Лариса Капелле

Философский камень Медичи

Глава 1

Не бывает плохой ситуации, которая не стала бы еще хуже

Август этого года в Риме оказался особенно жарким. Старожилы и синоптики в кои-то веки пели в унисон: температура превышала средние показатели на целых десять градусов. Некоторые острили, что не иначе как назначенный на ближайшее время очередной «конец света» шалит, некоторые ссылались на потепление климата и пророчили катастрофы. Но в общем и целом, на туристической посещаемости Вечного города погодные недоразумения никак не сказывались. И выносливые китайские, русские, латиноамериканские и прочие туристы маршировали организованными группками от одной достопримечательности к другой, добросовестно засовывали руки в Бокка делла Верита, фотографировались на фоне Колизея и античных колонн, не сбавляя темпа, осматривали знаменитые римские площади и фонтаны. Среди групп пытались пробиваться менее организованные соседи Италии по ЕС и американцы. Фотоаппараты щелкали, гиды размахивали то флажками, то исскуственными цветками гигантских размеров, разноголосая и разноязыкая толпа вопреки всему продолжала восхищаться. И Рим каким-то одним ему известным способом продолжал оставаться Римом. Когда же ошалевшее солнце закатывалось наконец за горизонт, к туристам присоединялись и жители. Все дружно вываливались на накаленные за день мостовые, уютно располагались за столиками кафе или просто болтались по узким улочкам и тенистым аллеям парков.

Кася вышла из отеля ближе к обеду, так и не решив для себя, чем же она будет сегодня заниматься. «Я должна составить программу», – запоздало подумала она, погружаясь с головой в водоворот Рима. Вечный город гигантской воронкой затянул ее в свои объятия, и вскоре она благополучно забыла все свои благие намерения. Совершенно ошалевшая и очарованная девушка бродила по маленьким улочкам, периодически выныривая то к Пантеону, то к фонтану Треви, то к площади обелисков. Сама не помнила, как оказалась на площади Венеции. Улыбнулась, представив, на кого она похожа со стороны: высокая молодая брюнетка в запыленных теннисках, с очумелым взглядом и кучей маленьких и больших пакетов в руках. Абсолютно уже вымотанная вспомнила наконец, что забыла пообедать. Напрягла память, неподалеку, рядом с развалинами Форума Тражана, в прошлый свой приезд она очень вкусно поела в небольшой таверне. Решила попытать счастья. На ее удачу место нашлось, и она наконец-то смогла с удовольствием вытянуть ноги. Джулия была права, уже к концу первого дня пребывания в Риме Кася почти забыла все свои тревоги.

Все началось с того, что ей понадобилось уехать из Москвы. Вернее, даже не уехать, а сбежать, раствориться, исчезнуть в неизвестном направлении. Нет, ей ничто не угрожало, по крайней мере на данный момент. Скорее всего, она сама являлась угрозой для целого ряда людей… Поэтому проще всего было удалиться (умчаться) от греха подальше. У нее был выбор – отправиться к маме в Ниццу или съездить в Берлин к Кириллу. Но весь период пребывания у матери грозил вылиться в непрекращающиеся споры о смысле ее, Касиной, жизни, вернее его отсутствии. С Кириллом было еще труднее. Их отношения продолжались уже больше года, но Кася до сих пор не могла понять, кем же являлся для нее этот образчик мужской красоты под два метра ростом, с точеным профилем Адониса и прозрачными голубыми глазами? Любовником или любимым? Другом или соперником по поиску? Помощником или наблюдателем? Получалось, что эту ситуацию можно было отнести к какой угодно, но только не к нормальной. Тем более Кирилл имел дурную привычку появляться без приглашения и без предупреждения исчезать.

Тогда, после недолгого размышления, Кася решила отказаться от обоих вариантов. Итак, ни мама, ни Кирилл не подходили. Оставалось отправиться куда глаза глядят, что обычно проще сказать, чем сделать. В этот момент подвернулось приглашение Джулии. С Джулией Кася познакомилась в международном студенческом лагере. Вместе с несколькими однокурсниками она подписалась тогда участвовать в восстановлении небольшого средневекового замка неподалеку от Страсбурга. Кроме них, в группе оказались пять испанцев, две итальянки и четверо литовцев. Особенно она тогда и подружилась с Джулией из Генуи и с Витасом и Бирутэ из Тракая. С тех пор друг друга они не забывали, регулярно обмениваясь сообщениями и даже ухитряясь встречаться время от времени.

Джулия, заметив, как все больше и больше скучнеет тон Касиных писем, стала настаивать, что той абсолютно необходимо в Рим, то есть к ней. Ибо нет на свете лучшего лекарства от тоски, чем две недели в Риме. Джулия к этому времени стала подающим надежды молодым дизайнером и жила между Миланом, Парижем и Римом. В Риме она обреталась у тети Франчески, которой принадлежал отель в центре Трастевере, одном из самых лучших кварталов Рима, по мнению Джулии, и не только. И, судя по всему, даже простое посещение отеля Франчески стоило поездки в Рим. Сама Джулия улетала на несколько недель в Шангай и предлагала подруге расположиться в ее номере. Кася, недолго думая, согласилась. В конце концов из Москвы ей надо было уехать, а Рим был именно тем городом, в котором лучше всего забываются мелкие и не очень досадные недоразумения собственного существования. Касина мама, Екатерина Дмитриевна, любила повторять, что именно в Рим она приезжает, когда становится совсем уж невтерпеж и жизнь кажется грустной и унылой дорогой к не менее печальному концу. Теперь Кася решила испытать рецепт своей родительницы. И, похоже, как всегда, ее мама была права.

И с того самого момента, когда такси остановилось перед отелем, Касе пришлось признать, что Джулия ничего не приукрасила. Место было уникальным, да и тетя Джулии не разочаровала. Конечно, Джулия рассказывала подруге, что ее тетя – феномен, каких еще поискать. Но такого предупреждения, как всегда, было мало. Кася и представить себе не могла, какой в действительности будет ее встреча с тетей Джулии. Синьора Франческа Савелли накатилась на нее сметающей все на своем пути лавиной. Активно жестикулируя и отдавая неожиданно четкие распоряжения своим служащим, она затащила ее в кабинет, усадила в кресло и сама устроилась напротив. Тут же затрезвонил телефон, Франческа схватила трубку и начала что-то эмоционально объяснять. Она говорила настолько быстро, что Кася, обычно неплохо понимавшая итальянский, никак не могла разобрать, о чем же идет речь. Телефон продолжал трезвонить не останавливаясь, но несмотря на это, Франческа ухитрилась расспросить Касю о ее планах, вернее, об их отсутствии, дала несколько советов и протянула пластиковую карту с кодом номера. Кася попыталась было настоять на том, чтобы заплатить хотя бы за завтрак, но синьора Савелли, так же активно жестикулируя, раскричалась, что пока у нее найдутся средства на пару круассанов для лучшей подруги ее любимой племянницы. Касе ничего не оставалось делать, как поблагодарить и отправиться на поиски собственного номера.

Пока поднималась к себе, осмотрела все вокруг. Отель действительно был чудным. Когда-то это был женский монастырь. Но времена и приоритеты изменились, ряды монашенок значительно поредели и поддерживать монастырь в приличном виде им стало не под силу. В конце 90-х годов монашки перебрались в другой монастырь, а изрядно обветшавший комплекс зданий купила тетя Джулии. Она вложила весьма приличную сумму в реставрацию, и получился необычный четырехзвездочный отель, в котором последние достижения гостиничного комфорта удивительно сочетались с шармом здания эпохи Возрождения, особой атмосферой покоя и несколько странным для подобного заведения ощущением полной оторванности от окружающей суеты большого города. Для Каси лучшего места было не найти. В кои-то веки в отеле она чувствовала себя даже лучше, чем дома. Может быть, дело было в особой атмосфере женского монастыря. Даже подумала, а может, и в самом деле такое место станет ответом на ее поиски. Сказала матери, та почему-то возмутилась: «Не ерничай, в конце концов должно же быть у тебя хоть что-то святое! Раз в жизни подумай о других – ты со своими способностями переворачивать все с ног на голову и находить неприятности любой монастырь в бедлам превратишь!»

– Синьора желает счет? – прозвучало над ее головой. Она подняла глаза и встретила взгляд виновато улыбающегося официанта. На самом деле она провела в ресторане неприлично много времени, тем более за дверями уже ждали следующие посетители.

Кася торопливо расплатилась и вышла. На улице остановилась в раздумье. Возвращаться в отель не хотелось. С некоторых пор она стала бояться одиноких вечеров, потому что именно в это время в голову начинали лезть самые разные мысли. Если в течение дня ей худо-бедно удавалось отбиться от размышлений о смысле собственной жизни, например, то к вечеру они начинали саднить наболевшей мозолью. По утверждениям матери, Екатерины Дмитриевны, эти размышления были вполне положительным показателем выхода Каси из детского возраста.

– Лучше поздно, чем никогда, – пожимала плечами ее родительница, – наконец-то начнешь строить свою жизнь как нормальный, взрослый человек.

– То есть до этого я ее строила как ненормальный?!

Споры с матерью были отличительной особенностью Касиного существования. То есть моменты, когда Екатерина Дмитриевна, прозванная за глаза Екатериной Великой, и Кася ухитрялись все-таки приходить хоть к некоему подобию согласия, были чрезвычайно редкими.

– Ты упорствуешь в собственном заблуждении, что отсутствие четко определенной профессии – это свобода! – восклицала в очередной раз Екатерина Дмитриевна. – Раньше ты писала диссертации на заказ, сейчас ищешь потерянный антиквариат, дальше что?

– Не знаю, – вполне искренне отвечала тогда Кася, – и вообще кто знает?

– Большинство людей, – не давала выбить себя из седла Екатерина Великая.

– Тогда вопрос на засыпку: что объединяет все жизненные планы? – вкрадчиво спрашивала Кася.

Ответом было молчание. Мать, подозревая подвох, пыталась найти ответ поубедительнее.

– Не знаешь, тогда я отвечу. Единственное, что объединяет все жизненные планы, это то, что они рано или поздно рассыпятся, как замки из песка! Так что, может быть, я и есть самый прагматичный на свете человек: не строю того, что неминуемо разрушится.

Но Екатерина Великая ухитрялась повернуть ситуацию таким образом, что последнее слово оказывалось все-таки за ней.

– Что ж, делай как знаешь! Портить себе жизнь – ты на это вполне имеешь право. Только, заметь, ты вовсе не обязана этого делать!

Но Кася упрямо продолжала портить себе жизнь. Хотя этот процесс протекал для нее до недавнего времени достаточно интересно и даже слегка весело. «До недавнего времени», – подчеркнул сам собой мозг, и сердце вновь защемило.

Стараясь отогнать от себя неприятные мысли, девушка кружила по узким улочкам старого города. Внезапно фасад небольшой по римским понятиям церкви привлек ее внимание. Подошла поближе и прочитала надпись: «Санта-Мария-деи-Монти». Именно об этой церкви ей рассказывала тетя Джулии, говоря, что в самые тяжелые моменты приходит сюда. Церковь была построена в честь обретения чудотворной иконы Богоматери. После недолгого колебания зашла.

Месса подходила к концу. Кася присела на крайнюю скамью, постаравшись не потревожить верующих, и стала осматриваться. Церковь Санта-Мария-деи-Монти, как и большинство римских церквей, внутри оказалась гораздо значительнее и величественнее, чем снаружи. Лучи заходящего солнца окрашивали внутреннее убранство в золотисто-красноватые тона, придавая всему какой-то особенный смысл. Над алтарем, за стеклом, полная тайной печали улыбалась Мадонна, бережно качая на руках того, кому предстояло стать Спасителем человечества. Мысли крутились в голове Каси какими-то обрывками, ни начала, ни конца. Она подняла голову, словно почувствовав чей-то взгляд, и встретилась с глазами иконы. И в этот момент ее охватило очень странное чувство прикосновения к чему-то необычному, она побоялась сказать сверхъестественному. Хотя это было не совсем точно. Сверхъестественное должно было бы вызывать страх или преклонение, ну что-то в таком роде, точное определение никак не приходило в ее голову. У Каси же впервые за столько лет появилось ощущение чьей-то жалости к себе, у нее внезапно защипало глаза и сдавило сердце. Торжественные звуки органа и неожиданно мощный и красивый голос священника наполнили душу Каси столь не свойственным ей умилением. Месса закончилась, а Кася так и продолжала сидеть, словно зачарованная. Она боялась даже пошевелиться, не желая неловким движением разрушить долгожданное ощущение покоя, наполнившее все ее существо.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, оглянулась. Ее глаза встретились с глазами священника, уже снявшего с себя торжественное облачение и, по всей видимости, готовившегося уходить. Он подошел к ней и сел рядом.

– Вы не против, если мы немного поговорим? Мне кажется, что вы нуждаетесь в этом разговоре.

– Почему вы так решили? – старательно подбирая слова, ответила она.

– Я заметил, как вы смотрели на Мадонну, вам было очень плохо…

Эти простые слова, сказанные с таким сочувствием и пониманием, обезоружили Касю. Ей расхотелось уходить.

– Вы хотите поговорить? – продолжил священник.

– Наверное, – неуверенно ответила она.

– На каком языке вам легче беседовать? – заметив ее акцент, спросил он.

– На русском, английском или французском, – перечислила она.

– Я говорю по-французски, по-английски и… по-русски, так что выбирайте, – с оттенком гордости произнес падре, не без удовольствия отметив удивление, проскользнувшее по Касиному лицу, – вы не ожидали?

– Нет, – честно призналась она.

– Один из моих предков когда-то побывал в России, только это было давным-давно, в период московских царей, – продолжил священник, – он был большим путешественником и очень интересным человеком. Сначала я решил побольше узнать о нем, а потом заинтересовался и Россией. Хотя по-французски мне говорить все-таки проще, – рассмеявшись, признался он.

Как ни странно, но это неожиданное начало установило между ними такое же неожиданное чувство доверия. Потом уже, вспоминая начало их разговора, Кася поняла, что встретила настоящего виртуоза исповеди. Она всегда представляла этот процесс несколько иначе: кабинка, зевающий или, наоборот, чрезмерно строгий священник и бедные овцы-прихожане. Сейчас же все произошло совершенно наоборот, сидевший перед ней человек сначала установил доверительные отношения, а потом ей стало совершенно просто сложить с души, как непосильную ношу, все наболевшее. Тайна исповеди – гениальное изобретение!

– Меня зовут отец Антонио.

– А я Кассия или просто Кася, – начала она и неожиданно для самой себя добавила: – Вы знаете, я никогда не исповедовалась, а вот теперь мне просто необходимо это сделать.

– Почему именно сейчас? Мы можем просто поговорить, – несколько удивился отец Антонио.

– Нет, мне нужно именно исповедоваться, – твердо сказала она.

– Вы желаете, чтобы я отпустил ваши грехи, – улыбнулся он, – неужели они настолько страшны?

– Да, я думаю, что виновна в смерти одного человека, а может, и не одного…

Улыбка исчезла с лица священника, и на этот раз он посмотрел на Касю вполне серьезно:

– Вы хотите пройти в исповедальню?

– Нет, можно мы останемся здесь? – попросила она.

– Конечно, я вас слушаю, Кассия, – просто ответил он.

Она задумалась, с чего начать. Но, потом махнув рукой на все, рассказала от начала и до конца. Тем более до встречи с отцом Антонио у нее так и не хватило мужества рассказать кому-либо эту историю. Даже мать Каси, Екатерина Дмитриевна, была вынуждена теряться в догадках, что же такого внезапного произошло в жизни ее дочери, что та решила срочно уехать. Для всех ее побег из Москвы был просто желанием сменить воздух и набраться новых впечатлений. В конце концов последние два с половиной года она работала почти без передышки. И эта работа стала для нее своего рода спасением. Если раньше она писала диссертации для других, то теперь от чисто научного поиска под чужими именами она перешла к конкретному. Тем более что последняя диссертация на заказ не просто полностью изменила ее жизнь, она изменила саму Касю.

Чего она лишилась? Наверное, легкости, с которой до этого привыкла перемещаться по жизненному пути, и еще счастливого неведения… Труднее было сказать, что она приобрела. Опыт? Возможно. Мудрость? Хотелось бы… Одно было точно: все происшедшее оставило в ее душе ощущение, когда стоишь на распутье и не только не знаешь, в какую сторону податься, но и внутренне подозреваешь, что любая из дорог ведет в пропасть. В этот момент в ее жизни вновь появился Шаров. Он предложил ей оставить написание чужих диссертаций и помогать ему. Сотрудничество с Алексом было увлекательным и не так уже разительно отличалось от всего того, чем ей приходилось заниматься раньше.

Она уже и думать забыла, что когда-то называла его Александром Владиславовичем и принимала за скромного архивного работника, эдакого идеального современного отшельника. С ним ее и свела эта самая последняя диссертация о жизни и деятельности никому неизвестного польского ссыльного Тадеуша Малишевского. Поиски загадки жизни и смерти поляка полностью перевернули все ее представления о мире, стоили жизни заказчику диссертации и еще нескольким людям. Шаров же оказался в реальности вовсе не человеком не от мира сего, а вполне деловым мужчиной с чересчур развитой авантюрной жилкой. Работал он на всемирную организацию антикваров и выполнял заказы различных международных фондов, занимающихся вкладыванием капиталов в произведения искусства. В их задачу входило отыскивать выпавшие из оборота раритеты. Для инвестиционных фондов произведения искусства стали гораздо более надежным капиталовложением, нежели худеющие на глазах денежные девизы и тающие, как мартовский снег на солнце, акции. Работа была по-настоящему увлекательной. Кася сама себе казалась настоящим «искателем сокровищ». Только разница состояла в том, что сокровища располагались вовсе не на загадочном острове, а покоились в чемоданах, пылились на чердаках, скучали на стенах обычных квартир. А их хозяева часто и не представляли себе, что картинка, доставшаяся от дедушки и совершенно не вписывавшаяся в интерьер, выкинуть которую никак не поднимается рука, может быть наброском Рубенса или неизвестной картиной Маковского, а бабушкин медальон являться на самом деле подлинником из знаменитого средневекового итальянского ателье Kaza Pirota.

Все начиналось совершенно замечательно, да только закончилась ее очередная авантюра неожиданно и печально. Даже сейчас, при мыслях об этом, ей было трудно справиться с головокружением и подступающей к горлу тошнотой. Именно поэтому она решила уехать куда глаза глядят. Как на духу, не останавливаясь и не прерываясь, она выложила все это отцу Антонио. И только после подняла глаза и решилась взглянуть на своего собеседника. Тот, казалось, был погружен в какие-то свои, только одному ему известные мысли. Ей стало обидно.

– Вам неинтересно? – выпалила она и тут же спохватилась, в конце концов он вовсе не обязан вслушиваться в ее, Касины, излияния, поэтому добавила: – Извините, меня просто все это полностью выбило из колеи и я совершенно не представляю, как мне теперь жить!

– Нет, вы ошибаетесь, я внимательно слушаю вас. Знаете, вы сами не представляете себе, насколько я хорошо вас понимаю. В конце концов такой выбор, который стоит перед вами, не так уж редок… – с неожиданной горечью произнес священник и посмотрел куда-то в сторону, потом, словно уверяя самого себя, добавил: – Так устроено, что что бы мы ни делали, чем бы ни занимались, всегда, в тот или иной момент, у нас нет иного пути, как только быть «внутренне послушным» с тем, что мы делаем. Если мы не способны к этому, то лучше остановиться и искать другой путь. Так вы и сделали.

– Быть «внутренне послушным», – повторила эхом за ним Кася, – странное выражение.

– Это из «Упражнений» («Exercice») Игнатия Лойолы, основателя ордена иезуитов, – пояснил отец Антонио, по-прежнему глядя куда-то в сторону, и процитировал: – «Необходимо всегда следовать правилу: то, что мне кажется белым, я должен считать черным, если таково иерархическое определение предмета». Так что, как видите, от любого члена ордена и от самого себя он требовал не просто быть послушным исполнителем, но подавить в себе всякую способность к сопротивлению и свободному выбору. Это и есть изобретенное им «внутреннее послушание».

– То, что мне кажется белым, я должна считать черным, если таково «иерархическое определение предмета», – задумчиво произнесла Кася.

– На самом деле мы гораздо чаще предпочитаем считать белое черным не только потому, что нас кто-то заставляет это делать, просто нам так удобнее. А, может быть, иначе жить стало бы невозможно, – лицо священника напряглось, и он отвел глаза, словно боясь выдать какую-то особенно сокровенную мысль.

– Моя бабушка мне говорила, что в такие минуты очень важно научиться «думать сердцем». Именно так она и говорила: «Думай сердцем, моя дорогая, думай сердцем».

– Ваша бабушка была очень умной женщиной, и всегда следуйте ее совету: в самый трудный момент нужно уметь услышать голос собственной души! – твердо сказал отец Антонио и поднял на нее неожиданно просветлевший взгляд, – вот вы мне сказали это, а я вспомнил слова, которые прочитал когда-то давно: «Помни твою дорогу и не сворачивай с нее. Не забывай, встанет перед тобой выбор, не думай. Принимай первое, что подсказывает тебе Сердце. Если ты по-настоящему готов к испытанию, оно знает дорогу». Совсем как говорила ваша бабушка, не правда ли?

– Откуда это?

– Это неважно, главное, как сказано, – улыбнулся отец Антонио.

– Вы правы, – согласилась Кася и с чувством добавила: – Спасибо, вы мне очень помогли!

Она и на самом деле почувствовала странное и неожиданное облегчение, словно груз, тяготивший и мешавший жить, развеялся как дурной сон.

– Я рад, только теперь ваш черед мне помочь, – совершенно просто, как о чем-то само собой разумеющемся, произнес он.

– Вам помочь? – удивленно переспросила она, ответ отца Антонио был по меньшей мере неожиданным.

– Да, я нуждаюсь в вашей помощи, и я думаю, сама Мадонна привела вас в эту церковь. Услышав вашу историю, я понял, что вы именно тот человек, который мне нужен.

– Хорошо, я помогу, да только чем?

– Вы сказали, что на днях вернетесь, и мы поговорим еще раз?

Она молча кивнула.

– Тогда я хочу доверить вам одну вещь. Просто возьмите ее и не задавайте никаких вопросов. Единственное, я вас попрошу принести ее на нашу следующую встречу.

– Что это за вещь?

– Конверт с несколькими старинными бумагами. Это нечто вроде фамильной реликвии. Не бойтесь, он нетяжелый. С некоторых пор я опасаюсь хранить их здесь или в моей квартире. Видите ли, – он замялся, – за последнее время меня пытались несколько раз ограбить. И мне кажется, вам я могу довериться, тем более вы абсолютно вне всего этого…

Кася вышла из церкви с хорошо ей знакомым неприятным чувством, что она снова впуталась в какую-то историю. И исход, как и полагается, ей был совершенно не известен. Небольшой надежно заклееный конверт из коричневой оберточной бумаги лежал в ее сумке, и она дала себе слово ни при каких обстоятельствах его не открывать.

Через пару дней Кася вернулась к знакомой церкви. Зашла, в который раз удивившись атмосфере покоя, и терпеливо присела на скамью. Отец Антонио был занят разговором с высоким не очень похожим на итальянца человеком. Касю он даже не заметил, тем более беседа эта была не очень приятной. Во всяком случае, священник не улыбался и несколько раз раздраженно помотал головой. Но незнакомец уходить не собирался. Кася посмотрела на время, прошло уже больше получаса, а разговор продолжался. Поразмыслив, решила вернуться к вечерней мессе. Однако закрутилась в римском водовороте и к церкви вернулась только около десяти часов вечера. К ее удивлению, двери оказались открыты, хотя свет был уже выключен. Несколько лампадок горели перед ликом Мадонны и распятием. Кася заколебалась, но внутрь все-таки зашла. Церковь была пустынна. Кася прошла по центральному проходу к алтарю. Нащупала в кошельке мелочь и опустила в прорезь автомата. Тут же перед ликом Мадонны автоматически зажглось несколько электрических свечей. Кася не любила это нововведение, она предпочитала настоящие свечи, но выбора ей никто не предоставлял.

Как ни странно, но без отца Антонио церковь казалась совершенно другой. Что-то неуловимо изменилось в атмосфере. Словно благодати, которую она почти физически ощущала в свой прежний приход, стало гораздо меньше. В окружающем сумраке лик Мадонны был неожиданно строгим и скорбным, а глаза смотрели печально, словно ей все теперь было известно заранее, и надежда на чудо иссякла. Даже лица святых изменились – они смотрели тревожно и со странным укором.

Девушка развернулась и направилась было к выходу и только в этот момент заметила, что в церкви она была не одна. Неприятный холодок пробежал по спине. Прямо перед ней, глубоко наклонившись, сидел человек. Лица его в полумраке видно не было, но ей показалось, что это был мужчина. Он поднял голову и уставился на Касю. Внезапный страх парализовал ее, и она застыла на месте. Больше всего на свете ей хотелось убежать, но какое-то странное чувство удерживало на месте. Она словно ждала чего-то. Тем временем мужчина зашептал. Но тихие слова эти в церковной тишине прозвучали неожиданно отчетливо:

– Все ли грехи может простить Мадонна? Великодушна ли и милосердна ли она на самом деле?! И все ли можно простить… – последние слова заглушили рыдания.

Касе стало окончательно не по себе, она промычала нечто нечленораздельное, и ноги ее буквально вынесли из церкви. Опомнилась она только через пару перекрестков, когда заметила, что ее занесло в совершенно незнакомый квартал. Пришлось доставать план, и поиски дороги заглушили последние отголоски странной встречи. Кася отнесла свои впечатления к накопившейся за день усталости и поспешила в отель.

Вернувшись в гостиницу, первым делом прошла в закрывавшийся уже бар и успела попросить стакан белого игристого вина, которое ей так понравилось накануне. Со стаканом в руке проследовала в бывший монастырский сад и, расположившись в плетеном кресле под невысоким раскидистым деревом, задумалась. Но как ни старалась думать о чем-нибудь приятном, неприятное ощущение тревоги никак не желало покидать ее. «А все-таки странный он человек, этот отец Антонио, с одной стороны, слушать он умеет так, словно это ему дано свыше, слушать и понимать. А с другой стороны, в момент, когда говорил о внутреннем послушании, глаза были словно у затравленного оленя!» Неожиданно прямо перед ней откуда ни возьмись появилась похожая на чайку коричневая птица с перепончатыми лапами. Сделав круг на Касей, птица уселась на песчаную дорожку и, презрительно окинув девушку взглядом круглых глаз, пронзительно гаркнула. Кася рассмеялась от неожиданности. «Нет в мире совершенства! – подумала она. – Звездная ночь, чудесный, наполненный дурманящим запахом цветов сад и вместо нежного щебетания птиц и заливистых трелей соловья это каркающее чучело». Птица тем временем, с хозяйским видом переваливаясь, направилась к небольшому фонтану. Утолив жажду и еще раз пронзительно гаркнув, неизвестная представительница пернатых поднялась в воздух и исчезла. Мысли Каси сами собой переключились на впечатления сегодняшнего дня и, полностью забыв о своих недавних тревогах, она поднялась в свой номер.

Утром за завтраком слушала краем уха последние новости. Похоже, случилось нечто важное. Она видела людей, со слезами на глазах рассказывающих о происшедшем. Неужели теракт! Прислушалась повнимательнее. Похоже, случилось некое страшное зверское убийство. Показывали толпу и здание, показавшееся ей до странности знакомым. Кася придвинулась поближе к стойке, она с трудом разбирала эмоциональную речь журналистки. По всей видимости, жертвой неизвестного маньяка был какой-то представитель церкви. Камера выхватила на миг из толпы лицо, которое ей почему-то запомнилось. На лице невысокого полноватого мужчины лет шестидесяти было написано такое отчаяние, что она почти физически почувствовала его боль. И только в самом конце наконец показали портрет. Пол поплыл под ногами Каси. Она изо всех сил вцепилась в край стойки, чтобы не упасть. Голова кружилась, и только обрывки фраз доносились до ее сознания. Взгляд ее был прикован к портрету зверски убитого священника. С экрана с такой запомнившейся улыбкой смотрел отец Антонио, настоятель церкви Санта-Мария-деи-Монти…

Глава 2

Было бы сердце, а печали найдутся…

Комиссар Витторио Баттисти задумчиво перебирал бумаги, разложенные на его небольшом письменном столе. Он уже давно перешагнул тот возрастной порог, когда новое расследование могло занять все его помыслы, даже такое впечатляющее, как убийство священника. Тем более настоятеля церкви Санта-Мария-деи-Монти он не знал и к числу его прихожан не относился. Конечно, как и все ему подобные, он нуждался в сильных эмоциях, в притоке адреналина, иначе никогда бы не выбрал работу сыщика. Но вся проблема была в том, что он уже давным-давно перестал испытывать тот восторг охоты, который когда-то подстегнул его карьеру. Сейчас все было иначе. Иногда сам себе он казался погрязшим в бумажном потоке бюрократом, да и исход игры был отчасти предсказанным. Он давным-давно избавился от иллюзий, что его работа – это прежде всего поиск истины и его действия полностью свободны и независимы. И он научился мириться с этим как с одной из сказок этого мира и даже называл этот процесс мудростью. Поэтому его нисколько не удивило, когда сам Vice Questori Алессандро Катроне позвонил ему напрямую и без всяких обиняков сказал:

– Мы надеемся на вашу сдержанность и скрытность, комиссар. Сами понимаете взрывоопасность такой аферы и насколько затронуты в ней интересы достаточно влиятельных людей.

Хорошо знакомое чувство раздражения охватило комиссара. Вся эта игра с намеками на всем известные обстоятельства и так далее и тому подобное ему уже изрядно надоела, и в который раз он подумал об отставке.

– Вы хотите сказать, что далеко не святые отцы Святого Престола оказывают давление на правительство в общем и на вас в частности? – невинным голосом поинтересовался он.

– Вы меня поняли, – сухо ответил Катроне, – и вы должны встретиться с одним из представителей Ватикана, братом Паоло Сарагоса, и оказать ему всяческое содействие.

– На данный момент у меня нет времени встречаться с кем-либо из курии.

– Я надеялся на ваше понимание, комиссар, и мне не хотелось бы оказывать дополнительное давление. Кроме того, вы должны понять, что Ватикан ни в коем случае не желает мешать вашему расследованию. Совершенно наоборот, они как раз-то хотят помочь. Я думаю, что их информация может оказаться для вас очень важной и полезной! Они отправляют нам брата Паоло Сарагоса, он принадлежит к ордену доминиканцев, и он хорошо знал отца Антонио и даже разговаривал с ним незадолго до его смерти.

Баттисти хмыкнул и после недолгого размышления ответил:

– Хорошо, я согласен встретиться с братом Паоло. Но сразу же предупредите их, что при первой же попытке давления или шантажа я откажусь от дела, и тогда выпутывайтесь сами.

Уже через сорок минут в его кабинет постучался мужчина в темном костюме. На вид ему было хорошо за пятьдесят – серые глаза под набухшими веками, коротко подстриженные седые волосы.

– Брат Паоло Сарагоса, – представился он.

– Комиссар Баттисти. Устраивайтесь. Думаю, вы хотите сразу перейти к делу?

– Вы правы, – ответил Сарагоса и устроился в кресле напротив комиссара.

– Мне сказали, что вы хорошо знали отца Антонио? – не откладывая дела в долгий ящик, спросил комиссар монаха.

– Хорошо – в данном случае не совсем точно, – ровным голосом произнес брат Паоло, – я был знаком с ним, но близкими друзьями мы никогда не были.

От ясного и холодного, как сталь, голоса доминиканца Баттисти пробрала дрожь. Словно тень Святой инквизиции осталась в его памяти где-то на генетическом уровне, и на него повеяло вечным холодом.

– Были ли у него недоброжелатели?

– Полагаю, были, как и у всех нас, – пожал плечами Сарагоса, – хотя в случае отца Антонио, думаю, недоброжелателей у него было немного. Он никогда не гнался ни за славой, ни за удовольствиями, всегда довольствовался малым.

– Каким был круг его интересов? – задал следующий вопрос Баттисти.

– Трудно сказать, я уже вам сообщил, что близки с ним мы не были. Я знаю, что он был совершенно равнодушен к политике, не искал никаких особых должностей, любил историю и много времени проводил в архивах и музеях. Даже издал небольшую книгу об истории нескольких церквей Рима и Флоренции. Возможно, в его окружении вы найдете людей, которые лучше меня знают его интересы.

– Мне сказали, что вы виделись незадолго до его смерти?

– Да, если быть точным, неделю назад.

– Кто попросил о встрече: вы или он?

– Он.

– Почему он хотел встретиться с вами?

– Он желал побольше узнать об одном старинном манускрипте.

– Что это за манускрипт?

– Название его вам ничего не скажет, неоплатонический текст «Путь к свету», относящийся к началу нашей эры.

– Вы специалист по редким манускриптам?

– Нет, – односложно ответил монах.

– Тогда почему он обратился именно к вам?

– Эта книга относится к еретическим, а наш орден считается одним из главных специалистов по ересям, что в принципе одно и то же.

– И его могли убить из-за этой книги?

– Не думаю, он просто справлялся о том, мог ли существовать такой текст и что нам о нем известно, – ответил брат Паоло.

– Просто чудесно, – проворчал комиссар, – задача со всеми неизвестными: отец Антонио ищет какую-то книгу, справляется у вас о возможности ее существования, и его убивают. Может, ваша организация и отправила собрата «ad patres» (к праотцам) за интерес к особенно нехорошей книге? – с невинным видом поинтересовался у монаха комиссар.

– С момента нашего основания в тринадцатом веке мы постоянно вынуждены бороться с дьявольским соблазном ложного знания и ложных идей. Но в нашей борьбе мы не прибегаем к насилию, – тем же ровным голосом продолжил монах.

– Если не считать Святой инквизиции, да и потом, я бы не сказал, что вы очень преуспели в вашей борьбе, брат Паоло! – не преминул поддеть монаха Баттисти. – Католиков становится все меньше, а сект и ересей все больше.

– Так устроен мир и человек, – спокойно парировал Сарагоса. Даже если его и задела издевка полицейского, своего раздражения он не показал.

Комиссар тогда отдал должное выдержке брата Паоло, признав противника равным себе. Как ни странно, именно с этого момента он дал себя уговорить. Брат Паоло получил право не только быть в курсе всего, но еще и присутствовать при опросе свидетелей.

Они уже опросили пятерых свидетелей, когда помощник Баттисти ввел в комнату высокую темноволосую девушку лет двадцати пяти. Звали ее Кассия Кузнецова, и она была из России. Познакомилась с отцом Антонио два дня назад, когда случайно забрела в церковь. Самым интересным в ее рассказе были два факта. Первый: в день убийства она видела отца Антонио беседующим с высоким мужчиной и, по ее впечатлениям, разговор этот к числу приятных не относился. Второй: вернулась в церковь около десяти часов вечера, отца Антонио не застала, но видела в темноте плачущего мужчину.

– Почему вы решили, что это мужчина? – несколько уставшим голосом спросил комиссар.

– Я не могу сказать, что уверена на сто процентов, но мне так показалось. Да и голос походил больше на мужской.

– Вы можете его узнать?

– Мужчину?

– Нет, голос?

– Не думаю, – неуверенно произнесла она, – он говорил шепотом. Я еле расслышала слова.

– Ну а дневного собеседника отца Антонио вы можете описать?

– Я его видела со спины, и на какое-то мгновение он повернулся в профиль, – неуверенно произнесла Кася, – высокий, выше метра восьмидесяти, слегка сутулится, хотя выглядит достаточно спортивно. Волосы каштановые с проседью, короткая стрижка. Мне показалось, что это или немец, или скандинав. Конечно, я могу ошибаться, но это то, что я подумала. Он мне показался не похожим на итальянца, и все.

Кася сидела напротив комиссара, руководившего допросом, безуспешно пытаясь сконцентрироваться и как можно более связно излагать историю. Она была не уверена, что сделала правильный выбор, явившись сюда. Сначала, до трех часов дня, она просто безвылазно просидела в номере, разглядывая одной ей видимую точку на потолке. Потом наконец неимоверным усилием воли заставила себя одеться, причесаться и покинуть свое убежище. В отеле было по обыкновению пустынно. Зашла в бар и устроилась за стойкой. По новостному каналу вновь передавали подробности убийства отца Антонио. На этот раз мужественно выслушала все до конца. Журналисты не жалели ни времени, ни красок, расписывая детали происшествия. Тело Антонио со следами пыток и многочисленных ножевых ранений нашли в небольшой комнате в правом крыле церкви, в которой настоятель обычно принимал посетителей и хранил некоторые личные вещи.

На экране то и дело мелькал номер прямого телефона, по которому любой свидетель мог позвонить и оставить известные ему сведения. Кася заколебалась. О чем она могла рассказать? О своем разговоре с отцом Антонио? О конверте? Или о странном незнакомце, которого она застала в церкви? Имел ли он какое-то отношение к убийству или нет? Сомневалась она не зря. Если ее свидетельство сочтут заслуживающим внимания, то могут запросто не выпустить из Италии, а то и из Рима. Что делать? Но мало-мальски приличное решение не приходило в голову. Конечно, она могла просто уехать, но какое-то смутное ощущение невыполненного долга не давало покоя. Сможет ли она жить с сознанием того, что ее сведения могут позволить обвинить убийцу или оправдать невиновного. Поколебавшись минут десять, она приняла решение.

Теперь она сидела напротив полицейского, и одна-единственная мысль занимала ее: что делать с конвертом? Стоит или не стоит передавать его в руки итальянской полиции? Честно сказать, ей очень хотелось бы это сделать. Отдать сверток – и гора с плеч долой. Но какое-то странное и непонятно откуда появившееся чувство ответственности мешало. Она попыталась было справиться с совершенно лишними терзаниями совести: в конце концов кем для нее являлся отец Антонио? Случайно встреченным священником, и точка. Но как раз эта самая точка никак ставиться не желала, и Кася в очередной раз с досадой почувствовала, что так просто ей из этой истории не выпутаться.

В этот момент ее глаза встретили ледяной и абсолютно прозрачный взгляд мужчины, сидевшего несколько в стороне от Баттисти и внимательно слушающего ее рассказ. Он назвался монахом ордена Святого Доминика, братом Паоло Сарагоса и сказал, что представляет в этом деле интересы Ватикана. И если комиссар ей показался вполне симпатичным и заслуживающим доверия, то от одного взгляда ледяных глаз доминиканца Касе стало не по себе. Чем дальше продолжался допрос, тем больше ей хотелось одного: спрятаться куда угодно, хоть под стол. И в один момент она абсолютно точно поняла, что ни в руки полицейского, ни в руки монаха конверт она не отдаст. В мозгу вертелась одна и та же мысль: надо смываться, скрываться, исчезнуть, раствориться, что угодно, только бы не видеть этих глаз. И внутренний голос, который ошибался редко, советовал одно: прикинуться веником и, не мешкая, выметаться отсюда куда подальше.

Наконец Баттисти решил, что большего от этой свидетельницы узнать ему не удастся, а времени на пустые разговоры у него не было.

– Спасибо, синьора Кузнецова, за ваш рассказ. Распишитесь под вашими показаниями и оставьте ваши координаты моему помощнику.

Касе не надо было повторять два раза. Она с явным облегчением поднялась и, попрощавшись, вышла из кабинета.

– Девушка знает гораздо больше, чем говорит, – задумчиво пробормотал монах, когда за Касей захлопнулась входная дверь.

– Девушка – случайный свидетель, пришла по своей воле и рассказала все, что знала. В Рим прилетела несколько дней назад из Москвы, отца Антонио раньше не знала и видела всего лишь один раз в жизни, и, по-вашему, она что-то скрывает? Вы что, думаете, она видела убийцу? А может, сама убила? – раздраженно парировал Баттисти.

– Нет, этого я не утверждал, я всего лишь указал на то, что часть информации она по неведомым нам причинам скрывает, – продолжал настаивать брат Паоло.

– После вашей многовековой борьбы с ересями вам повсюду заговоры мерещатся!

– Как хотите, комиссар, это вы ведете расследование, вам и решать, – ровным голосом произнес монах, однако слова эти прозвучали как предупреждение.

Баттисти уставился на доминиканца: если бы можно было испепелить взглядом, то от монаха осталась бы только легкая кучка пепла. Но брат Паоло даже не вздрогнул.

– Ладно, – сдался комиссар, – ваша взяла, на всякий случай я запрошу по Интерполу все сведения на эту барышню, но задерживать ее в Италии я не имею права.

– А я вас и не прошу задерживать ее в Италии, просто не терять из виду.

«Опять этот монах добился своего!» – подумал комиссар с досадой, но виду не подал. Вслух же произнес другое:

– Мы ее из вида не потеряем, не беспокойтесь. Только кажется мне, что не одной девушке в этой истории есть, что скрывать. Поправьте меня, если я ошибаюсь, да только вы мне тоже не рассказали всей правды…

* * *

Кася вернулась в отель. Но долгожданное чувство облегчения не приходило. С уходом отца Антонио груз с ее души снять было некому. Она вспоминала, с какой легкостью покинула в первый раз церковь Санта-Мария-деи-Монти. Тогда у нее было счастливое ощущение того, что наконец-то она нашла человека, с которым может разделить свою ношу. Теперь она снова осталась одна. Рассказать матери о том, что произошло, духу у нее не хватало. Потому что получалось, что Екатерина Великая в очередной раз окажется права. С чего все началось? Она задумалась. Конечно, работа с Шаровым стала для нее отличным развлечением. Отыскивание пропавших раритетов было по-настоящему увлекательным. Она себе казалась настоящим «искателем сокровищ».

Все начиналось совершенно замечательно, а закончилось… хуже не придумаешь. Очередным предметом ее поисков был неизвестный портрет Бакста. Она долго и упорно искала его следы и наконец нашла их в Санкт-Петербурге. Его сегодняшнюю владелицу звали Вера Осиповна Александрова, и жила она на Васильевском острове. Вера Александрова была в прошлом примой Мариинского балета. Она жила одна, детей у нее не было, она рано овдовела. Кася позвонила Александровой и представилась фрилансером нескольких московских журналов. Рассказала, что собирает материалы о прошлом Мариинки для серии статей об ушедших звездах этого театра. Спросила бывшую приму, не может ли та уделить ей пару часов. Александрова с удовольствием согласилась. И уже на следующий же день Кася стояла перед дверью квартиры балерины. Открыла ей сама хозяйка. Несмотря на почтенный возраст, Александрова двигалась удивительно легко. Кася даже позавидовала великолепной осанке и казавшейся врожденной грации. После нескольких слов приветствия ее пригласили в зал. Все стены достаточно большой комнаты с лепным потолком были увешаны театральными афишами, портретами. Касе стоило огромного труда рассмотреть вожделенный портрет. Но она не ошиблась: он был именно здесь.

Александрова усадила мнимую корреспондентку за круглый обеденный стол, на котором уже были разложены альбомы с фотографиями и газетными вырезками. Касе стало неловко. Хозяйка квартиры искренне поверила в белиберду, которую она сочинила, и основательно подготовилась к их встрече. Стараясь не разочаровать Александрову, Кася достала блокнот, попросила разрешения включить диктофон и стала лихорадочно соображать, с чего бы она могла начать. Впрочем, перед приходом она просмотрела все доступные в Интернете материалы, и сами собой на ум стали приходить нужные вопросы. Александрова же настолько охотно включилась в их беседу, что Касе даже не пришлось особенно стараться, чтобы сыграть роль начинающего журналиста. Где-то через пару часов, когда она просмотрела добрую половину альбомов и выслушала несколько интересных историй, она наконец решилась обратиться к настоящей цели своего прихода.

– А это тоже подарок одного из ваших поклонников? – как бы невзначай спросила Кася, указав на заветную картину.

Реакция ее хозяйки оказалась мгновенной и совершенно неожиданной. Вера Осиповна заметно напряглась и с откровенной враждебностью вопросом на вопрос ответила:

– Значит, статья об истории Мариинки сводится всего-навсего к вот этой картинке?

Кася, встретившись глазами с прямым взглядом Александровой, решила, что играть в прятки не имеет никакого смысла. Она виновато улыбнулась и, в свою очередь, ответила вопросом на вопрос:

– Если бы я сказала об истинной причине моего прихода, согласились бы вы меня принять?

– Вы можете удивляться, но согласилась бы, – так же сухо ответила дама, – итак, продолжайте, я вас слушаю.

Кася заметно растерялась, разговор явно выходил из-под контроля и экс-прима Мариинки по правилам играть не желала. Вместо того чтобы удариться в воспоминания и рассказать, насколько дорог ей этот портрет и так далее и тому подобное, Александрова не говорила ни слова и не сводила с Каси внимательного взгляда.

– Ну раз вы не против, я хотела бы продолжить, – торопливо произнесла Кася, стараясь не обращать внимания на презрительное молчание хозяйки, – я пришла к вам по поручению фонда Уайтхэд, который представляет интересы одного крупного музея Ближнего Востока.

– Белая голова, черные мысли, – почти прошептала хозяйка и махнула рукой, – продолжайте…

Вера Осиповна, казалось, полностью отключилась, и Кася вещала в полную пустоту. Девушка самой себе начала напоминать ученицу, повторяющую зазубренный наизусть урок в пустой комнате. Она пыталась приводить свои самые убедительные доводы, показывая, насколько предложение ее хозяев интересно, что фонд обладает огромными финансовыми возможностями и готов к любым, в пределах разумного, конечно, расходам.

– Вы мне просто скажите откровенно, какую сумму ваши хозяева готовы заплатить? – наконец прервала ее словесные излияния Александрова.

Кася несколько оторопела от неожиданности, но подчинилась и написала на листке бумаги сумму. Хозяйка взглянула и совершенно просто спросила:

– Вы уверены, что для вашего фонда эта сумма покажется разумной.

Подобное поведение хозяйки заинтриговало Касю. Она ни разу не встречала ничего похожего. Та, казалось, больше пеклась об интересах фонда, нежели о собственных интересах, и совершенно не собиралась торговаться. Кася привыкла к обратному. Обычно владельцы набивали цену. Кто говорил, что прекрасно разбирается, сколько подобное произведение может стоить. Другие нажимали на сентиментальную ценность, когда рука не поднималась продать дорогую память об отце, дедушке или троюродной тете за четыреста тысяч рублей, а поднималась только за восемьсот. Были и такие, кто категорически отказывался продавать, но никогда и никто не интересовался у нее, не разорит ли покупка принадлежащего им раритета неизвестный фонд.

Александрова заметила удивление ее гостьи и рассмеялась сухим, неприятным смехом:

– Вас это удивляет, не правда ли?

Кася вместо ответа только кивнула.

– Понимаю, только удивляться тут нечему. Я, конечно, дорожу подарком Льва, но не настолько, чтобы расстаться из-за него с жизнью!

Кася непонимающе уставилась на собеседницу.

– Как вы думаете, милая девушка, что происходит с теми, кто не желает расставаться с картинками, которые вы находите для музея очередного нефтяного набоба?

– Я ищу другую картинку, как вы говорите, – пожала плечами Кася.

– То есть вы уходите, и дело с концом? – саркастически поинтересовалась Александрова.

– Да, – просто ответила девушка.

– Вы уходите, и дело с концом, – повторила Вера Осиповна, и на этот раз ее голос предательски задрожал, – но уверены ли вы в том, что это настоящий конец?

Неприятный холодок пробежал по спине девушки, и ей внезапно стало не по себе:

– Что вы хотите этим сказать?

– Хотите расскажу вам одну историю? – спросила старая женщина и, не дожидаясь Касиного согласия, продолжила: – У меня была одна очень близкая подруга, моя гримерша Мария Федоровна Дробышева. Очень светлый и просто очень добрый человек. Поэтому все в театре называли ее ласково Манюней. Даже самые наипервейшие стервы, и те никогда Манюню не трогали. Да и за что ее было трогать: в ее жизни был только театр, несколько близких друзей, подруг, любимые кошки и еще память о родителях. Она была, как это принято было тогда говорить, «из бывших». Ее родители, потомственные дворяне, предпочли на свой страх и риск остаться после революции в России. Отец работал сначала в каком-то наркомате, потом преподавал, мама учительствовала. От прошлого осталась комната в коммуналке, бывшая когда-то спальней сестры отца Манюни в огромной дореволюционной квартире адвоката Василия Дробышева, деда Манюни, удивительно красивая китайская ширма и несколько картин на стенах. Правда, Манюня всегда утверждала, что это всего лишь копии, ну а мы вопросов не задавали. Только недавно, три месяца назад, она неожиданно пришла ко мне посоветоваться… – голос Веры Осиповны оборвался, и было видно, что только огромным усилием воли она сдерживает слезы.

Кася слушала внимательно, так и не понимая, почему Александрова рассказывает эту историю. Вера Осиповна заметила выражение вежливой скуки на ее лице.

– Вы спрашиваете себя, почему эта старуха рассказывает про какую-то там Манюню и какое это имеет отношение к вам? – резко спросила она.

– Вы не ошиблись, – призналась Кася.

– Только отношение все это имеет к вам самое непосредственное! – взорвалась бывшая прима и, с трудом взяв себя в руки, продолжила слегка надорванным голосом: – В тот день Манюня призналась мне, что картины, к которым мы все привыкли, на самом деле подлинники известных мастеров. Две большие принадлежали перу Ильи Репина и Константина Коровина, с которыми ее дед был дружен, автором акварельного «Портрета неизвестной» на самом деле был Александр Бенуа. И вот теперь она решила подарить все это Художественному музею. Совершенно не знаю почему, но я попыталась отговорить ее. Предлагала отложить решение, не встречаться с хранителями, подумать о наследниках. Но Манюня была непреклонна. Тем более из близких у нее остался только племянник, который почти не поддерживал с ней никаких отношений. И она искренне опасалась, что ее единственный родственник просто продаст картины, и тревожилась за судьбу родительской коллекции. Я ее так и не уговорила. Манюня отправилась за советом к нотариусу. Но не успела она составить дарственную, как на нее вышел представитель какого-то фонда или иностранной галереи, Манюня так точно и не поняла, и предложил купить картины. Манюня отказалась, сказав, что в деньгах она не нуждается. Для нее важнее было увидеть имя своих родителей на дарственных табличках рядом с картинами. Представитель звонил еще несколько раз, приходил, даже подключил к делу племянника, который ради такого случая попытался восстановить отношения с тетей, но она не соглашалась. А потом с Манюней произошел несчастный случай: она попала под машину. Того, кто сидел за рулем, так и не нашли, дело закрыли. А после похорон племянник продал все картины за очень приличную сумму этому самому фонду.

Кася замерла, один вопрос вертелся на губах, наконец она решилась:

– Вы полагаете, что смерть вашей подруги не была несчастным случаем?

– Нет, – просто ответила Александрова, – нет, я не верю в совпадения. Конечно, вы можете сказать, что достаточно было украсть картины. Но, насколько я понимаю, никакая галерея и никакой уважающий себя аукцион не выставит на продажу краденое. Основным условием было законное приобретение картин. Поэтому смерть Манюни оказалась очень и очень кстати…

Две женщины сидели друг напротив друга и молчали. Вера Осиповна смотрела невидящим взглядом в окно, глаза ее на этот раз были сухими, лицо застыло маской. Кася уставилась в пол, словно боялась поднять глаза и встретить презрительный взгляд ее собеседницы.

– Поэтому я вас и спрашиваю, покажется ли сумма, которую вы мне только что предложили, вашим хозяевам приемлемой, и не будет ли она стоить мне жизни? – снова разорвала молчание Александрова.

