. А там посмотрим, что делать.

Они подошли к дому почтовой, стучали в калитку, кричали под окном, но к ним никто не вышел и даже не спросил через дверь – что случилось. Но их видели, это так. Ночь была светлая, в доме скрипнула дверь – выходили в сени, потом погас свет – смотрели в окно. Но все-таки не стали открывать.

– Что делать будем? – спросила Соника, тесно прижимаясь к Наталье Васильевне.

– А пойдем-ка мы к Дусе.

– К Дусе? Той Дусе, у которой ты жила вместе с котом Никитиным?

– Да, именно к той.

Дусь в селе было не менее десяти. И все эти Дуси были, как на подбор, добрыми, сердечными и гостеприимными. Самая старшая берендейская Дуся – девяноста лет от роду, теперь уже уехала в Москву к племяннице, всегда угощала их свежим, только что испеченным ржаным хлебом из собственной печки, дух от которого шел по всему селу за три версты. Она никогда не жаловалась на здоровье и соседей, всё в доме делала сама и содержала своё хозяйство в идеальной чистоте. Половики на полу стирались каждую неделю. Её мужа увела подружка на второй год после свадьбы. И муж, и подруга-разлучница давно уже померли, а тётя Дуся жила своей тихой незаметной жизнью и радовалась каждому хорошему дню. Она любила смотреть на закат.

А это – редкость. Мало кто из жителей села смотрит на закаты и восходы, вообще замечает красоту природы. Всё, что привычно и каждодневно – приедается и становится незаметным. Однажды Наталья Васильевна сказала Клане, старушке, у которой жила в первый год:

– Смотрите, какое багровое небо!

Был в тот вечер совершенно фантастический закат – краски менялись каждую минуту.

– Кто идет? – спросила Кланя, выглянув в окно.

– Закат красивый, говорю, – ответила ей Наталья Васильевна погромче, хотя Кляня слышала превосходно, сохранилось у неё и отличное зрение.

– Солнце садится, небо очень красивое там…

– Кто идет? Никто не идет, кажись… – сердито сказала Кланя и задернула занавески.

Для неё окна имели стратегическое значение.

Видела красоту природы и не устала ещё ею восхищаться и та Дуся, о которой шла речь.

Дуся и Леша – конечно же, уже давно имели «стольник» на двоих. Но их так и звали – Дуся и Леша, как молодых. А не «тётя» и «дядя» или – «баба» и «дед». Они и были молодыми. Леша любил свою Дусю и страшно ревновал её буквально к фонарному столбу – то есть, к электрику Гадалычу тоже.

– Какой красивый у Дуси дом! – прошептала Соника, разглядывая хоромы, отстроенные ещё в пору юности супругов.

– Да, очень красивый, – согласилась Наталья Васильевна.

– Самый красивый в селе?

– Возможно. Я не все дома видела, село ведь большое.

– Крыша из чего сделана? – спросила девочка, вставая на цыпочки и вытягивая шею.

– А это черепица. Единственный дом, крытый черепицей ещё довоенной поры. У всех крыши были крыты щепой, а у них – черепицей.

– Как наша крыша?

– Да, на нашей крыше ещё сохранилась щепа, с давних времен, у других она уже заменена рубероидом или шифером. Наш рубероид лежит поверх щепы. Я её не стала снимать. Может, зимой когда придется жить. Так теплее…

– А что, черепицу так давно делают?

– Черепицу делают тысячи лет – из глины разных пород. И держится такая крыша сто лет.

– Вот это да! – воскликнула девочка, дергая за ручку калитки.

– Закрыто, наверное, уже давно спят. Сильно не стучи. Если захотят открыть, услышат и тихий стук. Здесь, у воды, хорошо слышно, особенно ночью.

– А тебе тогда сразу открыли? Когда ты ночью с Никитиным к ним постучала?

– Почти сразу. Но тогда другое время было. Сейчас люди всего боятся. Подождем, не будем пока стучать.

– Ладно, не будем, – ответила девочка, присаживаясь на лавочку у палисадника. – А почему черепица так долго живет?

– А потому, что обожженная глина, из которой её делают, почти не впитывает влагу. Поэтому она и не боится – ни жары, ни мороза.

– И не горит в огне?

– И не горит в огне.

– И не нагревается на солнце, как шифер или железная крыша?

– Не нагревается.

Про черепичную крышу ей рассказывал Леша, в больших подробностях. С любовью. Дом этот строил, когда Дуся была беременна первым ребенком. Достраивал, работая днем и ночью, когда она уже лежала в родильном доме. Пришла с ребенком в новый дом, крытый шикарной, невиданной в этих местах, черепицей.

Черепица была не простой, а, в довершение чуда, покрытая сверху слоем матового ангоба – жидкой глиной с примесью минералов, которую наносят перед обжигом. Оттого крыша была видна издалека и казалась огненно красной, почти не настоящей, особенно на солнце, издали она виделась картинкой из хорошо иллюстрированной книги. Луна вышла из-за тучи и крыша приняла новый оттенок – коричневый в желтизну.

