Белостоцкий Юрий Вячеславович

Прямое попадание

Прямое попадание

I

Первый самолет, посланный на разведку, вернулся ни с чем — помешали облака.

Второй привез с полсотни пробоин в плоскостях и фюзеляже и мертвое тело стрелка-радиста.

Помрачнел майор Русаков и спину согнул, даже позвонки под гимнастеркой обозначились — давно такого в полку не было. И долго так стоял майор Русаков, не зная, как быть: вот уж действительно, где тонко, там и рвется. Правда, война есть война, а на войне еще и не такое бывает, так что майор Русаков умел смотреть смерти в глаза. Но вот беда, высокое командование над тобой: ему-то что скажешь, ему что ответишь? Не повезло? Но командованию нужны не объяснения, командованию нужны новые разведывательные данные об этом проклятом аэродроме, что давно уже сидел у всех в печенках. Причем нужны срочно, самое позднее — к концу сегодняшнего дня: видать, готовился удар. Не зря же тут у них в полку вот уже второй день кряду торчит сам начальник разведки воздушной армии, ни на шаг от майора Русакова не отходит, все поторапливает, да еще как бы ненароком дает понять, что в данных об этом аэродроме заинтересован лично командующий воздушной армией, от него, дескать, и приказ. А их, этих данных, все нет, хотя два вылета уже сделаны и одного человека в полку как не бывало.

Вот майор Русаков и хмурил свой крутой, иссеченный неровными морщинами, лоб и спину гнул еще ниже. И долго так стоял он посреди стоянки на виду у всех, не замечая, что дождь, исподволь собиравшийся с утра, начал наконец накрапывать и надо бы укрыться под крыло ближайшего самолета или хотя бы сложить планшет с картой, который майор машинально держал раскрытым в руках.

Притихли и летчики с техниками, реденько стоявшие вокруг майора, тоже были хмуры лицами, тоже не шевелились, чтобы не мешать майору и не встретиться с ним взглядом. Необычный был сейчас у майора Русакова взгляд, с налетом окалины, точно после ожога, верный признак того, что невмоготу сейчас майору Русакову и майор может не сдержаться и на первом же, кто подвернется под руку, сорвать злость.

Но майор вовсе и не смотрел на этих своих присмиревших подчиненных, майор Русаков все так же тупо и хмуро, будто на стоянке никого, кроме него, не было, смотрел в планшет, с плексигласа которого, как бы размывая горы и леса на карте, заставляя там вспухать и выходить из берегов реки с озерами, стекали капли дождя, но не видя, верно, ни карты с этими вспухшими реками, ни капель дождя. И долго бы, наверное, простоял майор Русаков вот так, будто в пояснице стрельнуло, если бы начальник разведки воздушной армии, полковник по званию, находившийся тут же, на стоянке, вдруг не решился закурить и не щелкнул излишне громко крышкой портсигара. Вот этот щелчок и заставил майора Русакова оторваться наконец от планшета и с проснувшейся надеждой во взгляде черных, глубоко посаженных глаз еще раз оглядеть понуро стоявшие перед ним экипажи и решить наконец, который же из них лучше послать на это чертово задание. Полк-то у майора не разведывательный, а бомбардировочный, а в разведке требуется не бомбы в цель положить, а кое-что другое, так что пошлешь не каждого. Тут надо, чтобы с особой смекалкой был экипаж, с тонким чутьем, если уж на то пошло, с особой сноровкой. Суметь сбить противника с толку, обмануть его, выйти на аэродром внезапно, да и вернуться целехоньким — такое не каждый сможет, тут особый дар надо иметь.

Но не много таких экипажей увидел перед собой майор Русаков, когда оглядел стоянку от первого самолета до последнего, — всего-то три, пожалуй, не больше. Это, конечно, не считая тех, которые уже отлетали свое сегодня. А если уж строго, без скидок на бедность, то и не три таких экипажа увидел майор Русаков, а только два, потому что неполный экипаж считаться экипажем никак не может, даже если бы майор сильно этого захотел. В экипаже старшего лейтенанта Кривощекова не было стрелка-радиста: накануне слег в госпиталь — открылись старые раны. Правда, на худой конец старшему лейтенанту Кривощекову можно было бы дать стрелка-радиста из другого экипажа, скажем, из экипажа лейтенанта Козлова, стрелок-радист у Козлова толковый. Но все равно это было бы уже не то — неслетанный экипаж на такое задание лучше не посылать. Так что всего два экипажа из полка, годных для этой разведки, стояли сейчас перед майором Русаковым. Не богатый был выбор у майора, явно не богатый. Да и то, как майор заметил только в самый последний момент, один из этих двух экипажей был, по сути дела, тоже не в счет: у штурмана Пеплова — флюс, так щеку разнесло, что и глаз затек. Чего он увидит, если полетит? Так что всего один экипаж оставался сейчас в запасе у майора Русакова — это экипаж лейтенанта Майбороды. Но и Майбороду посылать на такое задание майору не хотелось — слишком горяч был этот Майборода, чисто порох. Да и штурман у Майбороды, лейтенант Титов, тоже особой сдержанностью не отличался, тоже привык переть напролом — истинный бомбардировщик. А тут не столько храбрость, сколько хитрость нужна, выдержка, короче, особый талант, какой дается далеко не каждому. Правда, будь задание не такое, как сегодня, майор, быть может, и рискнул бы, послал бы и Майбороду с Титовым. Но сегодня задание такое, что лучше не рисковать, не искушать судьбу понапрасну, а не то, не ровен час, полк тогда вообще без своих разведчиков останется. И майор еще раз, уже в обратном порядке, невесело оглядев это свое не шибко подходящее для разведки воинство, вдруг шумно захлопнул планшет, поспешно отыскал глазами своего техника и, как бы повеселев, что отыскал, хотя тот и стоял все это время у него на виду, приказал готовить к вылету свой самолет, присовокупив для порядка:

— Только быстренько там у меня, чтобы в два счета! — и, оттянув рукав гимнастерки, выразительно поглядел на часы.

Но не успел техник майора Русакова вскинуть руку к пилотке и ответить «есть», как из-под крыла ближайшего самолета выступил вперед рослый худощавый летчик с тонким бледнокожим лицом и шрамом на правом виске и, как бы заранее винясь за то, что должен был сказать, проговорил:

— Зачем вам самому идти на эту разведку, товарищ майор? Может, мы с Овсянниковым сходим?

Этим добровольцем, осмелившимся претендовать на задание, когда на это задание уже решил идти сам командир полка, был летчик третьей эскадрильи лейтенант Башенин.

Майор Русаков знал Башенина давно, с начала войны, когда командовал еще этой, третьей, эскадрильей, а не полком, как сейчас. Но что-то не замечал майор Русаков в лейтенанте Башенине особой склонности к разведывательным полетам ни раньше, ни теперь, наоборот, считал его бомбардировщиком до мозга костей, для которого главное в полете — положить бомбы в цель, а там хоть трава не расти. А тут вдруг такое желание, да еще после того, когда полк на этом задании уже дважды обжегся. И майор, словно Башенин сказал бог знает что такое, от удивления завел брови на лоб и какое-то время не знал, что сказать в ответ.

С удивлением перевели взгляды на Башенина и остальные летчики: такого в полку тоже еще не бывало — чтобы летчик сам, будь он даже всем асам ас, напрашивался на задание, когда на это задание уже решил идти сам командир полка. Поэтому во взглядах летчиков, как, впрочем, и во взгляде командира полка, было сейчас не одно лишь удивление, было в них и кое-что другое, помимо удивления.

И это, верно, понял вскоре и сам лейтенант Башенин, хотя и не глядел особо по сторонам, а глядел все больше себе под ноги, и смутился от этого, конфузливо закашлял в кулак и, казалось, уже готов был дать обратный ход, как из-под крыла того же самолета, явно спеша Башенину на помощь, поспешно выступил еще один доброволец и заявил уже не так робко, как Башенин, а напористо и смело, да еще бросив вызывающий взгляд в сторону полковника и этим как бы приглашая этого полковника в свидетели своего бесстрашия:

— А что, товарищ майор, и сходим. Разве заказано? Только разрешите. Мы не против. Даже, наоборот, имеем такое желание. Почему бы и не сходить?

Этот, второй, как раз и был лейтенант Овсянников, на которого сослался Башенин: Овсянников летал у него штурманом с самого начала войны, был такой же рослый, крупноглазый, как Башенин, только намного грузнее, из породы тяжеловесов, а отсюда и в выправке ему уступал, это бросалось в глаза сразу. Если Башенин, хотя и несколько смущенный своей смелостью, был, как всегда, собран и подтянут — причем эту выправку он не терял, как говорится, даже в бане, когда оставался в чем мать родила, — то Овсянников по своей неизменной привычке, от которой он никак не мог избавиться, сутулил плечи и ноги держал не вместе, как положено держать подчиненному перед командиром, а врозь, словно боялся потерять равновесие. И на командира смотрел этот Овсянников совершенно безбоязненно, как если бы тот доводился ему вовсе не командиром, а по меньшей мере кумом или сватом. А когда командир, несколько опешивший от этой его напористости, замешкался с ответом, он добавил уже с явным неудовольствием и в то же время как бы взывая к чувству справедливости:

— Нет, правда, товарищ майор, зачем вам самому лететь, когда мы с Башениным можем. Надо же когда-то и нам попробовать сходить на разведку. Тем более такой случай. А вы все сами да сами, как будто в полку других экипажей нет.

От последних слов Овсянникова совсем уже тихо стало на стоянке, будто и дождь перестал, а у майора Русакова сделался такой вид, словно Овсянников не просился у него сейчас на задание, а намеревался сорвать с него погоны с орденами. И командир, настороженно покосившись в сторону полковника, вдруг собрал возле рта жесткие складки и ответил намеренно грубо, чтобы знал этот Овсянников, как надо разговаривать со старшим по званию:

— Попробовать? Одна монашка, говорят, попробовала…

Сказал и сам же первый, еще не договорив, устыдился своих слов, хотя и почувствовал, что у остальных на стоянке они вызвали веселое оживление. Потом, уже без грубости, но с той же властностью, добавил:

— Придет время, полетите и вы, товарищ лейтенант. А сейчас лечу я, — и снова перевел взгляд на полковника: не хотелось майору Русакову, чтобы полковник подумал, будто у него тут не полк, а партизанская вольница.

По виду полковника, однако, было не понять, интересовало его происходящее на стоянке или он был озабочен лишь тем, чтобы очередной самолет как можно быстрее поднялся в воздух и привез бы наконец разведывательные данные, которые интересовали самого командующего, а кто полетит на этом самолете, командир или рядовые летчики, ему безразлично. Однако когда майор Русаков повернулся к нему всем корпусом и в ожидании поддержки своего решения выразительно остановил на нем взгляд, полковник вынул изо рта папироску, внимательно оглядел охотников полететь и протянул голосом не совсем уверенного в себе человека:

— Может, действительно, товарищ майор, пусть попробуют слетать они, раз имеют желание. А у вас и тут дел хватит, я думаю. У вас полк как-никак. Ну а уж потом, ежели что…

Полковник не договорил, но и так всем стало ясно, что он хотел сказать этим «ежели что», и опять на стоянке, несмотря на угнетенное состояние людей, произошло заметное оживление, и первым оживился от этого почему-то сам майор Русаков.

— Ну что ж, пусть тогда будет по-вашему, товарищ полковник, — согласно тряхнул он головой. — Пусть летят, — и, снова поглядев на часы, дал знак экипажу готовиться к вылету.

II

Стрельнув голубоватым, тут же растаявшим дымком, взорвались в яростном крике моторы, ударили тугие струи воздуха из-под винтов по мокрой траве и лужам, и вспухло там, где были лужи, водяное облако, запенилось, закипело тысячью разноцветных брызг и долго ходило ходуном, не успокаиваясь, пока самолет, взяв сумасшедший разгон, не рассек острием крыльев горизонт и не взмыл в небо.

Дождь кончился, но облака, вопреки предсказаниям метеорологов, уходить за горизонт не собирались, по-прежнему, где россыпью, а где сбившись в кучу, теснили небо, и тени от них лежали на земле домовито и сочно, как смоляные пятна. Зато сверкал, открывшись до самых потаенных углов и закоулков, аэродром под крылом: от мокрой взлетной полосы, луж на дорогах и влажного дерна на крышах землянок, казалось, шел пар. И ближний лес, что подступал к аэродрому синими волнами, и крутобокие сопки, сторожившие его со всех сторон, тоже не знали гнета облаков, тоже радостно сверкали, и Башенин, с удовольствием оглядевшись по сторонам, расслабил наконец мышцы на лице и улыбнулся, хотя назвать улыбкой легкое движение топких, почти бескровных губ было бы не совсем верно. Но все равно что-то вроде улыбки тронуло его туго стянутое шлемофоном лицо — он и в самом деле почувствовал то смутное, чем-то похожее на радость, облегчение, какое всегда приходит к летчику, когда после стольких напряженных минут на земле, связанных со сборами, он оставляет наконец под собою эту землю, набирает высоту и неторопливо, уже с чувством раскованности, оглядывается по сторонам. Получение задания, втискивание в тесную, как мышеловка, кабину, выруливание на старт и сам взлет всегда держат летчика, каким бы хладнокровным он ни был, в особом, а порою и в болезненном напряжении. Теперь же все это было позади, а главное — не было направленных на тебя удивленных, а то и откровенно осуждающих глаз — полетел все же, дескать, на своем настоял, — сейчас с тобою в кабине был только твой верный Глеб Овсянников да там, позади, в «Ф-3» [1], стрелок-радист Георгий Кошкарев. А это уже свои, что Овсянников, что Кошкарев, оба — свой экипаж. А больше — никого и ничего, лишь бесконечное небо над головой да слитный гул двух моторов, который не столько слышится, сколько машинально улавливается ухом, чтобы в этот, теперь уже не яростный и нетерпеливый, как на взлете, а размеренно-басовитый гул не ворвалась какая-нибудь другая, подозрительная нота.

И еще Башенин, как только огляделся по сторонам, почувствовал что-то вроде гордости, осветившей его тонкокожее, почти прозрачное лицо: что ни говори, а полетели все-таки они с Овсянниковым и Кошкаревым, а не командир полка. Хватит командиру каждый раз, когда надо и не надо, самому летать. Пусть и командир теперь на земле посидит, потомится маленько, а то взял моду — все сам да сам.

Что-то подобное, верно, в этот миг испытал и Глеб Овсянников, хотя, быть может, и не в такой мере, как Башенин. Овсянников был старше Башенина, а на фронте это значило много. Да и характером Овсянников был не такой взрывчатый, как Башенин, воли чувствам особенно не давал. Но и Овсянников вдруг как-то торжественно притих, когда высветленный солнцем аэродром, точно оазис в пустыне, остался далеко позади и они оказались один на один с огромным хмурым небом.

Линию фронта они еще на земле, как получали задание, уговорились перейти на высоте пять тысяч метров — так было безопаснее. Но когда набрали первые три тысячи, оказалось, что линия фронта наглухо закрыта облаками. Облака там как нарочно стояли плотно, будто высоченный горный кряж, и вид этого кряжа — иссиня-черного издали, застывшего в своей зловещей неподвижности, — подействовал на Башенина неприятно. У него создалось впечатление, что облака эти сплошные, нигде не кончаются и как только они подойдут к ним ближе, сбросят с себя эту обманчивую окаменелость, глухо заворчат, заворочаются, и хлынут лавиной в их сторону, и закроют уже все небо, и тогда им придется поворачивать обратно, как утром из-за этого повернул первый самолет-разведчик. А это значит — задание опять, уже в третий раз, будет не выполнено. И от мысли этой, уже самой по себе невыносимой, как и от неприступного вида облаков, он шевельнулся на сиденье, словно ему вдруг стало неудобно сидеть, хотя это была его привычная поза, затем неожиданно обратился к стрелку-радисту по СПУ [2], будто разговор со стрелком-радистом мог что-то изменить в создавшейся обстановке:

— Как связь, Кошкарев? Нормально?

И удивился, что ответа не последовало, хотя не мог не догадываться, что Кошкарев в этот момент мог держать связь с землей и от внутренней связи отключился. Вызвать Кошкарева теперь можно было только зуммером. Но делать этого Башенин не стал, хотя такая мысль и заставила его покоситься в сторону специальной кнопки на пульте СПУ, побоялся: Кошкарев мог принять такой вызов за сигнал внезапной опасности и переполошиться. А переполох в боевом вылете еще никогда ничего хорошего не приносил. Он только попросил Овсянникова глазами, чтобы тот все же посмотрел через плечо, что там такое со стрелком-радистом, раз он не отзывается на голос — самому мешала бронеспинка.

Но не успел Овсянников обернуться в сторону Кошкарева, как в наушниках шлемофона, словно кто вынул из них затычки, засвистело и защелкало на все лады, и сквозь это щелканье Башенин услышал наконец донесшийся до него голос самого Кошкарева. Голос был громкий, но слишком торопливый, и что Кошкарев хотел сказать, Башенин не разобрал. Лишь когда свист и щелканье в наушниках на какой-то миг прекратились, понял: связь с землей неожиданно оборвалась и Кошкарев теперь не знает, как быть.

Овсянников тоже, конечно, услышал, чем это обрадовал их стрелок-радист на подходе к линии фронта, но сделал вид, что ничего особенного не произошло.

Не стал тогда бить в колокола и Башенин, хотя сообщение Кошкарева в восторг его не привело. Но не паниковать же было в самом деле из-за этого: оборвалась связь сейчас, наладится потом, вылет, по сути, только еще начинался, хотя, может, начинался и не совсем так, как бы ему хотелось. Но все равно времени впереди еще было. Ну а потом, если Кошкареву и после не удастся восстановить связь с землей, это все равно ничего не изменит, вылет будет продолжаться и без связи. Правда, на земле в этом случае начнут излишне волноваться и думать о них бог знает что, а командир полка, наверное, еще и пожалеет, что полетел не сам, а послал на это задание их — он ведь без этого не может. Но это уж не их вина, и не об этом сейчас забота, и Башенин, еще раз посмотрев на Овсянникова и поняв, что Овсянникова сейчас занимает вовсе не связь, а облака, а на связь ему в высшей степени наплевать, крикнул стрелку-радисту успокаивающе:

— Ладно. Как-нибудь попытайся там все же. Может, и свяжешься. Да, линия фронта скоро, я сделаю два покачивания, как подойдем. Ну и за воздухом гляди получше.

— Есть! — ответил Кошкарев, и по этому его лаконичному ответу Башенин понял, что Кошкарев тоже успокоился.

К линии фронта они подошли, когда стрелка высотомера перевалила за пять тысяч метров, и облака, оказавшись теперь под крылом самолета, не представлялись такими зловещими, как со стороны. Наоборот, равномерно залитые солнцем, которому здесь ничто не мешало, и причесанные ветром, они теперь походили на спокойную, слегка всхолмленную белоснежную равнину, на которую можно было смотреть безбоязненно. Лишь там, где у ветра не хватило сил доделать свое дело, виднелось, невольно притягивая взор, несколько наклоненных в одну сторону огромных белых глыб, чем-то напоминавших снежных баб, каких лепят по весне ребятишки. Земли теперь было не видать, земля осталась где-то далеко внизу, под плотной толщей облаков, и Башенин не почувствовал того обжигающего тело холодка, какой обычно заползал ему под гимнастерку, когда он переходил линию фронта. Он не видел сейчас ни окопов, ни траншей, ни дотов с дзотами, не увидел он и развороченной снарядами земли, и этого оказалось достаточно, чтобы он остался невозмутимым. Ему только показалось на миг, что облака, особенно когда он сделал обещанные Кошкареву два покачивания с крыла на крыло, шевельнулись внизу немножко, словно до них дотянули тугие струи из-под винтов. И все — больше ни разгоревшегося любопытством взгляда, ни жгучего желания рассмотреть, что там сейчас было под этими облаками и как на этот раз выглядела линия фронта.

А вот Овсянникова переход линии фронта снова заставил нахмурить брови и долго всматриваться настороженным взглядом в подернутый молочной дымкой горизонт, а затем несколько раз, словно его кто ударял в спину, оглянуться назад.

«Боится, что не отыщет этот аэродром», — догадался Башенин.

И верно, Овсянников боялся, как побоялся бы на его месте любой другой штурман, не видя сейчас в облаках, затянувших уже сплошь все вокруг до самого горизонта, ни единого просвета. И он не скрыл этого, сказал честно, когда поймал на себе испытующий взгляд Башенина:

— Не было печали…

Это были первые слова, произнесенные Овсянниковым после взлета.

Потом, словно это Башенин был виноват в чудовищном нагромождении облаков, показал с плохо скрытым нетерпением пальцем вниз: снизься, мол, еще немного и держись над самой кромкой. Зол, видно, был Овсянников на эти облака, клял, наверное, их в душе почем зря, а пренебрегать ими, раз уж так и так находились под рукой, не стал — могли и пригодиться в случае чего…

Башенин снизился, и самолет, радостно простонав на выравнивании, оказался теперь в такой близости от облаков, что едва не задевал за них винтами. Это уже было что-то вроде бреющего полета, правда, с той только разницей, что сейчас под животом самолета была не земля, а облака и стрелки высотомера стояли не на нуле, как бывает на бреющем полете, а почти на пяти тысячах метров. Но все равно для Башенина, долго просидевшего в одной и той же позе, задеревеневшего без движений, это был бреющий полет, а бреющий полет его всегда возбуждал. Почувствовав, как мышцы рук и ног сами налились силой, он начал с любопытством, хотя и оставался внешне спокойным, наблюдать, как облака, до этого, казалось, равнодушные и неподвижные, будто застывшая лава, теперь торопливо и бестолково, словно боясь опоздать, усатыми моржами ныряли под фюзеляж, как некоторые из них, верно, обманутые прозрачностью дисков винтов, попадали под острые концы лопастей и бесшумно исчезали где-то там, дальше в хвосте, изрубленные в клочья. Он не мог оглянуться назад, но чувствовал, что в хвосте сейчас тоже все ходило ходуном под могучими струями винтов и что стрелок-радист, если он опять не колдовал над рацией, видел это.

Но не успел он до конца насладиться суматошным бегом облаков, как Овсянников вдруг встал со своего сиденья, внимательно огляделся по сторонам и, предупредив Кошкарева, чтобы тот все время был начеку, дал знать Башенину, чтобы он начал пробивать облака — где-то там, внизу, под облаками, он не терял надежды отыскать зажатый сопками аэродром противника.

Башенин внутренне уже был готов к этому его знаку. Он только посмотрел на Овсянникова с веселым вызовом, как если бы собирался сказать: за чем, мол, дело стало. Потом, сделав небольшую «горку» [3], чтобы проверить для надежности ход рулей, вобрал в легкие, как перед прыжком в воду, побольше воздуху и обеими руками послал штурвал вперед, едва ли не до приборной доски. Мгновенье — и самолет, тут же подмяв под себя собственную тень, по-акульи бесшумно, будто тоже почувствовав, что это небезопасно, вошел в облака.

В первый миг Башенину показалось, что это кипящие клубы дыма и пара, а вовсе не облака обволокли самолет со всех сторон и через неплотно прикрытые шторки фонаря со свистом ворвались в кабину, отчего в кабине мгновенно потемнело. И моторы, словно хлебнув этой горячей смеси, тоже вдруг изменили голос, начали давиться и сипеть, как сипят паровозы, когда стравливают излишки пара. Потом он почувствовал, как за бортом и в килях застонал ветер и как штурвал от нарастания скорости заходил у него в руках, и самолет, словно вдруг схватил лихорадку, начало бить крупной нервной дрожью. Это в общем-то было в порядке вещей, в облаках самолет всегда лихорадит. Но на этот раз залихорадило сильнее обычного, и Башенин был вынужден с силой вдавить ноги в педали и энергично, почти до упора, задвигать штурвалом. Самолет это успокоило, и он начал теперь рвать ткань облаков только там, где надо, зарываясь в них глубже и глубже и уже не сипя и не захлебываясь, а молчком, словно сорвал голос. А может, это у Башенина заложило уши, а только необычно тихо вдруг стало в облаках, и было вчуже странно видеть перед собою бунтующие, стрелявшие зноем моторы и крутящуюся сталь винтов и не слышать при этом ни единого звука. Потом вдруг где-то что-то прорвалось и звуки появились снова, сперва по отдельности, затем слившись в единый пронзительный гул, исходивший теперь, казалось, не от моторов, а от самих облаков. Когда же большая стрелка высотомера совершила по черному циферблату три полных оборота, в кабине неожиданно посветлело и Башенин обрадовался, что облакам пришел конец и он сейчас увидит землю и на земле — аэродром. Но облака вдруг загустели снова, и землю с аэродромом он не увидел, и это только усилило в нем чувство нетерпения, которое он уже начал испытывать, и породило еще не менее мучительное чувство сомнения и тревоги: а что если облака никогда не кончатся или кончатся лишь у самой земли, когда и штурвал брать на себя будет поздно? Или вдруг в облаках есть кто-то еще? А не врет ли высотомер? Нелепые это были мысли, а вот лезли в голову, вызывая под ложечкой неприятное жжение. Когда же стрелка высотомера прошла еще один круг и ветер в стабилизаторе завыл уже так свирепо, что, казалось, вот-вот сорвет обшивку и самолет станет неуправляем, он, сам того не замечая, дал Овсянникову понять — не то зябким передергиванием плеч, не то скошенным взглядом в сторону красневшей на борту справа рукоятки аварийного сброса фонаря кабины, — что высоты в запасе остается мало и как бы дело не кончилось ударом самолета о землю. Но Овсянников по-прежнему оставался невозмутим, сидя застывшей глыбой по правую руку, и Башенин начал злиться теперь уже не на облака, которые упорно не кончались и погибельно-серый вид которых все больше лишал его уверенности, что они когда-нибудь кончатся, а на Овсянникова. Он подумал, что Овсянников нарочно испытывает его терпение и что, если через секунду-другую, может, третью, от силы четвертую или пятую он не даст команду на вывод, он сам возьмет штурвал на себя. Но не взял ни через пять секунд, ни через десять, хотя и чувствовал уже отчетливо щемящую боль в груди, словно там что-то сместилось или поменялось местами. Накрепко стиснув зубы, он, все так же беспощадно, с той же злой неумолимостью, как и на входе в облака, продолжал давить на штурвал и педали так, словно это вовсе не он, Башенин, а самолет страшился сейчас удара о землю и в любой миг мог вильнуть в сторону. И Башенин был готов не щадить его и дальше, до самого конца, пока тот не зарылся бы носом в эту землю, если бы Овсянников, все так же упорно не раскрывавший рта, вдруг не подался грузно всем корпусом вперед и не издал горлом какой-то ни на что не похожий приглушенный звук. Башенин не сразу понял, что это вдруг так подкинуло с сиденья его штурмана, потому что облака по-прежнему обволакивали самолет со всех сторон и разглядеть вокруг что-либо было невозможно. Однако когда он затем бросил взгляд в ту сторону, куда Овсянников подался корпусом, то увидел слева от себя через начавшую там прорезаться облачность размытое пятно земли, потом обманчиво мелькнувший под крылом изгиб железной дороги, весь белый, будто в молоке, а за изгибом, уже яснее, с чернотой, — насыпь и входные стрелки станции с разветвлением путей. Правда, саму станцию отсюда было не видать, станцию закрывала единственная тут сопка и плотная сетка дождя — на земле, оказывается, вовсю шел дождь. Но Башенин и без того догадался, что это была Старая Сельга — крупная узловая станция, на которой противник обычно производил выгрузку живой силы и техники, которые дальше, к линии фронта, добирались уже своим ходом. От радости, что неизвестности пришел конец, он с наслаждением потянул штурвал на себя. Но в спешке, кажется, перетянул, в глазах у него зарябило, и он не сразу увидел, как из-под правого крыла вдруг полоснуло чем-то красным, затем еще и еще, как если бы кто-то выпустил в небо добрую дюжину ракет. Лишь когда вслед за этим полыханием он услышал еще и заполошный писк зуммера — зуммерил конечно же Кошкарев из своей кабины, — сообразил: зенитки. Будь это не на такой высоте и не сразу после выхода из облаков, Башенин, может, и бровью бы не повел, а тут вдруг оторопел. На него почему-то особенно устрашающе подействовал заполошный писк зуммера, словно это был не зуммер, а начавшие с треском лопаться прямо у него в наушниках шлемофона раскаленные шары эрликонов [4]. И вот, вместо того чтобы тут же прекратить разворот влево, который он начал сразу же на выводе из пикирования, и бросить самолет в обратную сторону, как раз на эти самые разрывы, он опять, видать, по инерции крутанул штурвал влево. А сообразив, что делает не то что надо, что уж сейчас-то их продырявят наверняка, заработал штурвалом и педалями в обратную сторону, да с таким остервенением, что, казалось, и штурвал, и пол в кабине не выдержат. Но опасность от этого все равно не уменьшилась. Едва самолет, задрав теперь кверху левое крыло, послушался руля поворота и отворотил нос вправо, как рой раскаленных шаров полоснул уже слева, причем теперь уже настолько близко, что Башенину, еще не успевшему прийти в себя окончательно, показалось, что он даже услышал, как эти раскаленные шары яростно зашипели, раздирая плотную сетку дождя, и гасли уже много дальше. Затем закраснело впереди и чуть правее, затем внизу, буквально под плексигласовым полом кабины, и пол от этого тут же порозовел, грозя вот-вот вздуться и с треском разлететься на осколки. Это уже было опасней некуда, и Башенин опять похолодел, понимая, что уже сейчас-то им определенно несдобровать, но что-либо сделать в этот миг не мог, кроме как только продолжать, раз уж больше ничего другого не оставалось, упрямо выворачивать штурвал вправо да по инерции давить взмокшей ладонью на секторы газа, хотя они и были даны до отказа. Ну и еще что он мог делать в этот миг, так это разве молить бога, чтобы поскорее проскочить это гиблое место и никогда в жизни больше не видеть этих красных шаров. Но самолет, как назло, не хотел увеличивать скорость, хотя и продолжал идти с опущенным носом, он словно смирился с неизбежным концом и тянул к этому концу экипаж. В то время как красные шары эрликонов входили в раж, обещая в каждое следующее мгновенье устроить уже настоящий, во все небо, фейерверк, самолет, как чудилось злившемуся на свою беспомощность Башенину, начал, наоборот, сдавать, словно лишился от страха сил, и уже плохо слушался рулей, норовя самовольно выйти из крена и опять лечь на левое крыло. Это тоже было невыносимо — держать в руках штурвал, а чувствовать себя беспомощным и покорно ждать, когда один из этих шаров в конце концов ворвется к тебе в кабину и разнесет тебя со всем, что в ней есть, в клочья. Это тоже рвало Башенину грудь, тоже останавливало дыхание, а когда еще вдобавок где-то в хвосте чудовищно грохотнуло, он обреченно подумал, что самолет либо получил дыру в хвосте, либо остался без килей и надо готовиться прыгать за борт. Но только обернулся в сторону Овсянникова, чтобы убедиться по его виду, что это именно так, как новый рой красных шаров снова полоснул по ним уже так близко, что едва не сорвал с левого крыла элерон [5]. Этого не выдержал уже и сам Овсянников, до того хладнокровно наблюдавший за Башениным, но пока не вмешивавшийся в его действия. Овсянников тоже почувствовал, что сейчас все будет кончено, и, низко пригнув голову, словно это над ним пролетел красный шар, крикнул ему в самое ухо, как если бы не понадеялся на СПУ, да еще выкинул вперед руку в кулаке:

— В облака! Наверх! В облака, тебе говорят…

И Башенин, не столько, верно, услышав этот устрашающий окрик, сколько увидев перед глазами как раз вот этот огромный кулачище Овсянникова, вздрогнул всем телом и, рванув штурвал на себя, снова, уже второй раз, заставил застонавший от перегрузки самолет задрать отяжелевший нос и с чудовищным ревом войти в облака.

III

Когда Овсянников давал команду пробивать облака, он не думал, что они выскочат на Старую Сельгу. Он надеялся, что увидит небольшое лесное озерко либо, на худой конец, рукав реки, а может, и узкоколейку. А тут вдруг — Старая Сельга, ощетинившаяся не меньше как двумя десятками стволов зенитных орудий. Выходило, он ошибся в расчетах, и хотя не очень, это все равно его встревожило. Он начал опасаться, как бы ошибку эту не повторить, — в таких беспросветных облаках это было бы немудрено. Да и обстрел зенитками его тоже обеспокоил здорово. Он стал склоняться к мысли, что посты ВНОС [6] на станции уже передали куда надо, в том числе и на аэродром, конечно, что здесь, несмотря на непогоду, появился русский самолет, и зенитчики на аэродроме, в чем теперь тоже можно было не сомневаться, орудия уже расчехлили и снаряды в казенники послали. Вот почему, чем меньше оставалось сейчас до аэродрома, тем беспокойнее Овсянников взглядывал на часы и компас и как-то деревенел лицом, словно кровь от него отливала. И команду на новый выход из облаков, как только подошло время их пробивать, он дал тоже внутренне волнуясь и, как ему показалось, явно не своим голосом, хотя Башенин ничего подобного не заметил.

Земля на этот раз показываться вообще не спешила, облака кончились только на двухстах метрах, а не на семистах, как над Старой Сельгой, и все, что Овсянников смог увидеть с такой высоты, был темный мокрый лес — здесь тоже, как и над станцией, шел дождь. Лес тянулся далеко, докуда хватал глаз, тянулся и справа и слева, почти не отличаясь от низко нависших над ним облаков, и Овсянников забеспокоился, что он его не узнает, что это какой-то другой лес, а вовсе не тот, какой он собирался увидеть. На его карте возле аэродрома, как раз на подходе с юга, тоже значился лес, но тот лес делила река и был он не сплошным, а в серых плешинах полян и болот, а здесь реки не было и болот не было тоже. Возможно, они снова, как и в прошлый раз, ошиблись в расчетах, и, может, намного больше, чем тогда. Озадаченно проведя рукой по лицу, словно отгоняя от себя эту мысль, он огляделся еще раз за разом вокруг себя в надежде увидеть все-таки что-нибудь такое, за что можно было бы уцепиться глазу и определить наконец, что это за лес, и куда они, бедолаги, выскочили на этот раз из облаков, и где теперь мог находиться этот проклятый аэродром. Но ничего подходящего, хотя бы просеки, дороги или какого-нибудь другого более или менее заметного ориентира, по-прежнему нигде не было — только лес да лес кругом, мокрый лес без конца и края. Он огляделся еще раз. То же самое: лес, угрюмый, взлохмаченный ветром и задымленный туманом, словно, пока они утюжили воздух в облаках, вся земля сплошь, от полюса до полюса, покрылась этим лесом и в мире больше уже ничего, кроме этого леса, не оставалось. Конечно, будь высота облаков не двести метров, а чуть побольше, скажем, как над Старой Сельгой, тогда можно было бы осмотреться поосновательнее. А тут не высота, а чистое горе — чего увидишь? Мышь из своей норы и то, наверное, больше видит. И он, безрадостно оглядевшись вокруг себя еще раз, вдруг откровенно-раздражительным взмахом руки дал Башенину знать, чтобы тот держал самолет строго под самой кромкой облаков. Это в расчете на то, чтобы наскрести еще хотя бы десяток-другой метров высоты и тем улучшить обзор, а получилось — злость сорвал. И хотя не время было извиняться, да и Башенин был не кисейной барышней, все же пояснил:

— Аэродрома, понимаешь, что-то не видать…

Облака между тем, потемнев и налившись тяжестью, стали прижимать самолет к земле еще ниже. Они уже не проносились мимо, а седыми космами налезали на винты и плексиглас кабины, царапали штырь антенны, и в такой муре уже совсем было не разобрать, тот ли все же был лес под ними или другой и кончится ли он когда-нибудь или будет продолжаться до тех пор, пока у них бензиновые баки не станут сухими. Овсянников начал было подумывать, чтобы изменить курс, взять градусов на сорок левее и попробовать пройти этим новым курсом по прямой какое-то время: где-то там, левее, может, удастся выйти на узкоколейку и, восстановив ориентировку, если они ее и в самом деле потеряли, начать оттуда все сначала. Другого выхода, ему казалось, не было, хотя и это, как он понимал, тоже был не выход. Во-первых, лишний расход горючего, во-вторых, при такой видимости можно и не заметить эту узкоколейку, проскочить ее запросто, особенно если там тоже, как и здесь, шел дождь. Но он все-таки решил попробовать и уже занес было руку над плечом Башенина, как вдруг что-то его остановило. Что это было, он не знал, а только руку на плечо Башенину так и не опустил, лишь подержал ее на весу какое-то время и затем быстро, чисто воровским движением, убрал обратно: ему не хотелось, чтобы Башенин обернулся в этот миг и стал бы свидетелем его нерешительности. Сомкнув от недовольства самим собою брови на переносице, он снова начал с напряженным вниманием вглядываться в набегавший на самолет лес, терпеливо ожидая, когда же судьба все-таки сжалится над ними и аэродром наконец откроется или хотя бы даст о себе чем-нибудь знать, знать той же, скажем, рекой, что должна была делить лес, подступавший к нему с юга, надвое. И может, как раз вот этот самый лес, к которому сейчас их так безжалостно прижимали облака, но который он никак, хоть убей, не узнавал. Да и как было узнать, когда под крылом, кроме мокрых верхушек деревьев, до удивления похожих друг на друга, одинаково холодных и равнодушных ко всему на свете, ничего не было — не было ни жилья, ни дорог, ни озер, лес да лес, куда ни кинь взгляд — лес, не знающий, казалось, ни конца ни края, затопивший все вокруг. И Овсянников, подавленный унылым однообразием этого некончавшегося леса, опять начал подумывать о том, а правильно ли он сделал, что не скомандовал в свое время Башенину левый разворот, чтобы попытаться выйти на узкоколейку, как справа по борту, в каком-нибудь километре от них, если не ближе, лес вдруг неожиданно отступил и сквозь белесые клочья тумана он увидел сперва пожелтевший песчаный откос, чем-то напоминавший утиный клюв, а за ним небольшой участок открытой воды с пенным прибоем. Вода казалась отсюда тяжелой и неподвижной, как бы прихваченной свинцовой пленкой, но все равно это была вода, и Овсянников благоговейно замер. Он стал ждать, не отступит ли лес еще дальше и не откроет ли уже всю реку, если, конечно, это была все же река, а не какое-нибудь крохотное лесное озерко, которого у него на карте могло и не быть. И лес, как бы идя ему навстречу, в следующее мгновенье и впрямь отступил еще дальше, и он увидел уже всю реку, от берега до берега. Затопив все вокруг и как бы обессилев от этого разлива, река несла тут свои воды лениво и безотрадно, вровень с низко нависшими над нею облаками, нигде не делая сколько-нибудь заметных поворотов. Но Овсянников и без поворотов догадался, что это была именно та самая река, которую им надо, других рек, он знал, тут не было и быть не могло.

Но странное дело, вместо того чтобы обрадоваться или хотя бы почувствовать облегчение, что увидел наконец эту реку, он вдруг почувствовал нечто совершенно обратное, а именно, что его нестерпимо, до озноба в теле, потянуло оглянуться назад. Что это было — страх, острое любопытство, предчувствие опасности или что-то другое, сказать он не мог, а только это что-то, охватившее его в столь неподходящий момент, оказалось настолько сильным, что он, хотя и понимал, что вертеть сейчас головой туда-сюда не с руки, обернулся, обернулся зло и решительно, всем корпусом, чтобы, не теряя времени, разом охватить взглядом не только стремительно убегавшую назад землю и низко нависшие над нею облака, но и то, что, казалось, было за облаками.

Но далеко смотреть ему не пришлось, с него хватило и того, что он увидел у себя под носом.

В хвосте, буквально в нескольких метрах от них, угрожающе поводя черными, от черных коков винтов, носами, висели четыре «мессершмитта».

Ко всему, кажется, был готов Овсянников, но только не к этому, и в первое мгновение даже глазам не поверил, подумал: «Чертовщина какая-то. Откуда им тут взяться в такую муру? Были бы «мессера», оглянуться не дали, сразу бы резанули изо всех стволов. Померещилось, выходит. Вот не вовремя». И моргнул сразу обоими глазами, ожидая, что «мессера» тут же исчезнут. Но «мессера» не исчезли, а подошли уже совсем близко, едва не задевая винтами за их стабилизатор и продолжая все так же внушительно щупать темными зрачками пушек и пулеметов тело их самолета. Правда, огонь открывать они почему-то по-прежнему не открывали, хотя в такой близи уже нельзя было промахнуться и с закрытыми глазами. Не зная, что и подумать, но чувствуя, что произошло что-то необычное, чему нет объяснения, и что хвататься за пулемет уже не только поздно, но и самоубийственно, Овсянников воровато, словно это теперь могло иметь какое-то значение, повел взглядом направо. И снова глазам не поверил: справа тоже, как бы прикрываясь от налезавших облаков стойким диском винта, держась чуть на расстоянии, висел еще один «мессер», уже пятый по счету. Причем, как только Овсянников, уже не таясь, всем туловищем повернулся в его сторону, «мессер», будто обрадовавшись, что его заметили, выскочил рывком вперед и приветственно покачал крыльями раз, другой, а потом несколько раз опустил нос, словно отвешивал низкий поклон.

Это уже было так необычно, так ни на что не похоже, что в первый миг Овсянников не мог взять в толк, бояться ему все же этих «мессеров» или не бояться. И вдруг, как разгадка, — огненная, добела раскаленная трасса, ударившая слева, где, оказывается, висел еще один, ранее не замеченный им «мессер», шестой. Теперь уже не холодный, а горячий пот прошиб Овсянникова с головы до ног. Он понял наконец, что все это означало: и это их безмолвное появление, что не заметил даже Кошкарев, и упорное молчание их пушек и пулеметов, и выразительное, чуть ли не дружеское покачивание крыльями одного из них, а теперь вот эта яростная, едва не ослепившая его очередь — их просто-напросто решили посадить. Причем посадить на тот же аэродром, к которому они так упорно стремились сами. Ужасная это была мысль, в голове не хотела укладываться, но дело шло именно к этому, и первым побуждением Овсянникова, как только он обрел способность соображать, было тут же рвануться к пулемету и резануть по этим «мессерам» так, чтобы и небо — в осколки, и «мессера» — вдребезги. Но холодное бешенство тут же оставило его, и он рванулся не к пулемету, а к Башенину, властно ухватил его за рукав и, выпрямившись во весь рост, пугающе тихо произнес:

— Спокойно! Нас зажали «мессера». Никому ничего не делать. Их шестеро. Хотят посадить. Надо сделать вид, что согласны. Иначе — конец. Всем все ясно?

Он боялся, что от волнения голос его дрогнет, сорвется и ни Башенин, ни Кошкарев его не поймут. Но голос не сорвался, прозвучал как надо — внушительно и четко. И он добавил, уже не боясь, что его поймут не так:

— Повторяю: никому ничего не делать, только смотреть в оба. Будем ждать момента. Я дам знать. — И — снова, уже с угрозой: — Иначе нас изрешетят. Кошкарев, ты меня понял? Я тебя спрашиваю: ты меня понял?

Он намеренно назвал Кошкарева отдельно — Кошкарев там, у себя в «Ф-3», был один и мог не выдержать, сорваться.

— Ясно, понял, все понял, — успокаивающе отозвался тот.

Башенину же ничего этого повторять не пришлось, Башенин и так все сразу понял, как только увидел огненную трассу перед глазами, и хотел было бросить самолет в сторону, чтобы сорвать, как ему тогда показалось, атаку «мессеров», да Овсянников его остановил. Он только сделал свирепое лицо, словно Овсянников не остановил его, а нанес в такой неподходящий момент удар под самый дых. Потом, судорожно дернув головой и до отказа натянув привязные ремни, начал со злостью выворачивать шею в сторону хвоста, чтобы самому посмотреть, что это за «мессера» там объявились такие. Но сделать это на его сиденье было трудно — мешала, бронеспинка, да и штурвал из рук не выпустишь, и бледное, без единой кровинки, лицо Башенина от натуги мгновенно покрылось серыми пятнами, стало злым, некрасивым. Но увидеть «месссеров» ему так и не удалось — увидел он их позже, когда вдали, разорвав седую гриву облаков, показался наконец вражеский аэродром. Вот в этот момент один из «мессеров» как раз и выскочил вперед, почти в траверс крыла, и начал подавать какие-то знаки, которые Башенин сперва не разобрал.

С виду этот «мессер» был как «мессер», ничем не отличался от своих многочисленных собратьев: был так же худ и длинен, как все они, имел такие же короткие, словно обрубленные, крылья, как и остальные, был хорошо закамуфлирован сверху под зеленое, снизу — под серебро: словом, все самое обычное, все много раз виденное. А вот стабилизатор у этого «мессера» оказался не как у всех: рядом со свастикой на нем красовалась морда льва с оскаленной пастью. Башенин разглядел этого льва внимательно, до устрашающе обнаженных клыков, хотя от бессильной ярости, охватившей его при виде такого необычного зрелища, у него потемнело в глазах. Не новичок, решил он, не сводя налитых ненавистью глаз с разрисованного стабилизатора этого «мессера», новички так разукрашивать свои самолеты не осмелились бы. Возможно даже, старший тут у них, командир. И верно, едва он подумал об этом, как «мессер», отойдя чуть в сторону, подал оттуда какой-то знак, и в тот же миг сзади, со стороны хвоста, накрыв их сверху темной тенью, вперед выскочили еще два «мессера» и, ответно покачав тому крыльями, вдруг круто взяли вверх и исчезли в облаках.

«Хотят на всякий случай посмотреть, нет ли там еще самолетов, — догадался Башенин и выругался: — Боятся все же, сволочи».

Но облегчения, что двух «мессеров» не стало, не почувствовал, только позволил дать затекшей руке передышку, сняв ее на мгновенье со штурвала, чтобы пошевелить пальцами. Когда же этот живописно разукрашенный «мессер» снова вернулся на старое место и теперь уже начал показывать, чтобы они готовились к посадке и выпускали шасси, он почувствовал уж не слепую ярость, а сосущую тоску и обреченность, хотя ничего неожиданного в этом требовании «мессера», раз аэродром уже дал наконец о себе знать, не было. Но что-то вдруг оборвалось в Башенине, так ему вдруг стало не по себе, что он судорожно, словно в кабине уже запахло дымим и надо было готовиться перекидывать ноги за борт, зашевелил лопатками — он был уверен, что игра в поддавки кончились. Но торопиться положить руку на рукоятку выпуска шасси все же не стал, заставил себя повременить, мучительно надеясь, что вот сейчас, в этот вот самый миг, в небе что-то произойдет, скажем, облака вдруг начисто отсекут их от «мессеров», накроют их непроглядной тучей как пологом, либо что-нибудь случится с самими «мессерами», и шасси тогда выпускать не придется. Но облака от «мессеров» их не отсекали, хотя и продолжали нестись навстречу самолету долгогривыми чудовищами без конца. И с «мессерами» ничего не случалось, и Овсянников, как назло, молчал, словно его в кабине не было, и он, уже буквально застрадав, начал подумывать о том, чтобы, раз уж так и так пропадать, попробовать, не дожидаясь Овсянникова, хватануть штурвал на себя, а там, мол, будь что будет. Но тут же отказался от этой мысли: не успел бы, дескать, задрать самолету нос, как их превратили бы в решето.

А «мессершмитт» уже, видать, начал терять терпение: теперь он то угрожающе подходил уже к самому крылу, то резко отваливал в сторону и оттуда нацеливался на них носом, то яростно раскачивал крыльями и при этом еще как бы ненароком выставлял напоказ то черный крест на фюзеляже, то по-рыбьи серебристо чешуйчатый живот, то фашистскую свастику с оскаленной пастью льва на массивном стабилизаторе. Вчуже жутко и мучительно было смотреть Башенину на это его зловещее кувырканье у себя под боком, невмоготу было терпеть, как он тут выворачивал себя перед ним чуть ли не наизнанку. Но смотрел и терпел, хотя его и нестерпимо, до зуда во всем теле, подмывало бросить самолет в сторону этого «мессера» и развалить его всей массой надвое. И, кто знает, может, и бросил бы, может, и развалил, будь он один в самолете. Но в самолете он был не один, и поэтому, глядя на этого вошедшего в раж «мессера», только злее стискивал зубы да наливался тихой яростью сверх всякой меры. Но рукоятку шасси на выпуск так и не переводил, все что-то медлил, все тянул, хотя тянуть, казалось, больше было нечего. Не перевел он ее и тогда, когда «мессер» подошел к ним совсем уже вплотную и сделал еще одно, последнее, движение, которое двояко истолковать было уже никак нельзя: если они и дальше будут волынить, он тут же открывает огонь.

Овсянников в этот миг тоже не спускал глаз с этого «мессера» и, поняв, что тот сейчас и в самом деле сделает из них факел, повернулся в сторону Башенина и сказал:

— Не тяни, выпускай. И ответь ему покачиванием. Пусть, гад, успокоится. И гляди в оба.

Сказал ровно, своим обычным голосом, словно речь шла о каком-то пустяковом одолжении. Башенин, несколько сбитый с толку этим его спокойствием, сначала оторопело посмотрел ему в самые глаза, словно все еще сомневался, надо ли это делать, потом, выпустив из груди воздух, с обреченным видом, словно его тут же могло ударить током, опустил руку на рукоятку шасси и, огладив ее головку, со вздохом перевел на «выпущено».

Аэродром тем временем, заставив закрывавшие его сопки отступить в стороны, открылся взору почти весь. Облака продолжали закрывать только небольшую часть левой стороны, где сопка была выше и круче правой, — там, словно под защитой этой сопки, облака стояли неприступно, как горный кряж. Остальное все, несмотря на проливной дождь и волнистые пряди тумана, можно было рассмотреть без особого напряжения. Посадочных полос на аэродроме было две — одна к другой под углом в тридцать — сорок градусов. Но не это удивило Башенина, крестообразные аэродромы он видел уже не первый раз, да и этот аэродром хорошо знал по прежним вылетам. Удивило его другое: многие самолеты на аэродроме почему-то стояли совсем близко от летного поля и не в капонирах или под маскировочными сетками, а под открытым небом, как в мирное время. Правда, капониры за этими двумя рядами самолетов, расположенные уже впритык к лесу, тоже не пустовали. Но те, что тянулись вдоль взлетной полосы, стояли без всякой маскировки, словно ни маскировочных средств, ни другого места на аэродроме для них не нашлось. И хотя было Башенину не до того, чтобы заниматься разглядыванием этих самолетов и их подсчетом, невольно отметил про себя: новенькие, и все больше «мессера» да одномоторные «юнкерсы», двухмоторных почти нет. А потом, и было этих самолетов что-то уж слишком много даже для такого большого аэродрома, каким был этот, крестообразный. Это еще раз укрепило Башенина в мысли, что перегнали самолеты сюда, видимо, недавно, может, даже накануне, и рассредоточить еще не успели. И вывод сделал: неспроста, немцы наверняка что-то здесь замышляют. Но что именно — гадать не стал — не его дело, пусть над этим головы ломают в штабах, там своих стратегов полно. И все же это открытие его взволновало, и он, словно теперь уже не собственная жизнь, а это стало для него главным, заскользил взглядом по всему аэродрому в надежде увидеть еще что-нибудь такое, что могло бы подтвердить его догадку. Но больше ничего подозрительного, кроме нескольких автомашин и кучки людей, не увидел. Причем люди, несмотря на дождь, находились не на стоянках возле самолетов, как это бывает иногда на аэродромах даже в нелетные дни, а на самой кромке летного поля, перед первой линией самолетов, и, похоже, чего-то ждали. Не сразу, но Башенин догадался: ждали эти люди их. И от догадки этой у него опять нестерпимо заныло в груди, запокалывало между лопаток, и он уже с открытым беспокойством начал озираться по сторонам, словно и впрямь собирался хвататься за красное кольцо парашюта. Потом, не вытерпев, толкнул локтем в бок Овсянникова:

— Ну что?..

— Погоди, погоди, — был ответ.

Аэродром, теперь уже почти до конца выбравшись из облаков, огромным серым крестом продолжал неумолимо наступать на самолет, готовый вот-вот вползти на курсовую черту в плексигласовом полу кабины. Башенин увидел теперь и сигнальные полотнища, выложенные там, верно, специально для них, чтобы не перепутали, на какую из полос садиться. Причем выглядели эти полотнища а пелене тумана и дождя так же причудливо-зловеще, как и сам крест аэродрома. Крестом же показался Башенину и скальный выступ на сопке слева, куда он безотчетно, а может, чтобы унять предательский тик, вдруг так некстати появившийся на правом веке, перекочевал затем взглядом. И облака, что продолжали висеть над сопкой неподвижно и глухо, как стена, таили в себе так много чего-то бесконечно унылого, что Башенин, уже напрягшийся до предела, поостерегся долго задерживать там взгляд, опять поспешил перевести его на аэродром.

Над аэродромом в этот миг, силясь побороть тусклый свет дождливого дня, вспыхнула красная ракета. Одиноко повисев какое-то время под нижней кромкой облаков, но так и не достигнув ее, ракета беспомощно упала на полосу. За нею еще одна ракета, уже белая, попыталась достичь неба и тоже, притушенная дождем, обессиленно легла на полосу вслед за первой. Потом взлетели еще две, за этими двумя — новые, и Башенин, поняв, что это тоже приглашение на посадку, уже с земли, и игре с «мессершмиттами» приходит конец, начал медленно, но верно обрастать гусиной кожей.

И вдруг — будто выстрел над головой, и от неожиданности он даже вздрогнул — это вернувшиеся из-за облаков два «мессершмитта» с ревом пронеслись у них буквально над кабиной и только чудом не снесли штырь антенны. Башенин увидел их не сразу, сперва он только почувствовал, как их накрыло сверху чем-то темным и хвостатым, и от ужаса, что это конец, втянул голову в плечи. А когда пришел в себя, «мессера» были уже впереди, как раз строго по курсу, точно намеревались показать им, как заходить на посадку.

Меньше мгновения потребовалось Башенину, чтобы сообразить: задние «мессера» сейчас, во всяком случае вот в этот самый миг, стрелять по ним не смогут, даже если захотят. Иначе попадут в своих передних. И меньше мгновенья потребовалось Башенину, чтобы обменяться понимающим взглядом с Овсянниковым и затем, разодрав рот в безмолвном крике от защемившей грудь сладкой жути, обеими руками хватануть штурвал на себя.

IV

Долго, однако, после этого еще не приходило к Башенину чувство облегчения. Самолет уже давно был в облаках, а ему не верилось, что они спасены, казалось, что «мессера» по-прежнему где-то рядом и лишь ждут момента, когда по ним можно будет ударить изо всех стволов разом. Но как только чуть успокоился, снова началось такое, что ему опять пришлось приваривать кожу рук к штурвалу и рвать ремни на педалях.

Случилось так, что, когда они решили выбраться из этих спасительных облаков, — линия фронта была где-то совсем уже рядом, но где точно, они не знали, — как опять, уже во второй раз, угодили под зенитный огонь. И — снова облака, снова их унылое однообразие за бортом, снова мучительное сомнение в правильности показаний приборов.

Но и на этом их злоключения не кончились. Когда они опять, уже в четвертый раз, выбрались из облаков и перешли, уже на бреющем, под облаками линию фронта, оказалось, что, пока они утюжили вслепую воздух, здорово уклонились влево, очутились чуть ли не на противоположном участке фронта и горючего дотянуть до аэродрома теперь не хватит, в баках его осталось совсем на донышке.

— Скажи на милость, — сокрушенно протянул Башенин, ткнув в сердцах пальцем в приборную доску. — Вот уж действительно не повезет так не повезет.

— Ничего, — поспешил успокоить его Овсянников. — Сядем, на худой конец, в Стрижах.

Стрижами назывался — видать, по имени соседней деревушки — аэродром, до которого отсюда было почти вдвое ближе, чем до их собственного.

До весеннего наступления, пока фронт не продвинулся вперед, в Стрижах стояли немцы и Башенин видел эти Стрижи только с воздуха, когда летал туда на бомбежку. Сейчас, конечно, никаких следов бомбежки в Стрижах не осталось, аэродром давно был приведен в порядок, там вовсю хозяйничал какой-то наш БАО [7], и Башенин против Стрижей, разумеется, ничего не имел. А потом, после всего случившегося, ему уже вообще было безразлично, где садиться, он теперь был готов сесть где угодно, а не только в этих Стрижах, сесть хоть в поле, хоть «на живот», лишь бы не за линией фронта.

В Стрижах, конечно, их не ждали — аэродром был запасным, частями фронта пока не использовался, — и как только они появились над ним, там поднялся переполох: два мотора, два киля, уж не «мессершмитт» ли, дескать, сто десятый [8]. Короче, в Стрижах объявили воздушную тревогу. Но до обстрела зенитками, слава богу, не дошло, хотя случиться такое могло: Башенин догадался своевременно сделать несколько выразительных покачиваний на левое крыло, а Овсянников дал зеленую ракету — таков был на этот день «я — свой» [9].

На стоянке, куда они зарулили после не совсем удачной посадки — на посадку, чтобы не рисковать, они пошли с ходу, — уже было полно людей, сбежались все, кто мог: людям, верно, не терпелось узнать, что это за самолет вдруг приземлился на их забытом богом аэродроме и что его прилет мог означать. Но, узнав, в чем дело, успокоились, а наиболее резвые тут же побежали за бензовозом и водо-, маслозаправщиком, чтобы не задерживать прилетевших, дать им возможность побыстрее добраться куда надо.

Башенин же, озабоченно поглядев на небо, направился на метеостанцию — ему не давали покоя облака, которые здесь тоже, как и за линией фронта, закрывали сейчас все пространство вокруг и, вполне возможно, успели закрыть и их аэродром.

— Не дай бог еще «загорать» тут придется, — объяснил он свое беспокойство Овсянникову. — Я быстро: одна нога здесь, другая — там. А вы тут с Кошкаревым пока за заправкой самолета проследите, — и, расспросив продолжавших с любопытством толкаться на стоянке людей, как пройти на метеостанцию, припустил туда скорым армейским шагом.

Идти пришлось недолго, метеостанция находилась рядом, сразу же за стоянкой, где начинался лес, надежно укрывавший ее с воздуха. С виду это была обычная, ничем не примечательная землянка с крохотными и низкими, над самой землей, оконцами и низкой же дверью, которая была открытой. Шагнув в эту дверь, Башенин очутился в тесном полутемном помещении с железной печкой посредине, тесно заставленном шкафами, столами и тумбочками. За одним из столов, в углу, сидела девушка, лица которой он сперва не разглядел, но почему-то почувствовал, что она должна быть хороша собою. И верно, когда девушка — в землянке она была одна — поспешила встать при его появлении и оказалась в полосе света, сочившегося из окна сбоку, он увидел, что она и в самом деле была миловидной и хорошо сложенной, хотя поношенная гимнастерка с сержантскими погонами и пилотка подчеркивали это в полутемной землянке не столь уж выразительно, как подчеркнуло бы, наверное, обычное девичье платье. И еще Башенин заметил, что, когда девушка поднималась из-за стола, неловко отодвинув табурет ногой в кирзовом сапоге, лицо ее заметно побледнело, будто встать ей стоило немалых усилий.

— Я не надолго, товарищ сержант, узнать, как погода, — в ответ на ее немой вопрос объяснил свое появление Башенин. — А то, боюсь, не долетим сегодня до дому. Как там у нас, открыто?

Девушка, конечно, уже догадалась, кто это был перед нею, — на аэродроме сейчас не было, наверное, землянки, где бы ни говорили о прилетевшем самолете, — но она все же сочла нужным спросить:

— Вы с прилетевшего бомбардировщика?

— Да, с бомбардировщика, лейтенант Башенин, — отрекомендовался он на военный лад, чтобы она знала, с кем разговаривает. Потом в свою очередь тоже полюбопытствовал, почувствовав какой-то непонятный интерес к этой девушке: — А вы, значит, тут начальником «небесной канцелярии»?

«Небесными канцеляриями» на аэродромах в шутку называли метеорологические службы, и Башенин посчитал, что девушка с таким приятным интеллигентным лицом не увидит ничего обидного в том, что он выбрал именно это шутливое выражение. И не ошибся: девушка приняла эту его шутку, ответив в том же духе:

— Начальником «небесной канцелярии» у нас мужчина, тоже, как и вы, лейтенант по званию. Но его нет. Вместо него я, дежурный по этой «канцелярии». Это вас устроит?

Голос у девушки был обычный, даже несколько глуховатый, но Башенину, почувствовавшему себя здесь, в этой тихой и чем-то уютной землянке, легко и непринужденно, голос ее понравился, и он, словно это дало ему право на большее, спросил, хотя минуту назад, пожалуй, и не подумал-бы задавать подобные вопросы:

— А имя этого дежурного по «канцелярии» узнать можно? — и пояснил, чтобы она не заподозрила его в донжуанстве — Ну, хотя бы для того, чтобы знать, кого нам в своих молитвах поминать, если нас отсюда выпустят и мы наконец доберемся до своего аэродрома? Или, — добавил он с шутливой угрозой, — кого проклинать, если нам придется здесь «загорать»?

Он ожидал, что как ни простодушна была с виду эта миловидная девушка, а торопиться отвечать не станет, сначала, дескать, немножко помнется или пожеманится, как это делают иные девушки в подобных случаях, и очень удивился, когда она ответила просто и в то же время с каким-то внутренним достоинством, которое больше всего в ней его и поразило:

— Почему же нельзя? Это не военная тайна, чтобы его скрывать. Меня зовут Настей, Настя Селезнева. — Потом, как бы дав ему время покрепче запомнить ее имя, вдруг с простодушной улыбкой пооткровенничала — Ну и нагнали же вы на нас страху, товарищ лейтенант, когда прилетели. Честное слово! Очень уж неожиданно получилось, как снег на голову, никак не ждали. У нас ведь тут тихо — ни своих, ни немцев. Правда, третьего дня немцы были, но очень высоко, наверное на пяти тысячах, и нас не тронули, прошла мимо. Видно, знают, что тут самолетов нет. А нас бомбить — что за интерес? Есть объекты поважнее. И вдруг нежданно-негаданно появляетесь вы, да еще со стороны линии фронта, где немцы, ну прямо «мессершмитт» «мессершмиттом». Я ведь не так давно на фронте, не успела побывать под бомбежкой, ну, когда воздушную тревогу объявили, и растерялась, конечно. Коленку вот даже зашибла, когда с девчатами в укрытие бежала, юбку с чулком порвала, чулки пришлось скинуть, — и, словно в землянке перед нею стоял сейчас не чужой, впервые увиденный ею летчик, а кто-то из аэродромных подружек, которых можно было особенно не стесняться, она высвободила из под стола эту ногу с ушибленной коленкой и, склонив голову, начала ее слегка растирать пальцами.

Башенин тоже невольно перекочевал взглядом на эту ее ногу и какое-то время стоял посреди землянки молча и чуточку остолбенело, не зная, как истолковать все это, и одновременно чувствуя, что ничего постыдного она не делает и что смотреть ему на нее приятно, что он с превеликим удовольствием помог бы ей в этом ее бесхитростном занятии, да не с руки.

А девушка, не замечая этой его неловкости, проговорила затем в раздумье и как бы делясь с ним своим опасением:

— Боюсь, не пришлось бы идти в санчасть, к врачу. Что-то уж шибко распухла и посинела.

Башенин, по-прежнему не сводя с нее глаз, вдруг улыбнулся во все лицо и протянул вместо сочувствия:

— Эх, жалко, я не врач. — Потом, посчитав, что этого мало, добавил: — Завидую тому врачу, который будет лечить такую восхитительную девушку. Сто раз бы на задание сходил, чтобы оказаться на его месте.

Девушка, словно получила пощечину, мгновенно вспыхнула, поспешила сунуть ногу обратно под стол и какое-то время сидела молча и неподвижно. Затем, намеренно избегая встретиться с ним взглядом, глядя куда-то в угол, встала, с гримасой опершись руками о стол, и проговорила уже совершенно другим тоном, словно перед нею был совсем другой человек:

— Вы, кажется, интересовались погодой, товарищ лейтенант? Так вот, судя по последним данным, — и она пошуршала бумагами, разложенными на столе, — задержка вам здесь не грозит, можете лететь спокойно. По маршруту и в районе вашего аэродрома все пока в пределах нормы, хотя облачность почти повсюду десять баллов и ветер сильный. Но лететь, повторяю, можно, ничего опасного нет. Так что ни пуха ни пера, товарищ лейтенант, — и, подняв наконец на него мучительно-стыдливый взгляд, замерла в почтительной позе.

Башенин понял, что визит его на метеостанцию кончился, да еще далеко не блестящим образом, и в первый миг не знал, как себя повести. Потом вдруг протянул подчеркнуто невозмутимым тоном:

— Вы, кажется, меня торопите, если не сказать больше?

— Вы сами торопитесь, товарищ лейтенант.

— А если я захочу остаться?

— Остаться? Как остаться? Зачем? — удивление девушки было неподдельным.

Башенин тогда пояснил, вызывающе поглядев на нее:

— Ради вас. Ради ваших глаз. Мне, может, ваши глаза понравились, и я без них больше не могу. Вы не допускаете такой мысли?

Это в Башенине заговорило уязвленное самолюбие, хотя он улыбался и готов был поверить, что и девушка в ответ сейчас тоже рассмеется звонким смехом, и тогда не надо будет делать хорошую мину при плохой игре, он удалится отсюда без особого урона для своего достоинства.

Но девушка не рассмеялась, она, наоборот, обиженно поджала губы, потом, не меняя ни голоса, ни выражения лица, проговорила:

— Я понимаю, товарищ лейтенант, вы старше меня по званию и я должна относиться к вам с уважением, как того требует устав. Но терпеть пошлости даже от старших по званию я все-таки не намерена.

Это уже был шлепок по носу, шлепок основательный, и Башенин уже совсем растерялся и не знал как быть: то ли поставить эту закусившую удила недотрогу по команде «смирно» да и отчитать, чтобы не зарывалась, то ли дать понять, что он вовсе не хотел ее обидеть, что это получилось нечаянно, но не придумал ничего лучшего как сказать:

— Ну и характер же у вас, товарищ сержант. С таким характером вам не на фронте быть, а где-нибудь…

Но договорить он не успел, и девушке, налившейся от его последних слов прозрачной бледностью, не довелось услышать, где же ей все-таки было лучше быть с таким характером если не на фронте, — в землянку, толкаясь и с любопытством заглядывая через головы друг друга, пробились несколько девчат, видно, сослуживцев этой Насти, и, как бы не сразу увидев тут Башенина, а только когда протиснулись вперед и огляделись, уставились на него во все глаза с таким видом, словно никак не ожидали увидеть здесь еще кого-то, кроме Насти, тем более незнакомого летчика.

Но Башенин сразу же, как только девчата вошли и начали переглядываться между собой, понял, что никакой Насти им здесь не надо, что привела этих девчат сюда не нужда в какой-то там Насте, а самое обычное девичье любопытство. Как же, на их забытом богом аэродроме появился летчик, да еще с боевого задания, ну как же можно было пропустить такое, позволить ему улететь отсюда, не разглядев его хорошенько. Будь это в другой раз, Башенин, возможно, даже был бы польщен таким непосредственным проявлением интереса к своей особе, не преминул бы пуститься с ними в разговоры, наверняка побалагурил бы, а тут словно воды в рот набрал, даже сделал вид, что их не замечает. Когда же одна из девушек попыталась было, правда из-за спин своих подруг, начать разговор, чтобы привлечь его внимание, и протянула, словно это была бог знает какая новость: «А самолет горючим уже заправили, сама видела», он вдруг коротким взмахом руки дал им знак посторониться и, так и не сказав ни слова, двинул к выходу. И только у порога, видно, опомнившись, что нельзя же быть таким невежей, запоздало бросил через плечо:

— Счастливо оставаться, девчата! — и захлопнул за собой дверь.

На стоянку он вернулся рассерженным, хотя дорогой и попробовал было успокоить себя, что ничего особенного у него с этой Настей не произошло, и думать, а тем более расстраиваться из-за этого нечего. Ну, малость, конечно, оплошал, не рассчитал, как говорится, наговорил немножко лишнего, и вышло недоразумение. Но с кем, мол, не бывает. Ангелы и те, говорят, не безгрешны. А потом кто же мог наперед знать, что эта метеорологичка Настя окажется такой недотрогой. То улыбалась, едва рот не до ушей, чуть ли душу перед ним не распахивала, а тут вдруг «не говорите пошлостей», словно он и в самом деле пошляк. Другая бы на ее месте обрадовалась, услышав такое, за честь бы почла, а эта — сразу в амбицию, гордость начала показывать. Ну и пусть, если она без этого не может, ему-то что, ему какое дело. Он прилетел и улетел, а она с этой гордостью тут и останется.

Однако сколько он себя вот так ни успокаивал, не тешил, где-то в глубине души чувствовал, что вышло все-таки нехорошо и лучше бы ему там было не пускаться с этой гордячкой и недотрогой в разговоры, а только узнать о погоде — и назад. А еще лучше было бы вообще не ходить на эту метеостанцию, можно было бы и без метеостанции обойтись. Если бы погода оказалась не летной, их и так, даже если бы они туда заявились всем экипажем, не выпустили бы с аэродрома, заставили бы дожидаться, когда погода наладится.

Овсянников, конечно, сразу догадался, что визит Башенина на метеостанцию успехом не увенчался и, истолковав это на свой лад, заключил:

— Не дают, значит, погоды? Будем «загорать»?

— С чего ты взял? — огрызнулся Башенин.

— А чего тогда злой?

Действительно, вид у Башенина был явно не медовый, и он, чтобы только что-то сказать в оправдание, протянул уклончиво, не шибко-то заботясь о правдоподобности:

— Сидят там у них на этой метеостанции такие принцессы, что и слова не скажи. Ты же знаешь этих баовских принцесс.

Овсянников, кстати, этих баовских принцесс совершенно не знал, потому что предпочитал дела с ними никакого не иметь: Овсянников, как всем в полку было известно, неколебимо хранил супружескую верность жене, хотя и женился, как тоже всем было известно, не по любви, а по случаю, еще до войны, в училище. Но ни возражать, ни тем более расспрашивать Башенина о возмутительном поведении баовских принцесс Овсянников не стал, хотя и чувствовал, что тот наводил тень на плетень, — ни к чему. Да и занимали сейчас Овсянникова не какие-то там принцессы из БАО, с которыми Башенин конечно же явно не поладил, а Кошкарев.

И вот почему.

Когда Башенин ушел со стоянки, Овсянников решил проверить, нет ли в самолете пробоин. У него все не выходило из головы, что в самый последний момент, когда Башенин, чтобы оторваться от «мессеров», хватанул штурвал на себя и самолет послушно, несмотря на выпущенное шасси, задрал нос, справа по борту, почти под крылом, прошла огненная трасса. Может, ему и показалось, что прошла, но могло быть, что и не показалось. А потом немцы, если они были не дураки, могли ударить по ним и после, когда они уже вошли в облака, на всякий случай, конечно, авось какая-нибудь очередь да достанет. Да и зенитки оба раза — и над Старой Сельгой и у линии фронта — стреляли по ним тоже не для иллюминации, тоже могли оставить следы. Так что проверить не мешало. Но когда он, чтобы успеть проверить до прибытия машин-заправщиков, решил привлечь к осмотру и Кошкарева, то с удивлением обнаружил, что Кошкарева нигде не было. Сначала он подумал, что Кошкареву приспичило и он отправился куда-нибудь в ближайшие кусты… Но в кустах Кошкарева не оказалось. Не оказалось его и за капонирами. Не понимая, что с тем могло стрястись, Овсянников в недоумении зашагал вокруг самолета и вдруг остановился: Кошкарев, оказывается, все это время сидел у себя в кабине и вылезать оттуда, похоже, вообще не собирался.

— Ты чего, голова садовая, с рацией, что ли, все еще возишься? — крикнул он ему. Потом посоветовал: — Брось, на кой ляд она теперь нужна, эта твоя рация. Давай-ка лучше посмотрим, нет ли пробоин в самолете. Сдается мне, должны быть. Вылазь живее.

Кошкарев какое-то время повозился в кабине, потом вылез через нижний люк, причем вылез с явной неохотой и с такой же неохотой начал снимать с себя парашют.

В отличие от своего летчика со штурманом, парней, как говорится, под потолок, Кошкарев был худ и низкоросл, хотя теплый, на вате, комбинезон с широкими накладными карманами, в котором он предпочитал летать на большие высоты, и скрывал его худобу. Однако не настолько, чтобы придать ему солидность, Кошкарев и в комбинезоне выглядел как мальчик. И лицо у Кошкарева, несмотря на выразительные надбровные дуги, было мальчишеское — словом, никакой солидности, а тем более воинственности. А сейчас, когда он, выбравшись из кабины, начал еще и невпопад, будто впервые в жизни, расцеплять карабины парашюта и от напряжения сердито сопеть носом, Овсянников вообще не смог на него смотреть без смеха и протянул с веселым оживлением:

— Ну и нагнали же, как я погляжу, эти «мессера» на тебя страху! Все еще прийти в себя не можешь?

Вот это, насчет страху, и заставило Кошкарева наконец злым и решительным рывком расцепить по-волчьи клацнувшие карабины парашюта, вскинуть на Овсянникова побледневшее от напряжения лицо и ответить с дрожью в голосе:

— Вам хорошо смеяться, товарищ лейтенант, а только мне совсем невесело. Даже наоборот, если хотите знать. — Потом, взяв тон пониже, добавил: — Это ведь я их проглядел, этих проклятых «мессеров», товарищ лейтенант, моя вина. В жизнь себе не прощу, — и, как бы уложив себя этим добровольным признанием на обе лопатки, закончил уже исповедально: — Ну кто бы мог подумать, что они могут появиться. Такая облачность — и вдруг… Прямо как снег на голову. А всего-то на секунду отвернулся, даже нет, и секунды, наверное, не прошло, а они, гады ползучие, тут как тут…

Овсянников, хотя и выслушал эту его исповедь внимательно, под конец все-таки опять не удержался и улыбнулся, и улыбка эта, видимо, еще больше обидела Кошкарева — он увидел в глазах Кошкарева немую боль, и тогда, отвердев лицом, отчего поперек лба у него пролегла складка, проговорил с грубоватым прямодушием, чтобы, верно, привести того в чувство:

— Ну ты и даешь, голова садовая — «в жизнь себе не прощу». За что же ты не простишь? Что нас не сбили и «мессера» остались ни с чем? Вот уж действительно: кому что, а шелудивому — баня. Ты, дурень, радуйся, что цел остался. Это же главное, черт побери. Не зря же говорят, нет худа без добра. А ты — «не прощу». Слушать противно.

Овсянников знал что говорил, хотя и не мог не понимать, что как стрелок-радист Кошкарев сегодня все же дал маху. Но кто бы мог с уверенностью сказать, как бы все это обернулось, если бы Кошкарев вдруг и не проглядел этих «мессеров», а, наоборот, обнаружил бы их своевременно и даже успел бы дать по ним очередь (больше одной очереди ему дать, конечно бы, они не позволили), и одного из них — чем черт не шутит, когда бог спит, — даже сбил? «Мессера» ведь тоже не дураки. Во всяком случае, уж расстреливать-то себя безнаказанно они ему наверняка бы не позволили, тем более что сила была на их стороне. Так что это, может, даже еще и к лучшему, что Кошкарев проглядел «мессеров», заметил их с опозданием.

Но на Кошкарева доводы Овсянникова, видать, не подействовали, Кошкарев выслушал Овсянникова с явным недоверием, как если бы тот его разыгрывал, а когда Овсянников смолк, опять упрямо наставил ему на грудь свой острый подбородок и вознамерился было что-то возразить. Но возразить не успел — на стоянку, немилосердно сигналя, словно на аэродроме объявлялась воздушная тревога, подкатили машины-заправщики, и он, безнадежно махнув рукой, понуро потащился вслед за Овсянниковым помогать людям из БАО заправлять самолет, хотя возиться с бензиновыми и масляными шлангами и заправочными пистолетами было не делом экипажа.

А потом на стоянку вернулся Башенин.

Башенин не удивился, когда Овсянников рассказал ему о разговоре с Кошкаревым, только настороженно глянул в его сторону — Кошкарев опять уже успел забраться к себе в кабину и носа оттуда не высовывал — и произнес:

— Ничего, пройдет. Я на его месте тоже бы переживал. Не без этого. Пройдет, — и, чтобы больше не возвращаться к этому разговору, дал знак надевать парашюты и залезать в кабину.

V

Все время, пока самолет Башенина не давал о себе знать, майор Русаков в мрачном раздумье вышагивал по КП и с каким-то ожесточением, словно глотал отраву, курил папиросу за папиросой. Глядя на него, не щадил свои легкие и начальник разведки воздушной армии, тоже дымил с усердием, которого с лихвой хватило бы на двоих. Только в отличие от майора полковник не ходил по КП неприкаянным, а неотрывно сидел за длинным высоким столом, на котором при подготовке к полетам экипажи обычно раскладывали карты, и молча взглядывал из-под опущенных век то на упорно молчавший телефон, стоявший под рукой, то на майора. И терзался мыслью, что майору Русакову, видимо, придется посылать на это задание кого-то еще раз, а может статься, что теперь-то уж майор полетит сам.

Майора раздражали эти его потаенные взгляды — он их читал, как по книге, хотя и старался не смотреть в его сторону, — и еле сдерживал себя, чтобы и в самом деле не дать техникам команду начать готовить к вылету свой самолет.

И вдруг — это сообщение из Стрижей, и майор тут же и складки со лба согнал, и папиросу изо рта выплюнул, словно только что заметил, что она жгла ему губы. А когда самолет приземлился, у майора Русакова уже был такой вид, словно он никогда и не сомневался, что тот мог не вернуться, дать себя сбить. И доклад экипажа о выполнении задания майор тоже выслушал невозмутимо и хмуро, будто ничего особенного в разведывательных данных, как и в возвращении экипажа с задания, он не видел. Лишь когда Башенин под конец добавил, что в последний момент их зажали «мессершмитты» и хотели посадить на свой аэродром, майор позволил себе расширить от удивления глаза, потом не то испытующе, не то с каким-то бессознательным укором посмотрел на полковника, словно тот был причастен к этому событию, и только после заметил, правда, опять все тем же будничным голосом:

— Хлебнули, значит, шилом патоки?

Это была любимая Майорова поговорка.

— Хлебнули, товарищ майор, было дело, — охотно, чтобы не рисоваться, согласился Башенин, кося глазами на Овсянникова с Кошкаревым и этим как бы давая понять майору, что говорит не только от себя лично.

Майора это, видимо, удовлетворило.

— Ну ладно, — уже не так скучно проговорил он. — Хлебнули так хлебнули, чего не бывает. Зато в другой раз будете осторожнее. А сейчас, раз кончилось все благополучно, ступайте обедать. «Боевые сто граммов» вы заработали. — Затем посчитав, что разговор с экипажем на этом закончен, тут же повернулся к начальнику штаба полка, тоже майору по званию, и спросил: — Вы распорядились насчет похорон Куркова? Там все готово? Тогда через час. А то мы с полковником должны успеть в штаб воздушной армии: вызывает командующий.

Что-то вроде удара под дых почувствовал Башенин от этих последних слов командира. Он и думать-то уже перестал за время полета о том, что один из первых самолетов в полку, ходивших утром на задание, привез вместо разведывательных данных мертвое тело как раз этого стрелка-радиста Куркова. Было как-то не до того, не до этого Куркова — от другого голова шла кругом. А тут командир, не дав им перевести дух, напомнил, и от чувства облегчения, что после всего случившегося они снова на своем аэродроме, в привычном кругу друзей, не осталось и следа. А потом, какой теперь мог быть обед, когда через час вместе со всеми надо будет шагать на кладбище, опускать гроб в могилу, теперь и кусок в горло не полезет, даже если и выпить перед этим «боевые сто граммов».

И верно, когда они пришли в столовую, то к еде долго не притрагивались, сидели молча, делая вид, что дожидаются, пока остынет суп. Полк отобедал раньше, и многие столы стояли еще неубранными, с грязной посудой, хлебными крошками и пролитым компотом. Обычно в столовой, когда обедал весь полк, было оживленно и шумно, а тут — не убрано, пусто и непривычно тихо, как в больничной палате. Да и официантка оказалась какая-то незнакомая, видать, из новеньких, тоже ходила как тень. Правда, начальник столовой, самолично поставивший перед ними «боевые сто граммов», попытался было их растормошить, заведя разговор о недавно появившихся на их участке фронта новых истребителях «ЛА-5», с ходу прозванных летчиками по созвучности «лопатами», но они разговор не поддержали, и начальник столовой, поняв, что летчикам не до него, почтительно удалился. И они остались в зале одни, потому что следом за начальником столовой, поставив на стол все, что было надо, неслышно удалилась и официантка. Но даже когда остались одни, к еде притрагиваться все равно не торопились. И выпить «боевые сто граммов» не торопились тоже — казалось, не с руки. Но вот Овсянников, первым не выдержав этого тягостного молчания, нерешительно взялся за ложку, отхлебнул из тарелки, как бы пробуя, не горячо ли, затем, переложив ложку в левую руку, с такой же нерешительностью взял стакан, заглянул в него, словно там могло быть еще что-нибудь, кроме водки, и искательно произнес:

— Ну так что, братья славяне, с возвращением в родное гнездо, что ли?

— Само собой, с возвращением, — поспешил согласиться с ним Башенин, словно Овсянников мог раздумать и взять свои слова обратно. Потом подтолкнул локтем в бок Кошкарева — не отставай, дескать: Кошкарев был из непьющих, и Башенин боялся, что пить Кошкарев откажется.

Но Кошкарев на этот раз не отказался. Получив толчок в бок, он тут же поднял свой стакан и первым, не дожидаясь, когда выпьют старшие, опорожнил его единым духом. И даже закусывать не стал, хотя и побледнел от натуги и дыханием с непривычки зашелся.

Стараясь не показать, что это их удивило, следом за ним, изо всех сил блюдя торжественность момента, выпили и Башенин с Овсянниковым. А когда выпили, погрустнели еще пуще: забыли, оказывается, чокнуться, и получилось, что выпили они не за возвращение вовсе, а за то, что из головы у каждого теперь не выходило — за беднягу Куркова, пусть земля ему будет пухом.

Первым это понял Башенин и, с медлительностью возвратив стакан на прежнее место, проговорил таким тоном, словно это было продолжением только что прерванного безрадостного разговора о Куркове:

— Говорят, у этого Куркова немцы под Харьковом всю семью расстреляли, — и, подняв глаза на Кошкарева, добавил: — Ты ведь с ним до нас в одной эскадрилье был?

— Мы и в ЗАПе [10] вместе были, — уточнил Кошкарев, не поднимая головы от стола: уши у него уже начали пунцоветь, хотя в лице по-прежнему не было ни кровинки. — А что расстреляли, так это точно, расстреляли, — всех до единого — и мать, и отца, и сестренку с братом. За связь с партизанами. Он мне об этом еще в ЗАПе рассказывал. Как узнал, все на фронт рвался, чтобы отомстить, значит. Отомщу, говорит, гадам, чтобы век помнили. Отчаянный был парень. И в то же время тихий, добрый такой…

— Добрый, чего там говорить, — охотно поддержал разговор Овсянников, заметно оживившись и заблестев глазами. — Я с ним, между прочим, как-то в бане мылся, еще на старом аэродроме, так он мне так спину отполировал, что огнем горела. Давайте, говорит, товарищ лейтенант, я вам спину потру, а то самому-то вам, говорит, несподручно. У меня рука, говорит, легкая, останетесь довольны. Ну, отказываться, конечным делом, я не стал, разлегся на лавке, как барин какой, валяй, говорю, раз охота. Ну и натер он, да так, думал, кожа сойдет…

Башенин неопределенно улыбнулся и снова проговорил:

— У него на счету, между прочим, сбитый «Мессершмитт-109» есть.

Этого сбитого Курковым «Мессершмитта-109» Башенин намеренно назвал полным именем, а не усеченно, как обычно, верно, для внушительности, чтобы прибавить Куркову весу. Потом уточнил, и тоже не без выразительности:

— Он этого гада почти что на моих глазах срезал. Помнишь, Глеб, мы тогда на переправу ходили, по два захода еще делали. — Потом повернулся к Кошкареву — Ты тогда с нами не летал, в резерве сидел. Кстати, это какой же, выходит, у него был сегодня вылет?

— Десятый, никак, — неуверенно ответил Кошкарев. Он теперь уже сплошь был красным. Но голос звучал как надо. — Курков раньше меня начал летать, вы знаете. Пока я к вам в экипаж не попал, он уже вылетов семь, наверное, сделал. Тогда и «мессера» сбил.

— Ну, а к награде-то его за это хоть представили?

Задав этот вопрос, Башенин почему-то в упор посмотрел на Кошкарева, словно это Кошкарев был ответствен за представление стрелков-радистов к наградам. Кошкарев в ответ неопределенно пожал плечами — откуда, дескать, мне знать. Тогда опять заговорил Овсянников.

— Представить-то, конечно, представили, — внушительно заявил он. — Да ему-то теперь что? Нужна теперь ему эта награда! Как же! Не возьмешь же ее с собой в могилу? Ему теперь никаких наград не надо — отвоевался, парень…

Какое-то время Башенин посидел молча, потом ни с того ни с сего вскипел:

— Как это не надо? А дом, а семья? Ему не надо, зато другим надо. Разве дома у него, родным, не приятно было бы узнать, что их сын награжден, скажем, боевым орденом, награжден за отвагу и мужество, проявленные в боях за Родину, а не за что-нибудь другое? — Потом, спохватившись, что у Куркова давно уже не было ни семьи, ни родных и что, выходит, кипятится он зря, закончил уже без всякой запальчивости — И почему это у нас не принято в орденах хоронить, тем более на фронте? Жалко, что ли, им этих орденов? Честное слово, будь моя власть, я бы приказал хоронить только в орденах, при всех, так сказать, регалиях. Заслужил, значит, и в могилу с собой забирай, как это в далекие времена делали. Так нет ведь…

Но его никто не поддержал, и разговор на этом кончился…. А потом были похороны Куркова.

Кладбище находилось недалеко, сразу же за стоянкой третьей эскадрильи, у обрыва над рекой, и гроб с телом несчастного несли попеременно на руках — добровольцев нашлось хоть отбавляй, особенно из стрелков-радистов первой эскадрильи, из которой был погибший. Был среди них и Кошкарев. Но Кошкарев не столько нес гроб, сколько мешал другим — рядом с рослыми, здоровенными парнями из первой эскадрильи он выглядел просто лишним.

Башенин, наоборот, вперед не лез, шел позади всех, а на гроб старался вообще не смотреть — сколько уж был на войне, а все не мог привыкнуть к таким зрелищам. Когда же гроб все-таки попадал в поле зрения, глаз не отводил и искренне удивлялся, что гроб слишком велик для Куркова — в жизни, он знал, Курков ни ростом, ни дородностью не отличался, был таким же щуплым и низкорослым, как Кошкарев, а тут получалось, что хоронили не меньше как богатыря — видать, в БАО плотнички перестарались.

Рядом с Башениным, глядя куда-то вбок, словно тоже считал себя здесь лишним, вышагивал Овсянников в своих огромных, сорок четвертого размера, сапогах. Башенин краешком глаза видел, что из голенища левого сапога Овсянникова выглядывало ушко, но ничего не говорил — не хотел, хотя ушко его почему-то раздражало. Раздражал Башенина и незнакомый ему офицер из БАО, шедший впереди и поминутно оглядывавшийся на них с Овсянниковым с таким видом, словно хотел просветить неразумных, что это был за человек такой Курков. И этот офицер еще непрестанно кашлял, и кашель его тоже был неприятен Башенину, но чтобы приотстать от этого офицера на шаг-два или перейти на другую сторону дороги, не думал, продолжал упорно шагать за ним след в след.

Когда пришли на кладбище — три могилы, уже успевшие осесть и осыпаться, хотя кладбищу не исполнилось еще и двух месяцев, — случилась небольшая заминка: передние не знали, куда опустить гроб — мешали дерево и соседняя могила. Наконец по нетерпеливому знаку начальника штаба полка гроб опустили чуть в стороне от могилы, использовав для этого небольшой бугор. И тут же, еще люди, несшие гроб, не успели стереть со лбов испарину, зазвучали речи — видать, устроители похорон получили указание с этим делом особенно не тянуть. Что говорили выступавшие, Башенин не слушал — намеренно встал в стороне и хмуро глядел на небо, пытаясь определить, будет завтра летная погода или не будет. Однако когда речи смолкли и гроб начали опускать в могилу, не выдержал, тоже подошел к могиле, тоже вместе со всеми стал бросать в глубокую холодную яму комья желтой и мокрой еще от дождя земли. Потом, вытерев руки пучком травы, вместе со всеми разрядил над свежим холмом пистолет и первым, не дожидаясь, когда тронутся остальные, быстро зашагал обратно.

Он боялся, что когда однополчане вернутся в землянку, то полезут с расспросами: что, дескать, да как, начнут судить да рядить о случившемся, причем каждый на свой лад, а ему сейчас не то что говорить, а и думать-то ни о чем не хотелось. Но однополчане, когда вернулись — в землянке они жили своей, третьей, эскадрильей, только без командира и штурмана, — отнеслись к нему с Овсянниковым так, словно, кроме похорон Куркова, в полку сегодня ничего особенного не произошло. Он понял: не до него с Овсянниковым, не до их полета, Курков на уме, и тогда, отложив в сторону планшет с картой и сняв сапоги (комбинезоны они всем экипажем оставили еще на КП, где была специальная раздевалка), плюхнулся, не разобрав одеяла, на койку и закрыл глаза. Полежав так немного, он почувствовал, как пистолет, который он позабыл снять, начал давить бок. Вставать было неохота, но он встал, снял пистолет с ремнем и сунул их под подушку. Подушка была хотя и пуховая, но слишком крохотная (Овсянников постарался; из одной, добытой где-то по случаю, три сделал, на весь экипаж, чтобы никому не было обидно), и теперь пистолет стал давить затылок, и надо было, раз такое дело, переложить его в другое место. Но вставать второй раз уже не захотел, решил терпеть, только подумал, что надо бы как-то сказать старшине эскадрильи, чтобы он сменил ему эту его пуховую подушку на обычную. Потом, продолжая лежать все так же неподвижно с закрытыми глазами, услышал, как за окном вдруг глухо зашумел дождь. А после, когда дождь, хотя и был обильным, как-то неожиданно и сразу кончился и о нем напоминали лишь одиноко падавшие капли за окном, он почувствовал вялость и сонливость, и тогда все, что тяготило его, не давало покоя, стало уже безразличным: безразличным стал вылет с его мощной облачностью и «мессерами», безразличными стали и похороны Куркова, и он уснул.

* * *

Проснулся Башенин, когда в землянке было темно, и он сперва подумал, что это вечер. Но когда чиркнул спичкой и глянул на часы, ахнул: была полночь, проспал он, оказывается, восемь часов подряд. Ничего себе, дал раскрутку, упрекнул он себя и осторожно, стараясь не скрипеть койкой, приподнялся на локте и огляделся.