– Я была уполномочена предложить вам именно столько.

– Хорошо, на этом мы и остановимся. Как будет происходить продажа?

Кася коротко объяснила, желая только одного: уйти. Выйдя от Александровой, она первым делом набрала полные легкие воздуха. В определенный момент ей показалось, что она задыхается. Быстрым шагом вышла на набережную и в течение почти пятнадцати минут тупо смотрела на легкие волны, пробегающие по маслянисто-черной поверхности реки. Только почувствовав, что окончательно пришла в себя, вернулась в гостиницу, позвонила Шарову и передала согласие клиентки.

С Алексом она решилась поговорить гораздо позже, почти через две недели после встречи с экс-примой Мариинского театра. К ее удивлению, Алекс отреагировал на рассказ Каси вполне спокойно и только пожал плечами:

– Слушай, ну а какая тебе, собственно, разница? Мы к этой самой Манюне никакого отношения не имеем. Инвестиционные фонды, вкладывающие капиталы в произведения искусства, бывают разными, и методы их отличаются. Потом ты должна понять, что это просто одна из форм капитала, а деньги, как известно, не пахнут. Ты же не будешь задавать вопрос банкиру, чувствует ли он ответственность за клиента, который пустил себе пулю в лоб, или менеджеру, не переживает ли он, что уволенный им работник стал бездомным бродягой. Этот мир просто так устроен. Да и в конце концов тебе ведь самой никого убивать не предлагают.

– То есть тебе все равно, что в результате твоей деятельности кто-то может пострадать? – констатировала Кася.

– Что за винегрет у тебя в голове? Ты, может, начнешь, как буддийские монахи, метелочкой перед собой мести, чтобы, не дай бог, не раздавить какую-нибудь букашку?

– Не преувеличивай, речь идет не о какой-нибудь букашке, а о вполне конкретных людях, которым наше вмешательство вполне может стоить жизни! – взорвалась было Кася и тут же остановилась. Просто она почувствовала, что все ее слова имеют такой коэффициент полезного действия, как и война с ветряными мельницами. «Совесть Шарова не покупается за деньги, а только за очень крупные суммы», – горько усмехнулась она про себя. Впрочем, он не слишком отличался от большинства земных и вполне нормальных людей, которые любят говорить, что у них есть голова на плечах, что они знают, о чем говорят, и твердо стоят на своем клочке земли. Поэтому дальнейший разговор не имел никакого смысла.

В этот же день, вернувшись домой, Кася подняла все свои записи. Из самых недавних дел она выбрала троих владельцев, которые отказались от предложенного вознаграждения. Первым был майор в отставке Зинкевич Владимир Иванович. Ему от дедушки достались несколько старинных икон, две из которых принадлежали перу неизвестного художника школы Максима Грека. Майор никак не желал расставаться с иконами и ни о каких предложениях и слышать не хотел. Дрожащей от волнения рукой Кася набрала номер майора и с огромным облегчением услышала хорошо запомнившийся ей суховатый голос:

– Я вас слушаю.

Кася торопливо повесила трубку. Она совершенно не представляла себе, о чем говорить с бывшим военным. Второй в ее списке была Чегодаева Марина Степановна, главный бухгалтер какого-то строительного треста, мама которой купила в свое время по сравнительно недорогой цене несколько картин Зинаиды Серебряковой и несколько набросков Кустодиева. Марину Степановну не устроила цена, предложенная Касиными заказчиками, и она ожидала другого, более выгодного покупателя. Трубку сняла дочь Чегодаевой, Вика. На просьбу Каси поговорить с ее матерью Вика заявила, что та в командировке и приедет только через неделю. Но если ее, Касю, интересуют картины, то три из них уже проданы, а с остальными они расставаться пока не собираются. На этот раз Кася повесила трубку с явным облегчением и с совершенно легким сердцем набрала третий номер: Натальи Витальевны Муромской, известного в прошлом архитектора.

На звонок никто не ответил, скорее всего, хозяйки квартиры не было дома. Кася перезвонила Муромской через день: телефон молчал. Недолго думая, она собралась и отправилась по знакомому адресу. На звонок домофона никто не отвечал, попыталась позвонить соседке, но день был рабочим, и в соседской квартире, по всей видимости, никого тоже не было. Кася слонялась около подъезда уже минут пять, когда наконец к подъездной двери подошла пожилая женщина с двумя продуктовыми сумками.

– Скажите, пожалуйста, вы незнакомы с Натальей Витальевной Муромской, она живет в вашем подъезде на пятом этаже, – обратилась к пожилой женщине Кася.

Женщина остановилась, поставила сумки на скамейку, окинула Касю внимательным взглядом и, слегка задыхаясь, уточнила:

– Жила в нашем подъезде…

– Она переехала? – с надеждой в голосе переспросила Кася.

– Переехала, – спокойно подтвердила женщина, – все туда переедем… Месяц как похоронили…

У Каси подкосились ноги, и она плюхнулась на скамейку рядом с продуктовыми сумками незнакомой женщины. Та, внимательно рассматривая побелевшее лицо девушки, спросила:

– А вы кто Наташе будете? Родственница или из института?

– Из института, только я уже там не работаю, – спохватившись, соврала Кася, сообразив, что коллеги Муромской по институту должны были быть в курсе смерти последней.

– А-а, – протянула ее собеседница понимающе, – в газетах даже про Наташу писали. Машина ее сбила. Шоферюгу, сволочь, как и водится, не нашли, а Наташи нету.

Женщина вздохнула, подхватила свои сумки и, уже больше не обращая никакого внимания на Касю, зашла в подъезд. Девушка осталась сидеть на скамейке, безуспешно стараясь справиться с головокружением и подступающей к горлу тошнотой. Ее все-таки вырвало, но легче не стало. Не помнила, как добралась до дома, и, только захлопнув за собой входную дверь, разрыдалась. И в тот же вечер решила, что должна уехать, иначе не выживет. А на следующий день пришло письмо от Джулии.

Кася подошла к двери своего номера, вставила пластиковую карту, заменявшую ключ. Но знакомого щелчка не было. «Размагнитилась, что ли?» – подумала она и подергала за ручку. К ее удивлению, дверь бесшумно отворилась. Для горничной уже поздновато, подумала она, но в номер все-таки вошла. Настороже, в любой момент готовая пуститься наутек, включила свет. Комната была пуста. Так же осторожно отодвинула дверцы встроенного шкафа, заглянула в ванную, под кровать, раздвинула шторы, выглянула во двор. «Видимо, горничная плохо захлопнула дверь», – подумала она. Но вещи решила все-таки проверить. Фотоаппарат, камера, компьютер были на месте, чемодан тоже. Выдвинула ящики комода и только в этот момент заметила, что порядок в стопке ее одежды был нарушен. У в целом несуеверной Каси было все-таки несколько пунктиков, которым она никогда не изменяла. Одним из них являлась привычка складывать одежду таким образом, чтобы цвета располагались в том же порядке, что и цвета радуги. С чем это было связано? На этот вопрос ответа у нее не было. Может быть, потому, что радуга приносила удачу? Так или иначе, но, заметив фиолетовый джемпер, нагло затесавшийся между зеленой и голубой футболками, Кася нахмурилась. Вывод был один, и он ей совершенно не нравился: ее номер тщательно и очень аккуратно обыскали…

Глава 3

О дороге, которая никуда не ведет (но уводит дальше других)

Наутро следующего дня, предупредив тетю Джулии, что вернется через пару дней, Кася покинула Рим. Еще перед отъездом в Италию она пообещала Алеше, что навестит его во Флоренции. Ее друг детства год назад выиграл грант Флорентийского университета. Она помнила, как ликовал тогда Алеша. Для него, начинающего светила исторической науки, такой случай был настоящим счастьем. Сама возможность получить доступ к архивам Флоренции, Ватикана, путешествовать и в конце концов издать книгу, о которой он так долго мечтал. Поэтому уехать, не навестив Алешу, она не могла. Хотя, может быть, в ее ситуации так было даже лучше. Встреча с Алешей могла ей помочь отвлечься от всего, что с ней произошло за последние три дня.

Она не ошиблась, уже через день пребывания во Флоренции небо над ее головой просветлело, и ситуация стала казаться не настолько беспросветной. Хотя Алеша явно был обеспокоен состоянием своей давней подруги:

– С тобой все в порядке? – Друг встревоженно рассматривал ее.

– Да, – пожала она плечами.

– Ты уверена?

– Уверена, – начала слегка раздражаться Кася, – а почему ты об этом спрашиваешь?

– Мы уже сидим здесь полчаса, и до сих пор я не смог добиться от тебя ни одного вразумительного ответа! Ты словно зомби: «да», «нет», «спасибо», «пожалуйста»!

Кася, помолчав с секунду, ответила:

– Извини, просто устала.

– Хорошо, приму это объяснение за отсутствием лучшего, – неохотно согласился Алеша с ее версией собственного странного поведения, – расскажешь, когда захочешь… Но на этот раз хотя бы выслушай меня внимательно, потому что именно сейчас мне необходима твоя помощь.

Она только кивнула удивленно.

– Но не соглашайся, не подумав, – попросил он.

– Не соглашусь, – пообещала она, – рассказывай.

– Проблема в том, что мне нужно срочно прояснить один вопрос…

– И этот вопрос касается? – подбодрила его Кася.

– Отношений Медичи и России. Вернее, Лоренцо Медичи и Софьи Палеолог.

– Они знали друг друга? – слегка удивилась Кася. Конечно, имя Софьи Палеолог ей было известно. В конце концов именно женитьба Ивана Третьего на наследнице последних византийских императоров дала повод Москве называть себя Третьим Римом. Но всю эту историю она представляла себе более чем смутно.

– Одно из редких описаний внешности Софьи дошло до нас благодаря личному поэту Лоренцо Великолепного, Луиджи Пульчи. Тот вместе с женой Лоренцо, Клариче Орсини, присутствовал на заочном бракосочетании Ивана Третьего и Софьи Палеолог. Если жена Лоренцо знала Софью, то и Лоренцо знал наследницу Палеологов, тем более что она выросла в Ватикане, при дворе Папы Римского.

– Бракосочетание было заочным? – удивилась Кася.

– Ну а каким оно могло еще быть? Не мог же Иван Третий отправиться в Италию за новой женой самолично. В то время подобный риск был не оправдан. Брак с Софьей овдовевшему Ивану предложил Папа Павел Второй, – терпеливо объяснял Алеша, – почему? С одной стороны, надеялся на усиление католического влияния в России и, почему бы и нет, сближения двух церквей. А с другой – надеялся привлечь становившееся все более мощным Российское государство к Крестовому походу за освобождение Константинополя от турков.

– Насколько я знаю, Константинополь от турков никто не освободил, – хмыкнула Кася.

– Папа попал впросак по всем параметрам! – улыбнулся Алеша. – Иван Третий жениться женился, но помимо турков у него и своих забот хватало, а у Софьи были свои планы, совершенно отличные от планов Святого Престола.

– Хорошо, в том, что Софья и Лоренцо знали друг друга, ты меня убедил, но почему тебя это интересует?

– Мой грант касается отношений Медичи и России. В университете об этом говорят как об абсолютно неисследованной области взаимоотношений Италии и России. Не могли Медичи, связанные родственными, финансовыми и т. д. интересами со всеми королевскими домами Европы, обойти своим вниманием набиравшую силу Московию. И в процессе моих разысканий в архивах Медичи я совершенно случайно напал на прошение некоей Фортунаты Альберони к Лоренцо Медичи. Все было бы совершенно обычно: бедная сирота, оставшаяся без родителей и средств к существованию, просит защиты у могущественного синьора и тому подобное. Но начнем с того, что Фортуната вовсе не ведет себя как бедная сирота. И во-вторых, меня заинтересовала причина исчезновения отца Фортунаты: Джироламо Альберони. Если верить письму, Джироламо отправился по приказанию Лоренцо в Московию, ко двору Ивана Третьего и Софьи Палеолог, и из своего путешествия не вернулся. С какой миссией он был направлен в Москву, в письме, естественно, не говорится, но, судя по всему, миссия была секретная и достаточно важная. Естественно, что я стал разыскивать сведения об этом самом Джироламо Альберони и об его миссии. Единственное, что я узнал, он был известным во Флоренции алхимиком и аптекарем по совместительству. Но почему человека такой далекой от авантюризма профессии отправили в Москву, об этом ни в одном официальном документе ни слова, ни полслова.

– Прошло больше пяти столетий, – напомнила ему Кася.

– Даже если прошло пять столетий, появление эмиссара Лоренцо Медичи не могло остаться незамеченным при Московском дворе. Где-то должно было быть упомянуто об его существовании. Откуда это полное молчание, если бы не письмо Фортунаты, то вообще никто об этом не узнал бы.

– Это имеет отношение к твоей работе?

– У меня появилась одна идея, – осторожно начал Алеша, – но она, как и любая гипотеза, требует тщательной проверки.

– Говори, не тяни!

– Письмо Фортунаты датировано пятнадцатым сентября тысяча четыреста девяностого года. Согласно ее письму, отец отправился в Московию в начале тысяча четыреста восемьдесят девятого года. То есть он появился в Москве в преддверии весьма трагических событий, которые во многом изменили ход российской истории.

– Что ты имеешь в виду? – заинтересовалась Кася, напряженно пытаясь вспомнить, что же такого особенного случилось в это время. Она помнила, что именно при Иване Третьем Москва поднялась и постепенно превратилась в самое мощное государство Восточной Европы, но в датах она была не сильна.

– Сначала о Софье или, точнее, Зое Палеолог, что ты о ней знаешь?

– Немного, – замешкалась она, – помню, что она была племянницей последнего византийского императора и бабкой Ивана Грозного. Потом именно с ней связана идея «Москвы – Третьего Рима».

– Идею «Москвы – Третьего Рима» впервые выдвинул митрополит Зосима в тысяча четыреста девяносто втором году, и она действительно была обоснована в том числе и женитьбой Ивана Третьего на византийской наследнице. Тогда же Великий князь заимствовал и византийского орла как государственный символ. Но роль Софьи во всем этом официальные историки усиленно обходят стороной. Хотя именно Софья сразу после приезда в Москву объявила себя единственной наследницей Византийской империи и постепенно сделала все, чтобы Московский двор по максимуму напоминал византийский. Именно она пригласила в Москву итальянских архитекторов и мастеров. Именно с нее начинается по-настоящему та каменная Москва, которую мы знаем.

– Странно, но об этом мало кто говорит, – задумчиво произнесла Кася, – получается, что она практически сделала то же для Москвы, что сделали Медичи для Флоренции.

– Ну во-первых, она – женщина. О роли женщин в истории России говорится очень мало. Фактически о них по-настоящему говорят, начиная с правления Елизаветы Петровны. Во-вторых, с самого начала ее нововведения и растущее влияние на Ивана Третьего пришлось по вкусу не всем. Против Софьи очень быстро сформировалась группировка во главе с приближенными Ивана Третьего, князем Патрикеевым и думным дьяком, человеком, одновременно игравшим роли министра иностранных и внутренних дел, Курицыным. И на стороне этой партии – ни много ни мало – законный наследник престола и любимый сын Ивана Третьего от первой жены Иван Молодой. Личность неординарная и по-своему выдающаяся. Достаточно вспомнить роль, которую он сыграл совсем молодым в столкновении с ордой и стоянии на Угре. Для него Софья – заклятый враг. И в определенный момент противники Софьи почти победили. Влияние великой княгини почти сведено на нет. Ее судьба, можно сказать, предрешена. Больной, сильно пьющий Иван Третий уже делает сына Тверским князем и собственным соправителем. В некоторых источниках отец и сын именуются «самодержцами Русской земли».

– Но, насколько я помню, после Ивана Третьего на престол взошел Василий Третий, и никакого Ивана Молодого я не помню, – вставила Кася, – что с ним случилось?

– Умер.

– Своей смертью? – уточнила Кася.

– Вот в этом-то и весь вопрос. По официальной версии, он заболевает подагрой и умирает.

– От подагры разве умирают?

– Да, есть особые острые формы болезни, но они были достаточно редки даже в то время…

– Но при чем тут Софья и Медичи?

– Узнав о болезни наследника, Софья выписала из Венеции лекаря – «мистро Леона». Но лечение не помогло, а только ускорило течение болезни. Седьмого марта тысяча четыреста девяностого года Иван Молодой умирает. Лекаря казнили, а по Москве сразу же поползли слухи об отравлении наследника. Спустя сто лет Андрей Курбский заговорит как о неоспоримом факте о том, что Софья отравила Ивана Молодого, и на этом основании будет оспаривать законное право Ивана Грозного на престол.

– Значит, именно это убийство так серьезно подмочило репутацию Софьи… А ты как думаешь? Она его отравила или нет?

– Не знаю, но задаю себе вопрос: случайно ли именно в этот период в Москве оказался тайный посланник Медичи и какую роль он сыграл в этой истории? Хотя, конечно, всегда есть риск, что это простое совпадение.

– Медичи и яды, – задумчиво произнесла Кася, – старая история.

– Ну не только Медичи, были и Борджиа, и многие другие семьи. Да и славу византийских отравителей мало кто мог затмить.

– Тогда получается, что Софья не нуждалась в Медичи, чтобы отравить кого-то, она же была византийкой, – возразила Кася.

– Византийкой, выросшей при дворе Папы Римского, оставшейся полной сиротой слишком рано, чтобы обучиться тонкому искусству отправления политических противников на тот свет, – с явной иронией поправил ее Алеша, – так что в помощи знающих людей она явно нуждалась и никак не могла надеяться на московских сторонников. Отравление было искусством тонким.

– То есть согласно твоей теории, благодаря Медичи Софья устранила опасного противника. Только зачем Лоренцо Медичи понадобилось помогать Зое Палеолог в какой-то там Московии, где-то на краю земли обетованной?

– Этого я не знаю, но мне кажется, что у Лоренцо тоже был определенный интерес, иначе он не стал бы помогать Софье.

– Вполне может быть, – пожала плечами Кася, – но стоит ли ставить это в центр твоего исследования?

– Стоит, – его черные глаза еще больше потемнели от волнения, – очень даже стоит. Для меня именно гибель Ивана Молодого – поворотный момент в истории России, и я хочу сделать это центральной темой моей книги!

– Ты уверен, что это сработает?!

– Да, если я соберу достаточно фактов и мои гипотезы подтвердятся. Кроме того, согласно договору, итальянский перевод у меня, можно сказать, в кармане. А за ним могут последовать и другие.

– Я была бы за тебя очень рада, – улыбнулась Кася.

– Но мне нужна твоя помощь, – глаза Алеши смотрели умоляюще.

– Моя помощь? – удивилась Кася. – Конечно же, я тебе помогу. Что я должна сделать?

– Нет, я не имею в виду обычную помощь, я хотел бы предложить тебе работать на меня, то есть не совсем на меня. В моем гранте выделена определенная сумма на помощь экспертов… Конечно, ей далеко до гонораров, к которым ты привыкла с… – замялся Алеша.

– С Шаровым, – закончила за него спокойно Кася, – гонорары в прошлом, как и сам Шаров!

Алеша с облегчением вздохнул:

– Тогда, может быть, подумаешь?

– Подумаю, – пообещала Кася. – Но что я должна найти?

– Ответ на твой же вопрос: с какой целью Лоренцо отправил Джироламо Альберони в Москву. И еще… – После недолгого колебания он продолжил: – Я хотел бы тебе представить одного из руководителей моего гранта. Зовут его доктор Фоскари, и он пригласил нас завтра к себе в загородный дом на юге Тосканы.

«Без меня меня женили», – с долей обреченности подумала Кася, но вслух ответила другое:

– Хорошо, договорились, поедем к твоему доктору…

* * *

Извилистая дорога неторопливо взбиралась на вершину холма. Было около восьми часов утра, и жара еще не успела накрыть все окружающее удушающим маревом. За окном машины проскальзывали оливковые рощи, виноградники, полускрытые пирамидальными кипарисами, и утопающие в зелени двух-трехэтажные дома с красными черепичными крышами. Алеша залихватски вел взятый напрокат «Фиат 500», Кася с удивлением поглядывала на своего друга. Алеше, которого в Москве невозможно было усадить за руль, езда по извилистым дорогам Тосканы доставляла явное удовольствие. Нет, Италия однозначно оказывала на ее друга детства чрезвычайно положительное влияние. Он загорел, возмужал и все меньше и меньше походил на «книжного жука-долгоносика», как когда-то его дразнили в детстве.

– Нам еще далеко?

– Около сорока минут. Устала?

– Нет, просто поинтересовалась.

– Наберись терпения, встреча, это я обещаю, тебя не разочарует.

– Это ты мне уже говорил, а вот только что особенного в этом самом докторе?

– Пусть для тебя это будет сюрпризом! Разбавлю твое нудное существование! – с некоторой фанфаронадой в голосе произнес Алеша.

Кася хотела было возразить, что ее существование за последнее время являлось каким угодно, но только не нудным. Но вовремя спохватилась. Алеше совершенно незачем было знать подробности ее времяпрепровождения. Через сорок минут смешная машинка удивительно легко взобралась на вершину холма, не снижая скорости, проехала по длинной, обрамленной тополями и платанами аллее и притормозила перед невысоким зданием из белого камня в форме буквы П.

– Ты подожди пока, я сейчас, – проговорил ее друг, выбираясь из машины, – объявлю о нашем приезде и вернусь за тобой.

Кася вышла из авто и огляделась. Дом доктора представлял собой странное смешение стилей и эпох. На первом этаже центральной части располагалась галерея с шестью изящными колоннами в типично тосканском стиле. Левое крыло явно нуждалось в реставрации и находилось в запустении, зато правое сияло новизной и удивляло неожиданными для этой местности огромными, во всю стену окнами.

– Неожиданное сочетание, не правда ли? – раздался над ее ухом приятный мужской баритон.

Кася резко обернулась. Высокий молодой брюнет в белых льняных брюках и в такой же белой рубашке стоял рядом и улыбался.

– Разрешите представиться, Андреа Боннеччи, племянник и по совместительству время от времени ассистент доктора Фоскари.

– Кассия Кузнецова, – начала было она и замялась, подыскивая подходящий термин, обозначающий род своей деятельности, – коллега Алексея Минковича.

– Рад вашему приезду, Кассия, идемте, я представлю вас моему дяде.

Кася послушно последовала за ним, не забывая по ходу дела рассматривать такой незаурядный дом. Они направились к правой, современной стороне дома. Андреа провел ее в просторный салон, обставленный на первый взгляд просто и безыскусно. Но это только на первый взгляд, в огромных белых диванах, витых этажерках и причудливой формы креслах Кася сразу же узнала творения наимоднейшего итальянского дизайнера, про которого только недавно взахлеб ей рассказывала Джулия. Наконец в сопровождении Алеши появился мужчина лет пятидесяти, который, судя по всему, и являлся доктором Фоскари. Его умное лицо можно было бы назвать привлекательным, если бы оно было менее подвижным. Выражения на нем сменялись с такой молниеносной скоростью, а взгляд слегка выпуклых черных глаз так быстро перебегал с одного предмета на другой, что Кася до конца встречи так и не могла с уверенностью ответить на самый простой вопрос: радует ли его их приезд или раздражает.

– Счастлив с вами познакомиться, – с некоторой церемонностью произнес доктор и пригласил их усаживаться, – итак, именно вы будете помогать Алексею в его работе?

Кася вопросительно посмотрела на своего друга, и тот поспешил вмешаться:

– Я только начал вводить Кассию в курс дела, и она еще не дала своего окончательного согласия.

– Хорошо, хорошо, я просто поспешил с выводами, – успокоительно произнес доктор.

– Вас тоже интересует эта история? – спросила Кася.

– Конечно, иначе руководимый мною фонд не стал бы вкладывать деньги в такой проект, – пожал плечами Фоскари.

Кася внутренне напряглась, но виду не подала. Про дополнительное спонсорство Алеша ей ничего не говорил.

– Я полагала, что это университетский грант?! – полувопросительно-полуутвердительно произнесла она. – Но мы еще не обсуждали всех подробностей.

– Тогда сейчас и обсудим, – произнес доктор и обратился к своему племяннику-ассистенту, – Андреа, ты приготовил материалы?

Тот кивнул:

– Все готово, за исключением копий писем Фортунаты Альберони, но Алексей обещал привезти их с собой.

– Досье с копиями в машине, я сейчас, – с этими словами Алеша быстро развернулся и отправился к автомобилю.

– Вижу в ваших глазах вопрос, почему именно письма Фортунаты и история ее отца заинтересовали наш фонд? Или я не прав? – тем временем обратился доктор Фоскари к Касе.

– Правы, – просто подтвердила она.

– Пройдемте в библиотеку, там и поговорим.

Они прошли в старинную часть дома, Фоскари распахнул створки высокой двери, и у Каси перехватило дыхание. Куда бы она ни обратила взгляд, везде в невероятно высоких шкафах покоились десятки, сотни тысяч книг. Такого богатства, да еще в частной библиотеке ей давным-давно не приходилось встречать. Как ни странно, но со старинными шкафами мирно уживались несколько компьютеров, целый набор лабораторного оборудования: электронный микроскоп, портативный рентгеновский аппарат и т. д.

– Гордость фонда Фоскари, – заговорил, горделиво обводя залу рукой, доктор. Чувствовалось, что Касино изумление доставило ему настоящее удовольствие.

– Ничего подобного раньше не видела, – удивленно произнесла она. Действительно, для частного собрания такая коллекция была уникальной.

– Эту библиотеку начал собирать еще мой прапрадед, – с улыбкой продолжил ее собеседник, – в нашей семье страсть к древним манускриптам и редким книгам передавалась из поколения в поколение. Кроме того, основу этой библиотеки составили некоторые книги из коллекции самих… – он выдержал многозначительную паузу, – Медичи…

– Медичи?!

– По преданию, начало нашего рода восходит именно к этой знаменитой семье.

– Вроде бы этот род угас где-то в восемнадцатом веке? – неуверенно произнесла Кася, пытаясь вспомнить недавно просмотренный документальный фильм.

– Да, вы не ошибаетесь, но это касалось только прямых ветвей, но остались побочные. А побочные отпрыски часто более выносливы, нежели законные. Чем-то же должна природа их наградить? – усмехнулся каким-то своим мыслям доктор Фоскари.

– А это тогда зачем, синьор? – Кася подошла к лабораторному оборудованию.

– Называйте меня просто Луиджи, мы можем попытаться стать друзьями, не так ли? – улыбнулся Фоскари. – Наш фонд является признанным экспертом в установлении подлинности древних рукописей и к нам часто обращаются библиотеки, архивы, частные лица, благотворительные организации. А на ощупь и с одной лупой справляться теперь как-то не принято.

Кася прекрасно знала о баснословных ценах на древние и не очень древние рукописи, подлинники, принадлежавшие перу известных писателей, автографы, оригиналы переписки знаменитых личностей и т. д. Только недавно при ее первом посещении совершенно неприметного с первого взгляда аукциона в Париже несколько страниц Флобера ушли с молотка за 200 тысяч евро. Что говорить о более интересных находках. Как ни странно, в библиотеке только что одолевавший Фоскари нервный тик прошел, черты его лица разгладились и стали симпатичными. Тем временем вернулся Алеша и разложил в хронологическом порядке копии писем Фортунаты Альберони. Фоскари внимательно просмотрел копии и протянул их Андреа.

– Что ты об этом думаешь? – произнес он несколько учительским тоном.

– Конечно, для меня лучше подлинники, но, судя по стилю письма, особенностям почерка и употребляемым выражениям, письма действительно относятся к пятнадцатому веку. Для большей уверенности я изучу оригиналы писем во флорентийском архиве. Но пока, я думаю, мы можем не сомневаться: Фортуната Альберони действительно существовала, и ее отец вполне мог быть отправлен Лоренцо Великолепным к Московскому двору.

– Я с тобой согласен. Замечательно, – радостно потер руки Фоскари, – ваше исследование, Алексей, может стать очень и очень увлекательным. И возможно, оно наконец заинтересует вашу подругу? – лукаво обратился он к Касе.

– Может быть, – неопределенно пожала плечами та, но рядом с углубившимися в чтение мужчинами не осталась, а прошла в другую сторону огромного зала.

Ей захотелось осмотреть угол, в котором располагалось научное оборудование. Она кинула взгляд на экраны компьютеров, только один из четырех был включен, и рядом с ним на столе в специальной, отделанной велюром нише лежал в полуразвернутом состоянии старинный том. Кася всмотрелась внимательно. Текст был на старофранцузском, скорее всего, на языке «ок». Она попыталась было прочитать, но смысл от нее ускользал.

– Сатана – князь мира сего, ибо создал он этот мир… – раздался над ее ухом голос, и она подпрыгнула от неожиданности.

Она так увлеклась, что не заметила подошедшего сзади Андреа.

– Вы меня напугали, – с укором сказала она.

– Я просто заметил, что вы пытаетесь понять текст, и решил помочь прочитать.

– Это окситанский язык?

– Да, конечно, язык прекрасных дам и трубадуров, но еще и язык самых ненавидимых еретиков европейского средневековья…

– Катаров?

– Да или альбигойцев, или богомилов. И перед вами один из крайне редких экземпляров Тайного Евангелия катаров, замечательно, не правда ли?

– Я никогда не читала ничего подобного, – призналась она, – а это что за манускрипт? – перешла она к другому столу.

– Что это за манускрипты, хотите сказать, – усмехнулся Андреа.

– Почему манускрипты? – удивилась Кася, видевшая перед собой один-единственный том.

– Потому что на одном и том же листе пергамента можно написать несколько разных текстов, стирая старый и надписывая новый. Только следы старого остаются, вот посмотрите… – с этими словами мужчина включил аппарат и под текстом на латыни показались буквы, похожие на греческие, перемежавшиеся непонятными символами. Кася с интересом наклонилась к экрану.

– Андреа, не мучай нашу гостью своими экпериментами! – прервал их опыт стремительно подошедший Фоскари. – Если его не остановить, синьора, он сейчас вам включит всю аппаратуру и до обеденного стола вы доберетесь только к вечеру.

Кася хотела было возразить, что ей это все очень и очень интересно. Однако Андреа послушно выключил аппарат и вернулся к разложенным на столе письмам Фортунаты и Джироламо Альберони.

Лицо Фоскари вновь стало подвижным, и взгляд темных, почти черных глаз начал быстро перебегать с одного предмета на другой. Волнение доктора ее удивило. Ему не понравилось, что Андреа посвящает первую встречную в их исследования? Или она ошибается? Задумавшись, она не заметила, как к ним присоединился пятый участник, вернее, участница встречи. Это была молодая, не больше 30 лет, женщина.

– Сильвия, моя сестра, – встрепенулся Андреа, с опозданием представляя подошедшую.

– Здравствуйте, Кассия, очень рада познакомиться с вами! Я так много слышала о вас от Алексея, – негромко произнесла Сильвия и протянула Касе руку, – как вам нравится у нас? Впечатляет?

– По правде сказать, очень! Я совершенно не ожидала увидеть нечто подобное!

– Ничего удивительного, если бы вы знали, какие средства дядя затрачивает на все это… – в ее словах прозвучал неожиданный укор.

– Сильвия – финансовый директор нашей организации, поэтому у нее свой, специфический взгляд. И если бы вы знали, как нам с ней непросто! – рассмеялся доктор Фоскари.

– Вся специфика заключается в том, чтобы вовремя остановить тебя и Андреа… – молодая женщина хмыкнула, пожав плечами.

– Да, моя дорогая, ты права, и слава богу, что ты рядом и не даешь нам разориться. Хотя иногда нам с ней очень и очень не легко! – закатил глаза к небу Фоскари.

– Бедные овечки! – с ложным сочувствием произнесла Сильвия, и все рассмеялись.

Кася украдкой рассматривала свою собеседницу. Контраст между братом и сестрой был разительным. Он – высокий, выделяющийся в любой толпе брюнет, она – тихая бледная мышка. Только присмотревшись, можно было разглядеть удивительной прозрачности лазоревые глаза, точеные, словно вырезанные опытной рукой скульптора черты лица и изящные линии тела. «Минимум макияжа, и она могла бы стать идеальной моделью для любого фотографа и художника», – пронеслось в голове Каси. Только откуда это сознательное подчеркивание собственной невзрачности? Словно желание остаться в тени, быть фоном для бросающейся в глаза красоты брата? Впрочем, на долгие раздумья на данную тему времени ей никто давать не собирался.

– Итак, вас все это заинтересовало? – обратился к ней Фоскари. – Вы согласны помочь вашему другу?

– Да, согласна, – кивнула она.

– Замечательно, теперь мы можем перейти к самой важной части нашей встречи! – с энтузиазмом потер руки Фоскари.

– Какой же? – с удивлением спросила Кася.

– К обеду…

Когда трапеза закончилась, повисла долгая пауза. Кася переваривала только что увиденное, а Алеша не решался ее побеспокоить. Тишину нарушила Кася:

– Кстати, я совершенно забыла тебя спросить…

– Спрашивай.

– Но ведь у этой Фортунаты должны были остаться родственники, а может быть, даже потомки. Может быть, след все-таки лучше искать здесь, в Италии?

– В этом ты права, – как-то особенно печально улыбнулся Алеша и переглянулся с как-то заметно погрустневшим доктором Фоскари, – я нашел и даже уже связался с потомком Фортунаты…

– Ну тогда что тебе мешает обратиться к этому самому представителю рода Альберони?

– В этом-то вся и проблема, – вздохнул Алеша и произнес каким-то странным голосом, – дело в том, что последнего Альберони больше нет… – помедлил и добавил, отводя глаза: – Если в Риме ты хоть как-то следила за последними новостями, то, наверное, слышала об убийстве этого несчастного священника – отца Антонио, настоятеля церкви Санта-Мария-деи-Монти? Так вот отец Антонио и был последним потомком Фортунаты Альберони…

Глава 4

Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что… или Протри глаза, если опускаются руки

«Фьюмичино!»– объявил шофер, и продремавшая большую часть дороги от Рима до аэропорта Кася встрепенулась. Хотя к выходу спешить не стала. В аэропорт она отправилась заблаговременно. Хронические римские пробки сами собой предрасполагали к подобной предусмотрительности. Но была еще одна причина, по которой в аэропорту она появилась заранее. Последней вытащила свой чемодан из багажного отделения автобуса, поблагодарила шофера и, не торопясь, направилась к входу в аэропорт. Перед стеклянными дверями остановилась, словно в раздумье, потом все-таки вошла внутрь. Зарегистрировавшись и сдав багаж, Кася слоняться по холлу аэропорта не стала, а сразу отправилась в посадочную зону. Прошла сканнер и собралась было забрать ручной багаж с бегущей ленты. В этот момент ее остановил сотрудник службы безопасности.

– Синьора Кузнецова, пройдемте с нами.

Кася беспрекословно повиновалась и через пару минут оказалась в небольшом бюро таможенной службы аэропорта, в котором, кроме нее, находились два человека. Одним из них был небольшого роста, состоящий из сплошных окружностей лысый мужчина средних лет, вторым – смахивающая на мастодонта дама в униформе с бесстрастным выражением на лице. На столе, в стороне, лежал Касин чемодан.

– По нашим сведениям, вы провозите запрещенные к вывозу из страны документы, – вежливым тоном заявил круглый таможенник.

– Ничего запрещенного я не провожу, – возразила Кася, – вы можете в этом сами убедиться.

– Вы уверены? – бесстрастно поинтересовался сотрудник.

– Уверена, – так же спокойно продолжила девушка.

– Сейчас мы это проверим, откройте ваш чемодан.

Круглый таможенник и мастодонт женского рода принялись за Касин багаж. Сначала очень профессионально и быстро перерыли весь чемодан, потом принялись за ручную кладь. Перетряхнув и пересмотрев все, что могли, и, судя по всему, ничего подозрительного не обнаружив, они остановились.

– Синьора Пифферо, – обратился круглый таможенник к своей сотруднице, – я вас оставляю с синьорой Кузнецовой.

Когда с личным обыском было покончено, таможенник вернулся. Явно обманутые в своих надеждах, они о чем-то пошептались вполголоса, и наконец мужчина разочарованным голосом начал приносить извинения. Касю заверили, что произошла ошибка и что ее чемодан вернется в багажное отделение. Возмущаться она не стала, а просто развернулась и вышла из помещения.

Только когда оказалась на безопасном от таможенного бюро расстоянии, вздохнула с явным облегчением. Потом, взглянув на часы, заспешила. До назначенной встречи оставалось совсем немного. Она прошлась по паре парфюмерных бутиков и заглянула в соседний магазин, на витрине которого была выставлена целая коллекция дорогущих сумок Гермес. Вышла из него и, уже не разбирая, стала заходить в каждый следующий Tax free. В ее сумке снова лежал заветный коричневый конверт. Спасибо синьоре Савелли. На самом деле, что бы она в этой ситуации стала делать без помощи тети Джулии! Вспомнила, как все произошло. В тот же самый день, когда она вернулась из Флоренции в отель, на входе ее остановил администратор:

– Синьора Савелли желает срочно вас увидеть, – мягким, но непреклонным тоном сказал он.

Кася пререкаться не стала и, оставив свои вещи внизу, отправилась в бюро Франчески. Владелица отеля была заметно встревожена:

– Девочка, ты впуталась в какую-то историю, – голосом, не терпящим возражений, постановила она, – и без моей помощи тебе не обойтись!

Кася молчала, лихорадочно соображая, что же такое случилось, чтобы так обеспокоить Франческу.

– В мое отсутствие что-то случилось?

– Ничего особенного, если не считать, что у администратора о тебе справлялись пара подозрительных мужчин, а потом номер, в котором ты останавливалась, перевернули с ног на голову, – быстро проговорила синьора Савелли, ожидающе уставившись на Касю. Но та никак не могла решиться.

– Я не собираюсь выспрашивать у тебя подробности, не волнуйся, – тем же уверенным голосом продолжила Франческа, – но пойми, что одна ты не справишься, и если я могу тебе помочь в чем-либо, я сделаю это.

– Они искали вот это, – выложила Кася перед тетей Джулии коричневый конверт.

– Откуда он у тебя?

– Меня попросил сохранить его один человек.

– Это не наркотики?

– Нет, это два документа из его личного архива.

– Ты уверена? – спросила Франческа, глядя ей прямо в глаза.

– Уверена, – ответила Кася, не отводя глаз.

– Кто этот человек?

Кася заколебалась, а потом все-таки решилась:

– Отец Антонио, настоятель церкви Санта-Мария-деи-Монти.

– Отец Антонио! – только ахнула Франческа. – Ты была знакома с ним раньше?

– Нет, я познакомилась с ним перед его смертью, и он передал мне эти бумаги, попросив сохранить их.

– И ты решила не передавать их полиции, – констатировала Франческа.

– Я пока не знаю, что с ними делать, – честно призналась Кася.

Франческа задумалась и после недолгого размышления постановила:

– Я знала отца Антонио, и раз он решил доверить именно тебе этот конверт, тогда так тому и быть…

Франческа не подвела, конверт ей передали, как и было обещано. Выбравшись из последнего на ее пути магазинчика, Кася посмотрела на часы. До посадки оставалось десять минут, следовало поторопиться. Уже в самолете, удобно расположившись в кресле рядом с окном и наблюдая за проплывающими за иллюминатором зданиями аэропорта, вздохнула: из Рима она выбралась. Только что ожидало ее в Москве?

* * *

День был совершенно чудесным, и после итальянской жары расположившаяся за письменным столом Кася просто обязана была радоваться нежаркому августовскому солнцу и прохладному ветерку. Или на худой конец обратить внимание на надрывающихся от радостного щебетания птиц. Но Касе было совершенно не до этого. Если бы ее кто-то спросил, какая погода стоит в Москве, она бы точно затруднилась ответить, посоветовав этому кому-то поискать ответ в Интернете. Все дело было в том, что Москва перед ее глазами походила на нынешнюю только географическим положением. Все остальное было другим: Кремль – белокаменным, и на дворе стоял пятнадцатый век.

Кася внимательно просматривала набранные за неделю материалы. К ее облегчению, слежки в Москве она за собой не заметила. Похоже, у интересовавшихся ею людей руки оказались недостаточно длинными. И этот факт ее вовсе не огорчил. Поэтому не откладывая дел в долгий ящик, принялась за работу. Кроме того, исследование захватило ее всерьез. Сама не ожидала, насколько устала от вынужденного перерыва. После нескольких дней, проведенных в Государственном архиве, и нескольких ночей в Интернете она уже могла мысленно нарисовать для себя и Флоренцию, и Москву конца пятнадцатого века. Она точнее представляла себе не только эпоху, но и главных действующих лиц неизвестной ей ранее исторической драмы. Кася взяла в руки копию письма Фортунаты, с которого все и началось. С момента первого знакомства с этим письмом оно не переставало ее удивлять. Алеша был прав. Фортуната Альберони была девушкой с характером, да еще каким. Никому не известная особа пишет самому Лоренцо Великолепному, о котором уже современники слагали мифы. Но никакого заискивания и просительных ноток. Напротив, она требует уважения и благодарности. Именно требует, а вовсе не просит:

«Я всегда знала вас как человека слова, и мой отец доверял вам как самому себе, потому и больнее и непонятнее для меня было все, что произошло. Ваши посланники не только перевернули с ног на голову весь наш дом, совершенно не заботясь о сохранности вещей и не проявляя никакого уважения к нам, но и еще они позволили себе забрать вещи, которые для меня дороже всего на свете: письма моего дорогого отца. Это вся благодарность за его преданную службу и самоотверженность, за все, что он сделал для вас. Это все, что заслужил мой отец, когда, рискуя собственной жизнью, отправился на чужбину, в дикую и никому не известную страну. Слезы горечи и недоумения капают из моих глаз, когда я думаю об этом. Вы должны исправить эту несправедливость и принять меня когда вам будет угодно.

Остающаяся вашей покорной слугой,

Фортуната Альберони».

Кася отвлеклась на минуту от письма и улыбнулась собственным мыслям, представляя, как мог отреагировать блистательный Лоренцо Медичи на подобное послание. Явно не обрадовался. Но, к сожалению, попытки Фортунаты вернуть себе письма отца закончились ничем. Письма так и остались у Лоренцо. Иначе они не были бы найдены в архиве Медичи. Может быть, Лоренцо заплатил за них и позволил Фортунате снять копию, а может быть, просто отказал в ее просьбе, этого было теперь не узнать. Но в любом случае Кася прониклась уважением к этой молодой девушке. Как сложилась ее судьба? Алеша пообещал заняться этим всерьез и уже с присущим ему азартом перерывал все архивы Флоренции в поисках сведений о жизни Фортунаты Альберони.

Кася не переставала задавать себе вопрос: какими были все эти люди? Но ни портретов Джироламо, ни Фортунаты Альберони Алеше найти не удалось. Зато она могла представить других участников исторической драмы, разыгравшейся в Москве пять веков назад. И в первую очередь Софью Палеолог. Только благодаря Алеше она впервые задумалась о том, какую роль сыграла эта женщина в истории государства Российского. Она заново всмотрелась в скульптурный портрет Софьи. Конечно, это была реконструкция по черепу, и поди узнай, насколько он соответствует действительности. Красивое, волевое лицо с большими глазами, тонким носом и с полными, четко очерченными губами. Кем она была, Софья Палеолог? Холодной интриганкой и отравительницей, согласно Курбскому и боярам? Почему никто или почти никто не говорит о роли, которую она сыграла в истории России. Носились как с писаной торбой с идеей «Москвы – Третьего Рима», а о той, благодаря которой сама эта идея стала возможна, молчок! Для Алеши именно с Ивана Третьего и Софьи Палеолог началась история Великой России. Именно с ними никому не известная Москва вошла в круг сильных мира сего, став самым мощным в Восточной Европе государством. С правления этих двух персонажей и закрутилась история превращения заштатного, захудалого лесного княжества в великую империю.

К сожалению, Касе приходилось разбираться далеко не со славными страницами, а с одной из самых темных сторон этого царствования. Если про гибель царевича Дмитрия, младшего сына Ивана Грозного, были написаны тома и тома исторических исследований, то про гибель наследника Рюриковичей веком раньше – ровным счетом ничего. Краткая биографическая справка и почти никаких страстей. Сможет ли она разобраться во всем этом?! Она вздохнула, Алеша явно преувеличил способности своей подруги, а она по своему обыкновению вляпалась в очередную историю. Но задумываться на тему, как ее так угораздило, не хотелось. Действительно, как ответить на вопрос: каким ветром ее занесло в церковь и почему ей в голову взбрело исповедаться, почему она согласилась взять конверт, в котором вдобавок ко всему оказались совершенно непонятные бумаги, смысл которых пока разгадать она не смогла? Как будто всего перечисленного было мало, в придачу она согласилась участвовать в Алешином исследовании. Результат: в очередной раз затесалась в историю, выхода из которой на данный момент не наблюдалось. Ответа на эти сто тысяч «почему» у нее не было да и быть не могло. Проще было работать, что она и сделала. Открыла отсканированные письма Джироламо и в который раз прочитала:

«Моя дорогая дочь, прошло всего четыре месяца с тех пор, как я покинул наш дом. Но у меня такое ощущение, что каждый месяц был годом. И хотя я неимоверно страдаю от разлуки, я открываю новый, совершенно незнакомый для меня мир. И каждый день не перестаю удивляться всему, что меня окружает. Все в этой Московии для меня необычно: начиная с климата и природы и заканчивая людьми, ее заселяющими. Ты можешь сказать, что я не так уж много путешествовал, и наши друзья генуэзцы, привыкшие к самым экзотическим странам и народам, только посмеются надо мной… И пусть смеются. Может быть, они и видели больше, но и не пытались узнать страны, которые посещали изнутри, не пытались понять, а только судили жителей, нравы и обычаи со своей точки зрения. Я же могу с гордостью сказать, что я в этой стране не простой посетитель и зритель, а человек, пытающийся проникнуть внутрь, в самое проникновенное, затаенное, в самую душу этой страны. Поэтому и стараюсь описать для тебя самые незначительные детали, непримечательные события, свидетелем которых становлюсь каждый день. И надеюсь, моя дорогая дочь, что мои описания тебе не наскучат…»

Кася еще раз просмотрела письма и задумалась. Их теперь она могла вопроизвести наизусть. Но этого было мало. Ей нужно было гораздо, гораздо большее. И по своей давней привычке она попыталась вжиться в образ, восстановить не просто ход событий, но представить логику мыслей и поступков жившего больше пяти столетий назад человека. Благо деталей в письмах Джироламо было более чем достаточно. Она уже точно знала, что он был отправлен к Софье за какими-то редкими книгами. В домовых книгах Московского Кремля 1489 года ей удалось найти несколько записей, которые касались некоего «фрязина Джироламу» (буквально итальянца Джироламо), который был поселен у бояр Беклемишевых и которому полагалось относить каждодневно еду с княжеского стола. О цели приезда иноземца дьяки записали только то, что он приехал за премудростью царьгородской, заключенной в книгах Великой Княгини. В таком случае и ежу было понятно, что речь шла о единственном приданом Софьи Палеолог – ее собрании книг, жалких остатках богатейшей библиотеки византийских императоров. Но что именно искал «фрязин Джироламо» в библиотеке Софьи, указано, естественно, не было. Кася вздохнула, на быстрые ответы надеяться не приходилось. Непростую задачу задал ей Алеша. Она еще раз посмотрела в окно и вновь попыталась мысленно вернуться в 6997 год от сотворения мира, что в новом летоисчислении соответствовало всего лишь 1489 году нашей эры.

* * *

Москва, август 1489 года.

Джироламо оторвался на минуту от письма и задумался. Он сидел в гостевой горнице хором бояр Беклемишевых. Эта горница была для итальянца и спальней, и кабинетом, и комнатой для приема посетителей. «Хотя о каких посетителях может идти речь», – усмехнулся он про себя. Его миссия сводилась в том числе и к тому, чтобы особо никому на глаза не попадаться. Нельзя сказать, чтобы его приезд был секретным, нет, но большой активности в знакомствах от него никто не ждал.

Он встал, невысокий, но ладно скроенный, с умным взглядом живых, почти черных глаз, смуглой кожей южанина и с улыбкой человека в целом доброго, но с чертовщинкой. Хоть возраст и давал о себе знать, и на голове не осталось ни единого черного волоса, но Джироламо не жаловался. Он сохранил почти юношескую гибкость и ловкость, не мешало даже небольшое брюшко. Единственное, что расстраивало, – слабеющее не по дням, а по часам зрение. Наверное, давали о себе знать тысячи прочитанных при слабом свете свечи книг. Поэтому и не расставался ни на минуту с целым набором заказанных у лучших мастеров Венеции луп.

Джироламо прошелся по комнате, решив немного размять ноги. Подумав, спустился в сад. Август уже обессилел, но пока еще не думал сдаваться диким осенним ветрам. Пахло мокрой травой, дымом и только что собранными яблоками. Он выбрал в корзине около лестницы одно, самое румяное и с удовольствием надкусил. Вдохнул полной грудью чистый, свежий воздух и улыбнулся. В конце концов он чувствовал себя в этой стране не так уж плохо. Еще минут десять походил по саду и поднялся к себе.

В последнем письме дочь спрашивала, на что похожа Московская Русь, почти никому в его родной Италии неведомая, притягательная и странная. Джироламо задумался. Действительно, на что? Стал вспоминать, как во время его путешествия та Европа, которую он знал: каменная, с неприступными городами и высокими замками – сменилась постепенно плоской, без конца, без края равниной с небольшими, с трудом отвоеванными у природы полями и дремучими, непроходимыми лесами, в которых непривычному путнику было легко заблудиться. Страна была населена редко и скудно. Городишки маленькие, деревянные, напоминавшие больше непомерно разросшиеся села, где каждый жил своей усадьбой. Поселения эти казались беззащитными, как и вся огромная, раскинувшаяся вдоль и поперек страна. Не было привычных крепостей, а земляные валы и деревянные стены… от кого они могли защитить? Какую осаду выдержать? Упала искра, и нет города, одна куча пепла. Но удивляли люди, привычный ко всему народ, для которого невозможное казалось возможным, который, поохав да поахав, отстраивал за одно лето только исчезнувшую слободу, обживался, радовался самой незначительной радости и упрямо, год за годом, отодвигал границы и без того немереного государства. Жил бедно, скудно, богатыми были только великокняжеские палаты да усадьбы нескольких видных дружинников, бояр, да и тем было далеко до высоких, соперничавших с небом каменных замков и церквей той Европы, к которой привыкла Фортуната.

Москва, как и вся Русь, была странной, беспрестанно меняющейся и непонятной. Стоило путешественнику увидеть издали Москву, его поражало великолепие града. Особенно летом, когда среди обильной зелени садов вырастали золотые купола и белые стены церквей. Подъезжал усталый путник к сказочному граду, и все рассыпалось, как мираж. Чудесный град Китеж исчезал, пропадал на дне морском, и на его месте постепенно вырастали разбросанные как попало маленькие домишки со слюдяными оконцами, огородами и пустырями, на которых копались в грязи полутощие свиньи и облезлые козы. Церкви вблизи не казались уже такими красивыми. Они были маленькими, приземистыми, и только золото куполов также сияло в синем небе, словно вознося безмолвную молитву суровому небу. Улицы были широкими и неухоженными. Кое-где показывались, правда, дощатые тротуары, но там, где они кончались, путь свой приходилось продолжать по жирной, радостно чавкающей грязи. Только зимой и летом, в самую сушь, отдыхал непривычный путешественник. Джироламо снова отложил перо и задумался. В глубине души его не оставляли сомнения, удастся ли ему выполнить поручение Лоренцо или нет. Нет, он не имел права на колебания, ему должно, просто обязано было повезти, не зря ведь он назвал единственную дочь в честь капризной богини случая. «Фортуна помогает смелым, – повторил он про себя, словно заклинание, – Fortes fortuna adiuvat!»

