Вера Колочкова

Слепые по Брейгелю

В самолете они не разговаривали. Сидели рядом, в соседних креслах, изнывали молчаливой натугой. Дурацкая ситуация, конечно. Молчание — мука мученическая. Казалось, оно даже материальное устройство имеет, омерзительное на ощупь, холодно студенистое. Причем Вика переносила молчание куда хуже, она это кожей чувствовала. Да что там кожей — всем насмерть перепуганным, впавшим в состояние ступора организмом. Но заставить себя повернуть голову, заговорить о пустяках — не могла, хоть убей… Тем более Вика прикинулась крепко спящей, даже посапывала и похрапывала слегка. Старалась, бедная. Тоже, нашла выход из положения — удариться в театральщину. Кишка тонка даже для такого бездарного спектакля.

Нет, вообще-то спасибо ей, конечно. Да, так лучше. Пусть «спит». Было бы хуже, если бы сидела в своем кресле и таращилась на нее с немым вопросом в глазах — как ты, Машенька? Чем тебе помочь, дорогая подруга? Любимая, единственная? Еще бы и вздыхала при этом, и губы поджимала в горестной озабоченности. Причем совершенно искренне бы все это проделывала, без дураков…

А только от этого не легче, что без дураков! Пусть уж лучше с дураками…

А впрочем, какая разница? Ситуации позора (нет, а как еще назвать то, что случилось?) это все равно не отменяет. И свидетели позора никому не нужны, хоть с дураками, хоть без дураков. Свидетели счастья — это да. Потому что свидетелям счастья даже зависть прощаешь. Хоть никто и не признается никогда, что втайне закусывает вино собственного счастья чужой завистью. Пусть и не настоящей, а белой и пушистой, как Викина. Очень ведь легко выдать эту белую и пушистую за благо привязанности к чужой семье… Вот Вика и выдает, сама себя обманывает. И всех эта нежная дружба-привязанность устраивает — и Сашу, и ее, и саму Вику. Вернее, устраивала…

А с другой стороны — зря она к бедной Вике привязалась. Нашла в кого своим ужасом плюнуть. Чем больше его выплевываешь, тем больше он внутри разрастается, как на дрожжах. Ужас-мутант. Ужас — атомный гриб. Ужас-убийца, змея-анаконда. Вот, опять подкрался к желудку, пополз вверх тошнотой.

Нервно сглотнула, зубы сжались намертво, будто прикоснулась к оголенному проводу. Не выдержала, закрыла глаза, простонала тихо. Стон получился жалобный, Вика напряглась, замерла «во сне». Медленно приоткрыла веки, чуть повернула к ней лохматую голову:

— Маш, ты чего?

— Ничего. Спи.

— Тебе плохо, да? Может, пакетик у стюардессы попросить?

— Нет. Не надо.

— Ну, не надо так не надо… — Вздохнула, вытянула шею, всмотрелась вдаль. И снова проговорила голосом терпеливой матушки, ублажающей капризное дитя: — Маш, а там еду скоро начнут раздавать… Будешь? Вроде мясом аппетитно пахнет…

— Нет!

— А почему, Маш?

— Потому что меня тошнит.

— Ну, вот… А говоришь, пакетик не нужен… — вздохнула Вика.

Зануда. Какая же Вика зануда! Окутывает навязчивой заботой, как пыльным и душным покрывалом, не продохнуть… Наверное, и впрямь себя святой мученицей представляет. Инфантильный ребенок Машенька капризничает, а ей, бедолаге, ничего, кроме молчаливого терпения, не остается!.. Вон как глянула — с грустным смирением. Мать Тереза, ни больше, ни меньше. А ведь точно — так себя и представляет! Иначе не взяла бы на себя такую ужасную миссию! Миссионерка, черт бы тебя побрал… Даже думать противно, и разговор про «пакетик» поддерживать противно. Лучше к окну отвернуться. Да, вот так. У тебя миссия, а у меня демонстрация обиженной инфантильности. И отстань, и не лезь… Выполнила миссию и радуйся…

За окном было неинтересно. Белая облачная пустыня, рыхлая, как залежавшийся к марту снег. Никакого просвета. И все равно — лучше в окно смотреть, чем на Вику. И думать… Думать, наконец! Не корчиться от страха, не горестно изумляться, а думать! Думать, как дальше жить. Если все это правда, конечно. Если Вика ничего не напутала. Если Саша действительно так подло придумал… С этим отпуском в Испанию…

Нет, лучше пока не думать. Лучше встретиться с ним, поговорить с глазу на глаз. Ну не мог он так, не мог, и все! Да, надо сначала до дома добраться… Хотя Вика сказала, что нет его уже дома. Чемоданы собрал, ушел. К другой женщине ушел. А ее в Испанию отправил. Зачем? Чтобы чемодан собирать не мешала? Шикарный отпуск, отель четыре звезды… Море, экскурсии, Барселона. Отдыхай, жена, набирайся сил перед возвращением в пустую квартиру! Ох-х… Опять сердце болью зашлось. Да, в пустую квартиру…

Боже, как она раньше любила возвращаться домой из отпуска! Хоть откуда, неважно! Хоть из Турции, хоть из Бердянска от Викиной двоюродной сестры! Не зря говорят, что нормальный человек дважды за отпуск бывает счастлив… Когда уезжает из дома, а потом — когда возвращается домой. И это еще поспорить можно, какое из двух счастий сильнее. Наверное, второе, до краев наполненное предвкушением дома. Своей ванной комнаты, своей родной постели. Своей чайной кружки, своего места за кухонным столом. Да мало ли всяких уютностей в собственной крепости, где чувствуешь себя, как на родине? И неважно, что эта крепость — всего лишь скромная двушка в спальном районе! Все равно — родина!

Сейчас возвращаться — страшно. Потому что и впрямь душенька дрожит и не верит, а еще — испуганно изумляется. Как же так-то? Куда возвращаться, если родины больше нет? Вместо родины — одинокое и горестное бабье жилье. Раздражающее бормотание телевизора. Кухонная неприкаянность, когда обед приготовить некому. Вместо привычной беззаботности — страх перед жизнью. Да она даже ночевать одна боится, чего уж там! Заснуть от страха не может! И Саша это знает, прекрасно знает! Она ж без него — никто и ничто… Былинка на ветру, ломкая, хрупкая, безжизненная. Нет, он не мог, не мог! Что-то тут не складывается… Надо вспомнить, как все это было…

Вздохнула болезненно, коротко, откинулась голову на спинку сиденья, закрыла глаза. И даже с закрытыми глазами почувствовала — Вика в лицо смотрит.

Ладно, смотри, не до тебя сейчас. Надо обязательно вспомнить, как… С этой Испанией…

Кажется, это было накануне Восьмого марта. Да, точно, выходной был. Славка с Максимом пришли, Саша им денег дал, как обычно. Максим поблагодарил — тоже как обычно. А Славка — нет, Славка приняла как должное. Молча взяла, молча сунула в кармашек сумки. Еще и поморщилась при этом, будто ее заставили сделать что-то неприятное. Потом ребята ушли… А она принялась посуду мыть после обеда. И вдруг запсиховала, зафыркала, поддавшись невесть откуда налетевшему раздражению:

— Ну, вообще… Вырастили доченьку… Это уж ни в какие ворота…

— Ты о чем, Маш? — спросил Саша, выщелкнув окурок в открытую кухонную форточку.

— Они же обещали никого не напрягать, когда ипотеку брали! Помнишь, как Славка заявила гордо — я сама знаю, что делаю? Без вашей помощи обойдусь? А теперь что получается? Половину взноса у нас берут, половину — у родителей Максима? Это что получается, мы до пенсии их содержать будем? Пока они ипотеку не выплатят?

— Маш… Ты это серьезно? — поднял Саша на нее печальные глаза. — Это же наша с тобой дочь, мы обязаны ей помогать.

— Да я понимаю, Саш… Да, помогать, но не до такой степени наглости! Славка, между прочим, больше тебя зарабатывает! Я уж про Макса не говорю! Да у них денег — куры не клюют! А мы последнее отдаем!

— Но… Их тоже надо понять, Машенька. Молодая семья, все такое… Им же всего хочется, потребности-то другие, чем у нас. Это нам с тобой ничего не надо. А им… И одеться, и в клуб сходить… — заметил Саша.

— А чего ты за меня решаешь, что мне надо, чего не надо? Ты меня спросил, чего я хочу?

— По-моему, я всю жизнь только этим и занимаюсь… Делаю то, что ты хочешь. Вернее, стараюсь удовлетворять все твои желания, — сказал Саша.

— Так уж и все? Можно подумать…

— Ну, не все. Прости, что не все, — уточнил он. — Но что от меня зависит… По мере сил, как могу, как умею. Выше самого себя не прыгнешь, ты же знаешь… Как ни пытайся, все равно не прыгнешь…

Так, стоп. Стоп! Как-то очень уж грустно Саша тогда все это произнес. И в глаза глянул с тоской. Очень уставшие у него глаза были. Печальные. Отчаянные. Будто просил чего. Сочувствия, что ли? Да, вполне может быть. А она не поняла… И Вика тоже пыталась… что-то такое ей объяснить. Нет, не увидела тогда, не поняла, будто глаза застило. Опять накинулась на него с раздражением:

— Вот именно — выше самого себя не прыгнешь! А ты все время прыгнуть пытаешься, последнее доченьке отдаешь! Причем взрослой и самостоятельной доченьке, заметь… Нет, мне-то что, я не против, конечно. В конце концов, я мать, я люблю свою дочь нисколько не меньше, чем ты… Но, Саш. Все же должно быть… разумно как-то. Вменяемо. Разве я не права, скажи?

Бац — тарелка выскользнула из ее мокрых рук, раскололась со звоном, фарфоровые брызги порскнули по линолеуму. Саша присел, осторожно-испуганно провел пальцами по ее лодыжке:

— Не поранилась, нет?

— Да ну… — Она раздраженно переступила ногами, отбрасывая от себя осколки. И его пальцы заодно отбросила.

Не вставая с корточек, он глянул на нее снизу вверх:

— Погоди, сейчас йод принесу. Надо обработать на всякий случай.

— Да какой йод! Иди лучше, веник с совком принеси. Уберешь?

— Уберу.

— Так убирай, чего сидишь?

Вопрос прозвучал слишком уж раздраженно, и сама почувствовала, что перебрала. Не хотела, само получилось. Он молча поднялся, встал рядом, глянул с грустным недоумением. Потом вздохнул, чуть-чуть мотнул головой из стороны в сторону, отвел глаза, будто ждал, когда отхлынет волна раздражения. Она и отхлынула странным образом. Как-то вдруг. Будто Сашино грустное недоумение было тем самым глотком валерьянки, необходимым для обретения спокойствия.

— Тарелку жалко, Саш… Она из сервиза была.

— Ну и черт с ней, с тарелкой, — сказал Саша.

— Ага! Еще скажи — завтра новый сервиз купим! Давай, пообещай, ты же у нас все можешь! — И сама себе удивилась — да что это с ней? Только успокоилась, и опять… Что за качели такие? Может, и впрямь пора успокоительное принимать?

— Маш… Что с тобой сегодня? Ты чем-то расстроена? Чего ты от меня хочешь, не пойму?

— Я хочу?! Да я давно уже ничего не хочу! И вообще… Мне никогда ничего особо от тебя и не нужно было, кроме покоя и относительного чувства беззаботности! Повторяю — относительного! Потому что я любую озабоченность воспринимаю как преувеличение, ты же знаешь свойство моей психики!

— Да, Маш, знаю, — вздохнул Саша.

— А чего ты так отвечаешь?

— Как? — спросил он.

— Ну… Как будто тебя обрекают на что-то. Разве я не права? Разве мне много материального от жизни нужно? Что я, например, каждый сезон шубу новую требую, как наша Фатьянова из финансового отдела? Ничего ведь подобного… Вон, уже два года отпуск на Викиных шести сотках провожу… Так что не говори про свою меру сил, не надо! То есть относительно меня — не говори!

Саша ответил не сразу. Принес из коридора совок, сел на корточки, медленно собрал в него осколки. Потом поднялся, с трудом разогнул спину, спросил тихо, не глядя на нее:

— Значит, ты в отпуск хочешь поехать?

— Да, хочу! Да только чего зря об этом говорить…

— А куда ты хочешь поехать в отпуск?

— Ты что меня, дразнишь, что ли?

— Нет. Давай купим тебе тур куда захочешь.

— Тебе? Ты сказал — тебе? Хм, как странно… Ты же прекрасно знаешь, что одна я никуда не поеду. Я не умею ездить одна… Уже в аэропорту потеряюсь, как малый ребенок. Я ж не виновата, что меня все время надо кому-то за руку вести…

— Да. Я знаю. Я помню. Это свойство твоей психики.

Стоп, стоп… Да, точно, и этого она тоже не заметила, каким тоном он произнес — свойство психики… Скользнула непривычная нотка в интонации, странная такая. Будто немного злобная. Или насмешливая. А может, все вместе — злобно-насмешливая. Не заметила! Потому как он тут же огорошил предложением:

— А ты Вику с собой возьми! По-моему, она с удовольствием тебе компанию составит.

— Да ну… Лучше с тобой…

— Я понимаю, но на двоих точно не потянем. И без того придется пояса подтянуть… А Вика, насколько я знаю, давно мечтает в Испанию съездить. Хочешь в Испанию, Маш? Где-нибудь в конце мая? Или в начале июня? Когда у тебя отпуск? — спросил Саша.

— Ну… По графику как раз в июне…

— Значит, тем более. Так хочешь?

— Саш, я не понимаю… Ты это серьезно?

— Вполне. Тебе надо отдохнуть, сил набраться. Давай, иди, звони Вике. У нее, по-моему, какая-то знакомая в приличной турфирме есть.

— Ну… хорошо. Как скажешь.

— Ага… — кивнул Саша.

Почему, почему она тогда подвоха не почувствовала? Хотя, может, и не было никакого подвоха, не созрел еще. Может, потом созрел. А тогда… Привычная мужнина забота, только и всего. Привычная его доброта, покладистость. Привычная, как вся ее семейная жизнь, тихо происходящая за мужниной спиной, как за каменной стеной. Хотя насчет каменной — громко сказано, конечно же. Каменная стена — это что-то совсем непробиваемое, а значит, некомфортное. Можно и простой стеной вполне довольствоваться. Относительно нерушимой.

Да, так и казалось — нерушимой. Она уверена была, что нерушимой! Потому и позволяла себе… не сдерживаться. А что делать — так ее натура слабонервная устроена. И не виновата она в той слабонервности… Да, бывают перепады настроения. А на кого еще свое плохое настроение выплескивать, если не на самого близкого? На того, который любит, понимает, автоматом прощает? Да и не перебарщивала она с выплесками, если по большому счету… Так, поворчит иногда. Или съязвит немного. Или покапризничает. У других, вон, хуже бывает…

Хотя, наверное, дело не в этих выплесках. Саша у нее вообще не обидчивый. Скорее всего, все по писаному сценарию глупого сериала произошло. Как там у них, в сериалах? Бац, и добропорядочный муж другую себе нашел! Или, как вариация, она его нашла. Молодая, красивая, шустрая. Против коварной женской молодости противоядия нет, как против лома нет приема. А ее он просто разлюбил… Не мог же он любить ее вечно. Вечного вообще ничего не бывает. Но, с другой стороны, — совесть-то должна быть! Если позиционируешь себя таким любящим, таким терпеливым, таким порядочным… Научил верить себе, а потом — как топором по темечку? Но так же нельзя, нельзя! Это же несправедливо, бесчеловечно по отношению к ней!

Да, смешно со стороны звучит, если ее мысли подслушать. Да, мысли вполне себе инфантильные — ты должен меня любить, ты обязан меня любить, потому что мне без тебя жить трудно! Потому что сам взял на себя роль поводыря! Потому что знаешь — твоя жена устроена, как слепая! Всего боится, внутренне дрожит, ничего не умеет ни сделать, ни решить самостоятельно! Это ведь не радость такая, а наказание божье — инфантилизм испуганной женщины… Да еще с некоторой склонностью к аутизму…

Да, смешно. Так смешно, что заплакать хочется. Пусть от пресловутой жалости к себе — тем не менее. Хорошо, что Вика на нее сейчас не смотрит, увлеклась беседой с соседкой по третьему креслу. Ага, впечатлениями об Испании делятся…

И она бы сейчас ими делилась до умопомрачения, с той же Викой. Все же было чудесно — слов нет. И экскурсия в Барселону, и музей Сальвадора Дали, и поездка на юг Франции в чудесный городок Каркассон… А как съездили в монастырь Монсеррат — это же отдельная была песня! Четыре часа простояли в очереди к священной фигурке, чтобы прикоснуться, попросить исполнения сокровенного… Странно, а она сейчас и не помнит, о чем просила, что было в тот момент самое сокровенное. Наверное, ерунда какая-нибудь. Да если б знать, о чем надо было просить!

Да и вообще, ей сразу как-то голову снесло, закружило. Чудесная страна Испания, всего здесь много — моря, солнца, впечатлений, удачный шопинг опять же, что немаловажно. Расслабляйся — не хочу! Все, все было замечательно, пока не устроили себе этот дурацкий прощальный ужин… Не в полном смысле ужин, конечно, потому как ужин в отеле полагался. Так, посиделки с выходом. Она нарядилась в новое платье, накрасилась, ужасно сама себе понравилась. Так увлеклась, даже внимания не обратила на Викино подавленное настроение. Сели в уличном кафе, заказали испанского вина. Тут Вика ей по голове и шарахнула…

Нет, сначала долго мылилась, конечно. Наверное, не знала, как приступить к самому главному, то бишь к самому подлому. Измучилась, бедная. Понятно, отчего не в себе была… И не только в этот последний вечер, а весь отпуск, считай. Слишком задумчивая ходила, сама на себя была не похожа.

Вика, Вика, подруга дорогая, самая преданная, самая верная, что ж ты на себя такой груз-то взвалила? Только не объясняй, что любишь одинаково и меня, и Сашу. Что собственной личной жизни нет, что дружишь не с кем-то отдельно, а с нашей семьей. Что Славка тебе как дочь, а Саша — как брат. А я… А кто тебе, собственно, я? В самом деле подруга? Или капризная младшая сестренка, которой нянька нужна? Ты ведь даже с Сашей все время разговаривала так, будто вы оба взрослые, а я ребенок. Переглядывались в моем присутствии насмешливо, как переглядываются любящие свое нервное чадо родители… Вроде того — дитя не в духе, будь с ним поосторожнее. А потом ты, Вика, еще и спрашивала Сашу, как взрослый спрашивает взрослого, чуть качнув головой в мою сторону:

— И что это с нами, а? Опять капризничаем?

— Не… Просто голова болит… — отвечал тебе мой муж в той же снисходительной тональности, помнишь? Почти интимной тональности.

— А… Ну, это уже легче… Что голова — завяжи да лежи. Пройдет, Саш.

И улыбались оба. Тоже — почти интимно. Брат брата всегда поймет. Тем более если они любят это надоедливо-капризное существо с вечно плохим настроением. Так они про ее настроение думали, что оно «вечно плохое». А ведь не было, по сути, никакого плохого настроения! Была просто внутренняя задумчивость, уход в себя! Не понимали, не понимали… Да она и не претендовала на их понимание. Ей и без понимания хорошо жилось. Самой в себе. Туда, вовнутрь, не лезут, и ладно.

Так уж получилось, что она сама Вику к этому разговору подтолкнула. Выпила вина, огляделась кругом, вздохнула счастливо — Испания, блин! Красота! Уезжать совсем неохота… И озаботилась вдруг, полезла в сумку за телефоном. Глянула на дисплей — опять пусто. Кликнула Сашин номер, и голос в телефоне выдал уже привычное за эти дни — «абонент отключил телефон…».

— Хм… Представляешь, Вик, Саша мне даже не позвонил ни разу… Странно, правда? И на мои звонки не отвечает. Я уже беспокоюсь, может, случилось что? И Славка тоже молчит, как партизан…

— Зато мне звонят все время… И Саша твой… И Славка третьего дня… — вымучила из себя Вика, будто в холодную воду бросилась.

— Тебе?! Не поняла… Зачем? То есть… Почему — тебе? А мне?

— Ох, Машунь… Погоди, с духом соберусь…

Некрасивое Викино лицо стекло вниз, лоб и виски покрылись капельками испарины. Ладонь поднялась было ко лбу, но снова безвольно опустилась на скатерть, дрожащие пальцы оплели бокал с недопитым вином.

Она сидела, не понимала ничего. Даже улыбалась механически. Вот Вика припала губами к бокалу, сделала большой глоток. Еще, еще… Кадык дернулся на короткой шее, обнажилась бледная, не сумевшая загореть полоска под тяжелым подбородком. Ну же…

— Вик, да что случилось?! С ними что-то случилось, да? С Сашей, со Славкой? — спросила и сама испугалась. Захотелось ударить себя по губам… Так ведь и накаркать беду можно!

— Да ничего с ними не случилось, Машунь. Живы-здоровы.

— А… чего тогда? Почему они мне не звонят, а тебе звонят?

— Дело в том, Машунь, что… Фу, господи, язык не поворачивается… — вздохнула подруга.

— Вика?! Ну?

— Дело в том… В общем, Саша меня попросил… Вернее, поручил мне… Подготовить тебя… А я не подготовила, не смогла… Не умею я…

— Да к чему, к чему подготовить-то?

— А, ладно. В общем, он ушел от тебя, Маш. Когда приедешь, его уже дома не будет. Вот так вот…

— Погоди, я не поняла. То есть как это — ушел? Куда — ушел?

— А ты сама не догадываешься, что ли?

— Нет…

— Ну, куда обычно мужики из семей уходят?

— А… куда?

— Ладно, посиди немного… Приди в себя, перевари, обдумай. У тебя просто шок, Маш, я понимаю.

— Да какой шок, нет у меня никакого шока! Ты что, разыграть меня решила, да? Знаешь, не смешно… Нисколько не смешно! Это только представить, чтобы мой Саша…

— И тем не менее это так, Маш. Придется тебе это принять. Да, он просил меня… Ну, в общем… Поговорить. Уже перед фактом поставить.

— Хм… А почему — тебя?

— А кого еще, Маш? Я ж тебе самый близкий человек после Саши. Ой, то есть я хотела сказать… Теперь так вообще самый близкий, получается…

— Да нет! Я не то имею в виду! Он что, сам не мог мне сказать?

— Не мог, Маш, в том-то и дело. Побоялся сломаться. Ты же сразу истерику закатишь, заплачешь, обвинять начнешь, пристыживать! А так… Случилось и случилось де-факто. Истерику закатывать некому. А когда ты примешь, успокоишься немного, тогда он тебе все объяснит. А может, к тому времени уже и не потребуется никаких объяснений, мало ли, как жизнь повернет.

— Как? Как жизнь повернет? Я умру, что ли?

— Ой, Маш… Ну что ты, ей-богу! Я же не то имела в виду…

— А я как раз то. Он же знает, что я без него не выживу. Как он мог, Вик? Это… Это жестоко, если это правда, конечно. Это убийственно жестоко по отношению ко мне.

— Да, это жестоко, согласна. Но с другой стороны, Маш… Ты тоже постарайся его понять…

— Замолчи, Вик! Не надо, не говори больше ничего!

— Ну, Маш… Глотни вина, успокойся. Ну рассуди сама, ничего же страшного не произошло!

— Что?! Ничего страшного? Да меня же убили, Вик… И ты говоришь — ничего страшного?! Молчи, молчи, пожалуйста, не говори больше ничего!

Неловко дернула рукой, будто отмахиваясь от Вики, бокал опрокинулся, вино пролилось на скатерть. Прежде чем впитаться в ткань, потекло ручейком. Красиво — красное на белом, взгляд притягивает. Как кровь на снегу.

— Ну, началось… — печально констатировала Вика, набрасывая на красную струйку салфетку. — Я ж говорю тебе — успокойся…

— Вик, знаешь, ты кто? Ты подлая мерзкая тварь.

— Да, Маш.

— Ты все знала, все! И рассказала мне только сейчас! А я веселилась, в море купалась, по магазинам бегала, шмотья накупила!

— И хорошо, что бегала. Зачем бы я заранее-то? Чтоб ты десять дней подряд с ума сходила?

— Да я бы… я бы домой улетела!

— Ага! На чем? Частный чартерный рейс под себя бы подогнала?

— Ты сволочь, Вик… Подлая мерзкая сволочь.

— Да…

— Я тебя ненавижу. Не разговаривай со мной больше. Поняла?

Встала со стула, качнулась на каблуках. Дурацкое длинное платье, на подол бы не наступить. Так, в какой стороне гостиница? Кажется, там… Ох, как голову повело, до полной дезориентации в пространстве. И дышать трудно, воздуху не хватает.

— Ты куда, Маш? Погоди, я рассчитаюсь… — засуетилась, вставая из-за стола, Вика.

Как подошел официант, она уже не видела. Медленно несла себя меж столиками, придерживая подол платья. Потом ощутила Викину ладонь у себя на локте, виноватый голос над ухом:

— Что, в отель? Или тебе лучше на свежем воздухе?

— Отстань… Не разговаривай со мной, пожалуйста. Я же попросила тебя. Что, так трудно?

— Хорошо, Маш, не буду… Как скажешь. Если тебе так легче…

В отеле долго стояла под душем, не ощущая тела. Отнялось, наверное. Атрофировалось. Теплые капли стекали по лицу, по плечам, а она не чувствовала. Сделала воду погорячей — не чувствовала. Холодной — тоже. Страшновато как-то. Может, уже умерла? И вздрогнула от стука в дверь.

— Маш, хватит, выходи! Давай лучше поговорим… Ну, Маш! Жизнь-то на этом не закончилась, чего ты! Выходи, я боюсь… Хочешь, чтобы я дверь взломала, да?

Пронеслось эхом в голове — а ведь и впрямь… С ее мощными габаритами дверь взломать — раз плюнуть.

— Со мной все в порядке, Вик, оставь меня в покое…

— Маш, нам в аэропорт рано утром! А у тебя еще вещи не собраны! И вообще, я в туалет хочу, открой дверь!

Да, она права, вещи не собраны. Надо выходить. Не оставаться же здесь, в Испании. Хотя, если бы можно было…

Выключила воду, ступила через край ванны, отряхнулась от воды, как собака. Глянула на себя в зеркало… А лица нет. Лицо тоже атрофировалось, умерло. Зато в глазах жуткая паника, зайцы скачут. Где-то она читала про этих зайцев… Ах, как точно сказано. Скачут и скачут. И несть им числа.

Окрутила себя полотенцем, щелкнула замком, приоткрыла дверь. Вика стояла у стены, зажав рот ладонями. В глазах — испуг и сочувствие. У нее, значит, зайцы, а у Вики — сочувствие к ее зайцам. Полная дружеская гармония, от которой хочется волком выть.

— Маш, прости меня…

— Отстань, Вика. Дай пройти.

— Тебе плохо, да? Может, поплачешь? Что ж ты никак не заплачешь-то… А я думала… Как-то странно даже.

— Странно? Почему же странно? Хотя — да… Действительно, странно. Я, Вик, не чувствую ничего. Вообще — ничего. Наверное, потому, что не верю. То, что ты мне сказала… Этого не может быть, Вика.

— Но ведь это правда, Маш! Самое ужасное, что это правда! Это плохо, что ты зациклилась… Давай уж лучше сейчас! Давай поговорим, Маш!

— Ой, ради бога! Не надо ничего, прошу тебя! Давай лучше помолчим, ладно?

— Ты уверена?

— Хм… Хороший вопрос. Особенно хорошо про мою уверенность спрашивать, да, после всего, что я узнала. Просто отличный вопрос, Вика.

— Не злись, Маш.

— Я не злюсь. Но давай лучше будем молчать! Я… Я не могу тебя видеть после всего, как ты не понимаешь?

— Да, да… Прости. Прости, больше не буду…

Так и молчали остаток вечера. Молча легли, мучились обе без сна, пока не заверещал будильник в Викином мобильном. Поднялись с кроватей одновременно, Вика спросила трусливо:

— Машунь… Ты первая в душ?

— Мне без разницы, — бросила зло, сквозь зубы.

— Ага, ага… Ладно, тогда я первая…

На секунду стало жалко ее, но тут же порыв угас, придавленный поселившимся внутри ужасом. Успел-таки внутри поселиться, устроиться с комфортом, пока лежала, мучилась без сна. Теперь свои условия диктовать начнет, это понятно. И не надо лишний раз беспокоить это скользкое холодное чудовище под названием ужас, иначе оно разрастется внутри и не позволит дышать… А надо еще до аэропорта доехать. Надо домой прилететь. Надо с Сашей поговорить, посмотреть ему в глаза…

Почему-то ей казалось, что этого будет достаточно — посмотреть Саше в глаза. Она так… Так посмотрит… Что он все сразу поймет. Даже без слов. И все автоматически станет неправдой, просто дурным сном, Викиным помешательством от перегрева на испанском солнце. А что, бывает же…

Пока Вика плескалась под душем, еще раз кликнула Сашин номер, с бухающей сердечной болью вслушалась в длинные гудки. Ну же! Возьми трубку! Саша! Родной мой! И, как оплеуха, мерзкий автоматический голос в ухо: «…В настоящее время абонент не может ответить на ваш звонок…»

Ужас шевельнулся внутри, и пришлось втягивать в себя воздух медленно, через боль, опоясавшую ребра. Тихо, тихо… Что-то она еще хотела сделать, когда не могла заснуть ночью. Да, вспомнила! Хотела заглянуть в Викин телефон… А вдруг она и в самом деле врет, что Саша звонил?

Где, где ее телефон… Ага, на тумбочке. Так, посмотрим последние вызовы…

Да, звонил. В первые дни — особенно часто. И Славка звонила. Последний вызов — позавчера. То-то Вика подхватывалась испуганно с телефоном, отбегала в сторонку. А она — ни сном ни духом… Мало ли кто может Вике звонить…

Тихо, сердце, тихо. Не дрожи. Да, понимаю, страшно тебе. Ничего, сейчас душ приму, в аэропорт поедем. Тихо…

Так же молча ехали в автобусе до аэропорта, молча стояли битый час у стойки регистрации. Когда подошла их очередь, закопошилась неловко, пытаясь поднять чемодан на весы, и Вика, конечно же, бросилась помогать, но не снисходительно, как всегда, а с виновато-суетливой поспешностью.

— Да не надо… Я сама… — бросила ей раздраженно сквозь зубы. И напряглась от натуги, даже в животе что-то оборвалось неприятно. И непривычно было — самой, без помощи…

Вика послушно отступила, глядела страдальчески, как она корячится с чемоданом. А в самолете сразу, как уселись на свои места, прикинулась спящей. Наверное, ей так легче. И сейчас тоже прикинулась, вдоволь наговорившись с соседкой по креслу. Общительная ты наша… Ни секунды без коммуникативной энергии прожить не можешь, да?

Хотя, похоже, на сей раз уснула по-настоящему… Действительно, чего ей не спать-то? Никаких проблем в жизни нет. Ни мужа отродясь не было, ни детей. Железобетонная баба. Не подруга, а нянька-охранник. Саша, кстати, говорил, что ей именно такая подруга и нужна… Подруга-поводырь. Поскольку муж-поводырь, то и подруга пусть будет поводырь. Да, так и говорил…

Хорошо. Если ты так считаешь, дорогой мой, чего ж тогда… Как же я без мужа-поводыря-то? Это ж до первой ямы… Свалюсь в нее, шею сломаю, погибну, на твоей совести будет. А ты очень совестливый, мне ли не знать… Опора ты моя, каменная стена. Поводырь мой бесценный. Куда ж я без тебя?! Нет, все-таки Вика наверняка чего-то не поняла. Что-то здесь не так. Пазл не складывается.

Фу, как едой тошнотворно запахло… Точно, уже подволокли свою телегу две хорошенькие стюардессы, надо Вику будить. Она большая любительница пожрать при любой погоде, даже такой тяжко психологической, как у них на данный момент сложилась. Дотронулась до ее предплечья, потрясла слегка. Вика коротко всхрапнула, потом вскинулась:

— А? Что?

— Просыпайся. Еду дают.

— А… Спасибо, Машунь. А что дают из мясного? Говядину или курицу?

— Откуда я знаю? Мне все равно, я не буду есть. Можешь, кстати, мою порцию взять.

— Как это не будешь? Надо поесть, что ты… Вон, бледненькая какая…

Нет, вы посмотрите на нее! Бледненькая! А надо, чтобы она в этих обстоятельствах румяненькая была? Смешно… И вдруг, неожиданно для себя, огорошила Вику вопросом:

— Слушай… А когда он это все задумал, ты знаешь?

— Не поняла, Машунь… — моргнула Вика, испуганно вжавшись затылком в кресло. — Ты о чем сейчас?

— Ну… Давно Саша это решение принял? И поездку в Испанию… Специально к своему решению подогнал, да? Чтобы я уехала и ему не мешала?

— Ой, не знаю, Машунь… Мне кажется, нет. Нет, с Испанией — это случайно вышло. Мы ж путевки-то когда покупали, в марте еще! А потом оно получилось — как раз под руку… Чтобы и ему спокойно уйти, и тебя не нервировать…

— Господи… Не нервировать… Что ты несешь, Вик? А может, ты не поняла чего, а? Может, перепутала что-то? Он точно с тобой говорил на эту тему?

— Маш… Но я же не совсем идиотка, правда? В сотый раз тебя объясняю — говорил, да!

— Ладно, поняла, не ори.

— А я ору? Бог с тобой, да я и шепотом-то боюсь… Чувствую себя полной идиоткой. Думаешь, я не переживаю, да? Думаешь, мне тебя не жалко? Да если б я могла хоть чем-то помочь! Но ты ведь и разговаривать со мной не хочешь!

— Да, не хочу.

— И все равно, Маш… Это надо принять как-то. Он ведь даже в аэропорт не приедет. Славка приедет, а Саша — нет.

— Это чтобы меня не нервировать, да?

— Да, если хочешь.

— Глупо… Жестоко и глупо.

— Может быть. Но он так решил, Маш… Нас Славка с Максимом встретят, по домам развезут. А хочешь, я к тебе поеду? Обед на три дня приготовлю…

— Нет. Не хочу.

— А, ну ладно, как хочешь. Тем более Славка сама собиралась обо всем с тобой поговорить… Наверное, у нее лучше получится. Дочь все-таки.

Выговорившись, Вика отвернулась к стюардессе, а получив свою коробку с едой, ушла в процесс, оставив ее наконец в покое. Хотя — о каком покое может идти речь?

* * *

Славку она увидела сразу. Ее трудно было не увидеть. И не потому, что внешность у нее такая, что в глаза бросалась. Внешность — у нее как раз не такая. Уж что есть, то есть, простите за объективность. Хотя каждой матери ее дитя должно видеться самым красивым.

Нет, не во внешности было дело. Просто Славку природа наделила особым даром — создавать вокруг себя энергию концентрированно надменной неприступности. Если пробежать объективным глазом по толпе встречающих… У каждого хоть какая-то эмоция на лице поблескивает, или телодвижение беспокойное присутствует. А у Славки — нет. Стоит в толпе худенькая такая, невысокая, одета неброско, макияжа чуть-чуть, волосы в балетную фигу на затылке собраны, а кинешь взгляд — и сразу именно она в глаза бросается. Да, особая у нее стать, сплетенная из достоинства и горделивой неторопливости. Вроде того — пошли вы все на фиг со своими мелкими эмоциями. А я знаю себе цену, я не такая. У меня харизма особенная.

Сегодня, кстати, что-то новое в Славкиной харизме проклюнулось. Непривычное что-то. Ага, понятно… Агрессия во взгляде. На губах — тщательно приклеенная улыбка по случаю, а во взгляде — агрессия. Она, родимая. Ну, ты даешь, дочь… Разве не знаешь, что твоя матушка ее величество агрессию чует заранее, порой с самого дальнего расстояния? Совсем небольшого количества этого яда твоей матушке достаточно, чтобы захлопнуться в своей ракушке… Ладно, ближе подойдем, посмотрим. А пока так, через стекло, радостно помахать ручкой. Когда еще чемоданы выгрузят да из зоны прилета на волю выпустят? Хотя — бесполезно махать ручками. Славка ее все равно не видит…

Вика, охлопывая себя по карманам, направилась в сторону курилки. А она, усевшись в жесткое аэропортовское кресло, продолжала разглядывать дочь.

Зря она тогда, наверное, Саше уступила… Но что было делать? Сам твердил все девять месяцев, пока она беременная ходила — мальчика хочу, мальчика хочу! Да разве можно в таком деликатном деле свои хотения программировать? Еще и имя дочери такое мальчуковое придумал — Станислава… Не надо было уступать, а назвать нормальным женским именем! Лена там или Света… Может, помягче была бы. Чуть женственнее. Хотя… Имя ей, конечно, идет. Слава, Славка. И к образу подходит. И к рисунку. И даже к харизме вместе с достоинством и горделивой неторопливостью.

Ага, и Максим здесь. Пробился через толпу, встал рядом со Славкой. Чуть наклонился вперед, заглянул в лицо, спросил что-то. А она даже бровью не повела, ответила односложно.

Ей всегда было жалко Максима, когда он вот так Славке в лицо заглядывал, немного подобострастно. Нельзя, нельзя, ты ж мужик… И не самый плохой, кстати. Высокий, здоровенный, подтянутый, на холеном лице кой-какой интеллект временами высвечивается. Хотя… Чего его жалеть. Сам хомут на шею надел, значит, нравится так, с хомутом, ходить… Нет-нет, хороший зять, дай бог каждому. И Славке нравится, как он сбоку подобострастно заглядывает. А если обоим все нравится, значит, полная семейная идиллия. Ура.

— Что, твои примчались? Видишь их? — присела на соседнее кресло Вика, обдав табачищем.

— Да. Вижу. Вон, справа, рядом с колонной. Славка и Максим.

— Ну и замечательно. Пойдем, там уже лента с места сдвинулась, сейчас чемоданы поедут… Или посидишь, я и свой, и твой чемодан принесу?

— Нет, не надо, я сама.

— Ну, как хочешь…

Получили чемоданы, вышли в толпу встречающих. Макс радостно и широко улыбался, потом коротко глянул на Славку, и тут же улыбка пропала. Бедный, бедный мальчик, хороший зять. Не знает, как себя вести. Не получил от Славки достаточных инструкций, наверное. А может, наоборот, в избытке получил. И растерялся.

