Ольга Агурбаш

Любовь без гарантий (сборник)

Любовь без гарантий

– Ой, Лева! – Нина протяжно и с внутренним вздохом пропела эти слова. Означать они могли что угодно – от великого восторга до искреннего огорчения.

Но он сразу понял: что-то не так. Интуитивно, необъяснимо почувствовал неладное, и сердце затрепетало тревогой. Пока еще неясной, но для него очевидной.

Он чувствовал Нину безошибочно. Всегда. Рядом ли она, далеко ли. Если начинало щемить внутри, пусть беспричинно, безо всякого на то намека, уже понимал: причина для волнения есть.

Вот и сейчас это «Ой, Лева!», этот ее подавленный вздох, эта недоговоренность… «Что-то произошло», – мелькнуло в голове, но не успело еще оформиться ни в ощущение, ни в мысль, ни во что явное, в то, чему есть название.

– Что? – только и сумел выдохнуть он.

– Соскучилась… – опять медленно и тягуче произнесла она, и он не поверил.

Ну вот, началось! Весь ужас этого неимоверно короткого диалога состоял в том, что Нина соврала. Чуть ли не впервые в их жизни. И опять: не то чтобы обманула, то есть на самом деле не соскучившись, сказала обратное. Вовсе нет. Она ждала его, скучала, волновалась. Это правда. Только совсем другое хотела сказать. Совсем другое. И словом этим «соскучилась» просто прикрылась как щитом, чтобы не говорить пока главного. Чтобы не сразу. Щадила его.

Значит, что-то серьезное. Сердце заколотилось, застучало так сильно, что он даже удивился: у него что, сердце везде? И в горле? И в висках? И под коленями, которые вдруг резко ослабли и как будто даже задрожали?

Присесть он не мог. В строительном супермаркете выбирал материал для дачи. Кругом люди, загруженные тележки, шум, суета… Смог прислониться к какому-то стеллажу. Люди сновали вокруг, не замечая его убитого вида, и он, прикрыв глаза, слушал Нину.

Она скороговоркой докладывала, как долетела, с какими приключениями. Тут же сбивалась на подробности, на вроде бы несущественные мелочи, нюансы, которые почему-то всегда его интересовали. Всегда. Только не сейчас. Он молча слушал, потом, не к месту оборвав поток ее речи, спросил:

– Когда увидимся?

Вместо ответа она помолчала, потом с уже явным вздохом повторила:

– Ой, Лева!

Он сполз спиной по стеллажу до самого пола. Сотрудник отдела, девушка с именем Анжела, которое он прочел на бейдже, приколотой к блузке, подошла к нему и скорее удивленно, чем сочувственно, поинтересовалась:

– Вам плохо?

Он сказал в трубку:

– Сейчас. Подожди.

И девушке по имени Анжела:

– Да. Плохо… Можно у вас где-то присесть?

– Если только на выходе, около бюро информации. Там скамейки есть. Вас проводить?

– Нет, спасибо, провожать не надо. Просто покажите, куда идти.

Она направила его к выходу. Он увидел впереди что-то вроде зальчика ожидания, пошел… Ноги вели себя странно. Шли, но продолжали дрожать, и он уже не ощущал уверенности в них и очень волновался из-за этого.

– Нин, я не понял! – Он рухнул на скамейку. – Когда встречаемся?

– Наверное, как обычно… – спокойно произнесла она.

– То есть? – не понял он, и сердце застучало теперь уже в запястьях.

Он с горечью осознал, что у него, ко всему прочему, дрожат еще и руки.

Обычно они встречались два раза в неделю: по вторникам и пятницам. Вторник считался культурным днем. Они посещали выставки, театры, ходили в кино. Если интересных билетов не было, могли провести час-полтора в книжном магазине, потом поужинать в ресторане. Пятница была днем романтических встреч. Лев всегда высвобождал себе вторую половину дня, и они проводили несколько часов у Нины дома. Готовили что-то вкусное, занимались любовью, беседовали на все темы, которые интересовали обоих, и были абсолютно счастливы в своем уединении и единении…

А выходные он проводил дома, с семьей. Всегда, без исключения. Все девять лет. Столько, сколько они встречались с Ниной.

Сегодня была суббота. Нина прилетела из отпуска, а он поехал по дачным делам в строительный супермаркет. Она позвонила ему из аэропорта, он услышал ее голос и почему-то встревожился…

– Ты предлагаешь ждать до вторника? Я так соскучился! Я так хочу тебя увидеть!

Она удивилась. Не тому, что он скучает по ней. Нет. Его реакции удивилась.

– А когда?

– Да хоть сегодня! Хоть сейчас! Могу я хотя бы на полчаса заехать к тебе?

От неожиданности Нина закашлялась:

– Как сегодня? Сегодня же суббота?

– И что?

– Ну… как? Выходные – это же запретная тема…

– У нас нет запретных тем! Нет! Ты же знаешь! – Он начал повышать голос, понимая, что выходит из привычного образа, из привычных рамок…

– Ну… конечно… ты можешь приехать в любое время. – И как будто про себя, но вслух недоуменно добавила: – Тогда почему бы тебе меня не встретить? Я тут с чемоданами, с пакетами… Такси еще надо искать…

Он не ответил. Только устало прикрыл глаза, слушал ее голос, не особенно вникая в смысл фраз. Ему был важен именно голос, не слова.

– Я приеду… вечером… – Похоже, он опять оборвал ее на полуслове. И без перехода спросил:

– Скажи – правда соскучилась?

– Конечно, Лева! – Ему показалось, что она ответила слишком поспешно. – А почему ты переспрашиваешь?

– Что-то мне показалось…

– Что?

– Да нет, ничего…

Странный разговор получился. Она хотела скрыть что-то существенное. Ну если не скрыть, то отодвинуть объяснение, отсрочить его до более подходящего момента. А он, почувствовав неискренность, совершил абсолютно нелогичный для себя поступок. Поступок, который не совершал ни разу за всю их связь: нарушил собственный принцип, согласно которому в выходные дни он не отлучается из семьи, ну если только по семейным же делам. Дача, покупки, сберкасса, прачечная и прочие хозяйственные дела, которые копятся всю неделю и которые в другие дни, кроме выходных, сделать не получается.

Супруга Левы Алла, как правило, готовила полноценный обед с закуской и компотом, и в субботу—воскресенье они обедали в семейном кругу. Со временем круг поредел. Дочка рано выскочила замуж, уехала с мужем в Питер, поэтому в посиделках выходного дня участия не принимала. А сын, который перешел на третий курс, был настолько занят своей жизнью, что, казалось, родителей не замечал вовсе. Привет – пока – дайте денег – буду поздно… Вот, собственно, и все общение.

Скучными становились выходные. Летом еще как-то более-менее: на участок выезжали, с соседями шашлыки жарили, а осенью—зимой – совсем тоска. Но Лева почему-то с завидным постоянством проводил конец недели вдвоем с женой, мучаясь скукой и оправдывая себя потребностью отдохнуть от всех…

Да, наверное, он действительно отдыхал: много читал, рано ложился спать, иногда возил жену по магазинам, ненавидя в душе так называемый шопинг, но ради Аллы терпел.

Она могла часами что-то выискивать на вешалках, примерять, советоваться, переспрашивать, разглядывать себя в зеркале со всех сторон, сомневаться, придираться…

Он изнывал… Но не отказывал ей. Себе покупки он делал совершенно в другом ритме. В большом торговом центре он выбирал пару мужских бутиков, примерял три-пять приглянувшихся вещей и, купив то, что подошло, покидал магазин. Процедура занимала не более тридцати минут. С Аллой же, мало того что надо было потратить чуть ли не полдня на магазины, так еще дома он был вынужден выслушивать ее оценку собственных покупок. А вечером еще раз присутствовать при обряде примерки обновки. Уже с соответствующими аксессуарами в виде обуви, платочков, сумочек, шарфов, зонтов и перчаток.

Жена была недовольна тем, что Лев почти никогда не бывал с ней нигде. Магазины и дача не в счет.

– Ну, Лева, ну почему ты никогда меня никуда не пригласишь? Ни в кино, ни в театр?

– Ал! Ну ты же знаешь, что на работе у нас принято ходить коллективом. По вторникам. Не могу же я еще и по выходным повторять ту же программу.

– А почему бы тебе меня не приглашать по вторникам вместе с твоими сотрудниками?

– Слушай, ну сколько можно? Мы это уже обсуждали неоднократно! Это не принято. Это не поощряется руководством. Для культурных мероприятий специально сокращается рабочий день. Это нацелено именно на сплочение коллектива, а не на укрепление семейных уз. Что непонятного? И потом – ты же сама не сможешь в рабочее время! Или что – каждый вторник будешь отпрашиваться?

Алла покорно вздыхала. Подобные разговоры возникали периодически и всегда заканчивались одинаково.

– Почему бы тебе с подругами не сходить? Хоть в кино, хоть в театр?! Бери билеты, приглашай кого хочешь и иди!

– А ты не обидишься?

Он удивился:

– На что?

– Ну что я тебя в выходные дни одного оставлю?

– Нет, не обижусь, – спокойно ответил Лева и удивился сам себе. Это противоречило его установкам. И как будто бы оправдываясь перед самим собой, добавил: – Ты же не каждую неделю будешь отлучаться… И всего-то часа на два, на три…

Короче, непонятная какая-то ситуация получалась с этими выходными.

И радости ему плотное общение с женой не приносило, и отказаться не мог от принципов своих почему-то. Скорее всего, привычка такая шла из детства, когда бабушка пекла пироги, когда мама варила большую кастрюлю борща, когда вечерами за столом играли в домино, в лото, в карты или, бывало, разбивались по парам: кто в шашки, кто в слова.

И такое у маленького Левы возникало ощущение тепла, уюта, надежности, что испытывал он необъяснимое счастье. Особенно по пятницам, накануне…

С тех пор, видимо, закрепилось: счастливая семья – это совместно проведенные выходные. С полным обедом, с большим количеством людей за столом, с полноценным общением…

Однако не грело… В той, детской и юношеской, жизни грело, а в своей семье – нет. Первое время после свадьбы, лет пять, наверное, о подобном даже забылось: маленькие дети один за другим, жизнь, подчиненная режиму младенцев, усталость и отсутствие практически любых интересов, кроме одного – выспаться.

Потом, последующие лет восемь-десять, пожалуй, получалось. Алла готовила несколько блюд. Пирогов, правда, не пекла, зато всегда покупала к чаю баранки или овсяное печенье, что всех устраивало. Сама она, надо признать, особого удовольствия от Левиных придумок не испытывала. Во-первых, уставала от готовки. Во-вторых, тяготилась необходимостью сидеть в выходные дома. Она бы лучше по магазинам, или с подругами в баньку, или в парикмахерскую… Но Лева настаивал:

– Маникюры твои и прочие глупости и на неделе можно успеть сделать, а выходные удели семье! Это святое!

Но с годами становилось все очевиднее: «святое» – это только для Левы. Ни Алла, ни дети особого восторга и удовольствия от Левиных принципов времяпрепровождения не испытывали.

Сейчас, все чаще по выходным оставаясь наедине с женой, Лева и сам начинал понимать несостоятельность своей идеи, но отказаться от нее почему-то так и не мог.

Нина ехала в такси в состоянии смятения… Здесь – Лева и девять лет счастливой связи. Пусть не семейной, но тем не менее очень близкой, приятной во всех отношениях и по-настоящему искренней. Там, на курорте – новое знакомство, новый роман. Насколько уж он может оказаться серьезным? Или закончилось уже все, так и не успев толком начаться? Канет ли в историю, как мимолетное банальное увлечение, или разовьется во что-то более значимое?

То, что Нина была влюблена, ей было ясно. Первые дни она еще кое-как сопротивлялась новому чувству, а потом… все! Что называется, в омут с головой. Будь что будет! И летала, и порхала. И захлебывалась беззаботным смехом, и сливалась в страстных объятиях…

Нет, Леву она, естественно, не забывала, продолжая переписываться и перезваниваться. Правда, сообщения день ото дня становились все дежурнее, а разговоры все суше.

– Лева! Сейчас не могу говорить, я на экскурсии…

– Дорогой, прости! Прилегла отдохнуть после обеда, перезвоню позже…

– Лежу на массаже… Давай через час…

Но и через час, и позже разговора не получалось.

Он списывал такое ее настроение на шумную курортную круговерть, но не успокаивался этим, а наоборот, волновался.

Волновался, потому что не чувствовал тоски в ее голосе, не верил, что скучает, не ощущал желания поскорее вернуться к нему… А она и не говорила, что скучает. Нина вся находилась в движении, в активном времяпрепровождении. Где ж тут скучать?

Даже вечерами, когда он, уединившись в дальней комнате или закрывшись в ванной, шептал ей что-то в трубку, она кричала сквозь окружающий шум вечеринки:

– Левка! Тут такой обалденный досуг! Вчера был конкурс красоты! Так я вошла в тройку лучших! Представляешь? А сегодня выбираем мистера-2008! Так интересно! Ты слышишь меня?

– Нин, я соскучился, – шептал он. Но она, похоже, не слышала.

– Лев, а завтра совместный проект какой-то будет! Ну… женщины-красавицы, те, кто победил вчера, и мужчины, которые победят сегодня… Что-то устроители придумали грандиозное… Так что пока! Пока, дорогой! А то шумно, я все равно ничего не слышу…

Он страдал… Понимал, что нет у него никаких прав на нее, что не может ей ничего запретить или в чем-то помешать. И тем не менее.

Ревность, тревога, волнение, томление неспокойной души – все смешивалось в нем и приводило к страданию. Он, взрослый, зрелый человек, не мог справиться с внутренней дрожью и был противен сам себе. Тупо сидел в ванной, пока жена не стучала ему:

– Лева! Ты что, заснул там, что ли? Иди, твой фильм начинается.

И он покорно шел к опостылевшему телевизору и понимал только одно: он хочет к Нине! Хочет быть рядом с ней! Неважно где, здесь ли, там ли… Лишь бы вместе! Лишь бы вдвоем!

Таксист оказался боевым парнем. Словоохотливый, веселый, он легко разговорил Нину об отдыхе, рассказал пару-тройку историй из своей бурной отпускной жизни. Нина смеялась, забыв на время свои сомнения и радуясь возможности поболтать бездумно.

– А вы, я смотрю, неплохо отдохнули! – Парень восхищенно любовался Ниниными загорелыми коленями и выгоревшими на солнце волосами.

– Да, отлично отдохнула! Это правда! – сказала она вроде бы радостно и беззаботно, но от него не укрылся легкий вздох на излете фразы.

– Что-то не так? – осторожно спросил он.

Она посмотрела на него удивленно, и он пояснил:

– Вы как-то… так неуверенно… произнесли, что я подумал: неужели чем-то омрачился отдых?

– Нет, не омрачился! Напротив, только счастье принес! – грустно произнесла Нина.

– Ну вот! Что-то вы совсем сникли… Так хорошо смеялись и вдруг…

– Знаете, – откровенно начала она, – когда есть что терять, начинаешь грустить…

– Вы расстались с кем-то?

– Наоборот! Встретилась!

– Ну и отлично! Разве нет?

– Да-да… – Она задумалась, подбирая слова. – Только знаете, как бывает… И нужно сделать выбор, и не хочется…

– Так и не делайте! – весело предложил он. – Пусть останется как есть. Само собой все рассосется!

– Думаете? – с глупой надеждой спросила Нина и тут же усомнилась: – Не может рассосаться без нашего участия.

– Ой, бросьте! Не стоит переживать… Отдых – на то и дан, чтобы развеяться, отвлечься! Вот увидите, все будет хорошо!

От простых его слов Нина и вправду как-то немного успокоилась. Действительно, будь что будет! Откуда она знает, как что сложится? Это она сейчас влюблена, это она сейчас, что называется, под впечатлением… Это она сию минуту скучает, грустит и тоскует, а может, буквально через пару-тройку дней все встанет на свои места, и забудет она свое пляжное знакомство и окунется вновь целиком и полностью в отношения с Левой.

Только бы не сегодня… Сегодня ей никак не хотелось видеться с ним, не хотелось притворяться, изображать, придумывать… Сегодня хотелось грустить, вспоминать того мужчину, что остался еще на три дня там… Хотелось поговорить с ним…

Она набрала номер:

– Привет! Я прилетела.

И замолчала. Потому что дальше говорил он. Захлебываясь, волнуясь, глотая слова…

– Господи! Какое счастье, что ты позвонила! Как же я пожалел, что не улетел вместе с тобой. Я не могу больше ждать. Какие три дня?! Мне минутная разлука с тобой мучительна… Я попробую поменять билет на завтра. Как же я хочу тебя! Как же я соскучился!

Она сидела счастливая, с мягкой улыбкой, туманным взором и не успевала вставить ни слова в его монолог.

– Сегодня ни на завтрак не ходил, ни на пляж. Лежу целый день в номере, пересматриваю наши снимки на фотоаппарате, не могу налюбоваться. Нина! Я позвоню, как только билет поменяю. Ты меня встретишь?

– Ну конечно! Я очень тебя жду! – Она нажала «отбой», продолжая улыбаться. Спокойно, чуть с грустинкой, с легким сожалением. Но все же светло и умиротворенно.

Таксист помог разгрузить вещи и дольше положенного задержал на пассажирке заинтересованный взгляд. Нина, пребывая в своем состоянии влюбленности и смятения, ничего не заметила.

– Я могу помочь вам донести багаж? – И таксист, не дожидаясь ответа, уже схватил сумки и понес к подъезду.

– Ну… помогите… – Нина не была готова к такому проявлению водительской заботы. Она искала кошелек и была поглощена процессом поиска, потому что в сумке находилось что угодно, только не рубли. Носовые платки, влажные салфетки, помада, билеты на самолет, паспорт, косметичка с остатками евро, ключи от квартиры, зарядка для телефона. Только не рубли. То, что она брала деньги с собой, сомнений не вызывало. Но куда их запрятала? А, наверное, в маленькое отделение под молнией. Так и есть! Она достала деньги, отсчитала условленную сумму, подняла глаза в направлении своего дома и… замерла.

На пороге стоял Лева с букетом. Таксист, взявшись за ручку двери, вопросительно смотрел на Нину: мол, можно ли заходить? Лева, оценив ситуацию, протянул руку к сумке:

– Позвольте! Сколько дама вам должна?

Таксист нехотя отпустил багаж, назвал сумму, печально посмотрел на Нину и со вздохом сожаления возвратился к машине. Проходя мимо Нины, он тихо и проникновенно произнес:

– Удачи вам! – И через мгновение, совсем понизив голос, добавил: – Вы очень красивая женщина!

– Спасибо, – вяло произнесла Нина. Она почему-то всегда говорила «спасибо» в ответ на комплименты. Другие женщины победно улыбаются в этот момент или довольно кивают головой. Или, наоборот, вроде как несогласие выражают, мол, бросьте вы… В душе-то, конечно, испытывают приязнь, но внешне стесняются ее показать. А Нина благодарила. «Как вам идет это платье!» – «Спасибо!» – «Хорошо выглядите!» – «Спасибо!» – «Прекрасная прическа! Молодит тебя и вообще к лицу!» – «Спасибо!»

Ну вот, только Левы мне сейчас не хватало! Настроение упало.

А он уже летел к ней, протягивая цветы, улыбаясь и ожидая ответной реакции на свой порыв.

Реакции не было. Вернее, она была, но совсем не такая, какой бы он хотел ее видеть. Совсем не такая!

Нина толком и не поцеловала его, только лишь прижалась губами к щеке и как-то виновато промолвила:

– Что-то я так устала от перелета…

И не потянулась к нему, не пожелала обнять, дотронуться, погладить, потрепать игриво волосы, как она обычно любила делать…

Леве показалось, что с каждой минутой он падает и падает куда-то… Он что, ошибся адресом? Не туда попал? Не с тем человеком встретился? Потому что то, что происходило, никак не вязалось с его представлениями о встрече… Ему показалось, что какой-то сбой произошел в привычной системе, ошибка какая-то…

Нина, всегда такая трепетная, восторженная, улыбчивая, готовая к объятиям и словам любви, которые сыпались из нее обычно потоком, вдруг вяло и тускло: «Я устала…»

Это не из Нининого лексикона. Это вообще не из их отношений. Да, конечно, она живой человек. Может устать, заболеть, быть в нервном настроении. Да, у нее, безусловно, бывают какие-то невеселые мысли, тяжелые дни и вообще свойственные любой женщине месячные колебания самочувствия и душевного состояния… Но это всегда проходило как-то параллельно с Левой, не затрагивая его и уже совершенно точно не по его поводу. Ему-то как раз она всегда была рада, открыта… С нетерпением ждала, с радостью встречала… А тут вдруг сначала: «Ой, Лева!» – а потом видите ли: «Как я устала!»

Он занес сумки, поставил букет в воду, пока она возилась в поисках подарка для него. Нашла… Подарков оказался целый ворох. Хорошие, очень хорошие презенты привезла она ему. А он загрустил еще больше. Стоял со скорбным лицом, прижимая к себе пакеты и свертки, и с тоской глядел на Нину. А та суетилась, ставила чайник, доставала шоколад и ликер и безостановочно произносила ничего не значащие слова, подобно формулировке: что вижу, то пою…

Сердце его упало в живот… Или даже еще ниже. Хотя куда ниже-то?! Он вдруг бросил все подарки, резко кинулся к ней, обнял, прекратив тем самым мельтешение ее рук. Прижал к себе, уткнулся куда-то в плечо… Запах кожи, запах волос казались новыми. Оно и понятно: солнце, море, соль – все смешалось сейчас…

– Нин… – зашептал он, – Нина, Ниночка…

Она продолжала трепетать. Внутренне, глубоко… Она не знала, как себя вести с ним, что говорить сейчас. В подобной ситуации оба оказались впервые. И выглядели настолько неуверенно – и он, и она, что, пожалуй, вот так замереть – это было лучшее, что можно было придумать в данный момент…

Потом они пили чай с шоколадом. И даже открыли ликер. Он просто пригубил, а она с удовольствием пила, не ограничивая себя…

Разговора не получалось. Все опять ни о чем:

– Дай сахар, пожалуйста…

– Тебе еще чаю?

– Как на работе?

– Ой, цветы надо полить, а то совсем без меня заскучали…

– Нин, это я без тебя заскучал! При чем здесь цветы?! – Он почему-то повысил голос.

Она сосредоточенно ломала шоколад, облизывала пальцы и не отвечала на его эмоциональные реплики. Он резко отодвинул стул, встал, подошел к окну и, глядя непонятно куда: то ли на шторы, то ли на стекло, то ли изучая вид за окном, произнес нервно и вымученно:

– Ну, хочешь, я разведусь?!

Она поперхнулась… Закашлялась. Чай расплескался на стол, чашка громко звякнула о блюдце. Непроизвольно выступили слезы. Он по-прежнему стоял у окна. Она кинулась за салфеткой – вытереть глаза. Потом за полотенцем – подтереть расплескавшийся чай. Потом села и спросила:

– Зачем?

Он как будто не понял:

– Что «зачем»?

– Разводиться зачем?

А вот теперь он и вправду не понял.

– То есть как «зачем»?! – сам себе вновь задал вопрос Лева.

И тут же ответил:

– Чтоб на тебе жениться!

Она уже взяла себя в руки:

– То есть ты мне таким странным образом делаешь предложение?

Он не уловил сарказма. Видно, настолько был занят своими собственными мыслями, настолько сосредоточен на себе, что не сразу сообразил, что говорит что-то не так, что-то не то…

– Ну… Пока предложение я не могу сделать… Я же не свободен… Но если ты хочешь… Если ты скажешь… я готов…

– Лева! – Она остановила поток его слов. – Лева! Ты себя слышишь?

– А что? – изумился он.

– Что значит – «если я скажу»? «Если я захочу»? Это твоя жизнь! – Она сделала ударение на слове «твоя». – Это твой выбор! Твое решение!

– Ну да… – неуверенно кивнул он, – мое…

– А при чем здесь мое желание? – Она пыталась донести до него свою мысль, но он и в самом деле никак не мог понять ее логику и только беспомощно разводил руками…

– Ну а как же? А как иначе? – недоумевал он. – Если ты хочешь, чтобы я на тебе женился, я сделаю тебе предложение.

– Слушай, Лева! Ты рассуждаешь, как неоперившийся юноша, как неразумный пацан! Когда мы начали встречаться… тогда… девять лет назад, я была замужем, если ты помнишь.

– Нин, ну что ты опять начинаешь, ей-богу! – Он ждал совсем другой реакции на свои слова, и эти ее воспоминания казались ему сейчас ненужными и раздражали.

Она не услышала его замечания:

– Так вот… Если опять же ты помнишь, то спустя три года я развелась с мужем. Не спрашивая тебя, не советуясь, не выясняя – а что же будет дальше?.. Не заставляя тебя принимать участие в моем решении. Развелась, потому что поняла: мужа я больше не люблю и не хочу. Союз с ним потерял для меня смысл, он себя исчерпал, и единственно честным решением был развод. А тот вопрос, который ты задаешь мне сейчас, унижает нас обоих. Ты понимаешь это?

– Ну почему?! – взорвался он. – Почему?! Я думал, ты будешь счастлива, а ты мне лекцию целую прочла! Даже не лекцию, а нотацию!

– Подожди, подожди… Счастлива? Как ты сказал: думал, ты будешь счастлива?

– Ну да!

– То есть ты хочешь сказать, что на десятом году любовной связи такие слова способны казаться счастьем?

– Нин, я не понимаю тебя. – Он действительно никак не мог взять в толк, чем же он так неприятно взбудоражил ее.

– Лева! Значит, так… За то время, что мы вместе, наверное, можно было и узнать человека, и понять его желания, и вообще как-то выстроить свою жизнь так, как тебе приятно…

– Да…

– Ты выстроил, как тебе приятно?

Он молчал.

– Лева, ответь, пожалуйста! Ты свою жизнь выстроил именно так, как тебе комфортно? Или нет?!

Он молчал. Продолжал смотреть куда-то в сторону окна и молчал.

– Не хочешь отвечать? Так я сама отвечу! Все эти годы ты жил именно так, как тебе удобно: имел семью, имел любовницу! На все мои вопросы отвечал, что тебя все устраивает в твоей жизни. А сейчас? Что-то произошло? Что-то перестало устраивать?

Она говорила поначалу спокойно, но он чувствовал в ней внутренний надрыв и знал по опыту, что этот надрыв обязательно прольется слезами. Мучительными, горючими слезами, от которых у него всегда щемило сердце…

Однако, надо было отвечать. Сам затеял разговор и отмалчиваться было по крайней мере неумно. Неумно и неконструктивно. Он набрал побольше воздуха и хотел было что-то ответить. Но она заговорила вновь:

– Правильно ли я поняла тебя? Девять лет все было отлично. Ты жил в полном удовольствии, а сегодня вдруг что-то случилось. Что же, Лева?

– Нина, ну подожди, не передергивай! Это непростой разговор. Может, он не ко времени, не к месту…

– Ну, конечно, – ерничала она. – Это только секс у нас всегда и к месту, и вовремя… В любой удобной или даже не очень удобной ситуации… Всегда вовремя… А разговор серьезный – нет!

– А ты что-то имеешь против секса? Я не замечал!

– Лева! Не уводи разговор в сторону. Бог с ним, с сексом. Давай про жизнь!

– Про жизнь… Ну что сказать?! Сказать, что все полностью меня устраивало, я не могу… Да, ты знаешь мое отношение к семье, к жене… Семья для меня неприкосновенна, незыблема… И я даже никогда мысли не допускал, что может быть как-то иначе…

– Это я понимаю. Да я, собственно, давно смирилась с этим. И никогда ни на что не претендовала. Разве не так?!

– Да так… Так… Только вот ты уехала в этот раз… И я затосковал… Ты много раз уезжала, и я очень скучал. Всегда скучал. Это правда. Но в этот раз… Я даже сам не понял почему, но затосковал жутко. До бессонницы, до спазмов. То голову сожмет, то сердце… Не знаю, как это объяснить: то ли предчувствие, то ли тревога. Измучился в ожидании. Понял, что не хочу так больше.

– А как ты хочешь?

– Вместе отдыхать, вместе проводить свободное время. Жить вдвоем…

– А как же семья? Твоя сегодняшняя семья, я имею в виду?

Он не ответил. Ковырял пальцем почти невидимую точку на стекле. Кусочек краски, наверное, прилип, когда окна красили…

Нина не стала повторять вопроса. Про себя удивилась: надо же – скажи он ей эти слова еще месяц назад, она бы восприняла их абсолютно иначе. Заплясала бы от счастья и запела свою любимую песню…

А может, и не заплясала бы и не запела, а серьезно и вдумчиво выслушала бы и ответила однозначное «да». А сейчас сидела она и совершенно спокойно внимала словам, о которых раньше мечтала как о самых желанных.

Теперь же ей вспомнился пляж, другой мужчина, совершенно иные ощущения. Она скучала по своему курортному состоянию. Ей была радостна ее новая связь. Как бы она ни любила Леву, ни ценила его и ни дорожила союзом с ним, сейчас он раздражал ее и действительно был в ее доме и не ко времени и не к месту.

Ей не терпелось написать сообщение своему новому любовнику, хотелось пересмотреть фотоснимки. Она, честно говоря, уже давно мечтала оказаться одной, разобрать чемоданы, побросать вещи в стиральную машинку, принять ванну…

Все это она, естественно, могла делать и при нем. Но не сегодня. Сегодня не было никакого желания делить с ним свои домашние и личные дела…

Но и отправить его восвояси она не могла, тем более что разговор оборвался на полуслове, и его предложение повисло в воздухе и осталось без ответа. А как его закончить – этот разговор, было непонятно.

– Знаешь, Лев? Давай отложим! Ладно? Ты сейчас в каком-то особом настроении, в эмоциональном порыве. Может, завтра уже и пожалеешь о своем предложении. Так что давай повременим. К тому же я очень устала… Прилечь бы…

– Я бы тоже прилег с тобой… Не возражаешь? – Он повернулся к ней всем корпусом и уже сделал шаг навстречу.

Нина возражала. Но ни высказать это вслух, ни отказать ему она не могла. Попыталась было:

– Лев, я именно «прилечь» имела в виду и ничего более…

Он не понял, не услышал, не захотел вникать. Она никогда ему не отказывала, ни разу за девять лет…

– Ну да… конечно… только прилечь…

Он уже взял ее запястье, он уже целовал плечо, дышал в шею, он уже вел ее в направлении спальни…

Она покорно и как будто даже обреченно двигалась за ним, а он, не замечая покорности, предвкушал удовольствие…

Удовольствия не получилось. Кто его знает, почему… Видимо, потому, что она не хотела. Не сложилось в этот раз. Всегда так хорошо складывалось. Он изумился про себя: как такое возможно? Пара, которая знает друг друга столько лет, которая всегда получала обоюдное интимное удовольствие, которая прекрасно понимает, как доставить взаимное наслаждение… Пара, которая действует в постели, как слаженный механизм, притертый и смазанный настолько, насколько это необходимо… Пара, которая, занимаясь любовью, забывает обо всем на свете и растворяется в любовном процессе истинного соития… Как у такой пары может что-то не получиться? Не сладиться?

– Нина! В чем дело?! – Он вдруг с одуряющей четкостью осознал, что она его не хочет. И это осознание явилось истинным шоком! Как она может его не хотеть?! Это невозможно! Неправильно! Немыслимо!

– Я же сказала: устала!

И она отвернулась. Свернулась калачиком и затихла. Он накрыл ее простыней, пошел в ванну. Когда вышел, Нина спала. Или делала вид, что спит. Ему одинаково больно было сознавать и то, и другое. Неизвестно, что больнее…

Он оделся и вышел, тихо прикрыв дверь…

Новую любовь Нины звали Максом. Моложе Нины несущественно, года на два-три, он был закоренелым холостяком. Женщин менял часто, почему-то избегал общения с молодыми особами. То ли они его не интересовали, то ли он их не привлекал, Макс не задумывался. Просто однажды сделал для себя вывод и не пытался никогда ухаживать за молодыми. Его волновали зрелые женщины, дамы средних лет, с опытом, с интеллектом во взоре. Странно, но внешность не была определяющим фактором. Что-то другое. Что-то тянуло изнутри. Он знакомился в абсолютно разных местах. Мог в самолете, мог в кафе, в очереди к кассе, на автозаправке, в банке, на лавочке в парке… Как правило, женщины шли на контакт. Он вызывал доверие, с ним запросто знакомились. И пусть не каждая, но многие отвечали, откликались, завязывали отношения…

Долгих связей Макс не любил. Боялся, что какая-то из девушек женит его на себе. Почему-то он очень не хотел жениться. По молодости не сложилось, в более зрелом возрасте осознанно избегал разговоров о семье, а сейчас, после сорока, растерялся…

С одной стороны, он так носился со своей свободой, что, похоже, она уже опостылела ему. С другой стороны, он так привык быть хозяином самому себе, ни с кем не считаться, ни от кого не зависеть, что менять что-то в своей жизни не представлялось ему разумным.

С одной стороны, в последние годы он ловил себя на мысли, что ему начинает надоедать частая смена женщин, когда надо вновь и вновь под кого-то подстраиваться, к кому-то пусть ненадолго, но привыкать… С другой стороны, представить рядом с собой постоянно одну женщину он не мог. С какой это стати он, такой весь из себя самостоятельный и независимый, будет подчиняться или приноравливаться к постороннему человеку? На этом месте его рассуждений происходил какой-то сбой. Потому что если он кого-то выберет для совместной жизни, то этот кто-то уже не будет посторонним. А раз не будет посторонним, значит, внедрится в его пространство, будет претендовать на определенную часть его мира и наверняка на значительную часть…

Короче, запутался немного Макс, немного растерялся. Старые понятия пошатнулись, а новые не приходили на их место… Терять свои привычки, по которым он жил всю жизнь, Макс не собирался, но они – эти привычки – на каком-то этапе перестали срабатывать, стали давать сбой и, главное, перестали приносить удовольствие. Макс находился в некотором недоумении и даже неладах с самим собой…

В таком не слишком комфортном состоянии он отправился отдыхать, совершенно искренне решив разобраться с внутренними противоречиями и, возможно, даже пересмотреть систему ценностей. Взял умные книжки, тетрадь для записей правильных мыслей и поехал…

Но увидел Нину. Нина была не просто в его вкусе. Она была, по мнению Макса, откровенно красива. И как он определил своим опытным глазом, абсолютно не заинтересована в окружении. Она не крутила головой по сторонам, не стреляла глазами из-под солнечных очков, не заигрывала ни с кем… И вообще, создавалось впечатление, что она полностью самодостаточна, погружена в себя и примерно так же, как и Макс, решает свои внутренние задачи, которые, кроме нее самой, никто не решит.

Макс видел, как она разговаривает с гидом, как выбирает экскурсии, как записывается на все подряд, словно не собирается ни загорать, ни купаться…

Он подошел в тот момент, когда гид выписывал ей билеты на поездки, заговорил, познакомился, с ходу заказал те же самые экскурсии, что и она. И уже на следующий день они путешествовали, сидя рядом в автобусе, живо реагируя на рассказ сопровождающего…

На пляже появлялись вечерами, когда мягкое солнце не обжигало, а тепло ласкало тело, оставляя тем не менее красивый и ровный загар. Вместе ужинали, потом прогуливались или шли на вечернюю развлекательную программу.

Нина была поначалу спокойна и видела в Максе лишь спутника по экскурсиям. Она не рассматривала его как мужчину, как потенциального ухажера. И вообще курортный роман в ее планы не входил и, честно говоря, противоречил ее жизненным принципам.

Была у нее однажды такого рода связь. Давно еще, в молодости… Поехали они тогда с подругой в Крым. Родители с трудом отпустили их. Дали правда и адрес, где остановиться, и денег достаточно. Но волновались, конечно, за дочерей. И не зря, видно, волновались…

Курортная жизнь закружила девчонок так, что они потеряли счет дням. Какое число? Какой день недели? Никто из них не помнил, не следил. Хорошо, хватило ума попросить хозяйку напомнить накануне дня отъезда, что пора собираться. Хозяйка пообещала.

И случился у Нины первый роман в ее жизни. Настоящий, взрослый роман. До этого были мальчики из класса. Неловкие объятия, несмелые попытки поцеловаться, робкие прикосновения и нерастраченная нежность…

Здесь, на море, казалось, все пропитано эротикой, энергией любви, щедростью природы. Люди вокруг выглядели веселыми, хорошими, неспособными ни на какой негатив. Только солнце, только тепло! И в атмосфере, и во взаимоотношениях! Только легкость, любовь, полет и счастье!

Нинина подруга Марина была чуть поопытнее. У нее уже до поездки было двое мужчин, поэтому Маринка легко вступила в отношения сначала с каким-то студентом из Уфы, потом с военным из Свердловска. А Нина, мечтая о высоких чувствах, сидела на берегу и строила дома из песка.

Ну и дождалась. Домечталась… Какой-то парень запросто присел рядом, начал помогать Нине в ее нехитром строительстве песчаного города. Они познакомились, разговорились… И началось… Нина влюбилась сразу. Не скрывая своих чувств ни от молодого человека, ни от себя самой, она на удивление быстро сблизилась с ним. Он был внимателен, ласков, весел. Они отлично провели вместе то ли семь, то ли десять дней и расстались довольные отдыхом и друг другом. Обменялись телефонами, адресами и первое время по возвращении переписывались и перезванивались. Но ровно до тех пор, пока Нина не поняла, что беременна.

Тот кусок своей жизни Нина вспоминать не любила. Мама плакала, отец орал, Нина мучилась рвотой и ревела белугой. В конце концов на семейном совете было принято решение делать аборт…

С тех пор Нина курортные романы не позволяла себе никогда…

Та девичья боль засела где-то глубоко и всегда во время поездок при любом зарождающемся ухаживании загоралась красным, запрещающим сигналом: нельзя! В этот раз Макс явился к ней как попутчик, как компаньон по путешествию, а отнюдь не как банальный кавалер. Поэтому красный сигнал не сработал. Запрета на попутчиков в Нинином мозгу выработано не было. А когда она немного привыкла к тому, что Макс рядом, когда он стал восприниматься ею как товарищ, как приятель, то она, что называется, попалась.

Сначала он заказал цветы в ее номер. Она не поняла, от кого, и за завтраком поделилась с ним:

– Представляешь, открываю дверь, а на пороге букет! В вазе! Такой красивый! Без записки, без визитки. Не представляю, от кого. Я даже у портье спросила, мол, не ошибка ли…

– Нет, – говорит, – заказано на ваш номер.

Я спрашиваю:

– От кого?

Не отвечает.

Макс рассмеялся и просто сказал:

– Это от меня!

– От тебя? – Нина так искренне удивилась, что он даже немного обиделся.

– А почему ты так? Я что, по-твоему, не способен женщине цветы преподнести?

Она стушевалась. Ну и началось! Он с этого момента уже не скрывал своего интереса к ней. И она как-то иначе взглянула на него… Связь оказалась высоко энергетичной, мощной и отнюдь не ординарной. Они продолжали вместе ездить, много говорить, гулять, но теперь еще и ночи проводили вдвоем. Выходили к завтраку чуть заторможенные, полусонные, со счастливыми безмятежными лицами… Тупо ходили по буфету с пустыми тарелками, не в силах сообразить, что же взять себе на завтрак.

В итоге начинали с кофе, потом мазали булочку маслом, потом дозревали до омлета с ветчиной…

Сидели долго… Пили кофе, смотрели на море, перебрасывались короткими фразами. На длинные после бессонных ночей не было сил.

Макс так втянулся в новые отношения, что даже не заметил, что они с Ниной не расстаются ни на минуту. Вместе днем, вместе ночью…

У него, в отличие от Нины, курортных романов было много. Почти каждый раз на отдыхе он начинал новое знакомство, которое зачастую отдыхом и заканчивалось. А иногда, редко, правда, продолжалось по возвращении в Москву. Но, находясь на отдыхе, Макс не сходился ни с кем слишком близко. Ну… свидание вечером, или романтический ужин, или часок вместе на пляже… Потому что кто-то из его увлечений, как правило, отдыхал или с ребенком, или с подругой… Планы на отдых у всех были разные: кому по магазинам побегать, кому-то загореть дочерна… Он уважал мнение другого человека об отдыхе и никогда не навязывался, а предлагал короткие встречи для интима. Всех устраивало.

Впервые он проводил наедине с женщиной сутки напролет и был искренне рад этому. Поначалу удивился, но анализировать не стал. Некогда было. День был расписан по минутам, а про ночь – и говорить нечего.

Его немного напрягали Нинины разговоры по телефону. Как он догадывался, с мужчиной. И еще переписка, видимо, с ним же. Но поделать с этим ничего не мог, только изредка хулиганил, будто бы невзначай отключая ее телефон. Она отвернется, а он раз, нажал кнопочку, и все. Телефон молчит. Час, два… Пока она про него не вспомнит.

– Ой, Макс, смотри, – удивлялась Нина, – опять у меня телефон выключился. Что-то непонятное с ним происходит.

– Наверное, случайно на кнопку нажала, – невозмутимо парировал он.

Впрочем, Нина писала эсэмэски все реже и разговоры гораздо быстрее заканчивала, мол, плохо слышно, или неудобно говорить, потому что экскурсия, или прилегла отдохнуть.

Макс в какой-то момент поразился: он что, ревнует?! Ха-ха-ха! Небывалое дело! Он не может ревновать! Он не знает такого чувства! И тем не менее… Тем не менее что-то кололо внутри, когда она прижимала трубку к уху, понижала голос, прикрывала рот ладошкой и чуть виновато смотрела в сторону Макса. Что-то кололо. Не больно, нет… Но все же…

А потом был конкурс красоты, на котором она блистала! Макс болел за нее до хрипоты, отбил все ладони, аплодируя, и даже кричал на судей, когда она заняла второе, а не первое место.

Но Нина была счастлива! Она беззаботно заливалась смехом, с улыбкой воспринимала сыпавшиеся со всех сторон поздравления и комплименты в свой адрес, сверкала глазами и говорила Максу:

– Вот завтра на конкурсе «Мистер-2008» я на тебя посмотрю!

– А я не пойду! Ни в каких конкурсах не собираюсь участвовать!

– Как это не пойдешь?! Пойдешь обязательно!

И он пошел и на следующий день занял третье место, чем гордился потом долго, вплоть до самого отъезда Нины…

Короче, Макс сам не понял, как влюбился. То же самое можно было сказать и про Нину. Но если его чувство захватило, как говорят, безоглядно и безрассудно, всецело и страстно, то Нина все же окуналась в новые ощущения с оглядкой, с некоей горчинкой в виде чувства вины перед Левой.

Все же Леву она любила давно и стабильно, и ей было странно наблюдать за своим пошатнувшимся чувством к нему. Странно, неловко, стыдно…

Хотя почему ей должно быть стыдно? Непонятно! Она ему не жена, она никогда не клялась ему в верности, ничего не обещала.

Видимо, будучи преданным человеком, она невольно переживала из-за своей измены. И не просто измены. Ну бывало в ее жизни что-то вроде случайной связи, легкого флирта или небольшого пикантного приключения. А здесь, сейчас, все складывалось иначе. К Максу ее влекло. Она ощущала интерес. Кроме того, поскольку их чувство было взаимным, то страсть усиливалась, желание близости возникало вновь и вновь с нарастающей мощью, что говорило о развитии отношений. И вот еще что отметила Нина: они каким-то чудесным образом идеально подходили друг другу. Одинаковые вкусы в еде, похожие увлечения, схожая реакция на происходящее…

Высокий интеллект, взаимная заинтересованность, неиссякаемая тяга друг к другу, неутоленность желаний и боль при мысли о разлуке…

Впрочем, никто и не собирался разлучаться. Наоборот, строились планы совместных мероприятий и свиданий по возвращении…

Нина лежала недолго. Она встала вскоре после того, как Лева ушел. Понимала, что обидела его, но не могла переступить через себя, не считала нужным изображать нежность там, где ее нет, не считала возможным притворяться, лицемерить, играть.

Конечно, иной раз приходится в жизни что-то изображать из себя этакое. Но не в постели же! В постели-то зачем? Чтобы не обидеть партнера?! А зачем тебе такой партнер, которого ты можешь обмануть? И зачем вообще такие отношения, при которых ты не можешь быть самой собой?!

Когда-то хочется близости, когда-то нет. Это же естественно и нормально. Ненормально как раз обратное: изображать страсть и экстаз, когда их нет и в помине. По мнению Нины, это было бы нечестно по отношению к себе! А Нина считала, что врать себе недопустимо и даже преступно. Поэтому старалась быть искренней. Вот и сейчас – сама попалась в свою же собственную ловушку. Не хотела видеть Леву, но сказала «приезжай!». Не хотела спать с ним, а отказать не смогла. И что хорошего из этого получилось? Да ничего хорошего! Теперь волнуйся, налаживай отношения, объясняйся…

А может, оно и к лучшему? Может, обиделся, и бог с ним? Сейчас это, пожалуй, самый лучший выход из ситуации…

Предстоящая встреча в аэропорту немного волновала Нину. Они расстались с Максом три дня назад и переписывались-перезванивались все это время, и все же Нина опасалась возможного охлаждения или изменения отношений. Она неотрывно вглядывалась в людей, выходящих в зал прилета, нервничала и была недовольна собой за такое неоправданно тревожное ожидание.

Но когда Макс вышел, подошел к ней, обнял, прижал к себе крепко-крепко, она размякла, расслабилась и будто бы растаяла в его руках. Они стояли на глазах у сотен людей, замерев в объятии, и почему-то никто не раздражался, не делал им замечаний. Видимо, аэропорты и вокзалы – это те места, где вполне приемлемы поцелуи и прочие излияния радости… Их обходили, объезжали, проходили мимо, кто с тележками, кто с багажом. Люди выглядывали своих, узнавая знакомые лица, радуясь возвращению и с пониманием относясь к чужим проявлениям нежности. Даже нескромным…

Нинина жизнь изменилась. В ней не просто появились новые чувства. В ней появились новые взаимоотношения, которые заполонили ее целиком и полностью. Теперь она почти не бывала дома. Они жили вдвоем в квартире Макса, что было крайне удивительным для него.

Никогда прежде женщины не задерживались в его жилище дольше, чем на ночь. Ну максимум – на выходные. И то ему подчас это казалось слишком. Он уставал от присутствия постороннего человека в доме, утомлялся, напрягался… Ловил себя на том, что вынужден искать темы для разговоров или придумывать какое-то общее дело. Но кроме интима никаких общих дел не придумывалось, не получалось. Короче, он томился, раздражался и старался ограничивать свое общение с девушками краткосрочными свиданиями.

Теперь же, с появлением Нины в его жизни, многое поменялось. Так органично, уютно и спокойно ему не было никогда. Ни с одной женщиной он не испытывал такого комфорта, как с ней. И вот что странно: Нина ничего особенного не делала – не угождала, не заигрывала, не пыталась понравиться. Она просто жила, просто была рядом. Такая естественная, такая искренняя. Просто, видимо, они подходили друг другу, были созвучны и гармонично сочетались в обыденной жизни.

После той размолвки Лева не находил себе места. Все валилось из рук, все не ладилось… Настроение было ужасным. И самое страшное – в нем поселилось сомнение. И еще – неуверенность. Если раньше он был спокоен за свою личную жизнь, то теперь его уверенность заметно пошатнулась. Если раньше ему казались незыблемыми отношения с Ниной, то теперь вдруг они повисли на волоске, и он не знал, что предпринять. Они же не ссорились, не ругались. И вроде бы ни в какой конфликт не вступали, но отношения разладились. Охлаждение было настолько очевидным, что обманываться было бы глупо…

Лева понимал, что надо бы прояснить ситуацию, и в то же время не решался… Тогдашний его вопрос насчет развода казался ему настолько неумным теперь, по прошествии какого-то времени, что становилось стыдно. И вроде бы все правильно сделал – спросил, а хочет ли Нина, чтобы он развелся. Это же логично, вполне логично, потому что если нет, то и не надо. Значит, ее все устраивает, и пусть все остается по-прежнему.

Да, все правильно! Все логично! Все очень рационально и комфортно! Так-то оно так, только нет никакого у него комфорта. Все самообман, глупость и малодушие! Да, именно малодушие! Потому что он спрятался за логикой, за выгадыванием своих преимуществ! Потому что не хочет потерять ничего, не хочет рисковать! И опять вполне понятно: вряд ли кто-то хочет терять и бездумно рисковать.

Подобные внутренние монологи измучили Леву. Он то оправдывался перед собой, то уговаривал, то бичевал. Успокоения не наступало.

В какой-то из вечеров, тупо сидя перед телевизором и не понимая, что же происходит на экране, он вдруг отчетливо осознал: пора принимать решение. Пока еще непонятно какое, но пора, потому что тянуть и увязать – это не выход. Можно, конечно, надеяться, что все рассосется, как-то уляжется, каким-то волшебным образом утрясется без его участия…

Собственно, он так и жил долгие годы. Жил в иллюзии, что сам создал себе такую прекрасную жизнь и наслаждается ею. Оказалось, обман. Ничего такого он не создал. Просто Нина хотела быть рядом и была. Вот и вся премудрость. А он продолжал жить в семье, встречаясь с Ниной, когда ему было удобно, не напрягаясь, ничем не рискуя и не стремясь ничего поменять.

А теперь Нина чуть отошла, и все – мир рушится! Значит, он ничего не сделал для того, чтобы удержать, сохранить свой внутренний комфорт. Значит, не смог? Не сумел? И где они – его усилия? Где он сам, сила его характера, воля, желание? Этого что, нет?

Ну почему же? – возражал он сам себе. – Все есть: и ум, и сила воли, и характер покладистый. Хотя эти качества, как, впрочем, и любые другие, не гарантируют счастья. И любая связь может быть прервана в одностороннем порядке. Любой может разлюбить, разочароваться, увлечься кем-то еще. Нет правил, нет законов у любви, нет гарантий!

Так-то оно так, только никакие рассуждения не приносили успокоения, не грели.

Лева пытался разобраться. Он мысленно взвешивал на весах, клал на чаши все свои сомнения и решал, что же перевешивает, что важнее, что значимее…

На одной чаше – любовь и трепет. На другой – устойчивая привычка, стабильность, незыблемость.

На одной – желание, секс, эйфория. На другой – покой, безразличие к половой близости, сдержанная привязанность.

На одной – ощущение молодости. На другой – прочный тыл, медленное старение, апатия.

Здесь – удовольствие, восторг, радость.

Там – уважение, покорность.

Здесь – светлая грусть, созвучие, сплетение, взаимопроникновение.

Там – сдержанность, умеренность.

Здесь – интерес, тяга, симпатия.

Там —…

Да, собственно, все понятно было Леве и без глубокого анализа. Только при всех соблазнительных плюсах одного варианта он почему-то выбирал второй – тихий и скучный, зато гарантированный, стабильный, без риска потерь и поражений. Так часто оправдывает себя женщина, не желая расставаться с опостылевшим мужем: хоть плохонький, а свой…

Но сердце продолжало томиться, душа ныла и рвалась к любимой.

Он звонил ей, и они подолгу разговаривали и даже пару раз встретились в кафе. Для него эти встречи были мучительны. Он желал большего, хотел возврата прежних отношений, но Нина отмалчивалась, не в силах принять то решение, о котором мечтал Лева.

Она говорила с ним какими-то дежурными фразами, какими-то дурацкими клише:

– Мне надо подумать.

Или:

– Давай отдохнем друг от друга…

Он раздражался, повышал голос:

– Да не устал я от тебя! Не устал! Наоборот, я скучаю…

Она сочувственно гладила его по голове и произносила очередную фразу:

– Мне надо разобраться в себе.

– А что такого произошло? – горячился он. – Почему раньше не надо было разбираться, а теперь вдруг понадобилось?!

– А почему ты столько лет молчал и вдруг заговорил о разводе?! – парировала она.

На это он не мог спокойно реагировать, потому что решение так и не принял, и они вновь ссорились и расставались в плохом настроении, недовольные друг другом.

Она ехала к Максу, он домой. И если Нина вполне комфортно проводила вечер в компании с новым любовником, то Лева мучился, не находя себе места и изводя супругу глупыми придирками.

Ситуация зашла в тупик.

Макс не узнавал себя. Он, закоренелый холостяк, отчаянно избегающий длительных отношений с женщинами и наслаждающийся своей свободой и независимостью, вдруг ощутил такой покой и умиротворение в присутствии Нины, что засомневался, а с ним ли вообще это происходит.

Один случай оказался очень показательным, когда в очередные выходные Нина собралась навестить маму. Поначалу Макс обрадовался. «Ну и хорошо, – думал он. – Схожу с ребятами в баню. Давно не был. Пивка попьем, поболтаем. Старые журналы надо бы перебрать. Валяется целая стопка уже который год. Все руки не доходят. Почту проверить… А то совсем компьютер забросил. После отпуска толком и не заглядывал…»

Но Нина уехала, и запал его быстро пропал. Он очень оперативно просмотрел почту, выбросил все старые журналы, даже не заглянув в них, позвонил приятелям и… заскучал. В баню в этот раз не сложилось. Дел никаких не было…

– Черт! А что же я делал раньше? Целыми днями один? – изумлялся он. – Ну ладно работа, ну ладно хозяйственные дела: магазины, уборка… А еще?

Макс силился вспомнить и не мог. Зато с Ниной… Боже, чем только они не занимались с Ниной! И в кино, и на роликах вечером в сквере около дома, и походы в книжные магазины, и чай с вареньем перед сном… А как она усовершенствовала его быт, сколько мусора и ненужных вещей выбросила, пересмотрела всю посуду, заменила все сковородки и треснувшие чашки, обновила кашпо комнатных цветов… Перестирала все шторы, отчего в квартире стало свежо и чисто… И все это с желанием, с настроением, с шутками-прибаутками…

Он настоял, чтобы Нина перевезла свои вещи, освободив предварительно полшкафа для нее. Она сомневалась, тянула, но кое-что перевезла. Так… самое необходимое…

Почему-то ей не верилось, что насовсем перебралась к мужчине. Свой дом она любила и не была готова покинуть его окончательно. Хотя ничего особенного ее там не держало. Просто любимая квартира, милый сердцу уголок…

Детей у нее так и не случилось в жизни… Та курортная беременность была единственной. Она частенько задумывалась: «А что было бы, если бы я тогда родила? Как бы сложилась моя жизнь? Жизнь моего ребенка?» Представляла себе рождение своего дитяти, его рост, взросление. Думала: вот сейчас он пошел бы в школу, а вот этой осенью перешел бы в седьмой. Мысленно она была с ним и на празднике Последнего звонка, и на экзаменах в институте, и даже на воображаемой свадьбе. Потому что сейчас ему… или ей… было бы… Боже, уже двадцать два года! Ну да, почти двадцать три. И еще одним вопросом задавалась Нина периодически: а если бы мне суждено было знать, что та беременность – единственная в моей жизни и другого шанса родить больше не будет? Родила бы я тогда, в свои восемнадцать лет? И ответ всегда был однозначный: да, конечно, без сомнений! Но что толку ворошить прошлое и горевать? Детей не было. Поначалу она убивалась, страдала, жалела себя и ругала одновременно. Потом успокоилась, примирившись с действительностью.