Огляделся вокруг. Его гостеприимные хозяева на облагораживание его покоев не поскупились. Плюсом было и то, что усадьба стояла в стороне от Кремля. Беклемишевы, хоть и не относились к Софьиным сторонникам, но поддерживали мудрый в таких случаях нейтралитет. Поэтому и Софьиного гостя встретили с распростертыми объятиями и отвели иноземцу лучший терем усадьбы. Поставлен он был в верхней связи боярских хором, в пол-яруса выше главной залы. Так иноземцу было спокойнее и от домовой суеты подальше. Все было выметено и выскоблено, два окна венецианского стекла блистали чистотой, лавки были застелены лучшими медвежьми шкурами, на полу – персидский ковер, в красном углу – икона Богоматери в серебряном окладе. А из окон терема такой вид открывался, что дух захватывало: белокаменный Кремль с церквями и Москва-река, как на ладони!

Нет, Москва вовсе не была тем страшным и диким краем, которым иногда представляли его в Италии. Он даже пожалел, что не взял с собой Фортунату, а она ведь его так уговаривала. Бедная девочка, всю жизнь мечтала путешествовать… Ей бы родиться мужчиной, но на все воля Божья. Да и приняли его в Москве на самом деле хорошо, и уже через пару месяцев он окончательно освоился. Помогло и то, что он великолепно знал болгарский язык. От него до русского оказался один шаг, и уже через три месяца итальянец понимал окружающих и начал уже более-менее сносно изъясняться сам.

Вспомнил он и свою первую встречу с Софьей. Палата, отведенная ей для приема, была значительно меньше тронного зала Великого князя. Княгиня сидела на специально изготовленном для нее помосте с похожим на трон стулом с высокой узорчатой спинкой и изящно изогнутыми подлокотниками. Она была невысокого роста, глубокого синего цвета атласный летник с воротом и вошвами золотого шитья удачно подчеркивал удивительно белую кожу государыни и ее огромные серо-голубые глаза. Надо признаться, что просторное, широкое русское платье как нельзя лучше подходило Софье, скрывая ее излишнюю полноту. Если в Италии с легкой руки придворного поэта Медичи, Луиджи Пульчи, ее называли толстухой, то московитянам она пришлась вполне по вкусу.

Чем больше Джироламо узнавал Софью, тем больше восхищался ею. Она была потрясающе, дьвольски умна. Казалось, вся знаменитая византийская хитрость, изворотливость, умение скрывать свои намерения, плести дворцовые интриги и, главное, отточенное веками искусство коварства воплотились в последней наследнице престола тысячелетней империи. Даже за потугами своих врагов она наблюдала спокойно, играя то роль покорной жены, то величавой нездешней королевы, то приветливой и радушной хозяйки, то легкомысленной болтушки, то богобоязненной и смиренной православной. Можно было только восхищаться ее потрясающим талантом актрисы. Хотя иногда это умение Софьи вживаться в любой, самый неожиданный образ пугало. Каким бы ни было расположение сил, Джироламо был уверен в одном: силы привыкших к почету, извечному порядку и устоявшимся обычаям бояр и иноземки были неравными. Роковой отсчет времени начался ровно с того момента, когда в Ватикане решено было выдать замуж византийскую наследницу за князя такой далекой Московии.

К просьбе Медичи Софья отнеслась благосклонно. Конечно, ей польстило, что сам Лоренцо Великолепный, правитель Флоренции, просит московскую великую княгиню о помощи и готов выкупить несколько книг из ее коллекции за любую запрошенную ею плату. Кроме того, его человек, Джироламо Альберони, может оказаться чрезвычайно полезным. Софья подробно распросила Джироламо, особенно ее интересовало, насколько разбирается придворный аптекарь и алхимик Медичи в ядах и противоядиях. Свой интерес объявила тем, что боится за собственную жизнь и за жизнь своих детей. Она не забыла участь, постигшую первую жену Ивана Третьего. Мария Борисовна была отравлена, и виновников, как и полагается, не нашли. Поэтому Джироламо был допущен в святая святых: подвалы, где в окованных железом сундуках Софья хранила свои книги. Такие предосторожности были не случайными. Во-первых, ценность этой единственной, оставшейся от тысячелетней империи библиотеки была огромной, а во-вторых, хоть в подвалах и было сыро, но по крайней мере, книгам не угрожали регулярно вспыхивавшие в Москве пожары. Теперь ему оставалось только искать.

* * *

Пока Джироламо размышлял над письмом к дочери, Зоя Палеолог сидела в специально отведенной для великой княгини зале и выслушивала доклад дьяка Владимира Гусева. Дьяк был одним из немногих московитов, которых наградила она своим доверием. Времена были неспокойными. На западе литовский князь Казимир в который раз собирал войско, на северо-западе мир с Ливонией и Швецией худо-бедно, но все-таки держался. Ладно хоть на юге надежный союзник: Крымское ханство. Но больше всего дальновидную принцессу волновали тучи, сгущавшиеся над ее собственной головой. Конечно, к нависшему над ней дамоклову мечу она привыкла с детства. Но с момента воцарения в Москве меч этот настолько опасно приблизился к ее макушке, что даже впитавшей с молоком матери все дворцовые козни и интриги византийской наследнице иногда становилось не по себе. Хотя вначале все обещало быть более безоблачным. Софья сразу прекрасно разобралась в распределении сил в Московском княжестве. Почти вся земля в государстве принадлежала Великому князю, бояре же и другие удельные князья только кичились родовитостью. По привычке удерживали за собой прозвания, от прежних своих княжеств заимствованные, да только власти, богатства и опоры никакой у них не было. Не было в Московском княжестве ни свободных городов, ни укрепленных замков, в которых знатные люди могли бы жить независимо от Великого князя. Да и все уделы дедовские раздробились после бесконечного деления между всеми сыновьями да внуками, а часть и вовсе была отдана монастырям на помин души. Так из поколения в поколение привыкли жить и кормиться за счет Великого князя, даже в деревеньки свои наведывались настолько изредка, что дворня не узнавала собственных господ. В таких условиях не только бояре, но и удельные князья никакой реальной властью не обладали.

Разобравшись с тонкостями местного управления, царевна, не откладывая дел в долгий ящик, ввела во дворце византийский этикет. Князю это только польстило: шутка ли сказать, встать на один уровень с гремевшими на весь мир императорами. Потом потихоньку убедила князя, что она, единственная законная наследница, должна вместе с ним заседать в Думе и выслушивать донесения послов. Князья и бояре попытались было воспротивиться, да не тут-то было. Иван Третий видел в нововведениях Софьи одну выгоду: благодаря этим неприметным деталям в один не слишком прекрасный момент бояре обнаружили, что уже не равны князю. Следующей задачей стало окружение кремлевского дворца таким великолепием, чтобы всякий, кто видел, проникался благоговейным трепетом перед богатством и величием Великого князя. И загудела в городе великая стройка: Москва деревянная медленно, но верно уступала Москве каменной.

Все было бы хорошо, если бы… Словно тень пробежала по лицу царьградской царевны. Причиной ее тревоги был один-единственный человек: Иван Молодой, самый старший и обожаемый сын Ивана Третьего. Он еще отроком возненавидел чужестранку, занявшую в сердце отца место его умершей и любимой матери – Марии Борисовны Тверской. Теперь же ее самый отчаянный и непримиримый враг стал князем Тверским и соправителем отца. Она вздохнула и повернулась к терпеливо ожидающему приказаний Гусеву.

– Ну а что мой пасынок, князь Тверской? – спросила Софья.

– Всякими слухами Москва полнится, – уклончиво ответил Гусев, – да только стоит ли государыне на них внимание обращать?

– На то я и государыня, чтобы сама решать, на что обращать мне внимание, а на что нет, – спокойным тоном возразила Софья, но Гусев вздрогнул и выпрямился.

– Как вам будет угодно, царица, – глубоко поклонился он, – только слышно, что на тайных сходках поклялся Иван Молодой, что как только окончательно воцарится в Москве, так отправит вас и детей ваших в монастырь… – с этими словами он вытащил из стопки бумаг одну и прочитал, – дьяк Григорий Спица докладывает, мол, говорил наследник, что «византийку проклятую сразу в монастырь, а в тихой келье отравить ядовитым зельем, дабы это исчадие адово Русь не мутило и порядки свои заморские не насаждало».

Софья слушала молча, только огонь, зажегшийся в глазах, и пульсирующая на виске вена выдавали ее ярость.

– Кто был на этих сходках? – слегка охрипшим голосом спросила она и тут же махнула рукой. – А впрочем, не говори, сама знаю…

Самые именитые и уважаемые бояре поддерживали молодого наследника. Патрикеев и Федор Курицын стали уже откровенно дерзить правительнице. Жену же Ивана Молодого, Елену Стефановну, дочку молдавского господаря, называли царицей в ее, Софьином, присутствии. А та только победно улыбалась. Перед внутренним взором царевны встало свежее, словно утренней росой умытое лицо Елены Волошанки: брови соболиные вразлет, удивительной голубизны глаза и точеный носик. Даже сам государь стал больше прислушиваться к невестке, нежели к своей законной жене. А вездесущие московские кумушки уже вслух, не опасаясь царицыного гнева, мололи языками о слабости Ивана Третьего к Волошанке. Софья почувствовала, как боль сжимает горло и мешает дышать. Как когда-то, в детстве, когда каждый старался напомнить толстой и неуклюжей девочке, что она не просто бедна, но к тому же и некрасива. Нет, она не могла себе этого позволить! Софья Палеолог не имела права быть слабой. Чувства и стенания – это для других! Поэтому, собрав волю в кулак, она вернулась к насущному. В конце концов в плетении интриг мало кто мог с ней сравниться. Наука власти впиталась в ее мозг с молоком матери, проникла с наставлениями отца, с прочитанными книгами о былой силе и власти ее предков, об ушедшем величии ее потерянной родины. Наследница великой империи имела одно право: действовать и побеждать. Другого выбора судьба ей не оставила.

– Нашел ли ты кого-нибудь в окружении царевича? – спросила она удивительно спокойным и холодным тоном.

– Сами знаете, деспина, что наших людей Иван Молодой ни к себе, ни к жене с сыном своим на пушечный выстрел не подпускает, – осторожно начал Гусев, – но удалось мне дружка моего по учению там найти, Щавея Скрябина.

– Можем ли мы на него полагаться?

– Думаю, что несложную задачу Щавей выполнить сумеет, да и нуждается он, сильно нуждается. Тятенька его к зелью неравнодушен был да любвеобилием отличался. Все поместье, отданное на кормление семье, до ниточки спустил. Сыновей и вдову свою по миру пустил. Поэтому ни в службу, а в дружбу дал я Щавею ссуду немаленькую, а выплаты пока не требую.

– Значит, другого выхода у Щавея твоего нет, и это хорошо. Это на погашение твоих бывших расходов и на будущее, – с этими словами Софья достала из ларца, стоявшего по ее левую руку, увесистый кошель с деньгами и протянула Гусеву. Затем вытащила второй, поменьше. – Это передашь в подарок Скрябину, но только осторожно, чтобы ни одна живая душа тебя с ним не видела. Понял?

– Не беспокойтесь, княгиня.

– А это тебе, за службу верную, – Софья сняла с одного из пальцев кольцо с огромным рубином и протянула его Гусеву.

Тот обомлел от сиявшего камня и упал в ноги государыни.

– Ваш вечный раб!

– Поднимись, ты не раб мне, а друг и сподвижник мой, – спокойно произнесла Софья, – а для верных моих людей я ничего не пожалею.

В этот момент величавостью Софьи можно было залюбоваться. Сама кровь Палеологов нашла наконец свою законную наследницу. В этот момент двери палаты распахнулись, и вошел дьяк Томилин:

– Деспину к царю, – глубоко поклонившись, произнес он, – и просят не медлить.

Софья удивленно приподняла брови, но спорить не стала. Она неторопливо встала и прошла в соседние палаты, где обычно заседал Иван Третий с самыми именитыми боярами. Величественно прошла мимо сидящих по лавкам бояр и села рядом с Иваном Третьим. Как ни странно, все бояре были здесь, и никто в отлучку не попросился. День был самый обычный, что могло произойти? И только взглянув на напряженное лицо мужа, она поняла, что все это неспроста. Все, казалось, чего-то ждали. Наконец, закончив говорить о делах первостепенной важности, Федор Курицын специально мягким голосом провозгласил:

– Позволь, Великий князь, слово еще одно молвить и зла не подержи за то, что скажу… – начал осторожно, и тишина воцарилась такая, что, казалось, даже мушиные крылышки больше шума производили.

Софья напряглась, а Курицын продолжил:

– Да только не порядок это, Великий князь, что твоя жена, княгиня Московская, с нами заседает и иноземных послов принимает! Сроду на Святой Руси такого не было, чтобы баба в государственных делах участие принимала.

«Начали наступление!» – пронеслось в голове Софьи. Сердце беспомощно забилось, руки вспотели, но Иван Третий сидел перед боярами, не говоря ни слова. Высокий, на полголовы выше окружавших его, с сутулой, почти горбатой спиной и мясистым горбатым носом напоминал он хищную птицу, приготовившуюся к атаке. Но глаза под набухшими веками любителя хмельного (хронического пропойцы, вечного пропойцы) смотрели спокойно и холодно. Он выжидал и на помощь Софье не спешил. Великая княгиня поняла, что осталась одна, и эту битву было необходимо выиграть. Поэтому, не показывая страха, гордо выпрямилась и, обведя ассамблею жестким взглядом, ответила:

– Ты забываешь, дьяк, – специально принизила она Курицына, словно забыв его титул думного дьяка, – что я не только княгиня Московская, но и царевна Царьградская. И мой муж, ваш государь, Иван Васильевич, со мной корону самодержцев византийских получил, стал преемником и наследником славы великих Василевсов, правителей мира…

Софья выдержала эффектную паузу. Ее слушали, вот что было важно. Даже самые горластые участники молчали, ожидая продолжения. И она их ожиданий не обманула:

– Я до вашего князя отказала и королю французскому, и герцогу миланскому, дабы слава Римской империи не попала в руки недостойных и чтобы нашу веру православную вознести выше кафолической. Что ж, по-твоему, я почестей не достойна? Не пристало царевне Царьградской с послами знаться?

Курицын угрюмо промолчал да только глаза не отводил. И пылали в том взгляде такие ярость и ненависть, что любому другому стало бы не по себе. Но Софья не только не опустила глаз, но приняла вызов и спокойным голосом продолжила:

– Во всем следовала я советам святых старцев Афонской горы, о науке которых и по сей день не забываю. Ими дан мне был наказ замужеством своим принести на Русь, моими предками крещенную, надежду на возрождение империи византийской на земле русской.

Бояре зашевелились и заговорили, видно было, что речь византийки не оставила их равнодушными. Одни шепотом горячо доказывали, что их предки не раз византийцев двуличных били, и нечего гречанке так зазнаваться, чать не в пустыню пришла. Другие, наоборот, шелестели одобрительно. Отблеск славы Великой Восточной империи и по сей день завораживал. Иван Третий с улыбкой обернулся к жене и слегка кивнул. Софья же с видом победительницы осталась сидеть на специально для нее приготовленном в Думе стуле на невысоком помосте.

Наконец основная часть бояр разошлась. Великий князь отошел в сторону и вел неторопливую беседу с Федором Курицыным и князем Ромодановским. Речь шла о союзе с Литвой. К беседующим подошел Иван Патрикеев и начал яростно убеждать князя в необходимости такого союза. Завязался спор. Софья прислушивалась к разговору, но решила оставаться на своем месте и терпеливо ждать мужа.

В этот момент Патрикеев отделился от группы и подошел к Софье. Та посмотрела подозрительно, ожидая подвоха. Она не ошиблась. Иван Юрьевич начал словами медовыми да ласковыми, по своей давней привычке стелил мягко, да только век на такой постельке на заснешь. Потом постепенно слова его становились все жестче:

– Что же вы, матушка, Царьградская царевна, думаете!? В глухую тьмутаракань приехали, где не люди живут, а дурень на балдее сидит, да остолоп им в дружки просится. Мы хоть и головы мякинные, да сведущих людишек тоже кое-где имеем. И в края, откуда вы родом, тоже похаживали. Так вот там слыхом не слыхивали, что французский король и миланский герцог к вам сватались. Зато про сына Лодовико Третьего Гонзаго де Мантуи Федерико им ведомо. Как кардинал Изидор попытался вас за Федерико выдать. Лодовико сначало лестно стало, как же, византийская принцесса! Да только как про ваше бедственное положение узнал, тут же пыл его и поостыл. Потом и про семью Лузиньян на Кипре, куда вас Виссарион пристроить пытался, тоже знаем. Там тоже ничего не состроилось. Это так, в голову пришло. Не посетуйте, матушка-княгиня.

У Софьи внутри все пылало, клокотало от ярости. Но царевна не показала переполнявшего ее гнева, не дала даже искорке в глазах появиться. Слушала спокойно, не поднимая головы, чтобы даже взглядом себя не выдать. Патрикеев, разочарованный отсутствием всякой реакции византийской змеи, успокаиваться не хотел и продолжил елейным тоном:

– Уж не взыщите, матушка, да только и про Афон зря вы сказки рассказываете, чать мы не бабы легковерные. На святую гору не то что девицу, курицу даже пускать не велено. Мужская это гора, женскому роду лукавому да двуличному не место там. Только честный муж право имеет на эту гору взойти.

Софья молчала, понимая, что, вступив в спор с Патрикеевым, только уронит себя и доставит своему врагу искомое удовольствие.

– Молчишь, токмо от правды не отмолчишься! Притворчивость твоя всем известна. Да только людскому коварству Божья правда поперек всегда встанет!

Но ни слова не слетело с Софьиных губ, лишь сжатые в кулак с побелевшими костяшками руки Великой княгини выдавали ее гнев. Но Патрикееву времени царевнины руки рассматривать не было. Он уже не скрывал своей черной ненависти. Равнодушное молчание Софьи только подливало масла в огонь раздражения князя:

– Корону византийскую, говоришь, Великому князю передала, да только эту корону твой братец Андрюшка, последний Василевс Византийский и деспот Морейский, кому только за полполушки не продал. Сначала королю французскому Шарлю, потом королям испанским Фердинанду с Изабеллой. Это уж не корона теперь, а подол распутной девки… Кто дороже дает, тот и владеет! – с этими словами, презрительно махнув рукой, Патрикеев отошел от Софьи.

Она беспомощно огляделась в ожидании мужниной поддержки, но в этот момент в думную залу вошла Елена Стефановна. Все головы, словно по команде, обратились в сторону молодой княгини. Но Елена, словно не замечая всеобщего внимания, шла, как плыла, скромно опустив чудесные свои глаза, грациозно выгнув лебединую шею и с легкой улыбкой на румяном лице.

«Хороша-то, как хороша, вот кому царицей быть!» – тихим шелестом пронеслось по толпе бояр. «Чисто Елена Прекрасная, из-за которой Троя-то погибла!» – шептал один. «Эх из-за такой красавицы и пропасть не жалко!» – вторил ему другой. Глаза Ивана Третьего зажглись так хорошо знакомым Софье блеском, и она еще горше почувствовала собственное одиночество. Больше не желая терпеть собственное унижение, Софья встала и, высоко подняв голову, прошла через толпу. Волошанка с ложной смиренностью и победной улыбкой склонила голову, но Софья даже не удостоила невестку взглядом.

* * *

Кася оторвалась от бумаг. За окном уже потемнело, а она до сих пор даже не обедала. Похоже, снова ее затянуло, но вновь появившийся охотничий азарт ясно показывал, что от дальнейшего исследования она не откажется. Даже просто по-человечески хотелось узнать больше о Софье Палеолог. Кем она была, эта правительница: российским вариантом Лукреции Борджиа или… В какой-то степени она искренне восхищалась этой женщиной, оказавшейся в чужом, враждебном краю и сумевшей вопреки всему и всем выстроить свое будущее и посадить-таки собственного сына на трон Московского царства. Сколько раз игра для нее была проиграна, сколько раз ее жизнь висела на волоске, но Софья не отступила, а продолжала сражаться и победила.

Кася набрала телефон Алеши. Тот ее звонку обрадовался.

– Ну что, не жалеешь? – первым делом спросил он ее.

– Нет, не жалею, – успокоила друга Кася.

– Сильвия просила, чтобы ты с ней связалась. Ей нужны твой адрес, копия паспорта и номер банковского счета. Она составит договор и вышлет тебе для ознакомления. Я понимаю, что тебе, скорее всего, не до этого, но так положено, – извиняющимся тоном добавил он.

– Не волнуйся, я выполню все необходимые формальности. Это вполне нормально, не будет же Сильвия переводить деньги на деревню дедушке.

– Договорились. Да, кстати… – Алеша замолчал, словно разумывая, продолжать ему или нет.

– Что кстати? – поторопила его Кася.

– Меня вызывали в местную полицию.

– Тебя? На допрос?

– Нет, просто попросили прийти и ответить на некоторые вопросы.

– По поводу?

– Отца Антонио, что нас связывало, когда последний раз я его видел или когда в последний раз с ним связывался.

У Каси задрожали руки и перехватило дыхание, когда она услышала имя отца Антонио. Еле справившись с собой, она порадовалась, что разговаривает с Алешей не по скайпу, а по телефону.

– И что ты ответил? – почти ровным голосом поинтересовалась она.

– Рассказал все, как было.

– И про наше исследование?

– Конечно, в нем же нет ничего секретного.

– И как они отнеслись?

– Откуда мне знать, – голос Алеши был несколько недоуменным, – только вот что странно, они спрашивали и о тебе.

– Ничего странного, ты же сказал, что именно я занимаюсь исследовательской частью гранта в Москве, – как можно более равнодушно произнесла Кася.

– Не совсем, мне сложно объяснить, но из-за их вопросов у меня создалось такое впечатление, что они уже знали о тебе до того, как я им рассказал. И когда я упомянул твое имя, они удивились и начали расспрашивать, не ты ли мне подала идею гранта.

– И что ты ответил? – напряглась Кася.

– Что я занимаюсь разработкой этой темы давно и связи с Медичи и Россией меня интересовали еще в Москве.

– Ну, значит, все в порядке, – с ложной бодростью ответила она.

– И еще там был один человек, – задумчиво продолжил Алеша, – зовут его брат Паоло Сарагоса. По всей видимости, в деле убийства Антонио он представляет интересы Ватикана. Но точнее сказать не могу. В здешней полицейской практике я не силен. Так вот, этот брат Паоло особенно интересовался тобой: кто ты, чем занимаешься, почему ты на меня работаешь и т. д. Ты не беспокойся, я ничего особенного ему не рассказал, только то, что мы дружим с детского сада, что я хорошо знаю тебя, твою маму, твою бабушку…

Кася повесила трубку и глубоко вздохнула. Перед глазами встал холодный взгляд брата Паоло. Значит, он ей не поверил. В этот момент телефон вновь требовательно затрезвонил. Наверное, Алеша что-то забыл. Она сняла трубку, но вместо мягкого Алешиного голоса в трубке раздался взволнованный голос Екатерины Дмитриевны:

– Ты дома!

– Дома, – подтвердила Кася.

– Хоть это успокаивает, – констатировала мать.

– Почему ты беспокоилась, мы же только вчера разговаривали? – удивилась Кася.

– Ну беспокойство за тебя – это мое нормальное состояние, что-то вроде хронического заболевания. Но все дело в том, что это заболевание сегодня обострилось.

– Мама, в чем дело?

– Это я у тебя должна спросить, в чем дело? – возмущенным тоном перебила дочь Екатерина Великая.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – попыталась быть спокойной Кася.

– Прекрасно понимаешь, иначе и быть не может. Я не буду спрашивать тебя, в какую историю ты в очередной раз вляпалась, все равно правды ты мне не скажешь.

– Мама, перестань говорить загадками! – потеряла терпение Кася. – И ответь наконец, что случилось?!

– Пока ничего, но, по моим сведениям, тобой интересуется Интерпол!

– Интерпол, – ошарашенно повторила вслед за Екатериной Великой Кася.

– Вот именно, Интерпол! Я тебе всегда говорила, что твои работы на этот фонд ни к чему хорошему не приведут!

Кася, как могла, успокоила Екатерину Великую, ссылаясь на то, что работу на фонд она остановила и больше Интерпол ею не заинтересуется. Если ей и удалось уверить в этом мать, то себя саму убедить не получилось. Она работала на фонд последние полтора года, и никогда Интерпол ею не интересовался. Она вспомнила ледяные глаза брата Паоло. Комиссара Баттисти ей удалось убедить в своей искренности, в этом она была уверена, а вот доминиканца… Брат Паоло Сарагоса явно подозревал ее. Может ли ему быть известно что-то о конверте? И не по его ли приказу ее вещи перерыли тогда в отеле? У Каси дрожь пробежала по спине и руки покрылись противным, липким потом. Впервые по-настоящему она задала себе вопрос: за что убили отца Антонио? Связано ли это с тем, что искал Джироламо Альберони? И, самое главное, одна ли она участвует в поисках…

Впрочем, Кася успокоилась сравнительно быстро. Она обладала этой достаточно редкой способностью, предчувствие предстоящих неприятностей нисколько не мешало ей наслаждаться настоящим. Думать о будущем, как и откладывать на черный день, было совершенно не в ее характере. В отличие от других она чувствовала себя вполне комфортно, стоя над пропастью. При этом успокаивала себя простым утверждением, что если ты стоишь над пропастью, значит, ты еще в нее не свалился. Мать говорила, что это нечто вроде хронической недостачи: одним не хватает железа или йода, а ее дочери хронически не хватало чувства самосохранения. Поэтому переживать из-за вопросов, ответов на которые у нее все равно не было, она не стала. Больше всего ее интересовала на данный момент жизнь одной гречанки, выросшей при дворе Римского Папы и ставшей царицей далекой и мало кому известной Московии.

* * *

Москва, август 1489 г.

Софья вышла из Тронного зала и прошла к себе. И только оказавшись в своих палатах, заметалась, давая выход клокотавшей все это время ярости. Но прийти в себя ей не дали. Двери отворились, и почти следом за ней, не спрашивая разрешения, зашел Федор Курицын. Они стояли друг напротив друга и молчали. Разговор начал думный дьяк. Как ни странно, тон его был спокойным, почти ласковым:

– Зря это вы, княгиня Софья, затеяли порядки наши на византийские менять. Долго и пристально мы за родиной вашей следили. Цесаркая власть, Богом даденная, как вы князю нашему внушаете, от гибели бесславной империю вашу не спасла, поэтому и нам она не надобна. Власти всегда прововес надобен. Один за всех решать не может и не должен. Ни одна душа человеческая груза власти немереной не выдержит, надорвется, и разум помутится.

– Неправда твоя, дьяк, ты по своей темноте так думаешь, истину принять не хочешь, заветами старины жить желаешь! – вспыхнула царевна. – Да только и в прошлом было, когда один должен был за всех решение принимать. Забыл ты, как Дмитрий Донской на Куликовом поле татар побил. Тогда он один решение принимал. Только единая власть цесарская, Богом даденная, державу нашу поднять способна!

– Дмитрия Донского вспомнила, царевна, – возразил Курицын. – Так ведь он не один татарам поперек горла встал. Одного его они бы и не заметили. Мужи храбрые с ним стеной стояли, потому и победил. Власть с людьми, с народом быть должна и передними ответ держать. Государство, оно не на горе Олимп быть должно, а чтобы каждый, самый малый, и защиту, и помощь его чувствовал.

– Власть цесарская от Бога, и только перед ним нам ответ и держать. И не вам, простым смертным, царевне Царьгородской указывать. И ошибаешься ты, дьяк, если думаешь, что только о себе печалуюсь. Русь мне родина теперь. Хочу я детям моим державу сильную и единую передать.

– Детям твоим, княгиня Софья… – задумчиво проговорил Курицын, – значит, детям твоим… Ивана Молодого ты похоронила, княгиня, это я знаю, хоть и доказать не могу, – констатировал он, и в голосе его зазвучали угрожающие нотки, – но Византии проклятой на нашей земле тебе не возродить!

– Ошибаешься ты, если думаешь, что моя это воля, – не скрываясь, заговорила Софья, карты на стол были уже выложены, и играть дальше не имело смысла. – Это воля Господа нашего! Али забыл ты, кем Русь была крещена, кто спас ее от пламени адского и веру истинную принес?! Византия одна веру истинную хранила, но пришел черед Руси, от моей родины веру свою получившей, огонь нести. Старина ваша никому не нужна, ее и нет вовсе. Государство сказками такими жить не будет, чтобы другие народы преклонялись, другая сила нужна. У вас нет прошлого, а у Византии тысячелетия за плечами!

– У нас есть прошлое, и оно не византийскими змеями наплеванное, – четко проговорил Курицын, – и про то, что ты Русь детям своим оставишь, великая княгиня, это сказка быстро сказывается, да только дело за ней не всегда успевает.

И уже напоследок в первый раз уставил холодный взгляд немигающих глаз на Софью и медленно, четко проговаривая, словно гвозди забивая, выдал напоследок:

– Совсем запамятовал, матушка княгиня, может, вам это и неинтересно вовсе, да только что подписал я приказ отправить дворянского сына Щавея Скрябина к князю Семену Бельскому в Ржеву. Заскучал молодец в свите наследника нашего, вот и решили мы его на дело ратное отправить. И пока я жив, государыня, ваших друзей в свите Ивана Молодого и следа не будет, на том и порешим, княгиня…

Кровь отхлынула от лица Софьи, а Курицын почтительно поклонился и не торопясь отправился восвояси. Великая княгиня дождалась, пока за думным дьяком захлопнется входная дверь, вскочила и в бессильной ярости заходила по палате. Потом успокоилась, присела. Ну что ж, подумала она про себя, если она и проиграла, то не все потеряно. Софья умела ждать, настанет день, и придет ваш черед. Рано радуетесь, Федор Васильевич! Она знала, что месть – такое блюдо, которое надо есть холодным. Терпения и хладнокровия наследнице Палеологов было не занимать.

«Пока ты жив!!! Да только посмотрим, насколько тебя хватит! И на твоего змееныша найдется управа. Ad mortem, дьяк, не на жизнь, а на смерть!!!» – думала и словно произносила безмолвную клятву. «Ad mortem, Федор Курицын, аd mortem, проклятая Елена, аd mortem, Иван Молодой, аd mortem, Патрикеев…» – стучало в ее голове. Она перечисляла с удивительным хладнокровием имена своих врагов, словно забивала гвозди в крышки их еще несуществующих гробов.

Память вернула ее в детство. Маленькая девочка, одиноко бродящая по пустынным и холодным залам Ватикана. Презрительные взгляды, многозначительные усмешки вокруг, понимающие кивки в ее сторону: и это наследница Византии. Sic transit gloria mundi! Она и ее семья – нищие, бесконечно просящие подаяния Сикста IV. Каждый день – унижение, каждый день – безмолвное страдание в глазах преждевременно состарившегося отца. Бесконечно лгать, изворачиваться, лицемерить, чтобы выжить. Наследники – без престола, императоры – без империи, дети – без родины. И каждый день она должна была отрекаться от всего, что дорого. Перед глазами встали суровые стальные глаза кардинала Виссариона:

– Греческая вера – заблуждение, – говорил, словно стегал плеткой, он. – Византия была наказана за отступление от истинной кафолической веры. Ты должна стать орудием истребления последних островков векового заблуждения и раскола. В единстве – сила христианства, а Папа Римский – нерушимый оплот нашей веры.

И она отказывалась, клялась, молилась по-новому, перечеркивала все, что было дорого дедам и прадедам. Нет, гордость Палеологов не умерла в той маленькой девочке, но каждый день становился новым испытанием. Нет, она не забыла попытку Виссариона выдать ее за Федерико, сына всесильного маркиза Лодовико III Гонзаго де Мантуи. Когда сначала засияла чудесным лучиком надежда освобождения. У нее наконец появится дом, хоть маленькое, но королевство, и она будет богата и сильна! Она вспомнила визит Лодовико с сыном. Тогда Федерико показался ей принцем из сказки. Тем тяжелее было разочарование. До сих пор слово в слово, по памяти, она могла воспроизвести письмо, в котором в самой учтивой форме был выражен отказ. Банкиры маркиза навели справки, и, как только узнали о бедственном положении семьи, ее отвергли, как нищенку, выкинули, как ненужную ветошь. А через месяц Федерико был помолвлен с Маргаритой Баварской, настолько же некрасивой, насколько богатой. Следующим от нее отказалась правящая на Кипре семья Лузиньян. Тогда ей казалось, что темная, всепоглощающая тьма всемогущим пологом опустилась на ее жизнь и нет ей спасения.

И только в момент самой черной, давящей безнадежности явилось избавление. Этим освобождением для нее стало решение следующего Папы организовать новый Крестовый поход против турок. Чтобы привлечь к этому походу набиравшее силу Московское княжество, решено было выдать ее за вдовствующего князя Московского. Тогда она готова была на все. Поклялась обратить Русь в новую веру и сделать все, чтобы Иван принял участие в Крестовом походе, только бы уехать из постылой Италии, избавиться от мучительного, сжигавшего ее, словно на медленном огне, позора.

Поэтому ошибался Курицын, ошибались бояре. Она – не чужеземка. Чужеземцем может быть тот, у кого есть дорога назад. У нее дороги назад не было! Теперь это была ее страна, страна ее детей. Династия Палеологов продолжится здесь, в этом лесном и оставленном всеми краю. Видела она то, что в изнывающей под зноем богатства Италии не видели. Видела она силу немереную, видела землю без конца и без края и богатство лесных задворков Европы, которое никому не снилось. И, главное, видела власть, которой никаких преград не поставлено! В борьбу она вступила лютую, и пощады никому не будет. Она прекрасно знала цену ошибки, но лучше было сражаться здесь, чем прозябать в ожидании подачек в Ватикане. Зоя Палеолог ни о чем не жалела. Она была готова бороться за свое место под солнцем всеми возможными и невозможными средствами. Она была единственной наследницей Византии. И что бы ни говорили бояре, она – единственная! Она была в этом уверена. И Василий будет Великим князем, и не только. Он станет царем-цесарем, и род Палеологов, и тысячелетняя история Римской империи продолжится, она была в этом уверена.

Ясная и безжалостная идея огненным прочерком промелькнула в мозгу. Княгиня истово перекрестилась, словно испугавшись собственных мыслей. Но идея не отпускала. Софья закрыла глаза, и суровая складка пролегла по лбу. Прошептала: «Я обязана победить! Другого выхода нет, я обязана победить!» Выпрямилась и подняла голову. Наследница Палеологов приняла решение и твердо знала, что на этот раз она не отступит. На всю жизнь она запомнила уроки своего отца: «Властью, моя дорогая, не делятся. Ты должна разделять твоих врагов, но властвовать безраздельно». И Зоя Палеолог не собиралась ни с кем делиться…

Глава 5

Найдешь не всегда там, где ищешь

День катился к закату, но Кася совершенно не замечала утекавшего в никуда времени. Она забыла даже, сколько часов провела за письменным столом, пытаясь понять и расшифровать логику событий. Павел был, как всегда, прав. Простоты в истории не было и не будет. Слишком много намешано: разумные расчеты одних, тщательно спланированные действия других, интересы третьих, чувства и порывы четвертых, вмешательство обстоятельств, игра случая… И так до бесконечности. И как из бесконечного множества комбинаций выбрать одну, которая действительно случилась. Ответа на этот вопрос у нее не имелось, но одно было ясно: все очевидное абсолютно и полностью невероятно и наоборот. Она вновь вернулась к разложенным на столе записям: что же она упустила?

* * *

Москва, январь 1490 года.

Подвалы Кремля, в которых Софья Палеолог хранила свои книги, были выбраны не случайно. Они были удивительно для таких подземелий сухими. Не было в них ни сырости, ни нормального в таких условиях запаха плесени и затхлости. Джироламо отдал должное Софье – в хранении книг она разбиралась. Единственная проблема была в том, что наружу книги выносить ему запрещалось. Кроме того, княгиня настояла на том, чтобы каждый раз при посещении подвалов его сопровождали два стражника. Поэтому работа Джироламо продвигалась медленно. При свете единственной свечи ему явно было трудно разобраться. Он уже составил подробную опись всех богатств Софьи, но того, что искал, не нашел. Хотя имелась у него одна идея, но проверить ее не было никакой возможности.

Наконец однажды утром он выбрал самые многообещающие, на его взгляд, книги и уговорил своих стражей подняться вместе с ним наверх в небольшой, примыкавший к погребам сад. Те согласились при условии, что книги будут нести они, а не Джироламо. Поднявшись наверх, Альберони установил принесенный с собой треножник. Положил на него развернутую книгу. Поднял один лист пергамента так, чтобы его просвечивало солнечными лучами. На его удачу, солнце в этот день было необыкновенно яркое. Взял увеличительное стекло и сантиметр за сантиметром принялся изучать пергамент. Ничего… Нет, он не мог ошибиться. Он методично просмотрел всю книгу, потом взялся за вторую, третью… И в этот момент удача смилостивилась над ним. Ликование весенним паводком наполнило его душу непередаваемым счастьем. Джироламо никогда не задавал себе вопрос, что значит летать от радости. Это было всего лишь словесное выражение… И впервые он реально почувствовал, что его словно приподнимает над землей. Радость открытия, ликование первопроходца, торжество победителя, все он испытал в этот миг. Его усилия увенчались успехом. Он держал в руках то, за чем охотились поколения и поколения, средоточие мудрости, квинтэссенцию знания, дошедшего из глубины веков, слово начала начал! Потом тут же остановился и задрожал, холодный пот выступил на лбу, и руки задрожали. Он торопливо положил книгу на место. В считаные секунды ликование сменилось страхом, поднявшимся откуда-то из глубины его существа. Его открытие было слишком, слишком опасным. Нет, он не забыл, что держал в руках одну из самых опасных книг, которая только известна была человечеству, одно прикосновение к которой могло стоить жизни. Впрочем, он тут же успокоился, уговаривая себя не паниковать. В конце концов держал же он ее в руках, и ничего: никакого грома и молний, обжигающего огня или дыхания холода.

Но когда вернулся домой, возбуждение вновь овладело им. Джироламо лихорадочно заметался по комнате, словно не зная, что же он должен делать дальше. Украсть книгу и бежать, скрыться тут же. Вспомнил тысячи миль, отделяющие от Италии, леса без конца и края, дремучие чащи, непроходимые болота. Господи, он был так далеко! Неимоверным усилием воли он заставил себя успокоиться. Мозг судорожно заработал, просчитывая возможные варианты. Уехать сейчас? Невозможно. Вынести книгу и спрятать здесь? Рискованно, да и потом, в чужом доме тайников не сделаешь. Носить с собой? Неблагоразумно, кроме того, у него уже не раз возникало ощущение, что за ним следят. Кто и почему, ответа на этот вопрос у него не было. Одно было ясно – кто-то пытался понять и выяснить цель его приезда в Москву. Одно время он думал на Софью. Потом начал сомневаться. Все мысли Царьградской царевны были заняты борьбой за престол и собственным выживанием. Конечно, она была неравнодушна к магии, астрологии, окружала себя всевозможными знахарками, ведуньями. Попросила Джироламо составить ей подробный гороскоп. Хотя на самом деле больше всего Софья доверяла собственным разуму и интуиции, а вовсе не звездам и туманным предсказаниям. Нет, Софью явно не интересовали поиски Джироламо. Тогда кого же они интересовали?

В дверь постучали. Джироламо ответил. На пороге появился явно взволнованный слуга Беклемишевых, Фома.

– Думный дьяк Курицын просит тебя явиться к нему с визитом.

– Курицын? – удивился Джироламо. – И когда?

– Велено не медлить! Барин сказал возок запрягать и живо тебя к Курицыну свезти. Федор Васильевич ждать не любит.

Джироламо внутренне возмутился, но виду не подал. Он прекрасно знал власть и влияние всесильного дьяка. Провоцировать его гнев смысла не было, об этом его сразу предупредили. Из всех заклятых врагов Софьи Палеолог Курицын был самым опасным. Блестящий эрудит, владеющий дюжиной языков, объездивший с посольствами и тайными поручениями Великого князя всю Европу, частый гость в Золотой орде и Крымском ханстве, Курицын пользовался неограниченным доверием Ивана Васильевича. Альберони собрался и вышел из своего терема. Его на самом деле уже ждал запряженный возок. Пока ехал к Курицыну, размышлял, что могло заинтересовать всесильного дьяка в его скромной особе.

Все на Москве знали, что после Великого князя московского да нескольких особенно приближенных бояр Курицын был одним из самых влиятельных, а может быть, и самым влиятельным в окружении Великого князя. Недаром Софья побаивалась больше всего именно этого дьяка. Про него говорили всякое, что наводнил Москву своими верными людьми, да и не только Москву, все удельные княжества, Новгород и Псков, что все знает, что в государстве творится и за многим тайным и явным, происходящим в княжестве, стоит именно он. Было ли это правдой или выдумкой, не Альберони было судить. Погруженный в собственные мысли, итальянец не заметил, как добрался до палат Курицына.

В покоях думного дьяка все говорило о его власти и могуществе. Но больше расписных гобеленов, икон в драгоценных окладах и вышитых шелком китайских ковров Джироламо привлекли забитые увесистыми пергаментными томами и свитками полки по обе стороны от огромного дубового стола, за которым в простом кафтане синего сукна восседал всесильный министр Ивана Третьего. Когда вошел Альберони, он поднялся и вежливо поклонился. Пронзительный взгляд холодных голубых глаз внимательно разглядывал насильно приглашенного. Итальянец тоже исподтишка рассматривал тонкое и умное лицо Курицына с острым носом и тонкими губами аскета, которое никак не вязалось с роскошной вьющейся светло-русой шевелюрой и аккуратно, на западный манер подстриженными усами с бородой. Наконец вкрадчивый голос дьяка нарушил молчание:

– Не серчайте, милостивый государь, что отправил за вами. Но дело у меня к вам срочное и никакого отлагательства не терпящее.

Джироламо ответил учтиво и даже поклонился:

– Я слушаю вас.

– Давайте сначала присядем, синьор Альберони. Разговор у нас будет долгим, а ноги нам еще понадобятся, – он указал ему на стул с подлокотниками, стоявший напротив его кресла, и неторопливо продолжил: – Наслышан я о недюжинном уме вашем и прозорливости, а также о познаниях глубоких, – нотки искреннего уважения и заинтересованности прозвучали в обычно бесстрастном голосе министра Ивана Третьего.

– Спасибо на добром слове, – осторожно ответил Джироламо, пытаясь понять, куда клонит хитрый дьяк.

– Но как вы понимаете, я не для этого вас пригласил, – уже более жестко продолжил Курицын. Альберони только кивнул в ответ. – Вокруг да около ходить не буду. Только слышал я, что вы книгой одной интересуетесь. Правда это или нет?

– Не книгой, а книгами, – поправил его Джироламо и, не мигая, выдержал взгляд.

– Книгами, так книгами, – неожиданно покорно согласился Курицын, – но хотел бы я, чтобы вы поподробнее мне рассказали о том, что ищете. Что же так могло заинтересовать принца вашего, Лоренцо, в библиотеке Софьи?

– Лоренцо покровительствует самым разным наукам, – Альберони, не мигая, выдержал проницательный взгляд собеседника, – например, его интересует география, составление карт и атласов или, например, флора и фауна самых различных регионов…

– То есть вы мне предлагаете поверить тому, – бесцеремонно прервал его думный дьяк, – что Лоренцо Медичи отправил своего алхимика на край света с целью изучения местной растительности, а может быть, таких экзотических животных, как лиса, волк и медведь.

– Я повторяю, что Лоренцо интересуют самые разнообразные знания, – уклончиво ответил Джироламо, чувствуя, как холодный пот струится по спине.

– Не хотите правду рассказывать, не надо, только с сегодняшнего дня больше вы доступа к этим книгам не получите. Я думаю, что книгами этими наша Великая княгиня распоряжаться не вправе.

– Они относятся к ее наследству, – возразил Альберони, чувствуя, как пол уходит из-под его ног.

– По нашим законам, все, что принадлежит жене, принадлежит ее мужу. И муж княгини – государь Московский, значит, и книги эти принадлежат Московскому княжеству! – отчеканил Курицын. – Конечно, я могу предложить вам рассказать правду, и вы будете вновь допущены к этим книгам.

– Я вам все рассказал, синьор Курицын, – мягко, но твердо ответил Альберони.

– Не радоваться такой помощи может только полный идиот! – раздраженно воскликнул Курицын. – Вы совершенно неразумны, синьор Альберони. Инквизии в Московской Руси нет, зато дыба и виселица есть, и по эффективности вашим новомодным машинам они не уступают.

– Вы хотите отправить меня испытать мастерство кремлевских палачей? Я не думаю, что Великая княгиня будет согласна, – как можно спокойнее произнес Джироламо.

Федор Курицын испытывающе посмотрел на итальянца, но, поняв, что ни лаской, ни угрозами ничего не добьется, отступил.

– Как хотите, сударь. Я думал, что мы сможем понять друг друга. Но вижу, что надежды мои были совершенно напрасными. К голосу разума прислушиваться вы не желаете. Это ваш выбор… Больше я вас не задерживаю…

Два раза просить себя Джироламо не заставил. Сам не помнил, как ноги вынесли его из курицынских палат. На улице остановился. Отчаяние захлестнуло волной. Только что он летал от счастья, и в один момент все изменилось? Проклятый дьяк! Что делать? Софья, только Софья может отстоять свою библиотеку. Надо было предупредить княгиню, и срочно. Альберони ринулся в покои Софьи. Ему жизненно необходимо было выиграть время. В этой игре без правил он не имел права на ошибку. Стражники услужливо распахнули двери. Они прекрасно знали, кому разрешено входить без доклада, а кому нет. Софья была не одна. Джироламо остановился в сторонке в ожидании, пока закончится разговор. Гостем Софьи был архиепископ Геннадий Гонзов. Джироламо его видел уже не раз. Все думы и энергия архиепископа новгородского были направлены на одно: борьбу с набирающей силу ересью нестяжателей.

Высокий худой владыко Геннадий и Софья стояли друг против друга. Софья специально встала и сошла со своего помоста, чтобы не возвышаться над архиепископом. Дальновидная княгиня этим жестом как бы подчеркивала, что никакая земная власть не сравнится с властью небесной. До Джироламо доносились только обрывки разговора.

– Только на вас и уповаю, княгиня, тяжелые дни настали для веры нашей, – по суровому выражению лица Гонзова было видно, что эти слова для него не простое сотрясание воздуха.

Софья слушала молча, качая головой и скорбно сжав губы. Джироламо прекрасно знал, что с некоторых пор архиепископ новгородский всю энергию свою тратил на борьбу с модной ересью жидовствующих. Знал он и то, что уже и в княжеском доме, и в церквях последователи нестяжателей и жидовствующих не прячась говорили о необходимости перемен. Если для одних на первый план выходили лихоимство, неграмотность священников и тяжелой тяготой повисшая церковная повинность, то другие замахивались на вещи посерьезнее. Самое опасное, что ересь постепенно находила новых и новых приверженцев. Большая часть образованных московитов сочувствовала ереси тайно и явно. Не говоря о том, что Федор Курицын и Елена Волошанка открыто перешли на сторону ереси.

– Слышала я об этом, владыко, – произнесла наконец Софья, – но сами знаете, для меня тоже времена настали непростые.

Софья говорила медленно. Каждое слово ее было наполнено смыслом, понятным обоим собеседникам.

– Знаю, деспина, знаю, – ответил Геннадий, и лицо его посуровело, – в самом сердце государства Российского, в Московском Кремле, змеи гнездо свили. И сам государь их шипению благосклонно внимает. Забыл он, что без сильной церкви не бывать сильной Руси. Жидовствующие сейчас праздные головы болтовней о нестяжании да о нищем Христе развлекают. Да только обеднение церкви кому будет на руку: народу русскому, как бы не так!

Софья наклонила голову в знак согласия:

– Слышала я и об этом, а еще и том, что воскрешение Господа нашего Иисуса Христа и Святое причастие отрицают, на монахов и монастыри напраслину возводят. Ничего не боятся.

– Истинно говорите, государыня, ничего святого для них нет. Поэтому и не след нам руки опускать! – твердо произнес Геннадий.

Чуть поодаль, смиренно склонив голову, стоял католический монах-бенедектинец Вениамин. Именно этот монах, посланный Папой Римским, стал правой рукой Геннадия в борьбе с ересью. Следовательно, ересь была по-настоящему опасна. Иначе Святая инквизиция не взялась бы помогать православному монашеству бороться с жидовствующими.

– Знайте, владыко, была бы моя воля и сына моего Василия, – тем временем с неожиданной твердостью произнесла Софья, – искушения дьявольского и след бы простыл, и прах бы последователей его по ветру развеялся.

– С Божьей помощью так и будет! – сказал, как отрезал, Геннадий.

– Так и будет, – повторила, словно заклинание, Софья.

– Но не только поэтому я пришел к тебе, деспина, – произнес архиепископ и, подойдя к Софье совсем близко, прошептал ей на ухо что-то слышное только им двоим.

Лицо Софьи побелело, и она задрожала. Видно было, с каким огромным усилием она взяла себя в руки:

– Спасибо, владыко, что заботитесь обо мне, я этого не забуду!

Двери распахнулись, и без всякого приглашения в палату стремительным шагом вошел Курицын. Джироламо, увидев всесильного министра, вздрогнул. Неужели опоздал?! Софья и Геннадий обернулись. Курицын явно не был желанным гостем. Джироламо видел, как помрачнел архиепископ и нахмурилась Софья.

– С чем пожаловали, милостивый государь? – холодно произнесла Софья.

– С интересами государя нашего, – тон в тон ответил ей Курицын. Холодность Софьи его нисколько не смутила: – Хочу о книгах ваших, государыня, поговорить.

– С каких это пор тебя судьба моей библиотеки интересовать начала? – саркастически спросила Софья.

– С тех самых, как появилась древность эта в государстве Российском, – не обращая никакого внимания на враждебность Софьи, произнес Курицын.

Глаза Софьи сузились, и видно было, что она с трудом сдерживает ярость:

– Эти книги – мое наследство, и мне о них заботиться надлежит.

– Заботиться тебе надлежит, говоришь, княгиня? Тогда почему к этим книгам чужих допускаешь, гостей твоих заморских? Особенно вот этого, – с этими словами Курицын обернулся и указал пальцем на старавшегося остаться незаметным Джироламо, – а мудрости в них видимо-невидимо, и нашему государству самому эта мудрость понадобится.

– Сколько бы не было мудрости в моей библиотеке, ни твоей, ни твоих людей в моих подвалах ноги не будет! – медленно и отчетливо произнесла Софья. – Понял ли ты меня, дьяк?

– Думный дьяк, государыня, думный дьяк, и поставлен я князем за интересами государства нашего присматривать, поэтому и книгами займусь, и с гостем твоим разберусь.

– Ни права, ни силы на то у тебя нет, Федор Васильевич! – презрительно произнесла Софья. – И гостей моих не трогай! Я – Великая княгиня и сама решаю, кого мне привечать и приглашать, а кого нет.