— Привет, мам… — коснулась ее щеки холодными губами Славка. — Как долетели?

— Здравствуй, доченька. Все хорошо, спасибо.

Ах, какое вежливое общение, с ума сойти! Какая сердечная встреча матери и дочери! И ведь ни слова, ни вопроса лишнего… Например, где наш любимый папочка, почему не примчался в аэропорт, как это всегда бывало, почему любимую мамочку не встретил… Нет, она бы спросила, конечно, если бы Славкиной реакции не опасалась. Она вообще ее побаивалась немного, тем более сейчас, когда чуяла в дочери затаенную агрессию.

— Славка, Максик, привет, привет! — закудахтала, как наседка, Вика, охлопывая и оглаживая ребят по плечам. — Ну как вы тут, мои дорогие? Славка, а ты похудела… Что, опять на диете сидишь, поганка? И Макса, поди, одной тертой морковкой кормишь? Ругаю тебя, ругаю, а все без толку…

Ее вдруг кольнуло ревностью — со стороны именно Вика выглядела матерью, а не она. И завистью к Вике кольнуло. К этой ее радостной беззаботности. Проговаривать то, что бог на душу сей момент положил, какое же это счастье, наверное. Счастье не бояться, что упрешься лбом в дочернее раздражение.

— Ой, как вы хорошо загорели, теть Вик! — живо откликнулась на эту чужую радость Славка. — Вам очень, очень идет!

— Да ну… Скажешь тоже! — с любовью глядя на Славку, махнула полной рукой Вика. Губы ее растянулись в улыбке. — Спасибо, конечно, на добром слове… Ты же знаешь, оно для меня дорого стоит, особенно от тебя, моя хорошая… Спасибо, спасибо…

— Мария Сергеевна, чемодан… Чемодан давайте! — суетливо подхватился Максим. — И вы, Виктория Леонидовна…

— Я? Да не, что ты, Максик… — отодвинула его руку от чемодана Вика. — Я сама… Сейчас выйдем, частника поймаю, сговорюсь подешевле…

— Не поняла, теть Вик? — сердито глянула на нее Славка. — Вы что, с нами не поедете?

— Да не! Да не беспокойся, Славушка, невелика птица! Сама доберусь! Вам всем не до меня сейчас, я ж понимаю…

— Вот еще! Не выдумывайте, теть Вик! — пробурчала Славка сердито и перевела взгляд на ее лицо, будто это она не пускала Вику в машину. И скомандовала так же сердито мужу: — Максим, бери у тети Вики чемодан, и пойдемте уже, наконец! А то нас тут затолкают!

Ну да. Кто бы посмел тебя ослушаться, милая доченька. Так и пошли гуськом — впереди Максим с чемоданами, за ним Славка с прилипшей к ее локтю счастливой Викой, и она чуть поодаль, на полшага от них, как неприкаянная бедная родственница. Славка оглянулась, спросила взглядом — чего отстаешь, мол? Давай, давай…

Догнала. Тоже хотела было прилипнуть к Славкиному локтю, но… Вдруг увидела, как обменялись быстрыми взглядами подруга и дочь. Будто Славка спросила Вику — ну что, как все прошло? А Вика чуть шевельнула бровями, изобразив на лице бесконечную грусть — да как, мол, Славочка, сама понимаешь… Тяжело прошло. С твоей матерью вообще тяжело, не мне тебе объяснять!

Ее будто под дых ударил этот секундный диалог взглядами. Надо же, как они понимают друг друга, и слов произносить не надо. А она, выходит, в этой гармонии лишний предмет? Никчемный, тяжелый. Фу, как противно. И стыдно за саму себя. Исчезнуть хочется, провалиться сквозь землю.

А Вика, наоборот, после молчаливо секундного диалога будто встряхнулась. Подняла подбородок вверх, поджала губы, махнула едва заметно рукой — все, меня больше не касается! И без того намучилась! Теперь уж сами как-нибудь разбирайтесь со своей психованной матерью!

От аэропорта до города ехали молча. Было в этом совместном молчании что-то невыносимое, напряженное, как натянутая струна. И спина у Максима была напряженная, со взмокшей полоской, идущей от ворота рубашки вниз по позвоночнику. Бедный, бедный Максим… Вот уж кому не позавидуешь. Быть свидетелем назревающей семейной трагедии… Ведь есть трагедия-то, есть. Похоже, ни одной надежды не осталось, даже самой маленькой. Господи, да хоть бы кто-нибудь что-нибудь вякнул! Можно ведь — про погоду… Какая здесь была, какая в Испании… И Вика тоже молчит. Смотрит в окно и молчит. И лицо у нее отстраненное, почти счастливое.

Хотя наверняка это молчание никого не беспокоит. Только она одна мучается, горше всех переживает общую неловкую паузу. И всегда первая стремится выйти из нее, найти лазейку. Всем наплевать по большому счету, а ей страшно некомфортно. Да что там, некомфортно! Если бы только — некомфортно… Такая паника изнутри поднимается суетливо болезненная!

— Как у мамы здоровье, Максим?

А что делать, не выдержала-таки, разорвала вопросом неловкое молчание. Голос получился жидкий, дребезжащий какой-то. И равнодушный по большому счету.

— Да ничего, Марь Сергевна, спасибо! — с готовностью откликнулся Максим. Видимо, ему тоже хреновато жилось в такой паузе.

— А у папы как? Ты говорил, у него на работе сокращение намечалось?

— Да не, все обошлось, Марь Сергевна. Работает.

— Ну, слава богу…

— Ага. А вы-то как отдохнули?

— Да тоже, в общем… Нормально, Максим…

Лучше бы не спрашивал. Хорошо, что свернули на Викину улицу, еще пару домов проехать, и въезд во двор.

Вика открыла дверь машины, резво выскочила на свободу. Пока Максим копошился, сама выхватила из багажника чемодан, послала воздушный поцелуй Славке. А на нее даже не посмотрела. Обиделась, наверное. Гремя колесиками по асфальту, покатила чемодан к подъезду, отмахиваясь от Максима, который без толку порывался проявить себя джентльменом.

— Ну, ты даешь! — накинулась на бедного парня Славка, когда он снова сел за руль.

— А я-то что, Слав? Ты же видишь, я предлагал помочь, а она — сама, сама! Я ж не могу с ней драться!

— Да не надо ни с кем драться! Надо просто не суетиться со своей помощью! Всегда можно подать себя спокойно, без суеты!

— Ну, вот и подавай сама себя, если умеешь… — огрызнулся Максим.

— Да, умею, — спокойно сказала Славка.

— И на здоровье, — хмыкнул Максим.

— Спасибо, — пожала плечами Славка.

Вот и хорошо. Пусть лучше слегка собачатся, чем молчат. Иначе и впрямь невыносимо. Скорей бы уж до дома доехать… Хотя нет, наоборот, домой ехать страшно. Дома Славка с ней объясняться будет. Информацию выдавать. Вон, как нервничает сильно. Хотя — почему именно дома? Можно и сейчас! Вики уже нет, а Максим — свой человек!

— Слав… Максим… Объясните мне, что все-таки произошло? — вклинилась она со своим нервным вопросом в их легкую перепалку.

И замолчали оба испуганно. Потом Славка вздохнула, покосилась на Максима, ответила нехотя:

— Погоди, мам… Давай хоть до дома доедем.

— Там, кстати, холодильник пустой… — тихо проговорил Максим. — Может, пока вы… Ну, говорите-беседуете… Я в супермаркет за продуктами сгоняю?

— Да… Да, пожалуй… — задумчиво кивнула Славка. — Довезешь нас до подъезда, затащишь чемодан и проваливай в супермаркет…

Пустая квартира встретила их настороженно, как чужая. Чистая, ни пылинки кругом, ни одной разбросанной вещи. Саша, что ли, постарался? Прежде чем уйти, квартиру до блеска вылизал? Вон, даже в мойке ни чашки, ни тарелки нет. Может, и вещи свои не взял? Рубашки там, костюмы…

Быстро прошла в спальню, открыла дверь шкафа-купе, заглянула в то отделение, где всегда висели на плечиках эти самые рубашки-костюмы. Пусто. Пусто! И в самом деле — пусто…

— Мам, мам… Ну чего ты так нервничаешь? Пойдем на кухню, сядем, поговорим… Я чай сделаю.

— Что ж, пойдем… Просто я в себя прийти не могу, Слав. Как-то это все… Как в дурном сериале. Неправильно и подло. Нереально подло.

— Ой… Ну чего сразу подло-то? Не ты первая, не ты последняя.

— Да. Может быть. Но так… Чтобы тайком… Меня отправить в отпуск, а самому…

— А было бы лучше, если бы он все это проделал при тебе? Я не уверена, что ты сидела бы, к примеру, в кресле и улыбалась снисходительно! Ты бы, мамочка, ему такое закатила… Такое… Да ему через тебя перешагивать у порога пришлось бы! А он бы не смог перешагнуть, ты же знаешь нашего папу! Он всегда в ступор впадает перед твоей истерикой!

— Да какой истерикой, Слав?.. Когда ты меня видела в истерике?

— А истерика истерике рознь, мамочка. По-моему, твоя тихая истерика по накалу напряжения меркнет перед самой что ни наесть бурной истерикой. Нет, я, конечно, не знаю, спорить не буду… Но ты умеешь так… Глазами, лицом, даже ровным, казалось бы, голосом такую истерику закатить… Так я не поняла, ты чай будешь? Правда, сахара нет…

— Нет. Не хочу. Ничего не хочу. Погоди, Слав… А почему он на звонки мои не отвечает?

— Да все потому же, мам. Он тебя боится. Он… Он потом тебе позвонит, где-нибудь через недельку. Когда ты… Ну, все это примешь, в общем. Успокоишься.

— Через недельку?!

— Тихо, мам, тихо… Валерьянки накапать?

Славка сидела напротив, сложив красивые пальцы в замок, смотрела пристально. Надо отдать ей должное, сочувствия много в лице было. Но… Какое-то оно казенное было, это сочувствие. Обидное. Не дочернее совсем. Даже плакать не плакалось, неловко было плакать, как перед чужим человеком. А холод отчаяния уже вовсю распирал нутро, горячих спасительных слез требовал.

— Не надо мне валерьянки, Слав… Ты бы лучше со мной поговорила по-человечески.

— А я что, не по-человечески?

— Нет.

— А как нужно?

— Как дочь с матерью. Ведь я твоя мама, Слава. И у меня горе. Ты же… Ты же априори на моей стороне должна быть, как дочь… А ты…

— Ой, мам, вот не понимаю я этого — дочь; априори; на одной стороне; на другой стороне! Мы на войне, что ли? Обязательно должны разбежаться по разные стороны баррикад? Тем более я не маленькая, чтобы погрязнуть в таких эмоциях, я взрослый, вполне состоявшийся человек. Я вас обоих одинаково люблю, и тебя, и папу. Я хочу, чтобы папа был счастлив, только и всего.

— А я?

— Ну… И ты тоже, естественно.

— Ты считаешь, что я после убийства должна быть счастлива? Он же убил меня, Слав. Он же знает, что я не умею жить одна. Значит, убил.

— Ой, опять твои тревожные фантазии, мам… С чего ты взяла, что не умеешь жить одна? Ты что, слепая, глухая, убогая?

— Да, Слав, да… Слепая, глухая и убогая. Только этого внешне не видно.

— Мам… Кончай, а? Ну правда, надоело… Нет, хорошую отмазку, конечно, придумала. Не вижу, не слышу, не могу, не умею. Все это ерунда, мам. Все ты умеешь.

— Слав… Я знаю, что говорю… Мне страшно, Слав. У меня внутри дрожит все от страха, даже плакать не могу. Вот, посмотри… — Отчаянным жестом вскинула руки, вытянула их перед собой. Пальцы и впрямь ходуном ходили. И лицо дрожало, и зубы выбивали звонкую дробь.

— Ну, вижу… И что? Ты просто замерзла, мам… Говорю же, давай чаю сделаю.

— Слава, Славочка… — Уже не контролируя себя, закрыла лицо ладонями, завыла-запричитала через хлынувшие слезы. — Мне правда очень плохо, Славочка… Я не понимаю ничего, что происходит? Мне плохо и страшно, я не могу, не могу…

— Мам, прекрати. Возьми себя в руки. Пожалуйста.

— Да… Да, сейчас…

Задержала в себе воздух, стараясь унять рыдание. Бесполезная попытка, все равно рыдания вырвались наружу, еще и тело дернулось в отвратительной конвульсии. Легко сказать — прекрати… Как это прекратить, если оно неуправляемо?

Славка подскочила, ринулась к шкафчику с аптечкой, бормоча себе под нос что-то сердитое. Наверное, пузырек с валерьянкой найти не могла. Зато вскоре понесся по кухне отвратительный запах корвалола — откуда она его выкопала? У нее на корвалол вообще аллергия!

— Мам, вот! — бухнула перед ней на стол стакан с мутным вонючим снадобьем. — Выпей залпом, через силу! Что-то я сплоховала с твоей реакцией-то… Не подготовилась заранее…

— Слав! Ну почему ты со мной так, а?

— Да как, мам?

— Насмешливо… Жестоко…

Славка вздохнула, опустила плечи, глядела на нее долго, молча. Потом тихо заговорила, осторожно пробираясь интонацией по словам, как сапер по минному полю:

— Нет, мам, ты не думай, что я такая уж прям… бесчувственная. Нет, я все, все понимаю… И мне тебя правда очень жалко. Но… Если я сейчас начну тебя жалеть, ты совсем расклеишься, мам! А тебе нельзя! Не требуй от меня жалости и сама себя не жалей! Быстрее в себя придешь и жить начнешь, как все!

А ее уже прорвало. Мерзкое чудовище колотилось внутри, зверствовало отчаянием. Пытаясь сдержать дрожь, обхватила себя руками, задышала прерывисто.

— Ой, ну мам… Ну все, прекрати, не надо… — протянув через стол руки, принялась оглаживать ее по предплечьям Славка. — Ну, ушел, ну подумаешь, и бог с ним… Тысячи женщин через это проходят, и ничего, не умирают…

— Я… Нет… Я не смогу… Я точно знаю, что не смогу одна…

— Мам, ну хватит! Что мы об одном и том же! А еще спрашиваешь, почему папа вот так ушел! Да потому и ушел… Разве с тобой можно нормально поговорить? Ты же никого, кроме себя, не слышишь! Для тебя же главное — это твои придуманные страхи, твоя фантазийная немощь! Выставляешь их впереди себя, как оружие! А только это не самое хорошее средство, к твоему сведению, этим около себя мужчину не удержишь… Ему не бабья немощь нужна, а наоборот, сила и ласка. И не страхи, а смелость. Такая вот обратная реакция получается… Да ты хоть знаешь, мам, к кому он ушел? Ты же меня не спросила даже!

— И… К кому?

— К Валентине.

— Кто это — Валентина?

— Ну, ты даешь… Это ж его работодательница! Ну, которую он на машине возит!

— Погоди… Это что же… К Вассе Железновой?!

— Ну да… Я и забыла, что у нее такое прозвище смешное. А вообще, точно, прямо не в бровь а в глаз! Точно, Васса Железнова! Та еще бой-баба! Чего захотела, того и добилась! Бизнес расцвел, денег полно, теперь можно и замуж сходить! А для этой цели и личный шофер сгодится! А что, у нас папочка очень даже презентабельно за рулем крутой тачки смотрится…

— Слав, не надо. Прекрати. Я все поняла, не надо комментариев.

— Ну, не надо так не надо… Я просто тебя рассмешить хотела…

— Ага, спасибо. Рассмешила.

Слезы хлынули новой волной, и пришлось убежать в ванную, поскольку заверещал в прихожей дверной звонок — Максим вернулся из супермаркета. Закрыла дверь на защелку, пустила воду, принялась нервно плескать себе в лицо, захлебываясь слезами. А испуганное сознание подсовывало из памяти лицо Вассы Железновой — безликое в своей холодной надменности. Да, ни одна симпатичная эмоция не задержалась у этой бизнес-леди на лице — только калькулятор в глазах и надменность. А само лицо… Некрасивое вовсе. Колхозно-бабье.

Села на край ванны, прижав холодное полотенце к глазам, потрясла головой, изгоняя неприятный образ. Значит, Валентина, Васса Железнова. Нет, как же так… Он что, совсем с ума сошел? Ее же нельзя любить ни при каких раскладах! Она не женщина, она железный сейф с деньгами… Она его купила себе, что ли? Сашу? С его честностью и тихой молчаливой порядочностью? Нет, этого не может быть.

— Мам… Как ты там, все в порядке?

— Да, Слав…

— Тогда выходи, проводи нас.

— Да, иду.

Уже стоя в дверях, Славка внимательно вгляделась в ее лицо. Потом произнесла тихо:

— Мам, я очень часто к тебе приходить буду.

— Да ладно, не надо.

— Хм, не надо, главное. Обижаешь! Тебе и сейчас хочется, чтоб тебя пожалели, да?

— Нет, Слав. Я имею в виду — по обязанности не надо. Если только сама захочешь. У тебя и без меня дел много.

И всхлипнула прерывисто. И опустила глаза, и впрямь чувствуя себя не матерью, а обиженной девочкой.

— До свидания, Марь Сергевна… — печально проговорил Максим, стараясь не глядеть в ее сторону. — Посмотрите в холодильнике, я там накупил всего.

— А сахару забыл! — сердито повернулась к нему Славка. — Мама, между прочим, чай всегда сладкий пьет!

— Да, кстати, я мед купил! Вы пока с медом чай пейте, Марь Сергевна.

— Хорошо, Макс. Спасибо. Идите.

— Мам, точно все в порядке?

— Да, Слава, да. Пока.

— Пока…

Дверь захлопнулась. Секунда прошла, пять секунд. Тишина, противно звенящая. Показалось, и внутри что-то захлопнулось, болезненный спазм прошел по всему телу. Это чудовище пробудилось, наверное. Радуется, что она осталась одна… Можно приступить к своему черному делу. Интересно, куда оно своими клыками в первую очередь вопьется? В сердце? В мозг? А может, в душу?

И сразу навалилась усталость. Добрела кое-как до кухни, села за стол, зажала уши ладонями, чтобы не слышать эту жуткую тишину. Почему они не верят, что ей страшно? Страшно — совсем одной? Почему? Что она им сделала плохого? Ведь ничего, абсолютно ничего… Любила, как умела. Насколько силенок хватало. Она ж не виновата, что немного их, этих силенок… Нет, как там Славка давеча про Сашу сказала? Ему не бабья немощь нужна, а наоборот, сила и ласка? И не страхи нужны, а смелость? Да, все так… Но ведь не пойдешь в лавку, страхи на смелость не поменяешь. Если они с детства в тебе живут, в кровь вошли…

Стоп, стоп. А вот про это уже не надо. Даже самой себе не надо. Потому что это уже харакири получается. Надо просто взять и убежать от тишины… Хотя бы в сон. Выпить снотворного и провалиться в сон. Хорошо, что завтра суббота…

* * *

Назойливая мелодия лезла в сон, противная такая. Откуда она взялась? Ах да, балкон на ночь оставила открытым… Сосед забавляется, Вениамин Петрович, старый павиан и сладострастник. Дворовая тайная кличка — Венечка. Пока супружница по субботнему рынку шастает, включил диск с любимой группой. Громко включил, на всю катушку. А так бы еще спала и спала!

«…Лучшие друзья девушек это бриллиа-а-а-нты…» — затянула свое бесконечное «а» любимая Венечкина группа. Да уж… С друзьями девушек все до боли понятно. А самый лучший друг брошенных женщин кто, интересно? Снотворное феназепам?

Да, неслабое такое снотворное. Но и то до конца Венечка «подружить» с ним не дал. Можно, конечно, на балкон выйти, сказать ему пару сердито-вежливых слов. Он хоть и старый павиан, но безобидный, нахальства для ответных «сердито-вежливых» у него в загашнике явно не найдется. Ну да ладно. В любом случае на эти «сердито-вежливые» эмоциональные резервы нужны. А их нет, резервов-то. Пусто-пусто, даже на минусе. Так пусто, что в голове звон стоит. И лучше встать с постели, если проснулась. Потому что лежать в отсутствие резервов — еще хуже. Вставай, прикидывайся живой, хоть жизнь твоя на самом деле закончилась. Но кофе-то можно попить напоследок? Черного, крепкого, с лимоном и кардамоном?

В душ не хочется. Даже умываться не хочется. Может, потом, после кофе… Жаль, курить нельзя, слабые бронхи не позволяют, сразу дыхалку перекрывают. А так бы — милое дело… Сначала сигарета, потом кофе. После кофе — опять сигарета. Потом опять кофе… Глядишь, и не до страхов бы стало. Глаза бы из орбит вылезли, и все дела. Саша придет, а она сидит за кухонным столом, глаза рядом лежат на блюдечке. А что, любуйся картинкой! Какая тебе разница, с глазами я или без… Все равно всегда слепая была…

Фу, придет же с утра в голову. Лучше бы умылась. А теперь уже поздно — кофейная пенка в турке зашевелилась, поползла вверх. Так, где моя любимая чашка… Ага, сахара нет. Ладно, можно и без сахара. Зато лимонов — сколько угодно. Максимушка вчера постарался.

А за окном — ничего, погода хорошая. Солнышко светит, птички поют. Судя по всему, сейчас примерно половина десятого. Суббота. Никуда идти не надо. Ни к кому. И к ней никто не придет. Надо же, а раньше и не думалось об этом… В смысле — ни я к кому-то, ни кто-то ко мне. Саша по субботам всегда работал, и утренние посиделки за чашкой кофе тихим удовольствием числились. А в это утро вдруг… Ой, да отчего вдруг-то? Все ж понятно. Наверное, это первая ласточка одиночества — такая невыносимая тревожность затворничества. Здравствуй, ласточка, залетай, будь как дома, помогай менять статус затворничества. Раньше оно защищенным было, оттого и комфортным, а сейчас…

Показалось, что зазвонил телефон. Бросилась в спальню, схватила с тумбочки… Нет, не было никакого вызова. И впрямь, показалось. Наверное, уже галлюцинации начались. Ждешь звонка — и слышишь звонок. Звонок от Саши…

Тихо, тихо. Сердце-то как разбушевалось. Иди обратно на кухню, садись у окна с недопитой чашкой кофе. Вот так, оплети ее пальцами… Тепленькая еще. Последняя плотская радость — тепленькое под пальцами почувствовать. И чуть-чуть расслабиться. И повестись взглядом за качающейся на ветру тополиной веткой. Оказывается, тополиные листья с изнанки чуть белесые… Не хотят, бедные, изнанку показывать, а ветер их силой выворачивает. Так и в жизни человеческой происходит. Не хочешь, а наизнанку вывернешься. Вот как она сейчас. Разве это она? Нет, это изнанка, такая, как есть, мятая-перемятая, до бесчувствия перепуганная. Без мужа, без опоры, без любви.

То, что Саша ее любил, никем в их семье не подвергалось сомнению. Она привыкла, как привыкает слепой к надежному плечу поводыря. Можно и без глаз обойтись, идти и идти по одной дороге и ничего не бояться. Да, именно так, не бояться. Жить себе и жить. Ты дрожишь перед незнакомой закрытой дверью, Машенька? Ничего, Саша откроет. Боишься потерять работу, боишься безденежья в кризис? Не надо, у тебя же муж есть, он обо всем позаботится. Боишься, что у Славки пубертатный период и она попадет в плохую компанию? Ну, стоит ли нервничать, на телефоне сидеть… У Славки отец есть, слава богу. Он найдет способ ее оттуда вытащить, он же мужик… Как? Это его проблемы. Не твои, Машенька.

Да, так и получалось… Главное, большие страхи огладить и успокоить, а мелкие страхи сами пройдут. Мелкие страхи — это же так, семечки. Даже, можно сказать, удовольствие получаешь, когда их щелкаешь. Допустим, накричала начальница на работе, довела до слез. С одной стороны — плохо, конечно. А с другой… Как сладко можно вечером, за ужином, пожаловаться мужу на злую начальницу! В подробностях пожаловаться, с деталями, с описанием своих душевных терзаний. Он выслушает, потом обязательно нужные слова скажет. Именно те слова, от которых расслабится уздечка, стягивающая болью плечевой пояс, а еще можно сладко всплакнуть чуть-чуть… А потом сквозь слезы и посмеяться над его шуткой — вроде того, может, мне твою начальницу в угол поставить? На колени, на горох? Чтобы знала, как мою жену обижать? Да, смешно звучит, по-детски, но тем не менее ужасно приятно…

Или, например, такие страхи, как «вдруг батарею прорвет» или «стиралка сломается, когда тебя дома не будет». Саша такие страхи смешно называл виртуальными. Для них у него специальная заготовка была, называлась «уверенный строгий голос». Посмотрит в глаза и рубанет, будто некую данность в ее испуганную голову вложит. Не прорвет, Маша! Не сломается! Не думай об этом! Все будет на своих местах! Да… И впрямь ведь от уверенно строгого голоса уходили виртуальные страхи, не мучили…

В общем, жить можно было, бездумно смотря вверх. Да, именно вверх, а не на землю, боясь упасть сослепу в яму. И не по сторонам оглядываясь и заранее выставляя локти для защиты от нападения. Потому что она их вообще выставлять не умеет, потому что локти намертво прижаты к бокам… Отняли у нее эту способность в детстве — локти выставлять. Заставили согласиться на страшное. То бишь волю сломали, а потом вырвали с корнем. А воля — она такая штука, капризная… Второй раз не приживается, как ни старайся. Вместо воли образуется болезненное пустое место… Культяпка внутренняя, которую не видит никто.

Ой-ой, лучше не вспоминать всуе! Хотя — как не вспоминать-то. Даже и стараться нечего. Все равно не забудешь. Тем более… Ох-х-х…

Да, самое противное, что он ей этой ночью опять приснился. Давно не снился, а сегодня приснился. Он, кошмар по имени дядя Леша. Или папа, как он просил себя называть. Вернее, требовал… Так и помнится свое детство-отрочество в двух ипостасях — до дяди Леши и после дяди Леши. То, которое было «до», в отдельной коробочке. Оно же святое, которое было «до»… Для памяти святое. И чистое. А потом…

В том, чистом и святом, она была нормальной девочкой. Тихой, пугливой, молчаливой. Как все, в детский сад ходила, потом в школу. Помнится, соседка вздыхала с завистью: какой у тебя, Аня, ребенок, не знаешь с ним хлопот! А мама только рукой махала, сердилась и отвечала довольно странно: да какая, мол, разница, есть хлопоты или нет, все равно за подол держит! Она удивлялась, глядя на мамин подол — неправда же! И руки за спину отводила, пожимая плечиками.

Родного отца она не помнила. Иногда ей казалось, что его вообще не было. У других детей были, а у нее — нет. Тем более мама очень сердилась, когда она спрашивала про папу. А потом вдруг появился он, дядя Леша…

Поначалу все складывалось очень даже хорошо. Мама похорошела, повеселела, начала по выходным пироги печь. И ее с собой приглашала, вместе пекли пирог для дяди Леши, старались, чтобы ему понравилось. Он выходил к столу, потирая руки, улыбался им обоим, подмигивал весело — ну что, девчонки, попробуем, что тут у вас получилось? Мама заливалась счастливым смехом от этих «девчонок»…

Потом, позже, став взрослой, она часто думала — как же так-то, мам… Неужели ты не замечала, как подолгу держит новоявленный папа твою дочь на коленях, как любовно оглаживает по бокам, по животу… Наверное, и впрямь не замечала. Очень хотела счастья. Именно картинки хотела — чтоб семья, чтоб ребенок, любовью обласканный. Да уж, любовью…

Ей было двенадцать лет, когда он ее изнасиловал. Очень обыденно все произошло, очень быстро. Она даже толком испугаться не успела. Нет, испуг был, конечно, только он какой-то был… ненастоящий. Как у стоматолога, когда зуб выдирают с уколом. Вроде и страшно, а ничего не чувствуешь. Сидишь в кресле, словно замороженный истукан, и кажется, что обезболивающее лекарство по мозгам растекается, и боишься пошевелиться. Наверное, в этот момент дядя Леша ее волю с корнем и вырвал. А она не почувствовала ничего. Ну, кроме физической боли и сильного отвращения. Но что такое физическая боль в сравнении с потерей воли? Ничто. А иначе как еще объяснить, что не закричала, не заплакала? Сидела потом, сложив руки на коленях, слушала, как он ей втолковывал осторожно-ласково:

— Прости, я тебе больно сделал… Но в двенадцать лет уже все это делают, Машенька. Только все это делают с сопливыми мальчишками, а тебе повезло, у тебя все по-настоящему, по-взрослому получилось. Ты поняла меня, да?

Кивнула головой безвольно.

— Только маме ничего не говори. Она не поймет, рассердится, еще и побьет, не дай бог. Она же мама, ей так положено, чтобы сердиться. Это наша с тобой общая тайна будет. Мы же оба с тобой перед мамой виноваты, правда?

Кивок головы.

— Ну, вот… И тайна у нас общая, и вина общая. А еще мы хотим, чтобы мама нами довольна была. И счастлива. Ты же хочешь, чтобы мама была довольна и счастлива?

Кивок…

— Умница, Машенька. Правильно. Любая дочка хочет, чтобы ее мама счастлива была. Молодец… Именно так все и должно быть в хорошей семье. Именно так и бывает… Поняла? Ну, иди в ванную, тебе хорошенько помыться надо. Маме — ни звука…

Она и не издала ни звука. Только в себе замкнулась. Ходить стала осторожно, в землю смотреть. Не плакала, но и улыбаться перестала. Напряжение внутри было такое… Иногда казалось, током от страха бьет. А еще неправильной себе казалась, недостойной, стыдной. Будто она была кукла с вывернутым наизнанку поролоновым телом. Была у нее в детстве такая кукла, Лялей звали. Соседский мальчишка ей брюхо расковырял, чтобы посмотреть, что там, внутри… А мама потом Лялю на помойку снесла.

Она очень боялась, что мама догадается. На помойку, конечно, не выставит, но… Это же будет один сплошной ужас, если мама догадается. Потому и терпела дядю Лешу еще, еще… Убеждала себя, что главное — вынести эту пытку, сцепив зубы. Это ж недолго по времени — перетерпеть, когда пытка закончится. Тем более дядя Леша и сам обещал, пыхтя и елозя по ее худосочному тельцу — потерпи, миленькая, я быстро… Вот так, миленькая, вот так…

Нет. Лучше не вспоминать. Только допустишь в себя малую толику того ужаса, как он разрастается внутри… Как же он запугал ее тогда! Еще неизвестно, чем бы эта история закончилась, если б однажды вечером к ним домой классная руководительница не явилась, математичка Татьяна Тарасовна, хорошенькая, только после института, с умными задумчивыми глазами. Мамы дома не было, дядя Леша ей дверь открыл…

Они потом сидели на кухне, беседовали. А ее, естественно, не пустили, из педагогических соображений, наверное. Но она все слышала, сидя, как мышка, в своей комнате.

— Понимаете, меня очень беспокоит ваша девочка, — деликатно понижала голос почти до шепота Татьяна Тарасовна. — Я бы хотела с вами поговорить, так сказать, приватно. Ну, чтобы в школу не вызывать, чтобы не при всех…

— Да, понимаю, — ровным задушевным голосом вторил ей дядя Леша. — И чем же она, позвольте, вас беспокоит?

— Ну… Она какая-то странная стала в последнее время. Вялая, невнимательная. Но внутри, мне кажется, страшно напряженная! Может, у вас в семье что-то происходит? Ведь вы же отчим, да?

— Да. Отчим. Но я…

— Нет, вы простите, конечно, что я так бесцеремонно спрашиваю. Но… Согласитесь, в таких семьях всякое бывает. Раньше Машенька с мамой жила, привыкла, а потом вы появились… Может, Машенька маму к вам ревнует и оттого страдает?

— Да нет, ничего такого у нас не происходит. Живем, дай бог каждому. И ребенка любим, как умеем. Наверное, вам показалось…

— Нет, не показалось. Я же вижу. Она другая стала, она боится всего. Боится дружить, боится отвечать на уроках, вздрагивает, когда ее окликнут. А когда к доске вызывают, как на голгофу идет, честное слово! Встанет, скукожится и двух слов связать не может. Она и раньше, конечно, не из бойких была, но тут… Такие перемены…

— Ну, я не знаю, что вам и сказать. Может, это у нее от природной стеснительности? Вообще-то она у нас скромная девочка. А может, возрастное… Девчонки, когда подрастают, обычно начинают страдать всякими комплексами.

— Вы думаете?

— Ну да… Но в любом случае — большое вам спасибо. Мы с женой обязательно это обсудим. Мы ж не знали, что она в школе такая. Дома-то абсолютно нормальная. Спасибо вам, Татьяна Тарасовна. Все бы учителя такими добросовестными были, как вы.

— Ой, ну что вы… Это же моя работа, мой долг! Давайте лучше так договоримся… Вы ее дома еще понаблюдаете, а я психологу школьному покажу. К нам скоро нештатный психолог раз в две недели по договору приходить будет. Хорошо?

— Да. Да, конечно. Еще раз вам спасибо.

Татьяна Тарасовна ушла, а дядя Леша засуетился. Нет, не по комнате начал бегать, он по-другому засуетился. Страхом. Она это своим страхом почувствовала. Наверное, всегда так и бывает. Достоинство чувствует другое достоинство, любовь чувствует любовь, а страх чувствует страх. Потянула носом — запахло сигаретным дымом из кухни. Ага, закурил! Он полгода не курил. Мама просила, он и бросил. Очень мама гордилась этим обстоятельством, всем напропалую хвасталась.

Потом она стала невольным свидетелем другого разговора, уже дяди Леши с мамой. Можно сказать, не сходя с места, этим же вечером. Мама пришла веселая, кудрявая, только-только из парикмахерской, с задорными химическими кудряшками на голове. Тряхнула ими кокетливо:

— Леш, мне идет? Ну же, посмотри на меня, Леш!

— Послушай, Ань… Нам серьезно поговорить надо. Терпел, терпел, не могу больше… Совесть замучила.

— А что такое, Леш?

У нее екнуло сердце, душа оборвалась страхом. Неужели… он сейчас все ей расскажет?! Даже оглохла на секунду, голову в плечи вжала.

— Понимаешь, не получится у нас с тобой ничего, Ань. Жалко, конечно, но ничего не поделаешь.

— Да почему?! Почему, Леш? Ты что, любимый мой, родной, не пугай меня…

— Да постой, Ань… Не лезь с поцелуями. Давай по порядку разберемся. Сядь, послушай!

— Слушаю, любимый…

— В общем… Черт, даже не знаю, с чего начать! Давай начнем с того, что в первую очередь ты мать, ведь так?

— Ну… И что?

— А это значит, в первую очередь должна о своем ребенке думать, ведь так?

— Да при чем здесь…

— При том, Аня, при том! Ты что, не видишь, что Машенька не принимает меня? Какая она в последнее время ходит, ты видишь? Вялая, невнимательная, а внутри страшно напряженная. Я уж и так и сяк… Нет, не принимает. Она ревнует тебя ко мне, Ань… Ты же ей мать, самый близкий человек. Нельзя ребенку психику ломать, не дело это. Представляешь, что из нее тогда вырастет?

— Леш… Да ты что такое говоришь, Леш… Да как тебе в голову пришло, глупости такие…

— Все, Ань! Я знаю, что говорю, не хочу брать греха на душу! Вот и учительница говорит, что это от ревности… Жалко, Ань, но что сделаешь. Не судьба, видно.

— Леш, да ты что… Да я… Да я вмиг ее заставлю! Да она у меня… Где она? Дома? Да она у меня по струночке, по одной половичке…

— Стой, погоди! Уймись, Аня! Понимаешь, именно этого я и боюсь. Не надо ее заставлять, ломать не надо. У тебя же одна дочь, другой не будет. Это мужиков может быть сколько угодно. И все, Аня, не плачь! Не люблю я этого! Лучше вещи мои собери! Сама!

— Не-ет…

Дядя Леша снова ответил что-то — она не разобрала. Тихо ответил, злобно. Слышно было, как мама сначала ойкнула испуганно, потом заплакала, будто заскулила. А потом начала вещи собирать. Так и скулила, пока все в чемодан не собрала. Дядя Леша к ней даже попрощаться не зашел… И на том спасибо, а то бы она не выдержала, тоже от напряжения скулить начала бы. Тем более что она еще и описалась тогда, сидя на стуле… Даже сама не поняла, как это случилось. От страха, что он зайдет, наверное.

Мама, как и следовало ожидать, ей не простила. Нет, не ругалась, просто появилась в ее голосе после ухода дяди Леши особенная какая-то нотка, раздраженно-досадливая. И во взгляде тоже. И все время хотелось руками закрыться от взгляда, от голоса. Сгинуть. Исчезнуть навсегда. А однажды она слышала, как мама жаловалась на кухне соседке тете Лиде, зашедшей «раздавить» на двоих воскресную бутылку красненького:

— Еще ведь хотела аборт сделать, понимаешь, Лид. Тихоня тихоней, а все по-своему постановила, эгоистка. Думаешь, я от нее в старости стакана воды дождусь? Ага, щас. Всю жизнь мою сожрет, не подавится. И мой последний стакан сама выпьет. Волчонок…

— Да не, Ань, зря ты так, — увещевала маму умная и добрая тетя Лида. — Маруська у тебя славная девчонка, только немного нервная. А что молчит все время и волчонком выглядывает… Так она скорее на зайчонка похожа, Ань, чем на волчонка. Вот, ей-богу, уж не наговаривай на девку-то. Ты бы ее лучше врачам показала, психологам там всяким.

— Так уж показывали ее в школе психологу, хватит.

— И что?

— Ну… Дали бумагу, написали ерунды всякой. Я уж не помню сейчас, названия все какие-то мудреные. Да и не верю я… Нас вон никто в детстве по психологам не таскал, и ничего, выросли, живы-здоровы, тянем свой воз. Я думаю, это в ней отцовские гены сидят, малахольные. Он мне, помню, тоже про свои первородные страхи толковал, про тонкую ранимую психику… Однако ж не остановила его психика-то, подлеца! Маруська еще и родиться не успела, как он сбежал! Да ну его, и вспоминать не желаю…

С годами она привыкла к себе, научилась лавировать в предложенных жизненных обстоятельствах. Определять инстинктивно, как больная кошка — здесь выживу, здесь не выживу. Например, если после школы в родном городе останусь, рядом с мамой, в одной квартире, точно не выживу… Хоть и страшно, а надо в другой город ехать, в институт поступать. Впрочем, мама и не против была такого ее решения.