– Знаешь, как она называется? – спросила Наталья Васильевна у девочки, думая о том, что же они будут делать, если теперь и Дуся не откроет.

– Не знаю. Пирожок?

– Нет. По-другому. Бобровый хвост, вот как.

– Почему? Это же смешно – черепица-бобровый хвост!

– Когда её кладут, каждая плитка из верхнего ряда накрывает собой стык двух других в нижнем ряду. Вот и получается – «бобровый хвост».

– Как чешуя! Да, это чешуя! – обрадовалась девочка невольному открытию.

В доме, однако, не подавали признаков жизни. Всё было тихо и бездвижно.

Сердце у Натальи Васильевны заныло. Уже второй раз вдали засветили фары – она знала, эта ночная вылазка поджигателей просто так не может закончиться. Да, они выиграли немного времени, пока мотоцикл отъехал к лесу. Им надо всё обсудить и выработать новую стратегию – на это могло уйти около часа. И этот час истекал.

А то, что поджигатели вернуться и, обнаружив их отсутствие в доме, примутся их искать, она не сомневалась.

Свет фар приближался – по дороге ехала легковая машина. Вот её уже хорошо видно. Это была девятка Шишка.

– Присядем, – сказала она Сонике, пригибаясь за палисадником. – Вряд ли они решатся пойти к дому.

– Ты боишься? – спросила шепотом девочка.

– Нет, не боюсь, но – остерегаюсь. Кто знает, что им на ум придет.

Они спрятались за палисадником. С дороги их не должно быть видно. Машина проехала дважды – к лесокомбинату и обратно.

Мимо дома ехала медленно, светя фарами по окнам. Наталья Васильевна видела, как от окна на кухне отпрянул человек. Все-таки кто-то в доме наблюдает за происходящим.

Ей стало легче. Даже если их и не впустят в дом, всё равно будет свидетель того, что здесь происходит.

Машина остановилась у мостика, метрах в пятидесяти от калитки, включили на всю мощь магнитофон. Однако из машины никто не вышел, не подавали признаков беспокойства и в доме.

Минут через десять машина, резко прервав музыку, уехала в село.

– Соника, ты не бойся, здесь мы в безопасности. Смотри, какие густые заросли вдоль речки! Раньше такого здесь не было.

– Это от твоей ольхи, да?

– Наверное. Может быть…

Когда-то она срубила в своем саду ольху, которая делала большую тень на грядки и, самое неприятное, служила хорошим укрытием воришкам, которые со стороны ручья забирались в сад. Но уже через год начала расти дружная поросль из молодых ольх вдоль обоих берегов речки – от самой её усадьбы и вверх, к истоку. Захватила она и Дусину территорию. Ольха была срублена высоко, пенек остался жить, и корни продолжили существование дерева в этой новоявленной, дружной роще.

– Если они пойдут сюда, – сказала Наталья Васильевна Сонике, – ты спрячешься в палисаднике, ближе к окнам, там такой густой кустарник, что никто тебя не увидит, даже если светить фонарем. В крайнем случае, стучи изо всех сил в окно.

– А ты куда? – спросила испуганно девочка.

– А я побегу к речке, черта с два они меня там найдут, в этих ольхах. Да и побоятся туда лезть. Но это – крайний случай. Не думаю, что они сюда полезут. Это я так, просто запасной вариант.

– На случай экстрима, – добавила девочка, дрожа и прижимаясь к Наталье Васильевне.

– Ты боишься?

– Нет, я просто немного замерзла.

Тут только Наталья Васильевна заметила, что её бьет настоящий колотун. Это нервы, это нервы…

Страшно ей не было. Страшно будет завтра, когда всё пройдет, но не сейчас. Только бы было оно, это завтра!

И тут ночная тишина была нарушена треском и грохотом взрыва, а потом началась беспорядочная пальба – раздались частые громкие выстрелы – бах-бах-бах! Звуки доносились со стороны болота. Они уже приготовились привести в исполнение свой экстремальный план и Наталья Васильевна уже открыла калитку в палисадник, как Соника вдруг закричала:

– Смотри! Смотри! Небо светится!

Небо над горкой, где был их дом, – а это место хорошо отсюда просматривалось, внезапно стало светло-оранжевым. Огромное зарево поднималось над ним и становилось всё больше и больше.

– Нет, это не выстрелы, – сказала она буднично – просто и спокойно, крепко беря за руку Сонику. – Это «стреляет» шифер.

– Там пожар? – тоже спокойно спросила девочка, как о чем-то совершенно отстраненном.

– Да, там пожар. Это, моя дорогая, горит наш дом.

От лесокомбината в сторону пожара проехала пожарная машина.