– В моей силе сомневаетесь, государыня? – вкрадчиво начал Курицын и почти вплотную приблизился к царевне.

– Нет, не сомневаюсь ни в силе твоей, ни в подлости твоей! – резко сказала, словно выплюнула, Софья.

В этот момент на помощь деспине пришел архиепископ Геннадий:

– Зачем тебе книги эти, Курицын? Что-то я тебя в интересе к слову отцов церкви нашей не замечал. Все больше богопротивными сочинениями увлекаешься. В книгах этих святость византийская заключена, и не позволю я поганым рукам еретиков их касаться!

– Говори, поп, да не заговаривайся! Ты тоже забыл, кто перед тобой, – сознательно принизил чин архиепископа Курицын.

– И ты тоже, дьяк, забыл, кто перед тобой стоит! – в том же тоне ответил Геннадий.

Враги стояли друг перед другом. И если бы взглядом можно было бы убить, то оба были бы сражены наповал. Софья напряженно наблюдала за противниками. Тишину разорвал уверенный и сильный голос архиепископа:

– На церковь поднять руку хочешь? Попробуй, подними! Ты анафемы не боишься, знаю. Да только как дружки и служки твои да наследник, на силу которого ты опираешься, на это отреагируют, не знаешь. А рисковать без резону тебе не следует, ох, как не следует!

Думный дьяк после недолгого колебания отступил, потом, развернувшись, без единого поклона вышел. На стоящего около двери Джироламо даже не взглянул. Архиепископ Геннадий победно улыбнулся и обратился к Софье:

– Курицын – змей осторожный, а нам успокаиваться не след. Битва только начинается, государыня, враги наши сильны, но и мы не лыком шиты, и Бог с нами! И запомни, царица, что бы ты ни сделала, Церковь святая на твоей стороне. Ты – единственная защитница и не бойся, – их глаза встретились, и Софья поняла смысл невысказанного.

Джироламо облегченно вздохнул – этот раунд Софья выиграла, он был в безопасности, пока… Уже дома, описав все сегодняшние события Фортунате, добавил в конце письма:

«А если хочешь меня понять, моя милая, думай о наших дорогих Марсилио и Джованни, нас всех ждет великая работа!..»

* * *

Кася еще позавчера отправила мейл Алеше с просьбой найти следующую информацию: во-первых, кого в окружении Фортунаты звали Марсилио и Джованни и кто они такие? Во-вторых, в третьем письме Джироламо упоминался некий Винрих фон Триер, рыцарь Тевтонского ордена и давний знакомый Джироламо. С фон Триером Джироламо встретился в Москве. И Кася задавала себе вопрос: насколько случайна была эта встреча и имела ли она какие-то последствия для Джироламо? Поэтому и попросила Алешу проверить, есть ли в архивах какие-либо сведения и о фон Триере. В ожидании Алешиного ответа она крутилась бесцельно по квартире, чувствуя странную опустошенность и усталось. С ней такое бывало нечасто. Сама себе она напоминала гончую, которая крутится на одном месте, а след никак взять не может. Конечно, кое-что у нее уже было в запасе. Но этого было явно недостаточно. Во всяком случае, никакой мало-мальски ясной идеи в ее мозгу не появилось, одни головы без хвостов и хвосты без голов. По всей видимости, все светлые мысли надолго заблудились в запутанном лабиринте ее извилин. Вернулась к разложенным на столе материалам. Каким образом можно было связать все полученные сведения и какое отношение все это могло иметь к расследованию, которым она занималась? Ответа на все эти вопросы у нее не было.

Открыла еще раз электронную почту. Наконец-то пришло письмо от Алеши. Не мешкая раскрыла и тут же разочарованно выдохнула. Алеша перерыл все доступные и с помощью Фоскари недоступные документы, но никакого Марсилио в окружении ни Фортунаты, ни Джироламо не было. Зато Джованний было минимум три: слуга, хозяин ювелирной лавки и доктор, лечивший Фортунату. На всякий случай он прислал сведения об этих трех Джованни. Слуга Джованни был родом из Кастелло, небольшого городка рядом с Флоренцией, служил Альберони почти пятнадцать лет. Хозяина ювелирной лавки Джироламо знал еще в детстве, и они периодически встречались. Этот Джованни даже ссудил Альберони небольшую сумму за два года до поездки в Россию. Доктор Джованни Портиччи был семейным врачом Альберони, и именно он после отъезда Джироламо помогал его дочери. Кася покачала головой. Она совершенно не представляла себе, что будет делать с этой информацией.

Одновременно с этим Алеше удалось обнаружить новые сведения о жизни Фортунаты Альберони, вернее, об ее смерти. Она умерла от горячки в ноябре 1490 года. Прямых наследников она не оставила. Все имущество Джироламо и Фортунаты перешло родному брату матери Фортунаты Франческо Поликастро. Алеша даже приложил найденный им в архиве список имущества. В него входили: дом во Флоренции, дом в Артиминьо, километрах в двадцати от Флоренции, наследство матери Фортунаты, мебель, лаборатория Джироламо, 512 золотых флоринов, а также драгоценности матери и самой Фортунаты. Однако лабораторию и библиотеку Джироламо у Франческо выкупил Лоренцо Медичи. Поликастро оставил себе только часть личного архива своей любимой племянницы. На слове «личный» он настаивал, видимо, Лоренцо пытался наложить руку и на бумаги Альберони. Относительно же Винриха фон Триера – ровным счетом ничего. Но было вполне возможно, что Винриха Джироламо встретил вне Флоренции, и с этой историей тевтонский рыцарь никоим образом связан не был.

Итак, Касе приходилось признаться, что ни одного мало-мальски приличного ответа на свои вопросы она не нашла. Ни кто убил Ивана Молодого, если его вообще убили, ни что произошло с Джироламо Альберони, ни что он искал, и в конце концов связана ли гибель отца Антонио с этой старинной историей? Она вернулась мысленно к единственному разговору с ним. Он говорил что-то про Игнатия Лойолу и внутреннее послушание, почему? Она попыталась восстановить в памяти его слова.

Вспомнила, как обиделась, когда ей показалось, что ему неинтересно. Как он возразил ей, что нет, он слушает ее, и очень внимательно. Потом он добавил, что выбор, стоявший перед ней, не так уж редок, и в ее голове словно наяву зазвучали его слова: «Так устроено, что бы мы ни делали, чем бы ни занимались, всегда, в тот или иной момент у нас нет иного пути, как только быть «внутренне послушным» с тем, что мы делаем. Если мы не способны к этому, то лучше остановиться и искать другой путь». Выражение «внутреннее послушание» удивило ее и она переспросила, правильно ли она его поняла. Тогда отец Антонио объяснил ей: «Это из «Упражнений» («Exercice») Игнатия Лойолы, основателя ордена иезуитов: «Необходимо всегда следовать правилу: то, что мне кажется белым, я должен считать черным, если таково иерархическое определение предмета». Так что видите, от любого члена ордена и от самого себя он требовал не просто быть послушным исполнителем, но подавить в себе всякую способность к сопротивлению и свободному выбору. Это и есть изобретенное им «внутреннее послушание».

«Какой же выбор стоял перед отцом Антонио? – задала она себе вопрос. – Если все это связано с Джироламо Альберони и тем, что он искал, то почему Антонио мучили мысли о выборе. Между чем и чем он должен был выбирать? Или кем и кем? – поправила она себя. – И почему его убили?»

Кася смотрела в окно, чувство досады не отпускало ее. Что же она не понимает? Что же она упустила? Обычно она всегда была уверена, что кем бы ни был ее враг, он никак не сможет все безукоризненно построить. Досадная и неразумная случайность, непредвиденное стечение обстоятельств и происки капризной Фортуны рушили самые искусные и старательно выстроенные преступления. Иногда ей даже казалось, что под обличием непредсказуемой Фортуны на самом деле скрывалась богиня правосудия Немезида. Как часто именно неожиданная игра азарта изменяла все и любой план превращался в карточный домик. Поэтому, кроме как на собственную логику, терпение и умение выбираться из самых запутанных лабиринтов, Кася привыкла рассчитывать еще и на случай. Но сейчас случай абсолютно отказывался ей помогать. То есть книга не падала с полки и не открывалась на нужной страничке, случайный разговор не наводил ни на какую мысль, на встречи ей тоже не везло.

Она бы так и продолжала безрезультатно сетовать на судьбу, но в этот момент ее глаза остановились на строчках письма Алеши: «Поликастро оставил себе часть личного архива Фортунаты вопреки воле Лоренцо Медичи». Смутная идея зашевелилась в мозгу. А что, если?.. Нет, это следовало бы проверить. Предварительно убедившись, что дневные шторы плотно задернуты, она вытащила из тайника конверт отца Антонио. Делать копии или сканировать эти бумаги она побоялась. Их вполне могли искать. Ведь кто-то перерыл ее вещи в отеле и кто-то донес в таможенную службу, что она пытается вывезти из страны редкие документы. Вот только кто мог догадаться, что они находятся в ее, Касином, распоряжении. В конверте лежали всего лишь два документа: оба были написаны одним и тем же почерком, и содержание их было совершенно непонятным. Одно связывало: большое количество специально выделенных пробелов.

Кася еще раз просмотрела бумаги. Оба письма были написаны на пожелтевшей от времени бумаге, но очень старинными быть они никак не могли. Кася не могла себе позволить отдать их на экспертизу. Ей оставалось только попытаться догадаться. Если предположить, что эти документы были связаны с историей Фортунаты и Джироламо. Что она знала: Джироламо отправился в Московское княжество весной 1489 года. В начале марта 1490 года следы его теряются. Фортуната умирает от горячки в ноябре 1490 года. Единственный наследник – дядя по материнской линии Франческо Поликастро, оставил себе часть личного архива. А что, если? Она вернулась к первому документу отца Антонио. Она уже перевела все имевшиеся в ее распоряжении слова. Это вполне было похоже на письмо отца к дочери, единственное, отрывки были совершенно несвязными. Если предположить, медленно начала она, стараясь не отпугнуть появившуюся внезапно идею, что прочерки обозначают упущенные слова, то человек, написавший этот документ, мог просто-напросто копировать наполовину утраченный текст… Точно! Она подпрыгнула от радости. И этот испорченный текст мог быть подлинником письма Джироламо Фортунате… Почему бы и нет?! Все вполне могло сойтись. Она представила себе личный архив Фортунаты. Для дяди он значил многое, но вряд ли он знал, зачем отправился Джироламо Альберони в Москву. Скорее всего, Поликастро осуждал отца Фортунаты: отправиться не зная в какие дебри, оставив дочь одну. Вот и результат: и сам пропал, и дочка умерла от болезни. То есть дядя, скорее всего, просто хранил архив как память о дорогом существе, не задавая никаких особенных вопросов о его содержании. Потом архив передавали из поколения в поколение. В каких условиях его хранили, сказать трудно. Но вполне может быть, что через пару-тройку столетий архивы пришли в совершенно непригодное состояние, и кто-то, желая сохранить наследство, решил спасти оставшееся. Фотокопий тогда не существовало, фотографии были редкостью. Оставалось одно: скопировать от руки. Что и было сделано. Потом эти письма продолжали передавать из поколения в поколение как простую семейную реликвию, не задумываясь о содержании. Тогда первым, кто задумался и начал поиски, вполне мог быть о. Антонио.

Она обрадованно вскочила и заходила по комнате. Все сходилось! Поэтому отец Антонио и опасался за судьбу писем. Внезапно она остановилась как вкопанная. Опять поторопилась! Решила только часть задачи. Первый документ вполне мог быть последним письмом Альберони к Фортунате, пришедшим уже после того, как посланцы Медичи забрали у нее первые три. Но второй ни по стилю, ни по содержанию на письмо Джироламо не походил, да и подписан он был именем некоего ганзейского купца Иоганна Гирзберга. Что же, успокоила она себя, ответ на один вопрос нашла, найдет и на второй. Утро было гораздо мудренее вечера, удовлетворенная собой Кася погасила свет и отправилась в ванную комнату. Если бы она не торопилась и хоть на минутку подольше осталась в темной комнате, может быть, заметила человека, внимательно наблюдавшего за ее окнами…

Глава 6

Nihil ex nixilo. (Из ничего ничто не возникает, всему должна быть своя причина.)

Москва, февраль, 1490 г.

Ярмарка возле кремлевских стен была в самом разгаре. Повсюду толкались люди. Пироженники с аппетитно пахнущими лотками протискивались сквозь гомонящую толпу, предлагая свой товар. Зазывалы кричали во все горло, торговцы и покупатели били по рукам так, словно старались оставить друг друга без столь необходимых передних конечностей, воришки с лотков и прилавков шныряли тут и там. Вооруженные стражники приглядывали за порядком, не обращая, впрочем, никакого внимания на ловцов мелкой дичи. Тут же орали во все горло одетые в разноцветные лоскуты зазывалы ярмарочных балаганов. Джироламо шел, не обращая внимания на окружавшую его суету. Впрочем, он не забывал придерживать рукой подвешенный к поясу кошель. С ловкостью московских карманников он уже познакомился и лишний раз испытывать судьбу не собирался. Вдруг прямо рядом с его ухом раздались характерная барабанная дробь и звонкий крик, приглашающий поглазеть на медвежью потеху. Люди вокруг заторопились и толпой двинулись к месту представления. Попав в плотный людской поток, Джироламо не заметил, как оказался почти в самом центре представления. Оглянулся было назад, но народу собралось уже достаточно много и протолкаться к выходу стало трудновато. Потом, махнув рукой, решил остаться. В конце концов, почему бы не посмотреть представление, которое так любили москвичи.

Медведь был огромный, бурый с лоснящейся на солнце шерстью. Он крутился на месте и потешно кланялся окружавшей его толпе. Хозяин медведя, коренастый бородач в сшитой из разноцветных лоскутов рубахе и заплатанных штанах, бил в подвешенный к поясу барабан и говорил нараспев:

– Ну-ко, Михайло Потапыч, поворачивайся, привстань, приподнимись. На цыпочках пройдись да поклонись честному люду. Видишь, как все собрались на тебя подивиться да твоим заморским потяпкам поучиться!

При виде животного Джироламо стало немножко не по себе. Даже кольцо, продетое в нос медведя, и подпиленные зубы не успокаивали. Но из окружавшей толпы никто его чувств не разделял. Люди радостно хохотали, подталкивая друг друга локтями и изумляясь искусству дрессировки.

– А ну-тка, Мишка, покажи, как княгини-боярыни да дочки их гостиные крутятся, румянятся, в медны зеркала поглядывают да прихорашиваются!

Медведь сел на землю, стал одной лапой тереть себе морду, а другой перед ней вертеть. Народ закатывался от смеха, подталкивая друг друга локтями под бочок и напирая вперед.

– А теперь покажи-ка, Михайло Потапыч, как старый Макар из избы в сени пробирается да к молодой снохе подбирается!

Медведь потешно засеменил ногами, оглядываясь и прикрывая лапой морду.

– А как, Миша, малые дети лазят горох воровать!

Медведь нехотя лег на брюхо и пополз. Видно было, что ему этот номер дается с трудом, но ослушаться своего хозяина дрессированное животное не осмеливалось.

– А тут коза-дереза прискакала и давай Мишеньку бодать! – звонко закричал вожак, и по этому сигналу из толпы выскочил мальчик лет двенадцати, по всей видимости, помощник, одним ловким движением надел на голову мешок с приделанной наверху козлиной головой с рожками. В этот момент внимание Джироламо привлек человек, стоявший напротив и с заинтересованным видом наблюдавший за потехой. По всему было видно, что это иноземец. И, самое главное, в лице незнакомца было что-то неуловимо знакомое. Он должен был его знать. Джироламо принялся внимательно рассматривать незнакомца: одет скромно, но одежда из самого дорогого сукна, значит, в средствах ограничен не был, скорее всего, не хотел выделяться из толпы. Что-то в лице, посадке головы, позе говорило Джироламо, что перед ним бывалый воин. Но где же он мог его видеть? В этот момент его мысли прервал мальчик-коза, который стал задорно отплясывать вокруг медведя, бодая его рожками и дразня. Хозяин затянул громкую песню, выбивая громкую дробь на барабане. Медведь взбесился, зарычал и, вытянувшись во весь рост, закружился на задних лапах, пытаясь поймать верткую козу.

– Спасибо тебе, Михайло Потапыч, позабавил, – остановил представление вожак, и медведь с шапкой в передних лапах стал обходить толпу. Бросив пару мелких монет в шапку медведя, Джироламо развернулся и выбрался из толпы. В этот момент его кто-то похлопал по плечу. Джироламо обернулся с удивлением. Прямо напротив стоял знакомый незнакомец.

– Джироламо Альберони, если не ошибаюсь, – произнес он глуховатым голосом по-итальянски.

И в этот момент Джироламо вспомнил.

– Винрих, Винрих фон Триер! – с облегчением воскликнул он. – Как ты изменился, приятель!

Как же он мог его не узнать. Хотя, конечно, это был не тот долговязый и задиристый блондин, которым Джироламо знал его когда-то. Винрих раздался в плечах, отрастил солидное брюшко, и от его густой белокурой шевелюры остались только воспоминания. Сколько времени прошло со дня их последней встречи? Без малого тридцать лет назад судьба свела их в Падуанском университете. Джироламо был самым талантливым, а Винрих – самым бесшабашным. Противоположности обычно сходятся, и они стали закадычными приятелями. Джироламо помогал Винриху долбить неподатливый гранит науки, а Винрих знакомил робкого и застенчивого школяра с самыми злачными местами Падуи. И к окончанию их школярства уроки Джироламо не прошли даром для Винриха, которого пригласил в личные алхимики Верховный Магистр Тевтонского ордена. Но и Джироламо кое-чему научился у своего беспутного приятеля.

– Зато ты остался прежним, только волосы поседели, – улыбнулся фон Триер.

– Какими судьбами?

– Вчера приехал с посольством Тевтонского ордена. Если ты здесь при дворе, должен был слышать.

– Я при дворе бываю редко, а за приемами так вовсе не слежу.

– И давно ты здесь?

– Без малого пять месяцев, а ты в первый раз в Москве?

– В третий, но больше двух недель не оставался, так что ты по сравнению со мной настоящий старожил! Пойдем, выпьем за нашу встречу и поговорим заодно. Я тут знаю одно место, не очень чистое, но варят отличное пиво, что в Московии – большая редкость, и еда сносная, – с этими словами тевтонец так хлопнул Джироламо по плечу, что тот пошатнулся. Они всегда находились с Винрихом в разных весовых категориях.

Двери корчмы были широко распахнуты, и внутри и снаружи толпился самый разнообразный народ: коробейники, мастеровые и крестьяне, приехавшие на ярмарку. Винрих без всякого смущения потянул своего товарища внутрь. В нос ударила обычная для таких мест смесь запахов: дыма, жарящегося на вертеле мяса, кислого пива и людского пота. Хозяйкой была квадратная баба в засаленном платке, с огромными ручищами и зычным голосом. Пока Джироламо оглядывал низкое помещение с прокопченным потолком, огромными столами с длинными скамьями по бокам, Винрих выбрал свободный, стоявший в относительном уединении стол. Усадил своего приятеля и подозвал служку.

– Принеси-ка нам, любезный, гречневой каши, толчеников, вон того поросенка и пива побольше, а потом медовых пряников, блинов с вареньями и моченой ягодой, – перечислил он на сравнительно неплохом русском языке.

Служка, глубоко кланяясь, ринулся исполнять. Фон Триера здесь, судя по всему, знали хорошо. После этого фон Триер обернулся к Джироламо и, глядя прямо в глаза, спросил:

– Итак, приятель, с какой миссией отправил тебя сюда Лоренцо Медичи?

– Почему ты считаешь, что я направлен с какой-то миссией? – вопросом на вопрос ответил Джироламо.

– Иначе и быть не может, – начал перечислять его друг, – каким еще ветром тебя могло вынести из твоей родной Флоренции и принести в этот далекий край. К числу авантюристов ты не относишься, коммерцией не занимаешься, в корпус агентов Медичи не входишь. Значит, у Лоренцо есть особый интерес, настолько специфический, что он отправил своего придворного алхимика в Московию.

Джироламо молчал. Тевтонец улыбнулся:

– Ладно, дружище. Не можешь – не говори, но знай, что край этот непростой. С московитами, как с медведями, шутки плохи. Сам не заметишь, как удар когтями получишь. Но в любом случае помни: если будешь в чем-либо нуждаться, обратись ко мне. Меня на немецком дворе все знают. Я еще помню, как ты мою шкуру тогда, в траттории Кривого Джузеппе, спас…

Эти слова растопили лед, оба рассмеялись, вспоминая, как Винрих по своему обычаю ввязался в потасовку. Однако на этот раз все оказалось гораздо опаснее. Два противника баварца неожиданно и против правил вытащили оружие, и не сносить бы Винриху головы, если бы обычно робкий Джироламо не разбил горшок с супом о голову одного из них. Они словно вернулись в их далекую юность и понеслись, влекомые бурлящим потоком «а помнишь», «а знаешь». Тем временем принесли гречневую кашу и толченики, оказавшиеся удивительно вкусными. Потом пришел черед и молочного поросенка с хрустящей корочкой. Приятели уже опустошили второй жбан с пивом, а воспоминания все не кончались.

– Как я рад, что встретил тебя! – воскликнул Джироламо. – Наконец-то хоть с кем-то душу отвел!

– Понимаю, не просто быть одному в чужом краю. Я тоже очень рад, что встретил тебя, дружище, – произнес фон Триер и заговорщицки улыбнулся, – ты мне можешь серьезно помочь в одном очень деликатном деле.

– Каком деле? – удивился Альберони.

– Что тебе известно о болезни наследника? – задал вопрос фон Триер, и глаза его уже не лучились дружеской улыбкой, а были серьезными, очень серьезными.

Джироламо поперхнулся. Он ожидал услышать все, что угодно, только не это.

– Откуда тебе это известно?

– Неважно, откуда, главное, скажи мне – это правда?

Джироламо заколебался, потом медленно, взвешивая каждое слово, произнес:

– Да, наследник болен. У него подагра в достаточно серьезной форме.

– И это как нельзя лучше отвечает планам твоей здешней покровительницы? – скорее констатировал, нежели спросил, Винрих.

– И да, и нет, – уклонился от прямого ответа Джироламо.

– Не увиливай, дружище. Ты прекрасно знаешь, что разговор этот останется между нами.

Джироламо после недолгого колебания рассказал все, что знал. Первые симптомы подагры появились у наследника Московского княжества примерно полгода назад. Иван Молодой запретил своему личному лекарю говорить об этом кому бы то ни было под угрозой смерти. Но скрыть эту информацию от шпионов Софьи, пронырливыми куницами шныряющих по дворцу, не удалось. Княгине все донесли очень быстро. Зная, что большинство членов семьи Медичи больны подагрой, Софья потребовала от Джироламо, чтобы он понаблюдал за наследником. Альберони понадобилась неделя, чтобы полностью подтвердить диагноз. Как отреагировала Софья на эту новость? Сказать было трудно. Царьградская царевна свои чувства скрывать умела. Но последующее развитие событий удивляло его все больше и больше. Софья вопреки всем ожиданиям вдруг озаботилась самочувствием своего заклятого врага и даже выписала из Италии лекаря: венецианца Леоне.

– Ты видишь, насколько это все странно и нелогично, – озвучил свои сомнения Джироламо.

– Вижу, ты прав, – подтвердил фон Триер, – всем известно, как Иван Молодой ненавидит Софью. Тогда почему она ему помогает? Загадка, – и после недолгого раздумья добавил: – Выводов может быть два: или это ловкий ход, и мистро Леоне не должен слишком стараться. Софья хочет показать себя истинной христианкой и возвыситься в мнении окружающей знати. Ее ударяют по одной щеке, а она не только подставляет вторую, но еще и помогает своим врагам. Ты в это веришь?

Джироламо покачал головой.

– Значит, дело в другом, – медленно произнес фон Триер, – только в чем? Софья – неординарная женщина, и она не станет делать что-либо просто так?!

– Елена Волошанка последнее время сблизилась с Великим князем, – Джироламо говорил, осторожно подбирая слова.

– Ты думаешь… – подхватил фон Триер, – нет, не может быть…

– Может, – спокойно произнес Джироламо, – очень даже может быть.

Приятели смотрели друг на друга молча, словно не решаясь озвучить слишком уж крамольную мысль, которая меняла многое.

– Понятно, Софья вполне может опасаться, что смерть наследника нисколько не улучшит ее положение, а, даже наоборот, ухудшит, – наконец нарушил молчание фон Триер.

– Я слышал краем уха, что последнее время наследник и Елена Волошанка постоянно ссорятся. Иван Молодой вовсе не одобряет активное участие Елены в кружке еретиков Федора Курицына.

– Ты говоришь о новгородской ереси? – уточнил фон Триер.

– О ней самой, – подтвердил Джироламо.

– Я слышал, ее распространение здесь забеспокоило даже Святой Престол, – задумчиво произнес Винрих.

Они снова замолчали. Говорить дальше об этом не имело смысла. Каждый понял, на что намекал другой. Стратегия Софьи была теперь ясна. Смерть Ивана Молодого нисколько не улучшала ситуацию. И Софья прилагала все усилия, чтобы вылечить наследника, вовсе не из христианского милосердия. Она слишком хорошо знала, что часто участь королев и знатных дам сводилась к единственному: бесконечному, изнуряющему деторождению. Когда королева превращалась в постоянно брюхатую самку. Только самые сильные и выносливые могли утвердиться и укрепить свое влияние на государя. И конечно, самая завидная участь: вдовы и королевы-матери, когда наконец как зрелое яблочко падает в руки долгожданная, зачастую ничем не ограниченная власть. Софья подозревала, что Елена Волошанка в глубине души своей чаяла именно этого: стать вдовой и королевой-матерью. Сын у нее уже был. Набожность и преданность традиционному православию собственного мужа стала настоящим камнем преткновения для Елены. Иван Третий явно благоволил невестке. На стороне Волошанки был Федор Курицын и большинство князей. Настоящих законов престолонаследия на Руси не существовало. Значит, было вполне возможно возвести на престол внука в обход сыновей от второй жены.

– Насколько верны подозрения Великой княгини? – озвучил вертевшийся на языке обоих вопрос Винрих.

– Не знаю, но ошибается она очень редко…

– Спасибо, дружище, я в очередной раз твой должник, – с чувством произнес Винрих и тихо, почти про себя добавил: – Для нас эта информация очень важна, жизненно важна, дружище. Ты даже представить себе не можешь, насколько сложна ситуация нашего ордена…

Слушая Винриха, Джироламо впервые задал себе вопрос: на самом ли деле его друг является простым аптекарем и алхимиком Тевтонского ордена? Не прячется ли за этой невинной вывеской нечто совершенно другое. Он вспомнил, что ему показалось странным подобное занятие. Он слишком хорошо знал Винриха, его любовь к опасностям, авантюрам, интригам. Это все было далеко от образа отшельника, ищущего ответа на тайны мироздания на глубине собственных колб. Тем временем Винрих продолжил:

– Нам эта ситуация дает передышку. Мы были всерьез озабочены возможностью прихода к власти наследника и его окружения. Давно знаем, что князь Патрикеев ищет долгосрочного союза с Литвой, а он нам ни к чему. Пока литовский князь занят московитами, мы можем быть спокойны за наши границы. Да и что-то говорит мне, что в этот момент Ивану Молодому лучше задуматься о собственном тыле, как бы не получить удара в спину… Ну это ладно, еще раз спасибо, а теперь говори, чем я могу тебя отблагодарить?

Вопрос был задан прямо. Пытливые серые глаза друга смотрели серьезно. Джироламо заколебался, потом, махнув рукой, решился. Больше полагаться было ему не на кого, и авантюрный опыт Винриха мог ему вполне пригодиться…

* * *

Сегодня Кася решила, что ей пора навестить Павла Последнего. Тем более старик уже несколько раз звонил и даже отправил электронное письмо: настоящий подвиг для его восьмидесяти пяти лет. Впрочем, новейшие средства коммуникации Павла Последнего нисколько не смущали. Даже наоборот, с момента появления Интернета бывший школьный учитель истории тут же обзавелся компьютером и регулярно «зависал» в Сети. Павел Последний на самом деле звался Павлом Петровичем. Прозвище Последний прилипло к нему потому, что из всех российских императоров бывший школьный учитель почему-то больше всего интересовался коротким и неудачным царствованием Павла Первого, в шутку называя его Павлом Первым и Последним. А так как по имени-отчеству забытый император приходился ему тезкой, то ученики и прозвали чудаковатого учителя Павлом Последним. Павел Последний был именно тем человеком, который действительно мог ей помочь разобраться в Алешином пазле.

Однако Павла Последнего она застала в редком для него состоянии крайнего уныния. Даже двигаться старик стал как-то замедленно и в глазах потух привычный огонек.

– Как вы себя чувствуете? – всполошилась Кася.

– В смысле здоровья? – переспросил ее бывший школьный учитель. – Как обычно, по-стариковски, то там кольнет, то здесь стрельнет, – и на минутку в глазах его зажглась привычная смешинка, тут же, впрочем, сменившаяся выражением крайней озабоченности.

– Тогда что случилось? – не отставала девушка со своими расспросами.

– Друга похоронил, – печально произнес старик, – Василия Семеновича, а ведь он был на десять лет меня младше… Ну да ладно, с чем приехала, соскучился я уже без вас с Алешей!?

– С очередной трудной, почти неразрешимой задачей, – вздохнула Кася.

– Хорошо, хоть задачи у тебя есть неразрешимые, а то совсем забыла старика, – пошутил Павел Петрович, – показывай.

Кася протянула старику перевод писем Джироламо, Фортунаты и рассказала вкратце их историю. Об отце Антонио упомянула только со слов Алеши. Втягивать старика в эту историю ей не хотелось. Павел Последний выслушал внимательно.

– Итак, Алешу в очередной раз заносит, – констатировал он.

– Почему заносит? – удивилась и даже слегка обиделась за друга Кася. – Вы не согласны с ним, что царствование Ивана Третьего – поворотный момент в истории России?

– С этим я согласен, – успокоительно произнес Павел Последний, – благодаря ему Москва и стала центром нового государства. Хотя когда он стал князем, ситуация у Московского княжества была не ахти какая: на западе Великое Княжество Литовское и Польское королевство. На северо-западе Ливонский Тевтонский орден – извечный противник русских князей. На востоке Казанское ханство, на юге ослабевшая, но все еще держащаяся за старые привилегии Золотая Орда и уже явно поднимающее голову Крымское ханство. Да и русские княжества извечно друг с дружкой воюют. Но Иван Третий был талантливым политиком и умел себя окружать умными советниками. Да и ни в средствах, ни в методах не стеснялся: посылал то армии, то наемных убийц, хотя сам всегда держался в стороне, предпочитая действовать хитростью и лаской, нежели плеткой. Даже от Золотой Орды избавился без какой-либо впечатляющей битвы. Постояли на Угре, постояли и разошлись. А многовекового ига и след простыл. Этого у Ивана Третьего ни отнимешь, ни прибавишь. И насчет роли, сыгранной Софьей Палеолог, согласен, а вот относительно Ивана Молодого бабушка надвое сказала, – хитро улыбнулся старик.

– Как это бабушка надвое сказала? – удивилась Кася, привыкшая доверять суждениям Алеши.

– Так и сказала, какой стала бы Русь при Иване Молодом, сложно определить, – покачал головой бывший школьный учитель.

– Алеша считает, что если бы Иван Молодой взошел на престол, то, может, в России строй стал гораздо гуманнее или свободнее, крепостное право было бы отменено, а может, и вовсе его бы не было?!

– Как всегда, человек полагает, а судьба располагает, – улыбнулся старик, – а может быть, так оно и лучше.

– Павел Петрович, почему вы все загадками говорите?

– Да не говорю я загадками, просто модную сейчас альтернативную историю не люблю. Что если бы к власти не Петр Первый пришел, а Софья, или декабристы выиграли, или Ленин на том поезде не доехал, а Сталина бабка в детстве подушкой придушила и так далее и тому подобное. Одни «если бы» да «кабы»…

– Иногда так интереснее, – возразила Кася.

– С этим я согласен, только тогда это не история, а игра типа «Цивилизации», в свое время внук увлекался. Мы же говорим о том, что произошло, когда и пытаемся понять, почему. А «если бы» да «кабы» нас только уводят в сторону. Алеша предпочитает Ивана Молодого с Еленой Волошанкой и Федором Курицыным?

– Да, – пожала плечами она.

– Конечно, они были за сильную государственную власть. Но представляли собой нечто вроде аристократической партии, это во-первых, во-вторых, единства в их рядах не было, в-третьих, Курицын и Волошанка – активные последователи ереси жидовствующих или богомилов. А к чему эта ересь привела бы в российских условиях, неизвестно. Все-таки православие в российском обществе всегда играло цементирующую роль и очень неплохо срослось с российским менталитетом. А вольнодумцы именно в этот период, я подчеркиваю, в этот период, могли изрядно раскачать только становящееся на ноги государство.

– Но Софья принесла с собой византийские формы правления, а они уже изрядно изжили себя, – продолжала настаивать на своем Кася.

– Это тоже бабушка надвое сказала, – поморщился старик, – точнее сказать, Софья ввела при дворе византийский этикет, сделала очень много для культурного и архитектурного развития княжества, но не забывай, что идея сильной государственной власти в этот момент витала в воздухе. Достаточно сравнить историю других европейских стран.

– Но крепостное право?

– Крепостное право объясняется вовсе не полной отсталостью России, а ее огромной территорией. Если в Европе земли было мало, а народу много, то привязывать крестьян к земле не имело никакого смысла, а в России все было наоборот: земли хоть завались, а народишку – раз, два и обчелся. Поэтому крепостной труд хоть и был неэффективным, но хотя бы земля обрабатывалась. Я ведь вас учил, что сравнивать надо уметь.

– То есть, по-вашему, если бы Иван Молодой пришел к власти, было бы только хуже.

– Я не провидец и в параллельные миры, чем молодежь сейчас увлекается, играть не собираюсь. Только кажется мне, что Великой России в этом случае не было бы, и все, – покачал головой старик, и в глазах его зажглась привычная смешинка, – была бы Великая Польша, Литва, Великое Казанское ханство или, не знаю, Пермское, но Российской империи просто-напросто не было бы. Надо смотреть правде в глаза: выстояла ли Речь Посполитая? А ведь фактически она и была этой аристократической республикой, за которую боролась боярская партия: с выбираемым королем и дрязгами крупных магнатов. Чем московское, тверское, вятское боярство или новгородское купечество отличалось от польских магнатов и шляхтичей? Они бы лучше смогли соединить несоединимое и запрячь в одну телегу лебедя, рака и щуку? Так бы и новгородцы тянули к морю, тверичи в лес, а вятичи в степь. О чем бы Алеша ни говорил, да только без абсолютной царской власти и сильной церкви не было бы той России, которую мы знаем.

Кася задумалась, ей было нечего возразить. В который раз убедилась, что альтернативная история удобна только в одном случае. А именно: если льет воду на твою мельницу, в обратном же случае настоящая оказывалась как-то посимпатичнее.

– Молчишь, – улыбнулся старик, – вот видишь, да и потом, зачем выдумывать, нам бы с тем, что на самом деле произошло, разобраться.

– В смысле?

– В том самом! Возьмем Софью: на кого она могла рассчитывать – на саму себя и на нескольких соратников, в основном из числа представителей захудалых боярских родов. Софье не удалось добыть приличных государственных должностей даже для самых близких своих родственников: брат Андрей, последний Палеолог по мужской линии, убыл из Москвы несолоно хлебавши, племянница Мария, которую Софья выдала за Василия Верейского, наследника Белозерского князя, впала в немилость и бежала с мужем в Литву. Наученные горьким примером, другие родственники Софьи в Московию за ней не последовали. Однако победила ведь, хотя не сразу. Для Алеши просто: отравила наследника с помощью Медичи, не так ли?

– Да, – подтвердила Кася.

– Он у меня еще получит! – шутливо пригрозил старик. – Будущее историческое светило называется! Книгу решил написать! А сенсация где? Нету сенсации… Про то, как подлая византийка отравила российского царевича, еще Курбский Ивану Грозному писал.

– Тогда кто его отравил?

– Во-первых, никто не доказал, что отравили, подагра вполне может вызвать острую почечную и сердечную недостаточность, достаточно исключить любое пребывание на свежем воздухе и физические упражнения, уложить больного в постель, пичкать мясными бульонами и прочей богатой протеинами пищей, – наставительным голосом поборника здорового образа жизни произнес Павел Последний, – а во-вторых, почему именно Софья? Вообще неумно как-то вызывать из Италии доктора, на совесть которого и взвалят преступление. Могла бы исподтишка действовать, почему так по-глупому подставилась? Правда, друг твой оригинальное в кавычках решение проблемы предложил: мол, «мистро Леоне» лечил, а посланник Медичи Альберони отравил. Результат? От перемены мест слагаемых сумма не меняется.

– Еще римляне говорили, ищи того, кому выгодно, – возразила учителю Кася.

– Молодец, вспомнила следственный принцип «Is fecit, cui prodest». Тогда Софья Палеолог вообще полным, как вы это сейчас говорите, «лузером» представляется. Отравить отравила, под подозрение попала, а власти так и не добилась. Наследником стал Дмитрий, сын Ивана Молодого и Елены Волошанки, внук Ивана Третьего. И те же Федор Курицын и князь Патрикеев и прочие представители партии Ивана Молодого по-прежнему у власти. А в тысяча четыреста девяносто седьмом году вообще чуть головы не лишилась. Поэтому, кроме вопроса, кому это выгодно, задавай иногда вопрос, а кто от этого выиграл?

– Кто от этого выиграл? – задумчиво произнесла Кася, и одна смутная идея забрезжила в ее голове.

– Вот на этот вопрос тебе и предстоит ответить… А сейчас покажи-ка мне еще раз письма этого итальянца, – попросил Павел Последний.

Старик взял протянутые ему листы, внимательно вчитался в текст и задумался. Кася сидела и терпеливо ждала. Наконец Павел Петрович оторвался от листков и медленно произнес:

– Я могу ошибиться, в любом случае ты должна все проверить. Но мне не дают покоя последние строки третьего письма: «А если хочешь меня понять, моя милая, думай о наших дорогих Марсилио и Джованни, нас всех ждет Великая работа!..»

– И мне самой они покоя не дают, – призналась Кася, – только проблема в том, что ни в окружении Фортунаты, ни в окружении Джироламо не было человека по имени Марсилио, а Джованни несколько: слуга, хозяин ювелирной лавки и доктор. Но каким образом использовать эту информацию, я не знаю.

– То есть ты думаешь, когда Альберони написал: думай о наших дорогих, намекая на близких?

– А вы думаете, что нет?

– Мне просто кажется, если это ключ к шифру, то он должен быть посложнее.

– У вас есть идея? Какая?

– Ты что-нибудь слышала о Фичино и Пико делла Мирандола.

– Эти имена мне кое-что говорят, но я не совсем уверена. Что-то связанное с эпохой Возрождения? – с сожалением произнесла она.

– Что-то связанное с эпохой Возрождения? – передразнил ее учитель. – Не что-то, а кто-то, это во-первых, а во-вторых, Фичино звали Марсилио, а Пико делла Мирандола – Джованни, и они были современниками Джироламо и выдающимися философами-гуманистами. И не только, Фичино был домашним учителем Лоренцо Медичи, а среди других учеников Фичино был Пико делла Мирандола.

– То есть они были знакомы с Джироламо, – сделала вывод Кася.

– Вот именно, слона-то наш Алеша и не заметил. Но есть еще третий и самый важный пункт… – Павел Последний выдержал эффектную паузу, – их имена связаны с одной легендарной фигурой, которая на этот раз тебе хорошо известна…

– Какой?

– Гермес Трисмегист, – старик ожидающе уставился на свою ученицу.

– Гермес Трисмегист!

– Он самый, Фичино был первым переводчиком и комментатором найденного одним из эмиссаров Козимо Медичи Герметического Корпуса, а Пико делла Мирандола первым связал герметику с другим мистическим учением: каббалой…

– Только этого мне и не хватало! – вырвалось у Каси.

– Да, моя дорогая, только этого тебе и не хватало, – рассмеялся старик, – и Великая работа, тогда это?..

– Философский камень! – на этот раз не разочаровала его она.

– Ты знаешь, у меня есть очень хороший знакомый, который философским камнем занимается целую жизнь, хочешь поговорить с ним?

Кася представила себе человека, потратившего целую жизнь на подобное бесполезное, с ее точки зрения, занятие, и поморщилась. Всю жизнь привыкла с подозрением относиться к таким людям, хотя недавние события, связанные с поисками Ключей Фортуны, и поколебали незыблемые устои ее рационализма. Но от привычных стереотипов отказываться было трудно, поэтому она продолжала упорно считать, что такими поисками можно было заниматься исключительно с пришедшей в движение «крышей». Но как бы крепко Касина «крыша» ни держалась, похоже, в очередной раз ее занесло в те самые, столь неприятные ей дебри… Поэтому вздохнув и чертыхнувшись про себя, Кася взяла все-таки телефон друга Павла Последнего.

– Одного не понимаю, – задумчиво произнесла она, – как же до Джироламо эту книгу не нашли. В конце концов библиотека Софьи состояла из сто раз пересмотренных и перечитанных в том же самом Константинополе томов?!

– На это у меня ответа нет, – пожал плечами Павел Последний, – хотя ты права, ситуация более чем странная.

Философский камень, так философский камень, в конце концов ей не привыкать. Она знала, что обладала редким талантом влипать в неприятные ситуации. Но на этот раз в мастерстве поиска приключений на собственную задницу она себя, похоже, превзошла.

Глава 7

Куй железо, пока горячо. Трудно быть великим, а Трижды величайшим тем более

Любой человек, обладающий хоть толикой здравого смысла, знает, что Фортуна оставляет в дураках каждого, кто на нее полагается. Вся проблема была в том, что Кася не обладала даже этой толикой здравого смысла. Поэтому действовать наобум и надеяться, что кривая хоть куда-то да выведет, было отличительной чертой ее характера. И если бы Касю спросили сейчас, что она думает о своем ближайшем будущем, она бы затруднилась ответить. Один раз приняв решение, о последствиях она не задумывалась. В конце концов какими бы ни были последствия, она была к ним готова. Поэтому и на этот раз долго размышлять на тему, каким это образом ее занесло в плотные ряды искателей философского камня, не стала, а отправилась на свидание со знакомым Павла Петровича.

Перед встречей она просмотрела наскоро все, что нашла по Гермесу Трисмегисту и алхимии. Узнала, что в самом начале существования алхимия, или просто-напросто химия, была соединением вполне практического знания египетских жрецов с натурфилософией греков. И произошло это соединение в Александрийской академии, когда греческая теория и египетские знания о веществах, их свойствах и превращениях создали новую науку – химию. Что, конечно, повлияло и на одно, и на другое, египетские жрецы по своей давней привычке мистифицировали аристотелевскую метафизику, а греки эллинизировали «священное тайное искусство». Новорожденная алхимия, как и полагалось, тут же обзавелась небесным покровителем: египетским богом Тотом, который плавно «перетек» в греко-римского Гермеса Меркурия. А со временем Тот-Гермес стал отождествляться с Гермесом Трисмегистом. Заслугам Гермеса приписали существование письменности, календаря, астрономии и прочих полезных и менее полезных изобретений. Лаборатории «священного искусства» разместили в главном здании Александрийской академии: храме бога Сераписа.

Для александрийцев культ этого бога был центральным, хотя и «изобрели» его по заказу основателя египетской династии Птолемеев. Идея была по-своему гениальной: создать единое божество и возложить на его плечи все функции, от плодородия до загробного мира. И нужно сказать, что попытка удалась, искусственно созданный бог стал чрезвычайно популярен. Жители Александрии оценили простоту и удобство, а то пока разберешься к кому с какой проблемой обращаться, как в бюрократическом учреждении, то ли Артемиду просить, то ли Аполлона, то ли вообще Зевса молить, да еще и не перепутай, в какой местности ты находишься и в чьей сфере влияния. И сам факт размещения алхимии в этом храме говорил о ее важности.

Однако уже в III веке для алхимии начались тяжелые времена. Сначала император Диоклетиан просто-напросто запретил «священное искусство», а в IV веке храм Сераписа и вовсе разгромили пылавшие священным огнем ненависти христиане под предводительством патриарха Теофила. Академия с библиотекой погибли. И одним из исчезнувших сокровищ храма и были тексты легендарного Гермеса Трисмегиста с заветным рецептом трансмутации металлов в золото.

Про Гермеса заново заговорили после многих столетий забвения в 1460 году. Именно в это время монах по имени Леонардо, бывший одним из многочисленных агентов, посланных Козимо Медичи на поиск затерянных в европейских монастырях древних рукописей, привез банкиру копии герметических трактатов на греческом языке. Эти трактаты, по счастливой случайности, были вывезены из Константинополя за несколько лет до падения Византии. Возрождение приняло Гермеса Трисмегиста на «ура». Для открывавшего заново античность ренессансного человека Гермес Трисмегист стал жившим в глубокой древности реальным египетским жрецом, составившим свод всей египетской мудрости, начиная со знаний о реальном растительном и животном мире и кончая магией. И философский камень, гомункулос, и излечивающее от всех болезней жидкое золото стали «хитом» не только сезона, но и нескольких столетий.

Не слишком загруженная этим багажом знаний, Кася отправилась на встречу, которая, кстати сказать, ее нисколько не разочаровала. Уже сам по себе персонаж был колоритным. Невысокий, круглый, как мячик, с носом картошкой, огромными совиными глазами, с надутыми, словно у хомяка, багровыми щеками, Валентин Егорович Смоленский был совершенно не похож на человека, заботящегося о собственной внешности или о собственном здоровье. По всей видимости, мода на похудение и здоровый образ жизни обошла профессора стороной.

– Итак, вас интересует философский камень, – произнес Валентин Егорович с широкой улыбкой, рассматривая свою гостью, – другой бы на моем месте сказал: странный интерес для такой молодой особы.

– Получается, что вы ничего в этом странного не видите? – улыбаясь, ответила Кася.

– Нет, не вижу.

– Почему, если не секрет?

– Я не привык недооценивать представительниц слабого пола, тем более, как говорится, те, кто хвалит женщин, знают их недостаточно; а те, кто их ругает, не знают их вовсе, и если мужчина способен на все, то женщина – на все остальное, – звучно рассмеялся Смоленский, – ну да ладно, это, чтобы разрядить немного атмосферу. Теперь давайте обратимся к тому, за чем вы пришли. Итак, магистериум Гермеса Трисмегиста, который в обыденной речи больше известен под именем… Философского камня, а также красной тинктуры и просто-напросто Эликсира Жизни.

– Того самого, который превращает ртуть, олово и свинец в золото? – саркастически поинтересовалась Кася и с ехидцей добавила: – А я думала, что все это благополучно осталось в области средневековых сказок.

– Я понимаю и разделяю ваш скептицизм, но в конце концов нас интересует сама книга, а не реализуемость рецепта, который в ней содержится. Тем более Философский камень в подлинно алхимическом понимании был всегда гораздо шире заурядного набивания казны. Да и мудрецы Александрийской академии так его и рассматривали, даже и не пытаясь заняться столь низкой деятельностью, как производство золота в неограниченных количествах.

– А о чем тогда речь?

– О Магистериуме, если хотите, – это нечто вроде первоматерии, изначальной субстанции, лежащей в основе мироздания. Обладание этим знанием позволяло изменить материю и природу силой собственного сознания, что, собственно, и называют магией. Именно обретение Философского камня и давало сознанию эту власть над реальностью. При таком понимании ясно, что одним рецептом было не обойтись. Для любого, стремящегося к обладанию Магистериумом, это был долгий и трудный путь духовного освобождения и, если хотите, Просветления. Все это никак не могло походить на прозаичный интерес к превращению свинца и других неблагородных металлов в золото для удовлетворения вполне земных и материальных интересов. Если хотите, настоящие поиски Философского камня походили на жажду обогащения примерно в той же степени, что текст «Чайльд Гарольда» Байрона на книгу бухгалтерского учета частного предприятия «Рога и копыта».

– Но сейчас же уже доказано, что Герметический Корпус – сочинения греко-египетских неоплатоников, испытавших сильное влияние стоицизма, иудаизма, персидской теологии и древних египетских верований, – попыталась вывести профессора на путь рационализма Кася.

– Да, я согласен, именно так принято думать сейчас, – он остановился и, лукаво улыбнувшись, продолжил, – хотя, вполне возможно, и об этом почему-то умалчивают, что все совсем наоборот! И стоицизм, и иудаизм, и персидская теология, древние египетские верования просто восходят к единому источнику, и Герметический Корпус – отражение этого источника.

Кася молчала, переваривая услышанное.

– Не будем спорить, прочитайте лучше вот этот отрывок, приписываемый Гермесу Трисмегисту («Асклепий»), в котором он говорит о закате Египта, но не кажется ли вам это предупреждением для всех нас?

Кася внимательно вчиталась в протянутый текст, действительно, он был удивительно ясен и прозрачен:

«В тот час, устав от жизни, люди перестанут считать мир достойным предметом восхищения и преклонения. Вселенная эта, которая хороша и лучше всех явлений прошлого, настоящего и будущего, окажется под угрозой гибели; люди сочтут ее бременем; и с тех пор подвергнется презрению и небрежению весь мир – несравненное произведение Бога, великолепное строение, составленное из несчетного разнообразия форм всеблагое творение, орудие воли Божьей, который щедро изливает милость на свое создание, в котором все собрано воедино в гармоническом разнообразии – все явления, достойные благоговения, хвалы и любви».

– Вы согласны, что такие философские и поэтические тексты не могли не восхитить людей Ренессанса. Они открывали совершенно новый, наполненный неизведанным смыслом, мир. Создавали иллюзию, что перед ними таинственный, драгоценный рассказ о древнейшей, пришедшей из глубины веков египетской мудрости. Влияла и таинственность религии Египта, глубокие и неожиданные знания его жрецов, и, конечно, магия.

Кася только кивнула в ответ. Не согласиться с этим утверждением действительно было невозможно.

– Но имелась одна проблема. Найденный список был неполным, в нем отсутствовал последний из пятнадцати известных арабам трактатов. Однако переводчики Медичи подозревали, что существует еще один, последний и самый главный трактат – шестнадцатый. Алхимия была «священным знанием», поэтому вполне логично, что это знание держалось всегда зашифрованным. Поэтому и предполагали, что существует этот шестнадцатый трактат, он и есть квинтэссенция всего того, что создал Гермес, и именно в нем дается ключ ко всему. Да и шестнадцать – число особое, один плюс шесть равно семь. Семь – магическое число. Семь чудес света, семь ступеней посвящения у масонов и семь задач алхимии, в том числе приготовление Эликсира или Философского камня.

– Значит, Джироламо искал этот недостающий шестнадцатый том.

– Вот именно, – кивнул профессор.

– Вы думаете, и сейчас есть люди, способные искать этот шестнадцатый том?

– Конечно.

– И верить в реальность магических рецептов древнеегипетских жрецов? – скептически продолжала интересоваться Кася.

– На самом деле, если вы зададите себе вопрос, что такое мистика и что такое ученый рационализм, вы очень быстро запутаетесь, – спокойно и убедительно сказал Смоленский, – вы знаете Джордано Бруно как великого героя науки, который погиб на костре за свои убеждения, не так ли?