Двойственная ситуация, в которой оказалась Нина, будоражила и смущала ее. Будоражила, поскольку столь ярко выраженная интрига являлась несомненным возбуждающим фактором ее жизни. Двое мужчин, с одним из которых отношения еще не закончились, а с другим – только начинаются… Двое мужчин, каждый из которых к ней неравнодушен, к каждому из которых неравнодушна она. К кому-то в большей, к кому-то в меньшей степени… Такая ситуация волновала, держала в тонусе, повышала Нинину самооценку. Да что там говорить? Нравилась ей эта нынешняя круговерть… Нравилось быть в центре внимания, нравилось нравиться…

А смущалась она из-за свойства своего характера: из-за честности и внутреннего голоса совести, который вечно шептал ей: «Хватит морочить голову Леве! Разлюбила – так и скажи! Зачем заставлять человека мучиться и надеяться понапрасну. Он-то думает, что у тебя временное охлаждение, непонятно с чем связанное, а у тебя новая влюбленность!»

Она пыталась парировать самой себе: «Но я же и в самом деле пока не разобралась, что к чему. С Левой у меня стабильная многолетняя связь, а здесь – пока неясно. Вдруг первый запал пройдет, новое чувство исчезнет, и что? А Леве к тому времени я дам от ворот поворот и сама останусь ни с чем?»

Подобные внутренние диалоги принципиально ничего не решали. Нина призывала себя поступить честно и в то же время никак не могла уяснить: а в чем же именно должна состоять честность?

В конце концов она определила, что в настоящий момент абсолютно искренна в своих сомнениях и что вправе дать себе время не просто на раздумья и логические размышления, но и на проживание ситуации, на анализ своих ощущений и впечатлений. Более того, именно такая позиция и является самой что ни на есть честной и взвешенной, поскольку разобраться в собственных чувствах – вопрос не одного дня и даже не одного месяца. Поэтому незачем спешить, торопиться и опережать события… Все уляжется, успокоится, встанет на свои места, определится и выяснится именно тогда, когда будет нужно. В этом Нина почему-то не сомневалась.

Максима на неделю отправили в командировку. И не куда-нибудь, а в Голландию. Он собирался с двояким чувством. Голландия ему очень нравилась. Он обожал Амстердам с его любопытной архитектурой, каналами и велосипедами, вполне лояльно и даже с интересом реагировал на запретные развлечения этого города. И вообще любил путешествия и поездки, даже если они были деловые, не меньше, чем отдых. Однако мысль о разлуке с Ниной свербила неприятной ноющей болью где-то глубоко внутри… Он и без того скучал по ней, пока был на работе, и еле дожидался вечера, когда прибежит домой, а она уже что-то жарит-парит на кухне и моет овощи, и режет его любимый греческий салат с маслинами и брынзой… А он приносит свежий хлеб и вино… И сидят они целый вечер, ужинают, разговаривают и никак не могут насытиться общением, никак не могут наглядеться друг на друга. И не до компьютера им, не до телевизора, не до телефонных звонков подругам и друзьям…

Только иной раз звонит кто-то Нине. И к этому кому-то ревнует ее Максим. Теперь уже осознанно и серьезно. Так, на отдыхе звонки другого мужчины скорее раздражали, а сейчас он просто ненавидит их.

– Нина, ну почему тебе кто-то все время звонит? Неужели нельзя оградить меня от этих назойливых, навязчивых звонков?

– Максим, послушай! – Нина пыталась снять напряжение, но сама понимала, что это непросто. – В моей жизни до тебя были и связи, и отношения… Да, сейчас я с тобой, но не всегда получается запросто оборвать прошлые союзы.

– Что значит «не получается»? Разве не от тебя зависит, чтобы получилось? Разве не от твоего желания?

– Видимо, не только от моего…

– Нин, но это же ненормально. Мы вместе два месяца. Можно определиться за это время? У меня тоже, между прочим, были контакты с противоположным полом, и довольно многочисленные, но я тем не менее ни разу не поставил тебя в неловкое положение ни ненужными разговорами, ни неприятными звонками…

Это была правда. Нина даже удивлялась. Никаких претензий в этом смысле у нее к Максу не было.

– Так ты со мной или нет? – продолжал допытываться Максим.

– Конечно, с тобой! Какие сомнения?!

– Да, есть у меня сомнения. Тем более сейчас, накануне моего отъезда. И сомнения, и ревность…

Он помолчал немного, потом продолжил:

– Нин, ты пойми! Я хочу чистоты в отношениях. Не хочу ни ревновать, ни сомневаться… Мы должны полностью доверять друг другу. Давай так сделаем: я сейчас уеду, а ты за эту неделю постарайся решить все свои вопросы. У меня к тебе очень серьезное чувство, гораздо серьезнее, чем я мог сам ожидать от себя… Ты – единственная женщина, с которой я не просто хочу быть вместе, но и мечтаю жить под одной крышей. Поэтому я прошу тебя: разберись в себе и определись.

Нина молча кивнула, а Макс продолжил:

– Если ты со мной, я – счастлив! Если нет, то так и скажи…

На том и порешили.

Максим уехал. Нина вернулась к себе домой. Вернулась и вдруг обнаружила, что жить на два дома совсем непросто, что дела копятся и там, и сям, что хозяйство требует теперь в два раза больше внимания и усилий… И не только это… Не это было главным открытием. Нина с изумлением была вынуждена признать, что скучает по Леве… По его ласковым рукам, привычным объятиям, долгим задушевным разговорам. Выяснилось, что она давно не была в театре, пропустила две премьеры и творческий вечер одного из своих любимых актеров. Что скучает по совместным походам в книжные магазины, по всему тому, что связано с Левой…

Пока она была с Максом, ничего подобного не проявлялось. А как оказалась одна, то истинное чувство тут же дало о себе знать. И вот что показалось странным: с Максимом ей вовсе даже не скучно, у них – полноценное общение, интересные мероприятия… Им классно и уютно вдвоем… А вот надо же… Тянет ее к Леве.

Лева же, со своей стороны, вел себя не совсем определенно. Он и не обрывал связь, время от времени напоминая о себе звонками, и в то же время будто бы и не боролся за свою любовь… Глупые какие-то слова: бороться за любовь. Детские, что ли, незрелые… Однако Нина почему-то думала именно так. Под «борьбой за любовь» она подразумевала конкретные действия. Причем такие, которые однозначно и, главное, эффективно привели бы к их с Левой соединению… Наверное, она все же лелеяла надежду на его развод и создание новой семьи, в которой муж – Лева, а жена она, Нина!

Но Лева страдать-то страдал, и мечтал, и томился, и ждал возвращения любимой, но без каких-либо кардинальных изменений в своей жизни.

В этот раз он позвонил, когда Нина заварила чай у себя на кухне и села в предвкушении сладкого ритуала. К чаю она открыла коробку любимых конфет, порезала лимон и даже зажгла свечи. Иногда под настроение она так делала. Ей нравилось неотрывно смотреть на пламя, отдаваясь потоку мыслей, расслабляясь, мечтая, вспоминая… В последнее время редко удавалось вот так, как сейчас, побыть одной. А выяснилось, что этого и не хватает, что ей почему-то необходим вечер в одиночестве при свечах… Она включила музыку и, услышав звонок, с досадой взяла трубку.

В трубке был Лева. Он сказал:

– Мне очень грустно. Я скучаю, Нина! Если бы ты только знала, как я скучаю по тебе…

Она ответила просто. Просто и коротко:

– Приезжай!

Таких вечеров, пожалуй, и не было в их совместной девятилетней жизни. Никаких разговоров, никаких выяснений отношений… Сплошные объятия, признания… Сплошной восторг, когда перемешаны вздохи, стоны, слезы, шепот, страстное дыхание, когда не кончаются силы, когда поцелуи длятся бесконечно, а прикосновения каждый раз зажигают желание с новой силой…

Горели свечи, играла музыка, остывал чай… Неоднократно звонил телефон – и ее домашний, и мобильный. Ни разу никто из них не отвлекся, не оторвался, не прервал любовный марафон…

Он уходил глубокой ночью. Стояли в коридоре, не в силах разомкнуть рук, объятые истомой, грустью, неутоленностью…

– Я не просто люблю тебя. Ты – кусок меня самого. Понимаешь?

Она молча кивала. Как можно это не понимать, когда и он тоже – часть ее. Не просто часть ее времени или отрезок жизни. Нет. Гораздо больше, глубже, серьезнее. Он – часть ее души, часть ее сердца, даже кажется уже, что и часть организма, настолько мощно он заполоняет ее внутреннее пространство. Как не понять?

Ее глаза медленно увлажняются, потом заполняются слезами. Она смотрит на него не моргая, и он, видя скатывающиеся по щекам слезы, бережно слизывает их и шепчет:

– Счастье… Ты – мое счастье…

Лева ушел, и Нина с ужасающей ясностью поняла: ничего не изменится. Ничего! Она обречена на вечную любовь к Леве. Любовь урывками, по расписанию, в свободное от его семьи время. Обречена… Нет, она, конечно, может прервать отношения. Естественно, ее никто не заставляет продолжать опостылевшую связь. Но в том-то и дело, что связь ей не то что не опостылела, наоборот, она будоражит, трогает, волнует. Ее продолжает тянуть, томить. Невзирая на новое чувство, на новую связь с другим мужчиной.

И опять она в который раз столкнулась с проблемой честности. Ведь обещала же Максу разобраться, ведь договорились же, что она определится в его отсутствие. Макс, понятное дело, подразумевал под этим определением отказ Нины от прежней жизни и полное переключение на него, Макса. Он-то ради Нины кардинально изменил свою жизнь и абсолютно пересмотрел свой образ существования. Притом сделал это осознанно и добровольно и поэтому вправе претендовать на ответную откровенность, открытость и честность с Нининой стороны. Ну вот, опять эта пресловутая честность. Нина опять погрузилась в ставшее уже привычным состояние смятения и сомнений. Вместо того, чтобы спокойно все проанализировать в одиночестве и принять взвешенное решение, она еще больше запуталась. Вместо того чтобы закрыть вопрос с Левой, она вновь возобновила с ним любовную связь. Причем на таком накале, на таком пике страсти, на таком высоком уровне, что непонятно, как теперь из всего этого выпутаться.

Лева названивал, объяснялся в нежных чувствах, настаивал чуть ли не на ежедневных встречах… Отказать она не могла… И хотя металась между двумя домами, и работала, и маму навещала, встречи с Левой были самыми главными событиями ее жизни… Лева был настолько растворен в нежности и страсти, что сжимал в своих объятиях так, что сомнений в искренности и силе его чувств у Нины не оставалось.

– Что мне делать? Лева, ну что мне делать с тобой? Со всей нашей непонятной жизнью? – Нина хваталась за голову.

– Как что? Только любить… – искренне отвечал Лева.

– Да? Любить? Так просто? И так сложно.

– Нин, ну чего тебе не хватает? Ну неужели тебя не устраивают наши отношения? Неужели тебе нужно что-то еще для счастья?

На этом вопросе Нина закрывала глаза, тяжело вздыхала и замолкала. Ответа у нее не было. Наверное, ей была нужна семья. Но Лева про совместную жизнь больше не заговаривал. Нина в нынешних условиях вполне могла бы создать семью с Максом. Но Лева явно выигрывал в негласном споре двух мужчин. И выигрывал именно по силе чувства, которое он вызывал у Нины. Не по каким-то человеческим характеристикам или мужским качествам, нет… Именно по тому, как Нина относилась к нему…

Можно, наверное, было бы решить вопрос и следующим образом: жить с Максом, продолжая встречаться с Левой. Но опять же Нину начинали мучить сомнения: а зачем тогда вообще нужна семья, если она заведомо не принесет счастья? А зачем связывать свою жизнь с одним человеком, если тянет к другому? Семья-то ей нужна с Левой и только с ним. Вот что окончательно выяснила для себя Нина.

Для нее оставалось загадкой Левино отношение к этому вопросу. Спрашивать его было бесполезно. За долгие годы столько уже было задано вопросов, столько разговоров переговорено, что лишний диалог вряд ли что-либо прояснил бы в их ситуации. Проще смириться: так – значит так. Устраивает? Продолжай отношения. Не устраивает? Хозяин – барин. Вот и весь расклад.

В таких расстроенных чувствах Нина встретила Макса из командировки. Правда, и в квартире порядок навела идеальный, и стол красивый накрыла. Но настроение было совсем не на подъеме. Скорее, наоборот, грустное, задумчивое, чуть подавленное. И улыбка при встрече получилась соответствующая…

Макс же, напротив, вернулся возбужденный. Летел к Нине, как на крыльях. Ее минорное настроение принял за грусть по случаю своего отсутствия, был несказанно рад встрече и делился впечатлениями эмоционально и бурно.

Кроме впечатлений привез массу сувениров. Причем все больше эротической направленности.

До этого момента единственным просветительским актом Нининой интимной жизни являлись порнофильмы, которые каким-то образом расширяли границы ее сексуальных представлений. Но на этом, пожалуй, и все. Те приспособления, игрушки и средства, которые привез Максим, поразили ее воображение. А его накал и порыв, с которым он все это демонстрировал и объяснял, зажгли в ней неподдельный интерес. Настроение Нины изменилось. Тут же часть нововведений была опробована. Тут же он увлек ее своей игрой, желанием, возбуждением и фантазиями.

– Что это за командировка у тебя такая? – спросила Нина после очередного любовного порыва.

– Командировка-то как раз обычная… А вот страна пребывания… Там такое количество эротической энергии. Знаешь, город буквально пропитан эротикой. Квартал красных фонарей, эротический театр, секс-шопы… Мы же здесь довольно спокойно живем в этом плане. А там… буквально на каждом шагу что-то… возбуждающее… Я еле-еле дождался возвращения домой. Целыми днями – мысли о тебе. Как приеду, как обниму…

Раньше, когда Нина читала литературу про любовный треугольник или смотрела эротические фильмы, ей казалась заманчивой подобная игра. Интрига, риск, захватывающие нюансы, предельная осторожность… Все это будоражило, манило… Нине казалось, что любая женщина в любовном треугольнике испытывает счастье и удовольствие в двойном масштабе, а проблема выбора, которая стоит перед героиней в такой ситуации, подчас надумана. Чего там выбирать? Зачем? Наслаждайся любовью с двух сторон, да и все!

Но оказалось, что в реальной жизни все выглядело по-другому. Наслаждаться не получалось. Обманывать никого не хотелось, но приходилось. Проблема выбора вставала в полный рост, но выбор не складывался. Ради чего бросать Максима, если с ним вполне возможна семья со всеми ее соблазнительными перспективами? Ради чего бросать Леву, если она скучает по нему, тянется всей душой и не то что не может забыть, а даже не может не думать о нем? Первая влюбленность в Макса прошла, чувства немного остыли, и стало ясно, что никуда интерес к Леве не делся, что она по-прежнему его хочет и любит…

И в этой своей раздвоенности Нина не находила ни покоя, ни удовольствия, ни даже маломальского удовлетворения. Когда была с Максимом, тосковала по Леве. Встречаясь с Левой, вспоминала Максима. Сердце рвалось, душа металась, сомнения нарастали и никак не хотели разрешаться.

Макс, возбужденный поездкой, буквально атаковал Нину. Ее половая жизнь приобрела характер марафона. Макс желал заниматься любовью и утром, и вечером. Фантазии бурлили в нем непрерывным потоком, и кое-какие из них он предлагал Нине претворить в жизнь. Помимо Максима, большую активность в Нинину интимную жизнь вносил Лева, встречаясь с ней то днем на часок, то ранним вечером, отпросившись с работы. В конце концов Нина вынуждена была признаться себе, что столь насыщенная половая жизнь ее утомляет.

Она утрачивала желание, а без желания секс терял всякий смысл.

У Макса так блестели глаза, он был настолько горяч, изобретателен и любвеобилен, что отказывать ему Нина не решалась. Она временно ограничила общение с Левой телефонными переговорами. Тот не понимал причины, настаивал на встречах, но Нина была непреклонна:

– Лева, пока не могу! Не терзай меня! Поверь, что сейчас мне сложно.

– Нина, что случилось? – недоумевал он. – Почему?

Ну не могла же она ему сказать, что у нее нет сил выносить столь бурную сексуальную жизнь. Ответ «слишком много секса» был бы абсолютно честным, однако язык не поворачивался произнести его.

Однажды Макс заговорщицки зашептал Нине что-то на ушко. И хотя они находились в квартире вдвоем и не было никакой необходимости секретничать, Максим, видимо, хотел, чтобы его предложение прозвучало более интригующе и притягательно:

– Предлагаю посетить закрытую секс-вечеринку.

Нина вскинула на него удивленные глаза:

– Что? Я даже представить себе не могу, что это такое.

– Я, честно говоря, тоже. Толик меня приглашает.

– Куда?

– Понимаешь, есть какой-то закрытый свингер-клуб, куда только свои могут попасть. Ну те, у кого клубные карты или какие-то специальные пропуска, я точно не знаю… А Толик как раз «свой». Имеет туда свободный доступ.

– Ну? А мы-то тут при чем?

– Дело в том, что периодически этот закрытый клуб, как бы парадоксально это не звучало, проводит день открытых дверей.

– Действительно, смешно! – с иронией произнесла Нина.

– Прийти туда можно опять же только с членом клуба. Ну это и понятно: иначе-то не попасть. К тому же в такие дни все посетители должны быть в масках. Ну что-то типа карнавала. И красиво, и менее вероятно быть узнанным.

– Макс! Подожди, а зачем нам туда? Что мы-то с тобой должны там делать? – Нина настолько была, что называется, сыта сексом, что никакие новые эксперименты в этой области ее не волновали, и мысль о подобном развлечении была ей явно неинтересна сейчас.

– Вот это самый любопытный вопрос! Я и сам-то толком не в курсе, я ж ни разу не был. Но Толик в восторге! Говорит, ощущения незабываемые! Главное – не ходить часто. А то можно подсесть на это дело, как на наркотик. Представь: доступный секс в любых количествах, с любым понравившимся посетителем! Наверное, и вправду башню может снести.

Нина серьезно посмотрела на Макса:

– Я надеюсь, ты отказался. Нам-то, по-моему, и вдвоем вполне хватает острых ощущений! Разве не так?!

Макс немного стушевался:

– Так-то оно так… Только, знаешь, хочется чего-то совсем уж запредельного. Распалился я, конечно, в развратных этих Амстердамах… Может, и зря, конечно, но… А тут как раз Толик со своим предложением подвернулся. Сколько лет его знаю, никогда ничего подобного он мне не предлагал. А тут – на тебе! Давай сходим! А, Нин?

Нина в изумлении пыталась отговориться:

– А ты хоть знаешь, какие там правила? Там же наверняка определенные условия есть, нормы поведения… И потом – это же не экскурсия, мол, зашли на огонек посмотреть, что тут у вас интересного происходит. Раз придем, то надо будет участвовать.

– Толян говорит, что организовано все очень интеллигентно. Никакого насилия, никакой агрессии не допускается. В конце концов, не понравится – в любой момент можно будет уйти! К тому же это всего один раз. Лично мне ужасно хочется посмотреть…

Нине, наверное, тоже было бы любопытно, как говорится, из спортивного интереса. И все же сказать однозначное «да» не получалось. Она и не говорила. Однако Максим не успокаивался и за оставшиеся три дня до назначенной вечеринки постоянно уговаривал ее. В конце концов ему это удалось. Нина даже успела подготовиться: нашла две маски, привезенные когда-то из Венеции. Одну, богато украшенную стразами и перьями – для себя. Другую – темно-серую с серебром, закрывающую почти все лицо, для Макса. Купила легкомысленный пляжный костюмчик, который по цвету гармонировал с ее маской, и хотя был и прозрачен, и короток, все-таки являлся одеждой и позволял Нине комфортно себя чувствовать.

Волновалась Нина ужасно. Давно она так не переживала. Сердце колотилось, ноги подгибались, во рту пересыхало… В какой-то момент она даже решила отказаться от этой затеи и повернуть назад, но Макс был неумолим: «Ниночка! Ну я прошу тебя… Ненадолго… Обещаю: если тебе хоть что-то не понравится, мы уйдем сразу!»

Как ни странно, Нине понравилось. Они пришли, когда вечер уже был в разгаре. Играла музыка, на сцене проходил конкурс стриптиза, какие-то гости расхаживали по залу в масках, кто-то уединялся в отдельных кабинетах… Полумрак, приятная музыка – все располагало к интиму и романтическому настроению.

Нина, опасавшаяся откровенных оргий и принуждения, успокоилась. Обстановка ее абсолютно не напрягала. Как раз наоборот: она сразу расслабилась и позволила себе полноценно раствориться в своем состоянии, окунуться в него. Поначалу она, вцепившись в руку Макса, ни на мгновенье не отпускала его от себя. А как только успокоилась, то легко махнула рукой куда-то в сторону бара, мол, иди! Он спросил: «А ты?» Она кивнула на диван: «Я посижу». И опустилась в мягкое кресло.

Пространство перед Ниной было окутано какой-то туманной дымкой. По крайней мере, ей так казалось. А еще, если чуть смежить веки и смотреть вокруг не пристально, а чуть отстраненно, то сквозь дымку видно мерцание свечей и трепет воздуха над пламенем… А еще – движения людей выглядят неторопливо-расслабленными… И музыка перекрывает все неспешные разговоры, и каждый существует будто бы сам по себе, отстраненно от других, и в то же время является частью единого целого, одной общей системы…

Кто-то сидит в баре, несколько пар обнимаются на диванах, где-то в конце зала, на сцене, танцуют стриптиз…

Нина потеряла Макса из виду. Вернее, забыла о нем, наблюдая за окружающими. Первое время еще искала его глазами, а увидав, опять уходила в свои наблюдения… А потом перестала следить, полностью погрузившись в свое состояние. Макс же, напротив, следил за Ниной, сидя в баре. И хотя вниманием других женщин был польщен, тем не менее не отпускал взгляд от Нины, наблюдая за ее поведением.

Вот она расслабленно опустилась в кресло и замерла. Ему даже показалось, что она задремала, настолько спокойна и неподвижна была ее поза. Однако нет. Посидев несколько минут без движения, Нина потихоньку возвращалась в действительность: поправила маску, изменила положение тела, погладила колено…

Вот к ней наклонился мужчина. Максим напрягся. Ему, с одной стороны, было понятно, что то место, куда они пришли, предполагало свободу общения мужчины с женщиной. И не просто свободу разговорного общения, но и интимной близости. А с другой стороны, он вдруг ощутил острый укол ревности, тревогу, волнение.

Мужчина, подойдя к Нине сзади, нагнулся и что-то зашептал ей на ухо. Она сначала удивленно и, как показалось Максиму, несколько испуганно, отстранилась. Потом отрицательно покачала головой. Макс почувствовал облегчение. Фу! Даже удивительно, что он так болезненно отреагировал. Надо бы подойти поближе. И он решительно направился к Нине.

Нина пребывала в странном состоянии. В полудреме, что ли, в полутрансе, когда все спокойно внутри, когда нет движения мысли, только сиюминутное созерцание, наблюдение. Немного отстраненное и в то же время осознанное. Телу было тепло и комфортно. Она изредка шевелилась, чуть меняя позу, находя для себя еще более удобное положение. Чей-то голос немного выбил ее из колеи. Она даже вздрогнула, настолько неожиданно прозвучал возле ее уха чей-то интимный шепот:

– Такая красавица и скучает одна…

– Нет… я не скучаю. – Нине было досадно, что ее потревожили. Ей так не хотелось выходить из состояния безмятежного ничегонеделания. Но проигнорировать мужчину в данной обстановке было бы неправильно, и она уже более спокойно сказала: – Мне здесь нравится.

«Какое же спасение эта маска! – подумала она. – Вот уж в буквальном смысле слова: не надо делать лицо при разговоре, не надо следить за его выражением, можно ничему не соответствовать, а оставаться расслабленной и естественной. Даже глаза в этой маске при таком освещении не слишком выразительны».

Она абсолютно спокойно вернулась в прежнее положение, считая, что ритуал соблюден, разговор состоялся, и мужчина оставит ее в покое.

Но он не отходил:

– Позволите, я угощу вас? Хотите что-то выпить?

Нина удивилась. Не вопросу, нет. Удивилась себе самой. Выпить? А зачем? Ей настолько хорошо, настолько комфортно и приятно, что незачем менять это состояние. Еще непонятно, как в этой обстановке подействует алкоголь. Экспериментов ей и так хватает сегодня, поэтому она молча покачала головой: нет. И опять погрузилась в созерцание.

Мужчина отошел, но Нина почувствовала, что внутренний ее настрой неуловимо изменился. Все-таки ее возбудил этот шепот, сказанное с придыханием: «Какая красавица!», дыхание около ее шеи, легкое касание губами краешка уха… Странно, как странно… Она толком и не смотрела на него. Даже не узнает его при встрече. Подумаешь, две короткие, ничего вроде бы не значащие фразы, а состояние поменялось… Из безмятежно-расслабленного оно перекочевало в разряд легкого возбуждения. Вроде бы и положение Нины осталось прежним, и взгляд рассеян, а внутри уже побежали тонкие струи колких мурашек, а низ живота начинал уже понемногу сладко томиться, ноги еще более расслабились и будто бы раздвинулись. Глаза вдруг выхватили из полумрака новые картины. На дальнем диване парочка уже не только целовалась. Маски сброшены на пол, легкие одежды затерялись где-то в диванных подушках. Неприкрытые голые тела слились в таком красивом соитии, что Нина откровенно залюбовалась парой…

А вон там, в какой-то нише возле бара, мужчина прижимает девушку к стене. Нине видна девичья нога, закинутая на бедро мужчины, лакированный каблук, в котором отражался свет свечей. Нина не могла отвести взор от этой туфельки, изящно сидящей на маленькой ступне и мерцающей, переливающейся в трепетном огне…

Когда взгляд все же оторвался и ушел в сторону, Нина с каким-то изумлением и восторгом одновременно обнаружила недалеко от себя еще одну пару. Женщина полулежала в кресле, запрокинув голову. Сначала Нине показалась несколько театральной ее поза: уж слишком красива была линия подбородка, слишком изящна шея… Однако глаза женщины, прикрытые в истоме, не оставляли сомнений в искренности ее состояния. Мужчина рядом с ней нежно скользил губами по животу, груди и рукам… Женщина то прижимала голову мужчины к своему телу, то чуть отстраняла ее. Нина отметила: она опять любуется тем, что видит, что ей доставляет истинное наслаждение красота процесса, что ее приятно будоражит и возбуждает вся эта обстановка. На мгновенье она отвела взгляд, а когда снова вернулась к наблюдению, то обнаружила, что их уже трое… Как же она пропустила? Каким образом к ним присоединился третий? Женщина теперь уже не полулежала, скорее, сидела. Она целовалась с одним мужчиной, позволяя другому обнимать и ласкать себя… Вскоре они все трое уединились в отдельную комнату, и Нина с удивлением обнаружила Максима у своих ног…

Похоже, народу в клубе прибавилось. Музыка чуть сменила мелодичность с романтической направленности на более ритмичную. Нинино состояние тоже поменялось: внутри расслабленного тела нарастал тонкими струйками ток напряжения… Но не раздражающего, а наоборот, приятно-возбуждающего. Она уже не просто наблюдала, а наблюдала с пристрастием, со жгучим интересом, смакуя нюансы и подробности увиденного…

И еще… Еще ей все время казалось, что кто-то за ней наблюдает. Хотя что в этом удивительного? Здесь каждый за кем-то наблюдает. Для того сюда и приходят. И все-таки… Вертеть головой не хотелось. Да и что она может высмотреть?! Все равно все в масках, в каких-то нарядах немыслимых. Знакомых у нее в таком месте быть не может. Уж что-что, а это точно! Никто, по ее мнению, из знакомых ей людей не мог появиться в подобном месте. Поэтому опасаться нечего, волноваться незачем. Можно позволить себе быть расслабленной и возбужденной одновременно…

Максим тем временем целовал ее колени, откидывал с бедер легкую накидку, поднимаясь выше. Губы его, сначала нежно ласкающие, становились все более страстными… Глаза Нины закрывались, ноги раздвигались сами собой… Все ее тело трепетало еле уловимой дрожью… Она облизала вмиг высохшие губы и откинула голову на спинку дивана.

Когда-то они с Левой попали на лекцию. Очень интересная была та лекция. На тему измененного состояния сознания человека. Вхождение в транс, погружение вглубь себя… Нина, помнится, с интересом ее прослушала, правда, поняла далеко не все, поскольку лекция была для специалистов, и медицинские термины встречались в ней в изобилии. Непонятно было, как они вообще туда попали. Это какой-то Левин друг их пригласил. Говорил, что такой интересный ученый будет читать, профессор, который редко выступает в нашей стране и который считается светилом в психологии. Ну они и пошли. Вроде бы многого недопоняли, но не пожалели. Нина тогда для себя сделала вывод, что лично она, пожалуй, в состоянии измененного сознания не пребывала и самостоятельно в транс никогда не входила. По крайней мере, она за собой подобных случаев не помнила. А здесь, на этой неведомо откуда взявшейся в их жизни закрытой секс-вечеринке, она вдруг почему-то вспомнила того профессора с его полупонятной лекцией и как-то смутно отметила про себя: наверное, это оно – то состояние – и есть. Ну, в смысле, измененное сознание. Потому что потом, по истечении нескольких дней, Нина поняла, что если бы она находилась в нормальном состоянии, то покинула бы вечеринку очень быстро. Видимо, все же она поймала другую волну, не ту, на которой привыкла жить, а какую-то иную… Волну или поток. Или действительно настолько растворилась в окружающей обстановке, что стала ее неотъемлемой и органической частью.

Максим что-то шептал ей, но то ли из-за музыки, то ли из-за слишком тихого его голоса, то ли из-за того, что впала в некое полузабытье, она не услышала. Просто почувствовала его руку на своем запястье. Он тянул ее куда-то.

– Куда ты? – Нина вяло сопротивлялась.

– Говорю же: пойдем вон туда! – Он, видимо, уже не в первый раз предлагал ей что-то.

– Куда? – слабый Нинин голос говорил не столько о покорности, сколько о полной ее готовности к новым экспериментам.

Он не отвечал. Тянул ее в глубь зала, где за плотными шторами угадывались отдельные кабинеты. Первые несколько были заняты. Но Нина толком и не заглядывала в них. Она чуть ли не с закрытыми глазами шла за Максом, полностью доверившись ему.

Потом они оказались в какой-то комнате. Музыка здесь была другая. Восточная, завораживающая, возможно, чуть более громкая, чем хотелось бы Нине, но от того не менее приятная и волнующая. И атмосфера тоже чуть иная: более концентрированная, что ли… Тягучая, спрессованная, почти осязаемая. Максим лег на широкую кровать, увлекая за собой Нину.

Ей показалось, что сильнее, чем в тот момент, она не была возбуждена никогда в жизни. Столь спрессована была сексуальная энергия. В одном месте, в одно время большое количество людей выражали похожие эмоции, выплескивали определенные флюиды, реализовывали свои интимные фантазии. И все это на виду, не стесняясь, не стыдясь, не смущаясь… Энергия половой любви сгущалась, приумножалась, усиливалась всеми вместе и каждым в отдельности. Она витала в воздухе, обволакивала тела, пульсировала в каждом присутствующем, обогащаясь и приобретая новое свечение…

Нина не узнавала себя. Обычно желание ее было ровным, не слишком уж ярко выраженным. С оттенком привычки. Пусть эротической, но все же привычки. Обычно она, скорее, отвечала на ласки партнера, чем проявляла инициативу. Здесь же с ней случилось что-то невообразимое. Она с удивлением обнаружила в себе нечто животное. Страсть, зародившаяся внизу живота, постепенно нарастала, заполоняя собой все тело, причем абсолютно все: до самых кончиков волос. В голове не осталось ни одной мысли кроме примитивно сформулированного желания: хочу! Она буквально набрасывалась на Максима, неистово прижимаясь к нему. Ласка ее была какой-то даже агрессивной, если можно так выразиться. Он, похоже, был в восторге от ситуации. Ему не хотелось спешить. Он желал насладиться процессом, с упоением смакуя каждое движение Нины. Он не торопил ее и даже особенно не подыгрывал. Наоборот, проявлял некую пассивность.

И эта его якобы незаинтересованность, эта небрежность, кажущееся равнодушие и наигранная индифферентность заводили Нину еще больше. В попытках расшевелить его она становилась необузданной и настолько искренней в своем желании, что он еле сдерживался.

В какой-то момент Нине показалось, что произошло какое-то движение. Видимо, кто-то заглянул к ним в комнату в поисках свободного места, так же, как и они заглядывали. Она оставила бы без внимания это колебание воздуха, если бы Макс не шепнул ей:

– Не возражаешь, если к нам присоединится кто-то еще?

– Кто? – она попыталась оглянуться, но Макс не дал ей такой возможности. Он крепко держал ее голову:

– Неважно… Скажи, ты не против?

Нинино состояние в тот момент никак не предполагало ни раздумий, ни анализа, ни какого-либо движения мысли вообще, поэтому она переспросила:

– А ты?

Подобное развитие сюжета никогда ими не обсуждалось, и Нина, хоть и была не вполне адекватна, все же удивилась.

– Я не против… Если ты хочешь попробовать, у нас сейчас есть такая возможность… – интимно шептал он, одновременно целуя ее шею. Он прекрасно знал, насколько эрогенна эта часть Нининого тела…

Она ошарашенно молчала, но было уже понятно без слов, без обсуждений, что «да», она согласна.

– Только одно условие, – продолжал шептать он, – не оборачивайся, не пытайся увидеть… Расслабься, закрой глаза…

И он поочередно поцеловал ее в правое и левое веко…

Максим кивнул кому-то. Этот кто-то приблизился…

Ничего подобного в Нининой жизни не происходило никогда. Она, будучи зрелой женщиной, знала, естественно, все возможные варианты нестандартных взаимоотношений полов, но то, что лично она может испытать такое на себе, что ей удастся когда-то попробовать и ощутить себя в контакте одновременно с двумя мужчинами, такого она, конечно, не предвидела и не планировала…

Кроме того, можно было закрывать глаза, затыкать уши, закутывать себя простынями, не позволяя тому, третьему, дотрагиваться до себя… Можно было бы отключить работу мозга, можно было даже заснуть… Единственное, что было невозможно – это обмануть свое тело. Немыслимо, нереально было его обмануть!

Не успел еще тот, другой мужчина приблизиться, не успел еще дотронуться до Нины, а она уже почувствовала, уловила: это кто-то свой, знакомый, близкий. А у нее только один такой человек, кроме Макса. Только один. Лева! Каким образом? Откуда? Но это был он!

Это потом, анализируя, она могла признать, что он, вполне возможно, так же, как и они, оказался приглашенным на этот вечер… Уникальная, конечно, ситуация, но бывает… Не зря ей казалось, что кто-то наблюдает за ней. Слишком уж энергетичный посыл ощущала она на себе целый вечер.

Первые несколько секунд были столь эмоционально сильными, что она даже, наверное, потеряла сознание на мгновение. В единый комок спрессовалось все: и страстное желание, и неординарность обстановки, и насыщенность атмосферы, и шок осознания одновременного контакта с двумя близкими мужчинами…

Ее секундного выключения никто не заметил. Похоже, мужчины тоже испытывали сильнейшее возбуждение, и вряд ли кто-то из них контролировал ситуацию полноценно. Да и трудно, наверное, было требовать от кого-то полной включенности и контроля.

Оба были напористы, страстны. Оба позволили себе быть по-настоящему раскрепощенными и неукротимыми. Она по-честному не смотрела на того, кто присоединился к ним. Да и что на него смотреть? Уж кого-кого, а этого мужчину она знала досконально. Единственное, что она себе позволила – это легкое прикосновение к его руке… Правда чуть позже, когда все закончилось, и Макс слегка кивнул ему: мол, все, можно уходить, Нина, не глядя на Леву, дотронулась до его руки. В ответ он слегка пожал ее горячие пальцы.

Потом она лежала долго-долго… Упиваясь переливчатыми напевными мелодиями, обнимая вздымающуюся грудь Макса и пытаясь осознать все, что с ней произошло. Осознать не получалось, потому что то, что случилось, не могло произойти никогда. Но «никогда» произошло, и это событие никак не укладывалось в Нинином мозгу.

Кто-то все время заглядывал к ним в комнату. Видимо, надо было освобождать помещение, и она с большим трудом заставила себя подняться.

Попросила Макса посидеть с ней в основном зале, чтобы прийти в себя. Они посидели еще немного, ни на кого не глядя, просто отдыхая, прикрыв глаза и восстанавливая дыхание.

– Ну как тебе? – осторожно спросил Макс, когда они уже ехали в машине.

– Мне, честно говоря, очень… – утомленно ответила Нина.

– Что очень? Понравилось?

– Да. А тебе? – она говорила по-прежнему медленно и тихо. Слишком велико было потрясение, чтобы она могла быстро вернуться к своей привычной манере разговора.

– И мне. – Макс тоже был немногословен. Но за его сдержанностью скрывалась глубина и серьезные эмоции. – Знаешь, я много нового узнал о самом себе.

– Правда? И что же?

– Например, что я способен ревновать. Никогда раньше за собой не замечал. А тут… Особенно когда ты сидела на диване, а я в баре был. Помнишь? К тебе какой-то мужчина подошел.

– Помню.

– Какой-то острый, неприятный укол почувствовал.

Нина вяло махнула рукой. Потом иронично спросила:

– К какому-то случайному мужику приревновал, а к тому, кто с нами был третьим – нет? Странно как-то…

– Давай мы пока больше ничего не будем обсуждать! Ладно? Надо, наверное, переварить все.

– Хорошо. – Нина легко согласилась. Ни анализировать, ни обсуждать только что пережитый опыт ей не хотелось. Мало того что она еще толком не вышла из своего не совсем понятного состояния, мало того что не знала, как ей теперь смотреть Леве в глаза, она не могла признаться самой себе, насколько противоречивые чувства терзали ее…

Они, почти не разговаривая, доехали до дома, но долго хранить молчание у них не получилось. Макс так завелся, что никак не мог оставить Нину в покое. Он донимал ее вопросами о том, какие ощущения она испытывала, бесконечно обнимал ее, пытаясь в очередной раз соблазнить. Но она отмахивалась, утомленно прикрывала глаза и на все его недоуменные вопросы отвечала одно:

– Макс, ну что ты, ей-богу?! И так слишком много секса… Я устала.

Он вроде бы и стремился понять ее, и в то же время обижался, наверное. Как же так? Как это «устала»? Ему, например, мало. А ей, видите ли, много. Но обида оказывалась сиюминутной, поскольку неутоленное желание брало верх, и Максим вновь принимался ласкать Нину, а она по-прежнему уходила от его назойливых нежностей… В конце концов они уснули. Оба в расстроенных чувствах.

Наутро Макс признался:

– Знаешь, мне показалось… Ну вчера… Тот мужчина, который зашел к нам…

– Что? – встрепенулась Нина.

– Что он как-то… – Максим явно подыскивал слова, – он как будто не просто так…

– Что ты имеешь в виду?

– Как же это объяснить? По-мужски я почувствовал…

– Что почувствовал?

Максим тяжело вздохнул, помолчал немного, а потом решительно произнес:

– У меня был опыт. Ну раньше еще, в молодости. Да, честно говоря, и в зрелые годы тоже.

– Опыт чего? Посещения секс-вечеринок?

– Ну тогда такими словами это не называли. Просто был опыт группового интима.

– Ой, как интересно! А ты мне ничего не рассказывал!

– На самом деле интересного мало, – Максим даже скривился на этих словах. – Самое интересное и неприятное одновременно – это то, что на такого рода отношения можно подсесть, как на наркотик.

– Неужели?

– Ну, конечно! Ты же сама наверняка почувствовала и накал эмоций, и необычность ощущений.

– Да, это правда.

– Если часто такое практиковать, то со временем начинаешь понимать, что нормальные взаимоотношения с женщиной тебя перестают интересовать. Тебя уже не возбуждает встреча наедине, у тебя не возникает к женщине того влечения, которого ты ожидаешь. Ну и так далее. И я резко прекратил. Уже много лет ничего подобного себе не позволял. Совершенно осознанно. До вчерашнего дня. Мне просто захотелось тебя немного раскрепостить, дать шанс увидеть тебе саму себя в другой обстановке.

– Тебе удалось. Спасибо!

– Пожалуйста. Только я сейчас не об этом. Я о том, что есть некая психология в групповых взаимоотношениях. И она четко прослеживается.

– Какая психология?

– Как правило, на такие отношения соглашаются люди, у которых либо угасает любовь, либо ее вообще нет. Я повторяю: как правило! Возможно, наверное, что и искренне любящие друг друга партнеры идут на подобные эксперименты. Но все-таки такие случаи редки. В основном – спортивный интерес, развлечение, игра.

– А мы с тобой? – задумчиво произнесла Нина.

– Вот тут-то и кроется основной вопрос. – Макс глубокомысленно замолчал. – Я-то думал, что мы просто посмотрим, понаблюдаем, немного расширим свои познания. Ты в основном, конечно. Но ни на какие рискованные опыты не пойдем.

– Вот именно. Мы же ничего такого не планировали.

– Да. Все случилось спонтанно. Мужчина заглянул, выразительно посмотрел на меня, взглядом спрашивая разрешения присоединиться. Я задал тебе тот же вопрос. Ты не возражала. Вот и вся история. Но я опять же о другом. В моем интимном опыте не было случая, чтобы в подобной ситуации я был с любимой женщиной. Нет, ты не подумай… Те девушки, которые приходили со мной, были мне интересны, и с ними у меня были вполне определенные отношения. Мы были друг другу и приятны, и симпатичны. Но любимой… я бы никого из них не назвал. Ты понимаешь меня?! Впервые я оказался в подобной ситуации с любимой женщиной.

– И что? Это принципиально что-то изменило?

– Как выяснилось, да… И дело даже не в ревности… Глупо ревновать, когда сам… все организовал. И тем не менее… И ревность была, и даже сожаление.

– Сожаление? – удивленно переспросила Нина.

– Ну да… Потом, когда уже все закончилось. Я подумал, что зря, наверное, затеял историю эту сомнительную…

– Ну почему? Почему? – не унималась Нина.

– Говорю же: почувствовал своим мужским нутром… Тот мужик… как бы тебе это объяснить? Как будто он не просто так с нами оказался… как будто он тоже…

– Что «тоже»? – ошеломленно произнесла Нина.

– Тоже неравнодушен к тебе!

Внутренне Нина вся сжалась. Вот уж чего она не ожидала от Максима, так это такой проницательности, однако внешне сохранила спокойствие:

– Послушай, я его даже не видела. Ты же сам меня попросил не смотреть.

– Да-да… Это непонятно, необъяснимо. Это не на уровне логики и даже не на уровне эмоций. Это на уровне ощущений. Он не просто провел с тобой половой акт. Он будто бы ласкал тебя. Он с тобой не сексом занимался, а любовью. Это разные вещи! Он разговаривал с тобой посредством полового акта. Не знаю, доходчиво ли я объясняю. Понятно ли тебе…

Нина потрясенно молчала. Комментировать сказанное не имело никакого смысла. Мало того, что это так и было на самом деле. Непостижимым для Нины оставалось то, что такое может почувствовать мужчина! Но, видимо, секрет заключался лишь в одном слове: не просто мужчина, а любящий мужчина способен тонко чувствовать свою женщину. И не только ее, но и нюансы ее взаимоотношений с другими мужчинами. Это явилось открытием для нее! Единственное, что смогла ответить Нина, было следующее:

– Максим, мне кажется, я даже сознание потеряла в какой-то момент от избытка чувств. Поэтому не могу столь досконально проанализировать.

– Ну да… Ну да… – Он и не ждал от нее ответа. Он пытался понять что-то о самом себе. И мужик тот вчерашний никак не выходил у него из головы. Откуда тот взялся? Что за человек? Почему он так отнесся к Нине? В том, что он не ошибался в своих ощущениях, у Макса не было никакого сомнения. Интуиция не подводила никогда. Кроме того, постепенно его начинало разъедать разочарование.

«Ну и зачем я, дурак, туда отправился?! Ладно бы один! А то с Ниной! Хотел, видите ли, расширить ее представления о возможностях секса. И что? Чего добился? Ей понравилось! И пойми теперь – хорошо это или плохо? Вот зачем, спрашивается, затеял весь этот балаган?!»

Самоедство захватило Максима настолько, что он на какое-то время выпал из привычного круга дел и обязанностей и тупо сидел перед включенным компьютером, бесцельно глядя куда-то сквозь него.

Нина тем временем тоже окунулась в глубь себя в поисках ответа на извечный вопрос: как жить дальше? То, что жизнь ее изменится, она не сомневалась. Но каким образом? И что ей делать с Левой? И каково ему сейчас? В каких он пребывает переживаниях? И как ей самой разобраться со своими собственными сомнениями? Ответов не находилось. Да и сами вопросы мелькали где-то на задворках сознания, лишь обозначая ее тревожные мысли, а отнюдь не ожидая решения. Да и какие решения могли быть приняты? Тело, вспоминая вчерашний опыт, томилось сладкими ощущениями… Мозг, взбудораженный увиденным, вновь и вновь рисовал ей соблазнительные картины…

Макс, находясь в своих переживаниях, тем не менее не отходил от Нины ни на шаг, то вздыхал, то кидался обнимать, то хватался за голову, изнемогая от противоречивого внутреннего монолога.

Целый день они просидели дома. И дела никакие вроде бы не сделали, и устали почему-то. То ли от безделья, то ли утомились от непривычных переживаний. Вечером выбрались в кино. Немного развеяться, отвлечься…

Не успела Нина в понедельник утром прийти на работу, как позвонил Лева. Он говорил взволнованным шепотом, видимо, тоже из офиса:

– Нина! Боже, какое счастье: я снова слышу твой голос!

– Лева, привет!

– Еле пережил воскресенье! Господи! Нина… Нина…

Она вздохнула. Он продолжал:

– Знаешь, то, что произошло… Ну в субботу, в этом клубе… Я до сих пор не могу в себя прийти… Мне надо увидеть тебя!

– Когда?

– Сегодня! Хочешь, я в обед приеду? Или вечером, после работы?

– Давай вечером. Только пораньше.

Он отпросился, приехал. Она выбежала, села к нему в машину и буквально утонула в потоке его любви, нежности, желания. Он ничего толком не говорил. Целовал, гладил, шептал признания, чуть ли не плакал от избытка чувств.

– Какой-то тупик, Лева… – в отчаянии произнесла она. – Тебе не кажется, что, с одной стороны, мы зашли слишком далеко, а с другой… Как бы далеко мы не уходили, мы все дальше углубляемся в тупик. Лично я не вижу выхода.

Что он мог на это ответить? Что он страдает? Мечтает о ней, хочет ее, скучает, тоскует? Что всей душой с ней, всегда, постоянно? Что ни за какие богатства мира не согласится расстаться с ней? Да она слышала это уже сотни раз! Все это прекрасно знала! Что еще он может сказать? Что будет жить по-прежнему, как жил? Ничего не меняя и не пытаясь изменить? Что предпочитает мучиться, чем действовать? Что ему не хватает смелости на какие-то решительные шаги? Что он не слишком уверен в правильности радикальных мер, в их целесообразности, в неизбежности перемен? Что ни в чем не уверен, кроме единственного: своего истинного чувства к Нине? А в остальном? Но сказать об этом вслух означало признать свою слабость, немощь, неспособность к серьезным поступкам… Мог ли он осознанно произнести такие слова? Конечно, нет! Поэтому прижимался губами к ее рукам, вискам, глазам. Поэтому лишь шептал ей хотя и привычные, но всегда волнующие нежности. Он-то, в отличие от Нины, которая все еще продолжала надеяться, прекрасно знал, что ничего не изменится. Ничего не обещал, не обнадеживал, не обманывал. Жил в своем полусчастливом-полумучительном состоянии, и все…

Когда Макс сделал Нине предложение, она, вместо радости и счастья, или хотя бы удовлетворения, что, мол, наконец-то, дождалась, почувствовала испуг. Для нее это оказалось настолько неожиданным, что она не сразу смогла понять саму себя.

Ну казалось бы – вот оно, счастье! Вот оно, к чему ты стремилась долгие годы: очаг, семья, замужество, статус супруги. Все удовольствия в одном флаконе! Но вместо упоительного и вполне очевидного крика радости «Ура! Мечты сбываются!», в ее мозгу закрутились вопросы: как? Зачем? А хочу ли я? Нужно ли мне это?

Максим, опешив от молчаливого ступора Нины, даже как будто обиделся в первый момент:

– Нин, ты что, не поняла? Я тебя замуж зову! Почему ты молчишь?

– Я не молчу… – промолвила Нина и отвернулась.

Видимо, в ее глазах, в позе, в той энергии, которая исходила от нее, Макс почувствовал смятение и страх. Что угодно готов был обнаружить он в ответ на свое предложение руки и сердца: восторг, изумление, всплеск эмоций, неверие, слезы счастья… Пусть даже удивление, недоумение от неожиданности… Пусть даже растерянность… Но страх?

У Нины тем временем в голове крутилась только одна мысль: как отказать, чтобы не обидеть? Какие найти слова, чтобы человеку не сделать больно. Ответ «да» не то чтобы не приходил ей в голову. В голову-то он, может, и приходил. А вот сердце молчало. А раз молчит сердце, значит, это явное «нет». Пауза неприлично затягивалась, ответа не находилось. Нежелание обидеть близкого человека перерастало в страх разрушить все те отношения, которые были созданы. Макс волновался, Нина отводила глаза.

Наконец она сказала:

– Дай мне время. Я подумаю…

Это был отказ. Макс прекрасно все понял. Не понял только, как такое возможно? Как на фоне полного благополучия, взаимного доверия и глубоких, как он считал, чувств можно сомневаться в замужестве?

У него вдруг резко заломило за грудиной. Так резко, как никогда в жизни.

Он даже подумал: не остановилось бы сердце… Буднично так подумал, без эмоций, без какой-либо тревоги. Будто констатировал факт: от такой боли может перестать биться сердце. И вдруг… вдруг так ему стало жалко себя… Так жалко! Он долгие дни и ночи мучился сомнениями, как сказать, что сказать. Он принял для себя непростое решение о браке с Ниной давно. Чуть ли не на пляже, чуть ли не в первые дни знакомства, и ему самому была странна и непривычна мысль о создании семьи. Он, будучи, что называется, заядлым холостяком, никогда всерьез о браке не помышлял. То ли ответственности боялся, то ли так любил самого себя, то ли свободой своей дорожил сверх меры. Непонятно. Он и сам себе-то не мог искренне признаться в истинной причине осознанной позиции холостяка.

Конечно, если быть уж до конца откровенным перед самим собой, то причину можно было вытащить на свет: это боль и страх!

Однажды в молодости у него была попытка создания семьи. С девушкой из институтской группы был бурный роман, который вполне логично и обоснованно привел молодых людей в ЗАГС. Заявление было подано, кольца куплены. Решили сделать родителям сюрприз, объявив им о своем решении буквально накануне.

В итоге невеста к назначенному часу в ЗАГСе не появилась. Как выяснилось позже, родители ее совершенно иначе видели замужество дочери, и все эти «полудетские игры», как они выразились, выглядели несерьезно, и ни о каком браке ни с каким однокурсником не могло быть и речи.

Невеста убивалась, рыдала, кричала Максу в трубку, что скорее руки на себя наложит, чем подчинится родительской воле, потому что любит его и только его, и всю жизнь его одного и будет любить… Однако не посмела ослушаться…

С тех пор сколько бы Макс ни влюблялся, идеи о бракосочетании в его голову не приходили вот уже лет двадцать…

А тут вдруг раз: просыпается с идеей, что хочет жить с этой женщиной под одной крышей, делить с ней, как это принято говорить, и радость, и горе, заботиться о ней, встречать старость, в конце концов!

А она почему-то пугается его предложения, отводит глаза и просит время подумать. Неужели ей не хочется замуж? Она, ни разу не состоявшая в браке, по мнению Максима, должна была стремиться к семье, мечтать о замужестве… Ан нет!

– Подумай, конечно, – слабым голосом произнес он.

Сказал и ушел на работу. Поникший, расстроенный, без всякого настроения.

Нина кинулась звонить Леве:

– Лева! Мне Макс сделал предложение!

Он долго молчал, вздыхал в трубку, сопел… Потом собрался с духом:

– И что ты ответила?

– Пока ничего…

– А что ты думаешь по этому поводу?

– Ты знаешь, что я думаю.

– Я? Откуда я могу знать?

– Ой, Лева! Конечно же, ты прекрасно знаешь, что я хочу услышать это предложение от тебя!

«Ну вот опять…» – подумал Лева, а вслух произнес:

– Нин, давай не будем начинать…

– Ты понимаешь, что если я выйду замуж, то наши с тобой отношения закончатся.

– Не обманывай себя, Ниночка! Они не закончатся никогда!

– Я их прекращу волевым усилием…

– Я не отпущу тебя!

– Тогда почему?

– Что почему?

– Тогда почему мы до сих пор не вместе?

– Мы вместе!

– Значит, ничего не изменится?!

– Как это не изменится? Наши отношения все время развиваются. Мы с тобой в вечном движении. Жизнь бурлит. Разве это не изменения?

– Ты знаешь, я другое имею в виду.

– Нин, я не оставлю семью! И тебя не оставлю! Ты можешь выходить замуж или не выходить. В наших отношениях принципиально ничего не изменится! Я давно понял, что мы друг у друга навсегда!

– Нет, Лева! Жить в прежнем режиме я не смогу.

– Это почему?

– Ты предлагаешь мне вечно обманывать мужа? Ты предлагаешь заведомо продуманную ложь? Насколько это порядочно? Насколько честно?