Рядом, через проход, выметав ноги из-под одеяла, спал Глеб Овсянников. За ним, у стены, головой к окну, сладко причмокивал своими толстыми губами Василий Майборода. Майборода всегда, когда спал, причмокивал губами, будто сосал леденец, и это нередко служило причиной насмешек со стороны ребят. Но Майборода на них никогда не обижался. Слева, свесив голову в узкий проход, будто отыскивая там что-то, спал лейтенант Козлов. Этот вообще спал не так, как спят нормальные люди, а как-то наперекосяк: то чуть ли не поперек койки, то свесив голову в проход. Койка Кошкарева стояла чуть дальше, и Башенин отсюда не мог видеть своего стрелка-радиста. Но что-то вдруг, когда он скосил в его сторону взгляд, подсказало ему, что Кошкарев не спал. И верно, спустя какое-то время, когда Башенин снова вытянулся в удобной позе и попытался закрыть глаза, Кошкарев тихонечко зашевелился, потом встал и на цыпочках направился к выходу. У входа, на скамье, стоял бачок с водой. Возле этого бачка Кошкарев остановился и, пригнувшись, начал неторопливо шарить руками вокруг да около, видать, в поисках кружки, чтобы напиться. Но в темноте, верно, не разглядел ее и нечаянно столкнул на пол — кружка зазвенела на всю землянку. Кошкарев замер, прислушиваясь, не раздастся ли вслед за этим чей-нибудь возмущенный голос, если звон кружки разбудил кого-то. Но люди в землянке продолжали спать крепко, даже не шевельнулись, и Кошкарев успокоился. Но пить, верно, уже расхотел и, поставив кружку назад, на скамейку, направился обратно. По пути он поправил на Овсянникове одеяло, постоял какое-то время над ним в нерешительности и, только когда снова продолжил путь, заметил наконец, что Башенин тоже не спит и наблюдает за ним со своей койки. Кошкарев не удивился и, подавшись в его сторону, спросил для верности свистящим шепотом:

— Я вас разбудил, товарищ лейтенант?

— Нет, не разбудил, сам проснулся, — поспешил успокоить его Башенин и, подавив зевок, добавил со смешком: — Вот дал храпака, даже ужин проспал.

— Ужин здесь, я принес, — сообщил Кошкарев. — Если хотите, поешьте. В тарелке блинчики с мясом и чай в стакане. Только остыл уже, конечно, холодный.

— Какая сейчас еда, — отмахнулся Башенин и, снова оторвав голову от подушки, в свою очередь спросил — А ты чего полуночничаешь, ходишь тут, гремишь на всю землянку?

— Да кружка вот эта распроклятая, чтоб ей ни дна ни покрышки, — ответил Кошкарев, но, поняв, что это не оправдание, угнетенно смолк и какое-то время стоял безмолвно и неподвижно, похожий в темноте на огромную птицу, собирающуюся взмахнуть крыльями, но не имеющую сил это сделать. Потом, подавшись чуть вперед, точно боялся, что Башенин за это время уснул, нерешительно произнес: — Уж и не знаю, товарищ лейтенант, говорить или не говорить. Боюсь, не поверите ведь, смеяться начнете…

Услышав такое необычное вступление, Башенин действительно насмешливо скривил губы и в тон же ему ответил:

— Сказать, что за сегодняшний вылет тебе нет прощения и ты заслуживаешь списания в пехоту или чего-нибудь похуже? — Но увидев, что Кошкарев тут же съежился от этих его слов, поспешил добавить уже без иронии, но и без строгости: — Если только это, то лучше иди и ложись спать. Завтра, судя по всему, наверняка будет вылет, а ты не выспишься. Хуже нет, когда на задание, а не выспишься. Так что давай рули и постарайся уснуть, если сможешь. Да и я постараюсь, может, тоже усну, хотя вроде больше некуда, — с этими словами он поудобнее устроился на койке и закрыл глаза.

Но Кошкарев и не подумал уходить, продолжал все так же нерешительно стоять над ним в темноте ночной птицей с подбитыми крыльями, а когда Башенин сделал вид, что уснул, вдруг торопливо произнес, и в голосе его на этот раз прозвучал вызов:

— Можете смеяться, товарищ лейтенант, а только одного из них я все же сбил. Не сойти мне с места!

— Кого это ты сбил? — Сразу же снова повернувшись к нему всем туловищем, насторожился Башенин — он еще не разобрал, что именно хотел сказать Кошкарев, но почувствовал: что-то стоящее.

И Кошкарев пояснил:

— Одного из тех шестерых «мессеров», товарищ лейтенант, которые нас вчера зажали. Даванул на гашетку, он и закувыркался вниз. Это когда вы вверх, в облака, потянули. Я даже глазам не поверил. Смотрю, а он задымил — и вниз, вниз…

Башенин удивленно посмотрел на него, потом возмутился:

— Так чего же ты, дурень этакий, молчал до сих пор? Почему не говорил? Специально ждал ночи, что ли, когда я высплюсь, чтобы тогда сказать?

Башенин уже не лежал, а сидел на койке и, казалось, от возмущения был готов вцепиться в этого Кошкарева обеими руками и трясти его до тех пор, пока всю дурь не вытрясет.

— Вот дурень, — повторил он тем же тоном. — Сбил и молчит, будто сбил не «мессера», а воробья. Ну и юморист же ты, оказывается, как я погляжу. Язык, что ли, отсох? В чем дело наконец? Георгий? Ну!

— Боялся, не поверите, товарищ лейтенант, — сдержанно, но уже явно с облегчением объяснил Кошкарев. — Думал, посчитаете, что я это в порядке оправдания, чтобы себя, значит, обелить, грех свой покрыть. Это ведь я их просмотрел, этих «мессеров» распроклятых…

— Ничего ты не просмотрел, — резко перебил его Башенин. — Дальше что?

— А потом как докажешь, — продолжал гнуть свое Кошкарев, — что я его, гада, сбил? Ведь ни вы, ни Глеб Иванович ничего не видели, не до того было, сами знаете. Да и я, по правде, тоже до конца не видел, как и где он упал, только успел заметить краешком глаза, что закувыркался и вниз, к земле. И дым следом, А больше ничего, потому что не успел я палец со спускового крючка пулемета убрать, как мы были уже в облаках. А в облаках чего увидишь?

— Все равно надо было сказать, и я бы доложил командиру, — недовольно проворчал Башенин, но уже не так строго. — Это не пустяк — сбить «мессера» и держать в тайне. А потом чего ты боялся? Если он упал где-нибудь невдалеке от аэродрома, то это будет не трудно доказать. Какой-никакой, а след на земле должен остаться, тем более если он упал горящим и взорвался. Черное пятно всегда в таких случаях остается или как бы потухший костер.

Но Кошкарева это не убедило.

— А если этот сбитый мною «мессер» упал не в лес, а в реку или на свой аэродром? — возразил он. — Допустим, он успел дотянуть до полосы и плюхнулся именно там? Тогда как? Не оставят же его немцы лежать на полосе до тех пор, пока кто-то из наших не полетит туда и не убедится, что он действительно был сбит?

— Ну, это вряд ли, чтобы он упал на аэродром, — усомнился Башенин. — Если, как ты говоришь, он дымил, то до аэродрома ему так и так было не дотянуть. Это уж точно, не дотянуть, — повторил он с убежденностью, и не столько, верно, Кошкареву, сколько, пожалуй, самому себе. И вдруг опять вскипел, видать, уже от недовольства собою, что уговаривает этого Кошкарева как маленького, тогда как его просто надо было вздуть хорошенько: — А чего это мы с тобой гадаем на кофейной гуще? Сбил так сбил, тут и упираться нечего, и завтра надо будет доложить об этом командиру полка, чтобы знал что и как и сделал бы соответствующие выводы…

— А может, все-таки докладывать не надо, товарищ лейтенант? — нерешительно попросил Кошкарев. — Все равно ведь не засчитают. А как я тогда людям в глаза смотреть буду?

— Засчитают, если сбил, — жестко ответил Башенин и тут же поправился: — Засчитают, потому что ты его сбил, в этом я не сомневаюсь. — Башенин действительно не сомневался, знал, что Кошкарев зря говорить не стал бы. — Проверят и засчитают, — энергично повторил он. — Причем проверять нам же самим, нашему же полку и придется, да еще в самом скором времени, если не завтра, — и, чуть понизив голос, добавил со смешком — Ты думаешь, для чего наш майор вчера к командующему полетел? Докладывать о результатах разведки? Как же, докладывать — держи карман шире. Не знаешь ты нашего майора. Доложить и дурак может. Если хочешь знать, так наш майор боится, как бы командующий не приказал бомбить этот аэродром какому-нибудь другому полку, а не нашему, не хочет, чтобы лавры за разведку и уничтожение этого аэродрома достались другим. Это же такой хитрец, наш майор, ты и представить не можешь. Вот он и полетел к командующему, чтобы его умаслить. И умаслит как миленького, наверняка добьется, чтобы налет на аэродром сделал только наш полк, а не какой-нибудь другой. Да это в общем-то и справедливо будет, если наш. Сам понимаешь: мы его разведали, нам его и бомбить. Кому же еще как не нам? И еще увидишь: поведет полк на это задание майор только сам, никому другому не доверит. Ты ведь знаешь, какой он: все только сам. — Потом он перевел дух и закончил успокоительно — Так что как только пойдем на бомбежку, увидим и «мессера» твоего. Все увидят, потому что сбитый «мессер» не иголка, чтобы его не увидеть, особенно когда он горящим упал. А ты говоришь — не засчитают. Засчитают, куда они денутся…

И Кошкарев, наконец, сдался. Но с оговоркой, что до вылета разговор об этом с командиром полка Башенин заводить не станет — только после вылета.

— Само собой, — без всяких согласился тот. — Я сам тоже хочу убедиться, если уж на то пошло. — Потом, помолчав, вдруг закончил опять с внезапным раздражением — Ладно, хватит, спать ступай, нечего тут из пустого в порожнее переливать. Наговорились, больше некуда…

Кошкарев потоптался немножко и ушел, и Башенин, почувствовав некоторое облегчение, подобрал позу поудобнее и опять закрыл глаза уже с твердым намерением больше ни о чем таком не думать и постараться уснуть. Но уснул опять не сразу. Последний вылет и похороны Куркова все равно долго еще не выходили у него из головы, так и стояли перед глазами во всех подробностях, и ему снова пришлось все это — и вылет, и похороны Куркова — пережить заново.

VI

Проснулся Башенин от яркого солнечного света, бившего из окна сбоку и залившего все вокруг в землянке. Первой его мыслью было, что погода летная и, значит, надо ждать команду на вылет. Эта мысль, прогнав остатки сна, и заставила его тут же вскочить на ноги, с хрустом расправить плечи и сделать, по привычке, несколько приседаний. Затем, заправив койку, он достал из тумбочки бритву, помазок, взбил в чашечке пену и, намылив щеки, начал бриться. Обычно брился он через день, а то и через два, и сегодня ему вполне можно было обойтись без бритья. Но он убедил себя, что за последние сутки изрядно зарос, и, согнувшись над зеркалом, начал водить бритвой по подбородку с такой старательностью, словно от этого бритья зависела его жизнь. Он то смешно надувал щеки, чтобы не запустить бритву под кожу, то оттопыривал губы, чтобы бритва не скользила вхолостую, и, прислушиваясь к ее тонкому пению, не без злорадства думал, что он здорово рискует, решив бриться перед боевым вылетом: примета была в авиации такая: собьют, если побриться перед вылетом. Правда, он еще не знал точно, состоится вылет или не состоится, это было только его предположение, но ему доставляло удовольствие думать, что вылет состоится, а вот он, несмотря на это, черт побери, бреется. Потом, когда с бритьем было покончено, он, почувствовав себя уже совсем ободрившимся, принялся с тем же старанием за чистку пистолета, потому что лететь на задание с не чищенным после вчерашних похорон пистолетом, — а он, пока брился, успел убедить себя уже окончательно, что вылет состоится обязательно, — было бы негоже.

И вот он, приказ на вылет: он был отдан полку сразу же после завтрака, на утреннем построении возле КП.

Башенин не мог не понимать, что вылет будет не из легких, что немцы на аэродроме сидеть сложа руки, особенно после того как они там побывали накануне, не будут. Но ни о чем таком не думал. Больше того, он опять, как и во время бритья, испытал даже что-то вроде злорадства, когда, уже получив задание, появился на стоянке своей эскадрильи и увидел, как оружейники подвешивали под их самолет бомбы. Бомбы были пузатые, толстолобые, будто нагулявшие жиру сомы, и лебедки, с помощью которых оружейники подвешивали их под крылья самолета, визжали на все голоса, а Башенину, не спускавшему с них сумрачного взгляда, казалось, что это визжали не лебедки, а сами бомбы, заранее радующиеся возможности ахнуть, когда придет черед. Музыкой прозвучал в его ушах и грохот опробуемых пулеметов, когда, после подвешивания бомб и установки на них взрывателей, оружейники приступили к проверке стрелкового вооружения. И уж совсем у него сладко заныло под ложечкой, когда техник самолета, румянощекий Игорь Смажев — это уже после, как оружейники, сделав свое дело, почтительно отошли в сторонку, — ловко, как обезьяна, забрался в кабину и запустил моторы. Моторы взялись хорошо, почти сразу же один за другим, и их протяжный гул, тут же слившийся с гулом других самолетов и оттого как бы набравший дополнительную силу, заставил Башенина пережить тот ни с чем не сравнимый момент, когда тебе, уже начисто оглушенному и чуть ли не парализованному, вдруг начинает казаться, что в мире ничего другого, кроме вот этого неистового гула, исходившего вроде уже и не от двух стальных глоток, а откуда-то из-под земли, из самых ее сокровенных глубин и готового разнести все вокруг, не существует — не существует ни неба, ни земли, ни самолета с крутящейся сталью винтов, ни тебя самого, а только вот этот, ознобно стягивающий кожу на висках, гул, оборвись который ненароком на какое-то мгновенье — и все вокруг исчезнет.

С редким удовольствием, словно после великого воздержания, а вовсе не машинально или там за компанию как обычно, выкурил он и папироску перед тем, как забраться в кабину. И он бы выкурил, наверное, вторую, и он полез было в карман за этой второй, но зеленая ракета, прочертившая в этот момент небо над стоянкой, заставила его вскинуть голову, проследить за полетом этой ракеты, а затем сунуть портсигар обратно в карман комбинезона и поспешить к открытому люку самолета — время было выруливать на старт.

Взлетали они с Овсянниковым одними из последних. Сначала взлетела первая эскадрилья, которую возглавлял сам командир полка, за нею — вторая. Третья эскадрилья поднялась в воздух последней, когда песок на полосе уже был высушен до белизны.

Перед тем как дать моторам газ, Башенин обернулся к Овсянникову и значительно пообещал:

— Сейчас, Глебушка, ты увидишь самый что ни на есть идеальный взлет. Провалиться мне на этом месте! Смотри! — и не успел Овсянников удивиться этим его необычным словам и что-либо ответить, как он, мгновенно посуровев лицом, выпрямился всем туловищем, будто аршин проглотил, и неторопливо, с выдержкой, послал секторы газа вперед. Самолет, словно его дернуло током, вздрогнул, что-то глухо вызвенел в своей металлической утробе, напрягся до предела, затем, как бы пробуя прочность тормозов, рванулся всеми восемью тоннами веса вперед. Но тормоза держали его крепко, и тогда, охнув от возмущения и осев на хвост, он вдруг взвыл от боли во весь голос, забился в судорогах всем телом, взвихрив, позади себя крутое облако пыли.

Башенин тоже почувствовал, как его забило той же дрожью, что и самолет, и тоже напрягся всем телом, но тормоза отпускать не спешил, выждал еще немножко, и лишь когда моторы накричались досыта и гул их перешел в неистовый протяжный вой, тормоза отпустил. И тут же, будто размотав клубок, серой гадюкой метнулась под самолет земля, и подскочил горизонт, и засвистел ветер за фонарем кабины, и вскоре, еще не успел песок, взвихренный тугими струями из-под винтов, отбарабанить по обшивке фюзеляжа, самолет, будто и не нес под крыльями четыре тяжелых бомбы, уже висел над землей — на земле оставалась лишь его тень.

Башенин, явно довольный и собою и вообще всем на свете, вызывающе обернулся к Овсянникову, и его взгляд был красноречивее слов. «Ну что, скажи, что это не идеальный взлет?» — казалось, даже не говорил, а чуть ли не кричал этот его взгляд. И Овсянников понял, что Башенин сегодня в ударе и сегодня все у них будет получаться лучше не надо.

* * *

Небо на этот раз тучи не теснили, оно было распахнуто настежь, и им ничто не помешало уже на двух тысячах метров увидеть впереди по курсу линию фронта, которую вчера увидеть не довелось. Вчера, погружая землю в мрак, здесь и дальше на север, до самого горизонта, сплошной стеной стояли облака, а сейчас, когда солнце не знало преград и все вокруг сверкало, искрилось и парило, линия фронта открылась сразу же, словно поняв, что на этот раз таиться бесполезно. Как бы винясь за вчерашнее, она с торопливой покорностью выставила напоказ не только голубую ленту реки с остатками плотины на середине, не только сплошь изрытые берега с подступившим к ним редким лесом, не только ослепительно-белые стены чудом как уцелевшего там монастыря, лес вокруг которого был гуще и темнее, но и огневые позиции артиллерийских батарей, доты и дзоты, а также линии окопов и траншей, резавших ее во всех направлениях. Не напрягая зрения, вскоре можно было разглядеть и катившие к ней по дорогам автомашины, повозки, мотоциклы.

Все три эскадрильи бомбардировщиков, еще над своим аэродромом принявшие испытанный «клин звеньев», шли плотно, одна за другой, до минимума сократив дистанцию, и Башенин с Овсянниковым не могли не испытывать в этом могучем строю известного чувства горделивости. Что ни говори, а когда в небе ты не один, когда рядом еще самолеты и от этих самолетов веет мощной и грозной силой, на душе куда веселее, чем в одиночном вылете. Правда, тут надо зато не моргать; глядеть в оба, а то ненароком можно заехать винтом в хвост или в крыло соседнего самолета. А это не легко, требует особой выдержки. Но все равно лучше уж потеть над строгим выдерживанием режима полета, чем быть в небе одним и поминутно вертеть головой по сторонам, чтобы в хвост не заскочил какой-нибудь настырный «мессер». Кстати, сегодня о «мессерах» можно было вообще не думать, во всяком случае — пока, хотя бы до перехода линии фронта: в хвосте у бомбардировщиков, будто качаясь на качелях, висело двенадцать «яков» из соседнего истребительного полка. «Яки» пристроились к ним, еще когда они только делали над своим аэродромом круг, собираясь в строй.

Башенин, как и все в полку, знал, что одну из шести пар «яков» вела недавно появившаяся, но уже ставшая предметом многочисленных разговоров на аэродромах, лейтенант Нина Скоромная, девушка, по слухам, умная и интересная. В полете он обычно не имел привычки без нужды вертеть туда-сюда головой, тем более оборачиваться назад — не его зона, да и не больно-то обернешься, когда ты крепко привязан к бронеспинке ремнями. Но сейчас, разбираемый любопытством, он согласился бы, наверное, свернуть себе шею, только бы хоть краешком глаза увидеть, как эта обольстительная Нина Скоромная стригла воздух у них в хвосте своим остроносым «яком». Ему почему-то казалось, что Скоромная сейчас наверняка старалась изо всех сил, чтобы только не ударить перед мужчинами в грязь лицом, рисовала в небе такие замысловатые узоры, что из дутика [11], наверное, тек сок. Но увидеть ее Башенину со своего сиденья было не с руки, а вперед она не выскакивала, от самого аэродрома, как и положено истребителям прикрытия, шла вместе со всеми позади. Правда, один раз — это еще как только истребители пристроились к ним — один из «яков» на какой-то миг вдруг вырвался вперед и отчаянно покачал крыльями буквально под носом у самолета командира звена Кривощекова. Но это, как Башенин понял, была не Нина Скоромная: у Нининого «яка» кок винта, как всем в полку уже было известно, был белый, а у этого — красный. А потом Нина Скоромная, как тоже было всем известно, шла вместе со своим командиром эскадрильи особняком, метров на шестьсот-восемьсот выше — там с командиром и двумя ведомыми они составляли так называемую ударную группу, — а этот, выскочивший вперед, был явно из группы непосредственного прикрытия, скорее всего — один из многочисленных дружков Кривощекова, потому что не кто иной, как Кривощеков, ответил ему тоже покачиванием крыльев.

Когда линия фронта, сохранившая на этот раз покорность до конца, не сделавшая даже попытки пошевелить стволами зенитных орудий, осталась позади, с флагмана передали данные для бомбометания. Башенин любил этот момент, всегда воспринимал его как начало того, ради чего затевался вылет. Когда же спустя немного командир повернул полк влево, чтобы идти теперь к аэродрому напрямую, в открытую, а не ломаным маршрутом, как до этого, так как таиться теперь уже не было смысла, он уже не вытерпел и с многозначительностью обернулся к Овсянникову, как бы приглашая его разделить радость по поводу того, что еще совсем немного и они смогут отыграться за вчерашнее сполна. Переход линии фронта, по-прежнему плотно сомкнутый строй машин, яростный рев моторов уже до отказа зарядили его той холодной решимостью, при которой он не мог теперь ни о чем другом думать, как только об этом самом аэродроме, не мог не представлять, с каким удовольствием он увидит его в дымных разрывах бомб. Все же остальное сейчас для него уже не имело значения либо казалось мелким, незначительным, в том числе и собственная безопасность. Появись, казалось, сейчас у них в хвосте «мессершмитты» или открой огонь зенитки, он и бровью бы, верно, не повел, продолжал бы сидеть все так же вот прямо, устремив полный ожидания взгляд вперед на клубившуюся там, у горизонта, землю. Страха сейчас, в эти минуты, когда все в нем было натянуто как струна, хотя он и оставался внешне почти невозмутимым, он не ощущал, весь запас страха, какой у него был, он, видать, израсходовал еще вчера, под дулами тех шести «мессеров», на сегодня страха уже не оставалось. Единственное, что еще его сейчас немножко время от времени беспокоило, так это возможное появление в районе аэродрома облаков — чем-чем, а вот облаками он был сыт по горло еще со вчерашнего, он еще вчера нагляделся на них до того, что и сейчас при одной лишь мысли о них он морщил лицо, словно хватил уксусу. Но облаков, слава богу, нигде пока — ни впереди по курсу самолета, ни справа, ни слева по борту — не было и, похоже, не ожидалось, и он, убедив себя, что с этой стороны опасаться, пожалуй, нечего, успокоился окончательно.

* * *

Черными шапками разрывов зенитных снарядов дал аэродром о себе знать, как только бомбардировщики подошли к нему с курсом 340, чтобы хоть какое-то время быть с земли невидимыми. Первые разрывы появились много впереди головной девятки, словно это было предупреждение. Вспыхнув один за другим на чистом синем небе как бы сами по себе, из ничего, они мгновенно образовали что-то вроде дымовой завесы — густой и темной, как осенний лес. Затем, раз на бомбардировщиков это не подействовало, мохнатые шапки разрывов появились уже много ближе. Но все равно еще не настолько, чтобы вызвать замешательство или хотя бы желание поскорее отбомбиться и свернуть с опасного курса — хорошенько прицелиться зенитчикам пока, видно, мешало бившее в глаза солнце, это, видать, они только еще пристреливались. Но когда бомбардировщики, сохраняя все тот же четкий «клин звеньев» в «девятках», прошли НБП [12] и легли на боевой курс, снаряды стали рваться уже чаще и совсем близко. И не только впереди и слева, а уже со всех сторон, и теперь, когда все вокруг потемнело, не было сомнений, что нерасчехленных орудий на аэродроме не осталось, в дело вступали все, какие там только были, — и крупного калибра, и самого малого, вроде эрликонов. И еще стало ясно, что, как только там, внизу, на батареях, кончат пристрелку, в небе станет уже совсем черно, и тогда на эти шапки лучше не глядеть, а глядеть лучше на приборную доску или на хвост впереди идущего самолета, чтобы не холодеть глазами и не думать, что следующая шапка накроет тебя и тебе придет конец. Правда, не глядеть тоже трудно, попробуй не погляди, когда глаза так и лезут сами из орбит и шея сама поворачивается в сторону, словно ее тянут туда на аркане. И еще трудно держать строй, потому что и самолету от этих красных шаров и черных шапок, сделавших небо неузнаваемым, поставивших в нем, казалось, все на попа, тоже, верно, стало не по себе, самолет тоже, как и ты, напрягся до последнего и все норовит вырвать у тебя штурвал из рук и отвалить в сторону. И уже совсем невмоготу, когда снаряд лопается не где-нибудь вдалеке, справа или там слева, и даже не под крылом соседнего самолета, а прямо под тобой или у самого твоего крыла, и самолет тогда подбрасывает вверх как мячик, хотя в нем восемь тонн весу, и тут же заваливает в крен, из которого, кажется, его уже никогда не вывести.

Вот у Башенина как раз и лопнул в самый неподходящий момент снаряд под левым крылом, и так их подкинуло вверх, а затем неудержимо, будто магнитом, потащило в сторону соседнего самолета, что все в эскадрилье ахнули, посчитав, что столкновения не миновать и от обоих самолетов сейчас ничего не останется, кроме дыма.

Произошло это, когда Башенин уже считал, что Овсянников вот-вот должен был нажать на кнопку бомбосбрасывателя. И вдруг — этот чудовищный удар в крыло снизу, от которого поплыл горизонт и встало на дыбы небо, и Башенин, хотя и успел каким-то образом сообразить либо почувствовать, что это еще не прямое попадание, а взрывная волна, от неожиданности все равно на какое-то время опешил. Обожгла мысль: отбомбиться прицельно не удастся. Однако уже в следующее мгновенье он нашел в себе силы вернуть самолет обратно в строй, на прежнее место. И снова почувствовал тот азарт, какой всегда охватывал его, когда он начинал видеть на курсовой черте в плексигласовом полу кабины цель. Уже сам вид цели, — а сегодня цель для него была всем целям цель, — заставил его испытывать ту тревожно-щемящую и в то же время такую сладкую боль в груди, которая уже не давала места ничему другому, в том числе и страху. А может, страх и был, может, страх и таился где-то в самой глубине души, да только он не давал ему воли, давил его в себе так же беспощадно, как давил сейчас на педали и штурвал, чтобы не дать самолету уклониться с курса хотя бы на градус. Он снова неколебимо верил, что сегодня только день удач, что все у них с Овсянниковым получится лучше не надо. Ну, а то, что несколько мгновений назад их вышибло из строя и едва не опрокинуло на соседний самолет, это не в счет, это просто случайность, о которой лучше не думать, чтобы излишне не возбуждать себя, а то он уже и так накалился до того, что, казалось, тронь — и посыплются искры. Припав грудью к штурвалу, он сейчас терпеливо ждал, когда Овсянников наконец нажмет на кнопку бомбосбрасывателя и он почувствует тот блаженный миг, ради которого он столько уже перетерпел, в том числе и вчера, под дулами «мессеров», и готов перетерпеть еще столько же, а может, и во сто крат больше, чтобы только ничто не помешало наступить этому мигу. А когда Овсянников нажмет на кнопку бомбосбрасывателя и бомбы пойдут вниз, он почувствует сразу, это будет видно по поведению самолета. Да и Овсянников, он знал, в этот миг тоже не преминет дать ему знать, что дело свое он сделал как всегда аккуратно. Овсянников обязательно, как только нажмет на кнопку, произнесет негромко, но отчетливо свое неизменное «порядочек» и шумно, точно паровоз, засопит от возбуждения. Овсянников всегда, сколько Башенин помнит, произносил именно это единственное слово «порядочек», и каждый раз произносил его с таким простодушием, так буднично, что можно было подумать: Овсянников сбрасывал не бомбы на вражескую цель, а обычный мешок картошки с плеч, Башенина сперва это удивляло — сам он в этот миг был готов кричать от радости, — а потом удивляться перестал, привык. Теперь он удивился бы, наверное, если бы Овсянников вдруг изменил своей привычке и произнес не это единственное слово, а что-то другое либо промолчал вовсе.

Сейчас Овсянникова Башенин не видел, было не с руки, чтобы глядеть в его сторону, хотя Овсянников и гнулся рядом над своим, коротким для его роста, прицелом. Он только слышал его дыхание и по этому его дыханию догадывался, что момент, который он так ждет, близок. Обычно Овсянников дышал спокойно и ровно, разве чуточку шумновато, потому что могучие были легкие у Глеба Ивановича Овсянникова. Сейчас же дыхание у него было тихим, почти неслышным, и Башенин, поняв, что это оттого, что Овсянников уже уложил палец на кнопку бомбосбрасывателя, внутренне подобрался и бросил последний взгляд на аэродром — потом, когда дойдет до дела, глядеть будет поздно.

Аэродром, уже собравшийся сползти с курсовой черты под металлический обрез кабины, все так же безмятежно, будто не замечая опасности, искрился в лучах солнца, как если бы полосы у него были не бетонные, а металлические. И лес, окружавший его со всех сторон, и река, и сопки тоже играли солнечными бликами, и в этом море солнца и света Башенин не сразу разглядел, что там делалось в этот миг, откуда били зенитки и не начали ли взлетать истребители. Последнего он опасался особенно — не хотел, чтобы хоть один самолет избежал бомбового удара, в том числе и те шестеро, что заставили его вчера столько перетерпеть. Такое было бы ему, что в сердце нож. И только подумал об этом, как глаза его сверкнули торжеством: на склоне правой сопки он увидел темное пятно. Несомненно, это был след взорвавшегося вчера «мессера» — дело рук Кошкарева. Но не успел он еще оторвать взгляд от этого темного пятна, как крест аэродрома, такой обманчиво красивый с виду, радостно искрившийся на солнце, вдруг в одно мгновенье изменил цвет и запузырился, словно на раскаленный металл плеснули воды. Потом аэродром вспух, налившись чем-то темно-бурым, и тут же, как от судорог, начал выворачивать себя наизнанку, выбрасывать одно облако дыма за другим.

Это на аэродром легли первые бомбы.

Как легли туда бомбы второй эскадрильи, Башенин уже не видел, теперь было не до того — теперь наступал их черед.

Когда же наконец он почувствовал, что самолет слегка подкинуло вверх и в наушниках прозвучало неизменное овсянниковское «порядочек», привязные ремни уже не теснили ему грудь и штурвал не казался горячим — он весь был во власти злого торжества и злой же радости.

VII

Удачный боевой вылет заметно поднял дух в полку, люди стали глядеть вокруг себя повеселее. Гибель Куркова как-то сама собою отошла на задний план, ее заслонили, пусть у кого-то, может, и на первое только время, новые, более свежие и потому более сильные впечатления. Что ни говори, а сходить на такое задание, да еще на другой день после похорон, когда у тебя перед глазами этот свежий могильный холм, и не потерять на этом задании ни одного из боевых друзей что-то значило даже по сравнению с гибелью Куркова. А потом и сам аэродром, искореженный до неузнаваемости, с которого теперь ни одному самолету, если сколько-то их там, паче чаяния, еще осталось, долго в воздух не подняться, — разве это не было поминками по тому же Куркову, разве это не очищало в какой-то мере совесть однополчан перед погибшим, если уж на то пошло?

Вот люди и ободрились, как только вылезли из кабин и отцепили парашюты, вздохнули полной грудью. А Башенин так и вовсе почувствовал себя именинником. Его особенно радовало, что за вчерашнее-то с немцами они расплатились сполна. Во всяком случае, теперь-то, считал он, они квиты. Правда, он не мог знать точно, накрыли ли их бомбы именно тех самых «мессеров», что заставили их вчера набраться страху. Да это в общем-то и не имело значения. Но ему было приятно думать, что накрыли, накрыли именно тех самых, а не каких-нибудь других, и он не без мстительной радости представлял себе, как эти «мессеры» корчились там внизу, на аэродроме, в пламени огня и дыма и что от этих «мессеров» сейчас там осталось, если вообще от них еще что-нибудь могло остаться. Потом, вспомнив о сбитом Кошкаревым «мессере», он тут же, как только экипажи пришли раздеться на КП, подошел к командиру полка, благо он был тут же, раздевался вместе со всеми, и обратился к нему по всей форме и в то же время чуточку небрежно, с налетом этакой бравады, улыбаясь во все лицо, словно знал наперед, что сегодня, после такого вылета, ему и не такое бы могло сойти с рук:

— Разрешите доложить, товарищ майор?

Командир полка — он в это время стаскивал с себя комбинезон и все никак не мог выпростать одну ногу из штанины и сердито сопел — посмотрел на Башенина с хмурой озадаченностью — вот, дескать, нашел время, когда докладывать, — но увидев на его лице многозначительно раздиравшую рот улыбку, тоже невольно улыбнулся и благосклонно кивнул головой, валяйте, мол, докладывайте, коли приспичило.

И Башенин, постаравшись напустить на себя серьезный вид, хотя серьезного вида не получилось, доложил со звонкой радостью:

— Вчера сержант Кошкарев, стрелок-радист нашего экипажа, во время выполнения задания сбил одного из тех шестерых «мессеров», которые нас хотели посадить. Сбил напоследок, в самый последний момент…

— А почему вы докладываете мне об этом только сейчас?

Командир полка совладал наконец со штаниной и уже стоял перед Башениным в полный рост: по-служебному высокий, прямой — куда только сутулость девалась.

— Почему вы не доложили мне об этом сразу же после вылета, а докладываете только сегодня? — повторил он уже нетерпеливо.

Башенин, перестав разыгрывать из себя рубаху-парня, виновато переступил с ноги на ногу, с укоризной поглядел на Кошкарева — вот, дескать, за тебя приходится отдуваться — и, уже не так бойко, как начал, стал рассказывать все как было, ничего не утаивая.

Командира явно заинтересовал его рассказ — пока Башенин говорил, он несколько раз выразительно переглянулся со штурманом полка подполковником Голубченко, раздевавшимся тут же вместе со всеми на КП. А когда Башенин добавил, что они с Овсянниковым к тому же видели сегодня на подходе к аэродрому характерное темное пятно, похожее на потухший костер, и что это пятно, по их предположению, не иначе как от того самого, сбитого Кошкаревым, «мессершмитта», командир снова понимающе переглянулся со штурманом полка и с оживлением протянул:

— Подождите, а ведь мы с подполковником Голубченко тоже видели это пятно, тоже обратили на него внимание. Как только мы подошли к аэродрому, оно сразу бросилось нам в глаза. Очень заметное такое пятно, особенно на фоне леса, оно проплыло у нас справа от курсовой черты, почти рядом, — и, словно в полку кто-то мог сомневаться в достоверности его слов, командир обернулся затем к штурману полка и взглядом попросил его подтвердить сказанное.

Штурман полка сделал это с видимым удовольствием. Потом добавил:

— Я, грешным делом, сначала подумал, что это «мессер» или «юнкерс», «лаптежник» [13] какой-нибудь заходил на посадку да и врезался в сопку. Мало ли там что у них могло случиться: отказал мотор или летчик был ранен, потерял сознание. А тут вон оно что, оказывается, наш стрелок-радист его уложил. Ничего себе — и штурман полка с приятным удивлением поглядел на Кошкарева, который, очутившись неожиданно в центре внимания, стоял сейчас с таким видом, словно по нему палили изо всех орудий мира.

Командир тоже не без улыбки посмотрел в его сторону, только в отличие от штурмана счел нужным добавить:

— Но зачем было оригинальничать — не понимаю? Сбили и не докладываете. Честное слово, первый раз такого оригинала за всю войну вижу. У нас в полку были стрелки-радисты, которые и не сбивали, да говорили, что сбивали. Покажется такому в горячах, в пылу боя, как говорится, что сбил, он и кричит на всю ивановскую: сбил, сбил. А на самом деле только порох зря пожег. Знавал я таких. А этот, наоборот, сбил и молчит.

Дешифрирование аэрофотопленки, произведенное тут же, после вылета, — последний самолет в полку для фотографирования результатов бомбометания был специально оборудован двумя аппаратами — тоже показало, что темное пятно возле аэродрома было бесспорно врезавшимся в лес одномоторным самолетом, скорее всего «Мессершмиттом-109».

Так Кошкарев, вместо ожидаемых насмешек, стал героем дня. И был рад.

Но больше Кошкарева этому радовался Башенин.

* * *

Через день на фронте началось общее наступление.

Полк участвовал в авиационной подготовке этого наступления, и, возвращаясь с задания, летчики видели, как по дорогам, поднимая тучи пыли, пошла вперед матушка-пехота, двинулись танки, орудия, потянулись нескончаемые вереницы машин и повозок. С высоты было видно, как в гуще этой движущейся массы людей и техники беспрерывно вспухали белые облака разрывов, как ветер смешивал эти облака с дымом больших пожаров, тоже возникших уже повсюду, докуда только хватал глаз.

Необычно стало и в воздухе. Раньше, до наступления, когда фронт был стабильным, встретить за линией фронта даже небольшую группу своих самолетов было почти невозможно, разве только в исключительных случаях, А сейчас наши самолеты были видны повсюду. Особенно много было штурмовиков. Держась много ниже бомбардировщиков, они расчищали путь пехоте и танкам, кружились вокруг мостов, переправ, скоплений машин. Потом навстречу бомбардировщикам прошли два торпедоносца, которых, как в полку знали, на этом участке фронта до наступления не было. Стало быть, это были «варяги», из морской авиации, переброшенные сюда с другого участка. Торпедоносцы промчались совсем близко, почти на одной высоте с бомбардировщиками, и, хотя опознавательные знаки разобрать на встречном курсе не удалось, торпеды, что висели у них под животами, увидели все, потому что не увидеть их было просто невозможно — размерами торпеды были чуть меньше самих торпедоносцев, это были настоящие акулы, подвешенные за спинные плавники к держателям. Потом, уже на земле, летчикам объяснили, что торпедоносцы ходили взламывать какую-то плотину на одной из рек, которую до этого всю ночь безуспешно бомбили ночные бомбардировщики.

Наступление развивалось успешно, и через несколько дней линия фронта продвинулась вперед настолько, что аэродром, на котором стоял полк, стал, по сути, уже не фронтовым, а, как шутили летчики, тыловым: пока бомбардировщики доходили только до линии фронта, бензиновые баки становились сухими почти наполовину. Было ясно: предстояло перебазирование. Но когда и куда — никто не знал, хотя предположений было немало.

И вдруг — Стрижи.

Башенин и еще несколько летчиков одной с ним эскадрильи узнали об этом всех раньше, причем не от командования — официально о перебазировании было объявлено позднее, — а от знакомых девчат из БАО, да еще под секретом.

Случилось так, что в тот день, уже вечером, после ужина, придя в кино — землянка со сценой, и в ней дюжины две скамеек, причем и киномеханик тут же, вместе со всеми, — Башенин оказался рядом со знакомой ему девушкой из роты связи Зиной. Эта Зина и сообщила, предварительно взяв с него слово пока ничего никому не говорить, что завтра их полк улетает с утра на боевое задание и на этот аэродром больше не вернется, сядет на другой, который ближе к линии фронта. Это для того, сочла нужным объяснить ему Зина, чтобы бомбардировщики не утюжили зря воздух. Потом добавила с сожалением, которому Башенин, впрочем, нисколько не удивился — Зина была девушкой бесхитростной:

— Теперь вас, товарищ лейтенант, будет обслуживать уже другой БАО, а не мы, нам с вами придется расстаться…

Не верить Зине было нельзя: девчата в авиации, особенно связистки, — а Зина как раз была связисткой, — всегда знали все раньше всех, знали даже раньше командующего, как шутили иногда летчики. Он только спросил:

— А какой аэродром — не знаешь?

— Стрижи.

— Стрижи? — переспросил Башенин недоверчиво и с настороженностью, словно Зина его разыгрывала, и тут же почувствовал, как кровь ударила ему в виски и он начал краснеть. Потом, будто пробуя это слово на вкус, протянул еще раз: — Стрижи, скажи на милость. Вот не думал, не гадал. Стрижи… Надо же!..

— Вы, кажется, недовольны? — удивилась Зина. — А мне казалось, вы, наоборот, должны радоваться, что теперь будете стоять в Стрижах. Аэродром вам знаком, вы лично там уже садились…

Башенин, уже уняв в себе удивление, поспешил нужным уточнить:

— Садился, только не по своей воле…

— А потом у вас там есть добрые знакомые…

— Знакомые? И даже добрые? Интересно — кто же?

— Девушка с метеостанции по имени Настя. Настя Селезнева, если не ошибаюсь…

Чего-чего, а вот этого услышать сейчас от Зины Башенин никак не ожидал. О Насте Селезневой, этой гордячке и недотроге из Стрижей, как он ее тогда окрестил, он, кажется, никогда никому на аэродроме не говорил, не говорил даже Глебу Овсянникову, а тем более этой Зине. Не такая уж это была встреча, чтобы о ней кому-то рассказывать, лучше язык откусить, чем рассказывать такое. Так что знать об этой Насте с метеостанции и о том унижении, какое он по ее милости там испытал, на аэродроме не должна была ни одна живая душа. Да и сам он о ней, об этой Насте, если говорить честно, тут же начисто забыл, как только улетел тогда оттуда, — было не до Насти. Хотя нет, забыл, пожалуй, не совсем, раза два все-таки вспоминал. Но вспоминал так, просто как случай, каких в жизни немало, и ничего при этом не испытывал — ни обиды, ни злости, кроме разве легкого смущения и сожаления, что получилось у него тогда с этой Настей все же, конечно, не так, как бы надо, что выглядел он тогда в ее глазах далеко не лучшим образом. И все, дескать, из-за того, что эта Настя оказалась такой гордячкой и недотрогой. Он даже после убедил себя, что эта Настя вообще-то ничего особенного из себя и не представляла, что никакая она не красавица, а самая что ни на есть обыкновенная, ну разве чуть смазливая девица, каких на фронтовых аэродромах полным-полно, только возомнила, мол, о себе слишком много, вознеслась…

Однако сейчас, когда его собеседница упомянула имя этой Насти, да еще назвала эту Настю его доброй знакомой, он почувствовал уже не возмущение и обиду, а ту приятную взволнованность, которая всегда немножко сродни удовлетворенному самолюбию и тщеславию и заставляет приливать кровь к вискам и повышает пульс. И еще он почувствовал, что назвала Зина имя этой Насти Селезневой неспроста, как и весь разговор этот завела она тоже неспроста, что за этим, несомненно, что-то кроется, и, может, кроется уже что-то более значительное и интересное, чем то, что она сказала, хотя и то, что она сказала, тоже было не лишено интереса и значения, тоже дало пищу для начавшего разыгрываться у него воображения. Выходило, надо взять себя в руки, не показывать, что это тебя удивило, а тем более заинтересовало, и подождать, что будет дальше.

А дальше было то, что в первый миг ему показалось вообще неправдоподобным, чуть ли не глупой шуткой, и заставило с укором посмотреть собеседнице прямо в глаза и неодобрительно покачать головой.

Собеседница же сказала, чуть приглушив голос, следующее:

— Между прочим, товарищ лейтенант, эта Настя с метеостанции знает, что вы туда летите…

— Ну и что?

— Она вас там ждет.

— Ждет? Меня? С чего бы это?

— Не догадываетесь?

— Как же я могу догадаться? Я же не колдун и не ясновидящий.

— Для чего девушки ждут парней? Во всяком случае, она интересуется вами, а раз интересуется, значит, рассчитывает на вас.

Конечно, Зина, как он знал, была девушкой с воображением, фантазии ей было не занимать, да и шутить она при случае умела, как никто из ее сверстниц, — тонко и изобретательно. Но на этот раз Башенин посчитал, что шутить вот так, как пошутила Зина сейчас, было не только не красиво, но и не умно, тут она явно хватила через край. А коли так, то лучше всего весь этот разговор, пока она не выкинула еще чего-нибудь похлеще, вообще прекратить и начать наконец смотреть кино, раз он пришел, тем более что фильм был про авиацию. Однако на кино его хватило ненадолго. Рассеянно понаблюдав за тем, как старенький биплан «ПО-2» прогревал мотор и потом пошел на взлет, наполнив землянку неистовым стрекотом мотора, он, словно этот стрекот пробудил его ото сна, вдруг стиснул собеседнице руку повыше локтя — с Зиной, на правах друга, он мог позволить себе такое — и потребовал:

— Ну-ка, голубушка, выкладывай все, что у тебя там в запасе еще есть. Хватит в прятки играть. Говори все, раз начала, ничего не утаивай. Да пояснее, без туману. А то не говоришь, а дымовую завесу пускаешь. Откуда, скажем, тебе известно про эту Настю и про то, что она, как ты тут соизволила выразиться, ждет меня в Стрижах?

— Господи, товарищ лейтенант! — удивилась Зина. — Да я и собираюсь рассказать вам все по порядку, для того и села рядом. Чего это вы вдруг? Мне думалось, вас обрадует, что вы будете стоять теперь в Стрижах, а вы, оказывается, недовольны, против этих Стрижей.

— Против или не против — это не твое дело, — отрезал Башенин. — Ты лучше говори, а не наводи тень на плетень.

— Сначала отпустите руку.

Он отпустил.

— Ну вот, давно бы так, — с облегчением вздохнула Зина и, снова понизив голос, потому что в последний момент они оба забылись и заговорили так громко, что на них стали оборачиваться, начала рассказывать.

И то, что она рассказала, Башенина окончательно выбило из колеи, и он долго не мог взять в толк, верить этой Зине или не верить.

Оказывается, девчата из БАО в Стрижах, узнав, что к ним на аэродром наконец-то прилетает полк, и прилетает отсюда, поинтересовались у здешних девчат, своих коллег, что, дескать, за ребята в этом полку, есть ли среди них такие, на которых стоило бы обратить внимание, иными словами, с которыми можно было бы познакомиться, и прочее. Здешние девчата, конечно, постарались, расписали их (наиболее достойных, разумеется, самых отчаянных, в том числе и Башенина, конечно, — последнее Зина подчеркнула не только голосом, но и жестом) так подробно, в таких живописных красках, что девчата в Стрижах теперь знали, какой из этих летчиков что из себя представлял: каком был с виду, симпатичный или так себе, серединка на половинку, рослый или коротышка, брюнет или блондин, как держал себя с женским полом и даже как летал и какие имел награды.

Башенина это не удивило. Он знал об этой способности девчат из БАО всегда быть в курсе всего, что бы ни делалось на аэродромах в радиусе действия дальнего бомбардировщика. Девчата на аэродромах первыми узнавали про все: про удачный или неудачный вылет в каком-нибудь полку, про новые назначения и присвоение очередных званий, про разложенный на посадке самолет, про то, что кто-то сел на «губу», а кто-то оказался сбитым. Связь была в их руках, вот они и использовали ее на полную катушку. Не зря же в авиации, намекая на такую вот связь, говорили: «Безобразие, нельзя чихнуть, чтобы тебе тут же со всех окрестных аэродромов не крикнули в ответ: будь здоров!»

Не удивило, а только позабавило Башенина и то, что девчата в Стрижах, как сообщила далее Зина, успели уже, оказывается, и поделить между собой этих, облюбованных ими, летчиков, поделить, конечно, соответственно своим вкусам и наклонностям, своим идеалам, так сказать: одна остановила выбор на одном, другая — на другом, и теперь волнуются, что из этого получится.

— Рая Воронкова, например, тоже связистка, как и я, — сочла нужным Зина затем перечислить этих девчат из Стрижей, — девушка, говорят, интересная, только страшно суматошная, но все равно, говорят, хорошая, так эта Рая знаете с кем была бы не прочь познакомиться? В жизнь не угадать, товарищ лейтенант: с летчиком из вашей эскадрильи Козловым.

— Чего же тут особенного?

— Так Рая — чисто огонь, а этот Козлов воды не замутит. Больно уж смирен.

— Смирен? Это он с виду только смирен, — посчитал своим долгом вступиться за товарища Башенин, словно это заступничество сейчас могло иметь какое-то значение.

— А если Рае, когда он прилетит туда, он не понравится? Может ведь случиться такое? Тогда как?

— Тогда эта твоя Рая стопроцентная дура, — отрезал Башенин. Потом полюбопытствовал: — Ну, а сам Козлов как к этому относится? Ему говорили об этой Рае?

— А как же?

— Ну и что он?

— Вы же его знаете, разве он сразу скажет. Но потом все же дал понять: если, мол, Рая окажется подходящей девушкой, отчего же, мол, тогда не познакомиться. Погляжу, говорит, погляжу на месте, может, говорит, и познакомлюсь.

— Правильно говорит: на месте виднее.

— А вот вашего гордеца старшего лейтенанта Кривощекова, — перешла затем Зина к следующей кандидатуре, — облюбовала там некая Вероника. Правда, не сразу, сначала нам передали, что Веронике должен был понравиться лейтенант Васютин, а потом она вдруг передумала, лейтенанта Васютина почему-то забраковала, чем-то он ей, видать, не подошел, и остановила свой выбор на старшем лейтенанте Кривощекове.

— Ну, у этой, кажется, губа не дура, — заметил Башенин: старший лейтенант Кривощеков был первым красавцем в полку — на каком бы аэродроме полк ни стоял, девчата в Кривощекове души не чаяли, и Кривощеков этим вовсю пользовался.

Но Зина не поддержала Башенина: первый красавец в полку, видать, не соответствовал Зининому идеалу мужчины, и, может, как раз из-за того, что слишком уж не терялся, и, пропустив мимо ушей слова Башенина, она продолжила:

— Эта самая Вероника, говорят, девушка не только красивая, но и с хорошими манерами, начитанная, с книгами не расстается, хотя и война. До войны она, девчата передавали, в театральном техникуме училась, хочет артисткой стать, в кино сниматься. Между прочим, я разговаривала с нею раз, мы тогда в одно время дежурили, так у нее и голос приятный, звучный такой, выразительный, и говорит она складно, как по книге. Сразу чувствуется: девушка что надо.

Башенин опять не удержался, произнес с картинным вздохом:

— Счастливчик этот наш Кривощеков!

— Еще бы не счастливчик, — охотно согласилась Зина и потом добавила как бы успокаивая: — Но ведь и вами, товарищ лейтенант, интересуется девушка не менее достойная, чем Вероника. У Кривощекова с Вероникой еще, может, ничего и не получится, а вы ведь уже виделись, успели, как говорится, разглядеть друг друга. У вас, пожалуй, все на мази. Теперь все зависит только от вас, от одного вас.

Башенин уже знал, что Зина подойдет именно к этому, иначе бы она не завела этот долгий разговор, не пустилась бы в такие подробности. Но все равно последние слова Зины насчет того, что теперь все зависит только от него одного, повергли его в изумление, хотя оно, это изумление, и не было для него неприятным. Он все никак не мог взять в толк, что же все-таки такое произошло там, в Стрижах, с этой гордячкой и недотрогой за эти несколько дней, отчего эта Настя вдруг после того, как дала ему тогда по существу отворот поворот, переменила свое отношение на сто восемьдесят градусов, да еще и не постеснялась выразить это свое новое отношение таким, мягко говоря, необычным образом. Но сил и времени разгадывать эту загадку у него сейчас не было — Зина, не менее возбужденная той ролью, какую она выполняла, сидела рядом. Да он и чувствовал, что ему ее, эту загадку, не разгадать, пока он не прилетит в эти Стрижи и сам не увидит Настю. Он только спросил свою собеседницу, чтобы не показаться чересчур потрясенным и чтобы самому еще раз убедиться, что розыгрыша тут нет, хотя и без того понимал, что розыгрышем тут и не пахло:

— Теперь все зависит, говоришь, от меня? От одного меня?

— А от кого же, товарищ лейтенант?

— И что я должен сделать?

— Как что? То же, что и остальные ребята: ответить, можно на вас надеяться или нет. Сегодня вечером мы с ними будем держать связь. Они ведь там волнуются, ждут, как вы к этому отнесетесь. Может, вы на них и смотреть не захотите. Они же не знают. Настя же на этот счет, говорят, девушка особенно стеснительная, она, может, сейчас как раз там больше всех и переживает.

Башенин был в нерешительности и долго ничего не говорил. Потом несмело предложил:

— Может, лучше подождать, пока мы сами туда не прилетим? Завтра в это время мы уже сами там будем, и там уж, на месте… А то как-то вроде не с руки…

Он все еще не верил, что после всего случившегося эта Настя с метеостанции могла вот так, ни с того ни с сего, заинтересоваться его персоной и еще не побояться передать это через других…

Зина видела эту его нерешительность и, чтобы не показаться назойливой, примирительно проговорила:

— Ну ладно, как хотите, товарищ лейтенант, вас никто не принуждает, дело личное. А только Кривощеков, Козлов и Майборода уже сказали, что не против, что встретятся с этими девчатами даже с удовольствием. Как, дескать, только прилетим, так разыщем там их и встретимся. Причем лейтенант Майборода пообещал даже заявиться к ним со своим любимцем Джеком. Кстати, Джека он повезет в Стрижи только сам, в самолете, никакому наземному эшелону, сказал, не доварит. Только сам. Значит, — подытожила Зина это последнее обстоятельство опечаленным голосом, — несчастному Джеку придется вместе с ним лететь сначала еще и на задание, за линию фронта. А за линией фронта «мессершмитты», зенитки. Бедный Джек…

Лейтенант Майборода, как и Козлов с Кривощековым, был летчиком одной с Башениным эскадрильи и отличался в полку тем, что не чаял в собаках души, заводил их всюду, где бы полк ни стоял. И убивал на этих собак все время. Но когда полк менял аэродром, ему приходилось с этими своими четвероногими друзьями расставаться. Недавно Майборода, как раз перед наступлением, разжился новым, совсем еще крохотным и, как он уверял всех и каждого, породистым щенком, которого назвал Джеком. Вот этого Джека, если Зина ничего не перепутала (а Зина перепутать конечно же не могла, не такой она была человек, чтобы путать), Майборода, видимо, и решил здесь не оставлять, а везти с собой на аэродром в Стрижи не иначе как в кабине своего бомбардировщика.

Башенин этому не удивился: Василий Майборода мог отмочить и не такое. Но его почему-то обрадовало и даже не в меру развеселило, что и Василий Майборода оказался в числе заочно облюбованных девчатами летчиков, и, словно это перевесило чашу весов, он вдруг снова сжал собеседнице руку выше локтя и быстро проговорил, уже не боясь показаться чересчур откровенным:

— Честно, Зин, так эта Настя с метеостанции мне сразу понравилась. Тут и говорить нечего. Прямое попадание — и все тут, — и он для выразительности постучал кулаком по груди. — Только вот характер, кажется… Ну да бог с ним, с характером. Так интересуется, говоришь? Ждет, говоришь? Не ошибаешься?

— Ждет, товарищ лейтенант.

— Ну раз ждет, пусть встречает.

— Так и передать?

— Передавай, — отчаянно махнул он рукой. — Где наша не пропадала, — и, посчитав, что он поступил честно и по совести, все остальное время, пока кино не кончилось, был оживлен и весел и наговорил Зине кучу приятных слов.

Однако когда в полку уже официально было объявлено об этом завтрашнем перебазировании и предстоящая встреча в Стрижах как бы обрела более конкретные черты, стала совсем близкой и реальной, он снова вернулся к прежним беспокойным мыслям, почему все-таки Настя за эти дни так круто переменилась к нему, что именно заставило ее перемениться? Он, конечно, допускал, что тогда, в Стрижах, мог произвести на Настю известное впечатление, мог ей понравиться, и даже здорово: он знал, что он не урод, знал, что девчата на аэродромах заглядывались в их полку не на одного только Кривощекова. Настя могла в конце концов и влюбиться в него: а почему бы и нет, черт возьми? Словом, в том, что он мог Настю заинтересовать, пробудить в ней известные чувства, он ничего невероятного не видел, считал это в порядке вещей. Его волновало другое: почему все-таки Настя не подождала его прилета, хотя и знала, что их полк прилетает к ним завтра? Зачем ей надо было спешить сообщать ему о своих вдруг пробившихся наружу чувствах буквально накануне его прилета, по существу за несколько часов, да еще не зная, как он к этому отнесется? Не лучше ли было бы подождать, пока бы он ни прилетел туда сам? Ведь это было бы куда проще, спокойнее, а главное — надежнее, тогда не было бы этой неизвестности и порождаемых этой неизвестностью сомнений и волнений. Правда, Настя так поступила не одна, так поступили и се подруги. Но у подруг зато не было и неприятных встреч со своими избранниками, не было обидных слов, а у нее с ним все это было, а раз было, то и не могло не оставить в душе известный осадок. Он ведь прекрасно знал, что тогда, в Стрижах, Настя осталась далеко не в восторге от его любезностей, наверняка посчитала себя обиженной, если не оскорбленной. Да и он ушел тогда из землянки далеко не в радужном настроении, едва сдерживая себя от возмущения. А такое забывается далеко не сразу и не всегда. Так в чем же все-таки тогда дело, что же все-таки случилось в Стрижах с этой Настей, что она, девушка, несомненно, — как он успел убедиться за те несколько минут, что пробыл на метеостанции, — сдержанная, деликатная, с чувством собственного достоинства, смогла поступиться этим достоинством и в открытую проявить интерес к своему обидчику?

Но чем больше он думал об этом, тем больше запутывался, и в конце концов на все махнул рукой, здраво рассудив: завтрашняя встреча в Стрижах все выяснит сама. Тогда уж лучше думать об этом, чем забивать голову вопросами, на которые не находишь ответа, думать о встрече приятнее. И он стал думать о встрече.

VIII

Началось это в Стрижах, пожалуй, с шутки. Во всяком случае, серьезно об этом никто из девчат не думал.

Узнав, что к ним на аэродром наконец-то прилетает боевой полк и что в этом полку есть немало молодых симпатичных летчиков, кто-то из них, скорее всего Вероника, пошутил, что теперь не худо, дескать, будет этих летчиков прибрать к своим рукам. Шутка имела успех: девчата развеселились, а затем, дав волю воображению, начали гадать, составлять планы и прогнозы, словом, дурачиться, упражняться в остроумии. И тоже все это в шутку, забавляясь и от души хохоча, когда кто-нибудь из них придумывал что-то сверхоригинальное. В шутку начали они затем и интересоваться у девчат с того аэродрома, а на кого, мол, из этих летчиков можно рассчитывать, кто из них наиболее подходящий, чтобы познакомиться, а может, и сойтись поближе. Там, конечно, не стали делать из этого секрета, информацию дали самую полную.

Вот так все это и началось. Ну, а потом уже само пошло-поехало, и дело в конце концов приняло такой оборот, что, когда подошло время полку прилетать сюда на аэродром, кое-кто из этих девчат уже готов был затрубить отбой. Да было поздно. Настя в это дело впуталась случайно, по недоразумению.

Однажды девчата ее спросили:

— Слушай, Настя, а ты разве не собираешься облюбовать в этом полку какого-нибудь подходящего летчика и припудрить ему мозги? Мы например, себе уже облюбовали. А ты чего теряешься? Скромничаешь? Или боишься, мама заругает?

Настя, действительно, особого рвения в этих дурачествах девчат не проявляла, только слушала, сидя на койке у себя в дальнем углу землянки, да от души похохатывала, с удовольствием наблюдая, как ее подруги что ни вечер разыгрывали тут из себя светских львиц, особенно эта Вероника. Но не успела Настя что-либо тогда ответить, как кто-то произнес, опередив ее:

— А зачем Насте кого-то облюбовывать, когда она уже облюбовала. Дружок-приятель в этом полку у нее уже есть. И как раз то, что надо.

— Кто такой?

— Как кто? Лейтенант Башенин, конечно. Помните, он у нас еще на вынужденную садился, высокий такой, со шрамом на виске…

— А-а, Башенин? Как же, знаем, мужчина, действительно, видный. Только у Насти с ним ничего не получится: между ними кошка пробежала, мы видели.

Это произнесла Вероника.

Настя вспыхнула, потом вдруг выпалила:

— Захочу, так и получится. Только стоит захотеть. — И добавила уже остыв: — Только мне не очень хочется, — и, словно ей от этого стало очень весело, звонко рассмеялась.

— Нет, все-таки? — продолжала наседать на нее та, что завела этот разговор первой, — это была Раечка Воронкова. — Неужели ты, Настя, и в самом деле не можешь подобрать в этом полку никого, кто бы мог тебе понравиться? Ну хотя бы чуточку, самую малость? Там же много молодых летчиков. Вот, смотри, — и Раечка, загибая на руке пальцы, начала с воодушевлением перечислять: — Лейтенант Майборода, Константин Козлов, старший лейтенант Кривощеков, Курганский… Ну неужели тебе ни один, ну прямо-таки ни один из них не нравится? Даже Козлов? Даже Козлова ты не выбрала бы? Козлов ведь из героев герой. А Кривощеков? Старшего лейтенанта Кривощекова?

Настя знала, что если Раечка к чему прицепится, то не отстанет, и, чтобы поскорее удовлетворить ее любопытство, ответила не то в шутку, не то всерьез — понять было трудно, потому что глаза у нее все еще смеялись, а голос был серьезным и напряженным:

— Ну, если бы мне и в самом деле потребовалось кого-то выбирать, то я, Раечка, выбрала бы и не Козлова, и не Кривощекова, и не Майбороду с Курганским, хотя и не сомневаюсь, что люди они хорошие, — я выбрала бы, Раечка, все-таки лейтенанта Башенина, — и, вскинув на ошеломленную Раечку торжествующий взгляд, опять расхохоталась звонким смехом.

Однако на другой день она пожалела о своей откровенности.

Утром, когда Настя вернулась с метеостанции, где она снимала показания приборов, то застала девчат в необычном волнении, хотя, когда уходила, в землянке ничего особенного не происходило. Сейчас же девчата были возбуждены, что-то горячо доказывали друг другу, а может, и спорили, Настя не разобрала. Только шутливо продекламировала на свой лад известные некрасовские строки громким голосом, чтобы их перекричать, — у Насти с утра было отличное настроение:

— Знать, клад нашли подруженьки… И делят меж собой…

Потом уже своим обычным голосом, без поэтических интонаций, спросила:

— О чем все-таки спор, девочки?

И девочки охотно ей рассказали, перебивая друг друга, и Настя наконец поняла из их сбивчивого рассказа, что вчерашний выбор в отношении летчиков с того аэродрома оказался на редкость удачным: каждая из девушек понравилась именно тому летчику, которому и хотела понравиться.

— Ну прямо как в сказке, — подчеркнула Раечка Воронкова. Раечка была возбуждена тут, пожалуй, больше всех, и говорила Раечка тоже больше всех. Она же и сообщила далее Насте с таким видом, словно собиралась обрадовать ее сверх всякой меры:

— И летчики еще велели нам передать, что как только прилетят сегодня, так сразу же придут знакомиться. Это уже по-настоящему. Ой, девочки, что-то будет! Боязно все же. — Потом добавила, как бы спохватившись — Твой лейтенант Башенин, Настя, тоже, между прочим, обещал прийти. Он так и велел передать: пусть, говорит, встречает. Раз, говорит, ждет, пусть тогда и встречает.

Настя насторожилась:

— Как встречает? Почему?

— Ты что, маленькая, не понимаешь? — удивилась в свою очередь Раечка. — Разве ты вчера не говорила при всех в землянке, что изо всего полка выбрала бы только лейтенанта Башенина? Не говорила, скажешь? Вот ему и передали, и он обрадовался, тоже велел передать, что лечу, мол, пусть встречает. Неужели непонятно?

Настя переменилась в лице: она ни сном, ни духом не ведала, что эти ее вчерашние слова, сказанные, может, и от души, искренне, но совершенно в ином смысле, то есть предположительно, да еще под впечатлением, как бы назло Веронике, будут истолкованы таким вот образом, а потом еще и переданы на тот аэродром и дойдут до ушей самого лейтенанта Башенина. Господи, ну как же так можно? Ведь это же не по-дружески, это, наконец, нечестно, и Настя, не зная, возмутиться ей или расплакаться, какое-то время стояла как в столбняке и ничего не говорила. Ей особенно было мучительно думать, что лейтенант Башенин сейчас там конечно же ликовал, не сомневаясь, что она и в самом деле ради него могла позабыть свой девичий стыд и гордость и броситься ему на шею первой. Это было выше ее сил, особенно обидно и больно, и она уже была готова возненавидеть этого лейтенанта Башенина, хотя в глубине души где-то и понимала, что лейтенант Башенин в данном случае как раз не виноват, что его самого ввели в заблуждение, виновата скорее всего она сама, легкомысленно заявив вчера при всех о том, о чем заявлять никогда бы не следовало. Ну как она теперь, что будет делать? Ну ладно еще, если бы Башенин только узнал об этих ее словах и, скажем, деликатно промолчал. Так нет ведь, он, оказывается, еще и заявил там во всеуслышание, да еще конечно же не без самодовольства, что пусть, дескать, встречает, раз такое дело, словно уже получил на нее неоспоримое право. Уж лучше бы тогда ей этого лейтенанта Башенина вообще никогда не знать, лучше бы он сюда никогда не прилетал, тогда бы все, может, и обошлось. Но хочет она того или не хочет, а полк все равно сегодня прилетит, и встретиться ей с этим лейтенантом Башениным так и так придется: не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. Тут уж никуда не денешься. А что она ему скажет, когда встретится? Какими глазами на него посмотрит? Вот уж действительно надо быть стопроцентной идиоткой, чтобы влипнуть в такую историю. И Настя, поразмыслив над всем этим хорошенько, вдруг решительно заявила:

— Вот что, девочки, я не знаю, каким образом мои слова были так искажены, но дело сейчас не в этом, концов тут не найти. А только запомните: ни с каким Башениным знакомиться я не собиралась и не собираюсь. Не буду! — потом добавила уже конфузливо: — Я думала, это шутка.

— Да ты что, Настя? — разом взорвались девчата, и больше всех, конечно, Раечка с Вероникой. — Ты в своем уме? Как же это — не буду? Все будут, а она не будет. Это что же, выходит, на попятную? Ну нет, дорогая, не выйдет, совесть надо иметь. Давай больше не выдумывай чего не надо, а помозгуй, как их, молодчиков, нам получше встретить, чтобы не опростоволоситься. Летчики, сама знаешь, какой народ… Да и себя надо привести в порядок, камуфляж, какой ни на есть, навести. Пусть, черти, знают, что мы тоже не лыком шиты…

Настю этот их напор не удивил — она видела, что девчата загорелись не на шутку, — но и не переубедил.

— Нет, нет, — повторила она. — Это же не серьезно, девочки. Ну кто же так знакомится? Что они о нас подумают? Ведь получается, мы сами им на шею вешаемся. Как хотите, а так знакомиться просто неприлично.

На этот раз девчата присмирели, видно, в словах Насти что-то такое было, и они замялись. Но тут вперед выступила Вероника — эта характером была потверже — и заявила:

— Мало ли кто как знакомится. Не ходить же нам было в комитет комсомола или к замполиту, чтобы посоветоваться, как знакомиться, да еще просить разрешение? А потом, что ты увидела в этом неприличного? Неприлично как раз вот так поступать, как поступаешь ты: человека обнадежила, ему об этом передали, а теперь… Ты же ведь не девочка несовершеннолетняя, видела уже его, знаешь. Такой парень, что глаза, что рост, блондин, высокий…

Это последнее, насчет блондина и прочего, Вероника добавила, конечно, так, уже по инерции, раз ее понесло, а может, чтобы дать почувствовать этой упрямице Насте, что она в конце концов не кота в мешке покупает.

Но Настю это только рассмешило, и она проговорила сквозь смех:

— Вот ты, Вероника, и держись за него сама, за этого блондина высокого, если хочешь. А я не желаю и не буду. И все, больше говорить об этом нечего. А потом, если уж хотите, — добавила она затем, чтобы, верно, больше не переливать из пустого в порожнее, — так голубоглазых и светловолосых я вообще не люблю. Ясно? Не люблю блондинов. И все, терпеть не могу…

Это уже было слишком, и Вероника в первое время не нашлась что сказать в ответ, только обидчиво поджала губы. Затем, как бы приглашая всех в свидетели, вдруг вскинула руки вверх и произнесла с возмущением:

— Нет, вы только посмотрите на нее, на эту принцессу: вчера ей нравился блондин, а сегодня, видите ли, блондинов она уже терпеть не может, сегодня ей подавай, наоборот, брюнета. А завтра кого? Рыжего? В полоску? Или коричневого в клеточку?

Остальные девчата тоже начали поглядывать на Настю осуждающе, и Настя это почувствовала и, чтобы не дать им сорваться, ответила миролюбиво:

— Не надо ссориться, девчата, это ни к чему не приведет, ссоры еще никому не украшали жизнь. Поступайте как хотите, а только я своего решения менять не буду. Не обижайтесь, но я, правда, иначе не могу, честное слово…

К удивлению Насти, девчата выслушали ее на этот раз вроде с пониманием, а потом, бестолково потоптавшись, тихо, очень даже тихо, разошлись по своим углам, а потом и вообще из землянки — время было завтракать, а за опоздание в строй — в столовую девчат на аэродроме водили только строем — могло нагореть: их мать-начальница, сержант Глафира Шерстобитова, следила за этим строго.

И Настя осталась в землянке одна — она сегодня была дневальной и позавтракать могла после, «по расходу». Устало опустившись на койку, она долго сидела неподвижно, уставившись незрячим взглядом на дверь, за которой скрылись девчата, и ни о чем не думала. Потом вдруг, решительно тряхнув головой, быстренько засучила рукава, вооружилась веником с тряпкой и начала с таким проворством и неистовостью все тут по порядку чистить, мыть, скоблить и вытирать, что землянку вскоре стало не узнать. А когда делать снова стало нечего, опять безвольно, словно этот порыв надорвал ей силы, опустилась на койку и сидела будто окаменелая до тех пор, пока где-то поблизости от землянки не раздался крик «летят» и не послышался рев возвращающихся с боевого задания бомбардировщиков.

IX

Вот как бы, наверное, все это было. Во всяком случае, могло быть.

… Когда последний самолет коснулся колесами земли, зарулил на стоянку и над аэродромом снова нависла тишина, волнение девчат, высыпавших встречать полк, достигло предела. Рев моторов как-то еще подбадривал их, глушил тревогу, а тут вдруг — почти полная тишина, и они, точно лишившись единственной в этом случае поддержки, уже не знали куда себя деть. А оттого что не знали, начинали то искать что-то в карманах гимнастерок, то бледнели, то, наоборот, вспыхивали и принимались, как бы невзначай и уже не таясь друг от дружки, прихорашиваться, пуская по кругу осколок зеркала, который захватила с собой предусмотрительная Вероника, то опять, как бы устыдившись своего волнения, напускали на себя самый бесшабашный вид, будто им все теперь было трын-трава.

Но хуже всех, пожалуй, чувствовала себя Настя. Как только выпрямились в полный рост деревья и травы, пригибаемые тугими струями винтов и пластавшимися над ними длинными телами самолетов, как только летчики двинулись со стоянки в их сторону, чтобы пройти в отведенные им землянки, она уже начисто расхотела давать лейтенанту Башенину бой и торжествовать над ним победу. Замер рев моторов, смолкла их последняя нота — угас и воинственный пыл Насти, хотя еще минуту назад она была полна отваги высказать этому лейтенанту в лицо все, что она о нем думала. Насте теперь ничего уже не хотелось, как только уйти отсюда куда-нибудь поскорее, чтобы только никого больше не видеть и не слышать — ни лейтенанта Башенина, ни своих ужасно трусивших, хотя и делавших вид, что им все нипочем, подружек, ни чистого неба над головой — ничего. Но не осмеливалась — это был бы новый вызов девчатам, во всяком случае, девчата это истолковали бы именно как вызов, и поэтому она крепилась, стояла как все, выдерживая характер до конца.

И лишь Глафира, мать-начальница этих радостно возбужденных и одновременно трусивших девчат, высокая и нескладная девица старше всех тут возрастом и чином, по-прежнему продолжала оставаться несокрушимой, как монумент. Правда, появление полка на аэродроме не могло не оживить и Глафиру, Глафира тоже понимала, что теперь-то они тут заживут наконец как люди — полно, напряженно и интересно, то есть как и положено жить фронтовому аэродрому. А без самолетов, рева моторов, без снующих от стоянки к стоянке автостартеров и водо-, маслозаправщиков, без летчиков, возвращающихся с заданий, без тревог и переживаний за них — какой это аэродром, так, одно название, а не аэродром. Но вот волноваться и переживать, как сейчас волновались и переживали девчата, Глафире было не дано, потому что лично для себя от прилета полка бомбардировщиков Глафира ничего, кроме добавочных забот и хлопот, не ожидала, понимала, что эти прилетающие летчики вовсе не про нее, что не ей придется считать с ними звезды в ночном небе, не ей встречать рассветы и слушать разбойничье щелканье соловьев по утрам, на то тут найдутся другие девчата, не ей чета. Но это ее, по правде, не задевало, да и задеть не могло-Глафира знала себе цену и потому вполне довольствовалась одной службой, которую любила до самозабвения. Но сказать, что Глафира сейчас не понимала девчат, было бы несправедливо. Девчат Глафира не только понимала, но и жалела, но жалела как-то однобоко, может, по-казенному, то есть так, как только может жалеть человек, которому самому эти вот муки и страдания неведомы. Поэтому когда она увидела, что ее храброе войско уже готово окончательно пасть духом, скомандовала с великодушием:

— Все, хватит, девочки, конец. А то вы, я вижу, уже на себя не похожи. А нам с вами еще до конца войны трубить. Айда в землянку. Пусть теперь летчики поволнуются. А то еще возомнят о себе не знай что…

Девчатам, конечно, только этого и надо было.

Но и тихая, на совесть убранная Настей, землянка не принесла им успокоения, хотя, по пословице, дома должны были бы и стены помочь. Девчата и в землянке продолжали трусить не меньше, чем на аэродроме, и, чем бы тут ни занимались, убивая время до прихода летчиков, — а те должны были прийти обязательно, таков был уговор, — все с тревожным любопытством и нетерпением поглядывали то в низкое, почти над самой землей, оконце, выходившее на тропинку, то на дверь, замирая от волнения, когда вдруг им начинало казаться, что возле землянки слышатся шаги или голоса.

И шаги с голосами, хотя и не скоро, они услышали и заволновались уже так, будто на аэродроме началась бомбежка: затормошились, забегали по землянке взад-вперед как угорелые, натыкаясь друг на друга и все же ухитряясь при этом еще бросить на ходу безошибочный взгляд в крохотное зеркальце, что висело в простенке между окном и дверью, чтобы взбить волосы, поправить воротник на гимнастерке и облизнуть губы для яркости.

Глафира в этой суматохе не участвовала. Глафира продолжала, как ни в чем не бывало, сидеть на своем любимом месте возле печки на своей табуретке и только легонечко, одними уголками тонких сухих губ, улыбалась. Но суматоха тут же прекратилась, как только вслед за шагами на тропинке в дверь землянки негромко, но настойчиво, как могут позволить себе лишь уверенные в себе люди, постучали. Та же кокетливая Вероника, только что метавшаяся от койки к тумбочке, чтобы запихнуть туда что-то из белья, почему-то оказавшегося в самый последний момент на виду, тут же, словно ни шагов за дверью, ни стука в дверь не было, с глубокомысленным видом погрузилась в чтение своей любимой книги — то были «Блеск и нищета куртизанок» Бальзака! При этом Вероника приняла такую пленительную позу, с такой красивой ленцой и расслабленностью откинулась на спинку кровати, что на любого, кто бы в этот миг ни вошел в землянку, это произвело бы впечатление. Хохотушка Раечка Воронкова, наоборот, вскочила с койки и, благо возле зеркала место очистилось, принялась там с самым серьезным видом пробовать прочность гребня на своих красивых, по-русалочьи распущенных, волосах. Раечка была девушка веселая и беззаботная, и эта серьезность давалась ей с трудом. Тихоня же Сенина нашла себе занятие чисто хозяйственное. Как только в дверь постучали, Сенина схватила оказавшийся под рукой утюг и, хотя утюг был совершенно холодный, принялась его пробовать, словно собиралась гладить. Причем пробовала она его — и слюнявила палец, и дотрагивалась пальцем до утюга — на полном серьезе: в этот миг она, пожалуй, искренне верила, что утюг был горячим.

Нашла чем занять себя и Настя. И обрадовалась, что нашла, хотя ее волнение было совсем иного рода — но не будешь же намеренно выделяться среди других, чтобы о тебе потом подумали бог знает что. Вспомнив, что она дневальная, Настя сняла с крючка семилинейную керосиновую лампу и начала старательно выравнивать ножницами фитиль, тем более что с фитилем у них и в самом деле было одно мученье: фитиль никак не хотел гореть ровно, особенно если лампу заправляли не керосином, а бензином с солью. Когда же фитиль был выровнен, а дверь все не открывалась, Настя решила проверить его зажженным. Но спичек на обычном месте не оказалось, и тогда, обернувшись к девчатам, она спросила, кто взял спички. Однако голос ее в этой необычно напряженной тишине прозвучал так пугающе резко, что девчата невольно вздрогнули и посмотрели на нее как на помешанную. И Настя, отставив лампу в сторону, с виноватым видом отвернулась к окну, уже не зная, чем себя занять, и начала мучительно думать, что с нею будет, когда дверь наконец откроется и в землянку войдут летчики с этим самым ненавистным ей лейтенантом Башениным — первый момент встречи страшил ее особенно.

И лишь одна Глафира опять не потеряла присутствия духа. Заслышав стук в дверь и поняв, что означал этот стук, она какое-то время молча, с несокрушимым хладнокровием понаблюдала за суматохой девчат, выждала, пока они не заняли соответствующих моменту поз, и, довольная, что командует не дурехами, а девочками с умом и фантазией, ответила на стук в дверь голосом самой разлюбезной и гостеприимной хозяйки на свете:

— Кто там? Входите, товарищи, можно…

За дверью какое-то время еще помешкали, верно, совещаясь, кому входить первому, либо тоже собираясь с духом, а может, просто соблюдая приличествующий случаю временной интервал, — землянка, как-никак, была женская, — потом энергично, видать, уже в несколько рук, взяли ручку двери на себя — и темный дверной проем тут же ослепительно вспыхнул кожей ремней, сиянием орденов и звездочек на погонах и белозубыми улыбками рослых, еще, верно, не совсем остывших от боя летчиков.

Но не зря же девчата так старательно готовились к этой встрече, чтобы не выдержать марку до конца, не такими уж они были дурехами, чтобы вот так, сразу же, как только летчики вошли, и показать им, что они тут от них без ума и памяти. Поэтому-то с превеликим трудом и явным неудовольствием, что ей помещали, да еще на самом интересном месте, захлопнула книгу та же Вероника. Потом, поглядев на дверь, вскрикнула с таким простодушным удивлением, что сбила с толку даже видавшую виды Глафиру:

— Ой, да тут, оказывается, мужчины, девочки, — и, суматошно вскочив с койки, начала поспешно оправлять на себе гимнастерку с юбкой и одновременно взбивать локоны на висках, хотя локоны у нее и без того вились не хуже, чем бы они могли виться после столичной парикмахерской.

Раечка же Воронкова, восприняв это восклицание Вероники как сигнал в молчанку больше не играть, в тот же миг с испугом отпрянула от зеркала, будто увидела там самого дьявола, и с распущенными волосами, кинувшими тень чуть ли не на полземлянки, метнулась за брезентовую занавеску в углу, за которой стояли ведра с водой, бак для стирки белья и умывальник на шесть рожков, и загремела там ими так оглушительно, что можно было подумать, что это по железным бочкам сам черт пошел. Тихоня же Сонина, наоборот, не вскрикнула, как Вероника, и никуда не метнулась, и не загремела ведрами, как эта взбалмошная Раечка. Сенина только еще больше округлила свои и без того большие круглые глаза на своем лунообразном лице, и опять с усердием лизнула палец, и попробовала, не слишком ли все-таки утюг горяч. Потом, сообразив, что утюг-то холодный и держать его в руках вовсе не было надобности, решила поставить его обратно на тумбочку. Но слишком поспешила — и утюг свалился на пол, загремев не тише, чем до этого гремела ведрами Раечка.

И тут, под этот грохот, чтобы, верно, положить конец этой художественной самодеятельности, так блестяще начатой кокетливой Вероникой и так вдруг бездарно испорченной этой неуклюжей Сониной, на сцену выступила Глафира. Не меняя позы, все так же сидя на своем месте невозмутимо прямо и неподвижно, будто на официальном приеме, она приказала этой растеряхе Сониной намеренно таким тоном, чтобы у вошедших не осталось никаких сомнений, кто тут у кого ходит под рукой и с кем им как надо себя держать:

— Поставь утюг на место, Сонина, не то землянку спалишь.

И вошедшие это, конечно, поняли и заулыбались еще шире, а один из них, выступив вперед и быстро, раньше Сониной, подхватив с полу этот вызвавший недовольство Глафиры утюг, заявил громовым голосом:

— Насчет пожара не извольте беспокоиться, товарищ сержант, погасим. Затем и прилетели, чтобы гасить. У нас ведь так: р-раз и готово, искорки не останется, только пепел, — и с этими словами он осторожно, будто утюг и в самом деле мог стать причиной пожара, поставил его на тумбочку.

Этим невольным заступником тихони Сониной оказался рослый, буквально под потолок, лейтенант с широким подвижным лицом и яростно веселыми, никогда, видно, не знающими покоя глазами.

Тихоня Сонина похмельно обомлела — она узнала в этом здоровяке как раз того, на ком вчера остановила выбор. Здоровяк тоже безошибочно почувствовал в Сониной ту, которую ему было надо увидеть среди стольких девчат на аэродроме, и, хотя тут же постарался особенно не глядеть в ее сторону, начал поглядывать только на одну Глафиру, какая-то по-новому довольная улыбка, что появилась на его лице, все же предназначалась отныне именно ей, этой Сониной, а не кому-нибудь другому. И все в землянке это сразу поняли и с облегчением перевели дух — первые «смотрины», несмотря на историю с утюгом, обошлись как нельзя лучше.

Осталась довольна и Глафира, здоровяк ей тоже понравился: и Сенину выручил, и с нею обошелся почтительно, хотя и старше ее по званию, и, улыбнувшись ему той улыбкой, какая появлялась у нее на лице лишь в исключительных случаях, проговорила опять голосом самой разлюбезной хозяйки:

— Это хорошо, что вы теперь будете на нашем аэродроме, товарищ лейтенант. А то у нас больно уж тихо и скучно.

— Ну, теперь будет и не тихо и не скучно, — заверил ее здоровяк, по-прежнему веселясь глазами. — Теперь впору будет уши затыкать. И скучать не придется, потому что и немцы теперь постараются сюда наведываться. Не беспокоили эти дни?

— Бог миловал, — благодушно ответила Глафира, потом, спохватившись, добавила, привстав с табурета — Что же вы стоите у порога, товарищи? В ногах правды нет. Проходите и садитесь, места всем хватит.

— За этим дело не станет, — опять с яростной улыбкой заверил ее здоровяк. — Пройдем. А только сначала разрешите представиться, если не возражаете, — и, выждав, пока Глафира не кивнула ему одобрительно головой, он распрямился, насколько позволил ему потолок в землянке, подобрался, как положено в таких случаях, и, все так же глядя не на тихоню Сенину, а на Глафиру, с достоинством принимавшую этот его знак внимания, отрекомендовался — Лейтенант Майборода. Звать Василий. Отчество не обязательно. Не женатый. Могу предъявить удостоверение, если кто сомневается. А это, — показал он затем бесшабашно смеющимися глазами на своих спутников, не торопившихся пока проходить вперед, продолжавших неловко топтаться у порога, — мои друзья-однополчане. Ребята, как говорится, первый сорт — что на земле, что в воздухе. Первый — командир звена старший лейтенант Кривощеков. Эдуард Кривощеков, тысяча девятьсот двадцать первого года рождения, тоже, конечно, как все мы, не женатый, холостой…

Девчата, конечно, уже и без того догадались, кто тут был Эдуард Кривощеков, кто Иван Курганский, кто Константин Козлов, а кто Виктор Башенин, но каждый раз, как только этот здоровяк Майборода называл по порядку их фамилии, делали приятно удивленные лица и принимались с чрезмерным, но не обидным любопытством их разглядывать, а потом, согласно кивая головами, чуть не хором приговаривали: «Очень приятно, очень приятно». Это было немножко старомодно и вычурно, чем-то походило на официальный прием в каком-нибудь высокопоставленном учреждении, зато чинно и благородно, и девчатам это, видать, понравилось. Во всяком случае, никто из них не прыснул со смеху, не скорчил рожицу, не закрыл лицо руками, хотя этот здоровяк Майборода, представляя своих друзей, вовсе не ограничивался одним перечислением их званий и фамилий, он еще давал каждому из них своеобразную характеристику — не зря, видать, он тут был у них за коновода.

— У Эдуарда Кривощекова, — продолжал этот Майборода, — сорок пять боевых вылетов и при этом ни одного ранения, ни одной пробоины в самолете, тогда как я, грешный, без пробоин с заданий редко когда прихожу. Такая уж у меня планида. Зато Эдуард страдает одним существенным недостатком, которого у меня, к счастью, нет: страшно любит, когда его любят. Ну и еще Эдуард очень любит сладкое, готов есть его пудами. У него в детстве не было бабушки, она рано умерла, и ему некому было сказать, что много есть сладкого вредно…

Тот, кого Майборода назвал Кривощековым, — а это был рослый сухопарый брюнет с надменным взглядом цепких черных глаз и усиками в стрелочку, — склонил голову набок, и было видно, что он еле сдерживает себя, чтобы не рассмеяться. Константин же Козлов, стоявший позади этого старшего лейтенанта Кривощекова, наоборот, как только Майборода назвал его фамилию, степенно вышел вперед и поклонился девчатам самым серьезным образом.

Когда дошла очередь до лейтенанта Башенина, — а Башенин был представлен последним, — Майборода сообщил, как бы решив разоблачить этого Башенина перед девчатами, что лет Башенину вовсе не двадцать два, как значится в его личном деле, а двадцать один — это он, дескать, накинул себе один год, когда поступал в летное училище, а то, дескать, не видать бы ему сейчас неба как своих ушей.

— А в остальном ему можно верить безоговорочно, даже если он скажет, что завтра будет землетрясение…

Настя все это время продолжала с унылым видом стоять спиной к пришедшим и намеренно старалась ничего не видеть и не слышать. Но при упоминании имени лейтенанта Башенина она ознобно вздрогнула и оборонительно выпрямила спину, словно в этот миг взгляды всех присутствующих сошлись на ее спине, и эти взгляды были полны недружелюбия и холодности. Потом, чтобы не показаться дурой, она опять, только еще более суетливо, принялась колдовать над лампой, словно сейчас без этого было нельзя. Это ее немножко отвлекло, хотя все в ней теперь, когда заговорили о Башенине, — и слух, и зрение, и нервы — напряглось до предела.

— Между прочим, у лейтенанта Башенина, — продолжал балагурить здоровяк Майборода, — счет с немцами особый. А почему, сами видите, — и он выразительно показал пальцем на его шрам на правом виске — Это от близкой встречи с «мессерами». Но вида от этого он, мне кажется, не потерял. Как находите, девушки?

— Шрам украшает лицо воина, — сладкозвучно пропела за всех из своего угла кокетливая Вероника и для выразительности — знай, мол, наших! — пошелестела страницами «Куртизанок».

Когда же представление летчиков с комментариями этого веселого Майбороды было закончено и девчата, хотя не все, тоже чуточку дурачась, назвали свои имена и фамилии, в землянке наступило относительное затишье. Это затишье было использовано для того, чтобы и той и другой стороне немножко прийти в себя от этой хотя и забавной, но все же несколько церемонной процедуры, собраться с мыслями, а главное — приглядеться друг к другу, привыкнуть, что ли, а гостям, к тому же, и рассесться кто где мог, — им были любезно предложены две скамейки, пустовавшая койка возле печки и персональная табуретка Глафиры, стоявшая тут же, возле печки. И получилось так, что каждый из летчиков оказался как раз возле той самой, рядом с которой ему находиться и надлежало: ни сожалений, что попал по дурости впросак, ни попыток дать обратный ход, ни жажды перемен — ничего этого не было и вроде не намечалось. Заочный выбор как для девчат, так и для летчиков, за исключением только вот Насти с лейтенантом Башениным, оказался в самый раз, лучше не придумаешь, и это всех обрадовало, и землянка уже через минуту-другую зацвела улыбками от пола до потолка.

Быстрее всех нашли общий язык и уютненько устроились Вероника с Эдуардом Кривощековым. Они облюбовали местечко возле брезентовой занавески, за которой стоял умывальник. Кривощеков этой занавеской, кстати, тут же воспользовался как ширмой, чтобы положить Веронике руку на талию и шепнуть ей на ушко, почти коснувшись этого ушка губами, что-то такое, от чего Вероника тут же радостно вспыхнула. Потом, опомнившись, что девушка она строгая, Вероника в ответ легонько шлепнула Кривощекова книгой по руке, чтобы не шибко-то давал волю. Кривощеков выжидательно присмирел, взвешивая, что сулил ему этот шлепок, потом, оставив занавеску в покое, поинтересовался, скосив глаза на книгу:

— Вы, кажется, что-то читаете, Вероника?

Вероника словно ожидала этого вопроса и ответила с трогательностью:

— «Блеск и нищета куртизанок». Оноре де Бальзак. Перевод с французского.

— Ого, название, дай бог, пикантное, — одобрил Кривощеков. — Вы, видно, любите читать иностранную литературу?

— Разумеется. А вы?

— Терпеть не могу.

Теперь озадаченно замолчала Вероника — этого от Кривощекова она не ожидала. Когда же Кривощеков неловко поерзал на табуретке от этого ее молчания, она наконец с печальным вздохом и вместе с тем и не без назидательности, на которую Кривощекову обижаться было не с руки, заметила:

— Книги, товарищ старший лейтенант, в том числе и иностранные, это, к вашему сведению, целый мир, мир возвышенных чувств и мыслей, и я удивлена, как это можно не любить их читать, я всегда читаю, даже на дневальстве, хотя мне за это не раз попадало. Особенно я люблю Бальзака, он так прочувственно пишет, особенно про любовь. Когда я его читаю, я становлюсь сама не своя, живу вместе с его героями, хожу как во сне, теряю ощущение реальности…

— Ориентировку, значит, — уточнил Кривощеков, истолковав эту реальность на свой, авиационный, лад. Потом добавил, уверенно улыбнувшись и понизив голос до таинственного шепота: — У меня есть надежное средство.

— Средство? От чего?

— От потери ориентировки, — ответил Кривощеков тем же таинственным шепотом, и не успела Вероника сделать удивленное лицо, как он деликатно, двумя пальчиками, положил ей на колени небольшую, со спичечный коробок, коробочку в бумажной обертке. Потом, чтобы, верно, предотвратить возможное возмущение или отказ Вероники, — положил-то он эту коробочку не куда-нибудь, а прямо ей на колени, да еще как бы невзначай коснулся рукой этих колен, — добавил с самым серьезным видом: — Шоколад особого сорта, Вероника, эликсир бодрости, так сказать, самое опробированное средство, драже «кола». Выдается только летчикам, детям употреблять запрещается. Видите, вот тут специально написано, — и, как бы решив Веронике помочь прочитать это написанное, будто та была неграмотна или близорука, снова потянулся к коробке на ее коленях, но Вероника тут же сделала предостерегающий жест, и он докончил уже без прежнего вдохновения — Зря сомневаетесь, проверено на практике: улучшает самочувствие, поднимает тонус, заряжает бодростью и энергией. Особенно рекомендуется принимать перед боевым вылетом. Попробуйте-ка, сразу себя по-другому почувствуете.