– Это очевидно, – пожала плечами Кася.

– Как в таком случае вы отреагируете, если я вам скажу, что Джордано Бруно был уверен в гелиоцентричности мира только потому, что безоговорочно верил древнеегипетским жрецам.

Кася удивленно уставилась на Смоленского, ей никогда и в голову не приходило воспринимать эту историю иначе. Какие-то отрывочные сведения об Инквизиции вперемешку с галилеевским «а все-таки она вертится» запрыгали веселыми блошками в голове, но больше ничего связного не вспоминалось.

– Для него магическая египетская религия космоса была не только самой древней, но и единственно истинной, которую заслонили и исказили и иудаизм, и христианство, – Валентин Егорович сделал паузу и продолжил: – Обратитесь к кому угодно: Копернику, Ньютону, Кеплеру, для них Гермес Трисмегист был средоточием древнеегипетской мудрости.

– Вы преувеличиваете, – возразила Кася, – хотя в ваших словах и есть доля истины.

– Не доля, моя милая девушка, не доля, а просто-напросто истина. Кто вам сказал, что рационалисты единственные обладают правом судить и рядить. В любом научном открытии всегда есть доля сумасшествия, иначе прогресс никогда не существовал бы. Да и где провести черту? Утверждения розенкрейцеров и других мистиков, что секреты жизни закодированы в структуре природы и человека, вы назовете белибердой, а когда вам начнут говорить о ДНК, вы будете внимать с огромным уважением. На ваш взгляд, современные ученые лучше?

На этот раз Кася предусмотрительно промолчала. Смоленский продолжил, не дожидаясь ответа своей гостьи.

– Возьмите тогда Джона Вилера, одного из самых известных современных физиков. Так вот, в начале своей карьеры он говорил, что «все – это частицы», то есть все вокруг можно видеть как несчисленное множество самых разнообразных частиц: электронов, протонов, позитронов, нейтронов и т. д. Единственное, что оставалось сделать, это понять законы их движения. Через какое-то время он начал говорить, что все – это поля: электромагнитные и т. д. Как видите, совершенно разный, я бы сказал, психологический подход к видению мира. Наконец в тысяча девятьсот шестьдесят девятом он произнес свою знаменитую фразу: «It from bit», то есть в основе любой вещи лежит информация. И пояснил: это название символизирует идею, согласно которой любой элемент физического мира на самом глубинном уровне и во всех случаях происходит от нематериальной основы (начала) и смысла существования (права на существование). И до чего мы докатились, по-вашему?

– В начале было Слово… – хмыкнула Кася.

– Вот, а вы думаете, что алхимики были странноватыми чудиками, занимающимися странными манипуляциями. Кстати, золото нередко получается из других элементов просто-напросто в результате работы ядерного реактора. Правда, концентрация его ничтожна, а стоимость производства слишком высока, да и Эликсиром Жизни его не назовешь. Так что трансмутация, к которой вы столь скептически относитесь, вполне реализуема. Знаете что, приходите завтра, ко мне должен приехать мой давний знакомый, которого можно назвать одним из самых известных специалистов по сочинениям Гермеса Трисмегиста. Придете?

– Приду, – пообещала Кася.

Она вышла из тесной квартирки Смоленского с совершенно распухшей головой. Джордано Бруно, Ньютон, Кеплер, Вилер и прочая ученая братия в обнимку с Парацельсом, знаниями древнеегипетских жрецов, и все это под благосклонным взором Гермеса Трисмегиста. Винегрет получался если и неаппетитный, то, во всяком случае, разнообразный. Ничего удивительного в том, что Лоренцо Медичи, как и все его современники, искренне верил в существование Философского камня, иначе никогда не предпринял бы столь настойчивые поиски. И с его точки зрения, все было логично. Основная часть Герметического Корпуса находилась в Константинополе. И ценность библиотеки Софьи Палеолог и состояла в том, что она была одной из редких сохранившихся после взятия Константинополя турками. Поэтому Медичи и отправили Джироламо к Софье.

Вечером отчиталась Павлу Последнему о результатах своего похода к Смоленскому. Тот выслушал внимательно и сказал:

– Я тоже времени даром не терял и нашел ответ на твой вопрос.

– Какой? – попыталась было вспомнить Кася.

– Почему до Джироламо эту книгу никто не нашел. Ты была права, когда говорила, что библиотека Софьи состояла из сто раз пересмотренных и перечитанных в том же самом Константинополе томов. Но ларчик открывается очень просто! – Даже по телефону Кася услышала в голосе старика торжество.

– И как же, Павел Петрович, он открывается? – спросила она.

– Мне кажется, я знаю, на что он мог быть похож, этот недостающий шестнадцатый том, хотя, честно говоря, Гермесу приписывают то сорок, то сорок два, а то и сотни томов. Но не будем зацикливаться на цифрах, не в них дело. Важнее то, что Джироламо искал не просто книгу, он искал «палимпсест».

– Это что еще за зверь такой? – напряглась Кася.

– «Палимпсест» (Palimpsest), – терпеливо повторил старик, – от греческого palin – заново и psan – скоблить, то есть книга, написанная на уже бывших в употреблении пергаментных листах.

– Расскажите-ка поподробнее, – попросила она.

– Я думаю, технику изготовления пергамента ты себе хотя бы отдаленно представляешь?

– Примерно, – пожала плечами Кася, – телячьи или ягнячьи шкурки отмачивались, высушивались, а потом выскабливались.

– Вот именно, выскабливались. И достоинством пергамента была его прочность, недостатком – стоимость. Поэтому не таким уж редким было явление, когда для создания нового манускрипта использовали старые, уже бывшие в употреблении листы. Было достаточно отмыть старый текст кислотным раствором, рецепт которого неизвестен, соскоблить остатки, и пергамент был снова готов к употреблению. В монастырских библиотеках такая реутилизация была не таким уж редким явлением. Поэтому рукописи, написанные на уже бывших в употреблении пергаментных листах, и называются палимпсестами. И наша с тобой книга и есть такой палимпсест.

– Я слышала нечто подобное в связи с открытым сравнительно недавно кодексом Архимеда. Он был обнаружен под каким-то сборником средневековых молитв.

– Вот именно, та же самая история. Трудно даже представить себе, какие неожиданные сокровища можно обнаружить в этих книгах молитв! Монахи очень часто стирали тексты чрезвычайно поверхностно, совершенно не заботясь об остававшихся то там, то сям отрывках оригинальных сочинений.

– Значит Джироламо догадывался, что книга Гермеса замаскирована?

– Да, я думаю, он знал об этом. Для него это было вполне естественным. Мы даже представить себе не можем реальное количество палимпсестов. Не говоря о том, что из-за технической революции, произошедшей где-то в начале десятого века, огромное количество текстов было постепенно утрачено.

– Какой революции? – удивилась его собеседница.

– Изобретение книги.

– Никогда не представляла себе, что книга является результатом научно-технического прогресса! – недоверчиво произнесла Кася.

– И еще какого, только представь себе: нужно тебе, допустим, найти какой-нибудь отрывок у Овидия. Сколько времени необходимо, чтобы, постепенно развертывая свиток, добраться до искомого момента, а в книге: раскрыл на нужной странице, пробежал глазами, и готово!

Кася задумалась. Действительно, время никогда не стояло на месте. И самые простые предметы, которые ей казались самыми обычными и элементарными, тоже кто-то когда-то изобрел. Тем временем Павел Петрович продолжал:

– Но вся проблема в том, что прогрессивно мыслящие люди всех времен и народов до странности похожи друг на друга. А именно: они имеют эту вредную привычку регулярно вместе с водой прошлого выкидывать и младенцев. Сначала во всех известных библиотеках скопировали все свитки в книги. После этого свитки за ненадобностью уничтожили. Но проблема в том, что книги были гораздо дороже свитков и создавались часто только несколько копий, а то и вообще одна, тогда как в свитках за предыдущие тысячелетия сохранились сотни, даже тысячи копий одного и того же труда. Поэтому так и получалось, утратив одну-единственную книгу, можно было навсегда утратить тот или иной текст. Тем более многие книги, опять же из-за дороговизны, реутилизировали ради более важных текстов, которыми в то время казались сборники молитв и сочинения отцов церкви. Так многое из наследства античности было утеряно.

– Значит, книга, которую искал Джироламо, была палимпсестом, – задумчиво проговорила Кася, выслушав своего старого учителя, и перед ее глазами неожиданно встала картинка: аккуратно зажатый между двух стекол пергаментный лист. Андреа Боннеччи включает специальную подсветку, и на экране компьютера под текстом на латыни показываются перемежающиеся непонятными символами греческие буквы. Доктор Фоскари выключает аппарат под предлогом того, что ей неинтересно. Хотя это было абсолютной неправдой, ей все это казалось чрезвычайно занятным. Вывод мог быть только один: доктор по каким-то одному ему известным причинам не хотел, чтобы она видела предмет занятий ее племянника. Почему? Кася поморщилась, уходить в сторону не имело смысла. Нужно было сконцентрироваться на том, что она узнала за этот день. Теперь она себе лучше представляла всю историю.

Храм Сераписа уничтожили в IV веке. Но все свитки не исчезли. Большую часть перевезли в столицу – Константинополь, и они осели в одной из многочисленных библиотек. В Х веке свитки с текстами Гермеса скопировали. Создали, возможно, несколько копий. Но пергамент стоил дорого. Со временем предприимчивые монахи добрались до малопонятных текстов и использовали пергаментные листы для более полезного и душеспасительного чтива. И библотека Софьи была одним из редких собранием книг из императорской библиотеки, уцелевших после взятия Константинополя турками. Все сходилось. Главное, она знала, что интересовало Лоренцо и что искал Джироламо в Москве: многоликую книгу с тысячью и одним содержанием. Оставалось узнать, удались ли Джироламо его поиски, и если да, где сейчас эта книга. В одном она не сомневалась: до Медичи она не дошла. И было еще одно – у нее именно сейчас возникла уверенность, что смерть отца Антонио была напрямую связана с этой книгой.

* * *

Джироламо лежал на холодном земляном полу кремлевского подвала. Измученное тело уже отказывалось повиноваться, только беспощадная, жестокая боль продолжала рвать на куски мозг. Про страшные пыточные подвалы Московского Кремля слышать ему приходилось, да только мог ли он себе представить, что жизнь его закончится в этом подземелье. Именно так: он умрет на этом земляном полу, а не в своей уютной постели в двухэтажном доме на тихой улочке его прекрасной Флоренции! Господи, за что ему это все?! Слезы потекли по почерневшему от побоев и кровоподтеков лицу. И никто ему не поможет! Книга! Это ее вина, он прикоснулся к проклятой книге и должен погибнуть, как погибли тысячи до него! Раньше он всегда думал, что все это всего лишь выдумки, сказки, призванные запугать и отвратить от поисков таких, как он. К сожалению, это было правдой. И всю горечь этого открытия ему предстояло теперь испытать на собственной шкуре. Ах, как была права Фортуната! Почему он не послушал его милую девочку, когда она умоляла его отказаться от предложения властителя Флоренции. Он задрожал, вновь и вновь вспоминая тот роковый день, с которого началось его низвержение в ад.

Тогда его неожиданно вызвали к наследнику Ивану Молодому. По сбивчивой речи стражника Джироламо понял, что произошло что-то непоправимое. Он отправился не мешкая. Зашел в просто обставленную горницу. Покои наследника никаким роскошеством не отличались. Иван любил говорить, что чувствует себя простым воином на службе государства Московского и жил и одевался как воин, а не как царедворец. Контраст с украшенными персидскими коврами, фламандскими гобеленами и серебряной посудой покоями его жены был по-настоящему разительным. Сам царевич лежал на кровати. Джироламо всмотрелся в него и только в этот момент понял, что произошло. Тело царевича было неподвижным, взгляд стеклянным. Джироламо не смог сдержать дрожи. На какую-то долю секунды ему показалось, что сама смерть накрыла всех присутствующих в комнате ледяным покрывалом. Постельничий Ивана Третьего, Федор Чегодаев, смотрел ожидающе.

– Расскажите мне, что произошло, – обратился Джироламо к Чегодаеву.

Тот был краток. Согласно его словам, выходило, что Иван поужинал в комнате. Все было как обычно. Иван даже шутил, что полегчало и скоро на коня опять садиться будет. Потом внезапно голос царевича охрип, лицо покраснело, он стал жаловаться на головную боль.

– А вы Прошку спросите, слугу, он при Иване весь вечер был, – посоветовал перепуганный Чегодаев.

Джироламо ожидающе повернулся к державшемуся на расстоянии слуге. Тот не заставил себя упрашивать и, польщенный вниманием, быстро залопотал:

– Сначала ничего я не заметил. Царевич спать приготовился, а потом как закричит: «Пить, дайте пить». Я – к кувшину, кружку налил, бегу к нему, а он пить-то уже не может. Бьется, как в лихорадке, бьется. Я Палашку за подмогой отправил.

Джироламо внимательно выслушал рассказ. Смерть царевича была слишком внезапной. Конечно, врачом он не был, но все казалось странным. Однако виду подавать не стал, а только внимательно осмотрел комнату и присутствующих. На некоторых лицах читался шок, постельничий упрямо отказывался смотреть в глаза, он был явно напуган, Прошка, наоборот, был оживлен более, чем позволяли в таких случаях приличия. Но в принципе это холоп, и какая ему разница. В этот момент Джироламо заметил служанку Елены Волошанки Марфу, согнутую, как кочерга, вдову лет пятидесяти. Но та вперед не прошла, кинула быстрый взгляд, непонятно-торжествующее выражение проступило на миг на ее лице и тут же исчезло. Марфа повернулась и исчезла в толпе.

– Могу я осмотреть умершего? – спросил Джироламо.

– Осматривай, чего уж тут, – махнул рукой постельничий.

Иван был полуодет. Простая рубаха задралась и открывала некрасиво отекшие ноги. Зрелище было малоприятное. Джироламо нахмурился, помотал головой, внимательно осмотрел ноги. Потом обратился к лицу, приподнял веки, ощупал шею и грудь. Аккуратно, одними пальцами приоткрыл рот покойного, провел пальцем по нёбу и по языку. Быстро наклонился и обнюхал лицо мертвеца. Бояре и слуги удивленно наблюдали за его действиями, некоторые начали торопливо креститься. Джироламо тем временем взял стоявший рядом с кроватью кубок, понюхал остатки жидкости. Итальянец нахмурился, он не мог ошибиться, но в любом случае следовало дождаться врача, выписанного Софьей из Венеции, – мистро Леоне.

В этот момент стоявшие на пороге бояре расступились перед Еленой Волошанкой. Жену Ивана Молодого было не узнать, она была в одной горничной рубахе и накинутом на скорую руку летнике, густые волосы были заплетены в две полураспущенные косы, глаза залиты слезами. Без слов она кинулась к постели мужа, обняла остывающее тело и застонала. Следом за Еленой в покоях царевича появился мистро Леоне. Не решаясь потревожить вдову, он обратился к Джироламо:

– Вы осмотрели тело?

– Да.

– Что вы думаете?

– Я не уверен, – заколебался Джироламо, – похоже на отравление: слизистые сухие, шершавые и синие, зрачки расширены, отек шеи, предплечий и нижних конечностей. Перед смертью испытывал сильную жажду, был возбужден и умер сразу же после появления первых симптомов.

– Повторите еще раз, – попросил Леоне, не спуская глаз с тихо воющей Елены.

Джироламо послушно повторил и только в этот момент заметил, что лицо венецианского врача резко побледнело и покрылось капельками пота.

– Hyoshyamos, свиные бобы, – прошептал Леоне.

– Свиные бобы, – начал медленно Джироламо, в голове которого одна идея начала принимать все более четкие контуры, – но каким образом в его пищу попали свиные бобы?

– Они входили в лекарство! – в отчаянии прошептал Леоне.

– В лекарство! – прошептал Джироламо и, в свою очередь, побледнел, теперь он лучше понимал ужас Леоне.

Пока они разговаривали, в покоях появился дьяк Стромилин. И не вошел, а по своей привычке просочился так, что в начале никто его прихода и не заметил. Терпеливо подождал, пока итальянцы отойдут от еще не остывшего тела царевича. Затем взял свечу и внимательно осмотрел тело.

– Царевич был возбужден, просил пить, жаловался, что голова сильно болит, странно все это, странно, – еще раз внимательно осмотрел умершего, приподнял веки, провел пальцем по губам. Потом так же бесшумно, не сказав ни единого слова, вышел.

– Пошел доносить Курицыну, – тихонько проговорил Альберони, – надо предупредить Великую княгиню, как бы…

Но не успел он закончить фразу, как Елена вышла из своего транса и словно разъяренная тигрица бросилась на венецианца:

– Ты, ты его убил, по приказу этой подлой бабы! – завопила она, колотя личного лекаря Софьи кулаками. Тот, как мог оборонялся, защищая в первую очередь лицо и глаза. Испуганные бояре еле оттащили царевну.

В этот момент в палаты вошел Иван Третий. Увидев беспомощно раскинувшееся на постели тело сына, Великий князь вздрогнул. Глаза его налились кровью. Быстрым взглядом окинул жавшихся по стенам бояр. Елена кинулась к нему, заламывая руки:

– Убили моего Иванушку, заморил лекарь этот заморский! – прокричала она, указывая на сжавшегося и ставшего похожим на мертвеца Леоне.

– Говори! – приказал Иван. – Твоя вина?

– Нет, государь, я его лечил по вашему приказу, я врач, а не отравитель, – забормотал Леоне по-итальянски.

– Переведи! – приказал Иван Джироламо. Тот перевел.

Из-за спин показалась Марфа и с криком бросилась в ноги Ивану Третьему:

– Не вели казнить, а вели слово молвить, государь!

– Рассказывай!

– Снадобье, что фрязин Великой княгини сыночку вашему приказал давать, его и отравило.

Джироламо вполголоса переводил помертвевшему Леоне.

– Нет, я лечил его по всем правилам врачебной науки, и мои лекарства ему помогали! Вы же сами видели, что царевичу стало лучше! – закричал Леоне, с мольбой обращаясь к Великому князю.

В палаты зашел Курицын со следовавшим за ним по пятам дьяком Стромилиным.

– Разрешите, государь, – поклонился он, – моему человеку задать один вопрос иноземцу.

– Разрешаю, – махнул рукой Иван Васильевич. Видно было, как ему трудно дается спокойствие. Даже на расстоянии было заметно, как дрожали его руки, потухли глаза и бессильно повисли плечи.

– А входило ли в ваше лекарство, мистро Леоне, растение, по-вашему называемое свиные бобы, а по-нашему гораздо проще: белена? – осторожно произнес Стромилин.

И при слове «белена» все окружающие встрепенулись и зашептали. Даже Иван Третий вопросительно взглянул сначала на своего думного дьяка, потом на Стромилина.

Джироламо торопливо перевел вопрос Стромилина дрожащему как осиновый лист Леоне. Тот стал белее мела, но, собравшись с силами, как можно более четко произнес:

– Да, но всем известно, что в малых количествах белена снимает боль и посылает спасительный сон. Вы можете найти этот рецепт в любой книге по медицине.

– А не ошиблись ли вы, когда последний раз готовили снадобье для царевича? Что ж, любезный, и на старуху бывает проруха, – вкрадчиво-ласковым голосом поинтересовался Стромилин.

– Нет, я никогда не ошибаюсь, – собрав последние остатки достоинства, выпрямился Леоне, – моя репутация лучшего во всей Венеции врача тому подтверждение.

– Значит, не ошибся! – жестко сказал Курицын. – Продолжай, Стромилин, почему ты спрашиваешь о белене?

– Потому что царевич беленой и отравился. Наших лекарей пригласите, они вам подтвердят. Да хотя бы вот этого итальянца, Джироламу, спросите. Он при мне Ивана осматривал.

В этот момент Елена Волошанка вновь заголосила и стала рвать на себе волосы:

– Говорила я вам, лекарей змеи этой к Иванушке не подпускать! Отравили моего милого, и мне теперь жизни без него нету!

– Говори, отравили Ивана или нет, – приказал Джироламо Федор Курицын.

– Да, все, что я увидел, напоминает отравление беленой…

Говоря это, Джироламо уже отдавал себе отчет в том, что подписывает смертный приговор не только Леоне, но и создает серьезные проблемы самому себе. Только одна мысль билась в мозгу в этот момент: только бы не арестовали сейчас! Ему нужно было время, совершенно немного, совсем чуть-чуть… Он видел перед собой не скрывающего свое торжество Курицына и понимал, что пропал. Так и случилось. Леоне связали и бросили в подвал тут же, а за Джироламо явились следующим же вечером. Потом, уже в подвалах, по разговорам стражников он понял, что Софья ему не поможет. Ей самой в этот момент приходилось туго. Великий князь ее к себе не допускал, поверив в виновность собственной жены. Даже на похоронах царевича рядом с Иваном Третьим стояла невестка Елена Волошанка с внуком Дмитрием. А по Москве уже поползли слухи, что не сегодня завтра отошлют Софью в монастырь, малолетние дети последуют за ней, а старший сын Василий будет отправлен в дальние земли…

В голове Джироламо помутилось, и ясные четкие образы стали постепенно уплывать, перемежаясь с совершенно фантастическими видениями. Память вернула его в библиотеку, созданную Лоренцо во Флоренции. Со времени существования Александрийской академии мир не знал более богатого собрания книг. Для Джироламо это было самым излюбленным, самым дорогим местом. Он часами готов был оставаться в этом огромном зале, заполненном десятками тысяч томов. Острый запах киновари смешивался с благородным запахом пергамента и велени. На огромных до потолка полках были аккуратно разложены книги, а для самых ценных и хрупких из них существовали специальные ларцы, закрывающиеся на замок. Книги были драгоценностью, роскошью. Тысячелетняя мудрость спокойно и величаво покоилась на дубовых полках. Еще он любил смотреть на работу монахов-копиистов, их неторопливые, уверенные движения. Как они разравнивают камнем пергамент, ставят на место чернильницу, аккуратно, с любовью затачивают перья перочинным ножиком. И, наконец, из-под этих перьев льется на бумагу изящная вязь латинских слов.

И все началось именно в библиотеке, где его нашли посланники Лоренцо. Глава Флорентийского союза приказал не мешкая доставить к нему его личного алхимика. Лоренцо ждал его во Фьезоле, загородной резиденции одного из своих друзей. В памяти Джироламо всплыли кривые и узкие улочки Фьезоле, совершенно пустынные в надвигающихся сумерках. В тишине было слышно только торопливое постукивание колодок и поскрипывание тележки безногого нищего. Калека торопился домой, вернее, в ту глубокую нишу в крепостной стене, которая заменяла ему дом. Из окон монастыря бенедиктинцев открывался вид на бывшую соперницу Фьезоле Флоренцию. От былого великолепия Фьезоле остались только этот монастырь, кое-как залатанная крепостная стена и благоухающие тысячью ароматов сады загородных резиденций богатых флорентийцев, скрывавшихся в деревенской свежести от душного смрада большого города.

Когда Джироламо зашел в кабинет хозяина поместья, Лоренцо стоял у окна. Летняя ночь надвигалась быстро. Внезапно в ее вязкой темноте раздался отчаянный писк зазевавшегося мышонка, сменившийся почти ласковым уханьем совы, и снова тишина.

– Даже цикады не поют, – задумчиво проговорил Лоренцо как будто про себя, закрывая створки высокого окна, – я ждал тебя, Джироламо.

– Всегда к вашим услугам, ваше высочество, – склонился в поклоне Джироламо.

– Оставим титулы для тех, для кого они имеют значение, – еле слышным голосом проговорил Лоренцо, – я рад, что ты явился на мой зов.

Правитель Флоренции выглядел усталым, потухший взгляд и ссутуленные плечи только усиливали это впечатление. Лоренцо никогда не был красив: уродливый нос, профиль сатира с близорукими, навыкате глазами, тонкими губами аскета и тяжелым подбородком. Джироламо знал, что Лоренцо всегда был физически слаб и абсолютно не различал запахов. Но сейчас властитель его города выглядел особенно хрупким и усталым.

– Ты знаешь, Джироламо, что ситуация ухудшается с каждым днем. Я уже привык, что жизнь мне посылает больше сомнений, нежели надежд, и больше испытаний, чем удовольствий и счастья…

Лоренцо замолчал, словно комок, застывший в горле, мешал ему говорить. Джироламо почтительно ждал, не решаясь прервать поток мыслей господина. Наконец глава семьи Медичи с горечью продолжил:

– Я всегда считал, что искусство, красота, знания куда важнее моих торговых флотилий, бороздящих океан, и банков Медичи, опутавших сетью всю Европу. Но сейчас, когда казна пуста, банк на грани разорения и коммерция почти не приносит прибыли, я задаю себе вопрос: имел ли я право заниматься только прекрасным и духовным, оставляя менее интересное, рутинное добывание денег другим? Что бы сказал мой дед Козимо, мой отец Пьетро, если бы увидел, что я растратил все богатство семьи, оставив моих детей на грани нищеты! Ты думаешь, я ошибался, скажи мне честно, Джироламо?

– Нет, вы не ошиблись, правитель, – искренне произнес тогда Джироламо.

– Тогда ты должен мне помочь, слушай внимательно…

Почему он тогда не отказался от сумасшедшего предложения Медичи, Джироламо не знал. В тот момент все это ему казалось захватывающей авантюрой. Подумать только, он мог прикоснуться наконец к многовековой тайне, проникнуть в секреты великого эликсира. Только Фортунате было известно, почему он отправился в Московию. Но девочка умела держать язык за зубами, хотя до самого его отъезда пыталась отговорить отца от этой затеи. Для нее внушающая ужас репутация книги была правдой, для него – сказками для легковерных. Его девочка оказалась права! «Что будет с моей дочерью? Я должен был защищать ее и обеспечить ее будущее, найти достойного мужа и наслаждаться жизнью в окружении внуков… Вместо этого я бросил собственное дитя на произвол судьбы, погнавшись за миражом!» – беспощадной ясностью пронзила его мысль. Джироламо застонал, сознание оставляло его, и он с отчаянием цеплялся за его последние проблески.

Узник слабел, мысли путались, но боль, неумолимая, сжигающая медленной пыткой боль оставила его. Он уже не чувствовал свое измученное тело, и только мозг продолжал жить в этой становившейся все более ненужной оболочке. Джироламо пытался вспомнить глаза умершей так рано жены Джулии, потом перед ним, словно наяву, предстала маленькая девочка, до странности похожая на Фортунату в детстве. Она улыбнулась, показывая рукой куда-то вдаль, и спросила чистым, как ручей, голосом:

– Ты боишься, отец?

– Не знаю, – прошептал Джироламо.

– Помнишь, ты мне рассказывал про Дорогу Света, ты думаешь, она существует?

– Не знаю, – снова прошептал Джироламо и заплакал, – Фортуната, прости меня, Фортуната!

Но девочка исчезла, и на ее месте появилась фигура одетого во все белое старца с удивительно голубыми, прозрачными глазами. Теплый и свежий ветерок коснулся лица Джироламо, и он уже больше не чувствовал промозглого смрада подземелья. Старик заговорил мягким, словно льющимся голосом. И слова, произнесенные им, были последними, что услышал Джироламо.

– Не бойся, Джироламо, и следуй за мной. Не забывай, что ты несешь в себе лучшее, но ты не знаешь его, ты не чувствуешь его. Раскрой глаза души своей. Здесь заканчивается твой путь и здесь начинается. Твое тело остается здесь, оно – всего лишь прах и к праху возвращается, а душа твоя возвращается в мир, который ее породил. Помнишь твоего учителя, Джироламо. Он говорил тебе, что нужно слушать истину в себе и следовать бесконечному в Пространстве и во Времени. Когда ты научишься слышать песню звезд, видеть гармонию сфер и чувствовать Его дыхание, только тогда ты станешь по-настоящему свободным. И теперь ты свободен, Джироламо, ты по-настоящему свободен…

Глава 8

Знакомые все лица…

– Мама, прекрати, пожалуйста, ты ничего этим не добьешься. В конце концов жизнь сама по себе является занятием вредным и небезопасным. Если бы мы хоть на минутку задумались, что наш самый простой жест имеет огромное количество последствий, мы бы просто остановились навсегда.

– Перестань переливать из пустого в порожнее! Мы говорим о вполне реальных и земных вещах – таких, как твоя собственная безопасность. И она мне абсолютно не безразлична. Ты понимаешь это или нет? – Голос Екатерины Дмитриевны задрожал.

– Я все это прекрасно понимаю, но уверяю тебя, что ни на какой риск я не иду. Я занимаюсь историей средневековой Москвы по просьбе Алеши. Ты знаешь про его грант, в нем предусмотрена оплата работы ассистента. Вот я и являюсь этим самым ассистентом. Какая опасность мне может грозить в архиве: коробка с бумагами на голову свалится или железной дверью палец прищемит? Мама, будь разумной! – терпеливо объясняла Кася.

Но сегодня голос разума на Екатерину Великую не действовал. Разговор их продолжался еще более получаса и закончился ничем. То есть каждая осталась твердо стоять на своих позициях. Конечно, ее величество судьба изрядно повеселилась, наградив мать с дочерью схожими характерами. Кроме того, ни одна, ни другая не желали этого признавать. Поэтому собственная, до отказа заполненная авантюрами жизнь казалась Екатерине Дмитриевне образцом рационализма, а схожий путь дочери – вызовом здравому смыслу. Кася, естественно, не соглашалась. Действительно, если каждый раз задумываться о результатах собственных действий, парализует. Поэтому, по мнению Каси, именно счастливое неведение и помогало человечеству продолжать жить. Следуя подобной логике, часто задумываться над последствиями своих поступков не имело никакого смысла.

От размышлений ее оторвал настойчивый трезвон мобильника. Взглянула на высветившийся на экране номер: Шаров собственной персоной. А она уже было надеялась, что Алекс оставил ее в покое.

– Привет, куда ты пропала? – услышала она в трубке слегка напряженный голос Шарова.

– Никуда я не пропала, просто мне кажется, мы с тобой уже объяснились, – как можно холоднее ответила Кася.

– Я так не думаю, – осторожно возразил Алекс.

– Ну тогда мы на этот раз в мнениях разошлись, – спокойно констатировала она, чувствуя нарастающее раздражение собеседника.

– Нормально с тобой не поговорили!

– У каждого свое понимание нормального: у тебя – свое, у меня – свое!

– Давай не будем ссориться, мне необходимо с тобой встретиться. Назначь время и место, я приеду.

– Мы же уже обо всем побеседовали, – попыталась отказаться она.

– Я тебя не задержу, – Шаров говорил почти умоляюще.

– Хорошо, – сдалась Кася, – у меня на сегодня назначена встреча, но ближе к вечеру, думаю, буду свободна. Давай где-то около шести, рядом с архивом, я тебе позвоню, когда освобожусь, подойдет?

– Отлично, буду ждать твоего звонка, до скорого.

– До скорого, – Кася положила трубку, но размышлять на тему, зачем она понадобилась Шарову, не стала, вечером сам объяснит.

На встречу со Смоленским она явилась на пятнадцать минут позже назначенного срока. Пунктуальность к ее сильным качествам не относилась. Дверь открыл оживленный Валентин Егорович:

– Проходите, Кася, мы вас уже заждались!

Кася проследовала в ярко освещенную гостиную и остановилась как вкопанная. Прямо напротив нее, вежливо улыбаясь, стоял мужчина, которого она узнала бы из тысячи: высокий, выше метра восьмидесяти, спортивного вида, хотя слегка сутулый, с лицом стопроцентного арийца и каштановыми с легкой проседью волосами. Именно его она видела разговаривающим с отцом Антонио в день смерти последнего. Касю словно парализовало. Ее шокированный вид не ускользнул от внимательного взгляда Смоленского.

– Вы друг друга знаете? – произнес он на неплохом английском.

– Н-нет, – неуверенно пробормотала Кася, положительно не знавшая, как поступить в данной ситуации.

– У нас был общий знакомый, – не стал ходить вокруг да около мужчина.

– Значит, вы меня видели?

– Вас было трудно не заметить, – хмыкнул он, – почти все время нашей беседы вы слишком откровенно буравили нас взглядом.

Слегка ошарашенный враждебностью Каси, Смоленский умоляющим тоном произнес:

– Может, присядете, Кассия, Петер.

– Нет, спасибо, Валентин Егорович, мне пока проще на ногах, – произнесла Кася.

– В таком случае, дорогой Валентин, – произнес тот, кого называли Петером, – я вынужден последовать примеру дамы.

– Вы за мной следили?

– Нет, у меня не было в этом необходимости.

– Почему?

– Потому что я хотел предложить вам сотрудничество, но, я думаю, мы сможем поговорить об этом в других обстоятельствах.

– Вы уверены, что мы встретимся в других обстоятельствах? – с вызовом спросила Кася.

– Я надеюсь на это, – миролюбиво произнес мужчина.

– Давайте присядем! – взмолился Смоленский. – И наконец спокойно поговорим.

Кася, взглянув на вспотевшего от волнения Валентина Егоровича, сжалилась:

– Хорошо, давайте поговорим.

– Так лучше, – успокоенно проговорил Смоленский, – как я понимаю, Кассия, мне не нужно вам представлять моего друга Петера Родэнбурга?

– Теперь не нужно, – просто ответила Кася.

– Мог бы я узнать подробности вашей предыдущей встречи, если не секрет?

– Не секрет, – ответил Родэнбург, – дама видела меня в обществе нашего общего знакомого, отца Антонио, в Риме.

– В Риме? – ошарашенно переспросил Смоленский.

– В Риме, в церкви Санта-Мария-деи-Монти, – пояснил Родэнбург, – отец Антонио обратился ко мне как к специалисту по Гермесу Трисмегисту с вопросом о возможности существования неизвестного тома Герметического Корпуса. И так как я был в Риме по делам, мне показалось интересным встретиться лично. Тем более у меня возникло впечатление, что в его распоряжении находятся ранее не известные документы.

– Какие?

– Он отказался мне их показать, хотя я, признаться, настаивал. Но он был неумолим.

– И дальше что? – напряженно спросила Кася.

– Что дальше? – удивленно переспросил Родэнбург.

– Что вы сделали после того, как он отказался вам показать документы?

– Странный вопрос, – пожал плечами Родэнбург, – развернулся и ушел.

– Так просто взяли и ушли? – с как можно более невинным видом поинтересовалась Кася.

– Да, вот именно, взял и ушел. А что бы вы сделали на моем месте? – вопросом на вопрос ответил Родэнбург.

– Возможно, постаралась бы настоять и все-таки добиться того, чтобы взглянуть хотя бы одним глазком на эти документы.

– У него все равно их не было, – мрачно произнес Родэнбург и попросил: – Давайте перейдем на другую тему. Итак, судя по всему, вас интересует история Магистериума?

– Да, – кивнула Кася, стараясь не показать своего волнения.

На этот раз она даже стала задавать вопросы и делать заинтересованный вид. Они проговорили так еще около часа, после чего Кася решила наконец, что ей пора. Выйдя из дома Смоленского и завернув за угол, она остановилась. Набрала полные легкие воздуха и резко выдохнула. Повторила дыхательное упражнение еще пару раз. Наконец, почувствовав, что достаточно успокоилась, продолжила свою дорогу. Одна мысль не давала покоя: «Родэнбург был прав, когда говорил, что документов у отца Антонио не было. Они были в моей сумке. Только откуда он мог знать об этом?»

Эта идея не отпускала ее всю дорогу до места встречи с Шаровым. Даже когда увидела Алекса, не переставала думать о последней фразе Родэнбурга.

– Ты меня совершенно не слушаешь, – упрекнул ее Алекс.

– Почему ты так говоришь? Слушаю и даже с интересом, только понять не могу, чего ты от меня добиваешься?

– Все ты прекрасно понимаешь, не притворяйся! Речь идет о твоем новом исследовании, я хотел бы тебе помочь.

– Логически возникают два вопроса, – спокойно ответила Кася, – во-первых, откуда ты знаешь о моем исследовании? Насколько я помню, я тебе ничего об этом не рассказывала. А во-вторых, с чего ты решил, что я нуждаюсь в твоей помощи?

– Откуда я знаю? Не задавай глупых вопросов. После всех документов, которые ты запросила в архиве…

– Хорошо, за отсутствием лучшей эту версию я принимаю, ну а ответ на мой второй вопрос?

– Если скажу, по велению сердца, ты не поверишь, я думаю.

– Значит, позвонил ты мне, следуя порыву собственной души?! – с издевкой в голосе произнесла она. – Или, может быть, ты тоже записался в искатели тайного смысла?

Шаров промолчал.

– Нет, это на тебя не похоже, – с насмешкой продолжала она, – скорее всего, твой порыв измеряется вовсе не мистическим прозрением, а вполне реальными числами с большим количеством нулей, не так ли?

– Достаточно большим, чтобы тебя заинтересовать, – тон в тон ответил ей Шаров.

– Хорошо, рассказывай, я тебя слушаю.

– Ты знаешь историю с найденным томом Архимеда.

– Представляю в общих чертах, – пожала она плечами.

– В общих чертах! – передразнил ее Шаров. – Эту книгу на Нью-Йоркском Christie’s купили за два миллиона двести тысяч долларов. И если бы ты видела, на что она была похожа: небольшого формата, с почерневшей то ли от времени, то ли от огня обложкой, коричневые с водяными разводами страницы, на которых и основной-то текст разобрать было трудно, не то что стертый. Так вот за нее боролись буквально не на жизнь, а на смерть греческий министр культуры Евангелос Венизелос и один из самых известных лондонских антикваров, специализирующихся на древних манускриптах, Симон Финч. Не говоря о том, что греческий патриархат подал на аукцион в суд.

– Это все, конечно, интересно, – вежливо ответила Кася, – но я что-то не пойму, ты вызвал меня для того, чтобы рассказывать анекдоты из жизни искателей исторических ценностей?

– Ты прекрасно знаешь, что нет! – возмутился Алекс. – Я хотел предложить тебе сотрудничество. Только представь себе: на поверхность выплывет книга того самого загадочного Гермеса Трисмегиста, в которой содержится легендарный рецепт Философского камня. Да за такое будут сражаться не какая-то там Греция с английским антикваром. Самые богатые университетские библиотеки, научные центры, правительства разных стран друг другу глотку рвать будут. А мы с тобой можем окончательно забыть о том, что такое работать!

– Если выживем, – мрачно усмехнулась Кася.

– Выживем, – уверенно произнес Шаров, – нашу безопасность я могу тебе гарантировать!

– Снова твой фонд Уайтхэд?

– Он не мой, это во-первых, а во-вторых, до недавнего времени ты была очень даже довольна сотрудничеством с этим фондом. И позволь тебе напомнить, что, работая на нас, ты очень неплохо заработала!

– То, что я неплохо заработала, это правда, и то, что была до недавнего времени довольна, тоже соответствует истине. Только все это в прошлом и давай больше не будем об этом, – попросила она, чувствуя, как противная горечь снова подкатывает к горлу, – я хочу уйти, Алекс, и на этом все, договорились?

Чувствуя, что больше от нее он ничего не добьется, Алекс только кивнул.

Кася вернулась домой полностью опустошенная. Думать не хотелось, звонить кому-нибудь тем более. В который раз пожалела, что так и не собралась завести хоть какое-либо домашнее животное, хоть рыбку в аквариуме. Села бы она перед аквариумом, поведала бы какой-нибудь тараньке историю своей непростой жизни, и стало бы легче. Тем более рыбы, как известно, чужих секретов не выдают.

Утром же решила навести порядок в квартире. Начала день, разбирая свои бумаги, расставляя по местам книги, раскладывая по многочисленным папкам записи в компьютере, архивируя ненужное и выделяя все, что может оказаться полезным. Периодически ей нужно было это ощущение налаженности, убранности, словно наводя чистоту в своем кабинете, она приводила в порядок собственные мысли. Наконец, окинув взглядом комнату, Кася осталась довольна.

Теперь можно было перейти от полезного к приятному, а именно к ее исследованию. Набросала на память схему всей истории. Итак, все началось с того, что Лоренцо Великолепный отправил своего придворного алхимика Альберони в далекое и мало кому известное Московское княжество. И послал он его ни много ни мало, а за Философским камнем. Судя по плачевному состоянию государственной казны, интересовало правителя Флоренции не духовное просветление, а вполне прозаическое превращение олова и свинца в золото.

«Как государство богатеет

И чем живет, и почему

Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет».

Вспомнила она Пушкина. Деду Лоренцо, Козимо Медичи, Философский камень был ни к чему, его больше интересовало бессмертие, а золото он и сам из ничего производил, а вот Лоренцо талантами деда-банкира не обладал. Однако так получилось, что Джироламо прибыл ко двору Софьи Палеолог не в самый лучший момент. Власть Софьи слабела, а ее противники, наоборот, набирали силу. Приключившаяся не вовремя болезнь наследника только осложнила ситуацию, не говоря уже об еще более несвоевременной смерти. Джироламо попал под подозрение и, скорее всего, погиб в закрутившейся суматохе. Но, судя по всему, книгу он все-таки нашел. Только вот где она? На этот вопрос ответа у нее не было, как, впрочем, и ответа на вопрос: кто убил Ивана Молодого?

Кому была выгодна смерть Ивана? Софье? Самый простой и очевидный ответ. Но неужели Софья была настолько глупа, что послала собственноручно выписанного из Венеции врача отравлять наследника престола. Похоже, она продолжает крутиться на месте.

Кася вздохнула. Конечно, она могла запастись терпением, а дорога, как известно, сама куда надо выведет. Но она не очень-то привыкла верить тому, что истина – дочь времени. Другие считали, что в таких делах придет час и все выплывет наружу, нужно только терпеливо идти по следам и распутывать нить одну за другой, но Кася предпочитала лобовую атаку. Однако плана этой атаки у нее не было. Мобильник радостно заверещал сверчком, оповещая свою хозяйку, что звонит неизвестный. «Реклама?» – подумала она раздраженно, но все-таки ответила.

– Здравствуйте, синьора Кузнецова, это брат Паоло Сарагоса, – заговорил по-итальянски спокойный голос на другом конце невидимой связи.

Опешившая Кася поздоровалась и замолчала, ожидая продолжения.

– Я в Москве и хотел бы встретиться с вами, – доминиканец прямо перешел к делу, не тратя времени на приличия, – располагаете ли вы свободным временем в ближайшие два дня?

– По правде сказать, я очень занята, к тому же я рассказала все, что знала, комиссару Баттисти, – протянула Кася, которой никоим образом встречаться с братом Паоло не хотелось.

– Я предполагал, что вы откажетесь, – спокойно ответил брат Паоло, – и поэтому запасся рекомендациями одного человека, которому вы доверяете.

– Какого человека?

– Вашего друга Кирилла… – Монах выдержал паузу, давая Касе прийти в себя, и продолжил: – Вы можете ему позвонить, он подтвердит. Итак, когда мы сможем встретиться?

– Почему вы хотите увидеться со мной?

– Я думаю, вы догадываетесь, почему. Но в любом случае лучше будет говорить об этом тет-а-тет, вам не кажется?

– Хорошо, тогда незачем тянуть, – решила Кася, – назначайте встречу на после обеда, и где, мне все равно.

Брат Паоло продиктовал ей адрес небольшого ресторана рядом с метро «Пушкинская» и попрощался. Растерянная Кася опустилась в кресло, только Кирилла ей в этой ситуации и не хватало! Не откладывая дела в долгий ящик, набрала его номер.

– Рад, что ты меня вспомнила!

– Не изображай из себя святую невинность!

– А я и не изображаю, – беззаботным голосом отозвался он, – просто констатирую факт, что хотя бы так ты наконец позвонила.

– Ты бы мог позвонить сам.

– Последний раз ты ушла, не попрощавшись, поэтому на вполне законных основаниях я решил предоставить тебе свободу дальнейшего выбора.

– Ты – зануда! Может быть, еще и список правил вывесишь? Иногда можно действовать по велению души.

– А что, если моя душа велела мне промолчать и ждать. Слушай, давай не будем об этом. Лучше расскажи, чем занимаешься сейчас.

– А ты, получается, не в курсе.

– А кто меня в него ввел?

– Ты дал рекомендации человеку, совершенно не поинтересовавшись, почему он их просит.

– Он мне не сказал, а я не спросил, – объяснил Кирилл, – просто я знаю брата Паоло достаточно давно и могу за него ручаться.

– А при каких обстоятельствах ты с ним познакомился, ты мне, естественно, не скажешь.

– Я не могу этого сделать, ты это лучше меня знаешь, – извиняющимся тоном произнес Кирилл.

– Конспиратор в томате, одни секреты, даже в туалет, и то по секрету, – разворчалась Кася, но больше собственное уязвленное самолюбие решила не показывать. В конце концов предъявлять Кириллу претензии не имело никакого смысла. Легко обижаться на того, кто под боком, а дуться как мышь на крупу на расстоянии – пустое занятие.

– Ты где сейчас? – спросила она и с ехидцей добавила: – Если это, конечно, не секрет.

– Не секрет, во Владивостоке, – тон в тон ответил Кирилл, – хочешь приехать?

– Нет, я лучше подожду, когда ты будешь поближе, – проявила благоразумие Кася.

– И я так думаю, тем более что дел у тебя, похоже, невпроворот.

– Ты же сказал, что не спрашивал брата Паоло, зачем я ему нужна?! – заподозрила неладное она.

– Я его действительно не спрашивал.

– Опять за моей почтой следишь и мой компьютер программами-шпионами напичкал! – возмутилась Кася, которая теперь из предосторожности старалась как можно меньше доверять собственному компьютеру.

– Давай не будем об этом, – ответил Кирилл.

– Тебя не исправишь, ну да ладно, потом поговорим, мне пора собираться…

– А поцелуй на прощание! – шутливо произнес Кирилл.

– Ладно, целую, ну пока.

– Пока, только будь осторожна, – шутливые нотки исчезли, и предупреждение прозвучало неожиданно серьезно.

Ресторан оказался очень уютным и почти пустым. Брат Паоло уже ждал ее. Ничто в его облике не выдавало монаха. Похоже, доминиканцам разрешалось менять сутану на вполне светскую одежду. Только глаза оставались прежними: холодными и проницательными.

– Спасибо, что вы пришли, синьора Кузнецова.

– Пожалуйста, – хмыкнула Кася и спросила то, что ее интересовало в первую очередь: – У вас есть новости от комиссара Баттисти? Дело об убийстве отца Антонио продвигается?

– Комиссар не делится со мной, он, знаете ли, очень закрытый человек. Впрочем, на его месте я поступил бы точно так же.

– Но у него хоть есть подозреваемые?

– Насколько я понял, нет. У отца Антонио явных врагов никогда не было. Пытались разрабатывать гипотезу неудачно подвернувшейся кражи, но все указывает на то, что убийца не искал никаких особенных сокровищ. Ничего ценного не пропало…

– Значит, никого не нашли, – поникла Кася, – неужели никто из свидетелей ничего не видел?!

– Может, да, а может, и нет. Скорее всего, не все говорят правду или часть правды. В таком деле всем есть что скрывать, поэтому распутать клубок очень и очень сложно.

Кася сделала вид, что совершенно не обратила внимания на явный намек, прозвучавший во фразе монаха.

– Очень жаль, – с вполне невинным видом произнесла она и спросила: – Почему вы хотели меня увидеть?

– Чтобы поговорить о деле, которым вы сейчас занимаетесь. О пропавшем томе Гермеса Трисмегиста.

– Откуда это вам известно?

– У каждого свои источники информации, – уклончиво ответил Сарагоса.

– Понимаю, тогда, значит, вам не имеет смысла говорить ни о гранте моего друга, ни о докторе Фоскари, ни о фонде Медичи.

– Нет, не имеет, – согласился он.

– И вы думаете, что я вам сейчас вот возьму и выложу на блюдечке с голубой каемочкой все, что я нашла! – с вызовом в голосе произнесла она.

– Нет, не думаю, и я этого, заметьте, не прошу. Я просто хотел поговорить о предмете вашего исследования.

– То есть о шестнадцатом томе Гермеса Трисмегиста, – скучным голосом проговорила Кася.

– Именно о нем, – подтвердил брат Паоло.

– А что, если никакого шестнадцатого тома не существует, а может быть, он всего лишь то, что уже нашли. На самом деле в некоторых источниках упоминается семнадцать книг Герметического Корпуса, в некоторых вообще сорок две.

– Дело совершенно не в порядковом номере. И вы абсолютно правы, что это вовсе не шестнадцатый том, книг на самом деле гораздо больше, только сколько, никто не знает.

– Вот видите! – обрадовалась признанию собственной правоты Кася.

– Но это не все, – вздохнул Сарагоса, – другого выхода у меня нет, мне необходимо убедить вас в серьезности того, что вы ищете. Вы слышали что-нибудь о мистерии Гермеса и о самом загадочном в истории человечества посвящении?

«Опять посвященные, проходу мне не дают!» – возмутилась Кася про себя. Действительно, все это ей изрядно надоело уже в истории с Пифагорейским союзом и Ключами Фортуны. Неужели снова ее заносит в область этих мистических союзов, обещающих то бессмертие, то всемогущество, а чаще всего и то и другое, вместе взятое. Но, вздохнув, решила, что послушать все-таки стоит. В конце концов никакая информация лишней в ее ситуации не будет. Поэтому вслух заинтересованным голосом произнесла:

– Нет, никогда не слышала.

– Эта тайна была известна немногим, только прошедшие одно из самых жестоких посвящений могли проникнуть в нее, это был обряд, до странности напоминающий смерть и воскрешение. Достаточно сказать, что адепта оставляли, а по некоторым источникам, замуровывали одного в подземном саркофаге на несколько дней. Его вводили в состояние священного транса. Будущий посвященный погружался в состояние каталепсии, когда все жизненные процессы в теле останавливались. Тогда сначала перед его внутренним взором проносились все события его собственной жизни. Потом земное сознание становилось более расплывчатым и постепенно покидало его. И именно в этот момент душа, освобожденная от бремени материального тела, возносилась, следуя к отдаленному лучу света, превращающемуся постепенно в ослепительное сияние. Именно этот свет жрецы и называли Светом Осириса.

– Согласно вашим словам, эта мистерия относится к числу самых древних?

– Согласно моим сведениям, – поправил ее брат Паоло, – да.

«Получается, что Смоленский был прав, когда говорил, что только филологического анализа для датировки Герметического Корпуса недостаточно», – подумала Кася. Корпус дополнялся и переписывался много раз и большую часть времени существовал исключительно в устной традиции. И теперь говорить о том, что Герметический Корпус был написан во II веке нашей эры, основываясь исключительно на употребляемой в нем лексике, не совсем верно. Устная традиция есть устная традиция.

– Просмотрите этот отрывок, это перевод на итальянский оригинального греческого текста, – оторвал ее от размышлений голос брата Паоло, – если верить летописцам нашего ордена, оригинал нашли госпитальеры в развалинах древнего храма, неподалеку от Триполи, где-то в конце двенадцатого века.

Кася взяла протянутые ей листки и стала медленно читать:

«Помни твою дорогу и не сворачивай с нее. Не забывай, встанет перед тобой выбор, не думай. Принимай первое, что подсказывает тебе Сердце. Если ты по-настоящему готов к испытанию, оно знает дорогу. И всегда повторяй себе: ты часть Единого, и Единое – часть тебя. Все сливается в тебе и ты сливаешься со всем. Разливайся весенним паводком, заполняй собой все, как воздух, рассыпайся песком, будь стойким, как камень. Ты должен быть всем и ничем. И это никогда не упускай из твоей памяти.