– Опять ты со своей честностью! Нин! Ну что ты всю жизнь носишься с этой моралью? Что бы ты ни думала, что бы ни говорила, а все равно живешь ты далеко не праведно. Ты пытаешься сохранить какую-то мнимую порядочность, внешнее соответствие придуманным нормам. А на самом деле обманываешь саму себя!

– Как это?!

– А так! Возьмем хотя бы сегодняшний день. Ты говоришь, что любишь меня, мечтаешь о союзе со мной, а живешь с другим мужчиной!

– Лева! – она вдруг резко повысила голос. – Не смей! Замолчи! Это удар ниже пояса! Я бы жила с тобой и только с тобой, но ты не готов к таким отношениям!

– Нин! Давай посмотрим на ситуацию по-другому!

– По-другому? Это как?

– Тебя же во мне все устраивает? И долгие годы вполне устраивали наши отношения. Так или нет?

– Ну… да… И да, и нет. Да – потому что любовь. Нет – потому что… Сам знаешь почему.

– И тем не менее. Раз мы продолжаем быть вместе, значит, всех все устраивает. В противном случае давно бы разошлись. С этим ты согласна?

– Наверное, согласна. С фактами трудно спорить.

– Мы могли так продолжать существовать и дальше, но ты решила… Даже не знаю, как выразиться – пожить в гражданском браке, или просто попробовать другого мужчину, или, может быть, что-то доказать мне. Я так и не пойму, честно говоря, зачем тебе этот Максим. Сама-то ты понимаешь?

Похоже, Нина и вправду не слишком понимала. Ну да, курортный роман, ну влюбилась, ну привел их первый порыв к совместному проживанию.

И что? У Нины чувство новизны прошло, влюбленность улетучилась. И что осталось? Возможность жить вместе? И насколько ей интересна совместная жизнь с нелюбимым человеком? Он хороший, положительный во всех отношениях, умный. Но ее сердце занято другим. Что ей делать с этим? Обмануть Максима, согласившись на замужество, заведомо зная, что брак обречен? Вернуться домой и обрести прежний образ жизни с Левой, ожидая встречи с ним дважды в неделю? Или оставить все как есть – жить с одним, любить другого?

По всему выходило, что Максу придется говорить «нет». А уж что будет после этого – уйдет ли она к себе или останется у него – второй вопрос. Хотя зачем у него-то? Ей и одного Левы хватает, если честно. Тратить энергию на двоих мужчин – не слишком ли расточительно?! По отношению к самой себе, к своим внутренним ресурсам? Сколько усилий, напряжения, эмоциональных затрат!

Она поймала себя на том, что и вправду стала уставать от чрезмерного самоконтроля: не перепутать имена, особенно в постели, лишний раз не улыбнуться собственным воспоминаниям, не загрустить без явного повода во избежание ненужных расспросов. Вести душевные разговоры и с тем, и с другим! Выслушивать обоих, вникать, сопереживать, советовать, понимать, принимать участие… И не просто так, не поверхностно, не формально, а по-настоящему, всерьез, с погружением в ситуацию. Плюс соответствовать вкусам обоих. Этот любит яркую помаду, тот вообще не признает косметику. Этот предпочитает видеть ее на каблуках, тот ревностно следит за скромностью ее облика: не дай Бог ничего вызывающего или чрезмерно соблазнительного. Этот любит одни духи, тот другие. И вроде бы ничего уж такого страшного. У всех свои вкусы и пристрастия, под каждого можно подстроиться… Она и сама предпочитает видеть в мужчинах нечто вполне конкретное: стрижку покороче, ухоженные руки, определенный парфюм. И мужчины точно так же прислушиваются к ней, желая соответствовать, и нравиться, и быть приятными, и вызывать желание… Все очень даже жизненно… Но уставать она стала от игры на два фронта. Элементарно уставать.

И потом – секс. Ей не нужно столько. Его слишком много. Чрезмерно. У нее не успевает возникнуть желание. У нее явный перебор в этой сфере. И это тоже утомительно. Зачем человеку лишнее?

Разговор с Левой странным образом все расставил по местам. Вот только что ответить Максу? Как не обидеть?

Непрощенное воскресенье

Нельзя сказать, что Семен Львович выглядел хорошо. Нет. На свои семьдесят он и выглядел. Состарившаяся кожа, чуть сутулая спина, замедленные движения. Но внутренний огонь полыхал в нем вовсю. Неудовлетворенность жизнью, ненасытность, жажда общения, желание встреч, активного отдыха, полночных гуляний поражали. Он мог до утра просидеть в ресторане, петь с цыганами, выпивать, закусывать… А в девять утра водитель уже ждал его у подъезда, чтобы ехать то ли на рынок, то ли по магазинам в поисках очередного костюма, то ли еще куда…

Жена его Элеонора с трудом переносила буйный нрав мужа, раздражалась, уставала, ворчала, вечно пилила своего Семена, но… бесполезно. Каждый вечер они появлялись вместе либо на концерте, либо в театре, а то у кого-то в гостях или на презентации новомодного заведения. Блистая бриллиантами и свежим маникюром, Элеонора делала утомленное лицо и вместо приветствия говорила всем одно и то же: «Боже, как я устала!»

Внешне Элеонора выглядела много лучше своего престарелого супруга, хотя возраста была с ним одного. Ну, может, на несколько лет помоложе. Зато внутреннего заряда в ней не было никакого.

Везде ей было скучно, она быстро теряла интерес к происходящему, постоянно жаловалась на здоровье и самочувствие и мечтала только об отдыхе. Хотя последние лет двадцать своей жизни только и делала, что отдыхала. Правда, сама так не считала. Хотя объективно, со стороны, было понятно, что она избалована, капризна и пресыщена богатой жизнью. Элеонора не работала, наблюдалась в лучших клиниках, имела помощниц по хозяйству, машину с водителем, персонального доктора… Она в принципе и думать забыла о том, что в жизни могут быть какие-то проблемы, кроме разногласий с собственным мужем…

Они часто ссорились. В такие моменты Семен кричал на нее, топал ногами, скрежетал зубами и даже оскорблял. Жена демонстративно перевязывала голову полотенцем, пластом ложилась на кровать и заливалась слезами. Пару дней супруги открыто воевали, потом молчали и лишь на третьи-четвертые сутки начинали разговаривать и готовиться к очередному выходу в свет.

Семен Львович пытался загладить свои грубые слова каким-то подарком или комплиментом. Элеонора позволяла себе принять от него презент и благосклонно выслушивала извинения и восторженные реплики в свой адрес.

С возрастом, правда, ссоры случались чаще и протекали более ожесточенно. Поэтому делать столь частые подарки Семену Львовичу становилось накладно. Тогда он взял за правило к каждому празднику дарить что-либо существенное. Например, платье, усыпанное стразами, или серьги с коньячными бриллиантами, или браслет из натурального жемчуга, или подвеску из последней коллекции Шомэ.

Подношения сопровождались комплиментами. Элеонора деланно вздыхала и говорила:

– Ох, Сенечка! Ну куда мне столько украшений?! – и с восхищением любовалась обновкой.

– Элька! Ты у меня самая красивая… Я хочу, чтобы ты выглядела лучше всех!

– Сеня! Ну как я в свои годы могу быть лучше молодых?! Посмотри, как сейчас ухаживают за собой женщины: и подтяжки, и чудодейственные процедуры, и какие-то маски фантастические!

– Эля! Да ни одна из них тебе и в подметки не годится! Ни одна из них не стоит твоего мизинца! В тебе чувствуется порода… У тебя есть внутренний свет… Нет, Элька! Им до тебя далеко…

С этими словами Элеонора наряжалась в новое платье, усыпала руки кольцами и браслетами, красила губы… Довольный супругой и жизнью, Семен Львович срезал с недавно купленного костюма этикетку, тщательно подбирал к нему рубашку и галстук, выбирал подобающие случаю часы… И они направлялись в сторону очередного мероприятия.

В определенных кругах Семена Львовича звали иначе. Сеня Меченый. Или Сеня Пятно. Дело в том, что на лице у него было довольно большое родимое пятно: от виска вдоль щеки к подбородку. Пятно периодически меняло цвет: от нежно-розового и почти незаметного в периоды покоя и расслабления до багряно-красного и чуть ли не фиолетового в минуты гнева или раздражения.

Сеня родился в многодетной семье. До него у родителей уже было три дочери, и все очень ждали мальчика. Радость при его рождении была столь велика, что на пятно особого внимания не обратили, тем более, что акушерка авторитетно заявила:

– Гематома. Часто случается в родах. К полугоду пройдет.

Но не прошло. Тогда родители просто стали считать гематому родимым пятном и быстро смирились с этим. Пока однажды ночью Сенина мать Сима Аркадьевна не вскочила ночью от поразившего ее открытия… Она проснулась от непонятного ей самой внутреннего толчка, села на кровати и растормошила мужа:

– Лева! Лева! Послушай!

– Что? Что такое? Сима, что стряслось?! – Лева испуганно моргал.

– Лева, я поняла…

– Что? Что ты поняла? – он никак не мог проснуться и осознать, о чем говорит супруга.

– Я поняла, откуда у Сени пятно!

– Ну!

– Помнишь, ты ударил меня по лицу? А я уже тогда беременная была…

– Сима, что за глупости?! – в этот момент Лева проснулся по-настоящему. – Когда это я тебя ударил?

– Точно… Точно… Именно по этой щеке, по левой… – она медленно произносила слова, как будто мысленно проживала вновь ту ситуацию, – И у Сени – пятно на левой… Ну точно как пощечина…

– Так, Сима! Хватит глупостями заниматься. Мне завтра рано на работу, а ты будишь меня из-за всякой ерунды. Спи! – и он в раздражении потянул на себя одеяло.

Но Сима заснуть не могла. Ворочалась с боку на бок, вспоминая тот давний, непростой разговор с мужем…

Семья Сличенко была не очень типична для своего времени. Мало того, что оба – и муж, и жена – бизнесмены, так еще и трудоголики, да плюс многодетные. Такое редко встретишь. Как правило, либо одно, либо другое. Если уж много детей, то совсем немного денег. И наоборот, крутой бизнес, большие обороты – один, максимум два ребенка. Эти же – Иван и Ирина – выделялись из своего окружения. Вместе работали, вместе отдыхали, почти никогда не расставались…

Поначалу, как только поженились, жили скромно, если не сказать, бедно. Хорошо, что родители с обеих сторон помогали, а то трудно даже представить, как выжили бы. Будучи студентами, на съемной квартире, плюс малолетний ребенок. Потом, когда институт закончили и вышли на работу, вроде бы полегче стало материально. Но ненадолго. Родился еще один малыш. Он требовал почему-то бóльших расходов, чем первый. И семья Сличенко вынуждена была туже затянуть пояса. С кормлением первенца Ирина справлялась отлично. Молока было много. И сынок первый – Максимка – быстро наедался и набирал вес по всем правилам. Второй мальчик – Денис – дал аллергию на материнское молоко, и врач настоятельно рекомендовал перевести его на смеси. Но, во-первых, смеси стоили недешево, а во-вторых, надо было еще побегать по магазинам, чтобы их найти, а в-третьих, старшенький пошел в сад, где постоянно требовалось что-то новое: то чешки и шорты для музыкальных занятий, то краски и карандаши, то деньги на подарки воспитателям. Кроме этого, туалетная бумага, салфетки, пижама… И так до бесконечности. Семья разрывалась от этих трат. Ирина донашивала вещи студенческой поры, хотя после двух родов фигура изменилась… Иван имел, конечно, костюм для работы, но всего один-единственный, и ни особого выбора рубашек, ни галстуков у него не было…

Ирина часто мечтала… Вот идет она по улице и вдруг видит: кошелек! Поднимает, открывает… А там – триста рублей! Вот это радость! Сразу бы побежала покупать себе сапоги… Те, что стоят на витрине обувного. Не сапоги даже, полусапожки… И брюки новые, и куртку… И еще пацанам – спортивные костюмы, а мужу свитер, тот, темно-синий. Ему пойдет. Там вырез углом сделан. С любой рубашкой будет красиво. Еще надо бы большой альбом для фотографий, а то столько снимков накопилось… Хочется как-то их упорядочить, разложить по датам, по событиям… А еще… А еще… Мечты на этом, может, и не обрывались, но надежды таяли. Кошелек не находился. Денег катастрофически не хватало.

На съемной квартире жить было неуютно. Мебели практически никакой. Да и та, что есть – одно убожество. Холодильник напрокат, телевизор напрокат, коляска для Дениса – и та напрокат. Старший Максимка как-то спросил:

– Мам, а Дениску мы тоже напрокат взяли?

Она рассмеялась тогда над неожиданным и непосредственным вопросом, грустно посмеялась…

А потом как-то начала потихоньку улучшаться ситуация. Родители Ирины оставили свою квартиру дочери с семьей, а сами переехали в новую. На работе у Ивана стали происходить положительные сдвиги. Его повысили, зарплата поднялась. Плюс к этому Ирина, определив детей в сад, вышла на работу.

Материально жизнь семьи выравнивалась. Иван с Ириной могли уже позволить себе выбраться в дом отдыха на выходные, пригласить гостей, посетить театр. Они как будто даже ходить стали легче, будто сбросили с себя ненужный тяжелый груз. И даже невзирая на трудности быта, которые продолжали оставаться актуальными: детский сад, работа, магазины, автобусы, очереди, разбросанные игрушки, порванные штаны, ветрянки, оспы, междоусобные драки пацанов и прочие милые прелести, свойственные любой молодой семье того времени, – настроение практически всегда было легким, приподнятым, чуть ли не праздничным.

Они торопились вечерами домой, друг к другу. С удовольствием возились с детьми и в то же время всегда с нетерпением ждали момента, когда можно будет заняться в постели чем-то интересным. Похоже, они продолжали любить друг друга, несмотря ни на годы, проведенные вместе, ни на трудности быта, ни на прочие препоны и сложности…

Супруги неистово целовались во время прелюдий. Они изобретали что-то новое в любовной игре. Хотя все уже было изобретено давным-давно в этой сфере человеческих взаимоотношений и вряд ли что-то принципиально новое можно придумать. Однако каждая пара время от времени привносит какие-то изменения в ставшую привычной интимную жизнь, тем самым оживляя и развивая ее.

Какие-то эротические рассказы, перепечатанные полуслепым шрифтом через пять-шесть копирок, засаленные журналы, долетающие полулегальным путем из недоступной тогда заграницы, первые кассеты с порнофильмами, опять же запрещенные официально, – все это потихоньку доставалось, добывалось, приносилось в дом и ложилось на благодатную почву. Интерес молодой пары подогревался, фантазии бурлили, половая жизнь доставляла обоим партнерам огромное наслаждение.

Пожалуй, это были лучшие их годы. Не сказать, что легкие, но почему-то счастливые… Любовь, вероятнее всего, тому причиной…

Мать Семена Львовича – Сима – в молодости была хороша. Очень даже хороша. Даже после рождения троих дочерей фигура ее сохранила стать и стройность. Ходила она степенно, грациозно, не торопясь и в то же время очень легко. Прямая спина, четкий овал лица, красивая шея… Истинно женские формы, но не чрезмерно. Вроде бы обыкновенная женщина, а мужчины задерживали на ней взгляд дольше положенного…

Сима никогда не обращала внимания на подобные взгляды, и если даже замечала, то скорее удивлялась, чем гордилась. Она мысленно решала бесконечные семейные проблемы и на внешние проявления жизни обращала гораздо меньше внимания, чем на внутренние. Пока однажды чуть не обожглась о восхищенный взор молодого паренька…

Поехала как-то Сима в деревню, к своим родным, навестить стариков. Мама-то Симина еще кое-как управлялась по хозяйству, а отец что-то стал сдавать. Связи в то время никакой не было, и Сима взяла за правило раз в три-четыре месяца навещать родителей. Брала с собой то одну дочку, то двоих и на перекладных кое-как добиралась до деревни… Старшая дочь Лидочка, как правило, оставалась с отцом и под дополнительным присмотром соседки, поскольку отец вечно пропадал на работе. С тремя детьми Сима ездить в деревню не решалась: боялась не справиться в дороге.

В тот раз было лето. Девчонки, уже подросшие, пяти и трех лет, были послушны и тихи, и Сима, вполне спокойная, в очередной раз отправилась в дорогу.

Выехали они с девочками рано, чтобы к обеду добраться до места. Сначала шли пешком до трамвая, потом долго ехали по городу, затем тряслись в кузове грузовой машины и, наконец, остановив подводу со свежим сеном, добирались до деревни. Им оставалось километра три-четыре, когда девочки, устав от долгой дороги, моментально уснули, обалдев от запаха сухой травы. Сима тоже задремала, откинувшись на стог за спиной.

А потом на каком-то ухабе открыла глаза и обожглась… Паренек смотрел на нее восхищенно и жарко… И в то же время очень серьезно. Пожалуй, впервые она осознала, что значит истинно мужской взгляд. Взгляд, проникающий так глубоко внутрь ее существа, что она почувствовала жар… Как будто все ее тело мгновенно загорелось изнутри каким-то даже не огнем, а приятным теплом, возбуждающим и расслабляющим одновременно… Она не знала за собой подобного состояния. Смутилась, отвела глаза… Попробовала задремать снова, но не получилось…

Паренек молча остановил лошадь, спрыгнул с подводы, помог сойти ей… Они не сказали друг другу ни слова, пока, держась за руки, шли к ближайшей роще… Не дошли. В молчаливой истоме опустились на траву.

Девчонки мирно спали, лошадь спокойно стояла, отдыхая… А они лежали в траве, среди полевых цветов под безоблочно-голубым небом и не понимали, что с ними происходит… Он шептал ей: «Какая ты красивая!» Она удивленно повторяла про себя: «Господи, что это со мной?!» И в то же время обмирала от восторга, желания, удовольствия, страсти…

Только потом, когда шли назад, он назвал свое имя – Василий – и сказал:

– Вечером приду за тобой.

– Ой… Не надо. Меня же все знают. Увидят вдвоем… Не дай Бог.

– Тогда приходи в ближнюю рощу. Знаешь?

– Знаю, конечно…

– Как стемнеет, приходи…

Сима никогда не предполагала, что любовью можно заниматься не только лежа, а сидя и даже стоя… Что от поцелуев голова кружится так, что теряешь равновесие… Что она вообще способна на такое. Даже от воспоминаний о том, что они вытворяли в ближней роще, ей самой делалось неловко. Такого всепоглощающего желания, нескончаемой жажды новых соитий, бесконечного оргазма, слившегося в один счастливый полет, она не испытывала никогда.

С мужем всегда все происходило тихо, без резких движений, без изысков и, как она теперь поняла, безо всякого желания с ее стороны. Мужу надо? Пожалуйста! А надо ли это ей самой, Сима никогда не задумывалась. Спала с Левой, беременела, рожала детей… Незатейливо, просто, тускло…

Василий же был неутомим, неистов, безудержен. Он не мог надышаться близостью Симы, не мог оторваться от нее, не мог остановиться. Какие-то девушки, случавшиеся в его жизни, не шли ни в какое сравнение с этой роскошной женщиной. Он растворялся в ней, он обожал ее, он рычал от страсти и терял голову…

…На рассвете расстались. Через два дня Сима уезжала. Ни о чем не договаривались, ничего друг другу не обещали.

– Я приеду, – только и сказала Сима.

– Я всегда тебя жду, – только и ответил он.

Домой Сима вернулась сама не своя.

– Что там, в деревне? Как твои? – спросил Лева.

– А? Мои? – Сима скинула с себя оцепенение. – Да нормально… вроде бы… По-прежнему. Летом полегче, конечно. Как зиму переживут, не знаю.

– А ты будто другая какая-то вернулась? Случилось чего? – Лева пытался заглянуть жене в глаза, но Сима взгляд отводила и куталась в платок, будто ее знобило.

Отговорилась какими-то общими словами, типа: «устала» и все.

Девчонок уложила пораньше. И сама улеглась следом, не дожидаясь мужа. Лева принял ранний отход жены ко сну за недомогание и больше в тот вечер не приставал с расспросами. Но и в последующие дни замечал за супругой какие-то непонятные изменения: то глубокую задумчивость, то внутреннюю улыбку, озаряющую лицо, то горящий взор.

«Неспроста, ох, неспроста!» – думал про себя Лева.

А Сима копалась в себе, задумываясь о том приключении, которое случилось с ней. Замирала от неловкости и восторга, вспоминая смелые ласки Василия. Закатывала в сладкой истоме глаза, повторяя про себя откровенные слова признаний, которые шептал ей молодой человек в неутомимом своем любовном порыве. Она, прожившая девять лет в браке, не знала, что бывает такой неистовый напор, что страсть одного способна зажечь другого, что желание может нарастать раз от раза и так до конца и остаться неудовлетворенным… Она вспыхивала всем телом, вновь и вновь переживая острые моменты своей внезапной связи.

Тоска по Василию лишала ее сна. Сима мучилась, скучала, желала его. Понимала, конечно, что очередная встреча возможна лишь через три-четыре месяца. Именно с таким временным перерывом было принято навещать родителей. Но не было сил ждать, не было сил сопротивляться своим женским волнениям…

Муж был по-прежнему скучен и никак не снимал ее сексуального напряжения. Лева, в свою очередь, почувствовав изменения в состоянии жены, не знал, как реагировать, о чем спрашивать и что предпринимать. Естественно, он даже предположить себе не мог какой-то связи на стороне. Подобная мысль просто не могла родиться в его мозгу. Даже теоретически такого вопроса не возникало. Сима с двумя малолетними детьми, с заботой о престарелых родителях, в своей деревне, где ее любая собака знает… Нет, никакие умозаключения о возможной измене или влюбленности супруги в голову Леве даже не приходили. Но что-то в Симе стало настораживать его. Ее поведение… Вернее, и не поведение даже, а скорее, странное состояние, отсутствующий взгляд, не свойственная ей прежде глубокая задумчивость, непонятная грусть… Все это не могло оставить Леву равнодушным. Он донимал ее вопросами о доме, о соседях, о родственниках. Сима понимала, что мужа мучают смутные подозрения. Она и сама терзалась угрызениями совести и чувством вины, однако не могла не признаться себе, что мечтает вновь испытать те же ощущения близости с Василием…

Для Левы она придумывала истории про каких-то дальних родственников, про трудности, которые якобы свалились на ее родных в одной из дальних деревень, что-то про коллективизацию, про все свойственные тому времени перипетии становления колхозной жизни, в водоворот которой попал вроде бы кто-то из ее дядьев по отцовской линии. А может, даже и не придумывала, а пересказывала мужу реальные события, просто окрашивала их в своей интерпретации в более насыщенные и тревожные тона, чтобы за мнимой тревогой скрыть свою боль и тоску по молодому любовнику. Лева и верил и не верил одновременно, хотя верить оснований было гораздо больше.

Со временем Сима внешне сумела привести свое состояние в привычный вид. Во всяком случае что касается выражения лица, то она научилась его контролировать в присутствии мужа. Постепенно Лева успокаивался. Да и Сима, приняв для себя решение о скором визите к своим, тоже как-то пришла к внутреннему балансу.

В конце лета она сказала мужу:

– Надо, наверное, съездить в деревню, пока дожди не зарядили…

– Сима! Ты о чем? Ты же всего полтора месяца как вернулась. Поедешь в октябре—ноябре.

– Нет! – Сима решительно запротестовала. – А то дороги развезет, не доберешься.

Лева посмотрел на жену строго и недоброжелательно. Сказал с нажимом:

– Сейчас не время. Поедешь осенью, а то и зимой. Ишь, моду взяла кататься туда-сюда…

Но Симу несло, остановиться она не могла:

– Я сон видела. Мне надо ехать!

– Сон? Какой сон? С каких пор ты обращаешь внимание на сны, Сима?!

– Лева! Ты что, не понимаешь?! Родители не очень здоровы, они там одни, им сложно. Я хоть чем-то им помогаю, поддерживаю. А потом… ты не думал, что я могу просто скучать по ним, по своим маме с папой?

Лева отреагировал иронично и скептически:

– Подумаешь, маленькая девочка! Соскучилась она, видите ли… У тебя уже у самой трое, а ты все себя ребенком воображаешь…

И после паузы:

– А ты подумала о том, что я здесь без тебя скучаю, когда ты уезжаешь, что Лида целыми днями сидит, как неприкаянная, с посторонним человеком, с соседкой нашей престарелой, которой уже за собой-то следить трудно, не то что за чужим ребенком! Девочка только и считает минуты, когда я с работы приду…

– Я могу взять всех троих, если тебе так тяжело оставаться с Лидой…

– Сима! Ну стоит ли детей таскать в такую дальнюю дорогу?! Тем более что ты была там недавно… Говорила же сама, что там у них все более-менее нормально, что соседи иной раз заглядывают, родственники заезжают…

Сима заметалась. Неужели не отпустит?! Неужели не получится?!

– Сиди дома! Нечего мотаться! И детей мотать нечего! Поедешь, как обычно, осенью… Все! Не морочь мне голову!

Вот это его «не морочь мне голову!» Сима ненавидела. Разве она морочит? Она же так доходчиво, так аргументированно объяснила ему, что не куда-нибудь, а к родственникам, к родителям собирается ехать. При чем тут «морочить голову»? И в сердцах бросила ему в лицо:

– Все равно поеду!

И тут он ударил ее! Наотмашь по лицу! Голова Симы дернулась, щека загорелась, рот непроизвольно открылся в удивленном возгласе «Ах!», слезы подступили близко-близко…

Сима сдержалась, не заплакала. Отвернулась, отошла. Смотрела в окно, держалась за пылающую щеку и зло цедила про себя абсолютно непривычные для себя прежде ругательства в адрес мужа. А тот сказал спокойно:

– Охолонись! – и вышел из дома.

Ни летом, ни осенью Сима в деревню не ездила. Выяснилось, что она беременна. Самочувствие было не очень. Слабость, тошнота, вялость и общее ослабление жизненного тонуса. К Новому году засобиралась было поехать, но по морозу да с животом не решилась…

От кого ребеночек, Сима не могла сказать точно. Ни с мужем не предохранялась, ни с Василием. Ну с ним-то она вообще голову потеряла. Да и какие в ту пору методы предохранения были? Если только «вместо того». Как в анекдоте:

– Доктор, что нужно делать, чтобы не забеременеть?

– Пить чай!

– Чай?! Так просто! До того или после?

– Вместо.

Короче, беременность протекала своим чередом, тоска по Василию затихала, перебиваемая плохим самочувствием и долгой разлукой, в деревню Сима больше не рвалась. Было принято решение, что на Рождество туда поедет Лева, тем более что от работы ему пообещали машину на два дня.

Лева съездил, отвез гостинцев, передал приветы, сказал, что ждут они пополнения… Натопил баню, искупал деда, помог теще с бельем управиться. Не мужское занятие, конечно, а что делать? Вместе стирали, потом Лева отжимал, вешал на мороз. На следующее утро белье хрустело, пахло снегом и радовало глаз чистотой… Лева занес белье в дом, развесил на стульях, чтоб высохло окончательно…

Теща благодарно кормила зятя щами с салом и деду позволила выпить граммов пятьдесят. Тот, конечно, пятьюдесятью граммами не ограничился, а выпив, разоткровенничался и сказал Леве:

– Спасибо тебе, зятек! И Симу к нам отпускаешь с девочками! И сам нас не забываешь. Хороший ты человек, Лева! Дай Бог тебе здоровья…

И заплакал.

А на прощание вышел к калитке и, ежась от холода и кутаясь в бабушкин платок, попросил:

– Приезжай почаще… Может, еще разок… вместе… в баньку… А то я один не справляюсь. На бабку никакой надежды нет. Сама она, видишь, сдавать стала. А я и подавно… А ты нас порадовал, зятек. Приезжай! – и опять в глазах слезы.

Ехал Лева домой в прекрасном расположении духа. Хорошая поездка получилась. Порадовал он стариков, правда, порадовал. Только зря он, наверное, тогда… сгоряча Симу-то… Ну и поехала бы, и что такого… Но меж собой они больше к тому разговору не возвращались и вслух никогда не вспоминали.

И только спустя несколько лет Сима, проснувшись среди ночи, разбудила Леву и вспомнила про ту злосчастную пощечину.

Больше рожать Ирина не хотела. Двое пацанов доставляли столько хлопот и волнений, что у нее и мысли не возникало о пополнении семейства.

Иван же, напротив, то и дело заводил разговор о девочке, уговаривал супругу и даже всерьез предлагал прекратить прием противозачаточных таблеток, которыми Ирина пользовалась последнее время.

– Вань, ну о чем ты? – волновалась Ирина. – Только-только немного полегче стало, пацаны в школу пошли, а ты опять за свое…

– Ну, Ириш! Ну посмотри, какие дети красивые у нас получаются… А потом – разве тебе не хочется дочку? Будет тебе подружка!

– А где гарантия, что получится девочка? А если опять пацан? Четвертого мужика в доме я не выдержу!

Подобные разговоры возникали между супругами периодически. Ирина недопонимала: с чего-то вдруг мужу хочется еще детей? Пока однажды подруга ее Валентина не объяснила ей:

– Дурочка ты, Ирка! Любит тебя мужик! Понимаешь? Любит! Жить хочет с тобой долго, большой семьей… Боится тебя потерять…

– А чего меня терять? Я, во-первых, никуда не собираюсь деваться… А во-вторых, для того, чтобы привязать к себе, разве двоих детей недостаточно?!

Подруга вздыхала и с завистью повторяла:

– Говорю же: дура! Да он, каждый раз заговаривая о ребенке, в любви тебе объясняется! Не то что мой… Только и слышу от него: «Ты позаботилась о контрацепции?!» Слово-то какое выучил! И чуть какая задержка, у него ужас в глазах… В глазах ужас, а на языке только одно слово: аборт. А ты, Ирка, счастливая! И мужик у тебя – золото!

Валька была самой близкой Ириной подругой еще со школы. Не очень-то везло ей в личной жизни. От первого мужа росла у нее дочь Риточка. А второй детей не просто не хотел, а похоже, ненавидел. Валя иногда недоумевала, почему он вообще на ней женился, на женщине с ребенком? Хотя, может, потому и женился, чтобы вопросов с деторождением у супруги больше не возникало.

Риточка, надо признать, росла очень положительным ребенком и никоим образом не нарушала покой отчима. Валя же, мечтая о полноценной семье, была бы рада родить второго, но, видимо, мечте ее не суждено было сбыться. По крайней мере, с этим супругом… Да и вообще, годы уже приближались к сорока. До родов ли?!

Ирину она абсолютно искренне считала счастливой, Ивана очень уважала и вообще к их семье относилась с истинной любовью и приязнью. Они и семьями встречались периодически в большой компании, но кроме этого Валя частенько забегала в гости к подруге вечерком, просто попить чайку, поболтать, обсудить, посоветоваться, поплакаться и прочее, прочее…

В этот раз Ирина делилась с Валей своими сомнениями по поводу того, что Ивану неймется вновь сделать ее беременной, а та смотрела на подругу грустными глазами и твердила:

– Не понимаешь ты, Ирка, своего счастья… Нет, не понимаешь…

Под влиянием подруги и под нажимом супруга Ирина как-то бросила Ивану, скорее, чтобы отмахнуться, нежели по истинному порыву души:

– Ладно! Будет новая квартира, тогда… А то в нашей малометражке нам самим повернуться негде… Где уж тут о третьем ребенке разговор заводить?

Сказала и забыла.

А Иван не забыл. Более того, он решил, что надо браться за жилищный вопрос по-серьезному… Конструктивно, кардинально. И что там менять шило на мыло? Из одной квартиры в другую? Чуть больше, чуть меньше… Это не решение вопроса. И он сделал абсолютно неожиданный ход. Для Ирины во всяком случае он был неожиданный. Иван принялся за строительство дома.

К тому времени уже грянула перестройка. Люди предприимчивые смогли кое в чем продвинуться: кто в организации собственного дела, кто в сотрудничестве с иностранными фирмами, для кого появились новые возможности в творчестве…

Иван с товарищем смог открыть автомобильный салон. Поначалу это была просто мойка. Потом рядом удалось построить бензоколонку. Затем друзья разделились. Один остался хозяином бензозаправочной станции вместе с мойкой. Иван же открыл автослесарную мастерскую, затем приобрел помещение под автосалон. Задумывался о сети подобных салонов по Москве.

Встречался со знакомыми людьми, заключал договора, брал кредиты… В общем, развивал свой бизнес, развивался сам.

Ирина с удовольствием поддерживала мужа. Занималась поначалу всем: и дизайном помещений, и обустройством прилегающей к салону территории, и набором персонала. Потом просто-напросто Иван оформил ее исполнительным директором, и Ирина стала полноценным соратником и помощником мужа во всех его начинаниях.

Она предложила мужу открыть сеть магазинов по продаже автозапчастей и аксессуаров для автомобилей. Она же уговорила его организовать при каждом салоне кафе-бар для клиентов. Придумала, как оформить помещения в стиле зимнего сада, и сама занималась зелеными насаждениями.

Иван, погруженный в стратегические задачи развития, работал на перспективу. Ирина же руководила сиюминутными задачами, и вдвоем они успешно развивали свое дело.

Непросто приходилось… За внешним фасадом благополучия и стабильного достатка скрывались колоссальные трудности. И речь шла даже не о том, как скрыть те или иные финансовые показатели или как уйти от налогов. Задачи эти более-менее решались опытным бухгалтером и хорошими взаимоотношениями с налоговой. Кроме текущих вопросов возникали гораздо более сложные. Бизнес этот представлял собой довольно лакомый кусок для криминальных структур. Кроме того, бытовавшие в ту пору так называемые «крыши», бесконечный передел сфер влияния и прочие «прелести» первых лет становления предпринимательства вызывали колоссальные проблемы и подчас не давали спокойно работать…

«Наезды», «базары», «терки» – эти и прочие словечки прочно вошли в лексикон любого бизнесмена, и скрывавшаяся за ними суть была понятна всем и каждому.

Сколько раз Ивана пытались обмануть, украсть машины, уехать не расплатившись… Сколько раз угрожали, предлагали сомнительные сделки, «разводили»… Он нанимал охрану, усиливал службу безопасности. В наиболее тяжелых случаях сам вступал в переговоры… В те годы он научился быть другим. Жестким, хитрым, терпеливым… Словом, таким, каким, наверное, и должен быть руководитель, если хочет не просто выжить, а преуспеть.

На работе Иван мог запросто закричать, оскорбить, даже ударить. Научился блефовать, рисковать, уходить от удара. Брал уроки рукопашного боя, бокса, тяжелой атлетики. Развивая силу и мощь физическую, становился и в жизни более жестким, деспотичным, подчас агрессивным.

В семье с пониманием относились к происходящему и принимали перемены. Правда, сыновья немного побаивались отца. И было за что. Он требовал выполнения обещанного, заставляя пацанов держать слово. Обязал их заниматься спортом, ежедневно сам проводил с ними зарядку до школы. Кроме того, привлекал к строительству дома: помогать рабочим, убирать территорию, выносить мусор из строящегося дома – может, и не слишком эффективное использование труда подростков, но Иван любой труд считал необходимым условием успешного воспитательного процесса и спорил с Ириной до хрипоты о пользе силовых методов в педагогике.

Вообще они почему-то стали чаще спорить. Сначала спорить, потом ссориться, а затем и вовсе – ругаться.

Когда это случилось впервые, Ирина даже расплакалась:

– Ну зачем ты так? Почему так грубо разговариваешь? Ведь я же самый близкий человек тебе… За что ты меня обижаешь?

– Слушай! – он кривил лицо и устало отмахивался. – Раз ты близкий, то должна понимать, почему я такой… Потому что если я буду другим, то меня сожрут! Сотрут в порошок, понимаешь? Понимаешь, я тебя спрашиваю, или нет?!

Он повышал голос, требуя ответа, сжимая кулаки и сверкая глазами.

– Понимаю… – горько соглашалась Ирина. – Только я-то как раз сжирать тебя не собираюсь. Со мной можно и помягче разговаривать…

– Те, кто помягче, знаешь где? Витька… на зоне. Андрей в могиле. Серегу вон бандюки так в угол загнали, не знает, как из ситуации выкрутиться… дальше продолжать?

– Да не надо продолжать. Я все про всех знаю.

– Ну а раз знаешь, то нечего мне нервы трепать. Не до нежностей сейчас, неужели непонятно?!

Ирина, естественно, понимала. И прощала мужу его грубость, жесткость, неспособность сдерживаться… Хотя что-то начинало ломаться внутри. Менялось ее отношение к Ивану. Причем Ирина заметила интересную деталь: уважение ее к супругу только росло. Она отмечала силу его характера, волю, ум, расчет. Умение работать на опережение, способность держать удар, сильно развитую интуицию, гибкость делового поведения, четкость мышления… Она прекрасно понимала, как он вырос за последние годы – и как предприниматель, и как личность. Видела, что он не стоит на месте. Тяга к постоянному развитию была, вероятно, заложена в его характере. Он много читал, вел записи своих умозаключений, глубоко анализировал все происходящие вокруг него события…

Но… наряду со всеми этими многочисленными изменениями в образе мужа, наряду с явным личностным ростом замечала Ирина и другое. Тускнело ее чувство к Ивану как к мужчине. Личность его яркая и неоднозначная выступала на первый план. Он был интересен ей как собеседник, как оппонент в спорах, как эрудированный, много знающий человек… Но чисто мужские характеристики почему-то вдруг стали менее важны. Все реже возбуждал его голый торс, который ранее, бывало, приводил ее в неописуемый восторг. Она разлюбила целоваться…

Все чаще старалась лечь спать позже мужа, чтобы быть уверенной, что он заснул, и таким образом избежать интимной близости.

Сначала Ирина делала это неосознанно, не признаваясь самой себе, что остывает… А потом вдруг явственно поняла: она почти не хочет своего мужа. «Почти» – потому что редкие проблески имели место быть, но именно редкие и именно проблески…

Иван, скорее всего, заметил некое отчуждение супруги в постели. Не мог не заметить… Первое время удивлялся… Хотел поинтересоваться, в чем дело, но что-то помешало ему задать вопрос, а потом не задал его осознанно. Видимо, из опасения услышать ответ… Он, в отличие от многих, мог избегать ненужных вопросов. Если не хочешь услышать неприятное для себя, незачем и спрашивать…

Короче, сначала не спросил, а потом передумал задавать вопрос. А вскоре смирился. Ну подумаешь, реже стали заниматься любовью… Так уж сколько лет они вместе, пора бы страсти и поутихнуть…

Иван почти никогда не отдыхал. И семья его тоже. Дети проводили летние каникулы, считай, кое-как. Пионерские лагеря в ту пору уже прекратили свое существование. Понятия «молодежный отдых» еще толком не было. За границу Иван отправлять детей категорически отказывался, считая подобные замашки мажорскими и недостойными детей честных бизнесменов.

По этому поводу они опять ссорились с Ириной, которая настаивала на организации детского отдыха, на что Иван после очередной размолвки по этому поводу махнул рукой и устало бросил:

– Делай что хочешь!

На деле «что хочешь» выглядело так: Ирина уезжала на две-три недели с пацанами к морю, в Крым или на Азов. Все остальное летнее время сыновья болтались без дела, предоставленные сами себе или в лучшем случае мотались по уже построенному дому, обживая то чердак, то подвал.

Однажды они, изучая отопительный агрегат в котельной, что-то крутанули. Дело чуть не кончилось трагедией. Слава Богу, вовремя подоспели рабочие, и ничего страшного не стряслось. Но тот случай заставил Ивана задуматься… Что-то он делает не так.

И в самом деле, наверное, права Ирина: нужно как-то иначе организовывать жизнь. Неправильно это – бесконечная работа и недостаток внимания семье. Неправильно!

Сеня родился чуть раньше срока, довольно слабенький и, как уже было сказано, с пятном на лице. Пятно это ни на кого особенного впечатления не произвело. Лева был несказанно рад рождению сына, носился вокруг Симы, не зная, чем угодить. Та тоже выглядела вполне счастливой. Малыш хоть и небольшим родился, но ел активно и набирал вес хорошо. С молоком у Симы никогда проблем не было.

Единственное, что ее тревожило, так это до сих пор невыясненное ей самой обстоятельство: кто отец ребенка? Она вглядывалась в детское личико и пристально изучала неясные пока черты. Мысленно воскрешала образ Василия и успокаивала себя: ничего принципиально разного во внешности двух мужчин не было. Оба кареглазы и темноволосы. А уж такие детали, как крылья носа, форма ушей и уголков губ, вряд ли кто-то будет исследовать досконально.

Семен рос смышленым мальчиком, рано выучился читать. В этом, правда, была явная заслуга девчонок. Они занимались с ним напропалую: одна учила писать, другая читать, третья завязывать шнурки на ботинках и справляться с пуговицами… К пяти годам он собрался идти в школу. Но не брали, никак не брали. Впереди маячила старшая группа детского сада, куда его по очереди водили старшие сестры.

Он рос любимчиком, заласканным, избалованным, но не капризным. Видимо, просто не было повода капризничать, поскольку все его желания удовлетворялись, не успев возникнуть.

Жили они в Белоруссии. Отец работал в администрации города. Мать тоже решила выйти на работу. Благо все дети были под присмотром: девочки в школе, Сеня в саду. Навещать родителей она по-прежнему ездила два-три раза в год. Чаще не получалось. Василия больше не встречала никогда. Томилась, изнывала, мечтала увидеть, но увы… И спросить ни у кого не могла. Ну как обнаружить вслух свой интерес? Как озвучить вопрос? С какой стати она, городская, замужняя женщина интересуется каким-то молодым конюхом? Да она, кроме имени-то его, и не знает ничего. Про себя решила: наверное, в город подался. Иначе за столько лет встретились бы… Она неоднократно ходила гулять в ближнюю рощу, будто бы по грибы, по ягоды, а на самом деле – вспомнить те несколько упоительных часов женского счастья, что удалось ей вырвать у непростой своей судьбы… Спасибо ей, судьбе, за такой подарок!

Родители «скрипели» потихоньку. Они будто бы законсервировались в своем состоянии, не ухудшая особенно его, но и не оздоравливаясь. Так, кряхтели, вздыхали, но держались. Ждали приездов Симы. От детей, правда, стали уставать. И она все чаще приезжала одна. Внука привезла как-то раз. Так отец первое, что сказал:

– Вот это богатырь! Вылитый Лева!

На этих словах Сима вздрогнула и четко вдруг осознала: Василий! Василий – отец ее мальчика. И клеймо – это отметина ее измены. Такой сладкой, но, видимо, преступной! И незаслуженно пострадавший ребенок – это ее напасть, ее беда, ее вина и боль! Она и не надеялась, что это гематома, что пройдет, рассосется, побелеет… Нет. Это ее наказание. Как наказание может рассосаться? Напоминает о себе каждый раз, когда она на сына смотрит. Но не только о наказании напоминает, о Василии в первую очередь.

Семья жила непросто. Материально в те годы всем было нелегко. Но с четырьмя детьми, что и говорить, управляться было сложно. И если девчонки еще кое-как справлялись с одеждой, донашивая друг за другом валенки, пальтишки и рейтузы, то для Сени нужна была мальчиковая обувь, рубашки и брюки.

Сима что-то перешивала из старых отцовских вещей. Бабушка вязала детям из собачьей шерсти носки, варежки, шарфы и даже безрукавки. Соседи отдавали что-то из одежды своих повзрослевших детей. Тяжело жили, но довольно мирно…

Война, случившаяся неожиданно, в первую очередь затронула именно Белоруссию. Неожиданность нападения и неподготовленность к боевым действиям рождали неразбериху, ужас и панику. Но как только население осознало опасность происходящего, все бросились спасаться. Хотя эвакуироваться удалось далеко не всем.

Лева, работая в администрации, прекрасно понимал необходимость эвакуации семьи. Но в первые недели никакой возможности вырваться не было. А когда ему выдали машину на два часа, сказав: «Срочно собирайся, вывози своих!», он буквально ворвался в дом:

– Сима! Дети! Срочно! Самое необходимое – и на вокзал! Поезд через два часа. – И добавил тихо, почти про себя: – Еще надо умудриться сесть в него…

Сима с дочерьми заметалась по квартире. Документы, жалкие запасы денег, кое-что из одежды, кое-что из еды…

Господи! Что брать-то?!

Лева бестолково носился от комода к столу, кричал только одно слово: «Скорее!» и ничего толком не мог собрать. Почему-то в руках у него оказались лыжные ботинки, он непонимающим взором долго смотрел на них, потом все же сунул в рюкзак…

В суматохе выбегали из дома, оставляя за собой разбросанные вещи, растрепанные книги, рассыпанную второпях крупу…

На пороге Сима обернулась, замерла на мгновенье, оглядывая с тоскою свое жилище, и вдруг с ужасом прошептала:

– Сеня…

И тут же заорала во весь голос:

– Сеня!!! Где Сеня?!

Девочки уже бежали с узлами по двору, водитель сигналил, торопясь уехать, а Сима никак не могла понять, где ее любимый сынок, где же Сеня…

Обезумевшими глазами она смотрела на мужа. Но тот ничего не видел и не слышал. Он укладывал узлы в багажник, покрикивая на своих:

– Быстро уселись! Ближе друг к другу! Сима, давай на заднее сиденье, к девочкам!

– Лева! Лева! Сени нет… – в голос рыдала Сима.

– Что? Почему нет?! А где он? – отец только теперь заметил отсутствие сына.

– Не знаю… – Сима беспомощно опустила руки.

– Он ушел к Сашке Ковальчуку… С утра еще… – сказала одна из девочек.

– Ладно, Сима, садись! Сейчас я вас на вокзал отвезу, потом за ним вернусь. Или водителя отправлю… – принял решение Лева.

Сима, беспомощно оглядываясь по сторонам, послушно подчинилась мужу, хотя внутри все сопротивлялось и трепетало. Тревога сжимала сердце так сильно, что Сима прижала руку к левой стороне груди, чтобы хоть как-то унять его бешеный ритм. Так и села в машину со слезами на глазах, сжимая рукой грудь…

Бегом, скорее, на всех парах… Машина рванула с места и понеслась в сторону вокзала…

В эту минуту с другой стороны улицы показался Сеня. Он возвращался от Сашки Ковальчука. Мать велела быть к обеду, вот он и шел. Шел и ворчал:

– Сколько можно командовать? Будь к обеду! Будь к ужину! Как будто я малолетка какая. Мне уже двенадцать, а мной все руководят… до сих пор меня маленьким считают…

Его бормотанье прервала соседка из дома напротив:

– Сенька! Где тебя носит?

«Ну вот, и эта туда же!» – зло подумал он.

А вслух недовольно ответил:

– А что такого?

– Да твои только что уехали! Вон, видишь, пыль еще не осела…

– Как уехали? – Колени почему-то подкосились и мелко-мелко задрожали… – Куда? А как же я?

– Вот я и говорю: где тебя носит? Беги, может, догонишь… Увидят, может, тебя…

На трясущихся ногах, с колотящимся сердцем, Сеня бежал долго. Пыль забивалась в рот, мешала дышать. Он кашлял, размазывал слезы по грязным щекам, спотыкался, падал и никак не мог осознать, что его бросили, оставили, покинули… Поверить в такое в двенадцать лет действительно невозможно…

Машину он не догнал. Шофер за ним не вернулся. Хотя он ждал. Сначала во дворе, потом дома, потом опять на улице. Периодически поднимался в квартиру, собирал в свой школьный ранец то одно, то другое… Ранец получился надутый, тяжелый и неудобный. Зато в нем лежало тонкое одеяло, бабушкины носки, спортивные штаны, нож, ложка, стакан, полбанки варенья, фонарик и свитер. Свитер никак не хотел умещаться, и Семен решил надеть его на себя, чтобы тот не занимал место в рюкзаке. Но в нем было очень жарко.

«Зачем мне свитер? – думал он. – Сейчас лето, жарко… Лучше рубаху взять».

Рубаха кое-как улеглась в рюкзак, и Семен, по-хозяйски закрыв дверь на ключ, спрятал его под коврик. Они всегда так с сестрами делали.

Он еще надеялся увидеть машину, он высматривал ее, вытягивая шею и оборачиваясь, но напрасно. Машины проезжали, конечно, только не за ним.

Люди бежали с тюками, с узлами, тащили детей за руки… Все направлялись в сторону вокзала. Семен не представлял, сколько до него идти. Кто-то подсказал ему сесть на трамвай. С трудом он втиснулся в переполненный вагон, чудом не свалился по дороге, поскольку двери так и не закрылись до конца. Ожесточенно работая локтями, он пробрался на перрон, не понимая, зачем он здесь, куда ему дальше и как вообще жить теперь. Одному, без копейки денег, без единого документа, без семьи.

Когда ждал, когда собирал вещи, когда ехал и пробирался сквозь толпу в переполненном вокзале, у него еще была надежда увидеть своих, но в том хаосе, который творился на путях, она растаяла моментально.

Сесть на поезд было невозможно. У дверей каждого вагона творилось что-то невообразимое. Все кричали, толкались, пробираясь к узким дверям. Кто-то пытался затащить ребенка в окно, кто-то передавал узлы через головы людей… Поезда отходили, не дожидаясь, пока люди закончат посадку. Кто висел на подножке, кто цеплялся за поручни в надежде ухватиться на уходящий состав, кто рыдал, не в силах сдвинуться с места. Дети прижимались к матерям, боясь оторваться хоть на миг. Потому что оторваться – значило потеряться навсегда. Матери беспомощно метались по перронам…

С каждым новым составом возможность уехать представлялась все более нереальной. Люди постоянно прибывали, паника нарастала, никто не знал, будут сегодня еще поезда или нет.

Товарняк шел, не останавливаясь, а лишь немного сбавив ход. Семен стоял в самом конце перрона и считал вагоны. Просто так, бездумно. Сначала безо всякого смысла, а потом загадал: если будет двадцать восемь, то мне повезет! В чем повезет, когда, он не уточнял. Да и вряд ли понимал вообще, что есть везение в такой ситуации. Вагон двадцать седьмой остановился перед ним. Состав почему-то затормозил и прямо напротив него оказался полупустой вагон с сеном. На сене сидели ребята, щелкали семечки и с интересом наблюдали за жизнью перрона. Как будто они были из другого мира: спокойные, расслабленные…

– Слышь, пацан! – один из мальчишек обратился к Семену. – Ты че, один?

– Я? – Семен оглянулся убедиться, к нему ли обращаются. – Да… один…

– Давай к нам…

Уговаривать не пришлось. Семен смело шагнул в вагон… Поезд неспешно покатился. За ним уже на ходу успел вскочить какой-то мужик с младенцем на руках и кое-как, повредив ногу, запрыгнула женщина, видимо, мать того младенца… Она схватилась за ушибленную ногу и завыла. Муж цыкнул на нее, сунул ребенка и громко заматерившись, рухнул в сено…

– Ребят, а длинный состав? Не знаете? – зачем-то спросил пацанов Семен.

– За нами последний вагон. А что?

– Выходит, всего двадцать восемь?

– Не знаю… Мы не считали…

Так началась взрослая жизнь Семена. Без юности, без отрочества… Из детства – сразу в суровую взрослость. Резко: без подготовки, без перехода, без чьей-либо помощи…

Воровать он научился быстро. Другого способа выжить в той ситуации у него просто не было. Жизнь мотала мальчишку по стране. Как он пережил весь тот ужас? Как не умер от голода, страха, холода, одиночества? Похоже, он и сам не мог бы ответить на эти вопросы. Уже спустя долгие годы, будучи в преклонном возрасте, он, вспоминая те времена, терялся сам. Не мог вытащить из памяти тяжелые фрагменты той поры. Как ни силился, как ни напрягался – не мог. Видимо, психика обладает какими-то защитными механизмами, которые позволяют забыть что-то страшное, плохое, неприятное… Иначе как справиться с теми тяжелейшими переживаниями, которые одолевали его тогда?

Мальчик, который всегда был в центре внимания, купался в ласке и любви всех членов семьи без исключения, который не знал отказа почти ни в чем… Он вынужден был скитаться, голодать, унижаться, воровать, подвергаться оскорблениям и побоям, нищенствовать, попрошайничать, преступать закон…

Долгими холодными ночами, забившись в угол какого-нибудь грязного вагона, случайно оказавшегося на запасных путях Богом забытой станции, он представлял свою семью… Где они? Что с ними? Как устроились? Живы ли, здоровы? Вспоминают ли о нем, ищут ли? Особняком в этих мыслях стояла мама. Добрая, нежная, понимающая… Ему всегда казалось, что она относится к нему иначе, чем к другим своим детям. Нет, понятно, конечно, что он единственный мальчик и отношение к нему другое… И все же… Мысли о маме вызывали у Семена такое явное ощущение тоски, душевной боли, страдания, что он запрещал себе думать о ней… Ну насколько это у него получалось…

В первый раз в тюрьму он попал в семнадцать, сразу после войны. Судья никак не могла определиться, в «малолетку» его направить отбывать наказание или во взрослую зону. Судьей оказалась женщина. И по женской своей сути она остро жалела парнишку, то ли сироту при живых родителях, то ли просто несчастного подростка, искалеченного войной. Но в ту пору почти все судьбы были переломаны военным временем, и жалости на всех не хватало. С преступностью же боролись во все времена. Закону нет дела ни до чего. Набедокурил – отвечай! Преступил – понеси наказание! Определили тебе наказание – отбывай! А сирота ты, или бедный-несчастный, или бес тебя попутал, закону все равно. Нет, ну есть, конечно, что-то типа «смягчающих вину обстоятельств». Только это срабатывает при наличии адвокатов, грамотно выстроенной линии защиты, при том, что кто-то стоит за тобой, что кому-то ты нужен, что кто-то беспокоится о тебе, заботится, стремится облегчить твою участь…

Сеня же был один. Те пацаны – подельники, что шли с ним по делу, не в счет. Такие же одинокие, несчастные, никому не нужные. Такие же отверженные, брошенные, кинутые судьбой на ее же произвол… Такие же озлобленные, агрессивные, переполненные ненавистью. Ненавистью и… жаждой любви. Но от отсутствия этой самой любви, от неутоленной этой жажды еще более злые и жестокие…

Все же Семена определили в малолетку. Судья сочла, что лучше уже через год-два перевести осужденного во взрослую тюрьму, чем сразу кинуть его на растерзание матерых зэков.

И пошло-поехало… Из зоны в зону, из одной в другую. Попытка бегства – новый срок, неповиновение начальству – карцер, несоблюдение внутренних распорядков – разборки с авторитетами.

Последние лет десять мыл золото. Сам стал авторитетом. В общей сложности он отсидел двадцать три года. Вышел худым, лысым, с посеревшим пятном. Кличка «Пятно» приклеилась к нему прочно.