– Теперь можно идти домой? – спросила девочка.

– Да, теперь можно. И даже нужно. На пожар обычно сбегаются люди, много людей. И там будет самое безопасное место для нас. Пойдем же! И вообще – скоро рассвет.

– А как же наши котики? Где они сейчас?

– Думаю, сидят на чердаке бани и оттуда наблюдают за происходящим.

В доме не было двери и не было застекленных окон, кроме того, под печкой был прямой кошачий лаз на улицу, и он котятами был хорошо изучен. О них можно не беспокоиться – уже в месячном возрасте, когда нормальные котята ещё только-только пытаются существовать отдельно от мамы-кошки, они уже демонстрировали чудеса ловкости и смекалки. Кроме того, раньше часа ночи они домой с улицы не приходили, азартно охотясь на крупных и вкусных ночных насекомых.

Но, по мере приближения к дому, Наталья Васильевна всё больше сомневалась в том, что горит именно их усадьба. Во тьме стали угадываться розовые абрисы погруженных в ночную дрему домов. Однако пожар был правее, значительно правее. Да, теперь это уже отчетливо видно. Когда же они перешли мостик и взошли на пригорок, она закричала:

– Да это же церковь горит!

– Побежали скорее! – тоже закричала девочка и они, что было духу, понеслись по ночному селу.

– А чтоб вас! Идиоты проклятые! Сволочи! Дряни поганые! – кричала она во весь голос и бежала всё быстрее и быстрее, не обращая никакого внимания на то, что девочка всё больше и больше отстает от неё.

– Постой, я не могу так быстро бежать, – дернув её за руку, сказала Соника. – И перестань, пожалуйста, ругаться.

– Ладно, давай минутку отдохнем, – согласилась Наталья Васильевна, уже едва волоча ноги и тяжело дыша.

– А что там может так гореть? – снова пустилась в рассуждения Соника. – Ведь церковь каменная.

– Церковь каменная, но крыльцо и паперть – из дерева, – раздраженно объясняла ей Наталья Васильевна. – И внутри есть дерево тоже. Рамы на окнах, всякие перегородки, пол, иконы…

Когда они уже почти подбежали к церкви, им навстречу выехала пожарная машина. Черная и грозная, с потушенными фарами, она ехала прямо на них. Наталья Васильевна и Соника едва успели отскочить на обочину.

– Странно, такое ощущение, что они и не пытались тушить пожар, – сказала Наталья Васильевна двум мужчинам, которые торопливо шли от места пожара по дороге им навстречу.

– А там не подъехать, – сказал старший. – Вот и вернулись на лесокомбинат.

– Отметились – и домой, – добавил младший.

Это были отец и сын – жили в поселке за лесокомбинатом.

– Так же вся церковь сгорит! – закричала Наталья Васильевна. – Почему никто не тушит пожар?

– Так это ж не церковь, ты что, не проспамшись? – засмеялись мужики.

– А что тогда горит? – опешила Наталья Васильевна, останавливаясь и не пропуская мужиков идти дальше.

– А это дом одного москвича, его там нетути сейчас. Уехамши в столицу.

– Послушайте, – закричала Наталья Васильевна. – Это наш дом хотели сжечь, понимаете, наш! Но не получилось, мы их заметили раньше, чем они успели что-либо сделать. Я их видела в лицо! Я хотела тут же вызвать милицию, но почтовая не открыла нам.

– А кто это был, видели? – заинтересованно спросил младший.

– Конечно, – ответила Наталья Васильевна.

– Не наше это дело, – хмуро прервал её старший, – И вы бы шли домой, раз цел ваш дом. Мы – народ привычный, а и то иной раз жуть берет. А вам и вовсе поостеречься надо бы, не лезьте не в своё дело, а то и до греха недалеко, – сказал старший и вместе с сыном они быстро зашагали в сторону лесокомбината, больше не оглядываясь и не разговаривая между собой.

Они, теперь уже не спеша, Наталья Васильевна и Соника, шли к месту пожара. Действительно, горела не церковь, а дом, который находился прямо за ней, метрах в ста пятидесяти, но издали казалось, что горит как раз церковь.

– Господи! Что это со мной? – удивилась сама себе Наталья Васильевна. – Наша крыша крыта рубероидом, а церковь – железом, горел же шифер! Я, видно, совсем одурела.

– Это от волнения, не переживай, – успокоила её девочка. – Со мной тоже такое бывает. Когда хочется конфет, смотрю на горбушку и думаю, что это пирожное.

Народу на пожаре не было совсем, никто его не тушил, никто не пытался спасти имущество. Кое-где, в близлежащих домах, засветили электричество, перебрехивались растревоженные собаки, но ни всеобщей паники, ни слаженой работы по тушению пожара, как это было ещё десять лет назад, когда горели дома на плотине, не было и в помине. Даже активных свидетелей у этого пожара не было!