Вероника все еще с недоверием смотрела на эту коробочку, взять ее не решалась. Кривощекова это уже задело за живое, и тогда он произнес обиженным тоном:

— Напрасно вы, Вероника, честное слово. Вот у меня был случай, так если бы не это самое драже «кола», то был бы крупный международный конфликт. Понимаете — международный?

— Ну уж и международный, — позволила себе усомниться Вероника, хотя слова Кривощекова насчет международного конфликта ее заинтересовали, — в них ей почудилось что-то таинственное и романтическое.

— Нет, в самом деле, международный, — повторил он. — Ну, до войны, может, — развел он руками, — и не дошло бы, а уж скандал международный, конфликт был бы наверняка. Не сойти мне с места. Во всяком случае, обмена нотами между ихним министром иностранных дел и нашим наркомом было бы не миновать…

— Что же это такое? — оживилась Вероника — желание услышать о почти возникшем международном конфликте, причиной которого был вот этот хотя и чрезмерно смелый, но такой красивый и бравый летчик, что сидел рядом и не сводил с нее быстрых, как молния, глаз, оказалось для нее куда сильнее опасности повторного покушения на ее колени, и она от нетерпения даже пододвинулась к нему поближе и понукнула, капризно сморщив нос: — Ну, так рассказывайте, не томите…

— Почему же не рассказать? Рассказать можно. Даже с удовольствием, — отозвался Кривощеков, заметно воодушевившись от этой ее близости и стараясь взять тон самый проникновенный. — Так вот, значит, — начал он, помогая себе жестами, — наш полк, это до войны еще, стоял на юге, почти у самой границы. Это после училища, когда я летал еще не на «пешках» [14], а на СБ [15]. Понимаете: взлетел — и тут же граница. Совсем рядом. Капиталистическое государство, так сказать. Другой мир: эксплуататоры, эксплуатируемые, забастовки, тюрьмы, расовая дискриминация. Короче, заграница. Вот командир дает мне однажды приказ: полететь в зону. Полетел. А накануне почти не спал — нездоровилось. Лечу как в тумане, даже приборы не вижу: не то указатель скорости, не то высотомер у меня перед глазами, не то компас — не разберу. В общем, потерял я тогда ориентировку, начисто потерял. И хорошо, что у меня с собой коробка драже «кола» была. Случайно в кармане оказалась. Она-то меня и спасла. Верите, всего-то один шарик проглотил, а зрение восстановилось полностью. Ну, обрадовался, сличил карту с местностью и чуть не ахнул: граница-то, оказывается, вон она, уже подо мной, еще бы малость, ну, может, метров сто или двести, и я бы уже был там, в воздушном пространстве чужого, капиталистического, значит, государства. А это уже, известное дело, не ЧП, а международный конфликт. Капиталисты, сами знаете, какой народ. Чуть что — и вой на весь мир. Так что если бы не драже «кола»…

С Кривощековым что-то подобное действительно было, хотя и туману он тут подпустил тоже, верно, предостаточно. Но Веронике уже было не до туману, она снова смотрела на Кривощекова во все глаза, видя в нем прежде всего отважного летчика, чуть ли не героя, сумевшего предотвратить крупный международный конфликт, и почти не дышала или точнее — боялась громко дышать, хотя грудь ее и распирало от гордости за этого летчика. Больше того, когда этот мужественный и находчивый летчик, закончив свой рассказ, опять потянулся к коробке с драже, чтобы ее распечатать, раз Вероника медлила, и при этом уже явно намеренно коснулся рукой ее коленок, она не только не подумала возмутиться, как возмутилась бы минуту назад, а даже не повела и бровью, словно теперь, после того, как он раскрылся перед нею таким блистательным образом, так и должно было быть.

Несколько иначе, чем Вероника с Кривощековым, устроилась тихоня Сонина со своим здоровяком Майбородой. Эти не стали искать укромного местечка, а просто сели посреди землянки в одинаковых позах на глазах у всех друг против друга и первое время, пока Сонина не пришла в себя, не говорили ни слова, только вздыхали и улыбались, причем вздыхали и улыбались тоже до удивления одинаково и одновременно, будто не хотели обидеть один другого. Правда, разговор у них потом тоже завязался, но разговор этот был не таким, ради которого бы стоило уединяться. Во время очередного вздоха тихоня Сонина вдруг обнаружила, что на гимнастерке у Майбороды не было пуговицы.

— Давайте пришью, товарищ лейтенант, у меня есть запасная, — предложила она.

Майборода сконфуженно повел глазами по сторонам: это означало, что надо будет снимать гимнастерку, а в женском обществе он ни за что на такое не согласится, даже если сама Сенина попросит его об этом.

— Я пришью прямо на вас, — нашлась Сенина.

— А примета? Память пришить не боитесь? Действительно, примета такая была: пришить прямо на человеке пуговицу — пришить память.

Но тихоне Сониной рядом с этим здоровяком, видимо, уже все было нипочем, и она с отчаянностью, словно прыгала с крутого обрыва вниз головой, ответила:

— Риск — дело благородное, товарищ лейтенант.

Однако пришить пуговицу просто на гимнастерке, и пришить ее, когда эта гимнастерка на живом человеке, — далеко не одно и то же, и тихоне Сониной, вооружившейся иголкой с ниткой, пришлось самым строжайшим образом соблюдать все меры техники безопасности, чтобы не допустить возможного в этом случае кровопролития. Но все равно уже на втором или третьем стежке она с ужасом почувствовала, как иголка безжалостно впилась в тело несчастного Майбороды. Но Майборода, к ее удивлению, продолжал сидеть невозмутимо, только блаженно улыбнулся, словно укол иглой доставил ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Потом она неловко ткнулась ему в грудь головой — это когда, уже пришив наконец никак не пришивавшуюся пуговицу, перекусывала зубами нитку. Но Майборода и тут не шевельнулся. Только опять блаженно прижмурился и, видимо, был даже несколько разочарован, когда операция по пришиванию пуговицы пришла к концу и изрядно запыхавшаяся, но безмерно счастливая портниха запрятала иголку с ниткой обратно в тумбочку.

Парой что надо можно было назвать и хохотушку Раечку Воронкову с лейтенантом Константином Козловым, хотя внешне, да и по характеру, эти двое отличались друг от друга, пожалуй, не меньше чем небо от земли. Раечка — говорунья и непоседа, каких свет не видывал, а этот увалень увальнем, будто и в армии никогда не служил, первый раз военную форму надел, как есть нестроевой, из запаса призванный. Да и ростом лейтенанта Козлова бог обидел — был он много ниже Раечки, а это уж вроде ни в какие ворота не лезло. Так что если уж кому из них и надо было бы летать на грозном бомбардировщике, так скорее всего, пожалуй, Раечке, ей бы это, судя по всему, подошло куда больше, чем Козлову. Но пара эта все равно была что надо, другой такой на всем белом свете было не сыскать.

Тон конечно же в этой паре сразу задала Раечка. Раечка начала с того, что, вопреки всем и вся, в том числе и воинской субординации, стала называть своего немногословного двадцативосьмилетнего рыцаря просто-напросто Костиком и на «ты», словно знала его с пеленок. Потом, крутясь возле него — Костика Раечка почти насильно усадила на Глафирину табуретку, — она каждый раз норовила дотронуться руками до ослепительно сверкавших на его груди орденов, в которых, кстати, Раечка разбиралась не хуже мужчин. Но поскольку сделать это при всех в землянке было не совсем удобно, заставила своего Костика сначала объяснить, какой орден за что и когда он получил. И несчастный, мягкий как воск, Костик рассказывал как мог, а когда кончил, Раечка снова насела на него с той же беспощадностью, с какой заставила рассказывать об орденах:

— Тебя, конечно, Костик, сбивали? Ты ведь горел в воздухе, тебе приходилось прыгать с парашютом? — И заметно сникла, когда ее Костик отрицательно помотал головой. — Скажи, пожалуйста, — разочарованно протянула Раечка. — А мне почему-то казалось, нет, я даже была уверена, что тебя сбивали. Да, да, я сегодня всю ночь думала об этом, все представляла и переживала, как ты выбрасывался из горящего самолета на парашюте над территорией врага, как потом ты долго-долго, подвергая жизнь смертельной опасности, пробирался к линии фронта, один ночевал в лесу, уничтожал преграждавших тебе путь фашистов. Затем ты, голодный, худой и обросший, вот с такой бородой, — и Раечка показала, какая должна была быть у Козлова борода, — но целый и невредимый вернулся в свой родной полк. А в полку тебя уже давно считали погибшим, никак не ждали. Понимаешь — погибшим? Это же очень интересно. Считали погибшим, а ты взял и вернулся, и встреча эта была незабываемой. Вот как мне почему-то казалось. А тут вдруг ничего этого, оказывается, не было, все это я навыдумывала, — и она опять на мгновенье приостановилась, словно ожидая, что Козлов вдруг скажет, что ничего она не напридумывала, а все это было на самом деле. Но Козлов упорно молчал, и она закончила уже в полнейшей растерянности: — Смотри-ка ты, столько орденов, и ни разу не сбивали…

Козлов понял: Раечка была натура возвышенная, романтическая, и он даже растерялся немножко от этой ее романтичности, словно и впрямь почувствовал себя виноватым в том, что его еще ни разу не сбивали, и всем своим видом дал Раечке понять, что больше таким дураком не будет, что уж теперь-то, как только пойдет на задание, расшибется в лепешку, а постарается обязательно напороться либо на «мессеров», либо на зенитки, чтобы только угодить Раечке.

И Раечку успокоил этот его смиренно-виноватый вид: она ведь все равно его уже любила, потому что не полюбить такого человека, как Костик, Раечка не могла. Правда, ореол великомученика ему бы не помешал, это Раечка понимала, но все равно у ее Костика было больше всех орденов, и к тому же он был представлен, как она знала, к званию Героя Советского Союза. А это в глазах Раечки, хотя и не полностью, все же довольно значительно компенсировало отсутствие в его летной биографии и прыжка из горящего самолета, и невероятной одиссеи на территории врага. А потом у ее Костика, несмотря на капельки пота на лбу и довольно глубокие залысины, было еще очень симпатичное, интеллигентное лицо, и весь он был какой-то мягкий и податливый. А для Раечки это тоже было немаловажно, потому что Раечка по своей натуре была еще и капельку тиран, а этого Костика она теперь могла тиранить когда захочет и сколько захочет. Словом, Раечка быстро успокоилась, что ее Костика еще ни разу не сбивали, и уже через минуту опять виражила вокруг него как русалка и, не давая ему передышки, снова задавала один безжалостный вопрос за другим, вроде: «Зенитки — это страшно?», «А «мессершмитты»?», «Страшнее зенитки или «мессершмитты»?», «Правда ли, что на выводе из пикирования из горла и ушей идет кровь?», «А что надо делать, когда парашют не раскрывается, а земля уже близко?» И Костик отвечал, как мог, еще обильнее потея, но никак не решаясь попросить ее освободить его от этой пытки.

А Настя все это время стояла в дальнем конце землянки к ним спиной, всеми забытая, а точнее — сама наглухо отгородившаяся от этого веселого и счастливого мира своим холодно-неприступным видом, и почти не шевелилась, словно ее сковал паралич, хотя и слышала все, что ни говорилось вокруг. Здравый смысл подсказывал ей, что стоять так нелепо, что надо бы повернуться ко всем лицом и сделать вид, что она тоже, как и остальные, рада прилету летчиков, или, на худой конец, хотя бы поздороваться с ними, но поделать с собой ничего не могла. В нее точно вселился бес, и этот бес, в то время как вокруг в землянке все разноголосо гудело и цвело улыбками, заставлял стоять ее, невольную свидетельницу чужого счастья, вот так, на отшибе, в полном одиночестве и сколько уже времени заниматься не чем иным, как бессмысленной полировкой лампового стекла, да мучительно напрягать слух, ожидая, что вот-вот к ней подойдет этот самонадеянный лейтенант Башенин и ей придется что-то отвечать ему.

Но Башенин что-то все медлил, подходить к ней не спешил, и, вполне возможно, как она уже начала догадываться, из-за этого ее высокомерно-неприступного вида: кто же осмелится подойти, когда она стоит ко всем спиной и никого не хочет видеть. А может, и девчата уже успели дать ему как-то понять, что Настю сейчас лучше не трогать, что она не в духе, благоразумнее подождать, пока она сама не отойдет немножко и не сменит гнев на милость. А может, раз такое дело, он уже вообще раздумал к ней подходить, никогда уже не подойдет, и она только зря мучается, а если и подойдет, то вовсе не к ней, а скорее всего к той самой Клавдии, которая, оставшись не у дел, занималась сейчас тем — она это видела, — что с чрезмерным вниманием разглядывала ногти на своих тонких длинных пальцах и восхитительно щурила при этом свои зеленые глаза. И эта мысль, несмотря на сулившее ей освобождение от всех мук и страхов, сулившее ей освобождение и от лейтенанта Башенина, которого она не желала видеть, тоже почему-то сейчас не обрадовала Настю, а только усилила ее страдания.

Она слышала, как лейтенант Башенин раза два в нерешительности прошелся у нее за спиной, заговаривая то с одним из своих друзей, то с другим. Потом, видно с разрешения Глафиры либо по ее знаку, подсел к ней и о чем-то вполголоса заговорил, верно, отвечая на ее вопросы, и голос у него был какой-то угнетающе тихий и невыразительный, словно он не говорил, а тянул что-то такое длинное и протяжное, что не имело ни конца ни края. И это тоже было невыносимо, лучше бы уж он молчал либо совсем ушел из землянки, пусть даже в сердцах хлопнув дверью, чем вот так бубнить что-то непонятное и мучить ее неизвестностью. Потом он, кажется, закурил. А может, это закурил кто-то другой, скорее всего Вероникин Кривощеков или даже сама Глафира — Глафира тоже, когда на нее накатывало, позволяла себе побаловаться дымком, — и дым этот, потянувший от двери в ее сторону, тоже подействовал на Настю неприятно, хотя вообще-то к дыму обычно она была равнодушна. Но сейчас, когда в ней все было напряжено до предела, когда этот ее мучитель лейтенант Башенин как ни в чем не бывало расхаживал у нее за спиной, словно был у себя дома, дым этот тоже действовал ей на нервы. Потом Башенин и Глафира надолго замолчали, и, хотя остальное население землянки продолжало говорить беспрестанно, Насте почему-то показалось, что в землянке стало подозрительно тихо, будто перед грозой, и она, как бы не выдержав этого последнего испытания — испытания тишиной, оставив наконец в покое многострадальную лампу, вдруг резко обернулась, распаленным взглядом ловя дверь, чтобы демонстративно направиться к выходу. Но увидела она не дверь — она увидела лейтенанта Башенина.

Лейтенант Башенин стоял перед нею в двух шагах, невольно загородив собою проход к этой двери, я как-то неопределенно улыбался. И было в этой его улыбке так много чего-то такого, чего Настя раньше, пожалуй, никогда не замечала в улыбках других мужчин — не то наивной покорности, не то несокрушимого простодушия, не то безмятежного, ничего не требовавшего взамен, обожания и готовности тут же исчезнуть с лица земли, если только она этого пожелает, — что она сначала растерялась, а потом тоже улыбнулась легко и просторно, как может улыбаться человек, только что сбросивший камень с сердца.

* * *

Вот как бы или приблизительно как бы все это могло быть.

Но не было. Не было ни стука в дверь в землянку, ни веселого переполоха среди девчат.

Все было иначе.

* * *

Когда полк дал знать о своем появлении над аэродромом пением стекол в землянке, Настя находилась в таком состоянии, что ни о каком лейтенанте Башенине уже не хотела и слышать. Она успела за это время окончательно убедить себя, что это не она, а он, лейтенант Башенин, был во всем виноват, что это он поставил ее в такое унизительное положение, что теперь хоть головой в омут. В первый миг она подумала, что не пойдет вовсе на аэродром, будет продолжать сидеть в землянке одна, без нее, дескать, найдется, кому встречать летчиков. Но потом все же пересилила себя, пошла, посчитав, что не пойти было бы неприлично, что ее отсутствие на аэродроме только бы вызвало новые разговоры среди девчат, да и лейтенанту Башенину дало бы повод лишний раз над нею посмеяться. А потом полк, как-никак, летел к ним сюда все же не с тыла, как обычно, когда на фронте возникала надобность в перебазировках, а прямо с боевого задания, с бомбежки железнодорожного узла противника, на которую он ушел со своего старого аэродрома. А то, что прямо с бомбежки, помимо обычного человеческого любопытства, подогрело и воображение Насти, пробудило что-то вроде участия и чувства долга перед незнакомыми ей людьми, и Настя пошла. Сначала она боялась; что после утреннего разговора в землянке девчата будут на нее дуться. Но девчата, пришедшие туда раньше, не дулись и не сторонились, но разговаривать предпочитали все же друг с другом, а не с Настей. А Настя им и не навязывалась: пусть, если они такие. Она встала от них в сторонке, чтобы не мозолить глаза, и, продолжая сгорать со стыда и с замиранием сердца думать, что будет, когда она увидит этого перевернувшего ей душу лейтенанта Башенина, какой это будет позор, стала неотрывно глядеть из-под руки на небо. Она знала, что Башенин летал в третьей эскадрилье, а третья эскадрилья к аэродрому еще не подошла, подошли пока только две первые, но ей, уже взвинченной до предела, казалось, что она не только сейчас отличала самолет Башенина от других, круживших над аэродромом, но и видела самого Башенина, причем видела самонадеянным, нисколько не сомневающимся, что его здесь ждут, больше того — готовы заключить в объятия. Когда же эта последняя, третья, эскадрилья появилась наконец на горизонте, Настя почувствовала, что лейтенанта Башенина она уже ненавидит всеми фибрами души и будет рада-радешенька, если его самолет вообще не коснется бетонки их аэродрома, уйдет на свой старый, где полк стоял до этих пор. Ее особенно возмущало, когда она, прислушиваясь к нарастающему гулу моторов, представила себе, как этот самоуверенный лейтенант Башенин после посадки еще и заявится к ним в землянку, как будет выяснять с нею отношения, а может, даже обвинять ее, раз она открыто даст ему понять, что не хочет иметь с ним никакого дела. Настя даже побледнела от этой ужаснувшей ее мысли и, уже не сдерживаясь, закусила удила окончательно, начала мысленно отделывать этого человека с такой запальчивостью, что, случись это наяву, а не умозрительно, бедный лейтенант Башенин тут же бы, наверное, запросил пощады. А Настю это только подогрело. Почувствовав сладость от своего благородного негодования, распаляемая уязвленной гордостью, она пошла еще дальше, начав обвинять этого, ничего не подозревавшего, лейтенанта Башенина уже в таких смертных грехах, приписывать ему такие злодеяния, что его теперь и расстрелять, наверное, было бы мало. Особенно она не могла простить ему его заявление, сделанное, как она была теперь уверена, при всех девчатах на том аэродроме, чтобы она, Настя, встречала тут его, словно в противном случае он мог и не прилететь. Ну и пусть бы не прилетал, было бы только лучше и для нее, да и для него самого тоже.

Вот так Настя распаляла себя, взвинчивала, так что, когда над аэродромом наконец появилась и эта, последняя, эскадрилья, она этого самого лейтенанта Башенина уже не только терпеть не могла, но и была готова разорвать на части. И это желание не испугало и не удивило ее, не показалось странным или безрассудным. Наоборот, оно радостно возбудило ее и подняло в собственных глазах — вот, мол, какая я беспощадная, когда меня к этому вынуждают. В этот миг в глазах ее, всегда таких чистых и безмятежных, никогда не меняющих блеска и глубины, появилось что-то надменное и холодное, словно уже одно присутствие этого лейтенанта Башенина в небе над их аэродромом ее унижало, и она как бы собиралась сейчас, как только он приземлится и вылезет из кабины самолета, прямо, без обиняков, ему об этом заявить.

Правда, где-то в глубине души, куда еще не дошло это вот головокружительное, хмельное буйство, она все же сознавала, что это ее чувство к ничего не подозревавшему человеку, по меньшей мере, несправедливо, а если уж по-честному — просто чудовищно, и этому бы надо воспротивиться, а не радоваться, не подогревать себя, тем более что лейтенант Башенин перед нею был и в самом деле ни в чем не виноват, а виновата была она сама и что он, видимо, не только не ужасный человек, каким она сделала его в своих мыслях, а скорее всего даже славный, а может, благородный, и она его, вполне вероятно, сможет когда-нибудь полюбить. Но то было в глубине души, на самом ее донышке, а чувство это, как сладкая отрава, клокотало снаружи, обносило голову ознобно-терпким холодком, и она, охваченная этим чувством, ничего не желала знать, а тем более сопротивляться ему и бунтовать, отдавалась ему с радостно щемящей сердце отчаянностью. И потому-то чем ближе сейчас самолеты этой, последней, эскадрильи подходили к аэродрому, чем свирепее они рвали небо над головой, тем больше это чувство росло и крепло. Она теперь, когда ей стало казаться, что уже не умозрительно, а по-настоящему видела этого самого лейтенанта Башенина в строю «девятки», отличала его самолет от остальных, вдруг поймала себя на мысли, что была бы теперь, пожалуй, даже и не прочь с ним познакомиться. Но познакомиться конечно же не просто так, не для того, чтобы разводить всякие там шуры-муры, а намеренно, с единственной целью дать ему потом, когда этот ее хитро задуманный план осуществится, почувствовать, как он жестоко просчитался, вообразив, что она, девушка честная и порядочная, только из-за того, что он, видите ли, боевой летчик, имеет ордена, могла первая броситься ему на шею, она ему покажет тогда такую встречу, что после он вообще закается подходить к девчатам на пушечный выстрел. И вдруг, когда, упиваясь этой своей благородной местью, Настя мысленно уже видела этого самоуверенного лейтенанта Башенина поверженным в прах, когда она уже торжествовала над ним победу, на аэродроме что-то произошло, и это что-то, как она почувствовала, имело непосредственное отношение к ней, к Насте, хотя она и стояла тут ото всех в стороне и никому не мешала. Сначала ей показалось, что самолеты не то чтобы оборвали свой грозный рев, а как бы взяли ноты ниже, потому что на аэродроме действительно стало как-то непривычно тихо, и в этой тишине, удивившей ее и одновременно насторожившей, тем более что самолеты на самом-то деле драли глотки у нее над головой по-прежнему зло и решительно, она услышала, как невдалеке, скорее всего в толпе мужчин, кто-то сдавленно ахнул, а потом произнес пугающе тихо: «Мать честная!» И этот его вздох и это его замечание почему-то негромким эхом отозвались у нее за спиной, вызвав холодок между лопаток. Потом, уже действительно за спиной, она услышала что-то вроде шелеста травы, как если бы неожиданно дотянувшие туда тугие струи из-под винтов самолетов заворошили сухие прошлогодние листья, подняли их в воздух и закружили над землей со стеклянным звоном. Не зная, что же это ее так встревожило, Настя снова подняла недоуменный взор на небо, но ничего подозрительного там не увидела: самолеты, как и мгновение назад, шли все так же могуче слитно и безукоризненно строго, и так же строго и могуче было их дыхание. Ничего подозрительного Настя не обнаружила и в поведении мужчин, когда затем перекочевала туда настороженным взглядом. И сзади, за спиной, тоже ничего такого, что смогло бы ее насторожить или удивить, не было, хотя сухие прошлогодние листья там действительно ворошил ветер и они действительно на ветру как-то стеклянно вызванивали, словно и впрямь были из стекла. И лишь девчата, когда она под конец, уже почти успокоившись, обернулась, в их сторону, заставили ее насторожиться пуще прежнего-девчата, все до единой, будто сговорившись, в этот миг неотрывно и с каким-то суеверным испугом, как на дурочку, которая почему-то радуется, когда надо бы плакать, смотрели на нее во все глаза. И было в этих их широко открытых глазах так много чего-то такого, отчего Настя, еще не понимая, что это с ней, вдруг напряглась всем телом и опять, как и мгновенье назад, быстро и решительно, словно боялась опоздать, вскинула голову вверх, к небу, что разрывалось от рева моторов. И тут же, будто от толчка в грудь, закрыла лицо руками — правого самолета во втором звене «девятки» не было.

X

Пламя на моторе он увидел позже, когда, выхватив самолет из пике и сработав ногой, снова послал его вверх налево, чтобы пристроиться к собиравшейся там в строй эскадрилье. Занявшись где-то под капотом левого мотора, пока он пикировал на цель, пламя вырвалось оттуда неожиданно и с такой яростью, что капот тут же вскрыло и вычернило до неузнаваемости, а мотор, будто ошалев от ожога, оглушительно стрельнул раз за разом чем-то мутным и затрясся как в лихорадке. А тогда Башенину показалось, будто снаряд прошел мимо или, в крайнем случае, поцарапал консоль крыла, но мотор не задел. Правда, легкий, чуть уловимый толчок он все же ощутил, и штурвал, который он держал обеими руками с большим пальцем на предохранительном колпачке кнопки бомбосбрасывателя, в тот миг тоже словно бы спружинил отчего-то, но не придал этому значения. Да и не до толчков тогда было. Охотно и почти не дыша, лишь тоненько, будто от радости, повизгивая, самолет круто шел вниз, к земле, на увеличивавшуюся в размерах цель — это была крупная железнодорожная станция, дымившая не меньше как в десяток паровозных труб, — и он, не давая ей, этой станции, метнуться от страха вправо или влево, с ознобным нетерпением и тоже, как и самолет, почти не дыша, ждал, когда наконец Овсянников скомандует вывод. Так что если бы тогда, на пикировании, снаряд даже разворотил им крыло или стабилизатор, он и то вряд ли выпустил цель из прицела, а свел бы челюсти до синевы на щеках и ждал команды, чтобы бомбы полетели не куда попало, а точнехонько в цель. И бомбы полетели точно в цель — это он почувствовал по довольному сопению Овсянникова, как всегда чем-то напоминавшему фырканье, будто он только что вынырнул из воды, и еще по тому, как тот, это уже перед тем, как взять штурвал на себя, протянул к нему согнутую в локте руку и с довольным видом потрепал его за колено.

И вот, уже на выводе из пикирования, когда бы только вздохнуть полной грудью от облегчения, что станция накрыта с первого захода и можно поворачивать обратно, — это с воем вырвавшееся из-под капота ошалевшее пламя и эта чудовищная тряска мотора, которая тут же передалась самолету и грозила сорвать обшивку не только с восково поплывшего от жары крыла, но и с фюзеляжа. И в первое мгновенье, невольно вжавшись в бронеспинку, Башенин неотрывно глядел на это взметнувшееся лисьим хвостом пламя широко раскрытыми глазами не столько со страхом, сколько с удивлением. Лишь когда из-под капота и крыла брызнуло горячим маслом и затем повалил густой и жирный, как раз заправленный этим горевшим маслом, дым, остервенело, со злой обидой швырнул самолет вниз вправо, чтобы сбить пламя. Но пламя выдержало этот его чудовищный бросок, оно лишь пригнулось к крылу на какое-то время, а потом, по-кошачьи выгнув спину и заметно набрав жару, снова высоко взметнулось над мотором, охватив уже часть крыла. И он, улучив момент, чтобы натянуть на глаза очки, опять безжалостно — вот-вот не выдержат и затрещат стрингера с лонжеронами — кинул самолет еще раз вниз, только уже влево, чтобы сбить пламя с другой стороны. Но пламя, к его удивлению, на этот раз даже не съежилось и не пригнулось от ветра, а, наоборот, стряхнув с себя несколько тут же остывших рыжих клочьев, вздулось уже до предела и заклокотало над крылом в непостижимой круговерти, словно ветер, вместо того чтобы свалить с ног, раскочегарил его уже донельзя. Оно с новой, еще более свирепой, силой принялось за старое и, если бы не закрытая шторка фонаря, мохнатым зверем ворвалось бы в кабину. Зловеще изменив цвет, налившись чернотой, пламя теперь не плясало над мотором и крылом в веселой домашней пляске, как сначала, а молча и потому особенно устрашающе, как тупое первобытное чудовище, начало жевать, рвать и уродовать все вокруг, и все вокруг, казалось, уже кричало и выло от ужаса и боли: выли патрубки мотора и шторки водяного радиатора, выли с мясом вырываемые заклепки, выла раздираемая по швам обшивка крыла. Пламя же, как бы веселея от этого воя и еще пуще входя в азарт, уже буквально выворачивало себя наизнанку и скручивалось в пружину, чтобы еще перемахнуть с крыла на хвост, к стабилизатору, тоже теперь жалобно заскулившему от ожидаемой его участи. И снова ненасытно жевало и пережевывало все вокруг, что ни попадалось на пути, даже сам стеклянно звеневший, сухой как порох, воздух. Потом пламя оказалось уже у самой кабины и раза два торопливо и с опаской, точно пробуя на зубок, лизнуло левый бок фюзеляжа, где размещался главный — пятьсот литров — бензиновый бак. Это уже было опасней некуда, и Башенин, почувствовав, что не сдержится и закричит от злости и обиды во весь голос, повернулся лицом к Овсянникову и, судорожно покривив губы, дал ему понять, что тянуть больше нечего, надо хватать ноги в охапку — и за борт.

Овсянников согласно кивнул головой и на миг обернулся назад. Башенин понял: хочет убедиться, нет ли в хвосте «мессершмиттов», и заодно проверить нижний люк на случай, если он вдруг тоже понадобится.

«Мессершмиттов» в хвосте не было.

— Прыгай, Жора!

Это Башенин, как только штурман снова повернулся к нему всем туловищем и выразительно прицелился глазом на красневшую впереди на борту рукоятку аварийного сброса фонаря кабины, крикнул по СПУ стрелку-радисту Кошкареву — стрелок-радист должен покидать самолет первым. Потом, мгновенно и не без опаски вспомнив, что Жорой он своего стрелка-радиста еще не называл, а больше все по фамилии и званию и тот мог сейчас, в этой свистопляске, его не совсем правильно понять или вообще ни черта не разобрать, повторил уже четко и невольно перейдя на устрашающий тон, чтобы подстегнуть:

— Прыгай, Кошкарев, прыгай! — И еще, это уже для страховки и чтобы окончательно разрядить распиравшие грудь легкие: — Приказываю покинуть самолет, Кошкарев! Приказываю покинуть самолет!

А вокруг уже было как в кипящем котле: все пылало, дымило, сверкало и плясало. Плясало небо, и плясал горизонт, плясали приборы на приборной доске, и плясали ручки, рычаги и рукоятки с тумблерами, плясал в кабине тонкий и такой ненадежный плексигласовый пол с курсовой чертой посредине, плясали моторы, словно там полетели к чертям гайки с болтами.

— Понял, прыгаю.

Далекий это был голос и слабый, словно с другого конца планеты, а прорвался-таки сквозь вой, свист и разбойничье щелканье в наушниках шлемофонов, дошел куда надо. И сразу вокруг все встало на свои обычные места: и небо, и горизонт, и приборная доска с вонзившимися в цифры жалами стрелок. Даже пламя над мотором в этот миг, казалось, умерило свою ярость и как бы свернулось в клубочек, чтобы, верно, не спугнуть ненароком так неожиданно вернувшееся в самолет и в природу равновесие.

А потом все произошло так, как и должно было произойти, — без суматохи и лишних слов, хотя оба они, и Башенин и Овсянников, не сговаривались между собой и даже не поглядели в глаза друг дружке перед этой решительной минутой. Только оба посуровели как-то вдруг и одинаково: одинаково зло свели брови на переносицах, одинаково — солидно и неторопливо, будто в тренировочном полете, — ощупали на груди красные кольца парашютов. Потом Овсянников, это когда Башенин уже отстегнул привязные ремни и выпростал ноги из педалей, ухватился рукой за красную рукоятку аварийного сброса фонаря кабины. Но рванул не сразу, а сперва как бы попробовал, крепко ли она там сидит, а может, просто налил руку для верности, и еще раз настороженно оглядел горизонт. И все это неторопливо, спокойно, соблюдая какую-то важность и чинность, которая Башенина, впрочем, нисколько не удивила, он знал: Овсянников не важничал, а просто делал свое дело, как считал нужным, и он во всем и всегда на него полагался, хотя разумом сейчас понимал и кожей чувствовал, что самолет в любой миг могло разнести в клочья и тогда все эти приготовления — и ощупывание рукоятки, и осмотр горизонта, и сама эта важность и чинность — будут уже ни к чему. Затем Овсянников вдруг чудовищно и как-то сразу шишковато отвердел всем грузным телом — Башенин это тут же почувствовал и тоже напрягся до предела — и только после с каким-то благоговением и радостью, словно открывал ворота в рай, могуче потянул красную рукоятку на себя, тяжело заваливаясь корпусом назад. Лопнувший над головой пушечный снаряд, наверное, не так бы оглушил Башенина, как его оглушил и намертво припечатал к бронеспинке тут же стремительно ворвавшийся в кабину воздушный поток. Это был вихрь, смерч, тайфун. Но он все же нашел в себе силы в последний момент, когда дышать было нечем, и тело омертвело, и глаз не разлепить, кинуть взгляд на горизонт, а может, горизонт сам попался ему на глаза, показавшись устрашающе близким, и резко толкнул штурвал вперед до отказа. И сработала могучая сила инерции — уже через мгновение оба они, и Башенин и Овсянников, в тех же позах, что и минуту назад, кувыркались в чистом синем небе, как акробаты под куполом цирка, царапая руками груди, чтобы ухватиться за спасительные кольца парашютов.

* * *

Башенину повезло. Правда, угодил он все-таки в горелый лес, так напугавший его с высоты, когда он заметил его зловещую черноту под собой. Но это все же было лучше, чем открытый луг, начинавшийся за этим лесом, куда его могло снести, если бы ветер дул чуть посильнее, — на лугу в любую минуту могли появиться люди, и тогда бы ему было несдобровать. Лес же только с высоты показался ему редким и насквозь просматриваемым, а на самом деле стоял густо, плотным черным частоколом, суля надежную защиту и с земли и с неба. Да и само приземление прошло удачно — и ноги у него остались целы, и на черта не стал похож, хотя и поцарапался изрядно. А потом его обрадовало, что в последний момент, когда до земли оставалось несколько метров, он успел заметить парашют Овсянникова, которого сперва заметить никак не мог, сколько ни вертел головой. Парашют неожиданно вспыхнул белым облаком позади него, почти у земли, над крутобокой сопкой, как раз в тот момент, когда он обернулся туда от щемящего чувства тоски и одиночества, навеянного черным лесом. Правда, парашют вспыхнул ненадолго и почему-то тут же, как только он его заметил, погас, будто кто ухватил его за стропы и утянул за черный горб сопки. Но все равно это был парашют, и парашют конечно же Овсянникова, потому что стрелка-радиста Кошкарева, выбросившегося из самолета первым, тут, поблизости, быть никак не могло. Кошкарев, если только благополучно достиг земли, не поломал при выброске ребра о стабилизатор, находился много дальше этого леса.

Первым побуждением Башенина, как только он почувствовал под ногами землю и огляделся, было броситься в сторону Овсянникова — ведь Овсянников мог его во время спуска не увидеть и пуститься подальше в лес сразу же, как только приземлился, и потом его днем с огнем было бы не сыскать. Но чувство осторожности заставило его прежде всего обратить взгляд на свой собственный парашют.

Парашют застрял высоко в ветках деревьев, и оставлять его там было опасно — в черном горелом лесу он был хорошо виден со всех сторон. Намотав стропы на руки и хорошенько упершись ногами в землю, он потянул парашют на себя. Верхушки деревьев нагнулись, с них посыпалась труха и черная пыль, но сам парашют только вздулся пузырем, а с места не стронулся. Он потянул еще раз — то же самое. Тогда, теряя терпение, он рванул за стропы уже изо всех сил, и лес, до этого безголосый, как мертвец, в котором, казалось, не было ничего живого, ни птиц, ни мух, ни комаров, только пугающая чернота голых стволов да сочившийся с них зыбкий, неверный свет, вдруг затрещал горелыми сучьями, закачался. Сверху на Башенина посыпались ветки, обугленная кора и крупная, хлопьями, сажа, распространяя вокруг удушливо-застойный запах гари и еще чего-то такого, от чего ему стало не по себе. Он замер, боясь оглянуться и громко дышать, хотя от набившейся в рот и нос копоти к горлу тут же подступила тошнота и в груди что-то сдавило и начало рвать легкие. А лес все шумел и шумел, и этот шум с мстительной радостью подхватило эхо и понесло дальше, усиливая и наращивая его новыми, еще более зловещими, звуками и пугая уже само небо, которое для Башенина в этот жуткий миг сосредоточилось в одном лишь белом куполе парашюта, бившемся на острых верхушках деревьев как рыбина на остроге. И он не мог отвести от этого парашюта широко открытых, подернутых стынью, глаз и все ждал, не раздастся ли вслед за этим зловещий окрик «хенде хох» или выстрел в спину. Потом, когда этот так неожиданно взбунтовавшийся лес так же неожиданно примолк, он наконец позволил себе оглянуться назад, потому что почувствовал: если не оглянется, нервы не выдержат. Оглядывание его успокоило. Но парашют зато после его яростной попытки, как он теперь понял, запутался в деревьях окончательно. Чтобы оттуда его снять, а потом еще куда-то надежно запрятать — это шестьдесят-то четыре квадратных метра пышного, точно взбитая волной пена, шелка! — ему потребуется, даже если пустить в ход финку, несколько часов, а уж за это-то время его немцы здесь наверняка накроют как миленького. Чиркнуть же спичкой и поджечь — тоже только себя выдашь, дыму будет много, а следы все равно останутся. Тогда, еще раз задрав кверху голову и с какой-то безнадежностью поглядев на это самое шелковое облако, что доставило его на землю, он глухо, будто сдерживая стон, вздохнул, потом снова, по-волчьи повернувшись всем туловищем, настороженно огляделся вокруг и, не заметив ничего подозрительного, двинул, сразу набрав скорость, подальше от этого гиблого места прочь, в сторону горбатой сопки, в надежде отыскать там Овсянникова.

Он боялся, что идти будет трудно. Но идти было легко. Спекшаяся от пожара хвоя под ногами не хрустела, только чуть приминалась. И сучья с ветками не цеплялись на каждом шагу за одежду, не царапали лицо. Недавний пожар позаботился, чтобы сучьев и веток на деревьях не было, деревья до самых вершин стояли донага раздетые и удивительно одинаковые в своей наготе, словно тот же пожар уничтожил тут всякое неравенство между ними, обкорнал их всех под одну гребенку. Густые тени на хвое тоже были под стать деревьям, на одно лицо — безотрадно темные, длинные и прямые, будто только что сползшие с черных стволов и вобравшие в себя с них в избытке и копоти и сажи. Они лежали густо и в то же время строго, но отдельно друг от друга, как бы в опрокинутом навзничь строю — у каждого свое ложе — и на черной, глянцевито отсвечивавшей хвое казались не тенями, а глубокими вмятинами, какие остаются после долгого лежания бревен на сырой земле. Ступать по этим теням Башенину почему-то было не особенно приятно, как не особенно приятно было видеть вокруг себя и эту пугающе однообразную наготу деревьев и не слышать ни одного живого звука, словно это был не лес, а пустыня, которую оставило все живое. Лишь погибельно густой, проникавший во все поры запах гари, от которого першило в носу и в горле, стоял тут, казалось, вечно, со дня сотворения мира. Очутиться в таком лесу, да еще после того, что с ним произошло в воздухе, или хотя бы представить, что такой лес существует, ему еще не приходилось. И через какое-то время он почувствовал, что мужество начало ему изменять, — шаг его стал неровен, плечи угловато вздернулись, будто в спину подул ветер, хотя в лесу было полное безветрие, и лицо посерело. К тому же лес этот, как назло, что-то долго не кончался, все распахивал и распахивал перед ним свои черные как ночь объятия, будто заманивал куда-то туда, откуда не бывает возврата. Башенину казалось, что прошел он уже километра два, если не все три, и где-то вот здесь, может, как раз за этой вот прогалиной должен быть не тронутый пожаром овраг и за ним горбатая сопка, а конца этому черному безмолвию все не было, сколько он ни наддавал шагу, торопясь выбраться отсюда поскорее. И сколько ни оглядывался, вздувая на шее жилы, по-прежнему видел вокруг себя одно и то же: черные стволы деревьев, до ужаса молчаливые и до ужаса похожие друг на друга, словно дерево было одно, а в глазах у него множилось. И больше ничего вокруг. Потом, когда он прошел еще с километр или чуть больше, уже умерив прыть и опасливо оглядываясь на каждом шагу, чтобы не сбиться с пути, и лес, вместо того чтобы кончиться, обступил его еще плотнее, у него создалось впечатление, что он либо по дурости закладывает виражи вокруг одного и того же места, либо лес этот вообще не имеет ни конца ни края, и ему, горемыке, из него никогда не выбраться, будет он вот так блуждать по нему неприкаянным как тень до тех пор, пока в один прекрасный момент эти черные чудовища, от которых теперь и небо и солнце тоже стали казаться ему черными, не сомкнутся над ним в неумолимой ярости и не раздавят как букашку.

Но когда он, казалось, уже готов был от отчаяния повернуть обратно, впереди слева вдруг вспыхнул небольшой просвет, и в этом просвете, зыбком и неверном, как сумерки, что-то блеснуло, вроде металлическое, и он, почувствовав, как кровь снова прихлынула у него к вискам, остановился, невольно сделав от неожиданности что-то вроде собачьей стойки. Потом, продолжая стоять все в той же нелепой позе, увидел, как рядом, где это что-то блеснуло, только чуть левее, как раз на дереве, обращенном к нему наиболее изуродованной стороной, почти у самого комля, возникла тень. До этого на дереве тени не было, это он заметил хорошо, хотя и не смотрел туда специально, и вдруг — тень. Это было странно. Правда, тень могла появиться от чего угодно, но что-то подсказало ему: это человек. А вот что это был за человек и что он там делал, разобрать было невозможно — мешало лежавшее поперек такое же обугленное дерево, вернее — его огромный, вывороченный с землею корень, хотя и осыпавшийся, но все равно такой же черный, как все вокруг. Конечно, следовало бы подойти немножко ближе — ведь этим человеком мог быть Овсянников, да еще, возможно, искалеченный. Но тогда надо было бы идти через прогалину, а это было опасно, и он продолжал стоять на одном месте, не двигаясь, будто окаменев, и только настороженно следил за корневищем похолодевшим взглядом. Затем он услышал, как за этим корневищем что-то хрустнуло или треснуло, как если бы там кто-то обломил ветку либо чиркнул спичкой. Башенин напрягся всем телом — это был первый, услышанный им в этом черном безголосом лесу, звук, не считая шума, вызванного его неудачным стаскиванием парашюта с деревьев. И он растерялся, не зная, обрадоваться ли ему, этому звуку, или, наоборот, встревожиться и повернуть пока не поздно обратно, потому что если бы это все же был Овсянников, то он постарался бы не шуметь, а затаился бы как мышь в норе. Через какое-то время звук повторился снова, уже громче и отчетливее, чем-то напоминая притопывание ногой о землю.

Потом еще. А затем он услышал и такое, что тут же похолодел: он услышал негромкую, но отчетливую немецкую речь, прерываемую тем же притопыванием ног о землю. Причем говорил там, видно, кто-то один, а другой, кажется, поддакивал, потому что голоса были разные, один — густой и хрипловатый, выдававший человека в возрасте и, несомненно, простуженного, второй — сухой и ломкий, будто надтреснутый, принадлежащий человеку явно моложе. Значит, за корневищем были немцы, и не один, и хорош бы он был, если бы решился двинуть через прогалину напрямик. От одной этой мысли в груди у него похолодело и голова сама вошла в плечи, словно он уже попал под автоматный огонь этих немцев и сейчас переживал собственную смерть. А немцы как ни в чем не бывало продолжали все так же негромко переговариваться между собой, а он стоял ни жив ни мертв, хотя и понимал, что стоять опасно, что немцы каждое мгновенье могут выйти из укрытия и увидеть его. Но сил шевельнуться у него не было, и перевести дыхание он тоже никак не мог, хотя это, наверное бы, ему помогло. Лишь когда немцы заговорили громче и уже, кажется, не особенно слушая друг друга, будто споря, он наконец осторожно, боясь оступиться и держа пистолет наготове, качнулся корпусом влево и сделал пробный шаг назад, потом еще один, мгновенно покрывшись крупной испариной. Он не мог и представить себе, что пятиться назад будет так мучительно трудно, что каждый шаг будет рвать ему жилы и отдаваться болью во всем теле, вызывая препоганое чувство страха, что вот-вот, при следующем движении, он обязательно ступит не туда, куда надо, потеряет равновесие и упадет. Ужасала и возможность напороться на запрятанную в земле мину, хотя сознание и подсказывало ему, что никаких мин тут быть не могло, что не такие немцы дураки, чтобы ставить мины в таком пропащем месте, как этот лес. Особенно мучительными для него оказались последние шаги, которые, как он понимал, должны были в какой-то мере закрыть его от немцев. Там, куда он сейчас так упорно передвигался задом наперед, деревья стояли плотнее и тени были гуще, а главное — начиналось что-то вроде овражка, в котором можно было затаиться. Причем помехой на этих последних шагах оказался уже планшет с картой, который он перед прыжком из самолета впопыхах сунул под комбинезон, вместо того чтобы сунуть под комбинезон лишь карту, а планшет просто кинуть. Вот этот планшет, как только он сделал очередной шаг, и вывалился у него из-за пазухи. Башенин взмахнул рукой, чтобы поймать его на лету, но поймал лишь воздух и начал терять равновесие. И потерял бы, если бы в последний момент не уперся правым коленом в землю — иначе бы ткнулся носом. Но все равно шуму, как ему померещилось, он наделал много, и от страха, что этот шум услышали немцы, замер, ожидая, что сейчас грохнет выстрел. И ждал долго, до дрожи в теле, но выстрела не услышал, и тогда, продолжая ухом все так же чутко стеречь тишину, начал приподыматься, чтобы побыстрее добраться до овражка. Это было неудобно — согнутая нога онемела и плохо слушалась, в коленке ее было никак не разогнуть, а чтобы опереться рукой о землю, мешал пистолет, и ему пришлось пересилить себя, чтобы все же заставить тело подчиниться и встать наконец на ноги.

Но лучше бы уж ему было не вставать.

Едва он выпрямился и снова бросил вымученный взгляд на корневище, как чуть не вскрикнул от изумления: по ту сторону корневища, образовав нечто вроде полукруга, стояло человек шесть немцев в касках и маскхалатах и среди них — его штурман Глеб Овсянников. Первой мыслью Башенина было броситься снова наземь, зарыться с головой в землю, тем более что немцы, все до единого, стояли к нему спиной и его не видели. И он бы бросился, если бы его вдруг не удержал взгляд Овсянникова. Овсянников, в отличие от немцев, стоял к нему лицом и в этот миг, когда Башенин встал на ноги и выпрямился, случайно, а может и не случайно, посмотрел в его сторону и увидел его. И он удивился и обрадовался — мускулы на широкоскулом лице Овсянникова тут же дрогнули, и весь он как-то чудовищно подобрался, словно хотел кинуться ему навстречу. Но удивился и обрадовался только на миг. Уже в следующее мгновенье лицо Овсянникова снова приняло мрачное выражение, и он даже отчужденно, с явным безразличием отвел взгляд в сторону, как если бы никакого Башенина тут не было и быть не могло. Башенин догадался: боится чем-нибудь выдать себя и этим испортить все дело. А дело для Башенина теперь уже было простым и ясным, как дважды два — четыре: еще один такой же взгляд Овсянникова в его сторону, и он с криком и шумом, словно не один, бросается на немцев и в упор расстреливает их из пистолета по одному. Правда, немцев все же не двое, а шестеро, но тут уж не до арифметики. Главное — использовать момент внезапности, нагнать на немцев побольше страху, чтобы они растерялись хотя бы в первый миг, а первый миг как раз и решит все дело, А там, когда немцы запаникуют, и Овсянников пустит в ход кулаки. А кулаками Овсянникова впору была сваи вбивать: не кулаки — гири. Да и автоматом догадается разжиться, когда придет час. И Башенин, как бы начинив себя взрывчаткой, уже с ознобным нетерпением, хотя это и было опасно, пошире расставил ноги, подобрав надежнее опору для рывка, поднял пистолет на уровень глаз, чтобы не искать, когда дойдет до главного, мушку в прорези прицела, и начал мысленно отсчитывать мгновения, когда Овсянников снова кинет взгляд в его сторону и даст Сигнал действовать. В этот миг он не чувствовал ни сомнений, ни опасности. Не чувствовал он и страха, а только злую решимость и нетерпение, отчего лицо его, обычно бледное, почти не тронутое загаром, как-то чужеродно посерело, на лбу вспухли надбровные дуги. Он не думал в этот миг и о том, что немцы могли повернуться в его сторону раньше Овсянникова, это ему сейчас просто не приходило в голову. Он ждал только взгляда Овсянникова и ничего больше.

И дождался его. Но это был не тот взгляд, который он торопил, отсчитывая мгновения, и который бы сорвал его с места и кинул вперед. Наоборот, во взгляде Овсянникова он прочел сейчас властное требование ничего не делать, а затаиться, больше того, исчезнуть из этого леса, а его оставить в покое, иначе — конец, конец обоим. Башенин оторопел, напряженно подумал, что ему так только показалось, и, снова налившись злой решимостью, начал клониться корпусом влево, чтобы окончательно налить тело для стремительного броска вперед. Но Овсянников опять посмотрел на него с такой яростью, что он невольно замедлил это свое движение корпусом и в тот же момент почувствовал, что сейчас в его сторону, если он не остановится, повернутся и немцы, повернутся обязательно, хотя пока они смотрели только на Овсянникова. Но должны были повернуться — что-то в поведении немцев вдруг подсказало ему, что повернутся. Возможно, угрожающе качнувшиеся над их головами вороненые дула автоматов. А может, это подсказал ему и вид Овсянникова — было и в виде Овсянникова что-то такое, что не почувствовать в этот миг Башенин тоже не мог, и это тоже походило на предостережение, на сигнал опасности.

Но было уже поздно, остановить Башенина теперь, когда тело уже само взяло разгон, не мог никто — ни властно умоляющий взгляд Овсянникова, ни ожидавшиеся взгляды шестерых немцев, — Башенина все заносило и заносило по диагонали набок, чтобы уже в следующее мгновенье кинуть отвердевшее тело вперед.

И Овсянников это, верно, понял, и на миг оторопел, и как-то жалко вобрал голову в плечи. Потом вдруг выпрямился во весь свой устрашающий рост, закричал не своим голосом на весь лес и, растолкав уже начавших было ломать шеи в сторону Башенина ближних к нему немцев, бросился со всех ног в противоположную сторону, вздымая за собой тучи черной пыли.

Это было так неожиданно, что в первый миг Башенин даже не понял, что произошло, почему это немцы вдруг с ужасом отпрянули от Овсянникова, образовав проход, а Овсянников бросился в этот проход, вопя на весь лес как очумелый. И только когда вслед за этим, ну, спустя, может быть, какое-то мгновенье, затрещали выстрелы, от догадки, пронзившей его мозг, едва тоже не закричал на весь лес, как Овсянников. И потерял из виду немцев. Но не надолго. Уже в следующее мгновенье он, охваченный яростью, очутился как раз возле того проклятого корневища и снова увидел их. Немцы продолжали бежать вслед за Овсянниковым, безостановочно паля из автоматов ему в спину. Башенин, выбрав одного из них, на ходу вскинул пистолет повыше, чтобы не промахнуться. Однако нажать на спусковой крючок не успел — в последний момент будто кто с силой вдруг рванул у него из-под ног землю, и он, беспомощно взмахнув руками, начал медленно, но безостановочно заваливаться левым боком куда-то на сторону, и заваливался до тех пор, пока не оказался в какой-то глубокой темной яме.

Когда же он снова вскочил на ноги и выбрался из этой ямы, со злостью выплюнув набившуюся в рот и нос черную землю, все было кончено — в лесу снова было тихо, здесь опять вступило в свои права черное безмолвие.

XI

Настя вернулась в землянку последней, когда девчата были уже там. Ни на кого не глядя, она осторожно, стараясь не наступать на особенно скрипучие половицы, прошла к себе в дальний угол и присела на краешек койки. Койка была старой, с прогнувшейся металлической сеткой, и сидеть на ней было не совсем удобно. Но менять позу она не решилась — койка могла заскрипеть, и это бы привлекло внимание девчат, и тогда бы пришлось снова встретиться с их взглядами, а эти их взгляды не могли стать для нее утешением. Правда, девчата ее не чурались, спин не показывали, больше того, когда она открыла дверь, они оглядели ее с молчаливым и как бы участливым любопытством, словно она долго пропадала бог знает где и они тут за нее волновались, а тихоня Сонина даже попыталась с нею заговорить. Но было в этом их сдержанном участии, как и в попытке Сониной заговорить, что-то такое, что, хотя и не сразу, еще больше насторожило Настю, заставило ее замкнуться в себе окончательно. Ее особенно удивило, что, несмотря на кажущееся внимание, девчата при ее появлении все же не проронили ни слова, будто это была не она, а кто-то чужой, будто на аэродроме ничего не случилось, не было ни прилета полка, ни гибели в этом полку экипажа лейтенанта Башенина, которая всех потрясла. А перед тем, как открыть дверь, она своими ушами слышала, да только сперва не придала этому значения, как они тут о чем-то громко говорили и, кажется, спорили. Во всяком случае, она довольно отчетливо слышала возбужденный голос Вероники, а затем сухой и отрывистый голос Глафиры. А сейчас те же самые девчата сидели молча и неподвижно, словно никогда не знали, как открываются рты и произносятся эти слова, хотя, судя по всему, игра в молчанку давалась им нелегко. В первый миг Настя подумала, что они решили устроить себе передышку, да и ей дать возможность прийти в себя от случившегося, собраться с мыслями, тем более что они видели, как на аэродроме она в ужасе закрыла лицо руками, обнаружив, что самолета Башенина в строю «девятки» не было. Но подумала так лишь сначала, еще не осмотревшись как следует, больше того, даже почувствовала к ним что-то вроде признательности. Но потом, когда прошло еще сколько-то времени, а в землянке по-прежнему никто не пытался заговорить и не двигался, когда это молчание не только потеряло свою первоначальную необходимость, но и затянулось сверх всякой меры, Настя насторожилась, решив, что дело тут нечисто, и подозрительно повела глазами по сторонам. Она обнаружила, что на нее, оказывается, все время, пока она предавалась своим мрачным размышлениям у себя в углу, смотрели, причем смотрели исподтишка, чтобы она не заметила. Но она заметила и даже нашла эти их тщательно скрываемые взгляды во многом схожими с теми, какими они смотрели на нее тогда, на аэродроме, когда она, еще не зная о случившемся, мысленно вела с Башениным поединок. Тогда во взглядах девчат тоже было не одно лишь желание открыть ей поскорее глаза на случившееся, было в них и еще кое-что. Но что именно — тогда, в первый миг, ошеломленная предчувствием чего-то ужасного и непоправимого, она разобрать не могла. И вот снова те же взгляды, снова та же отчужденность в этих взглядах, хотя и приправленная видимым участием, и еще что-то такое, что сразу не разберешь. И Настя, теперь уже напугавшись этих взглядов, чтобы от них как-то защититься, хотя и понимала, что защищаться было невозможно, выпрямила спину, надменно подняла голову и дерзко оглядела всех девчат по очереди, теперь уже не только не боясь привлечь их внимание, а, наоборот, стараясь его вызвать. И тут же вздрогнула всем телом, точно ее ударило током: во взглядах девчат она прочитала осуждение. Ну, конечно же, как это она раньше не догадалась, что все это время девчата осуждали ее, и не иначе как за гибель экипажа лейтенанта Башенина. И пусть не прямо, не в лоб, но все равно это было осуждение, осуждение вперемешку с состраданием и жалостью. Их взгляды говорили ей, что в недобрый час, дескать, ты, Настя, отвергла этого человека и посмеялась над ним, не отвергни, дескать, ты его и не посмейся над ним, все, может, было бы иначе, а ты отвергла, посмеялась — и вот что из этого вышло. Именно это прочитала сейчас Настя во взглядах девчат, которые они старались притушить приспущенными веками. Это, конечно, было несправедливо, больше того, чудовищно, и Настя, пораженная своим открытием, хотела было тут же вскочить с койки и запротестовать, закричать на всю землянку, что она ни в чем не виновата, что она не желала этому несчастному лейтенанту Башенину зла. Но что-то в последний момент удержало ее, не дало оттолкнуться руками от жесткого ребра койки, и какое-то время она, изогнув спину, неподвижно просидела вот так, в мучительном напряжении, еще не понимая, что это было. И чуть позже поняла: исподволь копившееся чувство вины перед Башениным, словно она и впрямь была перед ним виновата, хотя до этого испытывала к нему, как и к его товарищам по экипажу, только жалость, и ничего больше. Правда, жалость эта тоже была не совсем обычной, во всяком случае не такой, какой бы она могла быть, если бы погиб кто-то другой в полку. Жалость к Башенину была глубже, острее и болезненнее, и Настя этому не удивилась, потому что Башенин уже успел как-то задеть ее чувства и мысли. Но что вот эта жалость вдруг возьмет да перерастет еще в чувство вины перед ним и заставит ее отказаться защитить себя перед девчатами, ничего не ответить на их чудовищно несправедливые взгляды, Настя никак не ожидала. Конечно, что-то вроде неловкости и стыда она до этого все же испытывала, особенно в первый миг на аэродроме, когда увидела, что лейтенанта Башенина, которого она именно в этот же самый миг мысленно разделывала под орех, в небе не оказалось. Но это ощущение было не столь уж сильным и глубоким, чтобы разрастись вглубь и вширь и по-настоящему ее испугать, его тут же подавил ужас от случившегося и острая жалость к этому малоизвестному ей летчику Башенину, не оставив места в душе ничему другому. И вдруг — это чувство вины, а вина — это уже не стыд и жалость, а что-то посерьезнее.

И потом появилось это чувство так неожиданно, что Настя, словно ей выстрелили в спину, крепко ухватилась за жесткое ребро койки и надолго застыла в этой неловкой напряженной позе, чтобы не упасть. Потом, когда сидеть так стало невыносимо, а делать что-то было надо, она вдруг резко встала во весь свой рост и, теперь уже не боясь наступать на скрипучие половицы, с пугающе деревянным спокойствием, хотя и плохо соображая, что и для чего она это делает, направилась к выходу.

Девчата ее не остановили. Не подбежали они и к окошку, когда дверь за нею захлопнулась, чтобы поглядеть, куда она пойдет дальше, хотя их и разбирало тревожное любопытство — их остановил суровый взгляд Глафиры.

А Настя и сама не знала, что она сделает и куда направит свои стопы дальше, когда выйдет из землянки. Она почувствовала только, что ей стало уже совсем невмоготу и надо непременно выйти, чтобы только не оставаться тут вместе с девчатами, не видеть больше их взглядов и не мучиться самой. И только когда вышла и огляделась, когда увидела над головой чистое синее небо и в этом чистом синем небе солнце, поняла, причем не то с радостью, не то с ужасом, что пойдет она не куда-нибудь, а в землянку к летчикам, хотя и плохо представляла себе, что там, у летчиков, будет делать и что говорить.

* * *

Так уж повелось в полку: когда случались потери, о погибших либо молчали, чтобы зря не пустословить да и себя не травить, не думать, а кто следующий, либо с дотошностью выискивали что-то такое, что могло бы в какой-то мере как-то объяснить, а то и оправдать случившееся. И делалось это всегда со знанием дела, солидно и неторопливо: если молчали, то долго и упорно, если же начинали копаться в причинах, то уж вытаскивали на свет божий все, что ни попадалось под руку, в том числе и такое, о чем в другой раз вслух постеснялись бы говорить.

Настя, конечно, ничего этого не знала, но, направляясь в землянку к летчикам, не сомневалась, что те сейчас больше, чем кто-либо другой на аэродроме, были удручены случившимся, что у них сейчас только и разговору было, как о лейтенанте Башенине и его экипаже. Но каково же были ее удивление, когда в ответ на свой робкий стук в дверь она услышала не «войдите» или «кто там?», ж самый что ни на есть натуральный смех, а потом, когда смех стих, чей-то голос: «Нет, ты посмотри, а! До крови прокусил. Вот стервец!» Настя подумала, что ошиблась землянкой. Но землянка была та самая, и тогда она постучала в дверь громче и, не дожидаясь ответа, решительно взяла ручку на себя. Вид у нее, когда она шагнула вперед, сразу попав из полутемного тамбура в полосу света, был, верно, не совсем дружелюбный, потому что летчики, еще не разобрав толком, кто это так бесцеремонно вторгся в их владения, тут же повскакали с мест и начали поспешно приводить себя в порядок. Потом, увидев, что это всего-то девушка из БАО, уставились на нее во все глаза и с вежливым любопытством стали ожидать, что она скажет.

Настя почувствовала это их любопытство, потому что улыбки тут же снова появились на их лицах, когда они оглядели ее с ног до головы, и, вскинув руку к пилотке, представилась, как того требовал устав:

— Сержант Селезнева. По личному делу я, узнать…

Она ожидала, что вслед за этим летчики пригласят пройти ее вперед и предложат где-нибудь присесть, скорее всего вон там, возле окна, под черной тарелкой старенького репродуктора, — передавали, кажется, сцену у фонтана из «Бориса Годунова»: где-где, а в авиации, как она знала, мужчины умели и любили показать уважительное отношение к женщине, даже если этой женщиной была самая распоследняя прачка.

Но предложения пройти и присесть, к ее удивлению, не последовало, а последовал вопрос:

— Что за личное дело?

Настя улыбнулась, хотя улыбаться после такого не совсем любезного вопроса, да еще заданного явно недружелюбным тоном, словно она тут им помешала, было не с руки. Но все равно улыбнулась: Настя узнала в задавшем вопрос того самого лейтенанта, который удивил всех на аэродроме тем, что прилетел сюда, в Стрижи, с кутенком — Майбороду по фамилии. Майборода как раз и возился сейчас с этим кутенком на полу возле порога, осторожно тыча того мордочкой в тарелку с молоком и одновременно поглаживая по шерсти. Но поскольку Настя замешкалась с ответом, невольно переведя взгляд тоже на кутенка, он, все так же не поднимаясь с пола, повторил свой вопрос, всем своим видом давая понять, что хозяева здесь они, а не она:

— Ну так что за личное дело?

— Насчет лейтенанта Башенина я, узнать, — наконец ответила Настя.

— Насчет Башенина?

— Да, узнать.

— Что именно?

— Все, а главное, как это произошло. Ну, как их сбили.

— А почему мы должны вам об этом рассказывать? Кто вы ему? Знакомая, что ли? А может, родственница?

Этот вопрос Майбороды еще больше озадачил Настю: что ей было сказать в ответ? Кто она лейтенанту Башенину в самом деле? Сказать, что никто, что она этого Башенина видела всего-то единственный раз в жизни, совершенно его не знает, что привело ее сюда какое-то мимолетное напугавшее ее чувство неосознанной вины перед погибшим, хотя она, видит бог, ни в чем перед ним не виновата, значило бы дать Майбороде, — а он тут явно верховодил, — повод поднять ее на смех и дать от ворот поворот. А у нее при одной мысли об этом уже подкашивались ноги, и, поколебавшись какую-то секунду, она вдруг выпалила:

— Да, родственница.

И тут же намертво сомкнула рот, ужаснувшись сказанному. А ужаснувшись, собралась было поскорее обратить все это в шутку, но не успела набраться духу, как Майборода, посмотрев на нее уже более внимательно, опередил ее, проговорив опять недружелюбным тоном и этим как бы отрезая ей путь к отступлению:

— Родственница — это интересно, родственницам Виктора Башеннна мы всегда рады. Только вот какая — близкая или дальняя? Сдается, дальняя?

— Да, дальняя, но не очень, — опять бесстрашно солгала Настя, и на этот раз, верно, уже не столько потому, что отступать было поздно, а сколько, пожалуй, из-за этих вот унизительных вопросов и недружелюбного тона Майбороды, которые начали ее пугать и раздражать одновременно. А может, тут сказалось и то, что остальные летчики, как только услышали, что она родственница лейтенанту Башенину, выразительно шевельнулись и посмотрели на нее, наоборот, с полным пониманием и сочувствием и, кажется, были даже готовы вступиться за родственницу их несчастного однополчанина, если Майборода не подберет для разговора более подходящий тон, — они явно симпатизировали Насте.

— Двоюродная сестра я лейтенанту Башенину, — добавила она уже смелее.

— Двоюродная — это не дальняя, это уже ближе, — отозвался Майборода. — Близкая родственница — это когда по крови.

— Разумеется, товарищ лейтенант. Вот я и говорю, по матери я сестра лейтенанту Башенину, — уточнила Настя, холодея от удивления, как это она, оказывается, ловко умеет врать и при этом не краснеет.

Летчики в ответ опять согласно закивали головами, радостно заулыбались, что означало, верно, не одно только согласие, но и еще кое-что, отчего кровь у Насти прихлынула к вискам и вся она как-то преобразилась, стала еще восхитительнее в своем вранье.

И только один Майборода опять позволил себе проговорить в мрачном раздумье:

— Что-то Виктор никогда не говорил, что у него была взрослая сестра. Мать, отец — это мы знаем. Брат еще, пехотинец, а вот чтобы сестра…

Если человек начинает врать, врать даже во имя святой цели, остановиться ему бывает уже невмоготу, он врет уже напропалую до последнего, стараясь не задумываться, чем все это может для него кончиться, хотя и пугаясь при мысли об этом конце. Его словно захватывает что-то, связывает по рукам и ногам и несет в какую-то беспредельную даль, и он уже не в силах что-либо сделать, что-либо предпринять, даже если захочет. Вот и Настя, сказавшая один раз неправду и готовая уже было тут же отказаться от своих слов, но не сделавшая этого, сейчас тоже, как бы в силу инерции, была вынуждена говорить неправду и дальше. Поэтому в ответ на новое сомнение Майбороды она без колебания заявила, правда, стараясь теперь не глядеть ни в сторону Майбороды, ни в сторону почтительно замерших в молчаливом ожидании летчиков:

— Так мы же, товарищ лейтенант, с детства в разных городах жили. Только в детстве и виделись. В лицо, наверное, и не узнаем друг друга, если встретимся. Он даже не знает, что я в армии, на фронте. Наша семья в Сибири живет…

Настя не знала, что лейтенант Майборода тоже был коренным сибиряком, как она не знала и того, что для Майбороды встретить на фронте сибиряка было все равно, что встретить родного брата, если не больше. Услышав слово «Сибирь», Майборода тут же поспешно поднялся с пола, оставив своего кутенка, радостно раздул широкие ноздри и переспросил:

— В Сибири, говорите? Не в Новосибирске, случаем?

— В Новосибирске, — ответила Настя, на этот раз не погрешив против истины и мгновенно почувствовав, какое же это, оказывается, счастье после столь отвратительного вранья сказать самую обычную правду — она и в самом деле была из Новосибирска. И обрадованная этим, добавила уже бойче и каким-то другим, словно расцветшим голосом, не сомневаясь, что и Майборода, несмотря на свою украинскую фамилию, тоже, конечно, из Новосибирска и что опасаться его больше тогда ей нечего: — Я на улице Щетинкина жила, товарищ лейтенант, недалеко от базарчика. И оперный театр недалеко. Улицу Щетинкина знаете?

— Как не знать, — расцвел Майборода в улыбке.

— Только на Щетинкина не сразу, — уточнила Настя, увидев, что он слушает ее не с одним лишь вниманием, но и с удовольствием. — Сначала-то мы жили возле вокзала, на улице Ленина, это до восьмого класса, а с восьмого — на Щетинкина. Помните вокзал, конечно? Не забыли? Самый большой в стране, нигде, говорят, больше такого нету. А Обь?

— О-о, Обь! — простонал Майборода. — Водичка — первый сорт. Получше чем в Черном море. Залезешь — и вылезать не хочется.

— Переплывать пробовали?

— Туда и обратно — без отдыха, — не без гордости подтвердил он и, чтобы в ответ сделать и Насте что-нибудь приятное, раз она заговорила о дорогих его сердцу местах, одни лишь названия которых звучали для него музыкой, Майборода пошел еще дальше, добавив со значением: — А я на Красном проспекте жил, слева от оперного театра. Так что мы с вами, оказывается, не только земляки, но и соседи. Кстати, как вас по имени, вы не сказали?

— Настя, Анастасия…

Майборода на мгновение нахмурился — это имя ему было уже знакомо, таким именем должна была называться на этом аэродроме девушка, с которой намеревался познакомиться Виктор Башенин. как сам он, в свою очередь, намеревался познакомиться с тихоней Сониной. Уж не она ли эта самая Настя — Анастасия и есть, что-то уж слишком подозрительно она походит как раз на ту Настю, на которой остановил свой выбор его друг. Тут все удивительно совпадало, если, конечно, верить описаниям девчат: и рост, и глаза, и эта сдержанность в движениях, а теперь вот еще имя. Не могло же быть на аэродроме двух Насть с абсолютно одинаковой внешностью. Правда, фамилии той, первой Насти, он не знал, фамилия ее вчера не называлась, называлось только имя, и поэтому насторожившую его мысль он тут же отогнал как нелепую и в свою очередь тоже счел нужным назвать себя:

— Лейтенант Майборода. Звать Василием. С Виктором мы одно училище кончали. И летали вместе, в одной эскадрилье. — Потом, снова помрачнев, добавил уже удрученно: — Сбили его, Настя, зенитки сбили, язви их душу. «Мессеров»-то не было. Как раз на выводе из пикирования. Снаряд угодил, прямое попадание. Ну, самолет, ясно, загорелся. Я-то сам не видел, ребята видели. Мы в это время только отбомбились и делали разворот. Ну, выбросились они, конечно. На парашютах все трое выбросились.

— Значит, живы? — встрепенулась Настя — она готовилась к худшему.

— Живы, понятно, раз выбросились, — не очень-то уверенно подтвердил Майборода, кося глазами на остальных летчиков и как бы призывая их на помощь. — Повторяю, сам-то я не видел, видели ребята. Вот Константин видел, — кивнул он в сторону низкорослого летчика в брезентовых сапогах, стоявшего с сумрачным видом возле окна и не сводившего все это время с Насти грустного взгляда. — Многие видели. А вот приземлились ли, никто сказать не может. Далековато было, да и зенитки продолжали лупить по нам и в хвост и в гриву. Но приземлились, конечно, не могли не приземлиться, раз выбросились…

У Насти отлегло от сердца. Но не совсем: Настя не была уж такой наивной, чтобы не понимать, что выброситься над территорией врага из горящего самолета-одно, а в живых остаться — другое, У нее даже нервно дрогнули веки, когда она после слов Майбороды вдруг представила себе, что во время приземления тот же лейтенант Башенин мог запросто сломать себе ногу, руку или, того хуже, угодить в лапы гитлеровцам. А пожар в самолете? Разве Башенин не мог еще тогда, в горящем самолете, обгореть до костей или быть раненым? Кто тогда с уверенностью мог сказать, что он покинул самолет не последним усилием воли и парашют доставил на землю не мертвое тело, а живого человека? И только подумала об этом, обожгла новая мысль: почему же тогда летчики не подождали до последнего, чтобы своими глазами убедиться, чем там у них, этих трех несчастных, кончилось, как они достигли земли, благополучно или нет? Разве не могли они сделать над ними круг и, убедившись, что у них там все более или менее в порядке, помахать на прощанье крыльями, чтобы поддержать дух, как это иногда, она знала, делалось на фронте в подобных случаях? Вот эта мысль, хотя она в отличие от первой как раз и была наивной, и заставила Настю посмотреть на Майбороду и его товарищей уже не растерянно и виновато, а с непроизвольным укором. И летчики, за исключением Майбороды, который опять был вынужден склониться над заскулившим кутенком, почувствовали этот ее немой укор, правда, истолковав его несколько по-своему, Они вдруг обступили Настю со всех сторон и, уже не стесняясь, начали утешать ее, кто как мог, напирая на то, что отчаиваться пока рано, что на войне и не то бывает. Кто-то привел случай: в прошлом году у них в полку на глазах сбили один самолет, изрешетили, казалось, до дыр, а экипаж, глянь, и вернулся, да еще целехоньким, без единой царапины. Так, дескать, может случиться и с Башениным и его товарищами по экипажу. Особенно горячо это доказывал тот самый низкорослый лейтенант в брезентовых сапогах гармошкой, на которого сослался Майборода, назвав Константином. Кстати, этот же лейтенант (Настя потом догадалась, что это был Константин Козлов), когда ей пришло время возвращаться назад, вызвался ее проводить. Настя поняла, что с его стороны это было сострадание к ее горю.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — поблагодарила она его. — Только я дойду одна, не беспокойтесь. — Потом добавила с шутливой гримаской: — Вы ведь у нас новенькие, еще дорогу назад не найдете.

Настя была необычайно рада, что все тут у нее обошлось как нельзя лучше.

Но стоило ей выйти из землянки, как она снова упала духом, теперь уже от ужаса: ну что теперь с нею будет, когда люди на аэродроме узнают, что она назвалась сестрой лейтенанта Башенина? Дернул же черт ее за язык! Ведь теперь шагу нельзя будет ступить, чтобы люди не посмеялись над нею, не показали бы на нее пальцем. У нее появилось ощущение, что она не только бессовестно солгала, не только опозорила себя перед всеми — и перед девчатами, и перед летчиками, — но и предала самого лейтенанта Башенина. Сейчас ее со всех сторон обступали деревья, и деревья стояли молча и неподвижно, будто в сонной одури, и, кроме деревьев, вокруг ничего не было, а ей начало казаться, что она здесь не одна, что за нею уже подсматривают, загадочно улыбаются и делают рожицы из-за этих деревьев. Когда же над головой у нее, где-то в ветвях старой разлапистой ели, еще и раздался не то стук, не то скрип, она уже не выдержала и остановилась, будто услышала выстрел. Потом, задрав голову кверху, рассмеялась коротким нервным смешком — на ели она увидела остроносую пичужку с синеватым пером. Пичужка смотрела на Настю спокойно и доверчиво, перебирая тонкими ножками, будто собиралась слететь к ней на руки. Настя, неожиданно тронутая этой ее доверчивостью, тоже начала смотреть на пичужку во все глаза и удивляться, что эта крохотная и, по всему видать, залетная пичужка нисколько ее не боится. Но едва она попробовала позвать ее голосом, сложив губы трубочкой, как пичужка насторожилась, повертела туда-сюда головой и — была такова. Настя снова рассмеялась, только не коротко и нервно, а уже расслабленно и умиротворенно — крохотная пичужка почему-то внесла успокоение в ее душу, и остальную часть пути до своей землянки она проделала довольно безбоязненно. И дверь в землянку распахнула тоже безбоязненно, без колебаний.

Девчата встретили Настю так, будто она и не исчезала из землянки подозрительно надолго, а выходила лишь на минутку. Но Настя опять слышала, прежде чем открыть дверь, как они тут дружно упражняли свои голосовые связки, и не сомневалась, что поводом для этих упражнений был конечно же ее неожиданный уход. Просто девчата сейчас, как и в прошлый раз, пока она открывала дверь, успели рассесться по своим местам и принять те же позы, и эти позы как бы должны были показать Насте, что она крепко ошибется, если вообразит, что они тут о ней обмолвились хотя бы словом. Настю это не удивило, она знала своих подруг. Пройдя по проходу вперед, она намеренно обвела их всех драчливым взглядом и проговорила как ни в чем не бывало:

— Ну вот, я и сходила туда, все узнала…

Девчата не шелохнулись, и Настя, поняв, что это они выдерживают характер, пояснила:

— Я была у летчиков, девочки.

— Ты была у летчиков? — наконец осмелилась первой подать голос из своего угла Раечка Воронкова, и не потому, что была тут всех храбрее, а чтобы только больше не молчать — молчаливость никак не входила в число личных достоинств Раечки.

— Была, — ответила Настя без тени смущения.

— И что ты там делала?

— Узнала насчет лейтенанта Башенина и его экипажа.

— Узнала? Ты узнала насчет Башенина? Как же так? То ты не хотела его видеть и признавать, а теперь вдруг…

— Не хотела — это не совсем так, и разговор сейчас не об этом, Рая, — мягко поправила ее Настя. — Главное — я сходила к ним и все разузнала.

— Что же именно?

— Башенин не погиб. Он выбросился из горящего самолета на парашюте вместе со штурманом и стрелком-радистом. Самолет сгорел, а они выбросились. Правда, как они приземлились, в полку никто не видел, но все уверены, что они вернутся. Перейдут линию фронта и вернутся. Башенина в полку все жалеют, он, оказывается, такой чудесный человек и храбрый летчик…

Последнее Настя добавила уже так, по инерции, но именно это, последнее, и прозвучало в ее устах как раз настолько внушительно, что даже у самых недоверчивых девчат, вроде Глафиры с Вероникой, после этих ее слов не осталось и тени сомнения, что Настя говорила правду. И тогда они, уже не стесняясь друг друга, с облегчением повскакали со своих мест и подступили к Насте вплотную — рассказывай, дескать, дальше, не томи.

И Настя рассказала, ничего не скрыв, рассказала им все как было, в том числе и о том, что заставило ее пойти в землянку к летчикам, рассказала о своих страхах и опасениях и о своем чувстве невольной вины перед Башениным. И девчата слушали ее с участием, не перебивали, и только когда Настя добавила, что была вынуждена еще и назваться там ради всего этого сестрой лейтенанта Башенина, удивленно переглянулись между собой. А Раечка Воронкова, наоборот, пришла в восторг и всхохотнула:

— Отчаянная твоя головушка, Настя! Надо же — сестра! Вот придумала! — Потом, увидев, что никто не поддержал этот ее восторг, добавила уже с настороженностью: — Ну, а теперь как же?

— Сама не знаю, — нетвердым голосом ответила Настя. — Затем и рассказала вам, может, что и посоветуете.

— Что тут посоветуешь? — растерянно протянула Раечка.

— Нас ведь ты не спрашивала, когда назвалась сестрой, — добавила Вероника.

— Не спрашивала, — со вздохом, но без обиды согласилась Настя. — Может, все-таки тогда пойти обратно, признаться, пока не поздно? Только вот стыдно, прямо ужас. Как подумаю, что снова надо идти, ноги подкашиваются. Дернул же меня черт за язык, потянул не вовремя за веревочку…

На какое-то время в землянке наступило молчание, никто из девчат не решался первой что-либо посоветовать Насте — посоветуешь, а после, дескать, сама же и виновата будешь, А потом все это как-то слишком уж было для них необычно — назваться сестрой человека, который не вернулся с задания. Во всяком случае, от Насти они ничего подобного никак не ожидали и ожидать не могли, а она вот возьми да и выкинь такой номер. Ладно еще, если бы Башенина не сбили и он вернулся бы с задания вместе со всеми, тогда бы все это можно было, на худой конец, обернуть в шутку, посмеяться вместе с летчиками вволюшку и на том поставить точку. А сейчас о шутке не могло быть и речи, это было бы просто кощунством по отношению к лейтенанту Башенину и прямой насмешкой, если не оскорблением его боевых друзей, которые приняли это Настино заявление за чистую монету. Вот поэтому-то никто из девчат упорно не произносил ни слова, молчал до последнего, пока не заговорила Глафира: кому как не Глафире и было заговорить первой в таком случае.

— Черт или еще кто там дернул тебя за язык, это уже не имеет значения, — внушительно заявила она. — А вот вкатить тебе сейчас за это пару нарядов вне очереди не мешало бы. Сразу бы небось поумнела. Ишь ты — сестра! Удивляюсь, как ты там еще женой его не назвалась. С тебя бы сталось. А? Женой? Вот был бы номер! — Потом, взяв тон поспокойнее, добавила: — Но и падать духом из-за этого тебе тоже пока нечего, это еще не конец света. А потом и виновата в этом не ты одна, мы тоже виноваты, и первая, наверное, я, старая размазня, что не задержала тебя, позволила тебе уйти из землянки. Но кто же думал, что ты туда отправишься? Я думала, ты на метеостанцию или еще куда, а ты вон что. Однако и убиваться, повторяю, тоже нечего, за это не расстреливают. Тем более, сделала ты это не нарочно, не со злым умыслом. Они ведь тоже люди, эти летчики, поймут что к чему, если объяснить…

— Вот именно, если объяснить, — отозвалась Настя, и голос ее прозвучал невесело. — А как объяснишь? Мне сейчас даже думать об этом страшно, не то что объясняться. Легче, наверное, с яру вниз головой броситься…

— Ну, с этим-то ты всегда успеешь, броситься никогда не поздно, — на свой лад успокоила ее Глафира. Потом, поморщив лоб, заключила, и это ее заключение прозвучало как приговор, который обжалованию не подлежал: — Мне думается, дорогуша, делать пока ничего не надо, пусть все пока останется так, как есть, никуда тебе ходить пока не следует. Если вернется лейтенант Башенин, ему самому тогда и откроешься, ему и признаешься, если уж на то пошло, сам-то Башенин тебя сразу поймет. Во всяком случае, уж он-то возмущаться не станет. А эти, — и Глафира выразительно поводила рукой в сторону невидимой отсюда землянки летчиков, — могут возмутиться, даже обязательно возмутятся, особенно сейчас, после такого вылета. Зашумят на весь аэродром, обман, скажут, да еще в таком деле. И ничего не сделаешь, крыть тебе будет нечем. Так что самое лучшее, мне думается, так это все оставить пока как есть, побудешь, раз захотела, какое-то время сестрой лейтенанта Башенина…

— А как он вернется, все ему объяснишь, — подала опять голос Раечка Воронкова, видать, несказанно обрадованная этим неожиданным решением Глафиры. — Башенину, может, что даже приятно будет. Не было сестры и вдруг — сестра. Это же так интересно!

— Да, это ему будет очень интересно, если он, конечно, вернется. А вот вернется ли, бабушка еще надвое сказала, — холодно заметила Глафира, и от этого ее замечания не только Раечка с Настей, но и остальные девчата съежились как от ледяного сквозняка, Глафира же, почувствовав, что сказала не то, что надо, и расстроенная этим, набросилась вдруг на Настю, заметив, что Настя от ее слов сникла всех больше: — А ты, Селезнева, не распускайся, терпи, раз набедокурила, уж тебе-то теперь сам бог велел, нечего тут из себя великомученицу строить.

— А я ничего, я и терплю, — покорно, чтобы ее больше не раздражать, согласилась Настя.

XII

Башенин был потрясен случившимся с Овсянниковым и долго не мог прийти в себя. Стать виновником гибели своего друге было выше его сил. А он больше не сомневался, что стал, хотя и невольно. Теперь, когда он мог поразмыслить над случившимся более или менее спокойно, он пришел к выводу, и этот вывод ужаснул его: Овсянников бросился на немцев с расчетом отвлечь их внимание от него, от Башенина, отвлечь ценой собственной жизни. Ведь немцы тогда вот-вот должны были обернуться в его сторону и увидеть его, поскольку не обернуться они уже не могли — их, верно, насторожило тогда что-то в поведении Овсянникова. Ведь что ни говори, а поглядел Овсянников на Башенина довольно выразительно. А может, и сам Башенин чем-нибудь себя выдал. Ну, а раз немцев что-то насторожило, они и собрались было обернуться в его сторону, посмотреть, что там могло привлечь внимание Овсянникова у них за спиной. Кстати, это тогда, в тот момент, было ясно и самому Башенину — он увидел тогда вдруг эти их напряженно выпрямившиеся спины и заходившие дула автоматов над их головами. А Овсянникову, стоявшему с немцами рядом, это было ясно и подавно. Вот Овсянников в последний миг, когда, верно, окончательно убедился, что Башенина, несмотря на предостережение, уже ничем не остановить, и решился на этот безумный шаг, посчитав, что лучше уж погибнуть одному, раз все равно погибать, чем дать погибнуть еще и Башеннну.

И Башенина эта мысль, когда она уже окончательно угнездилась у него в голове, так ужаснула, что он в отчаянии схватился за голову и замычал чуть ли не в полный голос, позабыв, что он не у себя на аэродроме. Ему показалось, что и земля куда-то начала вдруг уходить у него из-под ног, и он, чтобы не взвыть от ужаса еще громче, ткнулся лицом в мох и пролежал так, будто неживой, долго, пока тени не сменили направление и не стали длиннее.

* * *

Сейчас он находился уже не в том проклятом лесу, где разыгралась эта ужасная трагедия. Тот лес остался далеко позади. Теперь он был в лесу уже в настоящем, в густом и зеленом, где были свои звуки и свои запахи, а ему все еще казалось, что он находится там, где все вокруг черным-черно, где были черная земля и черное небо, среди черных голых великанов, обступивших его со всех сторон. В лесу было сыро и сумрачно, погибельно пахло кончавшими свой век деревьями, прелым мхом и застойной водой, а ему, удрученному мрачным раздумьем, все, чудилось, что пахнет все той же гарью, хотя и понимал, что пахнуть здесь гарью не могло. Но ничего поделать с собой не мог, запах гари по-прежнему донимал его, и ему приходилось время от времени хвататься за грудь, чтобы сдерживать подступавшее к горлу удушье.

«Ну как же так? — беззвучно шевеля губами, спрашивал он себя в который уже раз. — Ну как же это могло случиться?» — и, не находя ответа на этот свой вопрос, клял себя на чем свет стоит. Потом, чуть придя в себя, снова начинал перебирать в памяти, как все это произошло и почему произошло, словно доискиваясь до чего-то такого, что могло бы как-то объяснить ему случившееся, а если и не объяснить, то хотя бы немножко успокоить. Но за что бы он ни хватался мыслью, за что бы не цеплялся памятью, успокоения это не приносило. Наоборот, вина его перед Овсянниковым, чем больше он думал о ней, начинала казаться еще ужаснее, и он тогда снова в отчаянии хватался за голову и тихонечко постанывал, забывая в это время обо всем на свете, в том числе и о собственной безопасности.

В себя пришел он лишь тогда, когда, почувствовав жажду, сделал несколько жадных глотков из лужи, оказавшейся рядом, хотя вода в луже была затхлая, с запахом гниющей травы и еще чего-то такого, отчего в другое время его наверняка бы вывернуло наизнанку. Потом ему захотелось курить, и он полез в карман за папиросами: знал, что курение тоже подействует на него успокаивающе. Но в последний момент передумал — побоялся, что огонь и дым от папиросы могут его выдать, хотя ничто сейчас не напоминало, что здесь, в этом глухом лесу, мог быть кто-то еще, кроме него да разве еще несметных полчищ комаров, которых он до этого, терзаемый мрачными мыслями, не замечал. Вокруг было тихо, спокойно, не слышалось ни щебетанья птиц, ни шума ветра в верхушках деревьев, хотя ветер, судя по облакам, наплывавшим с севера, начинал входить в силу. Когда их сбили, этого ветра и этих облаков не было, горизонт был чист, а тут вдруг появились и ветер, и облака, видно, к ненастью. Только не мог сообразить, на руку будет ему это ненастье или, наоборот, помехой, когда он тут немножко соберется с мыслями и двинет дальше. Но все равно — ненастье будет или вёдро — двигаться надо, теперь он почувствовал это особенно остро — небо как бы напомнило ему, что еще не все потеряно, что, несмотря на гибель Овсянникова, ему надо подумать и о себе, тем более что до линии фронта далеко, до нее еще топать да топать. Конечно, если идти с умом, на рожон, где не надо, не лезть и силы зря не расходовать, эти шестьдесят пять-семьдесят километров он, худо-бедно, может одолеть дня за три, самое большое — за три с половиной. А если поднажать, можно и за два. На это если поднажать и идти днем, в светлое время. А идти лучше всего ночью, когда темно и немцев одолевает сон, когда они не так внимательны. А ночью в таком дремучем лесу, где на каждом шагу то валежина, то яма с водой, то овраг, особенно не разойдешься, можно не только синяков и шишек на лбу насажать, но и ноги поломать. А потом напоролся в темноте на острый сук — и без глаз остался. Да и в болоте оказаться тоже мало радости. Но идти придется только ночью, а днем лучше отсиживаться где-нибудь вот в таком же дремучем лесу, как сейчас, или отсыпаться, если, понятно, сможешь уснуть. Некоторые, рассказывали, спали. Тот же Василий Майборода, когда его сбили в прошлом году, спал почем зря и днем, при солнышке, а ночью шел. Но Майборода не в счет, Майборода может спать и при бомбежке — бомба рядом ухнет, Майборода и то глаз не откроет, потому что у Майбороды не нервы, а чугун. А вот он, Башенин, скроен немножко по-другому, во всяком случае, не так, как Майборода. Правда, нервы у него тоже не мочало, он их тоже умеет вязать в узел когда надо, но спать, когда на тебя в любой миг могут напороться немцы, он не станет. Был бы с ним Овсянников или Кошкарев — другое дело, вместе все было бы не так страшно, тогда можно было бы и днем, коли уж будет невмоготу, покемарить маленько, сменяя друг друга. Но Овсянникова с ним нет, Овсянников погиб, и эта мысль, опять как на грех вытеснив все остальные, тут же заставила его застонать сквозь зубы и с волчьей настороженностью оглядеться по сторонам. У него опять появилось чувство тоски и безысходности, он опять почувствовал себя самым несчастным человеком на свете, и уже не мог ни о чем другом думать, как только об Овсянникове и о своей вине перед ним. «Ну как же так? — начал он опять задавать себе все тот же мучивший его вопрос. — Ну как же так? Ведь выбросились они с Овсянниковым на парашютах от людных мест довольно далеко, во всяком случае, станция, над которой их подожгли зенитки и от которой они потом взяли влево, чтобы не угодить в гущу вражеских войск, осталась далеко позади. И лес тот черный, хотя и страшный в своей наготе, с первого взгляда никак не мог быть людным и, следовательно, опасным. И вдруг — их там словно нарочно поджидали. Правда, ему-то, Башенину, еще повезло, он-то пока еще жив и невредим, если не считать царапин на лице. А вот бедняге Овсянникову не повезло — не повезло, видать, с первой минуты. Ему, наверное, по-настоящему даже не дали коснуться ногами земли, схватили, сразу, А ведь какой был парень, второго такого во всем полку, пожалуй, не было — один стокилограммовую бомбу под крыло самолета без лебедки подвешивал. Побагровеет только, бывало, — и бомба на месте. И все это он, Башенин, виноват, это он вылез со своей дурацкой затеей отбить Овсянникова у немцев. Отбил, называется. Уж лучше бы самому погибнуть.