К строительству дома Иван подходил обстоятельно и серьезно. Выбор места, проект, работа с архитектором – все требовало времени, сил, умственных и моральных затрат. Ирина включилась в работу сразу. Взяла на себя переговоры с проектировщиком, поиск строительной бригады. Занималась всем, чем только могла, не оставляя при этом основной своей работы. По-прежнему курировала сеть кафе и занималась дальнейшим развитием бизнеса. Пацаны, казалось, принадлежали сами себе. Учеба, уроки, какие-то спортивные занятия… Ими вплотную никто не занимался. Однако уважение к матери и отцу сыграло большую роль в воспитательном процессе. Набедокурить боялись, потому что гнев отца мог быть страшен, а проигнорировать ученические обязанности означало огорчить мать, что тоже было бы крайне неприятно…

Таким интересным образом каждый существовал вроде бы сам по себе, но тем не менее все вместе делали единое дело: укрепляли бизнес и работали над сплочением семьи под новой крышей.

Правда, с чувствами Ирины к мужу лучше не становилось. Она по-прежнему и даже сильнее прежнего уважала и ценила его, но сердце все чаще оставалось спокойным при взгляде на мужа, и желание близости возникало все реже.

В один из вечеров, когда все же, невзирая на Ирино охлаждение, интимная ситуация сложилась удачно, лежали они с Иваном расслабленные и умиротворенные. Иван, поцеловав Ирину в живот, тихо спросил:

– Когда начинаем работать над продолжением рода?

Она, находясь в сладкой полудреме, слабо удивилась:

– Над чем работать?

– Ну помнишь, ты же обещала: дом построим – поговорим о девочке.

– А… Ты об этом?

– А что, разве ты забыла свое обещание?

– Ну не обещание… Так… был разговор. И что?

– Я думаю, время пришло…

– Слушай, Вань, поздно уже, наверное, мне рожать. Все же тридцать шесть уже…

Он не слушал возражений:

– Дом скоро готов будет. Так что сопротивление бесполезно.

Спокойно так сказал, уверенно. Еще раз чмокнул ее куда-то в бок, улегся, крепко обняв Ирину, и сладко засопел… А она долго не могла уснуть. «Надо же, не оставляет он свою идею! Неужели опять рожать?! Как же я устала! Ну ладно, работа. Она мне по душе. Дом тоже. С ним все понятно. Это необходимость, это основа существования семьи. Но ребенок?! Третий?! Нужно ли? Зачем? И нет никакой уверенности, что получится девочка. А если снова пацан? Четвертый мужик в семье – это немыслимо!»

Но чем больше сопротивлялась, тем острее понимала, что Ивана не переубедить: раз задумал – значит, выполнит. Естественно, никто ее насиловать не будет, но по опыту она знала, что уговорит, убедит, уломает…

С Семеном Львовичем Иван познакомился случайно. Сидел как-то с партнерами в ресторане после очередных переговоров. Ресторан был из старых, отремонтированных на современный лад. Правда, прежние традиции были успешно соблюдены в отделке, сервировке и имидже официантов.

Кухня предлагалась русская. Пели цыгане, вся обстановка располагала к расслаблению, отдыху и хорошему аппетиту.

Иван, редко и мало выпивающий, любил заказать граммов сто хорошего коньяку и, как правило, тянул по глотку целый вечер, наслаждаясь не столько вкусом, сколько ароматом напитка. Еду предпочитал нежирную и вообще ел немного. Не потому, что уж как-то особенно следил за фигурой. Нет, конечно. Просто, наверное, привык со студенческих лет обходиться малым количеством пищи. Причем простой пищи. Для него не было проблемой поужинать гречкой с жареной колбасой. Или ограничиться утром бутербродом и яйцом. Либо творогом. У них в семье не были приняты ни разносолы, ни деликатесы. И не по каким-то идеологическим соображениям, а потому, что так получалось. Ирина всегда была занята не меньше мужа и заботы по ведению домашнего хозяйства старалась минимизировать. Часть хлопот ложилась на детей: магазины, прачечная, вынос мусора, оплата за квартиру… А готовка, конечно, лежала на Ирине. Поэтому кастрюля ухи или щей всегда присутствовала в холодильнике, а пельмени, сардельки и куриные ноги являлись залогом сытого существования всей семьи. Никаких пирогов, котлет и прочих сложных и долгих в приготовлении блюд Ирина не признавала.

Она неоднократно предлагала мужу:

– Давай возьмем помощницу по хозяйству. Готовить будет, убираться…

Иван возражал:

– Ир, ну сама подумай! В нашей малогабаритке еще один человек толкаться будет. Самим негде повернуться. Вот в дом переберемся, тогда да, согласен. Возьмем и повариху, и уборщицу, и рабочего по двору. А пока сама справляйся!

На это трудно было возразить что-либо, тем более что в еде все были неприхотливы, всеядны и никаких замечаний хозяйке не делали.

В ресторанах Иван тоже особо не гурманствовал, заказывая обычно салат и кусок мяса. Десерт, правда, любил. Брал мороженое или фрукты со взбитыми сливками. А порой и то, и другое разом.

В тот вечер сидели долго. Слушали цыган, в который раз заказывали чай.

Один из партнеров отошел к соседнему столику поздороваться с кем-то из знакомых. Там шумно размещалась большая компания. Он отвел пожилого мужчину в сторону, побеседовал несколько минут и вернулся к Ивану вместе с незнакомцем.

– Познакомься, Иван! Это Семен Львович, очень уважаемый и авторитетный человек, мой давний друг… А это, – жест в сторону Ивана, – мой партнер по автомобильному бизнесу, классный парень. Я думаю, вы найдете общие интересы, общий язык и вообще… подружитесь.

Они действительно подружились. Если такое слово может быть применено к отношениям авторитета и предпринимателя. Внешне, наверное, походило на дружбу. Часто встречались, ходили на концерты, ужинали вместе в ресторанах.

Состоялось и знакомство семьями. Элеонора, супруга Семена Львовича, очень сблизилась с Ириной. Ирина же с трудом выносила многочасовые посиделки с новыми приятелями. Терпела все эти выходы в свет скорее из уважения к возрасту новых знакомых, нежели из истинного интереса. Дома ждали сыновья. С утра надо было торопиться по делам, хотелось отдохнуть, лечь, расслабиться, но культурная жизнь вечерней Москвы была настолько насыщенна и разнообразна, а Семен Львович столь настойчив в своих приглашениях, что Ирина, сдерживая раздражение, подчинялась. Они бесконечно ходили на выступления любимых Семеном Львовичем артистов с обязательным продолжением вечера в ресторане. Частенько он приглашал Ивана с Ириной в различные компании, знакомил с новыми людьми. Новые знакомые, в свою очередь, тоже приглашали их куда-то. Надо было отвечать тем же. Поэтому Иван все чаще и чаще собирал гостей то на работе, то в ресторанах, а то и во дворе своего пока еще недостроенного дома. Круг знакомых ширился, связи росли, дружба с Семеном Львовичем укреплялась.

Элеонора любила рассказывать о своей жизни. Причем рассказывала она всегда с налетом печали и усталости, делая акцент на мнимых трудностях, которые ей пришлось пережить с Семеном. Может, трудности, конечно, и не были мнимыми, однако, глядя на ее жизнь, трудно было представить, что она в чем-то нуждается и что есть у нее какие-то проблемы, кроме неких недомоганий, свойственных ее возрасту.

Тем не менее речь ее всегда была пересыпана ахами, вздохами, восклицаниями типа: «как я устала!» или «Ирочка, знала бы ты, как он мне надоел». «Он» – это, понятное дело, Семен.

История встречи Семена и Эли выглядела довольно романтично, но рассказывали они об этом по-разному. Эля – с грустью, Семен – восторженно. Восторженность Семена вполне можно было понять. Эля была чуть ли не единственной его любовью в жизни. И уж совершенно точно – первой. Настоящей первой любовью, которая случилась с ним в сорок лет.

Отсидев двадцать три года, вернулся он в родные края. Ни кола, ни двора, ни родных, ни семьи. Квартиру их заняли другие люди, соседей – и тех не найти. Сколько ни посылал запросов в поисках своих родных, ни о ком никаких сообщений не поступало. Правда, след одной из сестер проклюнулся было где-то в Красноярском крае, но ни средств на поездку, ни других возможностей для встречи тогда не было. Так и канула история его семьи в небытие… Так и не узнал он ничего о своих близких.

Зато вольная жизнь закружила! Она бурлила вокруг него неизведанными прежде красками: большими магазинами, красивыми женщинами, свободой передвижения и действия.

Ему, видимо, от рождения была свойственна тяга к красоте, к эстетике. Не прививал ведь никто. В детстве – бедность, в отрочестве – скитания, в зрелые годы – тюрьма. До красоты ли?! Но жила, видно, в нем потребность к обладанию хорошими вещами, к наслаждению музыкой, живописью, произведениями искусства, ювелирными украшениями.

Он понимал толк в бриллиантах, ценил вокальное искусство, умел наслаждаться хорошей едой. При всем при этом статус авторитета, с которым он вернулся с зоны, накладывал определенные ограничения на его жизнь. Более того, он требовал некоей аскетичности, а именно: скромности каждодневного бытия, отсутствия всего дорогого, в том числе богатой квартиры, хорошей машины.

И если в зрелые годы, после шестидесяти пяти лет, Семен Львович все это себе уже позволял, то тогда, по возвращении – ни-ни! Все строго. Все по правилам. Все по понятиям.

Часто ходил в театры, на концерты. Особенно ему нравились народные белорусские и русские песни. Выступления хора проходили довольно часто, и Семен почти не пропускал случая побывать на них.

Там-то, на сцене, он и заприметил Элю. С длинной светлой косой, перекинутой на грудь, со вздернутым носиком, она старательно выводила мелодию, и это ее старание казалось Семену почему-то детским, трогательным и умиляло его, делало мягким и сентиментальным…

Женщин в его жизни было мало. Очень мало. Да и те, что были, не оставили особого следа в душе. Все как-то урывками, по-быстрому… Похоже, нормальных-то отношений ни с кем у него и не сложилось. Он и не представлял себе, что это такое – «длительные взаимоотношения между мужчиной и женщиной». С девушкой из хора ему хотелось именно отношений. Не сиюминутной связи, не легкого флирта, не быстротекущего романа, а именно длительных отношений, полноценных, глубоких. Но как подойти к ней, как приблизиться, он не знал. Долго мучился, представляя себя то за кулисами в ее гримерке, то в ожидании после концерта у служебного входа, то провожающего ее под ручку до самого дома… И в конце концов пошел по стандартному пути: букет от восторженного поклонника после каждого концерта.

Когда он первый раз подошел с цветами, она даже не поняла, что это ей незнакомый мужчина букет протягивает. Оглядывалась по сторонам, думая, что, скорее всего, кому-то из соседок предназначен знак внимания. Но соседки тоже недоумевали. Иногда, редко, правда, кто-то из своих дарил цветы на выступлениях. А поклонников, как правило, не было. Они же – хор. Большая масса, из которой никто ничем особо не выделяется. Солисты – другое дело. Тут все ясно. И поклонники, и долгие аплодисменты, и крики «браво» и даже любовные записки, запрятанные в зелень букетов… А девушек из хора редко кто баловал вниманием, если только свои.

Мужчина не был своим, но тянул цветы именно Эле. Тянул и смущался.

Эля тоже засмущалась, приняла букет и долго за кулисами не могла отдышаться от накатившего вдруг волнения. Что за мужчина? Откуда он? Странный какой-то. Почему ей? Она не солистка. Непонятно.

Когда букет стал появляться на каждом выступлении, Эля заволновалась по-настоящему. Никаких записок, правда, не было, и она не знала, что думать.

Дома муж удивленно глядел на цветы и строго вопрошал:

– Откуда?

Эля отвечала честно:

– Дарят на выступлениях.

– Лучше бы денег больше платили, чем веники эти бесполезные, – сквозь зубы реагировал он, делая равнодушный вид. Якобы ему были неинтересны все эти лютики-цветочки. Но на самом деле замечал всегда, криво ухмылялся и едко язвил:

– Да! Теперь ты у нас настоящей артисткой заделалась.

Эля не обижалась. Она привыкла. К неуважению, к равнодушию. Терпела ради сына. Зря, наверное…

Ну так вот… Семен смелел раз от раза. То ручку ей пожмет во время передачи букета, а то и поцелует кончики пальцев… И только смотрит! И пятно на его лице темнеет при взгляде на нее!

А потом все же решился. Подождал ее у выхода из театра, спросил разрешения проводить, познакомился. Долгие ухаживания – не его стиль. Не знал как, не умел, не имел опыта. Поэтому сразу, что называется, быка за рога. Она и не сопротивлялась особенно. Так… неуверенно как-то, слабо попыталась отговориться в первый раз, мол, я замужем и все такое. Но он не услышал или сделал вид. Короче, спустя полгода Эля, уже будучи беременной, ушла от мужа и вышла замуж за Семена.

Нельзя сказать, что она оставила мужа легко и без сомнений. Конечно, это не так. Но Семен напирал так мощно, что сил сопротивляться у Эли не оставалось. Тем более что беременность, случившаяся чуть ли не на первом месяце их связи, основательно выбила ее из колеи. Токсикоз и недомогание, слабость и плаксивость, с одной стороны. Безудержная и какая-то даже животная радость Семена от осознания себя будущим отцом – с другой… Новые ощущения навалились мощной волной и заполонили Элю без остатка.

Муж почему-то быстро сдался, сник, не особенно и держась как будто за Элю и за сына. Как принято говорить, не боролся за свою семью. Элю немного удивляло это и в то же время успокаивало, поскольку оказалось, что ситуация разрыва потребовала гораздо меньше душевных затрат, чем Эля предполагала изначально.

Только потом, спустя долгие-долгие годы, Семен рассказал, что у него с ее мужем состоялся сложный разговор, и что Сеня чуть ли не отступную платил ему, потому что тот никак не хотел уходить подобру-поздорову и даже грозился дружков привлечь… Но Семен смог каким-то образом полюбовно закрыть вопрос… На то он и авторитет! И первый муж Элеоноры никогда новую семью своей супруги не беспокоил, только переводил на сына положенные алименты. И все…

Тогда ничего этого Эля не знала и с удивлением обнаружила в своем не слишком-то учтивом и ласковом супруге новые черты: он перестал грубить ей, перестал оскорблять и даже как будто зауважал. Может, он, конечно, всегда уважал, скрывал только… А теперь скрывать перестал. И всех скандалов, которые, как правило, сопровождают развод, им удалось избежать.

И только спустя много-много лет Эля узнала истинную правду.

А тогда… Тогда она на шестом месяце беременности официально расписалась с Семеном.

Было ли для него это нарушением воровских канонов? Наверное… Но Семен не сомневался в своем решении ни на минуту.

Он, не знавший толком ни женской ласки, ни своей мужской силы, влюбился так, что все условности меркли перед мощью его чувства.

– Элька! Я обожаю тебя! Ты для меня все! Понимаешь, все! Бросай работу! Не будешь ты больше работать! Хочешь петь – пожалуйста! Только для души, для меня, но не как заработок. Уж я-то смогу обеспечить и тебя, и детей…

Эля не знала, как реагировать. Вроде бы здорово – не зависеть от работы, от расписания концертов, гастролей, навязанного репертуара. А с другой стороны, чему себя посвятить? Сидению с детьми? Ухаживанию за новым мужем? Понравится ли ей такая жизнь?

Она была практически одного возраста с Семеном, ну буквально года на два-три моложе. К тому времени на сцене она провела уже лет семнадцать, а то и все двадцать. Устала, конечно. Но запрет на работу был неприятен ей своей категоричностью и безвыходностью. Нет – и все! Не обсуждается. Это он только предлагал в мягкой форме, мол, не надо бы тебе больше работать… Мол, хватит уже… На самом же деле за этими обтекаемыми формулировками скрывалось жесткое, непоколебимое и необсуждаемое решение.

И долгие годы Эля мучилась сомнениями: а правильно ли она поступила, связав свою жизнь с таким непростым человеком.

Навыков общения с детьми у Семена не было никогда. Да и в отношениях с Элей он частенько срывался на прямой диктат, чем пугал ее до слез… Бывало, что Семен уходил в бега, мотаясь по стране, а Эля коротала долгие месяцы в одиночестве… Случалась и необходимость прятать семью… И тогда Эля с детьми по нескольку недель не выходила из каких-то съемных, как правило, убогих, грязных, захламленных квартир… На ее глазах проходили и сходняки, и жесткие разборки…

Эля порой проклинала свою судьбу. Прижмет, бывало, к себе детей – двенадцатилетнего Валентина и малютку Сонечку, обнимет их и держит в крепких объятиях своих долго-долго… Не отпускает. И заплакать боится, и сдержать слезы сил нет…

А Семен то прячется, то шифруется, то разъезжает по стране…

Потом, спустя годы, устаканилось вроде бы. И не сказать, чтобы Семен угомонился. Нет. Он-то как раз развил бурную деятельность. Был везде. Где споры, у кого проблемы – он тут как тут. Не сам, конечно, напрашивался, а как положено: попросят разрулить конфликт – пожалуйста. Он же авторитет. Он правильный, справедливый, мудрый.

В его голове постоянно рождались новые схемы, какие-то хитросплетения, логические многоходовки. Он постоянно находился в движении, в поиске новых путей добычи денег. Казалось, ему мало того, что он имеет и так, без усилий. Надо было больше. Дочка росла, требовала нарядов и украшений. А он не мог отказать единственному ребенку. Видимо, дочь и была истинной причиной более-менее размеренного образа жизни, который с годами выработался у него.

Сонечка, сама того не сознавая, создавала такой микроклимат в семье, что не хотелось Семену никуда уезжать надолго. Тем более что, взрослея, она часто обращалась к отцу за советами, и он с удовольствием анализировал все ее сначала детские, потом подростковые, а затем уж и вовсе девичьи ситуации. Именно он, а не Эля. Это льстило Семен у, укрепляло и без того высокий авторитет и грело, очень грело… Кроме того, Сонечка много читала, и они вместе с отцом частенько разбирали сложные задания по литературе, или спорили над какими-то неоднозначными умозаключениями классиков, или, дискутируя, составляли план сочинений…

Семен, перечитавший на зоне всю библиотеку, обладал поистине энциклопедическими знаниями и был несказанно горд тем, что имеет возможность быть полезным своей дочери в качестве литературоведа и критика.

У старшего сына Эли подобных интересов не было. Ему бы погонять с пацанами в футбол или на великах выбраться за город… Не до учебы… Семен с ним особенно и не занимался. И беседы воспитательные не были приняты у них. Все воспитание ограничивалось жестким, тяжелым взглядом, который выдерживать пацану никогда не удавалось. Так иной раз глянет на него Семен, если тот мать огорчит своим поведением или замечание какое из школы принесет, что никаких других педагогических приемов и не требуется… И взгляд этот пацан долго помнит… И на какое-то время все успокаивается. Учеба более-менее приходит в норму, поведение возвращается в приемлемую колею… Потом опять, правда, все снова-здорово. Но ничего, справлялись…

Появилась возможность выезжать за границу. И Семен стал вывозить свою ненаглядную Элю на лучшие курорты мира. Она капризничала: там жарко, тут скучно, здесь – надоело, но ездила постоянно. Вздыхала, уставала от перелетов и переездов, но путешествовала исправно.

Поскольку статус Семена Львовича был далеко не местечковый, а скорее, общегосударственный, то по делам своим он разъезжал по стране много и часто, и наиболее посещаемым городом являлась Москва.

В этом месте рассказа Семена о своей жизни Ирина начинала сомневаться. А поскольку жизнеописание происходило неоднократно, то устами Элеоноры, то Семена, Ирина только укреплялась в своих сомнениях. Ей было странно: почему он сам едет к кому-то, а не к нему? Раз уж он такой великий, как хочет себя представить.

Не сам ли себе придумал Семен Львович этот статус, значимость, незаменимость? Не продолжает ли эксплуатировать прежний образ, утратив в настоящем времени его актуальность? Насколько же он одинок или неудовлетворен жизнью, если так отчаянно стремится к общению, столь рьяно навязывает свое общество?

Во время этой своей беременности Ира с удивлением отмечала несвойственную ей подавленность, нежелание двигаться, действовать, равнодушие к окружающим.

Ей редко было хорошо: или нездоровое спокойствие, когда все безразлично, или непонятное раздражение даже на привычные действия ближних. Слишком громко елозит стул под старшим сыном, зачем так много кладет сахара в чай младший, почему муж опять разбросал свои носки по спальне, а не донес их до стиральной машины.

Работа немного спасала, отвлекая от мыслей о собственном состоянии. Однако, такого количества замечаний и недовольства от своей начальницы ее сотрудники не получали никогда. Ей старались угодить, выполнить вовремя все поручения, предвосхитить новые задания… Порядок и чистота поддерживались кругом идеальные, чтобы, не дай Бог, не вызвать гнева Ирины Степановны или не навлечь на себя наказания…

Как бы там ни было, но такое полуболезненное самочувствие и соответствующее поведение Ирины пошло на пользу бизнесу. Работа магазинов и кафе заметно оживилась, новые идеи успешно претворялись в жизнь, люди работали энергично и старательно.

Семья перебралась в новый дом. Он понемногу приобретал черты уютного жилища, хотя Ирина занималась домом скорее по остаточному принципу. Здоровье требовало повышенного внимания, дополнительных обследований, медицинского сопровождения.

На этом фоне постоянные выходы в свет с Семеном Львовичем стали не просто тяготить Ирину, а сделались буквально непереносимыми. Но Иван почему-то никак не мог отказать Семену Львовичу и покорно разделял с ним досуг, далеко не всегда того желая.

Ирина недоумевала:

– Вань, ну почему мы не откажем ему?! Мне тяжело. Ты понимаешь, я устаю… Причем от всего: и сидеть долго мне тяжело, и стоять неудобно.

– Ир, ну а что делать? Он такой человек… – Иван задумался, подбирая слова, – значительный… Он очень важная персона в нашей жизни. Как ему отказать?

– Вань! Ну чем он важен? Чем? – Ирина раздражалась, повышала голос.

– Да что ты понимаешь? Вести бизнес в наши дни и в нашей стране, думаешь, просто?!

– Ну вели же мы наш бизнес без него!

– Да… Вели. Но теперь Бог дал нам знакомство с ним. Зачем-то ведь нам это надо. Я его использую, как мне удобно.

– Что? – Ира не поверила своим ушам. – Что? Ты его используешь? Да как бы не так! Это он тебя имеет, как хочет. За ресторан заплати, цыган отблагодари, ко дню рождения подари то-то и то-то… Да не просто что-то, а сам знаешь что… То часы золотые, то бриллианты, то автомобиль. Так кто кого использует?! – Ирина начинала нервничать.

Иван, не находя ответа, злился, внутренне соглашаясь с женой. Но внешне ни показать это, ни признать не решался, поэтому грубил и обрывал разговор:

– Слушай! Не лезь в мужские дела! Вечно норовишь сунуть свой нос куда не просят!

Ирина замыкалась в себе, плакала, обнимала свой живот и изнемогала от дискомфорта. Господи! Ей и так проблем хватает: мало того что Семен Львович достает своими вечными гулянками, так еще и с мужем из-за него приходится ссориться!

Элеонора периодически жаловалась Ирине на «закидоны» своего мужа. Закидонами она называла все его подозрительные контакты с женщинами. А поскольку контакт с любой женщиной казался Элеоноре подозрительным, то жаловалась она часто.

– Ирочка, ты представляешь, мой Сеня под старость совсем дураком стал.

– Да что вы такое говорите, Элеонора?

– Ты только послушай, что он опять задумал! Помнишь, в прошлом году он все певицу одну опекал?

Как ее? Забыла… Ну такая черненькая, остроглазенькая… Она еще на моем дне рождения выступала.

– А! Марина, что ли?

– Да-да, Марина!

– Помню я ее. Но только что вы имеете в виду под словом «опекал»?

– Ой, Ирочка! Ну он же вечно чем-то занят: то спонсора ищет, то концерты помогает организовывать, то к своим знакомым продюсерам пристраивает певичек этих…

– Ну да, я в курсе. Ну и что? По-моему, он просто неравнодушен к вокальному искусству. Вот и помогает, чем может.

– Ирочка! Ну ладно бы просто помогал. Помог – и все! Так ведь нет. Он будет разговаривать часами по телефону, будет с кем-то встречаться, кого-то убеждать, уговаривать, убалтывать… Он будет ворочаться по ночам, мысленно выстраивая возможные пути переговоров… Потом эти певички начинают его благодарить, объясняться в любви. Он все принимает за чистую монету. Вот и Марина эта… Ладно бы на концерт пригласила. Так нет. Она его и в ресторан, и к себе на дачу, и какие-то разговоры у них бесконечные, и то за ручку его возьмет, то приобнимет…

– А он как это воспринимает?

– Он?! Да радуется, как ребенок. Искренне считает, что в него влюбляются эти молодые женщины… Ходит гоголем, на меня покрикивает… Короче, говорю же: дурак дураком…

Она вздохнула. Потом продолжила:

– Так вот, пригласила она его к себе на концерт. Так он с этими билетами носится, как курица с яйцом. Там пригласительный на два лица. Но лично я идти не собираюсь.

– Ой, Элеонора, по-моему, вы обманываетесь. Думаю, что не только вы, но и мы с Иваном вынуждены будем пойти на концерт.

– Как же я устала от этих его закидонов дурацких, от постоянных выходов в свет… Он же сидит допоздна, самый последний из-за стола выходит. Я уже не выдерживаю. Говорю: «Сеня, уже час ночи!», «Сеня, уже полтретьего!» И так, считай, через день.

– Вот и я тоже… Не выдерживаю, устаю. Тем более сейчас, с животом.

– Я вижу, Ирочка, что тебе тяжело. Но Сеня так вас с Ваней любит. Очень расстраивается, когда вы не бываете с нами.

Ира промолчала. С одной стороны, Элеонора вроде бы видит в ней соратницу, вставшую заодно в оппозицию против гулянок Семена. А с другой, кто их разберет? Может, это их семейная политика хитроумная такая. Недаром же говорят: муж и жена – одна сатана.

В другой раз Элеонора начинала рассказ про балерину. Как та сама нашла Сеню, как не постеснялась назначить свидание, как буквально напросилась на разговор… И Сеня, опять окрыленный новым интересом, ввязался в очередную историю. Организовать встречу балерины с нужными ей людьми, поспособствовать переговорам, поднять старые связи, завести новые знакомства. И ради чего? Ради призрачного таланта или сомнительной карьеры какой-то танцовщицы?! Элеонора буквально кипела от негодования и даже, как показалось Ирине, от ревности.

Ирина, правда, не стала высказывать Элеоноре своих умозаключений, только спросила:

– Может, вы зря волнуетесь? Наверняка он имеет определенный доход от всех этих телодвижений.

– Ой, если бы… Я, если честно, не в курсе его финансовых дел, но, по-моему, доход он имеет только от серьезных разборок. А от этих легкомысленных девиц – только головную боль и аритмию. Да еще вдобавок бессонницу. Полночи не спит, ворочается, вздыхает… То натянет на себя одеяло, то сбросит. Я уже стала уходить от него спать в другую комнату. Так он на меня обижается: «Ты пренебрегаешь мной!»

Я ему говорю: «Сеня! Мне надо высыпаться. Иначе у меня давление начинает прыгать. А с тобой стало невозможно спать». Все равно обижается.

Ира родила девочку. Иван, обалдев от счастья, завалил супругу цветами, врачей – подарками. Приезжал в роддом каждый день, стоял под окнами, задрав голову, и силился разглядеть в крохотном личике знакомые черты. Ирина подносила дочь к стеклу, но этаж был высокий и увидеть детали было нереально. Иван только глупо улыбался и смахивал невесть откуда взявшиеся слезы на ресницах.

Почему он так хотел девочку? Обычно мужчины бредят сыновьями. Казалось бы, есть уже двое сыновей. Ну и достаточно! Ну и хорошо! Так нет. Он мечтал о дочке. Шло это его желание, скорее всего, из далекого детства. Была у Ивана сестренка. Назвали ее Машей. Специально, наверное, чтобы Иван-да-Марья получилось.

Машка родилась, когда Ивану исполнилось шесть. Мама принесла девочку в дом. Положила на диван и тихонько позвала:

– Ванечка! Подойди, посмотри на сестренку.

Но Ванечка почему-то застеснялся, забился в угол и никак не хотел приближаться к свертку на диване.

Родители сначала крутились в комнате, доставали из шкафа всякие детские штучки: погремушки, пеленки, соски. Сложили все это хозяйство на подоконнике. Наверное, чтобы под рукой было, чтобы не лазить в шкаф каждый раз, не скрипеть дверью… А потом ушли на кухню.

Ванечка вылез из своего угла и несмело приблизился к свертку. Сверток оказался живым. Кроме лица, правда, ничего не было видно. Сплошной кокон из пеленок и кружев.

Лицо дышало, закрытые веки подрагивали, носик морщился, ротик причмокивал. Маленький Иван так умилился при взгляде на сестру, что не удержался и потрогал щечку. Одним пальчиком прикоснулся. Щечка была теплая, гладкая и очень нежная. Он даже не поверил, что кожа может быть настолько мягкой и гладкой. Для сравнения потрогал свою щеку. Она тоже была приятной на ощупь, но все равно не такой прекрасной, как у маленькой девочки. Ванечка стоял и смотрел на сестру, не в силах оторвать от нее взгляд. Потом нагнулся, чтобы потрогать губами лобик младенца. Девочка уже не кривилась. Она мирно спала, ровно посапывая крошечным носиком. От ребенка исходил такой запах! Ванечка не мог определить, что это за аромат. Молока, кажется… Он был настолько чистый, притягивающий и почему-то очень знакомый. Мальчик пристроился рядом, подогнул ножки. Трогать малютку больше он не решался, поэтому приспособился кое-как рядом, не совсем удобно, не очень комфортно…

Когда мама вернулась в комнату, то застала странную картину. Оба ребенка спали: Маша в своем кружевном коконе и белом чепчике и Ваня, поджав ноги и уткнувшись носом в щечку девочки…

– Дорогой, посмотри! – обратилась она к мужу.

Тот пришел с кухни, не долго думая, достал фотоаппарат и заснял трогательную картину.

Снимок этот был самым любимым в семье. Его показывали всем гостям, подробно рассказывая предысторию: как Машу принесли, как Ваня стеснялся, как ее положили, как он поначалу не хотел смотреть на сестру, и как потом родители вышли и что затем увидели, когда вошли.

А в два с половиной года Маша умерла. Иван очень редко позволял себе вспоминать об этом. Он помнил сестру живую: с первыми бантами в жиденьких волосах, с пухленькими ручками в ямочках… Почему-то у взрослых, когда они сжимают кулаки, костяшки выпирают, а у деток – ямочки… Так умиляли его эти ямочки на нежных ручках. И как звала она его четко и правильно: Ва-ня. Она его имя раньше всех научилась говорить. Сначала Ваня, а потом «мама», «папа», «дай» и прочее… Но «Ваня» – самое первое…

Он любил играть с ней: собирать пирамидки, строить города из кубиков. Учил стишкам и потешкам. Она смешно повторяла за ним новые слова, и он внутренне замирал от восторга. Не понимал еще, что это любовь. Но уже чувствовал ее, ощущал. Просто не знал, как определить это чувство.

А потом что-то случилось. В доме все чаще стало повторяться слово «инфекция». Ваня значения его не понимал, только чувствовал, что слово это очень страшное.

– Подумаешь, инфекция! – храбрились пацаны в школе. – У меня сто раз такое было. Мама даже слово какое-то добавляла, – один из соучеников хмурил лоб, силясь вспомнить. – А! Вирусная инфекция! Во! И ничего страшного!

Но, видимо, у Маши было что-то страшное. Постоянные вызовы врачей, запах лекарств, нездоровая тишина в доме и ощущение тотальной тревоги.

Потом больница. И все…

Дальше Ваня не помнил, не хотел помнить, не желал знать, не стремился понять.

Горе поселилось в доме надолго. Смех и радость, казалось, покинули его навсегда. Потом, правда, потихоньку все возвратилось в более-менее привычный ритм жизни, только все Машины фотографии из своего детского альбомчика Ваня вынул. Вынул и молча отдал маме. Та заплакала, прижала голову сына к себе и долго теребила его волосы, не отпуская…

Один только снимок оставил себе Ваня. Тот, самый первый, где спят они с новорожденной Машей на диване, где он скукожился, поджав ноги, и даже во сне неосознанно наслаждается ароматом теплого молока, который исходит от только что народившейся девочки.

Где-то она у него до сих пор есть, эта фотография. Правда, с этими глобальными переездами не помнит Иван, куда задевал тот снимок. Наверное, там и лежит, в его детском фотоальбомчике. Надо бы отыскать, проверить, на месте ли… Зато теперь у него есть своя дочка. Девочка, младенчик с запахом теплого молока. Надо ее тоже сфотографировать маленькой.

Как назвать дочку? Вопрос был давний и до сих пор нерешенный. Конечно, Иван думал об имени Мария. Но Ира была против категорически. Зачем повторять чью-то несчастную судьбу? Зачем притягивать в свою семью ненужные испытания?

Уж лучше независимо ни от кого: ни от мам, ни от бабушек, а просто приятное на слух имя: Таня, Катя, Лена.

Иван махнул рукой:

– Если не Маша, то мне все равно.

Ира обиделась:

– Ну почему ты так? Нельзя же быть настолько эгоистичным! Мы даем человеку имя на всю жизнь! Надо же подойти к этому серьезно.

Но Иван замкнулся в своем капризе и долго не выходил из него. В конце концов пришли к компромиссу: Марина. Почти Мария и все же не Мария.

– Крестить будем обязательно! – безапелляционно заявил Иван.

Ирина считала, что с этим можно повременить, но Иван настаивал не только на скорых крестинах, но и на том, чтобы крестными были Семен и Элеонора.

– Вань! – Ирина в недоумении округляла глаза. – Ну это уж как-то… совсем… из ряда вон…

– А что такого? Почему нет? – не понимал сопротивления супруги Иван. – Семен Львович – важная персона. Марина наша будет под вечной его защитой!

– Вань! Если честно, не нравится мне твоя идея. Давай повременим. Пусть годик исполнится ребенку, там посмотрим…

Однажды Иван вернулся домой хмурый, огорченный и как будто немного испуганный.

– Ты чего такой? – спросила Ирина.

Она кормила дочку грудью, и хоть была сосредоточена на процессе кормления, сразу заметила беспокойство мужа, едва тот переступил порог.

– Неприятности на работе… Большие.

– Что? Налоговая? – заволновалась Ирина.

– Да нет… Хуже…

Ирина положила дочку в кроватку и отправилась разговаривать с мужем в кухню.

– Что произошло?

– Боюсь, нам придется принять особые меры предосторожности.

– Это какие же? – всполошилась Ирина.

– Может, тебе придется уехать с детьми куда-то, переждать какое-то время. Лечь на дно, как говорится…

– А что случилось-то? Можешь ты толком рассказать?

– Да наехали на меня сегодня! Грубо причем наехали!

– Кто?

– Степановские!

– А почему? С какой стати?

– Ну вот, ты начинаешь опять со своими неуместными вопросами: почему да отчего? Откуда я знаю?! С нашими, Шмитовскими пацанами, все дела давно выяснены, ни у кого не возникает ни претензий ненужных, ни амбиций завышенных. А эти… кто их знает. Может, передел какой… Может, так, типа: гоп-стоп, а вдруг получится…

– А чего хотят-то?

– Ну вот снова-здорово! Все хотят одного и того же: или денег, или бизнес забрать!

– Ну? А ты?!

– А я сказал, что платить никому не буду. Мол, со Шмитовскими у меня свои отношения, а вы мне – не указ!

– А они?!

– А они пригрозили войной. Мол, смотри, пожар вдруг или пропажа машин со склада… Ты не удивляйся.

– Господи! – Ира прижала руки к щекам, которые вмиг запылали.

– Я за вас боюсь! Вдруг начнут на семью нападать. Думаю, вам лучше скрыться.

– Подожди, Вань! Подожди! Может, лучше не воевать? А? Не идти на открытый конфликт?!

– А что? Ты что предлагаешь, чтобы я и этим платил? Вот им! – И он показал неприличный жест, который мог означать только одно: «Фиг вам, а не деньги!»

– Так… – Ирина задумалась, – а Сеня? Семен Львович знает?

– Завтра встречаюсь с ним по этому вопросу. Буду разговаривать.

– Заодно и проверим, насколько он всемогущий.

Иван скривился на замечание супруги:

– Слушай! Не ерничай! Тут люди войну мне объявляют, а ты все с издевками да с подковырками. Лучше на всякий случай собери необходимые вещи… себе, детям. Думаю, что два-три дня у нас есть на раздумье. А там видно будет. На курорт куда-нибудь вас на месяц отправлю…

– Подожди, а как же школа? У Максима выпускной класс…

Иван посмотрел на жену, как на умалишенную:

– Ты понимаешь, о чем я тебе говорю? – зловещим шепотом начал он и тут же сорвался на крик: – Понимаешь или нет?! Речь идет о безопасности детей, об угрозе жизни! А ты об учебе! Ты, наверное, не слышишь меня или не хочешь осознать, насколько все серьезно! Война! Знакомо тебе это слово? Или ты думаешь, что я жалкий трус и паникер?

– Нет… я так не думаю… Но неужели настолько все серьезно?

– Боюсь, что да… Хотя, возможно, Семен подскажет мне что-то… Посмотрим. В любом случае будь готова к экстренному отъезду. Учебники старшим, все детские вещички для Маши – все собирай… И загранпаспорта приготовь…

И началось: переговоры Семена Львовича со Степановскими, переговоры Семена Львовича со Шмитовскими, встречи с Иваном, затем вновь с пацанами… Результатом столь длительных и сложных переговорных процессов стал новый «Лексус», который Иван подарил Семену Львовичу и полное закрытие неприятного вопроса.

Ирина вздохнула спокойно, хотя… Хотя шевельнулась у нее тогда неприятная мысль. Шевельнулась и затаилась на время… Мысль была настолько отталкивающей, что поделиться ею с мужем она не решалась очень долгое время.

А Иван меж тем отмечал счастливую победу и благодарил Семена Львовича. Они сидели в ресторане, и старый авторитет подробно рассказывал, как, с кем и сколько времени он вел переговоры:

– Очень тяжелая была ситуация, Иван… Очень сложные переговоры. Очень! Они мне говорят: «Семен Львович! Почему он отказывается? Он же на нашей территории! В чем дело?» Я отвечаю: «Ребята, он платить не будет!» Они мне опять: «Все платят, а он нет? Чем он такой особенный?»

Семен Львович вздохнул.

– Говорили несколько раз по нескольку часов кряду. Я им одно, они мне другое. Единственное, чем удалось их зацепить, это машины. Говорю: давайте так сделаем – заключайте с ним договор, чтобы он на любой из ваших салонов перекинул пару своих машин со скидкой. Что заработаете на них, то ваше. Пусть не постоянный доход, а одномоментный, но хоть что-то. Ты же понимаешь, Иван, я же должен был им хоть что-то посулить, хоть как-то их успокоить.

– Конечно, Семен Львович, естественно.

– Такое решение их немного примирило с действительностью. Ну и мой авторитет, понятное дело, сыграл свою роль. Тем более, говорю, мы теперь с Иваном почти родные. «Как это родные?» – удивляются они. А я отвечаю, что, мол, так и так, теперь я буду крестным их дочери… Ну тут они вообще померкли.

Иван без колебаний отдал две машины со скидкой. И Степановские, хоть и недовольны были по большому счету, однако затихли, и больше Иван их и не видел.

– Спасибо вам огромное, Семен Львович! – проникновенно сказал Иван. – Так выручили вы нас! А то уж Ирину с детьми готов был на чужбину отправить, а сам к войне готовился….

– Ну-ну… Не надо нам никакой войны. Мы и мирным путем все порешаем. Кулаками махать – большого ума не надо. Главное оружие умного человека – голова! Только мозгами можно выиграть любое сражение! По крайней мере, я так думаю. И что самое интересное, мне это удается! Почти всегда.

– Что значит «почти»? Семен Львович, разве бывали неудачи? – в разговор вступила Ирина.

– Ну а как же, Ирочка?! Бывали, конечно! И стреляли в меня, и резали. И с поезда на всем ходу пытались сбросить. А вот, поди ж ты! Жив! Несмотря ни на что!

– Как это резали? Как это с поезда? – изумилась Ирина. – И давно это было? В юности или сейчас?

– Да недавно совсем было… Пару лет назад. Вот, видишь? – и он закатал рукава рубашки. На предплечьях обеих рук красовались длинные шрамы…

– Кто же посмел? Пожилого человека разве можно обидеть?

Семен Львович засмеялся и сказал почему-то:

– Хороший ты человек, Ирочка! Чистый! – И после паузы: – В нашем мире… Я имею в виду определенный мир… Ты понимаешь, о чем речь… Так вот, в нашем мире нет понятий: обидеть, уважить, пожалеть… Там абсолютно другие ценности, другие приоритеты, другие законы… Это отдельный разговор. Оставим его. Так что живучий я. И раны зажили, и с поезда не удалось им меня… – И резко, без перехода: – Скоро юбилей! Семьдесят лет! Это вам не шуточки! Далеко не каждый до таких лет доживает, а тем более с биографией, подобной моей. Давайте мы лучше о хорошем поговорим: где юбилей справлять будем, кого пригласим выступать…

Разговор переключился на подготовку к празднику, а Ира опять мысленно подавляла свои невольные сомнения. «Как же так? – размышляла она. – Разве в их мире позволено поднимать руку на признанного авторитета? Да еще на человека с таким послужным списком? Что-то не вяжется это с его статусом. То ли он не тот, за кого себя выдает, то ли, если и был таковым, то со временем утратил свои позиции, но сдаваться не хочет, цепляется за былую власть, искусственно поддерживает интерес к своей персоне… Потому что непонятно: если человек такого масштаба идет на серьезные переговоры, то разве позволено кому-то применять оружие, пусть даже при полном несогласии с мнением авторитета? Ведь авторитет для того и приглашен, чтобы своей волей, мудростью, опытом, властью разрешить конфликт. И каждая из конфликтующих сторон мало того, что обязана подчиниться решению законника, так еще и заплатить должна…»

Ирина именно так представляла себе подобные дела. Конечно, она могла ошибаться. Но, похоже, что не ошибалась, потому что, вращаясь в бизнесе, многое улавливала и понимала правильно.

А раз кто-то решился физически устранить Семена, значит, не уважает, не признает его высокий статус, не считается с принятыми в той среде законами. Что-то не стыковалось в Ирином представлении, что-то внутри нее сопротивлялось… Не доверяла она Семену. И очень волновалась за Ивана. Неужели он не чувствует, не догадывается, что все не так просто…

Но Иван при всей своей глубине, опыте в бизнесе и склонности к анализу почему-то иначе реагировал на присутствие Семена Львовича в их жизни…

Ирина все выжидала чего-то, не решаясь на откровенный разговор и опасаясь его грубого отпора, который в последнее время он позволял себе все чаще…

К юбилею готовились шумно, бурно и долго. Элеонора с Семеном несколько раз утверждали списки гостей, меняли план их размещения за столом, согласовывали меню, заказывали гостиницу для приезжающих издалека. Иван, активно помогая в проведении организационных мероприятий, выделял автомобили для встречи людей, нанимал водителей…

Программу вечера поручили ведущему, которого Семену Львовичу посоветовала его новая подопечная Лола. Она была актрисой Белорусского театра драмы и, как выяснилось, знала семью Семена Львовича уже давно.

Долгие годы она пребывала на правах приятельницы Элеоноры и Семена, а совсем недавно решила спросить у своего старшего друга совета, как бы ей продвинуться на телевидение. Она видела себя звездой сериалов, претенденткой на лучшие роли в кино или, на худой конец, телеведущей.

Семен Львович уверенно и спокойно сказал:

– Вопросов нет. Поможем!

Элеонора заволновалась. Она и так-то не слишком приветствовала дружбу Лолы со своим супругом. Терпела, конечно, улыбалась при встрече. Но, видимо, и вправду ревность была причиной недоброжелательного отношения Эли ко всем женщинам, которые так или иначе проявляли повышенное внимание к ее супругу. Со стороны это выглядело смешно: два престарелых человека, претендующие на солидность и состоятельность, ведут себя чуть ли не как зеленые подростки: один все мнит себя героем-любовником, другая изнемогает от ревности.

Бывало, они приглашали Лолу вести званый вечер или какое-нибудь очередное торжество. Но все это у себя дома, так сказать, на местных мероприятиях. И впервые Семен решился вызвать Лолу в Москву, чтобы она выступила соведущей его юбилея. Элеонора взвилась: «Нет!» Семен отреагировал спокойно:

– Элька! Она отличная ведущая. Ты что, забыла, как она прекрасно в прошлом году провела у нас подряд два вечера?

– Да при чем тут ее роль ведущей?! – кричала Эля. – Она опять начнет к тебе цепляться со всякими разговорами, будет что-то выяснять с тобой наедине. А я ненавижу это! Понимаешь?! Ненавижу!

– Все! Элька! Вопрос закрыт! Она едет сюда работать. И притом для нас это выгодно. Ты знаешь, сколько стоит хороший ведущий?! Знаешь или нет? Я тебя спрашиваю! Молчишь? Да потому что ты привыкла жить на всем готовом. И даже представить себе не можешь, во сколько мне обойдется юбилей. Так вот, известный ведущий просит не менее трех тысяч долларов за вечер. А она будет работать бесплатно. Бес-плат-но! Можешь ты это осознать?! Просто потому, что для нее это огромная честь – работать на таком престижном вечере, да еще в Москве, да еще и в окружении стольких богатых и известных людей… И не выдумывай того, чего нет. Если ко мне обращаются с просьбой о помощи, то это только просьба, и только о помощи. И нечего накручивать себя. К тому же для нас она важна как проверенная и вполне достойная ведущая. Так что у нас с ней обоюдный интерес. Это нормально.

Эля не в силах была противостоять напору мужа. Внешне она, как правило, смирялась, но внутри нее все продолжало бурлить:

– Смотри, Семен! Если она начнет чрезмерно любезничать с тобой… Ты меня знаешь…

Семен Львович абсолютно не волновался. Элеонора могла запугивать его, могла нагнетать обстановку, нервничать. На это он не реагировал. Раньше побаивался скандалов, которые Элеонора с регулярной периодичностью ему устраивала. Но со временем и к ним он привык. Столько уже за всю жизнь их было! Не сосчитать! Так что – одним больше, одним меньше, какая разница?!

Тем более, что Лола – умница. Он ее предупредил, он ее научил, как надо правильно себя вести. Рассказал, на кого из мужчин стоит обратить внимание. Так что в поведении своей подопечной он не сомневался.

Элеонора в этот раз быстро затихла. Видимо, очень волновалась за организацию вечера и поэтому не стала заострять. Лола действительно классная ведущая – красивая, веселая, бойкая… Пусть ведет! А там видно будет…

Лола работала в одном из ведущих театров республики. Теперь уже и не поймешь, как правильно: то ли республика, то ли страна. Начинала она еще, когда у театра был статус «республиканский». Потом политическая ситуация изменилась, и театр хоть и сделался государственным, но позиции свои несколько утратил. Раньше бывали гастроли по всей России. Раньше случались приглашения на конкурсы в столичные города и на общесоюзные фестивали театрального искусства. А потом… Статус хоть и возрос, а скучно стало. Театральная жизнь перестала бить ключом, как в былые времена.

Что касается личной жизни актрисы Виолетты Мельниченко, то она у нее всегда была бурная. Правда, со временем Лола стала уставать. Мужчины ухаживали за ней часто и активно. И эти ухаживания и многочисленные знаки внимания были необходимы ей, как воздух. Она всегда нуждалась в новых впечатлениях и сильных эмоциях, но… Почему-то вновь возникающие связи стали утомлять ее. Еще пять-семь лет назад она только и надеялась на подобного рода связи: вдруг кто-то поможет пробиться на телевидение или порекомендует ее столичному режиссеру. А вдруг… Вдруг какой-нибудь видный туз и вовсе замуж позовет. И будет она жить королевой, купаться в богатстве, выбирать только те роли, что ей по душе…

Но иллюзии быстро ушли. Осталась реальность. А в реальности мужчины вились вокруг нее. Разные мужчины: молодые и не очень, практически юнцы и состоявшиеся личности, богатые и среднего достатка, сильные мира сего и почти ничего из себя не представляющие… Только почему-то не помог никто ничем по-настоящему. Так… кое-что, по мелочи. И замуж никто не позвал. И это было ей непонятно. Покрутить любовь, пофлиртовать, вступить в связь хотели практически все, а вот о серьезных отношениях предложений не поступало. Даже Семен Львович говорил, теребя ее руку и шепча на ухо:

– Эй, Лолочка! Был бы помоложе, так бы я тебя приласкал…

Или:

– Дорогая моя! Был бы свободен, женился бы на тебе, не задумываясь. Красавица ты моя ненаглядная!

Она слышала подобные речи неоднократно и никак не реагировала на них. А как на них можно реагировать? «Если бы да кабы…» Но личность Семена Львовича, особенно значимая по местным меркам, вселяла кое-какую надежду. Лола решительно взялась за новую идею. Собственно, идея, скорее, была старая, давно и многосторонне продуманная, но только достойного партнера для ее осуществления Лола найти не могла. Многочисленные поклонники, ухажеры, любовники – разве это партнеры? Их только подпусти к себе поближе… Добились своего – и хорошо! И больше ничего не надо! Цветы, вино, украшения – разве это уровень Лолы?! Был единственный мужчина, который кое-что значил в ее жизни. Тот и машину хорошую подарил, и деньги Лоле давал приличные… Так он и считался ее официальным любовником два с половиной года. Небывалый срок! Они с ним и на курорты, и в Европу… Он ей и мебель новую, и шубу из золотой норки… Хороший был мужчина. И щедрый, и душевный. Жаль, жена его узнала об их связи. Такой скандал устроила! Ужас!

И узнала-то как-то случайно. Глупо так все получилось, аж обидно!

Однажды Лола сказала своему кавалеру:

– Знаешь, в этот раз я бы с удовольствием отметила свой день рождения в Париже.

– Ну и давай! Нет проблем! Сколько дней у тебя свободных?

– У меня один спектакль во вторник, другой в воскресенье. Значит, получается четыре дня.

– Отлично! Пожелания по культурной программе есть?

– Конечно! Во-первых, магазины. Во-вторых, Опера. В-третьих, прогулка по Сене. Ну и Эйфелева башня! Самый высокий этаж!

– Легко!

Он действительно легко заказал билеты, гостиницу, индивидуального гида. Продумал все расписание их парижского пребывания вплоть до посещения ресторанов. И наверняка все было бы прекрасно, если бы их вместе не увидела в аэропорту какая-то подруга его жены.

Она позвонила ей и спросила:

– Слушай, а где сейчас твой Вовка?

– Вовка в Париже. Он в командировку полетел на несколько дней.

– А! Теперь это называется словом «командировка»! – с сарказмом произнесла подруга.

– Погоди! А в чем дело-то? Что не так? – заволновалась супруга.

– Может, все и так, конечно. Только летит он с ослепительно красивой бабой и отношения между ними явно не деловые. Ну, насколько я могу судить.

– А ты сама-то где?

– Я в Домодедово. Встречаю сына. А рейс задерживают уже на два часа. Вот и хожу здесь повсюду. Чисто случайно твоего Вовку заметила. Смотрю, торопится куда-то, глаза горят! За руку красотку держит. Уж и не знаю, что за командировка такая…

– Спасибо, что сказала… – еле прошелестела в трубку Володина супруга и обессиленно опустилась на диван.

Вот это дела! Ее Володька… Такой нежный, такой хороший… Никогда ни ссор, ни скандалов. Случались, конечно, иной раз мелкие размолвки, не без этого. Но так, по большому счету, он и к ней всегда со вниманием, и к детям с истинным участием.

Нет… Что-то не похоже на Володьку. Перепутала его подруга с кем-то. Точно, перепутала.

Бывают у него разъезды, бывают командировки по десять-двенадцать дней, которые в семье принято называть длительными. И по три-четыре дня, короткие, как в этот раз, например. Но чтобы он с кем-то, кроме нее? Нет, это неправда!

Пока боролась с сомнениями, пока решалась: звонить – не звонить, время ушло. И первый ее звонок пришелся, видимо, на время полета: «абонент недоступен». Потом она все же заснула, а наутро дозвонилась. Он ответил бодрым голосом:

– Да, дорогая! Как дела?

– Плохо… Дела очень плохо… – еле прошептала та.

– Что? Почему? – он встревожился не на шутку.

– Потому что ты меня обманываешь!

– Я? Тебя? С чего ты взяла? – удивился Володька.

Лола расчесывала в это время свои роскошные волосы, стоя перед зеркалом. Абсолютно голая в обрамлении красивых длинных волос, она волновала его, невзирая на бурно проведенную ночь. Он хотел ее опять, с новой силой, с еще большим желанием. И если бы не досадный звонок жены, он уже целовал бы ее спину, плечи, шею… Уже ее руки обвили бы его мощный торс. Он погрузился бы в состояние истомы, умиротворения и страсти одновременно. Никак ему не удавалось отследить, где и когда эти, казалось бы, противоположные состояния находят точку соприкосновения. Истома и страсть, желание и умиротворение, нежность и напор. Как это загадочным образом соединяется в нем?

Тревожный голос жены выбивал его из утреннего настроения, переполненного предвкушением счастливого дня. Столько планов у них, столько мечтаний, желаний, которые вот-вот воплотятся в жизнь. Они побредут по Парижу, взявшись за руки… Они будут целоваться на набережных… Пообедают в кафешке на открытом воздухе. Он купит ей подарок ко дню рождения. Тот, который она сама выберет. Вечером поедут слушать оперу в один из лучших театров мира…

– Володь! – голос жены бился ему в висок. – Ты меня слышишь?

– Да… Слышу… Что ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты сегодня вернулся домой, – тихо, но твердо произнесла она.

– Но это невозможно!

– Это возможно! – настаивала супруга.

– Послушай, что за тон? Что происходит? – Ему был явно неприятен этот разговор, но оборвать грубо он не мог. В семье были приняты спокойные беседы, и голос жены беспокоил его. Надо было договорить, выяснить ситуацию. В конце концов как-то успокоить супругу.