– Наташ, Наташа! – услышали вдруг они надрывный, хотя и слабый крик издали.

Кто-то бежал по дороге.

Наталья Васильевна и Соника пошли навстречу бежавшему к ним человеку.

– Да это же Дуся! – радостно крикнула она, узнавая в бегущей женщине свою знакомую.

Видно было, что она очень испугана, но всё лицо её цвело радостью.

– Это я, я! – подтвердила она, переходя на шаг. – Насилу догнала вас! Мне и знамение сегодня было – всё небо в сполохах аккурат перед закатом.

– Ты нас увидела из окна? – спросила Наталья Васильевна, – обнимая и целуя Дусю.

– Я видела, только не поняла, что это вы. Думала, соседка, невестка Кланькина, с дочкой, у них тут, в этих местах, сродники живут. Думала, пожар смотрят. От моего дома видно, вот и пришли. А что ж вы не постучали в окно?

– Мы стучали в калитку, но несильно, – оправдывалась Наталья Васильевна, с приятным удивлением отмечая, что Дуся за эти десять лет размолвки, непонятно как и почему произошедшей, не только не постарела, но и стала как будто моложе. – Ты просто красавица какая-то сделалась! – сказала она Дусе, снова крепко обнимая её.

– А, ну тебя! – отбивалась Дуся, смущаясь похвалам и тоже радуясь встрече. – Пойдемте к нам, Лексей один там остался.

– А что – болен?

– Болеет который год, – вздохнула Дуся. – Еле ходит, ноги совсем отказывают. Раньше тоже плохо ходил, всё больше на мотоцикле ездил, а теперь вот и на мотоцикл не садится. В лесу, на вырубках ещё когда надорвался! А теперь вот и сказалось это к старости.

– Теперь ты свободно бегаешь по селу, я вижу, – одобрительно сказала Наталья Васильевна, отмечая и другие приятные перемены в своей товарке.

– Теперь бегаю, а он – дома сидит.

– Всё наоборот стало…

– Ну да, а то как же нам жить? Я не всегда такая была, какой ты меня видела десять лет назад. В молодости я боевая была. Огонь! А потом вот он ревновать стал – с чего, сама понять не могу. В себе, что ли, засомневался… Не знаю.

– Так и сколько же лет ты в заточении просидела? – спросила Наталья Васильевна, снова обнимая свою приятельницу.

– Пожалуй, что лет двадцать. Со двора – ни на шаг. Только вот на речку, что рядом, бельё полоскать ходила, и то он на лавке сидит и смотрит. Всё сторожил как бы какой мужик взглядом не… грёбнул. (Тут она, искоса глянув на Сонику, употребила для смягчения ситуации слово из местного лексикона – эвфемизм на тему ненормативной лексики, и это тоже было удивительно – Дуся никогда раньше вообще не ругалась, даже как-нибудь совсем невинно.) Нитки на ночь ко всем калиткам в саду привязывал, проверял, не приходит ли кто, когда я ночью на двор бегаю…

– Любовь, – сказала Наталья Васильевна.

– Любовь, – сверкнула глазами Дуся. – Сколько крови моей выпил он этой любовью! Теперь вот сидит, в окно смотрит. Жалко его, – вдруг сменила тональность Дуся. – Помрет – как жить одна буду?

– Ладно тебе – помрет! Молодой ещё.

– Молодой, как же, восьмой десяток пошел, – сказала азартно Дуся, а Наталья Васильевна подумала, что ещё не известно, кто кого больше ревновал – он Дусю или Дуся – его, раздувая пожар взаимной ревности бесконечными рассказами изредка забегавшим к ним домой бабам о своем тиране-муже.

– Как хорошо, что ты все-таки вышла! Я так рада, так рада тебя видеть! – говорила она Дусе, поглаживая её руку. Эта дурацкая ссора…

– Пустое, – махнула рукой Дуся. – Это Райкино дело, я потом уже узнала. Пустила брехню, что ты семью нашу хочешь разбить. Ну не дура ли? Так что ж мы стоим, пойдемте к нам, всё равно Лексей не спит уже, – сказала она, беря Сонику за руку. – Пойдем ко мне чай пить, шустрая?

– Пойдем, – тотчас же согласилась Соника, тоже внимательно разглядывавшая Дусю. – Мне очень нравится ваш дом. Я хочу посмотреть, какой он внутри.

У Дуси их ждал стол, уставленный угощениями, – но это было угощение из магазина, Дуся, похоже, теперь уже не так часто пекла в печи свои безумно вкусные плюшки-улитки или просто блины. Над столом свисала с потолка неяркая лампа без абажура. Под ней ярко сверкали дочиста намытые и прожаренные в печи чашки на белых блюдцах, посередине стола красовался сочный, темно-желтый ананас, рядом лежали две пачки хорошего печенья. С краю стояли два графинчика и рюмки.