Да и с Кошкаревым неизвестно что, за Кошкарева тоже душа болит. Кошкарев, может, тоже, как и Овсянников, угодил немцам в руки. Засекли, когда он выбросился из самолета на парашюте, и накрыли как миленького, тем; более что выбросился Кошкарев раньше всех. А там, где выбросился, была, помнится, и деревня невдалеке, да и до станции, которую бомбили, — рукой подать. Так что вполне возможно, что и Кошкарева уже не было в живых, возможно, и Кошкарев сейчас тоже лежал где-нибудь на сырой земле истекающий кровью. Кто знает, кто скажет?» А только думать сейчас Башенину об этом было больно и обидно, а думалось, хотя лучше бы ему сейчас было думать все же не столько о Кошкареве, сколько о себе. И не потому, что сам находился не в лучшем положении. Нет, чтобы просто не терзать себя преждевременно, не бередить душу понапрасну — пока ни к чему, да и опасно. Но мысли уже неслись одна за другой, и бег их было не унять: причудливо меняя направление и переплетаясь, как тогда переплетались языки пламени в самолете, они заставляли его сейчас заново переживать и случившееся в воздухе, и более обостренно, чем надо бы в его положении, воспринимать беду, что где-то ходила вокруг его несчастного стрелка-радиста, и в чем-то даже винить себя за это, хотя никакой вины его здесь не было и быть не могло. Но были, черт возьми, мысли, вызывавшие чувство этой вины, и ничего поделать с ними Башенин не мог, как ни противился. А потом и противиться перестал, отдался их черной воле до конца и думал все только о Кошкареве, а вовсе не о себе и даже не о Глебе Овсянникове, хотя боль за Овсянникова тоже сейчас исподволь точила ему душу. Правда, эта боль была иного рода, она не заставляла его время от времени судорожно хвататься за пистолет, что лежал на коленях, и вертеть головой. А вот думы о Кошкареве за пистолет хвататься заставляли, как они заставляли его затем тревожно, до оранжевых кругов в глазах, вглядываться в каждый куст, в каждое дерево, в каждую кочку на болоте, словно он уже слышал где-то невдалеке зовущего на помощь человека, и этим человеком, похоже, был Кошкарев. И он порывался броситься туда к нему на помощь, да только боялся обмануться и тем выдать себя. Ему все казалось, что очутиться после такого ада в небе, какой они все пережили, одному в тылу противника, в чужом жутком лесу, далеко от своих, где все, от безобидной с виду кочки на болоте до вывороченного с корнем дерева, было пронизано неизвестностью и тревогой, где каждый шаг мог стать последним, все же не для мальчика в семнадцать лет, каким теперь представлялся ему Кошкарев. Правда, Башенин точно не знал, сколько было лет его стрелку-радисту, раньше причин задумываться над этим у него как-то не было, ему хватало того, что тот был военным. Но сейчас, когда он думал о нем с болью и подсознательно винил себя за случившееся, нисколько не сомневался, что Кошкареву именно семнадцать, раз ему казалось, что семнадцать, и поэтому-то он и переживал сейчас за него как за семнадцатилетнего, которого сам же еще и вовлек в беду. Это, конечно, давало несколько излишний простор его мрачному воображению. Но что Башенин мог поделать, когда он был старше своего стрелка-радиста во всем — и в возрасте, и в опыте, и в должности со званием, так что, прибавь он к возрасту Кошкарева еще и эти недостающие два года, все равно ничего бы не изменилось и измениться не могло, и ход мыслей, и степень тревоги Башенина были бы прежними. К тому же, как думалось еще ему, Кошкарев как на грех был стопроцентным горожанином. Правда, Кустанай, в котором он жил до войны, уж не бог весть какой город, так себе, наверно, городишко, но все же Кошкарев был из степного Кустаная, а не из какого-нибудь там забытого богом медвежьего угла и, в силу этого, в настоящем лесу еще, понятное дело, не бывал. Поэтому Кошкарев, как считал Башенин, и должен был сейчас испытывать здесь, в этом первозданном лесу, жуткий страх и ужас и уж, конечно, наверняка не знать, как из этого леса выбраться. Такому, как Кошкарев, и махануть в другую сторону ничего бы, наверное, не стоило. И это тоже сильно угнетало Башенина, и он начинал уже поглядывать на лес, что укрывал его с головой, еще более настороженно и враждебно, словно это было чудовище, затаившееся до поры до времени, чтобы сбить с толку неопытного стрелка-радиста, заманить его в какое-нибудь непроходимое болото, а то и прямо в расположение немцев. Зряшная, может, это была мысль, а не выходила из головы, крепко сидела под черепной коробкой. И Башенин, будучи не в силах ей противиться, до звона в ушах вслушивался в чуть слышные и неопределенные, но имевшие несомненно свой характер и свое происхождение звуки, что лениво роняла сейчас вокруг него дремавшая природа, вслушивался, мучительно ожидая и в то же время боясь услышать что-то, что разбудило бы этот дремавший под низким небом лес. Он ждал: вот-вот сейчас хрустнет ветка под чьей-то чужой ногой, щелкнет взведенный курок пистолета, угрожающе звякнет затвор винтовки, вспорет воздух автоматная очередь, взметнется в поднебесье нечеловеческий от боли и ужаса вопль…

Но кругом по-прежнему было тихо, спокойно, а если звуки и касались его уха, то ничего опасного или пугающе резкого, похожего на скрежет металла, в них не было, они были размеренно плавные, даже умиротворяющие: набирающий силу ветер со знанием дела, но неторопливо и мягко перебирал листву на деревьях, и листья в ответ с тихой радостью вызванивали там что-то зыбкое и неверное, как дождь; по-старушечьи сонно вздыхало слева тихое болото; монотонно и совсем беззлобно, суля покой и сон, гудели комары над ухом. И небо; хотя и заметно потемневшее от набежавших облаков, не таило в себе чего-то грозного или опасного, не сулило гром и молнии, разве что только дождь. А чувство тревоги за стрелка-радиста у Башеннна не проходило, все нарастало, он словно бы находился в мучительном ожидании чего-то такого, что вот-вот должно было произойти. И это тоже было загадочно и осложняло и без того его сложное положение, У него появилось ощущение, что не только Кошкарев, но и он сам уже заблудился в этом коварном лесу и теперь тоже не знает, как из него выбраться. Это было как в кошмарном сне, когда надо бы встряхнуться и взять себя в руки, а сил нет, тело твое парализовано и мозг твой тоже парализован и ты уже не можешь ни шевельнуться, ни подумать о чем-то другом, чтобы избавиться от ужасных видений. И Башенин вроде бы уже не думал, а грезил наяву. Глядя сейчас почти в упор, не мигая, на стлавшийся по земле мох и седые от времени и вечной сырости стволы сосен, что тянули к нему свои мохнатые лапы, он, по существу, не видел ни этого самого мха, ни этих самых сосен, — он видел своего несчастного стрелка-радиста. И если сначала Кошкарев был непохож на себя, потому что как бы избегал показываться ему на глаза, прятался где-то в буйной зелени леса, размывавшей его черты, то теперь он вдруг предстал перед его взором зримо, как живой, и совсем близко, как раз рядом с этими вот соснами, чуть раздвинув их ветви, чтобы не мешали, и тоже смотрел на него в упор, не мигая. Это было невыносимо — видеть, как на тебя во все глаза смотрел тобою же вызванный призрак, да еще когда этот призрак не простерт на земле, а как-то загадочно, одними лишь уголками губ тебе улыбается, словно хочет тебя разыграть да чего-то опасается, и вместо этого только предостерегающе прижимает палец к губам, чтобы ты сидел и не рыпался.

Башенин почувствовал, как от суеверного ужаса у него стянуло кожу на висках и холодом оделось сердце, и, чтобы отпугнуть это невыносимое, готовое вот-вот расхохотаться в лицо видение, он плохо слушающейся рукой потянулся за пистолетом. Но призрак не пропадая; призрак все так же стоял перед ним, предостерегающе держа палец на губах, и все так же таинственно, с чуть заметным налетом озорства и радости, улыбался. А когда Башенин, не выдержав этого испытания, следующим движением руки все же вскинул пистолет вверх, на уровень глаз, правда, не для стрельбы, чтобы устроить на весь лес тарарам и выдать себя с головой, а просто вернуть исчезающее чувство реальности, этот призрак вдруг поспешно отнял палец от губ и умоляюще прошептал:

— Тш-ш-ш, товарищ лейтенант…

Пистолет в руке Башенина вильнул в сторону — перед ним стоял Кошкарев, стоял живой, вовсю улыбающийся.

— Не ожидали?

В словах Кошкарева — неуемная мальчишеская радость, а больше того — гордость.

Башенин какое-то время продолжал сидеть на земле, не вставая и не произнося ни звука, — в горле встал ком. А когда избавился от этого кома, то сказал совсем не то, что хотел сказать. Он сказал другое, копившееся исподволь и сейчас вдруг попросившееся наружу, и таким тоном, словно призывал этого появившегося точно из-под земли Кошкарева в свидетели, что он тут, видит бог, ни при чем, и в то же время при чем и нет ему прощения:

— А Глеба, брат Кошкарев, у нас больше нет. Нет Глеба, Кошкарев. Немцы… Почти на моих глазах. И все из-за меня.

И улыбаться Кошкарев перестал.

XIII

На аэродроме, между тем, назревало событие, которого никто не ожидал.

Пока же оно не произошло, здесь все шло своим чередом, как и должно было идти на фронтовом аэродроме, хотя этот аэродром и не стал для полка счастливым. Утром, чуть свет, на стоянках один за другим взрывались моторы и в воздухе надолго повисал протяжный гул, который будил все окрест — это техники и мотористы готовили самолеты к вылетам. Потом, когда гул моторов шел на убыль, вступали в перекличку пулеметы. Голоса их тоже, несмотря на рань, звучали не сонно и хрипло, а зло и решительно. Затем на аэродроме наступала относительная тишина — это начиналось подвешивание бомб к самолетам. Тогда было слышно только натужное посапывание людей, несколько негромких, но самых крепких слов из коренного арсенала оружейников да скрип бомбовых лебедок — двухсотпятидесятикилограммовую фугаску вручную под крыло не подвесишь. Потом — снова рев моторов, снова короткие очереди пулеметов — и самолеты один за другим выруливали на старт и уходили в небо.

Своим чередом шла и наземная жизнь. Все так же, как и прежде, отдавал команды штаб, работала связь и другие службы обеспечения полетов, дымили столовые, сменялись на стоянках часовые, по-прежнему воздух окрест оглушали гудки автомашин, говор людей, по-прежнему люди сбегались поближе к летному полю, когда ушедшие на задание самолеты возвращались обратно, и так же они переживали, когда те еще находились в воздухе, за линией фронта.

И все же и радость и переживания были уже не те, какими бы они могли быть, если бы не эта печальная история с экипажем лейтенанта Башенина. Пошел третий день, а о тех не было ни слуху ни духу, и многие в полку стали склоняться к мысли, что их уже нет в живых. Правда, были и такие, которые в гибель Башенина и его друзей не шибко-то верили, но все равно при случае задумывались: чем, мол, черт не шутит, когда бог спит. Вот это и делало теперь людей на аэродроме более скупыми на слова и улыбки, а то и раздражительными, хотя вообще-то народ этот был веселый, не особенно стеснявшийся, когда дело шло о проявлении чувств. Теперь же, в эти дни, они обуздывали себя, невольно были серьезными и степенными, боже упаси, чтобы кто-нибудь из них громко засмеялся или чрезмерно пошутил. Даже когда самолеты возвращались с задания, они и то не очень-то теперь спешили, как было раньше, выражать свои чувства, а лишь с облегчением вздыхали, когда те заруливали на стоянку и глушили моторы.

Летчики тоже в эти дни бурной жизнерадостности, как бывало, не проявляли, их тоже словно подменили. Раньше после вылета на стоянках стоял шум и гам, каждый из вернувшихся летчиков, перебивая остальных, торопился рассказать что-то свое, да еще такое, что, по его мнению, надо было обязательно знать другим. Теперь те же самые люди после вылета ограничивались двумя-тремя словами, не больше, и уж никак не переругивались, как прежде, когда кто-нибудь из них ломал строй в полете и тем мешал соседям. В другой бы раз разговоров на эту тему хватило надолго, а теперь два-три слова, два-три взгляда, жеста — и все. Теперь летчиков волновало прежде всего то, нет ли каких вестей о Башенине, Овсянникове и Кошкареве, не появились ли они тут на аэродроме, пока они ходили на задание. И тут же, еще не коснувшись ногами земли, но безошибочно определив по лицам техников, что нет, не появились, мрачнели и обязательно вспоминали о Насте: сестра, как-никак. А когда встречали ее где-нибудь, старались как бы ненароком сказать ей несколько добрых слов, иначе — поддержать в несчастье.

И бедной Насте теперь ничего не оставалось, как только благодарно улыбаться в ответ, хотя она, как только оставалась одна, едва сдерживала себя, чтобы не разреветься. Сколько уж раз она кляла себя, что решилась тогда, в тот злосчастный день и час, на этот легкомысленный поступок, когда назвалась сестрой лейтенанта Башенина. И сколько уже раз порывалась пойти в землянку к летчикам и рассказать все начистоту, освободиться наконец от этого мучительного груза. Но вот беда — только делала туда два-три первых шага, как силы оставляли ее и она поворачивала обратно. Уже сама мысль, что там ей еще надо будет и глядеть этим летчикам в глаза, а может, и выслушивать их упреки, раз она набралась наглости назваться сестрой человека, с которым случилось несчастье, была ей невыносима, и она, как бы смирившись со своей участью, уже отчаявшись во всем, не зная, на что надеяться, что ждать, продолжала безропотно, во всяком случае на людях, нести свой крест и дальше, хотя и понимала, что долго так продолжаться не могло. Выслушивая очередное утешение кого-нибудь из летчиков, она каждый раз со страхом ожидала, что тот рассмеется ей в лицо и назовет лгуньей. Насте особенно было совестно, когда в роли утешителя выступал лейтенант Козлов. Как-то уж так повелось, что именно лейтенанту Козлову она чаще, чем другим, попадалась в эти дни на глаза. А это было для нее хуже пытки. И, верно, потому, что лейтенант Козлов и сам казался в это время глубоко несчастным: когда он говорил, то голос его так страдал, что создавалось впечатление, будто он не утешал ее, а сам просил у нее утешения, и видеть Насте его таким было нестерпимо. Когда утешал ее старший лейтенант Кривощеков, это было еще полбеды, утешения Кривощекова она хотя и с трудом, но все же выносила, потому что Кривощеков в таких случаях, как она видела, не столько утешал, сколько заглядывался на нее. А этот жалел без никаких, такого и обманывать был смертный грех. Вот Настя и мучилась, когда встречалась с лейтенантом Козловым, и так люто ненавидела себя в это время, что не раз была готова крикнуть ему в лицо: «Да перестаньте вы, товарищ лейтенант, меня жалеть. Себя лучше пожалейте. Никакая я не сестра Башенину, а самозванка. Меня не жалеть, а презирать надо. Почему вы до сих пор меня не презираете, ума не приложу?» Но в последний момент, когда уже и голосовые связки у нее наливались силой, и слова выстраивались в безжалостный ряд, что-то ее останавливало.

Вот и сейчас, встретив лейтенанта Козлова возле метеостанции, она тоже в первый миг хотела было ему открыться наконец, но тоже не смогла — не хватило духу. И, может, потому, что Козлов ее опередил, поспешив сообщить, что сегодня с утра они двумя звеньями ходили на задание, причем как раз в тот район, где недавно был сбит Виктор Башенин, и он, Козлов, даже сумел разглядеть с высоты его самолет, вернее, то, что от него осталось.

— Самолет, похоже, не взорвался, но изуродовало его здорово, — пояснил он, считая, что Насте это должно быть интересно. — Он врезался в лес и прорубил просеку. Большая такая просека, как раз по курсу триста сорок. Представляете? С юга на север.

Настя представила.

— А других следов или там парашютов не было, — счел нужным добавить Козлов и намеренно сделал утешительный для Пасти вывод: — Значит, они успели скрыться в лесу. Это несомненно. Больше негде. А лес там — до бесконечности. Представляете?

Настя представила, и не только лес, но и трех людей в этом лесу, и особенно отчетливо — лейтенанта Башенина. У нее защемило сердце.

— Скажите, товарищ лейтенант, — вдруг спросила она, — шрам у Башенина на правом виске или на левом?

— Шрам? Кажется, на правом. Да, на правом, — несколько озадаченно ответил тот. — А что?

— Так, ничего. А комбинезон какого цвета? Синий! Он полетел тогда в синем комбинезоне?

— В синем. Он всегда летает в синем. У него и зимний комбинезон синий. Зачем вы это спрашиваете?

— А шлемофон? Шлемофон у него, конечно, коричневый?

— Коричневый, — несколько сбитый с толку этими ее неожиданными вопросами и тем тоном, каким она их ему задавала, не сразу ответил Козлов. Потом добавил, посчитав, что тогда ее и это должно было заинтересовать: — Письма ему копятся — не знаем, как и быть. Вчера сразу два пришло. Одно от матери — я по почерку узнал. Мать ему часто пишет.

У Насти снова защемило сердце: ну как же она раньше не подумала, что у лейтенанта Башенина есть мать и каково теперь это матери узнать, что ее сын сбит.

— И что вы с этими письмами намереваетесь делать? Отошлете обратно? — спросила она.

— Ну нет, не отошлем, — успокоил ее Козлов. — Пусть полежат, а там видно будет. Мы их ему на койку кладем. — Потом добавил: — Надеюсь, и вы не собираетесь сообщать своим, что Виктора сбили?

Для Насти такой вопрос оказался чем-то вроде подножки, и на какое-то время она опять растерялась. Потом, жалко и униженно улыбнувшись, ответила:

— Что вы? Нет, конечно, — и поспешила расстаться, чем очень удивила Козлова. Обычно они расставались тепло, по-дружески, а тут вдруг: — Извините, мне надо идти, — и Козлов, не найдясь, что сказать в ответ, только согласно кивнул головой и долго смотрел ей вслед, не понимая, что это ее вдруг так встревожило.

А Настя и сама не понимала, что это ее вдруг так встревожило, а только почувствовала, что ей опять невмоготу. Но, расставшись с Козловым, она не пошла к себе в землянку, хотя идти туда надо было обязательно, — там вот-вот должны были начаться политзанятия, — а направилась почему-то в другую сторону, подальше в лес, к речке, в которой она как-то купалась с девчатами. Она даже не сразу поняла, что направилась в другую сторону, и лишь когда, миновав, точно в полусне, ельник и густые заросли ивняка, неожиданно очутилась на крутом, разрушительно подмытом берегу реки, остановилась и недоуменно огляделась по сторонам. Но обратно не повернула, хотя ее отсутствие в БАО могли истолковать как самоволку, а за самоволку взыскивали строго. Она просто не подумала об этом, поскольку ее мысли в этом миг были заняты чем-то другим, весьма далеким и от политзанятий, и от самоволок с их печальными последствиями, и даже от искрившейся на солнце реки, к которой она так неожиданно вышла и на которую сейчас глядела немножко удивленным взглядом, словно не понимала или не хотела понимать, что это такое и откуда оно взялось. Больше того, мыслей у нее, пожалуй, вообще не было, как не было и желаний. Во всяком случае, спроси ее, и она бы не могла сказать толком, что занимало сейчас ее ум, что она тут намеревалась делать, раз не собиралась поворачивать обратно. Было лишь ощущение беспричинной грусти, отрешенности и еще чего-то такого, от чего хотелось только одного: закрыть глаза и ни о чем не думать. Не думать ни о себе, ни о людях, ни о мире, в котором грохотала война, которой конца было не видать. Но глаз она не закрывала — боялась. Ей казалось, что стоит ей закрыть глаза, она потеряет последние ощущения реальности. А она боялась мрака, холода и темноты. И вообще не знала, что это с нею такое, и потому век не смыкала, все стояла неподвижно на одном месте у самого обрыва и смотрела на воду потухшим взором, не видя этой игравшей серебром воды, будто ее что-то слепило, а только ощущая что-то блеклое и размытое впереди себя и не слыша, как вода у нее под ногами внизу безгрешно и трудолюбиво размывала землю, чтобы обнажить корни давно скоротавших век деревьев, и полировала камни с галькой. В другой бы раз Настя, наверное, обрадовалась, что на реке не было ни души и можно было вволю накупаться, а потом, на обратном пути, насобирать цветов, как она это делала не раз. Ее порадовал бы, наверное, и противоположный берег реки, который, в отличие от этого, был пологим и поэтому неспешно уходил от воды подальше в глубь леса, к самым сопкам, что защищали его зимой от холодных северных ветров. Сегодня тот берег был особенно приятен для глаза из-за множества распустившихся там каких-то диковинных поздних цветов, похожих издали на колокольчики или васильки, и невесть как очутившейся на песчаной косе рыбачьей лодки, перевернутой кверху дном, на киле которой, как украшение, сидела какая-то крупная, невозмутимо спокойная птица. Легкий ветерок, настолько легкий, что не в силах был даже поднять рябь на воде, доносил с того берега тепло нагретого за день песка, запахи трав и леса и еще какие-то опрятные, как бы омытые водой звуки, которые не принадлежали ни птицам, ни деревьям, ни зверям, а рождались там как бы сами собой.

Но ничто это не радовало Настю, не привлекало ее взора — все это ей было безразлично: безразличным был и берег, и сама река, и запахи, и эти звуки, как безразлично было и то, что, стоя сейчас в окаменевшей позе у самого краешка обрыва, она могла легко оступиться и сорваться вниз, в воду. Так прошло много-много времени — без движений, без мыслей, без желаний. И лишь когда солнце вышло из-за сопки и начало слепить ей глаза, она невольно встряхнулась как ото сна и увидела наконец то великолепие, которое ее окружало. И еще она услышала тихий, чем-то напоминавший ей манящий шепот, плеск воды, подмывавший берег у нее под ногами. И тут впервые за это время вместе с плеском воды ее посетила мысль. И эта мысль была и необыкновенно радостна, и ужасна в одно и то же время. Она подумала: «Вниз головой — и делу конец. Легко и просто. И ничего уже не надо. Вниз!» И только подумала, как тут же, будто из-под нее кто рванул землю, грузно осела всем корпусом назад и ударилась в рев. И долго ревела так, уткнув голову в колени и согнув руки в локтях, не боясь, что ее услышат и не дадут выреветься до конца. Плечи ее от озноба тряслись, тело мелко вздрагивало, по спине гуляли судороги, а она только еще глубже зарывалась лицом в колени и самозабвенно, будто в последний раз в жизни, продолжала купаться в этой соленой воде, потому что и в самом деле с ознобной радостью чувствовала, что это, оказывается, необыкновенно сладко и приятно — реветь одной на берегу реки, в которую только что хотела броситься. А потом, когда слезы мало-помалу высохли, она долго сидела неподвижно в той же скорбной позе, но уже притихшая, умиротворенная, с просветленным лицом, глядя на тот, безмятежно купавшийся в зыбком мареве, берег, подсознательно слушая сонное бормотание реки под обрывом. И просидела бы вот так, омытая светлыми слезами, наверное, еще дольше, если бы вдруг не услышала, что ее кто-то заполошно окликнул по имени.

Настя обернулась и увидела Раечку Воронкову. Раечка стояла невдалеке от нее, за спиной, и вид у Раечки был самый воинственный. Еще бы — Раечка в ее поисках сбилась с ног, рыщет по всему белу свету, облазила все землянки, побывала даже у летчиков, а Настя, оказывается, уютненько устроилась на высоком крутом бережку и загорает, как какая-нибудь принцесса. А между прочим, эта самая негодница Настя срочно требуется замполиту, который проводил у них политзанятия и на которых Настя даже не соизволила присутствовать, за что, конечно, ей должно нагореть, если она не придумает какое-нибудь оправдание.

С этого вот Раечка и начала, выложив все это — и про поиски Насти, и про политзанятия, и про то, что Насте нагорит — под запал, без передышки, а когда почувствовала, что такое вступление произвело на Настю известное впечатление, — Настя, конечно, тут же вскочила на ноги и давай приводить себя в порядок, — спросила уже совсем другим голосом, и в этом голосе прозвучало любопытство, которое, понятно, должно было быть удовлетворено, иначе Раечка Насте больше не подруга:

— Как же ты не побоялась не пойти на политзанятия? Замполит и Глафира так возмущались. Что-нибудь случилось? На тебе лица нет. Что ты тут делала?

— На реку смотрела.

Это был прозрачный намек на то, чтобы Раечка больше вопросов не задавала, Настя откровенничать с нею не собирается.

Но Раечка была не из таких, чтобы вот так просто и сразу, после первой же неудачной попытки отказаться от того, что ее уже заинтересовало до чертиков в глазах, это для нее было бы хуже смерти: ведь не такая же в самом деле Настя дура, решила она, чтобы пропустить политзанятия и навлечь на себя гнев замполита с Глафирой лишь из-за того, что ей, видите ли, захотелось пойти полюбоваться какой-то обыкновенной водой, которой в этом забытом богом краю, если уж на то пошло, пожалуй, даже больше, чем во всех морях и океанах, вместе взятых. И поэтому при второй попытке вызнать у Насти ее тайну Раечка постаралась придать своему голосу и выражению лица уже такую жалостливость, такую муку и страдание, что почти не сомневалась, что на этот раз у Насти не только развяжется язык, но и брызнут слезы.

— Нет, правда, Настенька, — взмолилась она, заломив руки и чуть ли не готовая вот-вот упасть на колени, — случилось что-нибудь, да? Я ведь вижу, у тебя глаза заплаканные. Ну, скажи мне, пожалуйста, не упрямься, я ведь всегда тебя, Настенька, понимала и сейчас пойму, помогу, если что. А то ведь на тебя без жалости просто глядеть нельзя, сердце разрывается. Ну, скажи уж, Настенька, скажи. Чего ты скрытничаешь?

Настя знала, что теперь Раечка не отвяжется до тех пор, пока ее чем-нибудь не ошарашить. Поэтому, чуть поколебавшись, она и решилась ей сказать правду, наперед зная, конечно, что та ей не поверит, но зато отвяжется — прием этот известный.

— Топиться хотела.

— Топиться? Это как же? — глаза у Раечки чуть ли не полезли из орбит.

— А так, решила — и все. Что — не имею права?

— Почему же? Только как же это — топиться? — Раечка, видимо, все еще плохо соображала, разыгрывает ее Настя или говорит правду, и не знала, как себя вести дальше. — Ну и как?

— Как видишь, не утопилась, — уточнила Настя. — И все из-за тебя: ты помешала.

На этот раз до Раечки дошло.

— Ну вот, — взвилась она от обиды, — я с нею как с подругой, от всего сердца, чтобы, пожалеть, а она… Это же не по-людски в конце концов, Настя. Вот ты сроду так…

Настя почувствовала, что и. впрямь немножечко переборщила.

— Не обижайся, Раечка. — Она взяла ее за руку, и Раечка, хотя и была кровно обижена, руку не отдернула. — Ну, не сердись, русалочка ты моя, Стоит ли из-за этого сердиться? А была я здесь, если уж ты так хочешь знать, потому, что было нужно, на это были причины, только говорить тебе о них не стану. Это — мой маленький секрет, моя тайна. Понятно?

Мягкий, извиняющийся тон, каким проговорила это Настя, почти успокоил Раечку — Раечка была не из таких, чтобы подолгу обижаться, тем более на Настю. Однако вот насчет всяких там секретов и тайн — тут Раечка с Настей была принципиально не согласна. В отличие от Насти Раечка считала, что секреты с тайнами как раз на то и существуют, чтобы о них рассказывать друг дружке таинственным шепотом где-нибудь в укромном местечке, вдали от людей, как, например, вот здесь, на этом пустынном берегу, а еще лучше, скажем, в темноте или при тусклом свете коптилки в землянке, когда все спят. Иначе было бы неинтересно. Однако высказывать Насте эту свою принципиальную точку зрения Раечка не решилась — не тот был момент.

— Но и ты хороша, — между тем, видя, что Раечка волком на нее больше не глядит, продолжала Настя. — Вместо того чтобы первым делом рассказать толково, что там у нас стряслось и почему это я вдруг потребовалась аж самому замполиту, ты накинулась на меня, как «мессершмитт» какой-нибудь. Так что, давай-ка выкладывай, что там. Надеюсь, не потоп и не землетрясение?

— Ой, — спохватилась Раечка. — Действительно, что это я… вот дура. — Потом затарахтела, как из скорострельного пулемета: — Насчет занятий ты, Настя, не беспокойся, обойдется. Это я тебя просто попугала. Глафира там тебя «прикрыла с хвоста», будь здоров и не кашляй. А замполиту ты нужна, чтобы срочно выпустить стенгазету.

Настя вот уже как месяц была редактором стенгазеты БАО, которая имела почему-то не авиационное, а морское название — «Боевая вахта». Раечка была у нее секретарем и еще чем-то вроде художника.

— Так вот, — продолжала Раечка изо всех сил «нажимать на гашетку своего скорострельного пулемета», — замполит приказал, чтобы стенгазета завтра к утру была готова, потому что на аэродром приезжает ответственная делегация.

— Делегация?

— Ну да, делегация с Урала, как бы в порядке шефства и укрепления связи фронта с тылом. Понимаешь, в одном там городе, вот только я забыла, как называется, рабочие собрали большую сумму денег и отдали на строительство самолетов. В фонд помощи Красной Армии, для ускорения победы. Вот они завтра и приезжают к нам на аэродром, представители этого города то есть. Большие люди, ответственные, как сказал замполит. Несколько человек. Ну это и понятно, каких-нибудь замухрышек для такого дела не пошлют. Будет митинг. Это после обеда. А приедут они утром. Вот замполит и приказал, чтобы стенгазета к их приезду, к утру, значит, была готова. Иначе — скандал. Ночь придется не поспать. Как думаешь? Фотографии бы подобрать какие, заголовки покрасивее…

У Насти отлегло от сердца — она ожидала, что пока она находилась тут, на берегу, на аэродроме действительно произошло что-то такое, отчего взбучки ей не миновать. А тут — всего-то стенгазета. Это даже к лучшему, если уж на то пошло, решила она, потому что замполиту с этой стенгазетой и приездом делегации теперь будет вообще ни до кого и ни до чего, в том числе и до ее самоволки, если даже эта ее самоволка и всплывет каким-то образом наружу. Замполиту теперь, с этой делегацией, только стенгазету подавай.

И Настя проговорила Раечке с улыбкой:

— Будет стенгазета, Раечка. Ну, ночку, может, действительно придется не поспать, а стенгазета будет. Так что пошли, терять времени не будем. Дорогой все обговорим.

Но так уж получилось, что дорогой им пришлось говорить не столько о стенгазете, сколько, пожалуй, о Башенине. И вот почему. Когда они начали детально обсуждать, из каких именно материалов должен быть составлен этот необычный номер стенгазеты, Раечка предложила дать заметку о Башенине, мотивировав это тем, что членам делегации такое будет полезно и интересно, потому что лейтенант Башенин действительно геройский летчик и вообще.

— И не плохо бы дать к заметке фотографию. А? Как ты думаешь? — добавила затем она, не сомневаясь, что Настя, конечно, поддержит это ее предложение не только как редактор стенгазеты. — Представляешь, на видном месте текст, а в середине — фотография: мужественный и красивый летчик. Да еще ордена и шрам на виске. Ну, скажи, не блеск? Загляденье! Один шрам чего стоит. Все девчонки сбегутся смотреть. Потому что есть на что. На том аэродроме, говорят, на него многие девчонки заглядывались. Да и я бы, — сделала она притворно несчастное лицо, — тоже, грешным делом, была бы не прочь, Настенька, на него поглядеть или хотя бы вот кончиком пальчика потрогать, шрам например, — и Раечка даже показала, как бы она дотронулась кончиком пальца до этого шрама на виске Башенина, и заключила: — Люблю летчиков! — Потом спросила, будто выстрелила в упор из своего «скорострельного пулемета»: — Ну так как, дадим, товарищ редактор, в стенгазете фотографию храбрейшего летчика или не дадим?

Настя, конечно, не возражала. Но ей стало неприятно, что Раечка позволила себе слишком уж вольно говорить о Башенине, словно он был ей ровня. Но вида не показала, только высказала опасение, что фотографию достать, вероятно, будет трудно — самого-то Башенина, дескать, нет.

— Тогда придется без фотографии, — сокрушенно вздохнула Раечка. — Жаль, конечно. Без фотографии будет уже не то. — Потом, помолчав самую малость, снова заговорила с прежним воодушевлением и снова повергнув Настю в замешательство: — Если у Башенина есть на каком-нибудь аэродроме любимая девушка, а я уверена, что такие, как лейтенант Башенин, без девушек не бывают, — заявила она, — то эта девушка — счастливейший человек на свете.

— Может, и счастливейший, — еще не зная, куда та клонит, осторожно заметила Настя. Затем добавила как бы спохватившись: — Только ведь его сбили. Каково это ей, счастливейшей-то? Мало, наверное, счастья, когда любимого человека сбивают?

— А по-моему, так даже интереснее.

— Что? — оторопела Настя и посмотрела на Раечку как на полоумную. — Повтори!

— Когда сбивают, говорю, интереснее, — не дрогнула Раечка под этим ее взглядом. — Для любви интереснее. Если, конечно, — поправилась затем она, — любовь у них настоящая.

— Не пойму, объясни.

— А что объяснять? Интереснее — и все, — не захотела объясняться Раечка. Затем все же смилостивилась и пояснила, выразительно прижав руки к груди, а потом разведя их в стороны: — Переживания там всякие, волнения, слезы, вздохи… Это же для любви главное, как раз то, что требуется. Без этого, по-моему, и любви настоящей нет.

— Ну ты даешь!

— Ничего не даю, просто говорю, что думаю. Да и в книжках, которые про любовь, тоже так, — не смутилась Раечка. — Вот, скажем, была бы у меня любовь с каким-нибудь боевым храбрым летчиком и его бы сбили, разве бы я не переживала?

— Кто тебя знает, — нарочито усомнилась Настя, чтобы немножко ее позлить: что-то не понравился Насте заведенный ею разговор.

— Как это так — кто тебя знает? — Тут же обиделась Раечка, как это она умела: нижнюю губу — вперед, брови — вместе, а голову — вниз, будто собиралась бодаться. — Ну, уж это слишком! Переживала, да еще как. Ты, может, так еще переживать не смогла. Я бы даже, если хочешь знать, — начала заводиться она от своих же собственных слов, — не просто переживала, как все, а мучилась бы и страдала, как только умеют страдать любящие и преданные женщины, я бы перестала спать и есть, я бы почти день и ночь проливала слезы, думала бы только о нем одном, ни на кого бы другого не поглядела, стала бы искать одиночества, сторониться людей, и люди бы говорили про меня: «Что это с нею! Раньше она была такая веселая, жизнерадостная, а тут — будто подменили». А другие бы отвечали: «Как, вы разве не знаете? У нее же сбили любимого человека, сбили прямо над целью, когда он сбрасывал свой смертоносный груз на ненавистного врага. Она так переживает, бедняжка». А когда бы они подходили ко мне и начинали утешать, я бы им отвечала: «Спасибо за сочувствие, товарищи. Но что поделаешь: такова, видимо, доля всех нас, кто любит летчиков, и, дай бог, чтобы с вашими любимыми ничего подобного не случилось». Вот как я бы им отвечала. Разве не интересно?

— Ну и дурочка же ты, Раечка, ей-богу, дурочка, — не удержалась и рассмеялась наконец Настя, едва та успела закрыть рот, чтобы, верно, чуть передохнуть и снова начать про то же самое. — Неужели, по-твоему, нельзя по-настоящему любить просто так, без этих дурацких романтических бредней, о которых ты тут так красиво распиналась, без этих переживаний и мучений и чтобы никого не сбивали?

— Можно, — согласилась Раечка, потом добавила с тем же продолжавшим восторженно светиться взглядом: — Только с переживаниями, я думаю, интереснее. Во всяком случае, не как у всех.

Настя всплеснула руками.

— Куда уж романтичнее! Человека сбивают, а она считает это романтикой. Скажи на милость! Только почему ты при этом не подумала, что летчика, за которого ты обязательно хочешь так романтично и возвышенно переживать, — иначе, оказывается, для тебя и любовь не любовь, — могут не только сбить, но и убить? Полетит он, скажем, на задание и погибнет? Совсем погибнет? Тогда как? Романтично?

От этих Настиных слов Раечка сначала растерялась, потом обиделась.

— Ну вот, скажешь тоже, — протянула она. — Как у тебя только язык поворачивается? Я же совсем не то имела в виду, а как раз наоборот. Я говорила, что если бы его только сбили и он бы выбросился из горящего самолета на парашюте…

— А все же? Вдруг бы он не выбросился из самолета, а сгорел бы там? Тогда что?

— Не знаю.

— Не приходило в голову?

— Просто не задумывалась. Об этом ведь и подумать страшно.

— Вот и зря.

Минуту обе помолчали.

— Тогда бы я, — вдруг снова взорвалась Раечка, осененная какой-то, видно, новой и не менее взбалмошной мыслью. — Тогда бы я, — повторила она членораздельно и с торжествующим видом глядя на Настю, — пошла бы к командиру батальона с замполитом и потребовала, чтобы меня послали учиться на летчика, чтобы я потом смогла отомстить за своего любимого. Есть ведь женщины летчицы, вот и я бы так…

— Как же, послали бы они тебя, держи карман шире.

— Не послали бы, я бы им устроила такой тарарам, век бы помнили…

— И угодила бы на гауптвахту, — подсказала Настя. — Ты еще не сидела на гауптвахте, вот и посидишь тогда.

— Действительно, не сидела, — потерянно, словно это был непростительный грех с ее стороны, подтвердила Раечка. Затем, опять, видно, почувствовав в себе что-то вроде заклокотавшего вулкана, добавила со злым упрямством: — И посижу, пострадаю, раз они со мной так. А потом, если хочешь, — вдруг опять радостно засветилась она глазами, — это тоже интересно — попасть на гауптвахту за любимого человека. Только бы я долго там не просидела, все равно бы убежала назло им всем. Ночью. Выбрала бы ночку потемнее, когда луны нет, и убежала бы. Через окошко или, скажем, через трубу. Через трубу, по-моему, даже интереснее, чем через окошко. Как думаешь?

— Во-первых, стала бы на черта похожа, а во-вторых, тебя бы подстрелил часовой.

— Пусть, не жалко, — бесстрашно ответила Раечка. — Страдать так страдать, тут нечего… Ради любимого, человека можно все вынести, даже раны, кровь, болезни, не только какую-то несчастную сажу. Страдать — это даже сладко, упоительно, страдания очищают человека…

— А если насмерть подстрелят?

Теперь уже Раечка посмотрела на Настю как на полоумную. Потом отрезала:

— Ох и зловредина же ты, Настя. Ей про Фому, а она про Ерему. Ну разве так можно? Только и знает, что других поучать. Все, больше с тобой век разговаривать не буду, хватит, сыта по горло, — и с этими словами. Раечка отвернулась от Насти и, придержав шаг, подождала, пока та не прошла вперед, чтобы и в самом, деле больше не идти с нею рядом.

Но не долгим оказался этот век у Раечки. Уж через минуту она снова догнала ее и как ни в чем не бывало заговорила:

— Хочу спросить, Настя, насчет лейтенанта Козлова. Как думаешь, серьезный он товарищ или как? По-моему, ни то ни се, а что-то посреднике, хотя и орденов у него навалом. Красивые ордена, так и светятся. Я его по орденам и узнаю, а то бы в жизнь не узнала. Только почему он ходит в брезентовых сапогах? Все ходят в кожаных или в кирзовых, а он — в брезентовых. Смешно, правда?

Настя не удивилась этому новому повороту в мыслях Раечки — привыкла. Только позволила себе усомниться, что ходить в брезентовых сапогах смешно; Затем добавила:

— А человек он определенно хороший.

— Заливаешь…

— Чего же тогда спрашиваешь?

— Ну как же, сама посуди, — заволновалась Раечка. — Полк прилетел уже сколько дней, а он даже ко мне ни разу не подошел и не поговорил, будто я какая-то зачумленная. Только посмотрит издала, пожует что-то губами, пошмыгает носом — и все. Скажи, не чокнутый?

— Ах, вот ты о чем, — развеселилась Настя и, решив ее разыграть, раз та сама на это напрашивалась, добавила, постаравшись, чтобы голос прозвучал как того требовали правила розыгрыша: — Выходит, не устраиваешь ты его, Раечка, чем-то не нравишься. Сама же знаешь, летчики на этот счет народ разборчивый, избалованный, им всегда что-нибудь особенное подавай. А ты? Ну что ты из себя представляешь? Взбалмошная девчонка, всего-то навсего…

Раечке сейчас в самый бы раз обидеться, но вместо этого она вдруг решила подставить под удар еще двух своих подружек — в качестве защиты, разумеется.

— Так и Вероникин летчик, Кривощеков, старший лейтенант, тоже так, и Майборода, — затараторила она. — У Вероники тоже ничего не получается, и у Сониной. Ни у меня одной. Этот гордец Кривощеков на Веронику даже не посмотрел еще ни разу. Мой-то Костик Козлов еще на меня посматривает, хотя и издали, а все-таки посматривает. А этот натурально нос воротит, видно, цену себе набивает. А Майборода, оказывается, вообще, кроме своего Джека, знать ничего не знает и знать не хочет. У него только Джек на уме. А такой вроде серьезный и положительный товарищ, если со стороны посмотреть. Ну, как же это? Все трое, значит, лицом не вышли? И Вероника? Даже она?

Раечка, по единодушному мнению на аэродроме, была намного привлекательнее кокетливой Вероники. Но сама Раечка упорно считала, что уступает Веронике во всем, в том числе и во внешности, не говоря уже о жизненном и женском опыте, о манере держаться, особенно с мужчинами, носить военную форму, которая, а общем-то, девчат далеко не украшала, хотя некоторые из них, и в первую очередь, конечно, Вероника, ухитрялись носить ее с шиком, как какой-нибудь парадный вицмундир. Раечке казалось, что она уступает Веронике и в умении говорить о разных красивых вещах, уступает в начитанности, потому что на тумбочке у Вероники всегда лежала какая-нибудь интересная, все больше про любовь, книжка, а у Раечки, как и у других девчат, таких книг не было. Она уступала Веронике и в умении танцевать, потому что танцевала Вероника действительно как никто другой на аэродроме, и на танцах вокруг нее всегда увивались самые смазливые парни, тогда как остальным девчатам приходилось довольствоваться кем подало, лишь бы только не подпирать стены клубной землянки в унизительном одиночестве. Наконец, Вероника так много знала про любовь и так захватывающе о ней рассказывала, причем даже о таких деликатных вещах, о которых другая бы рассказывать в полный голос посовестилась, разве что только на ушко, что у девчат захватывало дух. Правда, Вероника давала им понять, что все это она знает из прочитанных книг и задушевных бесед с пожилыми женщинами, но в этом верили ей далека не все. Та же Раечка смутно догадывалась, что здесь не столько книжки, сколько, пожалуй, личный опыт, потому что порою Вероника рассказывала и такое, что ни в какой книжке не вычитаешь. Но так ли это было или не так, а все равно Веронику она считала девочкой шик и блеск и во многом пыталась на нее походить. Только вот беда — походить на нее у Раечки не получалось. Даже кокетничать, как умела кокетничать Вероника, Раечка, несмотря на все свои потуги, не научилась. Правда, перед зеркалом она теперь умела и бровь красиво изогнуть, как ее изгибала Вероника, и нижнюю губу капризно оттопырить, как ее оттопыривала Вероника, этак на манер оскорбленной невинности, и грусть глазам придать, и ногу на ногу закинуть с изяществом, и еще многое другое, что имелось в арсенале Вероники. Больше того, тут Раечка, пожалуй, даже превзошла свою подругу. Но только перед зеркалом. А как доходило до серьезного, оказывалась в обществе аэродромных мужчин, где бы только и пустить эти смертоубийственные приемы в ход, тут же терялась и все делала не так, как надо, от избытка усердия пересаливала и всегда выглядела смешной, взбалмошной и сама же потом над собою смеялась всех больше. И при всем при том Раечка оставалась девчонкой чистой, светлой и доброй. Даже вот эта ее взбалмошность, что сейчас ставила Настю в тупик, и порою ее чисто по-мальчишечьи отчаянные выходки, от которых на аэродроме хватались за головы, не могли быть поставлены ей в укор, а, наоборот, лишь укрепляли о ней мнение, что девчонка она хоть куда.

Настя тоже считала ее девчонкой хоть куда и поэтому держалась с нею проще, чем с другими девчатами.

Но сейчас ей не понравилось, что Раечка своим вопросом о Веронике невольно принижала себя, а ту, наоборот, возвеличивала, и, уже раздумав ее разыгрывать, проговорила без улыбки и со всей серьезностью, на какую только была способна в этот миг:

— При чем здесь «даже Вероника»? Запомни раз и навсегда: Вероника не хуже тебя, но и не лучше других, в том числе и тебя самой. Нисколечко не лучше. А в чем-то Веронике до тебя даже далеко. Вот, скажем, так выкатывать от удивления глаза и улыбаться. Ну, а что касается ребят из полка, Козлова там твоего, Майбороды с Кривощековым, то мне поведение их понятно как дважды два — четыре, и я удивляюсь, как это ты не понимаешь. Ну как же это: они только что потеряли в бою трех боевых друзей, а ты хочешь, чтобы они об этом позабыли и на всех газах порулили к вам…

— Так обещались же…

— Ну вот, опять за рыбу деньги, — всплеснула руками Настя. — Обещались-то они до вылета. Разве они могли знать, что такое случится. Полетели всем полком, а вернулись без экипажа. Это как? Я бы лично удивилась, даже возмутилась, если бы они в первый же день заявились к нам в землянку. Но они этого не сделали, потому что у них есть совесть, такт, наконец…

— В общем-то я тоже так думаю…

— А чего же тогда говоришь? — удивилась Настя. — Ага, боишься, чтобы кто-нибудь невзначай тебя не опередил? Не беспокойся, твой Костик Козлов от тебя никуда не уйдет, придет время и пойдет за тобой как бычок на веревочке, увидишь. Вот вернется Башенин со своим экипажем — и все наладится.

— А ты думаешь — вернется?

Настя не была суеверной, но вопрос Раечки, заданный в упор и таким тоном, заставил ее вздрогнуть, и поэтому ответила она не сразу и уклончиво, чтобы, верно, не искушать судьбу:

— Кто знает, может, и вернется…

XIV

Небо уже снова успело очиститься от облаков, закипеть звездами и потом половину этих звезд растерять, когда Башенин с Кошкаревым вышли к оврагу, неожиданно преградившему им путь. Овраг был глубокий, со следами недавних дождей, и Башенин хотел было обойти его стороной, но, почувствовав по тяжелому дыханию Кошкарева — Кошкарев шел сзади, — что тот держится из последних сил, решил сделать привал. Кошкарев, как он только дал ему об этом знать, тут же, не подумав даже оглядеться по сторонам, опустился на землю и какое-то время не произносил ни слова, только с шумом выгонял из груди воздух. Башенин ему не мешал, знал, что это с непривычки и скоро пройдет. И верно, как только он наломал еловых веток и принялся мастерить что-то вроде ложа для сна, Кошкарев уже снова был на ногах и предложил свою помощь:

— Вдвоем сподручнее, товарищ лейтенант.

— Не надо, управлюсь сам, — остановил его Башенин. — Ты лучше понаблюдай пока…

Кошкарев не возражал и, отойдя в сторонку, начал добросовестно вглядываться в темноту. Но ничего, кроме этой самой темноты, не увидел, как ни напрягал зрение и ни крутил головой. Ночь была из тех, что называются в народе воровскими, особенно здесь, на дне этого глухого, как могила, оврага, куда не проникали ни свет, ни звуки. А вот запахи, что густо исходили и от земли, и от деревьев с травами, Кошкарев почувствовал сразу и удивился, что, несмотря на болотный привкус, они были не противны, не вызывали тошноты, как позавчера, когда он, разыскивая Башенина с Овсянниковым, угодил в болото, из которого не чаял выбраться. Эти запахи наполнили ему грудь легкостью, которой ему все время недоставало, помогли окончательно привести дыхание в норму и даже позабыть об этих двух ужасных днях, что остались позади, но вообще-то еще продолжавших отдаваться во всем теле. Правда, сегодня день прошел более или менее терпимо, без неожиданностей, они только вымотались до предела да перепачкались как черти, штурмуя буреломы и овраги, ползая на животе по топям и болотам. Так что, как сегодня, жить еще было можно. А вот вчера, вернее — вчерашней ночью, они натерпелись такого, что и вспоминать не хотелось.

Случилось так, что в темноте они вышли на дорогу, которая на карте Башенина была обозначена как проселочная и, следовательно, должна была быть безлюдной. Вот они и двинулись через эту дорогу напрямик, чтобы затем снова углубиться в лес. Но едва сделали несколько шагов, как их окликнули. И хотя не так громко и не столько с враждебностью, сколько, пожалуй, с удивлением и даже насмешкой, то есть так, как обычно окрикивают в темноте своего, все равно это был окрик, и в первый миг они замешкались, не зная, затаиться ли им тут, на месте, или податься назад, а может, и рвануть вперед. А потом у них затеплилась надежда, что окрик, раз он не походил на обычный, может не повториться, и они тогда тихонечко сойдут с дороги, а там, дескать, ищи-свищи ветра в поле. Окрик и впрямь не повторился, но зато тут же, не успели они принять решение, вспыхнула ракета, да так близко, что их буквально ослепило. И вот с испугу, уже ничего не разбирая, даже не слыша выстрелов, хотя они тоже загрохотали в тот же миг, как только вспыхнула ракета, они и рванули с дороги в лес, раздирая о ветки лица и одежду. А когда услышали выстрелы, припустили еще пуще. Да, видно, не совсем туда, куда надо, скорее всего вдоль дороги, потому что выстрелы не только не становились тише, а, наоборот, грохотали все злее и решительнее и по-прежнему где-то строго справа, а в одном месте ухнули так близко, что они даже увидели язычки пламени. И только когда наконец догадались взять круто влево, выстрелы стали заметно стихать. Но даже когда они совсем затихли, бежать не переставали, пока окончательно не выбились из сил и не свалились где-то в сыром логу и не провалялись в нем несколько часов кряду как убитые, не имея сил даже обрадоваться, что уцелели.

Но сегодня, слава богу, ничего подобного не было, хотя они тоже вымотались, что хоть ложись и помирай. Но одно дело — устать, а другое дело — набраться еще и страху, тут разница большая, и потому-то Кошкарев, как только сейчас отдышался немного от этой одиссеи, опять почувствовал себя человеком, искренне радуясь, что вокруг тихо и спокойно, приятно пахнет землей и травами и что можно чуточку расслабиться. И еще было покойно оттого, что рядом командир, а с командиром и умирать, если уж, не дай бог, придется, все не так страшно, как одному.

Башенин, закончив наконец возиться с устройством ложа, негромко позвал его и приказал:

— Садись.

Кошкарев сел.

— Есть хочешь?

У них оставалась еще плитка шоколада — первую они съели утром. Эти две плитки оказались у них в карманах комбинезонов, можно сказать, совсем случайно, потому что специально набивать карманы припасами перед боевыми вылетами в полку было не принято — наверняка, дескать, собьют. Ну а такая пустяковина, как плитка шоколада, — это, мол, уже не в счет, тут греха большого не было и быть не могло, и в полку на это даже самые суеверные летчики смотрели сквозь пальцы.

Но Кошкарев от еды отказался.

— Какая сейчас еда, товарищ лейтенант.

Башенин понял, что отказался Кошкарев не потому, что не хотел есть, а исключительно из-за того, чтобы эту последнюю плитку приберечь на самый крайний случай. Но настаивать не стал, только сказал, как бы умывая руки:

— Смотри, твое дело. — Потом, пошуршав в темноте ветками, приказал: — Ложись и отдыхай, а я пока посижу. Надо будет — разбужу. Рассветает, наверное, не скоро. — Потом добавил еще, и уже с явным удовольствием — Тут нас, по-моему, теперь сам черт не сыщет. Как думаешь?

— Место надежное, — охотно согласился Кошкарев и начал послушно укладываться.

Ложе из веток, хоть и сделанное наспех, оказалось довольно удобным, во всяком случае, лежать на нем было не то что на сырой земле, и Кошкарев оценил это тем, что, устроившись на нем поосновательнее и мечтательно протянув вполголоса: «Интересно, а что сейчас о нас в полку думают?», тут же, даже не дождавшись, что ответит Башенин, заснул как убитый.

Башенин не удивился — он и сам сейчас с удовольствием вздремнул бы на этом ложе или хотя бы полежал бы на нем часок, да не с руки, пусть уж спит один Кошкарев, ему это нужнее, а он, Башенин, пока посидит, посторожит его сон.

А что в полку о них думают, это действительно было интересно, действительно хотелось бы знать. Ведь прошло уже два дня, а о них там ничего не знают и беспокоятся, конечно, переживают. А может, и живыми уже не считают, из списков личного состава полка вычеркнули. Вычеркнули — и все тут, дело не хитрое. А после вычеркнутых фамилий приписали, как это водится в таких случаях: «Не вернулись с задания». Коротко и ясно. Такое быть уже могло, канцелярия в таких случаях срабатывает незамедлительно. Но это еще не беда, пусть срабатывает, на то она и канцелярия, чтобы срабатывать, хотя и неприятно. Хуже, если в полку уже успели сообщить об этом домой. Взяли и сообщили, чего им стоило: «Ваш сын, проявив отвагу и мужество, геройски…» — и так далее и тому подобное. Так, кажется, начинаются подобные извещения, отсылаемые в специальных конвертах семьям погибших. И Башенин, едва подумав об этом, живо представил себе свою мать, как если бы мать уже получила и читала это ужасное извещение. И испугался выражению ее лица. Нет, мать не рвала на себе волосы, и не заламывала руки в отчаянии, и даже не плакала над этим извещением. Нет, она просто смотрела на него, на это извещение. Но было в ее взгляде из-под плотно сомкнутых темных бровей и в складках губ столько муки и боли, столько страдания и еще чего-то такого, что он ознобно вздрогнул и настороженно покосился в сторону Кошкарева. Кошкарев за это время успел каким-то образом перевернуться на другой бок, лежал уже лицом к нему, засунув руки между колен, чтобы, верно, не кусали комары, и продолжал все так же тихонечко посапывать. Башенина это успокоило, и он тогда подумал уже о матери Кошкарева. Интересно, какая она у него? Наверное, такая же худенькая и низкорослая, как сын, и у нее такие же мечтательные глаза, как у сына, и она так же, как и сын, выпячивает нижнюю губу при спанье, и нижняя губа оттого кажется полнее верхней. А может, она совсем другая, эта мать Кошкарева, и Кошкарев не в мать, а в отца, а может, и не в отца, а, как говорится, в проезжего молодца. И еще он вспомнил, глядя на Кошкарева, о Насте с метеостанции, хотя Кошкарев своим видом вряд ли мог вызвать у него в памяти Настю. Спящий Кошкарев походил на младенца, а Настя предстала перед его мысленным взором, наоборот, крупной, рослой, с высоко поднятой головой и строгим взглядом широко поставленных глаз. Башенин не удивился: он и запомнил Настю именно такой, когда увидел ее на метеостанции в Стрижах. Вспомнились и Стрижи, до которых на этот раз ему долететь так и не удалось. Полк долетел, а он — нет, и сознавать ему это сейчас, при воспоминании о Насте, было нестерпимо обидно.

В овраге, между тем, стало прохладнее, а может, так было сразу, да только он тогда, разгоряченный ходьбой, этого не заметил. Подняв воротник комбинезона, он попробовал было, не вставая с места, сделать несколько круговых движений туловищем, чтобы разогнать кровь. Но сделать это оказалось трудно — мешали густые ветви над головой. Тогда он решил пройтись немножко взад и вперед. Некогда оперся рукой о землю — иначе трудно было встать — под рукой хрустнула ветка, и хруст этот так напугал его, что он долго просидел неподвижно, боясь шевельнуться, чтобы не задеть еще за что-нибудь. Ему показалось, что хруст ветки вызвал к жизни еще какие-то неясные звуки и даже движение не то где-то в глубине оврага, не то наверху, где начиналось небо и высверкивало несколько крупных звезд. Но звуки не повторились, и он перестал тревожиться, но вставать все же больше не захотел, все сидел в одной и той же позе, продолжая настороженно всматриваться в темноту и ничего не видя и не слыша, кроме легкого дыхания Кошкарева. Потом он вспомнил, что давно не курил. Желание курить почему-то вызвало мысль о еде, но еды не было: одна плитка шоколада — это, конечно, не еда для двух взрослых мужчин, даже червячка не заморишь, только хуже себя растравишь. Да и ту надо беречь, мало ли что еще может случиться. Правда, голода эта плитка все равно не утолит, тут и говорить нечего, а вот убывающие силы, когда потребуется, поддержит. Да и с папиросами надо бы быть поэкономнее. Без еды он какое-то время еще может продержаться, а вот без курева — пропадет. Сколько у него папирос, он не знал, не считал намеренно, чтобы не расстраивать себя, но чувствовал — не больше десятка. Надолго ли хватит этого десятка? Хорошо все-таки таким, покосился он в сторону Кошкарева, которые не курят. А курящему — прямо хана.

Вот так сидел он и думал об этой еде и об этих папиросах, а рука уже как бы сама, против его воли, тянулась к нагрудному карману гимнастерки, нащупывая там мятую пачку «Беломора».

Обычно Башенин — будь то в землянке или перед боевым вылетом, неважно где, — курил неторопливо, даже с каким-то смаком: после каждой затяжки он вдруг затихал, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, и дым выпускал не сразу и не через нос, а через рот, сложив губы лодочкой, и не рваным облаком, как другие, а тонкой, бурунно вспухавшей струей. На этот же раз он начал курить зло и жадно, будто в последний раз в жизни, и все никак не мог унять дрожь в пальцах, которая вдруг охватила его, когда он чиркнул спичкой, — так громко прозвучало это чирканье в тишине ночи. И еще он боялся, что свет от спички мог невзначай разбудить Кошкарева, хотя, прежде чем прикурить, он принял все меры предосторожности. Но все равно спросонья. Кошкарев мог ничего не понять и всполошиться, а это уже непорядок, когда находишься за линией фронта. Правда, судя по карте, жилья здесь поблизости не было, самая ближайшая деревня находилась где-то севернее, наверное, километрах в десяти, но лучше все же было бы больше вот так не рисковать, и Башенин, когда, давясь от дыма, делал последнюю затяжку, дал себе слово по ночам больше не курить — только днем.

С утра он ничего не ел, если не считать нескольких недозрелых ягод брусники, сорванных на ходу, и после выкуренной папиросы почувствовал что-то вроде легкого головокружения и слабости, приятно разлившейся по всему телу и освободившей его от напряжения. На смену напряжению пришли расслабленность и безмятежность, как если бы уже ничего в этом мире, что лежал вокруг него в темном безмолвии, его не касалось, а если и касалось, то лишь самую малость. Потом, когда он пробыл в этом безмятежном состоянии еще сколько-то, его начал морить сон, и как он ни пытался стряхнуть его с себя, как ни противился, сон все равно смежил ему веки, налив их чугунной тяжестью, и придавил к земле.

* * *

Проснулся он — то ли от комаров, то ли от чувства тревоги, не покидавшего его и во сне, — когда было уже светло. Кошкарев сидел напротив на ложе из веток и с ребячьим любопытством наблюдал, как какой-то крохотный черный жучок полз по голенищу его сапога, самоотверженно преодолевая комья засохшей грязи. Выглядел Кошкарев за этим невинным занятием так свежо и бодро, что можно было подумать: ночь он провел не на холодной сырой земле во вражеском тылу, за линией фронта, а дома, в мягкой и теплой постели, и, пока Башенин досматривал сон, успел отведать у любимой мамочки румяных блинцов прямо со сковороды. Башенину стало неловко, что он уснул, и, чтобы избавиться от этой неловкости, сразу же пояснил, взяв быка за рога:

— Сил не было, понимаешь? Ну ни в какую, хоть ты умри. Всего-то, думал, глаза на минутку закрою. Ну, закрыл — и как в яму.

— Не беда, товарищ лейтенант, — с пониманием отозвался Кошкарев и, отбросив жучка, с которого он продолжал не спускать глаз, легким щелчком на исходные позиции, добавил: — Место тут, видать, глухое, кто сюда сунется. — Потом, когда жучок очухался от щелчка и полез по голенищу снова, добавил уже с явным сочувствием: — Я ведь видел, как вы мучились. Глядеть было жалко.

— Значит, не спал?

— Почему не спал! Спал. Только потом сон пропал. Похоже, комары или еще что… Ну, открыл глаза и вижу, вы носом клюете, я и не стал мешать, пусть, думаю, командир поспит немножко…

— Пожалел, выходит?

— Не обижайтесь, товарищ лейтенант, мне ведь все равно было уже не уснуть.

Кошкарев действительно чувствовал себя виноватым, что не разбудил Башенина. И Башенина это в конце концов смягчило, и он проговорил уже примирительно:

— Я, Георгий, не на тебя, я на себя обижаюсь. Ну да ладно, вроде все обошлось, а это главное. Давай-ка теперь думать, что будем есть, а то ведь со вчерашнего утра ничего не ели. А потом опять ногами версты мерить. Распечатаем шоколад?

При последних словах Кошкарев сглотнул слюну и покрепче сцепил скулы, но ответил, что есть не хочет, а если и хочет, то лишь самую малость, а шоколад пока лучше не распечатывать, разве что, может, вечером.

— А чем, позвольте вас спросить, уважаемый товарищ сержант, вы до вечера будете питаться? — спросил его Башенин снова недовольным тоном. — Запахом фиалок, которые в этом благословенном краю не растут?

— Зачем запахом фиалок? На подножный корм перейдем, — простодушно ответил Кошкарев. — Ягоды, скажем, попадутся или на огород какой набредем, — и пояснил, поведя рукой по сторонам: — Должны же тут быть какие-нибудь хутора. Вот на хуторе каком-нибудь и разживемся, если что… На хуторах всегда огороды есть…

— И собаки злющие, — в тон ему добавил Башенин и, насупив брови, решительным жестом, словно выхватывал пистолет, достал из глубины кармана плитку шоколада, со злостью разломил ее надвое и, протянув одну половинку Кошкареву, приказал: — Ешь, да без разговоров. А насчет огородов — это мы еще посмотрим. Ешь. Может, и в самом деле на какой-нибудь завалящий хуторок набредем.

И они набрели. Да еще не на завалящий, а на самый что ни на есть настоящий. Причем сразу же, как только выбрались из оврага, что дал им на ночь приют. У Башенина глаза полезли из орбит, когда он, встав на ноги. И отряхнувшись — выбирались они из оврага чуть ли не на четвереньках, цепляясь друг за друга и изрядно вымазавшись, — увидел прямо перед собой луг, а за лугом, в каком-нибудь полукилометре, крытый железом дом с высокими окнами, верно, пятистенник, и крытый же, только уже тесом, двор и справа огород с баней. Перед домом, на лугу, начинавшемся сразу за оврагом, паслась корова, возле полуоткрытых ворот, не то у колодца, не то у коновязи, стояли две лошади — одна гнедая, вторая — пегой масти. Лошадей Башенин увидел не сразу, сначала его взгляд приковала корова, потому что больно уж эта корова была пестра и смотрела эта пеструха с рогами прямо в их сторону и, как ему показалось, вот-вот была готова замычать. Башенин похолодел и перевел взгляд сперва на окна дома, затем на ворота, ожидая, что сейчас из ворот, как только корова замычит, выбегут люди, и только тут увидел наконец лошадей. Башенин не был знатоком кавалерии, но без труда определил, что первая лошадь — гнедая, под седлом, со стременами — принадлежала кому-то из военных, вторая же — длиннохвостая, с вислым животом и потертой шеей — была явно хозяйской. Башенин, дав Кошкареву знак не шевелиться и понаблюдав какое-то время за этими лошадьми, начал затем шарить тем же настороженным взглядом по двору, вернее, по той части двора, которая была открыта их взору, мысленно подгоняя себя поскорее увидеть там то, чего он сейчас увидеть боялся пуще всего на свете — собаку. Но собаки, кажется, не было, на глаза попадалось все больше что-то вроде передка телеги с задранными кверху оглоблями, поленницы дров, охапки накошенной травы и многочисленных ларей. Но это еще ничего не значило, потому что собака могла появиться в любой миг и с самой неожиданной стороны, и он, хотя у него и отлегло немножко от сердца, начал оглядывать так же придирчиво уже все вокруг, начиная с дороги, что уходила с хутора влево прямо в темный высокий сосняк, и кончая огородом с баней. Когда же снова перевел взгляд на двор, от неожиданности вцепился в плечо Кошкарева — во дворе, пока он искал признаков присутствия собаки, появился человек. Этим человеком был мужчина в зеленой рубахе без пояса и в обычных, заправленных в сапоги, шароварах. Мужчина озадаченно постоял на месте, затем нетвердым шагом и как-то смешно встряхивая кудлатой головой вышел со двора, огляделся, покричал кого-то не слишком громко, видимо, без особого желания, чтобы его услышали, или зная, что его не услышат. Потом мужчина той же нетвердой походкой подошел к лошадям, потрепал ту, что была под седлом, за холку и снова вернулся в дом.

— Кого же это он, интересно, звал?

Это не выдержал и протянул сдавленным голосом Кошкарев, адресуясь, впрочем, не столько к Башенину, сколько к самому себе.

— Не нас с тобой, — холодно ответил Башенин, чтобы подобных вопросов Кошкарев не задавал — не время, и приказал: — Давай назад, пока не поздно. Тем же путем. Быстро…

Однако не успел Кошкарев — ему надлежало ползти первым — приподняться на локтях, чтобы оглянуться для ориентировки назад, как в кустах справа что-то зашуршало и затрещало, потом кусты тут же, едва Кошкарев с Башениным испуганно повернули туда головы, раздвинулись под чьим-то яростным напором и буквально на них, вот-вот наступит на ноги, только почему-то задом наперед и согнувшись в дугу, вывалился человек. Это было так неожиданно и так невероятно, что ни Кошкарев, ни Башенин не успели вскинуть пистолеты, а когда Башенин, наконец, взял этого человека на мушку и уже хотел было разрядить в него пистолет, то чуть не вскрикнул от удивления. Этим пятившимся на них человеком оказалась самая обыкновенная женщина, одетая в телогрейку, и эта самая что ни на есть обыкновенная женщина делала не что иное, как тащила за рога тоже самую что ни на есть обыкновенную козу. Какое-то мгновение ни Башенин, ни Кошкарев не знали как быть и только смотрели на эту женщину с козой во все глаза. И женщина, верно, почувствовала эти их взгляды и обернулась. Но не испугалась и козу из рук не выпустила, а только ухватилась за рога этой козы покрепче и поглядела на незнакомых мужчин с удивлением. Башенин напрягся всем телом, с ужасом ожидая, что в следующее мгновение женщина опомнится и заорет истошно на весь лес и, позабыв о своей козе, бросится со всех ног как недорезанная на хутор через луг, зовя на помощь всех, кто там находится, — и тогда им с Кошкаревым конец. Но женщина не закричала и не бросилась от них со всех ног на хутор и козу из рук по-прежнему не выпускала, а только, перестав удивляться, вдруг с какой-то необидной снисходительностью, словно перед нею были не чужаки с наведенными на нее пистолетами, а люди свои, хуторские, и эти хуторские над нею неумно пошутили, протянула удивительно спокойным, ровным голосом:

— Летчики ведь? Ну, понятно, летчики. Можете не признаваться, и без того видно. Вон она, одежда-то, а шапки кожаные. Так вот вы, значит, где. А я-то, дура, все не пойму, чего это Дунька у меня упирается, никак сюда не хочет идти. А тут вы, оказывается. Вот она и уперлась, хоть ты ее убей. Я ведь за Дунькой бегала, ее искала, с ног сбилась. Да и то сказать — стерва коза. Как недоглядишь — к оврагу, ровно на лугу травы мало. И чего это ее, заразу, в овраг несет. Место тут гиблое, поганое, можно сказать, место. В прошлом годе мужик тут повесился. Из дезертиров. На ремне, болезный, и повесился…

Башенин с Кошкаревым ни ушам, ни глазам своим не верили, и все это время, пока женщина, не торопясь и обстоятельно, словно спешить ей было некуда, выкладывала им про эту козу с дезертиром, то холодели, то полыхали так, как если бы лежали не на холодной росистой траве, а на раскаленной сковороде. И при этом они еще оторопело глядели ей прямо в рот, будто считая зубы, и непроизвольно, даже не подозревая об этом, умоляли ее всем своим видом: «Ну и хватит, дорогая, кончай, а теперь ори. Ну ори же, черт тебя побери, разевай хайло пошире и ори, зови на помощь, нам ведь все равно пропадать».

— Вот я и говорю, гиблое тут место, — продолжала между тем эта женщина, нисколько не обращая внимания на то, что ее слушатели, лежавшие у ее ног, были уже близки к белому калению. — А Дуньке тут, выходит, самая благодать. А какая может быть благодать, когда тут мужик повесился и дух с тех пор завсегда тяжелый? Да вот и вас сюда не иначе как сам нечистый занес. Лучшего ничего выбрать не могли. Тьфу, тьфу, тьфу…

Башенин наконец не выдержал, неуклюже шевельнулся и спросил злым от нетерпения голосом:

— Так, может, нам лучше было у вас на хуторе остановиться?

— Не приведи господь! — всплеснула руками женщина, и Башенин впервые увидел, как по ее моложавому лицу пробежала тень и в глазах появился испуг. И снова спросил, но уже не так зло, скорее с любопытством:

— Это почему же так — не приведи господь?

Женщина покосилась на хутор и, понизив голос, словно ее там могли услышать, пояснила:

— Вас ведь по всему району ищут. Вон даже к нам нарочный прискакал, из самой комендатуры. Во-он его конь у ворот стоит, рядом с нашей пегашкой. Потом он по другим хуторам поскачет, чтобы и других предупредить. Насчет вас это. Только небось не скоро поскачет-то, с мужиком он сейчас моим сидит, самогон хлещет. Широкая у него глотка. Упился уж, поди. Скандальный мужичонко, по собакам чуть было не начал стрелять. Не понравились, видишь, ему наши собаки, лают, громко. Да и покусать, мол, могут. А собаки у нас и вправду злые…

По телу Башенина прошла дрожь.

— А где же они сейчас? — спросил он и испугался своего же голоса — таким он показался ему чужим.

— В амбаре, — ответила женщина. — Как верховой зачал ружьем махать, мужик в амбар их запер. Не терпят они чужих, злющие, могут и вправду покусать. Да и то сказать, живем мы от людей далеко, никого не видим. Кругом леса да болота, откуда им добрыми быть. Сами, считай, озверели…

— Ну ладно, мать, — неожиданно назвав эту женщину матерью, хоть до матери ей было еще далеко, грубовато остановил ее Башенин. — Все ясно. А теперь скажи, да только не вздумай врать: воинские части поблизости тут есть?

— Какие части? — удивилась женщина. — Их тут отродясь не бывало, место у нас глухое, тихое. Комендатура вот, да и та в Обуховой, это, считай, десять верст. А так никого и ничего. В лесу и есть в лесу…

Башенин все еще не мог взять в толк: верить этой женщине или не верить? Потом решил: верить. И сказал:

— Ладно, мать, объяснила, спасибо. — Затем, переведя взгляд на козу, которая вдруг начала проявлять признаки беспокойства, спросил уже другим голосом: — Едой мы тут нигде не разживемся?

Женщина опять посмотрела в сторону хутора, и опять Башенин увидел, как по лицу ее пробежала тень.

— Нет, — ответила затем она. — Сейчас — нет. А почему — сами знаете. Догадаться может. Он себя тут хозяином считает, во все нос сует. И при оружии. У меня же с собой вот только корка, для Дуньки захватила, приманывать, а она, стерва, не ест, — и с этими словами женщина, пригнув голову Дуньки пониже, чтобы не вздумала брыкаться, достала из кармана телогрейки вовсе не крохотную корочку, какую ожидал увидеть Башенин, а солидную горбушку черного хлеба и протянула ему со словами: — Вот, если не побрезгуете. Сегодня пекла…

Башенин посмотрел на хлеб, потом на Кошкарева, Кошкарев сделал вид, что не заметил этого его взгляда, и Башенин, вдруг чудовищно покраснев, взял эту горбушку и побыстрее сунул в карман:

— Спасибо, мать…

— Не на чем, — ответила женщина и, снова поглядев в сторону хутора, но уже без особой опаски, вдруг предложила:

— Может, подождете, пока верховой не уедет? А? Вот только бы его, паразита, спровадить. Не будет же он тут до вечера рассиживаться. На службе ведь, военный, при форме. Тогда бы я принесла вам чего надо: и хлеба, и молока, и картошки с салом. У меня ведь у самой два брата в Красной Армии…

Как ни опасно было положение Башенина с Кошкаревым, а при упоминании хлеба с салом они оба вдруг повеселели и выразительно посмотрели в сторону домовито стоящего хутора, сулившего им такую неслыханную благодать. И, кто знает, может, и согласились бы с предложением этой простодушной женщины, потому что резон в ее словах был, если бы вдруг в это время из ворот дома не показался хозяин, а следом за ним высоченный мужчина в военной форме. Хозяин и военный сначала огляделись вокруг себя несколько раз, потоптались, затем, устроив что-то вроде военного совета, вдруг направились прямехонько в их сторону. Первым шел хозяин, как бы показывая гостю дорогу, а гость, в расстегнутом френче, без фуражки, с взлохмаченной шевелюрой, все почему-то норовил отвернуть в сторону, и хозяин был вынужден удерживать его за рукав и что-то объяснять, как на ухо глухому.

— Никак меня потеряли? — схватилась женщина и, пригнув козе голову пониже, чтобы та не вздумала брыкаться в такой неподходящий момент или подать голос, посоветовала: — Уходить вам надо, сердешные, уходить. А то, не ровен час… Бегите уж тогда, сигайте в овраг…

Хозяин хутора и верзила-военный были еще далеко, но шли сюда довольно ходко, так что задерживаться здесь дальше действительно было опасно. И Башенин, дав знак Кошкареву, первым, как бы показывая ему пример, пополз к оврагу. У самого края, перед спуском, он остановился, пропустив Кошкарева вперед, понаблюдал, как тот зашуршал ветками, потом обернулся к женщине, поглядел ей прямо в глаза, словно хотел запомнить их надольше, и лишь после сильным рывком кинул тело вниз.

XV

Достать фотографию Башенина и его экипажа для стенгазеты оказалось не так уж трудно — помог Насте с Раечкой лейтенант Козлов.

Как-то в полк, еще на старом аэродроме, прилетал корреспондент армейской газеты, он-то и сделал тогда несколько групповых снимков, в том числе и экипажа Башенина, правда, вместе с экипажем Козлова. Корреспондент расположил экипажи таким образом, будто они, еще не надев парашюты, обсуждали детали предстоящего вылета. На самом деле снимок был сделан после вылета, так как ни один уважающий себя летчик позировать у фотоаппарата перед боевым вылетом не согласится. Правда, корреспондент уговаривал их, чтобы они все же согласились сняться именно перед вылетом, ссылаясь на то, что на снимке под крыльями самолетов обязательно должны быть бомбы, для газеты это, дескать, очень важно. А какие могли быть бомбы, если сняться после вылета, когда бомбы сброшены. Но летчики его уговорам не поддались, и тот, махнув рукой, снял их после вылета. Однако снимок в газете не дали, и, может, как раз потому, что под самолетами не было бомб. А может, и по другой какой причине, кто его знает. Но корреспондент оказался парнем добросовестным и, как бы в порядке компенсации за неустойку, выслал этот снимок в полк, с припиской, что сожалеет и все такое прочее, да еще твердо пообещался приехать в следующий раз сделать для газеты снимки уже прямо в боевом вылете, с борта самолета. Такие случаи, когда корреспонденты летали, с особого разрешения, разумеется, на боевые задания, пристроившись с фотоаппаратом где-нибудь в кабине стрелка-радиста, хотя и редко, но бывали. Поэтому в полку к сообщению этого корреспондента отнеслись вполне серьезно и с понятным интересом, особенно же — лейтенант Башенин: корреспондент прямо писал, что хотел бы полететь на задание именно в экипаже лейтенанта Башенина. Но вскоре после этого письма до ребят дошли слухи, что корреспондент погиб, решив до приезда к ним в полк слетать на боевое задание еще в составе группы штурмовиков: снаряд разорвался прямо в кабине, и оба они — и корреспондент, и летчик-штурмовик — погибли. В полку его пожалели, а фотографию, что он до этого послал сюда, решили оставить у Башенина, которую он, как сообщил Насте лейтенант Козлов, хранил у себя в чемодане.

Так что теперь оставалось только открыть чемодан и достать фотографию оттуда.

Но Настя не захотела об этом и слышать.

— Как это так, человека нет, а мы — в его чемодан. Не хорошо, — заявила она не столько Козлову, сколько девчатам, так как разговор этот происходил уже у них в землянке, куда Настя с Раечкой вскоре пришли с реки и затащили сюда и лейтенанта Козлова. Козлов опять — на ловца и зверь бежит — повстречался им по дороге, и Настя, на этот раз уже сама остановив его, поведала ему с озабоченностью, что к завтрашнему дню им с Раечкой поручено выпустить специальный номер стенгазеты и они хотели бы поместить в этой стенгазете фотографию экипажа Башенина. Только где, мол, эту фотографию достать.

Козлов и рассказал где. Только добавил со смущением, что фотография, к сожалению, общая и как тут быть, не знает, потому что на фотографии его экипаж есть тоже.

— Может отрезать? — предложил он. — Возьмем ножницы и наш экипаж отрежем.

— Зачем отрезать? Только испортим. Дадим целиком, как есть, — решила Настя. — Два экипажа — даже лучше.

Девчатам эта мысль тоже понравилась, а больше всех — Раечке. Раечку обрадовало еще и то, что лейтенант Козлов предложил пойти за фотографией всем вместе. Она прямо-таки присела от такой приятной неожиданности и тут же начала как бы невзначай поглядывать в зеркальце, что висело на стене, и поправлять пилотку, чтобы она не слишком закрывала лоб или, наоборот, не слишком съезжала на затылок. А когда пилотка приняла подобающее ей положение и пряди волос на висках у нее тоже закудрявились так, как требовал момент, Раечка с таким же нетерпением начала поглядывать на дверь — она еще ни разу не была в землянке у летчиков и ей ужасно хотелось посмотреть, как там устроился ее Костик Козлов, с которым она наконец встретилась лицом к лицу.

Но Настя, к ее огорчению, была против того, чтобы идти в землянку и открывать чемодан без хозяина.

— Это неприлично, — стояла она на своем.

— Что же тут неприличного? Откроем — и все, — убеждал Козлов.

— Нет, нет, — не сдавалась Настя. — Рыться в чужих вещах…

— Так мы же ему не чужие в конце концов. Да и вы ему не чужая, — напомнил Козлов.

Повод был убедительный, возразить что-либо на него ей было трудно, но идти в землянку Настя все равно не решалась. Она боялась снова оказаться там, где заварила эту кашу, не хотела опять встречаться с летчиками, опять разыгрывать перед ними комедию. Больше того, она теперь вообще была не рада, что согласилась с Раечкой давать эту фотографию в стенгазету. Ей почему-то начало казаться, что с фотографией, вернее — с нею самой, когда она увидит ее, обязательно что-то произойдет. На миг ей показалось даже, что фотография — это всего-навсего приманка, чтобы потом, когда все откроется, ее позор выглядел еще чудовищнее. Она вдруг представила себе, что летчики давным-давно разгадали ее, давно уже знали, что она за сестра такая лейтенанту Башенину, да только почему-то продолжали поддерживать эту игру, делать вид, что ничего не произошло. Может, они полагали, что самозванка, дескать, еще не созрела в своем падении до конца, и ждали, когда она дозреет, чтобы потом, как только подойдет срок, а то и появится на аэродроме сам Башенин, устроить в память ее когда-то доброго имени фейерверк уже до самых небес. И от этой мысли, что внезапно опалила ее, Насте стало совсем худо, и она настороженно поглядела на Козлова, втайне страшась, что он чем-нибудь — хоть словом, хоть взглядом — подтвердит это ее ужасное предположение. Но ничего пугающего или настораживающего в поведении Козлова она не увидела. Тогда Настя перевела взгляд на Раечку, словно Раечка тоже могла быть с ними в заговоре. Но тоже не увидела в ней ничего, кроме нетерпения поскорее отправиться в землянку к летчикам. Но все равно Насте не понравилось это ее болезненное нетерпение, тем более что именно Раечка, а не кто-нибудь другой, вылезла с этой своей затеей насчет заметки в стенгазете о Башенине, словно без этой заметки и фотографии нельзя было обойтись, а теперь вот еще, судя по всему, готова была ринуться за предложение Козлова в бой. Как же, пеленать — так уж сразу по рукам и ногам, хватать — так уж мертвой хваткой.

Настя сейчас готова была проклясть себя, что согласилась тогда с нею, не отвергла ее предложение сразу же, как только та открыла рот. Кой черт дернул ее тогда за язык, что она не возражает, когда надо было возразить. И этот вот еще теперь Козлов — ну чисто наказание. А тоже ведь она сама затащила его в землянку, сама обласкала взглядом, и тоже на свою же голову. Человек шел своей дорогой, у него, может, было какое-то неотложное дело, а она, видите ли, набралась нахальства и остановила его, будто знала век, и давай плакаться, что сейчас небо расколется пополам, если он не поможет достать фотографию своего сбитого друга. Как было бы хорошо, если бы она его не встретила и не остановила или пусть даже остановила, но он не согласился бы зайти к ним, заупрямился, сославшись на что-то. Да куда там, разве такие, как этот Козлов, умеют упрямиться? Согласился сразу, без всякого, как ребенок, которому показали конфетку. А сейчас, Настя видела, он даже лиловел от усердия, только чтобы поскорее угодить сестре своего однополчанина, а заодно конечно же и Раечке. Это теперь по всему чувствовалось, что Козлов старался теперь не только из-за одной Насти, он старался и из-за Раечки. Еще как только Настя познакомила их, он уже не мог от Раечки глаз отвести, а когда быстро освоившаяся Раечка затем как бы ненароком, но этак чувствительно, взяла его за локоток, чтобы, верно, приручить побыстрее, он от этого ее прикосновения вообще обмер и. отошел только в землянке.

Настя, безусловно, понимала, что Козлов сейчас был немало обескуражен ее упрямством, да и Раечка поглядывала на нее с холодным удивлением, и она наконец решилась.

— Ладно, пошли, коли так. Посмотрим, что там за фотография такая.

— И нам охота, — заявили девчата. — Мы тоже пойдем. Можно?

— Что за вопрос? — улыбнулся Козлов. Опасения Насти оказались напрасными.

Как только они всей гурьбой, для храбрости подталкивая друг друга, втиснулись в землянку летчиков и бестолково затоптались у порога — Козлов предусмотрительно вошел туда чуть раньше, чтобы приход девчат не застал кого-нибудь из ребят врасплох, — Настя тотчас же была выделена от всех остальных, проведена вперед, к окну, и почтительно усажена на табурет под черной тарелкой старенького репродуктора, памятного ей еще по первому приходу. Только на этот раз из репродуктора неслись не речи Марины Мнишек, обличавшей Самозванца, а что-то вроде марша или фокстрота, Настя не разобрала. Зато она поняла с болезненной чувствительностью, что провели вперед и почтительно усадили на табурет под репродуктор не ее, не Настю Селезневу, а сестру лейтенанта Башенина. Но почувствовала только в первый миг. Потом же, когда огляделась хорошенько, когда увидела в улыбках, взглядах и жестах этих людей, что провели ее как именитую гостью вперед, еще и неподдельный, замешенный на восхищении, мужской интерес, откровенное мужское любопытство, то уже засомневалась, а одной ли еще, дескать, сестре Башенина были отданы эти знаки внимания, это уважение, не повинна ли здесь была и Настя Селезнева. Тот же старший лейтенант Кривощеков, как только посчитал, что долг вежливости по отношению к сестре своего однополчанина выполнил, — он был одним из тех, кто встретил Настю у порога и провел вперед, — тут же начал поглядывать на нее совсем не так, как поглядывают на сестер боевых друзей. Когда смотрят на сестер друзей, то не хмурятся от неосознанности каких-то желаний и чувств, а улыбаются так, что и рот до ушей, и говорят всякие благоглупости. А этот Кривощеков тут же насупился как сыч и смотрел вовсе не в глаза Насте, а на ее фигуру, причем делал вид, что взглядывает на нее как бы машинально, и при этом тоже как бы машинально пощипывал себя за кончики усов. И еще он конечно же намеренно занял место не у печки, где сгрудились остальные летчики, а напротив окна, чтобы быть у Насти на виду. И позу Кривощеков постарался принять тоже самую подходящую: руки с тонкими длинными пальцами — крест-накрест, но так, чтобы были видны ордена, левая нога чуть вперед, голова — вниз, как если бы ему все на свете трын-трава, но ради Насти он готов, пожалуй, постоять, подождать и даже принять участие в предстоящем разговоре, если он не будет скучным. Настя чувствовала, что, дай она сейчас Кривощекову волю или хотя бы поощри слегка улыбкой или жестом, он тут же, не посчитавшись, что она сестра его однополчанина, устремился бы на нее в атаку, так как человек он был, как поговаривали на аэродроме, решительный и энергичный не только в воздухе, и в случаях, когда дело касалось его личных интересов и желаний, шел напролом. Настя, разумеется, не питала особых симпатий к этому решительному и энергичному человеку, но сейчас, здесь, в этой землянке, где было так необычно, она чувствовала, что внимание Кривощекова ей приятно. К тому же Кривощеков, оказывается, был не единственным человеком, который бросал сейчас на Настю выразительные взгляды. Слева, возле печки, прислонившись к ней плечом, стоял молоденький, совсем еще мальчик, голубоглазый лейтенант, фамилии которого Настя не знала, но знала, что он штурман звена и вместе с Козловым представлен к званию Героя. Так этот лейтенант тоже смотрел сейчас на нее своими голубыми, широко поставленными глазами, пожалуй, не как на сестру Башенина. Он смотрел на нее скорее всего как на женщину со всеми ее женскими прелестями. Правда, взгляд его не опускался, как у Кривощекова, ниже лица, не скользил по груди и бедрам, и брови он не хмурил, чтобы унять необычный буйный ток крови. Но был он, этот его взгляд, настолько полон целомудренного обожания и преданности, что Настя даже удивилась, как это он не боится так открыто смотреть на нее.

Говорят, что женщины, даже некрасивые, становятся красивыми, когда их любят. Если это действительно так, то, глядя на Настю, можно было с уверенностью сказать, что здесь она любима, здесь ее любили. Это была уже совсем не та Настя, которая минуту назад со страхом раздумывала, идти ей в землянку или не идти. Тогда это была хмурая и подозрительная девица, которую можно было легко вывести из себя и с которой не особенно-то хотелось связываться даже Раечке. Теперь же это был совсем другой человек: исчезла угнетающая неуверенность и настороженность во взгляде, взгляд Насти обрел мягкость и доверчивость, стал ровным и спокойным, как если бы она сейчас не сидела здесь, в мужской землянке, на виду у всех, а стояла где-то одна у раскрытого окна и с необидным любопытством разглядывала прохожих и эти прохожие ей все поголовно нравились. Лицо ее слегка порозовело, отчего на нем ярче проступила гладкость кожи и рисунок четко очерченного рта. Лишь на какое-то короткое время — это когда летчики, спохватившись, начали наконец церемонно рассаживать, где только было можно, и остальных девчат и о Насте как бы позабыли, — на лицо ее набежала тень и в глазах появилась печаль. Но и в это время Настя все равно была хороша — печаль сейчас тоже ее красила.

Разговор начинать ни летчики, ни девчата не торопились, и лезть под койку Башенина, чтобы достать чемодан с фотографией, тоже никто не торопился. А потом мешал начать разговор и лейтенант Майборода, не вовремя прилипший ухом к трубке телефона. Налившись кровью, Майборода кричал кому-то на другом конце провода так, что все равно бы никто никого — ни летчики девчат, ни девчата летчиков — не услышал, хотя Майборода, когда особенно повышал голос, предусмотрительно прикрывал рот ладонью и отворачивался лицом к стене: это он передавал кому-то подробный информационный бюллетень о состоянии здоровья своего любимца Джека, который, будто зная, что разговор шел о нем, держал хвост торчком и удовлетворенно взлаивал. Когда же девчата невольно вошли в курс драгоценного Джекова здоровья и поняли, что пока беспокоиться о Джеке нечего, Майборода дал наконец отбой и, как бы вместо извинения, что заставил тут всех томиться ожиданием, протянул с приятным удивлением:

— Вон как вас, оказывается, много. И все такие хорошенькие. Нарочно, что ли? Ну прямо хоть сейчас в кино — красавица на красавице.

Девчата вспыхнули и пошевелились. Но ответить на такой отчаянный комплимент Майбороды осмелилась только одна из них — Вероника. Изобразив на лице подобающее случаю трагичное выражение, она произнесла с театральным вздохом:

— Для кино надо иметь фотогеничное лицо, товарищ лейтенант, а у нас лица, может, как раз не фотогеничные, — и тут же перевела, как бы невзначай, взгляд на Кривощекова — что, мол, теперь скажет этот гордец.

Но Кривощеков, все так же занятый разглядыванием Насти и пощипыванием своих усиков, не заметил этого ее выразительного взгляда, и тогда Вероника добавила, уже вложив в голос немножко яда:

— Для кого красавицы, а для кого, выходит, и нет. Так что в кино нам, видно, не сниматься, товарищ лейтенант. Для этого надо другие данные иметь. Во всяком случае, получше, чем наши.

Это, конечно, было уже слишком, тем более что разговор еще не начался, а Вероника уже показала коготки, и Настя, чтобы Вероника не закусила удила совсем, поспешила тут же замять этот разговор. Торопливо встав с табурета и по-уставному вытянув руки по швам, чтобы показать той же Веронике, как надо разговаривать со старшими по званию, она проговорила виноватым голосом:

— Мы ведь по делу, товарищ лейтенант, ненадолго. Лейтенант Козлов вам, наверное, уже говорил, вы уже знаете…

— Как же, в курсе, — простодушно перебил ее Майборода. — Насчет стенгазеты, значит? Говорил, чего тут, приветствуем. Нам бы надо самим догадаться, да вот летали опять сегодня. Тем более делегация, митинг. Старшему лейтенанту Кривощекову выступать вот придется, от имени полка. Ну, ему не впервой, рубанет так, что головешки из глаз. А в кино, — вдруг повернулся он опять к Веронике, — вам, девушка, все равно сниматься придется, потому что с делегацией должны приехать, как нам говорили, и кинооператоры. Так что готовьтесь, тем более что лицо у вас как раз фотогеничное, вам как раз только в кино и сниматься. Вы, конечно, будете на митинге?

Если бы этот вопрос задал сейчас Веронике не Майборода, а Кривощеков, Вероника бы знала, как и что ему ответить, тут-то бы она постаралась. Она бы и вспыхнула как бы от приятной неожиданности и удивления в меру, чтобы не показаться чересчур обрадованной, и взгляд притупила бы щеточкой ресниц как раз на столько, сколько требовал момент, и паузу бы выдержала, лучше не придумаешь, и голос бы подобрала, что позавидовал бы соловей. Но вопрос, к ее огорчению, задал не Кривощеков, продолжавший исподлобья взглядывать на Настю, а Майборода, и Вероника ответила поэтому таким тоном, словно ей это — и митинг, и кинооператоры — все было безразлично, правда сдобрив все же этот ответ очаровательной улыбкой, чтобы не показаться уж совсем невежливой:

— Буду, наверное, если в наряд не пошлют.