– Тебя Лилька видела в Домодедово!

– Какая Лилька?

– Подруга наша, Лилька Михайлова. Она сына встречала и наткнулась на тебя… На вас… Говорит, ты даже не узнал ее, не заметил. Так был занят своей пассией!

– Значит, так! Я вернусь, и мы поговорим. Хорошо? – Он пытался найти компромисс.

– Нет, не хорошо! – Она была неумолима.

– Черт! – Он явно занервничал, повысил голос: – Ну что ты хочешь от меня?

– Или возвращайся! Немедленно! Сегодня же! Или…

– Что? Что «или»?

– Или я за себя не отвечаю!

Он не то чтобы испугался, но настроение было испорчено. Игривость улетучилась. Предвкушение счастья ушло.

Весь завтрак проговорили о его супруге. Он звонил то детям, то соседям, то друзьям. Кое-как, с помощью близких, ситуацию удалось нейтрализовать, но… романтического путешествия не получилось. Все же они сдали билеты, скомкали всю программу и улетели на два дня раньше.

Больше с тех пор они не виделись.

Он звонил. Говорил, что ему поставили жесткое условие. Что он, естественно, виноват перед семьей и, мол, прости-прощай, Лола!

Она погоревала о нем… Хороший парень. Правда, хороший. Но быстро утешилась. То ли не было настоящей любви, то ли вообще она все свои страсти на сцене переиграла… Вереница мужчин продолжала крутиться перед ней нескончаемым потоком, и она позволяла себе периодически то на одного, то на другого обратить свой взор. Поначалу ей казалось, что крутит мужчинами, как хочет, что заставляет их плясать под свою дудку. А потом осмотрелась, огляделась, оценила свои активы и вынуждена была признать: как подарил ей Володя машину, так она на ней пятый год и ездит. Классная тачка, ничего не скажешь, но пятый год уже… Как купил он ей шубу, так она в ней и щеголяет. Пора бы обновить, да что-то не поступает никаких предложений об обновках. И в Париж больше никто не везет.

Один чудак предложил ей Гаити. Она чуть в голос не рассмеялась. Лететь двенадцать часов с пересадками в нищую страну, чтобы насладиться пляжным отдыхом? Вот радость-то! Нет бы Прагу предложить или Вену, раз уж на Париж духу не хватает! Но нет. Молодость проходила, фигуру становилось удерживать все сложнее, волосы приходилось красить уже каждый месяц, потому что седина пробивалась вовсю.

Дочка Лолы подросла. Ей уже исполнилось шестнадцать. Надо определяться с дальнейшей учебой, с образованием. Где учиться? Какова стоимость обучения? Отец сгинул куда-то лет двенадцать назад, и никто на него никаких надежд не возлагал.

А тут еще мама начала болеть. Давление мучило ее своими скачками. Лечиться она не хотела принципиально и только жаловалась по порядку: на старость, на отсутствие здоровья, на плохой аппетит, на одиночество, на то, что дочери никогда нет дома. И опять по новой: на старость, на отсутствие здоровья и так далее…

В театре стало совсем неинтересно. Играли старые спектакли. Гастролей практически не было. Молодые актрисы все сплошь оказывались наглыми и пробивными. И даже Лола со своим авторитетом и опытом не всегда могла им противостоять.

На какой-то момент Лола вынуждена была признать, что ее жизненная ситуация зашла в тупик по всем основным позициям. И тут перед ней возник Семен Львович. Вернее, возник-то он давно. Но именно с точки зрения осуществления своего плана Лола увидела Семена как будто впервые. И завела с ним разговор на щекотливую тему:

– Семен Львович! Можно к вам с небольшой просьбой обратиться? – Они встретились на каком-то банкете. Народу было полно. Можно было говорить спокойно и открыто на любые темы, не боясь быть услышанным или неправильно понятым.

– Конечно, красавица ты наша! Для тебя – все, что пожелаешь!

Он любил выражаться витиевато. Иногда за вычурными фразами прятался умело сформулированный отказ, иногда вуалировалось сомнение, а иной раз, напротив, прямое обещание.

Надо сказать, что обещаний Семен Львович почти никогда не давал. Не любил бросать слова на ветер. Но если уж давал, то исполнял непременно. Конечно, в той части, что от него зависело. Например, если он пообещал переговорить с крупным банкиром о кредите для молодого бизнесмена, то разговаривал, обозначал позиции, озвучивал интересы сторон. А там – как уж решит банкир, его дело. За это Семен Львович не подписывался. Он же не кредит обещал выдать, а поговорить о кредите, попросить… Так что обещание держал.

Лолина просьба его не удивила. Удивили условия сделки. По-хорошему удивили. Потому что просьба, после того, как она прозвучала, перестала быть собственно просьбой, а стала выглядеть, как обоюдовыгодная сделка.

– Семен Львович! Вы теперь все больше в Москве бываете… Общество у вас интересное, наверное… Окружение непростое…

– Так. И что?

– А возможно ли познакомить меня с каким-то реальным человеком?

– Что ты имеешь в виду под словом «реальный»? – Семен Львович спросил скорее для проформы. Он все прекрасно понял с первых же Лолиных слов.

– Ну… человек, который обладает либо большими деньгами, либо конкретными связями, либо сам тем или иным образом причастен к театральному или киношному бизнесу.

– Ну, допустим… – уклончиво ответил Семен Львович. – И что?

– Могут быть два варианта развития ситуации. Или я становлюсь любовницей богатого человека и решаю свои материальные проблемы. Но не просто так, а учитывая ваши интересы.

– Каким это образом?

– Мы же понимаем, что в данной ситуации речь может идти о содержании, о серьезной финансовой поддержке. Я с каждой полученной суммы делюсь с вами… Процент вы называете сами.

– Ну а второй вариант?

– А если я попадаю в кино, на роли в сериалах, где хорошо платят, то опять же – с каждого моего гонорара вы имеете свой процент.

Предложение Лолы было безупречно продумано. Никакой благотворительности. Нормальная работа за нормальные деньги. Такие предложения Семен Львович любил. Жаль, что все реже они поступали к нему в последнее время.

Семен Львович сделал вид, что глубоко задумался и анализирует со всех сторон высказанную Лолой мысль. Хотя чего ее анализировать? Работы от него почти никакой не требуется, а в случае удачи он будет долгие годы пополнять свой бюджет неплохими суммами. Только не проконтролируешь ее – сколько она реально получила. По первости, конечно, будет делиться, а дальше – вопрос. С другой стороны, поживем – увидим. Лиха беда начало.

С кем ее познакомить? Надо подумать… надо подумать…

– Сложное дело ты задумала, Лолочка! Очень сложное, – глубокомысленно и с сомнением произнес он.

– Правда? – разочарованно вздохнула Лола.

– Но, думаю, справимся. Обещать ничего не могу. Однако мужчины достойные у меня на примете есть. Попробую!

– Ой, спасибо вам, Семен Львович!

– Да пока еще не за что…

– Не отказали. Уже хорошо.

– Да как тебе отказать-то?! Красавице такой?! Эх, будь я помоложе…

Юбилей был в разгаре. Гости уже приняли ту дозу спиртного, которая необходима для всеобщего веселья. Кто-то скинул пиджак, кто-то ослабил узел галстука… Разговор стал громче, шутки смелее… Гулянье набирало силу, когда к Семену Львовичу подошел Иван и тихонько спросил:

– Семен Львович, что за красавица?

– Ты о ком? – тот сделал вид, что не понял.

– Ну ведущая…

– Лола? Так это же наша актриса. А что, разве ты ее никогда раньше не видел?

– Видел, по-моему… На торжествах, мне кажется, на каких-то мелькала. Только мы не знакомы.

– Понравилась? – Семен Львович хитро прищурился. – Красивая женщина! Хочешь познакомиться?

– Да… Хотелось бы…

Иван даже не понял, когда влюбился. А когда потом стал анализировать, вспоминать, то никак не мог сосредоточиться и восстановить момент самого первого, самого острого ощущения.

Чуть ли не с первого взгляда, получается. Или все же позже?

В тот вечер, на юбилее, Лола выглядела блистательно! Бывает иной раз внутреннее сияние в человеке: он особенно обаятелен, мил и необыкновенно привлекателен. Лола была в прекрасном расположении духа, у нее лучились глаза, мягким румянцем горели щеки, улыбка не покидала вдохновленного лица. Она безупречно вела торжество, удачно шутила, остроумно представляла гостей, много рассказывала о юбиляре и даже пела. Оказалось, что у нее неплохой голос и, понятное дело, она прекрасно держится на сцене. То есть настолько была органична в роли ведущей, что лучшего и представить было нельзя.

Весь вечер она ловила на себе заинтересованные мужские и ревностные женские взгляды. Весь вечер упивалась своим успехом. Весь вечер была на подъеме, получала комплименты и восторженные отклики.

Некоторые брали у нее телефон: мол, вполне возможно, пригласим вас и на свое мероприятие в качестве тамады… Но такого рода предложения были ей не очень интересны.

Вот Иван Сличенко – другое дело! Мало того что подошел вместе с Семеном Львовичем, серьезно представился, руку поцеловал, так он ее на глазах у всех пригласил танцевать, потом восторженный тост за нее произнес. В нем чувствовалась уверенность, глубина. В нем она уловила не похоть, не типичную реакцию мужчины на красивую женщину, а нечто большее… Она почувствовала интерес к себе. И не только мужской, но и человеческий, который выше сексуального влечения, глубже желания обладать. Интерес к ней не только как к особи женского пола, а как к личности. Давно она уже не ощущала ничего подобного… На красоту ее реагировали почти все. Те, кто посмелее, прорывались. Но физиологическая реакция предсказуема и, как правило, быстротечна. А вот чтобы личность в ней увидеть, разглядеть внутренний мир, попытаться понять… Такого, пожалуй, не было…

Иван, откровенно очарованный Лолой, повел ее знакомиться с Ириной, потом пригласил к себе на работу. Но не работать, естественно, а на экскурсию. Он любил показывать свой салон, рассказывать про автомобили. Поначалу ему самому казалось, что он воспринимает Лолу как свою новую знакомую, просто как приятную женщину, с которой можно подружиться, с которой запросто можно пойти хоть в театр, хоть в ресторан. Он еще не понял, что влюблен. Во всяком случае, не отдавал себе в этом отчета.

А сердце уже билось по-другому, а глаза уже загорались игривым блеском, а рука все чаще и чаще тянулась к телефону…

Она улетела к себе домой. А он затосковал… Звонил несколько раз в день, разговаривал часами, беспричинно улыбался и порхал по жизни, как можно порхать только в юности…

– Что с тобой, Вань? – интересовалась Ирина.

– А что со мной? – удивлялся он.

– Ну… странный ты какой-то…

– Да? А что странного-то?

– То в окно смотришь чуть ли не полчаса… Такой всегда стремительный, мобильный… И вдруг замираешь, думаешь о чем-то… О чем?

– Да… не знаю даже… Настроение какое-то лирическое…

Ирина пожимала плечами и недовольно кривила губы. Если у ее мужа лирическое настроение, то причина не в ней. Это точно. Как бы прекрасно он не относился к Ирине и к детям, но то, что происходило с ним, было продиктовано чем-то иным. А скорее всего, кем-то иным. Ирина, естественно, догадывалась, кем. Единственное, что ее немного смущало, так это очень уж явное его восхищение Лолой. Он настолько открыто вел себя с ней, приглашая то в гости, то на концерт. Он, не стесняясь Ирины, дарил ей букеты… Ирина даже немного терялась.

Ведь, как правило, если влюбляются, то скрывают свое новое чувство от жены, стесняясь прилюдно проявлять себя. А тут – с точностью до наоборот. И не поймешь, как к этому относиться. И не знаешь, как реагировать.

Прошло совсем немного времени с того памятного юбилея, буквально месяц-полтора, а Лола стала чуть ли не ежедневно бывать в гостях у Ивана с Ириной. Если супруги выбирались в театр, то непременно с ней. Теперь компания расширилась. Семен Львович, Элеонора были постоянными величинами, Ирина частенько отлынивала от совместных мероприятий, ссылаясь на заботы о маленькой дочке и на усталость, а Иван и Лола стали чуть ли не второй постоянной парой общей компании. И все вроде бы пристойно: приехала актриса в Москву, общая знакомая, ну как ее не встретить? Как не уделить внимание?

Ирина заподозрила неладное довольно быстро. Когда соединила в одно целое лирическое настроение мужа, постоянные гулянки в компании красавицы актрисы, долгие телефонные переговоры полушепотом… Только что со всем этим делать? Как запретить? Чем остановить?

Тревогу по-настоящему она забила, когда начались регулярные отлучки Ивана на два-три дня. Он называл их поездками по делам, но Ирине уже все было ясно. Что это за отлучки, к кому и зачем.

Семен Львович регулярно виделся с Лолой, и не только на общих мероприятиях. Они периодически встречались то там, то сям, обычно где-то в крупном торговом центре, чтобы не привлекать внимания. И даже если бы кто-то из общих знакомых их увидел вместе, то ничего страшного: подумаешь, случайная встреча. Бродили по большому магазину каждый по своим интересам и вдруг – на тебе, увиделись! Сплошь и рядом люди встречаются не договариваясь, абсолютно случайно, нежданно-негаданно.

Лола передавала Семену Львовичу деньги. Иван оказался не только хорошим любовником, но и щедрым спонсором. Подарки сыпались на Лолу, как из рога изобилия. А кроме подарков Иван оплачивал очень многие ее потребности. Вдруг срочно понадобилось менять окна в квартире, поскольку дует, а она мерзнет и рискует простудиться. А простужаться никак нельзя, так как спектакли с ее участием идут регулярно, и болеть она не может, не должна… Потом ей необходимо было заняться мебелью. А уж про машину-то и говорить нечего. Старый ее автомобиль Иван превратил буквально в конфетку и подумывал – Лола с нетерпением предвкушала это – о покупке ей нового авто.

Семен Львович был доволен результатом проделанной работы, хотя прекрасно понимал, что никакой работы он не совершал. Иван влюбился в Лолу сам, без всякого давления извне. Хотя влюбиться под давлением в принципе нереально, а в данном случае все сложилось просто идеально.

Однако для Лолы была разыграна совершенно другая история, в которой роль Семена Львовича превозносилась до небес:

– Да, девочка моя… Видишь, какие плоды дала моя работа?!

– Ой, Семен Львович, я благодарна вам очень и очень! – Лола прижимала руки к сердцу и глядела на своего покровителя чуть ли не со слезами счастья.

– Я ведь долгие с ним переговоры вел, убеждал его познакомиться. Иван же – верный семьянин по своей сути. И даже к очень понравившейся женщине, мне кажется, не решился бы никогда сам подойти. Тем более с Ириной у них, видишь, отношения хорошие, ребеночек третий народился, и в бизнесе они вместе крутятся… Крепкая семья у них, хорошая… А тут ты! Красавица, умница! Понравилась ты ему. Это ясно. Но так бы и страдал молча, про себя. Переборол бы, наверное, в себе влюбленность эту внезапную… А я тут как тут. Грамотно подвести человека к решению – это тоже искусство. Согласна со мной?

– Конечно, согласна, Семен Львович!

– А потом еще внушить ему, что он сам это решение принял. Единственно правильное, единственно верное! Понимаешь, сам! А дальше – поддержать его выбор. Активно или не очень, энергично или полукивком головы, намеком или явным одобрением – это уже по ситуации… Так что поработать пришлось.

– Вы – чудо! Семен Львович – вы просто чудо!

– Так и сейчас не закончена еще моя миссия.

– То есть? – удивилась Лола.

– Вовремя с его супругой переговорить, отвлечь ее или перенаправить течение ее мысли в другом направлении… – Он напустил на себя усталый вид и вздохнул: – Знаешь, это только так кажется, что все происходит само собой. А ведь неспроста – как Иван к тебе едет, что-то на работе у него происходит. То звонок странный раздается – то ли ошибочный, то ли нет… Или клиент подозрительный приходит. Или вдруг из налоговой документ какой-нибудь неясный… Вроде бы мелочь, а раз хозяин в отъезде – все вопросы к супруге. И она поневоле ребенка оставляет на няню и едет разбираться. Понимаешь, куда я клоню? То есть занята она не своими сомнениями и переживаниями, а производственными вопросами. Ивану же, когда он у тебя, дозвониться трудно.

– Ой, Семен Львович, неужели вы всем этим занимаетесь?

– А кто? Как ты думаешь?

– Послушайте, может, не надо, а?

– Чего не надо?

– Ну… Ирину… супругу его волновать… Она же ни в чем не виновата…

Семен Львович шумно вздохнул и иронично улыбнулся:

– Эх! Зеленая молодежь! Ничего-то ты, Лолочка, не понимаешь. Объясняю, как в первом классе. Тебе же приятно, что Иван оказывает тебе знаки внимания, проводит с тобой время, приезжает к тебе, ходит на твои спектакли… Скажи, приятно? Нравятся тебе ваши взаимоотношения?

– Ну, конечно…

– Ты же не можешь не понимать, что он на это время «выпадает» из семьи?!

– Ну… да…

– А это, во-первых, происходит очень часто в последнее время и, во-вторых, не принято у них так в семье… Раньше, по крайней мере, не было принято.

– И что?

– А то, что если Иван, уезжая, оставляет Ирину в бездействии, то той ничего не остается, как только сидеть и анализировать: где муж, почему она сидит дома одна, куда себя деть, чем заняться. И как следствие, возможно следующее развитие ситуации: она может либо проследить за ним и устроить скандал, либо поставить условие о прекращении поездок и отношений вообще. И что? Ты лишаешься любовника, денег и всего того, к чему стремилась…

– Ой, я как-то так глубоко не рассматривала ситуацию.

– Вот-вот. И потом, когда Иван отсутствует, мы с Элеонорой все время что-то предлагаем Ирине: будь то концерт, или выставка, или просто к нам в гости на чай… Так что не думай, что все само собой получается. Да, и еще… – Семен Львович серьезно посмотрел на Лолу. – Я буду говорить с ним, чтобы помогал тебе с работой…

– Это с телевидением вы имеете в виду?

– И с телевидением, и с кино, и с антрепризными постановками…

– А он что, и это может? У него есть связи?!

Семен Львович усмехнулся:

– Лола, у него есть деньги. Это обстоятельство открывает многие двери. И связи появляются, и знакомства завязываются. И потом – он мне многим обязан. Он даже тебе может отказать в каких-то вопросах, а мне – нет! Ни в чем!

– Ой, Семен Львович! Неужели получится?!

– Почему нет? И не такое получалось в жизни. Единственное, что невозможно, это повернуть время вспять… А скинуть бы мне годков пятнадцать—двадцать… – Он мечтательно закрыл глаза и заулыбался. – Вот уж я бы позажигал, как говорит сейчас молодежь… – И тут же поправился: – Мы бы позажигали с тобой, Лолочка!

Она промолчала. А про себя подумала, что если бы и у нее соответственно поубавились года, то вряд ли она, будучи пятнадцатилетней девчонкой, обратила бы внимание на пятидесятипятилетнего мужчину.

Иван потерял голову. Влюбленность его так закружила, что он даже поменял образ жизни. Сплошные поездки, отлучки, бесконечные телефонные разговоры, мечты о встречах, сумасшедшие свидания, полные страсти и любви.

И опять он не заметил, как кончилась влюбленность и началась любовь. Поначалу не понял, что влюбился, а потом долгое время не мог осознать, что полюбил.

В семье отношения стали напряженными и исполненными нарастающей тревоги. Ирина ревновала, страдала, слонялась по дому из угла в угол… Или, наоборот, стремясь отвлечься, искала занятия вне дома.

Маленькая дочка все чаще оказывалась брошенной на няню, а Ирина пропадала на работе иной раз до позднего вечера.

Старшие пацаны были заняты своими делами: Максим готовился к экзаменам, Денис активно занимался спортом.

И вроде бы все при деле, и будто бы все хорошо, а семья разваливалась на глазах. Каждый сам по себе, каждый варится в собственном соку… Уже забыто то время, когда все вместе собирались за обедом в воскресенье или вечером у телевизора…

Ирина даже не предполагала, что может так страдать от ревности. За долгие годы семейной жизни Иван никогда ей повода не давал, и она не знала за собой такого чувства. А оно оказалось сильным, мучительным и разрушающим – это чувство под названием «ревность». Оно сжигало Ирину изнутри, испепеляло ее. И оказалось в какой-то момент, что в душе не осталось ничего. Ни любви, ни радости. Ни-че-го! Только боль. Одна сплошная боль! Если поначалу ей еще удавалось отвлечься от своих дум на маленькую Маринку, или переключить внимание на сыновей, или увлечься деловыми вопросами на работе, то со временем она отметила, что все, что бы она ни делала, происходит чисто механически, не затрагивая ее души совсем.

Дочка приболела? Вызовем врача, а няня пусть лекарства купит и компресс на ночь сделает. Максим подрался с кем-то в школе? Пусть отец разбирается. Приедет из своей командировки и разберется. На работе бухгалтер собрался увольняться? Скатертью дорога! Надо просто дать задание отделу кадров искать нового сотрудника.

Иван возвращался из своих поездок отрешенный и счастливый. Иногда веселый, чаще грустный, но всегда счастливый. Потому что даже грусть его была светлой, наполненной любовью и ожиданием новой встречи. Он не задумывался, как жить дальше, как совместить все вновь возникшие и прежние взаимоотношения. Ему казалось, что у него и так все гармонично. Настолько ему было хорошо, комфортно и приятно, что он не замечал Ириного напряженного лица, не улавливал никакого дисбаланса в доме… Не стремясь к глубокому анализу ситуации, он порхал и наслаждался своей счастливой связью.

Перестал спать с Ириной и даже не заметил этого. Очень удивился, когда она спросила его напрямую:

– Ты что, решил порвать со мной отношения?

– Я? С чего ты взяла? Почему? – Он недоумевал. Вопрос оказался настолько неожиданным, что он был искренне изумлен.

– Потому что ты не спишь со мной… Уже больше месяца…

– Да? – Иван смутился.

– Да…

Он как-то ушел в тот раз от ответа. Что-то его отвлекло – телефонный звонок или вопрос сына. Как бы там ни было, но вопрос повис в воздухе и остался открытым.

В другой раз она поинтересовалась у него:

– Какие-то люди звонят… тебя спрашивают. Представляются продюсерами, сценаристами. Что это значит?

– Это значит, что им надо продиктовать номер моего мобильного. Я домашний номер на всякий случай оставил. Лучше пусть мне на сотовый звонят.

– А кто все эти люди? Ты что, осваиваешь новый вид деятельности?

– Ну да… Наверное, так. Осваиваю…

– Вань, объясни толком. Я что-то перестала понимать тебя в последнее время.

– Ой, ну что тут объяснять?! Семен Львович попросил меня помочь Лоле. Ну… как-то продвинуть ее в творческом плане…

– И что?

– Ну я и помогаю… чем могу…

Ирина ошеломленно замолчала. Оказывается, за ее спиной разворачивается целая жизнь, неведомая ей. И не какая-нибудь примитивная, кратковременная интрижка, а полноценная жизнедеятельность, которая, похоже, стала занимать гораздо больше места в жизни ее мужа, чем семья.

Это открытие будто током поразило ее. До сих пор теплилась надежда, что вот-вот все закончится, что еще чуть-чуть – и ее Иван успокоится, наиграется, натешится… А тут все оказалось гораздо серьезнее, чем она предполагала. Настолько серьезнее, что не знаешь, как и выбраться из этого положения.

– Валь, тут такое у меня происходит… Молчала я… Не хотела никому… Даже тебе. Ты не обижайся… Просто думала, что все закончится, не успев начаться… А оно что-то никак не заканчивается…

– Ты о чем? Что происходит? – удивилась подруга.

И Ира рассказала.

– Господи! А я смотрю, ты последнее время сама не своя. Думала, с малышкой устаешь, не лезла к тебе с вопросами. А тут вон оно что… Ну и как думаешь поступить?

– А как в такой ситуации можно поступить? – грустно усмехнулась Ирина.

– Что значит «как»? – взорвалась подруга. – Да как угодно! Можно запретить, можно запугать, можно припугнуть разводом…

– Стоп, Валечка! Стоп! Пожалуйста, не надо… – Ирина комкала платок и невидящим взором смотрела в окно.

– Ничего я не могу запретить! Невозможно запретить любить… Ничем я не буду его запугивать. Во-первых, он не трус и мало чего боится в жизни. Во-вторых, разве шантаж – гарантия счастья?

– Э! Постой, подруга! Подожди! А как же ты думаешь бороться за свою семью, за своего мужика?! Что-то я не понимаю твоего бездействия!

– Как это «бороться»? Что значит «бороться»? Мы что, на ринге? Каждый волен жить, как ему хочется, – возразила Ирина.

– Ты сумасшедшая! Ей-богу! Ирка, ты что? Ведь если мужику дать свободу, он такого наворочает! Всех их надо в ежовых рукавицах держать! – воинственно произнесла Валя.

Ирина устало махнула рукой и привычно скомкала платок:

– Никого я держать не собираюсь! Слышала фразу: «Насильно мил не будешь»? Да и потом: разве можно заставить человека полюбить, разлюбить? Я даже саму себя не могу убедить не страдать, не ревновать! Не могу! Не получается!

– Ир, ну… может… мне с ним поговорить? – неуверенно предложила подруга.

– Тебе? О чем?

– Ну… о тебе, о вас, о семье…

– И что ты ему скажешь? – тоскливо усмехнулась Ирина. – Что изменять жене нехорошо? Или что нужно научить сердце подчиняться рассудку? Или что? Что?

– Ну… да… Это и скажу. И еще: что нельзя женщине, которая прошла с тобой через столько трудностей, отдала тебе молодость, силы, огромный кусок своей жизни… – она, не договорив, сглотнула комок в горле, – нельзя бросить такую женщину! Женщину, которая родила тебе троих детей, делила удачи и невзгоды, поднимала вместе с тобой бизнес… Ее нельзя заставлять страдать…

– Остановись, Валя! Остановись, пожалуйста! – Ирина болезненно поморщилась. – Есть чувство долга, а есть чувство любви. Не надо их смешивать.

– Слушай, ты как-то странно себя ведешь… Ты как будто оправдываешь его… Как будто понимаешь и даже поддерживаешь…

– Валь, я хочу разобраться. Причем объективно. Насколько это возможно, конечно. Не примитивно, не по-бабски, а по-человечески.

– Ну-ну… И насколько ты продвинулась в своем анализе? – скептически спросила подруга.

Ирина будто и не услышала ядовитых нот в ее вопросе.

– Вот смотри: я ведь тоже могла бы влюбиться. От этого никто не застрахован!

– Ну да! Никто! Только я уверена, что ты вела бы себя иначе. Твой Иван даже и не догадался бы и не заподозрил ничего! Так или нет?! Ты была бы с ним ласкова, внимательна и предупредительна. Не дай Бог догадается о чем-то или усомнится в твоей верности. Не дай Бог ранить близкого человека.

– Да! Согласна, но…

– Что «но»? Что «но»? – не унималась подруга.

– Выходит, он честнее… Я бы играла, изворачивалась, притворялась, обманывала. А он ведет себя искренне: любит женщину – признается ей в любви, проявляет к ней интерес, участвует в ее судьбе… Не хочет спать со мной – и не спит. Ну не возникает у него желания! Как можно человека упрекнуть за это?!

– Господи! Ну что же делать? Что делать?

– Да вот я и не знаю. И игнорировать эту связь не получается, и принять ее нет сил. Не жизнь, а сплошное мучение. Можно подождать еще, конечно: а вдруг рассосется? – Она горестно вздохнула. – Ну ты же понимаешь, что эта позиция абсолютно проигрышная.

– А выигрыш в чем? Ты лично в чем видишь благоприятный для себя исход?

– Только в откровенном разговоре.

– Ну и поговори!

– Поговорю… Только боюсь я очень…

– А чего ты боишься-то?

– Я же не знаю его намерений! И не факт, что они будут мне приятны. Скорее всего, неприятны…

– Может, тогда лучше промолчать пока?

– Как страус? Голову в песок? Чем же это лучше?

– Ой, не знаю, подруга… Не знаю… На мой характер, я бы такую взбучку ему устроила! Такую сцену закатила! Он бы у меня и думать забыл о всяких связях на стороне. Но ты – не я! И у тебя совсем другое представление обо всем…

– И еще… – Ира будто бы разговаривала сама с собой, не слушая особенно то, что говорит подруга, – знаешь, я ведь, наверное, тоже виновата…

– Ты? В чем? Боже, в чем ты можешь быть виновата? – искренне изумилась Валентина.

– Я ведь остыла к нему. Не в эмоциональном, а в интимном смысле. И похоже, давно уже остыла. Несколько лет как…

– Да, я помню… Мы как-то говорили с тобой об этом. Только мне почему-то кажется, что почти все пары рано или поздно сталкиваются с этим. Долгие годы брака не способствуют страсти…

– И тем не менее… Так что, наверное, это я сама и спровоцировала его интерес к другим женщинам, пусть невольно, но все-таки… От этого не легче, но хоть понятно, в чем причина происходящего…

Она помолчала немного. Потом продолжила:

– И вот еще что! Мне по большому счету даже не за что на него обижаться. Он ведь и семьянин отличный, и человек хороший. – На этих словах Ирина как-то особенно горько запричитала. Без слез, без истерики, но до того надрывно, что Валентина не выдержала и заплакала.

А Ирина сидела с сухими глазами, с изможденным лицом, раскачиваясь из стороны в сторону, комкая платок и глядя в окно, за которым моросил серый редкий дождь, добавляя безысходную тоску и в без того тягостное состояние.

Иван понемногу привыкал к своему новому образу жизни. Если сначала он был упоен страстью и не очень-то отдавал себе отчет в собственных действиях, поскольку целиком и полностью погружался в ощущение свежей влюбленности, то постепенно ему удалось упорядочить свои взаимоотношения на стороне.

Он снял для Лолы квартиру в Москве, и она все свободное от спектаклей время проводила рядом с Иваном. Он практически перестал уезжать из города, но дома все равно появлялся очень поздно. Практически только ночевал…

В один из таких редких вечеров, когда он пришел домой пораньше, Ирина обратилась к мужу с вопросом:

– Поговорим?

– О чем ты хочешь говорить? – Иван в принципе предвидел сцену выяснения отношений, но всячески оттягивал ее.

– О тебе.

– Обо мне? А что обо мне говорить?

– Иван! Что происходит? Давай начистоту!

Он как-то странно прищурился. Раньше Ирина не замечала у него подобного мимического движения. Оно делало его старше, хитрее и неприятнее.

– Ты уверена?

– В чем?

– Что надо начистоту?

– Вань! Ну что нам обманывать друг друга? Ясно же, что что-то происходит. Я даже догадываюсь, что именно. Мне хотелось бы, чтобы ты все сам рассказал.

Он опять сощурился, будто от яркого света, и сказал:

– Ну да… У меня есть другая жизнь… Своя жизнь…

И замолчал.

– И что дальше? – Глаза Ирины наполнились слезами, голос дрогнул.

– Дальше? Пусть пока все будет так. Как есть. А там посмотрим…

– Вань, я не хочу, чтобы было так, как сейчас, – она моргнула, слезы выкатились из глаз и привычно побежали по щекам. – Я совсем не хочу так.

– А как ты хочешь? – с деланным равнодушием спросил он. Внутри у него тоже все клокотало, но показать своего волнения он не желал.

– Как было раньше.

– Ир, ну не будет как прежде. Не будет! Все! То время прошло. Ситуация изменилась, мы стали другими… Давай учиться жить по-новому.

– Ты любишь ее? – неожиданно для себя спросила она. Хотя ей и так все было понятно.

Он не ответил.

– Скажи, ты любишь ее? – настаивала она.

Иван посмотрел на жену с жалостью и с досадой одновременно.

– Ну зачем тебе это знать? Скажи, зачем?

– Ваня, мне плохо… Мне тяжело… Мне больно. Ты даже не представляешь себе, как мне больно… Если все это… – она замешкалась, подыскивая правильное слово, – если все твое поведение… продиктовано любовью, тогда я еще как-то это могу понять… Если же нет…

– Да!

– Что «да»?

– Я люблю ее!

Повисла тяжелая тишина. Тикали часы на стене, ровно гудел холодильник, шумел ветер за окном, всхлипывала Ира. Но во всем этом многообразии привычных звуков главное место занимала тишина – та, что образовалась между супругами.

Молчали долго. Иван хмуро смотрел в окно, Ирина поминутно утирала платком то нос, то глаза.

– Ну и что нам делать?

– Не знаю…

«Вот тебе и откровенный разговор! – подумала она. – Поговорили, называется! И что выяснили?»

– Знаешь, – она шумно вздохнула, – знаешь, что я подумала?

– Ну? – уныло вскинул он на нее тяжелый взгляд.

– Разводиться нам нужно!

– Что-о-о-о? Что ты сказала? – не желая верить в то, что он слышит, проговорил Иван.

– Раз-во-дить-ся! – печально повторила она по слогам.

– Ты с ума сошла! Ты вообще представляешь, что ты говоришь?

– Тише, тише ты! Ребенка разбудишь!

– Как мы можем развестись? Образцово-показательная семья, трое детей, процветающий бизнес! Как такая мысль вообще могла прийти тебе в голову?

– Вань, ты сейчас не горячись, ладно? Ты обдумай! А потом, на свежую голову мы еще раз поговорим. – Странным образом Ирина обрела временное спокойствие и уравновешенность.

– Нет! Я не понял! – заметался Иван. – Ты что, хочешь развестись со мной?!

Он недоумевал. В его представлении их семья была настолько крепка и незыблема, что никакие обстоятельства не могли ее разрушить. Ну подумаешь, любовница появилась! С кем не бывает?! Не рушить же семью из-за этого? Глупость какая! Любовница сегодня есть, завтра нет, а семья – она всегда, она вечная!

– Нет, я не понял! – не унимался он. Он носился по кухне из угла в угол и чуть ли не рвал на себе волосы. – Как ты себе все это представляешь? Да и зачем?!

Ирина с тоской смотрела на него и сквозь вновь подступившие рыдания пыталась объяснить:

– Я же не половая тряпка. Не надо об меня вытирать ноги!

– Да кто вытирает-то? Кто? Ты что, нуждаешься в чем-то? Или тебе денег мало? Или тебя дом наш не устраивает? Что не так?

– Вань, ты появляешься с Лолой в обществе, ты с ней бываешь в компаниях наших общих знакомых… Ты перешел допустимую границу, Ваня.

– Почему? Как это «перешел»? – Он совершенно искренне не понимал сейчас, о чем говорит его супруга.

– Да так… Если бы у тебя была тайная связь, которую бы ты скрывал… Ну ладно, я могла бы понять… И даже принять… Пусть сложно далось бы мне это, но я думаю, что смогла бы… А так, как ты ведешь себя сейчас… Это недопустимо. Для семьи недопустимо. Перед собой-то ты как раз честен. Ты ведешь себя абсолютно адекватно – влюбленный мужчина так и должен себя вести. Только я-то в чем виновата?

– Ты? Да ни в чем ты не виновата.

– Ну а зачем ты тогда со мной так? Зачем?

– Подожди, подожди… Что-то я не понял…

– Да все ты понял прекрасно… – Ирина махнула рукой и в который раз вытерла слезы. Платок был мокрый насквозь.

– Ну ведь и я тоже живой! – пошел в наступление Иван. – Может быть у меня своя личная жизнь? Может или нет?! Или только одна работа с утра до ночи, из года в год! Да и ты ко мне охладела…

Это было правдой. Ирина и не отрицала.

– Вань! Ты очень хороший человек. И семьянин хороший! И бизнесмен успешный. И вообще, ты – классный! Никаких у меня к тебе претензий нет. Только просьба… Одна-единственная… Не делай мне больно! Если не получается жить, как раньше, то давай разведемся. По крайней мере, будет честно. Никто за моей спиной шептаться не будет и пальцем не будет показывать. Разведенная женщина – это лучший статус, чем обманутая жена. Для меня лучший…

Иван потрясенно молчал. Он совершенно иначе представлял себе ситуацию. Ну да, он признался жене, что у него есть любовница. Да, она вправе, конечно, рассердиться, расстроиться, даже скандал устроить. Но… не до развода же! Он предполагал, что, рассказав жене свой секрет, он таким образом легализует отношения с Лолой. Почему-то он думал, что в случае откровенного разговора у него будет вполне законное разрешение от супруги на любовную связь. Он был уверен, что Ирина смирится с наличием другой женщины в его жизни. Он вообще ни в чем не сомневался в последнее время. А тут – на тебе! – речь идет о разводе! Причем не на эмоциях, не в гневе, а аргументированно, взвешенно. Со слезами, конечно, но без истерики. Вполне продуманно. Не ожидал Иван такого поворота сюжета. Не ожидал, не верил и не думал даже никогда в таком направлении.

– И как ты это видишь? – спросил он у Ирины.

– Пока не знаю… Технически я не думала. Можно, конечно, предположить, что я с детьми остаюсь в доме, а ты возвращаешься в нашу городскую квартиру. Только захочешь ли так?

Иван задумался. Дом, его новый дом, мечта его жизни, только что построенный… В нем все создано именно так, как ему нравится, как ему удобно. Что же теперь – все это бросить и возвращаться назад, во вчерашний день?

– Ир, я не хочу покидать дом. А если ты уйдешь в старую квартиру, то с детьми как быть? Пацанов только-только в новую школу перевели. Опять назад все крутить? Не очень-то это правильно.

– Ладно! Пусть мальчики доучиваются здесь, а мы с Маришкой уедем. Сыновья по выходным будут у меня, а в будни пусть здесь учатся. Тем более Максим через год поступит в институт, тогда переедет ко мне. Как-то же надо выходить из положения.

– Ир… А ты можешь потерпеть?

– Что значит «потерпеть»? – не поняла она. – Что ты имеешь в виду?

– Да пройдет у меня все это… Скоро пройдет… Ты потерпи… А?

– Вань! Сколько уже это тянется? Полгода? Больше? Сколько терпеть? А вдруг не пройдет?

– Ну может, еще месяц—два… – неуверенно произнес он.

– Да и потом… Боль – она же накапливается и никуда не уходит. Она же множится и множится внутри… Распирает. Еще чуть-чуть – и разорвет! Сколько терпеть? Да и зачем?

Разговор тогда так и не закончился. Но обоим было ясно, что они открыли абсолютно новую страницу своей семенной истории. Неизвестную, неожиданную, странную, пугающую… Но уже заговорили, уже озвучили, уже высказали то, что долгое время копилось в душе. Ирине, кстати, стало легче. Ивану, напротив, тяжелее. Ирина смогла излить пусть малую, но все же часть боли, которая в последнее время изматывала ее постоянно. Иван же, наоборот, обрел тревогу, неуверенность, внутреннее сопротивление.

Все внутри него противилось предложению супруги. Не для того он заводил семью, чтобы разводиться. Не для того поднимал бизнес, чтобы располовинить и тем самым ослабить его. Он не для того строил дом для большой семьи, чтобы жить в нем одному.

Господи! Ну как же все хорошо было! Где он совершил ошибку? Слишком оголтело влюбился? Чрезмерно рьяно проявлял свое чувство? Утратил осторожность? Пренебрег чувствами Ирины? Да, наверное, так. Все так. Только как можно по-другому? Если он влюблен, если ослеплен новыми эмоциями, если все его стремления, мечтания, порывы связаны с Лолой? Как он может себя контролировать? Как может жить с оглядкой?

Спустя несколько дней состоялось продолжение разговора. Иван занял совершенно непонятную для Ирины позицию, сказав буквально следующее:

– Значит, так. Если ты настаиваешь на разводе, то мои условия такие: я остаюсь в доме. Ты переезжаешь в старую квартиру. Бизнес мы не делим. Хочешь, оставайся работать. Но не как хозяйка и не как учредитель. А как вольнонаемная. Зарплата у тебя будет большая. Но никакой собственности. Все!

– Эй, Иван, подожди! – Ирина недоумевала.

– Я все сказал! Я не хочу развода! Не хочу! Понимаешь? Я против! Если ты по-прежнему стоишь на своем, то свои условия я тебе высказал…

– Как же так? – Ирина ошеломленно развела руками. – Мы вместе поднимали бизнес, мы вместе строили дом… Я себе во всем отказывала. Ты же помнишь: туфли по три сезона носила, колготки дешевые покупала… Пока не достигли успеха… Никогда ничего не требовала: ни украшений, ни нарядов дорогих… Всегда с понятием… А теперь, когда мы богаты… Выходит дело, что это все – только твое? А я ни при чем? Я – пустое место?

– Слушай! – Он опять неприятно сощурился. – Ты собираешься читать мне лекции по морали? Или призываешь к порядочности? Не надо! Я своего никому не отдам! Я ничего делить не буду! Хочешь жить со мной – пожалуйста, владей всем наравне! Не хочешь – твое дело. Будешь получать зарплату! А если не захочешь работать, ради Бога. Я буду тебя содержать! И тебя, и детей! Но не претендуй ни на какой дележ! Я даже сотую часть своего бизнеса никому не отдам!

– А кафе? Это же моя идея! Мое детище! – она умоляюще смотрела на него.

– Нет! – жестко и коротко прозвучало в ответ.

Ира поняла: он провоцирует ее. Он таким образом борется за семью. По его разумению, она должна отказаться от развода. Им осознанно предъявлены такие неправильные условия, заведомо неприемлемые, что она вынуждена будет изменить свое решение. Он был уверен, что в суд она не пойдет, предпочтет решить дело полюбовно. А если полюбовно не выйдет, то, скорее всего, она останется в семье. И он сохранит свой статус-кво.

Ира, вопреки, казалось бы, здравому смыслу, приняла условия мужа. Он был раздавлен. Он был настолько ошеломлен, что попросту впал в состояние заторможенности. Как? Даже так? Даже такие кабальные, несправедливые, явно проигрышные условия устроили ее? Что это значит? Значит, настолько она не хочет с ним жить… Значит, развод – это не блажь, а взвешенное, глубоко выстраданное ее решение? Почему так? Он что, разве плохой отец или плохой муж? Он что, разве не добытчик и не опора семьи? Почему она не хочет его больше? Мысль о том, что с ним можно хотеть развестись, не давала ему покоя. Злость, прежде не свойственная ему в отношении Ирины, заставила его закричать:

– Что? Ничего тебя не останавливает? Да? Все равно уходишь?!

От гнева он не видел ничего перед собой. Ни ее бледного лица, ни тусклых волос, которые давно уже утратили живой блеск и роскошь, ни ее страдающих глаз и впалых щек.

– Тогда я меняю свое решение! – орал он. – Ты не будешь работать у меня! Я увольняю тебя! Пособие или алименты – как хочешь назови – да, это будет, но никакой работы! Ты поняла меня?! Не смей появляться ни в офисе, ни в магазинах, ни в кафе!

Ира думала, что такого удара она не выдержит. Сердце подпрыгнуло к горлу и перекрыло поток кислорода. Дышать стало нечем. Она заморгала, открыла рот, пытаясь набрать воздуха, но он не набирался… Она по-настоящему испугалась.

Иван вдруг тоже почувствовал страх. Он вдруг будто прозрел, четко увидел ее и понял: что-то не так. Кинулся к воде, подал ей попить. Ирина схватила стакан и, удивляясь себе, смогла сделать несколько глотков. Думала, не сможет. Но у нее получилось. И сразу задышала. Фу-у-у! Как неприятно!

Она подошла к окну, приоткрыла его. Холодный воздух показался ей спасительно-свежим. Она подышала. Стало как будто немного легче.

– Закрой окно, простынешь! – сказал Иван.

Она вернулась к разговору. Тихо, боясь повторения того ужасного состояния, когда горло было перехвачено и не было возможности дышать, она осторожно произнесла:

– Почему ты меня лишаешь работы? Это же и мое дело тоже! И мой бизнес… Он такой же мой, как и твой…

– Нет, Ира! Нет. По документам все оформлено на меня. А я, повторяю, не собираюсь ни с кем ничем делиться… Можешь, конечно, обращаться в суд, но я тебе не советую…

– А как же? А что же мне остается?

– Я уже тебе предложил: либо мы остаемся единым целым, одной семьей… Либо ты уходишь и лишаешься всего… Выбирай…

– Вань! – Ира смотрела на мужа несчастными глазами и молила: – Пожалуйста, не надо так со мной! Не я виновата в том, что сложилась такая ситуация…

– Какая? – Он заорал так, что она невольно вздрогнула. – Какая такая ситуация? Тысячи жен живут спокойно, зная, что муж имеет любовницу. А она, видите ли, не может! Опозорить меня хочешь? Перед людьми непорядочным человеком выставить?

– Вань, что ты такое говоришь? Ты сам себя слышишь?

Похоже, он действительно не осознавал, что, зачем и как он говорит. Потому что кричал, не стесняясь, что его кто-то услышит, и не отдавая себе отчета в том, что ранит и без того израненное сердце супруги.

– Я против развода! Слышишь ты это или нет? Я прошу тебя потерпеть, переждать… А у тебя ни терпения, ни ума, ни мудрости не хватает! Ишь, до чего договорилась: разводиться надумала! Вот и получай тогда по полной программе!

Ира поняла: цивилизованно расстаться не получится. Конфликт настолько резко обострил все и без того острые углы, что решение надо было принимать срочно. Можно, наверное, было отложить еще на несколько месяцев или даже на год, но только что это даст? Если он уже объявил Лолу чуть ли не официальной любовницей, если он с ней открыто появляется на людях, если он с ней собирается вместе уехать отдыхать, то чего ждать?

Про отдых Ира случайно услышала… В каком-то из его вечерних разговоров по телефону. У него была приоткрыта дверь в кабинет, а Ира проходила мимо и невольно уловила обрывок фразы. А потом, надо признаться, уже осознанно стояла под дверью и слушала. Слушала и плакала…

Сначала Иван со своей собеседницей выбирали страну, потом маршрут, затем дату. Это было так непохоже на Ивана. Он и отдыхал-то редко, а уж об организации отпуска никогда и понятия не имел. Всегда этим занималась Ирина. А тут оказалось, что он оперирует такими понятиями, как индивидуальный тур, как вип-обслуживание, как эксклюзивные услуги…

Что ж за несправедливость такая? Слезы катились по щекам. Ирине было унизительно стоять вот так под дверью в роли подслушивающей. Она нашла в себе силы оторваться от стены и уйти… Но этот подслушанный разговор лишний раз убедил ее: там все серьезно. Серьезно и надолго. Нечего выжидать, незачем терпеть, ни к чему множить свои страдания…

Она решилась.

– Я ухожу, – спустя месяц произнесла она.

Иван деланно-равнодушным тоном произнес:

– Скатертью дорога!

Семен Львович никак не ожидал подобного исхода. Он, со свойственным ему пристрастием к анализу, казалось бы, продумал все возможные пути развития ситуации. Но такого хода не было в его логических умозаключениях. Не могла, по его представлениям, Ирина принять подобного решения. Не должна была! Ну никак не должна!

С одной стороны, ну и Бог бы с ними. Сами женятся, сами разводятся. Он-то при чем? Но все же голос совести скрипел потихоньку, что жалко такую семью, что что-то неправильно было им – Семеном Львовичем – исполнено, раз к таким плачевным результатам привело.

И если уж быть абсолютно честным перед самим собой, то боялся Семен Львович, естественно, не голоса своей совести, а совсем-совсем другого.

Боялся лишиться столь легкого дохода. Ведь это что же получается? Когда Лола была в любовницах, деньги она ему платила исправно. Конечно, он не мог знать доподлинно, сколько именно дает ей Иван и, соответственно, вычислить свой процент досконально он тоже не мог… И тем не менее… Регулярные суммы оседали в кармане, и Семен Львович был этому рад. Один ручеек здесь, другой – в другом месте. Там поддержат, сям отстегнут. Глядишь, месяц закрыл неплохо. Плюс пенсия, которая годами скапливалась на счету. Его и Элеоноры. Они не заглядывали в свои сберегательные книжки по нескольку лет. Спроси их, они бы даже сумму своей пенсии не смогли назвать. Ну сколько бы ни было, а зарабатывать надо было, по разумению Семена Львовича, еще и еще. Такой или подобный лозунг он все время декламировал своей Эльке. Она не возражала, в дела мужа не лезла, вопросов лишних не задавала. Зато бриллианты в подарок от мужа принимала как должное и по курортам продолжала ездить по нескольку раз в год.

Правда, Иру жалела.

– Семен, признавайся! Твоих рук дело?

– Элечка, ты о чем? – невинно вопрошал он.

– Я про Ивана и Ирину!

– Что ты? Как можно? Да и зачем бы мне это? Сама подумай.

– А нечего мне думать! Это ты у нас мыслитель. Это ты все какие-то схемы многоступенчатые придумываешь. Кто тебя поймет, зачем?

– Мне тоже эту семью жалко.

– Слушай, а ведь, правда, некрасиво получилось… Как будто мы невольно виноваты.

– В чем виноваты? Эля, ты что? – он в праведном недоумении вскидывал брови.

– Ну… через нас же Иван с Лолой познакомились…

– И что?

– Получается, будто мы их… свели… – виновато произнесла Элеонора.

– Какие глупости! Ты выбрось это из головы и никому никогда ничего подобного не повторяй! Да через нас сотни людей знакомятся друг с другом. Так что? Мы должны теперь отвечать за все связи, которые сложились в нашей общей компании?

– Не передергивай, Сеня! Ты прекрасно понимаешь, что семья у Ивана была замечательная. И до знакомства с Лолой жили они прекрасно и счастливо, детей растили, бизнес вели… А потом все пошло наперекосяк.

– Ну а мы-то при чем? Я никак тебя не пойму! – Семен Львович начинал сердиться. Эля почувствовала это и немного сбавила тон.

– Да вроде бы и ни при чем… Только лично я ощущаю себя виноватой.

– Это ты напрасно, Элечка! Напрасно! Они зрелые люди, разберутся без нас. Главное, ты не волнуйся. А то, не дай Бог, давление поднимется. Мне твое здоровье дороже… Ты лучше отдохни, – посоветовал он.

– Да, пойду прилягу. Что-то и вправду слабость какая-то вдруг…

Разговор этот Семену Львовичу не понравился. Однако он извлек из него некоторые выводы и в беседе с Ириной как-то вставил:

– Ирочка! Деточка! Я тут… вот что… хотел сказать тебе… Вернее даже, прощения попросить…

Ирина, уже будучи в разводе, пошла как-то с Семеном Львовичем и Элеонорой в театр. Дома было настолько тошно и скучно одной, что решила она принять приглашение пожилой пары и отправиться с ними на спектакль. В антракте в буфете Семен Львович разлил дамам шампанское, себе взял коньяк и сказал:

– Мы с Элеонорой невольно, видимо, виноваты перед тобой…

– В чем это?

– Ну… вроде бы… так получилось, что через нас Иван познакомился с Лолой… – виновато произнес он.

– Ой, – Ирина с досадой махнула рукой. – Бросьте, Семен Львович! Чему быть, того не миновать. Вы-то тут при чем?

– Ну все-таки… все-таки… Так что ты, Ирочка, зла на нас с Элеонорой не держи! И прости… Эля очень переживает, – голос стелился мягко и тихо.

– Давайте оставим эту тему. Ладно? Все, что ни делается, к лучшему. Тяжело мне, правда, пока… Но, думаю, пройдет. Успокоится все, уляжется по своим местам…

– А детки как? – вставила Эля.

– Марина со мной. И няня наша осталась. Так что справляемся. С мальчиками вижусь по выходным. Переживают они, конечно, но вида не показывают. Я-то чувствую, как им тяжело…

– С работой что решила? – голос Семена Львовича вновь обрел уверенность.

– С работой? Скучаю я по нашему делу. Очень скучаю. Но… Иван мне работать там запретил. Поэтому буду искать что-то. Сейчас немного приду в себя и начну заниматься собственным трудоустройством.

– Подожди! А как же это получается, что ты не можешь работать в своем же бизнесе?

– Семен Львович! Мы с Иваном так договорились…

– Но это же неправильно! Давай я с ним побеседую, хочешь?

– О чем?

– Ну, чтобы ты вернулась на работу к нему…

– Спасибо, Семен Львович! Только ни к чему все это… Я справлюсь сама… Никого ни о чем не надо просить…

Прошло два с половиной года.

Ирина устроилась работать директором по развитию в крупную торговую фирму. Прошла несколько проверок, блестяще выдержала испытательный срок и спустя три месяца была зачислена на высокую должность. Оклад ее вполне устраивал, правда, уставала она очень, особенно первое время. Но это обстоятельство, скорее, явилось плюсом, чем минусом. За постоянной занятостью, за решением множества вопросов, за усталостью забывались собственные проблемы. Боль отступала, пропадала, пока однажды вдруг Ирина не почувствовала себя совсем свободной. Свободной от печали, от обиды, от тоски. Больше не тянуло, не болело, не саднило. Прошло. Она с интересом рассматривала себя в зеркало. Глаза заблестели, на губах все чаще стала появляться улыбка. Сначала робкая, несмелая, а потом все более явная, яркая. Захотелось отрастить волосы, укоротить юбку… Захотелось каблук повыше и маникюр поярче! Что там Валька говорила про какие-то нововведения в косметологии? Татуаж губ? Наращивание ресниц? Почему нет? Конечно, да!

Жизнь закрутилась в новом ритме, появилась своя компания, замелькали мысли об отпуске.

Старший сын успешно поступил в институт, переехал к ней. Денису становилось скучно без брата. И он частенько наведывался к матери, оставался ночевать. Конечно, места в квартире было немного, тем более что дети уже привыкли к просторным помещениям большого дома, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Маришка пошла в садик. Няня по-прежнему помогала. Жизненные устои поменялись, но новая колея уже становилась привычной и комфортной.

Иван женился на Лоле. Она переехала в дом, уволилась из своего театра. Иван приложил неимоверные усилия, чтобы ее взяли в один из столичных театров. Взяли. Ролей, правда, давали мало, все больше эпизоды и второго плана. Ну это и неудивительно. Артистов-то гораздо больше, чем ролей…

Как уж они жили своей семейной жизнью, Ира не знала, да и не интересовалась особенно. Иван виделся с маленькой дочкой регулярно: няня каждую неделю возила ее к отцу. Деньги на детей перечислял исправно и даже обещал Ире купить большую квартиру, понимая, что вчетвером им жить в старом помещении уже тесно. А то, что и средний сын через год переедет жить к матери, сомнений не вызывало.