Ты стал новым существом, земная, слабая оболочка исчезла. Она больше не стесняет движений твоей души. Но бойся возвращения, ибо ты только в начале пути, и один раз отступив, тебе трудно будет возвратиться, ибо ты не вернешься к исходной точке, а будешь отброшен далеко назад. Ибо раньше ты не ведал истины. А теперь ведаешь. Но больше всего бойся небытия.

Ты пронизываешь собой все и все пронизывает тебя. Ты – неисчерпаемый исток, дающий начало реке, не высыхай! Ты – солнце, наполняющее все теплом, не остывай! Не пытайся понять и объяснить, дай душе твоей свободу вознестись и соединиться с миром. И главное – слушай невыразимую и священную речь. Именно тогда Луна откроет тебе двери небесного чертога, Меркурий укажет путь, Венера наполнит твое сердце любовью и радостью, Солнце разбудит в тебе новое существо, Марс даст смысл высшей справедливости, Юпитер посвятит тебя в предвидение и предназначение твое и, наконец, Сатурн зажжет перед тобой новый свет высшей мудрости. И только тогда ты будешь готов пройти в восьмую сферу и соединиться со своим Создателем».

Она остановилась, подумала и вновь перечитала текст. У нее возникло странное и не отпускающее ее ощущение, что она его где-то уже видела или слышала. Но где? Вспомнить никак не могла. Мысль увиливала, дразня убегающим хвостиком.

– Я могу его оставить себе?

– Конечно, для этого я его и принес.

– Вы думаете, это может мне помочь?

– Не могу сказать, время покажет, – усмехнулся брат Паоло, – это вы сами увидите.

– Увидеть, может быть, и увижу, – вздохнула Кася и искренне, не скрывая своего раздражения, добавила: – Да только не люблю я это все. Посвящение, обещание высшей истины и пара-тройка просветленных, обещающих спасение от материального мира, который, как известно, плохой, путем приобщения к некоей тайне. Процедура известная.

– Конечно, посвященный человек тем и отличается от непосвященного, что обостренно ощущает божественное присутствие, когда даже самая простая вещь может быть лишним доказательством существования Бога. Хотя разве само присутствие жизни уже не божественно?

Кася задумалась, не зная, что ответить. Она предпочитала обычно подобные вопросы обходить стороной. Так было удобнее и проще. Заядлой материалисткой она не была.

– Путь Света, – тем временем задумчиво продолжал брат Паоло Сарагоса, – когда я впервые читал про это, я все больше укреплялся в моей вере.

– Вы укреплялись, – хмыкнула Кася, – а у меня ничего подобного не наблюдается, а только винегрет в голове получился: восемь сфер, постижение божественного смысла, свет, который ведет к нему, и т. д.?

– Для вас все должно быть разложено по полочкам организованного знания, – улыбнулся брат Паоло, и его лицо неожиданно приобрело совершенно человеческое выражение. Льдинки в голубых глазах растаяли, тонкая сеточка морщин ясно прорисовалась вокруг глаз, а губы стали почти улыбчивыми, – а что будете делать, если не сможете разложить?

– И не собираюсь, – насупилась Кася, чувствуя тонкую иронию монаха, – просто с одной стороны вы принадлежите к ордену Святого Доминика, который прославился своей непримиримостью к ересям и сыграл главную роль в Святой инквизиции, а с другой – говорите как законченный мистик. Посвящение, Дорога Света, Осирис, Гермес Трисмегист – за одно упоминание этих имен пять столетий назад не без помощи ваших собратьев по ордену можно было вполне загреметь на костер.

– Времена меняются, – усмехнулся брат Паоло.

– Настолько, чтобы ваш орден заинтересовался трудами Гермеса Трисмегиста?

– Настолько, – улыбнулся брат Сарагоса.

– Это все, о чем вы хотели поговорить? – засобиралась она уходить, всем видом показывая, что разговор окончен.

– Да, а вы?

Она заколебалась, а потом все-таки решилась:

– Вы знаете, сегодня я встретила одного человека. Его зовут Петер Родэнбург, и он из Голландии.

– Почему вы о нем говорите? – с некоторым удивлением спросил брат Паоло.

– Потому что я хочу, чтобы вы передали информацию комиссару Баттисти. Так вот, этот человек, судя по отзывам одного знакомого, является одним из крупных специалистов по истории Герметического Корпуса.

– И, насколько я понимаю, встреча с ним, по вашему мнению, не была случайной.

– Нет, но это неважно.

– Тогда что важно?

– Именно этого человека я видела с отцом Антонио в день его смерти…

Кася возвращалась домой в задумчивости. «Луна откроет тебе двери небесного чертога, – повторяла она про себя, – Меркурий укажет путь, Меркурий укажет дорогу… Как там дальше?» Она остановилась, достала из сумки листки, переданные братом Паоло. Перечитала. За Марсом следовала Венера. Все это было странно, очень странно. «Венера наполнит твое сердце любовью и радостью, Солнце разбудит в тебе новое существо, Марс даст смысл высшей справедливости, Юпитер посвятит тебя в предвидение и предназначение твое, и, наконец, Сатурн, зажжет перед тобой новый свет высшей мудрости. И только тогда ты будешь готов пройти в восьмую сферу и соединиться со своим Создателем». Все это до странности напоминало шифр. С какой целью на самом деле приехал брат Паоло в Москву. Идиотка! Даже не спросила его об этом. Хотя тут же успокоила себя, честный ответ брата Паоло на такой вопрос ей совершенно не был гарантирован. «Меркурий укажет дорогу», – крутилось в ее голове. Нет, положительно все это было неспроста. Почему все-таки брат Паоло принес ей этот текст, и откуда он у него?

«Что же он сказал?» – напрягла она свою память. Что-то вроде того, что этот текст находился в библиотеке ордена в течение нескольких веков. А нашли его госпитальеры в развалинах какого-то храма под Триполи. А что, если?.. Кася остановилась как вкопанная, словно боясь спугнуть забрезжившую где-то на дне ее сознания идею, но та никак не желала проясняться. Вздохнув, Кася продолжила дорогу. Почему брат Паоло все-таки появился в Москве? Чтобы показать этот текст? Тогда кто он: враг или друг? От этого вопроса зависело очень и очень многое…

Глава 9

Не падай духом – ушибешься!

Кася напряженно размышляла, разглядывая одной ей видимую точку на противоположной стене. У нее было ощущение, что она упустила нечто очень важное. Но самое неприятное, что, кроме данного ощущения, ничего даже отдаленно похожего на проблеск идеи в ее голове не наблюдалось. То есть были, конечно, разные мысли, но никакого отношения к предмету ее поиска они не имели. Кася вздохнула, который раз посетовав, что так и не научилась различным способам концентрации внимания, которые могли бы ей помочь в данном неблагодарном занятии.

«Ладно, придется обойтись без просветления», – с огорчением подумала она, прокручивая вновь и вновь текст на мониторе.

Что она имела в плюсах? Крестиков было негусто, зато за жидковатой группкой положительного стройными, плотными, готовыми ринуться в бой рядами стояла армия минусов. Получалось, что ей было известно слишком, слишком мало. Придя к такому малоутешительному выводу, Кася поднялась из-за письменного стола и решила прогуляться. Почему-то ноги очень часто приводили в движение Касины мысли, и когда какая-то проблема никак не желала решаться, она просто отправлялась куда глаза глядят. Вот и сейчас, выйдя из подъезда, она без колебаний отправилась в направлении, которое выбрали ее глаза.

Сама не заметила, как вышла на площадь Новодевичьего монастыря. Сначала удивилась, все-таки от метро «Фрунзенская» путь был явно неблизким. Потом обрадовалась. Место это она всегда любила, особенно озеро. Тем более сегодня берег его был пустынным. Монастырь был закрыт для посетителей, поэтому и праздношатающихся туристов не наблюдалось. Накрапывал легкий дождик, но Касе он даже нравился. Недолго думая, она присела на почти сухую скамейку под старой раскидистой липой. Скользила глазами по кружевным крышам и башенкам Новодевичьего монастыря, по ряби пруда. Ей взгрустнулось и почему-то вспомнилось: бабушка рассказывала, что именно это озеро вдохновило Чайковского на создание его знаменитого балета. Хотя лебедей на озере давно уже не было. А были ли они во времена Чайковского? Если были, то может быть, он увидел, как черный лебедь пытается заклевать белую лебедушку, и возник сюжет… А существовал ли этот монастырь во времена Софьи Палеолог? Попыталась себе представить белые стены, выныривающие из окружающей березовой рощи. Ей казалось, что только многовековые березы могли подчеркнуть красоту монастыря.

«Монастырь, монастырь», – закрутилось в ее голове, и она почему-то вспомнила свою поездку в Псковско-Печорский монастырь и тайну, надежно спрятанную в его стенах. А еще она вспомнила того, кого надо было называть брат Иосиф. «А ведь именно к нему-то я и должна была обратиться», – промелькнуло в голове, и она ухватилась за эту идею. Действительно, бывший главный хранитель центрального архива вполне мог оказаться именно тем человеком, который поможет ей распутать этот чертов клубок.

Только как с ним связаться. Кирилл? Он должен был знать. Не откладывая дел в долгий ящик, повернулась домой.

– Успокоилась? – вместо приветствия поинтересовался Кирилл.

– Наверное, – неопределенно ответила Кася, – мне нужна твоя помощь.

– А-а, – протянул он, – и какая же?

– Мне нужно поговорить с Сотниковым!

– Почему?

– Возможно, он сможет мне помочь. Это все, что я могу тебе сказать.

– Как всегда, окружена шлейфом загадок, – прокомментировал Кирилл, – ладно, записывай…

Однако до Сотникова, или, точнее, брата Иосифа, дозвониться оказалось не так-то просто. Похоже, свой мобильник он брал с собой исключительно редко. Наконец, когда она уже потеряла всякую надежду, знакомый суховатый голос ответил:

– Да. Кася, вы?! Откуда вам известно мое местонахождение?

– Так получилось, – уклончиво ответила Кася, – но вы не волнуйтесь, кроме меня, никто из наших общих знакомых не знает.

– Тех, которые остались в живых, – спокойно и даже с некоторой грустью проговорил Сотников.

Привыкшая к обычной язвительности бывшего архивариуса, Кася внутренне поразилась, но никак не прокомментировала такие перемены. В принципе, подумала она про себя, странно было бы, если бы такой кардинальный поворот жизни не изменил Сотникова.

– Да, тех, кто остался в живых, – подтвердила Кася.

– И чем же я могу вам помочь? Хотя догадываюсь, новое исследование?

– Да, – просто подтвердила она.

– И оно касается?

– Софьи Палеолог, Ивана Третьего, Лоренцо Медичи и Философского камня, – перечислила она.

– Взрывоопасная смесь, хоть и интересная! – задумчиво произнес он.

– Очень интересная, – без особого энтузиазма подтвердила она, – только пока я заблудилась в трех соснах и никак из них выбраться не могу.

– Опишите-ка мне эти сосны? – с явным интересом попросил Сотников, в нем явно проснулся азарт исследователя.

– Это долгая история, – попыталась было отвертеться Кася.

– Как ни странно, я располагаю временем, а потом я и не обязываю вас все рассказывать.

– Хорошо, – согласилась Кася и как можно связнее изложила ситуацию. Не упомянула она только об одном: трагической кончине отца Антонио.

– Магистериум, – усмехнулся на другом конце телефонной линии Сотников, – то, что он не давал спать спокойно нескольким поколениям Медичи, это исторический факт.

– Да? Вы об этом знаете?

– Конечно, когда где-то в тысяча четыреста шестидесятом году греческий монах, не помню его имени, привез из Македонии во Флоренцию греческую рукопись с неполным списком Герметического свода, Козимо Медичи приказал своему личному переводчику срочно перевести Гермеса Трисмегиста. Хотя в это же время привезли рукописи Платона, других знаменитых философов, но Марсилио Фичино приказывают все отложить и в первую очередь переводить весьма туманный свод, содержание которого до сих пор не очень уж и понятно. Ситуация поразительная: имеется собрание сочинений самого Платона, но Козимо требует спешно перевести Гермеса, и знаете почему?

– Тысяча четыреста шестидесятый год? Козимо уже стар… – медленно начала она.

– И он хочет прочитать Гермеса раньше, чем умрет! – продолжил ее мысль Сотников.

– Значит, он действительно верил, что Путь Света существует, и надеялся вступить на него, – не очень уверенно начала Кася.

– Не только. Древняя египетская мудрость уже тогда вызывала восхищение и поклонение. Египет старше Греции, и Трисмегист старше Платона. Для ренессансного человека было чем древнее, тем ближе к божественной истине, к началу начал. А Козимо был именно таким человеком, и не думаю, что он оплачивал поиск рукописей по всей Европе и Ближнему Востоку из интереса личного спасения. Во всяком случае, я никогда не представлял его таким. Хотя, может быть, где-то в глубине души его и жила надежда… почему бы и нет: победить старость и смерть. Этого мы уже никогда не узнаем!

– Но откуда эта уверенность Лоренцо, что шестнадцатый или какой-то там по номеру трактат, я, честно говоря, в этом окончательно запуталась, находится в библиотеке Софьи?

– Представьте себе: уже третье поколение Медичи безуспешно ищет книгу. За это время эмиссары Медичи перерыли все существующие в Европе и на Ближнем Востоке библиотеки. Но осталась одна-единственная и самая богатая – Константинопольская. Ни одна из существующих библиотек тогда не могла сравниться с сокровищами, собранными византийскими императорами. В течение десяти столетий поколения и поколения агентов, переписчиков, библиотекарей, архивариусов, клерков, переплетчиков работали над ее созданием. Только нарисуйте себе мысленно все, что в ней могло находиться… И все, почти все исчезло!

– Не все, кое-что и оказалось в обозе Софьи. Кстати, я думаю, мы можем перейти на «ты».

– Хорошо, перейдем. Так вот: именно в библиотеке Зои Палеолог. Так что все, что ты ищешь, вполне и вполне реально. Что касается же смерти Ивана Молодого, то это еще та загадка. Когда-то она и меня самого заинтересовала. И сама знаешь, что официальной версии о смерти от подагры не верили ни современники Ивана Молодого, ни потомки. А Софья была идеальной кандидатурой в отравительницы. Тем более яд считался женским оружием. Но честно говоря, у меня всегда имелись сомнения.

– Почему? – заинтересованно спросила она.

– Слишком просто.

– Не любишь простоты?

– На самом деле люблю. Но дело не в ней. Так сразу и сказать трудно, дай мне время подумать и поискать.

Как ни странно, но после разговора с Сотниковым Касе стало легче, словно она нашла неожиданного и очень ценного союзника. Поэтому больше о своем деле решила не задумываться, а взять небольшой уик-энд и наконец съездить к Ирине. Ее подруга уже не первую неделю укоряла Касю в том, что она совершенно ее забыла. В конце концов Кася вполне могла себе позволить отдых. Тем более как раз после отдыха в ее голову приходили самые лучшие мысли.

Но, перешагнув Иринин порог, поняла, что перенеслась из огня да в полымя. Вместо вечера в дружеской компании попала на один из тех светских приемов, которые так любила организовывать ее подруга. В большом, специально продуманном для таких случаев салоне гомонила толпа. Осмотревшись, Кася заметила около камина Ирину с тем, кого меньше всего ожидала здесь увидеть. Прямо напротив нее со стаканом виски в руке стоял… Петер Родэнбург.

– Наконец-то, а я уже думала, что ты в очередной раз решила исчезнуть не попрощавшись, – обрадовалась ее появлению Ирина, – и кстати, позволь тебе представить нашего нового гостя.

– Мы уже знакомы, – холодно произнесла Кася.

– Замечательно, – Ирина сделала вид, что не заметила холодного тона подруги, и ретировалась.

– Не знал, что имеем общих знакомых, – с легким поклоном произнес Родэнбург, – удивительное стечение обстоятельств, не правда ли?

– Вы уверены, что это всего лишь стечение обстоятельств? – процедила Кася.

– Я уверен, а что, у вас в этом есть сомнения?

– Некоторые, – подтвердила она, – я не люблю совпадений.

– Давайте не будем об этом и переведем разговор на какие-нибудь нейтральные темы, например, какая прекрасная сегодня погода! – с притворным воодушевлением воскликнул он.

– Если не ошибаюсь, то пять минут назад шел дождь, – саркастически вставила Кася.

– Дождь может тоже считаться хорошей погодой, когда он не очень сильный или в период засухи, например, – возразил ей Родэнбург.

– Ну вот на этом интересном эпизоде мы наш разговор и закончим, – твердо произнесла Кася.

Она развернулась и демонстративно отошла от голландца, но тот сдаваться не собирался.

– Извините за настойчивость, но я все-таки хотел бы наш разговор продолжить, – перерезал он ей путь к отступлению.

– А если я не захочу его продолжать, – все еще упорствовала Кася.

– Я думаю, было бы благоразумнее продолжить. Тем более то, что я собираюсь вам сказать, может быть вам интересно. Речь пойдет о докторе Фоскари…

– Фоскари! – остановилась как вкопанная Кася. – При чем тут Фоскари?

– Если не ошибаюсь, именно Фоскари оплачивает ваши исследования в Москве?

– Да, то есть, вернее, его фонд.

– Какой фонд?

– Фонд Медичи или что-то в этом роде, – забормотала она, впервые отдавая себе отчет, что, собственно говоря, ни разу не видела точного наименования этого фонда.

– Никакого фонда Медичи не существует, – сказал, как отрезал, Родэнбург, – можете сами проверить.

– Но Алеша, его грант… – она осеклась.

– Вашему другу действительно был выделен грант Флорентийским университетом, но этот грант касается научных исследований, и в нем нет никаких дополнительных сумм для нанятия ассистента.

Кася молчала, переваривая обрушившуюся на нее информацию. Алеша ее обманул?! Нет, такого она представить себе не могла.

– Нет, ваш друг не имеет к этому никакого отношения, – словно прочитав ее мысли, пояснил Родэнбург. – Просто он никогда не задавал себе вопросов о финансировании. Доктор Фоскари действительно является признанным экспертом в области установления подлинности редких рукописей. Кроме того, он – известный коллекционер и очень богатый человек. И ваше исследование финансирует именно он.

– Почему?

– Над этим вы вполне можете подумать на досуге, – холодно ответил Родэнбург, – вы помогаете в его розысках частному коллекционеру, а вовсе не какой-то там правительственной организации. И, кстати, возникновение коллекции Фоскари окутано тайной. Чуть не забыл, некоторое время назад наш уважаемый доктор проходил свидетелем по делу одного мафиозного босса. Я думаю, вы найдете необходимый материал в Интернете. А вот теперь наш разговор действительно закончен. Всего наилучшего…

Он холодно раскланялся и отошел от застывшей на месте Каси. Лучше бы она осталась дома, с огорчением подумала она. Отвлеклась, называется! Наскоро попрощавшись с Ириной, она пробкой вылетела из ее салона, торопливо набирая номер такси.

Возвратившись домой, Кася ринулась к буфету, в выдвижном ящике которого хранила все финансовые документы. Внимательно изучила банковские данные на распечатках денежных переводов. Действительно, никакой фонд Медичи на них не значился. Подошла к компьютеру, тот послушно выдал все имеющиеся о докторе Фоскари сведения. И Родэнбург был прав – компьютерный сайт Фоскари оказался его личным сайтом. Далее, профессор Фоскари действительно был признанным экспертом и известным коллекционером, его имя значилось в каталогах самых уважаемых аукционов, как Сотбис и Кристис. В этот момент зазвонил телефон. Подошла, номер ей был незнаком. Разговоры с неизвестными в программу сегодняшнего вечера не входили, поэтому оставила телефон надрываться и вернулась к компьютеру. Но незнакомый корреспондент оказался настойчивым. Телефон зазвонил снова минут через пять. «Ты упрямый, а я еще упрямее», – подумала Кася и снова проигнорировала звонок. На этот раз заверещал мобильник, пришлось ответить.

– Здравствуй, ты не дома? – раздался в трубке голос Сотникова.

– Дома.

– Я не вовремя.

– Немного, но ладно.

– Ты занята чем-то срочным?

– Нет, – призналась Кася, – просто решила посвятить вечер себе, любимой.

– Жаль, но вечер придется отменить, – безапелляционным тоном заявил брат Иосиф.

– Почему это? – возмутилась еще не остывшая от сегодняшней встречи с Родэнбургом Кася.

– Тебе нужно отправляться в дорогу, – насмешливым тоном продолжил Сотников.

– Куда, в Псков?!

– Хуже, – усмехнулся в трубку мужчина, – в монастырь…

– Что-то случилось?

– Нет, ничего не случилось, не беспокойся, просто я нашел нечто очень и очень интересное. Завтра я должен быть в Пскове, и если успеешь на ночной поезд, то я заеду за тобой на вокзал и в монастырь вернемся вместе.

– Хорошо, – только и ответила Кася…

* * *

Псково-Печорский монастырь, как и в прошлый раз, поразил ее. Вроде бы знала, что монастырь располагается на дне глубокого оврага. Но вновь, словно в первый раз, удивилась, увидев зарывающиеся в землю монастырские стены. Хоть монастырь и назывался Печорским, но ничего пещерного в его облике не было. Наоборот, здания были радостными, праздничными, почти лубочными. И с момента вступления на землю обители у нее возникло ощущение какой-то весенней легкости и праздничности. Она с удовольствием огляделась вокруг. Тем более с погодой сегодня особенно повезло. Светило яркое солнце, и легкий ветерок приятно овевал лицо.

– Каково вам здесь живется, Никифор… – и тут же поправилась, – брат Иосиф?

– Хорошо, – просто ответил он и, подумав, добавил: – Легко и душе, и телу. Устала от дороги?

– Нет, наоборот, выспалась!

Что было совершеннейшей правдой. Кася действительно давно так не спала, как под стук вагонных колес. Словно поезд уносил ее не только из Москвы, но и от забот и проблем, занимавших ее голову в последнее время.

– Тогда ничего не будем оставлять на потом. Пойдем в библиотеку.

На этот раз у Каси слегка защемило сердце, когда она услышала про библиотеку. Именно здесь больше года назад она впервые в своей жизни прикоснулась к неизведанному. Невидимый шрам, оставленный Звездой Хаоса на руке, заныл. Ноги стали ватными, во рту пересохло, и сердце отчаянно заколотилось. Словно на нее, как и в прошлый раз, дохнуло холодом, и ужас, непонятный, необъяснимый, охватил, вернулся, стиснув ледяной рукой.

– Мы обязаны туда идти? – не сдержала она себя, понимая, что ее страх выглядит по меньшей мере нелепо.

Брат Иосиф посмотрел на побледневшую Касю и тихо промолвил:

– Не бойся, ее уже больше там нет.

Кася промолчала, словно не желая говорить и тревожить воспоминания. Год назад ей стоило неимоверных усилий забыть и не думать о происшедшем.

– Увидишь, что все пройдет, доверься мне, – тихо проговорил брат Иосиф.

– Хорошо, – кивнула она, пытаясь справиться с разбушевавшимися чувствами.

Библиотека с момента ее последнего посещения не изменилась. Может, порядка стало немного больше, но и книг, по всей видимости, прибавилось. Потому что если раньше она свободно проходила к стоявшему в центре большому столу, то теперь путь ей преграждал новый книжный шкаф.

– Располагайся, – указал ей Сотников на стоящие вокруг стола стулья, – мы здесь надолго, так что наберись терпения.

– Наберусь, не беспокойся, – пообещала она и внезапно, помимо своей воли, задала вопрос: – Я никогда тебя не спрашивала, каково быть ее Хранителем? Тебе не страшно?

Даже сейчас она боялась прямо говорить о Звезде.

– Нет, не страшно, даже наоборот, у меня такое ощущение, что я встретил давнего и любимого друга.

– Она тебя нашла, – задумчиво пробормотала Кася, – извини, я больше не буду об этом. Я знаю, что не имею права даже упоминать, просто не удержалась…

– Я понимаю, не беспокойся, – ободряюще улыбнулся Сотников, – вернемся к тому, что тебя сюда привело на этот раз. Итак, речь пойдет о совершенно никому не известном маленьком человечке Семене Булынкине, – спокойно произнес Сотников. Кася ждала продолжения: – Это имя тебе ничего не говорит, конечно, но так сложилось, именно этот человек стал свидетелем событий, которые тебя интересуют.

– Когда он жил? – заинтересовалась Кася.

– В конце пятнадцатого – начале шестнадцатого веков. Однако никаких точных сведений о его жизни у меня нет. Так получилось, что, приводя в порядок архивы местных помещиков, я наткнулся на очень интересный текст. Это копия восемнадцатого века с рукописи начала шестнадцатого века. Копию сделал любитель древностей дворянин Творогов. Он был уверен, что нашел одно из оригинальных и ранее неизвестных произведений светской литературы. Автором рукописи был некий Семен Булынкин.

– И ему поверили?

– В этом-то и проблема, что нет. Творогов слыл безвредным чудаком, и никто всерьез его открытиями не заинтересовался. Скорее всего, посчитали, что Творогов все сам и сочинил. Потом архив Творогова перешел по наследству его единственной дочери Марии Твороговой, в замужестве Седовой. Каким образом он попал в монастырь, не могу тебе сказать, но главное, что он здесь.

– Это точно, – ответила Кася, взяв протянутую ей тоненькую книжицу.

Начиналась она небольшим предисловием Творогова, в котором любитель древней словесности кратко описывал историю нахождения рукописи в архивах пришедшего в упадок монастыря. Авторство рукописи оставалось для Творогова загадочным, так как главный герой ни писать, ни читать не умел, а в монахи постригся в конце своей наполненной авантюрами и приключениями жизни. Рассказав все это, он добавлял в конце: «Милостивые читатели, не сетуйте, но взял я на себя вольность перевести данное произведение на более понятный для моих современников язык, но главное содержание оставил неизменным. Итак, милостивые государи, представляю вашему вниманию подлинный рассказ о событиях трехсотлетней давности, принадлежащий перу никому не известного посадского сироты Семена Семеновича Булынкина».

После краткого вступления шел остальной текст, и он оказался неожиданным и интересным. Во всяком случае, такого Кася не ожидала:

«Хочу поведать о странных событиях, невольным свидетелем которых я стал, и тем снять камень с души моей. Самый рассказ обо всем виденном и услышанном облегчит сознание мое. Ибо хоть и нет моей вины во всем случившемся, но унести в могилу этот секрет я никакого права не имею. Начну с моей собственной истории. Зовут меня Семен Булынкин. Ни времени, ни места рождения моего я не знаю, неведомы мне и мои родители. Знаю только, что отца звали Семеном. Сколько себя помню, жил я у бабки Манефы в Урочицкой слободе города Ярославля. Только жизни этой было одно название. Держала нас (со мной еще трое ребятишек было) бабка впроголодь, а работать заставляла от зари до зари. То воду натаскай, то скотину корми, в хлеву убирай, то дерево на лучины расщепи, то дом подметай. На большее мы по малости лет способны не были…

Так и жил бы со своим горем-злосчастьем в обнимку, да только однажды решил я от этой бабки сбежать. Терять мне было нечего, от такой жизни и смерти просить начнешь. В то время остановились у бабки странники, калики перехожие. К ним я и пристал, а они меня не прогнали. Добрался я с ними до Москвы-града и с этой части моей жизни и начну рассказ. Сначала в Москве я бедовал. Пытался на паперти стоять, милостыню просить. Но никто особенно не давал. И в этот момент улыбнулось мне наконец счастьице. Сжалился надо мной паренек один блаженненький и взял с собой. Только потом понял я, что Пузырь, так звали паренька, вовсе блаженненьким не был. Все было понарошку, только монетки в шапку Пузыря падали самые взаправдашние. Но об этом позже. Так вот, привел Пузырь меня в один заброшенный погреб, где обретался со своими товарищами. Так я и познакомился с Лисом и Пронырой…»

Кася перевела взгляд на брата Иосифа:

– Вы думаете, это подлинный документ.

– Не могу ручаться, что Творогов чего-либо не приукрасил, но почти уверен в том, что история эта подлинная. Придумать подобное было бы трудно, тем более большое количество точных исторических деталей, фактов, описаний указывает на то, что в руках нашего помещика была на самом деле некая не известная нам рукопись.

Кася погрузилась в документ и вновь перед ней встала Москва конца пятнадцатого века, только на этот раз ее глазами были глаза посадского сироты Семена Булынкина, а попросту Семки.

* * *

Семка своей нынешней жизни нарадоваться не мог. Давным-давно забыл, что такое урчащее от голода брюхо. С тех пор как привел его Пузырь к своим друзьям, так и пошла у него вольготная жизнь. Главным в их шайке был Лис. Прозвище ему такое дали за хитрость и ловкость. На самом деле Лиса звали Федором, но он уже на это имя не откликался. Было ему лет шестнадцать, но больше двенадцати никто не давал. Худенький и верткий Лис промышлял на базарах и ярмарках: то с прилавка что-нибудь стянет, то у зазевавшегося продавца пару монет стащит, то к какой-нибудь дородной купчихе сзади подкрадется и в кошель залезет. Ни купеческих, ни княжеских стражников не боялся. А что их бояться?! Стражник, известное дело, только о своем брюхе печется, а вовсе не о купеческом да княжеском богатстве. Да и не больно-то от них и убудет.

У Пузыря был другой талант: голос. Не то чтобы красивый, но очень уж жалостливый. Поэтому и место ему нашлось: на церковной паперти стоять. Для пущей убедительности Лис ухитрялся регулярно добывать золы, краски, поташа и крови свиньи и так разрисовывал товарища, что того было не узнать. Розовая круглая физиономия Пузыря буквально на глазах превращалась в почерневшую от горя и нужды, уродливые, старательно вывалянные в грязи лохмотья еле прикрывали гноящиеся на теле язвы. Вот и получался самый настоящий калека, да еще больной какой-то страшно-неизличимой болезнью. Так и стражники боялись приближаться и оставляли блаженненького в покое. А монетки жалостливых прихожан так и сыпались в протянутые руки Пузыря.

У третьего, Проныры, работа была самая непыльная и интересная. И риска было немного. Так повелось на Москве, от каждого княжеского обеда и ужина посылали с истопниками всем боярам, думным людям и спальникам блюда с подачей. Непривычные люди только дивились столь сложной организации кремлевских обедов, когда каждый день на государев стол и на подачи расходилось несколько тысяч блюд. Все-таки гораздо проще было бы вполне небедным боярам и чиновникам иметь собственных поваров, а не ждать, пока рассыльщики принесут короба, наполненные слегка подостывшими яствами. Но никто, похоже, от этого обычая отказываться не собирался. Много остатков старины сберегла Московская Русь. Так было положено, что ближние бояре и служилые люди кормятся при князе, как кормилась когда-то дружина. Это было честью и показывало особую близость к князю. Хотя сейчас такая организация постепенно становилась настоящей головоломкой, и можно было только диву даваться, что все как-то действовало и исправно заносилось в огромные дворовые книги. Вот это-то вполне успешно и использовал Проныра, затесавшись в помощники истопникам. Те ему частенько и перепоручали отнести короба в боярские и дьяческие дома. Да только короба доходили неполными. Зато что такое голод – Семен с товарищами и думать забыли. То добрый кусок жареного на вертеле поросенка достанется, то гречневая каша с потрохами, а иногда и сладости: виноград в патоке или самое вкусное, медовые пряники. Постепенно к этому делу Проныра приставил и Семена. По правде сказать, у Семена физиономия действительно была очень к себе располагающая. Ну бывает так, что какой-то человек сразу внушает доверие. Таким и был Семен. Поэтому уже через пару дней он стал своим в кухнях Кремлевского дворца.

Так Семен жил и радовался, что в Москву подался. Остался бы у бабки Манефы, может, не было бы его в живых. Да и Москва ему полюбилась. Красивее города для Семки не было. Как начнешь подходить хоть по Дмитровской, хоть по Тверской, хоть по Олешинской дорогам, отовсюду и куда глаза глядят лежала она привольная, раздольная. Хоть других городов, кроме родного Ярославля, он и не видал, но Лис, которому и в Новгороде, и в Ростове Великом побывать пришлось, говорил, что никакому городу с ней не сравниться. Нигде такой широты и силы не было. Просторно раскинулась по обрывистым и пологим берегам своих рек, по мягким полукруглым холмам. Каждый дом со своим двором, садом, огородом. А летом идешь, как в раю. А зимой тоже неплохо: с первыми морозами все вокруг менялось до неузнаваемости. Снег прикрывал грязь, нечистоты и бурьян на пустырях. Непроходимые осенью дороги превращались в гладкие мостовые. Даже плохонькие домишки, надев снеговые шапки, становились словно повыше и посимпатичнее. Москва прихорашивалась, как невеста перед свадьбой, нарядившись в цвета, которые, казалось, были созданы для нее: белый и золотой.

В общем, не жизнь была у Семки, а одно удовольствие, и сыт, и одет, и обут. Конечно, иногда приходилось с насиженного места сниматься и искать другое укрытие, но Лис с Пронырой и Пузырем были ребятами бывалыми и таких укрытий на Москве знали немало. От них Семен многому научился. Вот кого, например, следовало опасаться. Оказывается, вовсе не стражников, а людей дьяка Курицына. Их сразу же можно было узнать по повадке и по взгляду особому, как у хищных птиц. От них укрыться трудно. Хорошо, что Семка – слишком мелкая сошка для таких, как они. Потом баб некоторых стоило бояться. Особенно отличалась одна из них: служанка Елены Волошанки, Марфа. Эта сухая, согнутая, как кочерга, вдова лет пятидесяти напоминала ему змею: такие же тонкие губы и злобный взгляд маленьких, как два черных уголька, глаз. Она была предана своей хозяйке, как собака. Поэтому Семка возле покоев Волошанки старался не показываться и на глаза ее служанке не попадаться.

Но однажды не утерпел и заглянул внутрь. Господи, красота-то какая! Думал, что в покоях Великой княгини Софьи хорошо, а такого не ожидал. Зала была хоть и приземистая, но большая и хорошо освещенная. Свет, проникая сквозь витражи, рассеивался и окрашивал все в мягкие, праздничные тона. Стены были увешаны фламандскими гобеленами и китайскими шелками. В этом Семен в бытность свою во дворце научился разбираться. Персидский желто-черный ковер из тонкой шерсти устилал комнату от стены до стены. Небольшой дубовый стол был застлан узорчатой скатертью с вышитыми неведомыми цветами и птицами, на столе золотые и серебряные кубки с камнями самоцветными. Стулья были все с изящной резьбой и мягкими бархатными подушками для сидения. Дочка молдавского господаря жила, как настоящая королева.

Пока оглядывался и восторгался, послышались шаги. Семен, недолго думая, нырнул под стол. Благо дело скатерть свисала почти до пола. Вовремя успел, так как в комнату вошла сама Волошанка с каким-то мужчиной, по голосам узнал. Елена была в ярости:

– Эта греческая нищенка смеет мной повелевать! Мной, дочкой молдавского господаря!

– Не переживайте, княгиня, время Зои Палеолог сочтено, – спокойно возразил ей мужской голос, – не сегодня завтра Иван Иванович станет князем московским, и больше о гречанке вы не услышите.

– Как бы не так! – воскликнула Елена. – Эта змея всех обманет, всех вокруг пальца обведет, сами мне рассказывали, что в мыслях она уже сына своего Василия на престол посадила!

– Слово быстро сказывается, а дело не так быстро делается, – рассудительно возразил ей мужской голос.

Семен не удержался и выглянул из-под стола. Напротив Елены стоял сам Федор Курицын. То-то голос Семену знакомым показался.

– Это у вас, а у Софьи слова с делами не расходятся! – тем временем возразила всесильному министру Волошанка. – Тварь коварная! Даже разговаривает, как шипит. А стелет-то как мягко, мол, только о славе русской радеет и благоденствии земли нашей…

– Да, Великая княгиня свое имя змеиное Зоя на Софью сменила, да только другим именем душу не выправишь, – задумчиво произнес Курицын, – и не славу русскую видит она, а родину погибшую возродить на нашей земле надеется, но ничего, мы своей Руси так запросто ей не отдадим. От Византии ничего не осталось, значит, такова воля Божья. Была бы на то Господня воля, выстоял бы Константинополь, а раз не выстоял, значит, гнилушкой был, без силы и без праведности, и так тому и быть. Мертвых не воскрешают. А Москва, как стояла, так стоять и будет. У нас своя судьба, у Византии – своя. Да и порядки греческие нам ни к чему, у нас свои есть.

– Вот именно, так надо всем и говорить и чужестранке больше свободы не давать! – горячо воскликнула Волошанка, совершенно забыв, что и она чужеземка в этом краю.

Но всесильный дьяк красавицу княгиню поправлять не стал. Гнев Елены Прекрасной был ему явно на руку.

Когда Федор Курицын вышел, в горницу вошла, вернее, по своей привычке просочилась служанка Елены Марфа. Оказалось, все это время Марфа рядом с дверью находилась, но в разговор не вступала:

– А стоит ли тебе, госпожа моя, ждать. Не легче ли нам самим с гречанкой справиться!

– Думай о чем говоришь!

– Думаю, и давно, госпожа, только об этом думаю, – вкрадчиво произнесла Марфа и что-то быстро зашептала.

Елена ничего не отвечала. Марфа зашептала еще быстрее. Но как ни напрягал Семен слух, ничего не понял. Только последнюю фразу:

– Будешь только тогда настоящей царицей, когда сын твой на престол взойдет. А чем меньше будет, тем больше лет тебе править. Вот тогда никаких преград воле твоей не будет, госпожа!

Чудно как-то, подумал тогда Семен, как это может быть так, чтобы сын раньше отца на престол взошел. Полную нелепицу несет старая, а Елена слушает так, словно та чистую правду говорит. Тут, на Семеново счастье, время вечерней трапезы подошло. Как только за женщинами закрылась дверь, выскользнул из покоев и был таков.

Семен мало что понимал во всех этих разговорах, слушал так, по привычке. Просто повелось, что его рассказов ждали товарищи больше самого заветного лакомства. На самом деле, кому неинтересно узнать, что в тереме самого князя Московского творится. Только удивлялись, мол, думали, что совсем они люди особенные, князья и бояре, а оказывается, не тут-то было, самые обыкновенные, и нравы совсем как в их слободе. Иван Третий пьет, как кожевенных дел мастер Федор Полноги, Гусев, первый Софьин помощник, хорохорится, как молодой сын купца Веселкина, тот все по женскому делу мастер, даже лицо такое же и взгляд особый: с чертовщинкой, от такого можно всего ожидать. А теперь вот и про Елену Волошанку рассказал, товарищи только заудивлялись.

Понял, чему был свидетелем, Семен гораздо позже. В тот день, как всегда, отправили его с обедом к боярам Беклемишевым. На этот раз короба с Пронырой донесли в целости и сохранности. Им уже на кухне перепало по хорошему куску мяса с круто посоленным ломтем хлеба. А потом у Беклемишевых ключница Степанида больно умная и зоркая была, такая могла и в Кремль сходить и справиться, что им было отправлено. У бояр Беклемишевых короба передали. Проныра и был таков, а Семен задержался, заоглядывался. В этот момент пришли стражники и объявили, что, мол, постояльцу боярскому, итальянцу приказывают без промедления во дворец явиться. Дело государственной важности.

Итальянца этого Семен уже не раз во дворце встречал. Странный был этот чужеземец, необычный. Все в Софьиных подвалах сидел и книги читал. Семен один раз в погреба пробрался, на книги эти чудные посмотреть. Лис, который, помимо прочих своих талантов, знал немного грамоту, рассказывал, что, мол, книги Софьины особенные, волшебные, как та Черная колдовская книга, про которую только шепотом говорить следовало. Так вот, пробраться-то в погреб он пробрался и даже книгу одну открыл. Да только засмотрелся на картинки чудные и осторожность забыл. В этот момент итальянец вернулся. Но вместо того чтобы стражников позвать, усмехнулся:

– Книжками, значит, интересуешься.

У Семки от сердца отлегло. Разговаривает, может, и стражников не позовет. Поэтому головой закивал и посмотрел как можно жалостливее.

– Не бойся, я тебя не выдам, – понял итальянец его безмолвную просьбу, – а читать-то ты умеешь?

Семка только головой помотал.

– Немой, что ли?

Семка опять головой помотал и, воспользовавшись тем, что итальянец отошел в сторону, проскользнул в дверь и был таков. Как ни странно, в этот раз у Беклемишевых чужеземец признал Семку.

– А, это ты? – обрадовался он мальчику. – Во дворец возвращаешься?

– Во дворец, – подтвердил Семен.

– Значит, не немой, – усмехнулся итальянец.

– Не-а, – помотал головой мальчик, – испугался я тогда, что вы меня стражникам сдадите.

– А-а, понятно, ну тогда пойдем во дворец вместе, а по дороге ты мне про себя и расскажешь. А то скучно одному идти…

Так и получилось, что Семен с итальянцем дошли до дворцовых палат. Во дворце царил переполох. Итальянца сразу же повели в палаты молодого наследника, и ему стало не до Семена. Но мальчик из любопытства увязался за ними. В царившей вокруг суматохе на него никто особенного внимания не обращал.

Волошанку вывели из палат наследника за руки. Только на полдороге к палатам молодой вдовы Марфа слуг отослала, мол, сама царевну в чувство приведет. Как только слуги скрылись, Волошанка выпрямилась и совершенно бодрой походкой зашла в свою горницу. До того это Семену неожиданным показалось, что спрятался за выступающим углом и стал за дверью наблюдать. В один момент дверь отворилась, Марфа вышла в коридор, осмотрелась и поспешила прочь. Семен слился со стеной. Марфа вернулась не одна, ее сопровождал Федор Курицын. Они зашли в покои Елены, но дверь осталась приоткрытой, может быть, еще кого-то ждали. Семен и услышал спокойный голос Курицына:

– Не беспокойтесь, княгиня, для Зои Палеолог все кончено. Ее лекарь признается в отравлении, а даже если не признается, никто его мольбам не поверит. Отравление наследника беленой засвидетельствовано, и Леоне сам подтвердил, что белена входила в состав лекарства.

– Гречанка должна заплатить за все!

– Она заплатит, – с этими словами думный дьяк вышел, но дверь снова осталась приоткрытой.

Вот тогда Семен и услышал очень странные слова Елены:

– Ты весь настой, что Ивану дала, вылила?

– Не волнуйтесь, княгиня, все, до единой капельки, никто ничего не найдет и не догадается, – захихикала Марфа и торжествующе добавила: – Говорила я вам, княгиня, что бояться нам нечего. Теперь будете настоящей царицей, а Софьи и след простынет…

* * *

Кася оторвалась от книги и подняла на Сотникова ошарашенный взгляд.

– Надеюсь, что ваша поездка в Псков была не напрасной? – спросил тот.

– Значит, это Елена Волошанка отравила собственного мужа! Абсурд! Теперь я понимаю, почему Творогову никто не верил.

– Ты считаешь, что это невозможно? – констатировал Сотников.

– Это полный маразм!

– Никакого особенного маразма я не вижу. Во-первых, прочитай это, – открыл ей Сотников интернетную страницу.

– Симптомы отравления беленой, – прочитала Кася и вопросительно посмотрела на Сотникова.

– Читай дальше.

– Возбуждение, резко расширенные зрачки, сухость слизистых, головная боль и жажда.

– «Словно белены объелся», – вспомнила Кася известную поговорку, – и вы уверены, что белена могла убить?

– Уверен.

– Но тогда почему подозрение пало на Софью?

– И по этому поводу у меня есть одна идея, – улыбнулся Сотников, выкладывая перед ней толстенный, изрядно истрепанный том, – это одно из лучших пособий по народной медицине. В числе рецептов есть немало таких, которые были хорошо известны в Средневековье. А теперь посмотри раздел, посвященный борьбе с подагрой.

Кася прочитала:

– Не может быть!

– Может, – спокойно возразил Сотников, – видишь, как все просто. Елене Волошанке даже не надо было особо напрягаться. Белена, всем известный и широко распространенный сорняк из семейства пасленовых, входила в состав одного из самых популярных лекарств против подагры. Поэтому проще всего было обвинить мистро Леоне, да он, скорее всего, и признал, что в состав лекарства входила белена. А кто пригласил Леоне? Софья Палеолог. Этот ход ее врагам удался, да только это сказка быстро сказывается, а дело делается не так-то быстро.

– Это точно, Софья в конце концов выиграла, а Елена закончила свои дни в заключении.

– Именно так оно и получилось.

– Но почему Елена решилась на это?

– Не она первая, не она последняя, к сожалению. Да и потом, на престоле малолетний Дмитрий вместо сильного характером и умного Ивана Молодого мог устраивать всех: окружение Елены, того же князя Патрикеева, Федора Курицына. Да и для Елены это меняло очень многое. Сама знаешь, какова была роль цариц в те времена: принести мужу приданое, необходимые политические союзы и рожать детей, чем больше, тем лучше. Посиди-ка, словно в заключении, и порожай без остановки.

– Как пчелиная матка, от такого волком взвоешь!

– Или волком станешь. Зато положение вдовы и королевы-матери при малолетнем сыне с сильными союзниками – вот где настоящая власть и вольготная жизнь! Чем Елена была лучше или хуже других? Браки были династическими, заключались не по любви, а по территориальным и прочим интересам. Само понятие брака по любви не существовало не то что у знатных, но даже у простолюдинов.

– Это мы привыкли приписывать всем наши мысли и чувства, – усмехнулась Кася.

– Вот именно, наши мысли и чувства. Да, кстати, о мыслях, в третьем письме Альберони меня заинтересовала одна интересная деталь.

– Какая?

– Вот этот значок, – указал Сотников на несколько непонятных загогулин.

– Это может быть клякса или что-то вроде орнамента, – неуверенно произнесла Кася.

– Вроде Володи! – передразнил ее брат Иосиф. – Только для орнамента несколько странное совпадение. Этот орнамент повторяется в трех разных местах письма. А такие совпадения меня всегда заинтриговывают.

Кася внимательно всмотрелась в копию письма. Вязь действительно повторялась три раза, и на случайность это не походило.

– У вас есть какая-нибудь идея, на что это похоже?

– Есть одна, только дай мне несколько минут, проверю, – с этими словами Сотников исчез в недрах монастырской библиотеки. Несколько минут оказались в результате почти часом. Но монах времени даром не терял. Он вернулся и с торжествующим видом раскрыл перед Касей небольшую книжечку с непонятными знаками на обложке.

– Что это? – недоуменно поинтересовалась она.

– Это сокращенное издание «Сефер Йецира» или в переводе с иврита «Книги Созидания», одной из главных из самых древних сочинений каббалы. Вот, посмотри внимательно на этот рисунок. Это так называемое дерево сефирот. Этот значок тебе ничего не напоминает, – с этими словами он указал на одно из ответвлений, – присмотрись повнимательнее.

– Похоже, – удивленно проговорила она, – но какая может быть связь?

– А связь, похоже, следующая, – дай-ка мне еще раз прочитать подстрочник третьего письма.

Кася протянула ему Алешин перевод. Брат Иосиф его просмотрел и победно произнес:

– Так я и думал. Посмотри на эти строчки.

– Да я их наизусть знаю, мне уже Павел Петрович объяснил, что Марсилио – это Фичино, – проворчала Кася, – а то, что это ключ к шифру, я догадалась, а вот каким образом его разгадать?

– Очень простым, прочитать Пико делла Мирандола, который первым связал герметические трактаты и каббалу.

– Что же между ними общего?

– На самом деле очень многое: мистика, магия, и, кроме того, они подтверждали друг друга в ключевом для обоих учений вопросе: тайны творения Словом или Логосом.

– В начале было Слово… – задумчиво произнесла Кася.

– Вот именно, у Гермеса светоносное Слово осуществляет акт творения, а в Книге бытия Бог, чтобы создать наш мир, «сказал». А поскольку сказал Он на еврейском языке, то слова и буквы этого языка стали для каббалистов магическими. Но не будем углубляться в сравнения Мирандолы, главное, что Альберони использовал каббалистические знаки для собственного шифра. Посмотри, не замечаешь сходства?

Кася вгляделась в развернутую страницу, на которой была изображена непонятная схема с цифрами и буквами еврейского алфавита.

– Это и есть дерево сефирот?

– Одно из его изображений, а нас интересует вот это – Нетч, или Незач, не могу точно сказать, как он произносится, – седьмой сефирот каббалы.

– И что мне с ним делать?

– А на этот вопрос ответа у меня, к сожалению, нет. Но зная тебя немного, думаю, что ты справишься с этим преотлично сама, – улыбнулся несколько загадочно Сотников.

* * *

Кася возвратилась в Москву в смешанных чувствах. С одной стороны, благодаря брату Иосифу она сделала совершенно неожиданное открытие. Но с другой – ответов на многие вопросы у нее не было. Прибыв на Ленинградский вокзал, задумалась: вернуться домой или сразу отправиться в Сергиев Посад, к Павлу Последнему, посоветоваться. Решила, что все-таки нужно заскочить к себе, переодеться и оставить походную сумку. Уже открыв дверь собственного подъезда, поняла, что что-то не так. Перед ее дверью суетилась взволнованная Клавдия Петровна, рассказывавшая что-то участковому, Касиному бывшему однокласснику, Андрею Васильчикову. Из сбивчивых соседкиных объяснений следовало, что возвращавшаяся из магазина Клавдия поднималась к себе и увидела дверь Касиной квартиры распахнутой. Недолго думая, заглянула внутрь и позвала Касю, решив, что рассеянная девушка просто забыла закрыть дверь. Но, увидев совершенно непонятный беспорядок, царивший в квартире, совершила единственно разумный в данном случае поступок: позвонила в полицию.

– Я тебе сколько говорила, сигнализацию надо поставить, – увидела она изумленную Касю.

– Кась, привет, – улыбнулся Андрей, – главное – ты живая.

Ошеломленная девушка коротко кивнула и, сама не веря собственным глазам, перешагнула порог. Квартира напоминала Мамаево побоище – листки бумаги, книги, белье, одежда были раскиданы как попало, все содержимое шкафов было вывернуто наружу, посуда разбита, книжные полки опрокинуты.

– Драгоценности и деньги искали, явно торопились, – с видом знатока произнес Андрей и с долей удивления обратился к школьной подруге: – Ну что, давай протокол составим. Посмотри, что пропало.

Кася послушно внимательно все осмотрела. После того как все было проверено, удивленно пожала плечами и стала перечислять:

– Ничего особенного не пропало, пара сережек, мои наручные часы, я их когда-то за пару сотен евро купила, зато настольные серебряные часы и бабушкину старинную икону не тронули, – удивленно проговорила она, – ноутбук старый унесли, он уже пару лет как сломался, и… – она замолчала, впервые обратив внимание на то, что ее огромных размеров и обычно заваленное бумагами бюро блистало первозданной чистотой.

– Что-то особенное?

– Нет, ничего больше не исчезло, – собрав волю в кулак, пробормотала она, – давай я все подпишу.

На формальности ушло не больше пяти минут. Андрей ушел, поохав. Поахав, ушла и Клавдия Петровна, предложившая было свою помощь. Кася, поблагодарив, отказалась, сказав, что попытается справиться с беспорядком сама. Дверь за соседкой закрылась, и девушка осталась одна. Она присела на диван и еще раз огляделась. Почему-то именно в этот момент, глядя на вывернутые шкафы и осколки разбитой посуды на полу, ей стало по-настоящему страшно. Что они искали, она знала, а вот кто? Одно было ясно – на этом они не остановятся. И хотя, по выражению ее матери, инстинкт самосохранения у нее отсутствовал начисто, Кася все-таки решила, что испытывать судьбу не стоит. Из Москвы следовало исчезнуть в самое ближайшее время. Но пока она должна была решить самую последнюю задачу, отворить последнюю дверь. Оставалось проверить, подойдет ли к этой двери ключ, предложенный братом Иосифом.