— Давай, давай. Не пропадать же твоему пятерочному аттестату. Может, выползешь из-под материнской-то юбки, самостоятельно жить научишься. Чего опять волчонком глядишь? Мало для тебя мать сделала, да?

— Я нормально на тебя смотрю, мам. Тебе показалось.

— Да я что, не вижу? Другая бы мать в душу лезла или домашней работой по уши загрузила, а я… Сидишь в своей комнате, доченька, и сиди, занимайся уроками, книжки читай. Один бог знает, что у тебя на уме-то, молчунья чертова… Скукожится вечно, зажмется, как в узелок свернется, смотреть тошно. Кто тебя только замуж возьмет, малахольную такую. И не вздумай мне в подоле принести, не приму! С мужем приму, а так — нет, запомни!

С таким наказом и уехала. Поступила в политехнический, на экономический факультет. Конкурс был огромный, но сама для себя пути отступления не видела — не возвращаться же к маме обратно. Уж чего-чего, а испуганного и терпеливого целеполагания в ней образовалось более чем достаточно. Видимо, оно играло роль плетки — надо же было дальше идти, жить как-то… Вернее, бежать, не оглядываясь.

Поселилась в общежитие — пять девчонок в комнате. Дедовщина, как в армии, если по большому гамбургскому счету, то есть «упал, отжался», только в духовном смысле. Ботаницы и тихушницы по углам жмутся, а кто понаглее да посмелее, тот и понукает весело. И это еще поспорить можно, какое «упал, отжался» легче перенести — духовное или физическое. Особенно если у тебя вместо воли — пустое место. И все кругом над твоей душенькой — начальники. Кто сердитый, кто обидчивый, а кто просто злой, от каждого своя плетка прилететь может. Дрыгаешься, трепещешь крылышками, поднявшись над своим же безволием, висишь, балансируешь, как можешь. Нельзя же показать, что ты уродец, не такая, как все! И в ужасе ждешь, когда силы закончатся.

В этот момент в ее жизни и появился Саша, курсант Высшего военного артиллерийского училища. Одно название как звучит — помереть можно! Их, курсантов, однажды целую ораву к ним в общежитие занесло — кто-то из девчонок с прогулки привел. Правда, курсант Саша не очень званию артиллериста соответствовал — хлипковат был по фактуре будущий лейтенантик, бледен и худосочен, будто его недокормили в детстве. Из других опознавательных признаков имел чубчик надо лбом жиденький и белесый, голубые грустные глаза-блюдца и длинную цыплячью шею с острым кадыком, по которой этот кадык перемещался туда-сюда, причем чаще, чем надо, от излишнего волнения. В общем, никаких особых достоинств в нем как бы и не было. Никто из девчонок на него глаз не положил. А она, нечаянно оказавшись с ним рядом, вдруг вдохнула всей грудью — легко, свободно… Впервые за много лет! Ей было хорошо, она его не боялась! Тем более он так на нее смотрел… Будто она самая настоящая была. Смелая и достойная девушка. В которую (о, страшно сказать!) вполне себе можно влюбиться…

Да, он влюбился. Все было у них по-настоящему, неспешно, красиво, без суеты. Прогулки в увольнительную, закат на набережной, кафе-мороженое, долгие разговоры с постепенным расколупыванием душевных скорлупок.

Так получилось, что Саша рассказал ей про себя все. Хотя никакой особой тайны в его рассказе не было. Наоборот, все было грустно и печально до тяжкого вздоха. Ну что там? С малых лет сирота. Воспитывался сначала у тетки, потом она его в Суворовское училище по блату пристроила, дабы не тратиться на питание и одежку. Да и перед глазами чтоб не мелькал, и без подкидыша жизнь трудная. Потом — училище. В каникулы даже в отпуск поехать не к кому, тетка сердитое письмо написала — по детдомам не мыкался, и спасибо скажи. А дальше уж сам, живи, как хочешь, характер воспитывай. Мужик, чай, военный будущий, и без родственных целований обойдешься. Саша, когда ей это рассказывал, делал до ужаса смешливые глаза, вроде того — чего с тетки возьмешь… Она такая, грубоватая малость. Но если таки заявится, не прогонит, конечно. Ты не думай о ней плохо, Маш…

Она о его тетке и не думала. Она о нем думала. И о себе. О том, что никогда и ни за что не сумела бы рассказать о себе так, до конца, до самого донышка. Расколупать самую прочную скорлупку, открыть свой позор, свою тайну. Ни за что и никогда. Никому. Даже Саше. Даже после четырех лет нежно взаимного чувства и полного друг другу доверия и душевного проникновения. Пусть доверие будет во всем исключительно, но только не в этом. Даже после предложения руки и сердца, которое совпало, как и полагается, с окончанием артиллерийского училища и распределением на Дальний Восток. Нет, никогда, никогда! Это в ней умрет вместе с ней, и точка. Хотя сама себя много раз спрашивала — почему? Ведь легче бы стало, дурочка. Но через «почему» так и не смогла прорваться, все равно бы духу не хватило. А потом как-то привыклось, и без мучительных откровений срослось.

Однокашницы приняли новость о предстоящем замужестве с «тем самым» курсантиком довольно прохладно. Но Ирка Потапова, к окончанию института растерявшая всех потенциальных женихов, злобствовала:

— Машк, это что, я не понимаю? Попытка социализироваться через замужество? Это ж как надо испугаться в девках остаться, чтобы… Чего ты боишься, Машк? Думаешь, лучше себе не найдешь? Лучше абы с кем, чем не замужем?

— Да отстань ты от нее, Ирк! — вступилась, не выдержав гневного Иркиного напора, добрая душа Наташа Соломатина. — Тебе-то какое дело? Если он Машке нравится?

— Нравится?! Нет, а ты его помнишь, этого лейтенантика? Я, к примеру, вообще не помню. Что-то белобрысое, к стене поставь, мимо пройдешь и не заметишь. Зачем это Машке, не понимаю? Ладно бы страшная была, а то ведь хорошенькая, и при фигурке, и при всех остальных делах! Да мне бы такую фигурку… Уж я бы развернулась по полной программе! Нет, жалко же, а? Одним дают, они пользоваться не умеют. А кто умеет, тому не дают… Зачем тебе этот замухрышка, Машка?

— Ир… А ты этого замухрышку давно видела? — со вздохом покрутила Наташа в пальцах рейсфедер, которым выщипывала брови. — Нет, скажи, давно?

— Да с тех пор, как он здесь был, и не видела. А что?

— А то… Если не видела, то и не нападай на Машку зазря. Дело в том, что… Как это говорят? За время пути собачка могла подрасти… Видела я эту парочку недавно на набережной. Он, между прочим, вполне… Таким справненьким стал… Четыре года назад мальчонка мальчонкой был, а сейчас, поди ж ты! Я даже позавидовала Машке.

— Ой, да чему завидовать-то? По гарнизонам всю жизнь таскаться.

— Ну, знаешь. Пусть и таскаться, зато с мужем. Военные, между прочим, очень хорошие мужья. Верные, надежные.

— Тоже, нашла достоинство. Уж чему-чему завидовать…

— Завидовать, Ир, надо не чему-то и кому-то. Завидовать надо молча. А ты чего-то разговорилась на Машкин счет, слушать уже надоело.

Ирка фыркнула, дернула плечом. А Наташа еще и добавила, пристраивая к глазам маленькое зеркало и снова нацеливаясь на высоко поднятую бровь рейсфедером:

— Тем более я ничего не вижу плохого в Машкиной попытке социализироваться. Ей-то как раз надо, иначе пропадет, и два шага после института не сделает. Нет, Машка, через замужество — это самое то. А те, которые не согласные, пусть лесом идут, на зеленый виноград тявкают. Прости, Ирка, ничего личного.

Мама, кстати, тоже особо ее выбор не одобрила. Когда они с Сашей затеялись с походом в загс, потом с посиделками в дешевом кафе, она вообще предложила маму не звать, но Саша вдруг настоял. Глянул на нее удивленно, произнес тихо — ты что, Маш, это же мама. Чего с него возьмешь, сирота.

Мама просидела все торжество молча, поджав губы. Саша очень переживал, что не понравился теще. Все пытался ей объяснить, что у него нет никого из родных, а тетя не может приехать, потому что занята очень. Она сидела, страдала молча, дергала его за рукав — брось, не приставай к ней. Сидит и сидит, пусть сидит. Погоди, как заговорит, мало не покажется.

Мама действительно с ним поговорила — потом. Настоящий допрос устроила, проверку на вшивость. И кивнула удовлетворенно:

— Ладно, что ж… Военный — это ничего, это хорошо даже. Порядок в доме, дисциплина. Опять же начальству пожаловаться можно, если налево пойдет. Ладно, живите. Все равно Машка лучше бы себе не нашла, с ее-то характером. Ты ее почаще вожжой-то под зад подхлестывай, Саш. Иначе на шею сядет и ножки свесит, я ее знаю.

— Это вы что имеете в виду, Анна Семеновна? Вы мне советуете Машу… бить, что ли?

— Да не, я это так, образно про вожжу сказала… Не бить, а тормошить маленько. Она ж это… Того… С детства чокнутая немного. С диагнозами. Я тебе даже бумагу привезла, которую школьный психолог написал, где-то она у меня в сумочке… Чтоб ты видел, как говорится, шо очи куповалы, да чтобы претензий ко мне потом не было…

Она незаметно сжала Сашину ладонь трясущимися от гнева и страха пальцами — прошу тебя, не разговаривай с ней больше… Саша глянул ей в лицо, сжал пальцы в ответ, подобрался весь, как перед прыжком в воду. И ответил теще довольно холодно, напрочь забыв о желании понравиться:

— Не ищите бумагу, не надо, Анна Семеновна. Я вашу дочь без бумаги люблю, просто так. И она меня тоже любит. Нам этого хватит, не надо…

— Ну, ладно, коли так. Смотри, не жалуйся мне потом.

— Не буду.

Мама уехала, а она потом проплакала целый день. Саша был рядом, обнимал, прижимал горячие губы к виску, к затылку. Жалел, понимал, сочувствовал. Хорошо хоть не говорил ничего. Иногда руки, жесты, молчание бывают красноречивее слов. Сидишь в них, как в теплой ванне, отмокаешь, в себя приходишь.

Саша уехал в далекий Уссурийск к месту службы, она осталась пятый курс домучивать, беременная уже. Письма ему писала каждый день. Жаловалась. Тошнит, голова болит, спать все время хочется, а надо над кульманом стоять, дипломные чертежи делать. Трудно, однако. От него тоже приходили письма каждый день… Беспокойные, нервные, на пяти страницах. Полные обязательных «не» — не ходи без шапки, не простужайся, не плачь, не уставай сильно, не отказывай себе, не жалей денег на продукты, еще пришлю… Девчонки читали эти письма, как поэму. Вроде подсмеивались, а на самом деле одобряли такую заботу. Еще бы не одобряли — Сашины переводы ждали, как манну небесную, продукты покупались на всю ораву… Она сама так решила, хотя могла бы и молчать относительно переводов. Но дедовщина же, что с нее возьмешь! Тем более она теперь в этом процессе не последний душок, а самый что ни на есть дембелюга…

Славку она родила уже в Уссурийске. В принципе ей нравилось жить в военном городке, чего там не жить-то? Квартира есть, еда в холодильнике есть, телевизор цветной купили, Славка растет здоровенькая. Все хорошо, тревожиться не о чем. И бояться нечего. И общаться ни с кем особо не надо, что тоже в принципе замечательно. Тем более все кругом шапочно незнакомые… И вообще, нет ничего лучше, чем сидеть на скамеечке в парке, одной рукой коляску покачивать, другой — книжку листать. Никаких стрессов, живи — не хочу. Лишь бы мама не надумала приехать, на внучку посмотреть. Вроде грозилась. Лучше ей фотографии по почте послать, может, передумает.

Спокойная жизнь закончилась после юбилея Сашиного начальника, полковника Деревянко. Черт их понес на этот юбилей! И Славку не с кем было оставить… Но и не пойти нельзя было, это ж гарнизонная жизнь, там свои законы приличия. Обязательно надо было Саше пойти, чтоб непременно с женой, чин чином уважение оказать. Оставили Славку соседям, собрались… Она накрасилась, волосы красиво уложила, новое платье надела. Старалась. Даже сама себе в зеркале понравилась. Эх, да если бы знала, как оно все выйдет! Наоборот бы, ничего такого…

Само торжество прошло нормально, в рамках допустимых приличий. Офицерские жены ее разглядывали с пристрастием, она улыбалась всем подряд, и знакомым, и незнакомым. И танцевала, когда приглашали. И песни общие пела. Вернее, старательно раскрывала рот, изображала душевное выражение лица — «…ой цветет калина в поле у ручья…».

Сам юбиляр, полковник Деревянко, ее три раза на танец пригласил. Сопел в ухо, заплетающимся языком комплименты наворачивал — она терпела, улыбалась. Если надо, значит, надо. Все-таки Сашин начальник.

А на следующий день, когда Саша на дальние учения уехал, полковник Деревянко к ней пришел. Позвонил требовательно в квартиру, она открыла, уставилась на него испуганно. Думала, с Сашей что-то случилось.

Он ничего объяснять не стал, схватил сразу, поволок в спальню. И опять она ничего не чувствовала, кроме ужаса и тошнотного духа перегара. Застыла, онемела, скукожилась. Казалось, не вдохнула и не выдохнула ни разу за все время зверского действа. Да, не закричала. Да, не оттолкнула. Не могла. Не могла, черт бы ее побрал, не могла! Как тогда, с дядей Лешей! Но тогда ведь ребенком она была… Выходит, так и не повзрослела, тем же ребенком осталась. Безвольным, перепуганным ничтожеством. И Сашина любовь не спасла, не придала внутренней силы, не оживила убитую волю. А Деревянко, сделав свое дело, поднялся на ноги и пробурчал, застегивая ширинку:

— Не баба, бревно… Странно, вроде и красивая ты, а бревно. Бывает же.

Потом долго мылась под душем, тряслась, плакала навзрыд. Очнулась, когда услышала сквозь шум воды — Славка в комнате плачет. Так и помчалась к ней, голая, мокрая, оскальзываясь на линолеуме. Надо было скрепиться, взять себя в руки, не пугать же ребенка.

И ладно, если бы на этом история закончилась. Так ведь нет. Гарнизонный городок маленький, кто-то увидел, как Деревянко к ней пьяный шел. И как в квартиру заходил, видели. Жена полковника узнала, пригрозила скандал поднять. Саша ходил весь черный, молчал, ничего у нее не спрашивал. Она тоже молчала, глядела на него с виноватым отчаянием, плакала целыми днями. Что она могла ему объяснить? Что? Если начинать объяснять, то и про дядю Лешу надо рассказывать. А она не могла. Не могла, и все. У каждого человека внутри есть хотя бы одна черная дыра, которая словесному описанию не поддается. Ну, может, не у каждого, но у многих. Нет, про дядю Лешу не узнает ни одна живая душа. Никогда. Ни за что. И делайте с ней, что хотите… Обвиняйте, презирайте, гоните от себя. Даже странно ей было что Саша до сих пор не прогнал… Наверное, считал, что она ему изменила. Глупый.

Все кончилось тем, что Саше пришлось написать рапорт. Пришел домой, устало опустился на кухонный табурет, коротко дал указание:

— Собирайся, Маш. Мы уезжаем. Квартиру надо сдать в двадцать четыре часа.

— А куда? Куда мы уезжаем-то, Саш?

— Пока к твоей маме. Куда мы с ребенком? Все равно больше некуда.

Собрались в один день. Соседи купили холодильник, телевизор, новенький спальный гарнитур. Можно было, конечно, багажом отправить, да на все время нужно. А времени у них не было. Торопились, будто бежали от войны.

Приехали к маме без звонков, без телеграмм, свалились как снег на голову. Сначала она обрадовалась, конечно. Думала, в отпуск, в гости… Со Славкой нянькалась, по соседям с ней пошла, хвасталась внучкой. Славка в младенчестве хорошенькая была, черноглазая, кудрявая, вся в перевязочках. А потом, когда узнала, что они вовсе не в отпуск… День молчала, второй молчала, потом накинулась на Сашу с претензиями:

— Ну, и что теперь? Вот с каких хренов ты рапорт решил написать, скажи? Трудно ему в армии, надо же… А кому сейчас не трудно? Вот кто ты теперь есть, скажи мне? Кто таков по профессии? Как будешь семью кормить?

— Не знаю. Со временем как-то буду. У меня права есть, водителем работать пойду.

— Ой, шибко хорошая профессия, баранку крутить! Всю жизнь мечтала свою девку за работягу замуж выдать, ага. Для этого я ее растила, что ли? Ночи не спала, во всем себе отказывала? А жить вы где собираетесь, интересно?

— Пока у вас. Нам с ребенком больше некуда. Но вы не беспокойтесь, мы ненадолго. Как только на работу устроюсь, квартиру снимем.

— А потом? Так и будете всю жизнь по съемным квартирам шляться?

— Нет. Потом в кооператив вступим.

— Ага… Планы у тебя, смотрю, наполеоновские. Ни гроша за душой, ни родственников, чтобы помочь могли. Ты ж сирота кругом! А туда же, в кооператив.

— Да, Анна Семеновна, именно так. При моих сиротских обстоятельствах других планов, кроме наполеоновских, и быть не должно. Ничего, справимся.

Саша нашел работу уже на другой день — водителем служебной машины. Возил начальника строительного треста, уходил из дома в шесть утра, приходил ближе к ночи. А иногда и ночами пропадал. Начальник свойским мужиком оказался, вошел в положение, разрешал на служебной машине иногда и подхалтурить. А в основном сам, конечно, норовил ее под личные нужды использовать — то на рыбалку, то к любовнице в другой город рвануть. Зато наряды потом закрывал щедро, зарплата на круг выходила солидная.

Мама их на съемную квартиру не отпустила. Сказала — смысла нет, чего зря деньги транжирить. Лучше и впрямь — на первый взнос подкопить, если так споро дело пошло. А потом вдруг болеть начала, свернуло ее как-то разом. Легла в больницу на обследование, через неделю домой выписалась с заключением на руках — онкология в четвертой стадии, неизлечима и неоперабельна. Лежи, умирай.

Умирала мама, если можно так выразиться, очень достойно. Глядела на нее провалами глаз, виновато улыбалась сухими губами. Весь обиход принимала с благодарностью. Ни на минуту не впала в панику, в истерику, в каприз, вполне объяснимый. Лишь ночами стонала глухо, скребла ногтями по стене, сдирая обои. Она вставала, подходила к ней, садилась, брала за руку:

— Мам… Может, укол? Давай я Надю позову…

Надя была соседкой, дочкой маминой подружки тети Лиды, училась на последнем курсе в медицинском училище. Добрая девчонка, не вредная. Выручала с уколами в любое время, как позовешь.

— Не, Машк, не надо. Может, так быстрее отойду, без укола-то. Ты это… Прости меня на всякий случай, ладно? Может, я уж сегодня к утру… Не держишь на меня обиды, нет? Говори, Машка, как на духу…

У нее мороз пробежал по коже снизу вверх, торопливый, колкий, — сказать, не сказать? Наверное, сказать полагается, если просит… Но как, как сказать? Да и надо ли ей сейчас… Наверное, она других слов от нее ждет. Как бы там ни было, а других.

— Нет, мам. Я не держу обиды.

— Ну, слава богу… Хотя я и так знаю, в общем, что не самой хорошей матерью была. Но какой была, такой была. Меня тоже жизнь подарками не жаловала, чтобы я с тобой сюсюкалась. Зато у тебя вон муж… Любит тебя, на руках носит, зарплату в дом тащит. Повезло тебе, Машка. Ладно, живи долго и счастливо. Иди спать, я тоже устала… Иди, иди…

Утром мама умерла. Глянула на нее последний раз, уже не узнавая. Потом задышала тяжело, часто, и… перестала. Ушла с лица судорога страдания, глаза смотрели вверх спокойно, светло. Она протянула дрожащую ладонь, смежила пока еще теплые веки. И затряслась, с трудом соображая, что все уже кончилось. Что надо плакать уже от горя потери, а не от страха вообще…

Маму похоронили, жизнь потекла дальше, как река, то сужаясь мелкими неприятностями, то растекаясь вширь семейным счастливым достатком. Через год после маминой смерти сделали в квартире ремонт. На деньги, подкопленные для первого взноса в кооператив, купили машину. Славка пошла в детский сад, она вышла на работу… Жизнь как жизнь, спокойная, полноценная. Саша по-прежнему много работал, ездили в отпуск на море всей семьей, бывало, и по два раза в год. Казалось, даже катаклизмы, происходящие в государстве, их особо не задевали. Как-то так получалось, что заработок у Саши всегда был, хоть какой, хоть самый мало-мальский, даже в самые трудные безработные времена. И еда в холодильнике всегда была. И одежда. Уж как он выкручивался в этом плане, она вопросами не задавалась. Жила себе и жила, шла и шла за ним, как слепой идет за поводырем, беззаботно положив руку на плечо. И не просто за поводырем, а любящим ее поводырем…

Вот, значит, и пришла. Куда ты меня привел, мой поводырь? К пропасти? Осталось только чуть в спину толкнуть, давай, мол, слепой все равно не поймет, не увидит? Земли ж под ногами не будет, вниз полетит, и все.

А она ведь и в самом деле слепая, в буквальном смысле, выходит. Не разглядела, не поняла, что поводырь давно ее разлюбил, что готов ладонь с плеча сбросить. Вот, значит, и сбросил. Иди дальше одна, как сумеешь.

Обхватила себя руками, вдохнула ставший вдруг терпким воздух, затряслась в сухом рыдании. Странно, отчего-то слез не было. Организм экономит, что ли? Боится, как бы за один день все не вытекли? Оказывается, больно плакать без слез. В горле сухо, плач получается похожим на кашель, сухой, надрывный.

Короткий звук дверного звонка ворвался в кухню, пробежал по телу электрическим разрядом. Еще, еще. Надо встать со стула, пойти открыть. Сил нет. Это ведь, наверное, Саша пришел. Передумал ее в пропасть бросать, вернулся. Скорей, вставай скорей, неуклюжая слепота! Пожалели тебя, беги!

В прихожей запнулась о чемодан, чуть не упала. Откуда здесь чемодан? Ах да, это ее чемодан, она вчера из Испании приехала. О боже, как руки дрожат, никак с замком не справиться.

За дверью стоял вовсе не Саша. Стояла соседка с третьего этажа, Лена. Глядела на нее настороженно.

— Привет, Маш… С тобой все в порядке?

— Да, Лен…

— А чего сразу не открыла?

— Не знаю… Не слышала, наверное.

— Да? Странно, странно…

Лена стояла в дверях, переминалась с ноги на ногу, внимательно вглядываясь в ее лицо. Видела же, что лицо вусмерть зареванное, но произносить сакраментального «ой, прости, я, кажется, не вовремя», судя по всему, не собиралась. Наоборот, с каждой секундой исполнялась все большим любопытством, грозящим перейти в стадию бесцеремонности.

— Маш… Дай пройти-то, чего в дверях истуканом выстроилась? Или нельзя?

— Ну почему нельзя, проходи… — вздохнула обреченно, отступив два шага назад. И отметила про себя грустно — а что делать? Разве ее трусливая натура может противостоять бесцеремонности? Нет, не может. И никогда не могла. А вот если бы могла… Ох, с каким бы наслаждением она закрыла дверь перед любопытным носом соседки!

— Расскажи, как съездила, что привезла, — шустро перешагнула порог Лена, захлопнув за спиной дверь. — Ой, а чего это у тебя чемодан до сих пор неразобранный? Ты когда приехала-то?

— Вчера…

— Ни фига себе! А чего делаешь целый день, если даже чемодан разобрать не удосужилась?

— А что, уже день?

— Ну, ты даешь! Что с тобой? Так хорошо отдохнула, что заболела?

— Да, что-то мне плохо, Лен. Не соображаю ничего, извини.

— Да я тоже смотрю, ты вроде как не в себе. Плакала, да? Что случилось, Маш?

— А который час, Лен, не подскажешь?

Наобум спросила, лишь бы что-то спросить. И очень удивилась, когда Лена тихо произнесла:

— Вообще-то уже третий час пополудни… Мы только что с детьми пообедали.

— Третий час?!

Она и впрямь испугалась почему-то. Может, потому, что действительно времени не почувствовала. Она всегда его раньше чувствовала, могла и без часов определить временной путь от утра до ночи. Все минуты чувствовала, все секунды, как они утекают в небытие, словно песок сквозь пальцы… Нет, это чувство не было грустным, наоборот, давало странную уверенность в себе. Утекают, мол, и что такого? Зато я их чувствую, я в них живу.

— Да что случилось, Маш? Можешь сказать? Чего ты таращишься на меня, будто я тебе чужая? Даже не спросишь, что там у нас на работе.

Да, с Леной они работали вместе, так уж неказисто получилось. Год назад сама притащила ее к себе в бухгалтерию, упросила начальницу взять на работу. Пожалела, душевное участие проявила. Лену к тому времени муж бросил, оставил с двумя детьми на руках, мыкалась женщина без копейки, как не помочь? Это уж потом поняла, что не стоило этого делать. Говорят, ни соседей, ни родственников нельзя к себе на работу тащить. Потом, что ни случись, вся ответственность на тебя ложится. Да и ни к чему на работе лишние сплетни с места жительства, лишние дружбы.

— Что там у нас на работе, Лен? — повторила за ней послушно, идя на кухню.

Лена пришла за ней, основательно уселась за кухонным столом, сложила перед собой руки, как прилежная школьница.

— Да все нормально, в общем… Начальница в отпуск собирается, купила тур на Бали, через две недели улетает. Круто, ага?

— Да. Круто.

— Маш, а все-таки… У вас в семье что-то происходит, да?

— А что у нас? Ничего у нас…

— Нет, но как же… Я твоего Сашу третьего дня видела, он с чемоданами в машину грузился. Я еще подумала — в отпуск, что ли, по отдельности стали ездить? А он увидел меня и говорит — можно, мол, тебя попросить, Лен… Ты, говорит, заходи к Маше почаще… А лучше — каждый день заходи, хотя бы первое время… Чего это он, а, Маш? Какое первое время? Куда он поехал-то?

— Никуда! — вдруг обозлилась она, осторожно трогая пальцами взбухающие болью виски. — На кудыкину гору, воровать помидоры! Нет, вру, не помидоры, а груши… Как там говорят? Муж объелся груш, да?

— В смысле? Что ты имеешь в виду? Ты же не хочешь сказать, что… Ой, Маш…

— Да, хочу. Именно это и хочу сказать. Ушел он от меня, Лен. Только не спрашивай куда. Ясно же, куда. К другой женщине.

— Да иди ты! Не, что ты, не может быть… Чтобы твой Саша…

Лена медленно подняла ладонь, зажала ею чуть приоткрытый в страшном удивлении рот. Хорошо хоть глаза не закрыла. В глазах уже плясало свеженькое, радостно удовлетворенное любопытство. Оно дрожало, взбухало с каждой секундой все больше, требовало дополнительной пищи. И само себя будто стыдило — тихо, уймись, неловко же, ей-богу… Прикройся белыми одеждами обязательного сочувствия, а то и в самом деле неловко! А к сочувствию искренности подбавь, хоть на два грамма. Или в чем там измеряется лживая искренность неуемного женского любопытства?

Глядя Лене в глаза, она подумала с тоской — ну, все… Теперь весь дом узнает. И весь бабский коллектив на работе — тоже. Как бы ее выпроводить поскорее? Узнала «добрую» новость, и хватит. И без того всю энергию съела, какая в загашнике оставалась. Чужое любопытство — оно ужасно прожорливое.

— Знаешь, Лен… Ты извини, конечно, но у меня совсем времени нет. Мне собираться надо. Я сейчас к Славке уезжаю, так что извини.

— Да? А, да, я понимаю… Только… Как же так, Маш? Чтобы твой Саша… Нет, у меня просто в голове не укладывается! Нет, а он что… не дождался, когда ты приедешь? Ты в Испании отдыхала, а он, значит…

— Лен, меня дочь ждет. Мне ехать надо.

— Да, да… А когда ты вернешься, Маш? Давай я вечером зайду? Тебе же, наверное, выговориться надо, а?

— Нет, не надо. Мне есть кому выговориться, спасибо. Пойдем, я тебя провожу.

Бедной Лене ничего не оставалось, как покинуть информационное поле без выяснения подробностей. Шагнув за порог, Лена обернулась, взглянула напоследок с любопытством, хотела еще что-то спросить, но она торопливо захлопнула дверь, даже цепочку накинула для верности. Потом остановилась на секунду у зеркала…

Лучше бы не останавливалась. Ужасно, что Лена ее в таком состоянии видела. Тем более после ее ухода стало еще хуже. Бродила по квартире из угла угол, пытаясь справиться с очередной панической атакой. Хоть бы Славка позвонила, что ли! Она же сказала вчера — буду, мол, часто звонить. И приходить. И где? Никому, никому нет до нее никакого дела.

Славка позвонила. Вечером. Осторожно спросила в трубку:

— Ну как ты, мам?

— Хорошо.

— Честно?

— Не совсем. Если честно, то плохо.

— Хочешь, я завтра приеду? Сегодня не могу, мы к шефу Макса на юбилей идем. А он мужик мнительный, если не придем, не так истолкует.

— Да, конечно, Слав. Надо обязательно идти к шефу на юбилей.

— Ой, а завтра у меня тоже не получится. Но в понедельник обязательно, мам.

— Хорошо, Слав. Как скажешь.

— Ну, ты это… Не умирай там, ладно? Все образуется, вот увидишь.

— Ладно, Слав, я не умру.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Ну, тогда, пока?

— Пока, Слав.

Села на диван, подтянула под себя ноги, закрыла глаза. Вздохнула: «Я ведь не умру, правда? Я есть? Или меня уже нет? Как это страшно, когда себя в знакомом до боли пространстве не ощущаешь… Душа выскочила из тела, бродит где-то. Ау… Где я? Нет меня… Только эхо. Надо пойти спать, утро вечера мудренее. Какая глупая пословица, господи. Как оно может быть мудренее, с чего ради? И какая вообще разница — утро, день, вечер… Или ночь… Все без разницы. Один хрен, как говорит Вика. Все равно — страх и тоска. Тоска и страх…»

К вечеру воскресенья заблудшая душа вернулась в тело. Нет, лучше от этого не стало, просто голова начала соображать. Если, мол, ты за эти два дня не померла, то и завтра жива будешь. А завтра понедельник, на работу надо идти. Одежку какую-то приготовить, сувениры дорогим сотрудницам из чемодана достать. И под душ залезть, наконец. И голову помыть…

За хлопотами не заметила, как вечер прошел, за окном луна на небо выкатилась. Легла в постель, глянула на нее… А Саша, значит, так и не позвонил. И не пришел. Хотя Славка сказала, что он через неделю объявится, не раньше… Чтобы поговорить, значит…

О боже, через неделю. Какая вечность — через неделю…

* * *

Запах от шашлыка шел аппетитный, но гурманских восторгов не вызывал. Может, потому, что на душе было скверно? И не то чтобы совсем скверно… Нет, само слово в корне неправильное. Скверно — это когда кругом плохо, просвета нет. А у него просвет как раз есть. Только не прорезался еще, не так все просто. Ох непросто…

Саша вздохнул, провел тыльной стороной ладони по груди, там, где недовольно бухало сердце. Ощутимо бухало, не к добру. Надо бы за таблетками в дом сходить, которые ему Валя купила. Ведь настояла-таки, потащила по докторам. Нет, с одной стороны, приятно, конечно, что она так заботится. Столько заботы, если ее по граммам да по копеечкам собирать, он за всю предыдущую жизнь и не видывал. А с другой стороны… Он же не какой-то там слабак или мужик-неженка! Но все равно приятно, конечно, что там говорить. Просто не привык… Не умеет еще. Стесняется.

А воскресный денек-то, кажется, ничего, разгуливается… С утра пасмурно было, а сейчас побежали по газону солнечные пятна — красиво. Газон ровный, шелковистый, травка от ветра чуть колышется. По цвету — чистый изумруд, а не газон. Отсюда, из беседки, особенно хорошо видно. И дом видно с торца. И окна их спальни. И цветы у дома, и кусты, подстриженные диковинными загогулинами. А от беседки к дому дорожка ведет, ослепительно-белая, блестит, как ручей. И сама беседка — произведение дизайнерского искусства. Все, все кругом глаз радует. Шашлык, удобные плетеные кресла, открытая бутылка вина на столе…

Да уж. Сиди, смотри, радуйся. А глаз-то, сволочь такая, не радуется. И сердце болит. Прямо распирает его, зараза! И ладно бы, настоящей болью болело, а то ведь другая боль-то, которая виной называется. Уж сколько он от себя эту боль гнал, гнал… И Валя тоже ему толковала… Говорит, время надо, чтобы прошло. Время любую боль утоляет, и свою, и чужую. На время вся надежда.

А шашлык все, готов в принципе. Можно есть. Скоро Валя придет… Сядет, улыбнется уверенно, и боль сразу испугается ее улыбки. А пока… Еще вина выпить, что ли? Выпить, прищуриться на солнце, на зеленый газон… Вон там, на газоне, свеженькое солнечное пятно образовалось. А рядом еще, еще. Надо встать с кресла, пройтись по ним с бокалом в руке. Потоптать изумрудное солнце. Вот так, вот так… Хорошо.

Да, и впрямь хорошо. Воздух свежий, лесом пахнет, озером. На природе другая жизнь, даже небо другим кажется.

Задрал голову, долго смотрел в небо. Что это там, птица какая-то, будто застыла в вышине… Орел? Сокол? Беркут? Интересно, что он там, с высоты, видит? Стоит мужик на газоне, в чужой усадьбе, голову вверх задрал, на солнце щурится? И что ты здесь делаешь, мужик? Счастливо жить собираешься? Любовь у тебя, да? Забота, тепло, внимание? Хм… Ишь ты… Павлины, говоришь, да?

Пошел ты к черту, беркут или сокол, хрен тебя разберет. Я сам знаю, что делаю. Я сам так решил, понял? Меня здесь любят, и мне все равно — усадьба не усадьба… И давай вали отсюда, нечего тут высматривать!

Выпил весь бокал залпом, прислушался к себе. Такая вот новая привычка у него появилась — к себе прислушиваться. Черт его знает, хорошая или плохая. Может, все-таки хорошая? Если себя слышишь, значит, ты есть… Соотносишься как-то с природой, с небом, с зеленой травой. Какие-то силы внутри чувствуешь, душевные колебания. Живой, значит.

— Са-ша-а-а… Ты где, Са-аш…

Оглянулся — Валя идет по дорожке в сторону беседки. Лицо немного тревожное, ищет его глазами. Увидела, подняла полную руку вверх, чуть привстала на цыпочки. Улыбнулась. Интересно, какой идиот ее Вассой Железновой прозвал? Ну да, характер железный, конечно. Так это, наоборот, счастье — иметь железный характер, потому что в него много чего заложено — и силы, и смелости, и достоинства, рассудительности, и уважения к себе, и любви, наконец! Огромный резерв невостребованной любви и нежности! Да, именно так, нежности. Конечно, ее трудно за внешностью разглядеть. Но Валя, как она сама ему объяснила, никогда не обольщалась относительно своей внешности, не старалась выглядеть лучше. Какая есть, такая есть. Да, полное тело, зато осанка горделивая. Да, лицо деревенской простушки, зато мозги, как у трех академиков. Да, всю жизнь одна, без семьи, зато добилась всего сама. Бизнес процветает, дом построила, дерево посадила… Нет, стоп, это про мужиков, кажется, чтобы дом, дерево, сына родить. Ну, тогда тем более… Он, к примеру, из этой программы вообще ничего не выполнил! Если не считать, что дочку родил, Славку.

— Как шашлыком вкусно пахнет, Саш!

— Да, все готово. Прошу к столу.

— Знаешь, даже поверить не могу… Смотрела на тебя из окна и думала — неужели? Да неужели и впрямь свершилось, господи? А еще, знаешь, непривычно… Не привыкла я, чтоб вот так… Чтобы абсолютно счастливой себя чувствовать. Наверное, это неправильно, что я так непосредственно свою радость выражаю, да? Но я действительно счастлива, Саш. Налей мне вина, пожалуйста.

— Да, сейчас… И мясо ешь, а то остынет, невкусное будет.

— Саш… А чего у тебя такое лицо? Ты… опять, да? Не надо, прошу тебя… Когда у тебя такое лицо, мне плохо становится. Хочешь, поговорим?

— Не надо, Валь… Мы говорили уже. Сколько можно?

— Нет уж, давай поговорим! Вот именно — сколько можно! Сколько ты еще намерен себя истязать, скажи? Так нельзя, Саш… Ты это уже сделал, понимаешь? А если сделал, назад не оглядывайся, не будь скорпионом для самого себя. Ты и без того себя растратил в той жизни, хватит. Оставь себе самого себя хоть немного!

Вот что ей ответишь? Ничего и не ответишь. Потому что — права. Да, от него ничего не осталось. Устал. Пусто внутри, иссяк. Наверное, по нему это сразу видно. Вот Валя, например, увидела и назвала вещи своими именами, как она это умеет, без обиняков. Ему даже вслух говорить ничего не приходится, она все слышит. Да, она его слышит… Как это непривычно, как здорово, когда тебя слышат, когда понимают, когда сочувствуют! Нет, не жалеют, а именно сочувствуют. То есть слышат твои чувства и не пренебрегают ими. И тогда можно просто сидеть, молчать. А тебя все равно чувствуют.

— Саш… Она без тебя справится. Все справляются, и она справится. Ну, хватит уже. Прошу тебя, не делай такого лица, а то я заплачу. Ты ничего и никому не обязан, Саш. Ты в первую очередь самому себе обязан — счастливым быть. Ведь ты счастлив со мной, здесь и сейчас?

— Да, Валя. Я счастлив.

— И назад тебя не тянет? Только честно.

— Да не в том дело, Валь, тянет меня или не тянет. Тут другое… Тут привычка берет верх. Привычка, которая называется беспокойство.