Однажды Ирина с Валей пошли в театр и попали на спектакль, в котором была занята Лола. Роль у нее была небольшая, но характерная. И Ирина, наблюдая за ней, поймала себя на мысли, что не испытывает к этой женщине никаких отрицательных эмоций. Скорее, наоборот, благодарность. Сначала не поняла: за что мне быть ей благодарной? А потом подумала: а ведь именно благодаря ей я ощутила свою силу. Именно из-за всей этой тяжелой ситуации я знаю, чего я стою. Оказывается, я могу быть сильной, умею работать, меня высоко ценят окружающие.

Раньше я была только женой и все, что делала, было в тени мужа. Поскольку муж – всегда на первом месте, всегда лидер, а я – за его спиной, на вторых ролях. Это правильно, конечно. Это абсолютно правильно, когда женщина замужем. Но тогда я не знала себя истинную, не осознавала собственную силу, значимость, уверенность. Не осознавала собственную роль в собственной жизни. Не навязанную мужем, не придуманную извне, а свою – внутреннюю, глубинную…

Вот сейчас Лола играет на сцене. У нее роль какой-то женщины, какого-то персонажа, какой-то вымышленной героини… Так и я. Играла. Не отдавая себе отчета, подчинялась чьей-то воле. А сейчас – я свободна! Я – в окружении своих детей. Я – в общении с новыми приятелями. Меня действительно ценят и уважают на работе. Я многого стою! Так что, видимо, надо было мне зачем-то пройти то непростое испытание. Для чего-то оно мне было предназначено. Мне кажется, я прошла его с честью. Так что спасибо, Лола! Спасибо, Иван! Нет зла ни на кого. И от обиды уже никакого следа не осталось.

В антракте она столкнулась с Иваном.

– Ой, привет! – Ира буквально налетела на него. Валентина пошла занимать очередь в буфет, а Ира задержалась в фойе купить программку. Перед спектаклем не успели, а у Иры было правило: программка обязательна! Когда-то по молодости она собирала театральные, пригласительные билеты… У нее за долгие годы скопилась целая огромная стопка всяческих бумажек: театральных, киношных, выставочных. Чего только не было в ее коллекции: пригласительные на чьи-то свадьбы, билеты на поэтические вечера и лекции в Политехнический, театральные программки и прочее, прочее…

Со временем интерес к собирательству угас, а привычка покупать все необходимые атрибуты театрального действа осталась. Вот и в тот вечер она, разглядывая фамилии артистов, не глядя перед собой, шла в направлении буфета и вдруг столкнулась с кем-то.

– Ой, извините! – подняла глаза и узнала Ивана. – Иван! Привет!

– Здравствуй! – он улыбнулся. – Никак не ожидал тебя увидеть. Ты одна?

– Мы с Валей. Она, кстати, в буфете ждет.

– Пойдем вместе! Давайте я вас шампанским угощу. Или чем хотите. Вино? Мартини?

Когда они вдвоем появились перед Валей, та в недоумении остановила свой взор на них и не знала, как реагировать. А Ира с Иваном стояли перед ней, спокойно улыбаясь и наслаждаясь ее реакцией.

– Иван? Ира? Что это значит? Ну подруга, тебя ни на минуту нельзя оставить!

– Валентина, привет! – Иван был в прекрасном настроении. – Освобождай место в очереди! Девочки, что желаете? – И он по-хозяйски начал заказывать: шампанское, бутерброды с рыбой, жульен, шоколад, пирожное, соки…

– Иван! Остановись! – Ирина пыталась унять пыл бывшего мужа, но тот, похоже, решить гулять на широкую ногу.

Когда выпили по первому бокалу, Иван начал рассказывать, что спектакли с участием Лолы идут довольно часто, и он, естественно, посещает все. И что вот-вот начнутся переговоры об ее участии в сериале. И что она поедет с гастролями в Питер… И еще: что про нее говорят, и что пишут газеты, и какие отклики можно почитать в Интернете…

Весь разговор был о Лоле, о ее способностях, достижениях, таланте… Ирина с интересом рассматривала бывшего супруга и находила в нем что-то новое: немного постарел – морщинки новые, седины побольше. А в целом молодец! Не поправляется, выглядит свежо. Видимо, следит за собой.

Потом поговорили немного об общих знакомых. Было даже странно, что они разговаривают, как два обычных приятеля, что темы для беседы у них не заканчиваются.

Валентина смотрела на них и недоумевала: надо же, бывшие супруги, а посмотреть на них со стороны – друзья-приятели.

– Ир, слышала, Семен Львович в больнице лежит?

– Нет. Что-то давно про них ничего не слышу. Мы стали редко созваниваться. А что с ним такое?

– Сердце, давление. Короче, состояние соответствует возрасту. Примерно так говорят врачи. Я помог ему с клиникой. Оплатил полностью лечение. Лежит он в отдельной палате. Номер люкс. Ты бы навестила его, что ли…

– Хорошо. Скажи, куда ехать.

Иван продиктовал адрес.

– Знаешь, Вань, я давно хотела тебе сказать… только почему-то стеснялась…

– Про кого? Про Семена?

– Ну да… Мне всегда он казался сомнительным типом.

– Почему? – насторожился Иван.

– По мелочи я не буду вспоминать. Мы с тобой несколько раз анализировали его поведение, но ты никогда со мной не соглашался.

– И что?

– А то… Помнишь тот случай? Ну когда бандиты Степановские на тебя якобы наехали? А он все разрулил. Помнишь?

– Почему это «якобы»? Та ситуация была очень даже непростой…

– У меня, Вань, твердое убеждение, что он сам все это организовал.

– Как это сам? Кто? Семен? Наезд бандитов? – Иван непонимающе смотрел на Ирину.

– Ну вспомни… – Ирина продолжала спокойно объяснять. – Никаких оснований для наезда ни у кого не было. Все отношения со сторонними организациями у тебя были определены. И вдруг – ни с того, ни с сего – Степановские. Откуда они взялись? Почему? И Семен Львович тут как тут.

Якобы все быстро уладил, всех друг с другом примирил… И смотри, сколько проблем решил одновременно: и ему машина перепала от тебя в благодарность. И тем ребятам машина досталась бесплатно.

– Не бесплатно. – Иван, действительно, засомневался, вспоминая ту давнюю ситуацию. – Я им просто дешевле уступил несколько автомобилей.

– Видишь, даже несколько. Я и не знала. Думала, только один автомобиль. Ну ладно, пусть так. И самое главное: Семен, благодаря той своей роли, полностью тебя себе подчинил. Нет, извини, не подчинил… А поставил в зависимость. Ведь ты до сих пор считаешь, что обязан ему.

Иван удивленно посмотрел на Иру. Надо же, какой интересный ракурс. А ведь, скорее всего, она права. Просто тогда он здорово испугался: и за бизнес, и за семью, да и за себя тоже, чего уж греха таить. И ему представлялось самым правильным решением – заплатить, чтобы вмиг разрешить все проблемы. Но, похоже, она права…

– Интересная у тебя точка зрения… – Он помолчал. – А почему ты раньше ничего не говорила?

– Не решалась. Ты всегда как-то болезненно воспринимал мое недовольство Семеном.

Прозвучал звонок.

– Девочки! Допиваем шампанское и в зал. У Лолы большая сцена во втором действии.

Он словно скинул с себя неприятные воспоминания и целиком опять переключился на творчество своей молодой супруги.

– Ир! – Валентина не могла сидеть спокойно. – Слушай, вы с ним так хорошо общаетесь и так классно смотритесь вместе, будто и не разводились.

– Так нам же нечего делить. Все определено, все договорено. Нормальные отношения. Он с детьми хорошо дружит. Мне не за что на него обижаться.

На них недовольно оглянулись впереди сидящие зрители, и женщины перестали разговаривать, тем более что на сцене появилась Лола. А на нее им хотелось смотреть внимательно.

Ира собралась в больницу к Семену Львовичу буквально на следующий день. Был выходной, и она, набрав фруктов и соков, поднялась к нему на этаж. «Неужели бывают такие прекрасные клиники?» – думала она всю дорогу, пока ехала в лифте и шла по коридору в поисках нужной палаты-люкс. Ее окружал потрясающей красоты дизайн, мягкий свет, медсестры в изящных костюмах. Не больница, а санаторий для вип-клиентов.

Дверь нужной ей палаты была приоткрыта, поэтому Ирина вошла без стука. «Может, спит, – подумала она. – Тогда я только оставлю пакеты и уйду».

Но Семен Львович не спал. Более того, он с кем-то разговаривал. С кем, Ира не поняла, поскольку собеседник ей не был виден. Да и самого Семена не было видно. Только голос раздавался. Номер был большой. Состоял он из нескольких помещений: прихожая, санузел, комната для гостей, собственно палата, где лежал больной.

Голос был слаб и доносился будто бы издалека. Ира осторожно поставила сумки, стала снимать теплый кардиган – благо и плечики имелись в прихожей, и зеркало. Можно причесаться. Да и халат надо набросить: положено по правилам.

Она стала искать расческу в сумке и невольно замерла. Ее поразил тон Семена Львовича. Теперь он говорил жестко, зло и очень страшно:

– Что это такое? Почему ко мне такое отношение? Какие-то подачки! Подумаешь, за больницу заплатил! А бабки где? Живые, наличные?

Ира с ужасом поняла, что речь идет об Иване.

Мужской голос что-то невнятно ответил. А Семен Львович с жаром продолжал:

– Раньше и машины дарил, и деньги давал. Да и Лола мне платила исправно. А сейчас?

Человек ответил тихо, но Ира услышала:

– Новую схему надо придумать.

– Новую схему, – передразнил его Семен. – Это я и без тебя знаю. Раз старые не работают, надо придумывать новые…

Потом оба замолчали. Ира чувствовала себя какой-то заложницей непонятной ситуации. И объявиться сейчас было бы неразумно, и стоять слушать дальше становилось опасным…

«Как в сериале, – промелькнуло у нее в голове. – Героиня невольно становится свидетельницей важного разговора. Только в сериалах, как правило, счастливый конец предусмотрен. По крайней мере, для главных героев… А здесь абсолютно ничего не ясно».

Она уже решила постучать в дверь и обнаружить себя, как опять послышалась речь Семена Львовича. Говорил он уже спокойнее, тише, но все равно раздраженно и недовольно:

– Я тут вот что придумал… Надо организовать похищение Лолы… Понимаешь? Только грамотно. И за большие деньги вернуть. Ты продумай, как и что…

Ира дальше слушать не стала. Она подняла сумки, тихо покинула номер, отошла в конец коридора и позвонила Семену Львовичу на мобильный:

– Здравствуйте, Семен Львович! – как ни в чем не бывало звонким голосом произнесла Ирина. – Узнала, что вы приболели, и решила вас навестить.

– Ой, Ирочка! Какая ты молодец! Когда приедешь?

– А я уже приехала. Брожу по вашему этажу, ищу палату.

– Сейчас-сейчас, не волнуйся! У меня сын приятеля сидит. Он тебя встретит.

Вечером Ира позвонила бывшему мужу:

– Ваня! Срочно! Мне необходимо тебя увидеть!

– Что случилось? Говори толком!

– Не могу по телефону. Но это настолько важно, что я к тебе сама приеду, если ты не можешь…

– Я могу. Буду у тебя через полтора часа.

Иван, услышав сообщение от своей бывшей жены, испытал целую бурю чувств. Но внешне никак не проявил их, только сузил сильнее, чем обычно, свои глаза и жестко посмотрел куда-то вдаль.

Ирина не решалась прервать молчание. Через пару минут Иван проговорил сухо:

– Спасибо за информацию, – и собрался было прощаться.

– Подожди, Иван! Скажи, что ты думаешь от этом?

– Что думаю? – переспросил он будто бы сам себя и после паузы ответил: – Надо бы навестить Семена Львовича… А то я и вправду что-то давно его не видел…

– Что-о-о? – Ирина была ошарашена подобным ответом. – Ты хочешь сказать, что пойдешь с ним встречаться? Общаться? Разговаривать? После того, что он… о тебе… Как ни в чем не бывало?!

– Да! Представь себе! Именно так…

– Ну это как-то неправильно, по-моему…

– Неправильно? Ошибаешься! Забыла, наверное, одно мудрое изречение?

– Какое?

– Держи друзей близко, а врагов еще ближе!

– Ой, Иван! Мне страшно за тебя!

– Ира, не волнуйся! И спасибо тебе… – Он с непонятной грустью посмотрел на нее и распрощался.

Через несколько дней состоялись похороны Семена Львовича. Умер он внезапно, ночью, во сне. Давление очень резко подпрыгнуло, медсестры рядом не было. Сердце не выдержало. Утром, в половине седьмого, когда положено измерять температуру, сестра нашла тело Семена Львовича уже остывшим… Сообщили Элеоноре, дочери. Они приехали в больницу, сразу позвонили Ивану. Тот взял на себя все хлопоты по организации траурного мероприятия.

Ирина никак не связывала последний визит своего бывшего супруга к Семену Львовичу и смерть последнего. Понятное дело, что тот «дышал на ладан», как принято говорить. Был ли между ними какой разговор, или Иван разыграл обычную ситуацию: один знакомый навещает другого в больнице. В таком случае обычно интересуются здоровьем, сообщают хорошие новости, желают скорейшего выздоровления и до отказа заполняют больничный холодильник продуктами. Причем в таком количестве, которое и здоровому-то не одолеть, не то что больному.

Но как бы то ни было, Ирину потрясло другое: неужели человек, находясь на смертном одре, продолжает думать о деньгах, о махинациях, о преступлениях? Неужели не может реально оценить то участие и заботу, с которыми к нему относятся близкие? И что еще должно случиться в жизни, чтобы человек начал думать о душе, о прощении, о каких-то вечных ценностях, которые во все времена занимали человечество.

Похороны пришлись на воскресенье. На Прощеное воскресенье. Ирина не была набожной никогда. Но почему-то ей показалось такое совпадение каким-то знаком свыше. Ну что похороны такого неоднозначного человека пришлись на такой святой праздник. Не просто же так все происходит. Она почему-то вспомнила рассказ Семена Львовича о том, когда он, будучи двенадцатилетним пацаном, оказался брошенным, покинутым, забытым в страшном военном месиве. Как он метался один по стране, бродяжничая и нищенствуя. Как он выживал, как выигрывал в неравном бою с голодом, обездоленностью и жестокостью мира. Нет, не то что ей его стало жалко. Нет. Просто как-то иначе повернулась картина: а если бы он не расстался со своими родными, если бы продолжал жить в любви и заботе близких ему людей, если бы не случилось столь долгого одиночества в его жизни, наверняка сложилась бы жизнь иначе. И его самого, и тех людей, кто волею судеб оказывался рядом. Возможно, даже жизнь Ирины и Ивана сложилась бы иначе.

Поначалу она вовсе не собиралась на похороны, а потом передумала. Надо, наверное, все же пойти, попрощаться. Проститься, простить… Какие близкие по смыслу слова.

Ирина бросила в могилу горсть земли и, твердо решив не ехать на поминки, медленно пошла к выходу с кладбища. Машину она оставила далеко. Шла не торопясь, ни о чем вроде бы и не думая… Вдруг ее окликнул Иван. Он стоял возле своего автомобиля. Лола уже сидела в салоне, разговаривала по телефону, а Иван прощался с кем-то из знакомых, когда Ирина проходила мимо.

– Ты не едешь в ресторан? – спросил он бывшую супругу.

– Нет.

– Вроде бы принято… помянуть…

– Знаешь, я и на кладбище-то поехала с большими сомнениями. Все-таки не очень хорошо я к этому человеку относилась. Неискренне как-то получается. Если уж на похороны еще как-то… то на поминки… совсем не хочу.

– Ну ладно. Как знаешь. А то садись с нами. Вместе поедем.

– Нет. Не поеду. Да я и сама за рулем. Кстати, – она уже собиралась было прощаться и идти дальше, но остановилась, – сегодня же Прощеное воскресенье. Ты прости меня! Может, когда обидела тебя невольно…

И тут ее бывший супруг, зрелый, немолодой уже человек, как-то резко побледнел и, не меняя ни тона, ни тембра голоса, ровно, тихо и в то же время выстраданно ответил:

– Нет, Ира! Я никогда тебя не прощу…

– Что? – ей показалось, что она ослышалась.

Он так же ровно, но с затаенной, застаревшей, привычной болью повторил:

– Я никогда не прощу тебя за то, что ты меня оставила…

И не глядя ей в глаза, открыл дверь салона, сел за руль и резко тронул машину с места.

А она так и осталась стоять, округлив в изумлении глаза, с немым вопросом в душе: «Как? Разве это я его оставила?»

В таком недоумении ее и окликнула Элеонора:

– Ирочка! Ты знаешь адрес ресторана? – И не дожидаясь ответа, добавила: – Давай за нами! – И тут же, без перехода, будто бы про себя добавила: – Как я устала! Как устала!

Элеонора абсолютно не выглядела ни уставшей, ни убитой горем. При взгляде на нее казалось, что она находится на очередном светском мероприятии, не очень приятном, но тем не менее не слишком тяжелом. То есть представить ее горюющей вдовой не представлялось возможным. На лице была смесь утомления, лишних забот и некоторой тревоги, типа: как же теперь жить дальше… Но отнюдь не горя, не страдания от потери близкого человека. Даже следов слез невозможно было бы разглядеть на ее ухоженном лице, и не потому, что она их быстро вытирала, а просто потому, что их не было. Создавалось впечатление, что она избавилась от тяжелого спутника своей жизни, освободилась от зависимости и давления и что она, скорее, рада такому положению дел, чем готова к гореванию и длительному переживанию…

Ира замялась:

– Я не знаю… Наверное, я не поеду…

Элеонора, видя ее замешательство, сказала:

– Сеня очень тебя любил. Он был бы рад, если бы ты поехала…

– Да… Да… – Ирина никак не могла прийти в себя после откровения Ивана. Да еще Элеонора со своим предложением совсем ее сбила с толку. Эх, не успела она уйти раньше всех. Теперь навалились на ее голову переживания: и по поводу слов бывшего супруга, и по поводу того, что вдове неудобно отказать…

– Хорошо, Элеонора… Я поеду… Вы только, пожалуйста, простите меня.

– За что? Ирочка! Ты о чем?!

– Ну сегодня же Прощеное воскресенье. Принято друг у друга прощения просить…

– Что ты, деточка?! – У Элеоноры, к удивлению Иры, как-то странно увлажнились глаза и задрожали губы. – Тебя-то за что?! Это мы с Сеней… перед тобой… Это ты нас прости… А тебя-то за что?!

Непридуманная жизнь

Оказывается, чтобы рассказать свою жизнь, времени много не надо. Часа три-четыре вполне достаточно. Галина рассказала мне ее даже быстрее. История получилась и грустная и счастливая одновременно. Впрочем, как и любая жизненная история, наверное…

Главное – правдивая. Ничего в ней не выдумано, не нафантазировано, не приукрашено. Отсюда и название – «Непридуманная жизнь».

Фирменный поезд «Татарстан» поразил Галку чистотой и уютом. Белые занавески на окнах, вазочки на салфетках, заправленные постели… Когда-то девчонкой ездила она с мамой навещать бабушку. Тот поезд запомнился ей мерзким запахом, въевшейся грязью, липкими столами, влажным серым бельем и ощущением страха… Состав так грохотал, так раскачивался из стороны в сторону, так резко тормозил, что ей – маленькой Гальке – казалось, будто летят они с мамой в какую-то бездну, и не остановиться, не успокоиться нет никакой возможности…

Этот состав был другим. И люди рядом попались интеллигентные… Галка весело рассказала соседям по купе, что едет в Казань по комсомольской путевке. Работать в комсомольской организации республики на целый год. Что ей двадцать лет, что она активный общественный деятель. Или активная общественная деятельница? Как правильно?

Соседи смеялись, ободряя Галкино решение, и откровенно любовались очаровательной девушкой. Галка была красива! Высокая грудь, длинные ноги, стройный гибкий стан и горящие карие глаза!

Провожал Галку молодой муж Михаил. Никого не замечая вокруг, будто они были одни на перроне, он с тоской заглядывал ей в глаза, долго держал ее руку в своей… Пытался шутить… У него это, правда, совсем не получалось. Потому что невозможно, наверное, грустить и шутить одновременно.

Они были женаты всего два с половиной месяца, и решение молодой жены об отъезде никак не укладывалось в Мишкиной голове. Только-только медовый месяц закончился. Он еще не налюбовался на свою красавицу жену, еще не наобнимался с нею и по-прежнему влюблен. Горячо, искренне… Да что там «горячо»? Он продолжает влюбляться в нее с каждым днем все сильнее и сильнее…

А Галя уезжала с удовольствием. Ни о Мишке не грустила, ни о своей московской жизни.

Замуж вышла она по одной простой причине. Надо было убегать из дома, где шатался вечно пьяный отец, где жалась по углам забитая мать, где подрастал дерзкий брат, неумолимо похожий на отца.

Уйти, убежать, уехать… Забыть, покинуть, не видеть… Тут подвернулся Мишка. Он был настойчив, активен, напорист. А она… Она, понимая, что не любит, просто воспользовалась своим шансом покинуть дом…

При воспоминании о доме сжималось сердце. Думать о нем не хотелось. Слишком тяжело было воскрешать в памяти бесчинства пьяного отца, его крики, грубость, мат… Слишком больно было видеть по утрам его затравленный взгляд. Взгляд побитой собаки. Наверное, он осознавал, что ведет себя гнусно… Наверное, ему было стыдно при воспоминании о собственных безобразиях… Но что-то просыпалось в нем звериное, неукротимое, когда он пил… А пил он каждый вечер.

У маленькой Галки язык не поворачивался назвать его папой. Она его никак и не называла. «Он», «ты», «эй»… Он орал на дочь, поднимал на нее руку, оскорблял и даже рвал тетради в отместку за неуважение. За неуважение и за то, что она подписывала их не своей родной фамилией, а бабушкиной. Не только слово «папа» не решалась произнести, но даже и одну фамилию с ним носить не желала…

Поэтому Мишка виделся ей спасением. И хотя кавалеров кружилось вокруг много, выбрала она именно его. Скорее всего, из-за жилплощади. Он жил один с родителями в роскошной по тем временам трехкомнатной квартире. Гале было просто необходимо куда-то преклонить голову в покое и расслаблении…

В Мишкиной семье Галку любили. И даже уважали. «Даже» – потому что об уважении в собственном доме не могло быть и речи.

Когда-то, когда она была еще маленькой девочкой, ее отправляли к бабушке с дедушкой в деревню. Галка так любила бывать у них! Настолько тепло и мило ей там было, что даже во взрослые годы она с удовольствием окуналась в воспоминания детства… Память уносила ее в простой деревенский дом, где было чисто, уютно, пахло пирогами и молоком… Дедушка всегда был занят работой в саду и огороде. Какой же чудесный сад он вырастил! Весной, когда цвели яблони и вишни, сад был похож на волшебный парк… В Галкином сознании всегда всплывали посыпанные золотым песком дорожки сада, аромат цветов, порхание бабочек. Эти детские впечатления остались с ней на всю жизнь как ощущение радости и покоя. Она часто вспоминала своих родных, которых уже не было на этом свете, и ей очень хотелось, чтобы в ее жизни было так же уютно и спокойно, как в том деревенском детстве, чтобы рядом был надежный человек. Надежный, добрый и любящий…

Она ушла из дома в замужество, а потом и вовсе согласилась на долгую и дальнюю командировку. Мишка обещал писать, ждать и скучать, а Галка только сверкала своими прекрасными коленками и блестела веселыми глазами:

– Не грусти, Мишаня! Я же не по своей воле еду. Посылают! Партия сказала: «Надо!» Комсомол ответил: «Есть!» – серьезно продекламировала она, как с трибуны. А он смотрел на нее, чуть прищурив глаза, и виделась она ему отнюдь не в комсомольской своей браваде, а желанной, любимой, обожаемой женщиной, к разлуке с которой он никак не был готов.

Татарстан принял Галю по-человечески дружелюбно и по-комсомольски организованно. Первым секретарем оказался красавец по имени Владимир Ильич. Он был настолько статен, хорош собой, ясноглаз и открыт, что Галя даже удивилась: неужели такие бывают? Чтобы сразу все и в одном человеке?

Образ дополнялся хорошими манерами, высшим образованием и явной заинтересованностью в столичной комсомолке.

Короче, в общежитии, которое ей было положено, Галка практически не жила. Хватило буквально нескольких дней, чтобы она переехала на квартиру к Владимиру Ильичу.

Комитет комсомола снимал квартиру для своих. Владимир Ильич жил вместе с аспирантами. У него одна комната, и у аспирантов на двоих – одна. Кухня, туалет – общие. В эту-то комнату и перебралась Галя, не успев устроиться на своем месте. Она и чемодан-то толком не успела разобрать, как было принято решение о совместном житье-бытье. Так практически с корабля на бал она попала в объятия к неотразимому красавцу.

Страсть на то и зовется страстью, чтобы быть бурной, шумной, неугомонной. Чтобы обалдеть от поцелуев, чтобы забыть обо всем, даже о комсомольской работе и о цели приезда, чтобы только тонуть и тонуть в объятиях друг друга…

Через два месяца Владимир Ильич сказал:

– Галка! Давай жениться!

– Я не могу!

– Почему это?

– Потому что я замужем.

– Подумаешь! – не удивился он. – Проси развода!

Галка написала мужу, что, мол, так и так, полюбила, прости, выхожу замуж, давай разводиться.

Тот ни в какую. Нет! Ни за что! Никогда!

– Хорошо! – Владимир Ильич не стал обострять ситуацию. – Организуем вечер, ну вроде бы свадьба. Пусть нас все считают супругами. Потом спокойно разведешься, и мы распишемся.

Так и сделали. Свадьба не свадьба, но объявили, что они теперь вместе, будто бы семья.

Собственно, они и жили уже к тому времени самой настоящей семьей. На работу вместе, митинговать вместе, домой вместе. Образцово-показательная пара комсомольских лидеров! Во как! Ни больше, ни меньше! Оба красивые, высокие, статные. Оба перспективные, ориентированные на результат, на успех! Оба надежные, грамотные, идеологически зрелые и уверенные в себе! Да что там в себе? В завтрашнем дне уверенные, в деле своем правом, в коммунистической идее!

А еще через пару месяцев выяснилось: Галка беременна. Для нее это было таким счастьем! В тот вечер, после посещения врача, она шла по улице и улыбалась каждому прохожему, ей казалось, что все люди вокруг разделяют ее счастье… Она боялась окончательно поверить в такую удачу, и все же радовалась, и гордилась собой, и ликовала…

Галке было десять-одиннадцать лет, когда парализовало ее бабушку, и ей, девчонке, приходилось ухаживать за ней. Она поднимала лежачую больную, переворачивала ее, перестилала постельное белье, обтирала немощное тело. Однажды Галка услышала разговор мамы и ее подруги:

– Что ты делаешь? Галка у тебя тетю Нюшу таскает… Разве можно девчонке поднимать такую тяжесть? Боже сохрани, надорвется… Ей же рожать…

Мама заплакала в ответ и сказала:

– Лидка, а что мне делать?! Работу не бросишь, а сиделку нанимать, сама знаешь… И делать ничего толком не делает, только деньги берет, да еще и ворует…

Тот разговор застрял в Галкиной памяти тревожной мыслью о возможном бесплодии. И поэтому известие о беременности было воспринято как истинное счастье!

И все бы хорошо, и никаких сомнений, и Владимир Ильич счастлив, только… Мучил Галку ужасный токсикоз. Так мучил, что положили ее в больницу на длительный срок.

Он целовал ей ноги, помогая собираться в больницу, гладил по голове, преданно заглядывал в глаза… В тот момент Галка не в состоянии была оценить порыв своего гражданского мужа. Неукротимая рвота, снижение давления до крайних границ, обмороки и нежелание жить…

Неужели бывает так плохо? Она, редко болевшая в детстве, считала высокую температуру самым страшным недугом, а боль в горле при глотании – самым жутким заболеванием. И вдруг – такое! Что бы ни съела – рвота, что бы ни выпила – тошнота. Спасали только семечки. Только они почему-то усваивались организмом и как-то примиряли ее с непростым течением беременности.

Из больницы вышла она уже с наметившимся животиком, чуть посвежевшая и даже в неплохом настроении.

Владимир не встречал. Она и не ждала. Знала, что он уехал куда-то то ли на слет, то ли на учебу, то ли на конференцию по обмену опытом комсомольской работы… Далеко уехал, в Новосибирск.

Так он сказал Галке, когда навещал ее в последний раз.

Она зашла в квартиру и… натолкнулась на чемоданы. На свои собственные собранные чемоданы.

– Эй, ребята! – Галка постучала в соседнюю дверь.

Вышел один из аспирантов. Виктор увидел Галку, чемоданы в проеме двери и потупил взор:

– Галь… Ну… По-моему, Володька что-то пересмотрел в своей жизни…

Она непонимающе смотрела на соседа.

– Ты извини. Мы не очень в курсе… Извини, Галь… – Он еще раз зачем-то попросил прощения у нее и закрыл было дверь.

– Подожди, Вить! Подожди! Как пересмотрел? Что пересмотрел? А я как же? А мы? – Она недоуменно посмотрела на свой живот. – Он же сказал, на учебу…

– Галь, я сейчас тебе помогу… Подожди, переоденусь только…

Виктор отвез ошеломленную Галю в общежитие, которое было за ней закреплено поначалу, и она, невзирая на всю внезапность и унизительность положения, должна была как ни в чем не бывало на следующий день выйти на работу. На свою любимую комсомольскую работу. Больничный лист закрыт, надо работать.

Оказалось, что ни на какие слеты Владимир Ильич не уезжал, как, впрочем, и на конференцию… Что спокойно себе он работал на своем основном рабочем месте. Виделись они каждый день. Все строго, официально. «Здравствуйте!», «До свидания!» И никаких объяснений! Никакого разговора! Галя не напрашивалась, он не стремился. Живот рос, близилось время декрета. Он, казалось, ничего не замечал.

К этому времени она уже знала его историю.

Понятное дело, что, проводив Галю в больницу, Владимир Ильич представлял собой очень лакомый кусок. Наталья Петровна – дама приятная во всех отношениях, преподаватель Казанского университета – давно положила глаз на молодого преуспевающего красавца. Да, она была явно старше, но хороша собой, ухожена, интересна в общении и, главное, имела связи. Такие связи, которые для Владимира Ильича были не просто привлекательны, а очень, очень перспективны. Она и раньше проявляла к нему интерес, но не преуспела. Вторая попытка оказалась удачней. Наталья Петровна предложила ему свое протеже в обмен… Да пустяковый обмен в сущности… В обмен на брак. С ней, естественно.

Владимир Ильич даже не раздумывал. И куда только страсть к Гале подевалась? И желание иметь ребенка? И ответственность за близкого человека? Только два чемодана и «здравствуйте – до свидания». Вполне достаточно!

Галя никак не могла осознать, как такое могло случиться. В ее мозгу не складывалась картинка: все время выпадали какие-то детали.

Он что, влюбился? Как он мог влюбиться в кого-то еще, если он уже влюблен в нее, в Галку? Ведь невозможно же быть влюбленным в двоих одновременно. А если даже и так, то почему не сказать ей об этом? Ну да, тяжело, неприятно, больно. Но зато честно. Честность – это же один из пропагандируемых комсомолом идеалов! Это же так близко и понятно должно быть ему. Он же сам проводит в жизнь такие понятия, как свобода, равенство, братство, пролетарии всех стран… Типа кодекса истинного комсомольца. И вдруг… Это даже не трусость. Это подлость… Это… это… Искала Галя слова и не находила слов. Не знала, как назвать то, что произошло с ней, как соединить внутри себя страстные объятия, горячие признания, счастье будущего отцовства – и пустоту, тишину, безмолвие… И малодушие, серость взгляда, индифферентность…

Не соединялось, не складывалось, не получалось.

Окружение отнеслось к Галке по-разному. Кто жалел, кто злорадствовал, кто завидовал. Кто-то шептался за спиной и показывал пальцем. Кто-то гнусно посмеивался и злословил. А кто-то поддержал и выразил дружеское участие. Не сказать, что ей было все равно. Наверное, нет. Окружение над всеми имеет определенную власть, и невозможно быть свободным от общества.

Галя, правда, настолько глубоко была ранена предательством своего мужчины, что все процессы, происходящие вокруг нее, воспринимала отстраненно. Ей казалось, что она наблюдает за самой собой извне. Внутри только боль, а снаружи… Снаружи можно, конечно, еще что-то найти кроме боли. Например, растущий живот. А при взгляде на себя в зеркало – еще и потухший взгляд, опущенные уголки губ, скорбную складку меж идеально красивых бровей…

Вскоре Владимир Ильич и Наталья Петровна официально зарегистрировали свой брак, а Галя, получив больничный лист на декретный отпуск и обменную карту, отправилась восвояси… В Москву, домой, в свои Люберцы. Сколь родные, столь и ненавистные…

Когда Галя изможденная, несчастная, с жалким взором и приличным уже животом появилась на пороге своего дома, отец с остервенением замахнулся на нее, зашипел ненавистью и злобой… Так, что аж губы побелели и глаза сделались стеклянными… Но ударить не решился… Испепелял взглядом и орал:

– Потаскуха! Шлюха! Тварь! При живом муже… нагулялась?! Натрахалась вдоволь?!

Тут он, правда, другое слово употребил. В выражениях-то отец никогда не стеснялся. Даже маленьких детей не стеснялся, что уж о заблудшей взрослой дочери говорить…

Галя, опустив голову, проскочила в свою комнату. Знала, что в таком состоянии разговаривать с отцом бессмысленно. Кроме остервенелой злобы и бешенства ничего не получишь.

Зашла мама:

– Что, доченька, плохи дела?

– Плохи, мама!

– Когда рожать?

– Через полтора месяца.

– В конце июня, стало быть!

– Ну да, в конце июня – начале июля… Ты поможешь мне, мам?

По тяжелому молчанию и тягостному вздоху Галя поняла: нет! Никто не поможет ей, никто.

– Ты же знаешь отца. Запретит мне подходить к ребенку и что я сделаю? – с горечью произнесла мать.

– Мам… – Галя решилась задать вопрос, который мучил ее долгие годы. Практически всю жизнь мучил. Сколько помнила себя, столько и задавалась им: – Мам, а почему ты с ним живешь? Зачем?

Мать подняла голову и посмотрела на дочь грустным и долгим взглядом:

– Люблю я его…

– Что? Что ты сказала? Мама! – Галя в ужасе закрыла рот рукой, чтобы не дать крику вырваться наружу. Крику негодования, гнева, несогласия! Отвращение и стыд, страдание и раздражение разрывали ее изнутри, и она с усилием зажимала рот, чтобы не заорать в бессильном крике непонимания и неприятия.

– Это невозможно, мама! – только смогла выдохнуть она.

Полные слез глаза, сиплый шепот, взволнованное дыхание:

– Мама, этого не может быть…

И вновь простой до банальности ответ:

– Люблю я его, дочка…

У Гали катились слезы, ком в горле не давал дышать, она хватала ртом воздух, но как следует вдохнуть никак не могла, а мать, будто и не замечая состояния дочери, рассказывала:

– Красивая любовь у нас была, Галочка! Очень красивая! Я самая счастливая женщина была на свете… Он надышаться не мог на меня, не мог наглядеться. Буквально пылинки сдувал, на руках носил. Веришь, как в прекрасной сказке жила? Целый год… Королевой себя ощущала. Засыпала под его объяснения в любви, просыпалась от его поцелуев… И каждое утро одни и те же слова произносила про себя: «Какое счастье!» Ну и дальше по разному: «Какое счастье, что я своего Ванечку встретила!» Или: «Какое счастье, что мы поженились!» Или: «Какое счастье, что мне дана такая любовь!» Целый год…

Потом ты народилась. Чудесная девочка, здоровая, активная… Отец обожал тебя.

Она прервала свой рассказ, улыбнулась, вспоминая то прекрасное время, потом продолжила:

– Подойдет, бывало, к кроватке, склонится над тобой и любуется, любуется… Ты спишь, сопишь себе спокойненько, причмокиваешь во сне, а он наглядеться не может на тебя. Стоит, умиляется…

Она опять замолчала, только тяжело вздохнула на этот раз.

– А потом… Потом, помню, кормлю я тебя грудью. Месяца три тебе уже было или четыре. Приходит Ванина сестра, Лена.

– Ну… – Галя кое-как задышала. Горло, правда, еще саднило от невыплеснувшегося крика, но поскольку внимание переключилось на рассказ матери, Галя как-то перестала контролировать свое состояние, и все само собой пришло в норму.

– А у Лены подруга была. Марина, по-моему, ее звали. Или Маша? Неважно. Так вот эта Марина или Маша очень на моего Ванечку запала. Когда мы с ним еще только женихались, она все время у него перед носом вертелась. Но только Ваня мой никого, кроме меня, не замечал. Только на меня смотрел. Будто других девушек и нет в мире… Мы поженились, а Марина эта, видно, так и не смирилась. Только все это я поняла потом, намного позже.

А тогда сижу я, кормлю тебя. День такой ясный, пригожий. И Ваня почему-то рядом, не на работе. Наверное, не его смена была. Вдруг приходит Лена и ни с того ни с сего вино мне предлагает. Да так настойчиво. Навязчиво, я бы даже сказала.

– На, выпей! Это очень полезно. И тебе, и ребенку!

Я удивилась и говорю:

– Нет, Лена, спасибо! Я пить не буду!

А она не отстает:

– Надо! Обязательно! Это я тебе из церкви… Батюшкой освященное…

И знаешь, странно мне так это все показалось. Ни в Бога у нас особо никто тогда не верил. Да и времена-то были, сама понимаешь, совсем нерелигиозные. И вдруг «церковь», «батюшка»… Я ей повторяю:

– Нет! Видишь, я ребенка кормлю. Подожди!

Она разволновалась. Разгорячилась даже:

– Ну вот, я для вас стараюсь, а вы ничего не цените!

Ну и все в том же духе.

Тут Ваня мой, чтобы ситуацию разрядить, говорит:

– Лен! Да не волнуйся ты так! Давай я выпью, раз такое дело!

И выпил. С тех пор началось! Уж к кому я только не обращалась, уж чего я только не пыталась предпринять.

Она вздохнула. Тяжело, длинно. Потом подняла на Галю глаза, полные безысходной тоски, и сказала:

– Так и живу воспоминаниями о том самом счастливом времени. Если бы ты знала, сколько счастья он мне дал…

– Мам… – Галя осторожно коснулась материнской руки. – Не верю я ни в какие наговоры, заговоры… Глупости все это.

– Так и я, дочка, не верила. Только вон оно как все обернулось. Одна бабушка сказала мне тогда: «Это, дочка, было сделано тебе на разлуку. Чтобы ты мужика разлюбила и оставила. А вместо тебя он зелье выпил. И снять-то не снимешь… Сильная колдунья, видать, поработала. Только она сама и может убрать…» А где я ее найду, колдунью-то ту? Может, ее уже и в живых-то нет…

– Мам, ну а как жить-то? Я ж рожу скоро. Куда мне с ребеночком?

– Живи, дочка! Выгнать – не выгонит. Ты прописана здесь. Он права не имеет. Помогать тебе не разрешит – это точно, но и не посмеет тебя с дитем крова лишить… Проживем. Как-нибудь проживем!

Муж Миша узнал, что Галка вернулась. Приехал, упал в ноги:

– Давай жить вместе! Я твоего ребенка запишу на себя, буду любить, как родного… Нет у меня ни обиды, ни злости к тебе. Пожалуйста, Галочка…

– Эх, Мишка-Мишка! Хороший ты парень! Одно плохо: не люблю я тебя. А без любви не могу. Понимаешь? Не могу…

Он преданно смотрел, хватал за руки, припадал поцелуями к ее пальцам.

Галка оставалась холодна.

Мишка уходил, но не смирялся. О разводе даже слышать не желал. Все надеялся: одумается, изменит свое решение, оценит его порыв… Но увы…

Галя родила девочку. Назвала ее Тоней. Тонька, Антонина, Антошка. С отчеством возникли проблемы. Кого отцом записать? Не своего же отца.

Об этом не могло быть и речи. И не Мишку. Пришлось писать «Владимировна».

Жить было не то что трудно. Трудно – это совсем не то слово. Пожалуй, слова-то правильного не подберешь. «Невыносимо» будет нечестно. Она же вынесла все тяготы. «Неимоверно» – тоже, наверное, не совсем то. Каким словом можно определить тогдашнюю ее жизнь? По утрам кормила Тоньку и принималась стирать, гладить… Потом обед, уборка, прогулка, опять кормление… И так как белка в колесе. Только деньги декретные быстро кончились. А от ребенка она отойти не могла ни на минуту. С девочкой, кроме нее, никто не сидел.

Рядом с домом был автобусный парк. Как-то гуляла с Тоней, решила спросить про работу. Нашлась вакансия: салоны автобусов мыть вечерами. Галка схватилась за эту возможность с радостью. Каждый день с наступлением вечера – Тоню в коляску и на работу. Целый год проработала Галка в таком режиме. Ни одного выходного, ни отпуска, ни отдыха…

Про отца Антонины не вспоминала. Так… изредка… саднило что-то внутри, будто ржавым гвоздем царапало сердце. Но ни боли, ни тоски, ни злости на него. Ничего такого. Только царапина досадная да пустота вокруг…

А он приехал как-то. Ну, в смысле этот… Владимир Ильич. Адрес у него был. И про дочку он знал, конечно. Прошло несколько месяцев после родов, как появился в Люберцах. Зашел в дом как положено: с тортом, с комсомольской улыбкой на открытом лице…

– Дочка! – крикнула из прихожей мать. – К тебе мужчина. Будешь разговаривать?

– Кто там? – не успела спросить Галка, как гость появился на пороге ее комнаты.

Ничего не дрогнуло в ее лице. Только сердце заколотилось сильно-сильно… Так сильно, что она услышала его гулкие удары: бум-бум. А он уверенно поставил торт на стол, по-деловому расположился за столом и без всяких вопросов, мол, как живешь, как дочка, начал заготовленную речь:

– Мы с супругой посоветовались и решили, что будем тебе помогать. Вот! – Он вынул из кармана пачку денег.

Она смотрела непонимающе. Он напирал:

– Это Наталья, жена моя, говорит: «Нехорошо получилось. Поезжай, поддержи Галину!»

– Володь! Спасибо, конечно, и тебе, и супруге твоей… Но я не возьму.

Галя даже не притронулась к деньгам.

– Да ты что? Почему? Мы же от чистого сердца! – дежурная улыбка еще не слетела с лица, но уже померкла. Разговор пошел не по его плану. Владимир Ильич занервничал, не совсем хорошо понимая, как же он теперь отчитается перед супругой, чем оправдается. Выходит дело, зря ездил.

Он сидел несколько растерянный и погруженный в свои мысли, когда услышал вопрос:

– На дочку посмотреть не желаешь?

– На дочку? – нелепо переспросил он. И после паузы: – Ах, да! Конечно!

Он мельком взглянул на Антонину, сказал равнодушно:

– Ой, какая маленькая! – и даже не спросил, как зовут.

Минут через двадцать после начала разговора он уже стоял на пороге. Помятая коробка с тортом под мышкой, взъерошенные волосы, торчащие из кармана деньги… Перелететь полстраны, чтобы через полчаса вновь направляться в аэропорт? Таких приключений в жизни комсомольского вожака больше не было…

Что-то сломалось в Галкиной душе. С тех пор что-то сломалось. Причем внешне все выглядело более-менее нормально. Тоньку она определила в ясли, сама устроилась продавцом в один из московских магазинов «Овощи—фрукты». Очень удобный график – неделя через неделю. И деньги неплохие, и продукты всегда свежие. Все бы хорошо. Только мужчин замечать перестала. Совсем. То есть понимала, конечно, кто перед ней – мужчина или женщина. Но никак не реагировала.

Внимание Галке уделяли многие. Тем более что после родов она стала еще краше. Подростковая угловатость сменилась мягкостью, и хотя характер у нее был отнюдь не покладистый, а скорее, наоборот, дерзкий и непростой, женственность ее и сексуальность не затмить было ничем.

Мужчины источали комплименты, приглашали в рестораны, намекали на романтические встречи, однако сердце Галки оставалось абсолютно спокойным. Она жила только по своему графику: работа – ясли – дом. И все свое свободное время проводила с дочкой.

Дома ситуация не менялась. С девочкой, кроме нее, никто не занимался, не гулял, не сидел и, казалось, кроме Галки, никто и не любил. Ну про отца понятно. А мама… Мама сочувствовала непростой судьбе своей дочери, но поскольку своя собственная судьба была у нее непосильно тяжелая, то сил переживать за кого-то, помогать кому-то, принимать участие в ком-то у нее абсолютно не было. Любить внучку она, наверное, любила, но выразить и проявить это внешне не очень-то получалось.

В магазине с Галкой работал Борька Матвеев. Работал он грузчиком, и звали его все почему-то Матвей. Наверное, потому, что директора магазина тоже звали Борис, и чтобы в именах не путаться, Борьку определили Матвеем. Матвей не обижался. Он вообще был классный парень – здоровенный, с могучими руками, широкой улыбкой и очень добрый.

Матвею очень нравилась Галка. Он не просто выделял ее из всех окружающих женщин, он был по-настоящему очарован ею. Она же воспринимала его приятелем или хорошим знакомым, что, в сущности, одно и то же. Несомненно, его внимание к ней имело для нее значение, хотя бы чисто практическое: в Галкину смену на прилавках красовались в изобилии все имеющиеся в наличии продукты. И никогда она не знала проблемы отсутствия полных ящиков в отделе или, наоборот, наличия пустых. Матвей контролировал ее по-особому: лишнюю тару моментально забирал, новые фрукты-овощи поставлял. И всегда аккуратно, культурно, с улыбкой. И она в ответ – с улыбкой.

Однажды, дело было под Новый год, в конце декабря. Обеденный перерыв. Девочки поели и расслабленно сидели в подсобке, вытянув усталые ноги… Кто листал новую «Работницу», кто дремал, кто-то тихонько переговаривался. Галка сидела с томиком Блока. Она любила поэзию, и всегда в сумке у нее лежали стихи. Есенин, Маяковский, Блок. В то время не очень-то доступны были ни Ахматова, ни Цветаева. Про Гумилева, Бальмонта и Мандельштама вообще мало кто слышал. Но сфера торговли несколько отличалась от других сфер деятельности того времени тем, что при желании можно было достать все.

Галка давно уже прочла отпечатанную на ротопринте «Лолиту» и прикоснулась к творчеству почти всех поэтов серебряного века, но почему-то именно Блок трогал ее больше всего. Символизмом своим, романтизмом, незрелыми мечтаниями. Наверное, потому, что в жизни она была лишена всего этого. Замужество прошло незамеченным. И слава Богу, Мишка все же дал ей развод. Плакал, умолял соединиться, но все же отступил. Страсть ее комсомольская тоже забылась. Странно, пустота в душе осталась, а никаких воспоминаний о том времени не сохранилось. Может, они и были, конечно, воспоминания, но настолько они не грели, что не было никакого смысла ворошить их. Тем более что та страсть всегда имела в ее сознании привкус предательства. Именно предательства. Не измены, нет. Измена – это банально, это примитив. Сплошь и рядом встречается. Почти в каждой жизни. Предательство – это другое. Она не могла для себя определить значение этого понятия, только понимала, что предательство – это причинение такой боли, такого страдания, что лучше уж пустота, чем переживания, лучше пусть вообще ничего, чем осознание…

Иногда собственное сердце представлялось ей разломанным на две части. Посередине огромная зияющая пропасть. И в нее проваливаются все нормальные человеческие чувства – радость, желание, нежность, печаль, удовольствие, безмятежность… Не говоря уже о более высоких, таких как восторг, любовь, счастье…

Ей казалось, что такие сильные эмоции ей теперь недоступны. Все поглощал этот черный разлом ее сердца. Конечно, она испытывала привязанность к своей Тоньке, жалость к матери. Естественно, ей были не чужды мелкие человеческие радости, к примеру, вкусно поесть, послушать любимую песню, повстречаться с подругами… Но это было так мелко, несущественно, что никак не могло претендовать на то, чтобы увлечь ее, заполонить без остатка.

Жила она в ту пору как-то вяло, без искорки в глазах, без особого интереса. Так… кое-как. Лишь бы день прошел, и ладно.

Так вот… Сидела она в обеденный перерыв и читала Блока. Дверь подсобки открылась, чья-то лохматая голова заглянула в нее и спросила:

– Привет, девчата! А Матвей где?

– С товароведом на пандусе. Товар принимает, – ответила завсекцией.

Он закрыл было дверь, но тут увидел Галку и вошел:

– Ой, да у вас новые кадры!

Галка настолько ушла в чтение, что не реагировала ни на какие внешние раздражители. Перед ее глазами мелькали строчки про девушку, которая «пела в церковном хоре», про то, как кто-то с кем-то встречался на закате…

И тут кто-то взял ее за руку. Она в недоумении и некоем раздражении подняла глаза.

– Боже! Какие глаза! – сказал молодой человек.

Она отдернула руку:

– Что за наглость?! Вы что себе позволяете? Знать меня не знаете, а за руки хватаете?!

Парень нисколько не смутился:

– Извините. Хотел познакомиться, но, видно, неудачно зашел. Еще раз простите! – и вышел.

После обеда к Галке подошел Матвей.

– Слышь, Галь… Тут ко мне друг приходил. Колян. А ты с ним как-то грубо.

– Я грубо? – возмутилась Галя. – Во-первых, это он грубо: за руку схватил меня. Это что за обращение? А во-вторых, на нем не написано, что он твой друг. И потом: если он такой уж тебе близкий, что же я его ни разу не видела. Полгода как работаю.

– А он на выселках сейчас.

– Что это такое? Выселки?

– Ну… статья такая есть за тунеядство. Слышала?

– Ну?

– Так он год получил. Сослали его за сто первый километр. Живет там на поселении.

– А сколько ж ему лет? Он вроде бы молодой совсем, а уже тунеядец? – с усмешкой произнесла она.

– Слушай, а ведь правда… Он моложе нас с тобой. Тебе сколько? Двадцать четыре? Правильно, как и мне. А ему двадцать два еще только. Он раз в неделю приезжает. Не знаю, почему вы раньше не встречались. Он ко мне каждый раз заходит.

На следующий день Матвей опять подошел:

– Галь, а что у тебя с Новым годом? Где встречаешь?

– Ой, ну где я могу встречать? Дома, конечно, с дочкой… Ты же знаешь.

– Слушай, может, с кем-то оставишь ее. Вместе встретим. В компании, я имею в виду. Нас собирается человек двенадцать-пятнадцать. Пойдем?

– Не, Матвей! Не пойду. Ты не обижайся. Не пойду.

Мама Матвея – Маргарита Сергеевна – была постоянной покупательницей магазина «Овощи—фрукты». Магазин находился в доме напротив, и Маргарита Сергеевна появлялась в нем чуть ли не каждый день. Это при том, что Матвей таскал домой картошку, яблоки и мандарины огромными сумками. Маргарита же Сергеевна любила, видимо, просто пройтись, прогуляться, выйти из дома. Она могла себе позволить обменяться новостями с Галкой, купить на пробу новый сорт сока или баночку кукурузы. Но это из-под прилавка. Кукуруза, как и горошек, были в ту пору в дефиците и, соответственно, только для своих.

Маргарита Сергеевна любила сама выбрать морковку, лук. Чтобы, не дай Бог, никакой червоточинки, никакого пятнышка. Придирчиво, как на рынке. Галка не возражала. Более того, всегда помогала ей отобрать самые лучшие овощи и, бывало, заранее уже готовила для нее продукты.

– Вот еще, Маргарита Сергеевна, посмотрите, какие яблочки я вам приготовила! Загляденье! Как для себя выбирала.

– Спасибо, деточка! Возьму, возьму обязательно! И еще апельсинчиков парочку… И груши вон те покажи мне… Тоже возьму.

И всегда у нее какие-нибудь интересные новости. То книгу она любопытную прочла, то статью занимательную в журнале увидела, то встречалась со старой приятельницей, и та ей столько понарассказывала…

Галка всегда с удовольствием беседовала с Маргаритой Сергеевной и считала ее чуть ли не подругой своей.

– Галочка, приходи к нам Новый год встречать! Матвей уходит в компанию. Мои только будут – муж и дочка. Ну, может, соседка еще зайдет. Приходи! Хоть отдохнешь немного.

Галя задумалась, но лишь на мгновенье:

– И правда, Маргарита Сергеевна! Было бы здорово! Тем более что мне первого на работу. Мы же без выходных. Представляете, моя смена и тридцать первого, и первого. Как я из своих Люберец доберусь? Только знаете что?

– Что, милая?

– Вы не говорите Матвею. Ладно? А то я ему отказала… А с вами, выходит дело, договариваюсь. Неудобно как-то…

– Хорошо-хорошо! Не скажу!

– Я после работы приду. А с утра – опять в магазин.

– Конечно, Галочка! А с дочкой как?

– Попробую с соседкой договориться. У нее тоже девочка. На два годика старше моей Тоньки.

Они хорошо дружат. Может, согласится посидеть…

На том и порешили.

В тот год морозы стояли жуткие. Так было холодно, что за несколько минут отмерзало все, что могло отмерзнуть: нос, колени, руки, пальцы ног. Галка, отработав последний день в году, выбежала из магазина, нагруженная сумками и преисполненная предпраздничного настроения. Вбежала к Маргарите Сергеевне краснощекая, запыхавшаяся. Бросила покупки: «Там все к столу!» и пошла принимать ванну.

– Боже, как я замерзла! – то и дело повторяла она, пока ванна набиралась. – Какой же холод! Маргарита Сергеевна, – крикнула она в глубь комнаты, – вы-то сегодня, надеюсь, никуда не выходили!

– Ну как не выходить, Галочка! – невозмутимо ответила та. – Новый год же на носу. И за хлебом бегала. И торт покупала. Потом не сдержалась: зашла в универмаг, несколько новых игрушек купила на елку. Ты посмотри, какие шары прелестные!

– Ой, Маргарита Сергеевна! Вы неугомонная дама!