— Ну, если в наряд, тут уж ничего не попишешь, — сочувствующе развел руками Майборода. — Служба есть служба, и ее исполнять надо аккуратно. — Потом снова повернулся к Насте и продолжил с прежним оживлением: — Так за чем же дело стало, землячка? За фотографией? Так мы ее мигом, — и, тут же отыскав своим веселым цепким взглядом кого-то в дальнем углу землянки, требовательно произнес:

— Как там чемодан Башенина, Федор? На замке?

Тот, кого он назвал Федором, — а это был прислуживавший летчикам солдат, что-то вроде эскадрильского ординарца, — степенно вышел вперед и ответил с сумрачной улыбкой:

— Какой может быть замок, товарищ лейтенант? Ремень и — больше ничего. Не работают запоры. Я в тот раз с ним намаялся, что, не приведи господь, всю дорогу, как сюда ехали, глаз не спускал. А ведь я лейтенанту Башенину давно сказывал…

Но Майборода не стал дослушивать, что Федор сказывал когда-то лейтенанту Башенину, а тут же снова спросил:

— Открыть, значит, не трудно? Вот и открывай. А что искать, сам знаешь. — Потом все же пояснил: — Фотографию, что корреспондент недавно прислал. Помнишь? Вот-вот, ее самую, она у него где-то там на донышке хранится, в газету завернутая. Сразу узнаешь. Давай тогда, действуй. Да вот и Настя тебе поможет, вдвоем и действуйте!

Обычная вроде штука этот чемодан, к тому же действительно старенький, без запоров, которые заменил брючный ремень, обычные вроде вещи увидела Настя в этом стареньком чемодане, когда Федор поднял крышку и запустил туда руку, а защемило у Насти сердце при виде всего этого, стиснуло так, что и до ног дошло и в голове отдалось. Темно-синяя гимнастерка довоенного образца, бритва с помазком, носовые платки, стопка писчей бумаги, пара книжек, одна, кажется, Майн Рид, вторая БУБА, а если расшифровать, так «Боевой устав бомбардировочной авиации», железная мыльница с зубной щеткой, подворотнички — вот, собственно, и все, что было в этом стареньком, без запоров, чемодане, вот что сейчас неспешно и аккуратно, чтобы не помять и не уронить на пол, но совершенно равнодушно перебирал у нее на глазах своими руками Федор. А Насте казалось, что она вдруг, как только крышка чемодана откинулась, заглянула в какой-то другой, необычный мир и смотрела на все это уже такими глазами, будто никогда в жизни не видела ни бритвы с помазком, ни мыльницы с зубной щеткой, ни носовых платков. И еще ей стало грустно и неловко, верно, оттого, что перебирали эти вещи, так подействовавшие на ее воображение, руки чужие, а самому хозяину этих вещей, видимо, уже никогда больше не придется ни бриться вот этой бритвой, ни подшивать эти белые подворотнички, ни листать «Боевой устав бомбардировочной авиации». И это грустное чувство так сильно охватило ее, что, когда Федор наконец выпрямился перед нею и почтительно протянул освобожденный от газеты снимок, она не сразу поняла, что это за снимок и почему Федор его протягивает именно ей, а не кому-нибудь другому.

— Ах да, снимок, — наконец-то опомнилась она. — Ну как же, спасибо, спасибо, будет в самый раз, — и, осторожно взяв снимок за уголок, чтобы не захватать пальцами, бросила на него испытующий взгляд, пытаясь поскорее увидеть там лейтенанта Башенина. Но в первый миг ничего, кроме серых самолетов и серого же неба над ними, не увидела, и лишь когда уняла волнение и всмотрелась в снимок пристальнее, догадалась, что из шести фигур летчиков, расположенных полукругом возле этих самолетов, вторым справа был именно он, лейтенант Башенин, хотя лица его, а тем более шрама, разобрать было невозможно — снимок был небольшой и не очень четкий. Но все равно ей стало приятно, что она узнала старого знакомого, начала разглядывать его и так и этак со всех сторон и разглядывала бы, наверное, долго, если бы к ней не подошел лейтенант Майборода и не спросил с участием:

— Ну как, подойдет?

— Вполне, — ответила Настя, все так же не отрывая глаз от снимка.

XVI

Легла в этот день Настя поздно. Выпуск стенгазеты занял много времени, так что, когда они с Раечкой вернулись из Ленинской комнаты в землянку, была уже полночь. По дороге в землянку Раечка без умолку тараторила о своем Константине Козлове, который тоже допоздна был вместе с ними, помогая им клеем и ножницами. Настя, чтобы не шептаться о нем с Раечкой еще и в землянке, быстро разделась и улеглась в постель, благо, света не было. Она была возбуждена не меньше Раечки, и приятный холодок от простыни с одеялом, и тишина вокруг, и темнота подействовали на нее успокаивающе. Она долго пролежала так, расслабившись всем телом, без движений и мыслей и не замечая времени, только подсознательно чувствуя, что ей покойно и хорошо. Потом, когда тело перестало чувствовать холодок постели и дыхание пришло в норму, она закрыла глаза, чтобы уснуть — подъем был в шесть. Но уснуть не смогла, как ни пробовала — что-то ее вдруг после этих нескольких блаженных минут тишины и покоя стало смутно беспокоить. Настя подумала, что это от впечатлений, которыми был так богат сегодняшний день, и еще, наверное, от долгого лежания на спине. Она уже не раз замечала, что, когда ложилась на спину, сон обходил ее стороной, и как она ни старалась заснуть, ни обманывала себя, ничего не получалось, только измучивалась. Но стоило ей перевернуться на левый бок, то есть занять любимую с детства позу — правую руку вдоль тела до бедра, согнутую левую ногу до упора в живот, — и она мгновенно засыпала. И Настя, помучившись еще немножко, перевернулась на левый бок и согнула левую ногу в колене настолько, что едва не касалась ею подбородка, и полежала так, стараясь не шевелиться и ни о чем не думать, еще минут пять, если не больше. Но сон все равно не шел, ходил где-то вокруг да около, а беспокойство возрастало, хотя оно и не было столь мучительным, как всегда. Настя не удивилась. Она уже привыкла, что в последние дни ее всегда что-то тяготило, неважно, бодрствовала она или отдыхала. Правда, беспокойство на этот раз не походило на прежнее и, как ей показалось, не было связано с лейтенантом Башениным. Но все равно лежать вот так и ощущать его чуть ли не физически ей было неприятно, и думать, что бы оно могло означать или предвещать, это смутное беспокойство, тоже было неприятно, тем более что в противоположном углу вдруг кто-то, верно, тихоня Сенина, а может, кокетливая Вероника, начал ворочаться с боку на бок и тяжело, с надрывом, вздыхать. Настя, чтобы не слышать этих вздохов и отогнать тревожившие ее мысли, тут же решительно и как бы назло себе легла на живот, хотя это была не лучшая поза, и с головой накрылась одеялом. Одеяло было грубое и колючее, но все равно это ее немножко отвлекло и успокоило, и она опять почувствовала, что мир устроен не так уж плохо и быть человеком в этом мире тоже не так уж плохо. Однако дышать под толстым одеялом, уткнувшись лицом в подушку, вскоре стало трудно, да и лежать в этой непривычной для нее позе тоже было нелегко, и через какое-то время она была вынуждена снова раскрыться и снова принять прежнюю, привычную с детства, позу.

Первый же глоток свежего воздуха дал Насте понять, что она заблуждалась, когда думала, что беспокойство, сейчас снова ее охватившее, было связано не с Башениным, а с чем-то другим. Нет, это опять, как вчера и позавчера, было то же самое, это опять был Башенин, только, обманутая успокаивающим холодком постели и тишиной после такого суматошного дня, она не сразу в этом разобралась, а может, и не хотела разобраться, намеренно себя обманывая. Теперь же, как только она мало-помалу успокоилась и мысли снова обрели относительную стройность, когда уже ничто не могло отвлечь ее от привычных для последнего времени дум, она поняла, что причиной беспокойства все-таки опять был тот же лейтенант Башенин, а не что-то другое. Только он, Башенин, в этом можно было уже не сомневаться, и она больше не сомневалась, тут же смирилась с этим, как с неизбежным испытанием для себя, и мысленно приготовилась терзаться хоть всю ночь до утра. Но, странное дело, в тот же миг она почувствовала еще с заметным облегчением и тихой радостью, что это открытие ее ничуть не испугало, хотя и должно было бы вроде испугать и разбудить дремавшее чувство вины перед ним, а, наоборот, приятно возбудило, мгновенно возвратив ее к тому времени, которое она провела с Раечкой в Ленинской комнате за выпуском стенгазеты и где вместе с ними находился лейтенант Козлов, пока его не отозвали по какому-то делу к себе в полк. Именно тогда, в Ленинской комнате, склонившись над стенгазетой и прикидывая, куда бы получше пристроить фотографию с лейтенантом Башениным, на первую колонку или посредине, Настя впервые почувствовала, что этот человек ей, оказывается, вовсе не безразличен, как она думала и продолжала думать до сих пор, что он вовсе ей не посторонний и чужой, а чем-то очень и очень близок и даже дорог. Может, как раз тем, что их имена на аэродроме так часто ставились рядом в эти дни, может, потому, что гибель Башенина так стремительно и болезненно вошла в ее жизнь. Потом она подумала, что ей было бы не так уж, наверное, неприятно и безразлично увидеть его после всего того, что произошло в эти дни на аэродроме, было бы интересно поговорить с ним, услышать его голос, разглядеть улыбку и шрам на лице. Ей совсем небезразлично было бы узнать также и о том, как бы он сам, какими глазами посмотрел на нее, когда бы они встретились лицом к лицу, не остался ли бы он к ней абсолютно равнодушным или, наоборот, тоже проникся бы симпатией, как вдруг прониклась симпатией к нему она. И от этих необычных чувств и мыслей у Насти тогда, в Ленинской комнате, защемило сердце и закружилась голова, и она долго и как-то по-новому, с боязливым любопытством и удивлением, смотрела на фотографию перед собой, и, хотя на фотографии толком невозможно было разобрать ни глаз, ни носа, ни бровей Башенина, только общее выражение лица да еще разве чуть выпяченный вперед подбородок, она все равно только больше укреплялась в мысли, что это, пожалуй, как раз и есть тот человек, который способен ее по-настоящему взволновать и которого она сможет полюбить без оглядки. И только подумала так, как тут же начисто забыла о своем чувстве вины перед ним, словно его, этого чувства вины, никогда не было, оно никогда до этого ее не угнетало, и весь вечер, пока стенгазета не была готова и пока им с Раечкой не пришло время возвращаться в землянку, была необычно оживленна и взволнованна, хотя рта больше не раскрывала, боялась, как бы не проговориться и не выдать себя с головой. И снова и снова обращала она свой взор к этому человеку в комбинезоне на сером снимке, осторожно водила по нему пальцем, дорисовывая воображением то, чего фотоаппарат не мог нарисовать: его взгляд, жест, профиль, по-детски доверчивую улыбку, затаившуюся в углах совсем не детского, а твердого мужского рта, наклон головы, снова улыбку, нахмуренные брови — и так без конца. Потом это вдруг так же неожиданно, как и возникло, прошло. И то ли потому, что за Козловым, который помогал им в работе и развлекал Раечку разговорами, явились из полка, и Насте пришлось хоть на время да отвлечься от этих своих мыслей, чтобы с ним попрощаться и еще раз поблагодарить за фотографию. То ли потому, что у Раечки после ухода Козлова все начало валиться из рук, и Настя была вынуждена теперь изрядно пыхтеть над стенгазетой и за нее, то ли еще по какой другой причине, а только чувство это и впрямь вдруг исчезло, вызвав у Насти что-то вроде тихого удивления, а потом такого же тихого разочарования и грусти, как если бы над нею кто-то неумело подшутил или она сама над собой подшутила.

И вдруг вот то же самое чувство, о котором она так легкомысленно позабыла, сейчас здесь, в землянке, снова охватило ее, и у нее снова обнесло голову и сладко защемило сердце. Это тоже было так неожиданно и так же, несмотря на повторение, вчуже ново, что первое время она не знала, обрадоваться ли ему, этому вернувшемуся чувству, что возбуждало, но сулило неизвестно что, или, наоборот, воспротивиться, как она попробовала воспротивиться в прошлый раз, хотя и безуспешно, и скорее для очистки совести, чем всерьез. И от нерешительности, длившейся то ли целую вечность, то ли всего какое-то мгновение, сообразить она не могла, в теле у нее появилась предательская слабость и дрожь, а во рту вязкость, словно только что наелась недозрелых яблок. И она не могла избавиться от этой слабости и от этой вязкости во рту, пока наконец не на шутку взволнованная этим, хотя и понимала, что все это ерунда и может вот-вот пройти, не догадалась снова сменить позу. Резкое движение и скрип кровати в ночной тишине вернули ей ощущение покоя и уверенности, она снова с облегчением почувствовала и свое молодое тело, втиснутое в узкую койку, и живительную силу воздуха, как если бы это был чистый кислород, и свое шумное и частое дыхание. Но разум ее по-прежнему продолжал если и не противостоять охватившему ее чувству, то быть настороже. Но то был разум, всего лишь холодный разум, а чувству девичьему здесь, в ночной тиши и темени, где не было ни чужих взглядов, ни голосов, ни подозрительных улыбок, ни шепота за спиной, где все безмолвствовало и было так призрачно и таинственно, был неограниченный простор, чувству здесь ничто не мешало, и оно в конце концов взяло над разумом верх. И Настя тут же снова, только на этот раз уже приятно обессиленная, расслабившись всем телом, с радостной доверчивостью отдалась ему без остатка, не играя с собой, а воспринимая его как должное, даже как своего рода награду за свои недавние страхи и переживания, что обрушились на нее как раз из-за этого человека, хотя и не по его вине. Она снова, хотя и продолжала все еще лежать с закрытыми глазами из боязни спугнуть это чувство, увидела лейтенанта Башенина во весь его большой рост, только уже не на фотографии возле самолета, где его надо было мысленно дорисовывать, а рядом с собой, будто он стоял тут же, в землянке, возле ее койки, и с мягкой, но требовательной улыбкой смотрел на нее и ждал, когда она доверчиво протянет к нему руки, чтобы уже никогда не выпустить их из своих. Настя понимала, что это наваждение, сладкий обман, что это ей просто так сейчас захотелось, чтобы он стоял тут, рядом с нею, и ждал ее решающего шага. Но это наваждение, этот обман были настолько головокружительно-приятны, что ей действительно потребовалась известная твердость духа, чтобы не поддаться соблазну и не ответить на его призыв. Но даже и пересилив себя, она все равно почти не сомневалась, что стоило ей протянуть руки — и она бы дотронулась до него, ощутила его, услышала его дыхание и была бы от этого безмерно счастлива. Но она боялась это сделать, как боялась излишне радоваться охватившему ее чувству, и продолжала лежать все так же без движений, словно в полусне, пока вдруг не представила его уже не рядом с собою, а там, в темном глухом лесу за линией фронта, представила одиноким и беспомощным. Это было так неожиданно и жутко, что Настя не сдержалась и резко повернулась на койке и шумно задышала, забыв, что уже давно ночь и в землянке она не одна, и тут же замерла, услышав сбоку справа тихий шепот:

— Не спишь? Все о Башенине, поди, вздыхаешь?

Справа от Насти, через узкий проход, стояла койка Глафириной заместительницы Клавдии Марковой. Когда Настя пришла в землянку, Клавдия спала, как всегда, закинув руки за голову. А может, Насте тогда показалось, что Клавдия спала, потому что дыхание у Клавдии было вроде ровное и спокойное, какое бывает как раз у спящих. И не шевелилась она все это время, пока Настя раздевалась и укладывалась в постель, шурша одеждой и одеялом. Но Клавдия, оказывается, не спала, а только делала вид, что спала, и, возможно, наблюдала за Настей исподтишка все это время, тем более что та вернулась в землянку в неурочный час и долго еще ворочалась с боку на бок. Правда, ничего опасного в том, что Клавдия не спала и даже наблюдала за нею, не было, Клавдия была хорошей приятельницей Насти, всегда держала ее сторону и подозревать ее в чем-то предосудительном было невозможно. Но вот что Клавдия оказалась близка к правде, вдруг прочитала ее потаенные мысли о том, в чем Настя завтра, быть может, и себе не призналась бы, да еще заявила ей об этом почти напрямик, было так неожиданно, что Настя суеверно вздрогнула и долго ничего не отвечала, словно ничего не слышала. Лишь когда обычно деликатная Клавдия, вдруг изменив этой своей деликатности, повторила вопрос, ответила не своим голосом:

— С чего ты взяла? Навыдумываешь.

— Ничего не выдумываю, — убежденно проговорила Клавдия. — Я ведь вижу.

— Скажи на милость, она еще видит.

— Да, вижу. Все, Настя, вижу, не думай.

— Что же ты видишь, интересно знать? — голос у Насти еще не пришел в норму, но заметно набирал силу. — Что-нибудь из области фантастики?

Вместо ответа Клавдия сначала поворочалась немножко под одеялом, верно, подбирая для разговора позу поудобнее, а может, просто собиралась с мыслями и тянула время, потом вдруг предложила:

— Может, лучше спать будем? Время позднее, а в шесть — подъем.

— Ну уж нет, — решительно возразила Настя, потом, откинув одеяло в ноги, села, согнув ноги в коленях, и потребовала: — Начала, так договаривай. Нечего тут…

Насте действительно нестерпимо захотелось вдруг, чтобы Клавдия сейчас же договорила до конца все, что хотела сказать, а не играла бы с нею в прятки, тем более что заговорила она о Башенине, а не о ком-нибудь другом и, по сути, попала в точку. Она почувствовала в этот миг, что если Клавдия сейчас промолчит или отделается шуткой, она не выдержит и сама наговорит ей бог знает что. И Клавдия каким-то образом, хотя в землянке было темно и Настю было не разглядеть, поняла это ее состояние и ответила со смешком, на который, правда, было трудно обидеться:

— Ну и глупая ты, Настя, честное слово. И смешная до ужаса. Ну, о ком же тебе еще и вздыхать, как не о Башенине. Не о лейтенанте же Козлове, когда о нем день и ночь вздыхает Раечка? Да Козлов еще и здесь, всего-то в другой землянке — пошла и увидела, а Башенина нет, Башенин сбит. Вот ты и вздыхаешь, мучишься, изводишь себя, глядеть жалко. Прошлой ночью, если хочешь знать, ты даже во сне металась, все его звала, чуть ли не криком кричала…

Настя опешила: ничего подобного за собою она не замечала и что могла кричать во сне — тоже не подозревала. Но поняла, что Клавдия говорила правду, а эта правда ужаснула ее, как до этого ужаснула мысль, что человек, которого она почти что уже полюбила, сбит и на аэродром никогда не вернется. Но показать, что Клавдия ее напугала, Настя не захотела и потому ответила ей таким тоном, будто речь шла о пустяках:

— Подслушиваешь, выходит?

— Куда там подслушивать, когда ты чуть ли не на всю землянку кричала. Ладно еще девчат не разбудила, — усмехнулась та. — А то был бы концерт. — Потом, потянувшись до хруста в костях и выразительно вздохнув, добавила не без подначки: — Да уж не полюбила ли ты этого самого лейтенанта Башенина? А ну-ка, признавайся, голубушка!

Это было уже чересчур, и Настя готова была вознегодовать, услышав подобное предположение из уст Клавдии. Но не вознегодовала. Посидев так истуканом, точно в этот момент шея у нее от неожиданности вросла в позвоночник, несколько мучительных секунд, она вдруг обреченно уронила голову себе на колени и произнесла почти одним движением губ:

— Кто знает, Клава, может, и полюбила, если уж во сне кричу. — Потом, снова выпрямившись и как бы желая показать Клавдии, что теперь-то, после такого признания, ей уже все нипочем, добавила свистящим шепотом, в котором почувствовался вызов: — А что? Или заказано? Кто может запретить? Полюбила — и все тут. Кому какое дело? Или Башенин, скажешь, хуже других? Хуже Раечкиного Козлова или гордеца Кривощекова? Полюбила и буду любить, никто мне запретить не может, потому что, видно, так мне на роду написано, такая, значит, у меня судьба — полюбить Башенина. — Затем, увидев, что Клавдия над нею не только не смеется, а, наоборот, слушает с сочувствием, взяла другой тон, уже доверительный и чистосердечный, взывающий к душевности — Конечно, я понимаю, Клава, все это выглядит смешно и несерьезно, но тут действительно что-то есть. Даже сама удивляюсь, но ничего поделать с собой не могу. Нашло вот что-то, накатило и понесло куда-то, как под гору… Особенно сегодня. А может, просто я запуталась и вообще перестала что-то понимать. Кто знает? Может, и перестала. И все, наверное, из-за этого самозванства проклятого. И как только у меня тогда язык повернулся? Я уж и поревела сегодня…

Серьезное это было признание, если учесть, что по природе Настя вообще-то распахивалась редко, была намного сдержаннее остальных девчат. Но, верно, слишком уж много наболело у нее на душе за эти дни, и ей, верно, стало невмоготу, что она вдруг разоткровенничалась. И Клавдия поняла сейчас ее. Но ни охать, ни утешать не стала, а продолжала все так же, как заведенная, сокрушенно покачивать головой в темноте, хотя Настя больше не говорила, а тоже выжидающе молчала. И лишь когда молчание начало угрожающе затягиваться, осторожно спросила:

— Ну и что же ты теперь собираешься делать?

Настя, несмотря на подавленность, оказалась готовой к такому вопросу и сразу ответила:

— Завтра же утром пойду к летчикам и расскажу все, как есть.

— Давно пора, — одобрила это ее решение Клавдия. — Только предупреди остальных девчат, чтобы знали, что к чему, и не испортили бы все дело. А дальше?

— А вот-дальше не знаю, — чистосердечно призналась Настя, потому что она и в самом деле не знала, что бы она сделала дальше. Потом, зябко передернув плечами, нерешительно добавила: — Наверное, буду ждать возвращения лейтенанта Башенина, если он только вернется.

— А если не вернется?

Похоже, что Настя не услышала этого вопроса Клавдии, потому что никак не отреагировала на него. Она долго, даже очень долго сидела в той же, казалось, невозмутимой позе как неживая и глядела незрячим взглядом куда-то в темноту. Потом вдруг нервно повела плечами и попросила сдавленным от напряжения голосом: — Давай лучше спать, Клавдия, а то зареву. Ей-богу, зареву-у.

И заревела, уткнувшись лицом в колени.

XVII

Приблизительно в то же время, когда Настя ударилась в рев, в далеком лесу, за линией фронта, там, где южный склон безымянной сопки заканчивался заброшенным либо вовсе ничьим минным полем, — метровые палки, воткнутые в землю, на палках мины, а между ними проволока, чтобы человеку было за что задеть и подорваться, — в черное небо взмыла ракета. Ракета тотчас же высветила нездоровым светом сначала редкий лес с кустарником по склону сопки и расселину между скал, а затем, набрав силу, выхватила из кромешной тьмы и это минное поле, чем-то похожее на аккуратное сельское кладбище с крестами, жиденькие тени от которых тут же испуганно заметались из стороны в сторону, заприплясывали, словно от света им стало невтерпеж и они не знали, куда себя деть. Затем — ракета еще не успела достичь начинающегося за минным полем леса — с сопки скороговоркой ударил автомат, и тени на минном поле вовсе поджали под себя ноги, и сразу сделалось на поле пусто и неприютно. Зато на сопке что-то заблестело и как бы задвигалось, меняясь местами, и при желании можно было даже разглядеть, как там, где-то за выступом верхней скалы и частоколом деревьев, видно, скрывавших фигуру автоматчика, заплясал язычок пламени. И плясал долго, почти без перерыва, только меняя цвет и накал, и от этого пламени и от грохота автомата тут же пробудился и тревожно завздыхал лес, почернело и заохало небо, отпрянув тут же куда-то вглубь, в густую черноту ночи.

Потом, когда ракета, так и не достигнув леса, погасла и автомат тоже смолк, темнота снова, как и минуту назад, сомкнулась над этой сопкой и снова вокруг стало так первозданно тихо, что два человека, которые во время вспышки ракеты и автоматной очереди, заставших их врасплох, распластались на земле как тени, услышали дыхание друг друга, хотя и тот и другой старались не дышать. Они лежали невдалеке от автоматчика, шагах в ста, в неглубокой ложбинке, заросшей травой и кустарником и как нарочно густо выложенной в середине камнем.

Эти двое были Башенин и Кошкарев.

Башенину не повезло. Когда ракета уложила его наземь, а автоматная очередь заставила от неожиданности зажмурить глаза, он зашиб коленку и вдобавок еще угодил лицом в один из камней и раскровенил лицо. Он со страхом подумал, что остался без глаз. Но попробовать открыть их сразу не решился — побоялся, что открыть не сможет, а если и откроет, то все равно ничего не увидит, ну а если что-то и увидит, то это обязательно будет автоматчик, и этот автоматчик будет целиться ему в лоб. Но глаза вдруг открылись сами собой, без усилий, и он почувствовал, что видит, хотя и не так отчетливо, как до этого. И автоматчика перед ним не было, а была лишь темень и мокрый от крови камень, похожий на подкову, который он сначала все же ощутил щекой, а уж потом, когда приподнялся на локтях, разглядел. И в тот же миг услышал позади себя дыхание Кошкарева. «Жив», — с внезапной радостью подумал он, хотя и понимал, что ни раненым, ни убитым Кошкарев быть не мог, разве что зашибся или поцарапался изрядно — автоматчик, по всему видать, стрелял наугад и явно не в их сторону. Это он успел заметить еще при падении по светившейся трассе — трасса уходила намного правее, скорее всего туда, где действительно не то что-то треснуло, не то звякнуло. Но все равно подумать, что Кошкарев жив и находится рядом, только протяни руку, ему в этот миг было приятно, и от этой приятности, а может, и от нервной дрожи, что не отпускала его, он опять зажмурил глаза и пролежал так, без движений, еще несколько времени, которого, впрочем, оказалось вполне достаточно не только для того, чтобы окончательно вернуть потерянное было ощущение собственного тела, но и привести в порядок мысли. Потом, втянув через нос побольше воздуху, он попробовал шевельнуть ушибленной ногой. Это ему удалось и тоже несказанно обрадовало, как минуту назад обрадовало дыхание Кошкарева, — нога слушалась безотказно и боль в коленке тоже больше не беспокоила. Теперь не плохо было бы повернуться в сторону Кошкарева и дать ему знать, что у него тут все в порядке и что через минуту-другую, если ракет больше не будет, надо отсюда убираться подобру-поздорову. А то, не ровен час, может скоро рассветать, и тогда им тут явно несдобровать: автоматчик, если у него тут пост, на этот раз предпочтет палить уже не просто в белый свет как в копеечку, а в живые мишени. Но поворачиваться в сторону Кошкарева ему не пришлось и подавать знака тоже не потребовалось — Кошкарев вдруг сам оказался рядом, подполз к нему с правого боку как ящерица и дохнул в лицо с неподдельным возмущением:

— Вот, гад, стреляет…

Это «стреляет», да еще произнесенное таким тоном, словно автоматчик и в самом деле действовал не по правилам и допустил по отношению к ним бог знает какую подлость, было до того неуместно, что Башенин, вместо того чтобы на правах командира сердито одернуть его за опасную в таких случаях самодеятельность, не выдержал и улыбнулся от уха до уха, потом проговорил:

— А ты как думал?

Кошкарев не увидел в темноте его улыбки и, все еще кипя от возмущения, снова щекотнул его в самое ухо, только уже не по поводу стрельбы гада-автоматчика, а насчет увиденного им минного поля, и в голосе его на этот раз Башенин уловил не одно лишь возмущение:

— Вот бы напоролись, товарищ лейтенант.

Действительно, ни Башенин, ни Кошкарев до того, пока немец не запустил в небо ракету, не подозревали, что тут было именно минное поле и они вышли как раз к нему, не дойдя до первого ряда кольев какой-то, может, полсотни шагов. Они думали, что перед ними обычная лесная поляна, за которой, по предположению Башенина, начиналась ничейная, а может, даже наша территория, куда они и стремились на всех парах. А тут вдруг — мины, да еще какие-то не такие, какие им приходилось видеть до сих пор — не мины, а черт знает что такое. Вот Кошкарев и ахнул, первым увидев их перед собой вместо чистенькой поляны, не вытерпел и подполз, пренебрегая опасностью привлечь внимание автоматчика, к Башенину, чтобы предупредить его об этом, если тот еще не успел разглядеть. Но Башенин и сам увидел, что надо было увидеть, хотя и не сразу, и поразился увиденным не меньше Кошкарева. Правда, попервости он попробовал было утешить себя мыслью, что это, быть может, ему с испуга показалось, что никакого минного поля тут не было и нет, а просто кто-то когда-то, может еще до войны, для каких-то нужд навтыкал в поляну колышков да и забыл про них. Могло ведь и показаться, тем более что ракета светила не так уж долго и не слишком ярко, да и автоматная очередь быстренько уложила их на землю, и им было уже не до разглядывания окружающих красот. На деле же выходило, что не показалось, раз об этом заговорил и Кошкарев. Один он еще, конечно, мог ошибиться, а двое — вряд ли, тем более что у Кошкарева, как Башенин уже успел убедиться за эти дни, глаз на такие дела был наметан. Поэтому Башенин какое-то время не знал, что сказать ему в ответ, — слишком уж все это было так неожиданно и так все это вдруг спутало им в последний момент карты, что он предпочел пока промолчать, чем отделываться ничего не значащими фразами. А потом он пришел к выводу, который несколько его утешил: ведь как бы там ни было, а немец этой своей проклятой ракетой, как, впрочем, и стрельбой, сыграл им все же на руку. Ведь не окажись он здесь в этот час, не освети ракетой местность, они бы с Кошкаревым наверняка, как у них уже было условлено, махнули бы к тому лесу как раз через эту поляну и, конечно, тут же бы подорвались на минах.

* * *

А немец, сам того не ведая, предупредил их о грозившей опасности, ненароком отвел от них беду. Так что, как говорится, нет худа без добра, и этого проклятого немца, может, еще за это надо благодарить: теперь-то уж они не сунутся куда не надо, а возьмут, если все обойдется, значительно левее — местечко тут такое, оказывается, есть.

С другой стороны, он, этот чертов немец, теперь, после всего случившегося, не даст им, наверное, долго головы поднять, если у него здесь, понятно, действительно секрет или пост, и уходить до рассвета он отсюда не собирается. Это уж точно — не даст. К тому же он еще и встревожен чем-то, раз только что палил из автомата с таким остервенением. Зря палить не станет, не дурак. Выходило, что он тут что-то заподозрил, и сейчас, после всего этого, глаз, поди, с округи не спускает, за каждым кустом следит как сыч, чуть что — и начинит тебя свинцом по самую макушку. Значит, выход один: затаиться тут пока и ждать, сколько только возможно, хотя лежать в таком положении неудобно, а потом, если ничего такого за это время не случится, — ползком назад, обратно в тот овражек, в котором они благополучно дождались сегодняшней ночи и из которого выбрались перед тем, как очутиться здесь. Там, в овражке, будет безопасней, там можно будет без помех подумать, как быть дальше, придумать что-то новое. Конечно, на худой конец, можно попробовать выманить этого проклятого немца из его норы и тихонечко, так, как это обычно делают разведчики в пехоте, прикончить ударом, скажем, финки между лопаток. Это было бы, пожалуй, лучше всего. Но как это сделать, когда не знаешь, один он, этот чертов немец, или их там дюжина, да только остальные пока себя не обнаруживают, таятся до часа, чтобы потом навалиться всем гамузом, либо просто отдыхают, а этот бодрствует. Да и где он там, этот чертов немец, что там у него за нора, поди узнай, если жить надоело. Может, его там уже и нет совсем, может, это был какой-нибудь подгулявший фельдфебель или просто сорвиголовушка, который пришел, пострелял с пьяных глаз для очистки совести и протопал дальше, довольный, что нагнал на кого-то страху. Ведь линия фронта здесь не сплошная, окопов, дзотов и траншей нет, только патрули да секреты вроде этого. Так что лучше пока не рисковать, не искушать судьбу-злодейку понапрасну, а подождать еще немножко и уж тогда, когда все выяснится, — назад, в овраг, где у них есть укромное местечко.

Но жалко все же и обидно, что вот получилось именно так, а не иначе, тем более что, когда ракета только вспыхнула, Башенин успел краешком глаза заметить слева от минного поля небольшое, напомнившее ему рулежную дорожку у них на аэродроме, пространство, где палок с проволокой, а значит, и мин не было, и по этому своеобразному коридору, в случае чего, можно было бы без опасений пробраться к заветному лесу, что совсем был близко и сулил конец всем их злоключениям. Там и ориентиры надежные — валун в рост человека и пара сосен — с другими не спутаешь, даже в темноте. Так что уходить отсюда, по совести, вроде тоже не с руки: где еще найдешь такое место, чтобы и линия фронта была несплошная и до своих рукой подать? Не будешь же бесконечно рыскать по лесу как волк, обложенный со всех сторон красными флажками. Хватит с них, они уже и без того почти что обезножели от беспрерывной ходьбы, особенно Кошкарев, хотя и бодрится изо всех сил, не подает виду. Да и то сказать, пятый день почти без еды, одной кислой травкой пробавляются. Да и комаров терпеть уже сил не стало, поедом едят окаянные. Поэтому о новом месте для перехода линии фронта пока лучше не думать, а искать надо что-то другое, пока, благо, еще позволяет время.

Вот так лежал Башенин эти несколько мучительных мгновений в полной неподвижности и думал свою горькую думу, и кто знает, что бы он надумал в конце концов, если бы на помощь им не пришел вдруг сам немец.

Немец появился в поле их зрения не сразу, а лишь спустя минут пять, как снова дал о себе знать. Сначала там, где он действительно, как Башенин и предполагал, находился все это время, скрадываемый выступом скалы и деревьями, послышался не то приглушенный кашель, не то хруст ветки. Первым это услышал Кошкарев и, легонько толкнув Башенина в бок, прошептал с обжигающе-боязливой радостью, хотя радоваться было вовсе нечему:

— Идет сюда, — и тут же заставил себя приумолкнуть, поспешно приложив палец к губам, потому что вслед за этим с той же стороны донеслось еще несколько каких-то новых неясных звуков, показавшихся Башенину потрескиванием углей в костре, хотя никакого костра там у немца конечно же быть не могло. Потом они услышали еще что-то подозрительное, на этот раз, кажется, похожее на шуршание песка, когда по нему стараются ступать на цыпочках, и, как заключительный аккорд, — вполне отчетливый металлический звук, словно немец нечаянно стукнул прикладом автомата о что-то металлическое. Да, верно, сам же и испугался такого неожиданно громкого и зловещего в ночи звука, тут же подхваченного эхом, потому что после этого вдруг внезапно и надолго замолчал. И Башенину с Кошкаревым, и без того уже напрягшимся до предела, уже готовым внутренне к тому неизбежному, что, казалось бы, вслед за этим вот-вот должно было произойти, это молчание показалось ужаснее пытки. Во всяком случае, им было бы, наверное, легче просто очутиться, раз такое дело, под дулом автомата этого завозившегося немца, чем вот так, распластавшись на земле не совсем в удобных позах, до звона в ушах вслушиваться и до рези в глазах всматриваться в темноту и ждать, что произойдет дальше. У того же Башенина. появилось ощущение, что это мучительное, сродни пытке, молчание, пожалуй, уже никогда не кончится, будет продолжаться вечно. Или, наоборот, ему вдруг начало казаться, когда еще прошло несколько минут, а может, и секунд, что немец уже давным-давно обошел их стороной и теперь стоит конечно же у них за спиной во весь рост и злорадно улыбается и сейчас вот, в это самое мгновенье или чуть помедлив, чтобы напоследок помучить их еще немножко, крикнет нарочито заполошным голосом «хенде хох!», а то и просто без предупреждения, в холодном молчании, разрядит автомат им в спины. И это ощущение не только рождало чувство затравленности, тоски и обреченности, но и заставляло злиться и даже ненавидеть самого себя за то, что беспомощен в такой напряженный момент, начисто лишен возможности что-либо сделать, даже оглянуться назад, чтобы убедиться собственными глазами, что никакого немца там вовсе не было и нет, что это лишь плод расстроенного воображения. И было еще почему-то жутковато чувствовать острые и точно бы враз захолодевшие, особенно где-то у сердца, камни под собой, словно это были уже не камни, на которые он тогда, как в небе хлопнула ракета, плюхнулся плашмя не глядя, а мины с соседнего поля, и эти мины, стоило ему сейчас сделать одно неверное движение, не замедлят разнести его в клочья. А сделать какое-нибудь движение почему-то хотелось, хотелось нестерпимо, как нестерпимо подмывало и оглянуться назад. Башенин не знал, что сейчас испытывал Кошкарев, а если бы знал, то удивился, потому что Кошкарев, в отличие от него, сейчас, по сути дела, не испытывал ничего, кроме острого нетерпения, смешанного с чисто мальчишечьим любопытством. Правда, чувство опасности тоже не горячило сейчас Кошкареву кровь и не веселило душу. Но вот это неясное движение, этот подозрительный, непонятно что предвещающий, шум на середине склона сопки после того, как вроде все успокоилось, заставил его на время позабыть об этом страхе, хотя всего лишь несколько минут назад, как только в небе вспыхнула ракета и загрохотали выстрелы, он, этот страх, цепко ухватил его своей клешней за самое сердце и долго не давал вздохнуть полной грудью. Тогда, при грохоте выстрелов и зловещем свете ракеты, Кошкареву показалось даже, что это была сама смерть, и когда он падал, ничего не видя перед собой, в темноту, ему почудилось, что он не падает, а летит в какое-то оглушающее черное пространство, которому нет ни конца ни края и из которого во веки веков не возвращаются. Сердце его в тот момент, беззвучно отворив грудь, как тоже ему представилось, оставило ненужное теперь тело и неслось где-то впереди него крохотным черным комочком, и ему было странно видеть его со стороны и при этом еще не испытывать ничего, кроме физической боли и невесомости, которая ему, как стрелку-радисту, была уже не в диковинку. Так что страху или того, что называют страхом, Кошкарев уже хлебнул по самые ноздри, и у него под гимнастеркой вволюшку погуляли сквозняки. Но этот страх так же внезапно прошел, как и появился, выжав из него холодный пот. Стоило ему немножечко отлежаться на сырой земле и почувствовать обретшим боль телом ее холодную неровность и мягкое, чуть слышное шуршание распрямившегося рядом куста, в который он угодил лицом, и страха не стало. Вместо страха появилось удивление, что он, оказывается, жив, а не мертв, и пистолет, оказывается, тоже при нем, он его из рук не выпустил, даже когда летел в эту черную бездну вслед за своим сердцем. А когда он, протолкнув вставший в горле ком, еще увидел впереди Башенина, вернее, даже не увидел, а сначала услышал какой-то шум, потому что Башенин в это время как раз поскреб носком сапога о землю, то и вовсе воспрял духом, и лицо его морщиться перестало, оно приняло сосредоточенно-суровое выражение, и губы у него уже не подрагивали, и взгляд не тускнел, и весь он как-то отвердел, готовый, как только Башенин даст знак, смело и решительно действовать, хотя и смутно представлял, что именно в тот момент Башенин мог от него потребовать. Но понял, что сначала надо выждать, раз Башенин никакого сигнала не подавал и подавать вроде не собирался, лежал все так же ничком, согнув ногу в колене. И он терпеливо выждал, пока его вдруг не ошпарила как кипятком мысль, что рядом-то перед ними, вопреки ожиданиям, не чистая поляна, а минное поле и бежать, стало быть, в случае чего, им будет некуда, и надо бы шепнуть об этом Башенину, а то он еще, чего доброго, даст сигнал ползти как раз в ту сторону. И Кошкарев, теперь уже, наоборот, похолодев от этой мысли, пополз, извиваясь как уж, и доложил. И остался доволен, что сделал это умело, не издав ни звука. К тому же он этим еще и душу отвел, перекинувшись с командиром парой слов. Конечно, пугающе-тихий шепот под носом у противника — не успокоительная речь, а все же и это на него подействовало одобряюще, и он с того момента о страхе думать перестал.

Не испытывал он страха и сейчас, когда после вот этого подозрительного шума у подножия сопки вглядывался напряженным взглядом в темноту — только беспокойство и нетерпение. Правда, от долгого лежания в одной и той же позе у него начало холодеть в пояснице и деревенеть рука, в которой он держал пистолет. Он никак не думал, что пистолет может быть таким тяжелым: всего-то, кажется, восемьсот граммов, а тут тянул чуть ли не на пуд. Да и глядеть подолгу не мигая в одну и ту же точку и одновременно ловить ухом звуки, которые ничего, кроме новой опасности, сулить не могли, тоже занятие не из приятных. Но ни о чем подобном Кошкарев не думал, и тяжести пистолета не замечал, как, впрочем, не замечал и полчищ комаров, хотя они, как бы пользуясь безнаказанностью, сейчас и кровенили его особенно безжалостно. Он даже не пытался отогнать этих изобретательных тварей или поморщиться от боли. Если начать отгонять, откладывай в сторону пистолет и оставайся безоружным, если морщиться и сдувать их как пену с молока, ворочая туда-сюда губами, начнет двоиться в глазах и тогда вообще на черта не увидишь: ни комаров, ни собственного носа, а самое главное — проморгаешь немца, если этот немец все же надумает наконец снова дать о себе знать или даже появится сам собственной персоной из-за деревьев с автоматом в руках, из которого только что палил. Что-то говорило Кошкареву, что появиться он должен.

И немец действительно появился. И как-то вдруг и сразу, даже неожиданно для них с Башениным, хотя они его и ждали каждый миг — появился внезапно и неслышно, будто стоял тут, на этой вот прогалине у одинокого куста, вечно. Во всяком случае, Кошкарев увидел его, когда он уже был от них совсем близко, шагах в сорока или пятидесяти. Да он, быть может, не увидел бы его и на таком близком расстоянии, как не увидел бы, верно, и Башенин, если бы немец, видать, давно уже неслышно спустившийся с сопки, вдруг не остановился на этой вот открытой для их взоров прогалине, чтобы разглядеть что-то возле куста, и если бы в это время луна не продырявила по чистой случайности облака и не высекла пару бликов на автомате, который немец держал почему-то в чуть вскинутой руке над головой, как обычно держат автоматы пешие солдаты, когда переходят реку вброд. Похоже, этот немец был оригиналом.

— Замри! — тут же услышал Кошкарев голос Башенина. Потом еще: — Не стрелять! Я скажу, если что. — И — снова, почти одним движением губ: — Подождем, может, он не один. В случае чего я стреляю, и бежим. Куда — знаешь. Ты — первый. Замри!

Немец продолжал стоять у куста, возвышаясь над этим кустом темной широкой глыбой, и не издавал ни звука. Был он, этот немец, верно, крутоплеч и высокого роста, а может, Кошкареву показалось, что высокого, потому что как он уже ни был готов к его появлению, для него он все равно появился внезапно, а внезапность всегда помогает разыгрываться мрачному воображению. А вот что на плече у немца оказался второй автомат, перевернутый стволом книзу, плодом воображения Кошкарева уже не было. Кошкарев увидел его вполне отчетливо в свете луны, когда немец встал к ним боком, и, как ни щекотливо было его положение, успел подумать, что этот автомат, видно, не его, принадлежал кому-то другому, которого этот немец не так давно, судя по выстрелам, порешил неизвестно за что. Так это было или не так, а только эта мысль вдруг ужаснула Кошкарева, хотя ужасаться надо было другому. Пока он глядел на этот второй автомат как завороженный, немец снова повернулся к ним лицом и, обогнув куст, словно в нем была заложена мина, направился прямехонько в их сторону. Ближе он показался Кошкареву не таким уж высоким, не выше, пожалуй, Башенина, и в походке его не было ничего устрашающего: двигался он неторопливо, спокойно, разве только чуть-чуть припадая на левую ногу да изредка вздергивая плечо. Но эти автоматы не выходили у Кошкарева из головы, и он не сразу разобрал, что шепнул ему Башенин, когда немец вдруг опять, сделав в их сторону несколько шагов, остановился и, задрав кверху голову, начал как бы ловить носом какие-то подозрительные запахи. А может, это он к чему-то, что остановило его, прислушивался или глядел с удивлением на небо, потому что луна в это время снова нырнула челноком за облака и вокруг опять так загустело от темноты и безмолвия, что не только горизонта и зубчатой сопки на этом горизонте, но и самого немца стало почти не видать — разве лишь его силуэт.

— Не стрелять! — снова услышал Кошкарев злой голос Башенина и удивился, почему Башенину понадобилось повторять эту команду трижды и каждый раз — со злостью.

А Башенин повторил и в четвертый:

— Не стрелять!

Кошкарев не знал, что этим зловещим шепотом Башенин не столько сдерживал его, Кошкарева, сколько самого себя: боялся, что нервы не выдержат и он нажмет на спусковой крючок пистолета раньше времени. Вот он, стиснув зубы, и ждал, когда немец подойдет ближе, чтобы ударить в упор. Кошкарев тоже не спускал с немца глаз, его тоже уже начало знобить от нетерпения, и он проглядел, как через мгновенье, после очередного «не стрелять», Башенин поднял пистолет на уровень глаз и начал целиться, хотя прорези прицела с мушкой ему наверняка было не видать. Он был так бледен в этот момент, что мог бы отпугнуть этой своей бледностью даже Кошкарева, если бы тот посмотрел на него: в лице Башенина, несмотря на густо размазанную свою и комариную кровь, не было ни кровинушки, и потам оно как-то странно, до пугающих размеров, раздалось в скулах и отвердело, особенно в местах кровоподтеков. А вот глаза его в этот момент смотрели весело, и веки оттого казались не отечными, и лоб не тронут был испариной, как до этого.

И вот грохотнул выстрел — сухой, короткий и бесцветный, какой не подхватило даже эхо.

Кошкарев услышал его, когда немец, приблизившись к ним почти вплотную, для чего-то распахнул полы маскхалата — может, они путались у него в ногах и мешали идти — и чуть склонился корпусом влево. Потом, это когда уже немец, подсвеченный вспышкой выстрела, вдруг неестественно выпрямился и, неуклюже взмахнув полами маскхалата, словно решил оторваться от земли, начал расти до угрожающих размеров, Кошкарев почувствовал, как ему в нос остро ударило пороховой гарью, и эта гарь, и, кажется, еще какой-то озверелый окрик слева, почти над самым ухом, подбросили его с земли. Немец между тем, все так же неуклюже взмахивая полами маскхалата, продолжал чудовищно заполнять все пространство вокруг, и это было страшно, и Кошкарев, уже сломав себя надвое, качнулся было влево, чтобы задать стрекача, как немец тоже вдруг начал заваливаться в его сторону, словно собираясь своим падением преградить ему путь. Кошкарев похолодел и, не выдержав, разрядил в него пистолет, всадив в живот ему две пули раз за разом.

Выстрелов он не услышал, только толчки в руке. И упал ли немец, тоже не видел, потому что в тот же момент — еще в глазах не разошлись круги — он уже был к немцу спиной и, подгоняемый тяжелым дыханием Башенина, отмахивал к лесу.

XVIII

Хотя накануне Настя и наревелась досыта и уснула не сразу, где-то лишь под утро, спала она на удивление спокойно. И проснулась, когда Глафира, по обыкновению, крикнула на всю землянку: «Подъем! Выходи строиться на физзарядку!», легко, нисколько себя не принуждая, словно у нее не было накануне ни разламывающих грудь мучительных дум, ни головных болей, ни горьких, неутешных слез. А когда она еще увидела, что за окном в этот ранний час уже вовсю буйствовало солнце и все вокруг, от земли до неба, было пронизано его светом, у нее появилось ощущение легкости и бодрости, наполнившей ее сразу желанием что-то делать, ходить, двигаться. И она, быстренько скинув с себя одеяло, вскочила с койки и раньше всех выбежала из землянки, чтобы успеть до физзарядки набрать в грудь побольше свежего воздуха и ощутить кожей тепло солнечных лучей. И физзарядку на этот раз она делала добросовестно, с желанием, а не как в последние дни, когда размахивала руками лишь для отвода глаз, чтобы не придиралась Глафира. Она словно чувствовала, что сегодня ей потребуется много сил, и не жалела себя, ломая тело под басовитый голос Глафиры, отсчитывающей «и — раз, и — два» с монотонностью маятника. Ей приятно было ощущать под кожей ток крови, игру мускулов, приятно было выталкивать из груди воздух, чтобы тут же набрать новый, и при этом чувствовать, как в груди, в такт Глафириным «и — раз, и — два», отстукивает сердце.

Обычно после физзарядки Глафира уходила к старшине роты за указаниями, а девчата бежали убирать помещение, заправлять койки и умываться. Настя и тут оказалась проворнее всех, и тут ей не надо было напоминать, что сегодня на аэродром прибывает делегация и поэтому койки должны быть заправлены как никогда — могут, дескать, прийти и посмотреть. Она и без напоминаний сделала все так, что уже через минуту на ее койку было любо-дорого посмотреть, — нигде ни складки, ни морщинки.

Потом, с той же легкостью и проворством, Настя прибрала в тумбочке, которая была у них с Клавдией на двоих, начистила до блеска сапоги, пришила к гимнастерке свежий подворотничок и, перекинув полотенце через плечо, пошла умываться. Умывальник находился тут же, в землянке, в углу, возле него по утрам всегда было шумно и бестолково. Но только она наполнила пригоршни водой, чтобы плеснуть на разгоряченное лицо, как хлопнула дверь и в землянку ввалилась тихоня Сенина — она дежурила ночью в штабе БАО. Не успев перевести дух, Сенина заявила прерывающимся от возбуждения голосом, что ожидаемая делегация прибывает на аэродром с минуты на минуту и что в составе делегации находится мать сбитого лейтенанта Башенина.

— Мать? Не может быть! Как же это? — ахнули девчата, перестав греметь умывальником и тотчас же сгрудившись возле этой тихони Сониной — новость была не из таких, чтобы равнодушно продолжать заниматься даже таким веселым делом, как утренний туалет и наведение глянца на своей внешности. — Откуда тебе известно? — продолжали они. — Что-то тут не так. Ты, наверное, путаешь, Сенина?

Но Сонина не путала, знала что говорила, и это было написано на ее лунообразном лице, — она стойко выдержала эту обрушившуюся на нее лавину вопросов, а когда девчата потребовали подтверждения, пояснила:

— В штабе разговор был, при мне лично. Приходил замполит, разговаривал с политотделом воздушной армии. Сама слышала. Оттуда передали, что в составе делегации находится мать летчика здешнего полка лейтенанта Башенина. А вы говорите — путаешь. — Потом, как бы решив выложить еще один козырь и тем уже окончательно сокрушить недоверие девчат, добавила: — Если хотите знать, так замполит сказал даже как ее звать — Елизавета Васильевна. Я запомнила. И на митинге она будет выступать. Вот! — И только после этих слов, словно сказала что-то запретное, Сонина вдруг испуганно посмотрела на Настю.

Девчата тоже невольно перевели взгляды на Настю и тоже как-то неловко присмирели.

Настя же, услышав эту новость, как стояла, согнув спину под умывальником, так и не распрямлялась, словно ее хватил паралич. И стояла так долго и, казалось, не дышала. Она еще по тому, как ворвалась в землянку эта тихоня Сонина, почувствовала, что это неспроста, что ее появление несет ей беду. Уже сам хлопок двери заставил ее внутренне подобраться и повременить умываться, хотя ничего такого в этом вроде не было, так хлопали дверью многие, в том числе и сама Настя. И все же хлопок чем-то ее насторожил, а когда она услышала, что сказала Сонина, а следом еще и увидела на себе перепуганные взгляды девчат, обессиленно разжала руки, послушала, как вода стекла с ладоней в железное корыто, и начала бледнеть. И бледнела долго и как-то болезненно, островками, а лоб так и не захотел бледнеть, остался розоватым.

Девчата тоже выглядели в этот момент, пожалуй, не лучше, чем Настя, особенно тихоня Сенина. Эта тоже, как только выговорилась до конца, начала бледнеть как бы в знак солидарности с Настей, тоже как-то не сразу, а выборочно, от шеи к вискам, потом снова к шее. И непривычно тихо стало в этот миг в землянке, и в этой тишине неприятно было слышать, как в ведро под умывальником с оглушительным звоном капала вода.

Первой пришла в себя от этой новости сама же Настя. Распрямив наконец спину, она проговорила, причем таким тоном, словно о себе в этот миг она не думала и вообще была тут, во всей этой истории, ни при чем:

— Господи! Каково же это будет матери узнать, что сына ее нет, что он сбит. Как же так, она приезжает, а сын сбит? Всего каких-то пять дней. Уж лучше бы ей, наверное, не приезжать. Что же теперь будет?..

Девчат это и удивило и не удивило, но никто из них не шелохнулся после этих Настиных слов, никто не поддакнул ей в знак согласия, не покивал головой, как никто и не возразил, хотя видно было по их физиономиям, что ожидали они от Насти сейчас вовсе не этих слов, не о матери лейтенанта Башенина, а о том, как быть ей самой, раз так все неожиданно обернулось. Но девчата не знали, что в первый миг, как только тихоня Сенина выложила эту ошеломляющую новость, Настя как раз и подумала сначала о себе, и подумала со страхом, потому что все ее вчерашние благие намерения теперь летели кувырком, ее собственное положение теперь запутывалось окончательно и выхода из него она уже не видела никакого, разве как только головой в омут. Но когда она вслед за этим представила себе еще на миг и мать лейтенанта Башенина, представила ее уже прилетевшей на аэродром, окруженной летчиками и выслушивающей в скорбном молчании печальную весть о судьбе сына, собственные страхи Насти как-то потускнели, отошли на задний план, и она уже забеспокоилась о матери Башенина, а не о себе. Она почему-то подумала, что эта бедная женщина должна быть старой и беспомощной, с уставшим морщинистым лицом и плотно сжатыми бескровными губами, в темной одежде и обязательно в платке, повязанном, на бабий манер, узлом под подбородком, и этот ее вид только усилил Настино представление о ее горе. Она уже не сомневалась, что мать лейтенанта Башенина упадет, когда услышит, как только сойдет с машины, что стало здесь с ее сыном, схватится за грудь старческими руками и упадет без крика как подкошенная, прямо тут же, на аэродроме, где должен состояться митинг, на глазах у всех, и никакого тогда митинга не будет, а будет санитарная машина, врач и чувство общей вины.

Вот это-то, о чем подумала Настя и что отозвалось в ее душе острой болью, и заставило ее сейчас заговорить не о себе, а о несчастной женщине, которую она никогда в жизни не видела, но горе которой представила так отчетливо, что невольно приняла его как собственное.

— Подумать только, — сокрушенно повторила она, — приехать за столько верст, чтобы узнать, что сына уже нет. С ума сойти можно. Бедная женщина. Ну как же это она? Сердце-то не каменное. Да тут и каменное не выдержит… Да, кстати, — повернулась она затем к тихоне Сониной и спросила с надеждой в голосе: — Когда замполит разговаривал с политотделом армии, он сказал, что лейтенант Башенин сбит?

— Сказал, — потерянно ответила Сонина, словно это случилось по ее вине. — Только там и без него уже знали, что сбит.

— Как так?

— Знали — и все, — нерешительно повторила Сонина, потом добавила так же потерянно: — И мать Башенина об этом, по-моему, знает. Я так поняла из разговора. Замполит еще удивился и несколько раз переспросил.

Настя сразу не могла взять в толк — лучше это или хуже, что знает, потом пришла к выводу, что лучше.

— Ну ладно, знает так знает, — согласилась она и снова спросила: — О чем они еще говорили?

— Кто? Замполит? — немножко подрастерялась Сонина от этого ее вопроса. — Да все больше о митинге. В политотделе интересовались, где будет митинг. Замполит сказал, прямо на аэродроме, у самолетов.

— Значит, митинг не отменяется?

Насте почему-то казалось, что митинг будет отменен — сейчас, дескать, раз такое дело, не до митингов. Но не удивилась, когда Сонина ответила, что митинг не отменяется. Потом эта же Сенина добавила как бы в порядке аргумента за этот митинг:

— Мать Башенина на нем будет выступать, я уже говорила. Как же без митинга? А всего их в делегации трое — мать, значит, Башенина и двое мужчин.

Настя промолчала, затем спросила снова, видно, обеспокоенная чем-то своим:

— Не говорил замполит, кто она вообще-то, эта мать Башенина? Рабочая, служащая или сколько там ей лет?

— Что-то не помню, — призналась Сенина таким тоном, точно каялась в тяжком грехе. — Я так волновалась. Кажется, не говорил. Он только сказал, что митинг будет с утра, как приедет делегация. И ушел. Потом, наверное, полк полетит на задание. Об этом он тоже говорил…

Девчата слушали этот разговор молча, не шибко-то понимая, куда клонит Настя, до чего доискивается, но спросить открыто не осмеливались и реплик никаких тоже не подавали, боясь этим обидеть ее. Но они были уверены, что Настя только зря теряет время, расспрашивая о том, сколько лет матери лейтенанта Башенина и кто она такая, вместо того чтобы подумать, как она сама теперь будет выпутываться из того положения, в котором очутилась с ее приездом. Ведь летчики наверняка, как только мать Башенина прибудет на аэродром, не преминут ей сообщить, хотя бы даже в порядке своеобразного утешения, что у ее сына здесь, оказывается, нашлась нежданно-негаданно симпатичная двоюродная сестра, которая тоже сейчас из-за него не находит места. Ну как же тогда тетушке не поспешить обнять эту свою симпатичную племянницу и не поплакать с нею вместе над постигшим их горем? Девчата сейчас переживали за Настю еще и потому, что чувствовали и свою вину за случившееся. Ведь это, в общем-то, они уговорили ее тогда продолжать называться сестрой Башенина, это они как бы ненароком все время подливали масла в огонь, и вот сейчас, когда все это неожиданно должно было всплыть наружу, да еще при таких трагических обстоятельствах, заволновались уже не на шутку.

А Настя будто оделась в броню, о себе, о своем щекотливом положении не пробовала даже заикнуться, и девчата, не зная, что подумать, как теперь быть, продолжали стоять тут, возле нее, словно посторонние, в полном молчании и терпеливо слушали, как она терзала своими вопросами бедную тихоню Сенину, пока в землянку не возвратилась Глафира и не разогнала всех по своим местам.

— Делегация уже здесь, после завтрака митинг, а они еще не умыты и не одеты, — напустилась Глафира. — Дисциплину забыли? Быстро по местам! И койки еще раз посмотреть, и в тумбочках. Чтобы комар носа не подточил. Смотрите у меня, если что не так, из нарядов до конца войны не вылезете. Так и знайте.

Пристыженные девчата снова схватились кто за тряпки, кто заправлять койки, кто умываться. Подставила наконец свое лицо под рожок умывальника и Настя. Но умывалась уже без наслаждения, как бы по нужде, хотя и с обычной тщательностью. Причесывалась, дождавшись очереди возле зеркала, тоже без особой придирчивости и не очень долго. Но, оглядев себя в зеркало, осталась довольна — из зеркала на нее глядела нисколько не перепуганная, а вполне спокойная, даже привлекательная девица, только вот глаза у этой девицы были сейчас чересчур печальные. И все это время, пока и умывалась и причесывалась, она упорно молчала, хотя кое-кто из девчат, в особенности Раечка Воронкова, и пытались с нею заговорить, намекая, что они понимают ее положение и готовы помочь ежели что, только, дескать, говори, что надо делать. Но Настя упорно молчала, и лишь Клавдии, это уже когда все девчата вышли из землянки, чтобы становиться в строй, на ее замечание: «А ты держишься молодцом, Настя», — ответила шепотом, чтобы не услышали другие:

— Какое молодцом, Клава, ужасно трушу. Никогда в жизни себе этого не прощу. Подумать только — мать. И на такое горе… А я? Ума лишиться можно. И зачем она только приехала? Сидела бы уж лучше дома… Как подумаю об этом, кричать хочется. Себя жалко, а ее пуще. Старушка ведь… Вдруг что случится…

— Все может быть, — согласилась Клавдия. — Но ты сперва все-таки о себе подумай. — И вдруг предложила — Может, на митинг тебе не ходить? Поговорю с Глафирой, она что-нибудь придумает…

У Насти и самой вначале мелькнула такая же мысль, но потом она от нее отказалась, поэтому на предложение Клавдии ответила с некоторой резкостью:

— Нет уж, не выдумывай. Чему быть, того не миновать. А потом, если хочешь знать, я даже должна быть на этом митинге, должна. Это вроде как бы мой долг перед Башениным и перед этой бедной женщиной. Понимаешь, я должна ее увидеть, увидеть собственными глазами, а там будь что будет…

Клавдия знала, что Насте в таких случаях лучше не перечить — бесполезно, и пошла становиться в строй.

XIX

— Я приехала сюда, товарищи, издалека, за много сотен верст, чтобы обнять своего сына Виктора, которого не видела так долго, и много что ему сказать. Вы же знаете, у матери всегда есть что сказать сыну. Но Виктора здесь с нами нет, моего Виктора сбили, и мне было больно об этом узнать. У меня сердце разрывается и за его боевых друзей — Глеба Овсянникова и Георгия Кошкарева. Их тоже нет. Но здесь есть вы, их друзья-однополчане, а вы такие же для меня сыновья, как Виктор, поэтому все, что я хотела и собиралась сказать сыну, я скажу вам…

Так начала свое выступление на митинге мать лейтенанта Башенина — Елизавета Васильевна.

Митинг шел на аэродроме, под открытым небом, прямо на стоянке третьей эскадрильи, как раз невдалеке от капонира, в котором должен был стоять самолет лейтенанта Башенина. Сейчас капонир пустовал, и рядом с капонирами занятыми, из которых внушительно выглядывали уже расчехленные, с подвешенными бомбами пикировщики, он был как бельмо на глазу. Настя видела, как кто-то из командования полка, кажется замполит, перед началом митинга показал рукой матери Башенина на этот пустовавший капонир и что-то при этом сказал и мать Башенина потом долго и неотрывно смотрела с напряженным вниманием в пустое чрево этого капонира и нервно теребила ремешок от сумки, которую не выпускала из рук все это время, пока проходил митинг.

Настя сначала стояла довольно далеко от трибуны, под которую на скорую руку приспособили два обычных грузовика с открытыми бортами, поставленных впритык друг к другу, и не могла хорошенько разглядеть, что же это за женщина была такая — мать лейтенанта Башенина. И все равно, даже увидав ее издалека, она была приятно удивлена и в то же время чуточку разочарована. Настя ожидала увидеть среди делегатов малозаметную, убитую горем сухонькую старушку, поминутно прикладывающую скомканный платочек к глазам и страшно робевшую при таком многолюдстве, какое здесь было. Мать же Башенина оказалась совсем не старой, никак не старше лет сорока — сорока пяти, и довольно крупной, особенно по сравнению с замполитом, человеком сухощавым и низкорослым, который стоял слева от нее на этой импровизированной трибуне и все время, пока кто-то из сопровождавших делегацию политработников из штаба воздушной армии открывал митинг, что-то ей объяснял, почтительно придерживая за локоть. Насте особенно бросилась в глаза ее фигура с гордо посаженной головой — было и в фигуре, и в посадке головы что-то от величественности и женской мягкости одновременно, как если бы эта женщина знала, что на нее все время смотрят, и старалась смягчить эту гордую и полную величия осанку простодушной улыбкой на открытом лице и плавными движениями рук. А вот была ли она красива, что у нее за глаза, Настя со своего места разобрать не могла. А разобрать хотелось, и она, внезапно осмелев, хотя до этого стояла ни жива ни мертва, начала пробираться вперед, оставив остальных девчат, пораженных ее храбростью, там, где их поставила, по существу не распуская строя, а только скомандовав «вольно», Глафира. Правда, пробираться на глазах у всех, когда люди стояли довольно плотно, было не совсем удобно. Но что-то такое нашло на Настю, накатило, и она, где извиняясь, а где и поработав локтями, вскоре очутилась почти у самой трибуны и увидела, опять же к своему тихому разочарованию, что у матери Башенина было совсем простое русское лицо, никак не соответствовавшее ее величественной осанке. И глаза у нее, хотя и крупные, тоже как-то не соответствовали тому, что сначала приятно удивило Настю: в них как бы не хватало блеска или яркости, а может, и глубины. Но все равно Настя была взволнована — ведь эта женщина была матерью того человека, который, живой он или мертвый, стал ненароком ее судьбой в эти дни, а если и не стал, то заставил много и мучительно о себе думать. Потом, когда это первое впечатление прошло, Настя заметила, что веки у матери Башенина воспалены, а под глазами, глядевшими почти что неотрывно все в тот же пустовавший капонир, темнели круги, и подбородок, когда она была вынуждена что-то отвечать замполиту или командиру полка (последний стоял от нее справа и тоже, как и замполит, иногда обменивался с нею короткими фразами), у нее как бы твердел и чуть вздрагивал, хотя она и заставляла себя при этом улыбаться. Насте было понятно, откуда у нее и эта краснота век, и круги под глазами, и подрагивающий при разговоре подбородок, но удивляться выдержке этой женщины, выдержке, граничившей, как ей казалось, с хладнокровием, все же не переставала. И все, верно, потому, что это была не ветхая старушка с бескровным морщинистым лицом и заплаканными глазами, какой она ее себе представляла сначала, а женщина видная, крупная и, вероятно, деловая, для которой главное в жизни — работа, долг, а уж потом все остальное. Но когда вскоре председательствующий на митинге, полковник по званию, предоставил ей слово, и она заговорила, и Настя услышала ее голос, то поняла, что ошиблась, что не так-то уж она, эта крупная и уверенная с виду женщина, невозмутима и хладнокровна, как могло показаться с первого взгляда. Уже по тому, как она осторожно, будто боясь оступиться, подошла к краю настила, как обвела потухшим взглядом стоявшую перед нею в полном молчании толпу, как произнесла, через силу разорвав побелевшие губы, первые слова, Настя почувствовала в ней глубоко страдавшую мать, которая потеряла горячо любимого сына, мать до мозга костей, а уж кем она еще была, врачом или учительницей, счетоводом или просто заводской работницей, теперь уже не имело для Насти никакого значения. Настю особенно взволновал ее голос. Нет, он был не трагическим, как это принято понимать в буквальном смысле слова, в нем не было надрыва, не было отчаянья и безысходности, наоборот, в наступившей тишине он прозвучал в первый миг даже как-то чересчур буднично и сухо, словно не с трибуны, но потом, когда это первое впечатление прошло, в нем появилось так много глубины и задушевности, что Насте показалось даже, будто эта женщина находилась вовсе не на трибуне, а где-то у себя дома и начала тихо беседовать с кем-то из своих родных или близких, совершенно не заботясь о том, какое она производит впечатление. И Настя почувствовала еще, что этой женщины она нисколько не боится, что эта женщина добра и сердечна, что ей доставляет удовольствие не только слышать ее голос, но и смотреть сейчас на нее, видеть ее глаза, которые от слова к слову набирали блеск и яркость, которых так не хватало сначала, видеть, как ветер слегка трепал ее гладко зачесанные назад коротко подстриженные волосы, как она клонила голову набок, когда хотела кого-то рассмотреть в толпе, словно там у нее были знакомые, как вздымала высоко грудь, когда на мгновенье замолкала, чтобы перевести дух или откинуть со лба закинутую ветром прядь волос. Настя смотрела на нее теперь во все глаза и чувствовала, что эта женщина ей нравится, и чем дальше, тем больше, и лейтенант Башенин, наверное, был счастлив, имея такую мать. Потом, сама того не замечая, она начала отыскивать сходство этой женщины с ее сыном и находить, что они, по всей вероятности, очень похожи друг на друга, хотя сказать определенно, в чем проявлялось это сходство, не могла. Но все равно ей было приятно находить это сходство, оно как бы укрепляло ее в чем-то очень важном и одновременно помогало ей во всем понимать эту женщину, глубже чувствовать ее боль и страдания.

— Когда наша делегация уже садилась в поезд, чтобы ехать сюда, к вам на фронт, — продолжала между тем мать Башенина, и голос ее, хотя и негромкий, был слышен далеко окрест, — ко мне на перроне подошел один старичок. Вчера получил четвертую похоронную, сказал он мне, погиб последний, четвертый сын. А у тебя, слышал, сынок летает на бомбардировщике, вот ты и передай, говорит, ему и его товарищам мою нижайшую просьбу, ну и от себя, мол, накажи по-матерински тоже: пусть за каждого моего убитого сына они сбросят на фашистов не меньше как по бомбе, а если по две, то еще лучше. А то уже больно, говорит, старуха моя убивается, ревмя ревет. Может, и успокоится. Я заверила его, что передам. Но сына моего Виктора нет, и я передаю просьбу этого старика, как и все другие, вам, дорогие товарищи, вам, с кем вместе летал мой Виктор, — и при этих словах, сказанных с надеждой и мольбой, мать Башенина на какое-то время выжидательно остановила свой взгляд на рядах летчиков, стоявших чуть особняком от остальных участников митинга, в основном поэкипажно, справа от трибуны, как раз напротив пустовавшего капонира, который она в этот миг тоже видела хорошо. Затем, как бы укрепившись в чем-то, заговорила опять, и голос ее снова зазвучал призывно и страстно, и снова, после короткой тишины, стал слышен далеко вокруг, хотя она его и не повышала:

— Вот вы сейчас, товарищи летчики, как я знаю, сразу же после этой встречи полетите на задание, полетите за линию фронта, навстречу опасности и смерти. Так вот, летите без страха, летите смело, говорю я вам, и не забывайте там, за линией фронта, и об этой просьбе старика, отомстите и за его четырех сыновей, пусть у его старухи побыстрее высохнут слезы, пусть успокоится ее старое сердце, если оно теперь вообще когда-нибудь сможет успокоиться. Летите и мстите, я тоже, как и она, глубоко несчастна, я тоже мать, потерявшая сына, и знаю что говорю. Другого мне сказать вам сейчас нечего. Только это…

В рядах летчиков при этих ее словах произошло какое-то неясное движение, как если бы кто-то не выдержал и начал пробиваться, работая локтями, вперед или собирался крикнуть что-то в ответ на эти выстраданные слова с трибуны, да ему помешали. А может, Насте все это просто показалось, потому что, когда она невольно повернула голову в их сторону, летчики стояли не шелохнувшись, будто окаменелые, и только плотно сцепленные губы, решительно нахмуренные брови да исподлобно горевшие взгляды говорили о том, что они сделают все, о чем бы ни попросила их эта несчастная женщина. Настя невольно задержала взгляд на лейтенанте Козлове — он стоял ближе всех от нее — и удивилась выражению его лица. Привыкнув считать его за эти дни робким и неловким, она сейчас увидела, что Козлов, хотя и стоял в своей обычной, несколько комичной для его короткого роста, позе, скрестив руки на груди, и почти не смотрел на трибуну, а все больше себе под ноги, был так откровенно бледен, что острые скулы на его белых щеках, казалось, вот-вот прорвут кожу и из них брызнет кровь. И глаза у него сейчас не глядели как обычно, по-детски наивно и беззащитно, в них Настя тоже увидела что-то такое, отчего сразу же подумала не без ознобного восторга, что не зря же его представили к званию Героя. Она перевела взгляд на старшего лейтенанта Кривощекова — Кривощеков стоял рядом с Козловым, по правую руку. Этот был более спокоен и сдержан, чем Козлов, но и у него в глазах, подсиненных ресницами, горел мрачный огонь. А вот Василий Майборода, на которого, она затем невольно перевела взгляд, поддавшись какому-то неосознанному любопытству, был, в отличие от Козлова с Кривощековым, абсолютно спокоен и смотрел все это время на мать Башенина своими яростно веселыми глазами с какой-то лихостью, а когда мать Башенина, вскинув вверх руки, точно бы благославляя их, произнесла с напряжением: «Летите и мстите!», он молодцевато приосанился и заулыбался шире некуда. Настя знала, что Майборода летать любил и умел, летал бесстрашно, но слишком уж как-то увлеченно, порою забывая об опасности, а может, и забавляясь этой опасностью. А это среди летчиков осторожных, особенно пожилых, считалось предосудительным. Но все равно Настя любила этого добродушного здоровяка, оказавшегося ее земляком, и сейчас, когда она смотрела в его сторону, очень хотела, чтобы и он в это время тоже посмотрел бы на нее и улыбнулся. Но улыбнулся Насте, да еще не один раз, не Майборода, продолжавший не спускать веселого взгляда с матери Башенина, а совсем другой человек, стоявший много дальше, чем Майборода. Когда Настя, снова обострив слух, собралась повернуть голову к трибуне, она вдруг почувствовала каким-то особым, может, чисто женским чутьем, что на нее кто-то пристально смотрит, ну прямо горячит глазами спину. Она искательно огляделась по сторонам и увидела того самого молоденького бледнолицего лейтенанта, что накануне в землянке летчиков смотрел на нее с открытым обожанием и преданностью и она еще не очень-то обрадовалась этому его слишком уж обнаженному проявлению чувств. Вот этот лейтенант, как и все сейчас, уже в комбинезоне, опоясанном ремнем, на котором висели финка с пистолетом, с планшетом через плечо, стоял как бы на стыке двух эскадрилий, второй и первой, и держал в руках боевое знамя полка, специально вынесенное сюда на этот случай. Знамя было большим, из тяжелого красного бархата, и оно почти закрыло бы этого лейтенанта от глаз Насти, если бы лейтенант намеренно не отвел древко в сторону. На этот раз во взгляде лейтенанта Настя не увидела вчерашнего обожания и преданности, зато она увидела в нем ребячье восхищение матерью Башенина, ее речью и выдержкой, а также страстный призыв разделить с ним это его восхищение, и обрадовалась этому куда больше, чем если бы он посмотрел на нее по-вчерашнему.

А мать Башенина, между тем, заканчивала свое выступление, и ее последними словами были:

— Люди нашего города послали нас сюда не за тем, чтобы рассказывать вам о своих страданиях. Наоборот, мы приехали поддержать вас и заверить, что, как нам там, в тылу, ни тяжело, ни трудно, мы сделаем все, чтобы вам воевалось лучше, чтобы вы не знали ни в чем недостатка и еще беспощаднее громили врага. Ну, а если я в чем-то и не сдержалась, поговорила немножко о своем личном, то я надеюсь, вы поймете и простите меня. Я — мать, ребята, и не могла иначе…

И долго, казалось, после этих слов над аэродромом висела тишина, не нарушаемая даже ветром, долго стояли люди молча в тех же позах, будто придавленные этой тишиной, и лишь когда кто-то в задних рядах неосторожно звякнул чем-то металлическим, толпа, будто это послужило сигналом, качнулась сперва раз-другой, как от ветра, влево-вправо, а затем вдруг взорвалась гулом голосов и мощными ударами ладоней о ладони.

Вместе со всеми неистово хлопала в ладоши и Настя, и не одной только матери лейтенанта Башенина, продолжавшей неподвижно стоять на краю настила все так же с покаянно прижатыми к груди руками, но и всем вот этим людям вокруг, что не остались глухи к ее словам и горю.

Потом выступали другие члены делегации: пожилой рабочий с малоподвижным хмурым лицом, но очень звонким голосом, фамилию которого Настя не разобрала, и эмтээсовский тракторист со звездочкой Героя Социалистического Труда на лацкане новой суконной пары, в которой он чувствовал себя, видимо, не совсем свободно, но держался все же и потел в ней с достоинством. Пожилой рабочий оказался отцом партизанской разведчицы и говорил так складно и увлекательно, что люди вскоре перестали замечать его хмурый вид, нашли, что он человек в высшей степени симпатичный и что именно на таких, как он, и держится тыл. А работяга-тракторист, фамилия которого была Ковалев, покорил всех тем, что говорил не столько о работе сельских механизаторов, насчет чего у него была специально заготовлена шпаргалка, которую он держал в руках, но так ни разу в нее и не заглянул, сколько о том, как эти механизаторы, и прежде всего, видимо, он сам, рвутся на фронт, чтобы поскорее «отвернуть башку фашистскому зверю». Да вот, дескать, беда, простодушно сетовал он с трибуны, видно, в поисках сочувствия и поддержки и находя их в избытке, райвоенком оказался такой вредина, что ни в какую, вы, говорит, здесь, в тылу, нужнее, потому как хлеб — всему голова. Ну вот мы и вкалываем, говорил он, от зари до зари, потому как понятие имеем, что к чему, что без хлеба врага не одолеть.

Удивительно и тревожно-радостно было слушать фронтовому люду такие вот бесхитростные речи и видеть таких вот людей, людей как бы из другой, далекой, как воспоминание, и в то же время до боли близкой и знакомой жизни, словно занесли эти люди ненароком сюда, на этот затерянный где-то на краю света аэродром, вместе со своими речами и больно уж непривычным для фронтовой обстановки мирным своим одеянием, вот этими кофтами, рубашками и ботинками со шнурками, давно забытые запахи родной земли, дым домашних очагов, и защемило у них сердца под армейскими гимнастерками, засосало под ложечкой, заволоклись грустью глаза. Многие, наверное, в этот миг видели перед собой уже не трибуну, составленную из двух автомашин, чтобы было все честь по чести, не выступавших на ней людей в этой непривычной для глаз гражданской одежде, не сопки и леса, окружающие аэродром со всех сторон, а другие дали, другие лица, и слышали они совсем другие голоса. И светлело у кого-то, может, на душе от этих благостных видений, а у кого-то и камень ложился на сердце, и суровел тогда взглядом человек, клонил голову еще ниже.

Но вот на трибуну, намеренно не замечая подножки автомашины, легко и решительно, будто его поддуло ветром, вскочил старший лейтенант Кривощеков, и кончились, у кого они были, эти отрадно-тревожные видения родной земли, исчезли запахи домашних очагов, пропали дорогие лица — войной дохнуло от одного только вида этого вскочившего на трибуну молодого энергичного человека, все в нем, от тонкого нервного лица до подтянутой фигуры и движений, дышало войной, и о войне, а не о хлебе с металлом, как до этого, была его речь. Встав так, чтобы хорошо видеть и однополчан, от имени которых он должен говорить, и членов делегации, невольно подобравшихся при его таком необычно стремительном появлении на трибуне, он сначала поклонился матери Башенина, кивнул рабочему с трактористом, а потом сказал, и все почувствовали, что это тоже был голос самой войны:

— Через несколько минут у нас вылет, идем на боевое задание. Вы видите, — и Кривощеков энергично, будто раздвигая горизонт, повел рукой вдоль стоянки, — бомбы под самолеты уже подвешены, пулеметы заряжены. Мы только ждем сигнала. Но пуще сигнала для нас, летчиков, ваши наказы, дорогие товарищи, мы видим в этих ваших наказах наказы и наших матерей и отцов, наказы самой Родины, и мы их выполним, что бы нам это ни стоило. Мы не пожалеем для этого ни крови, ни самой жизни. Так мне велели передать летчики нашего полка. Это — наша клятва. — На мгновение Кривощеков приумолк, потом, еще раз кинув стремительный взгляд в сторону тех, от имени кого говорил, добавил, обращаясь уже только к матери Башенина, и голос его при этом, утратив армейскую резкость, стал еле слышен даже в передних рядах — Мы глубоко понимаем и разделяем ваше горе, дорогая Елизавета Васильевна. Ваше горе — это и наше горе, и доказывать это не надо, вы это знаете и без нас. Хочу только добавить, что в последние дни мы много летаем и не было ни одного боевого вылета, в котором бы мы не помнили о вашем любимом сыне и нашем дорогом друге Викторе, о наших дорогих друзьях Глебе Овсянникове и Георгии Кошкареве и не мстили бы за них. Так будет и на этот раз. Клянусь! — И, сказав это, Кривощеков почтительно приумолк, немножко подождал и затем осторожно, чтобы невзначай кого-нибудь не потревожить, начал спускаться с трибуны, чтобы возвратиться на свое место.

И почти тут же, еще не успел он дойти до рядов своей эскадрильи, как небо над стоянкой прочертила красная ракета. Это был сигнал на вылет, и толпа сразу, будто ее разрезало этой ракетой, разделилась надвое: первая половина еще продолжала, обратив взоры к ракете, оставаться на месте, как вторая, справа от знамени, хлынула по стоянке к самолетам.

Настя не первый месяц была в авиации, а все еще не могла привыкнуть к тому ужасному реву, какой начался тут вскоре же, как только экипажи, надев парашюты, взобрались в кабины своих бомбардировщиков и запустили моторы. Ей опять почудилось, что хрупкое, истонченное солнцем небо не выдержит ужасного рева, вот-вот вздуется огромным пузырем и лопнет. Но небо не вздувалось и не лопалось, и на осколки тоже не рассыпалось, хотя рев действительно был ужасный, а, наоборот, оно как бы с радостью подхватывало этот рев и несло, усиливая его по дороге, дальше, туда, к далекому и зубчатому из-за сопок горизонту, где, как раз на руку летчикам, вызревали белым хлопком небольшие поля облаков. А когда самолеты один за другим взлетели и потом начали, ходя низко над аэродромом по кругу, собираться в строй, то казалось, что ревели уже не самолеты, а ревело само небо, и этому реву неба вторила ходуном ходившая земля.

А потом снова стало тихо и даже как-то пустынно и неприютно на аэродроме, хотя люди еще долго продолжали стоять на своих местах, высматривая горизонт из-под руки, куда только что ушли самолеты. Они не спешили расходиться и довольно громко, уже никого не стесняясь, переговаривались между собой. А все-равно было уже как-то тихо и пустынно, и Настю, только что пережившую столько радостных мгновений, опять, как и утром, охватило беспокойство, и она, не зная, что делать, как быть, опять, только теперь уже с опаской, посмотрела на мать Башенина.

Мать Башенина в это время, поддерживаемая под руку кем-то из работников политотдела армии, спускалась с трибуны и, им чистой случайности, а может, и по какой другой причине, поймала на себе этот Настин взгляд и невольно остановилась. Видимо, было что-то в этом Настином взгляде, что заставило ее остановиться. Остановился и поддерживавший ее за локоть полковник из политотдела армии. Потом удивление на ее лице прошло и появилась улыбка. И хотя была эта улыбка скорее озадаченная и смущенная, чем приветливая, Настя почему-то увидела в ней добрый знак и, сама не зная, что это вдруг с нею, подалась всем корпусом вперед. Мать Башенина, теперь уже пришедшая в себя от неожиданности и не удивленная этим, поощрительно ей улыбнулась, видимо, посчитав, что без поощрения эта чудаковатая военная девушка подойти к ней вряд ли осмелится. И Настя опять сделала шаг в ее сторону, совершенно не отдавая себе отчета в том, что может последовать за этим ее шагом, что она сделает или скажет этой женщине, когда очутится с нею лицом к лицу. Но что-то бы, верно, сказала, язык бы не отнялся, и что-то бы сделала, если бы в самый последний момент, когда она уже собралась открыть рот, ее вдруг не остановил сердитый окрик Глафиры:

— Тебя, Селезнева, команда не касается? Сто раз повторять? Быстро в строй!

И Настя, разом утратив всякую решимость, обмякнув телом, неловко повернулась через левое плечо и пошла выполнять этот безжалостный приказ Глафиры.

XX

Когда Елизавете Васильевне Башениной у себя в городе, где она заведовала детской поликлиникой, предложили поехать в составе шефской делегации, как было принято в те годы, на фронт, она с радостью согласилась. Но Елизавета Васильевна не подозревала, что ее сын Виктор тоже окажется именно на том фронте, куда она поедет. Где, на каком фронте сын воевал, Елизавета Васильевна не знала, сын ей об этом никогда не писал — было запрещено военной цензурой. И все же какая-то надежда, что она может его там где-то встретить, не оставляла ее ни на мгновение, как не оставила бы такая надежда любую другую мать, даже если бы эта мать наверно знала, что сын воюет совсем не там, куда она едет.

И вдруг — почти неслыханное счастье: ее сын Виктор здесь, на этом фронте, и на первых порах Елизавета Васильевна еле сдержала себя, чтобы не расплакаться от нахлынувших на нее чувств.

Случилось так, что в первый же день, как только делегация прибыла на фронт и была принята заместителем командующего фронтом, один из работников штаба, подполковник по званию, как раз занимавшийся делегацией, сразу же после приема спросил у Елизаветы Васильевны, в каких бы частях она хотела побывать — у артиллеристов, пехотинцев или у танкистов.

Дело в том, что всего в составе делегации было десять человек, и в штабе фронта справедливо решили, что будет лучше, если их разделить на три группы. Во-первых, это даст возможность увеличить число частей и подразделений, где бы делегаты могли побывать. Во-вторых, это было удобнее с точки зрения транспорта, ночлега и безопасности, потому что меньший кортеж из легковых автомашин на фронтовых дорогах меньше привлекал бы внимание вражеских самолетов.

Когда подполковник объяснил все это Елизавете Васильевне, она без колебаний ответила:

— Если можно, я бы поехала в какой-нибудь авиационный полк, лучше всего — в бомбардировочный.

Подполковник деликатно улыбнулся:

— Вы, как я вижу, поклонница авиации. Причем, видимо, не всякой, а только бомбардировочной.

— В известной степени, да, — тоже улыбнулась Елизавета Васильевна. — У меня сын летчик, летает на пикирующих бомбардировщиках.

— Вот как! — оживился тот. — Тогда понятно, понятно. На фронте, конечно?

— На фронте. С самого начала.

— А на каком, позвольте спросить?

Елизавета Васильевна беспомощно развела руками, и подполковник, словно допустил бестактность, виновато поджал губы, потом так же виновато улыбнулся и спросил опять, уже явно чем-то, как показалось Елизавете Васильевне, осененный:

— Вы не допускаете, что ваш сын может воевать как раз на нашем фронте? — И тут же, не подождав ответа, добавил: — Конечно, допустить можно все. Но вот какая история: мне кажется, я где-то уже встречал фамилию — Башенин, и, по-моему, совсем недавно. Сын носит вашу фамилию?

От волнения у Елизаветы Васильевны уже перехватило дыхание, и в ответ она только судорожно качнула головой.

— Ну, конечно, — укрепился в своей мысли подполковник. — Башенин… Я еще обратил тогда внимание: фамилия, кажется, как фамилия, вроде ничего особенного, а вот чем-то привлекла, запомнилась. Наверное, что редкая. Только вот где же я ее встречал?

Если бы подполковник в этот момент бросил взгляд на лежавшую у него на краю стола газету, он бы тогда, наверное, без труда вспомнил, что встречал он ее не далее как в тот же день утром, и не где-нибудь, а именно в этой газете. Под заголовком «Один против шестерых» газета сообщала, что экипаж лейтенанта Башенина из энского бомбардировочного полка недавно в тяжелых метеоусловиях был окружен шестью «мессершмиттами», но сумел, сбив одного из них, вырваться из огненного кольца и привез ценные разведывательные данные к себе на аэродром.

Однако подполковник на газету не посмотрел, он продолжал смотреть на Елизавету Васильевну и, обеспокоенный, что никак не может вспомнить, где встречал фамилию Башенина, страдальчески морщил лоб, потом, как бы в порядке компенсации за свою беспамятность, выразительно посмотрел на телефон, стоявший рядом на тумбочке, и проговорил в некотором смущении:

— Знаете что, давайте-ка все-таки я попробую связаться с управлением кадров ВВС фронта и попытаюсь там что-нибудь узнать. На ловца, как говорится, и зверь бежит. Не возражаете?

Елизавета Васильевна была уже в таком состоянии, что не только возражать, но и говорить была не способна: что-то подсказывало ей — звонок будет ненапрасным.

И верно, когда подполковник, взяв трубку, объяснил кому-то на том конце провода (а этот кто-то, видимо, был его добрый знакомый, он называл его запросто по имени), что ему надо, особо подчеркнув, что мать этого летчика Башенина находится с делегацией здесь, в штабе фронта, лицо его почти тут же приняло радостное выражение, и он, придавив трубку к уху так, словно ее у него собирались отнять, воскликнул в возбуждении:

— Не может быть! Ты не ошибся, Захар? А ну, погляди еще раз. Гляди внимательнее. Тут, брат, такое дело… Чтобы без ошибок. Ба-ше-нин… Да, на «Петляковых». Смотри-ка ты. И наградной лист, говоришь, на столе? Здорово! На первую степень? Хор-роший орден. За новый аэродром? Подожди, мать честная, так это же я о нем как раз и читал сегодня в газете. Вот она у меня, тут где-то, на столе, сейчас, подожди. — И с этими словами подполковник поспешно потянулся рукой к этой самой газете, которую до этого упорно не замечал, и только как бы тут, когда вытащил эту газету из-под вороха бумаг, вскинул на Елизавету Васильевну торжествующий взгляд и продолжал тем же возбужденным голосом: — Вот ведь как, Елизавета Васильевна! А? Ну прямо как в сказке. Здесь, оказывается, ваш сын, а мы и не знали. На нашем фронте он, в энском бомбардировочном полку, что в Стрижах. Надо же! — Потом, видимо, посчитав, что для матери сейчас это тоже очень важно, добавил подчеркнуто торжественно — И к ордену к тому же представлен ваш сын, за храбрость, мужество и находчивость, к «Отечественной войне» первой степени. Хороший орден, смею вас заверить. И в газете вот про него написано. Так что поздравляю, Елизавета Васильевна, от души поздравляю. Повезло вам, ничего не скажешь, увидите вы своего сына, аэродром этот совсем недалеко, завтра и встретитесь…

Елизавете Васильевне поблагодарить бы этого услужливого подполковника, улыбнуться бы ему самым сердечным образом за такую весть, а у нее от этой вести и слов уже не стало, и губы плохо слушались, и надо было еще глаза промокнуть, потому что и глаза тоже стали вдруг некстати мокрыми и ничего почти не видели, а тут как на грех и платок где-то в сумке запропастился и вместо платка в руки лезла всякая ненужная мелочь вроде зеркальца, записной книжки, гребенки и шпилек. А когда наконец платок отыскался и глаза были приведены в относительный порядок и можно было что-то этому милому человеку сказать, поблагодарить от души, она вдруг почувствовала, что в комнате за то время, пока она рылась в сумочке, что-то произошло, что-то изменилось, и она, еще не зная, что это такое, но явственно, почти физически ощутив тревогу, искательно посмотрела подполковнику прямо в глаза.

Подполковник уже не улыбался, как мгновение назад, а наоборот, теперь был хмур, растерян и старался не смотреть на нее. Подполковник смотрел сейчас только в черный зев телефонной трубки, будто там можно было что-нибудь увидеть, болезненно жмурился и машинально, почти не раздвигая губ, не то уточнял, не то переспрашивал у своего далекого Захара:

— Так, так, понятно. Так. Зенитки. Ясно. Уже как пятый день? Данные, конечно, точные? Ну, ясно, откуда же им быть неточными, раз такое дело. Не знаю, не знаю, да, видно, придется. Как же иначе.

Потом подполковник медленно и осторожно положил трубку на рычаг, выжидательно посмотрел на нее, словно она могла еще добавить что-то к сказанному или переиграть все заново. Но трубка молчала упорно, и тогда он оторвал наконец от нее этот выжидающий взгляд, поднял его на Елизавету Васильевну, и, стараясь голосом и улыбкой смягчить то, что должен сказать, произнес ту фразу, от которой у Елизаветы Васильевны тут же поплыли круги перед глазами и она, чтобы не свалиться со стула, должна была ухватиться рукой за столешницу.