— Да я понимаю, это ты правильно сказал. Ты привык о ней беспокоиться. И она привыкла, что ты беспокоишься. Приучила тебя к этому, сняла с себя лишнее беспокойство. Да уж, язык сломать можно. Беспокойство на беспокойстве сидит и беспокойством погоняет. И получается не жизнь, а маета какая-то. Для тебя — маета. А я тебя полюбила, Саш. И хочу, чтобы твоя жизнь была не маетной, а счастливой. Все, Саш, все! Ты сделал там все, что мог! И отдал от себя все, что мог, до последнего! Считай, твое время обратный отсчет начало, в счастливую сторону. Надо и тебе пожить, чтобы о тебе беспокоились. А я буду о тебе беспокоиться, Саш. Мне так хочется о тебе беспокоиться. И вообще, давай закроем эту тему, хотя бы на сегодня. Давай отдыхать будем. Пить вино, есть шашлыки, смотреть друг на друга. Отдыхай, Саш… Душой отдыхай. Здесь твой дом, здесь тебя любят.

* * *

Утро понедельника она провела, сжав зубы. Все делала через силу, подгоняя себя внутренней командой. Будильник звонит, вставай — так надо. Теперь в ванную… О завтраке подумать страшно? И не надо, не думай. А вот в порядок себя привести нужно. Волосы уложить, глаза подмазать, махнуть кисточкой с румянами по бледным скулам. Вот, уже и на человека похожа… Правда, очень относительно похожа. Но ничего, из дому выйти можно. И на работу можно идти. Можно, можно, и не трясись так, будто на сцену в голом виде выталкивают!

А ведь и впрямь будто на сцену. И будто в голом виде. Сегодня все внимание сотрудниц на ней сфокусируется, еще бы, такая новость! Машу муж бросил! Наверняка Лена с вечера всех оповестила, не смогла до утра дотерпеть. Уже поахали и поохали в телефонные трубки, первые сливки с новости сняли и съели. За ночь переварили, теперь кровожадных подробностей хочется. И чтоб в самое нутро заглянуть, поколупать там, где больнее…

Ах, если бы она умела быть сильной. Если бы умела обуздать эту дрожащую внутри подавленность, этот первый стыд женщины-брошенки. Ведь другие умеют как-то. Или никто не умеет, а только притворяются? Или наоборот, только она одна не умеет?

Еще и опоздала на десять минут… Все уже на местах, придется идти к своему столу, как сквозь строй. Под чужими любопытными взглядами, точно под шомполами. Любопытными и торжествующими. Да, торжествующими, а что делать? Раньше она одна среди них была — благополучно замужняя…

Наверное, ей это наказание за гордыню. Смотрела на них — на Лену, Таню, кассиршу Лилечку, на главбуха Веронику Сергеевну с другой стороны баррикады, причем баррикада эта казалась незыблемой. И в разговорах «за жизнь» почти не участвовала, помалкивала отстраненно. Да и что это были за разговоры? Основная их тема — ах, как нам, бедным, не замужем плохо. А кто замужем, тому хорошо. Да, надо признать, такое отстранение было приятным, даже некие дивиденды собственной значимости давало. Некие знаки отличия, счастливой женской избранности. Глупо, конечно, но ведь так и было…

А еще она любила прихвастнуть, так, ненароком, вставить в разговор словцо. Вроде того — а вот мой Саша, например… Или — да Саша никогда бы не позволил, чтоб я… Да плюс еще капризное пожатие плечиками, да будто жалуясь на излишнюю мужнину заботу. Такое кокетство почти детское, стыдно вспомнить. Дококетничалась, несчастная, теперь получишь откат по полной программе. Теперь уж оторвутся на тебе всем коллективом — Лена, Таня, кассирша Лилечка, главбух Вероника Сергеевна! Все тебя сунут фейсом об тейбл! И правы будут!

С перепугу рванула на себя дверь бухгалтерии, вошла, запыхавшись.

— Всем привет! Вероника Сергеевна, простите за опоздание, сама не знаю, как получилось!

И пошла к своему столу, спиной чувствуя напряжение тишины. Даже не поздоровались, растерялись, что ли? Наверняка ведь только сейчас о ней говорили, а она вошла, и замолчали. Да и по лицам все видно. У Лены лицо виноватое, у Тани — немного обескураженное. Видимо, последняя фраза за ней числится, на взлете задушена. А Лилечка часто-часто моргает глазками, ей неловко. Прямо застывшие фигуры из финальной сцены «Ревизора», ни больше ни меньше! Только у Вероники Сергеевны выражение лица более-менее человеческое, деловое, как всегда. Она первая и откликнулась на ее приветствие:

— Здравствуй, Машенька, здравствуй… Ну, как отдохнула? Как там Испания поживает, ничего?

— Все хорошо, Вероника Сергеевна, спасибо. Отдохнула отлично. А у вас как дела?

— Да тоже, в общем… Работаем вот… Ты мне перед отпуском справку за апрель по движению средств не отправила, а я у тебя в базе ее не нашла.

— Да? Странно… Я точно помню, что вам отправляла. Сейчас посмотрю…

— Да не срочно, Маш. Чаю хоть попей, вон, Таня сладкий пирог принесла. Вкусно.

— Да, Маш… — подала голос Таня, такой жалостливый, будто она была как минимум при смерти. — Я знаю, ты такой пирог любишь… С курагой, с изюмом… Тебе сейчас много надо сладкого есть, для нервной системы.

— Марь Сергевна, давайте, я вам чаю налью! — мячиком подскочила со своего места Лилечка, крутнувшись на стуле. — Вам покрепче, да? Чайник подогреть? Или вы сильно горячий не любите?

Так. Понятно. Видимо, от неловкости жалостливое сочувствие поперло. Кто его знает, в каких они выражениях тут изгалялись минуту назад. Нет, а ей-то чего теперь, так и принимать все это?

Глянула на Лену, та быстро отвела глаза, уставилась в монитор. А щиколотка под стулом подрагивает нервно, прямо ходуном ходит.

Нет, надо прекращать все это. Разом. Невыносимо же.

Набрала в грудь воздуху, хотела улыбнуться, но не получилось. На выдохе выпалила скороговоркой:

— А у меня новости! Пока я в Испанию ездила, меня муж бросил!

Немного на истерике вышло. Зато сразу легче стало, будто по комнате разряд прошел. Теперь, главное, не расплакаться. Теперь пусть высказываются легально, а не шепчутся за спиной.

— Маш… А кто, кто его увел-то? — первой бросилась любопытством вперед Таня, и стало понятно, на какой ноте закончилась пресс-конференция по случаю инцидента, пока она не открыла дверь.

— Его начальница, Тань. Он у нее водителем служит.

— Да ты что?! — вытек у Тани из груди свистящий шепот. — Ни фига себе… А ты куда смотрела? Неужели не замечала ничего подозрительного?

— Нет…

— Зачем-то еще в Испанию потащилась! Одна! Ты ж раньше никуда без мужа не ездила! Как тебя угораздило-то, Маш?

— Я не одна. Я с подругой ездила.

— Да это все равно что одна! Да разве можно, Маш? Ну, ты даешь…

— А мне, Маш, между прочим, сразу не понравилось, что у твоего Саши начальница — баба! — высунулась из-за монитора Лена. — Он где-то полгода назад к ней устроился, да? Я помню, ты говорила. Я еще тогда хотела тебе сказать, да постеснялась. Он же у тебя такой… Добрый такой, вежливый, вусмерть порядочный. За такими знаешь как всякие стервятницы охотятся? Ой, я не могу прямо… Как ты мне вчера сказала, с тех пор все думаю, думаю… И как ты это все переживешь?..

— Ну, ты ж пережила как-то! — ехидно перебила Лену Таня. — Тебя ж вроде тоже, того! Год назад муж бросил! У Маши-то ситуация полегче будет, у нее детей на руках не осталось, дочь уже взрослая, самостоятельная. Так что не равняй, себя в первую очередь пожалей!

— Ага, тебя не спросили, кого мне в первую очередь жалеть, — пробурчала Лена, сощурившись и явно подыскивая слова для более достойного ответа.

Не хватало еще, чтобы они сейчас вокруг этой темы собачиться начали, и без того друг друга недолюбливают. Вон и Вероника Сергеевна насторожилась, бровь подняла. Она женщина выдержанная, терпеть не может бабских перепалок. Глянула на нее с сочувствием, будто извиняясь за Лену и Таню, произнесла тихо:

— Ты, Машенька, главное, первое время перетерпи, потом легче станет. Я ведь тоже через подобный опыт прошла, знаю, что говорю. А самое главное — не вздумай себя жалеть. Когда себя жалеешь, то и впрямь жалкой становишься. Нет, это сразу, сразу ломать надо… Если ты сейчас эту жалкую жалкость в себе не сломаешь, годами с ней внутри будешь ходить. И кончится тем, что она тебя сожрет окончательно. Как женщину сожрет, как человека, как личность. Поняла, о чем я?

— Да, Вероника Сергеевна, поняла, спасибо вам. Спасибо…

Хлюпнула носом, не удержалась-таки. Слишком уж много сочувствия было в интонации Вероники Сергеевны. Настоящего сочувствия, искреннего, без примеси злорадного любопытства. И слова хорошие, правильные. Она бы и сама что-то подобное могла сказать — при других обстоятельствах. Если бы речь шла о ком-то другом. А так… Обесценивается это замечательное сочувствие, вот что. Грех признавать, но даже оскорблением слышится. Может, потому, что его волей-неволей приходится примеривать на себя? И последняя надежда уходит, когда сочувствие звучит убийственной искренностью? В таком случае пусть уж лучше Лена с Таней любопытно злорадничают! Да, как ни странно…

— Маш, а Вероника Сергеевна правильно говорит, — преданно глянув на начальницу, быстро закивала головой Лена. — Да, надо взять себя в руки. Помнишь, как я с ума сходила, когда меня мой придурок бросил? Ходила как тень, боялась лишний раз голову поднять. Все время казалось, что на меня пальцем показывают и жалеют. А потом ничего, собралась как-то… И ты молодец, помогла мне тогда с работой… Ничего, Маш, прорвемся, не переживай! Я тоже тебе как-нибудь помогу, в долгу не останусь. Что для тебя сделать, скажи? Хочешь, вместе выходить будем куда-нибудь каждый вечер? В кино, на выставки, просто погулять?

— Ой, так и я могу с вами! — чуть подпрыгнула на стуле Таня. — А еще лучше эту проблему решать клин клином. Нет, правда, говорят, помогает в себя прийти, самооценку повысить! Но только сразу надо, от первого слезного куража… Как головой в омут.

— И где ж она этот клин будет искать, по-твоему? — парировала Тане неугомонная Лена, чуть хохотнув. — По ночным клубам в ее возрасте таскаться должна? Не смеши! Тоже, придумала выход. Сама-то пойдешь в ночной клуб, а? Пойдешь?

— Ну, я не знаю… — струсила вдруг Таня. — Почему сразу — клуб… Может, у знакомых каких приличный мужичок на примете есть?

— Ага, щас. Упакуйте, пожалуйста, и доставьте по адресу. С приличными мужичками нынче в стране напряженка, если ты не в курсе. Я бы и сама не отказалась от приличного, если на то пошло. Знать бы, где дают…

— Так можно в Инете поискать, на сайтах знакомств… — подала голос из своего угла Лилечка.

— Да ты что? — насмешливо повернулась к ней Таня. — Так это ты, значит, в Инете на того маньяка нарвалась? Помнишь, как всей бухгалтерией тебя до дома провожали? Теперь понятно, откуда ноги растут!

— Нет, нет… — испуганно замотала головой Лиля. — Он не оттуда, я с ним в клубаке познакомилась.

Таня с Леной переглянулись, усмехнулись понимающе. С молоденькой кассиршей Лилечкой вечно происходили разного рода истории. А самое главное, каким-то неведомым образом эти истории становились достоянием общественности в лице Тани и Лены, более того, они в них принимали самое деятельное участие. Да, такое образовали себе развлекалово на рабочем месте, как говорится, не отходя от кассы. Теперь она для них будет этим развлекаловом.

— Да не надо ей ничего такого, не слушай их, Маша! — прихлебывая чай, озабоченно глянула на часы Вероника Сергеевна. — Время пройдет, время все вылечит. А если какого-то движения хочешь, то можно имидж сменить, например. Говорят, помогает. Подстричься по-модному, в другой цвет перекраситься… Я, кстати, знакомого стилиста могу порекомендовать. Где-то у меня была визитка…

— А стилист мужчина или женщина, Вероник Сергевна? — задорно спросила Таня, подмигнув Лене.

— Ой, да какая разница… — вздохнула Лена, слегка раздраженная Таниным задором, — ты что, ничего не знаешь про нынешних стилистов? Телевизор не смотришь, желтую прессу не читаешь? Помолчала бы уж.

Она сидела, слушала их, страдала. Вот бы провалиться сквозь землю… Или встать и уйти. Потому что жить в этом невозможно — изо дня в день, изо дня в день. Ведь рады, даже скрыть этого не могут! И Вероника Сергеевна рада, сама же своими советами наслаждается. Да уж, зачислили ее в свой серпинтарий одиноких бабенок, причесали одной гребенкой! Противно… И впрямь уволиться, что ли?

— Девочки, все, работаем! — дала сердитую команду Вероника Сергеевна, и она вздохнула с некоторым облегчением, уткнувшись в монитор. Лучше работать, чем эти пытки коллективизма выносить. Хотя бы на пару часов замолчали, и то хорошо.

День тянулся долго, через головную боль, через комок в горле, через туманную слезную пелену, застилающую глаза. Попробуй разгляди через эту пелену то, что нужно, все же сливается в марево строк и столбцов, и мышка в руках дрожит, и курсор норовит съехать не туда, куда надо. Кое-как дотерпела до обеденного перерыва. Молча встала, ушла, провожаемая в спину теми же любопытными взглядами. Тем более Таня успела сунуть в микроволновку что-то мясное в пластиковом контейнере, и запах от разогрева пошел агрессивно съестной, раздражающий. О еде и думать-то страшно было.

Вышла в июньский зной, понесла себя в ближайший сквер, там скамеечка имелась одинокая, ее из-за кустов и деревьев не видно. Можно посидеть, расслабиться, дать, наконец, волю слезам.

Пока шла, слезы на волю выходить передумали. Села на скамью, подняла глаза, обвела взглядом кроны деревьев. Хорошо там, в вышине, там ветер дует, первый пух с тополей полетел. И нет ничего вот этого, горестного людского. Только свобода и ветер… И одиночества нет, и предательства нет, и памяти тоже нет. А здесь, внизу… Здесь жить больше не хочется. Зачем? Чтобы передвигать себя из дома на работу? Каждое утро вставать в неприкаянности, вечером засыпать в неприкаянности? И бесконечно бояться всего, что может произойти в промежутке между неприкаянностями? Нет, это не жизнь. Как угодно это можно назвать, только не жизнью.

Отчего-то вспомнилось, как прошлым летом отмечали ее вступление в «ягодный» возраст, на даче у Вики. Сидели в беседке, вольготно развалившись на скамьях, потягивали красное вино. Саша стоял над мангалом, сторожил шашлыки. Вика нарезала салаты, раскладывала на тарелки мясное ассорти. Сват Леонид Васильевич, отец Максима, захотел сказать то ли комплимент, то ли тост, повернулся к ней крупным туловом.

— Вот убейте, дорогая Машенька Сергеевна, никак в толк не возьму! Каким образом вам удается выглядеть в свои сорок пять на двадцать пять? Поделитесь секретом!

— Ну уж, на двадцать пять, это вы замахнулись, конечно, — осторожно покосилась она на маму Максима, Анну Леонидовну, то бишь на сватью. Слава богу, та улыбалась безмятежно, переводя хмельной взгляд с ее лица на лицо мужа. Потом вдруг усмехнулась, произнесла с легким упреком:

— Лень, ну ты даешь… А отчего бы ей на двадцать пять-то не выглядеть, интересно? И я бы выглядела… При таком-то муже… Не каждый мужчина может всю жизнь прожить рядом с такой беззаботностью, не всем дано, Ленечка. А Машенька — она такая… Машенька в наших земных скорбных делах копаться не любит, Машенька у нас все время вверх смотрит, по верхушкам деревьев гуляет. Да, Машенька? Даже и сейчас…

— Нет, что вы… Я не всегда…

— Да, всегда, всегда. Я уж давно эту вашу привычку приметила. Вы в лица людские редко смотрите, все поверх голов норовите. Только не подумайте, что я это в упрек… Наоборот, ваша женская беззаботность вызывает во мне легкую зависть. Я бы тоже так хотела — поверху взглядом летать, да возможности не имею — заботы вниз тянут. И потому предлагаю выпить не за ваши двадцать пять, Машенька, а за вашего мужа Сашу!..

Вспомнилось, и сердце зашлось болью-досадой. Как же хорошо тогда было. Весело, спокойно, комфортно. И не предвещало ничего. А может, как раз и предвещало? Может, стоило прислушаться к сватьиной зависти, сделать для себя выводы? Вот если бы подсказал кто… Но кто подскажет? Хотя да, Вика пыталась с ней о чем-то таком поговорить… Но что — Вика? Вика не авторитет.

Нет, не хочется сегодня на верхушки деревьев глядеть. Досады больше, чем удовольствия. И вообще… Не сидится как-то, беспокойство внутри болью шевелится. Лучше пройтись, отвлечься на физическую усталость.

Прошлась, а дальше что? В любом состоянии — одно пугливое беспокойство, грызет внутренности, не уходит. Ни сидеть, ни идти, ни плакать, ни вверх смотреть. Ни петь, ни свистеть… Ничего не получается. Скорей бы этот маетный день кончился!

К концу рабочего дня совсем ослабела. Выползла из душного кабинета на улицу, с трудом отделалась от Лены, соседки-попутчицы под предлогом, что надо «зайти в химчистку». Лена впрыгнула в автобус, а она медленно побрела вдоль по улице, неся в себе так и не пролитые за день слезы. Шла, не видела ничего, не слышала. Женщина-ноль. Женщина — пустое место. Женщина — хлипкий сосуд со слезами внутри. Потеряшка.

Так и дошла до дома, встала у подъезда. Подниматься в квартиру не хотелось — страшно было. Что там, в квартире? Соскучившееся за день одиночество накинется на нее с объятием? Придавит, сожмет железной хваткой? И не идти нельзя, слезы на волю просятся. Не рыдать же здесь, у подъезда.

На лестничной площадке перед квартирой пахло борщом. И ударило в голову, сверкнуло внутри невозможным счастьем — Саша вернулся! Боже… Вернулся голодный, борщ варит! Да, и ключи с той стороны в замочной скважине торчат… Господи, дай сил руку поднять, до звонка дотянуться! И чтобы после звонка в обморок не упасть!

Шаги… Шаги в коридоре. Нет, это не Сашины шаги. Славкины, скорее. Нет, это уже невыносимо, в конце концов…

— Привет, мам! А я борщ варю и котлеты жарю, тебя сейчас кормить буду. Ведь наверняка не ела ничего сегодня, да?

— Да… То есть нет, не ела. Но я не хочу, спасибо…

— Здрасте, не хочу! Я что, зря старалась? Иди, мой руки и за стол.

— У тебя там что-то горит, Слав.

— Ой, котлеты…

Славка заполошно понеслась на кухню, локоны на спине подпрыгивали пружинисто и красиво. Интересно, по какому случаю локоны? Вообще-то она кокетливых парадов с волосами не любит… Может, праздник какой сегодня? Папа от мамы к другой женщине ушел, вдарим по тарелке борща от великой радости? Ура, папа свободен от мамы и счастлив наконец?

Вздохнула. Можно себя поздравить, сподобилась на обиду матери-брошенки. Как та героиня из фильма «Любовь и голуби»: «Если узнаю, кто с отцом видится, прокляну…»

— Мам… Ну, чего ты долго копаешься? Иди, у меня все готово…

— Иду, дочка.

Зашла на кухню, села на свое место у окна. Славка поставила перед ней тарелку борща, пристроилась напротив на стуле, в любимой позе, в мальчишечьей, чуть съехав корпусом вниз и широко расставив длинные ноги в джинсах.

— Ешь…

— А ты?

— А я на диете. Мне нельзя борщ.

— Почему? Это же овощи.

— Ну да… Если не считать, что они тушились в масле да плюс бульончик из свиной косточки. Ничего ты в диетах не понимаешь, мам…

— Да, наверное. Я вообще в этой жизни ничего не понимаю, как выяснилось.

— Хочешь об этом поговорить, да?

— Слав… Что за тон? Ты же мне не психолог, ты мне дочь.

— А одно с другим что, никак не соединяется? Я вот, например, очень хочу с тобой поговорить. Просто поговорить, мам. Объяснить тебе кое-что. Можно?

— Валяй…

А борщ ничего, вкусный получился. Надо же, умеет. И чеснока положила в меру, и капусту не переварила. Хозяйственная. Когда успела научиться-то? С ними жила, на кухню только поесть заходила. А теперь поди ж ты… И повариха, и психолог — все в одном флаконе. Хорошо хоть на кушетку родную мать не укладывает. Да, зря говорят, что яйца курицу не учат. Еще как учат. Вернее, учить собираются.

— Мам! Я очень хочу, чтобы ты нормально отнеслась к папиному поступку. Разве это в принципе невозможно? По крайней мере, не делала бы из него трагедии. Нет у тебя права на трагедию, мам. И на папу прав никаких нет.

— Как это, Слав? Я прожила с мужем четверть века, и у меня никаких прав на него нет?

— Да, нет! Ни у кого не может быть на другого человека никаких прав. И неважно, сколько вместе прожили, год, два или двадцать. Никто никому ничем не обязан, понимаешь? Вот чем, например, папа тебе обязан? Ты что, с маленьким ребенком на руках осталась, он алименты должен платить? Или он на жилплощадь вероломно претендует? Ведь нет… Отдал и оставил тебе все, что мог. Меня вырастили, благополучно в самостоятельную жизнь отправили. Чего еще-то? Всем спасибо, как говорится, все свободны!

— Спасибо, Слав… Ты мне очень хорошо все разъяснила. Спасибо, дочь.

— Ну не юродствуй, мам…

— Да нет, что ты. Какое юродство в моем бедственном положении. Ну, давай, продолжай, что же ты! Расскажи, как мне дальше жить. И чем жить. Ты же прекрасно знаешь, что я без папы и шагу ступить не могу, по крайней мере так было все эти годы… Я просто не умею без него жить, Слав. Не научилась. Это неумение давно в состав моей крови вошло, понимаешь ты это или нет?! Нельзя вот так взять и выбросить человека на обочину, если человек верит тебе, если он зависим от тебя полностью! Если он идет за тобой, как за поводырем! Тогда не надо было сразу брать на себя роль поводыря!

— Мам, ну он же не виноват, что ты такая неприспособленная! Хотя, если честно… Знаешь, что я по этому поводу думаю? Мне кажется, ты сама придумала для себя эту неприспособленность, ведь правда? Придумала и за благо ее выдаешь: ах, мол, посмотрите, какая я вся душевно нежная, ранимая вся… Тебе ведь так было удобнее, правда? Ах, я еще и слепенькая, мне поводырь нужен?

— Слав… А ты не исключаешь того момента, что я ничего не придумывала? Что я и на самом деле такая? По характеру, по природе, по жизненным обстоятельствам? По свойствам психики, наконец?

— Ой, мам… Вот только не надо про психику, ладно? Это не психика, это такой, знаешь, сложившийся бабский менталитет, дурной и эгоистичный. Вот скажи, к примеру… Ты никогда не задумывалась, отчего русские бабы не приживаются в женах у европейцев? У всяких французов, голландцев, датчан?

— Ну… И почему же?

— А потому, что едут с готовеньким эгоизмом, то бишь с менталитетом — вот она я, вялая русская красавица с тонкой ранимой психикой, корми меня, одевай-обувай, развлечением ублажай. Торжественно назначаю тебя поводырем, дорогой француз-голландец-датчанин! Прими мой менталитет за достоинство, за большой подарок! А потом слезы и сопли вытирают — как же не поняли, не оценили их русскую душеньку?

— Не знаю… Наверное, ты права, Слав. Только твои рассуждения сейчас немного не к месту. Отец твой, слава богу, не француз и не датчанин, он всегда меня понимал… И принимал такой, какая я есть. И ни разу не упрекнул меня в притворстве.

— Да уж, действительно… Понимал и принимал… И этим развратил тебя окончательно, не дал закалиться в трудностях, стать сильной, как все нормальные тетки.

— А женщине и не положено быть сильной. Женщина по природе своей имеет право быть слабой.

— Ой, да кто тебе в голову вбил такие глупости, мам? А… Это, наверное, вас так раньше воспитывали, понятно… В школе учили… Лозунги Карла Маркса, да? Сила женщины в ее слабости, или как там, точно не помню?

— Да. Пусть лозунги Карла Маркса. Именно так он сказал — сила женщины в ее слабости. И знаешь, я ничего плохого и неправильного в его высказывании не вижу!

— Ну, так и выходила бы замуж за Карла Маркса! Чего ж ты отца-то себе в мужья присмотрела? Он ведь обыкновенный, не глыба и не мощь, или как там этого бородатого чудака называли… Да, он обыкновенный, он тупо устал от тебя, мам. Устал быть поводырем, идти и идти, не зная отдыха от ответственности.

— Нет, я все равно не понимаю… Ну, может, и устал, ладно. Но разве устать — значит разлюбить? Объяснил бы, я бы поняла.

— Да ни фига бы ты не поняла. Знаю я тебя. Заголосила бы, запричитала сразу, обвиноватила, на колени поставила. Ах, меня обидели, слабенькую такую, в облаках витающую! Ах, как мне плохо, я умираю! Ах, подхватите меня скорей, откройте мне веки, суньте кусок белого хлебушка в рот! Да ему все это тупо надоело, мам, понимаешь ты или нет?! Любой устает быть вечным поводырем! Ему и самому так захотелось — в слепых походить и ни о чем не думать. Тем более позвали… И не просто позвали, а настоятельно позвали. Вот ему крышу и снесло.

— Не поняла, Слав… Ты отца сейчас обвинила в меркантильности, что ли?

— Да прям. В какой меркантильности? В общем, опять ты ничего не поняла, мам. — Славка вздохнула, еще ниже съехала со стула, тоскливо глянула в окно, за которым сгущались июньские сумерки. Потом усмехнулась, произнесла тихо, грустно: — Ничего, мам привыкнешь. Жизнь меняется, ты тоже вместе с ней поменяешься. Ничего-ничего, привыкнешь…

— Нет, Слав. Не привыкну, к сожалению. Поздно мне привыкать.

— Но у тебя нет другого выхода, мам…

— Выход всегда есть. Я долго так не протяну, можешь не загонять меня в угол. Да и то — всем хорошо будет. Опять же ипотеку не надо выплачивать, если эту квартиру продадите.

— Ой, ну куда, куда тебя понесло, мам, — болезненно сморщилась Славка, по-прежнему глядя в окно. — Прекрати, слушать же невозможно.

— А тебя куда понесло? Ты хоть слышишь, как ты со мной разговариваешь? Как будто я тебе не мать, а чужой человек!

— Обиделась, значит?

— Да, обиделась.

— Ну-ну… Если тебе это необходимо… Если тебе обида нужна, пусть будет обида, поплавай в этом немного, может, отвлечешься от главного. Но только немного, договорились?

— Слав… Я не могу больше так разговаривать. Ты же… Ты же сейчас унижаешь меня, сама-то не слышишь, нет? И… И предаешь.

— Относительно кого я тебя предаю? Относительно папы, что ли?

— Нет… Не знаю… Просто я так чувствую. Слушай… А скажи мне, ты эту Валентину видела? Общалась с ней, да?

— Конечно, общалась. А что? Нормальная тетка, между прочим. Состоятельная во всех смыслах.

— Ах, вот оно что… Ну да, конечно, состоятельная. Она тебе обещала материальную поддержку, да? Взносы за ипотеку вносить? И поэтому ты меня предаешь, да? И позволяешь себе разговаривать таким тоном?

Все, ее уже несло. Славкино лицо застыло, глаза сузились, губы сжались в плотную скобку. Но ведь молчит, ничего не отвечает… Сидит и молчит. Нет, это невозможно… Хватит, хватит уже на сегодня! Сердце не выдержит!

— Ладно, Слав, ты иди… Прости, я не в себе немного, сама понимаешь. Не получилось у нас душевного разговора. Может, в другой раз…

Славка сорвалась со стула, вышла из кухни. Сердито завозилась в прихожей, звякнула ключами, громко хлопнула дверью.

Да, как-то жестоко все вышло. Выходит, выгнала дочь из дома. Час от часу не легче.

Вот сейчас бы и заплакать — самое время. Эй, спасительные слезы, где вы?

Нет слез. Только шепот на губах, горестно застывший. Не обращенный ни к кому, в пустоту направленный. Мне плохо, мне очень плохо, помогите мне кто-нибудь, ну, хоть кто-нибудь! Я боюсь! Дайте мне руку, пожалуйста, ну же… Смотрите, я окончательно в пропасть лечу. Если даже Славка, дочь…

И подскочила со стула, будто лопнула пружина внутри, и пошла дрожь по телу, звонкая и болезненная. Сжала виски ладонями, подошла к окну.

В окне — то же самое, знакомый до каждой убогой мелочишки кусок двора. Скамья у подъезда под сенью склоненных веток бузины, садовые ромашки на чахлом газоне, ветки тополей послушно качаются на ветру. Мужчина на скамейке сидит, рядом у ног собака примостилась. Незнакомый мужчина, в гости к кому-то из соседей пришел, наверное. Вдруг встал со скамьи, поднял голову…

Она и сама потом не могла понять, как так получилось, но глаза их встретились. Может, потому, что одна боль другую боль за версту чувствует. По крайней мере, боль этого мужчины она ощутила сразу. Она была твердая, как гранит, злая и насмешливая, если можно так выразиться про боль. И своя вдруг скукожилась, принялась отступать, стыдливо подхихикивая и делая книксен — простите, простите, многоуважаемая чужая боль, я-то у этой женщины в окне и не боль вовсе, а так, болячка маленькая.

Наваждение продолжалось, наверное, пару секунд. Потом она опомнилась, отвела глаза, отступила в глубь кухни. Тряхнула головой, расправила плечи. Взгляд упал на нетронутую тарелку борща на столе, и желудок скрутило приступом голода. Села на стул, принялась жадно орудовать ложкой, глотала холодное варево, ничего в себе не ощущая, кроме желания утолить голод… Сколько же она не ела? Суббота, воскресенье, сегодняшний весь понедельник… Выходит, три дня. Много. Могла и в обморок упасть, прямо посреди улицы.

Отодвинула от себя пустую тарелку, хмыкнула, пожала плечами. Что это было? Да, был мужчина там, на скамейке у подъезда, с собакой. Потом сразу голод был. Спасительный для организма скорее всего.

Подошла к окну, глянула осторожно, вытянув шею. Никого. Ни мужчины, ни собаки. Может, показалось? Голодная галлюцинация была?

* * *

В машине наяривало радио «Шансон». Ему не нравилось, терпеть не мог эти надрывные песенки. Но Валя с удовольствием подпевала, смешно делая брови домиком, и он тихо за нее радовался — значит, день хорошо прошел, без обычной нервотрепки. Если бы еще из пробки вырваться. Всегда на выезде пробка, все на волю хотят, долой из душного вечернего города. Туда, туда, в личные огороженные пространства, в частные загородные владения, где море разливанное спасительного кислорода…

— Ой, Саш, я забыла тебе напомнить! — вдруг встрепенулась Валя, повернувшись к нему корпусом. — Ты попроси у Славочки, пусть переправит мне реквизиты счета, куда надо взносы за ипотеку перечислять. Или давай лучше я сама ей позвоню… А то знаю я тебя, постесняешься.

— Валь… Не надо этого делать, пожалуйста. Только не обижайся, ладно?

— Но почему? Что тут такого, не понимаю?

— Ну… Они с Максом взрослые самостоятельные ребята, не надо у них трудности отнимать. Я еще допускаю — поддерживать иногда, нечасто, но чтобы уж совсем за них платить… Нет, не надо, Валь. Я против. Я им и без того хорошо помогаю. Хватит.

— Саш… А скажи мне, только честно. Ты принципиально не хочешь у меня деньги брать или действительно считаешь, что не надо дочь баловать?

— И то и другое, Валь.

— Нет, но ты же меня обижаешь.

— А ты не обижайся. Ты пойми меня правильно.

— Ну, не знаю… Прости, конечно, но я иногда тебя совсем не понимаю! Это же твои дети, Саш! А когда речь идет о детях, надо уметь наступать на горло собственному чистоплюйству. Если бы у меня, к примеру, были дети, я бы ни одной материальной трудности и близко к ним не подпустила! Любую возможность бы использовала! Или я не права?

— Не права, Валь.

Твердо сказал, как отрубил. Знал за собой такое свойство — иногда мог так сказать, даже немного грубо. И тут же кинулся подстилать соломки:

— Нет, правда, не обижайся… Ну представь себе, если бы тебе так по молодости… Что ни задумаешь — все бы на тарелочке с голубой каемочкой преподносилось. И что бы из тебя вышло, чего бы ты в жизни добилась? Нет, самостоятельное преодоление трудностей — хорошая вещь. Она достоинство порождает, уважение к самому себе. Разве не так?

— Да так, так, — вздохнула Валя и, улыбнувшись, кивнула. — По большому счету ты прав, конечно, ты ж у меня вообще большой умница. А я, что ж… Я со своим излишним рвением не права, конечно. Может, поэтому мне и ребеночка бог не послал… Знаешь, как говорят? Бодливой корове бог рогов не дает.

— Ну уж нет! Вот с этим я как раз не согласен.

— Это ты про ребеночка или про корову? — весело рассмеялась Валя, глянув на него сбоку кокетливо. — Ладно, ладно, можешь не отвечать, шучу я… Как сложилась моя судьба, так и сложилась, нечего бога гневить. Зато теперь ты у меня есть… А ребятам твоим, уж не спорь со мной, все равно помочь надо. Пусть и не глобально, факультативно хотя бы. А то они с этой ипотекой и ребеночка побоятся родить. Тебе ведь хочется внука, Саш? Или внучку?

— Не знаю. Как-то не думал об этом.

— Ой, а мне как хочется, если бы ты знал!.. Можно, я за тебя помечтаю, ага? Хотя — почему за тебя и за себя тоже! Потому что твои внуки — теперь и мои внуки… Господи, хорошо-то как — внуки!.. Если б ты знал, Саш, как я счастлива, что могу вот так… Ехать рядом с тобой, о будущих внуках мечтать… Как нам, бабам, мало для счастья нужно!

Придвинувшись ближе, Валя оплела пальцами его предплечье — даже через ткань рубашки ощущалась их горячая сильная дрожь. Положила голову ему на плечо, снова вздохнула счастливо:

— Как же хорошо быть просто женщиной, Саш… Не каменной бабой, а женщиной. Что угодно можно за это отдать…

Наконец пробка сдвинулась с места, поехали. Валя подняла голову, поправила волосы и, как часто у нее бывало, вдруг заговорила другим тоном, сугубо деловым, будто переключился внутри невидимый тумблер:

— Слушай, надо завтра другого водителя поискать. Ты займись, пожалуйста, ладно? Позвони в рекрутинговую фирму, они меня там знают, пусть кого-нибудь подыщут. Телефон у секретаря возьми.

— А меня ты что, увольняешь?

— Саш… Да ты что? Я ж наоборот, как лучше. Я ж тебе теперь не начальница.

— Да, я понимаю… Я в том смысле — мне надо другую работу искать, да?

— Какую другую работу? Нет, что ты…

— А что предлагаешь? Домохозяином стать?

— Да вообще-то я бы счастлива была, если бы так… Представляешь, я приезжаю уставшая, а ты меня дома встречаешь. С горячим ужином, с натопленной банькой, спокойный, веселый, довольный. Мечта, а не жизнь! Прекрасный сон бизнесвумен Вассы Железновой… Ведь так называют меня за глаза, да? Васса Железнова?

— Да. Но, по-моему, это не обидно. Наоборот.

— Ну, это как сказать. Раньше было не обидно, а теперь обидно. Так я не поняла насчет домохозяина? Как тебе?

— Никак, Валь. Хорошо, но не мое. Боюсь, не получится.

— Ой, кто бы сомневался… Хотя жаль, конечно. А всё твои мужицкие предрассудки, черт бы их побрал! Ну… Тогда заместителем моим будешь. Мне как раз толковый заместитель нужен, давно подходящую кандидатуру присматриваю. Не могу же я все одна да одна.

— Хм… И кто я буду в твоих заместителях? Куклой, сидящей за столом с важным видом? Я ж ничего в твоем бизнесе не понимаю! Да и не амбициозен я, сама знаешь. Нет, пусть все остается, как есть, ты руководишь, я баранку кручу. А толкового заместителя найдешь со временем.

— Что ж, как скажешь… Тогда я тебе зарплату вдвое прибавлю.

— Валь! Перестань, а?

— Да что, что перестань! Ты сам разве не чувствуешь, что мы все время вертимся вокруг твоих комплексов? Или ты тоже, как Гоша-слесарь из фильма, автоматически начинаешь помирать, если жена больше денег в дом принесла? Тогда уж предупреди сразу.

— Нет, Валь, не начну я помирать. Я, наоборот, жить хочу. И неважно, в какой ипостаси, лишь бы рядом с тобой. Вот сижу сейчас рядом с тобой, и мне хорошо, понимаешь? От силы твоей, от энергии, от самодостаточности. Наверное, я вампир, честно признаюсь! Я тяну из тебя твою любовь, твою сильную энергетику! Хочу жить, не хочу больше умирать!

— Ты мой любимый вампир, самый любимый! — ласково огладила она его по плечу. — Только немного трусливый вампир, не совсем качественный. Тебе больше предлагают, а ты не берешь. Возьми, а? Ну, зачем тебе работать, если я сама могу? Какая разница, кто домом занимается, а кто деньги добывает? Если у нас все хорошо, Саш? Главное, у нас любовь есть, правда? Может, будем просто любить друг друга, а не думать о всякой ерунде типа мужская роль, женская роль? Ну ее к черту, эту надуманную психологию, а?

— Да в общем, не в психологии дело… Все гораздо проще, Валь. Пойми, я же не свободен от обязательств в полном смысле. Мне хоть так, хоть этак, а все равно зарплата нужна. Ситуация, конечно, щекотливая, но…

— А, поняла. Тебе деньги нужны, чтобы помогать своей бывшей, да? И ты не можешь брать их у меня… Правильно, да?