– Да, Галочка! Это точно! Дома мне не сидится. Меня и Гриша мой вечно ругает, что я туда-сюда ношусь. А для меня это и есть жизнь – в движении, в постоянном перемещении. Не могу на одном месте…

Говоря все это, она ни минуты не была без дела: разбирала Галкины сумки, занималась продуктами – что помыть, что порезать, что красиво подать к праздничному столу…

Лежала Галка в ванной и думала: «Как хорошо, что соседка согласилась Тонечку взять. А то куда бы я ее? Завтра работать, а сад закрыт… Надо бы маме позвонить, поздравить… И как же здорово, что меня к себе Маргарита Сергеевна позвала. Ну как бы я по такому морозу завтра добиралась? Будет ли вообще транспорт ходить первого с утра? Ой, а точно ли Матвея не будет? А то начнет со своей любовью опять…»

Мысли перескакивали одна на другую. Вроде бы обыденные, каждодневные мысли. Но на душе впервые за долгое время было легко, празднично и спокойно…

В одиннадцать сели за стол, включили телевизор. Не успели выпить по бокалу вина, как водится, за уходящий год, как в дверь позвонили.

– Кто это? – Галка в удивлении округлила и без того огромные глаза.

– Не знаю… – Маргарита Сергеевна и сама удивилась. – Никого вроде не ждем. Соседка, наверное…

Но это была не соседка. Это были Матвей с Коляном. Они пришли в свою компанию, где собирались гулять, но что-то забыли дома. То ли фотоаппарат, то ли еще что… Вернулись. Ну и оба остались, конечно. Увидели Галку и остались.

Удивление, взмах руками, трепет ресниц, некое смущение, улыбка, радостный возглас – пожалуй, именно такое сумбурное впечатление осталось у Галки от взгляда на Коляна. Это была вторая их встреча. Первая тогда, в подсобке, когда она Блока читала, а он схватил ее за руку, и сейчас.

– Маргарита Сергеевна, вы же говорили: никого больше не будет, – зашипела тихонько Галя.

– Так я и сама так думала. А видишь, забыли они что-то, вернулись… Что поделаешь? – в тон ей тихо ответила хозяйка, пока ребята раздевались в прихожей, и громко: – Проходите к столу. Угощайтесь! Пора старый год провожать!

Много-много раз потом вспоминала Галя именно этот миг, именно это мгновение. Разлитое по рюмкам вино, Николай напротив, чей-то тост, скорее всего, хозяина дома, и свое ощущение, когда, чокаясь с Коляном, она подняла на него свои глаза.

Что-то произошло в ту секунду. Что-то случилось между ними. Пишут в книгах фразы типа: «между ними пробежала искра» или «они столкнулись взглядами» или еще: «амур поразил их своей стрелой». Наверное, все эти избитые клише не передают того истинного изумления, которое почувствовала Галя. Она в первый момент даже поморщилась, чуть досадливо и непонимающе. «Что это со мной?» И отвела взгляд. Но странное ощущение не прошло. Скорее, наоборот, укрепилось. Ни имени ему, ни определения Галка дать не могла. Только понимала: что-то значимое происходит, что-то очень важное… Судьбоносное…

И все: с этого момента между этими двумя установился какой-то невидимый контакт, безмолвный, молчаливый, но от этого не менее красноречивый… Все вокруг говорили, шутили, реагировали на телевизионные реплики, и только Галка с Николаем молчали, серьезно переглядываясь и прислушиваясь каждый к себе.

– Эй, Колян! Ты чего замолчал? – недоумевал Матвей. – Балагурил, веселился весь вечер, и на тебе! Новый год на носу, а он замолчал!

– А чего говорить-то… – тихо произнес Коля. – Вон… телевизор работает.

По сути, эти двое пока еще не сказали друг другу ни слова. Но у каждого из них в душе уже зарождалось что-то истинно великое, о чем пока ни тот, ни другая не догадывались.

Спокойно встретили Новый год. Спокойно улеглись спать: мальчики – направо, девочки – налево. Спокойно разошлись утром кто куда: Галка с Матвеем на работу, Колян – на выселки.

Через неделю Галка отмечала свой день рождения. Отработали смену и всем коллективом – в ресторан.

Пришел Николай. Она не ждала его, не звала и даже не предполагала, что он знает о ее дне рождения. Не иначе Матвей доложил. Он принес ей розу. Одну. Голубую. На сильном длинном стебле, без шипов и действительно голубого цвета. Она обалдела. Во-первых, потому, что никогда таких цветов не видела и даже не подозревала о существовании подобных растений. А во-вторых, в такой мороз! Как это возможно?!

И опять: только роза и все! Никаких тебе ни разговоров, ни объяснений. Так… общие слова, дежурные фразы.

После ресторана он отправился провожать ее домой. Был на удивление серьезен и как будто озабочен чем-то:

– Галь, скажи… А с Матвеем у тебя какие отношения?

– С Матвеем? Дружеские! – совершенно искренне ответила она.

– И только? – Ей показалось, что он обрадовался.

– Ну да. Мы работаем вместе. Приятельствуем. Не более того. А ты почему спрашиваешь?

– Интересно мне, вот и спрашиваю… – Он помолчал, потом нерешительно сказал после паузы: – Я знаешь что хотел тебе предложить?

– Что? – беспечно спросила Галя.

– А как ты смотришь на то, чтобы мы с тобой фиктивный брак оформили?

– Что? Фиктивный брак? – Галка остановилась и в изумлении посмотрела на Колю. – А зачем?

– Ну понимаешь… Если бы у меня была семья, мне бы чаще разрешали наведываться в Москву. Сейчас только раз в неделю можно, а тем, кто в браке, – тем два раза полагается.

Она недоуменно пожала плечами:

– А мне? Мне-то что от этого? Ты прости, конечно, но я так понимаю, что если фиктивный, то значит обоюдовыгодный?

– Конечно! – горячо подхватил он. – А тебе… Тебе квартиру быстрее дадут. И больше, чем сейчас. Наверняка же нужна квартира!

– Да! Квартира нужна, – легко согласилась Галка. Вспомнила жуткого отца своего, брата дерзкого и хулиганистого и еще раз утвердительно покачала головой: – Тем более что наши дома под снос вроде планируют. Так, может, и есть смысл. Уж насчет «быстрей» не знаю, а вот, что большую могут дать – это да… Или даже две. Тогда получится, что две полноценные семьи проживают.

– Вот я и говорю… – неопределенно закончил Николай.

Но… поговорили и забыли. Мало ли о чем люди разговаривают. Если во все верить и все беседы в голове держать, то с ума сойти можно. Но оказалось, что это только Галка забыла. А Николай – нет…

Через несколько дней в обеденный перерыв он вбежал в магазин:

– Галка! Поехали, скорее! Такси ждет!

– Куда? – Она только собиралась перекусить, мечтая присесть и отдохнуть хоть немного.

– Как куда? – изумился он. – В ЗАГС! Я договорился. Нас ждут. Паспорт у тебя с собой?

– С собой… – продолжала удивленная Галка. – Но мы тогда как-то несерьезно… поговорили… Я и не думала.

– Так! Давай скорей!

Она послушно встала, забросила сумку на плечо, схватила со стола приготовленные к обеду бутерброды и под непонимающие взгляды девчонок двинулась за Николаем.

Тот был стремителен, целенаправлен, возбужден. Потрясенная его напором, Галка села в машину и предложила Николаю поесть. Он взял бутерброд, с аппетитом прожевал его, потянулся за вторым. Галка молча и нехотя жевала ветчину и продолжала поражаться:

– К чему такая спешка?

Он не отвечал. По своему обыкновению, шутил, указывал водителю дорогу, рассказывал истории из жизни и вообще вел себя отнюдь не как тунеядец, а скорее, как успешный и состоявшийся хозяин жизни.

В ЗАГСе они заполнили все положенные документы. Единственным пунктом, на котором произошла заминка, был вопрос о смене фамилии. Галина в графе «Будущая фамилия супруги» собралась было написать свою. Никаких сомнений на этот счет у нее не было. Карасева есть, Карасевой и останется. Брак-то фиктивный. Какой смысл фамилию менять? Но Николай сказал:

– Пиши Балабанова.

– Зачем это? Почему? – возмутилась она, не понимая.

– Пиши-пиши. Я потом объясню, – отмахнулся он.

– Сейчас объясни! Когда потом-то?

– Здесь не место. Видишь, нельзя громко разговаривать. На нас и так уже озираются. Пиши!

И он проследил, как она выводила его фамилию в нужной графе.

Заявление было подано, и срок свадьбы определен – семнадцатое марта.

Они вышли из ЗАГСа. Он довольный. Она по-прежнему немного ошеломленная. Уже на улице спросила:

– Так что там с фамилией-то?!

Вместе ответа он подошел к ней вплотную, взял ее голову в свои руки, заглянул в глаза и поцеловал… Поцеловал так, что она не то что про вопросы свои, про все на свете забыла… Серое небо перевернулось и поплыло куда-то. Мороз перестал ощущаться совсем. Голова кружилась в сладкой истоме, и в какой-то миг ей показалось, что она сейчас упадет, потому что колени ослабли, подогнулись и даже как будто задрожали…

Но Николай держал ее крепко. Так крепко, что она, почувствовав это, расслабилась совсем и долго еще не могла прийти в себя, и будто сквозь туманную пелену слушала его слова:

– Родная моя! Я люблю тебя больше жизни! Я хочу, чтобы ты стала моей женой… Настоящей! До семнадцатого марта у тебя есть время подумать. Для себя я все уже решил в новогоднюю ночь, а фиктивный брак мне не нужен!

Галка, придя в себя, спросила:

– А что же ты сразу не сказал мне об этом?

– Потому что боялся, что ты не согласишься. Ведь ты не веришь никому из мужчин. Я прав?

Она была удивлена, насколько проникновенно он чувствовал ее и понимал. Как хорошо, что ей не нужно было ничего объяснять ему. Как здорово, что они понимали друг друга без слов, просто глядя друг другу в глаза.

Она стояла, прислонившись к какому-то большому дереву, пока он ловил такси. Ни холодного воздуха не ощущала, ни усталости в вечно натруженных ногах… Только сладостное головокружение и томление внизу живота.

Они поехали к нему… Родители в одной комнате, брат в другой, они – в крохотной третьей. Комната была настолько мала, что в ней умещался только диван, небольшой шкаф и стул. Но им больше и не нужно было…

Гале казалось тогда, что головокружение будет теперь сопровождать ее всегда. Но нет. Голова кружилась только от близости с Николаем. Да и у него, похоже, тоже. Потому что иной раз он обхватывал голову своими большими руками и шептал:

– Галочка моя! Что же ты со мной делаешь? Я в буквальном смысле голову теряю…

А она смотрела в его черные глаза, трогала его могучее тело – не по годам мужественное и мощное, гладила темные непослушные волосы и никак не могла понять: неужели это и есть любовь? Неужели вот так – в одну минуту, после одного поцелуя – раз – и полюбила?!

Восьмое марта отмечали широко. В большой компании, с размахом. Гуляли в ресторане. Галка всегда-то была в центре внимания. А теперь, будучи невестой, она еще больше похорошела, расцвела, засветилась изнутри. И не почувствовать силу ее женственности и возросшей сексуальности было невозможно. Мужчины не могли оставаться равнодушными к ее красоте и горящим глазам. Женщины видели в ней подругу, интересную собеседницу и почему-то никогда не обижались на нее из-за мужиков. Ну… в смысле… не ревновали, что ли. Галка флиртовать-то флиртовала, но дальше этого дело не шло. Она по большому счету была к ним ко всем равнодушна. А уж сейчас, когда появился Николай, то и подавно. Девчонки знали об этом и никогда игривый взгляд Галки не относили к разряду кокетливых или завлекающих.

Ну если у человека по жизни искрят глаза? Если она всегда такая – неравнодушная, заинтересованная, веселая? Если она, невзирая на все свои трудности, любит жизнь? Если бурлит в ней энергия, кипит и рвется наружу?

Есть ли смысл ревновать? Нет, конечно! Если только к жизни в целом. Но это глупо. Вот девчонки и были спокойны. Знали: дальше улыбок и разговоров дело не пойдет. И за мужиков своих не волновались. Ну пооблизываются, и все…

Более того. В периоды Галкиного затишья, ну в смысле вялости, временного угасания взора, депрессивных настроений, девчонки даже переживали. «Галка! – говорили они. – Ты какая-то неживая. Мы тебя не узнаем! Давай возвращайся!» Галка молча принимала их реплики и грустно кивала. Теперь же, с возвращением любви в ее жизнь, с новым ярким интересом, и сама она засияла, заблистала и, собственно говоря, вернулась в привычное и органичное для себя состояние.

Николай же был человеком новым. И естественно, никаких этих тонкостей знать не знал. Он и Галку-то саму знал от силы два месяца, ну пусть два с половиной. Он сидел мрачнее тучи, потому что со всех сторон на его возлюбленную сыпались комплименты, красивые слова, приглашения на танец. Потому что то справа, то слева он ловил восхищенные взгляды мужиков, обращенных к его любимой. Потому что она с милой улыбкой всем отвечала и даже кое-с-кем танцевала.

Николай не мог спокойно взирать на это безобразие.

– Я ухожу! – зашипел он ей на ухо после очередного танца с очередным кавалером.

– Как это? – не поняла она. – Куда? А я?

– А что ты?.. Тебе, я смотрю, и без меня весело…

– Эй, Коля! Не валяй дурака!

– Все! Я пошел! Счастливо погулять… – И он, резко поднявшись, быстро вышел из ресторана.

Галка, понимая, что тоже, видимо, немного перегнула палку, была несколько расстроена. Да, наверное, не надо было так вольно себя вести. Все-таки жених рядом. Ему надо бы побольше уделить внимания. И в то же время – не бежать же ей за ним. Что он себе позволяет?! За его женщиной поухаживали, а он и не выдержал?! На его любимую обратили внимание, а он сразу «сломался»?! Тогда зачем надо выбирать себе в жены красавицу? Ясно же, что многие будут обращать на нее свои взоры, что и другие мужчины станут добиваться ее расположения… Взял бы серенькую мышку в жены, и все: никаких волнений, никакой ревности. Кто на нее посмотрит – на серую-то мышь? Кому она интересна? А раз выбрал красивую, яркую, привлекательную, то будь готов к тому, что не только тебе одному она нравится.

Так или примерно так рассуждала Галка, думая, стоит ли останавливать его и выбегать на порог ресторана в надежде, что вдруг он стоит, нервно курит, никуда не уходит, а только ждет, что она попросит прощения, повиснет на руке и будет пытаться задобрить и пообещать, что больше никогда ничего подобного себе не позволит.

Нет, не побежит она за ним! Сейчас прогуляется, проветрится ее возлюбленный и сам вернется! А не вернется, так ничего страшного. Вечер в самом разгаре. Для Галки подобные мероприятия – как яркий лучик в ее повседневной трудовой жизни. И так она измотана ситуацией в своей семье, одиночеством, воспитанием дочери. Она работает практически без отдыха, и в ее жизни так мало праздников… Не будет она омрачать себе женский день. Не будет расстраиваться и переживать.

Она продолжала танцевать, улыбаться, выпивать. И хотя сердце тревожилось из-за ухода любимого, старалась не фиксировать свое внимание на этой неприятности, а просто позволила себе расслабиться в приятной компании.

Дорога домой лежала через темный пустырь. Электрички приходили на довольно людный перрон. Потом шла череда магазинчиков, лавочек и палаток, а дальше пусть небольшой, но пустырь. Чуть вдалеке гаражи, а прямо вдоль тропинки кустарник и неосвещенный пролесок.

Дальше, правда, автобусная остановка, еще чуть впереди автодепо, где когда-то Галка мыла автобусы, а там уж и до дома рукой подать. Но эти метров двести—двести пятьдесят надо было идти озираясь, поскольку вечно ей мерещились какие-то тени в кустах. Обычно она возвращалась не слишком поздно. Как правило, с электрички шел целый поток людей. И хотя все они двигались в разных направлениях, через неосвещенную часть дороги почти всегда шло несколько человек одновременно. Кому-то к автобусной остановке надо, кому-то к гаражам, а кто-то, как и она, шел к жилому кварталу за депо…

В тот вечер она возвращалась поздно. Скорее даже не вечер, полночь.

Настроение у Галки было двойственное. С одной стороны, с Колей поссорилась и вынуждена теперь идти одна и бояться. С другой, в руках у нее сумки, полные подарков и вкусных продуктов, и даже пара букетов.

Она предусмотрительно завернула их в газету и аккуратно убрала в одну из сумок, чтобы цветы не замерзли…

Погуляли вроде бы неплохо. Было весело. Натанцевалась, комплиментов наслушалась. И поели вкусно, и выпили в меру…

И вот бежит Галка на высоченных каблуках, с сумками и с непонятным своим, двойственным настроением… А впереди дорогу ей преграждает детина. Здоровый такой. И штаны у него расстегнуты. А из штанов такое!

Мужик ничего не говорил. Просто смотрел тяжело и не давал пройти. Галка остановилась резко, на полном ходу. И сказала только одно слово:

– Сейчас!

И рукой упреждающий жест сделала, мол, подожди секунду. Он так и замер с широко распахнутыми руками, расстегнутыми штанами и с богатырским своим хозяйством. «И как только не холодно?!» – успела подумать Галка. И тут же сумки на снег поставила и резко ногой взмахнула. Все-таки комсомольское ее прошлое не прошло даром. Помимо активности идеологической, была она еще и спортсменкой, занималась парусным спортом. Так что подготовка физическая у нее была неплохая. Так вот взмахнула она ногой и вонзила каблук прямо в причинное место. Да с такой силой, что детина взвыл, согнувшись, как говорят в таких случаях, в три погибели, и схватился руками за ушибленное место.

А Галка подхватилась и бежать! Снег за городом лежал еще совсем по-зимнему прочно. За день он, правда, немного подтаивал, и то, если солнце ярко светило, а к ночи превращался в ледяную корку. Но Галка бежала быстро. Каблуки даже, казалось, помогают ей. Они, как гвозди, впечатывались в снег, не давая скользить. И все же… Какой-то неудачный шаг. Или вираж. Или нога каким-то образом поскользнулась… Только упала Галка…

Боль в ноге не дала ей подняться сразу. А через минуту, когда она, стеная и охая, готова была встать, ее нагнал детина. Отдышавшись, он кинулся за ней в погоню.

Он бил ногами лежащую на снегу Галку молча и долго. Она только закрывала лицо руками и думала: «Если убьет, то хоть в гробу буду красивая лежать».

Ботинки у него были огромные и тяжелые. И бить он норовил почему-то в живот. Может, хотел ниже живота попасть, но ниже не получалось, потому что Галка подгибала колени и пыталась свернуться в комочек, чтобы хоть позой защитить себя от натиска.

Где-то совсем близко послышался звук мотора. Видимо, автобус подъехал к остановке. Да, наверное, последний автобус. Галка отлично помнила расписание. Она когда автобусы мыла, должна была последний дождаться, чтобы и в нем навести порядок. Он приходил на конечную остановку в ноль часов семнадцать минут. Так и есть, последний.

Мужик испугался, ринулся в сторону. Галка слышала, как, тяжело дыша, он схватил одну из ее сумок, как шумно побежал за гаражи…

Видимо, пролежала она долго. Сначала боялась двигаться, думая, что вдруг он наблюдает за ней и, заметив движение, вернется добивать. Потом не могла встать из-за боли. Потом замерзла так, что, казалось, в ее окоченевшем теле не осталось ни одного жизнеспособного органа, что руки и ноги просто онемели от холода… И только в области живота разливается горячий, пульсирующий от боли жар.

Кое-как она все-таки встала. Сначала на четвереньки. Ползла несколько метров, сдирая коленки в кровь о колкий снег. Потом умудрилась подняться и с трудом доковыляла до дома.

Кроме анальгина и но-шпы найти в аптечке она ничего не смогла. Боль не проходила. Галя выпила чаю, закуталась в бабушкин платок и забылась тяжелым, неспокойным сном.

Наутро живот разрывало от невыносимых болей. То резких, схваткообразных, то тупых, ноющих, изматывающих ощущений…

Галина все же решила отправиться на работу. Когда вся зеленая, с перекошенным лицом, она появилась в магазине, заведующая только руками всплеснула:

– Галка, что с тобой? – и, не слушая ответ, вызвала «скорую».

Принимал Галю молодой врач. Он оказался активным, вдумчивым и, невзирая на возраст, опытным. Где-то Галя слышала фразу, что опыт определяется не прожитыми годами, а количеством самостоятельно принятых решений. Видимо, этот врач принимал решения часто. Он внимательно осмотрел Галю, прощупал живот, оперативно вызвал лаборантку. Та взяла кровь.

– Успели вовремя, – мрачно процедил врач.

– Что это значит? – Заведующая, которая сопровождала Галю, заволновалась всерьез.

– А то и значит! Что операция нужна! И срочная! Я подозреваю разрыв внутренних органов и, соответственно, внутреннее кровотечение. Хорошего мало! И давление падает. Почему сразу не привезли? Почему столько времени ждали?

Бледная, дрожащая Галя лежала на кушетке, не в силах даже пошевелиться от боли, не то что думать и отвечать на вопросы.

Подозрения врача полностью подтвердились. И разрывы, и кровотечение, и вообще – состояние, явно угрожающее жизни.

Впрочем, успели! Правда, шрам остался большой и некрасивый, через весь живот – снизу доверху. Но тут уж не до красоты. Спасти бы успеть! К тому же в те годы еще не особенно были развиты ни ультразвуковые, ни какие-либо еще исследования, не говоря уж о более прогрессивных методах диагностики, которые бы позволили определить точное повреждение внутри организма и именно в том месте сделать надрез и красиво прооперировать. Нет, может, где-то в привилегированных клиниках уже все и было, но не в обычных городских стационарах, куда Галку привезла «скорая». Поэтому иной раз лучшим и единственно верным методом постановки диагноза являлась собственно операция.

На следующий день Галку из реанимации перевели в общую палату. Она лежала, еще мало подвижная, то и дело охающая, но, как ни странно, вполне довольная жизнью. Операция прошла удачно, ее любимый Николай уже прибегал к ней с цветами и извинениями. Объяснялся в любви, просил прощения за тот злополучный вечер. Винил себя за то, что так глупо обиделся, что не пошел провожать. Целовал Галкины руки и неотрывно смотрел влюбленным взором.

Про свадьбу не говорили. Да и какая свадьба, если Галя непрерывно стонет, повязка сочится кровью и вставать ей пока не разрешают.

Правда, насчет «вставать» между врачами некий спор вышел. Профессор, завотделением, настаивал, чтобы пациентка лежала, а тот врач, который оперировал, говорил, что необходимо и подниматься, и двигаться, и ходить, и чуть ли не лечебную физкультуру назначал… Пока они спорили меж собой, Галя потихоньку садилась, потом вставала на слабые ноги и хоть неуверенно и медленно, но все же сама шла в туалет.

Правда, следом за ее экспериментами шов начинал кровить, но зато Галя день ото дня обретала уверенность и силу…

Семнадцатого марта под окнами больницы посигналила машина. Девчонки прилипли к окнам:

– Галка! Твой вроде…

– Где? – Она только что пообедала и лежала, уткнувшись в журнал и, честно говоря, собиралась подремать немного.

– Да там внизу! Подойди… глянь…

Галя нехотя подошла к окну. Внизу носился Николай, пытаясь объяснить ей на пальцах, мол, выйди к служебному входу, вынеси паспорт. «Паспорт!» – кричал он и писал пальцем по воздуху крупные буквы. Но она и так поняла, не поняла только зачем. Ну раз просит, значит, надо.

– Сейчас спущусь! – кивнула она ему и пошла к лифту. Как была, в халате, без трусов, в тапочках на босу ногу, так и пошла.

У служебного входа ждал Матвей. Он снял с себя тулуп, укутал в него Галю и, подняв на руки, понес к машине.

– Что? Куда ты меня? Ребята, что вы придумали?

– В ЗАГС, моя дорогая! – первое, что сказал ей Николай, когда Матвей внес Галку в машину.

– Коль, в какой ЗАГС? Я в халате, ноги босые…

Но глаза уже заблестели, голос радостно завибрировал, мысль заработала в нужном направлении.

– Светка недавно замуж вышла. Можно к ней за платьем заехать. Должно подойти по размеру. Домой успеем заскочить… Туфли, белье, чулки… Букет какой-никакой, а надо. Что за свадьба без цветов?

Она разговаривала будто бы сама с собой. Коля с довольным видом что-то весело напевал вполголоса и только руководил водителем: направо, сейчас прямо, там Светка, тут палатка с цветами.

Дома была только мама. Тонечка – на пятидневке. Пока Галка лежала в больнице, мать брала внучку только на выходные, но и это ей было тяжело. Отец исходил желчью, с ненавистью взирая на ни в чем не повинное дитя. Мать металась меж двух огней и ждала только одного: когда же вернется Галка? Когда же уже наконец выздоровеет и вернется? А Галка все никак не возвращалась. Вот и сейчас забежала на несколько минут переодеться:

– Мама! Я замуж выхожу! Познакомься.

Николай галантно поклонился и даже поцеловал руку будущей теще, чем явно смутил ее.

– Ой, дочка! – сказала она Гале, когда Николай вышел. – Или пропадешь ты с ним, или счастлива будешь!

– Мамочка! – Галка в радостном возбуждении кружилась по комнате. – Конечно, счастлива! Только счастлива!

Она выдвигала ящики, доставая то белье, то туфли. Успела при этом и волосы накрутить, и ресницы накрасить.

– Любишь его? – только и спросила мать.

– Очень люблю. Очень, мам.

– Ну Бог в помощь! В добрый путь! – и почему-то тяжело вздохнула.

Проводила их до порога без улыбки, без радостных восклицаний. Только грустно посмотрела вслед и помахала рукой, когда Галка обернулась перед тем, как сесть в машину.

В ЗАГСе нужны были свидетели. По одному с каждой стороны. Светка, та самая, у кого Галка взяла платье, была свидетельницей у Галки. Матвей – у Николая. После ЗАГСа вчетвером поехали в ресторан. Кто-то к ним потом присоединился, Галка уже и не помнила толком. Видимо, из ресторана Матвей позвонил каким-то общим знакомым, и еще человек пять подъехали с цветами, с шампанским, с подарками, купленными на скорую руку…

В какой-то момент, Галя даже сама толком не почувствовала в какой, вдруг одолела ее слабость. Голова закружилась, она побледнела и прикрыла глаза. И как провалилась куда-то. Где-то вдалеке слышались веселые голоса, музыка, звон тарелок…

А она как будто выпала из всеобщего веселья, хотя по праву являлась главным действующим лицом свадебного вечера.

– Эй, Галка! Тебе плохо? – Николай приобнял ее за плечи.

– Ой… да… слабость какая-то… – Она попыталась открыть глаза, но это у нее не очень-то получилось.

– Галка, смотри! – и Николай выразительно указал глазами на ее живот.

Она с трудом опустила глаза. На белоснежном платье прямо в середине живота проступило алое пятно…

В тот момент Гале не было страшно за себя, за свое здоровье и даже за возможную угрозу жизни… Ей не было неловко за то, что во время ее свадьбы с ней случился такой казус. Нет. Она переживала за чужое платье.

– Света! Ты только не волнуйся! Я все отстираю! Или в чистку… Или в прачечную… Ты не думай…

– Галка, брось! – Света резко осадила подругу. – Надо возвращаться в больницу! Срочно! Забудь про платье!

Семейная жизнь молодых супругов началась как-то странно. Николай еще «мотал срок», как говорили, да и сейчас говорят на блатном жаргоне. Галя по-прежнему без устали работала. Встречались два раза в неделю у него в маленькой комнатке. И вроде бы неловко перед родителями, и вроде места мало, и в ванную незамеченными никак не проскочить, и чаю в уединении никак не выпить…

А как же сладки были те свидания! Как же страстно любили они друг друга, невзирая ни на какие стесненные условия.

Через полгода Николай вернулся окончательно, но полноценной семейной жизни не получалось. То они у него, то у нее, то каждый у себя… Не семья, а беготня какая-то.

На работу Николая не брали. Тогда с багажом в виде сто первого километра неохотно принимали на работу.

Он, правда, надо отдать ему должное, все, что мог, тащил в дом. Непонятно было, откуда, за какие деньги, но всегда и у Галки, и у Тонечки все было в изобилии.

Подъедет, бывало, машина к дому, Николай откроет багажник и давай выгружать: соки упаковками, шоколад, колбасу, порошки стиральные и прочее, прочее…

– Колян! Откуда? – в изумлении вопрошала Галка.

– Галчонок! Оно тебе надо? Лучше помоги занести в дом.

И так всегда: со скромной улыбкой, с искрой во взгляде: «Галчонок! Оно тебе надо?» И никаких объяснений, никаких подробностей. Поначалу Галка переживала: вдруг ворует или еще каким нечестным путем. Но он всегда отвечал:

– Не ворую! Честным путем! – вот и все объяснение.

Ссорились часто. И даже не всегда им самим было понятно, из-за чего. Оба молодые, горячие, эмоциональные. Ни мудрости, ни терпения, ни желания уступить, промолчать.

Как-то поссорились шумно, крупно, надолго. Разъехались каждый по своим квартирам. Галка всегда из-за этих размолвок страдала ужасно. Скучала по своему Коляну, мечтала о встрече, о примирении, но гордость не позволяла звонить первой или, Боже сохрани, прощения просить. Просто тихо переживала в ожидании его первого шага. Любила она его безрассудно, бесконечно. Ей и самой часто казалось: нет у ее любви завершения. И предела нет! Вот сколько бы ни смотрела, не могла насмотреться. Вот сколько бы ни обнимала, не могла удовлетвориться. Всегда мало, всегда хотелось еще, всегда «недо…»

Он позвонил в тот раз грустный и мрачно попросил:

– Приезжай ко мне!

Она поняла: что-то произошло. Обычно, если звал мириться, то мирился по-другому. Выехала сразу, отпросилась с работы.

Он сидел на кухне небритый, нетрезвый, хмурый.

– Галка! Ты знаешь… такое дело… Даже не знаю, как сказать.

Но она увидела, что сам он жив-здоров, и немного успокоилась. Главное, с ним все в порядке! А что уж там бы ни произошло, все поправимо.

– Я влюбился, Галчонок!

Она ничего не почувствовала: ни боли, ни тяжести. Ну влюбился! И что? С кем не бывает?

– В кого? – только и спросила она. – В Наташку, что ли? – предположила Галка и попала в точку.

Наталья была из их общей компании. Девица красивая, падкая на чужих мужиков, самоуверенная и дерзкая.

Она всегда проявляла интерес к Николаю, но Галка абсолютно спокойно на это реагировала. У нее начисто отсутствовало понятие «ревность». Ну не было ее. Любовь была. Сумасшедшая, безудержная, непроходящая! А ревности – нет! Может, это и правильно. Истинная любовь не знает ревности. Она – любовь – не обладает, она дарит себя, вернее, одаривает собой… Она всегда, везде, невзирая ни на что. Ревность сама по себе, а любовь – отдельно. В Галкиной жизни они не пересекались. Ее любовь была настолько сильна, что самым главным аспектом всей ее жизни было счастье Коляна. И если ему было дано испытать счастье отдельно от Галки, не с ней, то и пусть! Лишь бы ему было хорошо!

Галка выслушала историю Николая. По всему выходило, что он и вправду влюблен, что без Наташки ему белый свет не мил. И что даже чувства его к Галке померкли на фоне этой новой всеобъемлющей страсти.

– Коля! – Галка проникновенно заглянула мужу в глаза. – Скажи, что я могу для тебя сделать? Чем помочь?

Она была абсолютна искренна в своем порыве.

– Ой, Галчонок, не знаю! Только плохо мне, тошно и невыносимо без нее!

– Ну хочешь, я пойду к ней? Поговорю? Хочешь?

– А ты можешь? – не поверил он.

– Для тебя, Коля, я могу очень многое. А уж такой пустяк…

И Галка поехала к любовнице мужа. Та, конечно, обалдела, увидев Галку на пороге своей квартиры.

– Ты что, дура? – тут же удивилась она.

– Почему дура? Если мужик тебя любит, и у тебя с ним отношения, что тебе мешает быть с ним вместе?

Наталья смотрела непонимающе.

– Слушай, а тебе-то это зачем? Это же не какой-то мужик! Это твой муж!

Она не просто недоумевала. Она была ошарашена и буквально выбита из привычной колеи.

– Ты не поймешь… – спокойно парировала Галка.

– Да куда уж нам? – банально отреагировала Наталья.

– Так что ты решаешь?

– А что я должна решать? Крутить роман – это одно, а связать жизнь с человеком – совсем другое!

– Да, это так. И что?

– У него ни кола ни двора, ни работы, ни достатка. Зачем он мне?

– Он тебя любит! Он необыкновенный человек.

– И что? – Наталья повысила было голос, но быстро остыла. Поражала ее все же Галка. Вроде неглупая баба. Но гордости никакой. Это надо ж так низко пасть, чтобы идти к любовнице мужа и просить ту жить с ним. Что-то немыслимое! Нигде никогда раньше Наталья про такое не видела, не слышала, не читала.

И в то же время Галка вызывала в ней интерес, вопрос и даже уважение. Ведь, правда, интересная женщина, неглупая, красивая к тому же. Видно, что мужа любит… Не стыковалась в Наташкином мозгу эта нетипичная ситуация. Никак не складывалась. А впрочем, не особенно она себе голову заморачивала всеми этими отношениями. У нее кавалеров пруд пруди. И богатые есть, и известные личности. Чего ей из-за этого Николая нервы себе трепать. Ну нравился он ей. Да! В постели хорош. Этого не отнять. К тому же ухаживает красиво. А для жизни не годится. Ну никак не годится.

– Уходи, Галь! – сказала она. – Не нужен он мне.

– Ну что ж! – и Галка повернулась к выходу.

– А ты все-таки дура! – беззлобно повторила Наталья.

Какими словами встретила, такими и проводила.

Галка вернулась к мужу ни с чем:

– Ничего, Колечка, не смогла я для тебя сделать! – печально произнесла она.

А тот только мрачно смотрел перед собой в одну точку и молчал…

Пока Галка отсутствовала, Николай немного протрезвел. Он преданно смотрел на нее и убитым голосом просил прощения, а она как ни в чем не бывало убирала со стола грязную посуду, заваривала чай, и разговор их был, скорее, дружеским, без выяснения отношений. Галка уложила его спать, а сама просидела всю ночь возле него без сна. Гладила его то по плечу, то по руке, испытывая истинное наслаждение от того, что он рядом…

Со временем забылась Наташка. Коля по-прежнему был нежен с Галей, обожал Тонечку, которая, подрастая, тянулась к нему все искреннее и нежнее.

Он помногу занимался с ней, учил считать, вместе разукрашивал картинки про Чебурашку и Винни-Пуха. Когда в цирк поведет, когда в зоопарк. И все у них так запросто, без пререканий, без споров… Обо всем спокойно договорятся, вместе со всеми делами справятся. С каждым годом девочка все сильнее привязывалась к Коляну. А он относился к ней настолько трепетно и искренне, что она абсолютно искренне считала его своим отцом.

Однажды поехали они все вместе в «Детский мир» покупать Антонине одежду. Купили все, что задумали: и сапоги к зиме, и теплую куртку, и яркий комплект – шапку, шарф и варежки. Тоня была так рада, что буквально прыгала на одной ножке, махала руками и даже напевала свою любимую песенку «По морям – по волнам…» так громко, что Галка периодически одергивала ее:

– Тоня, да тише ты! Мы же в магазине! Вон люди на тебя оглядываются.

Девочка замолкала, но через несколько минут с новой силой начинала снова выводить свой любимый напев и тем самым смешила Коляна. Тот, находясь с девочкой на одной волне, абсолютно понимал ее настроение и не то чтобы делал замечания, а наоборот, улыбался и начинал подпевать:

– Эх, нынче здесь, а завтра там!

Галка делала вид, что сердится, а на самом деле была умиротворена и довольна тем, что все у них так хорошо, что всей семьей они выбрались в магазин, что дочке удалось все купить без особых очередей и что настроение у всех отличное!

Направились к выходу, но Коля вдруг потащил Тоню обратно, в центр зала.

– Эй, вы куда? – заволновалась Галка.

– Давай еще игрушку посмотрим ребенку.

– Игрушку? – Галя несколько удивилась. Они и так потратили сегодня много денег. До следующей зарплаты еще полмесяца. Игрушка никак не входила в планы…

– Да! Да! Н у, мамочка, ну пожалуйста! – запрыгала Тоня. – Ну самую маленькую…

В отделе мягкой игрушки Галя искала что-то недорогое и в то же время интересное, но на глаза попадались почему-то сиреневые бегемоты и оранжевые крокодилы. Взгляд ее блуждал по прилавку, в то время как Тоня увидела высоко сидящего огромного мишку. Он примостился на полке рядом с огромными куклами, которые непонятно каким образом попали в отдел мягкой игрушки, и был на удивление органичен: нежно-бежевый с грустными карими глазами и в голубой вязаной кофте. Тоня так и замерла. Глядела на мишку, не отрываясь. Коля наклонился к девочке и что-то шепнул ей на ушко. Та кивнула, и они направились к кассе.

Когда Галка увидела медведя в объятиях дочери, она поняла только одно: денег не осталось не только на продукты, их нет даже на обратную дорогу домой. Но счастливые глаза мужа и дочери заполоняли собой все пространство вокруг, и она, подавив в себе вздох, промолчала.

В другой раз Николай пообещал купить Тонечке велосипед ко дню рождения. В том году день рождения совпал с воскресеньем. Заранее подарок не приготовили, и потому Галка решила:

– Ничего страшного, купим завтра. Сегодня стол праздничный накроем, на аттракционах пойдем кататься, а завтра поедем вместе и выберем!

– Ну нет! – не согласился Колян. – Подарок должен быть именно в этот день.

Сказал и уехал куда-то.

Вернулся через несколько часов с малиновым блестящим велосипедом.

Галка и Тонечка были в таком восторге, что чуть не заплакали от счастья. Велосипед тут же был опробован, звук сигнала проверен, маленькие фары натерты до блеска. Пока Тонечка разъезжала по коридору, Колян рассказывал Галке о том, как ему удалось раздобыть этот подарок в выходной день. Оказывается, он смог узнать, где находится склад магазина, подъехать туда, уговорить сторожа позвонить завскладом… Как уж надо было обаять заведующего, чтобы тот разрешил открыть склад и продать велосипед, так и осталось загадкой. Но именно велосипед, и именно малинового цвета, о котором мечтала Тонечка, был доставлен ей в день рождения.

– Тонь, хочешь братика? – все чаще задавал Колян этот вопрос девочке.

– Ты меня уже спрашивал. Конечно, хочу! – бесхитростно отвечала та.

– Вот и молодец!

– А откуда он возьмется? – с детской непосредственностью вопрошала она.

– Как откуда? Из маминого животика!

– Да?! А когда?

– Скоро уже! Ты же видишь, у мамы живот все увеличивается, все растет… А потом из него – прыг! И братик выпрыгнет!

Тоня заливисто смеялась, представляя себе прыгающего младенца.

– Он же еще не будет уметь ходить, – пыталась урезонить Коляна девочка.

– Кто? – Тот делал вид, что не понимает, о чем идет речь.

– Ну маленькие детки… они же, когда рождаются, только лежать умеют, – предположила Тонечка.

– Не знаю, как другие, а наш выпрыгнет! Мало того что выпрыгнет, так он еще скажет: «Здравствуй, Тоня! Моя любимая сестричка!»

Девочка заливалась счастливым смехом. Она и верила и не верила одновременно в то, что он говорил. Но так хотелось верить, и мечтать, и ждать появления братика на свет…

Беременность у Гали на этот раз протекала спокойно. Не было ни тошноты, ни жуткого токсикоза, при воспоминании о котором Галю буквально передергивало. Она с ужасом вспоминала первую свою беременность с ее неукротимой рвотой, критическим снижением давления, головокружениями, обмороками и полной апатией.

Единственное, что волновало врача, так это Галин живот. Шрам от операции, растянутый большим животом, был страшный и неестественно огромный. И хотя видимой угрозы родам не представлял, было решено делать кесарево по этому самому шву.

Мальчик родился здоровым и симпатичным. Рост и вес – все в норме. «Состояние матери и ребенка удовлетворительное», – сказали Коляну в справочной роддома.

Этой информации хватило, чтобы Коля в счастье принялся праздновать рождение сына. Праздновать шумно, бурно и, как выяснилось позже, с нарушениями общественного порядка. Причем с существенными нарушениями.

Драка произошла то ли с его участием, то ли по его вине… Его забрали в милицию, и он не сразу узнал, что на третий день то ли по халатности врачей, то ли по недосмотру среднего медперсонала в роддоме умерло трое детей, в том числе и его сын.

Какая-то там темная история произошла. Кто говорил, что медсестра забыла окно закрыть на ночь, и дети простудились. Кто-то считал, что врачи занесли деткам инфекцию. Правды так и не дознались. Да и нужна ли была несчастным матерям правда?

Хоронили младенца вдвоем – Галя и Тоня. Муж в тюрьме, Галиной матери ни до чего… Денег не было ни на машину, ни на гробик. Так и шли по морозу с крошечным тельцем на руках. Так вдвоем и выли на могилке новорожденного.

Молока у Галки было много. Что ей было с ним делать? Сцеживать? Тогда его еще больше прибывает. Не сцеживать – означало провоцировать мастит. Галка туго-натуго перетягивала грудь. Так, что дышать полноценно было невозможно. Зато молоко с трудом, но потихоньку, день за днем перегорало.

Страшный парадокс получается! Ребеночка уже нет в живых, а молоко – единственно возможное детское питание – продолжает вырабатываться организмом.

Похоронили, отрыдали… И поехала Галка навещать мужа в тюрьму. Тому за драку дали год.

Он здорово похудел, выглядел плохо, смотрел виновато. Как побитая собака смотрел.

– Галка, ты прости… Нет, я даже не знаю, какими словами… – И он давился внезапно подступившими слезами и замолкал.

А Галка тем временем рассказывала, что она уже вышла на работу, что Тонечка его очень ждет и сильно скучает, что и ей – Галке – не мила жизнь без Коляна.

– Я люблю тебя! Веришь?! – шепотом кричал он. Они старались говорить вполголоса, чтобы не привлекать внимания охранника. Но крик рвался из него, и, надрывая горло, надрывая сердце, он повторял снова и снова: – Люблю безумно! Галчонок, ты снишься мне каждую ночь… Как будто обнимаю тебя, или мы вместе идем куда-то… Господи, Галочка! Какое счастье, что ты у меня есть. Прости…

А еще он писал ей проникновенные письма, полные тоски и любви. Она хранила их, аккуратно складывая и перечитывая по многу раз.

«Галчонок, любимая моя девочка! Как я тоскую по тебе. Понимаю, что сам виноват в разлуке… Кругом виноват… Мысли о тебе не отпускают меня ни на минуту. Может, только во сне и забываюсь. А так: что бы ни делал, чем бы ни занимался, фон – всегда твой образ! Знаешь, я, наверное, не мастер говорить красивые слова, но ты поверь: ты – в моем сердце! Ты – одна-единственная в моем сердце!»

В другой раз он отправлял ей стихи. Неумелые, неловкие, простые, но написанные с такой внутренней болью, что она, сколько бы раз не читала, столько и плакала над нехитрыми его строками:

Я глаза вспоминаю твои

С их бездонностью и глубиной…

Приезжай, прилетай, приходи…

Навсегда ты моя, а я – твой.

Или вот еще:

Женщина любимая,

Самая красивая!

Самая прекрасная!

Самая моя!

Ласточка небесная,

Девочка чудесная!

Милая, прелестная!

Я люблю тебя!

Перечитывала, плакала, ждала. Никуда после работы не ходила, ни на чьи ухаживания не отвечала. Один только раз подруга Оксана настояла:

– Галка! Ну что ты все дома и дома? Сегодня же выходной.

– Ну да!

– Давай подъезжай к нам. Мы тут большой компанией в «Гаване» гуляем. Знаешь, где «Гавана»?

– Конечно, на Ленинском!

– Ну и приезжай. Ждем тебя!

– Нет, Ксюш… Ну чего я поеду? Мы дома с Тонькой стирку затеяли…

Подруга была неугомонна:

– Так! Все! Тебе тоже когда-то отдохнуть надо. А то вся в работе да в ребенке! Больше никаких интересов в жизни не осталось!

– Почему никаких?! А Николай?

– Ну Николая еще ждать и ждать!

– Не так уж и долго. Через полтора месяца возвращается.

– Ладно, Галка! Приезжай! Здесь Кирилл, помнишь его? Диссертацию обмывает.

– Это какой Кирилл? Из института? Примаков?

– Да! Представляешь, и аспирантуру закончил, и кандидатскую блестяще защитил! Всех наших собрал. Меня просил обзвонить девчонок. А я вчера тебе не могла дозвониться.

– Так я ж работаю допоздна…

– Ну все, Галка! Хватит болтать. Ждем тебя!

– Ладно! Уговорила…

Галка вошла в банкетный зал ресторана, когда гулянье уже было в самом разгаре. Она стояла в дверях, ища глазами Оксанку и прикидывая, куда можно будет сесть. Свободных мест не было. Оксану она заметила не сразу, зато к Галке кинулся какой-то незнакомый мужчина и чуть ли не упал ей в ноги.

Ошарашенная Галка ничего не поняла. Она с мольбой оглядывала большой зал, где мало уже кто на кого обращал внимания, и все пыталась увидеть Оксану.

Мужчина что-то говорил и, как выяснилось позже, по-французски. Галина пыталась как-то отойти от него… В тот момент ее заметила Оксана и подошла:

– Привет, Галка! Молодец, что приехала! Пойдем, я тебе местечко заняла рядом с собой!

Галка с удивлением взирала на мужчину, который к этому моменту уже скромно стоял рядом, и глазами спросила подругу: мол, кто это?

– А! Давай я вас познакомлю… Это Анри. Он читает лекции на кафедре, где Кирилл защищался. И консультантом даже у него был.

Она повернулась к французу:

– Анри! Это Галина! Выпускница нашего института!

Анри подобострастно тряс руку Галине, заглядывал в глаза и говорил, путая французские и русские слова:

– Галья! Вы трэ красива! Сэ врэ! Галья![1]

– Оксан! Я ничего не понимаю. Что происходит? – она недоуменно смотрела на мужчину.

– Пойдем поздороваешься с нашими… Поздравишь Кирилла! А потом поговорим…

Пока Галя обходила общих знакомых, приветствовала институтских друзей, обнимала виновника торжества, Оксана о чем-то тихо шептались с Анри. Вернее, говорил только он, эмоционально жестикулируя, а она кивала и изредка что-то переспрашивала.

Нельзя сказать, что Оксана хорошо знала язык. Так, на среднем уровне. Но Анри мог изъясняться и по-русски, просто от волнения он путал языки и все время сбивался.

А волновался он, оказывается, по следующей причине.

Галка оказалась точной копией его недавно погибшей жены. Жену Анри любил, и даже очень… Но автомобильная авария, которая случилась год назад, унесла жизнь супруги. Он был безутешен еще и потому, что сам в тот момент был за рулем. И хотя полиция признала виновным водителя встречного грузовика, Анри все никак не мог простить себе той трагедии.

С ним, по иронии судьбы, не случилось ничего. Ну буквально: ни одной царапины. Только ушиб грудной клетки и легкое сотрясение мозга. Он на несколько минут потерял сознание, а когда пришел в себя, Сьюзи была мертва. Его любимая, милая, нежная Сьюзи… Беспомощная, грустная, медлительная… Иногда она казалась ему младшей сестренкой, которую хотелось защитить, утешить, помочь. Он нежно заботился о ней, не разрешая работать. Потакал всем ее слабостям и выполнял любой каприз. Она, правда, капризной не была. Но желания, которые у нее возникали, он выполнял безоговорочно и с удовольствием.

Вот и в тот раз они поехали с Сьюзи в соседний городок на ярмарку. Ей захотелось длинную пеструю юбку, бусы, легкую косынку. А еще сумку, плетенную из соломки, и такую же шляпку. А еще шлепки и, может быть, кружевной зонтик. Этакий кантри-стиль захотелось Сьюзи привнести в свою летнюю жизнь, и она рассказала о своем желании мужу.

Он с радостью повез ее. После ярмарки они собирались пообедать в местном ресторанчике, который располагался на открытом воздухе и славился очень вкусной кухней. Порции, вероятнее всего осознанно, предлагались небольшими, чтобы посетители могли попробовать несколько блюд в течение обеда. Все так и делали. Анри и Сьюзи любили ездить сюда. Пусть не часто, но раз в месяц получалось.

В тот день они не доехали. Сьюзи не доедет уже никогда. Да и Анри вряд ли захочет без нее… Слишком больно… Слишком мучительно…

И вдруг – Галина! Когда Анри увидел ее, он, не осознавая того, что делает, ринулся к ней в ту же секунду. Просто знакомый образ был так близко, что не прикоснуться к нему было бы неразумным…

Он даже на несколько минут утратил ощущение реальности. Перед ним стояла Сьюзи – живая, здоровая, красивая! Любимейшая, несравненная Сьюзи! Будто он не хоронил ее, будто не оплакивал ее тело на могиле, не ставил в местном соборе каждый раз свечу за упокой ее души.

Когда Оксана пересказала Галине всю эту историю, та поймала себя на том, что искренне сопереживает Анри. Уж кто-кто, а Галя знала, что такое любовь… Она смотрела на француза полными сострадания глазами, а тот все время повторял:

– Поехали со мной во Францию! Туа э муа! Же те при![2]

– Нет, Анри! Что ты?! Нет…

В тот вечер Галя долго не смогла находиться в ресторане. Тревога за оставленного с мамой ребенка, полузабытая компания сокурсников, с которыми она годами не виделась и с которыми ей, честно говоря, не о чем было говорить, Анри со своими молящими глазами – все это ее напрягало и не приносило никакого удовольствия. Посидев буквально час-полтора, она распрощалась с Оксаной, улучила момент, когда Анри отвернулся, и быстро покинула зал.

Потом они встречались еще пару раз втроем: Анри, Галя и Оксана. Просто так… По-приятельски. Анри ударялся в воспоминания, девчонки то поддерживали разговор, то начинали шептаться о своем. Полноценного общения не получалось, да и вряд ли оно могло сложиться. Слишком уж разными были мотивы. Вернее, у Галки-то мотива вообще не было. Так, чтобы не обидеть человека, чтобы доставить приятное подруге. Ей, Оксане, был зачем-то нужен Анри. По учебе или по написанию диссертации… Галя особенно не углублялась. Просто провели они вместе пару вечеров, и все. В кино разок сходили да в кафе посидели. Вот и все общение.

Правда, еще третий раз пришлось увидеться. В аэропорт поехали его провожать. Паша, муж Оксаны, был за рулем. Анри сидел на заднем сиденье вместе с Галиной и уговаривал ее взять чеки. Тогда работали магазины «Березка», в которых продавались товары, доступные буквально единицам. Организованы они были для дипломатических работников или для тех, кто работал за границей. Оплата в них производилась чеками, которые в те времена считались единственной валютой. Массовое хождение доллара началось значительно позже.

Галя чеки у Анри не брала и вообще находилась в некотором раздражении. Вся сложившаяся ситуация ее напрягала, к тому же Анри успел ее утомить своими восторгами, комплиментами, постоянными воспоминаниями о бывшей супруге и предложениями уехать во Францию.

В конце концов сидевшая на переднем сиденье Оксана оглянулась на них и сказала, обращаясь к подруге:

– Галь, легче взять, чем объяснить, что тебе это не нужно. Бери! Ты же ничего ему за это не должна!

Галя, вздохнув, взяла чеки, спрятала их в сумку и навсегда распрощалась с необычным французом. Может, конечно, француз был и обычным. Просто ситуация его жизненная в преломлении со встречей с Галей выглядела неординарно. А уж какое продолжение эта история имела в жизни…

– Оксан! – голос Галки в трубке был радостно-возбужден. – Завтра Колян возвращается! Приходите с Пашей. Встретим его, выпьем!

– Галь, я с удовольствием! А Паша в командировке.

– Жаль! Ну а ты приходи обязательно! Я знаешь какие продукты накупила в «Березке»?! И крабов, и икру, и колбасу какую-то необыкновенную…

– Ой, Галка! Давай я пораньше приду. У меня такой рецепт салата есть! Пальчики оближешь! Яйца только свари. И рис.

– Хорошо! Договорились. Жду тебя.

Колян угощение не оценил. Вернее, оценил, но как-то странно.

– Откуда такое? – грозно спросил он, глядя на необыкновенный стол.

Надо признать, что продуктами семью торгового работника удивить было трудно. Галка всегда приносила в дом все самое свежее, самое вкусное и самое лучшее. Но только то свежее и вкусное, что было доступно. Те же изыски, что красовались в тот день на столе, были не просто деликатесами, это была еда из другой жизни, из немыслимо дорогой, роскошной и практически недосягаемой жизни людей абсолютно другого полета. Даже салфетки, даже тонкие свечи в изящных подсвечниках выглядели фантастически изысканно. Казалось, что все это декорации. Это нельзя есть, нельзя трогать. Всей этой красотой можно только любоваться…

– Откуда такое? – повторил Коля.

– Коля! – в один голос воскликнули женщины. – Тут такая история…

И они наперебой принялись рассказывать Николаю про бедного Анри, про его любовь к безвременно ушедшей жене, про то, как Галя оказалась точной копией его супруги, и про невинность отношений, и про Галино нежелание брать чеки, и про все-все…

Колян не поверил!

– Так не бывает! – орал он. – Что вы мне сказки рассказываете?

– Коля! Да это чистая правда! – пыталась вразумить его Оксана, но он уже вскочил, замахал руками… В состоянии крайнего возбуждения ударил Галю. Оксана кинулась на защиту подруги. Досталось и ей.

Избитые женщины утирали слезы и, охая, приходили в себя, когда Колян, хлопнув дверью, ушел из дома. Женщины в одиночестве объедались салатами, запивали их финскими ликерами, закусывали сырокопченой колбасой, потирали ушибы, вздыхали и думали, как жить дальше…

Николай вернулся домой поздно ночью. Пьяный. Собственно, так продолжалось на протяжении последующих шести месяцев. Уходил утром, приходил вечером нетрезвый и бил Галку. Каждый день бил. Ревновал, не верил ни одному ее объяснению. Наоборот, был уверен в обмане. Не мог смириться с тем, что какой-то другой мужчина прикасался к его жене. Любая фантазия на подобную тему будила в нем злость, ревность и приводила всегда к одному и тому же желанию: выместить свою боль на ней, именно на той женщине, которая заставляет его мучиться и страдать.

Галка изнемогала. Ежедневные побои, слезы, изнурительные пьяные разборки съедали ее здоровье. Она похудела на одиннадцать килограммов, осунулась, подурнела.