* * *

И вот уже здесь, на аэродроме, сразу же после митинга-опять неожиданность. И хотя не такая ужасающая, но все равно неожиданность, которая тоже поставила Елизавету Васильевну в тупик — у нее, оказывается, здесь, в БАО, есть племянница. Причем узнала Елизавета Васильевна об этом вовсе не от летчиков, а от начальника штаба полка, который в качестве гостеприимного хозяина не отходил теперь от делегатов ни на шаг. Летчики, конечно, тоже не преминули бы сообщить ей об этом, но сейчас они находились в воздухе, на задании, а с утра это сделать им было просто невозможно-т-митинг начался по существу сразу же как только члены делегации вылезли из машин и немножко размяли кости, и даже лейтенант Козлов, который был по письмам знаком с Елизаветой Васильевной, не смог с нею перемолвиться и словом.

После митинга, перед тем как пойти завтракать, члены делегации и сопровождавшие их люди, всего человек восемь, по пути завернули в Ленинскую комнату, чтобы посмотреть стенгазету, над которой накануне как раз пыхтели Настя с Раечкой. Замполит специально пригласил их туда, чтобы дать возможность Елизавете Васильевне посмотреть на фотографию сына и прочитать о нем заметку. Он видел, как она, несмотря на все свое мужество, была подавлена свалившимся на нее несчастьем, и хотел этим хоть чуточку сгладить остроту ее переживаний. Правда, увидев на фотографии сына, Елизавета Васильевна снова переменилась в лице и полезла в сумочку за платком, но до слез, к счастью, не дошло, и замполит остался довольным и на радостях, что все обошлось без истерики, пообещал Елизавете Васильевне узнать у Насти Селезневой, нет ли где второго экземпляра этой фотографии, чтобы Елизавета Васильевна могла увезти его домой.

— Сержант Селезнева — наш редактор, — пояснил он.

Вот тут-то начальник штаба полка, слушавший этот разговор, и спросил с проснувшимся интересом:

— Селезнева, говорите? Синоптик? Это та, что на метеостанции?

— Она самая, — подтвердил замполит.

— Подождите, дорогие товарищи, так это же, если я не ошибаюсь, лейтенанта Башенина двоюродная сестра и, следовательно, племянница нашей уважаемой Елизаветы Васильевны, — уже обрадованно подхватил он. — Ну да, сестра, об этом у нас в полку все говорят. — Потом, с недоумением поглядев на Елизавету Васильевну, полюбопытствовал с шутливой укоризной — Вы что, даже не знаете, что у вас тут племянница отыскалась? Причем, говорят, весьма пригожая…

— Первый раз слышу, — растерянно ответила Елизавета Васильевна, затем, как-то угнетенно помолчав, добавила: — У меня есть племянница, но я точно знаю, что она не на фронте. Боюсь, тут что-то не так.

— А вдруг, пока вы сюда ехали, она взяла да и удрала на фронт? А? Тогда как? — ввернул с забавной гримасой начальник штаба, чтобы, верно, вызвать улыбку на ее лице, потому что во все время этого разговора Елизавета Васильевна ни разу не улыбнулась. — Теперь, говорят, это в моде, — разошелся он. — Бегут девчата на фронт, особенно в авиацию. Как же — голубой цвет…

— Но здесь, право же, какое-то, видимо, недоразумение, — повторила Елизавета Васильевна, хотя и понимала, что насчет фронта начальник штаба просто пошутил. — Тем более, моя племянница вовсе не Селезнева, а Демина, — уточнила она.

Теперь пришел черед удивляться уже начальнику штаба, и это удивление он выказал тем, что, как только Елизавета Васильевна замолчала, начал растерянно перебирать пальцами пуговицы на кителе, как будто пуговицы могли оторваться. Неловко почувствовали себя и остальные, потому что действительно получалось что-то не так, а как бы шиворот-навыворот. Да и сама Елизавета Васильевна, повторив это свое утверждение насчет ошибки, вдруг засомневалась: а ну как это и впрямь какая-нибудь племянница, о существовании которой она не подозревала, а если и не племянница, то, может быть, какая-нибудь дальняя родственница, которых не всегда знают, а когда узнают, то уже начинают откапывать через них еще целую дюжину новых родных — и так вплоть до адамова колена. А потом ей было уже не безразлично, что могли подумать те же ее земляки из делегации и сопровождавшие их люди вместе с этим простодушно-смешливым начальником штаба, если бы она даже не сделала попытки разобраться в этом деле. И она вдруг насильственно улыбнулась и спросила:

— А можно мне ее сейчас увидеть? Ну хотя бы для того, чтобы выяснить это недоразумение? Это не трудно?

Начальник штаба посмотрел на замполита БАО. Замполит выступил вперед, объяснил:

— Сержант Селезнева сейчас на дежурстве. Метеостанция рядом. Но, может быть, оставим это на после завтрака? Вы же с дороги, а потом сразу этот митинг, а завтрак уже готов. А потом надо будет встречать полк.

Довод замполита был резонный. Но Елизавете Васильевне уже захотелось увидеть эту родственницу, если только та действительно доводилась ей родственницей, прямо сейчас: что-то на нее вдруг нашло. И это был не каприз, а скорее всего какое-то смутное и потому заставившее ее насторожиться чувство, что за всем этим должно что-то крыться, крыться не совсем, может, обычное и, возможно, даже связанное с ее сыном Виктором, и ей об этом конечно же следует непременно знать. А потом услужливая память тотчас же подсказала ей, как на стоянке во время митинга на нее что-то уж не совсем обычно, если не сказать странно, смотрела какая-то рослая военная девушка, и эта девушка как будто еще порывалась с нею заговорить, но что-то ей помешало, кажется, команда становиться в строй. И девушка эта к тому же была пригожа собой, и это тоже сейчас насторожило Елизавету Васильевну — начальник штаба как раз упомянул об этой пригожести, когда начал разговор. Значит, тут что-то все же было, и это что-то требовало своего скорейшего разъяснения, иначе потом, может, будет поздно. И хотя внешне Елизавета Васильевна ничем не выдала этого охватившего ее нетерпения и тревоги, по-прежнему с виду оставалась удручающе спокойной, начальник штаба все же угадал это ее состояние, а может, просто посчитал, что раз зачинщиком разговора о племяннице Елизаветы Васильевны был он, то в его же интересах было и довести этот разговор до конца, и предложил, чтобы это устроило всех вместе и каждого в отдельности:

— Давайте сделаем лучше так: мы все тихонечко отправимся в столовую, а Елизавета Васильевна и вы, товарищ замполит, зайдете по пути на метеостанцию, тем более что она рядом, и все выясните вместе с этой девушкой. Я думаю, это не займет много времени, да и мы вас стеснять не будем. Такое предложение вас устроит?

Такое предложение устроило всех, и через несколько минут Елизавета Васильевна, испытывая самые противоречивые чувства, уже вступала по шатким наклонным ступенькам в царство, на дощатых вратах которого было нацарапано мелом: «Посторонним вход воспрещен» — в этом царстве «делалась погода».

… Так вот, рядышком, уронив руки на колени, они могли сидеть уже, наверное, целую вечность, а может, для них и вечности не хватило — время ровно бы перестало существовать для них, растворилось в этом мягком полумраке, что окутывал их сейчас будто облаком. Они уже находились как бы вне времени и пространства, в каком-то ином мире, надежно защищенном от того, другого мира, который яростно бушевал где-то совсем рядом за толстыми стенами землянки и этой вот умиротворенностью, что мягчила их, заволакивала глаза и навевала дрему. Они сидели вот так рядышком, недвижно, почти касаясь плечами друг друга, сидели как мать и дочь, и ни о чем не говорили, потому что уже все, что надо, было сказано, все, что требовалось, обговорено, все, что было неясно, выяснено. Слова теперь были бы совершенно лишними и ненужными, они бы только нарушили эту вот безмятежную тишину и благостную слитность двух женских душ. Где-то позади остались настороженность, недоверие, враждебность, особенно охватившие Елизавету Васильевну в первый миг, забылись резкие, полные горечи и упреков слова, взгляды, жесты, рассеялись сомнения, высохли соленые слезы. А может, их и не было, этих соленых слез и волнений, этого недоверия и враждебности, не было обидных взглядов и резких слов, а сразу вот эта благостная тишина и умиротворенность, от которой не хотелось ни говорить, ни двигаться, а только сидеть неподвижно и неотрывно смотреть в одну точку немигающим взглядом и чувствовать близость друг друга, чувствовать мир, уют, покой.

— Что вы хотели сказать мне тогда, на аэродроме?

— Я хотела повиниться перед вами.

— В чем ваша вина?

— Я — самозванка, назвалась сестрой вашего сына.

— Это действительно нехорошо. Зачем вы это сделали?

Это был бы, наверное, долгий разговор, если бы Настя, когда последовало еще несколько таких же вот, раз от разу набиравших накал, вопросов, не уронила голову на стол, заваленный прогнозами погоды и синоптическими картами, на которых где-то шумели ветры и грозы, шли дожди, а где-то властвовало вёдро, и не заплакала. Вид плачущей девушки, ее какая-то неутешность и обнаженная беззащитность в этот миг как раз и перевернули все в душе Елизаветы Васильевны, заставили ее, несмотря на жгучую обиду за сына, которого она так неожиданно нашла, чтобы тут же потерять, внимательнее прислушиваться к словам, которые начали вырываться из этого, поверженного ее голосом и взглядом, ознобно вздрагивавшего юного существа сквозь слезы. Елизавета Васильевна угадала то, что сама Настя смогла угадать далеко не сразу и далеко не без мучений. И нашла, к своему удивлению, радость в этой отгадке, хотя, как мать, наоборот, должна была бы, кажется, насторожиться, увидев в том, о чем она догадывалась, посягательство на своего сына, как нашла затем великую, исцелившую ее от собственных мук, радость и в том, что, сама страшно нуждающаяся в этот миг в утешении и жалости, вдруг стала утешать это плачущее создание, обновляясь этим утешением, полнясь каким-то незнакомым либо забытым за эти дни чувством сострадания, любви и материнской нежности. Она никак не думала, что это так упоительно и сладостно говорить вот этому незнакомому, впервые увиденному человеку слова утешения и жалости, когда ты сама нуждаешься в этой жалости; ласково гладить этого человека по голове и смотреть затуманившимся взглядом на его рассыпавшиеся по плечам волосы и как-то подсознательно отмечать, что к этим волосам и плечам куда больше подошло бы белое платье, чем вот эта стираная-перестираная гимнастерка с покоробившимися сержантскими погонами. Ее радостно взволновала и доверчивость этой незнакомой девушки, с какой она в ответ на ее утешения и ласки вдруг в благодарном порыве прильнула к ней и застыла так, в неловкой позе, боясь шелохнуться, чтобы, верно, не спугнуть охватившего ее чувства покоя и умиротворенности; ей доставило ни с чем не сравнимое наслаждение тут же, как только Настя безоглядно доверилась ей, ощутить своим телом стук ее сердца, словно это был стук сердца собственного сына, хотя о сыне она в этот миг думала как-то отдаленно и уже без той боли, которая терзала ее все это время. Но нежность и жалость, которые переполнили ее вдруг, шли, как она понимала, из тех же глубин, в которых они копились для сына и должны были бы излиться на сына, а изливались сейчас на Настю. И обеим было хорошо от этого и покойно, словно свершилось чудо, обе были счастливы в этот миг и не спешили вставать и что-либо делать, сидели и сидели, будто околдованные друг другом, хотя замполит, дожидавшийся все это время Елизавету Васильевну за дверью землянки, уже несколько раз принимался шуршать спичечным коробком и покашливать в кулак, чтобы напомнить об остывающем завтраке.

Но вот наступила минута, когда эти две женщины, души которых, казалось, слились воедино, вдруг снова посмотрели друг на друга так, словно кто-то из них должен был сейчас предать другого: это они услышали за дверью землянки уже не деликатное покашливание замполита, не шуршание спичечного коробка, а шум, возникший как-то сразу и вдруг, потом крики и топот множества ног, и в этом шуме — знакомый голос, который и заставил их вздрогнуть и отшатнуться друг от друга, словно с появлением этого голоса все теперь менялось и они могли сейчас ожидать одна от другой всего, чего угодно. Но это было лишь в первый миг, в первое ошеломившее их мгновенье, пока шум еще не улегся и пока они снова не услышали этот голос, теперь, в наступившей тишине, прозвучавший уже совершенно отчетливо. И тогда, устыдившись своих чудовищно несправедливых взглядов, поддавшись какому-то одному и тому же порыву, они опять схватились за руки и с мучительным нетерпением, словно то, во что они еще боялись поверить, и впрямь могло оказаться ошибкой, уставились на дверь.

И дверь тут же, будто под напором ветра, распахнулась настежь, и в ее проеме, высвеченном солнцем, показался Виктор Башенин и тихо, будто опасался тут кого-то напугать громким голосом, произнес:

— Мама? Ты здесь, мама?

Сразу, со света, он, верно, еще не успел разглядеть в дальнем темном углу землянки двух женщин, прижавшихся друг к другу и смотревших на него с таким видом, словно в дверях появился не человек, а призрак, и позвал еще раз:

— Мама!..

Второго раза оказалось достаточно, чтобы Елизавета Васильевна поверила наконец в то, во что боялась поверить: перед нею не призрак, а ее родной сын, которого она уже не чаяла увидеть в живых, и вздрогнула всем телом, неловко зашевелилась, намереваясь встать, чтобы броситься сыну навстречу. Но сил на это у нее уже не нашлось, и она, поняв это, безвольно уронила руки на колени и тихо, почти беззвучно, заплакала.

Настя тоже почувствовала, как и у нее в горле встал ком и защипало в глазах от появления этого человека в дверях. Настя тоже была близка к тому, чтобы удариться в слезы. Но продолжала сидеть молча, боясь шевельнуться, чтобы не испортить эту святую минуту встречи матери с сыном, и ждала мгновенья, когда можно будет незаметно выскользнуть из землянки и оставить их вдвоем — себя она считала теперь тут абсолютно лишней. И в то же время покинуть землянку не могла, чувствовала, что могла понадобиться, чтобы, в случае чего, тут же бежать в санчасть за доктором и валерьянкой, — она больше всего сейчас боялась за Елизавету Васильевну.

Но ни доктор, ни валерьянка не понадобились — Елизавета Васильевна нашла наконец, в себе силы, чтобы встать и шагнуть сыну навстречу. Она уже не плакала, нет, только обморочно ахнула, прижав подбежавшего сына к груди, и тут же начала его ощупывать со всех сторон, как бы проверяя, он ли это, и невольно придерживая судорожный бег пальцев там, где натыкалась на его рубцы, кровоподтеки и жесткую щетину бороды. Сын тоже был совершенно безмолвен, сын тоже больше ничего не говорил или не мог говорить и только грузно оседал всем телом под этими ее сновавшими туда-сюда руками, словно мать не ощупывала его для достоверности, а вынимала из бедняги кости, пока не опустился на пол и не уткнулся лицом ей в колени. Потом, замерев на несколько мгновений, он снова поднял голову, снова посмотрел на мать широко открытым взглядом и рассмеялся тихим счастливым смехом. И этот смех, хотя был предназначен только матери, обрадовал и Настю. Она почувствовала себя безмерно счастливой и невольно зашевелилась в своем темном углу и заскрипела скамейкой.

Елизавета Васильевна, в первый миг забывшая о Насте, с испугом посмотрела в ее сторону, словно там, в углу, был кто-то ей неведомый и этот кто-то собирался посягнуть на ее счастье. Потом вдруг виновато улыбнулась, с напускной строгостью потормошила сына и произнесла голосом, каким обычно выдают приятные секреты:

— Ты, кажется, Виктор, хотел видеть девушку, которую зовут Настей? Так вот эта Настя. Не узнаешь? — Потом, когда сын тоже повернул голову в сторону Насти, добавила с убежденностью, но уже торопливо и чуть ли не крича, потому что как раз в этот момент над землянкой, приглушив ее голос, послышался нарастающий рев возвратившихся с задания бомбардировщиков: — Не знаю, какой бы она была тебе сестрой, но другом она тебе может быть хорошим…

Но что сын ответил ей на эти ее слова и что он затем сказал Насте, когда, встав на ноги, подошел к ней и протянул руку, Елизавета Васильевна не услышала — рев самолетов над землянкой в этот момент достиг уже такой силы, что не только голос, но и пушечный выстрел — раздайся он у нее над головой — она все равно бы не услышала. Но зато она увидела, как сын и Настя, поборов минутную скованность, вдруг заулыбались друг другу так, будто были знакомы век, и сын при этом еще слишком уж что-то долго для первого раза держал в своей руке руку Насти и Настя отнять у него руку не торопилась.

Небо хранит тайну

I

В землянке он появился под вечер, уже в сумерки. В мокром от дождя реглане, рослый, голубоглазый, с белозубо-насмешливой, но ничуть не обидной для других улыбкой, он сразу же вызвал у летчиков какое-то особое любопытство, особый интерес. Уже по тому, как он резко распахнул охнувшую дверь, а затем, войдя, ловко, чтобы она не ударила его в зад, придержал ногой — руки у него были заняты вещмешком и чемоданом, — он показался им не таким, как все. К тому же у вошедшего во всю щеку, правда, нисколько его не уродуя, голубел шрам, и один из летчиков, старший по возрасту, перестав сдавать карты — от нечего делать летчики резались в подкидного дурака, — невольно встал ему навстречу и, вместо ответа на приветствие, понимающе, скорее даже сочувственно утверждая, чем спрашивая, проговорил с дружеской фамильярностью:

— «Мессер»?

— Нет. Кобель соседский.

Ответ пришельца, хотя и не погасившего белозубой улыбки, если не покоробил, то во всяком случае разочаровал летчиков. Они почему-то ждали от него совершенно другого, даже чуточку необычного, а тут — на тебе — кобель какой-то, а спрашивавший — это был летчик второго звена лейтенант Доронин, и тоже со шрамом, только не на щеке, а на виске, и не от кобеля какого-то паршивого, а от «мессершмиттов» — откровенно досадливо поморщился и с подчеркнуто пренебрежительным видом отправился на свое место и, как ни в чем не бывало, снова начал сдавать карты. Лишь после, как сделал первый ход, внушительно выбросив на стол козырную шестерку, он все же, верно, для приличия, а может, чтобы сгладить невыгодное впечатление, произведенное ответом пришельца на его, как он, видно, с опозданием подумал, не к месту и не вовремя заданный вопрос, переспросил постным голосом:

— Кобель, говоришь? Эт-то интересно, — и, все так же не поворачивая головы, зато бессовестно заглядывая соседу в карты, добавил нараспев: — А сам ты кто же будешь, товарищ покусанный? А? — И высоко, не сгибая в локте, вскинув руку, сделал следующий ход.

— Извините, но вы, кажется, не с той карты пошли, — вместо ответа мягко остановил его от порога вошедший. — Точно, не с той. Надо девятку, а вы восьмерку сбросили. Вот, теперь в ажуре, — и, поставив вещи на пол, взял, наконец, под козырек и, будто врубаясь в строй, в один присест отрекомендовался: — Лейтенант Бурноволоков. Штурман. Из ЗАПа. К вам в эскадрилью. Как говорится, для прохождения дальнейшей службы. — Потом, уже заметно сбавив обороты, с виноватой улыбкой: — Шрам же этот у меня действительно от соседского кобеля. С детства.

Летчики прервали игру, конфузливо переглянулись: пополнение, оказывается, новичок, нашего полку прибыло, а Доронин, быстренько смекнув, что новичок, быть может, как раз к нему в экипаж, вместо его недавно погибшего штурмана, уже более миролюбиво глянул в его сторону, вроде даже соболезнующе покивал ему своей крутолобой, стриженной «под ежика», головой с розовыми мясистыми ушами и опять повторил, видно, не найдя другого слова:

— Интересно, интересно!

— Интересного мало, если разобраться. Дурость одна, — снова повеселевшим голосом отозвался новичок и, не дожидаясь приглашения, прошел чуть вперед, ища глазами, куда бы пристроить реглан с пилоткой. — Ага, вот, — обрадовался он, найдя в стене свободный гвоздь и пробуя, крепко ли он там сидит. — Теперь порядок. — И снова, не обращаясь ни к кому в отдельности, точно самому себе, но невольно притягивая к себе взгляды, продолжал: — Дурость, говорю, одна. Из-за этого шрама меня и в ЗАПе за фронтовика принимали. Честное слово! Один раз даже на встречу с детворой пришлось идти. Со стыда чуть не сгорел. Вызывает меня, значит, комиссар полка и говорит: «Поедешь в детский сад. В порядке шефства. Расскажешь ребятишкам, как воевал. Дух у них поднимешь. Фронтовые эпизоды разные, позанимательнее которые». «Ошибочка, говорю, товарищ комиссар. Я и на фронте-то еще не был». У того глаза на лоб: «Как не был?» — «А так, не был — и все». — «А чего же ты, говорит, мне голову морочил? Вот у меня список — фронтовиком числишься». — «Не морочил, отвечаю, я вам голову. И фамилию свою в список не давал». — «А почему же тогда тебя, я сам, дескать, слышал, фронтовиком кличут?» — «Из-за шрама, наверно, этого. В шутку». — «А шрам откуда?» — «От кобеля соседского. С детства». От таких моих слов комиссара чуть удар не хватил. Минут пять не мог слова вымолвить. А пришел в себя, говорит: «Заменить бы тебя, стервеца, да некем. Но и мероприятие срывать нельзя, не положено. Только полк осрамим. Потому мой тебе приказ: садись в машину и тотчас поезжай в детсад. Без разговоров. Выступишь там. Только чего не знаешь, не болтай. В общем, ступай. И после доложишь. Да смотри, чтоб комар носа не подточил».

Землянка зацвела улыбками — летчики снова, уже не таясь, с любопытством воззрились на новичка, оценивающе перемигнулись: ловкий, дескать, парень, ходовой, и собою видный. Лишь большеголовый сержант, с перебинтованной выше локтя левой рукой, с видом великомученика брившийся перед крохотным щербатым зеркальцем в дальнем углу землянки, отставил бритву в сторону и, вздув на шее жилы, проговорил с натугой и вроде бы не совсем трезво:

— И вы поехали? Согласились?

В голосе его послышалось не только любопытство, и новичок, точно силясь разглядеть, кто это его спрашивает — на всю землянку была одна-единственная керосиновая лампа — помолчал немножко и ответил уже не так бойко, но все же со значением:

— Попробуйте не поехать. Комиссар полка ведь — четыре шпалы [16].

— Верно — комиссар. Ну, и чем дело кончилось?

Это уже спросил Доронин, спросил внушительно, так, что всем, особенно сержанту, застывшему с бритвой в руке, стало ясно: не перебивать, пусть рассказывает до конца, вопросики, мол, придержать под занавес. Так это понял и Бурноволоков и, виновато посутулив плечи, закончил со смешанным чувством стыда и балагурства:

— Выложил им пару баек, какие от ребят знал, да из газет вычитал, и тут же, как говорится, газ — по защелку, опережение — до ушей. Дай бог ноги, в общем.

И снова летчики, позабыв о картах, возбужденно зашевелились, невольно давая этим понять новичку, что поступил он если и не совсем порядочно, то во всяком случае смело, не растерялся, словом, проявил, что называется, армейскую находчивость, а раз так, то и вояка из него должен быть добрый. А Доронин даже привстал и, словно боясь, что его могут опередить, поспешил предложить ему койку, что пустовала рядом с его собственной:

— Вот тут и приземляйся. Капонирчик удобный. Свободный, — и, неуклюже взбив подушку, добавил, приспустив веки: — А портретик можно убрать, ежели мешает. Теперь он ни к чему.

Над койкой — два топчана и деревянный щит, — как раз в простенке между окон и в самом деле висела выцветшая фотография какой-то миловидной рыжеватой женщины. Бурноволоков обратил внимание, что глаза у нее чуток вытаращены, будто от испуга. «Не иначе, фотограф напугал, — усмехнулся он про себя. — А на обороте, наверное, что-нибудь вроде «Юре от Нюре» или «Люби меня, как я тебя», — и вдруг тут же резко — половица под ногой скрипнула — обернулся к Доронину, как-то болезненно прищурился и глухо спросил:

— Вдова, выходит, чья-то? И давно?

Тот неуклюже потянулся к лампе поправить фитиль. Руки у него были короткие — не достал. Пришлось встать. Табурет с грохотом отлетел к стене.

— Давно, говорю, сбили? — водворив табурет на место, опять глухо, но уже настойчиво переспросил Бурноволоков. Что-то подсказывало ему, что он имеет право на эту настойчивость.

— Неделю назад. «Мессера». Штурман мой. В одном экипаже. С хвоста зашли. Из пулемета. Насмерть. А Степану вон, стрелку-радисту, — кивок в сторону брившегося сержанта, — руку поцарапали. Выше локтя. А это жена штурмана. Только перед войной поженились. Да вот не повезло. Убери, ежели мешает.

Начал говорить Доронин вроде бы виновато, сдавленным голосом, не поднимая головы, а кончил вдруг с раздражением, шумно сопя носом и злобно косясь то на одного, то на другого, будто они были виноваты в случившемся. Бурноволоков смекнул: говорить ему об этом трудно и, чтобы разрубить сразу же наступившее вслед за этим неловкое молчание, с грохотом приволок от входа чемодан, с шумом рванул на себя крышку — и летчики, с любопытством следившие за каждым его движением, увидели поверх белья, книг и бритвенного прибора внушительного размера алюминиевую флягу.

— Солдат один дал, — смущенно пояснил Бурноволоков, взвешивая ее на руке. — Шофер, с которым сюда добирался. Он как раз бочку спирту вез. Бери, говорит, у меня лишку. Я и взял, не отказался. Только вот закусить нечем.

— Пойдет и так, — разом подобрев, но все еще шумно сопя, поспешил успокоить его Доронин. Потом, широкой ладонью смахнув со стола карты и дав знак кому-то, чтоб принесли стаканы, спросил:

— Как звать-то тебя, штурман?

— Иваном, Иваном Лукичом.

Отчество Бурноволоков назвал просто так, на всякий случай, скорее по инерции, так как знал: по отчеству его, двадцатилетнего лейтенанта, в полку так и так называть не будут — не тот возраст.

— Ваня, значит, — уточнил Доронин, со звоном ставя на стол один-единственный граненый стакан — больше не нашлось. Кружка же — для воды, запивать, кто сухогорлый.

— Нет, Иван.

— Ну, Иван так Иван, — охотно согласился тот. — А меня Платоном кличут. С детства. Еще когда под стол пешком ходил. А это вот, — добавил он, нарисовав рукой в воздухе нечто среднее между «иммельманом» и «боевым разворотом» [17],— эскадрилья, значит, наша. Вторая в полку. Это по счету. А по храбрости — первая.

— И по потерям тоже, — в тон ему подсказал продолжавший коромыслом гнуться перед зеркалом его стрелок-радист, по фамилии Клещевников, и опять, как показалось Бурноволокову, не совсем трезвым — вроде как резину жевал — голосом.

Доронин сузил глаза, но ответил мягко, с чуть заметной укоризной и тщательно подбирая слова:

— На войне, Степа, без потерь не бывает, без потерь не обойтись. Это вещь вполне закономерная. Наше дело такое: или грудь в крестах, или голова в кустах. В общем, нельзя, Степа, на войне без потерь. Невозможно.

— Потери потерям — рознь, — снова подал из угла голос Клещевников, уже без улыбки, и теперь Бурноволоков окончательно убедился, что тот был под хмельком. И еще он почувствовал, что Клещевников намеренно перечил своему командиру экипажа, вроде хотел затеять с ним ссору. Но Доронин сделал вид, что не разобрал его последних слов и, секунду-другую послушав, как под рукой Бурноволокова булькал из фляги в стакан спирт, умиротворенно произнес:

— За встречу, значит, за знакомство! И за службу нашу общую. А она, знаешь, не легкая: то «мессера», то зенитки, так что и пропустить по махонькой не грех, особенно перед ужином.

Первым, по общему настоянию, выпил сам Бурноволоков. Разом полыхнувший во рту пожар притушил услужливо поданной кем-то кружкой воды. За ним — Доронин. Этому неразведенный спирт — что слону дробинка, даже не поморщился. Только крякнул для солидности. Потом к столу, крохотному, без клеенки, подходили остальные летчики — человек десять — двенадцать — все, что к тому времени уцелело от эскадрильи. Пили тоже степенно, не торопясь, стараясь перед новым товарищем не ударить в грязь лицом: не привыкать, дескать, и не такое пивали. И приговаривали, каждый на свой лад:

— Будь здоров, лейтенант!

— Дай бог, не последнюю!

— Хто б ее пыв, колы б не нужда!

Лишь низкорослый и рыжий, как подсолнух, летчик первого звена младший лейтенант Тамбовцев подошел к столу не как все, а как-то боком, левым плечом вперед, посадив на него изрядное пятно с недавно побеленной печки, и, суетливо ощупав на гимнастерке пуговицы, произнес торопливо, будто кто его подгонял:

— Чтоб ни «мессеров» вам, товарищ лейтенант, не встречать, ни зениток не видать. А особенно над Алакурти не появляться. Семьсот стволов там — сила! И круглые сутки «мессера». Вот. Ну, за здоровье, товарищ лейтенант, и за все такое прочее, чтоб жить и не умирать, — и, опасливо покосившись на дверь, за которой, кроме глухого шума дождя, ничего не было слышно, «дернул» стакашек с таким видом, словно без парашюта прыгал за борт самолета.

Поблагодарив его взглядом, Бурноволоков поспешил протянуть ему кружку с водой, но Тамбовцев, как-то неестественно дернув шеей и раз за разом отчаянно икнув, протестующе замахал руками и — левое плечо вперед — вдруг с возрастающей скоростью, снова задев за печь, порулил к выходу. У самой двери он не сдержался и, зажав обеими руками рот, опрометью выскочил из землянки вон.

— Значит, насытился по самые ноздри, — не то осуждая его, не то оправдывая, счел своим долгом благодушно пояснить Бурноволокову Доронин, хотя и так все было ясно. — Тонка кишка на это дело. Ну, да еще привыкнет. — Затем, прищурив на него свои сухие даже после выпитого спирта, без блеска глаза, добавил с потугой на остроумие: — Одет ты, штурман, как я погляжу, прямо с иголочки, во все новенькое. Точно на парад. Только почему штаны пехотные, с красным кантом? И на гимнастерке кант красный? Других в ЗАПе, что ли, не было?

— Не было, — вяло отозвался тот, не спуская беспокойного взгляда с двери, за которой скрылся Тамбовцев. Потом, размяв папиросу и прикурив ее от лампы, пояснил: — Это еще что. Другие экипажи даже в танковую форму обрядили, когда на фронт отправляли. Представляете: стальной френч с черными бархатными петлицами, а в петлице — «птички». Не хватает, видно, обмундирования для нашего брата, а может, интенданты поднапутали, завезли не то, что надо…

— Интенданты — они мастера на такие штучки, — ухватившись за последнее с энтузиазмом, поддакнул Доронин, но, видно, тут же раздумав пройтись на их счет — не время, дескать, в другой раз, — вдруг широко улыбнулся и произнес с видом знатока: — А шрам у тебя, друг Иван, и точно боевой, вроде как от «мессеров». Не разберешь, что кобелек покусал. Как же это он тебя? А? Характерами, что ли, не сошлись?

Бурноволоков, не вынимая изо рта папиросы, неопределенно пожал плечами и снова посмотрел на дверь.

— Нет, все-таки, чего не поделили? А? — опять спросил Доронин и, лихо глянув на ребят, многозначительно поджал губы.

Бурноволоков понял: рассказать придется — две дюжины глаз, помасленевших от выпивки, снова уставились на него с властным любопытством и нетерпением, так не ломаться же как пряник — и, стряхнув пепел в приоткрытую дверцу печки, он начал неторопливо, но и не давая повода подгонять себя:

— Двенадцать лет мне тогда было. На хуторе мы жили, на Кубани. Садов там у нас — счету нет. Сплошь сады. Волк из лесу прибежит — заблудится. У нас тоже сад был. И яблок там, и груш, и слив — всего вдоволь. Но известно, у соседа они всегда слаще и поспевают раньше. Вот я и соблазнился соседскими грушами. А у соседа, на беду, кобель. С теленка. И злющий, почище тигра. Не подойдешь. Один парнишка попробовал, так он у него чуть ли не ползадницы оттяпал. В больнице даже лежал. С неделю, пожалуй, ей-богу. Вот все и забоялись туда лазить. Я же, наоборот, решил доказать, что мне-то уж все нипочем, я не я, мол, если соседских груш не отведаю и ребят ими не угощу. Раз плюнуть, дескать. Даже об заклад побился. А сунусь в сад, кобель тут как тут. Один раз штанину располосовал, из одной две сделал. В другой — ботинок прокусил.

Летчики шевельнулись, посгрудились плотнее. Вот уже вторую неделю кряду они почти безвылазно сидели в землянке — не было летной погоды — и, дурея от скуки, резались то в осточертевшего «подкидного», то «забивали козла» и, понятно, были сейчас рады любому свежему слову, любому рассказу и даже анекдоту. Ведь друг о друге они уже давным-давно все знали, вплоть до того, кто сколько раз на день до ветру ходит, все друг о друге давно повыведали, а тут — новичок. Новичка же всегда любопытно послушать, особенно такого, как этот ходовой красавец штурман. И не важно им сейчас было, врал этот штурман или говорил правду.

Если и врал, то врал занятно, солидно — и летчики, поудобней оседлав скамейки, самоотверженно тянули в его сторону шеи и неутоленно, в сладкой истоме щурили на него глаза.

— Ребята, известно, смеются, проходу не дают, — в полной тишине продолжал меж тем Бурноволоков. — А меня злость берет. И тут решил я, что перво-наперво мне надо кобеля на тот свет спровадить. Не убить, а отравить, скажем. Тогда и груши будут мои. Только где зелья взять такого? Яду, значит. Думал, думал и решил я ему вместо яда иголку с горбушкой хлеба сунуть. Глядишь — и подавится. Так и сделал: взял дома иголку, запрятал ее в мякиш — и к саду. Кобель там, понятно, на своем посту. Бросил ему, а сам бежать. Настала ночь, я снова туда. В полной уверенности, что подавился. Иголка ведь, не что-нибудь. И только я ногу на забор, он — ко мне. Живехонек. И вроде злее стал. Опять еле ноги унес. Но все равно, думаю, сегодня не вышло, завтра выйдет. На другой день я ему уже две иголки, да поздоровее, в хлеб законопатил. И опять то же самое: только я в сад, он тут как тут. Ничего не берет. Едва штаны на заборе не оставил. А все равно не отступаюсь: что ни день, новую иглу ему, а то и два. Мать на меня коситься начала: куда это, мол, иголки деваются, не напасешься. А потом и прятать стала. А я подгляжу и цап-царап. А затем и у дружков стал таскать. Приду к кому, увижу иголку — и в карман. А кобелю опять хоть бы хны. Иголок, поди, сорок в нем, целая швейная мастерская, а он живехонький, на весь хутор заливается, страх на добрых людей нагоняет. Я же чуть не плачу. И тут решил я ему уже не швейную, а шорную иглу подсунуть. Какими хомуты чинят. Специально у конюха спер. Ну, думаю, теперь-то уж он наверняка окочурится. Не иголка ведь, шило. Все кишки насквозь пропорет. И верно, сделал это дело и ночью — к саду. Подошел — тихо. В заборе дырку соорудил — тоже тихо. Сую в нее голову — и тут же он, стервец, точно из-под земли, как хва-аа-тит меня за щеку, аж головешки из глаз посыпались. И молчком почему-то, без рыка. Хоть бы взвизгнул. Зато я голос подал. На том конце хутора, говорят, слыхать было…

Пламя в «пятилинейке» качнулось, тени на потолке и стенах сбились в кучу — летчики схватились за животы.

Не сдержался и сам рассказчик, тоже широко раздвинул губы в улыбке.

— С тех пор вот и хожу с этой штуковиной, — добавил Бурноволоков и смущенно провел пятерней по шраму. — Ношу ее при себе.

— Вместо удостоверения личности, значит, — в тон ему поддакнул Доронин. — Бывает, бывает. Пошел, как говорится, по шерсть, а вернулся стриженым. Бывает, — и вдруг, разом оборвав смех, с дружеской бесцеремонностью хлопнул его по плечу, предложил: — А не махнуть ли тебе, штурман, к нам в экипаж. А? Место, как знаешь, свободное. Вместе утюжить воздух будем. Ты, я и Степан.

Предложение Доронина польстило Бурноволокову. Только не от него, Бурноволокова, это зависело — экипаж себе выбирать. На то командир и штурман эскадрильи есть, им и карты в руки. И потому, покашляв для видимости, ответил сдержанно:

— Это уж как начальство решит. Но Доронин уже в раж вошел.

— Что начальство? Летать ведь нам с тобой, нам и решать надо, — постанывая от возбуждения, загудел он уже на всю землянку. — А начальство я на себя беру. Поговорю. Не откажут. Было б твое желание. Согласен? — И цепко, словно тот увертывался, тянул его взглядом к себе, даже злился, хотя не мог не догадываться, что Бурноволоков так и так его экипаж вряд ли минует.

Понимали это, верно, и другие летчики, но не мешали тому куражиться, только сдержанно, не размыкая ртов, улыбались. Не улыбался лишь доронинский стрелок- радист Клещевников. Словно разговор этот его не касался, он отошел в дальний угол землянки, куда свет от лампы почти не доставал, и, затаясь в тени, исподлобья взглядывал оттуда то на одного, то на другого. И было непонятно, против он нового штурмана или нет. Лишь когда Бурноволоков, поддержанный кем-то из летчиков, кажется Тамбовцевым, убедил, наконец, Доронина, что разумнее подождать до завтра, как начальство решит, так оно и будет, а сам он нисколечко не против, опять вышел на свет и проговорил не то в шутку, не то всерьез:

— Правильно, не спешите, товарищ лейтенант, спешка, она, знаете, больше при ловле блох или когда с чужой женой, как говорится. А тут — такое дело.

Бурноволоков, не гася улыбки, удивленно глянул в его сторону, а Доронин, истолковав слова своего стрелка как намерение поднять себя в глазах нового штурмана, бросил небрежно, но и не без строгости:

— Вашего мнения, товарищ сержант, между прочим, и не спрашивают. Ясно?

Это подействовало — Клещевников, будто споткнувшись обо что-то, разом приниженно сгорбатил спину и, хороня раненую руку, чтобы не задеть за тесно сдвинутые койки, заковылял в свой закуток. Но на полдороге вдруг резко обернулся и, накрыв полземлянки большеголовой тенью, со злым упрямством произнес:

— Не спрашивали, а я скажу. Рот затыкать нечего.

Бурноволоков опять с недоумением перевел взгляд в его сторону и только теперь увидел, что Клещевникова развезло окончательно, он еле стоял на ногах и, чтобы не потерять равновесия, судорожно, до белизны в пальцах, здоровой рукой цеплялся за подоконник. Оказывается еще до появления штурмана, когда Клещевников был в санчасти, на перевязке, его сердобольная Настасьюшка, работавшая там медсестрой, исключительно из сострадания к его ране, поднесла ему вместительную мензурку чистейшего спирту. А тут вскоре и Бурноволоков подоспел со своей флягой, вот его и разобрало, а заодно и храбрости поддало, каковой он вообще-то здесь, на земле, никогда не отличался, был парнем тихим, негромким, оживал только в воздухе.

— Вы хотите, товарищ лейтенант, — стараясь говорить внятно и все же сглатывая окончания слов, с напряжением заговорил он, — нового штурмана в экипаж заполучить. А для чего? Чтобы его так же, как и Рудакова, изрешетили? А изрешетят, точно. Потому что экипаж наш невезучий. Я уж и не припомню, когда мы с вами с задания без пробоин возвращались. Не везет нам — и только, — и, уже полуобернувшись к Бурноволокову, добавил открыто-доверительным тоном: — Вы извините, товарищ лейтенант, что я так вот, прямо при вас. Честное слово, после того случая, когда потеряли Рудакова, не хотел с ним летать. Откажусь, думаю. Пойду к самому командиру полка и откажусь. Хоть к стенке ставь.

У летчиков перекосило физиономии — такого в авиации не было, чтобы стрелок-радист от своего командира отказывался. Да еще в открытую, при всем честном народе. Ну, штурман, скажем, — другое дело. Штурман может отказаться. На то он и штурман. Штурман в бомбардировочной авиации — всему голова. А тут — на тебе — рядовой стрелок-радист, человек, летающий, как говорится, задом наперед, в хвосте, а туда же — летчику от ворот поворот давать. Уж не спятил ли он? А может, это ранение мозги ему набок свернуло? Со спиртоганом вместе. Ударил спиртоган в голову, вот он и сошел с курса. И летчики с минуту пялили на него глаза не столько с возмущением, сколько с изумлением, будто на зачумленного, и лишь когда Клещевников, выговорившись до конца, бледный, видно, сам оглушенный своей необычной откровенностью, мешком опустился на койку, Доронин наконец поднял голову, шумно выпустил из груди воздух и проговорил сдавленно, через силу:

— Отказываешься, значит, Степа? Летать со мной, значит, не хочешь?

— Не хотел, товарищ лейтенант, — расслабленно поправил Клещевников.

— Это одно и то же, — уже пересилив себя, снова на свой обычный голос перешел тот. — Что ж, вольному — воля, спасенному — рай. Уходи. Как-нибудь и без тебя обойдемся, — и, поводив пальцем по столу, добавил с потаенной угрозой: — Только вот к кому пойдешь, не знаю? Может, вообще, в пехоту? Стрелковым отделением либо взводом командовать?

— Зря это вы, товарищ лейтенант, — все так же вяло, вроде даже с безразличием отозвался Клещевников и остекленело, будто не узнавая, поочередно обвел взглядом настороженно притихших летчиков. И вдруг снова с упрямством, точно шел на таран: — Летать с вами я не отказываюсь, а вот новому штурману лучше подождать. Рано ему на тот свет. Пусть в другом экипаже полетает. А вот нам с вами, — добавил он не то с радостной обреченностью, не то с насмешкой, — и погибнуть не грешно, как говорится. Полсотни вылетов за плечами. Чужой век заедаем…

Краешком глаза Бурноволоков увидел, как Доронин налился бледностью, которую не смог скрыть даже багровый отсвет, падавший на его лицо из полуоткрытой дверцы печки, и как весь он, словно кто из-под него потянул табуретку, сунулся вперед, грудью на столешницу, как рука его, мосластая, с рыжеватым отливом, будто невзначай скользнув по столу, сжала стакан чуть не до хруста. «Неужто ударит?» — сжался Бурноволоков и сделал опережающий шаг вперед. Доронин понял это и, прервав дыхание, с минуту просидел в той же позе, недвижно, лишь прикрыв, будто от дыма, глаза. Потом, катнув стакан по столу, рассмеялся самым натуральным образом:

— Эт-то интересно, интересно. Значит, не о себе, а о других печешься, друг Степа? Так? Вроде как ангел-хранитель, только без крылышек. Сам готов хоть головой в омут, а других жалеешь? Не знал, не знал, что за тобой такое водится — жалость. Только кому она требуется, эта твоя жалость? Кому? А? Смешно слушать даже такое, друг Степа, — и, вскинув еще не остывший, в сероватой окалине, взгляд на Бурноволокова, добавил с вкрадчивой многозначительностью — Может, тебе нужна его жалость, штурман? Говори, отвечай, не утаивай. Я ведь крепкий, слезу не уроню, выдюжу.

Бурноволоков не отвечал, продолжал стоять молча, в той же позе, чуть подавшись вперед. Да и что мог ответить он, новичок, прибывший в эскадрилью час-два назад, когда даже однополчане Доронина, вот уже второй год тянувшие с ним вместе солдатскую лямку, не решались слово вымолвить, лишь пришибленно взглядывали друг на друга да виновато переминались с ноги на ногу. А потом Бурноволоков понимал, что весь этот сыр-бор загорелся как раз из-за него, что, не появись он сегодня или вообще в эскадрилье, здесь все было бы тихо и мирно, все бы шло своим чередом, как и должно идти в боевой, давно слетанной авиационной семье. А он появился, и все полетело к чертям собачьим: и эта чистая, уютная землянка с пышущей жаром печкой, и по-особому симпатичные, какие-то домашние лица летчиков, и даже этот наивный, пошленький «подкидной дурачок», словом, все, что после долгой и тряской дороги от станции на аэродром, после холодного и нудного дождя, барабанившего в стекла кабины старенькой полуторки, казалось раем, располагало к отдыху и покою. И вот ничего этого уже нет, а есть лишь темные, грубо проконопаченные стены землянки, потрескавшаяся печь, злое, в суровых складках, лицо Доронина и неприятно коптившая керосиновая лампа. И все. Остальное, что еще недавно радовало, согревало душу штурмана, исчезло, и он, так и не ответив на вопрос Доронина, продолжал стоять будто в оцепенении.

И простоял бы, верно, долго, если б в землянке вдруг не появилось новое действующее лицо. Это была официантка из летной столовой Жанна, или, как в шутку называли ее на аэродроме за необычайно смуглый цвет лица, огромные круглые медные серьги и разбитной характер, Дама Пик. Жанна вошла не сразу — через дверь в землянку сперва донесся ее возмущенный грудной голос: «Я тебя, паразита, научу, как с культурной женщиной обращаться!» — не иначе, Жанна отшивала кого-то из приставших к ней мужчин, — а войдя — в глазах у Жанны — ноченька темная, под кофтой — два мощных кучевых облака — начала с ходу, без предисловия, будто заведенная, только чуть сменив интонации:

— Ужин стынет, а им хоть бы хны. Вы что же, мальчики мои миленькие, сегодня натощак решили ложиться? Так имейте в виду: не каждой женщине это может понравиться, — и вдруг, заметив незнакомого белокурого красавца со шрамом на щеке, протянула с наивным простодушием: — Ой, да у вас никак новенький? А я, дуреха, и не разглядела, — и тут же по инерции сделала ему глазки.

— Плохо, выходит, глядишь, — подал от стола голос Доронин и одарил ее свирепым взглядом — за глазки, верно.

— Плохо? Ничего, Платоша, еще рассмотрю, успею. Я ведь зоркая, насквозь вижу, — мгновенно нашлась Жанна и, как бы следуя его совету, намеренно чинно прошлась перед Бурноволоковым и смело оглядела его с ног до головы.

— Ну и как? — заинтригованно спросил кто-то из летчиков, почуяв возможность позабавиться и хоть на время позабыть о распре в эскадрилье.

— Натурально витязь в тигровой шкуре, — серьезно а с вызовом, не дав расцвести глумливым улыбкам, ответила Жанна и уже, будто, кроме них, в землянке больше никого не было, — Бурноволокову, робко, с девичьей стыдливостью, как бы намереваясь этим сокрушить неприступность штурмана: — Стихи, случаем, не пишете?

Бурноволоков недоуменно повел плечом.

— Нет, не пишу.

— Жаль. Может, попробуете? Между прочим, до войны у меня был один знакомый, тоже из военных, так стихи все писал. Про любовь. Возвышенно так. До слез. Может, все-таки попробуете?

— Чего пристала к человеку? Отвяжись! — опять, но уже не так злобно, осадил ее Доронин и, как бы извиняясь за нее перед штурманом, добавил с наигранной беззаботностью: — Вот репей-баба! Никому проходу не даст, за каждую штанину цепляется.

Как ни вульгарна, на первый взгляд, показалась Жанна Бурноволокову, а при последних словах Доронина и ее натура не смогла стерпеть такое: Жанна надменно — большие медные серьги сердито звякнули — откинула назад голову, зло изогнула левую бровь и, сузив, насколько это было возможно, свои огромные, широко поставленные черные глаза, отпарировала так, будто занозу под ноготь всадила:

— Ревнуешь, мой миленький? Боишься, как бы я его, — царственный жест в сторону Бурноволокова и новый звон серег, — невзначай не приголубила? Что ж, ревнуй, а то ведь и взаправду приголублю. Кавалер что надо, — и, не дожидаясь ответа, первой рассмеялась беззвучным, похожим на кашель, смешком, от которого Бурноволокову стало не по себе. В этот миг Жанна и впрямь напомнила знаменитую Даму Пик, и штурман, успев сообразить, что Доронин не иначе как ходит у нее в любовниках, искренне его пожалел: отчаянна не в меру.

Сам же Доронин и бровью не повел, видно, понял, что Жанну сейчас голыми руками не возьмешь, что ее лучше пока не трогать, и, неуклюже встав из-за стола, лишь бросил мимоходом и как-то примирительно:

— Плетешь несуразное. Язык-то без костей. — Потом, после чрезмерно затянувшейся паузы, добавил вновь окрепшим голосом: — А ужин и в самом деле стынет. Пошли, ребята. А то кишка кишке кукиш кажет, — и, не сомневаясь, что летчики, как всегда, хлынут за ним следом, первым, точно вожак в гусином стаде, вперевалку двинул к выходу.

II

Хлопотать Доронину за Бурноволокова не пришлось. На другой день он и без того был зачислен к нему в экипаж. Заполучив такого бравого, по его мнению, штурмана- всем, дескать, взял! — Доронин, с утра ходивший туча тучей, снова повеселел, обрел прежнюю уверенность: на его широком, багровом от природы, лице опять поселилась довольная улыбка, а во взгляде сухих, без блеска, глаз — то особое выражение, какое бывает у человека, знающего себе цену.

Доволен был и Бурноволоков. Ведь что бы там Клещевников вчера ни наговорил, Доронин был летчиком боевым, опытным, не меньше, а, пожалуй, больше других понюхавшим пороху. Недаром его гимнастерку уже оттягивал «боевик» [18] и медаль «За отвагу», а висок рассекал рубец, оставшийся от встречи с «мессерами».

И все же радость штурмана была неполной. Хотя он не хотел признаться себе, ее как раз и омрачала эта вчерашняя стычка стрелка с летчиком. Правда, после, уже в столовой, во время ужина, непреклонная Дама Пик, узнав о стычке от Тамбовцева, помирила их, даже заставила выпить на брудершафт — кто старое, мол, помянет, тому глаз вон, однако Бурноволоков чувствовал, что настоящего примирения все же не произошло. Он видел, что стоило Доронину встретиться взглядом с Клещевниковым, как в глазах его появлялись отчужденность и холодность, словно их припорашивало снегом. Клещевников в таких случаях тоже как-то неуклюже улыбался и спешил отвернуться либо уйти, чтобы не оставаться с летчиком наедине. В будущем, особенно в чужом небе, это, понятно, ничего хорошего экипажу не сулило, и Бурноволоков дал себе слово во что бы то ни стало помирить их окончательно, помирить до того, как они начнут ходить на боевые задания. Как человек новый, он, конечно, не мог, да, пожалуй, и не пытался разобраться, кто из них был прав, а кто виноват, хотя и понимал, что Клещевников говорил тогда искренне. Но ведь искренность — не всегда правда. К тому же говорил он все это сгоряча, под пьяную руку, значит, мог и ошибиться. Ну, показалось Степе, почудилось, так что из того? Во все колокола трезвонить? Правда, Константин Тамбовцев, бывший в тот вечер вместе с ними на ужине, тоже ругнул Доронина, что тот не послушал тогда Рудакова, скомандовавшего — стрелок слышал это по СПУ — уходить от «мессеров» пикированием, потом на бреющем, а Доронина черт понес зачем-то вверх, на высоту, где их и подловили, но Доронин вполне резонно возразил:

— А внизу, когда мы еще туда шли, вторая группа «мессеров» ходила. Рудаков сам их видел. И Степа тоже. К тому же, заметь, это было под Алакурти. А там, сам знаешь, на каждом шагу зенитки. Вот я и потянул вверх, к облакам. Да только не успел малость, — добавил он с сожалением и так сдавил рукой столешницу, что едва не отломил от нее щепу.

Вот потому-то Бурноволоков и не спешил с выводами. Доронина же он просто-напросто жалел, как жалеют человека, случайно попавшего в неловкое положение. И все же глядеть на него стал куда более внимательнее, чем прежде. И кое-что открыл для себя. Еще на том же ужине, когда пили за примирение, его поразила в Доронине та холодная убежденность, даже жестокость, с какой он советовал Клещевникову, если тому, не дай бог, случится одному остаться на вражеской территории, поступить с оказавшимися на его пути людьми, будь то женщина или ребенок.

— Ты учти, Степа, — потея над бифштексом с луком, неспешно поучал он Клещевникова, а заодно, быть может, и Бурноволокова, благо он сидел тут же рядом и был бы дураком, если б не прислушивался к тому, что говорили бывалые летчики. — На войне так: или ты его, или он тебя. Середины нет. Вот, скажем, тебя сбили. Ну, парашют ты запрятал, следы, как говорится, замел и пробираешься к линии фронта, чтоб домой, значит, вернуться. На пути встречаешь хутор. А здесь, сам знаешь, одни хутора. Жрать тебе, конечно, охота, как из пушки. Не выдерживаешь, заходишь. В доме, к примеру, старуха древняя да мальчуган лет десяти — двенадцати. Конечно, если попросить или заставить, они тебя накормят, а может, и спать уложат. Да только не ложись. Если ляжешь, уснешь — считай, пропал. Ты — голову на подушку, а они тут же к полицаям либо шюцкоровцам [19]. И все, накроют тебя как миленького.

Это уж точно, такие случаи бывали. Проверено, в общем. Потому, как уходить будешь, того и другого в чулан либо в подпол, а на крышку сундук потяжелее. Чтоб не вылезли раньше времени. Да и связать не худо. Для надежности. Только без шума. А уж после уходи спокойненько. — И Доронин, поддев на вилку остатки бифштекса, стремительно отправил его в рот, яростно жевнул.

Едок Доронин был отменный, ел много и шумно, с завидным аппетитом, в один присест. Клещевников, с изумлением, как всегда, следивший за мощной работой его челюстей, видимо, еще не совсем поняв, что тот ему советует, сперва подождал, пока Доронин окончательно не расправился с едой, потом недоверчиво переспросил:

— Как? И старуху, и мальчугана? — и в ожидании ответа грудью налег на стол.

— Само собой, обоих, — невозмутимо подтвердил Доронин и, постучав вилкой по пустой тарелке, нетерпеливо поискал глазами Жанну, чтоб принесла добавки.

Он сидел тогда боком к Бурноволокову, и тот, несмотря на царивший в столовой полусумрак, отчетливо видел его прямой и гладкий, без единой морщины, лоб, небольшой, красивый, расширявшийся книзу, нос, чуть сдвинутый вперед тяжелый подбородок, выражавший скорее упрямство, чем силу воли, холодный блеск всегда сухих глаз — в профиль Доронин был симпатичнее — и понял, что он не шутил, что случись с ним такое, он поступил бы именно так, как советовал стрелку-радисту. А быть может, не постеснялся пустить в ход и оружие, будь на то надобность. Во всяком случае, такая мысль ворохнулась у штурмана, и он долго не мог от нее отделаться.

А на другой день Доронин поразил Бурноволокова уже тем, что безвозмездно предложил ему на приобретение финки с ножнами пятьсот целковых.

— Боевому штурману без финки никак нельзя, — безапелляционно заявил он. — Это не украшение, а оружие, и без него тебе хана, ежели собьют, скажем. А потом, я ведь знаю, — добавил он уже просительно, словно боясь, что штурман обидится, — из запасных полков с деньгами не приходят. Вот и бери мои. Не разоришь. Я ведь аттестат домой не посылаю: родители под немцами, жена тоже где-то в оккупации. Так что скопилось этого добра у меня порядочно. Да недавно еще за боевые вылеты чуток огреб, — и, с дружеской плутоватостью подмигнув ему сразу обоими глазами, внушительно похлопал по заднему карману брюк, где у него хранился бумажник.

Однако финка у Бурноволокова нашлась своя, купил он ее по случаю еще в ЗАПе, и Доронин был этим явно обескуражен. Зато он вволюшку порадовался, когда тот без слов взял у него кожаную кобуру для пистолета, так как на складе у интендантов ее не нашлось. У Доронина же оказалась лишняя, валялась где-то на дне чемодана, так как свой «ТТ» [20] он носил не в обычной кобуре, а в ременной плетенке, иначе говоря, в «босоножке», что среди летчиков считалось особым шиком.

— Захочешь, и тебе такую же сделают, — пообещал он Бурноволокову, когда тот, глядясь в крохотное зеркальце, примерял, ладно ли на нем сидит эта обнова, не будет ли она бить по ягодице из-за чрезмерно длинных — тоже своего рода шик! — ремней. — Можешь хоть сегодня заказать, — вкрадчиво продолжал он, любуясь статной фигурой штурмана. — Человека я знаю. Солдат один из караульной роты. Сделает на совесть. И возьмет недорого.

— Пока не надо, — поблагодарил его Бурноволоков. — Похожу и с этой, а там видно будет, — и, отложив зеркальце в сторону, примеривающе прошелся по землянке. — Нормально, кажись?

— В самый раз, — охотно подтвердил Доронин, довольный, что его дар пришелся штурману впору.

Вот потому-то Бурноволоков, открывая раз за разом в Доронине все новые и такие разные черты, невесть как уживавшиеся в одном и том же человеке, с окончательным выводом не спешил, памятуя известную пословицу: семь раз отмерь, один раз отрежь. Окончательная оценка будет зависеть от того, как оба они — и Доронин и Клещевников — поведут себя там, в небе, каковы будут в «деле», и с нетерпением ждал первого боевого вылета.

Но лететь пришлось не скоро: над аэродромом все так же, день за днем, продолжали плыть низкие, взбаламученные ветром, рыхлые облака. Плыли они с «гнилого края», с северо-запада, как раз со стороны острых, как частокол, сопок, вспарывая о них наволглые, вислые животы и оставляя между сопок сиротливые блеклые клочья. Миновав сопки, облака смыкались, равняли строй и, будто в отместку сопкам, точили на аэродром мелкие, словно через сито просеянные слезы. Иногда, большей частью к вечеру, облака ненадолго размывали серые полыньи, но желанная синева небес все равно не показывалась — над первым ярусом облаков, метров на шестьсот — восемьсот выше, плыл второй, уже не дряблый и рыхлый, а туго сбитый, с тщательно зализанными, отливающими синевой краями и подобранными животами.

Летчики все эти дни отсиживались либо на КП, либо в землянках, мочаля карты и до блеска полируя костяшками домино доски расшатанного стола. Но чтобы не засиделись вовсе, не забыли, как говорил командир полка, дорогу на аэродром, время от времени их посылали на «матчасть», то есть на стоянку, помогать техникам поддерживать самолеты в боевом состоянии. Разумеется, это была чистейшая формальность, так как ни один уважающий себя техник никогда бы не согласился, чтобы его летчик или штурман притронулся, скажем, к гаечному ключу или, того хуже, испачкался в тавоте или масле. Такое в полку исключалось начисто. С летчиков довольно было одного: они ходили туда, откуда не всегда возвращаются. А матчасть — дело техников, сугубо наземное, и поэтому летчики отправлялись на стоянку, как на веселую и вовсе не обременительную прогулку. Так было и на этот раз.

Побродив для вида вокруг машин, попинав сапогами шины колес, они уже через минуту-другую сгрудились за хвостом крайнего — подальше с глаз начальства- самолета и, подняв от дождя и ветра воротники шинелей и курток, закурили. После первых затяжек младший лейтенант Тамбовцев рассказал старенький затасканный анекдот — жиденько посмеялись, потом кто-то из стрелков-радистов, захлебываясь от восторга, поведал, как вчера вечером Дама Пик принародно съездила по «рождеству» одному интендантскому старшине, осмелившемуся позакладывать вокруг нее «глубокие виражи», — хохотнули, а когда вскоре к летчикам подошли и наиболее сачковитые техники, вниманием всех уже безраздельно владел Бурноволоков. Щурясь не то от ветра, не то от дыма, зная, что слушают его с томительным любопытством, он рассказывал неторопливо, чуточку в нос и помогая себе, как истый южанин, жестами:

— В запасном полку это было, в прошлом году. Зуб у меня там коренной разболелся, мочи нету. Ни спать, ни есть. Чего только не перепробовал: и соль, и перец, и табак, даже водочкой полоскание делал, ничего не помогло. Решил идти к врачу: уж он-то починит. Прихожу, очереди нету. Слава богу, думаю. И врач оказался таким приветливым, улыбчивым. Не врач, а мед. Правда, видок у него был не так чтобы так и не очень чтобы очень. Рыжий к тому же, нос в конопатинах, будто мухи ночевали. Ну, усадил он меня вежливенько в кресло и так сердечно спрашивает: «Случаем, не из Ростова?» И замер в ожидании, вроде как собачью стойку сделал. «Эге, смекнул я, земляка ищет». Приятно, знаете, где-то за тридевять земель земляка встретить. Ну что же, решил я, не буду его разочаровывать, сделаю ему приятное и ответил тоже, конечно, сладенько и этак нараспев, как говорится, по-ростовски: «Из него самого, доктор, из Ростова-батюшки, с Дона». И жду, сейчас его от радости кондрашка хватит. А он, наоборот, вдруг как-то загадочно улыбнулся и строго говорит: «Ну-с, не будем терять времени, приступим. Что у вас там, где болит, какой зуб?»- и пасть мне своими ручищами буквально разодрал. «Слева, показываю, верхний, моченьки нету». «А, верхний? — переспрашивает. И снова: — Из Ростова, значит, с Дона?» «Угу», — мычу я в ответ и силюсь улыбнуться. «Ну что ж, будем удалять», — говорит он и снова как-то загадочно улыбается. «Валяйте, киваю, мне все равно, только чтоб не болело». Да на свою же голову.

— Что так? — полюбопытствовал Тамбовцев, сработав плечом.

— Потому что я белого света не взвидел, как он начал у меня во рту шуровать. Аж челюсть затрещала, — со страдальческой гримасой ответил Бурноволоков. — А он еще удивляется, спрашивает: «Неужто больно?» И снова за щипцы. Я не выдержал, заорал. А он ровно не слышит, знай тянет, вот-вот всю челюсть с мясом выдерет. И приговаривает к тому же: «Из Ростова, значит, с Дона-батюшки? Так, так». Поверите, если из человека жилы тянут, и то не так больно будет. Думал, концы отдам, не выдержу. Рад бы деру дать, да он не пускает, держит крепко. «Сиди, мол, не рыпайся. А еще из Ростова. Нехорошо, землячок, нехорошо». И с полчаса так, не меньше. В общем, измотал он меня в этом кресле почти до потери сознания. Еле до казармы добрел. Помню, вхожу, шатаюсь, как пьяный. Ребята спрашивают: «Что с тобой?» Я рассказал. Они и давай хохотать: «Вот дурень-то, вот дурень». «Почему? — кричу я от обиды и злости. — Почему дурень?» Ну, отхохотались они и объясняют…

Но что они ему объяснили, Бурноволоков не досказал, так как возле соседнего самолета вдруг послышалась какая-то ругань. Движимый неясным беспокойством, он круто обернулся и увидел Доронина с Клещевниковым. Доронин, задрав голову, что-то кричал стрелку-радисту, видать, обидное, а тот, бледный и растерянный, свесившись через борт, пытался ему что-то объяснить и вроде приглашал в кабину. Потом, ненадолго пропав в самолете, уже в пилотке, Клещевников, позабыв о раненой руке, спрыгнул на землю, нервным движением запахнул куртку, и спотыкающейся походкой припустил вдоль стоянки, в сторону КП. Оставшись один, Доронин с минуту распаленно глядел ему вслед, затем, увидев подходившего к нему быстрым шагом Бурноволокову, двинулся навстречу. Лицо и шея у него были красными, словно он только что выскочил из парной.

— Немецкое радио слушал наш Степа, — через силу дыша, возбужденно прохрипел он в ответ на недоуменно-встревоженный взгляд штурмана. — Притаился в кабине, включил рацию и слушает. Тихонечко так. Думал, я не замечу. Ведь ежели дознается особняк [21] тогда… — И Доронин, не договорив, точно снимая грех со своей души, смачно выругался.

Все время, пока он говорил, Бурноволоков не проронил ни слова, даже не шевельнулся, и только после, когда тот выжидательно смолк, вдруг крепко ухватил его повыше локтя и, покосившись в сторону настороженно притихших летчиков, значительно спросил:

— Вы в этом уверены? Не ошиблись?

Бурноволоков, как и Доронин, знал, что слушание вражеских радиопередач в военное время было строжайше запрещено, что ослушника ждала суровая кара. Во всяком случае, если то, о чем сейчас говорил Доронин, подтвердится, летать Клещевникову больше не придется, крылышки ему подрежут наверняка. Скорее всего, спишут в аэродромную команду либо в пехоту, в штрафной батальон. Но только если подтвердится, если Доронин сможет доказать его вину. А вот этого-то, Бурноволоков был абсолютно уверен, он никогда не сможет сделать, даже если захочет. И по очень простой причине. Если Клещевников и в самом деле слушал вражеское радио, в чем Бурноволоков в общем-то крепко сомневался (не такой Клещевников, как он уже успел убедиться, парень, чтоб пойти на такую мерзость), то слушал не иначе, как надев на голову кожаный меховой шлемофон, и, следовательно, Доронин, хоть ухом к нему припади, никогда бы не только не разобрал, но и не услышал, что это была за передача — своя или чужая. А Доронина-то ведь и в кабине не было, он находился возле самолета, на земле, и потому вообще ничего не мог услышать, даже слабого писка или шороха, не то что слов. Выходит, как ни правдоподобным казалось его возмущение, самое большее он мог лишь заподозрить своего стрелка-радиста в столь тяжком грехе, заподозрить к тому же беспочвенно, без всяких на то оснований, если только его чрезмерную подозрительность не считать этим самым основанием. Что с того, что Клещевников включил рацию? На то он и радист, чтоб проверить, действует ли она. Он ведь за нее в ответе. И так, наверное, не один он делает. Потому его и винить не за что. Мало ли что Доронину могло показаться: не с той ноги, видно, встал, вот и померещилось. А о том, что Доронин, быть может, намеренно оговаривал своего стрелка-радиста с целью опорочить его перед однополчанами, что это, быть может, его, приуроченный к часу, выпад против Клещевникова в отместку за то, что он доставил ему тогда, в тот — будь он неладен! — злополучный вечер столько неприятных минут, Бурноволоков даже подумать не отважился, хотя в самом начале нечто подобное и шевельнулось у него в душе, да он не дал ему ходу, сразу придавил к донышку. В общем, за то время, что Доронин тянул с ответом, ковыряя землю носком сапога, он уже успел прийти к выводу, что тот, ни больше, ни меньше, ошибся в своем предположении, что все это ему почудилось, и он, как говорится, не заглянув в святцы, бухнул в колокол, нисколечко не подумав о том, чем все это, дай случаю огласку, могло кончиться для Клещевникова. И потому, чтобы одним махом уладить это дело, он, еще раз в упор глянув в самые зрачки Доронина, снова, уже не без нажима, переспросил с неприкрытой горечью и сомнением:

— Уверены, товарищ лейтенант? Доказать можете?

Что-то похожее на испуг или раскаяние мелькнуло в глазах Доронина, а может, то просто ветер заставил его прикрыть их на миг, но для Бурноволокова этого было достаточно, чтобы тут же сказать окончательно и, на правах друга, беспощадно:

— Тебе это показалось, Платон? Да, да, показалось, не спорь. Тут и доказывать нечего. Я в этом убежден. Впрочем, как и ты. Признайся, ведь ты теперь и сам в это не веришь? И потому тебе мой совет: выкинь эту дурь из головы и сейчас же рули за Клещевниковым, пока он что-нибудь не отмочил. Извинись перед ним, скажи, что ошибся, мол, показалось, и помирись. Да только чистосердечно. Воевать-то вместе придется. Так иди же, не тяни резину, — и, даже не дав себе труда посмотреть, последует ли Доронин его совету, посчитав это дело улаженным, Бурноволоков необидно от него отвернулся и размеренно, словно боялся запачкать сапоги, зашагал обратно к летчикам, терпеливо дожидавшимся конца рассказа о необыкновенном зубодере.

Доронин же будто оцепенел, и в этом оцепенении, с недоуменно разведенными в стороны руками, как бы ищущими опоры, простоял с минуту. Ветер заносил полы его длинной, почти до пят, шинели за спину, мелкий осенний дождь обильно орошал его непокрытую голову, полоскал нос и щеки, а он, верно, не чувствовал этого, все стоял и оторопело глядел куда-то впереди себя, словно хотел и в то же время боялся там увидеть что-то. Но вот веки его дрогнули, в горле что-то хрипнул о, и он, царапнув шрам на виске, загребая ногами землю, наконец тронулся с места как больной.

— Ну так вот, — между тем, как ни в чем не бывало, продолжал свой рассказ Бурноволоков опять плотно обступившим его летчикам. — Ребята в эскадрилье мне и говорят: «Зачем же ты сказал врачу, что из Ростова? Ведь в Ростове у него на вокзале чемодан с барахлом сперли». «Причем здесь, к черту, чемодан? — снова ору я. — С ума вы посходили, что ли?» «А в том, объясняют они мне, что после этого слово Ростов для него, что в пятку ржавый гвоздь, а каждый ростовчанин — заклятый враг. Вот он и отыгрался на тебе, на ростовчанине липовом. Ты лучше погляди, тот ли еще он у тебя зуб удалил». И верно, пощупал я — больной на месте. Этот живоглот, оказывается, к нему даже не притронулся…

— Здоровый выдрал? — не сдержавшись, опередил рассказчика Тамбовцев и, винясь, зажал ладошкой рот.

— А то какой же? Здоровый и есть, — с простодушной улыбкой подтвердил тот уже под общий хохот летчиков и только после этого, будто невзначай, глянул в ту сторону, где оставил Доронина.

Доронина там не было.

Не оказалось его и в землянке, куда летчики возвратились уже перед обедом. Бурноволоков заметил только, что постель его была смята, хотя утром он заправил ее, как всегда, аккуратно. Зато под койкой обнаружил пустую бутылку. Она выкатилась оттуда, когда кто-то из летчиков чересчур сильно хлопнул дверью. «Пил», — смекнул Бурноволоков и, пробежав взглядом по остальным койкам, заметил, что в землянке нет и Клещевникова, хотя куртка его, в которой он был на аэродроме, висела на вешалке у входа. Не зная, что подумать, он с озабоченным видом вышел из землянки и тут натолкнулся на Жанну. Жанна была в коротком, неплотно застегивавшемся из-за пышных грудей, плисовом жакете и, по случаю дождливой погоды, в сапогах на босую ногу. Рослая и гибкая, по-своему грациозная, в темном кашемировом платке, завязанном под округлым подбородком бантом и придававшем ей печально-кроткий, как у монашки, вид, она показалась Бурноволокову на этот раз не в пример обаятельной, и он впервые позавидовал Доронину, что тот имеет такую видную, будто нарочно созданную для любовных утех, зазнобушку.

— А я к вам, товарищ лейтенант, хорошо, что встретила, — переведя дух, первой заговорила Жанна, и от ее низкого, грудного голоса, удивительно соответствовавшего всей ее ладной фигуре, кровь у Бурноволокова бросилась в голову. — Насчет Платоши я, Платона Доронина, — поправилась она и, запахнув жакет, добавила вдруг с непонятной для него холодностью: — У меня он, в землянке. Вместе с Клещевниковым. Опять мирятся да обнимаются, ровно того раза было мало.

На сердце у Бурноволокова отлегло.

«Дай бог, чтобы только на этот раз окончательно и бесповоротно», — умиротворенно подумал он и, уже повеселевшим взглядом одарив неожиданно примолкнувшую женщину, необидно понукнул:

— Ну, и дальше? Вы, что ли, их помирили?

— Нет, сами. Я не вмешивалась, — неохотно уточнила Жанна, зябко передернув плечами. — Так что вы теперь знаете, где они, ежели что…

Последнюю фразу Жанна произнесла сдержанно, как бы досадуя на себя, и у Бурноволокова создалось впечатление, что она уже раскаивается в своей откровенности, словно бы стыдится за Доронина, и, чтобы успокоить ее, склонился над нею в шутливом полупоклоне, картинно взял под козырек и бодрым голосом заверил:

— Все будет в порядке, очаровательная, не извольте напрасно беспокоиться. Прикрою с хвоста, как надо.

— Вот это по-нашему, по-авиационному, — тут же без паузы, сразу взяв его слова на веру, радостно воскликнула Жанна, и живой, беспокойный блеск снова осветил ее огромные, широко поставленные глаза, и от монашки, только что понуро стоявшей перед Бурноволоковым, следа не осталось. Перед ним снова была Дама Пик — бесшабашная и соблазнительная. Озорно тряхнув головой, эта Дама Пик добавила вдруг с вызывающей улыбкой: — Разрешаю поцеловать в щеку, лейтенант.

Бурноволоков выпрямил спину, недоуменно глянул на нее сверху вниз и, наконец, сообразив, что от него требуется, вдруг сделал постную мину и разочарованно протянул, хотя в глазах его плясали бесенята:

— В щеку? В щеку, свет очей моих, я только свою бабушку целую. А ей, заметьте, уже под семьдесят.

— Тогда целуйте в губы, — хохотнув, разрешила Жанна. — Только быстрее, не то раздумаю, — и, прикрыв глаза, первой потянулась ему навстречу, запрокидывая голову.

III

Сначала он увидел, как над КП, ужалив небо, взвилась зеленая ракета. И уж после, когда, скинув с себя огненную чешую, обессилев, ракета стала гаснуть, услышал звук выстрела.

— По самолетам!

Вот и дождался Иван Бурноволоков этой короткой, обжигающей мозг, команды. И хотя давно готовился к этому, звук выстрела горячей волной — будто шлюз прорвало — опалил ему душу, толкнул кровь к вискам. Однако окурок, пущенный им тут же, еще ракета не погасла, в противопожарную бочку с водой — семь шагов, не меньше! — достиг цели точно, стрельнул синеватым дымком как раз по центру. И карабины парашюта клацнули челюстями в его руках только однажды, без осечки, сразу сцепились намертво. Потом доверчиво и покорно пискнула выдвижная лесенка в люке — рывок, и штурман легко, хотя и был в широком, на вате, демисезонном комбинезоне, перехваченном подвесной системой, закинул свое тело в кабину. Оправив парашют, он уверенно опустился на свое сиденье, по правую руку от Доронина, и, отыскав глазами фишку, подключился к СПУ.

В кабине было тесно, но уютно, и пахло тем особым, присущим лишь авиации, запахом, который, верно, исходил и от только что прогретых моторов, и от опробованных пулеметов, и от всегда проливаемых на стоянках бензина и масла, и, быть может, от самих летчиков, занесших сюда, в эту плексигласово-металлическую коробку, осеннюю сырость земли и еле уловимый, настоянный на скором увядании, лесной дух.

Пока Бурноволоков ревниво оглядывал свой цех, все эти рычаги, секторы, тумблеры, вентили и кнопки, все это громоздкое аэронавигационное хозяйство плюс бомбардировочно-стрелковое вооружение, что было хитроумно втиснуто в небольшое пространство, Доронин запустил моторы, и по вытянутому телу самолета пошла легкая зыбь, приборная доска заиграла сигнальными лампочками и веселым переплясом подсиненных фосфором стрелок, пол в кабине запританцовывал, в наушниках шлемофона защелкали маленькие, приятно покалывающие кожу, молнии. И штурман, нервы которого все это время были напряжены до предела, мышцы сжаты в комок, вдруг почувствовал, что именно это несильное биение винтов, эта легкая, почти баюкающая дрожь самолета, эта незатейливая пляска стрелок на циферблатах приборов подействовали на него успокаивающе, вернули то равновесие, которое так необходимо перед вылетом. Он услышал, как сердце его, еще недавно сжимавшееся от тревожных предчувствий, забилось ровно и четко, уверенно отстукивая один удар за другим. Разомкнув губы в скупой улыбке, он поднял голову и огляделся.

Отсюда, из кабины, ему был хорошо виден почти весь аэродром с его порыжевшей, примятой недавними дождями и ветрами, травой, с песчаными рулежными дорожками, стоянками соседних эскадрилий. На взлетной полосе травы было меньше — ее повыдували тугие струи винтов, повдавливали колеса самолетов, и поэтому она казалась такой же прилизанно гладкой и голой, как и сопки, что подковой огибали аэродром слева от него. Справа же сопок не было, там ровной длинной грядой тянулся настороженно притихший сосновый лес. И хотя до него было далеко, Бурноволоков хорошо видел на фоне неба его четкие очертания, различал даже острые верхушки невесть как затесавшихся в сосняк отдельных елей и пихт, отсюда почти не разнящихся по цвету. Редкое и неласковое в этих краях осеннее солнце на этот раз непомерно расщедрилось, густо обливало неровным золотистым светом и этот нелюдимый лес, и закурившиеся сопки, и взлетную, добросовестно наводило глянец на крыльях и колпаках кабин самолетов, высовывавшихся из капониров справа и слева по опушке. Небо над аэродромом было почти чистым, безмятежным, только со стороны сопок, взяв оттуда старт, сюда держала курс небольшая стайка ослепительно белых, как бы взбитых на молоке, облаков. Облака были кучевые, видать, местной закваски, с ровными округлыми вершинами и чуточку приплюснутыми основаниями. Лишь у первого спина вздувалась пузырем и низ был скошен, словно его подсекло крыло самолета.

За этими облаками могли последовать другие, уже более мощные, и Бурноволоков, тронув за колено Доронина, взглядом заставил его посмотреть туда же. Тот понял беспокойство штурмана, но ничего не ответил, так как на тропинке, ведущей на стоянку от КП, показался командир их эскадрильи капитан Курганский. Бурноволоков знал Курганского мало, почти ни разу толком с ним не поговорил, но успел почувствовать: летчик по всем статьям, авиация как раз на таких и держится. В своем неизменном потертом реглане, с планшетом через плечо, командир шел быстро, занося, как на параде, левую руку назад, а правую держа в кармане, высоко подняв голову в новенькой, сшитой, верно, по заказу, фуражке, и, как всегда, вопросительно улыбался. Техники и мотористы, толпившиеся у своих машин, при виде его тоже как-то подбирались, круто выгибали груди и руки к козырькам вскидывали четко, строго по-уставному, и с видимым удовольствием.

Командир принес новый приказ: вылет эскадрильи на бомбежку вражеского аэродрома откладывается, так как обстановка в районе цели пока не ясна. Ходившие же туда на разведку два истребителя из соседнего полка вернулись ни с чем: у ведущего упало в моторе давление масла, и они повернули назад.

— Разведку произведем сами, — нахмурив высокий, наполовину затененный козырьком фуражки лоб, пояснил командир и раздумчиво постучал пальцем по планшету как раз в том месте, где располагался этот аэродром. Палец у него был тонкий и белый, с неровно обкусанным ногтем, и, когда он убрал его с планшета, на плексигласе осталась царапинка. Потом, вскинув чуть обеспокоенный взгляд поверх капониров и ничего там не увидев, кроме чистого, омытого солнцем, неба, он повел его наискось влево и, будто невзначай, задержал на Бурноволокове, настороженно высунувшемся из открытой форточки кабины и силившемся угадать, на ком командир остановит свой выбор. В те считанные встречи, когда Бурноволоков видел Курганского, ют обычно взглядывал на него с какой-то необидной насмешливостью, словно говорил: «Придет время, и ты еще себя покажешь, я в это верю», и Бурноволоков под этим взглядом действительно чувствовал себя способным на все и даже вырастал в своих собственных глазах. На этот же раз во взгляде командира этой подбадривающей насмешливости не было. Была только озабоченность и нерешительность: он, видно, все еще колебался, какой экипаж послать на задание. Но через мгновенье Бурноволоков, все так же не спускавший с него суженных напряженным ожиданием глаз, вдруг почувствовал, что через секунду-другую командир пожует, по привычке, губами и назовет его имя. И верно, шевельнув уголками губ и еще раз постучав по планшету согнутым пальцем, Курганский громко, чтобы услышали все на стоянке, повеселевшим голосом произнес:

— Пойдете вы. Да, да, вы и Доронин. Получите указания у штурмана эскадрильи, товарищ лейтенант!

* * *

Когда самолет делал над аэродромом «большую коробочку», — чтобы успеть до линии фронта набрать четыре тысячи пятьсот метров высоты, — Бурноволоков снова увидел ту стаю облаков, что катила от сопок, только уже сверху, под собой. Отсюда, сверху, они показались ему пышнее и наряднее, чем с земли, но плыли она теперь не кучно, а порознь, каждое само по себе, поломав строй, как плохо слетанная эскадрилья или рота новобранцев. Лишь два из них, мощных, полногрудых, с заломленными набекрень золотисто-белыми шапками, держась особняком, шли рядышком, почти под руку, не иначе как молодец с молодушкой, и величаво-торжественно, словно под венец. Солнце золотило на них горностаевые мантии, ветер услужливо перебирал белокурые кудри, и они, будто хмелея от этого, еще круче расправляли плечи, словно норовя занять все небо, и, позабыв обо всем на свете, все дальше и дальше уходили от своих тащившихся позади собратьев. Лишь один раз чело их омрачилось. Бурноволоков догадался: на облака темным крестом упала тень их самолета. Через мгновенье же они снова ослепительно сияли богатством своих нарядов.

А когда, сличив карту с местностью и сверив курс — высотомер уже показывал две тысячи метров, — Бурноволоков опять поглядел в их сторону, эти дружные облака друг от друга были уже далеко и казались теперь не пышными и нарядными, а, наоборот, сиротливо-жалкими, одинокими, словно за это время их изрядно потрепал ветер и похлестал дождь.

Бурноволоков проводил их погрустневшим взглядом и опять занялся своим делом.

Набрав безопасную высоту, Доронин перевел машину в горизонтальное положение, затяжелил винты и, надев на себя кислородную маску, отчего стал сам на себя не похож, посоветовал то же самое сделать и штурману.

— А то линия фронта скоро, — добавил он, вкладывая в эти слова особый смысл, и штурман в ответ понимающе кивнул головой.

По рассказам он знал, что Доронин, как и большинство летчиков, рот в боевом вылете предпочитал не раскрывать, больше обходился жестами — разговоры не только отвлекали, но и утомляли, — но на этот раз он явно делал исключение. И, верно, потому, что штурман в экипаже был новый, необстрелянный, а может, он просто выказывал ему особое расположение или даже чуточку заигрывал, помня об истории с Клещевниковым. Уже после первого разворота, когда в плексигласовом полу кабины показалась сплюснутая крыша землянки с падавшей на нее тенью от соседней ели, он ткнул туда пальцем и пояснил, благожелательно косясь на штурмана:

— Жилье наше. А дальше вон, через полянку, столовая. Узнаешь?

— Узнаю.

Потом он показал ему на озеро, удивительно похожее с высоты на рыбий плавник, спиной которому служил черный треугольник горелого леса.

— Летом я туда рыбачить ходил. Видишь?

— Вижу, — опять коротко ответил штурман, тоже не очень-то любивший разговаривать в воздухе. Но предупредительность летчика, его ненавязчивое опекунство, в котором он, в общем-то, не нуждался, оценил по достоинству: когда вскоре Доронину, не спускавшему глаз с приборов и горизонта, потребовался планшет с картой — он начал слепо шарить справа от себя затянутой в перчатку рукой, — Бурноволоков быстренько отыскал его и положил ему на колени.

А вот с Клещевниковым Доронин пока не обмолвился ни словом. Да в этом, верно, и не было необходимости. Тот знал свое дело туго, летал чуть ли не с первого дня войны и уже имел на своем счету два сбитых «мессершмитта». Так что если б у него что случилось или потребовалась помощь, он давно бы дал знать.

Правда, на земле, перед вылетом, разговор у них состоялся. И довольно острый. Хотя рана у Клещевникова была не опасной, больше смахивала на царапину, Доронин, как и командир эскадрильи, все же побаивался, что в боевом вылете она может стать помехой. Он так прямо об этом ему и заявил. Заподозрив, что это лишь предлог, чтобы свести с ним счеты, Клещевников, трезвым на рожон не лезший, на этот раз не стерпел. Нервно притушив окурок пальцами и вытерев их о комбинезон, он поднял на Доронина изменившийся взгляд своих серых, всегда чуточку печальных глаз и, намеренно игнорируя присутствие на КП командира эскадрильи, за поддержкой к которому мог бы обратиться, с дрожью в голосе произнес:

— Значит, отстраняете меня от полетов, товарищ лейтенант, списываете, как говорится, за борт? Не нужен, выходит, стал сержант Клещевников? Другого нашли? — И, не сразу отыскав глазами выход, уже прицелился было демонстративно хлопнуть дверью, как Доронин, загородив ему всем туловищем дорогу, вдруг рявкнул на всю землянку:

— Дисциплинку забыли? Стоять как положено, когда с вами старший по званию разговаривает! — И, тут же помягчев, скинув с себя служебную строгость, почти насильно, загнал Клещевникова подальше в угол и, искоса поглядывая на комэска, невозмутимо, даже, казалось, с безразличием следившего за этой сценой, горячо зашептал в самые уши: — Ты пойми, Степа, не на блины к теще идем, а на боевое задание. У тебя ж рука. Ну, с березинским ты, скажем, сладишь. Дело не хитрое. А со шкасом? [22] Тебе ж его с борта на борт не перебросить. К тому же штурман у нас новый, не воевал. Срежут ведь за милую душу, ежели что…

Тон, которым Доронин все это высказал, был искренним, не поверить ему было трудно, и Клещевников, мгновенно отойдя сердцем, пристыженно опустил глаза.

— Ладно еще зенитки, — продолжал тем же тоном Доронин, но уже громче, с явным расчетом на то, чтоб услышал и командир эскадрильи, — тут как-нибудь вывернемся. Не впервой. Со шкасом возиться не придется. А вот «мессера» начнут клевать, тогда только поспевай поворачиваться. А у тебя рана откроется. Как тут? Так что, Степа, лучше повременить.

— А кого вместо меня возьмете? — оторвав наконец глаза от пола, все еще с дрожью в голосе спросил Клещевников.

— Кого командир даст, — уклончиво развел плечами Доронин и, повернувшись к Курганскому, добавил искательно: — Тот же Хорьков может полететь…

Хорьков, или, как его чаще называли на аэродроме, Хорь, до этого летал в экипаже лейтенанта Кушнарева, и злые языки на аэродроме поговаривали, что это он проморгал «мессеров», навалившихся на самолет с хвоста уже над нашей территорией, что когда Хорь схватился за пулемет, было уже поздно — самолет горел. Хорю одному из экипажа каким-то чудом удалось выброситься на парашюте, и с тех пор он уже больше месяца ходил в «безлошадных». Клещевников терпеть не мог этого настырного стрелка-радиста, не очень-то верил в его храбрость и, услышав сейчас его имя, решительно тряхнул своей большой, не по плечам, головой и негромко, но с внутренним напряжением произнес:

— Лететь надо мне, а Хорь пусть лучше посидит в своей норе. Только так. Рука же у меня, если на то пошло, здоровая. Вчера в санчасти даже повязку сняли. Смотрите, если не верите, — и, засучив рукав комбинезона, обнажил левую руку почти до плеча.

Рука и точно была как рука, только чуть повыше локтя розовел небольшой шрам. Оглядев этот шрам и справа и слева, даже пощупав его легонько, Доронин затем сконфуженно обернулся к командиру эскадрильи, как бы признаваясь, что зря он здесь закатил такую речь, дело-то, оказывается, выеденного яйца не стоит, и командир, угадав эти его мысли, устало улыбнулся и негромко проговорил:

— Да, правильно, лейтенант, пусть летит.

И вот сейчас, время от времени оборачиваясь назад, Бурноволоков видел за ветровым козырьком «Ф-3» плотно затянутую в шлемофон крупную голову Клещевникова, его сутулившиеся, будто там, в открытой кабине, ему было неуютно, узкие плечи с белыми полосами парашютных лямок, и на душе его становилось покойнее.

К линии фронта самолет подходил со стороны пустынного, вклинившегося далеко в озеро, полуострова. Бурноволоков знал, что здесь не было ни постов ВНОС, ни зениток, только несколько затерявшихся и лесу хуторов, и все же когда он впервые увидел впереди по курсу этот неуютный, окутанный дымкой массив вражеской территории, его дремучие леса, топкие, без единого деревца болота, пепельно-серый, сбегающий к воде песчаный мыс, который на его полетной карте имел собственное наименование — Лисий Нос, что то похожее на озноб пробежало у него под рубашкой и заставило умерить бой сердца.

Так вот она, эта таинственная, много раз рисовавшаяся в его воображении линия, что делила землю и небо на два разных мира, вот она — и Бурноволоков, привстав с сиденья, устремил на эту затаившуюся, угрюмую землю по-мальчишечьи тревожно-любопытный взор.

Далеко внизу, как раз над мысом, он разглядел сперва кучку робко жавшихся друг к другу серых облаков, пятнавших своими тенями единственный здесь светлый фон, а там, где кончались болота, — ряд каких-то строений и нитки белого, стлавшегося в сторону болот, дыма.

«Хутор, верно, жилье, — заполошно, с ознобным восторгом подумал он. — А может, белофинны, шюцкоровцы?»- и, сведя брови к переносице, попробовал представить себе их, этих шюцкоровцев, — в касках, в тяжелых кованых сапогах, со свастикой — и не мог: война еще не вошла в его кровь и плоть. А больше взору зацепиться здесь было не за что, разве вон еще за тот безлюдный, изрытый снарядами, откос, на котором темнела одинокая, когда-то, видать, выброшенная крутой волной, теперь никому ненужная, баржа. А ту линию фронта, не условную, а настоящую, с ее обычными траншеями, ходами сообщения, с колючей проволокой и минными полями, Бурноволоков отсюда видеть вообще не мог; она осталась в стороне, находилась сейчас от них где-то справа по борту, на юго-востоке, так как, чтобы обеспечить внезапность появления в тылу противника, они долго шли над огромным, как море, густо-серым, зарябленным ветром, озером, западного берега которого не было видно даже с пяти тысяч метров.

Зато вражеский аэродром, который им предстояло разведать, он увидел еще издали, километров за тридцать. Он только что нанес на карту условные пометки и собирался отложить планшет в сторону, как аэродром, зажатый лесом, словно обручем, вдруг вызывающе блеснул бетонкой взлетной полосы, и с этой секунды уже не переставал маячить перед глазами, каждое мгновенье напоминая о себе, даже когда штурман, занятый другими делами, на какое-то время отрывал от него взгляд.

Магическую силу аэродрома, верно, почувствовал и Доронин. Увидев его вслед за штурманом, он тоже как-то судорожно, будто его начали стеснять привязные ремни, двинул плечом и, не поворачивая головы, обеспокоенно произнес чуть изменившимся голосом:

— Он, кажись?

— Он самый.

— Когда снизимся, не забудь включить фотоаппарат, — и, чуть громче, уже Клещевникову: — Как в хвосте, Степа?

— Чисто, — вместе с резким щелчком послышалось в наушниках шлемофона.