— Ну, в общем…

— А почему ты ей должен помогать? Она что, сама себе на жизнь заработать не в состоянии?

— Не знаю. Может, и не в состоянии. После того, как я ушел… Всякое может быть, Валь. По крайней мере, я ни в чем не уверен.

— Беспокоишься о ней, да? Тревожишься?

— Да. Тревожусь и беспокоюсь. По-человечески.

— Вот же баба, а? Как она тебе сумела мозги скрутить. У меня, если бы я даже очень-очень захотела, все равно бы так не получилось. Это ж еще постараться надо…

— Не надо, Валь. Прошу тебя. Не заводись, мне неприятно.

— Ну, хорошо… Тогда так, Саш. И для этой ситуации я могу тебе предложить прекрасное решение. Обыкновенное, меркантильное, но безотказно действующее. Давай я выкуплю твое беспокойство и тревогу, а?

— Как это выкупишь, не понял?

— Да элементарно, Ватсон, за деньги. Мы ей дадим денег, чтобы она утешилась. И тогда ты не будешь тревожиться и беспокоиться. Только не смотри на меня так, Саш… Ничего ужасного я сейчас не произнесла, поверь. Я просто хочу, чтобы ты был свободен, совсем свободен. Чтобы вот тут… — сердито ткнула она ему пальцем в висок, — вот тут не было никакой тревоги… Потому что я очень люблю тебя, Саш! Я никогда никого так не любила, поверь мне! Я ж думала, вообще не умею… Иногда смотрю на тебя и пугаюсь своих эмоций — так и съела бы всего целиком…

Она потянулась к нему в порыве, обхватила руками за шею. Ладонь, спокойно лежащая на руле, слегка дернулась, и он произнес через довольный смешок:

— Тихо, Валюш, тихо, держи себя в руках, а то в кювете окажемся! Съешь, когда домой приедем, ладно?

— Ладно… А как насчет моего меркантильного предложения? Откупаться деньгами будем?

— Да при чем тут деньги, Валь.

— Э, не скажи. Это ты у нас такой… Самый последний и совестливый романтик на земле, а я давно в этом смысле не идеалистка. Да и время сейчас другое, знаешь. Сейчас о таких вещах говорить не стыдно, а вполне даже приемлемо. Любые вопросы решаются за деньги, Саш… И никому в голову не приходит жеманничать, строить оскорбленную мину на лице. Все, все выровнялось под деньги, а хочешь ты это принимать или не хочешь, уже никого не волнует. Я вот, например, жеманства терпеть не могу — ах, мы не такие, мы тонко чувствующие, мы сильно духовные!

— Валь… А если и правда — тонко чувствующие и сильно духовные? Я, например, уверен, что Маша никаких денег от тебя не возьмет.

— Почему — от меня? От тебя.

— Но ведь ты предполагаешь, что я у тебя их возьму?

— Ой, да какая разница, что ты к словам придираешься? Я ж тебе объясняю — ты сам себе ее надумал! Никакая она не чувствующая, а обыкновенная хитрая баба! А если хитрая, возьмет за милую душу, еще и в ножки поклонится!

— Нет, не возьмет.

— Возьмет!

— Нет…

Валя какое-то время молча глядела на дорогу, будто сдерживалась с трудом. Наверное, ее слегка раздражало его упорство. Потом повернулась к нему с ехидной улыбкой:

— Саш, я не понимаю, что происходит! Это что же, ты ею будто гордишься, да? Она, значит, духовная, а я меркантильная? Ты это хочешь сказать?

— Я ничего не хочу, Валь. Ты сама завела этот разговор. И он мне тоже не нравится, как и тебе. Поэтому давай не будем продолжать, ладно?

— Что ж, ладно… Не возьмет денег, и бог с ней. Мне-то что, я ведь как лучше хотела, чтоб ты не думал. Ты же все время думаешь о ней, да?

— Нет, все время не думаю.

— Не ври! Если сам себя ругаешь, такой, мол, сякой предатель-подлец, значит, уже думаешь. И чем больше думаешь, тем больше она для тебя становится бедненькой и несчастненькой. А заодно белой и пушистой. А я тогда кто, получается? А? Если она — белая и пушистая, то я тогда кто?

— Валь, прекрати, опять мы барахтаемся в этой теме. Мы же решили, что не будем больше об этом говорить. Пусть время пройдет…

— Нет уж, давай поговорим, нечего на время уповать! Согласись, ведь есть доля правды в том, что я сказала?

— Ну, в общем… Но разве я и впрямь не подлец-предатель, как ты говоришь? Предатель и есть. Сбежал как-то… Трусливо совсем, ничего не объяснил.

— Нет, не трусливо. Наоборот, все правильно. Знаешь, я давно на свете живу… И давно поняла, что все решать надо именно так, обрывать ниточки резко и сразу. Не мучить себя и партнера, не давать надежд. Потому что надежда оттягивает назад, в переживание, мешает восстановлению сил. Это, знаешь, как в колодец падать. Или ты бьешься об его стенки, достигая дна, или падаешь на дно целеньким. А целенькому, не убитому, гораздо легче от дна оттолкнуться и наверх выплыть. Нет, если резко и сразу, это гораздо гуманнее, чем…

— Ой, давай насчет гуманности помолчим, ладно? — перебил он ее немного раздраженно. — Ты просто Машу не знаешь, Валь!

— Да я, собственно, и не стремлюсь… Зачем мне ее узнавать, обойдусь без такого счастья! И тебе тоже советую — уж определись как-нибудь между нами.

— Так я определился, ты же знаешь.

Дальше ехали молча. Валя надулась, отвернула лицо к окну, ветер трепал выбившиеся из прически пряди. Он прибавил скорости — новенькая «БМВ» того и ждала, полетела резво, будто расплющивая под собой дорогу. Скоро поворот в их коттеджный поселок…

— Валь… Давай помиримся, пока домой не приехали. Чего ж дома зря время на обиды тратить?

Она хохотнула, повернулась к нему с улыбкой. Протянула руку, ласково дотронулась кончиками пальцем до подбородка:

— Давай…

* * *

— …Ой, Маш… Чуть не проглядела тебя! Чего так долго?

Она вздрогнула, пройдя мимо скамейки у подъезда. Викин голос ударил в спину, заставил остановиться. Оглянулась.

Сидит. Собралась кулём, — ручки на коленочках, нахохлилась, будто замерзла или нервничает. Или боится чего. Если боится, зачем притащилась?

— Привет, Вик. Ты же знаешь, я до шести на работе.

— Так время — уже восемь! А я тебя с семи жду. Скамейка тут неудобная, спина устала, и чаю ужасно хочется.

— А позвонить, предупредить, это никак, да?

— Так я подумала — чего я звонить буду? Все равно в семь часов дома появишься. Куда тебе после работы идти-то? Вроде некуда. Даже в продуктовый не надо, все равно ужин готовить некому.

Вика и сама испугалась того, что сказала. Лицо вытянулось, даже побледнела слегка. И забормотала виновато:

— Ой… Я хотела сказать… То есть я не то хотела сказать…

— Да ладно. Все ты правильно сказала. Действительно, куда мне теперь после шести? Только домой, тоску лелеять в одиночестве. Ладно, не трепыхайся, пошли.

Вика резво поднялась на ноги и тут же охнула, слегка прогнувшись в спине. Снова глянула виновато:

— Представляешь, Маш, спину где-то на сквозняке приморозила. Болит, сил нет. Наверное, в маршрутке просквозило, когда в воскресенье с дачи ехала.

— Так лежала бы дома, чего ко мне потащилась? Да еще и с пакетом. Давай сюда, я понесу, горе ты мое. Что у тебя там?

— Так продукты… Тебе и несу, между прочим. Курица, кефир, творог… Опять же зелень с дачи — петрушка, редиска, укропчик. Чистая зелень, экологическая. Ты же любишь, я знаю.

— Да зачем, Вик? У меня все есть, холодильник до отказа набит!

— Ну, я же не знала! Славочка мне позвонила, а относительно продуктов ничего не сказала. Вот я и взяла, на всякий пожарный случай.

— Ах, Славочка тебе позвонила!.. Что ж, теперь все понятно, по крайней мере. Вы решили у меня ежевечернюю вахту устроить, да? Чтобы я, не дай бог, из окна не сиганула?

— Так чего тут сигать, тут низко… Второй этаж всего…

— Действительно. Хорошо, что предупредила. А то я бы сиганула, не подумавши. Ладно, пойдем… Будем считать, на вахту ты заступила, с чем тебя и поздравляю. Хорошие вы со Славочкой люди, суперответственные.

— Ну зачем ты так, Маш?.. Мы же действительно о тебе беспокоимся! Славка, вон, звонила мне вчера, плакала в трубку… Говорит, ты ее предательницей обозвала. Зачем ты так, Маш?..

— Вик, а ты выпить хочешь? Давай выпьем с тобой, а? У меня где-то коньяк подарочный есть, фирменный, уже сто лет в баре пылится!

— Маш, ты это… Ты чего? Ты же крепкое вообще не пьешь… Тем более коньяк! Даже запаха не выносишь!

— А я, представляешь, обоняние потеряла. И без того слепенькая и бестолковенькая, так еще и не обоняю ни фига! Все к одному, представляешь? А закусывать коньяк мы будем борщом! Славка вчера борща наварила. Я ела, вкусно. Хочешь борща, Вик?

Потолкавшись в прихожей, ввалились на кухню, Вика принялась разгружать свой пакет, поглядывая на нее с опаской. С той же опаской прищурилась и на бутылку, которую она выставила на кухонный стол.

— Наливай, Вик! Ой, погоди, я рюмки достану… Вот эти, пузатенькие… Ага, ты уже и колбаски нарезала, подсуетилась! И лимончик тоже! Молодец… Я знаю, ты коньячок сильно уважаешь и даже без всякой компании иногда, тоскливыми вечерами, сама с собой, с хорошим человеком…

— Это ты на что намекаешь, интересно? — зло переспросила Вика. — Что я в одиночестве пью, да?

— А чего мне намекать? Я и так знаю, что пьешь. Но ты на меня не обижайся, Вик… Может статься, и я теперь… Так же… Наливай, чего смотришь!

Вика хмыкнула, уселась по-хозяйски за стол, решительно свинтила пробку на бутылочном горлышке. Потянула носом, прикрыла глаза от удовольствия:

— М-м-м… Хороший коньяк, французский. По запаху чувствуется.

Она глядела с опаской, как маслянистая жидкость тяжело плюхается в рюмки. Глупый кураж иссяк, и подступила тошнота к горлу. Зря она ляпнула про обоняние, никуда оно не пропало, наоборот, обострилось. Фу, мерзость какая этот запах…

— Вик… Ты пей, а я не буду. Что-то мне нехорошо…

— Ну, вот, здрасте, приехали! Издеваешься, что ли?

— Нет, не издеваюсь. Правда, нехорошо. А ты пей, пей… Ну, пожалуйста, Вик. Извини, что так получилось. Я думала, смогу. А оно взяло и затошнило, как обычно.

Вика махнула рукой, будто отодвинула ее от себя сердито, одним махом опрокинула рюмку. Задержала на секунду дыхание, закрыв глаза, крякнула по-мужски, сунула в рот ломтик лимона. И отвалилась блаженно на спинку стула.

Она смотрела на нее и завидовала: какая же Вика сильная баба! Ни рожей не вышла, ни кожей, фигурка на куриную тушку издали смахивает, вдобавок всю жизнь в сиротском одиночестве провела, а поди ж ты… Со стороны глянешь — абсолютно счастливый человек, самодостаточный! Ни одного комплекса на себя не берет! Мужа нет — и не надо. Детей нет — и не надо, чужих, как своих, полюбим. В дверь ее гонишь — она в окно лезет… Счастливая!

— Вик… Наливай еще, если хочешь. У тебя так вкусно получается, жаль, я поддержать тебя не могу.

— А может, попробуешь, Маш? Знаешь, как хорошо мозги прочищает? Опять же для сосудов полезно…

— Моим мозгам и сосудам уже ничего не поможет, Вик. Они уже прочистились до основания, до зияющей пустоты. Слышишь, как ветер свистит?

— Ой, кончай умирать, а? Подумаешь, трагедия, муж бросил! Хотя… Что я несу, трагедия, в общем, конечно. Вы оба хорошие ребята, я вас обоих одинаково любила… То есть люблю… Фу, не то опять говорю, наверное. Не слушай меня, ладно? И не обижайся, если опять не то ляпну.

— А ты еще выпей, и будешь говорить то, что надо, без ляпов.

— Да? Ладно, уговорила. А курнуть можно, Маш?

— Можно. Кури в окно.

Вика наполнила вторую рюмку, выпила, тут же сунула сигарету в рот, пробормотала со смешком:

— Одно удовольствие и могу себе позволить — выпить да покурить… И то нечасто. Знаешь, как иногда на даче хорошо? Особенно когда дождь… Сядешь на веранде, голова под хмельком улетает куда-то… Сидишь себе, слушаешь дождик, мысли всякие хорошие думаешь, жизнь живешь…

— Значит, считаешь, удалась твоя жизнь, да?

— А то! Удалась, конечно. Если много от нее не требовать, то явно удалась.

Развернув стул к открытому окну, Вика выдохнула первый дым, добавила тихо, задумчиво:

— Да, я умею ничего от жизни не требовать, научилась с годами. Не напрягаться, не суетиться, не хотеть, не ждать… Жить и жить в свое удовольствие. И тебе того же советую, Маш. Взять и разом успокоиться, ничего не хотеть, никого не ждать. А что? Если уж так все получилось, Маш? Чего теперь? Сама ж виновата…

— Да в чем, в чем я виновата, Вик? И ты туда же, вслед за Славкой! В чем я виновата, скажи?

— Да и я все думаю, Маш, как же ты главный-то подвох не прочухала? Ведь все, все было как на ладони…

— Что было на ладони, Вик?

— Ну как?.. Вот объясни мне, к примеру… Где ты видела, чтобы простому водителю на фирме две штуки зеленых в зарплату платили?

— Хм… А это много, да? Но это же частная фирма…

— Так ты тоже в частной фирме работаешь. Сколько у вас водителю платят?

— Ну, если в долларах… Примерно семьсот…

— И..?

— Что — и?

— Ну, какие выводы-то?

— Ты хочешь сказать, что эта мадам Сашу за деньги себе купила, да?

— Нет! Не это я хочу сказать! То есть не за деньги купила, а за внимание и заботу! И за любовь, наконец! Поняла, дурища ты этакая? Ох, как же мне жалко-то вас!.. И меня обездолили, суки такие. Я ж думала, около вашего семейства до гробовой доски протусуюсь. Ну где у тебя соображалка-то была, несчастная ты моя? Как, как было ничего не заметить?

— Не кричи на меня, чего раскричалась! Молчи лучше, и без тебя тошно. Знала ведь, когда в Испанию ехали… И не сказала, предательница.

— Да не знала я ничего, клянусь, не знала! Я ж тебе объясняла уже: Саша мне позвонил, когда мы только прилетели. Просил тебя подготовить… Тоже, хорош гусь, решил несчастного марафонца из меня сделать.

— Какого марафонца?

— Ну, я где-то читала, что во времена Александра Македонского таких специальных марафонцев отправляли с дурными вестями, тогда еще почты не было. Он, несчастный, бежит, бежит… Умирает от усталости, а все равно бежит. Прибежал, принес плохую весть, и его убивали тут же, на месте. Представляешь? Бежит, устал, ему и так хреново, еще и убьют… Так и я… Ни за что ни про что в марафонцы попала. Ты уж прости меня, Маш…

— Ладно, черт с тобой.

— Спасибо, подруга.

Помолчали, Вика докурила свою сигарету. Повернувшись к ней, глянула осторожно в лицо, будто сомневаясь в искренности неловкого примирения. Видимо, сомнения тут же развеялись, потому что появились в голосе после тяжкого вздоха совсем уж интимно хмельные нотки, дружески задушевные:

— Маш, а признайся мне как на духу… Ведь ты не любила Сашу, правда? Тебе просто удобно с ним было, да?

— Вик… Ты, по-моему, напилась уже. Шлагбаума не видишь.

— А сама виновата, не надо было наливать! Так что с меня взятки гладки, теперь уж я напролом полезу, никакой шлагбаум не остановит. И впрямь ведь не любила, правда? Другим взяла?

— Интересно… Это чем же?

— Да обманом, чем. Убедила его, что ты вся из себя такая слабенькая березонька, ивушка плакучая, огороди меня изгородью, защити. Веди по жизни, не обременяй проблемами. А он и поверил, дурак. Действительно не обременял, на свои плечи все взваливал.

— И что? Это, по-твоему, ненормально, да? И вообще, я подобное обвинение уже слышала, Славка вчера здесь, на этом же месте, тоже блистала подобными высказываниями. Вы что, договорились меня добить, да? Подумаешь, заботами не обременял, какой подвиг! Он же в первую очередь мужчина, ты не забыла?

— Ой, не смеши. Не до такой же степени мужчина, чтобы мусорное ведро выносить.

— А что, мусорное ведро — это показатель, да? Настоящий мужчина мусорное ведро не выносит?

— Почему же, выносит. Но только, знаешь, тут один нюанс есть… У настоящего мужчины жена иногда тоже мусорное ведро выносит, если видит, что в этом необходимость назрела.

— А я, значит, не видела этой необходимости, считаешь?

— Маш… Не смеши меня, а? Да ты хоть знаешь, где у вас во дворе мусорный бак находится? Не удивлюсь, если не знаешь.

— Господи, при чем здесь… Это же мелочи, Вика.

— Вот именно — мелочи. Могла бы и сама хотя бы с мелочами подсуетиться. А ты не только с мелочами, ты вообще… Да ты хоть немного знала своего мужа, Маш? Пыталась понять, почувствовать? Не как надежного поводыря, а как человека? Чем дышит, что любит, чем на данный момент озабочен? А мы с ним сиживали, бывало, на этой вот кухоньке, разговаривали по душам. Он же очень умный мужик, ты даже не представляешь, какой он умница. Просто ему в жизни не повезло.

— Потому что имел глупость на мне жениться, да?

— А ты не усмехайся, не впадай в манию величия. Нет, его проблема одной неудачной женитьбой не исчерпывается, вот что я тебе скажу. Он, как бы это получше выразиться… Свой ресурс неверно использовал. Это для тебя твой муж всего лишь водитель, обыкновенный шоферюга, а на самом деле он никакой не водитель, нет. Он… Он по ресурсу другое место должен был занять, более ему подходящее.

— Это какое, например?

— Ну… Я думаю, место университетского преподавателя ему бы очень подошло. Причем хорошего, по всем регалиям остепененного. Ты посмотри, как он держится всегда достойно, какая у него речь правильная! Да если б его тетка по сиротской судьбе в Суворовское училище не затолкала… В несоответствии его проблема, вот. А ты в нем ничего такого не разглядела. Более того, злоупотребила этим несоответствием. Назначила себя человеком дождя, и все, и знать ничего не хочу, с меня взятки гладки! А на самом деле ты обыкновенная баба, ничего дождевого в тебе нет. Ты просто не любила его, и все.

— Молодец, Вик. Молодец. Все по местам расставила, все по полочкам разложила. Прямо как прокурор, только немного пьяный. Обвинительное заключение подписать не забудь.

— И не забуду! И не надейся!

— Хм, странно как… Никогда тебя такой агрессивной не видела.

— Ну вот, увидела. И что дальше? Не нравлюсь, да? Правда глаза колет?

— Ой, Вика, Вика… Какая ж ты смешная со своей правдой, ей-богу! Ну что ты можешь знать про нашу жизнь? Заладила одно и то же — любила, не любила. Подавай тебе любовь и не греши, да? Чтоб свеженькая была, чистенькая, годами супружеской жизни не траченная? Ты уж прости, Вик, но я открою тебе один секрет — не бывает такого, чтобы она всегда свеженькая была. Понимаешь? Не бывает.

— Да? А как бывает? Научи меня, глупую, я ж ни разу замужем не была!

— Ну что ж, могу и научить… Любовь, Вика, после долгих совместно прожитых лет принимает разные формы, это уж у кого как получится. Например, любовь-власть. Это не дай бог, конечно. Самая хорошая форма — это любовь-уравновешенность. Но чаще всего случается все-таки любовь-терпение. А у нас в семье получилась, например, любовь-доверие, полное и безоговорочное. Вот так вот. Я полностью ему доверяла. Больше, чем себе.

— Да ты что? — обидно хохотнула Вика.

Она вздрогнула, поежилась, как от холода. И пожалела вдруг, что дала втянуть себя в эти неловкие откровения.

Глянула на Вику умоляюще — не надо, не говори ничего, хватит! Но разве ее остановишь? Тем более пьяную?

— Да ты что, Маш? Надо же, какое счастье Саше выпало, доверилась ты ему, а он и не понял! А чего ты такое особенное доверила ему, а? Твою дождевую неприкаянность нести? Можно подумать, медаль на грудь повесила! И звание дала — Герой Советского Союза! Неси мою неприкаянность с гордостью, не разбей! А самое страшное, что он и нес ее, как герой… Только и герои, Маш, иногда до финишной ленточки не добегают. Чтобы герой с дистанции не сошел, надо ему силы давать, любить надо, подпитывать как-то. А ты…

— Ой, Вик… Хватит уже, а? Я устала, не могу больше…

— Нет уж, выслушай меня до конца, пожалуйста. Может, я тебе такого больше никогда в жизни не скажу. Он же тебе всего себя отдавал, Маш, честно отдавал! А ты ему что отдала? Ты же эгоистка, Маша, причем абсолютная эгоистка, в двух шагах от себя ничего не видишь! Вернее, не хочешь видеть. Знаешь, в эзотерике есть такое понятие — элементаль…

— Кто?!

— Элементаль. Невидимая сущность такая, которая прилепляется сзади к человеку, как горб, и всю жизнь сосет из него энергию. Так вот ты и есть эта элементаль. Сашу не любила, только пользовалась. Меня презираешь, но тоже иногда пользуешься.

— Я тебя презираю?! Ты о чем, Вик?

— Конечно… Я ж к тебе искренне всегда стучусь, а ты лишь милостиво меня подпускаешь. Не часто, только когда настроение позволяет. А, да что там говорить… Ты же вообще не умеешь дружить. Что я, не знаю? У тебя сроду никаких подруг не было. В дружбу же надо вкладываться, а ты не умеешь. А я что? В меня вкладываться вообще не обязательно. Вот она, сама иду, когда и не зовут.

Она сидела, слушала ее, но смысл сказанного будто не доходил до сознания, витал где-то рядом. Наверное, разум отказывался впускать лишние обвинения, защиту поставил. Да и что это за обвинения, по сути? Правильно, дружить она не умеет. Плохая из нее подруга, никчемная, потому что в любой зарождающейся дружбе сразу умудряется в зависимость попасть. А потом сама и бежит от этой зависимости, оставляя другую сторону в обиженном недоумении. И не объяснишь обиженной стороне, что для настоящей дружбы, достойной, чтоб на равных, большие энергетические вклады нужны. Причем с обеих сторон. А если тебе нечего вкладывать? Если ничего в душе нет, кроме страха и чувства вины, хоть и законсервированных? Вся душа консервами занята, им ведь тоже какое-то место нужно… Они ж тяжелые…

— …Дружить не умеешь, любить не умеешь! Чего молчишь, сказать нечего, да?

— Да, Вик, нечего. Так получается.

Вика икнула пьяненько, потянулась к бутылке, плеснула себе еще коньяку. Выпила, но уже без прежнего энтузиазма. Поморщилась, даже передернулась слегка. Потом глянула на нее пристально, будто продираясь через хмельную морось, поморгала глазами.

— Эй, ты чего, Маруська… Ты реветь собралась, что ли?

— Да ну тебя, Вик, с твоими наездами. Я и без того не знаю, как жить. Еще и ты…

Ей и впрямь стало обидно. Нет, не от Викиных лозунгов, их-то она как раз всерьез не воспринимала. Мало ли о чем захочется поговорить подвыпившей женщине? Причем порядком подвыпившей, вон, бутылка почти пустая, чуть-чуть на донышке плещется.

— Ой, прости меня, Марусь… И впрямь, чего-то понесло меня, окаянную. Напугала тебя, да?

— Конечно, напугала. Еще и обозвала всяко…

— Ой, да не слушай ты меня, я и сама не знаю, что на меня нашло! Ты же знаешь, как я люблю тебя, Марусь… Всякую люблю, и плохую, и хорошую. Я, может, еще больше эту ситуацию переживаю, чем ты! И Сашку тоже люблю… И Славочку… Но тебя — больше всех! Прямо смотреть на тебя сейчас не могу… Сидишь такая вся… Несчастная собирательница камней…

— Ладно, не подлизывайся. Сначала обозвала, потом жалеешь. Не надо меня жалеть! И вообще… Хватит. Не тебе меня жизни учить, поняла?

— А, ну да… Поняла, конечно. Где уж мне жизни тебя учить, недостойна я звания твоей учительницы.

— Да, Вика, именно так. Чтобы других учить, надо для начала самой что-то подобное испытать!

— Что ж, согласна. От меня муж не уходил, у меня опыта подобного потрясения не было. Тем более у меня вообще никакого мужа не было. Только неизвестно, знаешь, какое из потрясений горше — когда он уходит или когда вообще уходить некому.

Вика вздохнула, хохотнула коротко, будто извиняясь за произнесенную глупость, неловко потянулась за сигаретой. А прикурив, продолжила тихо, щурясь сквозь дым:

— Да, я всю жизнь живу одна, Маш. И только я одна знаю, как мне бывает плохо. И про неприкаянность, о которой ты любишь толковать, я тоже все знаю. Вот ты сейчас страстно горе горюешь, а мне, ей-богу, смешно, Маш. Да ты пойми наконец, что твоя неприкаянность — вовсе не горе. То есть ее вообще как бы не существует, это всего лишь твое ощущение, понимаешь? Придуманное и выросшее до огромных размеров ощущение. То есть ничто, эфир или как этот дым от сигареты. Открой окно, помаши ладонью — и уйдет, ничего не останется. Необходимо только усилие воли, понимаешь?

— Вот именно — усилие воли… Это ты правильно сказала, Вик. А если у меня вообще воли нет? Отсутствует в принципе? Даже в зародыше?

— Ой, да куда ж она подевалась? У всех есть, а у тебя нет?

— Да. У всех есть, а у меня нет.

— Ну, это уж полная ерунда, Маш. Конечно, если внушать себе постоянно — воли нет, воли нет… Так ее и не будет, конечно. Надо просто работать над собой, стараться как-то.

— Как?

— Ну, я не знаю… Во-первых, перестать плавать в горе. Собраться, начать новую жизнь.

— Ой, хватит! Все, не могу больше твои глупые лозунги слышать. Сама себе их произноси, а мне не надо! Если я тебе говорю, что у меня воли нет, значит, ее нет, понятно?

— Да есть, Маш. Есть.

От злости на Вику в голове поднялся страшный звон. И дернулась мысль: а может, это и не звон вовсе? Может, это телефон в сумке надрывается, а она не слышит? Саша?

Подскочила со стула, понеслась в прихожую, дернула «молнию» на боковом кармашке сумки, выудила телефон. Дисплей виновато мигнул голубым глазом — ни одного пропущенного вызова.

Сжимая в ладони тельце телефона, медленно вернулась на кухню. Села перед Викой, протянула ладонь, раскрыла пальцы:

— Вот… Вот, смотри. Вот она, вся моя воля, здесь сосредоточена.

— Не поняла. В телефоне, что ли?

— Да, в телефоне. Почему он мне не звонит, Маш? Не объясняет ничего, даже не извиняется? Почему недоступен? Ты же говорила, он мне позвонить на днях должен, все объяснить!

— Нет, Маш, не знаю… Я ничего тебе такого не говорила.

— Ах да. Это же Славка говорила, что он должен позвонить. Но он не звонит, Вик. Не звонит! А я так больше не могу. Я не могу больше ждать, я не знаю, что мне делать, я с ума схожу. А ты говоришь — воля! Да какая, на хрен, воля после всего этого? Чего вы все от меня хотите-то, господи?

И зарыдала, прижав ладони к лицу. Вика что-то говорила, быстро, испуганно, кудахтала над ухом, как курица. Наконец оторвала ее ладони от лица, проговорила более внятно:

— Маш, ты слышишь меня, нет? Он на звонки не отвечает, потому что боится тебя, Маш! Хочет, чтобы какое-то время прошло, чтобы ты успокоилась немного.

— Да знаю я, мне Славка объясняла уже. Но ведь это подло, Вик, подло. Что значит боится? Больно делать не боится, а звонить боится? Вот он, твой хваленый умный Саша, достойный Саша! Все кругом хорошие, одна я эгоистка и дерьмо, да?

— Ну, вообще-то… Мне тоже как-то странно, что он такую трусливую позицию выбрал. А давай знаешь как сделаем, Маш? Давай, я ему со своего телефона позвоню! Он ответит, а я тебе трубку дам, хочешь?

Она перестала рыдать, взглянула на Вику, поморгала мокрыми ресницами. Да, действительно… Отчего ей такая простая мысль в голову не пришла? Конечно, надо с Викиного телефона…

— Так, где моя сумка? — решительно огляделась по сторонам Вика.

— Там, в прихожей, на тумбочке. Рядом с моей…

— Сиди, сейчас все организуем!

Пока Вика, вернувшись с телефоном, кликала в памяти Сашин номер и потом стояла с напряженным лицом, вслушиваясь в гудки, она торопливо приводила себя в порядок, будто Саша мог ее каким-то образом увидеть. Провела ладонями по щекам, поправила волосы, поерзала на стуле, садясь прямо. С усилием уняла нервную дрожь…

— Ответил! На, бери! — сипло прошептала Вика, бросившись к ней с телефоном.

Схватила трубку, прижала к уху. Внутри все тряслось от напора надежды — главное, услышать его голос…

— Да, Вика, слушаю. Але… Ты где, Вик?

— Это не Вика, Саш… Это я… Маша…

Пауза, секундная, паническая. Да, она кожей почувствовала, как из телефона плеснулась паника. А может, это была ее собственная паника, а у Саши — просто растерянность?..

— Здравствуй, Маш.

— Здравствуй…

Как глупо — вежливо здороваться после всего. И надо еще говорить что-то. То есть много чего надо сказать, но ведь не выговаривается ничего, проваливаются нужные слова в панику и растерянность.

Саша заговорил первым — абсолютно чужим, деревянным голосом. Каждое произнесенное слово — как боль. Или предчувствие боли:

— Маш… Можно, я не буду ничего объяснять? Ты просто прими как факт, целиком. Так быстрее переживется, я думаю. Ничего, ты справишься, Маш. А в материальном плане я ни на что не претендую, это само собой разумеется. И помогать тебе всегда буду. А на развод, если хочешь, я сам подам. Ну, чтобы тебе лишний раз не беспокоиться.

— Не беспокоиться?! Мне? Ты сказал — не беспокоиться? Да ты… Ты…

И захлестнуло горло слезами, дрожащий палец вжался в кнопку отбоя. Вика забрала телефон, заколготилась вокруг с причитаниями:

— Ну что, Маш, что? Что он сказал-то? Говори, не молчи… А лучше поплачь, чего ты застыла-то, Маш?

Да, слезы и впрямь дальше не пошли, застряли в горле холодным комком. И дрожь пошла по телу холодная, с неприятной испариной. И голова закружилась, и тошнота…

— Маш, тебе плохо, что ли? Может, приляжешь, а? Давай я тебя отведу.

В спальне она кулем свалилась на свою половину кровати, Вика накинула на нее сверху плед. Подтыкая углы, бормотала виновато, испуганно:

— Да что ж такое, а… Чего ты меня все время пугаешь, Марусь? Вот, ей-богу, никогда не понимала этого твоего ужаса перед обстоятельствами. Да мало ли что в жизни переживать приходится!

— Помолчи, Вик. Ну, пожалуйста.

— Хорошо, хорошо. А может, я не знаю чего, Маш? Это что-то из детства, да? Ты ж мне никогда ничего не рассказывала. Может, надо к хорошему психологу попасть, а, Маш? Такое ощущение, будто ты бываешь сломленная внутри…

— Вик… А можно тебя попросить?

— Да, конечно! Что надо сделать, Марусь?

— Иди домой, Вик. Только не обижайся, ладно? Мне надо сейчас одной побыть. А ты мне мешаешь.

— Да, но я ж наоборот… Помочь хотела… Как я тебя оставлю-то, в таком состоянии?

— Вика, я спать хочу. Уйди, пожалуйста, прошу тебя.

— Ну, если спать… Ладно, тогда уйду. Но как проснешься — позвони обязательно. Хоть когда! Хоть ночью, хоть рано утром. Договорились?

— Договорились…

Закрыла глаза, поджала под себя ноги, свернулась под пледом калачиком. Вскоре услышала, как хлопнула в прихожей дверь — Вика ушла… Зачем, зачем она ее прогнала? Не надо было…

Нет, все равно не уснуть. Какой сон, господи, когда внутри так холодно. Холодно, пусто и страшно. И холод пугающий, переходящий из одного состояния в другое — под веками будто северное сияние полыхает. Ладони ледяные, ступни ледяные. Сосудистая дистония, неизменный спутник любого страха, черт бы его побрал! Кровь не хочет жить, не хочет двигаться, замирает.

И, как всегда в тяжелую минуту, промелькнула в памяти картинка из детства. Опять, опять это воспоминание! Никуда от него не деться! Да, та самая картинка, первое появление дяди Леши. Даже не картинка, а мамино лицо, застывшее в проеме открытой двери…

— Слышь, Маруська! В общем, я тебе сказать хотела. Замуж я выхожу, вот что. Сегодня мой муж вечером к нам придет, здесь и останется. Ты давай-ка, прибери у себя в комнате, чтоб ни пылинки, ни соринки… Поняла?

Она очень волновалась остаток дня. Мама бегала по квартире счастливая, из кухни сытно пахло пирогом с мясом. Потом в дверь позвонили. Мама побежала открывать… А потом мама крикнула из своей комнаты — Маруська, иди сюда! Странно как-то крикнула, виновато. Потом подтолкнула ее к сидящему на стуле дяде Леше, произнесла елейным голоском, тоже очень виновато:

— Вот, Леш… Что есть, то есть. Уж извини, Леш, с хвостом я.

Она стояла, думала с опаской — может, ей тоже следует извиниться? Может, мама этого от нее ждет? Но как правильно сказать-то?.. Извините, дядя Леша, что я тут, с мамой, живу? Или что я вообще есть? Надо было маму раньше спросить…

Фу, не надо, не надо об этом вспоминать. Прочь, проклятая память, что ж ты, сволочь, со мной делаешь-то? Хочешь, чтоб я и сейчас у всех подряд прощения просила — извините, что я живу на этом свете? Славка — извини, Саша — извини, вся бухгалтерия — извините? Голову пеплом посыпала, глубже под плед спряталась?

Застонала, перевернулась на спину, открыла глаза, оглядела пространство вокруг себя. Потолок, люстра, кусок окна, штора от ветра колышется. Господи, а ведь раньше, в детстве, эта спальня ее комнатой была… Именно на этой территории все самое страшное и происходило. И дядя Леша, и страдание ее неизбывного терпения, и чувство вины, и мамино непрощение… Как же она жила потом и не чувствовала этого? Забыла? Саша позволил ей забыть все, абсолютно все?

Хотя нет, такое не забывается, наверное. Взять хотя бы подлую историю с полковником Деревянко… Но и эту историю Саша в конечном итоге на свои плечи взвалил, никогда о ней ни словом, ни полсловом не напомнил. Все плохое забралось глубоко в память, законсервировалось, притихло. А сейчас, стало быть, вернулось… Те же ощущения вернулись, из детства.

Села на кровати, испуганно потрогала себя за лицо, за волосы. Не может быть, чтобы она осталась той же девочкой, не повзрослела вовсе, не осмелела. Нет, надо себя в руки взять, иначе с ума сойти можно.

Встала с кровати, вытянула наружу зеркальную дверь шкафа-купе. Нет, вот она в зеркале, взрослая женщина, не девочка вовсе. Только глаза у женщины девчачьи, никуда из них зайцы не делись. И лицо бледное, перепуганное. Немолодое уже. А все равно — будто детское, с наивным, горестно распахнутым взглядом — не обижайте меня, пожалуйста, тетеньки-дяденьки взрослые.

Нет, надо как-то убирать с лица это дурацкое выражение. Иначе придется шагать с ним из перепуганного детства в одинокую старость. Смешно же — старая перепуганная девочка… Недостойно, неестественно. Как будто никакой взрослой середины меж детством и старостью не было.

Хотя нет — была, была середина! Была, но она пробежала ее поверху, проскакала беззаботным взглядом по верхушкам деревьев. Счастливая была середина! Надо же, столько лет жила и не подозревала, какая она была счастливая.

Да, Саша был ее счастливой крепостью. Да, он отогнал прочь ее страхи. Да, она сразу ему поверила. И вцепилась в него мертвой хваткой. Вика права. Да, села на спину, как элементаль, и спаслась. На долгие годы спаслась. И спасибо ему за это, и пусть идет, если устал… Стряхнул с плеч, пусть. Только ей-то теперь что с собой делать? Умереть?

И снова накатил изнутри холод безволия. Потому что это произнести легко — умереть. А что делать, если не умирается? Так и жить со сломом внутри? Но как, как жить-то, если не получается? Страшно же, вот так, со сломом…

Собственное отражение в зеркале стало мутным, пошло водяными зигзагами. Хорошо, что слезы образовались, горячие, спасительные. Даже согрелась от них наконец. Всхлипнула, потерла ладонями мокрые щеки, подошла к окну.

Ах, вот оно в чем дело… Понятно, отчего ей полегчало. На улице дождь пошел. Мелкий, тихо шелестящий в сумерках. Теплая влажная монотонность, оглаживающая раненую душу, как добрая матушка оглаживает больное место у ребенка.

Да, она всегда любила дождь. Наверное, и в самом деле в ней живет человек дождя. Ошиблась ты, Вика, в своем обвинительном заключении, есть во мне «дождевое», сколько угодно есть, черт бы его побрал. Ох, как хочется туда, в дождь…

А может, и впрямь пойти, прогуляться? Конечно, страшновато одной, время уже позднее. Темно. И фонари в их переулке не горят. Если только по двору пройтись, под тополями, по мокрой траве… Подышать, расправить скукоженное в параличе нутро. Или на качелях на детской площадке посидеть… Да, очень под дождь хочется!