– Выпьем за встречу? – сказала Дуся, беря в руки один из них.

– А что это?

– Абсент, – отозвался из спальни Леша. – Сам готовил, один на мяте, другой на полыни.

– С ума сойти! – засмеялась Наталья Васильевна. – Напьемся вусмерть. Жалко, сыр из дома не прихватили.

– Сыр есть, пошехонский. Свежий вчера купила. Идёт?

– Дуся, ты меня просто балуешь! Так давайте же выпьем за встречу!

– Сначала руки-ноги мыть, – скомандовала Дуся, притворяя дверь в спальню и наливая воду в чистую большую миску. – Мойтесь, мойтесь, не жалейте воды, речка рядом. Я, бывало, сяду вечером ноги мыть, по часу моюсь, а то и больше, Лексей придет и вот ворчать – ну что ты плещешься, как вутка…

– Господи, у тебя всё так же хорошо и красиво в доме! – похвалила Наталья Васильевна Дусю.

– Чисто, да не очень, – сказала Дуся. – Потолки уже полгода не скребли, какое там – чисто!

Потолки в селе скребли ко всякому празднику – а их в году немало. Приходили компаниями – сегодня у одной, на завтра – у другой скребли потолок. Одному человеку с такой работой и за три дня не управиться. А потом кучку «поскребышек» выкладывали на дороге, перед домом. У какого дома кучка повыше, там и хозяйка – самая чистюля. Кто крыльцо в субботу не отскоблил добела, того сельские остряки достанут до печенок. Грязи бой давало всё село.

– Дуся, ну как вы умудряетесь быть такими чистюлями – при таком количестве грязной работы? – ни одной несвежей или застиранной тряпки в доме, всё просто сияет чистотой!

– Это – привычка, – подал голос из спальни Леша. – Дитё с пеленок приучали к чистоте. Знаешь, как наказывали за каждое пятнышко на одежде? Хорошо жили, вот и привыкли навек к чистоте.

– Говорила же – не спит, – сказала, улыбаясь, Дуся. – Это Наташа с девчонкой. Они под палисадником сидели, оказывается.

– Я ж говорил! – снова подал голос Леша, выходя на кухню при полном параде.

– Оделся уже, когда успел? – ругала его нежно и любовно Дуся. – Лежал бы уже, ночь какая!

– Лягу, лягу, я только покурить выйду в сени.

– Да ты здесь уже кури, – милостливо разрешила Дуся.

– Спать плохо будет, – сказал Леша и вышел в сени.

Он постарел, похудел и весь как-то сжался, скукожился. И только глаза его были всё такими же молодыми и ясными. Да ещё голос – такой же звонкий, с множеством переливов тембровых оттенков.

– Жалко его, сил нет, – сказала Дуся, смахивая слезинку со щеки.

– Помрет, что делать без него буду?

Она обвела глазами дом – рубленые стены, обшитый тесом, словно полированный от частых уборок, потолок, небольшие, в аккуратных занавесках, окна.

– Это Лёша сам всё сделал? – спросила Соника, дожевывая пятый пряник. – Всё-всё сам?

– А к то ж ещё – сам, конечно, – не без гордости ответила Дуся.

– И зеркало это, раму, тоже сам делал. К свадьбе ещё. Такой порядок – жених должен был срубить топором раму для зеркала. И поднести его невесте.

– А невеста что делала в это время? – спросила весело Соника.

– А невеста сидела на сундуке с приданным и смотрелась в это зеркало. Если вся помещалась в нем, значит, хорошая жизнь обещается.

– Здорово! – засмеялась Соника, представив себе эту картину. – Обязательно топором рубить надо было?

– Топором – а чем же ещё?

Это уже сказал Леша, входя в дом.

– Закрывай, тянет холодом, – прикрикнула на него не сердито, но строго, Дуся.

– Топором и без единого железного гвоздя, – охотно дал разъяснение Леша.

– Как это? – переспросила Соника. – Как это – без гвоздей можно строить?

– Дом – очень просто. Просто бревна так рубят на концах, что они друг друга держат лучше всяких гвоздей. А мелкие вещи скрепляли деревянными гвоздиками – даже сени можно было так построить. Доски деревянный гвоздь крепко держит. Лучше железного. Ладно, пойду, не буду вам мешать ваши разговоры вести.

Леша ушел в спальню, а Дуся всё продолжала хлопотать, выставляя на стол всё, что было в её холодильнике.

– Так, говоришь, это была Жека с мужем? На мотоцикле?

– Да, похоже, это были они. Несколько неожиданно, правда?

– Кто знает? – неопределенно пожала плечами Дуся. – Тебе рассказывали, как умерла старая просвирня?

– Нет.

– Умерла она не от сердца, как сказали. Все лекарства, как стояли, так и остались стоять на столе. И перед тем, как умереть, обошла всё село и с каждым простилась.