Кое-как распихав по полкам книги, вернув на место одежду и сметя в единую кучу разбитое стекло, она устроилась за кухонным столом. К собственному бюро прикасаться она не хотела, во всяком случае, не раньше, чем отдраит его хорошенько.

Глава 10

Всякое решение – всего лишь источник новых проблем

– Кася, ты даже не представляешь, что ты для меня сделала! Нет, я настаиваю, книга будет и моей, и твоей!

– Она будет только твоей, – возражала Кася.

– Нет, не согласен, ты совершенно не отдаешь себе отчета, когда так говоришь! Это же бестселлер: оригинальное решение загадки пятнадцатого века: кто убил Ивана Молодого. Крутой поворот в судьбе будущей империи!

– Алеша, повторяю: эта книга твоя, и только твоя.

– Но открытие – твое! – продолжал настаивать он.

– Если уж на то пошло, мой дорогой, то и открытие не мое, а брата Иосифа. Так что если захочешь предлагать кому-либо соавторство, начинай с него.

– И ему предложу! – с тем же энтузиазмом продолжал Алеша.

– Выслушай меня внимательно: ни я, ни тем более он в свете прожекторов светиться не хотим. Если уж так тебе хочется, то выскажи нам благодарность за помощь, как это обычно делается. Тем более что основная работа предстоит тебе. Я дала тебе материалы, а тебе придется найти, каким образом преподнести всю эту историю, чтобы в нее поверили. Согласись, задача непростая.

– Справлюсь! – с некоторой долей легкомыслия ответил ее друг.

– Я уверена, что справишься, – поддержала его Кася и перевела разговор на другую тему, – ты говорил, что собираешься в Мадрид, на конференцию?

– Собираюсь, – подтвердил Алеша, – уже билеты купил, через два дня выезжаю и останусь там на неделю. Совмещу приятное с полезным. Я никогда в Испании не бывал. Почему ты об этом спрашиваешь?

– Просто так, – соврала Кася, не желая, чтобы ее друг менял планы из-за нее.

Она отвечала несколько устало. Действительно, все последние события вымотали ее изрядно. Два дня у Каси ушло на приведение собственной квартиры в порядок. После того как вещи были расставлены по своим местам и все, что может быть вымыто, было вымыто, она наконец решила позвонить Алеше. И если для него ее открытие было сенсацией, то для нее – одной из ступенек в ее поиске. Впрочем, это было совершенно в ее характере, уже достигнутые вершины Касю абсолютно не интересовали.

Следующим на очереди был Павел Последний. Она хотела съездить к старику сразу же после приезда, но после происшедшего в квартире все остальное перестало ее интересовать. Старик ее звонку несказанно обрадовался:

– Ну наконец-то объявилась, а я уж ждал тебя, как из печки пирога!

– Знаю, Павел Петрович, извините, но у меня были неотложные дела.

– Неотложные, так неотложные, – согласился старик, – рассказывай теперь, нашла что-нибудь новое?

– Нашла, Павел Петрович, но это должно остаться между нами. Алеша приберегает сенсацию для выхода книги!

– Не беспокойся, ты же знаешь, что старик умеет держать язык за зубами, – убедительно произнес Павел Последний, – говори, не тяни резину.

– Похоже на то, что Софья к смерти Ивана Молодого не причастна, – осторожно начала она.

– Вот-вот, – обрадовался старик, – и у меня сложилось такое мнение!

– В действительности сложно сказать, что на самом деле произошло, но Ивана Молодого отравил кто-то из окружения его жены Елены Волошанки или она сама.

– А что, – оживился Павел Последний, – очень даже может быть. Елена была очень активной участницей еретического движения, а Иван Молодой был воспитан глубоко религиозной бабкой, Марией Ярославной, – размышлял он вслух, – так что вполне может быть, что вольномыслия собственной жены не одобрял и мог препятствовать ее планам. В то время как Иван Третий к ереси относился с симпатией, правители зачастую неравнодушны к идее заполнить государственную казну за счет богатств церкви. А учитывая, что на помин души люди тогда ничего не жалели, часто отдавая целые поместья, церковь богатела не по дням, а по часам. Так что идея «нестяжателей» о бедной церкви ему нравились, идея просвещения священников тем более. О невежестве православных батюшек в это, да не только в это, время ходили легенды.

– Это было одной из причин, – согласилась Кася.

– Конечно, – подтвердил старик, – мотивов для такого преступления всегда несколько, и не так-то просто в них разобраться, тем более времени с тех пор утекло немало. Кроме того, отравителей в русских княжествах хватало, могли и итальянских, и французских, и византийских злодеев за пояс заткнуть. Достаточно сказать, что мать Ивана Молодого тоже была отравлена.

Они поговорили еще минут пятнадцать и попрощались. Теперь Кася могла приниматься за работу. Конечно, она нашла решение одной задачи. Но по закону подлости всякое решение было всего лишь источником новых проблем. Так и в ее случае. Она, конечно, выполнила Алешино поручение. Но ответить на главные вопросы так и не смогла. Праздновать победу было рано, оставалось работать. Она разложила на блистающем чистотой письменном столе бумаги, включила компьютер и стала терпеливо ожидать, когда наконец ее голову посетят светлые идеи.

Оригинальные мысли заглядывать на огонек почему-то не спешили, зато всякая дрянь активно лезла в голову без всякого приглашения. «Отупела я, что ли», – слегка испугалась Кася, но успокоила себя аксиомой, что любой человек имеет право на глупость. Но чушь в ее голове успокаиваться не желала, и проблесков в сознании не наблюдалось. Обратилась еще раз к третьему письму и попыталась разгадать шифр, но ничего не получалось. Она уже использовала все известные методы расшифровки. Но седьмой сефирот Джироламо никак не желал раскрывать собственных тайн. Поэтому и приходилось умиротворять себя тем, что глупость – качество очень даже человеческое, и в определенных обстоятельствах следовало бы им гордиться, а не стыдиться. А то мы робко произносим: я вот тут немножко недопонял или отвлекся на минутку. Нет чтобы гордо так сказать, не моего ума дело. Почему гордятся умом, а не гордятся глупостью. Кася так же и продолжала бы петь оду глупости. Честно говоря, получалось не очень. Вдохновения на прославления собственного недоумия у нее не хватало. Ода глупости выходила весьма посредственная. Конечно, каждый человек имел право на глупость. Наконец, когда ей окончательно надоело заниматься самоуничижением, она набрала номер Кирилла и спросила:

– Привет, ты свободен?

– Смотря для чего, – как всегда, уклонился от прямого ответа Кирилл.

– Мне нужна твоя помощь. Ты далеко?

– В Москве буду послезавтра. Дотерпишь?

– Дотерплю, – пообещала Кася.

Она и на самом деле дотерпела удивительно легко. То есть отставила в сторону все дела и впервые за несколько недель наведалась в спортивный зал, бассейн, даже про салон красоты не забыла. Конечно, она утверждала, что все это было исключительно для себя, любимой. Хотя, когда Кирилл с порога разорился на комплимент «прекрасно выглядишь», она почувствовала вполне законное удовлетворение достигнутым результатом.

– Рассказывай, что случилось, – перешел прямо к делу Кирилл.

Кася выложила перед ним материалы и начала рассказывать. Кирилл слушал внимательно. Потом прочитал третье и четвертое письмо.

– Интересно, интересно, на решетку Кардано не похоже, – задумчиво произнес он, – значит, надо искать другую логику.

– Сотников мне сказал одну вещь, – начала Кася, – но я совершенно не знаю, к чему ее можно применить. Вот этот значок повторяется в трех местах. Я, собственно говоря, приняла его за помарку или орнамент, но ошиблась. И вот, согласно брату Иосифу, это очень смахивает на седьмой сефирот каббалы.

– Ты уверена, что твой Альберони знал каббалу? И сейчас-то настоящего специалиста найти трудно, хотя на всех углах только о ней и слышно, а в пятнадцатом веке? Не забывай, что это знание было закрытым, и Инквизиция в это время вполне успешно действовала.

– Я думаю, что Альберони ее знал.

– Почему?

– В своем третьем письме, которое я и пытаюсь расшифровать, последняя фраза похожа на ключ: «А если хочешь меня понять, моя милая, думай о наших дорогих Марсилио и Джованни, нас всех ждет Великая работа!..» Так вот Марсилио – это, скорее всего, Фичино, а Джованни – Пико…

– Делла Мирандола, – продолжил Кирилл, – значит, он был в курсе его работ… Тогда вполне возможно, что этот значок и есть седьмой сефирот. Ты пробовала цифру семь в качестве ключа?

– Пробовала. Я попыталась сделать решетку. Переместить цифры алфавита на семь, получается полная белиберда. Даже если учитывать, что итальянский с тех времен изменился. Не могли же они применить квантовую или еще что-то в этом роде шифровку. Все должно было быть гораздо проще.

– Ты права, надо искать что-то попроще, – медленно произнес Кирилл, – и что-то подревнее.

Он стал внимательно рассматривать документы на экране, сверил текст письма с подстрочником, еще раз внимательно проверил. Включил собственный ноутбук, скачал Касины документы, запустил неизвестные программы. Кася сидела молча. Время текло. Она сходила на кухню, решив, что скоро надо будет кормить гостя. Заглянув в холодильник и обнаружив, что на двоих ее запасов маловато, отправилась в магазин. Когда она вернулась, Кирилл продолжал что-то рассчитывать на своем компьютере. Стараясь ему не мешать, поставила тушить мясо и принялась за овощи.

– Пахнет вкусно, – появился на пороге довольный Кирилл, – но я это заслужил!

– Неужели нашел!

– Нашел, – подтвердил он, – идем, сама увидишь.

– Вот смотри, Альберони прекрасно знал, что его письма будут проходить через многие руки, поэтому шифр просто обязан был быть многоступенчатым. Ты же прекрасно знаешь, что лучше вообще не шифровать, если боишься, что разгадают.

– Хочешь сказать, что нужно или хорошо зашифровать, или вообще не шифровать.

– Вот именно, помнишь же историю цифры Марии Стюарт?

– Помню, – просто подтвердила Кася, не вдаваясь в подробности.

Она знала, что самонадеянность этой шотландской королевы стоила ей жизни. На самом деле она настолько была уверена в надежности собственного кода, что доверяла бумаге самые крамольные мысли. Она не знала, что ее шифр был разгадан и вся ее переписка попадала на стол самого влиятельного министра Елизаветы I Вальсингама. И в момент, когда она дала согласие на заговор, целью которого было убийство Елизаветы, она подписала собственный смертный приговор. Действительно, все это было лишним доказательством того, что лучше никакого шифра, чем плохой.

– Получается, что Альберони придумал несколько ступеней защиты.

– Не забывай, он был неординарным человеком и прекрасно знал, что в распоряжении Лоренцо – самые опытные криптографы Флоренции. Все европейские правители прибегали к кодированному письму и всегда пытались расшифровать письма других. Европейские дворы были напичканы шпионами всех мастей, которые часто были к тому же двойными или даже тройными агентами. Итак, перед твоим Джироламо стояла непростая задача. Его послания должны были походить на обычные письма, а не на закриптованное сообщение, и информация должна была быть передана так, чтобы никто не мог обвинить ни Фортунату, ни его самого в заговоре. Конечно, они могли условиться с Фортунатой предварительно о каком-либо коде, но я думаю, они сделали проще – они условились о способе передачи.

– И что же это был за способ?

– Скиталь, самая обычная спартанская скиталь, когда вокруг обыкновенной круглой палки-валика наматывается полоска с буквами. Фортунате достаточно было взять полоску более прозрачной бумаги, скопировать заглавные и конечные буквы каждой строки письма и намотать на свою палку.

– Тогда при чем тут седьмой сефирот, ведь в случае скитали и Джироламо, и Фортунате достаточно было иметь палку одинакового диаметра, чтобы прочитать сообщение.

– Дополнительные меры предосторожности. Джироламо, я думаю, опасался, что его багаж будут неоднократно просматривать. И присутствие деревянного валика сразу обратит на себя внимание. Поэтому он выбрал оригинальное решение. Он просто условился с Фортунатой, что укажет ей диаметр скитали. Седьмой сефирот на самом деле, как ты правильно догадалась, обозначает всего лишь цифру семь. Нет смысла искать более запутанное объяснение. Думаю, что в их доме имелось несколько валиков, скалок и прочей утвари. Дочери Джироламо было достаточно выбрать одну из них, а Джироламо вовсе не нужен был валик. Он использовал просто-напросто расчерченную бумажную полоску нужной длины с помеченными интервалами. Я в принципе поступил точно так же, только с помощью компьютера. И вот скрытая часть твоего третьего письма… – с этими словами он нажал на «вход», и на экране стала медленно разворачиваться надпись.

«Книгу ты узнаешь по талисману седьмой сферы».

– А вот и четвертое письмо. К счастью, неизвестный нам наследник Альберони скопировал письмо в той же последовательности, в которой оно было написано, и Альберони не изменил ключ…

Он вновь нажал на «вход», и на экране появилось: В.н. рих…… р. ер.

Кася всмотрелась в надпись, и внезапная идея промелькнула в мозгу.

– Винрих фон Триер! – произнесла вслух она и испуганно замолчала.

– И кто же это такой?

– Не имеет значения, – отмахнулась Кася.

– Ладно, как знаешь, не хочешь делиться – не делись, но можешь хотя бы поблагодарить.

Она обняла его сзади и нежно поцеловала в шею:

– Ты – гений!

– Наконец-то ты признала мои способности! – торжествующе произнес он, оборачиваясь и привлекая Касю к себе.

У нее же в голове билась одна-единственная мысль: «Книга у Винриха фон Триера!» Ну, конечно, тогда все сходится: письмо Гирзберга, намеки Джироламо, что он встретил давнего друга, на которого может рассчитывать. Джироламо нашел книгу и каким-то образом сумел ее вынести из Софьиных погребов. Но в этот же момент Елена Волошанка приводит свой план в исполнение, и Иван Молодой погибает. В смерти наследника обвиняют Софью и ее приближенных. Для всех это очевидно. Джироламо знает, что мистро Леоне уже в пыточной камере Московского Кремля. Рано или поздно наступит его очередь. Люди Курицына повсюду и выбраться ему из Москвы не дадут. И он находит этот способ: передает книгу Винриху. Тевтонское посольство никто не посмеет ни задержать, ни обыскать. Потом через кого-то все-таки ухитряется переслать дочери четвертое письмо. Но это письмо доходит слишком поздно. Фортуната, так и не дождавшись новостей от отца, умирает от горячки. Винрих фон Триер погибает, в свою очередь, по неизвестной ей причине. Перед смертью рыцарь все-таки отдает распоряжение своему душеприказчику – ганзейскому купцу Иоганну Гирзбергу найти Фортунату и передать ей книгу. Поэтому Гирзберг и написал в своем письме, что ему наказано передать Фортунате нечто очень важное. Но Фортунаты нет в живых. Иоганн пытается связаться с наследниками, но тем все равно. Никто не знает о подлинной ценности книги, и дела до нее никому нет.

Теперь Кася яснее видела, что произошло на самом деле. Лоренцо не собирался отказываться от своих планов, поэтому и приказал тщательно перерыть весь дом Альберони. Его посланники ничего не нашли и забрали единственное, что было на виду: три письма Альберони. Поэтому она и нашла их в архивах Флоренции. Фортуната умерла до получения четвертого письма, поэтому и не смогла отправиться к фон Триеру за книгой. Кроме Фортунаты, никто не знал ни о секретном поручении Джироламо, ни о шифре. И только много поколений спустя отец Антонио, увлеченный историей своей семьи эрудит, впервые попытался узнать, в чем состояла миссия Джироламо Альберони. Но далеко продвинуться в своих исследованиях он не смог. Хотя тут же она одернула сама себя: откуда она могла знать, насколько далеко продвинулся в своих исследованиях отец Антонио.

– Тогда где же книга? – вновь произнесла Кася вслух.

– На твоем месте я бы спросил, что это за книга и стоит ли продолжать ее искать… – задумчиво произнес Кирилл.

– То есть ты думаешь, что речь вовсе не идет о недостающей части Герметического Корпуса?

– Не знаю, не уверен.

– У тебя есть какие-то другие идеи?

– Есть, но мне необходимо сначала все проверить.

– Может, поделишься? – попросила она.

– Проверю и поделюсь, – пообещал Кирилл, и совсем другим, более беззаботным тоном добавил: – Но если мы и дальше будем проводить время перед экраном, твое мясо, которое только что так вкусно пахло, сгорит.

Кася ойкнула и помчалась на кухню. В конце концов о том, где книга, у нее будет время подумать завтра.

– Ты хорошо готовишь! – удивился Кирилл, уплетая за обе щеки рагу.

– А почему я должна плохо готовить? – усмехнулась она. – Ты думаешь, что кулинарные способности помечены на лбу?

– Нет, но просто… – замялся Кирилл.

– Не беспокойся, ты ошибся не во всем. Готовить я умею, но не люблю, вернее, у меня это под настроение.

– Под хорошее или плохое? – с невинным видом поинтересовался Кирилл.

– Под хорошее, – ответила она.

– Вот видишь, какое я на тебя оказываю благотворное влияние!

– Какое же?

– Повышаю настроение! – самонадеянно заявил мужчина.

– Да, из всех зол нужно всегда выбирать то, которое ты уже знаешь! – ехидно заявила Кася.

– Это я-то зло! – с деланым возмущением воскликнул Кирилл. – Я вообще ангел, посмотри, с каким терпением я переношу тебя!

– А я тебя! – парировала Кася.

Они рассмеялись и больше уже не пререкались. После ужина, когда они уютно устроились на диване и болтали о всякой чепухе, Кирилл неожиданно серьезным тоном спросил:

– Ну а что с нами?

– В каком смысле? – рассеянно переспросила Кася.

– В том самом, что разгадаешь ты очередную тайну, и может быть, наконец-то мы найдем время для нас.

– Ты это серьезно? – удивилась она.

– Вполне, – подтвердил Кирилл, – в конце концов мы можем провести пару недель вместе. Уедем куда-нибудь…

– На необитаемый остров, – подхватила Кася.

– Нет, необитаемый это слишком. Хоть какой-то комфорт необходим, – рассмеялся он, – в ином случае вместо того, чтобы наслаждаться друг другом, будем усиленно высекать огонь, добывать пищу и делать кучу всяких других малопривлекательных вещей.

Кася представила себя чумазой, со спутанными волосами и повязкой сомнительной свежести на бедрах и рассмеялась:

– Устроим девять с половиной недель в российском варианте!

– Чем же российский вариант хуже какого-либо другого, это во-первых. А во-вторых, ждать необитаемого острова мы не будем, а устроим если уж не девять с половиной недель, то девять с половиной часов прямо сейчас…

Касе было хорошо известно, что, когда тебя любят, не сомневаешься ни в чем, а когда любишь сам, сомневаешься во всем. Поэтому стоило Кириллу переступить порог, как она снова была ни в чем не уверена. Она хорошо помнила любимый мамин вариант молитвы: «Боже, дай мне мудрости смириться с тем, что я не могу изменить». Причем при таких восклицаниях Кася прекрасно знала, что́ Екатерина Дмитриевна имела в виду. Речь чаще всего шла о ее собственной дочери, то есть о Касе. Но сейчас ей самой предстояло применить эту аксиому к отношениям с Кириллом. А это было совсем-совсем непросто. Получалось, что она хотела бы, чтобы между ними было все «как у людей». Забывая при этом, что от такого она сама первая сбежала бы куда глаза глядят. Поэтому успокаивала себя одной французской поговоркой, что маленькие разлуки лишь обостряют большие чувства. Она вздохнула, помечтала еще немножко, представив дом названного отца Джорджа в Севенах, от которого у нее был ключ и где они с Кириллом могли провести очень неплохо пару недель. В конце концов именно с этого следовало бы начать: побыть побольше вместе, а там… как распорядится госпожа Фортуна.

На этих мудрых мыслях Кася закончила размышления на тему собственной личной жизни и обратилась к делам насущным. Итак, благодаря Кириллу ей стали известны два следующих пункта. Первый: теперь она знала имя того, в чьих руках находилась книга. Было, правда, одно «но»: руки, как и сам их обладатель, к этому миру давным-давно не принадлежали. А так как Кася не обладала способностями перемещаться в другие измерения или вызывать души умерших, то и поговорить с обладателем книги не могла. Одно было точно: книга до Фортунаты не добралась. Второй: она имела представление о том, как возможно узнать книгу – по талисману некоей седьмой сферы. К сожалению, с чем эту самую сферу едят, никакого представления у нее не было.

«С таким набором далеко не уедешь», – вздохнула девушка. Узнала она многое, нельзя было преуменьшать свои заслуги, а то так досамоуничижаешься, что и в депрессию «упадешь». А на такую «роскошь» права она не имела. «Может быть, надо было Кириллу все показать?» – запоздало раскаялась она в собственном неведении. Но с другой стороны, она прекрасно знала, что ее любимый откроет все сам, достаточно ей было занести информацию в ноутбук. Его дурные привычки ей были хорошо известны. Кирилл называл себя скромно и расплывчато: специалистом по информационным системам. Хотя на самом деле являлся криптографом самого высокого класса и опытным хакером. Поэтому Кася привыкла все меньше и меньше пользоваться компьютером и мысли свои записывать по старинке – на белом листе бумаги. Так, конечно, было медленнее, но надежнее. Правда, со временем она нашла компьютер старой модели и использовала его, вытащив предварительно сетевую карту. Но из предосторожности и к нему обращалась редко.

Вот и на этот раз, покончив с душевными терзаниями, взялась за дело. Для начала нарисовала на листе бумаги простенькую схемку и стала размышлять. Никаких особенных результатов очередной мозговой штурм не дал. Но сдаваться она не собиралась. В такие моменты Касю иногда посещали проблески мудрости. Одна из таких аксиом пришла ей в голову. Она гласила: если не знаешь с чего начать, начни с самого простого. Самым простым в ее ситуации было найти всю имеющуюся информацию о Винрихе фон Триере. Начать, естественно, следовало с Тевтонского ордена, он же Германский, он же Немецкий и Ливонский.

Итак, Тевтонский орден. Существует ли он сейчас, задала она резонный вопрос. Хорошо, что существует Всемирная сеть. Набрала в поисковом моторе Тевтонский орден. Просмотрела быстро статью в Википедии.

Возник он, как и большинство других рыцарских орденов, во время одного из Крестовых походов, а именно, во время Третьего Крестового похода. Дата рождения: 5 марта 1198 года. Место: только что завоеванная сирийская Аккра, которая долго и упорно сопротивлялась собственному включению в мир святой католической церкви. Создан он был по образцу уже существовавших орденов тамплиеров и госпитальеров. Хотя, если покопаться дальше, на самом деле орден основали вовсе не рыцари, а купцы из Любека и Бремена. Предприимчивые и сердобольные торговцы организовали полевой госпиталь во время осады Аккры. Но после того как Аккра пала, герцог Фридрих Швабский поддержал хорошее начинание и преобразовал госпиталь в духовный орден. И задачи ордена были теми же, что и задачи большинства орденов: защита, лечение больных и борьба с врагами католической церкви. Соответственно и девизом ордена было: «Помогать – Защищать – Исцелять». Вспомнив образ закованных в броню тевтонцев, отпечатавшийся в ее сознании после фильма «Александр Невский», Кася хмыкнула. Если «защищать» еще как-никак проходило, все-таки скалкой от врагов особо не отмашешься, то ни «помогать», ни «исцелять» не работало. Действительно, вылечить они могли только путем окончательного и бесповоротного освобождения от всех земных страданий, то есть экспресс-отправкой на тот свет.

Параллельно с владениями на Ближнем Востоке орден обзавелся землями и в нынешней Германии, практически выкупив Нюрнберг. Потом орден обратился к Восточной Европе. Сначала обосновался в Трансильвании, впрочем, венгерское баронство долго орден терпеть не стало. И орден обратил свои взоры к Балтике. Крестовые походы в то время объявляли направо и налево. Вот одним из таких Крестовых походов и стал поход против прусских язычников, с которыми активно воевала в этот момент Польша. Так орден колонизировал Пруссию и вплотную приблизился к русским княжествам. Попытка рыцарей подчинить себе и русские земли, как известно, окончилась в 1242 году на Чудском озере. С тех пор орден приутих и больше занимался приведением в порядок уже захваченных земель и соперничеством с набиравшим силу княжеством Литовским. С русскими княжествами все ограничивалось сравнительно небольшими пограничными стычками.

В период же, который интересовал Касю, военная слава ордена была на закате. После Грюнвальдской битвы 1410 года тевтонцы сначала утратили славу непобедимых, а потом и того хуже, стали вассалами польского короля. Так что теперь им было не до завоевательных походов. Хотя орден продолжал владеть значительными богатствами, и Ливония, так называли владения Тевтонского ордена в России, продолжала играть решающую роль в Восточной и Северной Европе. С русскими княжествами в периоды перемирия отношения, особенно торговые, развивались вполне мирно.

Дальнейшая история ордена славными страницами не блистала, за несколько веков он потерял все свои владения. Несколько раз распускался и восстанавливался. Последний удар ему нанесли нацисты. Они национализировали оставшиеся владения ордена в Австрии и, ирония судьбы, присвоили его историю. Наглости фашистам было не занимать – с одной стороны, они образовали собственный «Тевтонский орден», а с другой – активно преследовали настоящих священников ордена, а также потомков подлинных рыцарей.

Это все было интересно, но Касю занимало больше всего, где же орден обретается сейчас. Набрала название ордена по-латыни: «Fratrum Theutonicorum eccltsiae S. Mariae Hiersolymitanae», что обозначало «Тевтонской братии церкви Святой Марии Иерусалимской». Нашла сайт ордена, который теперь назывался просто Немецким. Резиденция Великого Магистра по-прежнему находилась в Вене. Там же было казначейство, библиотека и архивы ордена. Именно архивы ордена ее и интересовали. Если рассуждать логически, то Винрих фон Триер был монахом-рыцарем, значит, собственность его должна была перейти ордену. И если книгу не запросили, Иоганн Гирзберг вполне мог передать ее ордену. Вывод: единственное место, где она может найти книгу, архивы или библиотека ордена.

Продолжила путешествовать по Интернету. Наткнулась на сайт некоего профессора Мюнхенского университета Дитера Кронберга. Профессор был специалистом по Тевтонскому ордену и разместил на своем сайте краткий очерк истории ордена, огромное количество иллюстраций и копий архивов. Недолго думая, она написала небольшое письмо профессору, в котором представилась аспиранткой Московского университета, пишущей работу по истории взаимоотношений России и Ливонии. Рассказала, что уже ездила в замок Мариенбург в Польше, бывший в Средние века резиденцией Великого Магистра, побывала, конечно, и в Калининграде, бывшем Кенигсберге. Придумала вкратце содержание работы. И в конце письма добавила, что восхищена работой профессора и поблагодарила за выложенные в Интернете документы. Критически просмотрела еще раз текст письма. Получилось вполне неплохо. Поразмыслила и добавила еще немного комплиментов. Профессор должен, просто обязан был клюнуть. С легким сердцем отправила мейл.

Вернулась к разложенным на столе документам. Достала текст, переданный ей братом Паоло, перечитала.

«Помни твою дорогу и не сворачивай с нее. Не забывай, встанет перед тобой выбор, не думай. Принимай первое, что подсказывает тебе Сердце. Если ты по-настоящему готов к испытанию, оно знает дорогу. И всегда повторяй себе: ты часть Единого, и Единое – часть тебя. Все сливается в тебе и ты сливаешься со всем. Разливайся весенним паводком, заполняй собой все как воздух, рассыпайся песком, будь стойким как камень…»

«Помни свою дорогу, – повторила она, – помни свою дорогу».

Почему эти слова не давали ей покоя. И в этот момент грустные, словно опустошенные внезапным горем глаза отца Антонио встали перед ней. Какая же она идиотка! Как она могла забыть! Именно эти слова произнес он в их единственную встречу. Она напряглась, стараясь восстановить в памяти всю их беседу. Она точно помнила, как он говорил о необходимости выбора и «внутреннем послушании». Тогда она спросила его, что такое быть «внутренним послушным». Он объяснил ей, что это строчки из «Упражнений» («Exercice») Игнатия Лойолы, основателя ордена иезуитов. После этой встречи она даже попыталась было прочитать это сочинение, но не продралась дальше восьмой страницы. В конце концов ее занимали гораздо более важные дела. Но строчки, процитированные ей отцом Антонио, помнила: «Необходимо всегда следовать правилу: то, что мне кажется белым, я должен считать черным, если таково иерархическое определение предмета». Как замечательно, не просто никакого права на выбор, но еще и сознательное подавление в себе всякой попытки к сопротивлению, желанию, капризу, наконец. Тогда она повторила отцу Антонио любимые бабушкины слова, которая всегда ей говорила, что в минуты невозможного выбора надо научиться «думать сердцем». И именно тогда отец Антонио и процитировал эти строчки из древнего папируса.

Брат Паоло говорил, что этот манускрипт нашли госпитальеры в развалинах древнего храма, неподалеку от Триполи, где-то в конце двенадцатого века. Если Сарагоса был знаком с этим манускриптом, то отец Антонио, принадлежавший к этому же ордену, тоже мог знать о его существовании. Почему Сарагоса дал ей прочитать манускрипт и передал копию? Следуя этой логике, она могла предположить, что отец Антонио проявил в тот или иной момент интерес к этому манускрипту. Это стало известно брату Паоло и он решил помочь Касе. Все это выглядело вполне правдоподобно. Оставалось понять одно: зачем доминиканцу было ей помогать? Чтобы она нашла то, что искал о. Антонио? И в этот момент в ее голове проскользнула мысль, прямо вытекавшая из первой. А что, если Сарагоса надеялся, что, найдя книгу… Она остановилась, это было гораздо неприятнее, потому что означало одно: в этом случае она станет приманкой для убийц отца Антонио. Неприятный холодок пробежал по спине, сама собой вспомнилась разгромленная квартира, которую ей пришлось убирать в течение двух дней, непонятный обыск в отеле, проверка в аэропорту, постоянное ощущение того, что за ней следят, странная осведомленность Родэнбурга, Шарова. Да и о брате Паоло она ровным счетом ничегошеньки не знала, если, конечно, не брать в расчет гарантии Кирилла.

«Может, остановиться?» – робкой мышкой пробежала в голове предательская мысль. Фактически она узнала уже все, что искала по заданию Алеши. Кася представила в его распоряжение все необходимое для написания бестселлера. Имело ли смысл продолжать исследования дальше? Почему бы не прекратить эту игру в кошки-мышки и перестать рисковать собственной жизнью.

«Мама была права», – пришло к ней запоздалое раскаяние, гораздо проще жить нормальной человеческой жизнью, устроиться на спокойную работу с зарплатой в конце месяца, карьерным ростом и коллегами по бюро, с которыми можно обсудить новинки модного сезона и другие приятные мелочи. Конечно, в такой жизни для Каси были свои минусы, но никакой смертельной опасности, кроме риска умереть от скуки. Нет, она была неисправима, поэтому больше не стала предаваться запоздалому раскаянию, а вернулась к разложенным на столе документам.

Перечитала вновь текст мистерии Гермеса. На этот раз ее внимание привлекло продолжение.

«Ты пронизываешь собой все и все пронизывает тебя. Ты – неисчерпаемый исток, дающий начало реке, не высыхай! Ты – солнце, наполняющее все теплом, не остывай! Не пытайся понять и объяснить, дай душе твоей свободу вознестись и соединиться с миром. И главное – слушай невыразимую и священную речь. Именно тогда Луна откроет тебе двери небесного чертога, Меркурий укажет путь, Венера наполнит твое сердце любовью и радостью, Солнце разбудит в тебе новое существо, Марс даст смысл высшей справедливости, Юпитер посвятит тебя в предвидение и предназначение твое и, наконец, Сатурн зажжет перед тобой новый свет высшей мудрости. И только тогда ты будешь готов пройти в восьмую сферу и соединиться со своим Создателем».

«Восьмая сфера, – повторила она про себя, – восьмая сфера. А в письме Джироламо говорит дочери, что книгу она узнает по талисману седьмой сферы».

Осторожно, словно боясь спугнуть все более и более четко оформлявшуюся в ее сознании идею, вернулась к тексту брата Паоло. Если следовать этой идее, то первая сфера была сферой Луны, вторая – Меркурия, третья – Венеры, четвертая – Солнца, пятая – Марса, шестая – Юпитера, и, наконец, седьмая – сфера Сатурна. Седьмой сефирот и седьмая сфера, символично. Джироламо любил символы, иначе и быть не может. Наверное, надеялся, что священная цифра семь принесет ему удачу. Только человек полагает, а Бог, как всегда, располагает, и семь его счастливым числом не стало.

Мысли ее крутились, наскакивая одна на другую. Теперь она знала, о какой сфере шла речь. Легко сказать, сфера Сатурна, но каким может быть талисман этой сферы и как по ней узнать книгу? В этот момент вспомнила фразу, с которой все началось: «А если хочешь меня понять, моя милая, думай о наших дорогих Марсилио и Джованни, нас всех ждет Великая работа!..» Если Джованни был Джованни Пико делла Мирандола и это имя указывало на связь с каббалой, то почему Джироламо говорит о Марсилио Фичино?

Открыла нужный файл и стала внимательно читать биографию Фичино. Он был домашним врачом Козимо Медичи и известным на всю Флоренцию эрудитом. Именно ему Козимо доверил перевод найденного Герметического Корпуса и создание Флорентийской академии по типу Платоновской. Фичино принадлежали не только переводы древних авторов, еще он был создателем так называемой естественной магии, особый акцент в которой делался на изготовление талисманов. Это была целая «наука» нанесения изображений звезд, планет и Луны на правильный материал, в правильное время, в правильном расположении души. Искусство было непростым, оно требовало глубоких познаний в астрономии, математике, метафизике, музыке и так далее и тому подобное… Сердце у Каси сначало замерло, а потом забилось все быстрее и быстрее. Талисманы Фичино! Образы звезд и планет! Она стала лихорадочно искать в латинском переводе описание талисмана Сатурна. Наконец в перечне образов, пригодных для талисманов, нашла: «Для Сатурна можно использовать два следующих образа: фигура человека с лицом и ногой ворона, сидящего на троне, имеющего в правой руке копье, а в левой дротик или стрелу. Фигура человека, стоящего на драконе, одетого в черное и держащего в правой руке серп, а в левой копье». Загадка была разрешена: она могла узнать книгу по одному из этих рисунков.

В этот момент завибрировал мобильник, оповещая свою хозяйку о получении электронного сообщения. Письмо было от Дитера Кронберга. Оно было коротким, но сердечным. Профессор благодарил московскую аспирантку Кассию Кузнецову за ее интерес к истории Тевтонского ордена и написал, что рад будет оказать ей всяческое содействие в ее работе. Кроме того, если у нее будет время и возможность посетить его в Мюнхене, он покажет ей свою богатейшую коллекцию архивов, реликвий ордена и снабдит рекомендательными письмами для ознакомления с библиотекой резиденции Великого Магистра в Вене. Такой удачи она не ожидала. После недолгого размышления решила, что в Москве она нашла все, что могла, теперь самое время было отправиться в Мюнхен к профессору Дитеру Кронбергу. Тем более что из Москвы, после всего, что случилось, лучше было все-таки уехать.

Глава 11

Q.E.D. (Quod erat demonstrandum!) Что и требовалось доказать

Кася проснулась и сладко потянулась. Несмотря на то что отель «Ибис» был рядом с мюнхенским центральным вокзалом, выспалась она хорошо. Обещанная звукоизоляция номера оказалась не только рекламным ходом. Прилетела она в Мюнхен вечером и еще не успела ничего увидеть, предпочтя оставить осмотр города на потом. Сначала ей нужно было продумать план действий. Встреча с профессором Кронбергом была назначена на три часа дня. Утром профессор не принимал, так как вел курс теологии в местном университете. Но зато профессор пригласил ее к себе домой. Касю это очень даже устраивало. Во-первых, все свои архивы профессор хранил в своей большой квартире. Здесь же располагался небольшой личный музей, посвященный истории Тевтонского ордена. Все это увеличивало ее шансы найти то, что она ищет.

Дверь в номер распахнулась. Горничная вкатила свою тележку и только в этот момент заметила Касю.

– Ой, извините, я думала, номер свободен! – сконфуженно пробормотала она на плохом английском.

– Ничего страшного, я все равно собиралась завтракать, – успокаивающе произнесла Кася, – вы сможете начать через пару минут.

Она действительно собралась достаточно быстро и вышла из номера. Уже спустившись в холл первого этажа и зайдя в ресторан отеля, вспомнила, что забыла мобильник. С минутку поколебавшись, решила вернуться. Каково же было ее удивление, когда она застала давешнюю горничную, роющуюся в ее, Касином, чемодане. Она даже не успела ничего сказать, как девушка оглянулась, охнула и без слов бросилась прочь, с неожиданной силой оттолкнув Касю от двери. Не зная, что делать, Кася внимательно осмотрела все вещи, но ничего не пропало. Судя по всему, она спугнула вора. Но на самом ли деле это была простая попытка кражи? Она села на кровать и задумалась. После нескольких минут размышлений поднялась и решительно собрала все свои вещи. Позавтракает она потом. Ее ожидали более срочные дела.

После этого она спустилась вниз, расплатилась за ночь, проведенную в отеле, и быстрым шагом направилась к вокзалу. Там справилась о наличии камеры хранения. На ее удачу, таковая имелась. Прикинула в уме сумму за неделю и решила, что это ей вполне по карману. Сдала свои вещи и после недолгих раздумий вложила ноутбук в чемодан, оставив себе только самое необходимое в небольшой походной сумке. Потом еще раз подумала и засунула в чемодан и собственный мобильник. В конце концов, если ей что-то понадобится, она вполне может купить все необходимое. Сделав все это, отправилась к билетным кассам. Внимательно изучив возможный маршрут, заказала билет на ночной поезд.

Вышла на привокзальную площадь. До встречи с профессором оставалось два часа. То есть у нее было время позавтракать, а заодно и пообедать. Подкрепившись, заглянула на соседнюю с вокзалом Гетестрабе. Она уже расспросила официанта и узнала, что на этой улице располагается большое количество Колл-шопов. Оставаться без мобильника она не собиралась, но облегчать задачу неизвестным, следившим за ее передвижениями, в планы Каси тоже не входило.

Нужный магазин она нашла быстро. Рассмотрела расставленные на витрине мобильники и вошла внутрь. Продавец, молодой турок, сразу поспешил навстречу, сверкая белозубой улыбкой.

– Мне нужен недорогой мобильник и международная карта где-то на три часа.

– Модели каких марок вы предпочитаете?

– Мне все равно, нужен андроид, а какой модели, неважно.

– Хорошо, – заулыбался еще шире продавец, – могу вам предложить на выбор вот эти четыре: LG, Samsung, Galaxy и Sony Xperia. Они подержанные, но проверенные и в хорошем состоянии.

Кася, недолго думая, выбрала Samsung, не торгуясь расплатилась и вышла из бутика. Времени до встречи с профессором оставалось совсем немного. С городским транспортом Мюнхена решила не связываться, тем более до дома профессора было около двух километров пешего ходу. «Прогуляюсь, а заодно и город посмотрю», – подумала она. Развернула карту, прикинула маршрут и двинулась вперед. Шла она быстро и до дома профессора дошла на пять минут раньше назначенного времени. Поэтому в кои-то веки ей представилась возможность произвести благоприятное впечатление собственной пунктуальностью.

Дитер Кронберг открыл ей дверь сам. Высокого роста, совершенно седой, но держался молодцом, и потому возраст определить было трудно. Скорее всего, хорошо за шестьдесят, если не за семьдесят. Серые глаза за стеклами очков в тонкой титановой оправе смотрели внимательно и ожидающе.

– Здравствуйте, я Кассия Кузнецова, – представилась она и протянула для рукопожатия руку.

– Рад вас видеть, Кассия, проходите, – с этими словами профессор посторонился, и она зашла в просторный холл с необыкновенно высоким потолком. Квартира профессора действительно была большой и занимала как минимум два, если не все три этажа.

– Наследство моих предков, – пояснил Кронберг, увидев, как Кася удивленно осматривается вокруг, – но очень удобно для частного музея.

– У вас много посетителей?

– Я принимаю по записи и в основном группы, так удобнее. Располагайтесь, фрау Кузнецова.

– Спасибо, – Кася устроилась на одном из стоявших полукругом кресел в стиле Людовика XIV и достала блокнот и мобильник, который намеревалась использовать как диктофон.

– Простите за любопытство, Кассия, можно я буду вас так называть, а вы меня зовите Дитрих, договорились? – Он посмотрел на нее вопросительно, она кивнула, и Кронберг продолжил: – Так вот, мне хотелось бы узнать, как вам в голову пришла идея заняться историей Тевтонского ордена?

– Вы находите это неожиданным?

– Достаточно сказать, что сам образ рыцаря Тевтонского ордена в России всегда служил примером этакого закованного в броню бессердечного и жестокого завоевателя, – лукаво произнес Кронберг.

– Зато такие же рыцари, только госпитальеры или тамплиеры, или служащие средневековым сеньорам, служили примером мужества, благородства и куртуазной любви, – улыбаясь, дополнила Кася.

– Вы правы, разницы, собственно, не было никакой.

– Все они участвовали в битвах, были воинами, искали славы, богатства, и плюс ко всему, как не совместить приятное с полезным, спасения души. А именно оно было обещано участникам всех Крестовых походов, – с долей иронии произнесла Кася.

– И жертвам их экспансий, будь они на Ближнем Востоке, юге Франции или в Восточной Европе, ангелами они не казались, – дополнил ее мысль профессор.

– Кроме того, меня интересуют взаимоотношения ордена с Россией в пятнадцатом веке. Ведь были не только войны, но и оживленный торговый и зачаточный культурный обмен.

– В этом вы правы, в периоды затишья рыцари больше представляли интересы ганзейских купцов и являлись очень даже способными коммерсантами, недаром орден скопил такие значительные богатства. Значит, вас интересует пятнадцатый век, с чего вы хотите начать – с музея или архивов?

– С музея, – ответила дипломатичная Кася.

Кронберг с видимым удовольствием провел гостью в музей, занимавший целый этаж. Коллекция действительно была впечатляющая. Кроме двух конных фигур рыцарей в полном боевом облачении, целая витрина была посвящена оружию, другая – разным частям доспехов. Тут же на огромном экране можно было просмотреть небольшой фильм. В нем подробно объяснялся трудоемкий процесс изготовления каждой детали доспехов, когда на изготовление одного наколенника у мастера-оружейника с подмастерьем уходило около четырех дней. Такие доспехи действительно стоили целое состояние.

В следующем зале были расположены предметы, украшавшие быт рыцарей, детали светского туалета, мебель, кухонная утварь, посуда для приема гостей. А в левом углу Кронберг воссоздал кабинет Великого Магистра. Касе даже не нужно было изображать интерес. Теперь ей было гораздо легче представлять Винриха фон Триера в обстановке, к которой он привык, с людьми, которые его окружали.

Наконец, в третьем зале под стеклом были разложены реликвии ордена, дневники рыцарей, их личные вещи и, конечно, книги.

– Как вам удалось собрать все это? – с удивлением воззрилась Кася на профессора.

– Видите ли, небольшая часть этой коллекции мне перешла по наследству…

– Так ваш род восходит к рыцарям ордена?

– Да, из нашего рода происходил один из командоров Тевтонского ордена, живший в тринадцатом веке. Герман фон Кронберг, с тех пор в каждом поколении один, а то и несколько юношей считали честью стать рыцарями ордена. Так было вплоть до восемнадцатого века. Потом эта традиция прервалась, но память о принадлежности нашего рода к ордену всегда оставалась. И все передавалось из поколения в поколение как реликвии. Мы чуть не утратили нашу коллекцию во времена Третьего рейха. Да, не удивляйтесь, нацисты активно использовали символику ордена, но реальных наследников зачастую преследовали.

– Мне это известно, и то, что некоторые наследники присоединились к движению Сопротивления.

– Нет, мои родители были людьми робкими и законопослушными, и самым главным для них было выжить в такое непростое время, – улыбнулся Дитер, – а дальше я заинтересовался историей ордена еще юношей и начал собирать эту коллекцию.

– Я могу посмотреть архивы? – перешла Кася к цели своего приезда.

– Конечно, идемте за мной.

С этими словами он провел ее в следующую, заставленную металлическими полками с большим количеством коробок комнату.

– С чего начнем?

– С архивов пятнадцатого века, – улыбнулась Кася.

– Хорошо…

Перед Касей медленно, на пожелтевших от времени листах, стала разворачиваться история ордена: его славы и бесславия, побед и поражений, медленного заката. Наконец, она обратилась к списку членов ордена. И на одном из листов не без удовольствия отметила имя Винриха фон Триера. Он погиб в небольшой пограничной стычке с поляками в 1491 году, то есть незадолго после Джироламо. В своих догадках она не ошиблась.

– А что происходило с имуществом умерших рыцарей?

– Часть возвращалась в семью, часть переходила ордену.

– А если у рыцаря не было семьи?

– Все переходило ордену.

– Понятно, – произнесла Кася и с деланым интересом углубилась в очередной документ, лихорадочно соображая, как перейти ко второй части своего визита. Но напрягаться ей не пришлось.

– А вот в этом компьютере, – Кронберг перешел в другой конец зала, к столу с двумя экранами, – хранятся цифровые копии большинства архивов ордена, хранящихся в резиденции Великого Магистра. И даже больше, у меня есть копии самых интересных и древних книг из библиотеки ордена. Хотите посмотреть?

Касю не надо было упрашивать несколько раз. Она тут же устроилась перед компьютерным экраном. Профессор показал ей нужные файлы и, сославшись на срочную работу, вышел, оставив ее одну. Кася стала разворачивать книги одну за другой. Файлов было несколько сотен. Совершенно нереально просмотреть все это! Но тут же одернула себя, никто ее не просил просматривать весь этот материал. Во-первых, все они были датированы. Поэтому начала с того, что отбросила все файлы позже пятнадцатого века. Потом оставила в стороне и сочинения магистров ордена и, наконец, сообразила, что просто-напросто надо искать сочинения только на греческом, а все латинские оставить. Количество книг сильно сократилось. Она вздохнула с облегчением. Осталось всего пятнадцать файлов. Задача значительно упрощалась.

Она уже просмотрела десять книг коллекции, но ни на одной из страниц не было чего-либо похожего на талисман Сатурна. Несколько обескураженная принялась за одиннадцатую. Просматривала внимательно, останавливая взгляд на каждой заглавной букве с завитушками, старательно разбирая все детали рисунков, печатей и даже случайных набросков на полях. Ничего! Вздохнув, принялась за двенадцатую и не поверила своим глазам. Прямо на заглавной странице, в левом верхнем углу сборника псалмов на греческом языке красовался легко узнаваемый рисунок черной фигуры. Человек стоял на драконе и держал в правой руке хорошо различимый серп, а в левой копье. Кася почувствовала внезапную усталость, словно вся история этой книги навалилась на нее своей многовековой тяжестью…

Теперь она знала, где находится книга, но особой радости не испытывала. Только одна мысль билась в голове: что предпринять? Позвонить Кириллу? Алеше? Брату Паоло? Комиссару Баттисти? Отправиться в Вену самой? Так и не выбрав возможный вариант, вернулась к архивам. Полистала с полчаса, больше никаких сведений о фон Триере не было.

Она вернулась в музей. Прочитала короткий экскурс в историю ордена на английском, прошла мимо галереи портретов Магистров ордена, рассмотрела несколько аккуратно разложенных на витринах реликвий. Рядом с последней витриной лежала развернутая гостевая книга. «Надо оставить отзыв», – подумала она и, открыв чистую страницу, написала несколько слов благодарности. Потом, по давней своей привычке, стала рассеянно пролистывать книгу, просматривая отзывы на немецком, английском, французском, испанском. Внезапно ее глаза сами остановились на нескольких строчках, написанных по-итальянски. Ничего особенного в этом отзыве не было, обычные слова благодарности и восхищения самоотверженностью профессора. Касю потрясло одно: подпись. Она перечитывала еще и еще раз. Ошибки быть не могло. За два месяца до ее приезда музей профессора Кронберга посетил… отец Антонио, настоятель церкви Санта-Мария-деи-Монти.

Ошарашенная своим открытием, Кася, недолго думая, схватила гостевую книгу и ринулась на поиски профессора Кронберга. Нашла его в небольшом, примыкающем к музею кабинете. Положила перед несколько удивленным профессором книгу и указала на надпись, оставленную о. Антонио.

– Извините меня, Дитер, но это очень и очень важно. Помните ли вы этого посетителя?

Профессор внимательно вчитался в строчки, написанные торопливым бисерным почерком, и начал неуверенно:

– Дайте мне минутку… Все, вспомнил, это настоятель одной римской церкви. Если не ошибаюсь, его интересовала история посольств Тевтонского ордена в России конца пятнадцатого века и особенно имена участников… Подождите, я должен был записать это, так как пообещал ему, что, если найду дополнительную информацию, позвоню.

– Какую информацию он попросил вас найти?

– Немного странную, – отозвался профессор, усиленно роясь в ворохе бумаг на письменном столе, – он задал мне вопрос: был ли в этих посольствах член ордена, учившийся в университете Падуи между тысяча четыреста пятидесятым и тысяча четыреста шестидесятым годами.

– И вы нашли?

– Вы будете удивлены, но нашел, – с оттенком гордости произнес Кронберг, – хотя задача была не из легких, согласитесь. Найти немецкого школяра, который сначала грыз гранит науки в Падуе, не обходя стороной все злачные места, а потом стал не последним членом ордена. Вам интересно узнать его имя?

– Да, – ответила Кася, уже предчувствуя ответ.

– Винрих фон Триер, кстати, он был одним из руководителей своеобразного подобия секретной службы ордена, отвечавшей за восточное направление, то есть за отношения с русскими княжествами, Литовским государством и Польским королевством, и погиб несколько странно в пограничной стычке от случайного выстрела своего же компаньона.

– Действительно, поразительно, найти через столько веков такие сведения! – вполне искренне восхитилась девушка.

– Этому и служит историческая наука, – улыбнулся польщенный профессор, хотя тут же оскорбленно добавил: – Но, к сожалению, на мой мейл со всеми этими сведениями отец Антонио не ответил, что я нахожу удивительным и несколько… – он замялся, подбирая слова, – невежливым. В наших кругах как-то не принято уходить, не попрощавшись…

– Он не мог вас поблагодарить, – грустно ответила Кася.

Профессор удивленно вскинул голову:

– Почему?

– Он погиб… Вернее, его убили.

– Убили! – Кронберг был искренне потрясен. – Вы его знали?

– Я с ним познакомилась только перед его смертью, поэтому узнать его лучше мне, к сожалению, не довелось, – с грустью произнесла она.

– И вы знаете, почему его интересовала история ордена?

– Думаю, что да.

– Я искренне сожалею, тем более он обратился ко мне по рекомендации одного моего старого знакомого из Флорентийского университета.

Что-то щелкнуло в голове Каси, и она переспросила:

– Из Флорентийского университета?

– Да-да, – подтвердил Кронберг.