Лихорадочно натянула на себя джинсы, майку, сверху накинула легкую куртку-ветровку. В прихожей глянула на себя в зеркало — умыться бы не мешало, под глазами темные разводы туши видны. А с другой стороны — наплевать. Кто на нее будет смотреть в такой час, тем более темно на улице… Все по домам сидят, перед сном очередную порцию сериального мыла под зевок в себя впихивают. Так что залитый дождем двор в этот вечер — ее личное исцеляющее пространство.

Уже выходя из подъезда, вспомнила — зонт забыла. Но возвращаться не хотелось, хотя ударившие по темечку крупные дождевые капли были не такими уж и теплыми, как представлялось из окна. Подняла воротник куртки, сунула руки в карманы, двинулась в глубь двора…

Все-таки у них замечательный двор. Не двор, а маленький заросший парк со своими тайнами. Вот там, в зарослях бузины, есть маленькая скамейка, ее постороннему глазу не видно. А под лопухами в дальнем углу местная молодайка, гуляющая с ребенком, однажды семейство шампиньонов обнаружила. Хотя, может, это обыкновенные городские поганки были? Откуда здесь благородным шампиньонам взяться? Но самая главная достопримечательность их двора — это несколько могучих и гордых лип, заблудившихся среди своры плебеев-тополей. И сейчас стоят, чернеют мокрыми стволами. Ей почему-то все время казалось, что тополя робеют перед ними, шумят скромнее, чем положено. А скоро липы зацветут, запах пойдет в открытые окна фантастический! Бабушка Сима из третьего подъезда выползет с кулечком, начнет липовый цвет обирать…

Кроссовки быстро промокли в сырой траве. Волосы облепили лоб и лезли в глаза, дождевые капли мелко секли по лицу. И все равно было хорошо, свежо, озоново холодно. Наверное, страху тоже холодно стало, свернулся, забрался в свое логово, помалкивает. А дома, в тепле, опять вылезет…

Но лучше не думать об этом, пока хорошо, пока дождь. Присесть на детские качели, оттолкнуться ногами от земли, поднять лицо к темному небу… «Я ведь живу, небо, правда? Несмотря ни на что, живу? Да, любить не умею, дружить не умею, но есть же какое-то оправдание моей жизни?» Или никакого нет оправдания, и Вика права, бросив это обидное «элементаль», которое может существовать, лишь присосавшись к кому-то? Но тогда… Что же тогда делать? Наглотаться таблеток, самой уйти? Страшно.

Качели, скрипнув надрывно, остановились. Последний скрип, как последний крик. Будто эхо разнеслось по всему двору. И замерла, закрыла глаза, прислушалась, будто ожидая спасительного ответа… Хотя — откуда? Не будет никакого ответа. Надо самой решение принимать. Хоть и страшно.

Все, все страшно. Жить одной — страшно. Самой уйти — страшно. Но что же тогда делать?! Может, просто сидеть и ждать, когда Саша вернется? Надеждой жить? Цепляться за нее, как утопающий цепляется за соломинку?

Вдруг что-то ткнулось в ее колени, фыркнуло, заскулило. Открыла глаза, ойкнула громко — собака! Незнакомая какая-то — вроде она всех собак во дворе знает. А эта большая, черная.

— Луша! Луша, ты где? Сюда, Луша! — прилетел издали, от подъездов, мужской голос.

— Это ты, наверное, Луша, да? — заискивающе обратилась она к собаке, трусливо поджимая ноги. — Ну, и чего ты сюда прибежала? Слышишь, хозяин зовет? Иди давай, иди отсюда… Это мое место, я здесь гуляю… Иди, Луша, я тебя боюсь! Ну, пожалуйста…

Собака и не думала уходить. Стояла, махала хвостом и, как ей показалось, улыбалась. Чего хочет-то? Чтобы она ее погладила? А вдруг укусит? Может, это и не собачья улыбка вовсе, а оскал такой? Да и не хочется ее гладить, мокрой рукой по мокрой шерсти, фу…

Она никому никогда не признавалась, но, если сказать по правде, не терпела рядом с собой всякой живности — ни собак, ни кошек, ни хомячков, ни канареек в клетках. Не признавалась, потому что боялась прослыть жестокосердной. Это ведь общепринятое мнение, никуда от него не денешься — если человек не любит живности, значит, у него душа грубая и жестокая. И получается, что удобнее помалкивать благоразумно, не озвучивать своих неприятий. А если, бывало, где-нибудь в гостях вскакивала на колени хозяйская кошка и начинала мурлыкать утробно, сжималась вся от болезненной оторопи, вызывающей душевную аллергию. А что, бывает же… У других бывает аллергия на кошачью шерсть, а у нее — на утробное мырчание. Мурашки по коже бежали, и спина болезненно напрягалась. Саша всегда, помнится, шутил на эту тему. Говорил, что в прошлой жизни она была кошкой. А кошки с кошками никогда не дружат, каждая свое пространство бережет.

— Луша! Луша! Ко мне! — снова прилетел на детскую площадку усталый мужской голос.

— Иди, хозяин зовет… Если ты не придешь, он сердиться станет! — попробовала она увещевать собаку, но та лишь наклонила голову набок и поскулила коротко, вывалив наружу язык. Переступив лапами, снова сделала навстречу ей короткий шажок и уселась на траву, преданно глядя в глаза.

— Вот, здрасте, приехали. Ты чего, Луша, совсем ополоумела? Не буду я с тобой дружить, не нужна ты мне вовсе… Иди, иди отсюда.

Обернулась на шорох шагов по мокрой траве — за липовыми ветками мелькнул чей-то силуэт.

— Ну? И чего ты к человеку пристала? Что у тебя за манера такая взялась в последнее время, а? Эх ты, Луша… — Из-за дерева вышел высокий худой мужчина.

Подойдя поближе, спросил тем же тоном, каким только что разговаривал с собакой:

— Она не напугала вас, нет? Вообще-то она не кусается. Ни разу в жизни никого не укусила. Но напугать может, конечно. Видите, какая с виду зверюга.

— Это лабрадор, да? Вообще-то я в породах не разбираюсь…

— Ну, может, папаня и был у нее лабрадор, кто знает. Или маманя. Нам ее щеночком подкинули, давно это было. А вы в этом доме живете, да?

— В этом.

— А в каком подъезде?

— В первом.

— О! Что ж, соседи, значит! А на каком вы этаже?

— На втором.

— А я на первом этаже недавно поселился, в третьей квартире.

— А… Так вы что, у Никитиных квартиру купили? Однушку, да?

— Нет, не купил. Снял просто. Мы со Славой Никитиным когда-то вместе на флоте служили… А теперь он мне удружил, в пустую квартиру пожить пустил. Вместе с Лушей. Ненадолго.

Она вдруг вспомнила его. Именно в этот момент и вспомнила, когда он произнес это свое «ненадолго». Может, оттого, что слишком уж грустно произнес, безысходно как-то. Подняла голову, глянула ему в лицо. Точно, он. Тот самый, с которым давеча глазами в окне встретилась. Да, он с собакой был.

— По-моему, Луша вас полюбила! — улыбнувшись, наклонился мужчина к собачьей морде. — Смотрите, как в глаза заглядывает! Она у меня девушка такая, немного легкомысленная. Если уж влюбится в кого — все, пиши пропало. Придется вам ее изредка косточкой угощать. По-соседски. Не побрезгуете?

— Да нет, отчего же. А откуда такое странное имя взялось — Луша? Оно ведь человеческое, не собачье, если я не ошибаюсь? Даже где-то в классике было, на слуху… Кажется, у Шолохова?

— Ну, так получилось, что же делать. Надеюсь, Шолохов нас простит, если ненароком сплагиатили. Конечно, в детстве и в девичестве ее по-другому звали, довольно экстравагантно — Лулу… Но согласитесь, для старушки звучит слишком нескромно. Даже, я бы сказал, неуважительно к возрасту. Вот она и стала — Лушей. Почти без претензий, простенько и со вкусом.

— А она что, очень старая?

— По собачьим годам, в общем, да. Но выглядит хорошо, молодо. Как ей это удается — не знаю. Наверное, решила своей собачьей обманчивой молодостью старуху с косой обмануть.

— Какую старуху?

— Ту самую, которая за всеми в свое время приходит, и за людьми, и за собаками. Ее, сволочь такую, не просят, а она все равно приходит. А впрочем, что это я… Нашел о чем с соседкой говорить! Кстати, давайте знакомиться. Меня Павлом зовут, а вас как?

— Меня — Машей.

— Что ж, очень приятно. Хорошее имя, Маша.

— Тоже простенько и со вкусом, да? И к возрасту уважительно звучит?

— К чьему возрасту? К вашему?

Новый знакомый поднял брови, глянул на нее с интересом. А она вдруг испугалась — не дай бог, еще и за кокетство ее слова примет! Хотя, если уж честно, что это было с ее стороны? Кокетство и было! Пусть нечаянное, неосознанное, но кокетство! Глянь, мол, на меня, как я молодо выгляжу! Ведь правда? Мне ведь еще жить да жить в женщинах, а не в старухах? Да и вообще — жить? Рано ведь мне умирать, правда?

Вот уж воистину — женская природа неистребима в любых обстоятельствах. Требует подтверждения права на женскую жизнь любым способом, силой вырывая себе комплимент, пусть и у первого встречного! Да уж, сама от себя такого не ожидала. Теперь выходи из неловкого положения, как хочешь! Видишь, растерялся мужчина, не знает, как на твое нечаянное кокетство реагировать?

— Ну, мне пора… — опустив глаза она, неловко поднялась с качелей. — Холодно, замерзла под дождем. Еще и промокла вся. До свидания, Павел. Пока, Луша!

— Так и мы с Лушей уже нагулялись, собственно, — пошел рядом с ней Павел, пристраиваясь к быстрому шагу. Луша семенила сбоку, виляя хвостом.

— Маша, а вы каждый вечер так гуляете, да? В это же самое время?

— Нет. Только сегодня. Просто именно сегодня захотелось выйти под дождь.

— А без дождя, значит, уже никак?

— А почему вы спрашиваете, Павел?

— Так я ж объясняю — Луша в вас влюбилась. Она ж тосковать будет, я ее знаю. Ночей не спать.

— Ну уж…

— Да честное слово! Вы уж выходите завтра гулять, хорошо? Если даже дождя не будет. Луша, скажи Маше, чтобы завтра выходила гулять.

Луша заскулила, сделала попытку сунуться ей мордой в колени, а когда она испуганно шарахнулась, тявкнула обиженно, нервно присев на задние лапы.

— Ну, вот, пожалуйста… Что я говорил? Не надо ее обижать, она старенькая. И вы на нее тоже за любовь не обижайтесь. Любовь, она штука такая, объяснению не поддающаяся. А еще говорят — любовью оскорбить нельзя. Так что придется вам терпеть, Маша, ничего не поделаешь.

— Кого терпеть? — уточнила она зачем-то, старательно отводя глаза в сторону.

— Как это — кого? Лушу терпеть. А заодно и меня. Так идем завтра гулять, да?

Она лишь хмыкнула, не зная, что ответить. Хотелось бы тоже какой-нибудь шуткой, но ничего путного в голову не пришло. Да и все равно бы не успела — как раз до двери подъезда дошли. Лампочка под козырьком на миг ярко осветила лицо Павла.

Какое странное у него лицо. Изможденное будто. И в то же время очень красивое, одухотворенное, будто подсвеченное изнутри. Даже несмотря на то, что в глазах — боль неизбывная. Опять ее пронзила насквозь эта боль, как тогда, в окне.

— Спокойной ночи, Маша, — проводил он ее взглядом, впуская в подъезд. — Приятных вам снов!

— И вам того же! — обернулась она назад, уже поднимаясь по лестнице. — Ладно, уговорили, выйду я завтра гулять. Примерно в это же время.

— А мы с Лушей и не сомневались. До завтра, Маша!

Приняв душ, легла в постель, укрылась с головой одеялом. Странное спокойствие ощущалось внутри, как приятная усталость. Надо уснуть быстрее, пока не ушло.

И уснула неожиданно крепко, без мучительных снов и шевелящихся внутри страхов, и спала до утра как убитая, пока будильник не запел свою бодрую утреннюю песенку.

* * *

— Дождем пахнет. Слышишь, Саш?

Валя шумно втянула в себя воздух, откинулась на спинку кресла. Огладив себя по затылку, поморщилась:

— Не люблю я дождь. Сразу голова болеть начинает. Еще и плотно поужинала зачем-то. А тебе как, ужин понравился? Вроде я не ошиблась насчет новенькой домработницы, хорошо готовит. У той, которая до нее была, к этому делу вообще никаких талантов не было. Я ее уволила, как-никак мужик в доме появился.

— Не понял… Какая связь?

— Да обыкновенна связь. Мужика надо вкусно кормить, только и всего. Ой, смотри, какой закат красивый, Саш!.. К ночи точно дождь будет.

Они сидели на веранде после сытного ужина, потягивали вино из высоких бокалов. Закат действительно был шикарный, цвета бледного пламени с редкими мазками бирюзового. Сиял приглушенно, ненавязчиво глазу, будто через вуаль… И воздух вечерний был вкусный, отдавал пряными запахами растений, вобравших в себя дневное солнце. И сумерки осторожно ступали по траве, подкрадываясь ближе, ближе.

Валя протянула руку, оплела пальцами его ладонь:

— Как хорошо, Саш, правда?

— Да, хорошо.

— О чем ты думаешь, Саш?

Он не успел ответить — за их спинами послышалось робкое покашливание, и вслед за ним прозвенел голосок домработницы Насти:

— Извините, я на секундочку. Можно, я пойду, Валентина Ивановна?

— Иди! — досадливо промолвила Валя, дернув плечом.

Видимо, досада одним подергиванием плеча не исчерпалась, и Валя добавила сердито:

— Насть, что у тебя за манера такая — в разговор вклиниваться? Не видишь, люди сидят, интимно беседуют? Кто тебя воспитывал вообще?

— Так бабушка, — робко ответила молодая женщина, вызвав своим ответом саркастическую ухмылку на лице хозяйки. — Я ж в деревне выросла, Валентина Ивановна, извините.

— То-то и видно, что в деревне. Ладно, иди. Погоди… А что это у тебя в руках?

— Так сумка…

— А почему она такая пухлая? А ну, раскрой, покажи.

— Валь, перестань… — тихо попросил Саша, глядя, как Валя тяжело поднимается из низкого кресла.

Валя его не услышала. Поднявшись на ноги, подошла к застывшей соляным столбом Насте, почти вырвала у нее из рук матерчатую сумку-кошелку. Расстегнув «молнию», брезгливо заглянула в нутро, принялась выкладывать на журнальный столик аккуратные пластиковые контейнеры.

— Ишь, как воровать культурно научилась, смотри-ка… Все по баночкам разложила, крышечками прикрыла. Так, так, интересно… Посмотрим, что прихватила… Так, здесь отбивные. А здесь бутерброды с икрой. А здесь, стало быть, салатик с крабами. Молодец, губа не дура. А чего колбаски сырокопченой не взяла, а? Или рыбки? А коньячку из бара почему в баночку не отлила? Постеснялась, да?

— Я ребенку хотела, Валентина Ивановна… Я ж немного… Он растет, все время вкусненького просит. Я обещала, что принесу. Я немного, только ребенку.

— Насть! Тебе не стыдно, а? Я что, мало тебе плачу? Нет, тебе и впрямь не стыдно, а?

— Но… Но это же все равно на выброс числилось, Валентина Ивановна! Это же от сегодняшнего ужина осталось, и салат, и мясо! Жалко же выбрасывать, а мой Ванька съел бы… Я с тарелочек аккуратненько собрала…

— Да мне продуктов не жалко, Насть. Мне сам факт противен, что ты воруешь. Принципиально противно, понимаешь? В общем, все, инцидент на этом считаю исчерпанным. Ты уволена, Настя. Иди, завтра вечером за расчетом придешь. Я бы и сегодня рассчиталась, да налички нет, надо с карточки снимать. Все, иди…

— Валентина Ивановна-а-а-а… — тоненько зарыдала Настя, прижав стиснутые в кулаки ладони к груди. — Не надо, прошу вас… Ну, пожалуйста, умоляю… Я ж быстро не смогу другое место найти… Я же ребенка от бабушки сюда перевезла, квартиру сняла, он осенью в школу должен пойти.

— Это твои проблемы, Настя! Не надо меня жалобить, бесполезно!

— Ну пожалуйста, Валентина Ивановна! Пожалуйста, умоляю…

Настя сделала порывистое движение вперед, и Саше показалось, что она сейчас бухнется на колени. Выбравшись из кресла, он встал к Вале лицом, загородив спиной дрожащую Настю, произнес тихо:

— Валь, пожалуйста… Ну, прояви снисхождение, нельзя же так.

Но Валю, видимо, уже несло. Глянула слепо, будто и не увидела его лица. Будто и не лицо это было, а раздражающее препятствие на пути праведного хозяйского гнева. Ее гнева, личного, Валиного.

— Это мои дела, Саш! Не вмешивайся, я сама разберусь. И вообще, тебе лучше уйти отсюда.

— А… Ну, извини, — произнес он тихо, с обидой. Быстро спустился вниз по боковой лестнице, пошел по газону, сунув руки в карманы брюк.

А вот на обиженный голос Валя среагировала. Потому что полетело ему в спину испуганно извинительное:

— Да погоди, Саш, куда ты! Ну, прости меня, грубо ответила. Погоди, Саш!

Он пошел в сторону забора, где, знал, была кованая калитка. А за калиткой — лес. Надо пройтись, успокоиться немного, мысли в порядок привести. Потому что пребывали в некой обескураженности — особенно после таких Валиных гневливых вспышек. Иногда она казалась ему простой и понятной, а иногда… Наверное, надо к ней всякой привыкать. И учиться принимать всякую. Потому что не бывает все просто в отношениях мужчины и женщины. Всякое случается. Особенно когда они в начале совместного пути.

Нет, как ни уговаривал себя, а обескураженность оставалась. Еще и мобильник запел в кармане рубашки. Выудил его рассеянно, глянул на дисплей. Вика. Ох, как некстати. Но ответить надо. Может, там… С Машей случилось что?

— Да, Вика, слушаю, говори…

Шелест какой-то непонятный. Тишина. И вдруг — знакомый до боли, слегка сипловатый от напряжения Машин голос:

— Это не Вика… Это я, Саш…

У-ф-ф… Да. Как же это ему в голову не пришло. Все просто — позвонить с Викиного телефона. Застать врасплох. Да только не готов он сейчас, не готов. Да, трусит, позорно и не по-мужски. Конспектик объясняющих аргументов еще не подготовил, для Маши более-менее оптимистических. Думал, позже.

— Здравствуй, Маша.

— Здравствуй…

Выдохнул в панике, не зная, что сказать. А говорить что-то надо, не молчать же. О, как он себя сейчас презирал, даже со стороны видел. Стоит, перекатывается с пятки на носок, тычется взглядом то в землю, то в небо. И не нашел ничего более вразумительного, чем попросить трусливо:

— Маш… Можно, я не буду ничего объяснять? Ты просто прими как факт, целиком.

Еще что-то говорил, мысли не успевали за словами. Наверное, глупость какую-то сморозил. И про развод… Что он сам на развод подаст. Чтобы ей лишний раз не беспокоиться. Дурак… Нашел кому толковать о беспокойстве! Ей, Маше! Которая только и делает всю жизнь, что страшно беспокоится и тревожится по любому поводу! Дурак, дурак!

— Не беспокоиться?! Мне? Ты сказал — не беспокоиться? Да ты… Ты…

Все, нажала «отбой». Ну зачем, зачем она позвонила? Он же не так все хотел. Хотел все потом объяснить, позже, когда у нее первая паника схлынет.

— Са-аш! Саша! Ты где?

Вздрогнул, оглянулся. Валя шла по дорожке в сторону беседки, белый шелковый халат отсвечивал бликами в свете фонаря. Первой мыслью было — шагнуть к калитке, уйти в лес… Вот она, калитка, всего в двух шагах.

И устыдился сам себя. Нет, еще одного приступа трусости он не переживет. И без того на душе тошно. Но ведь не должно быть тошно, не должно. Вот она идет, любимая женщина! Душа должна рваться к ней нараспашку. По крайней мере, благодарна должна быть его душа, что она его любит… То есть любит, как обычная женщина. Он же этого так хотел? Чтобы со смелой любовью жить?

— Я здесь, Валь! — поднял руку, сжимая в ладони телефон.

— Пойдем домой, Саш… Смотри, дождь начинается. Терпеть не могу под дождем стоять, пойдем скорее!

Дождь? И в самом деле дождь. А он и не заметил. И где-то, совсем по краешку сознания, скользнула непрошеная мыслишка — а Маша, наоборот, любит дождь…

Прошел по мокрой траве, ступил на дорожку, вместе быстро пошли к дому.

— А ты с кем сейчас говорил, Саш? Я тебе звонила, было занято. Ты извини, что я спрашиваю, но чего-то вдруг забеспокоилась…

— Мне Вика звонила. Машина подруга.

— И что?

— Да ничего. Мне надо на днях с Машей поговорить.

— Саш, я боюсь, — остановилась вдруг Валя, глядя на него исподлобья.

— Чего ты боишься?

— Не знаю… Я боюсь тебя потерять. Я не смогу без тебя, Саш.

— Ладно, пойдем. Промокнешь.

Он протянул руку, накинул ей на голову капюшон халата. В сумерках, в свете фонарей, перечеркнутом дождевыми струями, Валя в своем белом халате была похожа на привидение. И зачем она этот халат надевает, вовсе ей не идет.

— Пойдем, пойдем! — обнял он ее за плечи, и она послушно прижалась к его боку, натягивая капюшон еще ниже, на самое лицо.

Поднялись на веранду, и дождь за спиной зашумел уже по-настоящему, будто ждал, когда они зайдут в укрытие.

— Чаю горячего хочешь? — заботливо спросила Валя и, не дождавшись ответа, потянулась к кнопке чайника. — Может, чего-нибудь сладкого принести?

— Нет, спасибо. Я ничего не хочу. Правда.

— Ты… на меня сердишься, да?

— За что?

— За Настю… Ты не сердись, Саш, я ее не уволила. Хотя, если бы не ты… И секунды бы думать не стала. Наоборот, меня больше злит, когда сподличают, а потом плакаться начинают, на жалость давить. Знаешь, ненавижу плакальщиков! Наверное, потому, что сама плакать вообще не умею.

— У всякого разные бывают обстоятельства, Валь… И для жалости должно быть в душе местечко. Вот эта девочка, например… Она же ребенка накормить хотела. Ну, взяла… Ее поступок вполне объясним, так мне кажется. А твоя жестокость по меньшей мере была неуместна. Снисходительность — да, это еще понятно…

— А я, Саш, давно уже не отличаю одно от другого. Для меня что жестокость, что снисходительность — один хрен. Когда вся твоя жизнь подчинена законам бизнеса, глаз на такие вещи замыливается, Саш. Разучилась я понимать и прощать, и что такое снисходительность, я тоже не понимаю. Да и нельзя мне. От этого разлюбезного хозяйства раскиселиваешься и слепнешь, а слепнуть мне нельзя, мне надо быть ох какой глазастой! Иначе — пропаду. То есть теперь уже мы — пропадем. Ой, я опять, наверное, не то говорю.

— Да ладно, понял я. Ты не хотела меня обидеть. Да и не обидела, чего уж там. В общем, бачили очи, шо куповалы… Я ж сознательно и сразу признал тот факт, что в наших отношениях ты — поводырь. Хотя… Есть один нюанс, Валь, прости. Признать-то признал, да только не понял, куда идем…

— В смысле?

— Ну… Куда ведешь-то меня, Иван Сусанин?

— И все равно не поняла твоей мысли, Саш! Как это — куда идем? К счастливой жизни идем, куда ж еще!

— Это в смысле, чтобы у нас все было? Дом, квартира, машина, счет в банке? Но ведь все это уже есть, Валь. А если есть, зачем тебе еще напрягаться, жилы рвать? Подчинять свою жизнь законам бизнеса, как ты говоришь? Жизнь — она ведь одна всего, другой не будет! И у нее другие законы должны быть. Чего ж ее этим жестоким законам зазря подчинять-то? Всю, без остатка?

— Ты… Ты это серьезно?!

— Ну да, вполне. Нет, ну в самом деле, я не понимаю… Конечно, нехорошо твои доходы считать, но я попробую втиснуться в шкуру этого нехорошего, уж черт с ним, а ты меня послушай. Ради себя, не ради меня, просто послушай, и все. Скажи, ведь тебе… Ну, то есть нам, конечно… Ведь нам того, что есть, до конца жизни хватит? Может, пора ослабить плечи, Валь? Просто жить, просто любить…

— Ты что, предлагаешь мне выйти из бизнеса? — глянула она на него с ужасом и отстранилась.

— Да нет! Нет, конечно. Нет, я предлагаю тебе доминанту снизить, не гнать из последних сил. Остановиться, притормозить немного. О душе вспомнить, научиться заново многим вещам, о которых ты напрочь забыла. Книги читать, например, музыку хорошую слушать… Не шансон по пути на работу, а настоящую музыку, Валь. Хочешь, я тебе в этом деле поводырем буду? Я не знаток, конечно, но кое в чем разбираюсь.

Валя вдруг то ли всхлипнула, то ли икнула от смеха. Он замолчал, удивленно глянул ей в лицо. Да, выражение на нем и впрямь странноватое образовалось — в глазах туманом слезы стоят, а губы перекосила скептическая улыбка. Вот сморгнула слезный туман, глаза прояснились, глядят с досадой и разочарованием. И дробный смешок через слезы:

— Ну, рассмешил, надо же… О чем ты толкуешь, любимый мой, ты сам-то себя слышишь? Какие книги, какая музыка? Какое там — плечи ослабить? Это пусть твоя бывшая книжки читает, а мне… Да ты хоть знаешь, как я жила, из какого я дерьма на белый свет выползла? И как мне все это досталось, знаешь? Как меня унижали, как отбирали все, как били мордой об стол… Нет, Сашенька, нет. То, что я могу заработать, все мое будет. Зубами вгрызусь в лишнюю копейку, а на музыку и книжки не променяю. И ничего не сделаешь, придется тебе меня именно такой принимать, Сашенька, идеалист ты мой разлюбезный. И запомни, пожалуйста, на будущее! Никогда не учи меня жить. Я всегда знаю, что я делаю, понял? И вообще, не лезь под руку… Да, грубо звучит, прости. Я и в самом деле очень люблю тебя, поэтому еще раз прости. Ладно, пойдем спать… Завтра вставать рано.

Он долго не мог уснуть в эту ночь. За окном шелестел дождь, рядом похрапывала Валя. Надсадно похрапывала, через носоглотку, с задержкой дыхания. Он протянул было руку, чтобы погладить ее по плечу… И вдруг убрал. Возникло вдруг странное чувство, похожее на стыдливую неприкаянность. Такое, наверное, случается с добропорядочной женщиной, обнаружившей себя поутру в чужой постели. С вечера было шампанское, бубенцы на тройках и залихватское «будь что будет», а на рассвете проснувшись, в лицо самой себе плюнуть хочется.

* * *

Весь день у нее всплывал в памяти образ нового знакомого. И голос его звучал, насмешливый, но с легкой философской грустинкой: «…Не надо Лушу обижать, она старенькая, любовью оскорбить нельзя… Придется нас терпеть, ничего не поделаешь…»

По крайней мере, думать о вчерашнем знакомстве было приятнее, чем изнывать в тоскливом недоумении от жизненных перемен. И после работы домой веселее шагалось. Как-никак, а вечер обещал что-то, можно не сидеть дома наедине с приятельницами — старой тревогой и свеженькой безнадегой. Даже в супермаркет по пути заскочила с мыслью прикупить косточку для Луши и долго приставала к продавщице в мясном отделе, выясняя, подойдет ли для этих целей обыкновенный суповой набор. И какой лучше, свиной или говяжий. Продавщица смотрела на нее, как на душевнобольную, и где-то по большому счету была права…

Нет, вовсе она не возлюбила большую черную собаку Лушу, еще чего. Но думать о том, как Луша заскулит при виде сахарной косточки, почему-то было приятно. Да и погладить ее тоже можно, рука не отвалится. И за ухом почесать. Или собак за ушами не чешут? Ну, в общем, почесать там, где по правилам полагается.

А во дворе, на виду у всех, можно и не гулять. Можно в парк пойти или на набережную. В уличном кафе посидеть, чаю попить. Правда, к тому времени кафе уже закроется… Да, и надеть надо что-то поприличнее, не джинсы и ветровку, а рубашку с брюками, например. Можно ту самую рубашку, мягкую, хлопковую, которую в дорогущем бутике в Испании купила. На вид она простая, но очень стильная! Озорная такая, в крупную клетку.

В общем, шла домой, сама себя подхваливала — эка она лихо с тоской-бедой справляется! И со страхами! И с пугающим одиночеством! А то навалились, понимаешь… Ну, ушел муж к другой, с кем не бывает. И впрямь, не ляжешь ведь, не умрешь по заказу. Наверное, правду знающие люди говорят — когда одна дверь закрывается, обязательно должна открыться другая. Только надо ее вовремя разглядеть, чтобы мимо не пройти. Может, черная собака Луша вчера эту дверь и открыла, ткнувшись ей носом в колени? Надо бы с ней подружиться на всякий случай. А может, и полюбить, если получится. Но кто его знает, как оно вообще все получится? Очень волнительно на душе, как перед отъездом из дома.

Как ни странно, Луша сидела у подъезда, беспокойно перебирала передними лапами. Почему-то одна, без хозяина. Она подошла, спросила вполне серьезно, будто рассчитывала на ответ:

— Луша, а ты почему одна? Где твой хозяин?

Собака глянула на нее с тоской, отвернулась досадливо — отстань, мол, и без тебя тошно. Вот вам и вся любовь, которой оскорбить нельзя! Потом подскочила, подошла к железной двери, тявкнула требовательно — открывай, чего стоишь!

И проскользнула в образовавшуюся щель тенью, села у двери третьей квартиры, заскулила. Она медленно прошла вслед за собакой на площадку, встала невдалеке. Что это? Почему она одна? Хозяин ее одну выпускает гулять? Или его дома нет?

Наверное, и впрямь, нет его. Тишина за дверью. Тогда почему Луша оказалась одна на улице? Убежала, заблудилась, потом сама дом нашла? А он, наверное, бегает, ищет ее? И что теперь делать?

— Луша… Может, пойдем на улицу, хозяина поищем? — робко обратилась она к собаке.

Та лишь заскулила в ответ жалобно. Что ж, понятно, никто никуда не идет. Ну и как тогда поступить? Стоять здесь, караулить ее?

Вдруг Луша забеспокоилась, прыгнула передними лапами на дверь, тявкнула гулко. Она вздрогнула, отступила на шаг назад. Дверь открылась, явив ей лицо вчерашнего знакомого…

О боже. Он что, пьян? Хотя нет, не похоже. Лицо не пьяное, скорее, болью скованное, глаза, кажется, не видят ничего. Глянул на нее, как на пустое место, не поздоровался даже. Луша шмыгнула в глубь квартиры, а он стоит изваянием, плещет болью из глаз. Той самой, черной, невыносимой.

— Павел, что с вами? Вы больны? Может, «Скорую» вызвать? Чем я могу вам помочь, Павел? — закудахтала она испуганно, прижав руки к груди.

Павел мотнул слегка головой, будто вслушиваясь в то, что она лепечет. Свел брови в судороге, с трудом сфокусировал на ней взгляд. И вдруг произнес резко:

— Уколы ставить умеешь?

— Нет… Совсем не умею.

— Заходи, я научу. Заходи быстрее, мне стоять трудно.

Отлепился плечом от косяка, с трудом побрел в глубь квартиры. Она робко переступила порог, прикрыв за собой дверь. Но рычажок замка поворачивать не стала, струсила. Мало ли что…

Прошла через узкий коридор, застыла в проеме двери. Она знала эту квартиру, бывала здесь по-соседски. В принципе ничего не изменилось, все то же самое… Допотопная мебель, ковер на стене, продавленный диван. Соседи давно здесь не жили, квартира долго стояла пустой, и запах обосновался особенный, затхлый, сиротский. Павел, пока она осматривалась, успел лечь на диван, слабо отмахивался от Луши, которая беспокойно толклась рядом и норовила сунуться мордой в лицо хозяину.

— Уйди! Мешаешь! На кухню уйди! — прорычал Павел тихо, и Луша отпрыгнула, и впрямь потрусила мимо нее на кухню. Легла под стол, издавая странные звуки, будто всхлипывала, как человек.

— Подойди к письменному столу, открой ящик, там ампулы… — скомандовал Павел. — Рядом упаковка одноразовых шприцев. Оберни чем-нибудь стеклянный конец ампулы, отломи…

— Нет, Павел, что вы, у меня не получится! — запричитала она почти истерически, дернувшись назад, как лань. — Я даже смотреть не могу, как иголку в живое тело втыкают, сразу в обморочное состояние впадаю! Нет, что вы!

— Я прошу тебя, пожалуйста… — повернул он голову со стоном. — Ну, давай же… Я бы и сам, но рук не чувствую… Ни ладоней, ни пальцев не чувствую, все болью скрутило…

Он задышал тяжело, резко, бледный лоб заблестел обильной испариной. А на нее вдруг снизошло объяснение происходящего, обидное в своей заурядности. Как же она сразу не догадалась?

— Павел… Вы наркоман, да?

— Тьфу ты, зараза… — отдышавшись, тихо ругнулся он в ее сторону. И добавил, будто отмахнулся: — Ладно, иди, черт с тобой…

Она неловко затопталась в дверях, не зная, как поступить. Еще и Луша добавила напряжения, тихо заскулив на кухне. Конечно, удрать легче всего. Но как человека оставишь, а вдруг он умрет? Может, самой «Скорую» вызвать? Но в городе вечерние пробки, машина будет ехать часа полтора, не меньше.

Нет, все-таки надо вызвать. Телефон в прихожей, в сумке. Развернулась, шагнула за порог.

— Постойте… — ткнулся ей в спину сиплый, дрожащий болью голос Павла. — Постойте, как вас там…

Обернулась. Павел приподнялся на локтях, посмотрел на нее с тоской и страхом. Как на незнакомого человека посмотрел. Глаза-провалы, зияющие страданием, волосы прилипли к мокрому лбу. Наверное, он ее и не видел даже…

— Простите… Как вас зовут? Вы кто?

— Я Маша! Мы вчера с вами познакомились, забыли, наверное! Вчера, когда дождь был, вы с Лушей гуляли! — напомнила она с отчаянием, так и не сумев убрать обиженные нотки из голоса.

— Маша… Да, Маша. Послушай, Маша. Помоги мне сейчас, пожалуйста. Я болен. Четвертая стадия рака. Я… Я по времени не рассчитал немного. Не готов оказался. Я не думал, что это так быстро начнется. Врачи сказали — месяца два-три… Не так резко…

Он стрелял в нее короткими фразами, будто автоматной очередью. Она стояла, прижав ладони к груди, чуть ниже горла, крест-накрест. Она всегда прижимала ладони к груди, когда чего-то сильно боялась. Казалось, так надежнее. А еще казалось — там, за ладонями, прячется испуганная душа, и она ее защищает, как может. Чтобы не дрожала сильно.

— …Мне очень нужен укол, Маша. Мне больно нестерпимо. Может, ты все-таки… Попробуешь…

Она кивнула, сглотнула с трудом. Потом сообразила — кивнула, значит, согласилась. Значит, так надо… Надо, и все. Надо переступить через страх, через безволие, через обморок.

И пошла изнутри дрожь — тело не желало впускать в себя энергию внутреннего усилия. Оно привыкло ее не впускать, привыкло посылать импульс неприятия, когда перед глазами возникала картинка — руки медсестры со шприцем в ладони, игла входит в живое тело… Даже когда в кино такую картинку видела, глаза закрывались сами, автоматически. И дыхание пресекалось, и тошнота подкатывала. Ну такая она, что делать, извините! Трусость, невроз, астенический синдром! Не может она, не может!

А внутреннее усилие будто стояло рядом, глядело в глаза, усмехалось — давай, мол, расскажи человеку, молящему тебя о помощи, про свои трогательно-трусливые синдромы. Ну что же ты, давай! Вместо того чтобы сделать шаг, пересилить себя! Соберись, тряпка, потом стыдно вспоминать будет. Зачем тебе еще один стыд? Мало тебе, да? Хоть раз в жизни — соберись! Не бойся, я рядом. Я тебе не враг, я всего лишь внутреннее усилие.

Если бы кто-то объяснил ей, что это ее состояние длилось несчастные три секунды, она бы не поверила. Слишком тяжело далось. Будто вагон с углем разгрузила. Но далось же! Сделала вдох, выдох, шагнула из дверного проема к письменному столу. Оглянулась на Павла, спросила сухо, делово:

— Где, говорите, ампулы и шприцы? В котором ящике?

— Там, в самом низу, справа… Увидела?

— Да… А дальше что? Вы говорили, надо конец ампулы отломить? Да, поняла… Потом втянуть содержимое в шприц… Да, и чтоб воздуха не осталось…

Конечно, руки дрожали. Зато зубы сжимала так, что заныл болью верхний коренной, с которым давно собиралась идти к стоматологу. И в голове происходило что-то. Ужас был в голове — дошло наконец до сознания Павлом сказанное… Четвертая стадия рака. Боли. Умирает человек. Может сейчас, на глазах, умереть. С тех пор как умерла мама, смерть ни разу, хоть и случайно, так близко не подходила.

— Так… Куда ставить? — подошла к дивану, держа в пальцах наполненный шприц.

Павел повозился неловко, пытаясь стянуть вниз резинку спортивных штанов. Она отпрянула чуть назад, проблеяла испуганно:

— Ой, в ягодицу, что ли?

— Да. В руку труднее, не справишься, если не умеешь. Помоги, черт… Пальцы свело…

И пришлось самой дернуть вниз резинку штанов. Обнажилась худая, но крепкая ягодица. В первую секунду она отвела взгляд стыдливо…

— Слышишь, крест начерти! — глухо скомандовал Павел.