– Мне она нравилась, – сказала Наталья Васильевна. – Добрая, сердечная женщина. За что её удалили из церкви?

– Кто знает? Говорили всякое.

– Думаю, это была клевета.

– Она по всему селу рассказывала, что сама видела, как ты батюш – ке деньги давала на храм. И шитье тоже привезла. А они говорили, что это «какая-то женщина», а не ты вовсе. Из-за этого у неё с Раей ругань и вышла. Я сама слышала. Она говорит Рае: «А чего кости честному человеку перемывать? То и ладно, что высоко взлетела». Как дело до прибыли коснется, так всякий человек сам не свой делается… После тебя люди стали на церковь деньги давать, Шишок дал лес бесплатно, чтоб и здесь главным быть. И сельсоветовским тоже леса дал.

– Но лес ведь не его! – удивилась Наталья Васильевна. – Ему принадлежит, насколько я понимаю, только лесокомбинат.

– Да ведь люди-то его в лесу работают! Как не его лес? Получается, что его.

– Да это же глупость какая-то! – удивилась Наталья Васильевна. А что про мои деньги громко не говорят, так это и к лучшему. И вообще, совершенно неважно, что говорят по этому поводу.

– Кому неважно, а кому – и очень важно, – возразила ей Дуся.

– А что ты думаешь насчет Жеки? – спросила она у Дуси. – Гово – рить об этом матушке? Ведь она в хоре поет, как это может быть?

– И не вздумай – молчи молчком про то, что видела. Жека – двоюродная сестра матушки. Поняла?

Дуся смотрела на неё строго и даже как-то зло.

– Вот это номер!

– Так что молчи-помалкивай, чтобы хуже не вышло.

– Не знаю, мне казалось, матушка – святая душа, сам ангел во плоти. А как она поёт! Какой голос!

– И всё равно – молчи! Кто знает, что у них, мордышей, на уме? Это народ очень хитрый. И домами с Жекой не меняйся. Ты ей квартиру свою московску. Отпишешь, а она тебе – шишь.

– Ты и об этом знаешь?

– Так всё село уже знает, что она к тебе на кривой кобыле подъезжала. Дом-то лесокомбинату принадлежит, а не ей! А она там квартирует после пожара в еёном доме. Сделают они фальшивые документы, а потом выгонят из дома вовсе, а то и в речку скинут, дом-то у неё на берегу стоит и рядом – никого. У неё там места глубокие.

– Да, теперь тут их власть, вредоносные твари и поганцы земли! – снова подал голос молчаливый Леша, допивая вторую рюмку своего великолепного зелья. – Раньше сунуться сюда боялись, в наше село. А теперь тут командуют все, кому не лень, только так… А где дело до прибыли коснется, то, прямо тебе говорю, любой вперегонки побежит, чтобы ближнему напакостить. Вот такая у нас жизнь настала. Народ весь испоганился в корень.

– Народ как был, такой и остался, – возразила Дуся. – А что жизня такая вредоносная началась, так это есть. Куда от неё денешься?

– А что ж ваша администрация? Они же русские?

– Администрации всё равно, кто тут живет. Они народ за людей не считали никогда. У них свой расчет. От кого больше денег идет, тому они и служат.

– Спи уж, – остановила его Дуся, прикрывая дверь из кухни. – Постелю вам в зале. Спать хотите небось? – спросила Дуся, глядя на зевнувшую Сонику.

– Прости, хозяюшка, но мы пойдем к себе домой, – сказала Наталья Васильевна. – Уже светло, никто не полезет.

– Как знаете, но, если что, сразу приходите и стучите в окно, – сказала она. – Пойду, провожу вас до мостика хотя бы.

– Если что? Надеюсь, всё обойдется. Да и в Москву уже нам пора.

Утро занималось серое и туманное – был уже конец августа.

Они пошли лугом, перешли по доске, с которой обычно полоскали бельё, на другой берег. В конце сада, ближе к ручью, был обрыв, а за обрывом – луг и простор. Крутой, в основном из шлака, бок обрыва, весь словно покрытый ржавчиной, лишь кое-где разреженной скудной залетной порослью неприхотливой жесткой травы, был обращен к их дому. А другая сторона, совсем пологая, мягко спускалась к ручью у самого его устья, где ручей сливался с рекой Берендей, была сплошь покрыта мягкой густой зеленью.

Они по узкой, петляющей тропке взошли наверх. Оттуда был хорошо виден горящий дом. Всё строение уже охватилось пламенем и пустые окна без стекол как-то нелепо и бесстрашно глядели сквозь разделявшиеся волны огня.

И тут у неё заболело под левой лопаткой, и потекла эта резкая внезапная боль по всей спине. Не по лесу, по людям боль ходит, – почему-то пришло на ум присловье, не раз слышанное ею от старой Клани.

Потом так же внезапно отпустило.