«Нервничает», — решил Бурноволоков и, уже более придирчиво оглядев заднюю верхнюю полусферу — его зона, — опять нацелился на приковывавшую взор бетонку острым взглядом. На миг ему показалось, что бетонка вдруг пропала, словно окунулась в клубившуюся волнами далекую синеву леса, и тут же появилась снова, только переменила цвет, из белой стала розоватой, как разрезанный надвое недозрелый арбуз. А вот приблизиться, доверчиво распластаться под самолетом она явно не спешила, только дразнила его, играла с ним в прятки, и у штурмана, с возрастающим беспокойством следившего за этой игрой, невольно принявшего в ней участие, вскоре создалось впечатление, что самолет так никогда и не подойдет к этому распроклятому бетону, с которого в каждый миг могли взлететь истребители противника, будет вечно висеть у него на виду над этим вот, вытянувшимся кишкой, озером с островком посредине, висеть одиноким и беспомощным, точно живая мишень, пока какой-нибудь настырный «мессер» или «фоккер» не зайдет ему в хвост и не всадит парочку сочных очередей. Это ощущение усилилось, когда аэродром через минуту снова сменил цвет и по нему, вперемежку с бликами, точно бы задвигались какие-то неясные серые тени, заклубилась пыль, и Бурноволоков, оборвав вздох, не удержался, чтобы не метнуть нервный взгляд на указатель скорости, косо ломающий циферблатом солнечный луч. Но и стрелки, застывшие на пределе, не успокоили его, и он, как бы не поверив собственному зрению, перевел горячечный взгляд уже на моторы — сперва на правый, потом — на левый. Моторы гудели ровно и слитно, на одной волне, винты по-прежнему усердно молотили воздух, вычерчивая лопастями прозрачные дрожащие круги, и тогда он понял: это страх. И он, этот страх, быть может, еще долго студил ему кровь и кипятил воображение, если б вскоре в наушниках шлемофона, как укор, не раздался спокойный голос Доронина:

— Пора, Иван, снижаемся.

Бурноволоков мгновенно отрезвел и, царапнув плечом турель, ответил поспешно:

— Да, пора. — И, как бы защищая глаза от солнца, круговым движением поднес руку ко лбу и незаметно смахнул с него пот.

IV

Почти у каждой половицы был свой голос, и когда командир эскадрильи, в раздумье меряя из угла в угол штабную землянку, наступал на ту, что издавала какой-то, не похожий на другие, звук, он резко вскидывал голову и устремлял нетерпеливый взгляд на сутулившегося над телефонным аппаратом бритоголового сержанта в темно-синей, довоенного образца, гимнастерке с голубым кантом.

«Ну как? — означал этот его взгляд. — Ничего нет?»

В ответ сержант только круче сутулил плечи и, до синевы надувая гладко выбритые щеки, принимался изо всех сил дуть в молчавшую трубку, что, по его мнению, должно было означать: «Пока ничего, но я, как видите, стараюсь», и командир, сцепив руки за спиной, снова начинал молча вышагивать по землянке, пока случайно опять не наступал на вздыхавшую половицу.

Остановив свой выбор на экипаже Доронина с Бурноволоковым, командир справедливо полагал, что этот вылет для молодого, еще не обстрелянного штурмана, в котором он больше, чем при полете всей эскадрильей, где даже бомбят «по флагману» [23], мог проявить самостоятельности и находчивости, как раз и явится для него своеобразным испытанием, без которого не может быть настоящего воздушного бойца. Так на это посмотрели и остальные летчики эскадрильи, так это расценил и технический состав, и, когда самолет Доронина, басовито гудя, с набором высоты ушел в чужое осеннее небо, каждый на аэродроме, мысленно пожелав ему «ни пуха ни пера», начал преспокойно заниматься своим делом и по привычке, а вовсе не из-за опасения иль страха, изредка поглядывать в сторону курившихся сопок и прислушиваться вполуха — не возвращается ли экипаж обратно. Но когда связь с самолетом, уже благополучно, как все знали из поступавших с его борта радиограмм, выполнившим задание и повернувшим домой, вдруг оборвалась и вот уже целых тридцать минут было неизвестно, что с ним, в души людей закралось беспокойство, и как-то само собой обычная беготня на аэродроме враз прекратилась, громкие голоса смолкли и наступила та настороженно-звонкая, почти ощутимая физически, тишина, при которой не только случайно оброненный молоток на металлическую обшивку крыла или капот мотора, но и скрип гаечного ключа в неумелых руках моториста мог легко вызвать раздражение, послужить причиной нервной вспышки и даже ссоры.

Вот и командир эскадрильи, опасаясь, что с экипажем Доронина не совсем ладно, он, верно, попал в беду, вышагивал сейчас угрюмо по землянке, начиная все более неприязненно взглядывать на бритоголового сержанта, излишне подчиненно, прямо-таки коромыслом, гнувшегося над молчавшим, как рыба, телефонным аппаратом. Командира раздражала и его нелепая манера виновато сутулить плечи и без устали упражнять легкие — дуть в трубку, когда он обращался к нему с немым вопросом. Так прошло еще несколько минут, и вдруг сержант, дернувшись над телефоном и какое-то время подержав для верности трубку возле уха, с многозначительным видом протянул ее командиру, а пока тот, тесня морщины на лбу, с кем-то разговаривал, не сводил с него мучительно-любопытного взгляда, так как, к его удивлению, звонили не с радиостанции, пытавшейся установить связь с пропавшей «пешкой», а из штаба полка. Когда же телефонный разговор был окончен, командир, видно, поняв это необычное состояние сержанта, безжалостно удовлетворил его любопытство одним словом:

— Сбили.

Оказалось, что самолет Доронина с Бурноволоковым на обратном пути подожгли не то «мессера», не то зенитки, и он, с трудом перетянув на глазах у наших пехотинцев линию фронта, упал горящим в небольшое озерко невдалеке от аэродрома и что минуты за три до этого из него выбросился на парашюте один из летчиков, но, кто именно и достиг ли он благополучно земли, оставалось неясным. Неясной пока была также судьба остальных двух членов экипажа — то ли они выпрыгнули раньше, еще над территорией противника, то ли были убиты в воздухе и упали вместе с горящим самолетом.

До конца все прояснилось, лишь когда через час с небольшим к штабной землянке эскадрильи подкатила старенькая закамуфлированная «эмка» и из нее, едва она скрипнула тормозами, не по летам молодцевато выскочил улыбчивый пехотный капитан. Назвавшись адъютантом командира полка, в расположение которого упала горящая «пешка» и приземлился парашютист, он привычно-церемонным движением распахнул дверцу второй кабины — и все увидели там настороженно улыбающегося и в то же время вроде бы удивленного таким многолюдней (а любопытных действительно набралось много) Платона Доронина.

— Принимайте вашего сокола. В целости и сохранности, — точно бы представляя совершенно незнакомого человека, провозгласил между тем капитан, видимо, явно довольный выпавшей на его долю миссией. — Расписки не надо, — сострил он напоследок и, лихо откозыряв, тут же укатил обратно.

Доронин выглядел внешне спокойным, разве только чуточку усталым, и, если б не порванный в нескольких местах комбинезон да сучковатая березовая палка, на которую он оперся, когда вылезал из автомобиля, никто бы не подумал, что всего лишь как два часа тому назад он побывал в таком пекле, что и представить трудно. Даже голос у него не изменился, остался таким же басовито густым, с солидной хрипотцой, как всегда, и однополчане, сумевшие все это приметить с лету, немало тому подивились. Но когда Доронин стал рассказывать, как было дело, плечи его вдруг безвольно опустились, твердость в голосе постепенно пропала, а к концу рассказа он вовсе сдал, словно язык у него распух и он насилу им ворочал, и все поняли, что это в конце концов дало себя знать нервное напряжение.

Дело же, как рассказывал Доронин, произошло так.

Минут через пять после отхода от цели их атаковала пара «мессершмиттов», но на первых порах неудачно — одного из них тут же сбил Клещевников. Но второй поворачивать назад не подумал, оказался въедливым, и время от времени продолжал их атаковать. В одной из таких атак Клещевников был убит. «Пешку» же «мессер» поджег уже перед самой линией фронта, и, как только им удалось ее перетянуть, Доронин подал Бурноволокову команду прыгать. Правда, купола его парашюта он под собой не видел, хотя покинул самолет за ним вскоре, самое большее — через минуту, так как все еще пытался сбить пламя. Могло случиться, что Бурноволоков намеренно не спешил открывать парашют, чтобы не привлечь к себе внимание «мессершмитта», дернул за кольцо лишь у самой земли, а может, парашют у него не раскрылся вовсе.

Когда Доронин высказывал это свое предположение, голос его осекся, лицо пошло пятнами, и он угнетенно замолчал. Молчали и остальные, что поднабились в землянку, не понукали. Лишь командир эскадрильи, воспользовавшись паузой, дал знак телефонисту соединить его с командиром полка, а пока тот усердно крутил свою «шарманку», попросил Доронина показать на карте то место, где примерно Бурноволоков покинул самолет. Доронин, верно, не сразу понял его и какое-то время продолжал сидеть молча, тупо глядя куда-то себе под ноги, а когда командир повторил вопрос и протянул ему планшет с картой (своего у Доронина не оказалось, видимо, оставил впопыхах в горящем самолете), долго не мог его отыскать.

— Вот здесь, — наконец не совсем уверенно произнес он, задержав палец чуть в стороне от озерка, в которое упал горящий самолет, и, вернув планшет обратно, снова безвольно опустил голову и надолго примолк.

Младший лейтенант Тамбовцев, сидевший с ним рядом, заметил: когда Доронин путешествовал своей огромной ручищей по десятиверстке [24], пальцы его лихо отбивали чечетку. «Что ж, не с прогулки вернулся, — мысленно пожалел он его. — В таком разе не то что пальцы, скелет запляшет», — и, выждав момент, искательно ему улыбнулся.

Между тем телефонист дозвонился до штаба полка, и командир, доложив о рассказе Доронина, попросил послать в район вероятного приземления Бурноволокова пару связных «По-2».

— С воздуха они его по парашюту быстро отыщут, раз пехота проморгала. Да, да, я сам удивляюсь, что проморгала, — добавил он несколько озадаченно и, вернув трубку телефонисту, молча указал собравшимся на дверь, хмуро присовокупив:

— Боевого вылета сегодня не будет.

* * *

Немного нашлось в эскадрилье летчиков, которых бы не потянуло собственными глазами посмотреть на место падения самолета своего товарища, а заодно, быть может, и отыскать что-нибудь, что могло остаться от несчастного Клещевникова. Доронин тоже было засобирался вместе со всеми, но командир эскадрильи предупредил его, что он, пожалуй, еще может понадобиться командиру полка или даже самому комдиву, и он, заметно приуныв, остался. Но, вместо того чтобы, как ему посоветовали друзья, прилечь и отдохнуть после такого потрясения, долго сидел на своей жесткой койке и, безучастный ко всему на свете, курил одну папиросу за другой, не чувствуя вкуса, пока вкатившаяся в землянку Жанна не оросила его с головы до ног счастливыми слезами и не утащила в свой закуток, где у нее был припасен шкалик водки.

Посмотреть, что стало с самолетом, пошел мучимый тревожным любопытством и младший лейтенант Тамбовцев, только чуть позже других — летчика донимала изжога, и он с КП сперва забежал в санчасть за содой, да там нарвался на убитую горем Настасьюшку, которая принародно повисла у него на шее и разразилась плачем, а чуть пришла в себя, самым решительным образом потребовала подробностей гибели своего суженого хотя Тамбовцев знал о них не больше, чем она. Кое-как ее утешив, он притопал к озеру, когда ребята из эскадрильи уже были там.

Самолет упал в озеро буквально в четырех-пяти метрах от берега, а на этом месте, поднятый со дна взрывом, образовался крохотный, пузырем вздувшийся над водой, илистый островок, а точнее — бугор из жидкой грязи, который летчики, в надежде что-нибудь извлечь оттуда, не решаясь студиться в холодной воде, прямо с берета уже прощупывали, кто жердями, а кто длинными, как удилища, палками, специально срезанными в соседнем ольшанике. Если б не их военная форма и не угрюмо-сосредоточенные лица, со стороны могло показаться: берег заполонили рыбаки, чтобы выбрать из невода очередной улов. Не хватало только лодок и кружившихся в таких случаях, в надежде на легкую поживу, чаек.

Едва Тамбовцев приблизился к этому роковому месту, как кто-то из летчиков, наиболее усердно орудовавших шестом, вдруг вскрикнул с радостным испугом:

— Сапог, братцы! Ей-богу, сапог!

Тамбовцев подозрительно, словно его разыгрывали, скосил на крик сверкнувший белком глаз и тут же увидел извлеченную из воды на прибрежный песок по колено оторванную ногу в кирзовом сапоге небольшого размера. Из голенища сапога стекала грязь, выглядывало черное ушко.

«Клещезвикова нога. Правая», — застрадав глазами, безошибочно определил Тамбовцев и, вдруг почуяв, что от этого зрелища его ненароком может вывернуть наизнанку, резко повернул назад, обратно к ольшанику, чтоб чуточку прийти в себя, а заодно срезать шест: не отставать же ему от однополчан в этом невеселом занятии. За спиной услышал, как кто-то, судя по солидному простуженному голосу, из пожилых техников, проговорил со скорбным удовлетворением;

— Ну, теперь хоть будет что в гроб положить, похороним Клещевникова чин чином, по-человечески. А то в прошлый раз как было? Человека сбили, надо хоронить, а земле предавать нечего.

«Да, нечего, — мысленно согласился с ним Тамбовцев, бредя в ольшаник. — Так уж у нас, летчиков, на роду написано. Не в постели умираем».

В ольшанике, сбегавшем в лог, было тихо и сумрачно, пахло мхом и влажной еще от недавних дождей землей, и он, чтобы хоть на минуту оттянуть возвращение на берег, стараясь не глядеть в сторону этого проклятого озера, ставшего могилой его боевому товарищу, долго и придирчиво, словно навек, выбирал себе деревце для шеста. Одно казалось ему чересчур толстым, второе — тонким, а когда он наконец выбрал то, что искал, — это была прямая к длинная, с причудливым наконечником, жердь, походившая на острогу или рогатину, — его однополчане успели вытащить из воды на берег новую находку — один из кислородных баллонов, когда-то находившихся в кабине стрелка-радиста, и, посчитав, что этого вполне достаточно, дальнейшие поиски решили прекратить. Побросав немудреные орудия лова где попало, они отошли подальше от берега и сейчас, молча и не глядя друг на друга, курили. Тамбовцеву было неудобно перед ними за свое опоздание, я он, виновато покосившись в их сторону, хотел было сразу же пройти к воде, но его остановили.

— Что-то ты, братец, подолгу в кустах сидишь, — не без подначки кинул ему один из летчиков, когда он поравнялся с ними. — Бомболюки, что ль, заело? — Потом, показав глазами на лежавший в траве кислородный баллон, добавил уже без балагурства: — Узнаешь?

— Как не узнать.

— Вот и любуйся.

Баллон был целехонек, без единой вмятины, на нем лишь не то от влаги, не то от взрыва облупилась краска, и Тамбовцев, перекатив его ногой, чтобы разглядеть со всех сторон, протянул вдруг ни к селу ни к городу:

— Скажи на милость, ничего окаянному не сделалось. Вот матерьяльчик! — Затем, неловко помолчав, уже будничным голосом: — Ну, вы тут курите, а я пойду.

— Иди, иди, — охотно согласились с ним. — Авось чего-нибудь да выудишь. А с нас на сегодня хватит. Иди.

Сойдя на берег, Тамбовцев с минуту постоял молча, как бы приглядываясь к этому зловещему островку, затем, чуть пригнувшись, осторожно, не замутив воды, погрузил свою рогатину в мягкий податливый ил, как раз в середину островка, уже заметно осевшего от частого к нему прикосновения, возвышавшегося сейчас над поверхностью воды всего вершка на два-три, и начал пошевеливать своим орудием, как в печке кочергой. Островок зашевелился, завздыхал, вода вокруг запузырилась, и Тамбовцеву на миг показалось, что это сыпанул дождь. Потом, когда пузырьки мало-помалу улеглись и на воде осталась лишь небольшая зернистая рябь, он увидел в ней свое, искаженное этой рябью, отражение и долго с удивлением разглядывал его, озадаченно хмури лоб, пока за его спиной не раздался чей-то простуженно-сиплый голос:

— Водолаза бы сюда, он бы быстренько все разыскал. А так больше ни черта не выудишь. Илом все затянуло, так что труби отбой, ребята, не то скоро темнеть станет. А дорога не близкая, семь верст.

— Сетью тоже можно, — откликнулся ему кто-то звонкоголосо. — Обычной сетью, рыбачьей…

— Водолаз лучше, — упорствовал сиплый. — Он же все видит. Брось на дно гривенник — и найдет.

— А где его теперь взять, твоего водолаза?

Потом голоса смолкли, и Тамбовцев, еще раз с неодобрением поглядев на своего двойника в воде, откинул туловище назад и, как бы загребая, потянул рогатину на себя. Потянул машинально, наугад. Но рогатина не поддалась, и он не сразу понял, что она за что-то зацепилась. Перехватив ее ближе к середке, потянул сильнее, но уже с опаской, слегка поворачивая ее то вправо, то влево, и когда она, от чего-то отцепившись, но не до конца, поддалась и вскоре всплыла на поверхность, буквально в трех-четырех шагах от берега, к ужасу своему увидел на одном из ее рогов человеческую руку, точнее — полруки, как раз по локоть. В засученном, отворота на два, рукаве серого, в пятнах тины, демисезонного комбинезона, ладонью кверху, с растопыренными пальцами и посиневшими на запястье венами, рука, будто живая, чуть заметно покачивалась на мутной, постреливающей пузырьками, воде. Из-под рукава комбинезона, к запястью, спускался второй рукав — гимнастерочный, с широким обшлагом, и когда Тамбовцев, понукаемый недобрым предчувствием, особо тщательно, вплоть до латунной пуговицы, разглядел его, то невольно издал горлом какой-то непонятный, будто от удушья, хриплый звук: кант на рукаве гимнастерки был красным. Не голубым, как в авиации, а красным. Сперва он не поверил, откуда, мол, тут быть такому, подумал, что ошибся, и снова, до рези, напряг зрение. Но нет, ошибки не было, кант, хоть тресни, был красным. И в тот же миг страшная догадка, точно над озером громыхнул гром, оглушила Тамбовцева: гимнастерка с красным кантом на обшлаге никак не могла быть у Клещевникова, она могла принадлежать только Бурноволокову. Только ему. Ни у кого другого в эскадрилье — да чего там в эскадрилье, во всей воздушной армии! — такой не было. Значит, это и есть он, штурман Иван Бурноволоков, вернее — то, что от него сейчас осталось, — эта рука. Но почему она здесь, в этом озере? Ведь Бурноволоков, как говорил Доронин, выпрыгнул из самолета сразу же, как только они перетянули линию фронта. Выходит, приземлиться он должен был совсем не здесь, а самое меньшее километрах в тридцати отсюда, еще дальше, чем Доронин, почти у «передка». Не могло же его так далеко отнести ветром. Да и ветра-то сильного не было. Значит, тут что-то не так, значит, Бурноволоков, вопреки заверениям Доронина, вовсе и не выпрыгивал из горящего самолета, а продолжал оставаться там до конца. Иначе откуда же ему быть здесь, в этом озере? Рука-то ведь это его, теперь Тамбовцев ее и без канта узнавал: эти тонкие длинные пальцы, розоватые, аккуратно подстриженные ногти, а на большом ноготь черный — недавно дверью прищемил. Тут и сомневаться нечего, Бурноволоков это, не кто другой, как только он, вернее — его рука, мертвая, слегка покачивающаяся на воде ладошкой кверху, точно бы норовившая ухватиться за что-то или просящая помощи, рука, которую он, Тамбовцев, не раз пожимал по-дружески, а теперь уж больше никогда не пожмет. И этот красный кант! Тот самый, что нередко служил поводом для дружеской подначки, для подтрунивания над этим рослым красавцем-штурманом. «Пехота, сто верст прошел — еще охота», «Пехота, не пыли!» — такое не раз раздавалось в землянке под дружный хохот летчиков. А в ответ — белозубо-насмешливая, но ни чуть не обидная улыбка и что-нибудь похлеще, позабористее. Теперь же — ничего, только рука, вялая, безжизненная, посиневшая рука мертвеца, и Тамбовцев, как ему показалось, целую вечность не сводивший с нее обалделого взгляда, почувствовал, что ноги у него в коленках слабеют, вот-вот подкосятся, и он, чтобы не сверзиться в воду, порывисто шагнул назад. И тут же приглушенно охнул: рука, шевельнув, как ему показалось, сразу всеми пятью пальцами, как бы поманив его за собой, вдруг соскользнула с рогатины и, легонько булькнув, снова ушла под воду. Тамбовцев ошалело посмотрел на разошедшиеся в этом месте круги и, опять почувствовав в ногах предательскую слабость, согнул ноги в коленях и опустился на песок. И тут же, словно сел на головешку, вскочил, по-бирючьи огляделся по сторонам: вдруг кто заметил, догадался о его страшной находке? Но нет, вроде бы обошлось, никто ничего не заметил: летчики по-прежнему сидели на бугорке и лениво переругивались, кому нести ка аэродром извлеченный из воды сапог, и надо ли его вообще туда нести, не проще ли сообщить о нем командованию и на этом поставить точку.

— А хоронить завтра что будем, — услышал он затем давешний, полный возмущения, сиплый голос.

Потом голоса опять смолкли. Да Тамбовцев и не прислушивался к ним: в его глазах, как призрак, все еще стояла эта страшная находка, а в ушах — чуть слышный всплеск воды, который сейчас почти начисто заглушал все остальные звуки. Он мучительно думал только об одном: как же все-таки это получилось, что Бурноволоков оказался здесь, разорванный в клочья, на дне безымянного озерка, а не выбросился из самолета на парашюте, как утверждал Доронин? Что там у них произошло? Что? Неужели Доронин его бросил, покинул самолет первым? И еще: уходили б поскорее эти его однополчане отсюда к чертовой бабушке, оставили б его одного, наедине со своим страшным открытием, а то расселись, чешут языками. Но как назло, тут же услышал новый окрик, теперь уже явно обращенный непосредственно к себе:

— Эй, рыбак, домой пора, а ты все полощешься. Кошелек потерял?

Это, как он догадался, крикнул один из техников, тот, что ратовал за водолазов, и Тамбовцев, отыскав его на бугре среди других сузившимися глазами, вдруг ни с того ни с сего взъярился:

— Не кошелек, а часы. Понял? Золотые часы. А теперь рули отсюда! Все рулите! До одного!

На бугре задвигались, зашумели, особенно хриплый, сторонник водолазов, но кто-то внушительно положил ему на плечо руку, встряхнул, тот присмирел, и вскоре летчики один за другим, сперва нехотя, вперевалочку, чтоб не показаться посрамленными, оглядываясь на Тамбовцева, потом ускорив шаг, потянулись в сторону ольшаника, где начиналась дорога на аэродром.

Тамбовцев же, помедлив, пока они совсем не скрылись из вида, снова подошел к самой кромке берега я, еще раз настороженно оглянувшись назад, запустил рогатину в то место, где недавно скрылась роковая находка. Терпеливо подождал: авось ненароком даст о себе знать. Напрасно — на воде даже пузырей не появилось. Тогда пощупал, дно — в этом месте оно была гладким и чистым. И все равно опять потянул рогатину на себя. И снова пусто. Ничего, раз-другой сорвалось — на третий выйдет. Ведь в озере, в этой, необычной даже для летчика, могиле, его однополчанин, его товарищ, наконец, его брат по оружию, и он уже упрямее запустил свое орудие лова в воду, между берегом и островком, потом еще и еще, но все равно безрезультатно: ни руки, ни чего-либо другого, что могло остаться от бедного штурмана, не было. Попробовал даже загадывать: если сейчас, сию секунду, вот этот пузырек лопнет — удача, или если зазвенит в ушах, в правом, скажем, что-нибудь да отыщется. И долго слушал, но звона, хоть плачь, не было, либо звенело в обоих ушах сразу, а удача не приходила. Понял — ребячество. Бросил. Снова начал орудовать своей рогатиной на полном серьезе, без уловок, но сколько ни пыхтел и ни потел, сколько ни корячился, отыскать потерю так и не мог, и когда на озеро от деревьев легли густые тени, от воды потянуло холодом и сыростью, кляня себя за промах, голодный и усталый, уныло побрел на аэродром.

О своем страшном открытия он решил до поры до времени никому не говорить, и когда, вернувшись в землянку, застал там Доронина, слегка хмельного (Жанна, видать, постаралась) и всем улыбающегося, он, чтобы ненароком не выдать себя, намеренно завалился раньше на боковую, хотя его так и подмывало соскочить с койки и кинуть тому в раскрасневшееся от жары и водки лицо: «Предатель, товарища бросил, да, может, еще раненого!» и бить, бить по этой противной физиономии до тех пор, пока он не запросит пощады или не испустит дух.

Даже ночью, уже во сне, это ужасное открытие не давало ему покоя, бередило душу, и он то и дело со стоном просыпался и, ощущая в сухом рту какую-то непонятную горечь, долго лежал с открытыми глазами и мучительно слушал, как через койку от него мощно похрапывал тот, кого он с радостью бы задушил собственными руками.

А наутро, впопыхах проглотив завтрак, Тамбовцев снова был на берегу озера, у злосчастного, еще заметнее осевшего за ночь островка, только теперь уже один, без свидетелей. Правда, для этого ему пришлось показать характер, каким он, в общем-то, не обладал. Еще до завтрака он заявился к командиру эскадрильи и попросил у него разрешения отлучиться с аэродрома до обеда, благо боевых вылетов до обеда, по случаю похорон Клещевникова, не планировалось. Поначалу командир отказал, сославшись как раз на эти самые похороны.

— Что скажут в эскадрилье, — резонно попенял он летчику, — если вы не проводите в последний путь своего боевого товарища?

Тамбовцев в жизни не перечил начальству и вообще старался как можно реже иметь с ним дело. Он принадлежал к тому типу людей, для которых кривая вокруг начальства и была кратчайшим расстоянием между двумя точками. Однако на этот раз он полез на рожон: сперва начал сочинять насчет какой-то тайны, потом перечить и дерзить, и командир, у которого и без того от забот и хлопот голова шла кругом, скорее ошарашенный, чем возмущенный необычным поведением смиреннейшего в эскадрилье летчика, в конце концов махнул рукой и поскорее выпроводил его из землянки, так как до похорон Клещевникова времени оставалось немного.

Тамбовцев на этот раз решил действовать иначе: щупал дно не рогатиной, а специально сделанным из проволоки и марли, раздобытой в санчасти, у Настасьюшки, сачком. Да, видно, чем-то прогневил «водяного»: рука и в сачок не попадалась, хотя он орудовал им довольно ловко и так осторожно, словно одним неверным движением мог вдребезги расколоть зеркальную гладь озера и тем испортить все дело. Через час безуспешных поисков он решительно сбросил с себя сапоги, брюки с гимнастеркой и, оставшись в одних трусах, постанывая с непривычки от холода, храбро вошел по пояс в студеную воду. Но и этим ничего не добился. Дно оказалось вязким и грязным, сплошь усеянным твердыми и острыми обломками самолета, и он, сделав несколько спотыкающихся шагов, только замутил воду, а когда снова, посинев от холода, выбрался на берег, правая нога выше щиколотки оказалась порезанной, и ему пришлось долго возиться, чтобы унять кровь. Но и это его не обескуражило. Неторопливо одевшись и с жадностью выкурив раз за разом две папиросы, правда, все еще стуча зубами от холода, он вновь с проснувшейся надеждой запустил сачок в воду, опять осторожно потянул его на себя, но и в этот раз удачи не было — в сачок попал лишь обрывок бортовой электропроводки да небольшой кусочек эбонита не то от бомбосбрасывателя, не то от приборной доски. Тамбовцев скрежетнул зубами и забросил сачок еще раз. Потом снова и снова, но руки по-прежнему нигде не было.

«Не иначе за ночь ее либо сожрали рыбы, либо отнесло куда-то в сторону, — с горькой иронией подумал он. — Теперь ее сам леший не сыщет». «Но ведь кроме этой руки от бедного Бурноволокова могло остаться еще что-нибудь, тот же сапог, скажем, шлемофон или, на худой конец, ремень с пистолетом, так ведь и этого ничего не было, и Тамбовцев, вконец измучившись, отошел подальше от берега, устало опустился на землю и, запустив пятерню в пламеневший, как подсолнух, чуб, накрепко стиснул челюсти. Где-то, невдалеке за островком, сверкнув на солнце чешуей, плеснулась рыбешка — он не услышал, потом, характерно тарахтя мотором, над озером низко прошел связной «ПО-2», второй день кряду пытающийся, как он знал, отыскать хоть какие-нибудь следы Бурноволокова — в его сторону даже не посмотрел: продолжал сидеть все так же молча и неподвижно, будто не живой, и лишь в глазах его с набрякшими веками, словно под пеплом, тлел слабый огонек.

Но был ли то огонь надежды, унылой покорности либо отчаянья, сказать было трудно. Может, летчик просто мучительно силился и никак не мог до конца разгадать, что же вчера произошло в небе, на борту бомбардировщика, что за трагедия там разыгралась?

V

Цвета у пламени не было, и штурман не сразу понял, что произошло. Он все еще слышал только, как над ухом, всхрапывая, дышал «мессершмитт» и небо звенело от беспрерывных каленых очередей, и лишь когда из правого мотора ударил дым, понял: самолет загорелся. Ломая шею, он обернулся к Доронину, крикнул, срывая голос:

— Подожгли гады! — и с хрустом в плече выбросил руку вперед.

Доронин, сгорбатив спину, почти налегая грудью на штурвал, продолжал рвать сектора газа из гнезд. Увидев перед самым носом руку штурмана, он скосил в его сторону оторопело-злобный взгляд — и окажись тот менее крепким в ногах и не схватись за пулемет, его б, наверное, так швырнуло на борт, к бомбосбрасывателю, что он оставил бы там свои мозги: это Доронин, завидев, наконец, уже обретшее свой изжелта-зеленый цвет пламя, ошалело кинул самолет влево вниз, и пламя, точно в нем порвали жилы, тут же съежилось и, беззлобно лизнув на прощанье дюраль капота, сорвалось с мотора и через мгновенье пропало где-то далеко в хвосте, за стабилизатором. Но это не вернуло мотору жизнь, она оставила его вместе с пламенем. Какое-то время, правда, он еще, сотрясая крыло, надсадно гудел, харкал дымком из патрубков, парил радиатором, но вот лопасти винтов, потеряв силу, завращались медленнее, а затем и вовсе замерли в неподвижности, и как Доронин ни пытался потом поставить их во флюгерное положение, они не повернулись ни на градус — заклинило.

А над «охромевшей» «пешкой», уже плохо слушавшейся рулей, то и дело норовившей лечь на правое крыло, метр за метром терявшей высоту, опять зловеще, во всю силу легких дышал «мессершмитт», а штурман, снова припав к пулемету, никак не мог загнать его в сетку прицела: ушибленная рука затяжелела, подчинялась плохо, палец со спускового крючка соскальзывал, а перед глазами, изъеденными дымом, время от времени плавали оранжевые круги. Да и «мессершмитт» маневрировал искусно, чувствовалось, что там сидел ас: едва зрачок пулемета штурмана нащупывал его тело, он мгновенно отваливал в сторону, а потом снова, будто дразня, подходил ближе. Штурмана это злило, от постоянного нервного напряжения у него задергалось правое веко, мешая следить за действиями истребителя, и он, чтобы унять этот тик, остервенело сорвал с лица мешавшую теперь кислородную маску и с не меньшим остервенением потер глаз пальцем. Глаз покраснел, зато тик прекратился, и это его несколько успокоило. А вот в ушах давило по-прежнему, словно по ним ударяли чем-то тяжелым. Он попробовал было сглотнуть слюну, но во рту было абсолютно сухо. Не помогло и постукивание по наушникам шлемофона, и он, чтобы как-то избавиться от боли, переменил позу и раз за разом вобрал в себя побольше воздуху, затем, поудобнее пристроив палец на спусковой крючок пулемета, с тоской и надеждой глянул на ветровой козырек третьей кабины, за которым каждый раз, как оборачивался, привык видеть крупную, туго затянутую в шлемофон, голову стрелка-радиста, его острые, настороженно приподнятые плечи с белыми полосками парашютных ремней. Правда, он знал, что стрелок-радист Степан Клещевников уже убит, убит еще в первой а гаке, что его безжизненное тело сейчас швыряло по кабине с борта на борт, и все же, вопреки очевидности, не удержался, чтобы еще раз не посмотреть в его сторону, и, понятно, ничего, кроме пулевых трещин в козырьке да пробоин в зеленой обшивке фюзеляжа, не увидел. Лишь дальше, в хвосте, словно с самолетом ничего не стряслось, по-прежнему неслышно пели свою песню вислые провода антенны да зеленые кили стабилизатора, что делали «пешку» так непохожей на все другие самолеты, равнодушно резали на лоскуты холодное осеннее небо, дугой упершееся в пустынный горизонт.

Штурман досадливо скривил рот и опять перекочевал взглядом на «мессершмитта». «Мессер» шел все так же справа и выше, параллельным «пешке» курсом, оставляй за собой прозрачный и легкий, как позолоченная ткань, след, и если б не крест, что глянцевито поблескивал на его фюзеляже, почти сразу же за игравшим бликами колпаком кабины, его вполне можно было принять за своего — так он выглядел в этот миг по-домашнему мирно. И еще, глядя на «мессера», почтительно сохранявшего дистанцию, штурман почему-то сейчас, впервые за время полета, подумал о том, что вряд ли Клещевникову стоило тогда так близко подпускать его напарника к хвосту. Ведь это он, Клещевников, когда они, разведав аэродром, легли на обратный курс, первым заметил их и сообщил об этом экипажу. Причем не внезапным и беспрерывным, как было условлено, писком зуммера, который мог излишне встревожить летчика со штурманом, вызвать у них ненужную, даже опасную в таких случаях лихорадочную воинственность, а микрофоном, обычным голосом:

— Вижу истребителей. Сзади справа.

Голос его был настолько ровным и спокойным, что штурман даже не сразу понял смысл сказанного, а лишь когда Доронин ударом в плечо заставил его обернуться назад, увидел их. Истребителей было двое, но «мессершмитты» это или «Кертиссы», он сперва не разобрал, так как шли они от «пешки» довольно далеко, километрах в двух, если не больше, как раз со стороны ядовито желтевшего на фоне озерной ряби Лисьего Носа, торопясь набрать высоту, чтобы иметь преимущество. Получив удар в плечо, истолковав его по-своему, штурман тут же схватился за пулемет и, как только истребители круто взяли влево и пошли на сближение, которое он принял за атаку, загнал ведущего в сетку прицела и дал по нему длинную очередь.

— С ума сошел! Пусть подойдут ближе!

Это, еще трасса не остыла, крикнул Клещевников, крикнул, как ему показалось, не с укором, а озлобленно, и штурман, разом подавив в себе воинственную прыть, виновато скосил глаз в его сторону. Но обычно маячившей за ветровым козырьком его круглой, как туго надутый мяч, головы в коричневом шлемофоне не увидел. Понял: Клещевников припал либо к бортовому шкасу, либо к кинжальному, «березинскому».

Тем временем первый из «мессершмиттов» — теперь это уже бесспорно были они, а не «Кертиссы» — набрав высоту, лег на левое крыло и снова пошел на сближение. Второй был где-то ниже; его, верно, скрывал от штурмана фюзеляж, и он, не спуская налитого азартом глаза с первого, с тревогой подумал, что и Клещевников его тоже не видит и что сейчас он как раз пойдет в атаку и насквозь пропорет им живот. Он уже хотел было крикнуть стрелку об этом, но не успел: в тот же момент по самолету волной прошла дрожь. Потом еще и еще. По силе этой дрожи штурман догадался, что стрелок ударил из крупнокалиберного, кинжального, а вскоре увидел и кособоко вывалившегося из-под фюзеляжа «мессершмитта». Мотор у «мессершмитта» был целехонек, винт его все так же добросовестно загребал расплавленный солнцем воздух, волоча вытянутое тело самолета вверх, вроде на боевой разворот, а вот из его правой плоскости рвалось, похожее на раздерганный петушиный хвост, пламя и валил густой и черный, в кольца завитой, дым.

— Ай да Степан! — ахнув от восторга, белозубо крикнул штурман и даже по-гусиному вытянул шею, чтобы лучше разглядеть, как тот сейчас начнет падать, но что-то вдруг остановило его. Это что-то была мысль о Клещевникове — ведь он не отозвался. Штурман обратно втянул голову в плечи, потрогал для верности ларингофоны — в наушниках засвирестело — и, сглотнув слюну, спросил озадаченно:

— Ты слышишь меня, Степа? Отзовись!

Ответа не было. Тогда он отыскал глазами кнопку на СПУ и повторил вызов зуммером. И опять ничего, только свист и щелканье, будто кто-то далеко-далеко, на том краю света, бросал в воду камушки.

— Убит! — сломал рот в безмолвном крике штурман и, чуть придя в себя, дал знать об этом Доронину.

А потом вот эта атака, что заткнула глотку правому мотору. Хорошо еще, что Доронин не сробел, сумел сбить пламя и не дал «пешке», когда она завалилась в крен, сорваться в штопор — не то бы все.

Да только утешение это было слабое — ведь второй «мессершмитт» и сейчас висел над ними, висел неотступно, как тень, выбирая удобный момент для новой атаки. Он даже намеренно сделал неглубокий крен, чтобы лучше следить за действиями экипажа, а может, ожидая, что пламя снова само взовьется над еще не остывшим мотором и ему тогда не надо будет лезть на рожон, под пулеметные очереди. Винт его без устали крошил лопастями стылую синь неба, закручивая ее в серебристую спираль, короткие, не по фюзеляжу, крылья, целиком подставив себя солнцу, высекали разноцветные блики, высоко поднятый стабилизатор добросовестно разматывал за собой клубок серебристо-дымчатой пряжи, а штурман видел в прицеле лишь непривычный для его глаза несуразно большой черно-белый крест, темный силуэт летчика за стеклом кабины и, нервно вздергивая щеку, отчего шрам на ней казался глубже, и не голубым, а синим, постепенно наливался холодным бешенством. Никто бы сейчас не признал в нем того рослого белокурого красавца, который не так давно появился в эскадрилье и покорил всех своей белозубо-насмешливой улыбкой. Улыбки сейчас не было, ее заменила жесткая складка у бескровных губ да холодный блеск зло прищуренных глаз под тугими дугами надбровниц. И если там, над Лисьим Носом, когда его взору впервые представилась чужая, настороженно притихшая земля, и он, как ни тужился, не мог представить себе облик врагов, то сейчас эти же его зло прищуренные глаза, казалось, видели не только физиономию немецкого летчика, но и высокомерную улыбку на его выпяченных губах, и даже обнаженные в этой улыбке прокуренные до желтизны крупные зубы.

Бурноволоков никогда в жизни не ругался и не любил, когда ругались другие, но когда вскоре Доронин, видно, обеспокоенный его долгим молчанием, легонько дотронулся до его плеча рукой, от неожиданности испуганно вздрогнул и, будучи уже не в силах дольше выносить эту надменную улыбку гитлеровского молодчика, давая выход бешенству, вдруг крикнул, раздирая рот и содрогаясь от собственного крика:

— Стреляй! Стреляй же, гадюка! Атакуй…

И получилось так, что немец, словно услышав этот его крик, вдруг стремительно канул самолет влево и, ловко перепрыгнув через ту же пущенную ему наперерез огненную радугу, дал длинную очередь, потом, довернув влево, еще две, длиннее первой. Этот огненный, блеснувший молнией без грома, фейерверк на мгновенье ослепил штурмана, и он прикрыл ладонью глаза. В тот же миг почувствовал: в левой плоскости что-то треснуло, будто ее надломили через колено, и уж после, когда вокруг стало тихо и спокойно, как в больничной палате, — легкое жжение в правом плече. «Кажись, задело», — еще не совсем придя в себя, опережая страх, подумал он и, остерегаясь открывать глаза, левой рукой потянулся к тому месту, где жгло и стало мокро, и тут же вскрикнул от боли. Пуля, верно, порвав связки, засела где-то под мышкой, в мякоти, и он, своим прикосновением только растревожив рану, открыл глаза. Первое, что он увидел, была не кровь на плече и не надломленная плоскость, треск которой он явственно слышал, а вспучившееся пламя, что лютовало прямо перед глазами на зеленой обшивке фюзеляжа за главным — пятьсот литров! — бензобаком. Цвет у пламени был не желтым, не красным, а синим, даже фиолетовым, как у спелой сливы, и оно не стлалось, как обычно, по ветру, а, наоборот, скрученное им в клубок, наперекор ему, приплясывая, подкатывалось сюда, к кабине, норовя ухватиться за ствол пулемета. Вид этой полыхающей жаровни подействовал на штурмана отрезвляюще: теперь он знал, что ему делать. С невесть откуда взявшейся силой, едва не ударившись затылком о бронеспинку, он оттолкнул себя от турели и, наклонив голову, шагнул вперед, к Доронину, крикнул в самое ухо, хотя СПУ еще действовало:

— Я ранен, Платон, надо прыгать!

Доронин с самого начала вел себя в воздухе молодец молодцом: и над целью, и под зенитками, когда они завели свою песню уже на развороте от аэродрома. И на штурмана он действовал благотворно: чуть что, короткая реплика, точный взгляд, выразительный жест — и все становилось на свое место. А вот сейчас в его поведении что-то изменилось, произошел какой-то перелом. Он теперь словно бы не слышал команд штурмана, даже не шевельнулся, когда тот крикнул ему о своем ранении, будто был в самолете один. Правда, в последний миг изменилась и сама обстановка. Изменилась круто. Ведь пожар на борту, да еще возле бензобака, пожар, который подбирается к твоему собственному затылку, который вот-вот обожжет тебя, превратит в пепел, это уже не десяток пробоин в обшивке фюзеляжа, о которых ты иногда узнаешь лишь на земле и пересчитываешь со снисходительной улыбкой, и не черные хлопья разрывов под крылом, которые можно просто не заметить, и не труп стрелка-радиста где-то там, в третьей кабине, которого ты не видишь и, следовательно, нутром не ощущаешь, и даже не выведенный из строя мотор — лететь пока можно и на одном, — а нечто посерьезнее. Точнее же — сама смерть. И не где-то там, на расстоянии, где, скажем, начинают свои атаки «мессера» или заявляют о себе с земли вспышками зенитки, а буквально рядом, за плечами, обернись — и увидишь. И все же это не давало Доронину права терять голову, если он ее и взаправду терял. И потому штурман, убедившись в бесцельности своих попыток открыть нижний люк — заклинило! — еще раз крикнул ему во весь голос:

— Я ранен Платон, надо прыгать! — и сделал понятный каждому летчику жест в сторону приборной доски, над которой краснела рукоятка аварийного сброса фонаря кабины.

А Доронин в этот миг и без того уже рвал на себе привязные ремни, рвал суматошно, невпопад, и они упорно не расстегивались, а скинуть мешавшие перчатки ему, видимо, не приходило в голову. При этом лицо его, наполовину скрытое кислородной маской, исходило пятнами, поры как бы дымились, а глаза, обычно сухие, без блеска, сейчас же покрасневшие и влажные, как у человека, больного гриппом, пуговицами лезли из орбит. И еще, что успел заметить штурман, — это крупные зерна испарины на его виске, обильно смочившие багровый рубец, и выбившиеся из-под шлемофона ворсинки шерсти. Догадавшись наконец сбросить перчатки, освободившись от привязных ремней, Доронин вдруг оттолкнул нацелившуюся на аварийную рукоятку руку штурмана и, выпростав из педалей ноги, заваливаясь вместе со штурвалом вправо, потянулся к ней сам. Но ухватился не сразу — пальцы его плясали, будто спьяну, тыкались в приборную доску вокруг да около, и только когда он, привстав с сиденья, подался вперед, наконец поймал ее и неловко потянул на себя. Не спуская с этой же рукоятки мучительно прижмуренных глаз, внутренне сжавшись, уже готовый к прыжку за борт, штурман слышал, как он тяжело, с каким-то клекотом, словно его мучило удушье, хрипел и от злости, что рукоятка не поддается, крошил зубы об зубы. Потом хрип перешел в глухое бульканье, затем в сопенье, будто он сосал леденец, а рукоятка все не поддавалась, и штурман, с ужасом подумав, что пламя — глянуть назад он страшился — верно, уже подобралось к бензобаку и сейчас их вместе с самолетом разнесет на куски, бросился тому на помощь — и в тот же миг словно кто-то рванул из-под его ног шаткий, вставший на попа, гофрированный пол кабины, высек из глаз искры и плашмя швырнул назад, на турель, к пулемету. И хотя удар был резким и он отчетливо услышал, как в пояснице что-то хрустнуло, боли не почувствовал, только песок на зубах да гул в голове. И еще какую-то смутную, не вполне осознанную радость. Через мгновенье понял: колпак сорван, а это чудовищем ворвавшийся в кабину воздушный поток пересчитал ему косточки и загнал в угол, как собаку в конуру. Высвободив руку, ненароком угодившую в хитроумное сплетение бортовых проводов, он попробовал открыть глаза, чтобы посмотреть, что с Дорониным, — не получилось, ветер прихлопнул их, как ставни на окнах, попытался разжать рот, чтобы выплюнуть песок, и чуть не задохнулся — легкие распер воздух. Догадался: надо наклониться. Но стоило ему согнуть спину, как удар о турель дал наконец себя знать: поясницу пронзила дикая боль, и он, застыв в этой неловкой позе, не смея шевельнуться, чтобы не потерять сознание, еле сдержал крик. Затем, когда приступ боли пошел на убыль, осторожно согнул ноги в коленках и, опершись руками в пол, присел на корточки. Здесь, внизу, было сравнительно тише и — главное- не так пахло гарью, и он, собравшись с духом, переждав подступивший было к горлу приступ тошноты, все так же, не разгибая спины, почти на четвереньках, покарабкался вперед, где его, он был уверен, поджидал Доронин, чтобы помочь ему перекинуть ноги за борт и затем самому выброситься из самолета за ним следом. Делать же это в тесной, до отказа забитой всевозможным оборудованием, кабине было не легко. Уже при первом неосторожном движении он зашиб раненую руку, и ее тотчас скрючила судорога, затем он зацепился лямками парашюта за какой-то острый выступ, а пока отцеплялся, в кровь исцарапал большой палец. Потом его долго бил кашель, и когда он с трудом унял его, взмок, словно только что принял горячую ванну: гимнастерка сразу прилипла к телу и вызвала между лопатками покалывающий зуд. Но он, казалось, не замечал этого, лишь упрямо пыхтел и, подтягиваясь вперед, думал об одном и том же: не взорвался бы раньше времени бензобак, только бы не взорвался. Если взорвется — конец. Конец всему: и экипажу, и машине, и небу с солнцем. Над его головой разгульно, как в степи, гудел осенний ветер, кабину насквозь, до единого закоулка, продувал ледяной сквозняк, где-то слева и сзади стыло вызванивал металл, а ему уже чудилось, что в кабине клокочет пламя, пахнет дымом и гарью и все предметы, к которым он прикасался, были горячи как головешки, А тут еще, уже на полдороге, самолет вдруг круто и, как-то вопреки всем законам аэродинамики, словно он лишился рулей, кособоко повело на сторону и следом встряхнуло так сильно, что на обшивке центроплана чудом не полетели заклепки. Штурмана же при этом опять кинуло назад, припечатало к чему-то острому, и он, словно погружаясь в бездну, едва успел подумать: теперь-то сознание оставит его, оставит непременно, если он сейчас же не соберет все свои силы. Но сил, чувствовал, не было, только — подозрительно баюкающее бессилье и нехватка воздуха, и он, внутренне коченея, машинально нащупав раненой рукой влажный от пота лоб, словно срывая на нем злость, с наслаждением вырвал из бровей клок волос. Это его, как ни странно, и выручило: ощущение удушья вдруг прошло, взгляд снова посветлел, стал осмысленным, в теле появилась упругость, да и самолет к тому же вроде снова принял горизонтальное положение, и Бурноволоков с проснувшейся надеждой опять двинулся вперед, к поджидавшему его Доронину, оставляя на ребристом полу кабины то лоскут от комбинезона, то пятно крови. И снова по дороге его бил кашель, снова его тело скручивали судороги, но он только упорно, сквозь, зубы, рычал и до предела поджимал желудок к позвоночнику. Добравшись наконец до середины кабины, ухватившись здоровой рукой за рукоятку аварийного выпуска шасси, он с облегчением перевел дух и, успев заметить через плексигласовый пол в кабине половину какого-то до боли знакомого по конфигурации, похожего на рыбий плавник озера и треугольник горелого леса, поднял голову на Доронина — и тут глаза его, от натуги и волнения налившиеся желтизной, враз побелели, а в голове, точно он с разбега ударился о каменную стену, поплыл звон — Доронина в кабине не было.

А потом небо с подсиненными на горизонте облаками вдруг поползло вверх и стала набегать земля — самолет, теперь никем не управляемый, по своей воле, вошел в последнее пике.

Но штурман этого уже не чувствовал. Уткнувшись лбом в стояк порожнего сиденья, потеряв ко всему интерес, совершенно безразличный к тому, что сейчас должно было произойти, он не подавал никаких признаков жизни. Лишь у самой земли — самолет в этот миг опять слегка тряхнуло, — когда он напоследок каким-то незрячим, выпотрошенным взглядом обвел кабину и остановился на высотомере, в его глазах вдруг снова полыхнул огонь и засветилась мысль. И эта мысль, как пленник, беспокойно запросилась наружу, попыталась вырваться, сложиться в звуки — слова и фразы, — но сил на это уже не было. Их хватило у штурмана лишь на то, чтобы плотно сомкнутые, в кровь искусанные губы в последний раз раздвинуть в белозубо-насмешливой, но ни для кого не обидной улыбке.

* * *

Старый лось, щупая копытом воду, неторопливо и с достоинством вошел в озеро, и хотя до противоположного берега было не близко, именно этот чуть слышный всплеск воды и вывел Тамбовцева из мрачной задумчивости. Он поднял голову и, встретившись глазами с лосем — сохатый, держа уши вразлет, тоже с бесстрашным любопытством глядел на него, — позабыв свои недавние страхи и опасения, открыто, с ребячьей непосредственностью залюбовался им. Сухой, поджарый, с мощными рогами, тяжести которых он, верно, не чувствовал, продолжая все так же безбоязненно глядеть на человека, лось вскоре сделал еще несколько степенно четких шагов в воду и вдруг, круто выгнув спину, взбив вокруг себя водопад из брызг и пены, огромным скачком наискось вымахнул на берег и через мгновенье пропал в редких зарослях кустарника.

Тамбовцев понял: почуял опасность.

«Что, брат, и тебе не сладко», — только и подумал он и, проводив лося мысленным взором до безопасно темневшей на том берегу гряды леса, опять ушел в свои невеселые думы.

Хотя Тамбовцев мог лишь догадываться о таинственной трагедии, разыгравшейся в небе, не знал всех ее подробностей, для него все же было совершенно очевидно: дело тут не чисто, Доронин сподличал, совершил предательство, но если он, Тамбовцев, не добудет единственного тому доказательства — затерявшейся где-то на дне озера руки с красным кантом на гимнастерке, — ему в этом на аэродроме никто не поверит. Скажут: померещилось, поднимут на смех, если не больше. На откровенность же самого Доронина, даже запоздалую, и рассчитывать было нечего. Не такой Доронин человек, чтобы себя под монастырь подводить. Но и так оставлять это дело нельзя, совесть не позволит, и Тамбовцев, в последний раз кинув невеселый взгляд на оплывший по краям, уже совсем крохотный, с моторный чехол, островок, возле которого где-то под водой оставалась его ужасная находка, вдруг — решение созрело мгновенно: сейчас он пойдет и обо всем расскажет командиру, а там будь что будет! — с облегченным вздохом поднялся на ноги и ходко припустил на аэродром.

На аэродроме тем временем был объявлен боевой вылет, и когда Тамбовцев, на ходу приведя себя в порядок, появился на КП, там уже все были в сборе. Он сразу заметил, что командир был не в духе — угрюм, немногословен. Присмотрелся к остальным — то же самое: ни смешка, ни улыбки. Разговоры — только самые необходимые. И те — вполголоса. Ясно — похоронили Клещевникова, проводили Степу, как говорится, в последний вылет, из которого он уже никогда не вернется. А сейчас вот этот, уже боевой, всей эскадрильей, на новую цель — крупный железнодорожный узел. Конечно же командиру не до него, не до Тамбовцева, и летчик, решив отложить разговор на после, когда вернется с задания, неловко чувствуя себя под взглядами однополчан, точно бы осуждавших его, что не был на похоронах Клещевникова, получив последние указания, раньше других заколесил на стоянку, к своему самолету.

Когда же часа через два эскадрилья, вернувшись с задания, снова появилась в небе над аэродромом, самолета младшего лейтенанта Тамбовцева в ее строю не было, — он был сбит огнем зениток еще при подходе к цели.

Так не стало человека, который, сам того не ведая, приоткрыл завесу над трагедией, что днем раньше разыгралась в залитом солнцем холодном осеннем небе.

Правда, оставался еще один свидетель — само небо. Но небо не раскрывает своих тайн, хранит их надежно.

Рассказы

Короткая спичка

I

Короткая спичка досталась Рапохину.

Рапохин подавил вздох, молча надел пилотку и, провожаемый насмешливо-сочувственными взглядами, направился к выходу.

— Поосторожнее там, — для очистки совести крикнул ему вдогонку штурман Серебряков. — Штаб все-таки.

— Ладно, — вяло пообещал Рапохин.

Захлопнув за собой дверь, он зябко повел плечами, нерешительно переступил с ноги на ногу.

Дождь кончился. Отшумел свое ветер. На низком северном небе, уже наполовину очистившемся от облаков, звезды вышили первые узоры. Ярче других, почти над головой, цедя на землю тонкие, холодные струи света, висел ковш Большой Медведицы. Под ним, тесня кучевку, ширя за ее счет круг — чтоб было где разгуляться — водили хороводы звезды помельче, еще ниже — вовсе мелюзга.

Швырнув в лужу обжегший губы окурок, Рапохин запахнул комбинезон, привычным движением оправил ремень с пистолетом и неслышно зашагал к штабу.

Эскадрилья, в которой он служил, только сегодня перелетела на новый аэродром — за три с половиной месяца войны четвертый по счету. Землянку ей отвели возле штаба дивизии, обосновавшегося в трех бревенчатых домах за неделю до этого. Землянка оказалась сырой и холодной, с неплотно закрывающейся дверью. Но хуже всего — не было дров, чтобы истопить печь. Правда, Серебряков сбегал за охапкой еловых веток, но, вымокшие под дождем, они, сколько он ни пыжился, ни дул на них, не загорались. Плеснуть же керосину пожалел: в лампе, что свисала с потолка пока незажженной, его и так было на донышке. Отчитав ни за что ни про что усердно помогавшего ему молодого летчика Власова, Серебряков отошел от печки, раздраженно глянул в окно — и тут взгляд его посветлел. Сквозь мутное, в дождевых подтеках стекло он разглядел возле штаба дивизии соблазнительно высившиеся пирамиды дров.

Это все и решило.

Из трубы ближайшего дома валил густой белый, точно разбавленный молоком, дым — дров там, видать, не жалели. Дым путался в верхушках высоких сосен, что надежно маскировали штаб с воздуха, и повисал там как вата. Окна в доме изнутри были завешены, Поленница стояла справа от него, почти у самого, в три приступка, крыльца с небольшими перильцами. Подойдя к ней, Рапохин заколебался — вдруг кто выйдет? Но вспомнив, что в нетопленной землянке его ждут продрогшие друзья, а от охапки дров штаб дивизии не обеднеет, привстал на цыпочки — иначе не дотянешься, высоко — и ухватил сразу три полена. Серебряков как в воду глядел: дрова и точно оказались сухими, мелко наколотыми. Рапохин потянулся в другой раз, но в тот же момент услышал позади себя звонкий, нетерпеливый голос:

— Подождите, Прокопий Иванович, я помогу…

Голос был, несомненно, женский. И верно, когда Рапохин обернулся, он увидел молодую — почти подростка — девушку, в кожаном, без ремня, летном реглане и берете. Как ни щекотливо было его положение и как ни тускло светили звезды с луной, он все нее успел разглядеть, что она была невысокого, скорее даже маленького, роста, с худощавым лицом и темными, верно, завитыми природой, волосами, явно не хотевшими мириться с тесным для них беретом. И еще — у нее были удивительно яркие, чуточку миндалевидные голубые глаза и вовсе не капризный и тонкий, как можно было бы предположить по голосу, а пухлый детский рот. Короче, оторопевшему летчику, да еще при тусклом свете звезд и луны, она показалась необыкновенной, и он буквально пялил на нее глаза, вместо того чтобы положить дрова обратно, извиниться, а еще лучше — сигануть в кусты. Да и сама девушка, сообразив, что обманулась, что это вовсе не тот, о ком она подумала, а какой-то незнакомый человек в комбинезоне, не торопилась нарушить затянувшееся молчание. Лишь тоже вдоволь наглядевшись на него, она наконец отступила назад и спросила настороженно-строго:

— Что вы здесь делаете?

Рапохин, уже придя в себя, невесело улыбнулся и ответил покровительственно:

— Да вы не бойтесь.

— Кто вам сказал, что я боюсь, — в голосе девушки прозвучала насмешка.

— Мне показалось…

— Скажите, пожалуйста, показалось. Дрова ворую не я, а вы. Вам и бояться надо. Вы знаете, кто здесь живет?

— Н-нет.

— Так знайте: командир дивизии.

— Генерал?

— Он самый.

— А вы?

— Его дочь.

— Тогда я пропал, — просто сказал Рапохин и, бросив дрова прямо под ноги, добавил с мрачной решимостью — Что ж, зовите вашего отца. Зовите! Не бойтесь, не убегу. Кстати, и познакомлюсь с ним. Будет очень интересно. Генерал все же, «его превосходительство». Зовите!

Столь поспешное и откровенное признание летчика, кажется, озадачило девушку. Какое-то время она молча и испытующе глядела на него, потом осторожно спросила:

— А если не позову? Тогда что?

— Тогда я позову его сам, — по-мальчишески запальчиво вскрикнул Рапохин и торопливо шагнул на крыльцо, сразу на верхнюю ступеньку.

Но девушка не дала ему этого сделать. Удержав его за рукава, она почти попросила:

— Не надо. Право же. Это глупо. Отец — строгий человек. Только наживете неприятность. Лучше скажите, зачем вам дрова?

— Грешников в аду поджаривать, — с обидой, на которую он сейчас вовсе не имел права, грубо отрезал Рапохин и тут же закусил губу. — Извините, печку топить, конечно. А то совсем продрогли.

— Вы кто?

— Летчик. На «пешках» я. Сегодня прилетели. Прямо с боевого задания. А в землянке ни щепки. Закоченели. Вот и пришлось тянуть жребий.

— Жребий?

— Да, короткая спичка досталась мне.

— Это интересно: жребий, короткая спичка.

Девушка заметно оживилась и теперь уже с открытым и вовсе не обидным любопытством разглядывала его и чуть заметно, одними уголками полных влажных губ, улыбалась.

— Как же вы тянули этот жребий? Все сразу?

Рапохин рассказал.

— Это же просто замечательно! А как вас звать?

— Меня? Алексей.

— Вот как! Моего отца тоже зовут Алексеем… Павловичем, — пооткровенничала она и вдруг, снова взяв его за рукав, решительно подтащила к поленнице и приказала: — Подставляйте руки! Да смелее же! Ну! — и не успел Рапохин заупрямиться, как она наложила ему целую охапку дров: — Донесете?

— Донесу, — несколько опешив от такого оборота дела, выдавил из себя тот. — Здесь недалеко, рядом, — и, даже не поблагодарив ее, тут же прямиком припустил к землянке, не разбирая ни луж, ни кустарника. На полдороге он притормозил, снова услышав ее нетерпеливый и точно бы капризный голос:

— Если не хватит, приходите еще. Часового я предупрежу.

«Э-э, так я мог еще на часового напороться, — с опозданием прозрел он. — Вот была б потеха», — и, переведя дух, с облегчением крикнул:

— Больше не потребуется. Спасибо! — и снова наддал шагу.

В землянке его встретили так, будто он вернулся не иначе как с боевого задания:

— Алеша, мы думали — ты пропал. Без прикрытия ведь ходил. А ты — вот он.

— И без единой пробоины.

— А дровишки — суше некуда. Чисто порох!

Рапохин в ответ лишь как-то ошалело улыбнулся и, с грохотом свалив дрова у печки, не отвечая на расспросы товарищей, с таинственным видом прошествовал через всю землянку в свой угол и сел на койку отдышаться. Серебряков с насмешливой жалостью поглядел на него, притворно вздохнул: укатали, дескать, Сивку крутые горки. Летчики рассмеялись. Рассмеялся и сам Рапохин. Потом встал, снова оглядел всех по очереди шалым взглядом и только после, все еще тяжело дыша, протянул нараспев:

— Кого я встретил, братцы-ы? В жизнь не угадать.

— Самого, что ль?

— Не-ет, дочку его.

— Иди ты.

— Правда, братцы, ее, — и, собравшись с духом, Рапохин подробно рассказал все как было.

Летчики понимающе заулыбались, а Серебряков, играя голосом, переспросил:

— И хороша, говоришь?

— Сказано — королева.

— А что она вообще-то здесь делает?

— В личное дело не заглядывал.

— В штабе, наверное, служит, — высказал предположение Константин Хлопунов, стрелок-радист в экипаже Власова. — Писарчуком или машинисткой.

— Под отцовским крылом, значит, — согласился его командир. — Так службу ломать можно.

— У начальства теперь это в моде. Даже своих жен в штабах пристраивают.

— А может, отец просто для антуражу ее за собой по фронту таскает, — многозначительно добавил обычно угрюмый и неразговорчивый Дмитрий Денисов, штурман Рапохина. — Командир дивизии все же, генерал. В его реглане, слышь, и ходит. А я вот, — добавил он сокрушенно, — порядочных штанов не имею, в чужом комбинезоне летаю.

Денисов говорил правду. Весь свой гардероб ему, как и многим в эскадрилье, пришлось в спешке оставить на одном из западных аэродромов еще в первые дни войны. Подняли тогда их по тревоге, средь ночи.

— В твоих штанах теперь небось какой-нибудь фриц щеголяет, — подпустил ему ежа за пазуху Серебряков.

— Да уж, верно, щеголяет, — с мрачной улыбкой согласился Денисов.

— А правда, ребята, что на днях мы новые машины получаем? — без всякой связи спросил вдруг кто-то ка дальнего угла.

— Солдат говорит — приказ будет.

— Ну, это еще бабушка надвое сказала.

— Тогда что же — в пехоту подаваться? Так там, говорят, нашего брата — пруд пруди.

Рапохин обрадовался, что разговор сам по себе перешел на другое. Ему было не по себе, что летчики слишком уж вольно говорили о девушке, даже унижали ее своими догадками и предположениями, хотя никто из них до этого ее и в глаза не видывал. Он незаметно снова вернулся на свое место и, достав папироску, принялся неторопливо покуривать.

В печке вскоре ярко запылал огонь, на потолке и стенах заплясали желтоватые блики, и кто-то из ребят уже предлагал «махнуть» по окрестным землянкам в поисках девчат, а Рапохин продолжал сидеть все так же молча и неподвижно и лишь время от времени, не выпуская изо рта папироску, грустно и загадочно улыбался.

Лишь перед сном, раздеваясь, он недоуменно протянул, и то скорее самому себе, чем Серебрякову, койка которого стояла рядом:

— А ведь я, кажись, финку потерял.

II

Рано утром в землянке появился посыльный из штаба эскадрильи:

— Всем быстро на КП! Боевой вылет!

Летчики, соня спросонья, схватились за одежду.

— Опять, значит, натощак, без завтрака, — пританцовывая на одной ноге, а другой норовя нырнуть в галифе, ворчал Серебряков. — Который раз уже так!

— Самолету легче будет, — весело отозвался Рапохин. — После позавтракаем.

— Позавтракает, кто вернется…

С заданием на вылет экипажи знакомил моложавый, всегда подтянутый начальник штаба капитан Рассадин. В щегольской темно-синей шинели, в фуражке без единого пятнышка и до блеска начищенных сапогах, он являл собою прямую противоположность застывшей перед ним в неровном строю эскадрилье: в ней не было и двух человек, одетых одинаково. Шинели и куртки, регланы и комбинезоны, а то и просто телогрейки, сапоги кирзовые и кожаные, у кого-то даже ботинки с обмотками, унты с галошами и без галош, фуражки и шлемофоны, пилотки темно-синие и солдатские, цвета хаки, — все это было богато представлено в ней и делало ее такой живописно-пестрой, что с непривычки рябило в глазах. К тому же люди стояли в строю не по ранжиру, как в пехоте, а поэкипажно, где даже самый долговязый стрелок-радист не мог находиться впереди своего низкорослого летчика и низкорослый летчик — замыкать экипаж.

— Итак, товарищи, — громким, сдобренным неизменной улыбкой, голосом закончил начальник штаба, — вылет через тридцать минут, — затем, вопросительно взглянув на комэска, добавил уж не так звучно: — Без прикрытия…

Рядом с молодцеватым начальником штаба командир эскадрильи выглядел невзрачным и хилым, будто после болезни. Одетый под стать своим «орлам» — в серую, видать, с чужого плеча, шинель и стоптанные сапоги, — он, казалось, чувствовал себя здесь совершенно посторонним, даже лишним, и только когда Рассадин кончил и обернулся к нему с немым вопросом, украдкой подавив зевок, подтвердил равнодушно:

— Да, пойдем без прикрытия…

Строй шевельнулся — его будто качнуло ветром.

Станцию, которую предстояло бомбить, защищали зенитки. Но это было еще полбеды. Главная опасность заключалась в том, что невдалеке от станции, километрах в двадцати, на полевом аэродроме, стоял полк «мессершмиттов», и можно было не сомневаться, что уж они-то не допустят безнаказанной бомбежки станции, разнесут бомбардировщиков в клочья еще до подхода к ней. Не зря же зону, в которую входила станция, летчики с горькой иронией называли «треугольником смерти».

Именно об этом сейчас подумали в экипажах.

Подумал и командир эскадрильи. Но приказ есть приказ, и, чтобы не пускаться в ненужные объяснения, он нетерпеливо дал знак, чтобы люди расходились по самолетам.

III

Бортовые часы на машине Рапохина показывали начало девятого, когда эскадрилья строем «клин», образуя не совсем правильный треугольник — самолет Власова то и дело приотставал, — вышла на цель. Станция лежала внизу серым грушеобразным пятном. Почти все пути на ней были забиты. Белые паровозные дымки стлались по направлению ветра — на юг, как раз поперек путей, и, казалось, делили станцию на равные части.

Припав к штурвалу, Рапохин держал самолет строго по флагману — боже упаси сломать строй на боевом курсе! — и с каким-то злым, леденящим душу нетерпеньем ждал, что вот сейчас, сию минуту, по небу полыхнут зенитки либо как снег на голову свалятся «мессера» — и тогда всему конец. Тогда не будет этого нечеловеческого, до звона в ушах, напряжения, мучительного чувства ожидания, что возрастало с каждым новым оборотом винтов, ни этой нестерпимой рези в глазах, ни заунывного, как панихида, гула моторов. Не будет ничего! Но проходила секунда, другая, а зенитки молчали, «мессера» не появлялись, и Рапохин по-прежнему видел вокруг лишь чистое, без единого облака, небо, двурогий стабилизатор впереди идущего самолета, осколок ржавого солнца на нем, а внизу, под крылом, дымившуюся землю…

Зенитки заговорили лишь тогда, когда на станцию легли первые бомбы, на путях вздулись, как после камня, брошенного в воду, огромные пузыри — командир предусмотрительно вывел свою «семерку» на цель ломаным маршрутом, как раз со стороны солнца, и это сделало ее на первых порах с земли невидимой.

Первый же разорвавшийся снаряд вернул Рапохину утраченное было чувство реальности, словно его взрывная волна, что слегка накренила самолет, мгновенно смыла за борт оцепенение и апатию, толкнула кровь к вискам, высветлила взгляд всегда темных, глубоко запавших глаз. Убрав крен, он зубами сорвал с рук перчатку и глянул под крыло. Зенитки взлаивали не часто и вразнобой, потом перешли на скороговорку: их желтоватые бельма мигали невдалеке от станции, на вершине безлесой сопки.

«Теперь не перестанут, пока стволы не покраснеют, — подумал он. — А у наших так каждый снаряд на счету».

Но зенитки, подвесив в небе, как на гвозди, не больше двух десятков шапок, вдруг, словно подавившись чем-то, смолкли. Рапохин тронул штурмана за колено: теперь гляди в оба, смолкли неспроста, значит, где-то на подходе «мессера», в своих-то попасть боятся. Жди, припожалуют вскорости.

И верно, едва штурман успел закрыть опустевшие бомболюки, — самолет сразу же легонько подкинуло вверх, — как в наушниках раздался тревожный голос стрелка-радиста:

— Истребители!..

Рев моторов тут же оборвался, точно им сунули в глотки по кляпу: сухой треск пулеметных очередей мгновенно заглушил все царствовавшие до этого звуки. Непорочную синь неба вспороли огненные, по-ужиному извивающиеся трассы. Рапохин увидел их и справа, и слева от себя: казалось, неопытная кружевница и вкривь и вкось делала на небе один стежок за другим, и на какой-то миг он даже ими залюбовался. Но лишь на миг, так как через секунду взгляд его помрачнел пуще прежнего, припухшие веки полумесяцем легли на потемневшие и будто стылые глаза — шедший чуть впереди слева самолет Серебрякова вдруг вспыхнул таким ослепительно-ярким пламенем, что он втянул голову в плечи, точно оно могло достать его взметнувшимся по-лисьи пушистым хвостом. Ему почудилось даже, что от пламени в кабине стало жарко, рога штурвала накалились докрасна.

… Самолет Серебрякова какое-то время шел прямо и вровень со всеми, потом начал терять скорость, приотставать, а когда Рапохин снова заставил себя посмотреть в его сторону, он уже лежал на левой плоскости и медленно скользил вниз, как раз на круглое, как блюдце, озерко. Почти у самого озерка встречный поток воздуха вырвал из его хвоста несколько рыжих клочьев, которые, повисев немного, один за другим погасли.

А «мессершмитты», дав эскадрилье крохотную передышку — Рапохину ее хватило лишь на то, чтобы облизнуть ставшие нестерпимо сухими губы, — уже заходили на новую атаку, только теперь не с хвоста, а сбоку, справа, почти под углом в девяносто градусов, неожиданно вынырнув там по-щучьи резво и игриво, будто из глубины за наживкой. Качнув крылами и показав бледную чешую животов, они сразу же нацелились на флагмана и пошли на сближение. На этот раз Рапохин их видел хорошо, как на ладони. Ему особенно бросился в глаза ведущий первой пары. Насилуя мотор, он заметно опередил ведомого, приближался настолько быстро, что буквально распухал на глазах, и впрямь походил на щуку, заглотнувшую добычу, — не хватало только ощеренной пасти. Рапохин внутренне подобрался, но страха не почувствовал, только злость. Правда, ощущение одиночества и какой-то тошноты все же было, но не они сейчас заставляли его почти вплотную прижиматься к флагману, едва не рубить винтами его стабилизатор и косо прицеливаться к ручке аварийного сброса фонаря кабины, раздражающе красневшей справа. Все это он делал скорее подсознательно, автоматически, по давно выработавшейся привычке, чем из чувства страха…

Огонь «мессершмитт» открыл не сразу, а лишь после того, как убрал небольшой крен, видимо, мешавший ему прицелиться поточнее. Его длиннейшая очередь едва не опоясала все небо. И снова в эскадрилье вспыхнул факел, уже справа от Рапохина, снова, роняя искры, кровоточа огнем, к земле понесся — уже второй по счету — бомбардировщик. Рапохин даже не сразу сообразил чей, и только когда эскадрилья заново сомкнула строй, понял — Федора Власова, у которого это был первый вылет. Первый и последний!

Но и «мессершмитт» поплатился за это: не прекращая стрельбы, он сперва вдруг клюнул носом, потом отвесно, как сорвавшаяся с крючка рыба, нырнул куда-то под брюхо эскадрилье и там пропал. После, уже на аэродроме, один из стрелков-радистов божился, что видел, как «мессершмитт» дымил, но врезался ли он горящим в землю или ему все же удалось погасить пламя, точно сказать не мог.

Не видел этого и Рапохин. Взгляд его уже накрепко приковал второй истребитель. Огонь открывать он не спешил тоже, хотел, как и первый, ударить в упор, наверняка, даже шел словно бы по его дымному следу, только без крена. Рапохин успел подумать — и у этого не сорвется, злющий — и, глотнув слюну, с тоской глянул в сторону штурмана. Краешком глаза увидел: штурман сросся с пулеметом, плечи его, в серых лямках парашюта, мелко вздрагивали. Где-то там, в хвосте, бился в ознобе и пулемет стрелка-радиста. И снова — кусок неба, игривый луч на кабине флагмана, рой огненных, в конвульсиях, ос… А «мессершмитт» уже совсем рядом, сейчас, вот-вот, сию минуту, прошьет насквозь либо винтом изрубит на куски. Но не прошил. И не изрубил. Выпустив лишь короткую, тут же смятую встречным огнем, очередь, он вдруг, отфыркнувшись дымком мотора, круто, боевым разворотом, отвалил далеко в сторону. Вслед за ним, даже не попытавшись атаковать, отвалила и вторая, шедшая следом, пара.

Итак — больше не вышло.

Рапохин разжал онемевшие губы. Нижняя оказалась прикушенной.

IV

Зарулив на стоянку, Рапохин из кабины вылез не сразу: не хотелось отстегивать привязные ремни, отключать шлемофон, протискиваться с парашютом через неудобный узкий люк. Откинувшись на бронеспинку, он зажмурил глаза. В кабине тоненько, на разные голоса, жужжали приборы, и это немножко успокаивало. Техник самолета несколько раз вопросительно задирал на него голову, но явно торопить не решался, ходил вокруг да около осторожно, едва ли не на цыпочках и точно побитый. Лишь когда к самолету подкатил бензозаправщик, он раза два напоминающе кашлянул. Рапохин встрепенулся, выбрался из кабины. Кто-то из мотористов тут же сунул ему в рот папироску, другой поднес зажженную спичку, третий услужливо снял парашют.

Время было завтракать, но в столовую он не пошел, направился прямо в землянку. И каково же было его удивление, когда, не дойдя до нее, на тропинке, что сворачивала к штабу, он снова увидел свою вчерашнюю знакомую — дочь командира дивизии. Она явно поджидала его, и Рапохин смутился, не зная, что сулит ему эта встреча. Во всяком случае, сейчас ее он с радостью бы избежал. Не до того. И, принудив себя улыбнуться, он хотел пройти мимо, но она удержала его:

— А вы не очень-то любезны, Алексей. Добрый день!

Вчерашний голос — такой же звонкий и чуточку нетерпеливый. Пришлось остановиться.

— Здравствуйте, рад вас видеть!

— Ну, судя по вашему виду, едва ли, — рассмеялась она, окинув его с головы до ног снисходительно-насмешливым взглядом.

Глаза у нее были вовсе не голубые, как ему показалось вчера, а удивительно синие и такие родниково-чистые, что хоть смотрись. И Рапохин, сам того не замечая, в упор глядел в эти глаза как в зеркало, даже не соображая, что надо что-нибудь ответить.

— Вы, верно, угорели вчера? Рано трубу закрыли?

Явная насмешка, намек на вчерашнее, а он опять ни слова, будто это не ему.

В синих глазах девушки вспыхнуло недоумение: стесняется либо в самом деле угорел. А может, из породы молчунов?

— Я ведь вас еще утром хотела видеть, — после недолгого молчания снова заговорила она, но уже сдержаннее, суше. — Мне думается, эта вещь принадлежит вам, — и протянула ему финский нож с наборной рукояткой в кожаных ножках. — Сегодня утром возле поленницы его нашел ординарец Прокопий Иванович и передал отцу. Смотрите, на нем инициалы — «А. Р.» Ваш?

— Мой, — признался Рапохин.

— Я так и думала. Тогда благодарите. Кстати, меня зовут Наташей. Благодарите же!

— Спасибо, Наташа!

— То-то. Ведь отец никак не хотел отдать его мне. Он большой любитель холодного оружия. И знаток. У него целая коллекция. Есть даже мачете, наваха и боевой индейский топор. Он и ваш нож хотел к ней приобщить. Еле выпросила. Заупрямился — и ни в какую. А нож у вас и в самом деле замечательный, — похвалила она.

— Не плохой, — вынув его из ножен, согласился Рапохин и вдруг, устремив на девушку изменившийся взор, только сейчас, с опозданием, сообразил, что ведь это не кто иной, как ее отец отказал сегодня эскадрилье в прикрытии, послал ее на задание одну-одинешеньку. Знал, что из «треугольника смерти» многие не возвращаются, а истребителей для сопровождения — хотя бы парочку — не дал. И вот двух экипажей как не бывало. А он, «его превосходительство», поди, и в ус не дует, знай себе холодное оружие коллекционирует. И от этой внезапной мысли Рапохин даже изменился в лице: оно у него вмиг посерело, приобрело какой-то землистый оттенок, стало еще более некрасивым.

В синих глазах девушки снова вспыхнуло изумление:

— Вам, видимо, и в самом деле нездоровится?

— Ерунда. Просто голова побаливает, — ответил он внешне спокойно, а про себя подумал с растущей обидой: «На гибель ведь послал, на смерть. Пары истребителей пожалел. Вот тебе и папаша. А она еще посмеивается, ей хоть бы что, — обожгла новая мысль. — Тоже, наверное, хороша». И вслед за обидой к летчику вдруг пришло еще и горькое, как полынь, чувство, что он только что, вот здесь, на этой самой тропинке, под этой вот высокой и стройной, но равнодушной, как осеннее небо, сосной потерял что-то, обманулся в чем-то дорогом и сокровенном, лишился веры в то, во что так хотелось верить. Перед ним стояла, участливо глядя на него, встревоженная миловидная девушка, а он видел в ней чуть ли не виновника всех бед в эскадрилье, едва ли не кровного врага своего. И боясь, что не сдержится, сейчас наговорит ей бог знает что, огромным усилием воли заставил себя принять равнодушный вид и спросил намеренно учтиво:

— Я вам больше не нужен?

Крутые и необычно длинные, почти до висков, брови девушки взметнулись кверху и тут же опустились вниз.

— Да, не нужны. Идите. — И, резко повернувшись, она первой зашагала прочь.

На тропинке, ведущей к штабу, от вчерашнего дождя остались лужи, и Рапохин видел, как она неуклюже перепрыгивала через них, хватаясь руками за ветки деревьев, чтоб не поскользнуться. Перед поворотом возле особенно большой лужи она все же не утерпела, обернулась, сложила ладони рупором и, уже без малейшей обиды в голосе, крикнула:

— Забыла спросить: как в землянке, тепло?

Рапохин помолчал, потом вдруг улыбнулся я шутливо откликнулся:

— Ташкент! Тропики!

V

На другой день, после обеда — с утра почти беспрерывно шел дождь со снегом — эскадрилья повторила налет на станцию. И снова без прикрытия, снова потеряла экипаж. Вернувшиеся с задания летчики настолько приуныли, что даже не поругивали, как водится в таких случаях, штабное начальство, а лишь горько иронизировали: еще два-три таких вылета, и от эскадрильи останутся рожки да ножки.

Лишь Рапохин попробовал было кинуть камушек в огород командира дивизии, но комэск осадил его:

— Поберегите нервы. Они еще пригодятся.

И Рапохин, проглотив обиду, смолк, больше не проронил ни слова. Придя в землянку, не раздеваясь, лишь скинув сапоги и шлемофон, он грохнулся на койку так, что она под ним прогнулась едва ли не до пола. Лежал так долго, не двигаясь. Мыслей не было. Желаний тоже, разве что раздавить вдруг появившегося из щели на стене клопа. Клоп был худой, полупрозрачный как слюда, — давно, видать, не нажирался вдоволь — и еле волочил ноги. Сделав нечто вроде «коробочки» вокруг своего «капонира», он взял курс точно к изголовью Рапохина, но, встретив на пути широкий паз, переложил руль влево, как раз к пустовавшей койке Серебрякова. Еще не поздно протянуть руку — и клопу конец, но Рапохин не шевельнулся, и клоп преспокойно пополз дальше, пока не пропал где-то в живописном лабиринте щелей.

Простуженно, с тягучим кашлем, проголосила дверь — в землянку вернулись остальные летчики, те, что помогали техникам латать дырки на самолетах — сувениры о недавней встрече с «мессершмиттами». Рапохин и тут головы не повернул, хотя в другое время спросил бы, много ли оказалось пробоин. Промолчали и пришедшие. Раздевались и ходили они тихо, стараясь не наступать на скрипучие половицы, переговаривались меж собой неохотно, шепотом, точно в землянке лежал, тяжело больной или покойник. Лишь кто-то из штурманов, кажется, Дмитрий Денисов, басовито осведомился, не найдется ли у кого бутылки водки либо, на худей конец, самогону, но, не получив ответа, тоже притих в своем углу как мышь в норе.

На стене снова появился клоп, уже по другую сторону паза.

«Перебрался-таки, — как старому знакомому, впервые после вылета, улыбнулся Рапохин. — Вот стерва! С характером», — и, продолжая наблюдать за его ломаным, как при подходе бомбардировщиков к цели, маршрутом, незаметно для себя уснул.

Проснулся он поздно, когда было уже темно. Голова болеть перестала. Захотелось курить. Он потянулся к стоявшей рядом табуретке за портсигаром, но рука попала во что-то липкое. Он брезгливо отдернул ее, вытер об одеяло и, нащупав коробок, чиркнул спичкой. На табуретке стоял ужин. Оказывается, Рапохин без просыпу проспал восемь часов, во сне стонал, метался, и будить его пожалели. Ужин принес Денисов. Его легкое посапывание он сейчас слышал из-за фанерной перегородки, где тот обосновался с командиром звена и стрелком-радистом. Свесив ноги с койки, Рапохин взял с табуретки ломтик хлеба, съел его и тут же почувствовал, как от голода свело скулы. Через минуту он съел остальное, даже не разобрав толком что именно. Сунув порожние тарелки под койку, он впотьмах подошел к баку с питьевой водой и с наслаждением выпил подряд две кружки. Затем, все также ощупью, вернулся к койке, натянул на босую ногу сапоги и тихонько вышел из землянки.

И надо ж такому случиться: снова повстречался с дочерью командира дивизии Наташей. Несмотря на темень, он узнал ее сразу — и по легкой, точно бы скользящей, походке, и характерному наклону головы, хотя на этот раз она была не в берете, а в летном меховом шлеме. Наташа проходила мимо в сопровождении высокого, прихрамывающего мужчины в комбинезоне и тоже узнала Рапохина.

— Уж вы не за дровами ли опять? — вместо приветствия съязвила она: пусть, дескать, наперед знает, как обращаться с девушками. Да, видно, пожалев о сказанном, тут же добавила дружелюбно: — Это, Алексей, мой штурман. Познакомьтесь.

Рапохин только сейчас разглядел, что на ремне у Наташи, поверх реглана, был приторочен пистолет, а с левого плеча свисал планшет с картой — неотъемлемые атрибуты тех, кто имеет дело с воздухом.

— Так вы тоже летаете? — изумленно протянул он.

— Да, в ночном бомбардировочном полку. На «По-2».

— Вот бы не подумал!

— Почему! Я ведь как раз в начале войны окончила аэроклуб. Ну и попросилась на фронт, к отцу в дивизию. Как видите, просьбу удовлетворили.

— Даже не верится, — продолжал изумляться Рапохин. — Мы думали, вы машинисткой в штабе служите. Вольнонаемной. С отцом к тому же вместе живете.

— Это мне командир полка разрешил с отцом жить. Он очень симпатичный человек, наш командир полка.

«Попробовал бы он отказать», — мысленно усмехнулся Рапохин, а вслух проговорил:

— Вот ребята удивятся, когда узнают, что вы тоже летаете.

— Разве они меня знают?

— Как же. Я рассказал. За дрова уж очень вас благодарят, — приврал он, но, почувствовав, что краснеет, тут же свернул на другое. — И часто летать приходится?

— Почти каждый день, вернее — ночь. Иногда по нескольку раз.

— Потери как? Большие?

— По правде говоря, не очень. Темнота спасает. А у вас, я слышала, сегодня опять одного сбили.

— Да, а вчера двоих, — подтвердил он уныло. — Без прикрытия ходим, — и Рапохин хотел было пооткровенничать, что это командир дивизии отказывает в ястребках, но то ли погрустневший взгляд девушки, то ли присутствие ее штурмана, а быть может, обычная деликатность удержали его от этого. Неловко кашлянув в ладошку, он только спросил тихонько, почти шепотом: — Значит, на бомбежку сейчас?

— Нет. Сегодня задание особое: вывозить раненых из окружения. С посадкой в тылу.

— Тогда не буду вас задерживать.

— Да, нам пора.

— Ни пуха ни пера!

— А вам — мягкой посадки на постель.

В землянке он долго не мог отыскать свою койку, а когда отыскал и разделся, со стороны летного поля уже донесся приглушенный расстоянием мягкий рокот моторов — ночные бомбардировщики, видимо, выруливали на старт. На одном из них он представил себе Наташу — в наглухо застегнутом шлеме, в реглане с поднятым воротником и полосками привязных ремней на плечах…

«Чудно! — улыбнулся он и тут же упрекнул себя за то, что не предложил ей вчера оставить финку у себя. Ведь она так ею восхищалась. — Ну, да ладно. Еще не поздно. Предложу завтра».

С этой мыслью он нашарил под койкой тарелку, энергично вдавил в нее окурок и влез под одеяло.

VI

Подарить Наташе финку Рапохину не довелось — в ту же ночь Наташа погибла. Об этом он узнал от ее штурмана, которого утром встретил по дороге на стоянку — эскадрилье снова предстояло идти на бомбежку в район «треугольника смерти».

Вот как это произошло.

Полет в расположение наших окруженных войск Наташа совершила довольно спокойно, если не считать, что при переходе линии фронта ее самолет бегло обстреляли зенитки. Благополучно возвратились и остальные экипажи. Словом, задание было выполнено успешно, без потерь, и летчики собирались уже разойтись по землянкам на отдых, как из штаба дивизии поступил новый приказ: в тот же район срочно сбросить на парашютах специальный груз, который только что доставили на аэродром люди в штатской одежде. Близился рассвет, и командир полка, чтобы не употреблять власть, кликнул охотников. Их оказалось шестеро, в том числе и Наташа со своим штурманом. Для доставки же груза достаточно было одного самолета, и командир на миг задумался, на ком остановить выбор. Вот тогда-то Наташа и предложила тянуть жребий: кому достанется короткая спичка, тот и полетит. Командир сперва назвал это ребячьей затеей, потом махнул рукой: валяйте, дескать, тяните, только побыстрее.

Короткая спичка досталась Наташе.

Во время полета она, как всегда, была собрана и молчалива, со штурманом объяснялась больше знаками, чем словами. Несмотря на темень и низкую облачность, цель они отыскали легко, груз сбросили удачно, в точно обозначенный кострами квадрат. Помахав на прощанье крыльями метавшимся на земле в свете огня человеческим теням, повернули обратно. На обратном пути Наташу словно подменили. Она стала необычно возбуждена, часто оборачивалась к штурману, озорно улыбалась ему, даже пробовала что-то по-мальчишечьи насвистывать.

Перед линией фронта, когда небо на востоке начала размывать бледная полынья восхода, темное, как вывороченная шуба, облако заставило их свернуть с курса, взять немножко левее. Вот тут-то их и обстреляли с земли из пулеметов. Наташа это увидела первой и, отвалив в сторонку, погрозила кулаком остроконечным елям — это от них взбежали в небо огненные змейки. Вскоре такие же змейки появились с другого борта, и одна из них как раз и ужалила Наташу. Штурман догадался об этом не сразу. Сперва ему показалось, что Наташа просто склонилась над приборной доской либо над картой, и лишь когда она снова выпрямилась, с усилием повернула к нему враз побледневшее, без единой кровинушки, стянутое шлемом лицо и что-то прошептала, понял — задело крепко. Потом, через секунду, Наташа замерла вовсе, голова ее безжизненно свесилась за борт. Самолет тут же завалило в крен, начала гаснуть скорость, и штурману пришлось взяться за второе управление и вести самолет до аэродрома.

— Когда я сел, она была уже мертва, — закончил он свой невеселый рассказ.

Рапохин долго и тяжело молчал. Потом спросил одними губами:

— Где она сейчас?

— У отца. Привезли прямо туда. Пока гроб делают. Потом перевезут в клуб.

Рапохин взглянул на часы, затем — на небо, Небо над аэродромом, не в пример ночному, было почти чистым, по-осеннему прозрачно-синим. Эту синеву особенно подчеркивала правившая на юг дружная стайка белых кучевых облаков. Облако в середине было больше других и своей пышной грудью с темным ожерельем напоминало лебедя, плывущего в окружении только что вылупившихся из яиц лебедят.

— Я хочу ее видеть, — не отрывая глаз от облаков, вдруг негромко проговорил Рапохин.

— Вряд ли это сейчас удобно, — деликатно заметил штурман. — Я только что оттуда. Там ее отец. Ему, конечно, хочется побыть одному. Стоит ли его тревожить?

Рапохин еще раз взглянул на часы.

— Я должен ее видеть.

Когда он, довольно бесцеремонно оттерев в сторону преградившего ему путь ординарца, вошел в первую комнату Наташиного жилья, командир дивизии, рослый худой старик с бритым затылком, стоял спиной к двери и кому-то вполголоса жестко говорил:

— Нет. Не могу. Даже звена. В истребительном полку лишь десять машин. Десять. Так и передайте: пойдут без прикрытия. Все.

Распохин понял: разговор шел об их эскадрилье, в истребителях сопровождения им снова отказано, снова, значит, будут и зенитки, и «мессера», и горящие факелом «пешки», но ничего, кроме сострадания и жалости к человеку, отдавшему сейчас этот безжалостный приказ, не почувствовал. Во властном и непреклонном генерале он видел теперь лицо отца Наташи, не больше… Положив трубку на рычаг, генерал хотел было проследовать в соседнюю комнату, где, как догадывался Рапохин, находилось тело Наташи, но, увидев застывшего в смиренной позе незнакомого молодого летчика, остановился, удивленно — точь-в-точь как Наташа — вскинул левую бровь.

— Мне надо ее обязательно повидать, — предупредив его вопрос, почтительно, но твердо заявил Рапохин. Левая бровь командира дивизии приподнялась еще выше, острые холодные глаза задымились сдерживаемым гневом.

— Вы это могли бы сделать потом, — непреклонным, каким обычно отдают команды, тоном отрезал он, давая этим понять, что незваный пришелец может убираться прочь. — И не здесь, — добавил он, метнув не менее суровый взгляд на высунувшегося из-за двери растерянного ординарца.

Но в Рапохина точно бес вселился: он решил идти напролом.