— Какой… крест? Где? — совсем растерялась, утирая со лба капли нервной испарины.

— Возьми ватный тампон, там есть… Намочи йодом, нарисуй сбоку на ягодице крест. Потом в середину креста и втыкай иглу, поняла? Так нерв не заденешь.

— А как втыкать? С размаху? Я не умею с размаху! Я вообще никак не умею!

— Да как получится! Ну же, давай! Не бойся!

— Ой, мамочки… Я боюсь…

Глаза заволокло обморочным туманом, голову опасно повело по кругу. Нельзя, нельзя сейчас туда, в трусливую панику. Господи, дай мне немного воли для внутреннего усилия. Самую капельку воли, авансом. И чтобы в обморок не упасть.

Так, хорошо. Вот она, середина йодного креста. Соберись, дыши глубже. Если тошнит, сглотни. Голова кружится — не помеха, потому что середина йодного креста тоже с головой в унисон кружится. Так, иголка вошла… Теперь лекарство… Как руки дрожат, зараза. Ходуном ходят. Но все получилось, слава богу, лекарство ввела. Теперь иголку вытащить…

Все! Можешь в обморок падать. Главное, сделала, что должна была сделать.

Надо сесть, а то ноги не держат.

— Спасибо… — вяло пробормотал Павел, видимо засыпая. — Как тебя там…

— Маша. Маша я.

— Спасибо, Маша. Я сейчас усну, эта зараза быстро действует… Еще раз тебе спасибо.

— Да пожалуйста, какие дела. Обращайтесь еще.

Все, заснул. Посидела немного, тихо изумляясь на саму себя — надо же, не только с уколом справилась, но и заковыристое «обращайтесь еще» себе позволила. Вот что делает короткое пятиминутное плавание в собственном подвиге. Но все равно, ощущения внутри были странные. По крайней мере, ни тошноты, ни внутреннего дрожания больше не было. Было другое что-то. Как-то не принималась головой безнадега относительно четвертой стадии рака. Хотелось еще чем-то помочь, еще какие-то действия предпринять. Пусть минимальные, но чтобы сопротивляться вдруг открывшимся обстоятельствам, не сидеть сиднем. Знать бы еще, как сопротивляться. А может, и неправда все, что Павел сказал? Может, у него временное помрачение рассудка? А что, бывает же…

Надо бы его пледом накрыть. А то лежит, жалкий, с йодным крестом на ягодице. Прямое нарушение человеческого и мужского достоинства. Так, где тут какой-нибудь плед? А, вот, на кресле… Да, вот так уже лучше.

Долго стояла, всматриваясь в его расправившееся от боли лицо. Красивое мужское лицо. Широкие брови, высокие скулы, волевой подбородок с ямочкой. Потом вдруг стыдно стало, будто тайком подглядела то, что не следовало. Отступила на шаг. Вздохнула, провела взглядом по комнате. Да, запустение тут порядочное. Немного прибрать бы. И мокрой тряпкой надо по мебели пройтись, пыли много. И пахнет пылью.

А может, сначала что-нибудь поесть приготовить? Продукты какие-то найдутся в холодильнике, интересно? Да и Луша, наверное, голодная. Кстати, что-то совсем ее не слышно…

Луша так и лежала под столом на кухне, положив голову на передние лапы. Дышала часто и сипло, высунув язык. Наверное, за хозяина переживает. Говорят, собаки такие вещи особенно остро чувствуют.

— Луша, он спит, не переживай. Ему сейчас хорошо.

Присела на корточки, неловко изогнувшись и почему-то стараясь глянуть ей в глаза. Луша снова задышала тяжело, заскулила, отвернула морду.

— Понятно, не хочешь со мной общаться… А хозяин твой, между прочим, вчера сказал, что ты в меня влюбилась! Так что давай, соответствуй, не подводи его! Ой, ты же, наверное, голодная? А у меня для тебя гостинец есть! Погоди, сейчас принесу.

К выложенной перед носом сахарной косточке Луша осталась равнодушна. Не желала из чужих рук брать, а может, вообще от стресса аппетит потеряла. Но через пять минут издала тот самый странный звук, будто всхлипнула. Выползла из-под стола, деликатно ухватила зубами косточку, потащила в комнату. Распластавшись около дивана, где спал хозяин, принялась выгрызать из нее мясо. Не по-собачьи аппетитно, а будто так надо было.

— Ешь, ешь. Хочешь, еще дам? Или тебе много сырого мяса нельзя? Может, лучше бульон сварить? Нет, лучше овсянку на мясном бульоне… Знаешь, у нас на работе одна тетка вредная есть, так она своей собаке все время овсянку варит. Еще и накидает туда всякой дряни, представляешь? Морковку, яичную скорлупу, морскую капусту, хлеб…

Она опять поймала себя на мысли, что разговаривает с Лушей вполне сознательно, с искренней доверчивой интонацией. Так же, как Павел вчера. И еще подумалось — надо бы выяснить завтра у Тани все нюансы про собачью еду… Да и человеческую еду надо бы приготовить. Павел проснется, ему очень даже не помешает.

В морозилке нашлась курица, вусмерть обледеневшая. И разморозить негде, даже микроволновки нет. Ладно, пусть там и лежит, леденеет дальше, бульон для Павла можно и у себя дома приготовить. Ну, еще котлетки какие-нибудь, салатик…

— Луш… Я домой пойду, поесть хозяину приготовлю, ладно? И тебе кашу сварю. А двери на ключ закрою… Потом приду, и мы с тобой погуляем, хорошо?

Луша оторвалась от косточки, глядела на нее молча, будто раздумывала, как отреагировать на предложение. Потом повернула голову в сторону дивана, заскулила тихо.

— Да все будет хорошо, Луш… Не расстраивайся так… — вдруг подступил слезный комок к горлу. — Ну, я пошла? А ты сиди тут, сон хозяина сторожи.

Дома она быстро переоделась и развила кипучую деятельность на кухне. Торопилась, будто опаздывала.

И вдруг остановилась у окна как вкопанная, вспомнив тот самый взгляд Павла. Да, она тогда почувствовала его боль. Увидела. Значит, это правда, наверное… То, что он сказал, правда. Нет, ну почему все так, почему?..

И заплакала зло, с надрывом. Как это больно, оказывается, чувствовать еще чью-то боль, кроме своей! Тем более когда хочешь помочь, но не можешь ничем помочь. Разве это помощь — собаку на ночь выгулять, бульон сварить да котлеты пожарить? О господи, они еще и подгореть надумали! И не надо на них слезы ронять, и без того фарш пересолила.

Когда позвонила Славка, бросила в трубку коротко и слезно:

— Да, Слав! Говори быстрее, мне некогда!

— А что случилось, мам? Ну, что плачешь, это понятно. А почему некогда, чем ты занята?

— Делами, Слав, делами. Что ты хотела сказать?

— Ну, мы вроде как поссорились.

— Да? Я не помню, извини. Закрутилась как-то.

— Мам… Деньгами не поможешь? Нам скоро взнос за ипотеку платить.

— Помогу, конечно. Могла бы и не спрашивать. Я уже и деньги с карточки сняла.

— Тогда я завтра подскочу в обед к тебе на работу?

— Ага, подскакивай. Все, Слав, некогда мне, котлеты горят безбожно… Пока, завтра жду!

Когда спустилась с кастрюльками вниз, Луша вышла ее встречать в прихожую. Признала за свою, вильнула хвостом.

— Сейчас, погоди, я тебе овсянки дам… А хозяин еще спит, да? Ладно, пусть спит. Или погуляем сначала? Где твоя сбруя? Ну, как это называется? Поводок, ошейник?

Ни поводка, ни ошейника в прихожей не оказалось. Прошла на кухню, поставила сумку с кастрюльками на стол, продолжила поиски. Ага, вот оно все хозяйство, на подоконнике. Еще бы разобраться, как это нацеплять…

Пока разбиралась, взгляд упал на красивый глянцевый пакет с изображенной на нем счастливой собачьей мордой. Знакомая морда, мелькала одно время в телевизионной рекламе… А, вот оно что, это ж и есть Лушина еда, наверное! А она ей овсянку вздумала предлагать! Хозяин-то заранее о еде позаботился, пакет нехилый, килограмма на три точно потянет…

Гуляли недолго. Луша торопливо сделала свои дела, потянула ее обратно к подъезду. Понятно, там хозяин один… Соседка с пятого этажа, войдя за ними в подъезд, поздоровалась, удивленно покосилась на Лушу, но вопросов задавать не стала. Хорошая тетка, тактичная, спасибо ей. Не то что Лена. Уж та бы с вопросами так пристала — живая бы не ушла.

Павел лежал в той же позе. Она наклонилась, прислушалась: дышит вроде. Ровно, спокойно.

Взгляд упал на забытую ампулу на столе. Поднесла к глазам, прочитала тихо, по слогам — бу-пре-нор-фин… Судя по названию, очень сильный анальгетик. Маме, помнится, что-то подобное кололи. Значит, действительно все серьезно… Но все равно, сознание не желало принимать правду, тормозило страхом неприятия. В висках молоточками забило. И голова заболела…

— Ладно, Луша, я пойду. А ты давай, спать ложись. Ой, я же про кашу забыла… Зря варила, что ли? Пойдем, я тебе и каши положу, и твоей рекламной еды, что захочешь, то и съешь. Пойдем…

Луша послушно потащилась на кухню, но есть ничего не стала, проскулила тихо — извини, мол, не хочу. И снова вернулась в комнату, распласталась около дивана.

— Ладно, лежи. Я позже еще зайду. Может, твой хозяин моим угощением не побрезгует.

Еще трижды за этот вечер она ходила туда-сюда. Дома не сиделось, не лежалось, бродила от стены к стене в беспокойстве. Двадцать минут ходьбы — и снова вниз, с ключами от чужой квартиры.

В очередной раз, уже за полночь, остановилась у двери, закопошилась с ключами, и дверь вдруг сама открылась. За дверью Павел, отступил на шаг, улыбнулся:

— Заходи, добрая моя самаритянка. Я правильно понял, что мы после моего хамского поведения успели перейти на «ты»?

— Да… Вроде бы так.

— Сильно я тебя напугал? Ты уж извини, неловко получилось. Ну, заходи, чего мы в дверях-то… Поговорить же надо. После всего, что я с тобой сотворил, я просто обязан тебе все объяснить. Хм… А смешно звучит, ага? Почти как обязан жениться…

Она вдруг засмущалась, хохотнула неловко, проходя мимо него на кухню. Села на стул и затараторила вдруг, словно желала отчитаться:

— Я Луше тут овсянку сварила, но она есть не стала… И погуляла с ней, недолго, правда. А сколько полагается с ней гулять? Наверное, на ночь тоже выводить надо? И еще… Вот тут… В этой кастрюльке бульон, а в этой — котлеты… Вы бы поели, Павел. Наверное, разогреть надо, остыло уже.

— Во-первых, говори мне «ты», мы же решили. Какое уж тут выканье, если ты мою голую задницу видела? А во-вторых, конечно, поем. С удовольствием. Потом, позже. А сейчас давай поговорим.

Он сел напротив нее за кухонный стол, наклонился, потрепал по загривку пристроившуюся в ногах Лушу и вдруг произнес грустно:

— Вот куда ее потом, ума не приложу. Я ж не думал, что все так скоро начнется. Думал, успею в хорошие руки пристроить. Даже тебя тогда, под дождем, охмурять начал, помнишь? Рассказывать, что Луша влюбилась в тебя с первого взгляда. Думал, ты проникнешься.

— Так я, может, и правда прониклась?

— Да ни фига ты не прониклась, испугалась просто. Ты извини, что я тебя так, с уколом… Просто никаких сил уже не было терпеть. Слабак оказался. Наверное, перед смертью сильных и слабых нет, все одинаковы. Ну чего так смотришь? Страшно тебе, да? А ты не бойся. В конечном итоге все в плюс пойдет — зато уколы научишься делать. Хорошее умение, всегда может сгодиться. Семью лечить, например.

— А у меня нет семьи. Я одна живу. Дочка замужем, а муж меня только что бросил.

— Ну, я так и понял, в общем.

— То есть… Как это — понял? Что, у меня на лбу одиночество написано?

— И на лбу тоже. И в глазах. И вообще, вся твоя внешняя видуха полностью внутреннему переживанию соответствует. Но ты шибко не горюй, семья — дело наживное. Ты женщина красивая, одна не останешься. Кстати, на мою жену очень похожа…

— А у вас… Вернее, у тебя… Жена есть?

— Конечно, есть, куда она денется. У всех есть и у меня есть. Или я на женоненавистника похож?

— Нет, не похож… А где она? То есть… Я хотела спросить… Почему ее с вами нет? По-моему, в таких сложных обстоятельствах…

— Это ты про «вместе и в горе, и в радости», что ли? Ой, я тебя умоляю… Не надо, не люблю я этого пафоса. Все гораздо проще. Марусь. Можно, я тебя буду Марусей звать? А еще лучше — Махой. У меня в юности подруга была, Махой звали. Потом замуж вышла, в Америку уехала. Я ее помню… Никого особо не помню, а ее помню. В общем, ты Махой будешь. Согласна?

— Хорошо. Меня так еще никто не называл — Маха.

— Ну, вот и отлично. Так на чем мы остановились, Маха? А, да… Надо тебе объяснить, почему я здесь один оказался. Как ты говоришь, в сложных обстоятельствах. Один раз объясню, и дальше чтоб вопросов не задавала, договорились?

— Хорошо…

— Ну, если в трех словах… По легенде я муж-беглец, подлый предатель. Когда всю правду от врачей узнал, жене письмо написал — так, мол, и так, дорогая, ушел, не ищи меня. На звонки отвечать не буду, и ты мне не звони. Думай обо мне что хочешь, но прими как факт. Такой вот я благородный обманщик, Маха. Сам своим обманом горжусь.

— Ну и зря! Потому что это неправильно! Знаешь, как это горько, когда предают? Ты думаешь, ей легко было твое письмо читать, да?

— Думаю, нелегко. Но с умирающим возиться тяжелее. И поверь, я знаю, что делаю. Другого выхода у меня не было. Поверь на слово, в мелкие объяснения и подробности вдаваться не хочу.

— Но она жена, она обязана! По совести обязана! И вообще, почему ты за нее все решил? Может, вместе бы и преодолели болезнь.

— Не, Маха, это уже ни вместе, ни в одиночку не преодолеешь. Врач, который мне обследование проводил, он мой школьный друг. И всю правду мне сказал, все, как есть. А в чудеса я не верю. И семью тащить в это безобразие не хочу, права не имею. Куда я их притащу, в ощущение неприятия, в яму брезгливых эмоций? Не, если уж ты сам ослеп, то поводырем быть не можешь… Иначе как на картине Брейгеля получится. «Притча о слепых», видела?

— Нет… Я как-то вообще с живописью не дружу…

— Да я тоже. А картину эту в свое время запомнил, был как-то по служебным делам в Неаполе, приятель меня в картинную галерею затащил. Я долго около этого Брейгеля стоял. Во, думаю, силища, а? Такой огромный смысл в простую ситуацию заложил.

— А что там, на картине?

— Ну, как бы тебе объяснить… Вообще, это видеть надо, конечно. Представляешь, идут вереницей шестеро слепых по дороге, один за другого держится. А поводырь у них тоже — слепой. И вот он, который поводырь, вроде как спотыкается, падает в яму… Тот, который за ним, падает на него. У третьего лицо растерянное, он еще не понял, что произошло, но тоже вот-вот упадет. А остальные вообще пока ни о чем не догадываются, и лица у них, знаешь, такие жутковато-беспечные. Последняя секунда беспечности, и потом туда же, в яму, за поводырем… Знаешь, Маха, я стоял, думал — ведь это предупреждение для всех нас, то есть для зрячих. В смысле, если ты физически зрячий, это еще не факт, что зрячий духовно. И всегда думай, имеешь ли право назваться поводырем. А если назвался, то должен понимать, куда за собой ведешь. Во что именно ведешь. Сюжет-то картины ведь на библейской притче основан — если слепой ведет слепого, то оба они упадут в яму.

— Ой, не знаю! Я, например, всегда в своем муже видела поводыря. И никогда не думала, куда он меня конкретно ведет, во что именно… Просто бездумно шла за ним, и все. Просто потому, что я не умею жить без поводыря. Вообще никак.

— Почему не умеешь?

— Потому что я слабая, перепуганная и вообще никаковская. Можно сказать, слепая.

— А почему ты такая?

— Ну… Это долго объяснять. Для этого всю свою жизнь рассказать надо. Тем более есть моменты, о которых вообще не расскажешь. Никогда и никому.

— Почему?

— Слишком много «почему», Павел… Потому, что о них рассказать невозможно. И не спрашивай очередной раз — почему, ладно? А то как заезженная пластинка — почему, почему? Потому!

— Хм… Знаешь, не понимаю я этого — рассказать невозможно. А ты возьми да расскажи, и все дела. Вывали наружу, пользуйся благоприятным моментом.

— Не поняла… Каким моментом?

— Так все, что расскажешь, со мной в могилу уйдет… А тебе облегчение будет. И мне опять же зачтется, что твое плохое с собой унес.

— Ой, не надо, прошу тебя. У меня прямо мороз по коже, когда ты так говоришь!

— Давай, Маха, рассказывай, потом с морозами разберешься. Мне даже самому интересно, что там за моменты такие, которые тебя никаковской сделали. Давай, третий раз предлагать не буду. Ну!

— Нет, не могу. Я ж никогда и никому…

Она вдруг задохнулась, глядя ему в глаза. Ни моргнуть не могла, ни взгляда отвести. Да что у него за сила такая, может, гипноз? А внутри уже билось то самое, которое «никогда и никому», царапало сердце железными коготками. То ли на волю просилось, то ли, наоборот, пряталось. Чем дольше она молчала, тем сильнее царапалось. Наконец стало невыносимо в себе держать. Впервые так невыносимо! И просипела с натугой, привычно складывая ладони на груди — крест-накрест:

— Да, Павел, я расскажу… Дай, сейчас. Дай мне еще минуту.

Она не знала, сколько времени прошло. Может, и впрямь минута, может, час. Павел сидел молча, глядел ей в глаза, не отрываясь. Лицо его было спокойным, как ей казалось, почти равнодушным. А еще казалось, тихо подошли, встали за спиной тени из прошлого — мама, дядя Леша… Но она их уже не боялась почему-то. Главное, чтобы Павел смотрел ей в глаза, не отрываясь. И начала тихо рассказывать. И сама удивлялась, каким ее детское горе выглядело на словах обыденным. Да, горе. Да, ужас. Но ведь жива осталась. Еще и жила после него как-то, приспосабливалась элементалью к поводырю на плечи… Даже счастлива была!

— …Вот, собственно, и все. Никому никогда об этом рассказать не могла, ты первый.

— Что ж, спасибо тебе за доверие. Значит, ты вот так, всю жизнь, носишь в себе это дерьмо… А муж… Он что, тоже не знал?!

— Нет! Говорю же — тебе первому рассказала!

— Хм… А знаешь, что я тебе скажу, Маха… Ты не жалей о том, что он тебя бросил. Плохой он был поводырь, слепой. Как тот, у Брейгеля, который всех в яму затянул. Вместо того чтобы помочь тебе от страха прозреть, он сам глаза от страха закрыл!

— Но он же не знал ничего…

— Так я и говорю — слепой! Слепой поводырь! Как же не знал-то? Это ж на тебя только один раз поглядеть достаточно, чтобы понять — не в себе баба! А он… Надо было не сюсюкаться над тобой, а по врачам, по психологам всяким тащить, по психиатрам! Назвался поводырем — определись с правильными дорогами! Иначе вообще ответственность на себя не бери!

— Нет, Павел, ты не прав… Знаешь, я вообще себе не представляю, что бы со мной стало, если бы рядом Саши не было. Нет, я ему полностью доверяла… Он был хороший поводырь, честный. Он просто устал.

— Это ты сама к такому выводу пришла? Что устал?

— Нет. Мне так объяснили. Сама бы я не додумалась, я ж эгоистка. Правда, слепая эгоистка, испуганная. Но это меня не оправдывает.

— Хм… То есть он устал и сбросил тебя в яму — живи, как хочешь? Еще и правым себя чувствует, да? Как он тебе хоть все объясняет-то?

— Да никак не объясняет. Тоже беглец-подлец, как и ты.

— Ну, не сравнивай!

— Извини. А только все равно — мой муж ни в чем не виноват. Да, может, он и слепой поводырь. Так он сам свою слепоту и признал. Бегством своим и признал. Многие ведь живут в слепоте, даже порой самые сильные. Живут и не догадываются об этом.

— Да… Ты это сейчас верно сказала. Не догадываются, тем более рядом идущего не чувствуют. Вот как я, например.

— Это ты сейчас о своей жене, да?

— Ну, в общем…

— Расскажи?

— Нет, не буду.

— Почему?

— Много будешь знать, скоро состаришься. А тебе стариться нельзя, тебе еще по новой замуж выходить надо, другого поводыря подыскивать. Только не ошибись в следующий раз, выбери себе зрячего.

— Павел, это нечестно! Я же про себя рассказала!

— Ну, рассказала. Так себе тем самым хорошо сделала, живи дальше. А я какого хрена буду свою жизнь наизнанку выворачивать? Не стоит много знать о чужих ошибках, Маха. Свои ошибки надо совершать, собственные. И исправлять надо тоже собственные.

— Ну что ж, ладно, если так… Поздно уже, пойду я. Спокойной ночи…

Она сделала попытку привстать со стула, нацепив на лицо вежливую улыбку и одновременно сглатывая подступившие слезы обиды.

— Э, стоп, стоп… Куда ты? Нет, так дело не пойдет. Обиделась, что ли?

— Конечно, обиделась. Выходит, я совсем такая никчемная, да? И откровенничать со мной западло?

— О господи… Ладно, садись обратно. Нет, а оно тебе надо?

— Надо, Павел.

— А зачем?

— Твою жену понять хочу. Каково это — жить с таким поводырем, как ты. Который так благородно глупо поступает и думает, что это правильно.

— Да, именно так. Думаю, что правильно.

— Ты ее очень любишь?

— Не знаю. Сейчас — не знаю. А раньше — да… Раньше очень любил. И очень хотел быть для нее поводырем, то есть привести к стопроцентному счастью.

— Привел?

— Да, наверное… Если понимать под счастьем то, что она понимала. Она ведь в многодетной семье выросла, в бедной до крайней крайности, все детство в обносках, почти голодная. В общем, хотела от замужества всего много и сразу. Ну, я и повел ее туда, куда она хотела. Старался, рвал жилы. И мне казалось, я делал ее счастливой. Чем дальше шли, тем счастливее. А потом вдруг понял — я уже тут и не при делах. Она шла за мной, шла, шла… И пришла. И стала счастливой сама по себе, безотносительно. То есть меня рядом будто и не было.

— Как это, не понимаю?

— Да чего тут не понимать… В общем, для нее вся наша семейная жизнь превратилась в оценку. Я подпрыгиваю, она оценивает. Чем выше прыгну, тем больше оценит, в ладоши похлопает. Грубо говоря, все ушло в бренд… Нынче, кстати, многие женщины рассматривают замужество как бренд, только планка у каждой разная. Кто нацеливается на мужнину зарплату, кто на престижную чиновничью должность, кто на доходность от бизнеса… Тут уж от качества самомнения зависит — кому «Мерседес» не машина, а кому и морковка на грядке при загородном доме за трюфель сойдет. А есть и такие, у которых планку вообще зашкаливает — без яхт, забугорной недвижимости и счетов в офшорах вообще замужества как такового не понимают. А чтобы сермяжно, по любви — это нет, это извините-подвиньтесь. Это уже не модно, не показатель. Грустно, конечно, но все именно так. Прыгать перестаешь — оценки лишился, а значит, и бренда нет.

— То есть… Если я правильно поняла… Ты поэтому и сбежал, да? Чтобы бренда не испоганить, что ли? Но если это так… Это же невозможно, Павел.

— Ну почему ж невозможно? Как видишь, возможно. Мужик решил, мужик сделал.

— Да, но… У меня знаешь как-то в голове не укладывается. Тебе-то самому в этом как? Это же очень тяжело. Вдвойне тяжело.

— Ладно, не усугубляй, и без тебя тошно. Зря я тебе рассказал! И не надо мне этого вот — вдвойне, втройне… Когда речь идет о смерти, милая моя, уже без разницы, что там вдвойне, что втройне. Пусть все идет, как идет. Я не жалею. Зато память обо мне хорошей останется.

— У кого? У жены? Ага, память, конечно же… Хорошая, брендовая…

— Ну, пусть брендовая. Неважно. Тут ведь с какой стороны посмотреть… Зато и у меня память останется. Пусть не брендовая, но очень для меня ценная! Я возьму с собой то первое ощущение, я очень хорошо его помню. Когда я взял ее за руку и повел к счастью. Такое искреннее, по-настоящему счастливое ощущение! И привел. Ну, может, не так, как хотел, но как получилось…

И замолчали оба, отведя друг от друга глаза. Павел первым его нарушил, проговорил сердито:

— Фу, душу разбередила… Ладно, иди, утомила ты меня. И я тебя утомил, я знаю.

— Нет, что ты…

— Ну, нет так нет. Спасибо тебе за все. А котлетки твои я съем с удовольствием, прямо сейчас, ты уйдешь, и накинусь. Да, вот еще что… Утром Лушу выгуляешь? Вдруг я не встану? Да не пугайся, господи! В том смысле, что крепко спать буду!

— Да, выгуляю, конечно. Ты спи.

— Это всего пять минут, она по утрам быстро с задачей справляется, если ее попросить. А ты, я вижу, уже нашла с ней общий язык, да?

— Да, конечно… — ответила она, не раздумывая.

— Тогда ключи с собой возьми. Я утром и впрямь буду спать, не буди, я снотворного лошадиную дозу приму. И это… Прости, что я тобой командую. На самом деле мне повезло, что ты рядом оказалась. А я сижу, идиот, даже чаем тебя не напоил. Сделай мне бабью скидку, ладно? Вообще-то я в той жизни совсем другим человеком был. Нормальным мужиком. И баб красивых любил, как надо.

— Да я уж поняла из твоего рассказа, каким ты был. Ладно, делаю тебе бабью скидку, чего там. А чаю я не хочу, я вообще его не люблю. Я кофе люблю из турки, крепкий, сладкий, с кардамоном. Но его на ночь нельзя, к сожалению. Ну, вот вроде и все… Пошла я?

— Ага, иди. Спокойной тебе ночи.

— Я завтра после работы зайду… Можно?

— Не можно, а нужно. Куда ж мы теперь с Лушей без тебя, без доброго ангела?

— Ну уж…

— Давай, давай, ангел, топай. Вернее, лети, шебурши крылышками. Дверь сама за собой захлопнешь? И ключи не забудь взять…

В эту ночь она и не пыталась уснуть. Знала, попытка будет бесполезной, только душа намается от старания. Распахнула в квартире все окна, впустила вкусную ночную прохладу, нажала на кнопку музыкального центра, настроенного на любимую радиоволну. Там после двенадцати ночи всегда подавали старые хиты, как изысканное блюдо на серебряном подносе. Тут тебе и Битлы, и Роллинг Стоунз, и вступление к шлягеру «Отель Калифорния», миллион раз слышанное и еще миллион раз желанное, и наши Митяевы-Макаревичи со старыми добрыми песнями… Можно сидеть на диване, поджав под себя ноги, дышать и слушать. Слушать и думать. И вспоминать разговор с Павлом.

Нет, как он о Саше-то нехорошо сказал, как отрубил. Ужасно обидно. Еще и слепым поводырем обозвал. Как у этого… Фу, забыла, как звали художника. Брейгель, что ли? Надо в Интернет глянуть, там наверняка эта репродукция есть. «Притча о слепых», так, кажется. Сейчас посмотрим…

Села за компьютер, тихо подпевая Стиви Уандеру, быстро отыскала репродукцию. Да, вот она, как и рассказывал Павел… Впечатляет, конечно. И лица этих слепых, их трагическая безысходность… Да, они все сейчас упадут в яму — вслед за слепым поводырем. Но если следовать логике Павла… И она, значит, должна в яму упасть, если Саша, как Павел сказал, был слепым? Нет, откуда он вообще знает, слепым или не слепым… Лучше бы в себе разобрался, в своих отношениях с женой. Это ж надо — убежать из дома, чтобы… Как он сказал? Своих слепых не затянуть в пропасть? А жена, значит, о его болезни знать не знает, ведать не ведает? Прочитала письмецо, разобиделась, порвала на мелкие клочки и дальше живет?

Нет, но так не бывает вообще-то… Она жена, она должна догадаться, что все не так просто. Хотя… Она-то сама относительно Саши много о чем догадывалась? Мужа, можно сказать, на раз-два-три из дома увели, а она ни сном ни духом…

Нет, но у Павла-то другая ситуация, еще больше по отношению к себе и к жене несправедливая. Почему он за нее все решил? Или ему лучше знать, как надо? То есть брендовый муж для нее предпочтительнее мужа умирающего? Если так, то она сволочь, конечно. И не мешало бы ей куриные мозги прочистить! И напомнить бы не мешало, что такое «и в горе и в радости!». Нет, что там за баба-дура такая, а?!

С досадой выключила компьютер, снова уселась на диван, чувствуя, как поднялось внутри возмущение. Нет, надо же, чудеса какие! В ней — возмущение! Нет, посмотрите на нее, тихушница-равнодушница распетушилась, разгневалась! Да еще и мозги чужой незнакомой бабе собралась прочищать! Ха! Где она и где чужие мозги? Не смешила бы саму себя, по меньшей мере. Смелая нашлась. Да твоей смелости только на собственный трусливый эгоизм всегда и хватало! Эгоисту же всегда кажется, что он ужасно смел… Особенно с теми, кто его любит. Так, например, эгоистичный ребенок смело хамит любящей матери, не понимая, что на самом деле творит… Зачем понимать, она ж со своей любовью никуда не денется. Да что — ребенок… Чего уж всякими примерами прикрываться? Сама-то она как вела себя с Викой, с Сашей… И со Славкой в детстве, бывало…

О, какая длинная ночь, и нет ей конца. Плохая ночь, хорошая ночь. Думай, несчастная Маша, думай.

А хорошо, что она Павлу свою тайну рассказала. И впрямь, будто из души черная птица вылетела. Нет, не вылетела, а с мясом вырвалась, и свободное место образовалось, что-то вроде зияющей раны. Пока еще кровоточит, но ведь заживет, наверное, скоро? А Павла, Павла как жаль… Какая от него силища человеческая идет! Такая силища, что сознание не воспринимает горькую правду за правду. А жена его все равно дура, дура…

Вдруг услышала, как робко пропела первая рассветная птица. Подошла к окну, глянула вверх, на небо, на верхушки деревьев, улыбнулась. Здравствуй, рассвет. Звенящий, хрустальный, чистый. И потянулась вдруг с силой, широко раскинув руки, как крылья. И самой показалось, как треснул, пошел по швам панцирь трусливого эгоизма, в котором так хорошо было прятаться от жизни. Все-таки тяжело его нести на себе. И сама раньше не понимала, как тяжело. Устала. Выходит, у каждого усталость своя? У слепого — одна, у поводыря — другая.

Надо пойти поспать хоть часика два. Днем забот много и сил нужно много.

* * *

Утром Луша ее в прихожей не встретила. Прошелестела шепотом в глубину квартиры:

— Луша… Ты где? Гулять, Луша…

Тишина. Странная, тревожная. Прокралась на цыпочках по коридору, заглянула в комнату… Павел спит, завернувшись в плед, лицо на подушке спокойное, расслабленное. А Луши рядом с диваном нет. Значит, на кухне…

И замерла испуганно, услышав тихое, на одной ноте, поскуливание. Зашла на кухню — Луша лежала под столом, сложив голову на передние лапы, дышала тяжело. Села перед ней на корточки, заглянула в собачьи наполненные мукой глаза:

— Эй, что это с тобой, а? Заболела, что ли? Луш, мы так не договаривались…

Собака опять заскулила, как ей показалось, виновато. Дернулась слегла, будто хотела встать, да не смогла, видно. Оскалила сжатые зубы, будто терпя боль, сморгнула слезу из глаза.

— Лушенька, что ты? — отпрянула она пугливо, чуть не упав на пятую точку. — Может, хозяина разбудить, а? — спросила скорее у самой себя, и самой себе же ответила: — Так жалко ведь, Луш… Он просил не будить… Он же снотворное принял. Ой, я не знаю, что делать, Луш… Мне страшно…

И тут же заплясала внутри суетливая паника, видно, учуяв запах страха. И потянулись ладони к груди, чтобы сложиться в привычно защитный крест-накрест, но на полпути вдруг замерли, будто мешало им что-то. Пошевелила пальцами, напряглась… Да, внутреннее усилие необходимо, то самое, которое так выручило вчера, когда стояла над Павлом со шприцем в руках, почти умирая от головокружения и тошноты. Ох, как проклятый страх любит эти приемчики — головокружение, тошноту, нервное дрожание ладоней! Но сейчас — не выходит ничего… Надо соображать как-то, делать что-то. И Павла будить нельзя…

— Послушай, Луш… Я вспомнила, на пятом этаже Надька живет, она в ветеринарной клинике работает. Я сейчас ее приведу, ладно? А ты полежи пока… Я быстро, Луш…

Выскочила из квартиры, даже не заперев дверь на ключ, понеслась наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Только бы Надька была дома. Надька, которая в детстве была первой защитницей во дворе. Надька, дочка тети Лиды, маминой подружки. Надька, которая ставила умирающей маме уколы. Надька, с которой здоровалась нехотя и, вообще, всячески избегала дружить, потому как образовалась из Надьки с годами довольно неприятная тетка — толстая, хамоватая и агрессивно любопытствующая по-соседски…

Остановилась у двери, нажала на кнопку звонка, не дав себе отдышаться. Прислушалась, еще раз нажала.

— Иду, иду… — раздалось из глубины квартиры Надькино недовольно-ворчливое, — кому там в такую рань приспичило? Вовка, ты, что ли? Если ты, сволочь такая, то не открою, все равно у меня денег нет! Кончай сюда шляться, слышишь?

Вовка был Надькиным бывшим, которого она выставила взашей из квартиры еще пять лет назад. С тех пор Надька страшно любила подражать актрисе из фильма «Москва слезам не верит»: хлопать себя по бедрам и приговаривать с ее интонацией — уж пять лет, как развелись, а он все дорогу сюда забыть не может!

— Надь, это я, Маша! Открой, пожалуйста! У меня срочное дело!

Крикнула так громко, что щелкнул дверной замок за спиной, высунулась голова старенькой соседки бабы Поли:

— А что случилось-то, Машенька? Может, полицию вызвать? Или пожарную службу? Ты так кричишь, Машенька, так стучишь… Я даже кофий на стол пролила!

— Нет, баба Поля, не надо ничего, спасибо…

— Да, конечно! А кофий придется новый варить! Все утро испортила мне, Машенька! Нет, что за молодежь нынче буйная пошла?

Хорошо, Надька в этот момент открыла — быстро просочилась в прихожую, захлопнула за собой дверь.

— Это она тебя, что ли, молодежью обозвала? — насмешливо хмыкнула Надька и, не дав ответить, переспросила уже сердито: — Что стряслось, Машк? Ты чего такая взбудораженная? Пойдем на кухню, расскажешь. Я как раз кофе сажусь пить. То есть кофий, если по-бабы-Полиному. Хочешь кофий, а, Машк?

— Нет, не хочу! У меня собака заболела, Надь! Пойдем, посмотришь, а?

— Какая собака? Ты что, собаку завела? Когда? Почему не похвасталась?

— Да не моя собака, нет… Которая соседская, с первого этажа… Ну, новый сосед, он у Никитиных квартиру снимает!

— А, видела… Приличный такой мужик, одет хорошо. А собака вроде как лабрадор, да? Хотя на полноценного лабрадора не тянет, конечно…

— Надь… Пойдем, а? Ей там плохо…

— Хм… А ты-то чего так переживаешь? Вот бы хозяин и пришел…

— Он не может, Надь.

— Почему?

— Ну, долго объяснять… Так ты идешь или нет, в самом-то деле?!

— Ладно, не психуй. Я даже еще не завтракала, между прочим. Говорю же, кофий собралась пить.

— Потом позавтракаешь, пойдем! — потянула она ее за рукав толстого махрового халата.

— Дай хоть переоденусь, чего ж я в халате-то в чужую квартиру завалюсь! Тем более мужик там…

— Ничего, и так сойдет. То есть… Тебе очень идет этот халат, Надь! Ты в нем так классно смотришься!

Надя хохотнула коротко, обозрев себя с боков, сунула ноги в шлепки, махнула рукой на дверь:

— Ладно, пойдем, глянем, что за дела… Чего-то уж больно ты суетишься, Машка, подозрительно как-то. Слушай, а это правда, что тебя Саша бросил?

— Правда, Надь.

— Да? А я сначала этой лахудре Ленке не поверила… А ты, смотри-ка, тихоня тихоней, а быстро с этим соседом подсуетилась! Оно и правильно, молодец, конечно. Кому ж охота в бабьем одиночестве мыкаться? Вот если бы мой Вовка потомственным алкоголиком не был… Да разве бы я сейчас куковала одна, сроду бы его от себя не отпустила… Представляешь, повадился попрошайничать раз в неделю! Будто я деньги дома цветными фломастерами рисую, ага? Уж пять лет как развелись, а он все дорогу сюда не забудет!

Под Надино бормотание они спустились на первый этаж, толкнули незапертую дверь:

— Заходи, Надь! Сразу направо, на кухню. Там она, под столом…

Любопытная Надя, конечно же, в первую очередь сунула свой нос в комнату, спросила шепотом, указывая пальцем на диван:

— Это он, который квартиру снимает, что ли? А почему он спит, не поняла?

— Ти-хо… Тихо, пусть спит, так надо… — прошипела сердито, плотно прикрывая дверь. — Говорю же тебе, иди на кухню…

Надя ничего не ответила, поджала губы, дернула плечом недовольно. Очень уж не любила недоговоренностей. И на сокрытие информации всегда обижалась.

Но Лушу осмотрела очень внимательно, со знанием дела. Ощупала всю, оттянула веки, осмотрела зубы, язык.

— Старая она уже… Лимфатические узлы увеличены, в паху опухоль растет. Помрет она скоро, Машк, чего тут смотреть-то. Хочешь, укол сделаю, чтоб не мучилась?