Они повернулись к ручью. Ещё были смутные тени, ещё луна блестела в реке, но утро уже настойчиво вступало в свои законные права. Вода в ручье весело журчала, рыбья мелочь беспечно серебрилась на зыбкой глади, иногда в густых зарослях камыша что-то глухо шлепало и трепыхалось, но потом всё снова стихало и слышалось лишь веселое журчанье сильного в этом месте течения.

– Ты подожди здесь, а я схожу, посмотрю, что там у нас в доме творится. Хорошо?

– Хорошо, иди, – согласилась Соника, отчаянно зевая.

В дом незваные гости не заходили, это было видно сразу. Внезапный беспорядок, сотворенный ночью, при живительном свете утра выглядел как-то нарочито, даже театрально.

Наталья Васильевна наскоро прибралась, поправила постели и, захватив ведро, побежала к ручью.

Котята действительно сидели на крыльце бани и сонно таращили на неё глаза. Она взяла их на руки и засунула под свитер, тесно прижав продрогших малышей к своему животу. Потом, помахивая ведром, бодро сбежала по тропке вниз.

Девочка спустилась с обрыва и стояла у ручья, протянув правую руку вперед, словно хотела осторожно потрогать воду. Наталья Васильевна, несколько минут понаблюдав за ней молча, подошла к ручью тихо, почти бесшумно, но Соника почувствовала её приближение и, обернувшись, шёпотом спросила:

– Там никого нет? Они больше не возвращались?

– Нет, больше никто не приходил. Тебе не холодно?

– Нет, совсем нет.

– Что ты там увидела? В ручье? Рыбки играют?

– Нет, я не рыбок разглядываю. Знаешь что, даже не знаю, как тебе сказать… Мне кажется, ручей журчит фиолетовым цветом. Как си бемоль мажор, понимаешь?

– Не очень.

– Ну, это же просто – вода журчит, и это журченье синее и красное! Это очень-очень красиво! А когда он журчит в соль мажоре, то это всё салатово… Зеленое и салатное, понимаешь? А ты видишь? Нет? Тогда закрой глаза и прислушайся! Ну? Ну же?

– Это, скорее всего – от усталости, – ответила Наталья Васильевна, обнимая девочку. – Чрезмерное раздражение зрительного нерва или что-нибудь в этом роде.

– Ну, нет же, нет! Какая ты скучная! Это журчанье ручья такого цвета! Ну, прислушайся получше – видишь теперь? Видишь?

Ольга Николаевна покачала головой.

– Нет, не вижу, но такое вообще-то может быть. Ученый-физик объяснил бы это так. Информация о мире передается звуком – музыка, и ты это понимаешь, может всё рассказать и о человеке, и том, что вокруг него происходит. Но для этого нужен воздух. Потому что звук – это колебание воздуха.

– Так вот почему люди живут на планете, а не на какой-то звезде!

– Разумно. На планете есть атмосфера. Но и свет тоже передает информацию – уже без вмешательства человека.

– И без воздуха?

– Да, конечно.

– Даже в космосе, в полном вакууме?

– Естественно.

– Батюшкам на проповеди как-то говорил, что Слово и Свет – имена Бога, – почему-то шепотом сказала Соника.

– Это образ. И он всем понятен. Но в мире науки об этом явлении говорят на другом языке. Звук и свет – колебания разной частоты, но взаимосвязанные очень прочно.

– Я видела картину, на которой были только цвета. И никакого сюжета. Это тоже информация?

– Конечно. Был такой художник – Пауль Клее, его называли мастером зашифрованной цветной композиции. У него был сказочный, совершенно фантастический, художественный язык, на котором он и поведал людям о своём видении мира. Он хотел понять, как соотносятся форма и цвет – и писал картины-загадки. А уже готовую картину он разрезал на части, и потом вновь собирал, как мозаику. Получалось такое беспредметное художество…

– Как в музыке инвенция? Её ведь тоже можно «разрезать» на кусочки и «собрать» готовую пьесу из них, да?

– Тебе виднее. Ты ведь музыкант, а я – всего лишь писатель. Так вот, о художнике Клее – он мечтал поймать в ловушку смысл цвета. Он хотел найти шифры, скрытые в живописи, в цвете, с помощью которых можно было бы понять и расшифровать все тайны мироздания.

– Здорово! Ну, просто классно! Но, я думаю, – она снова перешла на шёпот, – Бог этого не допустит! – сказав это, она запрыгала от радости. – Если совсем не станет тайн, будет очень скучно и неинтересно жить, правда? Но почему же все-таки этот Клее тогда не догадался, что краски связаны с музыкой? Он или кто-нибудь другой?

– Есть и такие догадки. И, заметь, немало людей на эту тему думают. Но не все люди видят цвет музыки. Вот в чем причина. Потому что нельзя с человеком обсуждать то, что ему неведомо. И невидимо им.