Темные круги под вечно заплаканными глазами делали ее будто бы старше и уж точно не красили.

Однажды она сказала мужу:

– Коля! Я так больше не могу. Мне кажется, я готова уйти из жизни.

Он хмуро смотрел на нее и молчал. Она тихо продолжала:

– Уйти от тебя я не готова. Невзирая ни на что… я люблю тебя… Мне легче уйти из жизни, чем от тебя… Знаю одно: я ничем перед тобой не виновата.

– Ты говорила все это уже много раз. Я тебе не верю!

– Давай попросим Пашу… Ну мужа Оксанкиного… Пусть он тебе позвонит и все расскажет, как было…

– Паша не позвонит. Он мне никогда не простит, что я руку на его жену поднял.

…И все же Паша позвонил. Галя умолила Оксан у, чтобы та уговорила мужа, чтобы тот поговорил с Коляном.

– Ксюш, мне так плохо… – Галя еле-еле выдавливала из себя фразы. Она даже плакать уже не могла. – Если вы с Пашкой меня не спасете, я на себя руки наложу.

– Брось, Галка! Не валяй дурака! – Оксана не могла поверить, чтобы ее подруга искренне так думала.

– Это правда, Ксюш! Я и Коляна предупредила. Мы с тобой давно не виделись. Ты не узнаешь меня теперь…

Мужчины встретились. Паше, естественно, было непросто решиться на контакт с Коляном. С одной стороны, он был обижен на него за то, что его жене ни за что ни про что досталось от разъяренного приятеля… С другой, надо было реально вмешиваться в ситуацию, поскольку Галка на самом деле выглядела хуже некуда… Да и отношения надо было как-то налаживать. Короче, Павел повторил то, что сотню раз уже Галка рассказывала своему Коляну. Тот поверил. Почему-то сразу поверил. Безоговорочно. То ли сам устал от всей этой дурацкой истории, то ли вправду мужское слово оказалось весомее… Но как бы там ни было, Колян повинился перед всеми участниками разыгравшейся драмы, и все вошло в привычную колею.

Больше он Галку ни разу в жизни не ударил.

К сожалению, с работой по-прежнему ничего не получалось. На работу Колю попросту не брали. Две судимости за плечами. Кому охота иметь такого сотрудника в штате?

Тоня пошла в школу. Галя продолжала работать в овощном отделе. Жизнь шла своим чередом.

Однажды заглянула в магазин старая Галкина приятельница. Знакомы они были еще по комсомольской работе. «Боже, – подумала Галя, увидев Варвару в дверях, – как же давно это было: митинги, собрания актива, обязательства, комсомольские поручения и вся прочая галиматья… Кажется, не десять, а все пятьдесят лет прошли с того момента».

Варвара всегда была активной, шумной, энергичной! Вечно у нее рождались собственные инициативы, новые идеи, постоянно она генерировала какие-то планы, проекты, то и дело придумывая сценарии мероприятий, слетов, конференций. Галка при всем своем социально ориентированном мышлении за ней не поспевала. Та всегда была первой во всех начинаниях. И такого количества грамот и благодарственных писем, каким располагала Варвара, не было больше ни у одного комсомольского работника их организации.

Когда Галке пришлось оставить институт, они прервали общение… Варвара продолжала учиться, Галя работала и воспитывала дочь. Интересы разошлись, и девушки, хоть и не ссорились, как-то отдалились друг от друга. Изредка созванивались, буквально пару раз в год, а виделись и того реже.

Но судя по всему, Варвара не изменилась. Она и в этот раз зашла не просто так, а с конкретным деловым предложением:

– Галка! Мы с мужем кооператив организуем! Давай с нами работать!

Галя не ожидала ни такого предложения, ни такого напора. Она уже отвыкла от присущего Варваре натиска в решении всех жизненных задач.

– Какой кооператив? – удивленно спросила она.

– С автомобилями связанный… Ремонт, запчасти, тонирование… Ну и все такое… Вроде автосервиса, но крупнее, мощнее, многопрофильнее…

– Молодцы! – искренне восхитилась Галя. – Правда, какие же, Варь, вы молодцы!

– Давай с нами! А? Как только мы решили открыть свое дело, я сразу про тебя вспомнила. Говорю мужу: «Надо Галку позвать! Она всегда была классной девчонкой! С ней не пропадем!» Он и отвечает: «Зови!» Вот я и пришла.

– Вы и без меня не пропадете!

– Нет, Галь, правда. А что тебя смущает?

– Варь, спасибо тебе, конечно, за доверие, за хорошие слова… Только знаешь – не пойду я. Мы с моим заведующим уже столько лет вместе. Сработались. От добра добра, сама понимаешь, искать не стоит.

– Ох, Галка! Жаль! Так я на тебя надеялась. Наш ты человек! И надежная, и трудолюбивая…

– А знаешь что, Варь? Возьмите к себе моего Коляна. Он очень хваткий! Он вам точно пригодится. В этом я абсолютно уверена!

– Да? А что он умеет? – с неким недоверием произнесла Варвара.

– Он все умеет! – убежденно ответила Галя. – Главное его достоинство: с людьми умеет общаться! Он вам любые вопросы порешает!

– Ну если ты так уверена, – с сомнением проговорила Варвара, – то давай попробуем…

И стал Николай работать. И так это здорово получалось у него, что и рост карьерный сразу наметился, и денег в семье появилось столько, что поначалу не представляли, на что их тратить. Первое время, что называется, латали мелкие дыры своего незавидного хозяйства – косметический ремонт, покупка необходимой техники… А потом пошло-поехало: квартиру купили, каждому по машине. Затем про дачу заговорили. Спорили, какую брать: поменьше да поуютнее, чтобы только самим отдыхать? Или большой дом, настоящий загородный дом, чтоб и с друзьями выехать, и самим вольготно разместиться. Выбрали дом. Решили взять готовый, чтобы не возиться со строительством, не мучиться со всякими канализациями, оформлениями, разрешениями…

Деньги все равно оставались. Семья даже не могла их потратить. Галка оставила работу, занималась домом, квартирой, много времени стала уделять почти уже взрослой дочери.

На этой благополучной волне выяснилось, что Галка вновь беременна. Она заволновалась, задумалась: ей тридцать семь. С таким отягощающим диагнозом рожать она боялась. Врачи вновь советовали кесарево, поскольку рисковать после всего, что было, да еще в таком возрасте, они считали необоснованным.

И опять – спокойная беременность, без осложнений, без патологии. Даже удивительно: все хорошо. Ничего не беспокоит, ни отеки, ни давление, ни анализы. Все в норме, все, как положено.

Только схватки вдруг начались почему-то недели за две до намеченного срока. Николай все бросил, примчался с работы, срочно повез жену в роддом. Быстрей, чем «скорая» приехал. До естественных родов ее нельзя было допускать. Нужно было успеть сделать кесарево. Да второй раз по одному и тому же шву. К этому Галка была готова, а вот к преждевременным схваткам – нет!

Врач, видимо, был нетрезв. А может, просто неловок. Или устал. А скорей всего, все вместе взятое. Внеплановое дежурство, восьмые роды за смен у, две операции…

В приемном покое Колян кричал: «Давайте быстрее!», совал деньги всем проходившим мимо него медицинским работникам, Галка хваталась за живот и беспомощно закатывала глаза. На ее слова: «Коля, уймись! Иди уже домой!» – он никак не реагировал, был невменяем. До тех пор, пока Галку не подняли в операционную. Тут он резко сник, поплелся в машину и сидел обессиленный, не в силах сдвинуться с места.

Во время операции доктор то ли задел чем-то острым голову ребенка, то ли неудачно вынул его, то ли еще что-то сделал не так, только родившийся мальчик был обречен. Он лежал две недели под колпаком, весь в трубках, тяжело дышал всем телом и потихоньку умирал…

Николай поднял на ноги все свои связи. А связей у него было очень много. Их кооператив разросся в огромное многопрофильное предприятие. Николай был там генеральным директором, и с каждым годом его авторитет рос и укреплялся. Стольких известных и полезных людей обслуживало их предприятие! Не перечесть! И с очень многими Николай не просто находил общий язык, а умудрялся общаться, приятельствовать, а с некоторыми даже откровенно дружить. Как только он забил тревогу, тут же ему посоветовали знаменитого врача, буквально светило педиатрии, который приехал осмотреть ребенка.

– Где мать? – спросил врач у Николая, когда, осмотрев ребенка, вышел из детского отделения.

– Галка-то? Она в палате. Позвать?

Доктор вздохнул.

– Нет. Вот ее-то как раз звать не надо. – Он печально посмотрел на Николая. – Вы отец ребенка?

– Да.

– Вам скажу. – И после короткой паузы: – Ребеночек этот жить не будет.

И, не дав Николаю опомниться, добавил:

– Вы молодые ребята. Родите еще!

Досадливо махнул рукой и быстро вышел.

Спустя несколько дней мальчик умер. А еще где-то через полгода в подъезде своего дома был найден труп того самого врача, который так неудачно травмировал ребеночка…

Галка уже тогда начала задумываться: что-то не так. Неправильное что-то происходит в ее жизни. Девочку она родила спокойно, и растет у нее Тонька здоровой, умной, красивой… А вот с мальчиками не получается. И с мужчинами не очень понятно. Или проходят вскользь по ее судьбе, не цепляя, как первый муж Мишка, как отец Тоньки Владимир Ильич… Или, наоборот, так захватил ее душу Николай, что в своей безоглядной любви к нему не знает она ни ревности, ни обиды, ни раздражения. Одна всепоглощающая страсть, готовая все простить, все принять и все понять…

Поехала как-то Галка в центр по магазинам. Тоску развеять, впечатления сменить. Походила, побродила, поглядела на витрины. И купить ничего не купила, и устала отчего-то. Вышла, решила постоять немного или лучше на лавочку сесть, отдохнуть. Сидит она, думает о чем-то…

Идет мимо цыганка. Черные волосы, яркие юбки, руки в браслетах…

Остановилась около. Смотрит на Галку:

– Что грустишь, милая? Позолоти ручку. Все скажу. Что было, что будет, чем сердце успокоится…

– Не… Не надо… – Галя вяло отмахнулась, толком и не глянув на женщину.

– Эй, эй, милая! – Цыганка все же заглянула Галке в глаза и как-то нахмурилась. И как будто бы даже отшатнулась. – Что у тебя стряслось? Какое горе? Горе у тебя в глазах, милая…

– Двоих сыновей похоронила. Второго вот… совсем недавно… – одними губами прошептала Галка.

– Ой-ой-ой… – совсем не по-цыгански, не показушно, а как-то сочувственно, по-бабски, запричитала женщина. – Неспроста, милая! Неспроста!

– Вот и я думаю… – Горло у нее перехватило, слезы привычно подступили к глазам.

– Отец жив? – задала неожиданный вопрос цыганка.

– Чей отец? – не поняла Галка.

– Твой отец, милая?

– Да… жив… Только к чему вы про него? – Она проглотила ком в горле и в раздражении сдвинула брови.

Цыганка не ответила, только, погрустнев еще больше, отвернулась, закрыла глаза и энергично потерла свои виски.

Пальцы у нее были смуглые с коротко остриженными ногтями и все в кольцах. Множество браслетов и пальцы в кольцах. Почему-то именно кольца так въелись в Галкину память, что каждый раз, вспоминая тот странный разговор, она поражалась тому, что могла наперечет, даже спустя годы, рассказать, какие кольца на каких пальцах были надеты.

Когда женщина открыла глаза и посмотрела на Галю в упор, та была потрясена ее взглядом. Жесткий, проникающий насквозь, будто потусторонний какой-то… будто смотрела и не видела. Или, наоборот, видела что-то такое, что недоступно простому обывательскому взору… Видела не то, что находится непосредственно перед глазами, а какую-то иную, тайную суть вещей… Глубоко, серьезно, всесторонне…

– С отцом… Что-то не то с отцом…

– Да что с ним «не то»?! – повысила голос Галка. И даже сама себе удивилась. Только что еле шептала, не в силах вымолвить ни слова, и вот уже голос крепнет, раздражается, волнуется, звучит громче: – Пьет, дерется, ругается. Жизни никому не дает! Мать до могилы довел! – Тут она заплакала навзрыд. – В прошлом году похоронили…

– Я не про это… – Цыганка по-прежнему смотрела «сквозь», концентрируя свой внутренний взор на одном только ей понятном предмете. – Не про это.

Кругом шли люди, ехали машины, шумела жизнь большого города со свойственными ей атрибутами. Обычные звуки – скрип тормозов, всхлипы сигналов, обрывки фраз идущих мимо людей, шаркающие шаги стариков, звонкие голоса бегающих детей… – все эти звуки будто бы и не долетали до беседующих женщин. Вернее, долетали, конечно, но создавалось впечатление, что эти двое их не слышат, не реагируют, не замечают. Как будто они в некоем вакууме, как будто отгорожены невидимой защитой от происходящего и находятся в своем собственном мире, которому нет никакого дела ни до какого другого пространства…

Галка продолжала плакать, вспоминая рано ушедшую мать, жалея себя, убиваясь по деткам своим, умершим в младенчестве… Она не стеснялась незнакомой женщины, она по-детски утирала слезы рукавом, не обнаружив в кармане платка. Привычно страдала, и только взгляд незнакомки возвращал ее к себе самой. И под этим взглядом, под напором черных глаз, она каким-то непостижимым образом приходила в себя.

– С отцом пересмотри отношения… – только и сказала она.

Галя вскинулась в порыве вечного неприятия отца:

– Я его ненавижу! – прошептала она.

– Надо простить! – тихо, но убежденно, настойчиво и даже с нажимом произнесла цыганка.

Произнесла и замолчала. Прикрыла глаза, провела рукой по волосам, будто погладила себя по голове и повернулась было уходить.

Галя буквально схватила ее. Зацепилась за смуглую руку в бесчисленных браслетах:

– При чем здесь отец? – Она непонимающе и умоляюще одновременно всматривалась в лицо цыганки. Но та ускользала… Взгляд уже не цеплялся за Галино лицо, рука мягко и в то же время уверенно высвободилась из Галиных пальцев…

Женщина устремилась вперед. Для нее разговор был окончен. Единственное, что она произнесла, когда уже повернулась спиной к Гале, была та же фраза:

– Надо простить…

И пошла…

Тут же до Гали долетели звуки улицы. Какой-то мужчина закурил, остановившись буквально в метре от нее, и до Гали донесся смачный сигаретный дух… Женщина деревенского вида с котомками наперевес спросила:

– Не подскажете, метро есть здесь какое? Али нет? Заплутала я чтой-то…

Шустрый парнишка, убегая от такого же не менее шустрого пацаненка, налетел на Галю, чуть не сбив ее с ног, и промчался мимо, прокричав на ходу:

– Ой, извиняюсь…

Хотя вряд ли видел в своем стремлении вперед, перед кем извиняется…

Жизнь бурлила, кипела, переливалась разными красками, звуками, ощущениями, а Галя стояла, глядя вслед ушедшей цыганке и только одна мысль осталась в ней, только одна: «надо простить».

Нет, она решительно не понимала, какая связь между всеми трагическими событиями в ее жизни и отцом. И что ж цыганка убежала, так ничего толком и не сказав. И денег даже не взяла. Может, надо было заплатить, тогда она объяснила бы все как следует. Ну да что теперь говорить? Только два слова и остались звучать в Галиной голове: надо простить. Произнести-то легко. А как выполнить? Как воплотить в жизнь?

После смерти матери отец сильно сдал. Пить он не перестал, но как-то сник, утратил интерес к существованию и будто бы доживал свой век. Именно доживал. И хотя лет ему было немного, всего-то шестьдесят пять, какая-то глубинная печаль съедала его изнутри. То ли тоска по матери, то ли чувство вины перед ней. А может, разочарование в бессмысленно прожитой жизни. А скорее всего, все это, вместе взятое…

И вскоре после смерти матери заболел он сам. Заболел тяжело… У него определили рак. Галка не нанимала сиделок, ухаживала за отцом сама…

Для нее это оказалось нетрудно. Она, всю жизнь работавшая на износ, не знающая ни отдыха, ни покоя, абсолютно спокойно выполняла все необходимые манипуляции с отцом: перестелить белье, подать судно, помыть его худое жилистое тело, покормить с ложечки, попоить, придерживая голову…

Делать-то все это она делала, только душа молчала. Механически, технически все Галкины движения были правильны, гуманны и не доставляли больному отцу никакого дискомфорта. А вот эмоционально, душевно Галка оставалась холодна. Она просто выполняла свой дочерний долг. Как умела, как могла. Хотя не считала себя должной… Более того, продолжала винить его, мысленно ругать и, чего уж греха таить, ненавидеть… Не то чтобы не получалось у нее простить отца… Нет. Она и не пыталась. Мысленно, конечно, возвращалась к словам цыганки и взгляду ее непонятному… Но простить то, что отец сделал с жизнью матери и с ее собственной жизнью, она не могла.

Долгие часы, проведенные наедине с отцом, никак не приблизили Галку к пониманию ситуации. С ним она ни о чем, кроме самочувствия, лекарств и назначений врачей, не говорила. Никакие животрепещущие темы не затрагивала, а сама продолжала мучиться вопросом – где связь? Какая связь? Не просто же так случайная женщина подсказала ей пересмотреть свое отношение к отцу. Да и насколько случайна она была – та встреча? Вряд ли в жизни что-то бывает случайно. Всему есть объяснение, во всем можно увидеть смысл, если глубоко смотреть, конечно. И если хотеть увидеть.

Про влияние отца на свою жизнь она думала примерно так. Ну, допустим, отец – наиважнейший мужчина в жизни любого человека. Нет, что-то не нравилось Галке в этом умозаключении. Что-то царапало, задевало… Потом она поняла: слово «допустим». Оно не годилось. Его нужно заменить словом «наверняка». Наверняка отец – наиважнейший мужчина в жизни любого человека. Кроме этого, для любой дочери – это еще и прообраз будущего мужчины, значимого мужского начала. То есть, воспринимая отца, общаясь с ним, выстраивая взаимоотношения, девушка создает себе основу будущих связей с мужчинами. И насколько эти связи будут гармоничны, счастливы или, наоборот, тяжелы и неприятны, зависит именно от взаимоотношений девушки с отцом.

Если это так, то тогда да. Тогда все сходится. Цепочка складывается до боли простая, но, к сожалению, от этой простоты ничуть не легче. Галя, презирая отца, не смогла выстроить и отношения с младшим братом. Прежде всего потому, что тот очень на него похож, а Гале сознавать это было крайне неприятно. Но не только поэтому. Почему-то ведь еще. Вот за это «почему» Галка никак не могла ухватиться. Не могла понять, почему брат ее не любит, почему не принимает мужа ее Коляна, хотя уже столько лет они вместе, почему никак, ну никак ей не удается наладить с братом нормальный контакт.

Кроме того, все мужчины в ее жизни были какие-то не такие… Вернее, может, они и такие, конечно, только не получалось у нее с ними.

Первый муж Мишка совсем не затронул ее сердца, хотя должен был бы. Все-таки первый мужчина. Неправильно это, что и в интимном плане, и в эмоциональном он оказался для нее столь неинтересным.

Владимир Ильич ранил так больно, что надолго отбил охоту смотреть на мужчин вообще. Сам по себе при этом не оставил в душе ни тоски, ни любовного томления, ни каких-то сожалений о несостоявшемся союзе. Единственная радость – Тонька от него родилась. Красивая, хорошая девочка.

Потом Колян. При всей, казалось бы, взаимной любви с ним трудное у Галки получалось счастье. То разлуки, то размолвки, то немыслимые испытания. Неровно как-то у них складывалось. То могли до ночи просидеть за чаем на кухне и мирно беседовать на любые темы… Могли полвоскресенья не вылезать из постели, нежась и лаская друг друга, как давно не видевшиеся любовники, которые так соскучились в разлуке, что никак не могут насладиться и насытиться друг другом. А могли разругаться вдрызг, с криками, оскорблениями, хлопаньем дверями, и не разговаривать потом чуть ли не неделю, хотя утром уже ни тот, ни другая не могли вспомнить причину ссоры… Причина забывалась, а тягостное молчание, раздражение и жуткое настроение надолго поселялось в доме. Страдали оба, но шаги к примирению всегда делал Колян, правда, не сразу, а по истечении нескольких дней.

Так что с мужчиной своим любимым то и дело были проблемы.

А уж про сыновей, которые умирали в первые дни после рождения, и говорить-то нечего.

Галка мысленно рисовала семейные связи в виде дерева и получалось, что все мужские линии – и вертикальные, и горизонтальные – все страдают.

Но ведь в чем-то же есть причина! Не может она, Галка – такая работящая, добрая, преданная Галка – страдать просто так, беспричинно. Другое дело, что понять причину пока не удается. И если признать, что кроется она в ненависти к отцу, то, казалось бы, как все просто. Прости отца, полюби его – и настанет тебе счастье!

Но это только говорится так просто. Как бывало, в сказках пишут: «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Вот-вот. А ты попробуй-ка запросто простить все детские обиды, все страхи, боль, ощущение тревоги, ужас перед возвращением пьяного отца вечерами… Попробуй забудь вой матери, когда отец ее бьет ни за что ни про что. При детях, жестоко, бессмысленно, бесцельно, с остервенением и злобой…

Попробуй не вспоминать холодные пустые глаза, когда хочется с кем-то посоветоваться, поговорить, просто посидеть в тишине… Но что бы ты ни сказала, о чем бы ни спросила, на все один ответ:

– Пошла вон, тварь!

Такое можно забыть, простить, оправдать? Можно?

Но только как же тогда… дальше… Что же та цыганка не подсказала, не помогла? Бросила фразу: «Прости!» А как? Что для этого нужно сделать? Может, прибегнуть к гипнозу, чтобы тот стер из памяти все ужасы, страхи, обиды? Чтобы убрал разочарование, боль, гнев? Чтобы истребил из сознания стыд за то, что у тебя не отец, а чудовище? Чтобы не знать таких понятий, как бессердечие, отвращение, негодование? Тогда да, тогда, наверное, возможно, видя сейчас перед собой больного мужчину, признать в нем отца, и пожалеть его, и даже сострадать ему, и сопереживать… Тогда и прощать ничего не придется. Тогда вполне возможно будет полюбить.

А сейчас… Сейчас Галка лишь вздыхала и мысленно пыталась убедить себя в необходимости прощения. Но увы… Ничего не получалось.

Колян с Тоней стали настоящими друзьями. Вот уж кто никогда не ссорился. Вот уж у кого не бывало ни разногласий, ни недомолвок. Создавалось впечатление, что они истинные отец и дочь. Собственно говоря, так почти и было на самом деле. По крайней мере, официально. Николай вписал Антонину в свой паспорт, дал ей свое отчество и фамилию. А она иначе, как «папа», его и не называла.

Тоня росла необычайно симпатичной девушкой. Дитя страсти двух красивых людей, она поистине взяла от своих родителей все самое лучшее. Высокий лоб и светлые волосы от отца. Ясный взор и обаятельную улыбку от матери. Но не только внешность выгодно отличала ее от других. Удивительным характером обладала эта девушка. Признавая авторитет матери и беспрекословно слушаясь ее, она имела свое мнение всегда и во всем. И главное: умела отстоять свою точку зрения. Хотя, казалось бы, одно никак не вязалось с другим. Как можно, с одной стороны, отстаивать собственное мнение, а с другой – беспрекословно слушаться? Но у Антонины получалось. Глубоко уважая мать, обладая пытливым умом и душевной чуткостью, она так мягко, ненавязчиво и грамотно излагала матери свой взгляд на какой-то вопрос, что та запросто соглашалась с дочерью. И получалось, что Тоня вроде бы и выполняет задание матери, но так по-своему, что и самой ей приятно, и Галка довольна.

И если у Тони с матерью, хоть изредка, но случались перепалки или легкие размолвки, то с Коляном – никогда. Единственным моментом, омрачающим взаимоотношения Антонины и Николая, были его ссоры с матерью.

С годами ссориться они стали реже, но все же случалось. И это было Антонине поистине больно. Она любила обоих, и непонятно было, чью сторону занять во время их размолвок, вмешиваться ли, выражать ли свое отношение, кому сочувствовать, принимать ли участие в примирении?

Она предпочитала не влезать. Если взрослые ссорятся, то это их дело, и лично ее – Антонину – их разногласия никак не касаются. Такими словами она пыталась успокоить себя, но не очень-то получалось успокоиться. В целом на семью эти размолвки оказывали крайне негативное влияние. Поэтому девушка искренне переживала. В такие моменты она потихоньку подбивала Коляна:

– Пап… ну пойди… помирись.

Колян, надо отдать ему должное, остывал очень быстро. Был горяч, импульсивен, мог нагрубить, обидеть, но буквально через несколько часов остывал и был готов к переговорам. Галка же держала обиду дольше. И не потому, что была злопамятна или уж чересчур ранима. Скорее всего, просто ей больше времени требовалось на переживание ситуации, на анализ, на внутреннюю процедуру прощения, если можно так выразиться…

При всей своей любви к Николаю, которая не ослабевала с годами, она считала, что должна «держать марку». Это означало помолчать, пройти мимо мужа с незаинтересованным видом, показать свою независимость от него… Короче, дать ему понять, что без ее участия ему плохо. Она хотела, чтобы он признал, что от ее молчания и холодного взора ему совсем даже не здорово.

Хотя холодный взор в направлении мужа у Галки не получался никогда. Уж, скорее, опущенные глаза или взгляд в сторону. Потому что смотреть на него отчужденно она не могла. Слишком лучилась она искренней любовью к нему, слишком явными были ее тяга и интерес.

Как-то после очередного примирения Колян предложил:

– Слушай, Галчонок! Знаешь, что я придумал?

– Ну?

– Помнишь то место около метро, где мы с тобой когда-то чебуреки покупали?

– Конечно! Тогда еще мороз жуткий был! А мы с тобой… не помню уже откуда возвращались… такие голодные. Ты говоришь: «Галка! Я сейчас умру от голода!» А я говорю: «А я от холода». А ты: «Тогда нас могут спасти только горячие чебуреки!»

– Точно! Мы взяли сразу то ли пять, то ли шесть штук… Помнишь, обжигались, облизывали пальцы, которые тут же мерзли опять, а мы дышали на них, пытаясь согреться.

– А почему ты про это вспомнил?

– Ну… не знаю… приятное воспоминание. Место хорошее. Вроде бы и людное, и какое-то уютное одновременно.

– Да… Только, по-моему, там теперь не чебуреки, а какая-то другая палатка. Шаурма, что ли… Или блинная.

– Это неважно. Я о другом… Давай договоримся…

– О чем?

– Ну если поссоримся еще когда… Не дай Бог…

На этих словах Галка вздохнула, а он продолжал:

– Я же понимаю, что почти всегда из-за моей несдержанности происходит скандал. Ну да: я горячий, нервный. Галка! Если мы вдруг опять поссоримся, то неважно, кто первый, но кто-то из нас звонит другому и говорит: «На том же месте в тот же час!»

– И что это значит? – заинтересовалась Галка.

– А это значит, что мы встречаемся на нашем месте у чебуреков и как будто знакомимся заново. И, понятное дело, миримся таким необычным образом.

– Подожди, подожди… Я не поняла. Ты мне звонишь. И что?

– И говорю: «На том же месте в тот же час!» Например, в семь часов вечера. И ты не вправе отказать. Ты приходишь ко мне на свидание будто бы впервые!

– И что будет?

– Вот и увидишь!

– Ну ладно! Только, если честно, мне больше ссориться с тобой не хочется.

– Да это понятно! Только вдруг… Так что я тебя предупредил!

Три раза в жизни Галки были волшебные ночи. Настолько потрясающие, что она ощущала себя сказочной принцессой, а его видела ну если и не принцем на белом коне, то самым добрым волшебником на свете, это точно!

В такие вечера она насупленная (в ссоре все-таки) выходила из метро и направлялась в сторону палатки. Дорогу ей преграждал Николай со смущенной улыбкой:

– Девушка! Позвольте с вами познакомиться!

Она резко останавливалась и с недоумением смотрела на него:

– Мужчина! Я не знакомлюсь на улице! И вообще, с неизвестными мне личностями не разговариваю.

– Вы знаете… – продолжал он скромно, но с внутренним напором, – самое интересное, что я тоже… Но вы… Вы – исключение! Знаете, как увидел вас, сердце замерло. Я даже испугался. Думаю: «Боже! Где же мое сердце?!»

– Послушайте! Мне, конечно, приятно, что я произвела на вас столь яркое впечатление, но изменять своим принципам я не собираюсь.

– Каким таким принципам?

– Ну говорю же: с незнакомыми личностями я в беседу не вступаю!

– Я вас понял. Только послушайте… Как вас зовут?

– Галя!

– Очень приятно! А меня Николай! Ну, во-первых, мы с вами в беседу уже вступили…

– Ой… да… но это как-то непроизвольно получилось…

– А во-вторых, уже и познакомились… А в-третьих, давайте каким-то образом отметим наше знакомство. Не возражаете?

– Ну я даже не знаю…

– А что тут сомневаться? Вон моя машина. Сейчас поедем в ресторан, поужинаем, поговорим, музыку хорошую послушаем, потанцуем…

И они ехали в роскошную гостиницу, ужинали, пили шампанское. А потом танцевали, и Николай шептал Галке на ушко нежности, делал комплименты и зазывал в номера. Она игриво сопротивлялась, кокетничала, хохотала, запрокидывала голову и невольно подставляла шею для поцелуя.

Он заводился от ее смеха, от фривольности собственных предложений, от тех планов, которые его воображение придумывало на ближайшую ночь. А ее тело трепетало под блузкой, руки перебирали его волосы, губы тянулись к его губам. И всеми своими прикосновениями они обещали друг другу незабываемую романтическую ночь.

Откровенным шепотом своим они возбуждали друг друга. И ресницы не могли скрыть ни горящих глаз, ни того любовного огня, который разгорался внутри каждого из них все сильней и сильнее.

В номере Галку ждало новое потрясение. Кругом горели свечи, благоухал огромный букет, а кровать… Кровать была усыпана лепестками роз. В один из вечеров – красными, в другой – розовыми. В третий раз постель напоминала скатерть-самобранку. На ней в изобилии теснились мандарины, конфеты, мелкие сувениры, мягкие игрушки. Казалось, что щедрый Дед Мороз вывалил из своего волшебного мешка целый ворох подарков…

После соития они лежали и объедались мандаринами. Кидались кожурой, кормили друг друга конфетами, дурачились и смеялись без повода, как малые дети, которые получили именно те подарки, о которых мечтали, которых ждали и которые так боялись не получить…

Ночь они проводили в гостинице… Наутро счастливые, удовлетворенные, приятно утомленные бурно проведенным свиданием, спускались к завтраку… Не торопясь мазали булочки мягким маслом, лениво переговаривались ни о чем, медленно и со вкусом пили кофе со сливками…

В Галке боролись два чувства: наконец-то помирились. Да еще как помирились! И другое, прямо противоположное: поссориться снова. Но лишь для того, чтобы вновь попасть в сказку!

Когда отец умер, Галка рыдала так, как, наверное, никогда в жизни не рыдала. Понять своего состояния в тот момент она не могла. Много позже она готова была объяснить это чувством облегчения: мол, отмучалась! Потому что хуже, чем отец, никто никогда к ней в жизни не относился. Потому что больше горя, чем он, никто ей не доставил. В момент его смерти она убивалась по нему настолько искренне, что со стороны казалось, что хоронит она самого близкого и горячо любимого человека.

Похоронила, погоревала, а простить, видимо, так и не смогла.

Николай стал предлагать Галке уехать из страны:

– А что, Галчонок! Поедем-ка мы с тобой жить в Европу? А? Не хочешь? А может, в Африку? Или в Канаду? Выбирай!

– Коль! Ты о чем?! Чем тебе здесь-то плохо?! Работа отличная, дом – полная чаша!

– Опасно здесь, Галчонок! Я же кручусь, сама понимаешь, среди каких людей. Многого тебе не рассказываю. И зависть возможна, и желание отодвинуть меня… Я бы предпочел лишний раз не рисковать.

– Коль, мне как-то казалось, что опасные годы позади…

– Нет. К сожалению, нет. – Он явно чего-то недоговаривал, но у них не было принято лезть в душу, вытаскивать клещами то, чего другому почему-то говорить не хочется. Не принято было навязываться с лишними вопросами, и Галка предпочитала доверять мужу, а не выспрашивать.

Наверное, он щадил ее, скрывая тяжелые переговоры, непростые разборки, сложности своего бизнеса, который хоть и не стал лично его, но, поскольку занимал он чуть ли не главный пост в компании, то, понятное дело, ответственность за все происходящее ложилась именно на него.

– Лет через несколько можно будет вернуться… – неопределенно сказал он.

Начало девяностых, середина девяностых… Кроме высоких доходов и легких денег обстановка отличалась повышенной криминогенностью, вольностью нравов и всеобщим поиском самих себя. Куда податься? Как заработать? Чем заняться? А дальше – другие задачи: куда вложить деньги, как их грамотно сохранить, на что с умом потратить, каким образом приумножить…

И кругом риск, повсюду неизвестное развитие любой ситуации, постоянный кураж, дерзость, далеко идущие планы. На фоне полной неразберихи, неустойчивой экономической ситуации и бандитского беспредела.

– Галка! Я в Америке кое-что сумел приобрести. Так, небольшой домишко… Не говорил тебе раньше… А сейчас время пришло. Давай, наверное, собираться…

– Коль, подожди… Не готова я как-то так… сразу…

– Ну мы и не сразу. Сейчас займемся визами, потом потихоньку все документы соберем. Антонину надо будет определить в школу. Может, конечно, и здесь закончить. Всего год осталось. Но я бы лучше не стал ждать. Так что пусть пока английский с преподавателем подучит.

– А что, если через год? А? Коль? Правда, Тонька бы отучилась, поступила бы…

– И что? Здесь ее оставим? Нет! Только с нами! Там закончит школу, там и поступит, куда захочет! – Он был непреклонен.

Галя сомневалась.

– Знаешь, я не говорила тебе… Только у меня… задержка. Наверное, опять беременность…

– Галчонок! – он запнулся. – Давай отложим… до Америки…

– Ты предлагаешь аборт?

– Ну а что? Сейчас спокойно переедем и там… на месте… Там и врачи другие, и оборудование. И вообще уровень медицинского обслуживания на совершенно другом уровне…

– Так-то оно так. Только возраст уже… Тридцать девять все-таки…

– Галка! Успеем! Мы все успеем с тобой… – И он подхватывал ее на руки, кружил по комнате и повторял: «Мы все с тобой успеем! Главное, что мы вместе!»

В тот вечер он пригласил ее в ресторан. Они любили большие рестораны в центре Москвы с шикарными официантами, жесткими салфетками, хрусталем, изысканными блюдами… Но больше всего им нравились музыканты. Они подчас и ресторан выбирали по наличию в нем артистов. Где-то выступал ансамбль, в каком-то играл пианист… В тот раз они выбрали еврейского скрипача Марика. Марик играл в одном из ресторанов на Тверской. Колян так и сказал:

– Галка, пойдем слушать Марика! Заодно и поужинаем!

За соседним столиком гуляла компания с Кавказа. Шумно гуляла, весело. Как и принято у южан, с тостами, речами, заказами песен в честь дорогих гостей.

Изрядно выпив, один из компании подошел к Коляну и спросил разрешения потанцевать с его дамой. На что тот ответил, что его жена танцует только с ним или одна.

– Одна? – переспросил мужчина.

– Да! – подтвердил Николай.

Он подозвал Марика, что-то тихо сказал ему. Тот понимающе кивнул, спрятал деньги в карман и приготовился играть. А Коля снял со своей руки перстень, надел его на каблук Галкиной туфельки и объявил:

– Перстень будет принадлежать тому, кто первым его поднимет! В том случае, если он упадет с каблука, конечно!

Заиграла музыка, Галка пустилась в пляс. Марик играл цыганочку. Начал он медленно, как будто бы даже с придыханием, затем постепенно, понемногу убыстрял темп, то делая краткие паузы, то снижая звук до минимума, то нагнетая его до самых высоких звучаний. Темп нарастал, Галка отбивала такт каблучками, забыв о том богатстве, которое находилось на ее туфельке.

Гости с Кавказа не отрывали глаз от Галкиных ног, да и не только они. Многие посетители ресторана наблюдали этот странный танец и следили за исходом. Но всех интересовало лишь кольцо. И только Колян, единственный из всего зала, смотрел не на ноги своей жены, а в глаза ей. И у Галки создавалось ощущение, что не одна она танцует, что вдвоем они кружатся в бесшабашной этой цыганочке… И что между ними не просто взгляд, а целый мир, все пространство, весь космос отношений, чувств, ощущений…

И не прервать, не разрушить, не нарушить это единство ничем…

Танец кончился. Перстень остался на каблучке. Все присутствующие в ресторане аплодировали Галке и Марику, а Коля любовался своей женой и ему казалось, что блеск хрустальных люстр меркнет перед счастливым взором его жены.

Кольцо сняли только на следующий день, потому что забыли о нем. Ночь прошла бурно. Не до кольца было…

А еще через день Николай повез ее в больницу. По дороге сказал:

– Галчонок! Из больницы тебя Серега заберет. И отвезет на дачу.

– А почему не ты?

– У меня очень важная встреча. Боюсь, до позднего вечера.

Серега был преданным другом, который всегда находился рядом с Николаем в последние годы. Ему доверяли, с ним делились сокровенным.

– Галка, ты не волнуйся! – Сергей позвонил ей буквально за полчаса до операции. – Как только ты скажешь, так я и подъеду.

– Сереж, скорей всего, во второй половине дня. Я позвоню.

– Хорошо. Я жду.

Галка абортов никогда не делала. Ей было так страшно, так неприятно и тревожно, что она не находила себе места. Душа терзалась сомнениями. От волнения ее подташнивало. Все тело ломило, как будто оно сопротивлялось предстоящей процедуре. Кто-то уже находился в операционной. Другие, как она, ждали своей очереди. Женщины перед операционной сидели в скорбном молчании. Молодая девчонка, буквально зеленая от волнения и страха… Средних лет женщина с измученным лицом и тоской во взоре… Еще одна дама, внешне вроде бы спокойная, но с такой болью в глазах, что Галка, наблюдая всю эту картину, предпочла закрыть глаза. «И чего я раньше не приехала? Была бы первая. Уже бы освободилась…»

Из операционной вывезли первую пациентку.

– Следующая, заходите! – позвала медсестра.

И молодая девчонка, чья очередь была идти, заплакала.

Она было встала уже, повернулась в сторону операционной, но, не выдержав внутреннего напряжения, не сдержала слез.

– Женщина, заходите! – голос медсестры выражал нетерпение, раздражение и усталость одновременно.

Девчонка плакала, очередь молчала, Галка сидела с закрытыми глазами, сама готовая разрыдаться в любую минуту.

Медсестра вышла в коридор, где сидели пациентки, и с укором во взоре оглядела девушку:

– Детский сад, ей-богу! – нервно произнесла она.

Девчонка всхлипывала, утирала слезы, низко склоняя голову к коленям.

Как будто хотела сжаться в комочек и сделаться невидимой… Она натягивала короткую больничную рубаху на колени, пытаясь согреться или хотя бы защититься от окружающего мира. Пусть такой малостью, пусть даже тонкой, истлевшей от множества стирок убогой тканью в блеклый цветочек.

Медсестра замолчала. Смотрела на девочку сначала брезгливо и свысока, а потом что-то потеплело в ее глазах. Она произнесла вдруг совсем другим голосом:

– Давайте следующая… Кто за ней по очереди…

И не дожидаясь движения среди сидящих, повернулась уходить. Женщина с измученным лицом медленно поднялась и с тяжелым вздохом направилась за медсестрой. Та что-то ворчала в справедливом, как ей самой казалось, раздражении.

Галка пересела поближе к девушке, прижалась к ней плечом. Та, почувствовав поддержку, затряслась в новом приступе рыданий.

– Ну поплачь, поплачь, девочка… – Галка гладила ее по голове и приговаривала: – Все хорошо, милая… Все будет хорошо…

Девочка утиралась подолом рубахи, используя ее в качестве носового платка, поскольку ни пеленки, ни косынки у нее не было. Нижняя часть сорочки быстро промокла и холодила без того дрожащие коленки. Девушка не могла согреться. То ли внутренний озноб, то ли столь сильное напряжение сказывались, только дрожала она всем телом…

Галка прижала к себе голову девушки и тихонько раскачивалась, будто бы убаюкивала маленького ребенка. Она и сама почему-то немного успокаивалась так…

Вспомнилось утро, когда Тонька посмотрела на мать каким-то несвойственным ей тяжелым взглядом и сказала с нажимом:

– Мам, не иди туда…

– Куда? – вскинулась Галка.

– Сама знаешь… Не иди…

– Тонечка, ну мы же все уже решили с Колей…

– Мам, не надо! – дочь продолжала настаивать на своем.

Галка махнула рукой и предпочла отвернуться, чтобы не видеть глаз дочери. А та бесшумно поставила чашку в мойку и молча, не попрощавшись, отправилась в школу.

Очередную пациентку выкатили из операционной и повезли в палату.

Медсестра привычно прокричала:

– Следующая, заходите!

Дама с болью во взоре вскочила со своего места и чуть ли не вбежала следом за медсестрой.

Девочка перестала плакать:

– Я, пожалуй, пойду…

– Куда ты, милая? Там уже кто-то есть…

– Нет… Я домой пойду… Я передумала…

– Вот и хорошо! – Галка почему-то облегченно вздохнула. Хотя ей-то что до чужой судьбы. В своей бы разобраться. – Вот и хорошо! – спокойно повторила она.

У девушки, как только она приняла это решение, засияло лицо, высохли ресницы, и она быстро упорхнула из коридора.

Галка пришла в себя после операции и тут же засобиралась домой.

– Погоди, погоди! Ишь, заторопилась! – Нянечка мыла палату. Мокрая бесформенная тряпка елозила под кроватями, больше гоняя пыль с места на место, чем убирая ее. – Сейчас вымою… Потом высохнет… А уж потом пойдешь… А то больно прыткие…

За окном почему-то смеркалось, и Галя, посмотрев на часы, удивилась. Уже пятый час. Надо же, как долго она спала: то ли наркоз сильный, то ли она так устала, что организм требовал сна…

Позвонила Коляну. Телефон не отвечал. Наверное, на переговорах. Хотя странно. Когда бы она ни звонила, он всегда брал трубку. Мог сказать всего два слова, мол, занят, перезвоню, но отвечал.

Зато Сергей тут же отозвался, сказал, что через час будет, что пусть Галка не беспокоится, он готов ей помочь, и сопровождать, и везти…

Ехали не торопясь. Сергей, понимая непростое самочувствие женщины, машину не гнал, объезжал ухабы и выбоины, был аккуратен и предупредителен. Быстро темнело, телефон Коляна по-прежнему молчал, Галка начинала тревожиться. Сергей не мог прояснить ситуацию и только несколько раз повторял свое предположение:

– Пошел на разговор, а телефон, видно, в машине оставил.

Галю это не успокаивало.

Приехали на дачу. Она хотела что-то приготовить к ужину, но душа ни к чему не лежала.

– Сереж, сделай себе бутерброды. И чайку попей! Мне что-то нехорошо. Я прилягу.

– Конечно, Галь. Я сам справлюсь. Ты лежи. Я побуду с тобой, пока Колян не вернется.

Она ушла в спальню. Но и там не могла найти себе места. Не лежалось, не сиделось. Ныл низ живота, ныла душа. Колян не звонил. Галка зашла в кабинет, села за стол, бездумно выдвинула один из ящиков. Тот, где хранились ее юношеские дневники, какие-то старые записи, стихи, переписанные еще в девичестве в толстую тетрадь. Тетрадь со временем истрепалась, испачкалась. Да и поэты теперь уже любые издавались официально. Так что не было никакой необходимости хранить старую тетрадь с полупротертыми листками. Но Галка ничего не выбрасывала, и хоть изредка, но все же перечитывала свои любимые в юности стихи. Собственно говоря, они и сейчас оставались таковыми: трогательными, притягательными, узнаваемыми… Любимыми, одним словом. Оказалось, что многие произведения она помнит наизусть и ей приятно этакое своеобразное возвращение в юность.

Перелистала тетрадь, вспомнила милые сердцу строки…

На глаза попался какой-то оборванный клочок бумаги, весь исписанный с двух сторон. Что это? По какому поводу? Она стала вчитываться и узнала одно из посланий Коляна. «Галчонок! Проснулся, а тебя уже нет. Жаль. Сейчас бы лежали рядом, обнимались…»

Или вот еще. Это маленькое письмишко он прислал ей в бандероли. Галка с Тонечкой поехали тогда отдыхать в Сочи, а Колян почему-то оставался дома. Почему, теперь уже и не вспомнить. Тоня забыла своего любимого мишку, и Николай отправлял его бандеролью. Когда раскрыли посылку, увидели в лапах медведя письмо:

«Галка! Сижу на кухне один. Сижу и смотрю на твою чашку. Ты пила из нее кофе перед отъездом. Я еще сказал тебе: «Оставь, я все уберу сам». И мы поехали в аэропорт. Прошло несколько дней, а чашка до сих пор стоит немытая… Помыть ее никаких проблем нет, сама понимаешь… Но на ней… На ней отпечаток твоей помады. И я не могу… не хочу… Мне думается, что ты только что вышла и вот-вот вернешься… Галка! Как же я скучаю!»

И вот… Самое, наверное, любимое послание.

«Галчонок! Помнишь, ты как-то спросила:

– Коль, а вдруг ты разлюбишь меня?

Я посмотрел тогда еще, помню, на тебя с огромным недоумением и промолчал. А ты продолжала:

– Ну или влюбишься в другую?

Я только осек тебя тогда. Грубовато у меня даже получилось, типа: хватит глупости говорить или что-то в этом роде…

А вот сейчас тебя нет рядом, и я подумал: ведь ты и вправду можешь тревожиться и волноваться. У каждого бывают периоды сомнений и неуверенности. Я не хочу никаких твоих волнений и никаких тревог. Я хочу только спокойствия твоего и нашей взаимной любви…

Ехал как-то домой, торопился к тебе и вспомнил те твои вопросы. И знаешь, что бы я ответил тебе сейчас? Я бы ответил тебе:

– Галка! Видишь во-о-о-н тот столб? Если вдруг когда-нибудь мое чувство к тебе начнет угасать или, не дай Бог, другая женщина будет для меня более интересна, чем ты… Я знаешь, что сделаю? Я разгонюсь до немыслимой скорости и врежусь в этот столб… Ну или в тот… Осознанно, специально! Понимаешь?! Потому что я не сволочь. Может, конечно, я не однозначный тип и наверняка непростой у меня характер. Но повторяю: я не сволочь! И твою любовь я предать не смогу! Ты слышишь меня?! Никогда!!!»

Телефонный звонок прозвучал будто откуда-то из другого мира. Она так глубоко погрузилась в свои воспоминания, что не сразу сообразила, откуда доносятся звуки. А звуки доносились с первого этажа. Звонили на городской телефон. Сергей взял трубку.

Галка аккуратно сложила письма и записки обратно в стол, предварительно скрепив их скрепкой и подумав, что надо бы, наверное, в полиэтиленовый пакет их убрать, чтобы сохранились лучше…

Голос Сергея показался испуганным. Обычно доброжелательный и спокойный, он вдруг непроизвольно вскрикнул и спросил:

– Совсем?

А потом положил трубку.

Когда Галка спустилась вниз, он как-то странно суетился, якобы что-то искал и что-то якобы не находил.

– Сереж, кто звонил?

– Да… так… по работе…

Она посмотрела пристально, но он отводил глаза, занимая себя бесполезным занятием: передвигая чашку, хватая журнал, переключая каналы телевизора…

– Сереж! Где Коля?

В ответ он как-то жалко съежился и с трудом произнес:

– Какая-то неприятность на дороге…

– Какая неприятность? Кто звонил?

– Ну… авария…

– А что «совсем»?

– Я не понял. Что ты имеешь в виду?

– Ну ты переспросил: «Совсем?» Это о чем?

Бедный Сергей согнулся пополам и пролепетал:

– Галь… что-то живот схватило… Я сейчас…

А потом приехала рыдающая Тоня и с порога кинулась к матери.

– Не реви! – только и сказала Галка. – Никто его мертвым не видел.

Но дочь не слушала. Она твердила только одно:

– Это ты его убила! Ты!

Этих слов Галка вынести уже не могла. Но даже пощечина не остановила дочь:

– Да! Ты просто не хочешь посмотреть правде в глаза! – исступленно кричала дочь.

– Тоня! Какой правде?! Ты о чем?! Успокойся!

– Я говорила тебе утром: не ходи на аборт! Помнишь?

– И что?!

– А то! А то, что я предчувствовала что-то ужасное! Ты убила вашего ребенка. Понимаешь, сама?! По собственному желанию! Тем самым ты убила Коляна. Это же в один день произошло. Задумайся! С разницей всего в несколько часов… Мама! Что ты наделала?!

– Тоня! Остановись! Что ты придумываешь? Сейчас не время для выяснения отношений! К тому же я вообще не верю… Ни в смерть, ни в несчастье! Он сейчас вернется! Я же знаю: он скоро приедет!

– Мама! – причитала Тоня в полном бессилии. – Ну что же ты меня не послушала?!

– Тоня! Ты говоришь ерунду. Тысячи женщин делают аборты, и их мужья от этого не умирают.

Тоня вдруг резко перестала плакать, села и тихо проговорила:

– Я про других ничего не знаю. Я говорю про вас. У вас с Колей какая-то необыкновенная любовь. Я бы даже сказала: мистическая связь… Ты убила его дитя… такого удара он не выдержал.

– Дочь! Ты говоришь какие-то немыслимые вещи… Ты обвиняешь меня я даже не пойму в чем.

– Все ты понимаешь, мама… И я очень советую тебе поплакать… То, что ты сейчас якобы «держишься», может разорвать тебя изнутри. Лучше поплачь!

Но Галке не плакалось. То горе, которое поселилось в ней, было страшнее, сильнее и подлее, чем она могла предположить. Примитивными стенаниями его было не преодолеть.

Ни слезинки на похоронах, ни стона при опускании гроба, ни горестных причитаний на девять дней. Только после сорокового дня Галка разразилась рыданиями… И опять: внешние, они и на сотую долю не отражали того, что творилось внутри…

Вспоминался часто ей один случай. Незадолго до смерти. Галка была у Коляна в офисе. Обычный рабочий день. Звонки, переговоры… Николай куда-то вышел ненадолго и вернулся с огромным букетом цветов. Ни слова не говоря, преклонил перед ней колено, поцеловал руку и преподнес цветы. Она стояла ошарашенная: ни повода, ни случая особого не было…

– Просто знак моей любви, моего уважения к тебе, – сказал он тихо.

Люди в офисе замерли, прекратили работать и недоуменно переглядывались, а один из новых сотрудников предположил:

– Вы, наверное, недавно поженились….

– Да, – так же тихо ответил Николай, поднимаясь. – Совсем недавно. Всего шестнадцать лет назад.

Часто ей снился потом сон. Поле… ровное такое, чистое… Кругом благодать: мягкое солнце, небо голубое. Тепло, ясно. И посреди поля этого Николай идет. Не один. Двое ребятишек с ним. Мальчики. Один постарше, с беленькой головкой. Светлые волосы такие… Мальчик красивый, статный. И другой – маленький. Ну года, наверное, три-четыре ему. Держит за руку Николая. Идут они так: Николай посередине, а мальчики по бокам.

Галка саму себя в этом сне не видит. Только понимает, что они к ней навстречу идут. И в какой-то момент останавливаются, как у невидимой черты, и стоят… А Галке хочется, чтобы подошли, поздоровались. Ей хочется Колю взять за руку, мальчишек по голове погладить. Ан нет… И она тоже вроде бы на месте останавливается, и хочет продолжать движение навстречу, и не может почему-то… И они – будто за прозрачной стеной. И только четкий голос Николая: «Я скучаю по тебе, Галчонок! Если бы ты знала, как я скучаю!»

А она… она хочет крикнуть ему в ответ: «И я! И я тоже, Коленька!»

Никогда в жизни Коленькой она его не звала. Коля, Колян, Николай. В минуты нежности: Николаша. А чтоб Коленька… Откуда это? Короче, хочет она ответить ему, мол, и я тоже скучаю очень… Но никогда, почему-то никогда не успевает произнести. Всегда на этом моменте просыпается.

Со временем стала замечать: ребятишки во сне понемногу меняются. Растут, что ли… Коля – он такой же, а пацаны – те чуть другие. Каждый раз чуть иначе выглядят. Но младший всегда за руку.

И слова эти «Как я скучаю по тебе, Галка!» рефреном сопровождали ее долгие-долгие годы. Почему-то грели. Хотя странно. Человека давно нет. Как он может скучать, если нет его на свете?

Галка начинала задумываться о бессмертии души, о существовании параллельных миров или каких-то иных, непознанных реальностях… Но знаний явно не хватало.

А потом Тонечка вышла замуж, родила дочку. У Галки появилась внучка. Не до того стало.

Пройдет много лет после ухода Николая… Десять… Нет, даже, наверное, все пятнадцать. Галка сохранит стройность стана, легкость походки и любовь к каблукам. Красота ее со временем, как это ни странно, не потускнеет, а скорее, наоборот, раскроется какой-то новой гранью: мудростью, сердечностью, женственностью… Яркие глаза, кроме горячего блеска, будут лучиться еще и теплом, добротой, мягкостью… Мужчин она будет интересовать, пожалуй, не меньше, чем в молодости. Просто долгое время Галка не будет обращать на них внимания. Все время перед ее глазами будет стоять Николай. Все внутренние диалоги будут происходить с ним. Сердце переполнено любовью и тоской будет к нему…

Пока однажды она не встретит одного молодого человека. Ну, может, и не такого уж молодого. Зрелого, в принципе, мужчину. Просто он помоложе ее будет. Чем уж он ее заинтересует, каким образом он сможет обратить на себя ее внимание, непонятно, только раскроет Галка ему навстречу свои объятия, только шагнет, как в омут, в новые отношения… Только обретет наконец долгожданную спокойную и счастливую жизнь…

А про счастье-то что рассказывать? Про счастливую жизнь давно уже все рассказано…

Примечания

1

Вы очень красивы. Это правда.

2

Ты и я! Я тебя прошу!

Content

Ольга Агурбаш
Любовь без гарантий (сборник)

Любовь без гарантий

Непрощенное воскресенье

Непридуманная жизнь

Примечания