– Могла бы я узнать его имя? – вырвалось у нее, и она добавила: – У меня друг получил грант Флорентийского университета и тоже пишет работу по истории России пятнадцатого века.

– А, понимаю, – закивал Кронберг, – отца Антонио порекомендовал мне мой хороший знакомый, известный историк-медиевист, профессор Фоскари.

– Фоскари? – удивленно переспросила Кася.

– Да, Луиджи Фоскари, – подтвердил Дитер, – вы его знаете?

– Он как раз-то и является руководителем работы моего друга.

– It’s a small world! – рассмеявшись, развел руками профессор.

А в голове Каси крутились заезженной пластинкой последние слова Петера Родэнбурга: «Вы помогаете в его розысках частному коллекционеру, а вовсе не какой-то там правительственной организации. И, кстати, возникновение коллекции Фоскари окутано тайной…»

Сердечно поблагодарив Дитера Кронберга за его помощь, она распрощалась с историком Тевтонского ордена. Выйдя на улицу, остановилась в задумчивости. Необходимо было принимать решение. Алеша! Она должна была увидеться в первую очередь с ним. Однако во Флоренцию ее друг должен был вернуться только через два дня.

«Ничего страшного, – сказала она себе, она найдет чем заняться во Флоренции. Может, увидеться с Фоскари? Почему бы и нет! Во всяком случае, ей хотелось как можно быстрее разобраться со всей этой историей.

* * *

Флоренция встретила Касю проливным дождем. Найдя небольшой номер в недорогом отеле в старом центре, она оставила в нем то немногое, что взяла с собой из Мюнхена, и отправилась на прогулку. По дороге размышляла и наконец решилась. Набрала номер доктора Фоскари. Ей ответил суховатый мужской голос:

– Я вас слушаю.

– Доктор Фоскари, здравствуйте, это Кассия Кузнецова, знакомая Алеши Минковича.

– А, Кассия, здравствуйте. Я вас не узнал, вы где?

– Во Флоренции, хотела встретиться с Алешей, но его сейчас нет.

– Он мне сказал, что вернется через три дня. Но если вы свободны, приходите ко мне, заодно и поговорим. Алеша рассказал мне о ваших успехах, и я искренне поражен вашими талантами, синьора Кузнецова, – гораздо более любезным тоном проговорил Фоскари.

– С удовольствием, – ответила Кася, которой только это и было надо.

– Замечательно, вы знаете адрес нашей городской квартиры?

– Нет, но Алеша мне говорил, что это где-то в центре.

– Рядом с площадью Святого Духа, улица Святого Августина, четырнадцатый дом, запомнили?

– Конечно, я даже немного знаю этот квартал.

– Ну вот и замечательно, приходите к пяти часам вечера, я предупрежу Сильвию и Андреа, что вы здесь, и мы будем все ждать.

Однако, когда Кася оказалась в гостиной городской квартиры доктора, она уже была не уверена в правильности сделанного ею выбора. Хотя и доктор Фоскари, и его племянники были с ней чрезвычайно любезны, но что-то было не так. И какие бы улыбки ни сияли на их лицах, прямо в воздухе зависло напряжение, не отпускавшее ни на минуту.

– Я искренне восхищен всеми вашими открытиями, – тем временем пел ей дифирамбы доктор Фоскари, – даже не верится, что всего за несколько недель вы раскрыли историческую загадку, остававшуюся без ответа в течение столетий.

В который раз она удивлялась подвижному лицу доктора, выражения которого сменялись с непривычной быстротой. И, как всегда, она совершенно не могла понять, радует ли его ее приезд или раздражает. Она не переставала ощущать непонятную неловкость. Потом Фоскари продолжил долго и напыщенно вещать о значимости исторической науки, далее все плавно перетекло к тесным историческим связям между Италией и Россией. Сильвия и Андреа слушали вежливо, но думали явно о другом. На бледном лице Сильвии было написано непонятное беспокойство, она время от времени украдкой поглядывала на Касю с откровенной тревогой. В один момент, сославшись на срочные дела, ушел Андреа. Разговор продолжался между двумя молодыми женщинами и Фоскари, хотя на самом деле разговаривали только Кася и профессор, Сильвия молчала и слушала.

– Но я не раскрыла все загадки, – возразила тем временем Кася Фоскари.

– Например? – заметно напрягся Фоскари.

– Я не нашла книгу, за которой Лоренцо Медичи послал Джироламо Альберони в Москву.

– Возможно, это просто легенда, – задумчиво произнес Фоскари.

– И еще я так и не выяснила, имела ли смерть последнего потомка Джироламо отца Антонио отношение к этой загадочной книге или нет. Вы ведь его знали? – обратилась она к профессору.

– Знал, но очень давно, и с тех пор я его не встречал, – недоуменно пожал плечами Фоскари, – почему вы об этом спрашиваете?

– Странно, но профессор Кронберг мне сказал, что именно вы порекомендовали ему отца Антонио?! – вырвалось у Каси, и она тут же отругала себя, что не смогла сдержать язык.

– Профессор Кронберг, Дитер Кронберг из Мюнхена? – еще больше удивился Фоскари.

– Да, профессор Кронберг из Мюнхена, – подтвердила все больше приходившая в замешательство Кася. Изумление Фоскари казалось совершенно искренним. Кто из них ошибается: Фоскари или Кронберг?

– Я прекрасно знаю Дитера, но я никогда не рекомендовал ему отца Антонио по той простой причине, что последний никогда не обращался ко мне с такой просьбой.

– Это, скорее всего, ошибка, – дала задний ход Кася.

– Несомненно, странное совпадение, – пожал плечами Фоскари и, в свою очередь, спросил: – Кстати, а почему вы обращались к Дитеру? Я знаю, что он специалист по истории Тевтонского ордена, неужели рыцари ордена тоже замешаны в нашей истории?

– В какой-то степени да, – ушла от прямого ответа Кася.

В этот момент зазвонил телефон, и доктор, взяв трубку, извинился и отошел в сторону. Кася, заметив, что Сильвия ей делает настойчивые знаки, подошла к молодой женщине.

– Сейчас же уходите отсюда! – приказала та. – Вы что, с ума сошли, подвергать себя такой опасности!

– Как я могу уйти? – опешила Кася.

– Придумайте что-нибудь, скажите, что придете завтра, что вас срочно вызвали. Подождите, дядя удалился в кабинет, уходите, я придумаю что-нибудь сама. Внизу вас будет ждать в машине Андреа, я спущусь попозже и все вам объясню! Уходите, если не хотите разделить судьбу отца Антонио!

Удивленная Кася выскользнула из апартаментов Фоскари. Внизу на самом деле в «Альфа-Ромео» темно-синего цвета ее ждал Андреа. Минут через пятнадцать появилась Сильвия. Андреа завел мотор, а Сильвия устроилась на заднем сиденье рядом с Касей.

– Я была убедительна, дядя ничего не подозревает. Кассия, ну и напугали же вы меня!

– Я – напугала, чем?

– Так спокойно рассказываете обо всем! Я понимаю, это моя вина, я, вернее, мы с Андреа должны были предупредить вас, но это было почти невозможно. Не можем мы доносить на родного человека, который столько для нас сделал и практически вырастил! – с этими словами Сильвия закрыла лицо руками, и было только видно, как вздрагивают ее плечи.

– Доносить! На вашего дядю! – страшная правда только стала доходить до нее. – Вы хотите сказать…

– Да, вы прекрасно все поняли. Но поймите его, эта проклятая тайна свела его с ума! Сначала он искал ее разгадки просто из спортивного интереса, даже специалистом по редким книгам стал только из-за желания найти книгу Тота.

– Вы хотите сказать, Гермеса Трисмегиста? – уточнила Кася.

– Да на самом деле нет никакой разницы! – отмахнулась Сильвия. – И речь вовсе даже не идет о рецепте Философского камня, все гораздо глубже! Дядя верил, что эта книга может дать знающему человеку почти неограниченные силы и возможности и практически поставить его наравне с Богом! Что по сравнению с этим может стоить человеческая жизнь!

– Жизнь отца Антонио!

– И не только его! Вы даже представить себе не можете кошмар, в котором мы живем с Андреа! Но только сегодня мы поняли, что больше так продолжаться не может! Дядю необходимо остановить!

– Комиссар Баттисти! – воскликнула Кася. – Надо ему позвонить и все рассказать.

– У вас есть его телефон? – Сильвия была полна решимости.

– Нет, – замялась Кася, – дело в том, что за мной начали следить, а кто – не знаю. И из предосторожности я оставила все мои вещи, в том числе и мобильник, в Мюнхене.

– А это что?

– Я купила его в Мюнхене, он действует с мобильной картой.

– Ну, конечно, за вами следили! – воскликнула Сильвия. – Я давно уже догадывалась, что дядя действует не один, нашел таких же помешанных, как и он! – и решительно произнесла: – Но на этот раз мы их остановим! Поедемте к нам, мы с Андреа живем в новом квартале, и дядя пока ни о чем не подозревает. Пока он поймет, что вы исчезли, пройдет время, а мы успеем связаться с комиссаром Баттисти. У меня есть друг в римской полиции.

В квартире Андреа и Сильвии они были уже через пятнадцать минут. С порога Сильвия устремилась к телефону.

– Сейчас найду номер моего друга и сразу же позвоню.

Она действительно тут же набрала номер и очень быстро заговорила по-итальянски. Кася ничего толком разобрать не могла. Одно только было ясно: Сильвия несколько раз произнесла имя комиссара Баттисти. Потом, положив трубку, обернулась к Касе и хранившему все это время неловкое молчание Андреа. Видно было, что ситуация трогает его даже больше, чем Сильвию. При первом знакомстве Кася подумала о брате и сестре обратное. Насколько выглядевшая забитой мышкой Сильвия при ближайшем знакомстве оказалась сильной и решительной, настолько красивый и бросающийся в глаза Андреа проявил себя покладистым и неуверенным в себе. Не задавая никаких вопросов, он послушно выполнял приказания собственной сестры.

– Все, я поговорила с Домиником, он мне пообещал, что как только найдет комиссара Баттисти, сразу же свяжется с нами.

Кася безмолвно наблюдала за всем, стараясь собраться с мыслями. Сильвия сказала, что доктор Фоскари искал книгу Тота. Значит, последний том Гермеса Трисмегиста на самом деле был книгой Тота, той самой проклятой и несгораемой книгой, за которой охотились еще древние египтяне и не раз упоминали в своих легендах.

– Вы уверены, что ваш дядя искал книгу Тота? – обратилась она вслух к Сильвии.

– Что?! – слегка удивилась та вопросу, и на ее лице было написано, что сейчас совершенно не время думать об этом, потом, пожав плечами, ответила: – Конечно, уверена! – и с горечью добавила: – Эта книга стала проклятием нашего, да и не только нашего рода!

Но Кася, не обращая никакого внимания на реакцию Сильвии, продолжала размышлять. Что же, Кирилл был прав, когда задал ей вопрос: знает ли она на самом деле то, за какой книгой охотится. Что ей было известно о книге Тота? Немногое. Первый раз она услышала о ней, когда любопытную студентку Сорбонны занесло на очередной, читавшийся в окрестностях, бесплатный семинар. На этот раз темой были карты Таро. Кому не хочется в двадцать лет заглянуть в будущее?! Вот и Кася была не исключением из правила. Однако разочаровалась она быстро. Вместо практических знаний на тему «любит, не любит», «получится, не получится», «завалит, не завалит» она получила набор весьма туманных и расплывчатых сведений. Единственное, что осталось в голове, это активно доказываемая гипотеза, что вся мудрость древнеегипетской цивилизации, собранная в загадочной книге Тота, дошла до наших дней в виде арканов Таро. Теория эта благоразумной Касе показалась притянутой за уши. После лекции она даже поинтересовалась историей Таро. Если романтики от науки настаивали на их глубинной и древней сущности, то прагматики начинали их историю со средневековой итальянской иллюстрированной энциклопедии, которую в Венеции четырнадцатого века ассоциировали с испанскими картами. Однако до конца она этот вопрос тогда для себя не решила, так как процент ошибок и романтиков, и прагматиков от науки был вполне сопоставим.

Единственное, что ей понравилось тогда, то это история первоисточника карт Таро – легендарной книги, написанной, по преданиям, древнеегипетским богом, покровителем мудрости и магии, Тотом. Именно этого бога древние греки стали отождествлять с Гермесом Трисмегистом. Особенно ей понравилась идея, что боги создали человека, наполовину ангела, наполовину животное, чтобы он играл свою, особую, роль в творении. И роль эта заключалась в сотворчестве, в помощи своему создателю. С этой целью и была написана книга, чтобы дать в руки избранных людей возможность возвышения и повелевания силами природы. Далее, согласно легендам, книга Тота хранилась в золотом ларце, во внутреннем святилище храма Озириса в Фивах, потом была перенесена в храм Гермополиса, а потом попала в храм Сераписа в Александрии. От нее был единственный ключ, принадлежавший Верховному Жрецу и Мастеру Мистерий храма. Это знание было священным и секретным, поэтому только узкий круг людей был посвящен в ее содержание. После разграбления храма книга Тота была утеряна. Хотя утверждали, что она не пропала. Нескольким посвященным удалось спасти и переправить ее в более спокойные места. Хотя это было не единственной легендой: говорили, что книга проклята, ибо не может простой смертный быть посвященным в знание богов, что книга несколько раз сгорала или была замурована в саркофаг последнего владельца, но каждый раз неизменно возвращалась.

События последних недель пролетели перед ее глазами. Какой же она была дурой! Как всегда, наивной, полной самомнения и уверенности в собственном, непогрешимом разуме идиоткой! Вся эта история с фондом Медичи была полным маскарадом. Профессору нужна была только книга, все исследования гибели Ивана Молодого – только дымовая завеса. Внезапно перед глазами встал Дитер Кронберг. Как-то легко он пригласил никому не известную аспирантку к себе. А что, если? Холодный пот заструился по спине, она побледнела и пошатнулась.

– Вам плохо! – заметив состояние гостьи, кинулась к ней Сильвия: – А, извините, я совершенно не подумала, вы, конечно же, голодны и устали!

– Нет, это все неважно! – с отчаянием пробормотала Кася.

– Неважно? – приподняла удивленно брови Сильвия.

– Все пропало!

– Почему пропало? – окончательно встревожилась Сильвия.

– Дитер Кронберг может обнаружить то, что я искала, – просто ответила Кася, – и узнать, где находится книга.

– Дитер Кронберг?

– Да, да, Дитер Кронберг, профессор из Мюнхена.

– А, понимаю, – закивала головой Сильвия, – я вспомнила, как вы говорили о нем дяде. Вы думаете, что они заодно?

– Все может быть, а я оставила слишком много следов! – внутренне понося себя за неосторожность, пробормотала Кася.

– Следов, где? В компьютере? – продолжала настаивать Сильвия.

– Да, – подтвердила Кася.

– Он подключен к Сети, этот компьютер?

– Думаю, что да.

– Тогда не волнуйтесь, для такого специалиста, как друг Андреа, Винченцо, стереть любую информацию с жесткого диска на расстоянии не составит труда. Андреа, мы можем связаться с Винченцо?

– Что, что ты сказала? – растерянно переспросил Андреа и потом сам же себя исправил, добавив с преувеличенной бодростью: – Обратиться к Винченцо – конечно, никаких проблем.

– Не обращайте внимания на Андреа. Он так переживает из-за всего случившегося! Хотя я сама себя спрашиваю, как мы оба до сих пор не сошли с ума!

– Когда мы можем обратиться к Винченцо? – спросила Кася, которой не терпелось исправить собственную ошибку.

– Сначала давайте дождемся Баттисти, – рассудительно ответила Сильвия.

– А если ваш друг не найдет его до утра!

– Мне совершенно не улыбается разгуливать с вами по Флоренции, но если вы так хотите, почему бы не пригласить Винченцо сюда.

– Давайте пригласим, – обрадовалась Кася решению проблемы.

– А что ему надо будет сделать?

– В компьютере Кронберга я смотрела цифровые копии книг библиотеки, которая находится в резиденции Великого Магистра в Вене.

– Ну и что? – пожала плечами Сильвия.

– Я хочу, чтобы он уничтожил выборку из пятнадцати книг на греческом языке, которую я сделала.

– Хорошо, хорошо, – успокаивающим тоном произнесла Сильвия, – а сейчас нам всем надо подкрепиться. Ничего особенного в моем холодильнике нет, но вино и ломтик ветчины с хлебом для каждого я все-таки нашла. Вот, возьмите, – и она протянула Касе стакан вина и небольшой бутербродик.

Кася опорожнила стакан одним глотком и так же быстро уничтожила бутерброд.

– Больше у нас ничего нет, – извиняющимся тоном произнесла Сильвия и развела руками.

Вино подействовало на Касю удивительно быстро. Только сейчас она почувствовала, как устала. Голова приятно закружилась, и ей стало легко и даже слегка весело.

– Сейчас позвоню Винченцо, надо уничтожить подборку из пятнадцати книг.

– Да, особенно сборник псалмов с талисманом Сатурна.

– Не беспокойтесь, для Винченцо это никакого труда не составит. Еще вина? Вы как хотите, а я себе налью, – с этими словами Сильвия наполнила свой стакан.

– Тогда и мне добавьте, – попросила Кася.

– Замечательно, теперь нам остается только ждать. Итак, за вашу находку, синьора Кузнецова. Рада была познакомиться с вами и жаль, что вы нас так рано покидаете!

– Я – покидаю?! – удивилась Кася и только в этот момент отдала себе отчет в том, что вино оказало на нее совершенно неожиданное действие. Она хотела встать, но ноги стали совершенно ватными и не слушались. Она растерянно перевела взгляд на стакан, который только что держала в руках, и догадка стрелой пронзила мозг, она перевела взгляд на спокойную и улыбающуюся Сильвию.

– Вы? – только и смогла вымолвить она. Мозг становился таким же ватным, как и ноги, и говорить было все труднее.

– Да, да, я, не удивляйтесь. Я, Сильвия Боннеччи, через пару дней стану обладателем того, что тысячи людей искали до меня и не могли найти. И еще, наконец мы с Андреа станем свободными. Помните историю Зои Палеолог? Так вот вы даже не представляете себе, как хорошо я понимаю эту женщину! Я бы тоже отправилась хоть на край света, чтобы стать независимой от своего благодетеля! Но благодаря вам мне не надо никуда уезжать!

Андреа смотрел со странно-виноватым выражением то на Касю, то с откровенным страхом на свою сестру. Сильвия тем временем продолжала говорить, словно этот разговор с собственной жертвой имел для нее особое, одной ей известное значение:

– Итак, наши дороги расходятся, моя дорогая Кася. Мне искренне жаль, и я действительно привязалась к вам. Все очень просто: фонд Медичи внесет значительные средства в благотворительную работу Тевтонского ордена и взамен заинтересуется небольшой книгой из сокровищницы. Рыцари будут рады передать книгу на изучение на некоторое время. Ваш друг, оправившийся от потери вас, продолжит работу над книгой о загадке смерти Ивана Молодого и связях Медичи с Россией. Книга, несомненно, будет иметь успех, и дядя, как всегда, заработает и на ней. Тем временем мы вернем ордену хорошо изготовленную копию книги. Андреа – настоящий специалист своего дела. Вы думаете, откуда дядины богатства? Пятьдесят процентов найденных им книг – просто-напросто подделки. Впрочем, вас в это время ничто земное интересовать не будет.

– Смерть отца Антонио на вашей совести – это вы? – только и смогла прошептать Кася.

– Да, но вы знаете, он никогда не был безвинной овечкой, и ему было что скрывать. Но, впрочем, вы скоро с ним встретитесь, и он вам все сам расскажет! – И Сильвия рассмеялась лающим полуистерическим смехом.

Кася попыталась пошевелить рукой, но рука отказалась слушаться.

– Ничего страшного, просто действие лекарства уже началось, и двигаться вам будет очень трудно. Не бойтесь, боли никакой не будет. Она нам ни к чему, вы уже и так рассказали все, что знали.

Кася беспомощно наблюдала за четкими и точными действиями Сильвии. Та подошла к компьютеру, стала что-то быстро набирать, предварительно сверяясь с записями в блокноте, и заявила:

– Сейчас с вашего почтового ящика я отправлю вашим близким небольшой мейл, в котором вы просите извинения за все и объясняете, что потеряли всякий интерес к жизни.

– Никто вам не поверит, – еле ворочая языком, ответила Кася.

– Нам и не нужно, чтобы кто-то поверил, просто необходимо выиграть время, и все. А здешняя полиция, как только слышит слово «самоубийство», сразу умывает руки. И родственников, как правило, никто уже не слушает. Чем больше в расследовании сантиментов, тем медленнее оно двигается. Именно это нам и надо.

Касе было все труднее оставаться в сознании, но она неимоверным усилием воли заставляла себя держаться.

– Вы сопротивляетесь, вы – сильная женщина! Мне это нравится, мне действительно искренне жаль, что мы оказались по разные стороны баррикад. Если бы вы знали, Кассия, насколько я сожалею об этом. Но другого выхода нет, таким секретом не делятся. А потом вы слишком честны и благородны для такого рода дел…

Кася слушала, она даже хотела бы ответить что-нибудь язвительное, холодное, но не могла – ни язык, ни губы ей уже не повиновались. Только сознание продолжало судорожно цепляться за остатки жизни, а глаза видеть.

– И может быть, это будет вам приятно, но я вам искренне благодарна…

Эти слова были последними, что услышала Кася, проваливаясь в бездонную черноту.

Глава 12

Как легко высыхает на листьях роса… (Чжан Хэн)

Москва, 1502 год.

Мрачная сырость подвалов Московского Кремля заставила Софью Палеолог закашляться. Ей все труднее становилось двигаться. Она сильно располнела, изуродованные артритом колени отказывались повиноваться. Да еще и измучилась. Три дня назад вернулась с богомолья в Троицко-Сергиевской лавре, куда по несколько раз в год ездила молиться святым чудотворцам-заступникам. Не доехав до лавры, по давней своей привычке хотела сойти с повозки на летнем ходу и последнюю версту пройти пешком, как простая богомолка, но после пятидесяти сажень упала и подняться не смогла. Предусмотрительные слуги усадили княгиню в повозку и довезли до самого порога. И после этого путешествия в себя никак прийти не могла. Именно в этот момент принесли ей прошение от Елены Волошанки. Та молила Софью о последнем разговоре. Софье уже донесли, что Волошанке становится все хуже, и уже не раз Елена просила отправить ее в монастырь, на постриг и покаяние, надеялась умереть монахиней. Но пока Софья не решила, что ей делать с бывшей соперницей. Когда зашла, вонь нечистот ударила в нос. Елена сидела на лежаке и кашляла. Бывшую гордую красавицу было не узнать: высохшее, изборожденное ранними морщинами лицо, свалявшиеся бесцветные волосы.

– Здравствуй, Елена, – проговорила Софья, прикрывая нос платком и стараясь как можно поверхностнее дышать.

– Смилостивилась, значит, княгиня, пришла… – хриплым, каркающим голосом прошептала Елена.

– Да, пришла и слушаю тебя.

– Отпусти меня, зачем я тебе нужна? Посмотри, кому я могу быть опасна, не сегодня завтра отнесут меня на погост! Помилуй, княгиня, спаси сыночка моего Дмитрия, болен он, сильно болен, отошли его!

Жалкий вид бывшей соперницы тронул сердце Софьи. Перед глазами встал лик святого Сергия. Она должна была простить, быть истинной христианкой и не добивать врага, стоящего на коленях. Вспомнила молитвы мягкой и любящей своей матери.

– Я попрошу мужа моего, твоего государя об этой милости, – сурово, но с оттенком жалости в голосе промолвила Софья.

Елена с трудом поднялась. Все ее иссохшее тело содрогалось от неслышных рыданий. Но непонятное чувство торжества показалось на секунду в глазах, и почудилось в ней что-то от былой Елены Прекрасной. Софья подозрительно насторожилась, но тут же успокоила себя, ей все это померещилось. Поэтому величаво продолжила:

– Разрешу я тебе отправиться в монастырь на покаяние, чтобы душа твоя успокоилась, хоть и виновна ты передо мной и сыном моим, но прощаю я тебя, Елена, за твои грехи, злобу, зависть твою прощаю.

Елена горделиво вскинула взгляд, и былым огнем пылали ее глаза:

– Ты меня прощаешь! Мать законного государя Руси Дмитрия Ивановича прощаешь! Кто ты такая, чтобы меня прощать!

Софья удивленно отшатнулась, от былого жалкого Елениного вида не осталось и следа. Да, были те же лохмотья, постаревшее лицо, но железная воля этой женщины сломлена не была. Как она могла ошибиться и поверить в ложное раскаяние своей бывшей соперницы!

– Тварь проклятая, всех отравила, зачаровала речами своими льстивыми, но не думай, что победила! – взбесилась Елена Стефановна.

– Я победила, что бы ты ни говорила! Твой сын попал в опалу, а мой сын, Василий Иванович, был пожалован на великое княжение! – вскинулась Софья. Женщины смотрели друг на друга ненавидящими взглядами.

– Есть на свете правда, как бы ты ни крутилась, есть на свете правда! И недолго тебе и сыну твоему землю русскую топтать осталось! – воскликнула Елена и тут же испуганно замолчала.

– Говори, что тебе известно, – угрожающе придвинулась к ней Софья, – опять заговоры плетете, да только силы больше у вас нет. Жало осиное ваше я вырвала, и теперь, жаль не жаль, зла мне больше причинить не сможешь!

Елена молчала, только плюнула на пол и смотрела зло.

«Врагам не прощают», – вертелось в голове Софьи. Как она могла даже подумать простить и отпустить Елену и Дмитрия. Пусть Елена была больна, Дмитрий слаб, но они продолжали оставаться опасными. Она не имела права рисковать, слишком многое стояло на кону. Необходимо было проверить все связи Елены на свободе, и не медля! Положение Василия продолжало оставаться шатким. Она слишком хорошо помнила тот день, 4 февраля 1498 года. Вся Москва была на коронации княжича Дмитрия, сына Елены Волошанки и Ивана Молодого, когда в присутствии митрополита, самых именитых бояр и князей Иван Третий благословил внука на великое княжение. В Успенском соборе на Дмитрия возложили бармы и Шапку Мономаха, а после задали великий пир всем на удивление. Вся Москва была на этой коронации и на пиру, вся, за исключением ее, Софьи Палеолог, Великой княгини и ее сына Василия Ивановича. Помнила отчаяние, с которым сын метался, словно молодой тигр в клетке, а она сидела молча.

– Борьба не окончена, – произнесла она тогда, – сядь и успокойся. Мы проиграли эту битву, но не забывай, война не окончена и, главное, мы живы!

– Ну и что с того, что мы живы! Лучше умереть, чем терпеть такое унижение! – закричал Василий в ответ.

Она прекрасно знала, что имел в виду ее сын. Всего лишь месяц назад все их сторонники, все преданные им люди – Владимир Гусев, Афанасий Еропкин и другие – были казнены, даже личных служанок Софьи, и тех не пощадили. Только вмешательство церкви спасло Софью и Василия. Но они оставались под домашним арестом.

– Пока я жива, я не сдамся, – произнесла тогда Софья, – Василий, ты слышишь, я не сдамся, и ты не сдашься, мой сын! И что бы ни случилось, мы будем бороться, и поверь мне, мы выиграем. У нас нет другого выхода, мы обязаны выиграть!

Все это вспомнилось за несколько секунд. И сейчас ее соперница, которая гордо стояла на той коронации по левую руку Великого князя, словно она, а не Софья, была законной женой, а вовсе не невесткой, была перед ней. Былое унижение плеткой хлестнуло по сердцу. Христианское милосердие было для нее, Великой княгини Московской, царевны Царьградской недоступной роскошью. Маленькая девочка Зоя Палеолог на всю жизнь запомнила уроки своего отца: «Змею не приручишь, – говорил он, – для нее – только смерть. И враги, как змеи, – ничего не прощай и ничего не забывай!»

– Не будет тебе свободы, ни тебе, ни сыну твоему! – отчетливо, словно забивая гвозди в гроб Елены и Дмитрия, произнесла Софья. – Умрете в заключении, и сегодня же прикажу Дмитрия перевести в острог на Белоозеро. Оттуда ни ты, ни друзья твои вызволить его не сможете, а тебя в яму – завтра же, тогда эта тюрьма раем покажется!

Елена с неожиданной ловкостью поднялась и тигрицей бросилась на княгиню. Если бы не подоспевшие вовремя стражники, Софье пришлось бы плохо, больная Елена потеряла не все свои силы. Стражники оттащили беснующуюся Елену и бросили на пол. Но та тут же успокоилась и посмотрела на Софью горящими непонятным, дьявольским огнем глазами. Медленно поднялась, держась дрожащими руками за лежак. Потом неожиданно поднеся руку ко рту, впилась в нее зубами, да так, что из образовавшейся раны потек алый ручеек. Стражники и Софья, словно зачарованные, наблюдали за странными действиями Волошанки. Охранники на всякий случай даже выставили вперед копья. Но Елена со странной улыбкой застыла на месте, поднеся раненую руку ко рту, словно пила собственную кровь. Смутная идея промелькнула в голове Софьи. Ей казалось, она слышала нечто подобное от одной колдуньи. «О Господи, защити!» – пронзила мозг внезапная молитва, Софья отшатнулась было и хотела броситься прочь. Но было уже поздно. В этот же самый момент Елена выплюнула всю набранную в рот кровь на Софью и, уставив на свою соперницу больше похожий на коготь палец, четко, выделяя каждое слово, произнесла:

– Проклинаю тебя, Зоя Палеолог, проклинаю, пусть кровь моя на тебе станет силой моего заклятия. Сам Сатана будет мне свидетелем, всей силой адовой проклинаю, не будет ни тебе, ни детям твоим на этой земле покоя.

Софья смертельно подбледнела и отшатнулась:

– Подумай о душе своей, несчастная! Окстись! – истово зашептала она, крестясь.

– Ничего слаще для меня этой мести не будет. И даже если гореть в аду мне, не боюсь я этого, ничего не боюсь. Потому что со мной и ты, и дети, и внуки твои гореть будут. А голубиная душа сыночка моего на небо, в чертоги Господа вознесется. Только его любила я на этой земле, только его и люблю. И отомщу за жизнь его мученическую, и ничего для меня слаще этой смерти нет. Ты поняла меня!

Софья с ужасом смотрела на Елену, словно завороженная. Ей бы повернуться, уйти, броситься к митрополиту в ноги, чтобы молился вместе с нею. Отмаливать это страшное проклятье. Но она не могла сдвинуться с места, будто дыхание вечной пустоты заморозило, сковало по рукам и ногам, а языки пламени начали лизать лицо.

– Не боюсь я ада, ничего не боюсь, но и тебя со мной туда возьму! – продолжала удивительно спокойным голосом Елена. – И семя твое не прорастет на этой земле, а заглохнет навсегда. Проклинаю потомков твоих, исчезнут они, словно быльем порастут. И ни за какими стенами не укроешься ни ты, ни дети, ни внуки, ни правнуки твои от проклятья моего на веки веков…

Софья наконец нашла в себе силы развернуться и самым быстрым, на какой хватало сил, шагом броситься прочь. Но и вслед ей летело беспощадное:

– Прощай, Зоя Палеолог, и до встречи… в аду!

* * *

Кася приходила в себя медленно. Сначала увидела расплывчатый свет, который становился все более и более ярким. Потом услышала шелест аппаратов и, наконец, голоса. Она их знала, эти голоса, особенно один из них.

– Она пришла в себя, – произнес кто-то по-итальянски.

– Кася, Кася, ты жива! Ну и напугала же ты меня, да не только меня, нас всех! – над ней склонился Кирилл.

Кася перевела взгляд на фигуру человека, стоявшего рядом с ним. Она тоже его знала. «Брат Паоло», – подсказала память. Он смотрел на нее с явным облегчением.

– Добро пожаловать в наш мир, Кассия Кузнецова! – одними глазами усмехнулся монах. – Хотя честно сказать, вы – счастливица!

Кася перевела взгляд на третью фигуру. Ей вновь стоило неимоверных усилий, чтобы вспомнить, кто находится перед ней. Комиссар Баттисти.

– Сильвия, – прошептала она, – Сильвия… – и силы оставили ее.

– Не напрягайтесь, вам не нужно сейчас волноваться, – успокаивающим голосом произнес брат Паоло.

– Сильвия находится там, где должна находиться, в следственном изоляторе, – вступил в разговор комиссар Баттисти, – и хотя сестричка молчит, братик разливается соловьем, и у нас уже достаточно материала на несколько пожизненных заключений.

– Я ей поверила, – вновь прошептала Кася, и горечь подступила к горлу, Кирилл молча сжимал ее руку.

После этого она вновь провалилась в забытье. Она пришла в себя через несколько часов. Кирилл сидел рядом, за небольшим госпитальным столиком, и набирал что-то на своем ноутбуке.

– Кирилл, – позвала она.

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, гораздо лучше, – говорить на этот раз ей было значительно легче.

– Доктор сказал, что через пару дней окончательно оправишься, на твое счастье, Сильвия плохо рассчитала дозу.

– Что произошло, Кирилл?

– Знаю только то, что рассказал брат Паоло. Комиссар Баттисти потерял твой след в Мюнхене. Нашли профессора Кронберга, тот им рассказал о твоем последнем вопросе, касающемся Фоскари. Доктора застали в его городской квартире. Он был в полном недоумении и изрядно разозлен на тебя. Он рассказал, как ты покинула его дом не попрощавшись – его никто до тебя еще так не оскорблял. Он же дал адрес племянников.

– Сильвия заставила меня уйти, говоря, что мне угрожает опасность… – Кася замолчала, и досада на собственную глупость заставила ее покраснеть, – она сказала, что это доктор Фоскари убил отца Антонио. Все выглядело так убедительно… Она даже звонила своему другу в полицию Рима.

– Я бы и сам попался на это, не переживай, – понял ее чувства Кирилл, – на самом деле она звонила на мобильник присутствующего тут же Андреа. У мобильника, конечно, предварительно отключили звонок.

– А доктор Фоскари? Он знал?

– Ты уверена, что не устала? Может быть, поговорим завтра?

– Нет, мне очень важно все знать, – продолжала настаивать Кася, – и я себя чувствую гораздо лучше. Сколько, кстати, времени прошло?

– Сегодня третий день.

– Третий день!

– Да, моя дорогая, ты не очень хотела приходить в себя, как всегда, упиралась! – улыбнулся он.

– Расскажи мне все, для меня это очень важно! – вновь охрипшим голосом прошептала она.

– Хорошо, начну сначала, отец Антонио познакомился с профессором Луиджи Фоскари достаточно давно. В это время он писал свою книгу по истории церквей Флоренции. Поэтому вполне естественно, что когда Антонио понадобилась информация о Медичи, он снова обратился к Фоскари. Но доктор был в отъезде, и он попал на Андреа и с тех пор общался исключительно с братом и сестрой. Я думаю, что настоятель искренне полагал, что доктор был в курсе. Кроме того, Сильвия отправляла мейлы от имени Фоскари, и письмо Кронбергу отправила тоже она. Кроме того, она рассказала отцу Антонио историю их семьи. Ее логика была безупречна: потомки Медичи и Альберони должны были вместе завершить поиск их предков.

– Отец Антонио – потомок брата Джироламо, это безусловно. Касательно же истории, что родовая линия Фоскари восходит к Медичи, это бабушка надвое сказала, – возразила Кася.

– Они утверждают, что, согласно семейному преданию, их род восходит к побочному сыну Козимо Медичи Карло. Ирония заключается в том, что Карло был священником и собственных детей признать не мог. Так и повелось, что их род никогда не считался причастным к славной истории самых знаменитых правителей Флоренции.

– Конечно, а мой род ведет начало от Рюриковичей или Чингисхана с Атиллой в придачу, почему бы и нет. Чего уж тут мелочиться! Мне это все кажется притянутым за уши, а тебе?

– Возможно, да, возможно, нет. Я бы так сразу все не отрицал. Фоскари мне показывал несколько подлинных грамот пятнадцатого века, по которым дочери некоего жестянщика Бендетто из Сиены Франческе и ее сыну Луиджи была подарена в собственность богатая ферма неподалеку от Флоренции. Заметь, в грамоте отец Луиджи не упоминается вовсе. Кроме того, Франческа – не вдова, иначе о ней бы говорилось как о жене такого-то и такого-то. Девушка не замужем, и у нее есть сын. И кто-то ей дарит в собственность земли и ферму. Вывод напрашивается сам собой: речь идет о незаконнорожденном ребенке какого-то состоятельного человека.

– Но нет доказательств, что это Карло Медичи.

– Фоскари в регистрах того времени нашел информацию о том, что ферма ранее находилась в собственности банка Медичи. Так что сама видишь, где правда и где ложь – разобрать сложно.

– Хорошо, пусть они даже будут потомками Медичи, но почему отец Антонио доверился им?

– Видишь ли, он искал всего лишь разгадку очередной исторической тайны. Ему доставлял удовольствие сам процесс. Поэтому помощи Сильвии и Андреа он даже обрадовался.

– Что произошло потом?

– Дальше рассказываю со слов Андреа, вернее, со слов комиссара Баттисти. Все начиналось замечательно. Они решили объединить усилия. Нужен был кто-то, кто мог продолжить исследования в России. Это была задача Боннеччи. Тут подвернулся Алеша со своей темой: связи Медичи с Россией. Даже искать не пришлось. Сделали так, чтобы он наткнулся на письма Фортунаты. Все шло по плану, и тут случилось непредвиденное.

– Отец Антонио в один момент понял, на что замахнулся, – задумчиво произнесла Кася.

– Да, именно так, понял и решил рассказать все своим собратьям по ордену. А это в планы Сильвии и Андреа не входило. Сначала они попытались украсть документы, но взломщики из них оказались никакие, да и отец Антонио был не лыком шит. В этот же момент на о. Антонио вышел представитель хорошо тебе известного фонда Уайтхэд, Петер Родэнбург…

– Родэнбург работал на Уайтхэд! – Кася была искренне потрясена. – Вот откуда его осведомленность, от Шарова! Но как они узнали о том, что ищет отец Антонио.

– У них свои методы. Главное не в этом, а в том, что брат и сестра занервничали. Потом, естественно, Андреа говорит, что окончательное решение убить о. Антонио приняла Сильвия.

Кася вспомнила свою первую встречу с Сильвией. Брат и сестра слишком привыкли находиться в тени своего богатого и известного дяди. Сильвия была талантлива, умна и красива. Почему же она играла в серую мышку? Какую роль в этом превращении принцессы в Золушку сыграл доктор Фоскари? И эти последние слова Сильвии: о схожести ее судьбы с судьбой Зои Палеолог. Только одну постоянное унижение и испытания сделали царицей, а другую – убийцей…

– Больше я ничего не скажу, потому что тебе как можно быстрее нужно поправиться.

– Почему?

– Через три дня мы приглашены в венскую резиденцию Великого Магистра на церемонию, посвященную очередной годовщине создания Тевтонского ордена.

– Я попаду в резиденцию Великого Магистра!

– Попадешь, если будешь достаточно твердо держаться на ногах, а теперь спи.

Кириллу не пришлось повторять два раза, Кася послушно закрыла глаза и тут же заснула.

* * *

Большая, освещенная ярким светом хрустальных люстр приемная зала резиденции Великого Магистра была заполнена до отказа. Журналисты уже расставили свои аппараты и настраивали микрофоны. Похоже, этот прием вызывал особый интерес. Поговаривали, что Великий Магистр должен сложить свои полномочия, но перед отставкой хочет сделать несколько важных дел. Кася вертела головой, пытаясь получше разглядеть помещение, но, кроме портретов на стенах, ничего особенного увидеть ей не удавалось.

– Рад вас встретить, синьора Кузнецова, – раздалось над ее ухом, – вы удивительно быстро оправились от недавних потрясений!

Кася обернулась и с трудом скрыла собственное удивление. Прямо напротив нее в строгом темном костюме и серой рубашке с белым воротником-стоечкой стоял брат Паоло Сарагоса собственной персоной.

– Вы здесь?

– Да, а что тут неожиданного? Тевтонский орден был и остается частью Римско-католической церкви. Тут уж вы не сможете обвинить меня в ереси, – улыбнулся монах.

– Сильвия, вернее, Андреа рассказал о моих находках, – констатировала Кася.

– Да, Андреа, но Сильвия молчит как рыба. Доктор Фоскари сжалился над ними и нанял хороших адвокатов, так что заканчивать расследование и готовить документы к процессу комиссару будет нелегко.

– Но они же покушались на мою жизнь! – вознегодовала Кася. – И признались, что убили отца Антонио.

– Признаться-то они признались, да только теперь от всего отказываются, а что касается покушения на вашу жизнь, до конца, к вашему счастью, они его не довели, поэтому и рассчитывают отделаться несколькими годами заключения. Хотя, надеюсь, этого не произойдет.

– Я тоже надеюсь, – мстительно сказала Кася и совершенно другим тоном добавила: – Вы знаете то, что знаю я. Теперь ваш черед делиться.

– А-а, так значит, это вы устанавливаете порядок, – с некоторой иронией произнес доминиканец, – ну что ж, делиться, так делиться. Я думаю, вы уже поняли, что книга, за которой охотились Медичи, не просто потерянный том Герметического Корпуса?

– Несмотря на то что последнюю неделю я вела себя как совершенная идиотка, некоторые зачатки сообразительности у меня имеются! – с обидой ответила задетая за живое Кася.

– Не обижайтесь, просто думаю, с чего начать…

– Сначала, – пожала плечами Кася.

– Хорошо, так и сделаю. Есть легенда, согласно которой Гермес обладал священной книгой знания или еще ее называют книгой Тота, египетского Бога мудрости.

– Проклятая книга египетских фараонов, столько раз сожженная… – вспомнила Кася легенду.

– И столько же раз восстановленная и скопированная… – тон в тон ответил ей брат Паоло.

– Сильвия первая сказала мне о том, что я ищу… – задумчиво пробормотала Кася.

– В осведомленности ей не откажешь, хотя ничего удивительного в этом нет. В мире древних книг брат и сестра жили с детства. И прекрасно знали, что последний том Герметического Корпуса и книга Тота – одно и то же. Именно в этой книге и содержался ключ ко всем мистическим сочинениям, приписываемым Гермесу Трисмегисту. Относительно содержания источники тоже расходятся, но одно ясно: книга Тота описывает процесс посвящения человека в маги и способы, которым эта инициация может быть достигнута. Человек учится преодолевать свою материальную оболочку, выходить на другой уровень существования и повелевать материей, что в принципе и называется магией. Этот путь одни символически называют восхождением к Восьмой Сфере, то есть к истоку всего сущего, другие – Дорогой Света Осириса. А Философский камень – тоже всего лишь символ. Человек, научившийся преодолевать свою материальную природу, больше уже не нуждается ни в богатстве, ни в славе, ни тем более в золоте.

– Понимаю, – задумчиво произнесла Кася, – дать ему золото – это нечто вроде того, если взрослому человеку предложить ведерко и совок для игры в песочнице.

– Хорошее сравнение, – улыбнулся брат Паоло, – действительно, посвященного можно сравнить со взрослым, а обычного человека – с ребенком.

– Значит, то, что искал Джироламо по поручению Лоренцо, и было книгой Тота?

– И да, и нет, Джироламо искал все-таки в первую очередь рецепт Философского камня. Тем более история существования книги Тота – всего лишь легенда… – уклончиво ответил брат Паоло, – и каждый выбирает, верить ему в нее или нет.

Поняв, что большего от Паоло Сарагосы ей не добиться, Кася вернулась к вполне земным вопросам, которые на данный момент ей хотелось больше всего прояснить.

– А отец Антонио нашел что ищет?

– Не сразу, – погрустнел Сарагоса.

– То есть он знал легенду, а может, был посвящен в тайну?

– Да, он был посвящен, – просто ответил брат Паоло, – но большего я вам не скажу.

– Почему он не обратился к вам за помощью?

– Я думаю, что для него это был его поиск, он должен был продолжить дело, начатое его предком. Но в определенный момент он отдал себе отчет в серьезности собственных поисков и хотел поведать мне эту тайну. Иначе он не позвонил бы мне и не попросил бы о встрече.

– Вы встречались с ним перед его смертью? – удивленно переспросила Кася.

– Да, – просто ответил брат Паоло.

– Где?

– В церкви, я пришел к нему перед вечерней мессой.

– И, насколько я понимаю, комиссар Баттисти был совершенно не в курсе вашего посещения.

– Вы все правильно понимаете, – спокойно ответил брат Паоло, – отец Антонио был очень взволнован и говорил, что не может рассказать мне всех подробностей. Единственное, он сказал, что обладает сведениями о том, где находится книга Тота. Я был потрясен и спросил его, понимает ли он важность его находки. Он заверил меня, что да, рассказал, как сам был потрясен. Помню, как, описывая это, он сказал, что предпочел бы нечто более простое и понятное. А потом с присущим ему юмором добавил, что искал всего лишь исчезнувший из оборота раритет, а вовсе не пособие для начинающих волшебников.

– Он рассказал вам о письмах Джироламо и Иоганна Гирзберга?

– Да, в общих чертах, но показать не мог.

Кася замолчала, собираясь с мыслями, и начала осторожно:

– Он объяснил вам почему?

– Почему не мог показать? – несколько лукаво переспросил брат Паоло.

– Да, – кивнула Кася, стараясь не выдать охватившего ее волнения.

– Давайте не будем играть в кошки-мышки, милая синьора Кузнецова. Да, Антонио рассказал мне о вас и о том, что документы в ваших руках.

– И во время моего пребывания в полиции вы ничего не сказали Баттисти? И не потребовали, чтобы я отдала конверт?

– Нет, не сказал. Знаете, это сложно объяснить такому рационалисту, как вы, но иногда я предпочитаю следовать моей интуиции и не вмешиваться в замыслы Господни. Антонио отдал документы в ваши руки, повинуясь какому-то порыву, который, кстати, не мог объяснить сам. Зная все последующие события, я предпочел не вмешиваться, а наблюдать.

– Вы уверены, что совсем не вмешивались? – глядя прямо ему в глаза, спросила монаха Кася. – Вы действительно в этом уверены?

Брат Паоло, не мигая, выдержал ее взгляд и, улыбнувшись, произнес:

– Вы чрезвычайно неординарная девушка.

– Ординарная я или экстраординарная, для меня это не имеет никакого значения, но вот то, что кто-то рылся в моих вещах в отеле, имеет.

Брат Паоло вздохнул:

– Иногда мне приходится раскаиваться в моих поступках, и, признаться, я вас, с одной стороны, недооценивал, а с другой – не доверял. Согласитесь, с таким коктейлем разноречивых чувств не всегда удается справиться.

– Значит, в отеле – это были вы. Ну а аэропорт, ограбление квартиры, слежка в Москве, горничная в Мюнхене?

– Это ваш знакомый Шаров с Петером Родэнбургом. Но им, как вы понимаете, никаких обвинений предъявить мы не можем, тем более ничего ценного из вашей квартиры не пропало, насколько я понял.

– Ладно, с Шаровым я разберусь сама, – мрачно пообещала Кася.

В этот момент в зале возникло оживление.

– Я вынужден вас оставить, милая синьора, но что-то мне говорит, что мы еще с вами встретимся. Итак, до скорого, Кассия…

– До скорого, – ответила она, провожая глазами фигуру брата Паоло, направившегося к импровизированной эстраде.

– Начинается, – прошептал появившийся вновь рядом с Касей Кирилл.

– Что – начинается?

– Увидишь… – многообещающе заявил он.

На сцену вышел Великий Магистр в парадном облачении.

– Дорогие друзья, в этот день мы все по традиции отмечаем день зарождения ордена «Тевтонской братии церкви Святой Марии Иерусалимской»… – произнес он по-немецки.

Не знавшая немецкого Кася тут же попросила Кирилла перевести, тот сначала добросовестно пересказывал, что говорил магистр. Тот долго и немного занудно говорил о значении ордена в истории и в современном мире. Послушав немного, Кася остановила Кирилла, тем более на них уже начали оглядываться. В этот момент на сцене началось движение. Сначала вынесли пюпитр из темного дерева, положили на него подушечку из красного бархата. Потом вынесли небольшой, 20 на 15 сантиметров, том в потемневшей и растрепавшейся от времени обложке.

«Неужели!» – пронеслось в Касиной голове, и она продвинулась поближе к пюпитру. И в момент, когда служащий в перчатках со всеми предосторожностями раскрыл книгу, не смогла удержаться от тихого восклицания. Она ее узнала, перед ней была книга Тота. Тайна находилась совсем рядом, только руку протяни. Первым ее порывом было прикоснуться к книге, словно удостовериться в ее реальности. Но оглядевшись, она поняла, что за такое служба безопасности тут же выкинет ее из резиденции. Решила не рисковать, а подождать. Тем временем голос Верховного Магистра задрожал, словно приближался особый по торжественности момент. Насторожившаяся Кася дернула за рукав Кирилла, мол, переводи:

– А теперь в знак нашей признательности Святому Престолу за помощь и поддержку, – со слезой в голосе вещал Великий Магистр, – на которую всегда мог рассчитывать орден в самые трудные периоды своего существования, я передаю этот древний сборник псалмов в подарок Святому Престолу. Брат Паоло, примите наш дар…

Кася лишилась дара речи и как зачарованная смотрела, как брат Паоло со всеми предосторожностями принял книгу. Он вложил ее в специально приготовленный футляр и неожиданно посмотрел на Касю. Этот взгляд был вновь лишен человечности и теплоты. Он был холодным и предостерегающим. И Кася поняла предупреждение. Брат Паоло с сопровождающими его людьми исчез. А она продолжала стоять молча и не двигаясь.

– Вновь исчезла, – прошептала она чуть позже. Горечь разочарования, гнев утраты, ощущение предательства вихрем закружились в ее голове, в глазах потемнело, сжатые в кулаки руки побелели.

– Не переживай, – приобнял ее за плечи Кирилл, – не переживай. Так, наверное, лучше. Но что бы ты с ней делала? А так она в надежных руках. Никто не знает, какие сокровища скрывают в себе недра Ватикана.

Кася не отвечала, продолжая дрожать как натянутая струна.

– Успокойся, в конце концов наследники жрецов умеют хранить свои тайны. И так на самом деле лучше, – произнес Кирилл.

– Что ты как попугай заладил, лучше да лучше! – взорвалась она.

– Просто человечество готово не ко всему. И есть тайны, которые должны остаться тайнами… И потом, не забывай, что эта книга никогда не приносила счастья ее обладателям…

Content

Лариса Капелле
Философский камень Медичи

Глава 1 Не бывает плохой ситуации, которая не стала бы еще хуже

Глава 2 Было бы сердце, а печали найдутся…

Глава 3 О дороге, которая никуда не ведет (но уводит дальше других)

Глава 4 Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что… или Протри глаза, если опускаются руки

Глава 5 Найдешь не всегда там, где ищешь

Глава 6 Nihil ex nixilo. (Из ничего ничто не возникает, всему должна быть своя причина.)

Глава 7 Куй железо, пока горячо. Трудно быть великим, а Трижды величайшим тем более

Глава 8 Знакомые все лица…

Глава 9 Не падай духом – ушибешься!

Глава 10 Всякое решение – всего лишь источник новых проблем

Глава 11 Q.E.D. (Quod erat demonstrandum!) Что и требовалось доказать

Глава 12 Как легко высыхает на листьях роса… (Чжан Хэн)