– Я тоже раньше не видела. И не ведала. А потом что-то случилось чудесное…

– Поздравляю.

– Я… Значит, я стала ведуньей?

– Ну почему же? Можно сказать и по-другому – ты стала сведущей. Это нормально.

Девочка замолчала и, закрыв глаза, сосредоточенно прислушивалась.

– Жалко.

– Ты не замерзла, Соника?

– Нет, мне совсем не холодно. – Она наклонилась к ручью. – Знаешь, и так тоже видно. Видно, что ручей цветной! Какой он красивый!

– В каплях воды преломляется свет и разлагается на свои цветные составляющие.

– И получается радуга? Мостик, по которому ангелы спускаются на землю? Так ведь?

– Пусть так. Ну-ка, ну-ка…

Наталья Васильевна взяла девочку за руку, притянула к себе.

– А что это с твоим платьем? – спросила она.

– А что? Что такого? – всё ещё улыбаясь счастливой улыбкой, спросила как-то рассеянно Соника.

– Оно село, как-то странно село. И под мышками треснуло, ну-ка, повернись ко мне. О-ё-ёй!

Соника одернула платье, но длиннее оно от этого не стало.

– Господи, да что это с тобой?

Наталья Васильевна схватила девочку за руку, притянула к себе.

– Что это с тобой? – спросила она, в свою очередь, удивленно разглядывая Ольгу Васильевну. – А ты какая-то маленькая стала. Мы теперь с тобой почти одинакового роста. Давай меряться!

– Чудеса в решете! Ты и вправду стала ростом с меня! Или мы с тобой грезим наяву, или…

– …просто случилось чудо, и я выросла на целую версту за одну ночь! Соника весело смеялась, разглядывая своё новое, так неожиданно и внезапно повзрослевшее тело. Да, теперь это была совсем другая девочка – правильнее было бы называть её девушкой. Изменилось и её лицо – правильные и приятные черты стали по-взрослому четче и строже, глаза – глубже и серьезнее, губы утратили детскую припухлость и красиво складывались в прелестную, увы – уже не детскую улыбку.

– Что бы это ни было – сон или грёзы наяву, всё равно это замечательно, – сказала, наконец, Наталья Васильевна и обняла девочку. – Пойдём домой и поспим хотя бы немного, а то ещё что-нибудь чудное пригрезится с недосыпу. Не бойся, они больше сюда не придут. Во всяком случае, сегодня. Вон коров уже начали выгонять на пастбище…

И они пошли по тропинке наверх, мимо двух холмиков под молодыми березами.

– Смотри! – шепнула Соника. – Ирисы у Гердуса зацвели! А ты говорила, что в этом году они цвести не будут!

– Действительно – зацвели! Надо же! Мы так поздно их пересадили… Да какие огромные! Только бы их коровы не съели…

Они поднялись в дом, теперь там было светло и уютно. Через окошечко в сенях светило восходящее солнце, заливая вишневым заревом беленую печку и занавеску у входа.

Соника уснула, едва коснувшись головой подушки. Наталья Васильевна ещё долго сидела на своей кровати и с радостным изумлением разглядывала спящую.

За окном мычали коровы, плотно притираясь боками к палисаднику. Слепни заели…

Наконец, задремала и она.

Они проснулись, когда уже был полдень. Однако за окнами было тихо. Они вышли на веранду – село, казалось, вымерло. Даже в огородах никто не возился.

Они сели на ступеньки крылечка, не сговариваясь, так и сидели молча очень долго, думая каждый о своём. А когда заговорили, говорили о чем угодно, только не о том, что произошло ночью.

– А знаешь, что мне утром приснилось, когда мы спать легли после этого…

– Что-то приятное, по лицу вижу, да, Соника?

– Не знаю, как это объяснить. Мне так было хорошо, так хорошо!

– Так что же снилось тебе?

– Будто на большой сцене стоит белый рояль, и я за ним сижу. В зале никого… Да и зала, кажется, нет… Просто сцена – и всё. А на ней целый оркестр. Каждый музыкант играет свою партию, а как только закончит играть – зажигает свечу и уходит. И вот все сыграли, и в зале вдруг светло-светло делается! Но это не солнце и не прожекторы светят, а это моя Света-Светлана в зал входит и смотрит, как свечи поднимаются на специальной люстре вверх, к потолку… Головкой своей кудрявой качает, а глаза улыбаются – мне улыбаются, потому что на сцене теперь только белый рояль и я…

– Но это же прекрасно! Чудесный сон.

– … А когда стало светло, как днем, я вдруг увидела вокруг себя диво чудесное…

– И какое же, если не секрет?

– Вокруг меня…

– Ну что, что? Говори же!

– …на арфах ангелы играли…

Москва 2ОО3-2ОО5 г.г.

Content

Лариса Миронова
На арфах ангелы играли

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13