— Вы же военный человек, товарищ генерал. Через полчаса у меня вылет…

Что-то дрогнуло в лице этого сурового и, видимо, беспощадного человека, по нему точно бы пробежала судорога. Быть может, в этот миг он представил себе свою дочь, вот так же торопившуюся на вылет, чтобы из него больше никогда не вернуться, или вспомнил минуту назад отданный им по телефону приказ, заведомо зная, что выполнение его вряд ли обойдется без крови, или, может, просто своей необычной напористостью Рапохин напомнил ему, что перед горем к смертью все равны, перед ними нет начальников и подчиненных, солдат и генералов, что чины и званья тут ни при чем. Прикрыв глаза желтоватой ладонью, комдив с минуту стоял, как бы силясь вспомнить что-то, потом, еще раз бесцеремонно оглядев летчика с головы до ног (Рапохин готов был поклясться, что на какую-то долю секунды взгляд его задержался на финке), тихо, но тем же жестким голосом спросил:

— Вы ее знали?

Распохин выдержал его взгляд и собрался было согласно кивнуть головой, как, к своему ужасу и удивлению, вдруг услышал свой собственный голос, услышал как бы со стороны, голос, помимо его воли произнесший с почтительной дерзостью:

— Я любил ее, товарищ генерал.

И обмер, и густо покраснел. Но не оттого, что слукавил перед этим замкнувшимся в горе суровым человеком или самим собою, а как раз оттого, что сказал правду, правду, убийственно неожиданную даже для самого себя.

… Когда Рапохин вскоре выходил из дома, оставив в изголовье у Наташи, как последнее «прости», финский нож с наборной рукояткой, комдив придержал его за локоть и голосом, вовсе несвойственным ему, проговорил негромко:

— Вы знаете, лейтенант, а ведь второй раз она могла б и не лететь…

Подобная откровенность человека, изо дня в день хладнокровно, казалось, посылавшего полки и эскадрильи на смерть, изумила бы каждого, но только не Рапохина.

— Знаю, товарищ генерал, — ответил он. — Короткая спичка… — и, одним махом сбежав с крыльца, ни разу больше не оглянувшись, торопливо зашагал на стоянку самолетов, на которой уже вовсю надрывались моторы.

Отвага

I

Алексей Анохин только что проснулся. По обыкновению, выйдя из землянки, чтобы размять кости, как в шутку говорили о нем летчики, он с удивлением заметил, что вчерашняя метель утихла. О ней напоминали лишь высокие сугробы да переметенные тропинки, уходившие на аэродром, к самолетам. Сугробы с их зализанными ветром гребнями походили на вздыбившиеся волны, которые, так и не успев рухнуть в пучину, вдруг застыли, накрепко скованные нежданно ударившим морозом.

Свежий волчий след — эти глубокие, осыпавшиеся по краям вмятины Анохин увидел сразу — почти вплотную подходил к низкому, в две ступеньки, крыльцу землянки, затем, ненадолго пропав за одним из сугробов, снова поворачивал назад, на этот раз уже к крохотному оконцу, весело глядевшему на мир морозной росписью неведомого цветка.

— Н-да, поздновато я вышел, жаль, — невольно понизив голос до шепота, точно зверь все еще рыскал где-то поблизости, проговорил Анохин и присел на корточки, чтобы получше разглядеть след. — Видать, матерый, тяжело шел, — все так же шепотом добавил он, зябко поводя плечами.

Потом встал, настороженно огляделся по сторонам, прислушался.

Кругом было тихо, спокойно. Даже вечно ворчливый, всегда на что-то жалующийся темный лес, окружавший землянки летчиков, на этот раз не шумел. Густо окутанный туманом, он стоял молчаливо, не шелохнувшись, покорно опустив свои отяжелевшие от снега ветви, точно навсегда смиренный непогодой, наконец-то признавший над собой ее власть, хотя еще накануне он сопротивлялся ей, смело принимал на свою грудь один могучий удар за другим. Покорным, безмятежным была и небо. Скидывая темный полог ночи, оно заметно бледнело, набирало голубизну, новые, уже дневные краски. Слабый ветерок неторопливо сгонял с него редкие, сиротливые облака, меж которыми кое-где еще тускло мерцали одинокие звезды.

Повсюду, куда ни кинь взгляд, аэродром окружали похожие друг на друга холмы и сопки, наполовину поросшие чахлыми карельскими березками и кустарником, и лишь за летным полем, там, где сейчас, скованная льдом, до поры до времени дремала река, маячили высокие стройные сосны да тройка тополей-великанов, Вот, гася в небе звезды, из-за дальней кособокой сопки показалась горбушка зари. Она робко и несмело позолотила верхушки деревьев, заиграла на стеклах окон в землянках, кинула щедрую россыпь багрянца на бесконечные снега.

Анохин, не переставая любоваться игрой ее красок, принялся торопливо утаптывать вокруг себя снег. Светлые густые волосы его небрежно спадали на крутой, упрямый лоб и озорные, еще совсем мальчишечьи глаза. Атлетическая грудь (он был голый до пояса), крепкие, мускулистые руки, бронзовое, сохранившее загар тело выдавали в нем хорошо натренированного спортсмена.

Сделав себе нечто вроде площадки, Анохин выбросил одну руку вперед, за ней, чуть быстрее, другую. Повторяя, он ускорял темп. Это был «бокс», его любимое упражнение, входившее в комплекс ежедневной утренней зарядки. Заядлый спортсмен, страстный поклонник ринга, Анохин скоро вошел в азарт и через минуту уже так неистово молотил руками воздух, словно перед ним был опасный и сильный противник. Вот он, отражая мнимую атаку, быстро отскочил в сторону, мгновенье — и с новой силой ринулся вперед, градом ударов осыпая воображаемого врага. Глаза его разгорелись, лицо стало красным, от спины и шеи уже валил пар, а он, казалось, позабыв обо всем на свете, продолжал атаковать кого-то.

Вдруг большой, плотный ком снега ударил ему в спину. Анохин с недоумением обернулся назад.

— Чемпиону карельских лесов! — услышал он в тот же миг чей-то насмешливый голос.

— А-а! Так это ты!

Алексей узнал начальника метеорологической станции, немолодого, добродушного и веселого старшего лейтенанта Бахметьева. Уважая Анохина и хорошо зная его страсть к боксу, Бахметьев, слывший остряком, не упускал случая подшутить над ним. Так было и сейчас.

Но летчик, сорвавшись с места, сам бросился к нему. Стараясь увернуться, метеоролог отскочил в сторону, но не рассчитал. Неуклюже взмахнув руками, он по-смешному плюхнулся в сугроб. И не успел опомниться, как на нем уже верхом сидел Анохин.

— Так, так, хорошо! — не давая ему подняться, хохотал летчик. — Это вместо физзарядки тебе. Размять косточки-то надо. Полезно-о-о! — и его громкий, раскатистый смех далеко раздавался вокруг, будя все еще дремавшие окрестности.

— Отстань! Пусти, дьявол! — беззлобно ругался Бахметьев.

— Моли погодку — отпущу! — подтрунивал над ним Анохин. — Даешь «летную», а не то… — И он еще сильнее вдавил его в сугроб.

— Даю, даю. «Летную» даю, — поспешно согласился тот, словно погода и впрямь зависела от него.

— Ну, то-то…

— Вот, дьявол, задушил прямо, — отфыркиваясь от набившегося в рот и нос снега, продолжал незлобиво ворчать «метеобог», как в шутку называли на аэродроме Бахметьева. — А силища-то, сила… — и вдруг притворно строго набросился на Анохина. — Иди, боксер, собирайся, на самом деле летная сегодня.

— Правда? — обрадовался тот. — Значит, летим? Ну-ну, бегу, Павлуша, тороплюсь! — И он, хлопнув его по плечу, вприпрыжку побежал в землянку.

В дверях он чуть не сшиб с ног своего воздушного стрелка, сержанта Казакова. Тот, без рубахи, с полотенцем через плечо, выходил умываться.

— Собирайся, Сашок, летим сегодня! — радостно крикнул он ему. — Не мешкай! — и скрылся за дверью.

Казаков укоризненно покачал головой, потирая ушибленное место. Был он невысокого роста, черноват, с узким, почти девичьим лицом, на котором от шеи до подбородка багровел шрам.

«Ишь, как его распалило», — подумал он про своего командира и улыбнулся.

По прибытии на фронт, в полк, Александр Казаков в первый же день был зачислен в экипаж лейтенанта Анохина. Вскоре они стали друзьями и с тех пор не расставались. Анохин, по натуре кипучий и деятельный, полюбил своего стрелка за спокойный, хладнокровный характер. Упорный и трудолюбивый, Казаков с одинаковым усердием принимался за всякое порученное ему дело. Скромный, страшно робевший перед девушками, он был, однако, одним из храбрейших воздушных стрелков в эскадрилье. Казаков имел на своем счету уже четыре сбитых фашистских самолета.

Наскоро умывшись снегом, он вернулся в землянку. Анохин был уже одет. Сыпя остроты и прибаутки, он безжалостно стаскивал с постелей любителей протянуть лишнюю минутку под одеялом.

— Пора, красавица, проснись!

Открой сомкнуты негой взоры… —

кричал он на ухо то одному, то другому и добавлял: — Летим, товарищи, летим.

Анохин всегда с нетерпением ожидал летной погоды, которая, по правде говоря, была редким гостем в Заполярье. Зимой при частых северных вьюгах бывали недели, когда полк не делал ни одного боевого вылета. В такие дни беспокойный летчик часто забегал на метеостанцию к Бахметьеву и, если тот не обещал «порядочной» погоды, понурив голову, опечаленный, возвращался к себе в землянку.

Но когда тучи рассеивались, небо прояснялось, он, позабыв о несправедливостях и каверзах природы, получив задание, снова веселый и радостный, спешил на аэродром, к самолету.

Так было и на этот раз. Быстро позавтракав, причем не позабыв попросить добавочной порции жареных макарон, до которых он был большой охотник, Анохин в составе эскадрильи поднялся в воздух и, сделав круг над аэродромом, взял курс на запад.

II

Штурмовка была ожесточенной. «Обрабатывая» крупную железнодорожную станцию, эскадрилья делала уже шестой заход. Взрывы бомб сотрясали воздух. Фонтаны перемешанного с землей снега вихрем взметывались в небо и медленно оседали на землю. Горели вагоны, паровоз, склады. Рвались цистерны, облака горящей нефти окутывали станцию. Густой черный дым расползался вокруг. Где-то растерянно и беспорядочно тявкали немецкие зенитки.

А штурмовики, быстро перестраиваясь, снова и снова заходили для атаки.

Но вот командир, выйдя из боя, качнул крыльями и повернул обратно. За ним, словно гусиная стая, потянулась вся эскадрилья.

Анохин, выпустив последний заряд из пушек и отметив, что на путях вспыхнули цистерны, круто взял вверх. Эскадрилья была уже далеко. Он прибавил газ. Мотор взревел, и стрелка указателя скорости неудержимо поползла по шкале вправо.

Вдруг огненная трасса откуда-то сбоку ударила в самолет. И словно в ответ ей отчаянно застрочил пулемет стрелка.

«Мессера!» — мелькнуло в голове летчика.

— Фашисты! — тотчас же подтвердил и Казаков, не отрывая пальцев от спускового крючка пулемета.

Анохин глянул вправо. Наперерез шла пара «мессершмиттов». Коричневая окраска, острые носы, будто обрубленные концы крыльев, делали их похожими на каких-то воздушных хищников. Не будь их, каким бы светлым, тихим и ласковым казалось это безоблачное голубое небо.

Вот первый из «мессершмиттов» сделал «горку» и снова послал в штурмовика длинную пулеметную очередь. Но, крепко сжимая штурвал, Анохин в то же мгновенье резко бросил самолет вниз, вправо. Трасса осталась позади. Тогда враги повисли сверху и, ошалело шарахаясь из стороны в сторону, чтобы не угодить под выстрелы Казакова, вдруг снова ринулись в атаку.

Клубы ржавого огня охватили правое крыло самолета. Анохин круто скользнул влево, стараясь сбить пламя, но оно упорно цеплялось за сталь крыла и жадно лизало его. Вскоре пляшущие огненные языки с крыла поползли к кабине.

— Прыгай! — крикнул тогда он стрелку.

В тот же момент огонь перебросился на мотор. В кабине стало душно. Небольшие струйки коричневого дыма постепенно наполняли ее. Запахло горелой шерстью: это затлели на ногах унты. Внезапно сдал мотор. Штурмовик, заваливая вправо, посыпался на хвост [25]. Анохин быстро отстегнул привязные ремни, откинул колпак и осмотрелся. Казакова в кабине уже не было. Тогда он приподнялся на руках и, с силой оттолкнувшись от сиденья, выбросился из самолета. Помедлив, дернул за кольцо.

Толчок.

Над ним, словно огромный белый гриб, неслышно плескался шелковый купол парашюта. В ясном небе нестерпимо сверкало зимнее солнце. Анохин зажмурил глаза. Через секунду открыл снова, поглядел вниз. Первое, что он увидел, был его собственный унт. Раскачиваясь, унт еле держался на ноге, свисая, грозя вот-вот сорваться.

«Хорошо еще, что совсем не слетел», — с облегчением подумал он и, быстро дотянувшись до унта, закрепил его на ноге.

И невольно снова перевел взгляд на землю. Там, на темно-синем фоне леса, белели небольшие озерки и болота, замысловато петляли, точно хороня свои следы, замерзшие ручейки и речки. Их было много, и поэтому с высоты казалось, что землю кто-то специально исполосовал тупым ножом вкривь и вкось. Линия фронта проходила южнее этих озер и речек, и она скорее угадывалась, чем виднелась: далекий горизонт плотно закрывала синеватая снежная мгла.

Вдруг чуткий слух Анохина уловил отдаленный, вместе с тем нарастающий гул моторов, который быстро приближался. Несомненно — в воздухе были самолеты. Но чьи?.. Свои или чужие?.. Летчик повернул голову — и холодок ручейком пробежал по его спине.

Прямо на него шел «мессершмитт». Блеснув на солнце черными крестами, он устремился вниз.

Анохин знал, что гитлеровцы безжалостно расстреливают выбросившихся на парашютах летчиков, крылами самолетов обрезают стропы, поджигают сухие как порох купола. Такая же участь ждала и его.

«Ну нет, подлюги! — он выхватил пистолет. — Уж лучше сам».

Но что же это?.. «Мессершмитт», приблизившись почти на выстрел, вдруг круто, боевым разворотом отвалил в сторону. В тот же момент он вспыхнул факелом и, неуклюже перевалившись с крыла на крыло, камнем рухнул вниз, оставляя за собой густой след черного дыма.

«Что за чертовщина? Уж не мерещится ли?»- едва успел подумать Анохин и только сейчас заметил четверку наших «яков», которая внезапно появилась в то роковое мгновенье и сбила фашиста.

— Спасен!..

III

Анохин приземлился на небольшой прямоугольной поляне, окруженной низкими карельскими березками и корявым кустарником. Отстегнув подвесную систему, он быстро закопал парашют в снег. Затем, опасливо озираясь по сторонам, торопливо вбежал в лес.

Где Казаков? Что с ним?

Станция, которую штурмовала эскадрилья, была в десяти — двенадцати километрах отсюда. Казаков, выпрыгнувший из самолета первым, должен быть где-то здесь, недалеко, самое большее в полутора-двух километрах, если, конечно, не попал в лапы к гитлеровцам.

Чтобы найти его, придется идти обратно, дальше в тыл противника, когда дорога каждая минута, дорог каждый пройденный шаг. Но Анохин об этом и не думал. То, что Казаков, быть может, попал в беду, нуждается в помощи, в поддержке, больше всего волновало его, и он, не раздумывая, повернул обратно. Да и как могло быть иначе? Ведь не мог же он бросить товарища.

— Только бы найти его, не разойтись, — твердил он упрямо.

Анохин запомнил, что Казаков выпрыгнул из самолета возле небольшого круглого озерка. Ветра почти не было, и отнести в сторону стрелка не могло. Отыскать это озерко было не так трудно, хотя глубокий и рыхлый снег, в который Анохин то и дело проваливался, не давал идти быстро. А нужно было спешить: зимний день короток, темнота наступает быстро.

Шагая вперед, левой рукой он раздвигал ветки деревьев и кустарника, правая, сжимавшая рукоятку пистолета, была в кармане. Избегая полян и перелесков, он осторожно оглядывался, прислушиваясь к малейшему шороху. Крутые овраги и лощины обходил стороной. Иногда, по пояс увязая в снегу, он падал, снова вставал, с трудом выбирался из ям и воронок, которые встречались почти на каждом шагу.

Когда-то здесь была линия фронта. Об этом говорил вытянувшийся длинной грядой черный горелый лес, многочисленные надолбы и рогатки, разрушенные я обвалившиеся траншеи. Толстый слой снега покрывал эту обезображенную войной землю.

Внимательно оглядываясь по сторонам, Анохин вдруг заметил какое-то серое пятно, слабо выделявшееся на снегу.

«Что бы это могло быть?»- подумал он и взвел курок пистолета.

Подойдя ближе, он чуть не вскрикнул от радости.

— Ведь это парашют Казакова.

Действительно, это был парашют. Но то, что затем увидел Анохин, заставило его побледнеть. Рядом с парашютом валялись окровавленные куски шелка, обрывки строп, оберточная бумага санпакета, разбитые летные очки. Снег был примят и утоптан.

— Та-ак, — внутренне похолодев, медленно проговорил летчик и вдруг, словно подстегнутый кем-то, позабыв о всякой осторожности, бросился туда, куда уходили еще совсем свежие следы Казакова. А следы говорили о многом, и это многое болью отдавалось в сердце пилота.

Вот здесь Казаков упал, здесь поправлял повязку, смачивая рану снегом, и неверными мелкими шагами шел дальше. Здесь снова упал. Хватаясь за молодую березку и оставив на ее нежно-белой коре отпечатки испачканных кровью пальцев, поднялся и снова побрел дальше. Наконец следы превратились в сплошную, бесформенную полосу. Несомненно, Казаков полз. Силы, видимо, оставляли его.

Анохин, не замечая хлеставших по лицу веток, цепляясь за пни, натыкаясь на поваленные бурей деревья, торопливо бежал дальше. Он не заметил, как очутился перед оврагом, и, не удержавшись, скатился туда вниз головой. Анохин быстро встал и отряхнулся.

— Казаков! — вдруг вырвалось у него.

В двух шагах лежал Казаков.

— Саша! Дорогой! Жив?!

Он бросился к стрелку и крепко обнял его. Тот застонал.

— Что, больно? — спохватился Анохин и только сейчас заметил, что Казаков был белее снега, еле дышал.

Вместо шлема на его голове была торопливо накрученная шелковая повязка — тряпка, отполосованная от парашюта, сквозь которую пятнами просачивалась кровь. Подшлемник, когда-то белый, теперь был красным. Черные сгустки запекшейся крови покрывали шею и подбородок. Из пробитого во многих местах комбинезона кусками торчал рыжеватый мех.

— Саша! — взволнованно заговорил Анохин. — Сашок, дорогой! — И, еле сдерживая ярость, вдруг проговорил сквозь зубы: — Да что же это они с тобой сделали! Вот гады… Ну, погодите ж! — и яростно потряс кулаками.

— Алеша! — пробуя улыбнуться, тихо позвал его Казаков.

Анохин наклонился над ним.

— Алеша, — чуть слышно повторил тот. — Ведь первого «мессершмитта» я сбил… потом прыгнул… и вдруг… у самой земли…

Он не договорил и закрыл глаза.

Но и так все было ясно. Анохин с грустью посмотрел на товарища. Затем осторожно, боясь причинить боль, принялся смывать снегом с его лица кровь. Снег быстро таял и небольшими грязно-розовыми струйками стекал по щекам к шее, попадая в рот, в нос, и за воротник. Казаков открыл глаза и слабо улыбнулся.

— Алеша!

Анохин ласково кивнул в ответ.

— У меня в кармане шоколад. Две плитки. Возьми… Пригодится…

Анохин вздрогнул.

— Возьми, в-озьми, — негромко, но настойчиво повторил тот.

— Э-э, Сашок. Да ты, никак, о смерти думаешь?! — боясь взглянуть в глаза Казакову и еле сдерживая навернувшиеся слезы, попробовал отшутиться летчик. — Брось, Сашок. Пустая затея. Вот как махнем с тобой через линию фронта, так еще и плясать запросишься. А ты?.. Эх, ты! — И он протянул к нему руку, чтобы поправить на голове повязку, но тотчас же в ужасе отшатнулся.

Казаков был мертв.

Внезапно подул холодный порывистый ветер. Тяжелые тучи заволокли небо. Пошел крупный, хлопьями, снег. Откуда-то издалека донеслась сухая трескотня пулеметной очереди. Где-то гулко ухнуло орудие. Жалобно застонал лес. Потемнело. Надвигалась долгая северная ночь.

IV

Два дня блуждал Анохин в глухом, неприветливом лесу, две ночи подряд он пытался перейти линию фронта, но все безуспешно. В первую ночь он наткнулся на сторожевое охранение немцев. Часовые открыли стрельбу, поднялась суматоха, но темень и снег, сыпавший крупой, помогли ему скрыться.

В другой раз, когда он, забравшись подальше в лес, отдыхал после долгих ночных блужданий, внезапно появились гитлеровцы. Надеясь взять его живьем, они осторожно подкрадывались к летчику. Вдруг первый из них, зацепившись за пень, ткнулся в снег; винтовка выпала из его рук, стукнулась о дерево. Анохин обернулся на звук, увидел немцев и метнулся в сторону. В тот же момент длинная автоматная очередь прорезала тишину. Мимо. Анохин, выхватив пистолет, выстрелил в ближнего. Худой длинный солдат, словно подкошенный, упал. Второй, спрятавшись за деревьями, продолжал стрелять наугад, видимо, зовя на помощь. Анохин, не спуская с него глаз, незаметно отполз в сторону, быстро вскочил на ноги и пустился бежать. Преследовать его немец не решился.

Днем, когда солнце стояло уже высоко, измученный, усталый, уткнувшись лицом в воротник, Анохин дремал под корявой ветвистой сосной неподалеку от крутого, обрывистого берега реки.

В лесу было тихо. Где-то рядом постукивал дятел. Стрекоча без умолку вокруг кружились сороки. Вот одна из них опустилась на дерево и уставилась на летчика. Тот не замечал ее. Сороку, казалось, это обидело — она перескочила на ветку ниже. С верхушки потревоженного дерева посыпались комья снега.

Анохин вздрогнул и открыл глаза.

«Жилье где-то близко, — вяло подумал он и вдруг насторожился. — Что это? Неужели?..» И сорвал с головы шлемофон.

Из-за реки доносился протяжный гул моторов. Наверняка там был аэродром. Анохин поспешно вытащил из кармана полетную карту. Планшет, мешавший ему, он бросил в первый же день. Нетерпеливо отыскал нужный лист.

— Ага, вот.

Карту пересекала голубая извилистая нить реки, и там, где она круто забирала на север, стоял знак «Т».

Так ведь это аэродром Буян-озеро.

Анохин удивился, как он раньше не догадался об этом, хотя прекрасно знал о существовании этого полевого аэродрома немцев.

Аэродром! Одно это слово привело летчика в трепет, заставило тревожно и в то же время радостно забиться сердце.

«Аэродром! — полузакрыв глаза, шепотом проговорил он. — А что если…» — вдруг мелькнула в его голове мысль. Сначала робкая и неопределенная, она постепенно завладела им целиком. Пытливый ум его лихорадочно заработал, одна за одной перед глазами замелькали воображаемые картины, события.

Вот он в лесу. Усталый и одинокий бредет на восток. Казакова нет. Он один. Враги рыскают последам. Вот и аэродром. Стоят самолеты, яркие лучи солнца серебрят их крылья. Он — в кабине. Пронзительно гудит мотор. Вот полк. Ребята. Командир. И снова лес, угрюмый, темный лес. И он один, один в этом чужом краю. Нет, не один… Там, за линией фронта, таких тысячи. Его ждут. Он нужен. И он придет. Вернется.

«Но как? Рискнуть? Попробовать? Хотя нет, не выйдет. Трудно, очень трудно. Даже невозможно. Летом — еще туда-сюда. А сейчас нет. Только зря время потеряю».

И летчик устало опустился на снег.

Прошла минута, другая. Из-за реки по-прежнему, то замирая, то вновь нарастая, доносился протяжный гул моторов, бередя, терзая и без того смятенную душу.

Вдруг, будто стряхнув с себя нерешительность, Анохин порывисто встал, даже пистолет из кармана вынул, хотя сейчас он ему был вовсе не нужен. Пистолет тускло блеснул вороненой сталью, холодком обжег руку.

«Да что я раскис как баба, — с наслаждением руганул он себя. — Рисковать так рисковать».

Глаза его вспыхнули, тонкие брови, изогнувшись, сбежались у переносицы — не разнять.

«Пойду. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. А вообще-то еще посмотрим кто кого», — хмуро улыбнулся Анохин и, поспешно нахлобучив шлемофон, решительно зашагал туда, откуда все слышней и слышней доносились сильные и властные, как призыв, звуки.

V

Фашистский аэродром был расположен на берегу небольшой карельской реки. Одним концом он выходил на ее обрывистый, поросший лесом, берег, другим — южным — упирался в ряд сопок, казалось, слившихся друг с другом. Густой темный лес да чахлый кустарник плотной стеной окружали его со всех сторон. Землянки, занесенные снегом, ютились на южной окраине; там же находились столовая, гараж, мастерские. В центре их размещался штаб, возле которого стояли автомашина, два трактора и прицеп. В стороне, за широкой канавой, несколько землянок было ограждено колючей проволокой. Это были склады с боеприпасами. Двое часовых лениво бродили вокруг них.

Кое-где длинные железные трубы коптили небо, темно-бурый едкий дым лениво полз вверх и медленно таял в высоте. По дороге, ведущей на аэродром, одна за другой плелись подводы. Они с трудом переваливались через огромные сугробы, подолгу застревая в них. Кричали ездовые, свирепо нахлестывая лошадей. Тут же, свалившись набок, торчала застрявшая в снегу автомашина. Напротив, за метеостанцией, темнела свалка разбитых и полусгоревших самолетов. На их фюзеляжах и плоскостях, вперемежку с фашистскими крестами, чернели пробоины. На торчавшем из сугроба обрубленном хвосте «мессершмитта» сидела старая ворона. Она беспокойно оглядывала это «авиационное кладбище» и, видимо, не найдя, чем поживиться, вдруг громко каркнула, шумно взмахнула крыльями и улетела прочь.

В полукилометре, на склоне крайней сопки, виднелось небольшое село. Более половины его домов сгорело, и лишь черные, обуглившиеся остовы крупных кирпичных строений да уныло глядевшие в небо высокие трубы говорили, что здесь когда-то, до войны, было крупное колхозное хозяйство. Теперь в уцелевших домах располагались гитлеровцы, жители были выселены в соседнюю деревушку.

Вокруг летного поля, впритык к лесу, на расстоянии ста — ста пятидесяти метров друг от друга, стояли «мессершмитты», одномоторные «юнкерсы» — «лаптежники», как называли их наши летчики за неубирающееся шасси, несколько «фокке-вульфов» и два «хейнкеля». Возле них суетились техники и мотористы. Они грели моторы, заливали в баки горючее, заряжали пулеметы и пушки. По аэродрому, взметая снег, сновали машины, слышался рев запускаемых моторов. Самолеты, словно огромные черные жуки, выползали из капониров, спешили на старт и, высоко задрав хвосты, уходили в небо.

Анохин, пробравшись на аэродром со стороны реки, где не было ограждения из колючей проволоки, скрываемый деревьями и кустарником, незаметно подполз к крайнему капониру и, затаив дыхание, принялся жадно следить за всем, что происходило на аэродроме. Место было как нельзя более подходящее. Отсюда, не опасаясь, что его могут заметить, он видел как на ладони все летное поле с его стоянками и службами. Теплый меховой комбинезон и собачьи унты надежно защищали летчика от холода, и он, не сомневаясь в благополучном исходе задуманного, стал терпеливо ждать удобного случая. Правда, нестерпимый голод, этот страшный враг, которого больше всего боялся Анохин, давал о себе знать. Но съесть оставшуюся плитку шоколада он не решался.

Самолетов на аэродроме осталось мало: почти все были в воздухе. Возле нескольких из оставшихся копошились механики, видимо, устраняли неисправности и повреждения, полученные накануне. На опустевших стоянках в грязно-зеленых шинелях неторопливо расхаживали часовые. Обслуживающий персонал, едва проводив машины в воздух, бежал отогреваться в шалаша и землянки.

Вскоре над аэродромом появилась группа «юнкерсов». Их сопровождала пятерка «мессершмиттов». Не делая обычной «коробочки» — полета по кругу — трое из них с ходу пошли на посадку. У одного «мессершмитта» не выпускалось шасси, выйдя из гнезд, она застряло на половине. Анохин догадался: видимо, фашистов здорово потрепали в воздухе. Притом истребители, всегда летающие или в паре, или группой, но обязательно четным числом, явно недосчитывали одного, если не трех. Их было только пять.

«Досталось, верно, на орехи», — подумал Анохин.

Тем временем «мессершмитт» с неисправным шасси низко прошел над аэродромом и, клюнув вниз носом, ударился о землю, потом подпрыгнул вверх и, потеряв скорость, свалился на крыло. К разбитой машине подбежали техники и мотористы. Через некоторое время туда подошел трактор и, прицепив самолет, потащил его к черневшему на той стороне аэродрома «авиационному кладбищу».

— Туда и дорога, — сквозь зубы процедил Анохин, — одним шакалом меньше.

Остальные машины, заполняя воздух прерывистым ревом моторов, оставляя за собой целые облака снега, расползались по стоянкам.

Капониров на аэродроме было больше, чем самолетов, часть из них пустовала, и техники, с тревогой поглядывая на небо, напрасно ожидали возвращения машин. В этот день, видимо, многим из них не суждено было вернуться. Где-то там, на востоке, за линией фронта, они бесславно догорали черными кострами.

Один «мессершмитт», севший последним, подрулил к капониру, возле которого притаился Анохин. Из кабины вылез тучный, с бледным одутловатым лицом летчик. Он наскоро отстегнул парашют и, что-то сказав подбежавшим техникам, зашагал на другой конец аэродрома, где находился штаб. Тем временем техники, проклиная погоду, то и дело оттирая побелевшие от мороза носы и щеки, принялись закатывать самолет в капонир. Старший, в погонах фельдфебеля, поторапливал их.

«Значит, летать сегодня больше не будут», — догадался Анохин.

«Да-а, — уныло протянул он, выплюнув изо рта горькую сосновую кору, которой он тщетно пытался заглушить терзавший его голод. Для него стало ясно, что день был потерян. Он пришел сюда слишком поздно. — Ну что ж, утро вечера мудренее, — успокоил он себя. — Подожду до завтра». И, продолжая следить за аэродромом и стоянками, он обдумывал, запоминал все, что могло пригодиться. От его внимательного взгляда не ускользнуло и то, что охрана часто без всякого присмотра оставляла машины, уходила к соседним самолетам или просто погреться в землянку.

Наконец стоянка опустела.

Летчики и техники, сделав послеполетный осмотр и подготовив самолеты к очередным вылетам, разошлись по землянкам. Остались одни часовые.

Анохин еще раз внимательно осмотрелся вокруг и, с трудом разминая затекшие от долгого лежания на снегу ноги, побрел в сторону от аэродрома. Начало смеркаться. На небе появились первые звезды.

Сделав большой крюк, летчик забрался в самую гущу леса. Он устало опустился на сваленную кривую сосну. С того берега сквозь шум деревьев и посвистывание ветра доносились глухие раскаты артиллерийской канонады. Стреляли дальнобойные орудия. Анохин, полузакрыв глаза, нехотя прислушивался к этим тревожным раскатам. Мысли его беспорядочно путались в голове.

… Прошло долгих два дня. Сколько исхожено дорог, истоптано снега, а он все еще здесь, в этом проклятом лесу, один, далеко от своих. Правда, в кармане оставалась еще целая плитка шоколада, но надолго ли хватит ее. А потеря сил — конец. Постепенно уверенность Анохина исчезла, она сменилась минутами сомнения, удручающего раздумья. В то утро, когда у него впервые возникла мысль захватить немецкий самолет, она казалась вполне осуществимой. Придя же на аэродром, он убедился, что сделать это будет гораздо труднее. Допустим, ему удастся «снять» охрану, часовых, захватить самолет. А дальше? Как запустить на морозе холодный мотор? Ведь это трудно, почти невозможно. Нет. Значит, нужно что-то другое.

Но что именно?

И вот над этим вопросом, терзаемый сомнениями и голодом, Анохин упорно ломал голову третью — по счету — ночь.

VI

В полку Анохина не ждали. Из летчиков, вернувшихся со штурмовки, никто не мог объяснить толком, при каких обстоятельствах его сбили. Предполагали, что он и стрелок могли выброситься на парашютах, потому что видели, как самолет дымил. А что было дальше — никто не знал.

— Погибли, — говорили одни.

Но те, кто близко знал Анохина, в это не верили.

— Жив. Не такой Анохин парень, чтоб погибнуть. И друга он в беде не бросит. Придет, — стояли они на своем.

В этот день на аэродроме было необычайно шумно. Накануне из штаба воздушной армии пришел приказ — всем полком вылететь на штурмовку. Цель — Буян-озеро, тот самый аэродром, возле которого, голодный и усталый, одиноко бродил Анохин.

На стоянках ревели моторы, сновали автомашины, стартеры, бензозаправщики, от самолета к самолету бегали техники, оружейники, мотористы.

Начинался боевой будничный день.

Толстощекий крепыш Федя Ищенко, механик Анохина, теперь «безлошадный», как называли в таких случаях оставшихся без машин и экипажей, помогал техникам третьей эскадрильи готовить самолеты к боевым вылетам.

Эскадрилья занимала северо-западную окраину аэродрома. В километре от нее, на пригорке, располагались зенитные батареи. Их разделял крутой, глубокий овраг, уходивший к небольшому, похожему на лошадиную голову, озеру. Вдоль оврага тянулся густой темный лес. Слежавшиеся комья снега сдавили его, приплюснули, и от этого он казался печальным, угрюмым, и только там, где лесная полоса огибала стоянку, красовались, словно родные братья, высокие стройные тополя-великаны. Под их густыми заснеженными ветвями в удобном капонире стоял самолет командира эскадрильи, вправо и влево от него, по опушке леса, по звеньям — остальные.

Яркие лучи восходящего солнца серебрили огромные крылья «ильюшиных», этих «летающих танков», играли на стеклах приборов, колпаков кабин, заливали ослепительным блеском холмы и сопки. Грозно и неподвижно глядели стволы пулеметов и пушек, от прогретых моторов шел пар, пахло бензином. Возле землянки оружейников, куда обычно собирались на перекур, мотористы загружали автомашину бомбами и боеприпасами. Они оживленно переговаривались между собой, шутили. Летчики и воздушные стрелки, уже получив задание и ожидая сигнала к вылету, находились тут же, у самолетов. Они помогали техникам подвешивать бомбы, проверять вооружение, приборы, оборудование.

Глядя на них, на этих расторопных, задорных ребят, на эти по-деловому возбужденные лица, как-то не верилось, что вот сейчас, всего через несколько минут, они уйдут туда, за линию фронта, на запад, навстречу опасности и смерти. Говор и шутки не смолкали по-прежнему.

Один лишь Ищенко был угрюм и невесел.

«Вот бы Анохина сюда», — размышлял он, не обращая внимания на чей-то забавный рассказ, то и дело прерываемый дружными взрывами хохота.

— И где-то он теперь? Неужели погиб? Э-эх, пропал парень…

Ищенко и не заметил, что последние слова произнес вслух.

— Ты чего это вздыхаешь? — повернулся к нему техник звена Вайя Афанасьев.

Высокий, сутулый, в коротком полушубке и валенках, он казался вдвое выше Ищенко. Вот он степенно отер со лба пот, отставил в сторону ящик с инструментом и, покачиваясь из стороны в сторону, подошел к приятелю.

— Ты чего это? А? Да еще перед вылетом, — с укоризной заметил он Ищенко и покачал головой.

— Да так, — отмахнулся тот и, помолчав, добавил с грустью — Командир-то, говорю, погиб, наверно…

— Не вернулся — это не значит, что погиб, — солидно возразил ему Афанасьев. — Почему ты думаешь, что он не вернется? Вон в тридцать пятом полку Алексей Печников на шестые сутки вышел. А тут три дня — ерунда.

— Нет, нет, не говори, Ваня, — не унимался Ищенко, а сам пытливо поглядывал на него своими раскосыми глазами.

— Точно тебе говорю, — убежденно продолжал Афанасьев. — Таких случаев у нас немало. Вот, взять к примеру Софронова, Иванцова, да всех и не упомнишь. А Анохин ведь любому из них сто очков вперед даст.

— Это-то верно, да вот только…

Ищенко и сам не верил в гибель Анохина, но он нарочно вызвал приятеля на такой разговор. Ему нравилось, когда возражали.

«Значит, не я один так думаю. Не я один!..» Но стоило лишь кому-нибудь согласиться, что его летчик и стрелок погибли, как Ищенко резко обрывал не в меру сочувствующего:

— Погибли! А ты откуда знаешь? Пророк нашелся! Вернутся они! Живы!

Вот и сейчас ему было приятно, что Афанасьев спорил с ним, и он мало-помалу успокоился.

В это время к самолету подошел командир эскадрильи.

— Ну как, товарищи, готовы? — обратился он к техникам. — Через десять минут вылет.

— Все в порядке, товарищ майор! — ответил Афанасьев. — Не задержим.

— А помнишь, Ваня, — вдруг снова заговорил Ищенко про Анохина. — Помнишь, когда он под Новый год с задания вернулся?

Афанасьев кивнул головой.

— Так вот, поверишь ли, живого места не было на самолете… Подвинти. Еще немного. Вот так. Хорош… Пробоин пятьдесят, — продолжал Ищенко. — Приборы — вдребезги, фонарь — разбит, стабилизатор — как решето. «Где же это, — говорю я ему, — вас так угораздило?» — «В небушке, Федя, в небушке, — отвечает он и смеется. — Тесновато, — говорит, — в воздухе было, вот и пришлось схватиться с фашистом». — «А как же, говорю, вы летели на такой машине? Ведь это не самолет теперь, а одни дыры какие-то, телега. Теперь ведь ему только один путь — на свалку или в музей». — «Что ты, — говорит, — Федя? Зачем в музей? Матчасть работала исправно. Так и в формуляре запиши. Правда, кренит, заваливает слегка вправо, а так ничего, хорошо». Вот и поговори с ним после этого. А молодец! Отчаянный парень! — не без гордости закончил Ищенко.

— Что и говорить, — поддержал его Афанасьев. — Таких немного!

Вдруг в это время, едва не резанув винтом по верхушкам деревьев, над аэродромом внезапно появился самолет. На его длинном худом теле зловеще чернели кресты и фашистская свастика. Мощный, пронзительный рев мотора, казалось, хотел расколоть небо надвое.

— «Мессер»! — крикнули где-то рядом.

Бух! Бух-х! Трах-тах! — тотчас же ударили зенитки. А еще через мгновенье с командного пункта взвилась зеленая ракета. И не успела она погаснуть, как дружная пара «яков» рванулась с места и пошла на взлет.

— Быстрей! Быстрей! — провожали их криками на стоянках. — Быстрей, а то уйдет. Вишь, драпать начинает.

Но, к удивлению всех находившихся на аэродроме, «мессершмитт» и не думал удирать. Наоборот, сделав хитроумный противозенитный маневр (которому мог бы позавидовать любой летчик), он вдруг, выпустив шасси, смело пошел на посадку.

На аэродроме ахнули от изумления. Действительно, творилось что-то необычное. И, словно по команде, техники и мотористы, сержанты и солдаты, все, кто находился поблизости, бросились к самолету. А со стороны штаба и землянок туда же бежали новые и новые группы людей, на ходу щелкая затворами винтовок, спешил стрелковый взвод охраны.

А «мессершмитт» впритирку, как говорят летчики, мягко коснулся аэродрома, пробежал посадочную полосу, лихо развернулся и, как ни в чем не бывало, порулил к стоянке третьей эскадрильи, к тому самому капониру, в котором когда-то стоял штурмовик Анохина. Но капонир был занят. В нем уже по-хозяйски располагался связной «По-2».

«Мессершмитт» затормозил, остановился. Его тотчас же окружили со всех сторон.

— Сдаваться прилетел, — взволнованно говорили одни.

— Не сдаваться, а заблудился, — горячо возражали другие. — Бензина-то в обрез, наверное.

— Сдаваться, — не унимались первые. — Крышка скоро Гитлеру, вот они и перекидываются к нам.

Но каково же было их удивление, когда из кабины показался худой и обросший, озорно улыбающийся летчик и, махнув рукой на безобидно стоявшего в капонире «кукурузника», крикнул на чистом русском языке:

— А ну, братва, выкатывай эту посудину отсюда!

На какое-то мгновение толпа застыла в безмолвном оцепенении.

— Да это Анохин! — вдруг крикнул Ищенко.

— Анохин! Алексей! — прорвалось, грянуло по аэродрому, и не успел летчик опомниться, как десятки сильных и крепких рук подхватили его.

VII

Весть о том, что Анохин вернулся, да еще таким необычайным образом, быстро разнеслась по аэродрому, и вскоре не было ни одного человека, который бы не знал о случившемся. Правда, последовавший затем боевой вылет полка на время заслонил разговоры об этом, но, когда к полудню, изрядно потрепав противника, «девятки» штурмовиков, не потеряв ни одного экипажа, одна за другой стали касаться бетонки своего аэродрома, разговоры об Анохине возобновились снова.

А вечером, когда последний самолет был зачехлен и на стоянках остались одни часовые, в землянку летчиков третьей эскадрильи послушать отдохнувшего и отоспавшегося к тому времени Анохина собралось столько народу, что многим негде было присесть.

Анохин, расстегнув от жары почти все пуговицы на гимнастерке (друзья постарались, натопили как в бане), сидел на потертом футляре из-под баяна и неторопливо вел рассказ. Лицо его было гладко выбрито. Похудевшее, оно, однако, не потеряло своей свежести. Большие глаза смотрели по-мальчишечьи просто, открыто, и в то же время в них чувствовалась какая-то далекая, затаенная грусть.

Когда он заговорил о Казакове и его гибели, в землянке стало так тихо, что было слышно, как в лампе потрескивал фитиль, заставляя вздрагивать и колыхаться тусклое пламя «пятилинейки».

Тяжелая это была весть. Но ни один мускул не дрогнул на лицах собравшихся. Суровые и неподвижные, затаив дыхание, летчики слушали своего товарища.

Алексей изредка останавливался, чтобы собраться с мыслями.

В печке уже давно прогорели дрова, немилосердно коптила лампа, но на это никто не обращал внимания. Рассказ Анохина глубоко взволновал собравшихся, и уж до печки ли было тут.

Вот у окна сидит лейтенант Николай Котов. Его сосед, Федя Ищенко, пребольно сдавил ему ногу, а он и не шевельнется, глаз с Анохина не спускает, точно занимательную и страшную сказку слушает. Но лейтенант Котов знает, что это не сказка. Не раз побывавший в переплетах и переделках, из которых выходят только смелые и сильные духом, он знал, что такое подвиг, отвага, геройство. Он знал и цену им.

А вот Бахметьев. Всегда веселое, добродушное лицо его задумчиво и серьезно. Из-под широких, мохнатых бровей как угли горят черные глаза; в них и грусть о погибшем сержанте, в них и гордость за подвиг товарища.

А за окном пронзительно завывает холодный порывистый ветер, глухо шумит лес. Изредка доносятся глухие раскаты одиночных артиллерийских выстрелов, к ним примешивается сухой треск ломаемых стужей деревьев.

— Последнюю ночь я не спал, — неторопливо продолжал Анохин, изредка останавливаясь, словно припоминая что-то. — Было так холодно, что я не мог заснуть. Перчатки мокрые, в унты снегу набилось — замерз. Попробовал ходить — трудно. Снег — выше колен, еле ноги передвигаешь. Да и силы, думаю, беречь надо.

Бросил. Уткнулся лицом в воротник, кажется, теплее стало, и сижу. А надо мной сосны шумят, жалобно так, словно живые.

Сижу, раздумываю: как быть, что делать? В конце концов из всего вороха мыслей особенно врезалась мне такая: дай, думаю, подожгу мастерскую, которую я еще днем возле стоянки заметил. Охрана бросится тушить, поднимется паника, а я тем временем в самолет — и даешь в свой полк. Кажется неплохо. Обдумываю, взвешиваю все, чтобы действовать только наверняка. Но вот подумал, поразмыслил… и не то. Ведь охрана могла и не уйти от самолетов: не наше дело, скажут, пусть тушат пожарники. А мне тогда что? Ведь по следам могли найти. Значит, нужно что-то другое.

И тут приходит мне в голову новый вариант. Как же, думаю, я раньше-то о нем не догадался. Вот черт!

Анохин заметно повеселел, тряхнул головой и заговорил быстрее:

— И решил я, братцы, так. Пробираюсь на аэродром. Ночь темная. Незаметно подкрадываюсь к часовому и убиваю его. Быстро переодеваюсь в немецкую форму, для безопасности это, на всякий случай, а часового — в снег, от глаз подальше. Из каптерки (а я днем еще заметил, что замка там нет) достаю лампу и подогреваю мотор. Пламя у нее тусклое, незаметное, да и кто подумает, что вместо часового здесь я, советский летчик, орудую.

Подогрев мотор, расчехляю самолет, колодки из-под колес долой, по газам, — и поминай как звали. И до того я, ребята, приободрился, что про мороз забыл. Ну, а раз, думаю, решил, значит, медлить нечего. И сразу же за дело.

Встал — и к аэродрому. Снег, пни, валежник, а я вроде и не замечаю их. Иду, тороплюсь, даже жарко стало.

Пришел еще затемно. Прямо к капониру. Подполз ближе, смотрю: черт возьми, часовой не один. С ним еще кто-то, видимо, приятели с соседнего поста. Курят, гады. Ну, думаю, опять загвоздка. С тремя-то, пожалуй, и не справиться. Да и опасно. Но делать нечего, скриплю зубами, а лежу, жду. Прошло с полчаса, может, и больше, а немцы ни с места. Вскоре и светать стало. Тут и техники пришли, самолеты готовить к вылетам. Часовые, конечно, по землянкам, отогреваться, ну и мой курильщик тоже за ними. А я лежу. За капониром, значит. Холодно, а пошевелиться нельзя. Самолет почти рукой достаю, совсем рядом. Да только меня не видно. Сугробы, лес, кустарник — настоящая маскировка. Лежу, словно в укрытии каком. Да это, собственно, меня и не радовало. Ведь момента-то подходящего все не было. Вместо часовых теперь двое техников у «мессершмитта»: долговязый один такой и с ним ефрейтор, моторист. А тут еще вот-вот летчик подойдет. Опять трое будет.

Что ж, думаю, делать? Ждать? Ждать. Да больше для меня ничего и не оставалось. Авось, думаю, чего-нибудь да и дождусь.

А техники самолет расчехлили, мотор греют. И летчик вскоре пришел, тот самый, которого я вчера видел. Он на приветствие техников даже не ответил, а так буркнул что-то себе под нос и — прямо к лампе, руки греть.

На соседних стоянках уже моторы запустили, шум, рев кругом. Смотрю, и мой технарь в кабину полез, мотор опробовать. Закрутилась «палка» [26], у меня даже под ложечкой засосало.

Слышу — хорошо работает, чисто, без перебоев.

«Ну, Алексей! — говорю себе. — Готовься».

Техник вылез из кабины и — к летчику. А мотор работающим оставил, на малых оборотах. Летчик парашют надел и хотел уже в самолет садиться, да, видимо, вспомнил о чем-то. А я с него глаз не спускаю. Смотрю, он торопливо достал из планшета какой-то пакет и подозвал ефрейтора. Тот козырнул и что есть духу пустился через аэродром — в штаб, наверно.

Ну, думаю, наконец-то!.. Лучше не будет. Самолет в готовности, и гитлеровцев только двое. Самый подходящий момент.

Ну, Алексей!.. Д-давай!

Поднялся я и — к немцам. Иду, напористо иду. Они не видят. Что ж, думаю, тем лучше.

А у самого в душе такое творится, что и не выскажешь.

Сколько раз на штурмовку ходил, с «мессерами» дрался, а того не испытывал. Ведь враги-то передо мной не за броней самолета, а с глазу на глаз, лицом к лицу. Эх!.. И закипело во мне. Вспомнил о Казакове — словно сил прибавилось. Ну, думаю, сейчас расквитаюсь.

Вдруг летчик в мою сторону поглядел. Мой необычный вид (рваный комбинезон, подгоревшие унты) удивил его.

— Вер зинд зи? [27] — настороженно спросил он.

— Разве не видишь? — подойдя вплотную, спокойно, но твердо сказал я. — Советский летчик.

Ужас исказил лицо фашиста. Мне запомнились его глаза. Круглые, навыкате, они впились в пуговицу на моем комбинезоне. Там, на пуговице, он увидел звезду, нашу обычную пятиконечную звезду, и, конечно, сразу же поверил, что я действительно тот, за кого себя выдаю.

— О-о! Русс! — вскрикнул он тогда с каким-то необычайным злорадством и рванулся к парабеллуму. Но его рука еще и до кобуры не дошла, как я выстрелил ему в грудь. Он замертво рухнул в снег. Второй же немец (он в это время возле стабилизатора возился) как услышал выстрел, метнулся к нам. Видать, не сразу сообразил, что случилось. На стоянке ведь шумно. А потом, как разобрался, — на меня. Чего-то в руку схватил. Струбцинку, кажется. Да только ничего не вышло. Не успел он замахнуться, как я быстро отскочил в сторону и дал ему подножку. Он упал. Да так, что на животе чуть ли не полстоянки проехал. Я его тут же рукояткой по затылку. Он взвыл от боли. Я еще разок, и он затих.

Ну, теперь, думаю, все! В самолет…

Сильным пинком я вышиб из-под колес «мессершмитта» тормозные колодки — и в кабину.

Анохин оживился, озорно блеснул глазами. Голос его прерывался.

— Вскочил в кабину, мать честная! Аж дух захватило. И верю и не верю. В самолете ведь! Снова в самолете! Готов от радости заплакать. Схватился за штурвал: руки дрожат, в висках стучит, в горле пересохло. «Ничего! Ничего!» — говорю себе и даю газ. Как зверь мой «мессер» вырвался из капонира.

Впереди аэродром, взлетная полоса — как на ладони. Вдруг где-то со стороны штаба одна за другой взлетели красные ракеты. Глянул вправо — немцы бегут, слева — автомашина наперерез мчится. Тревога!..

Ну, нет! Теперь нас голыми руками не возьмешь! И, как говорится, «газ по защелку, опережение до ушей». Мой «мессер» вздрогнул, послушно ринулся вперед. И замелькало все: кусты, деревья, люди, землянки…

Что, взяли, гады? Э-э-х!.. И до того мне стало радостно, что я не выдержал и запел. Запел во все горло. Мотор поет, и я пою. Что есть мочи пою…

— А что пел? — облегченно вздохнув, вдруг с улыбкой спросил Бахметьев.

— Нашу авиационную:

Там, где пехота не пройдет,

Где бронепоезд не промчится,

Угрюмый танк не проползет,

Там пролетит стальная птица.

— Ну-у! А когда к своему аэродрому подлетал, тоже пел? — не унимался повеселевший Бахметьев. — Под зенитками-то небо, чай, в овчинку показалось? А? — И он лукаво прищурился.

— А как же? Пел! Все время пел! Ведь на батарее-то у меня командир приятель, земляк, — засмеялся Анохин. — Узнал по почерку! Да и я его повадки тоже знаю. Учел…

* * *

Далеко за полночь расходились летчики. Стихал ветер. Светлело небо. Цепляясь за верхушки деревьев, куда-то за сопки уползали рыхлые, хмурые облака. На стоянках перекликались часовые, изредка доносилось: «Стой, кто идет?» — и опять все смолкало. Где-то над лесом взлетали сигнальные ракеты. Рассыпаясь брызгами разноцветных огней, они медленно гасли в пространстве темной фронтовой ночи.

Через час-другой начнет светать. Мощный рев моторов разбудит тишину раннего утра. И тогда туда, в хмурое холодное небо, снова пойдут эскадрильи тяжелых стальных птиц.

— Желаем удачи!.. — скажут им на аэродроме и долго, долго будут глядеть вслед, пока самолеты не скроются в туманной дымке далекого горизонта.

Из огня да в полымя

Ну, еще один, последний полет по кругу — и сержанту Кузькину сам черт будет не брат. Загонит наконец свою окаянную судьбу он в мышеловку. А то ведь совсем было отчаялся парень. Третий месяц на фронте, а пороху, как говорится, не нюхивал. Даже перед товарищами стыдно. Кусок в горло не лезет. И все потому, что не довезло, не в сорочке родился. Прибыл из училища, думал: сразу в бой, на бомбежку. А в полку, оказывается, на семнадцать экипажей всего десять машин. По очереди летают. Да и то не все. Потом машин еще меньше стало. Три же месяца назад, в начале войны, ровно тридцать было. Потери уж очень большие. И от «мессеров» и от зениток. Правда, летчики-то, хоть и не все, возвращаются. На своих двоих, конечно, пешочком. Через леса и болота. Один даже спустя месяц пришел. Еле узнали. Был парень кровь с молоком, а тут — краше в гроб кладут. Кожа да кости. И немудрено. Почти одними ягодами питался. Клюквой да брусникой. И борода до пупа — оброс. А в левой ноге — дырка. Пулевая. Немцы отметку сделали, когда через линию фронта переходил. Вроде как на память. Чтоб не забывал. Но вернулся все же, выдюжил. И рад. Аж плакал от радости.

А вот сбитый самолет не вернешь. Факелом сгорает. Один костер остается. Там, за линией фронта.

Теперь же всему этому конец: полк на днях машинами укомплектовали. Полностью. Новехонькими. Прямо с завода. Получит свою и он, сержант Кузькин. Только вот сейчас бы не подкачать. Впрочем, это исключено. Техника пилотирования у него неплохая. Даже больше, чем неплохая. Хорошая, можно сказать. Командир звена только что проверял. Командир эскадрильи — тоже. Вроде и тот и другой довольны. Хотя давно не летал, с училища.

Так что еще один, наипоследний полет по кругу, еще одна «коробочка» — и Кузькин будет окончательно введен в строй, зачислен в боевой состав полка. А это значит: конец дежурствам по кухне и «теорке», которая ему еще в училище хуже горькой редьки надоела. Конец и насмешкам со стороны девчат. Линия, видишь ли, у них такая — привечать лишь тех, которые на боевые задания ходят. Им, мол, любовь нужней. Им без любви нельзя. А ты, дескать, можешь и подождать. Не к спеху. Теперь небось по-другому заговорят.

Только бы облачность не помешала. Вон небо-то как затягивает. Того и гляди дождь пойдет. А уж если пойдет, считай, на неделю. Здесь, в Карелии, без этого не бывает. Такой уж характер у здешней осени: зальет, а от своего не отступит.

Но ведь и у него, сержанта Кузькина, тоже характер есть, он тоже не на сырой водице замешен. Даром что ему лишь девятнадцать. Еще в училище, когда он на спор забрался по водосточной трубе до четвертого этажа и, пропев там от начала до конца авиационный марш, тем же манером спустился обратно, сам командир отряда при всех заявил, что характер у него действительно есть. Напористый. А уж он-то в людях разбирался. Правда, командир тут же, не сходя с места, вкатил ему и трое суток «губы» [28], но за это обижаться нечего. За дело. Набедокурил — отвечай. По чести и по совести. Это же ясно как божий день. Службу-то Кузькин знает…

А небо все мрачнее. На нем уже почти ни одного просвета. Словно кто его закупорил. Как бы обратно на стоянку заруливать не пришлось. Хотя нет, не придется. Вон командир знак подал. И финишер флаг поднял: взлетай, дескать.

Кузькин откинулся на бронеспинку и плавно, но энергично дал газ. Моторы взвыли, точно от боли, и самолет, распушив хвост, ринулся вперед. Быстро. Кузькина даже в сиденье вдавило. Оторвался от земли, повис в воздухе. Отрыв от земли — самое интересное на взлете. Какой-то миг — и самолет уже невесом. Хотя махина порядочная. Теперь время шасси убирать. Это своего рода шик — в момент отрыва тут же убрать «ноги». Без задержки. Был бы штурман, он убрал. А этот полет без штурмана и стрелка-радиста. Тренировочный. Так положено. И Кузькин, подавшись вперед, перевел рукоятку выпуска шасси на «убрано». Потом, придержав самолет еще немножко над землей, слегка взял штурвал на себя — и земля тотчас же провалилась вниз и будто замедлила бег.

Когда Кузькин делал первый разворот, до нижней кромки облаков оставалось метров сто. А вот перед вторым они оказались ниже. Едва он завалил машину в крен, как правое крыло, задравшись кверху, чиркнуло по одному из них, а у второго точно бы живот вспороло. Облака, небольшие, но по-осеннему плотные, сбитые, попали и под винты. Их тут же разорвало в клочья и кинуло под фюзеляж. Кузькина даже позабавило, когда следующее облако, уже большее по размеру, словно вывернутый наизнанку тулуп, вовсе обволокло самолет. В кабине будто теплее стало. И уютнее. Снаружи, за колпаком, дождь, мура, а тут как дома на печке. Благодать! И он блаженно улыбнулся. Аж десна наружу. И нос, широкий, в конопатинах, от удовольствия на щеку съехал. Щеки же у Кузькина, что твои тарелки. Толстые, выпуклые, на ложках играть можно.

Моторы гудели деловито и слитно, что называется, душа в, душу, многочисленные стрелки, словно живые человечки, весело поплясывали на циферблатах приборов, курсовая черта на плексигласовом полу кабины мягко делила дымившуюся внизу землю. Аэродром был виден хорошо. Даже людей различить можно. Потом на какое-то мгновенье его перекрыло не то дымкой, не то туманом. И лес, что нырял под крыло, тоже вдруг закутался в шубу. То выползли из-за сопок новые, правда, не толстые, а как бы размытые дождем, облака. За ними показались еще. Уже толще, грудастее, с синеватым отливом и звериными повадками — боднуть норовят. Добра от таких, пожалуй, не жди, могут все спутать. И Кузькин оттопырил нижнюю губу: не было, дескать, печали… Ведь терять аэродром из вида никак нельзя. Потеряешь, расчет на посадку будет неточным. А раз неточным, верняк «козел» или «промаз». Словом, стыда не оберешься. И сраму. А потом комэск, как всегда, посулит «шпоры». Поиграет глазами и скажет: «Шпоры захотел?» И не видать тогда ему, сержанту Кузькину, самолета как своих ушей, опять будет ходить в «безлошадных», пока новую партию не пригонят.

А шпоры эти самые, между прочим, пошли вот откуда. Одному кавалерийскому корпусу, говорят, с соседнего вроде фронта было придано звено легких самолетов. Своя авиация, так сказать, карманная, на мелкие расходы. Да что-то там у них вышло. Генерал, командир корпуса, — одно, летчики — другое. Характерами, видно, не сошлись, а может, генерал требовал невозможного. Не авиатор ведь, лошадник. Короче, нашла коса на камень. Ну, командир корпуса и не стерпел, на дыбы: «Вы, такие-сякие, где служите?» — «В авиации», — отвечают летчики. «Не в авиации, а в кавалерии». А те смеются: «Как же в кавалерии? У нас, как видите, даже шпор нет». Да на свою же голову. Генерал ухмыльнулся в усы и вдруг вызывает своего заместителя, приказывает: «Выдать им, таким-сяким, по шпорам, сабле и бурке. Да еще по доброму коню в придачу. И зачислить в первый эскадрон рядовыми!»

Может, брехня все это, а только с тех пор в полку чуть что не так, «шпоры» кричат. Сделал, скажем, кто-то четвертый разворот с запозданием или «высоко выровнял», комэск кричит на весь аэродром: «Шпоры захотел?» Сел с «промазом» или «козелка отодрал» — снова «шпоры». Даже когда кто-то из штурманов бомбы неточно в цель положил, комэск и тут «шпорами» пригрозил.

Ну а если Кузькин сейчас посадит самолет плохо, не притрет его «на три точки», «шпор» ему не миновать верняком. Это уж точно. И молодому летчику даже звон их послышался. Веселый такой, серебристый, ни дать ни взять — колокольчик под дугой. А ему этот звон что в пятку гвоздь. Даже в ушах запокалывало, в глазах пожелтело.

А третий разворот все же надо пораньше сделать. Вон она, облачность-то, так и прет. Куда, как говорится, ни кинь, всюду клин. Правда, тогда уж наверняка на посадку с большим углом заходить придется. Значит, и «промаз», пожалуй, обеспечен. И, разумеется, традиционный вопрос комэска насчет «шпор». А потом в штаб, «на правеж». Но ведь должен же он, комэск, в конце концов понять, что все это не от хорошей жизни. Что он — слепой? Не видит, какая мура кругом? В такой муре он и сам эти самые «шпоры» может схлопотать запросто. А уж ему, Кузькину, и по штату положено, сам бог велел…

А может, зря он себя казнит? И взъерепенивает? Может, облачность не сплошная? Вдруг за нею чисто? И солнце светит. Тут ведь, в Карелии, всякое может быть…

И хотя колебался Кузькин секунду-две, не больше, третий разворот он так и так делал уже не видя земли. Она исчезла как-то вдруг, неожиданно. Будто ее вырвали из-под самолета. Пропала, и все тут, пока он на какой-то миг зацепился взглядом за приборную доску. Ничего себе положеньице: и сверху облака, и снизу. Да близко так, хоть рукой доставай. И вовсе не синие, а серые, как волчье стадо. А потом и с боков подошли. Горбатые, вспененные по краям. Почти стеной. Вроде мышеловки получилось. Ни туда ни сюда. И сколько ни гляди, ни насилуй глаз, ни земли, ни аэродрома не видно. Вообще ничего не видать. Сплошь одни облака. Да уже необычные. Какой-то кисель, мучная болтушка. Кажется, не в самолете летишь, а в лодке плывешь. Без руля и без ветрил. Моторы даже не так слыхать стало, хотя газ дан почти до отказа. Число оборотов предельное. Взлетный режим. С запасом мощности и скорости: вдруг на второй круг уходить придется. Или от «мессеров» удирать. Впрочем, откуда им, «мессерам», сейчас тут взяться? Тоже, поди, у себя на аэродроме в норы забились, сидят как сычи, летной погоды дожидаются. В авиации погода — все. Нет погоды — нет и авиации. Сейчас же как раз это самое — непогода.

А он, сержант Кузькин, все же в воздухе, утюжит его почем зря, молотит винтами. Да все не перемолотишь. Вон их, облаков-то, сколько. Как на дрожжах всходят.

* * *

Будь на месте Кузькина другой, бывалый летчик, он бы сказал: табак дело, керосином пахнет. Но Кузькин таким летчиком не был. Поэтому он вообще ничего не сказал. Даже не подумал, что беда могла ходить где-то рядом, подстерегать. Известно — девятнадцать лет. Возраст розовый. Поросячий, как бы сказал комэск.

Теперь, когда самолет попал к облакам в плен, его смущало — морщины лоб состарили — уже другое: заходить ли вообще на посадку или делать вторую «коробочку», то есть переждать в воздухе, пока облака не схлынут и аэродром не откроется. Вслепую, конечно, заходить можно. Но страшно опасно. Не каждый отважится. Облака могли висеть почти до самой земли. Врежешься — костей не соберешь. Хоронить нечего будет. Лучше уж переждать. Береженого и бог бережет. Не даст напрасно в трату. И, снова загнав обратно, в «гнезда», выпущенные было «ноги», Кузькин повел самолет дальше, на второй круг, не спуская настороженного взгляда с компаса и часов.

Вот позади один разворот, за ним другой, третий, позади уже целый круг, а аэродром все не открывается, его по-прежнему продолжают застилать сплошные, в темных разводах, облака. И теперь уже новая забота выдавливает на широком лице молодого летчика пот: не проскочить бы линию фронта. Ведь она, эта линия, от аэродрома всего в четырех-пяти минутах полета. Будешь вот так ходить вслепую и ненароком проскочишь. Запросто. Раз — и уже там, у немцев. Вот была бы история! С географией! И уж тогда-то всему конец. Немцы его враз прижучат. «Пешка» на стометровой высоте — преотличнейшая мишень. Лучше не придумаешь. Насквозь продырявят. И Кузькин, глянув под крыло, даже на сиденье заерзал, точно под ним кто-то сковороду раскалил. Правда, после четвертого разворота, с курсом девяносто, она, сковорода, вроде бы остыла, а к третьему, уже на новом круге, когда самолет, кроша облака, снова пошел как раз по направлению к линии фронта, опять накалилась. Докрасна. А заодно и любопытство взяло. Пополам со страхом. Его поджаривает, а ему любопытно: какая все же она, эта самая линия фронта? Ведь он ее еще ни разу не видел. Знает только понаслышке, от ребят. Окопы, поди, одни да траншеи. И колючая проволока. В несколько рядов. Не сплошь, конечно. Есть места, где ни окопов, ни траншей. Вообще ничего нет. Только леса и болота. Через такие болота, верно, и выходят некоторые из тех, что сбивают. Не легко, понятно. Может, кто и остался там, в этих болотах. Засосало — и все. И никто об этом не знает. И никогда не узнает. Болота надежно хранят свои тайны.

Однако ж аэродрому пора все-таки открыться. Не до сухих же баков ему вот так вслепую ходить. Ну, подошла мура, закрыла землю, но не навечно же. Всему бывает конец. Должен он и облакам наступить. Ветер бы, что ли, уж подул сильнее, прогнал бы их за горизонт. А то повисли над аэродромом, как «сабы» [29] над целью. Ни туда ни сюда. Правда, в боевой обстановке облака не помеха. Наоборот даже. Особенно когда «мессера» навалятся. Нырнул в них — и ищи ветра в поле. Многие так и делают. Вон прошлый раз командир звена четверку на бомбежку водил, так если б не облака, на том свете сейчас глубокие виражи закладывал. Двенадцать «мессеров» на них свалилось. Сверху. Аж неба не видно. Думали — конец. А тут облака. Кучевка. Слева по борту. В них и нырнули. «Мессера» ни с чем остались. Одного даже недосчитались. Это уже после, когда «пешки», круто изменив курс, чтобы сбить тех с толку, минут через пять начали выходить из облаков. Только вышли, а у командира звена в сетке прицела — «мессер». Видать, подловить их хотел, да сам попал как кур во щи. Близко так, под самым носом. Да еще в ракурсе «четыре четверти» [30]. Зажмурь глаза — и то не промахнешься. Вот командир звена и даванул на гашетку. Надвое, говорят, разворотил. А не будь облаков, сам едва б вернулся.

Сейчас же облака вовсе ни к чему. Мешают только. Душу выворачивают. Давно б уж приземлиться надо, а тут сиди как истукан, глаз с них не спускай, любуйся этим месивом. Тошнехонько. Хорошо еще, что моторы ровно работают, не подводят, да и в баках горючее пока есть. Так что уж лучше не растравлять себя, не терзаться. В воздухе это опасно, может плохо кончиться. Забьешь мозги — оплошки не миновать. Поэтому выше голову, сержант, как сказал бы командир звена. Солому жрешь, а хвост трубой держи. Это его излюбленная поговорка. На все случаи жизни. А жизнь командир знает. И летчик каких мало. Все типы самолетов перепробовал. Кузькин, конечно, ему завидует, старается походить на него, во всем подражать. И не он один. Многие. Укладчик парашютов из второй эскадрильи по его примеру даже трубку курить начал, бакенбарды отрастил. И финку на ремень прицепил. А зачем, спрашивается, этому «обтекателю» [31] финка? Пыль в глаза пускать, за храбреца себя выдавать? А какой из него храбрец, когда он, говорят, ночью один в сортир ходить боится. Вот летчику без финки нельзя. И без пистолета с компасом. Вдруг собьют. Правда, у него, у Кузькина, финки пока нет. Только перочинный кож. Но будет и финка. Как в строй введут — в боевой экипаж зачислят, закажет. Ребятам из БАО. Оки ему почище, чем у командира звена, сделают. С наборной рукояткой. И с кожаными ножнами. Тогда можно будет, пожалуй, и сфотографироваться. Конечно. Другие же фотографируются. Особенно вон укладчик парашютов старается, каждый день перед фотокорреспондентом позирует. Да еще не в своей форме: то фуражку с «капустой» нацепит, то галифе с кантом. Для фасона это, знай, мол, наших. Кузькину же фасон ни к чему. Что положено — наденет, а больше-ни-ни. Без форсу. Первую карточку, понятно, ей. Кому ей? Это уж он один знает. Это его секрет. Другим знать воспрещается.

И Кузькин, уже повеселевшим взглядом обласкав серое месиво за бортом, энергично заложил крен и вывел самолет на новый, уже третий по счету, круг.

И облака вдруг расступились, подались в стороны, образовав небольшой, крытый коридор. И аэродром показался. Только не сразу, а стыдливо и виновато, как женщина, скидывая с себя одну одежду за другой. Вон уже и стоянку видать. Капониры, масляные пятна возле них. И каптерку оружейников с одиноким деревцем по соседству. У Кузькина — гора с плеч. Еще бы! Поутюжил воздух — и хватит. Пора и честь знать. К тому же и обедать пора. — Адмиральский час, как сказал бы флагманский стрелок-радист. Любитель поработать зубами. Повеселиться, значит, за столом. И языком. Только что это? На стоянке — ни души. Хоть шаром покати. Куда же это люди подевались? Не ждут, выходит? Отчаялись ждать? Уже похоронили? Хотя нет, на месте. Только — продери глаза, сержант! — лежат вроде. Верно, не мерещится, лежат. Причем в самых удивительных позах. Как попало, словом. «Не иначе слушают, как трава растет», — по-девичьи игриво хохотнул Кузькин, даже не дав себе труда подумать, почему лежат, и вдруг тут же, словно перцу хватив лишку, с лица сошел: чуть ниже, как раз над стоянкой своей эскадрильи, он увидел двух «мессершмиттов». Короткокрылых, остроносых. С крестами на фюзеляже. Хотя встречаться так близко с ними до этого ему не приходилось, узнал их сразу. Еще бы, других таких у немцев нет. Ни у кого нет. Всем взяли: и скоростью, и вооружением, и маневренностью. В общем, не машины — звери. Попадешься к ним в лапы — пиши родителям, зови попа. Враз кишки выпустят.

Вдавив людей в землю, «мессершмитты» — они шли сейчас встречным «пешке» курсом — добросовестно, со знанием дела «выбивали пыль» из всего, что только ни попадало в глазки их пулеметов и пушек. Вон и пожар никак полыхнул. Точно. Каптерка оружейников занялась. Факелом. Кузькин увидел, как пламя, густо замешенное на бензине и масле, тугой вожжой заарканило соседнее с каптеркой деревце и, больше не найдя, чем поживиться, гадюкой, прогибаясь под ветром, поползло жалить небо.

«Сейчас и мне решку наведут», — покрываясь холодным потом и чувствуя, как гимнастерка прилипает к лопаткам, обреченно подумал молодой летчик.

* * *

И верно, завидев «пешку», «мессершмитты», видно, раздумали ударить по стоянке еще разок, уже против шерсти, и тут же начали круто — крен почти под девяносто градусов — забирать влево: живой, летящий самолет показался им, конечно, куда заманчивее, чем заякоренные на стоянке, укрывшиеся в капонирах. Что ни говори, живая мишень не мертвая. Соблазняет. Даже азарт придает. И они, чтобы не упустить ее, успеть зайти к ней в хвост, продолжали сжимать дугу разворота настолько туго, что казалось: из хвостов у них вот-вот брызнет сок. Кузькину стало тоскливо, он сжался, но все же сообразил: в запасе у него восемь-десять секунд. Не больше. Это значит: восемь-десять глотков воздуха.

… Молодой летчик не раз слышал рассказы бывалых авиаторов о том, как пахнет свое собственное мясо. Не баранья отбивная, не шашлык по-карски, а свое собственное мясо. Такие случаи уже бывали. И не раз. Авиация — не пехота. «Мессера» или зенитки вставят фитиля — и горят ребята, поджариваются. Почище, чем на сковороде. Со всех сторон сразу. Вон флагманский стрелок-радист. Горел уже однажды. С экипажем. Зажгли их тогда за линией фронта порядочно. Вот и тянули до нее, так как над чужой территорией выброситься не решались. Густо там немцев было. Везде: айн, цвай. И овчарки. Правильно, конечно, раз была возможность тянуть. Но поджарились здорово. Особенно стрелок-радист. Да и понятно. В хвосте он, весь огонь на него. Не кабина, а печь мартеновская. Хорошо еще, что очки летные были. А то б без глаз остался, лопнули бы от жары.

Вот и Кузькина сейчас ожидает та же участь. Только, конечно, с худшим концом. С пропеллером в могиле. Те от «мессершмиттов» хоть могли отстреливаться. Всю дорогу. Бой с ними вели. А он? Что он мог с ними сделать, когда на борту ни штурмана, ни стрелка-радиста? Правда, два носовых пулемета у него есть. Спаренных. Но ведь немцы не в лобовую идут, а с хвоста наседают. Это у них излюбленный прием: не из пистолета же по ним стрелять? Да еще через плечо? «Мессерам» это вообще нипочем. Даже не почешутся. Словом, глупость это — за соломинку хвататься, когда тонешь. Тут и бревно не поможет. Ничто не поможет. Так что всадят они сейчас в него полбоекомплекта. Как пить дать, всадят. И Кузькин, по горло наливаясь тоской, не дыша, будто подстреленная птица из-под крыла, заставил себя глянуть назад, страшась увидеть в хвосте беснующееся пламя. Но пламени не было. Не было пока и «мессершмиттов». В этот миг они только еще выходили из разворота, убирали крен. Но сейчас будут. Будут непременно. Как по расписанию. Через пять-шесть секунд. Значит, еще пять-шесть секунд отмерено в этой жизни молодому летчику. Пять-шесть секунд, и, сам того не ведая, Кузькин замороженным взглядом уперся как раз в бортовые часы, машинально выхватив их из множества других приборов. Часы показались ему огромными. Во всю кабину. Стрелки на них дрожали. Как в лихорадке. Короткая — где-то за двенадцатью, средняя, минутная — на трех. Секундная же стояла не шелохнувшись. Будто замерла, нацелившись перед прыжком. Вот-вот сорвется. И прыгнет. Как раз сюда, на эту вот белую, слегка подзелененную — фосфор все же светится — черту. Потом на следующую. В общем — пять-шесть секунд у него в запасе. Пять-шесть. Это пять-шесть вздохов. И то не глубоких.

— А кукиш с маслом не хотите? — вдруг с болью, точно его шилом кольнули, взвизгнул Кузькин и, не будь дураком, обеими руками хватанул штурвал на себя.

И упал горизонт. И встало на дыбы небо.

Со свистом и стоном, оставив «мессершмиттам» лишь натужное рыдание моторов, «пешка», теперь уже сама, по доброй воле, за миг до отмеренного роком, снова врубилась в серое месиво облаков.

* * *

Не думал, не гадал сержант Кузькин, что в этот день ему доведется поиграть в давно забытую, игранную в детстве, игру, известную под названием «кошки-мышки». Не думал, не гадал, а довелось. Да еще в обычном, тренировочном, а не в боевом вылете. Не по своей, разумеется, охоте. И с той разницей, что «кошками» на этот раз были не его босоногие сверстники в коротких штанишках, а немецкие истребители, грозные «мессершмитты», и проигравший расплачивался куда более дорогой ценой, чем водивший.

Войдя в облака, молодой летчик первым делом изменил курс. Ровно на девяносто градусов. Замел следы, как говорится. Потом засек время и затяжелил винты, — теперь-то уж хочешь не хочешь, а экономить горючее придется обязательно. Ведь неизвестно, сколько продлится эта «игра». А что она уже началась, точнее — не прекратилась, он не сомневался. Кто-кто, а «мессершмитты» не так-то легко выпускают из своих рук добычу, во что бы то ни стало постараются отыграться, взять реванш, если, конечно, горючего у них тоже не в обрез. Сейчас они, обозленные неудачей, рыскали, он чувствовал, где-то поблизости, поджидая, что «пешка» как-нибудь ненароком выдаст себя, обнаружит, показавшись из облаков, — и на этот раз ей будет конец. Полный, бесповоротный.

Потому-то Кузькин, хотя избежал непосредственной опасности, чувствовал себя и в облаках далеко не храбро: руки у него, особенно когда затяжелял винты, все еще заметно пританцовывали, правое веко нервно подергивалось и глаз из-за этого косил. Да и то сказать: не у тещи на блинах побывал.

А все же жив, вывернулся, сообразил что к чему. И ушел. В последний момент, можно сказать. Смерть уже в хвосте висела, конец, думал, а ушел. И сейчас постарается уйти. Во всяком случае, в лапы им больше не дастся. В лепешку расшибется. Хватит с него. Испробовал. Узнал почем фунт лиха. Больше не требуется. Не дурак. Только б облачность не ушла, задержалась бы здесь подольше. Пусть вот так и висит. Как на крюке подвешенная. С полчаса хотя бы. Даже меньше. Хватит и десяти минут, чтоб «мессершмитты» потянули к дому. Горючего-то у них на час, на час пятнадцать. В воздухе же они, вероятно, с полчаса. Даже если с ближайшего аэродрома. Что у реки, возле излучины. Ходу оттуда — двадцать — двадцать пять минут. Туда и обратно, значит, все пятьдесят. К тому же истребители перед посадкой должны иметь на борту не меньше как пятнадцатиминутный запас горючего. На случай воздушного боя в собственной же хате. Вернутся, скажем, домой, на свой аэродром, а там — противник. Ну и в бой надо. С ходу. А без горючего — не бойцы… Лишь бы на полосу скорее плюхнуться. Так что еще пять, от силы десять, минут, и Кузькин сможет спокойненько сделать «мессерам» ручкой: ауфвидерзеен, дескать…

А пока надо глядеть в оба. Насквозь и даже глубже, как сказал бы комэск. Муху не пропустить. В общем, на то, сказывают, и щука в море, чтобы карась не дремал. Не ровен час, облака разойдутся — окажешься на мели. «Мессеры» же, верно, рядом, только того и ждут. Спуску на этот раз не дадут. Попался, скажут, голубчик, и дух выпустят. Причем на первом вылете. Не на боевом даже, а на тренировочном. И в девятнадцать лет. Каково? А? В девятнадцать! И Кузькин, скосив глаз на сторону, зябко передернул плечом.

А интересно, сколько им, что на «мессерах»? Тоже, наверное, по девятнадцать? Хотя нет, больше. Они, гады, уже и с Англией, и с Францией повоевать успели. Насобачились. Старше, значит. Может, и под тридцать. И крестов, поди, навалом. Вон недавно, на днях, одного сбили, так сплошь кресты. До пуза. Больше вроде и вешать некуда. Ас, говорят, наипервейший. Герингов любимчик. А сбили все же. За милую душу. Выстрела не успел сделать — и готов, спекся. А кто, спрашивается, сбил? Такой же сержант, как и Кузькин. Только что из училища. Едва успели в строй ввести. А уложил как миленького. Тот сперва даже не поверил. Не может быть, говорит. Покажите. Показали, конечно. Так он за голову схватился. Все никак не мог от изумления в себя прийти. Вот тебе и ас. Был ас, а теперь весь вышел.

А эти — Кузькин опять покосился по сторонам, — поди, дружки его, товарищи. С того же аэродрома, не иначе. Много их там поднакопилось. Два полка будто. Вот и повадились, гады. За эту неделю уже второй раз. Даже облачность не останавливает. И зениток не боятся. В грош их не ставят. А, впрочем, что им зенитки? Пока те очухаются, «мессеров» и след простыл. Они ж долго над аэродромом не задерживаются. Подойдут скрытно, по-воровски, рубанут с наскоку — и тут же обратно. А про истребителей наших и говорить нечего. Даже вырулить не успевают. Не то что взлететь. А потом, говоря откровенно, кто же мог думать, что «мессера» в такую погоду будут заявляться. Добрый хозяин в такую погоду и собаку на двор не выпустит, пожалеет. А они пришли. На стоянке, конечно, дров наломали, «красного петуха» пустили. А теперь вот за Кузькиным охотятся. Ждут, не оплошает ли, не подставит ли себя под удар. Да только не дождутся. Кузькин хотя и не стреляный воробей, а на мякине его больше не проведешь. Поумнел. Сами в дураках останутся. При пиковом интересе. Лишь бы вот еще горючего хватило, баки бы не опустели. Жрут ведь его моторы здорово. Будто ненасытные. Вон она, стрелка бензомера, к нолю ползет, к нолю подбирается. Медленно, правда, а подбирается. Как в ноль упрется — хана, и Кузькин, задержав дыхание, боязливо скосил левый глаз уже на красное кольцо парашюта, которое пускают в ход лишь после того, как все средства испробованы и остается одно, последнее, — перебросить ноги за борт.

А за бортом — сплошь облака. Брюхатые, грудастые. Холодные, равнодушные. Всякие. На любой вкус. Что им до Кузькина? Даже ухом не поведут. Сбились в стадо — и ползут. Лениво. Точно вареные. Без дорог и желаний. Даже не зная — куда. Им это все равно: на юг ли жаркий, на север холодный или к черту на рога, лишь бы ползти, давиться, друг из друга сок выжимать. Молча, без крика. И без обид. Такая уж у них, облаков, доля незавидная, мотаться неприкаянными по небу, пока солнце не высушит. Или ветер не растреплет. Бродяги, в общем, бездомные. Потому и неприветливы они, по-бирючьи нелюдимы. А иные так волком глядят. Зверье зверьем. Вон те особенно, что справа по борту. Ишь насупились, сгорбатились. Не иначе как на рога поддеть норовят.

В общем, не велико удовольствие окунуться в них. Только от мысли об этом у Кузькина зачесалась спина. Это же все равно, что в прорубь нырнуть. В ледяную воду броситься. Что он — рыжий? А потом и с парашютом еще не шибко в ладах. Всего разок прыгал. В училище. Опыту, как говорится, кот наплакал. Уж лучше до сухих баков ходить, до последнего оборота винтов, словом, чем в это дьявольское варево окунуться. К тому же и пять минут, кажись, прошли. Точно, шестая побежала. Так что, может, он вообще зря отчаивается. Может, «мессера» и ушли отсюда. Тоже ведь не дураки — до сухих баков караулить. Ушли, конечно. Небось и дома уже. Или на подходе к дому. К своему аэродрому, точнее. А аэродром, говорят, у них классный. Две взлетные полосы: бетонка и песчаная. Целой эскадрильей взлетать можно. Сразу. Красота! Не то что у нас. Ну да не век же им там хозяевать. Придет время — и турнут их оттуда. Один хороший бомбовый удар — и от аэродрома одно название останется. Полк ведь теперь машинами укомплектовали. Полностью. Новехонькими. Прямо с завода. Взлетит — небо расколется. Меридианы с параллелями полопаются. Сила! Так что один налет — и аэродрома с «мессерами» как не бывало. С землей сравняют. В том числе и он, сержант Кузькин, к этому делу руку приложит. Не хуже других. Постарается, в общем. В грязь лицом не ударит.

Подожди-ка, сержант, не спеши. Что-то уж разошелся ты больно. Не рано ли? Как бы тебе в грязь лицом сейчас не пришлось ударить. Да, да, сейчас. Не видишь, что ли, облака кончаются. Вон она, синева, впереди. А там, быть может, и «мессершмитты», которых ты, потеряв терпение, поторопился домой спровадить. Тебя поджидают. Гостинец припасли. С огоньком и дымом. Так что туши лампу, старина, гаси свет.

И верно, не успел Кузькин притормозить веселый хоровод мыслей, как в кабину самолета рыжим нахалюгой-парнем вломилось солнце. Вломилось и заприплясывало, плавя металл, высвечивая в кабине каждый закоулок. В другой раз радоваться да радоваться этому, а сейчас — нет: ведь теперь он на виду. Открыт. Со всех сторон. С любой наваливайся. Во всяком случае, «месершмитты», если они где-то — не дай бог! — поблизости, не преминут этим воспользоваться. И точно. Вон они, гады. Легки на помине. Тут как тут. Уже и в атаку бросились. Мать моя родная! С левого борта. Сверху. Под углом. Играючи словно. И уверенно. Теперь уж, дескать, не уйдет.

Действительно, уходить было некуда, и молодой летчик обмер, будто его кто за горло схватил. Облака, так надежно его укрывавшие, остались позади. Далеко. Не догонишь. Правда, спереди, соблазнительно белея, набегал островок кучевки. Но слишком уж мал. Не скроешься. Голову спрячешь, ноги торчать будут. О возвращении назад тоже нечего было и думать. Не успеть. Даже с правым разворотом. И все же — машинально, на авось — он повернул вправо. Круто. Почти поставив машину на крыло. Моторы — в крик. Вот-вот надорвутся, от натуги сорвут голоса. Из-под крыла, качнувшись, будто на четвереньках, выполз аэродром. Сперва взлетная полоса. Затем, подковой на мокрой и пожухлой траве, рулежная дорожка, за ней — стоянка и черное, скошенное к дереву, пятно с рваными краями — все, что осталось от каптерки оружейников. Горевших капониров вроде не было. А может, он их просто не заметил. Не до того. Не до капониров. Страх уже волчьим капканом сдавил Кузькину душу, а когда, вырвав самолет из крена, поставив его на прямую, он увидел, что облака не стали ближе, что до них так и так не успеть, совсем голову потерял. Потерял и волю к сопротивлению, как-то разом сник, полинял: все равно, мол, пропал. Бесполезно. Ему надо бы хоть о парашюте позаботиться, чтобы, на худой конец, им воспользоваться, а он и тут бровью не повел, точно оцепенел. Единственное, на что сейчас еще оставался способным молодой летчик, так это бессмысленно, по привычке давить на сектора газа, хотя те были даны до упора, и до бесконечности — словно в них все дело — сутулить плечи. Он даже оглянуться назад был не в силах, точно боялся ослепнуть…

А зря.

Если б оглянулся, то увидел, как один из «мессершмиттов», не успез подойти к нему и на выстрел, вдруг круто вильнул в сторону, затем тут же вспыхнул дымным пламенем и, копотью фиксируя каждое свое следующее движение, медленно заштопорил вниз, к земле. Не видел молодой летчик и того, как второй «мессершмитт», шедший позади и выше, натолкнувшись на плотный, заградительный огонь зениток и увидев, что его напарник уже поджарился на этом огне, не стал дожидаться своей очереди и тут же, с ходу, повернул назад и вскоре пропал где-то за косой линией горизонта.

Кузькин очухался значительно позже, лишь когда — шлемофон стал тесен от вставших дыбом волос — снова оказался в облаках. Он даже не сразу поверил в это, думал — почудилось, а поверив, не сдержался…

И сделал перед заходом на посадку лишнюю «коробочку»: не гоже, дескать, боевому летчику после встречи с «мессерами» появляться перед однополчанами с промокшими глазами.

* * *

— Отвечай, чадо мое, по чести и по совести: мать-авиацию чтишь?

— Чту.

— На «пешке» летаешь?

— Летаю.

— В шасси веруешь?

— Верую.

— «Ликер-шасси» пьешь?

Кузькин с опаской покосился на помощника «патриарха», который, давясь, как и все на стоянке, от беззвучного смеха, держал наготове довольно вместительную воронку с заткнутой горловиной, почти до краев наполненную жидкостью. Это и был в шутку называемый летчиками «ликер-шасси» — смесь спирта с глицерином, применяемая в самолетах для аварийного выпуска шасси. Доза — явно не по чину, генеральская, и Кузькина, еще в жизни не бравшего в рот хмельного, она сулила тут же уложить на обе лопатки. Но обряд есть обряд, а тем паче для него, удостоившегося этой высокой чести до свершения первого, как обычно полагалось, официального боевого вылета, то есть — досрочно — знай наших! — и он, правда, уже не так твердо, но все же довольно храбро соврал:

— Пью!

— Отлично! Целуй шведский ключ.

Кузькин поцеловал и тут же, приняв из рук помощника «патриарха»- это был вездесущий укладчик парашютов — воронку с гремучей смесью — назвался груздем — полезай в кузов! — с замирающим сердцем и бесстрашным видом опорожнил ее до дна.

— Истинно авиационная душа! — под восхищение и смех однополчан, добросовестно фальшивя голосом, торжественно провозгласил «патриарх» и, выдерживая роль до конца, хотя его тоже душил смех, с благочестиво-апостольским видом перекрестил — потыкал Кузькину живот, дав этим понять, что полковой обряд посвящения молодого летчика в высокий сан фронтовика окончен: летай, мол, отныне ясным соколом…

Потом к самолетам подошел бензозаправщик, и посвященный, ноги которого к тому времени заметно утратили обычную твердость, уже выписывали на стоянке довольно замысловатые вензеля, без слов позволил усадить себя в кабину и отвезти прямехонько домой, в землянку — отсыпаться.

Отсыпался же Кузькин долго, будто за двоих. Спал весь остаток дня и всю ночь. Крепко, как говорится, без задних ног. И без снов. Спокойно. Только под утро приснился ему укладчик парашютов. Был укладчик в фуражке с «капустой», в галифе с голубым кантом и хромовых сапогах со шпорами. Короче, в неположенной форме, стервец.

Примечания

1

Кабина стрелка-радиста в пикирующем бомбардировщике «Пе-2».

2

Самолетное переговорное устройство.

3

Резкий набор высоты с последующим выравниванием самолета.

4

Зенитные орудия малого калибра.

5

Руль на крыле, при помощи которого создается самолету крен.

6

Воздушное наблюдение, оповещение и связь.

7

Батальон аэродромного обслуживания.

8

Двухмоторный истребитель «Мессершмитт-110» был очень похож на нашего пикирующего бомбардировщика «Пе-2».

9

«Я — свой» менялся, естественно, каждый день.

10

Запасной авиационный полк.

11

Хвостовое колесо у самолета.

12

Начало боевого пути, на котором строго выдерживаются курс, скорость и высота полета.

13

Немецкий одномоторный пикирующий бомбардировщик с неубирающимся шасси, прозванный за это нашими летчиками «лаптежником»

14

Так летчики называли пикирующий бомбардировщик «Пе-2» («Петляков-2»), пришедший на смену СБ.

15

СБ — скоростной бомбардировщик, которым до войны были в основном вооружены наши бомбардировочные полки.

16

Воинские знаки различия.

17

Фигуры высшего пилотажа.

18

Орден Боевого Красного Знамени.

19

Финские фашисты.

20

Марка пистолета.

21

Особый отдел.

22

Марки пулеметов.

23

По команде с флагманского самолета.

24

Полетная карта.

25

Посыпаться на хвост — падать хвостом вниз.

26

«Палка» — воздушный винт.

27

Кто вы? (нем.)

28

Гауптвахта.

29

Светящие бомбы для освещения цели при ночном бомбометании.

30

Положение дели по отношению к стреляющему.

31

Так в авиации в шутку называли обслуживающий персонал.

Content

Белостоцкий Юрий Вячеславович Прямое попадание

Прямое попадание

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Небо хранит тайну

I

II

III

IV

V

Рассказы

Короткая спичка

I

II

III

IV

V

VI

Отвага

I

II

III

IV

V

VI

VII

Из огня да в полымя

Примечания