— Нет! Нет… Только не это, Надь… А что, совсем ничего нельзя сделать? Ну, чтобы она еще пожила? Это очень, очень важно, понимаешь? Нельзя ей сейчас умирать, ну, пожалуйста!

Она чуть не плакала, заглядывала Наде в лицо заискивающе. Сознание с ужасом отвергало страшную картину — Павел проснется, а Луша умерла… Каково ему будет? Нет, нельзя этого допустить, ни в коем случае!

— Надь, ну придумай что-нибудь, прошу тебя! Говорят, в вашей клинике всякие чудеса делают!

Ничего она не знала про клинику, в которой работала Надя. До вчерашнего дня ее вообще подобные вопросы не интересовали. Но сейчас придумывала лихорадочно — какой бы еще хитрой лестью Надю простимулировать? А может, не лестью, может, элементарно деньгами?

— Надь, я заплачу! Сколько скажешь, столько и заплачу!

Надя вздохнула, глянула на нее задумчиво:

— Ну, вообще-то не ясно, какая у нее опухоль… Может, и доброкачественная, смотреть надо.

— А как, как это посмотреть?

— На операционном столе, как еще. Операцию надо делать по удалению. Причем срочно. Но в копеечку влетит, учти. В основательную такую копеечку. И не факт, что она под ножом не сдохнет. А если сдохнет, то деньги тебе никто не вернет, тоже учти.

— Я поняла, Надь… Я согласна… Ой, а как же мы ее в клинику довезем? Наверное, такси надо вызвать, да?

— Зачем такси? Я сейчас позвоню, за ней специальная машина приедет. Но машина — тоже за отдельную плату! Во всех клиниках так — любой каприз клиента, но за его деньги!

— Да, да, Надь, я за все заплачу! Деньги у меня есть, я вчера со счета сняла, Славке хотела помочь с очередным ипотечным взносом!

— А теперь, значит, Славку без взноса оставишь?

— Ну почему… Мы с ней разберемся как-нибудь.

— Хм… Ну, если как-нибудь, то это конечно… Все-таки убогенькая ты, Машка, вот что я тебе скажу. И в детстве убогенькая была. Удивительно, как ты еще замуж умудрилась выйти. А теперь, значит, здесь тусуешься, деньги на чужих собак тратишь, да? Дочке в помощи отказать готова? Ну не убогенькая ли, скажи? И ради кого? Что он хоть за мужик, ты знаешь?

— В каком смысле, Надь?

— Да в обыкновенном, в каком! Ты, к примеру, ботинки его видела?

— Какие ботинки? При чем тут его ботинки?

— Да там, в прихожей, стоят… Знаешь, сколько такие стоят? Не знаешь? А я знаю, у нас у главврача такие. Стоят они около тысячи баксов, сечешь поляну?

— Нет, не секу. А что я должна сечь?

— Ну, может, он вор? Или преступник какой? Может быть, он здесь, в чужой квартире, от полиции скрывается? Или от подельников?

— Да ни от кого он не скрывается, Надь. Они со Славой Никитиным вместе на флоте служили.

— А ты что, вместе с ними служила, так уверенно отвечаешь? И вообще, я не поняла… Почему ты его не разбудишь-то? Его же собака заболела, пусть сам и занимается! Ты-то тут при чем?

— Так надо, Надь. Ты извини, я не могу тебе всего объяснить. Думай, как тебе удобно. Только помоги.

— Ой, убогенькая… — качая головой, тихо, на вдохе, прошептала Надя. — Чует мое сердце, наскребешь неприятностей на свою задницу. Или ты это, как его? Успела уже к нему намертво прилепиться? А с другой стороны — когда успела-то, интересно? После мужа еще и постель не остыла…

— Надь, не фантазируй, пожалуйста. Я прошу тебя собаке помочь, только и всего.

— Ну да, ну да… Только позволь мне дать тебе один совет, Машка, по-нашенски, по-бабски. Нельзя с мужиком так отношения начинать, поняла? Он спит, главное, а она тут бегает, кошельком трясет, готова у родной дочери из горла вырвать! Сразу мужика разбалуешь, потом не обрадуешься!

— Надь… А когда машина придет, а? Мне просто Лушу очень жалко…

— Кого?

— Собаку Лушей зовут.

— А… Вот видишь, даже собаке не мог нормального имени придумать! А с машиной я договорюсь, не переживай. Сейчас поднимусь к себе, позвоню в клинику. А ты сиди здесь, жди.

— А это долго?

— Нет. Мы же не «Скорая помощь», которую часами ждать приходится. Мы как штык, через пятнадцать минут. Любой каприз клиента за его деньги, без проволочек и проблем. И все-таки, Машка… Послушала бы ты меня, не связывалась…

— Я буду ждать машину, Надь. Иди, звони быстрее.

— Ладно, если так… Мне-то что, мое дело маленькое. Только собаку не корми, немного водички дай, и все.

— Надь… А мне в поликлинике надо будет присутствовать? Ну, когда ей операцию будут делать?

— Нет, зачем… Привезешь, договор подпишешь, деньги в кассу заплатишь и давай, до свидания. Я тебе потом позвоню, скажу, когда забрать. Но гарантий никаких, запомни. Повторяю специально для убогеньких — если псина под ножом сдохнет, деньги тебе никто не вернет. Поняла?

— Да поняла, поняла…

— Ладно, сиди, жди. Клиника тут недалеко, ребята быстро приедут.

Надя ушла, недовольно хлопнув дверью. Звук получился глухим, но громким. Испуганно заглянула в комнату — Павел лежал в прежней позе, спал крепко.

Луша тоже лежала под столом в прежней позе, даже не скулила, а кряхтела отрывисто. Она наклонилась к ней, погладила, заглянула в глаза.

Луша лизнула ее ладонь, заскулила тихо, едва слышно.

— Ты боишься громко скулить, да? — спросила она, глотая слезы. — Хозяина боишься разбудить, да? Ничего, потерпи, скоро в больницу поедем, тебя там вылечат… Укольчик сделают, ты уснешь, а проснешься уже здоровенькой. Мы еще погуляем с тобой под дождем, и не раз, вот увидишь! А сейчас надо просто немного потерпеть…

Приехали за Лушей и впрямь скоро — вздрогнула от звонка в дверь. Вошли два дюжих молодца, и она страдальчески приложила палец к губам — тихо, мол, не шумите. Они и не шумели, действовали очень споро, со знанием дела. Один из молодцов легко подхватил собаку на руки, понес в машину. Другой деловито обратился к ней:

— Я понял, вы с нами поедете?

— Да, поеду.

— Идемте…

Пока ехали, она держала Лушину голову на коленях, и казалось, чувствовала ее боль. Потом вспоминала мучительно, не выложила ли паспорт из сумочки. Ведь паспорт же, наверное, понадобится. Надя сказала, что договор надо будет подписывать… Можно было заглянуть в сумку, да Лушу не хотелось лишним движением беспокоить.

Паспорт оказался на месте, молодая женщина в клинике быстро распечатала файл с договором. Глянула в строку стоимости, лихорадочно начала соображать, хватит ли денег… Если выложить все, что есть, вместе со Славкиным взносом, то должно хватить. Как назло, зазвонил телефон в кармашке сумки. И не ответить нельзя — начальница ее потеряла.

— Да, Вероника Сергеевна, да, опаздываю… Простите, еще задержусь немного. Да, понимаю, отчет… Я уже скоро, Вероника Сергеевна, я уже в кассу бегу… Нет, что вы, я не в магазине, я в больнице. Нет, со мной все в порядке, я скоро…

Денег хватило впритык, потом кое-как мелочи на автобусный билет наскребла. Но ехала на работу довольная, хвалила сама себя — как она ловко про Надю-то вспомнила! А могла бы испугаться, скукожиться, растеряться, как обычно… Только плохо — записку Павлу забыла оставить. Он проснется, а Луши нет. И позвонить нельзя — телефона не знает…

Да, надо еще обязательно до банкомата добежать, придется выйти на одну остановку раньше. В обед Славка к ней на работу придет, за деньгами, так, кажется, вчера договаривались. Хорошо, что вспомнила.

Не работал банкомат! Вот же зараза! Придется потом, перед обедом, у Вероники Сергеевны отпрашиваться. Неудобно, и без того опоздала…

На работе закрутилась с отчетом, время пролетело, не вспомнила ни про Славку, ни про банкомат. Когда увидела дочь в дверях кабинета, распахнула глаза, прикрыла ладонью рот:

— Ой, Славка… Я ж не успела…

— Чего не успела, мам?

Собравшиеся на обеденный перерыв Таня и Лена остановились, глядели с любопытством на нее, на Славку.

— Добрый день… — вежливо улыбнулась им Славка, проходя к ее столу. Села, продолжая улыбаться и выталкивая вежливым взглядом сотрудниц из комнаты. Им ничего не оставалось, как уйти, тактично прикрыв за собой дверь.

— Хм… Какие у них лица любопытные, да мам? — хохотнула Славка, наваливаясь грудью на стол. — А главная бухгалтерша что, раньше всех на обед слиняла?

— Нет… Она еще час назад в главк уехала, у нас же отчет.

— А, понятно. Ну, давай деньги, я тороплюсь, машину плохо припарковала.

— А денег нет, Слав. Я не успела. То есть я утром хотела снять, но банкомат не работал. Может, сейчас!

— Погоди, мам! Ты же вчера сказала, что деньги сняла!

— Ну да… Но мне надо было за операцию заплатить. За Лушину.

— А кто это — Луша?

— Это собака, Слав. Соседская. Она утром заболела, и…

— Постой, мам, что-то я ничего не понимаю. Какая Луша? Какая собака?

— Да обыкновенная. Лабрадор.

Ей было уже все равно, что говорить. Славка смотрела на нее так, что хотелось провалиться сквозь землю.

— Мам… Ты что? Как ты могла, мам? Ты в своем уме? С тобой вообще все в порядке? Я твой ребенок, я у тебя денег попросила, а ты… Какой-то собаке?!

Выражение Славкиных глаз дошло до апогея слезно-возмущенной обиженности. Крупная слеза накапливалась в уголке почему-то одного глаза, собираясь упасть на гладкую бледную щеку.

— Ну, Слав… Ничего же страшного не случилось, что ты… Сейчас мы вместе доедем до банкомата, и…

— Да никуда мы не доедем, мам… Не надо… Не надо мне от тебя ничего, раз так! Я лучше у папы попрошу! Вернее, у его жены! С ней, знаешь, как-то проще. Без всяких соседских собак.

Смахнув выкатившуюся таки на щеку слезу, Славка гордо поднялась со стула, зашагала к выходу. Уже потянув на себя ручку двери, Славка обернулась резко:

— Знаешь, правильно папа сделал, что бросил тебя. И я бы на его месте бросила. С тобой же невозможно рядом находиться, понимаешь? Ты же в любой момент плюнешь, предашь, причем походя, и сама себе не объяснишь, что сделала. Ладно, пока, мам.

— Слава, постой!

Ох, как неожиданно зло, звонко прозвучало это «постой»! Встала из-за стола, подошла к дочери, застывшей в дверях. Встали лицом к лицу, глядели друг на друга исподлобья, глаза в глаза. Как в детскую игру играли, в гляделки, кто кого переглядит.

— Ну? Что? — первая спросила Славка с вызовом.

— Ничего! Во-первых, не смей мне хамить, поняла? Я тебе не чужая тетка в очереди за хлебом, а мать! И я тебе ничего не должна, запомни! Я вообще никому ничего не должна! Я личность, я имею право на любой поступок, каким бы дурацким он тебе ни казался! А теперь иди, проси у папиной жены, давай, вперед! То-то она будет счастлива! И ее попрошайничеством обрадуешь, и сама при деньгах будешь. Классная жизнь, правда? А насчет предательства… Я никогда и никого не предавала, слышишь? Может, я и была тебе плохой матерью, не совсем качественной, но в предательстве ты меня обвинить не можешь! Не можешь!

— Мам, прекрати истерику. Там, по коридору, люди ходят, слышно же, наверное.

— Да нет у меня истерики. А впрочем, наплевать. Ладно, иди. Ты же не можешь долго рядом со мной находиться, как выяснилось. Привет от меня Вассе Железновой передавай, пусть будет счастлива с моим мужем. И подумай на досуге, кто из нас по большому счету предатель, я или ты.

— Хорошо, я подумаю.

— Ага, давай.

Славка ушла, выскользнув змеей за дверь. А она добрела на дрожащих ногах до своего стола, плюхнулась кулем на стул. Потрогала руками лицо — щеки были горячими, виски разболелись от напряжения. Нет, как это ее понесло, подумать страшно. В первый раз в жизни так с дочерью разругалась.

Обычно она всегда боялась ругаться — с кем бы то ни было. Вот так, чтобы лицо в лицо, чтобы с гневливыми эмоциями. Гасила конфликт в зародыше, чтобы до грубости не дошло — или молчала, или соглашалась со всем заранее. И вот, здрасте, нате, понесло вдруг. И с кем, со Славкой!

А с другой стороны… Может, и хорошо, что понесло? Надо же хоть раз в жизни разругаться! Говорят, из выплеска горячих эмоций рождается будущее взаимопонимание… Но это — говорят. На словах все легко. А сделать — все-таки страшновато. Вдруг Славка теперь навсегда от нее откажется? Вдруг Васса Железнова и дочь под горячую руку отберет?

* * *

— …Машк, я же тебя предупреждала, старая она. А ты — пожалуйста, пожалуйста! И псина старая, и опухоль нехорошая. Зато не мучилась, агонии не было, под наркозом в иной мир отлетела. Ну, чего молчишь-то, Машк? Эй?! Ты меня слышишь?

— Я слышу, Надь… — выдавила она с трудом, сквозь слезы.

— Нет, а чего реветь-то? Если этому твоему… Ну, который сосед… Собака нужна, я могу адресок дать, где породистую псину купить можно. Чтоб родители навороченные, с медалями и регалиями, все дела…

— Не надо ему породистую, Надь. Он Лушу любил. Ты не понимаешь.

— Да я-то как раз эти дела понимаю, сколько лет в клинике работаю. Ладно, Машка, не реви. Или тебе денег жалко? Ну, хочешь, я вечером к этому соседу зайду, покажу договор, пусть видит, сколько ты заплатила? Вдруг сама испугаешься сказать, а ему и в голову не придет компенсировать? Знаю я тебя, ты же точно испугаешься. Ты же такая, в этом плане тронутая немного. Промолчишь, застесняешься.

— Не надо к нему заходить, Надь. Мы как-нибудь сами разберемся.

— Мы? А, ну-ну… Только ты шибко губу-то не раскатывай, Машка. Не для тебя мужик. Слишком уж навороченный, я же вижу. Ты лучше к нашему участковому подкати, к Сереге, он в тридцать шестой квартире живет. Пусть Серега его прощупает, что за птица. В нашем дворе люди в ботинках за тыщу долларов не живут, Маш! И квартир не снимают!

— Ладно, Надь… Спасибо тебе за все. Извини, не могу больше разговаривать.

Нажала на кнопку отбоя, смахнула слезы со щек, досадливо глянула на подошедшую к ее столу Лену.

— Маш… Что-то случилось, да? Умер кто-то?

— Нет… То есть да… Неважно, Лен. Я не хочу это обсуждать. Это личное, извини.

— Ну ладно, что ж, — обиженно пожала плечами Лена и отошла от стола. — Я ж как лучше хотела, думала, помочь нужно. Тем более в одном доме живем. Все равно ж со временем узнаю, что у тебя стряслось. В нашем дворе, как в деревне, все личное на виду, хочешь ты этого или не хочешь.

— Лена, тебе заняться нечем? — сердито высунулась из-за своего монитора Вероника Сергеевна. — Я три часа от тебя сводную ведомость жду. Все личное после работы, девочки.

Она трудом дождалась конца рабочего дня, все сидела, сдерживала слезы. Только потом, выйдя на улицу, дала им волю. Шла, не пряча лица и чувствовала, как прохожие оборачиваются на нее удивленно. А наплевать было! Пусть оборачиваются. Не все же умеют, в конце концов, героически в себе слезы держать.

Рванула на себя дверь подъезда, вдавила дрожащий палец в кнопку звонка. Павел открыл сразу, глянул исподлобья:

— Ну? Чего ревешь? Луша потерялась, что ли? Это когда утром с ней гуляла, да? Я уж хотел тебе звонить, да номера телефона не знаю!

— Нет, Павел… Нет, она не потерялась… Она… Ну, в общем…

— Заходи, рассказывай, чего в дверях стоишь, мямлишь.

Его сердитый тон подействовал отрезвляюще, слезы отступили, дышать стало легче. Прошла на кухню, села за стол, сложив перед собой ладони, принялась рассказывать, изредка всхлипывая и заикаясь. Павел слушал молча, опустив голову. Потом глянул на нее, вздохнул, как ей показалось, с облегчением. Даже замолчала на полуслове, немного оторопев.

— Что ж… Ладно, умерла так умерла, как говорится. Спасибо тебе за все, Маха. И не реви, хватит. У тебя, вон, даже глаз на лице не видно, все проплакала. Ты некрасивая, когда ревешь. Прекрати.

— Что?! Да как ты… Как ты можешь! Неужели тебе ее не жалко? А я думала… Я шла и не знала, как тебе сказать.

— Ладно, уймись, впечатлительная ты моя. Сказала, и хорошо. Или ты чего хочешь? Чтобы я тебе на грудь упал и тоже слезьми изошел?

— Нет… Нет, конечно. Но все равно — жалко.

— Жалко у пчелки в попке, Маха, запомни. Да, мне тоже жалко, конечно, я ж не бревно бесчувственное. А с другой стороны. Ну сама подумай, куда бы она потом делась? На улицу? Да ее даже в свою стаю беспризорные собаки не приняли бы — старая она, чтобы по свалкам носиться, поджав хвост. Да и тяжело это для собаки — хозяина пережить.

— Нет… Не говори так, пожалуйста…

— А как говорить, скажи? Как есть, так и говорю. Ты ж все равно бы ее к себе не взяла.

— Да почему? Взяла бы. Взяла! И не говори так про себя, я бою-у-усь, — вдруг снова завыла она в голос, потеряв над собой контроль.

— Ох, горе ты мое, горе, — Павел сел перед ней на корточки, заглянул, усмехаясь, в лицо. — Ты хоть знаешь, какая ты страшненькая, когда ревешь? Прямо глаза бы не глядели и вообще, не могу я смотреть, когда бабы ревут! Нет у меня нынче сил на утешение, прекращай, а?

— Да не надо меня утешать.

— Ладно. Не буду.

Опершись ладонью о столешницу, он тяжело выпрямился, проговорил почти раздраженно:

— Так, Маха. Давай мы с тобой договоримся: если ты собираешься причитать, лучше забудь сюда дорогу. Поняла?

Это «поняла» вышло совсем холодным и злым — она испугалась, затихла, подняла к нему зареванное красное лицо. Шмыгнула носом, вжала голову в плечи. И прошептала распухшими от слез губами:

— Да… Да, я поняла. Я больше не буду.

— Ну, вот и молодец. А жалеть меня не надо, Маха. Я ж тебе не муж, не брат, не отец. Да и вообще, я тебе одну тайну открою. Знаешь, умирать вовсе не страшно. Когда точно знаешь, что никакой надежды нет, уже не страшно. Вот про отсутствие надежды узнавать — это да, это тяжеловато, там паника сразу за все хватает — за сердце, за мозги, за яйца. Ладно, ладно, не опускай глаза, прошу пардону за некультурное отображение своих ощущений. Все время забываю, что ты у нас девушка психически перепуганная. Стоп, не реветь! Чего опять?

— Нет, нет, я не буду.

— Ну, то-то. Сама подумай, чего бояться-то? Все там рано или поздно будем. Тем более я свои земные дела завершил, если следовать этой дурацкой присказке — про дом, про сына, про дерево… Если взять дом, к примеру, так я этих домов вообще до хрена построил. Знаешь как по ступенькам на небо шел — чем дольше жил, тем больше да красивше был у меня дом. И сына тоже вырастил, выучил в престижном забугорье, там он и обосновался, подлец. Теперь если сам не позвоню, так и не вспомнит. А уж деревьев я сколько вырастил, Маха, у-у-у… Я ж когда-то лесотехнический институт закончил, представляешь? Лесничим по распределению работал, в самой что ни на есть лесной глухоманной Сибири. Так что старался, сама понимаешь. Это же святое дело — деревья сажать. А потом, позже, бизнесменом заделался и начал их вырубать.

— Это что, те самые деревья, что ли? Которые посадил?

— Нет, бог с тобой. Те еще не выросли, это я так, иносказательно ляпнул. Я другие принялся вырубать да продавать, да деньги делать. Химичил, конечно, каюсь. И государственную казну обездолил, и природу обхамил. А, да чего там. Спросят — ответим, покаемся. Слушай, а давай напьемся, а, Маха? И Лушу заодно помянем.

— Ой! А я же не пью.

— Что, совсем?

— Совсем. То есть могу, конечно, сухое вино, например. Да и то не больше одного бокала.

— А что с тобой? Завязала, что ли?

— Да ну тебя! Нет, конечно. Просто мой организм так устроен, не принимает алкоголя, и все.

— Ну, это не страшно. Подумаешь, как удобно устроился твой организм. Значит, его перестроить надо, волю над ним взять. Тем более порция хорошего коньяка еще ни одному капризному организму не помешала. Давай, Маха, дуй в магазин за коньяком.

— Ой… Я не знаю… А тебе разве можно?

— Мне, Маха, теперь все можно. Только сначала вот что… Сначала укол мне сделай, ага?

— Что, опять приступ?

— Да он давно уже приступ. Научился уже терпеть. Ну, давай укол по-быстрому и дуй в магазин!

На этот раз вся процедура прошла как по маслу, за десять минут управилась. Еще и командовала со знанием дела, и слезы куда-то делись, и голос был почти уверенным:

— Ложись на живот! Расслабься! Не шевелись! Все, можешь вставать…

— Спасибо, Маха. Что бы я без тебя делал, радость моя. Ну, чего встала, иди за коньяком! Там, в прихожей, в куртке, возьми кошелек… А, да, и за Лушу возьми, сколько потратила! Там денег много, честно себе отмусоль, не стесняйся. Иди, иди, не сверли меня взглядом, дыру просверлишь.

— Может… Ты сам как-то? Ну, с деньгами? Мне неловко…

— Ой, брось! Не зли меня. Иди, время теряем. Да, еще лимон взять не забудь… И на коньяке не жмоться, самый приличный возьми. А я, пока ты ходишь, полежу немного. Устал терпеть, зараза, голова кружится…

— Ну, вот! Какой тебе коньяк?

— Ты еще здесь, Маха? Тебя под зад коленом выпнуть, что ли? Иди давай! И закрой меня на ключ!

Пожала плечами, послушно поплелась в прихожую. Почему-то совсем не обидно было, как он ее практически «выпнул» из дома за коньяком. Наоборот, чувствовала в душе странную уверенность. Откуда она взялась — оставалось загадкой. Особенно на таком горестном фоне.

В прихожей она нащупала в кармане куртки кошелек, вытащила на свет тусклой лампочки. Да уж… Эту основательную кожаную роскошь и кошельком назвать трудно — язык не поворачивается. Когда открывала, руки дрожали. В конце концов строго одернула себя — что она, ворует, что ли?

Денег в кошельке было много, причем всяких. Рубли, доллары, евро. Да уж, запасся основательно — чтобы по банкоматам не бегать, наверное. Все предусмотрел… Только медсестру не успел найти, которая бы приходила по первому требованию уколы ставить. Выходит, ей отведена роль медсестры. И девочки на побегушках тоже. Да ладно, тоже не обидно, кстати! Не защемило оскорбленную гордость нисколько. Да и какая там гордость, господи! Она бы и не то для него сделала, если бы что-то можно было сделать, изменить.

Так, а это что в отделении кошелька? Опа, а это у нас паспорт…

Сердце застучало, перетекло дрожью в пальцы, и оглянулась на дверь воровато. В комнате тишина, задремал, наверное. Так, первая страница… Ага, Званцев Павел Петрович, понятно. Год рождения… О, так они ровесники, получается? Ага, прописка… Так он из Приозерска, значит! Ничего себе… Это ж недалеко, часа четыре на электричке, а на автобусе еще быстрее… Ну да, точно, в Приозерске же большой лесопромышленный комплекс есть! Надо запомнить адрес на всякий случай. Лесная, семь. Легко запоминается. Лесная, семь… Лесная, семь…

Пока шла в супермаркет, в голове так и вертелась заклинанием эта Лесная, семь. Будто подсказывала, что нужно делать. Только решение пока не созрело, так, мелькало пунктиром по краю сознания. В винном отделе, не задержавшись у витрины, сразу огорошила продавца: мне коньяк самый приличный, самый дорогой и чтобы потом без претензий, я тут рядом живу, если что! И, уже забирая красивую коробку, опять сама себе удивилась — надо же, осмелела как. Уже и грозить вздумала — я тут рядом живу, если что. Все в панике разбежались, ага.

Открыла дверь в квартиру, вошла тихо, на цыпочках. Павел крепко спал на диване, отвернувшись к стене. Постояла над ним — жалко будить. Пусть спит. Успеется еще с коньяком.

Накрыла его тихонько пледом, так же, на цыпочках, вернулась в прихожую. Когда поднялась к себе в квартиру, обнаружила в руках пакет с коньяком. Надо же, прихватила по рассеянности! Видать, не помянуть сегодня бедную Лушу. Ничего, можно и завтра, она добрая была собака, простит.

Зашла в комнату, села на диван, застыла, безвольно сложив руки на коленях. Надо бы переодеться, в душ сходить, съесть что-нибудь. И Павлу надо поесть отнести — вдруг он проснется голодным. Надо, надо… А в голове все вертится — Лесная, семь, Лесная, семь. Значит, тоже надо. Что — надо?

И поднялась вдруг с дивана, шагнула в прихожую, выудила телефон из сумки, кликнула нужный номер. Вероника Сергеевна ответила тут же, будто ждала:

— Да, Машенька, слушаю!

— Вероника Сергеевна, только не убивайте меня сразу, ладно? Мне завтра отгул нужен. Я понимаю, время такое, отчет и подготовка к полугодию, но…

— Маш… Ты мне скажи только, как тебе? Просто нужно или нужно-нужно?

— Нужно-нужно, Вероника Сергеевна.

— Ладно, что ж…

— Ой, спасибо вам большое! До свидания, Вероника Сергеевна!

— Пока, Машенька. Удачи.

Нажала на кнопку отбоя, вдохнула-выдохнула. Все-таки хорошая баба Вероника Сергеевна, повезло с начальницей.

Так, одно дело сделала. Теперь надо компьютер включить, посмотреть расписание автобусов на Приозерск. Если рано утром выехать, какое-то время провести там, в Приозерске, потом обратно… К вечеру аккурат назад прибудет. А уж с какими результатами… Может, ее вообще на порог не пустят, разговаривать не захотят.

Да, все-таки трусоватое внутри ощущение. Как подумаешь, сразу оторопь душу сжимает. Но ведь не должно быть так, чтобы человек один умирал, не должно. Его жена должна знать правду — ни к какой другой бабе он не ушел. А может, эта жена давно измучилась вся? И льет слезы над тем письмом, и проклинает мужа почем зря? Нет, пусть лучше любовь отдаст напоследок, чем проклятия. По долгу жены, как судьбой полагается. Она бы на ее месте обязательно отдала… Тем более Павлу.

* * *

Утром все сложилось быстро и ловко, будто добрый дорожный ангел открывал нужные двери. Вышла из дома — сразу подъехал нужный трамвай. Очередь в кассу на автостанции подошла очень быстро. Билет купила — последний, кстати. Значит, все-таки судьба. Значит, все правильно делает.

В автобусе она заснула и спала как убитая всю дорогу. Даже какой-то сон снился — в нежно-бирюзовых тонах. То ли морские волны у ног плескались, то ли небо над кронами деревьев там, во сне, было нежно-бирюзовым. Обнимало, баюкало, соблазняло покоем. Какой покой, откуда? Или тот самый покой, который нам только снится? А в жизни… В жизни только неизвестность пугающая — как-то встретят…

Проснулась, когда автобус ехал по Приозерску. Засуетилась с пудреницей, расческой, помадой. И внутренне собралась, отгоняя обманный сон. Да, странно, что снится такое спокойствие. А впрочем, бог с ним, зато выспалась, сил набралась. Может, опять ангел дорожный помогает?

У автостанции села в такси, назвала адрес. Водитель скользнул по ней взглядом и будто подобрался весь, даже вежливую улыбочку с лица убрал. Понятно. Стало быть, улицу Лесную здесь уважают. Наверняка зеленая окраина города с дворцами-усадьбами.

Так, впрочем, и оказалось, она и не сомневалась. Машина остановилась у кованых ворот, что за ними — не понять. Забор высокий, только кроны сосен возносятся, вдали крыша дома виднеется.

— Вы уверены, что это именно дом номер семь? — переспросила она водителя, протягивая ему деньги.

— Да. Уверен.

— А… Как мне внутрь попасть, не подскажете?

— Очень просто. Нажмите кнопочку на домофоне, вам ответят. Если пригласят, охранник выйдет, откроет.

— Хм… А если не пригласят?

Водитель глянул с удивлением, пожал плечами чуть раздраженно. И ответил таким же чуть раздраженным вопросом:

— Так, может, вас подождать? Если это… не пригласят, так я обратно могу отвезти.

— Нет, спасибо, не надо. Я думаю, меня пригласят. По крайней мере, должны пригласить. Уезжайте.

— Ну, как хотите.

Почему-то ей не хотелось, чтобы кто-то стоял и смотрел, как она будет проситься в дом. И без того волнение зашкаливало, еще и чужие глаза спину сверлят. Хотя «чужие глаза» — пустое ненужное ощущение. Им, чужим глазам, абсолютно без разницы, как она будет проситься. И все равно — пусть лучше уедут.

Она подождала, когда машина отъедет и подошла к воротам. Почему-то она почувствовала себя маленькой и жалкой на фоне этой кованой железной мощи. Но тут же себя и взбодрила — это ж не чужие ворота все-таки, это Павла ворота! Это его дом, в конце концов. Ведь сам Павел ее бы не прогнал от ворот?

Нажала на кнопку, робко улыбнулась в глазок камеры. Из микрофона тут же раздался уверенный мужской голос:

— Здравствуйте, чем могу быть полезен?

— Я, собственно, хотела бы видеть госпожу Званцеву.

— А по какому вопросу?

— А сам вопрос мне бы хотелось с ней обсудить, извините. Это касается ее мужа, Павла Петровича Званцева.

— Минуту…

Тишина. Длинная, вовсе не минутная. Или ей от волнения так показалось? И снова тот же голос из микрофона:

— Да, сейчас открою. Секунду.

О, какой вежливый — кто он, охранник, наверное? Насобачился с минутами и секундами. И вправду, замок загремел.

Открылось сбоку от домофона что-то вроде калитки, высунулось довольное приветливое мужское лицо — молодое, курносое, ярко-румяное.

— Проходите, пожалуйста, вон туда, по дорожке, прямо к дому. Злата Юрьевна выйдет к вам на террасу, в дом заходить не надо. Единственное, что я попрошу. Если не трудно, вашу сумочку. Простите, но это моя служебная обязанность.

— Да нет проблем! — дернула она «молнию» на сумке, показывая курносому мужичку все ее незамысловатые внутренности. Чего там, господи? Косметичка, кошелек, зонтик! А дамского пистолета, простите, нет. И бомбы тоже. И бутылки с зажигательной смесью.

— Спасибо…

— Да не за что. Можно идти?

— Да, пожалуйста…

Какое у него лицо стыдливое. Даже покраснел, бедолага. Новенький, наверное, не привык еще. И глаза такие. С застывшими вопросами. Будто очень-очень спросить хочет, но не решается.

Перекинула ремешок сумки через плечо, сунула руки в карманы брюк, медленно пошла по дорожке. Да, надо идти медленно, чтобы не скатиться в трусливую суетливость. И спину прямо держать. И лицо сделать деловым и сосредоточенным, хоть и пребывает нутро в панике. Не каждый день с таким разговором к незнакомому человеку идешь.

А хорошо здесь, по эту сторону забора… Газон, сосны, солнце на стволах бархатно-терракотовое. И дом очень красивый, большой, но издали кажется легким, изящным. И цветы у дома — много цветов. Постоять бы, поглазеть на всю красоту при других обстоятельствах…

Ага, на террасе ее уже ждут. Как ее там? Злата Юрьевна? Красивое имя — Злата. Это вам не Маша какая-нибудь.

Так, рассмотрим Злату поближе… Да, красавица, конечно же, кто бы сомневался. Рост, фигура, лицо, волосы, не женщина, а ледяной глянец. А еще она похожа на розовый аппетитный леденец на палочке. Из тех, из нынешних, которые на вид сладкие, и лизнешь — тоже сладко, а на самом деле — один вред здоровью. А может, у нее от страха такая ассоциация образовалась? Как защитная реакция. А может, не от страха, а от зависти, чего уж греха таить. К тому, что — жена… Жена Павла…

— Здравствуйте, Злата Юрьевна. Мне нужно с вами поговорить.

— Да, я это уже поняла. Присядьте, пожалуйста, вот сюда.

Царственный жест в сторону ротангового креслица, быстрый оценивающий взгляд. Небрежно — волосы за спину. Шикарные волосы, произведение парикмахерского искусства. Подождала, когда она усядется, села сама, немного нервно закинула ногу на ногу.

— Простите, кофе не предлагаю, у домработницы выходной. Тем более у нас мало времени, я тороплюсь. Слушаю вас. Кстати, представьтесь, пожалуйста.

— Да, да, конечно… Меня зовут Мария Сергеевна, но можно просто Маша…

Ну вот, уже и растерялась от холодного приема. И лицом засуетилась, и голосом задребезжала. И это, сказанное торопливо-извинительно — «просто Маша»… Все, тихо. Не надо суеты и испуга. Надо спокойно сесть и плечи расправить, не дергаться складыванием ноги на ногу и ладонями по коленке не трепетать. И застывать не надо, будто тебя от страха кондратий хватил. Хотя и трудно, зараза… Трудно выбрать спокойную достойную середину. Где ты, спасительная энергия внутреннего усилия? Дай смелость смотреть в эти глаза… В надменные, вежливо-холодные.

А на какой прием она рассчитывала? У женщины муж из дома сбежал, ничего толком не объяснив, а тут еще какая-то «просто Маша» на голову свалилась. Все ж понятно, в общем.

— Я слушаю вас, Маша. Говорите. Только очень коротко и по делу.

— Ну, если по делу… Даже не знаю, как приступить. В общем… Я думаю, вы должны знать правду, Злата. Павел не ушел от вас к другой женщине, это неправда. Он вас обманул… Он не захотел, чтобы вы знали… Ой, как мне трудно это говорить, но что делать… В общем, он болен, у него четвертая стадия рака. Он… Он умирает, понимаете? И он ушел, потому что… Он решил умирать один. Вот, собственно, и все. Извините, что я так сумбурно… Но вы сами просили — коротко и по делу. И я подумала — вы должны знать все, как есть. Потому что это несправедливо даже по отношению к вам… Вы жена, и потому…

— Да, я жена. А вы кто?

Вопрос прозвучал слишком резко, как выпад. Она подняла глаза, поморгала растерянно. Неужели эта Злата не поняла, что ей сказали? Может, суть не дошла? Сознание отказывается принимать?

— Так кто вы? Чего молчите? Или с более-менее приличным статусом определиться не можете?

— С каким… статусом? Вам родословная моя нужна, что ли? Но зачем? Я же просто приехала с вами поговорить. Вернее, сообщить. Я из другого города ехала.

— А, ну теперь понятно более-менее. Вы какая-то его летучая подстилка, да? Командировочная подружка? Кстати, с ним иногда случается, тянет на таких дворняжек, чтобы восхищались и в рот смотрели! Он что, своим присутствием вас осчастливил, да? Заполнил божественным светом однушку в хрущобе?

Она точно задохнулась болью. Будто получила резкий удар в солнечное сплетение. Потом боль сменилась удивлением, даже обиды не было. Наверное, по обиде тоже попало, еще не успела очухаться.

— Ну, знаете… — залепетала она тихо, качая головой из стороны в сторону, — я бы вас попросила вообще-то… Конечно, можно списать на неожиданность. Вы не готовы были к этой информации… Нет, вы хоть поняли, что я вам сейчас сказала? Что ваш муж болен? Смертельно болен, у него четвертая стадия рака? Вы понимаете, что он решил умирать один? Вне дома, без вас?

Злата откинулась на спинку кресла, прищурила глаза, глянула вдаль, меж стволов сосен. Пальцы нервно теребили подлокотник, но лицо было спокойным. Казалось, мимика этому холеному лицу вообще чужда. Натянутая гладкая маска, а не лицо. А может, ему вообще мимика противопоказана? Ну, чтобы холеную гладкость не беспокоить? Может, и разговор можно считать законченным, а на ее вопросы прекрасная Злата и не собирается отвечать?

Хотя нет, встрепенулась вроде… Подалась к ней всем корпусом, глянула хищно в глаза, близко-близко:

— Ладно, давайте прямо! Как вас там… Мария, да? Скажите, Мария, а вам-то какой в этом интерес? На завещание рассчитываете, да? Может, и с нотариусом уже сговорились? Так вот что я вам сообщу, Мария. Можете ни на что не рассчитывать, все имущество записано на меня и на моего сына. У Павла ничего нет. Ему самому так удобно было — ничего не иметь. Так что…

— Я ни на что не рассчитываю, Злата, — съеживаясь под ее хищным, бьющим в лицо взглядом, проговорила она как можно спокойнее. — Я просто хотела, чтобы вы знали правду. Он болен. Он это скрывал от вас. Теперь вы знаете правду. Все, мне больше ничего не нужно.

— Все?

— Да. Все. Дальше действуйте, как вам будет угодно. Или… Или вообще не действуйте. Тоже как вам будет угодно.

— Да замолчите вы… Не ваше дело. Я без вас разберусь, как мне действовать или как не действовать. Если он скрывал от меня, значит, ему так надо было. Это его выбор. И вас вообще наши дела не касаются. Хотя… Все-таки вас я не совсем понимаю. Должна же быть какая-то причина вашего порыва! Если вы знаете, что Павел от меня решил скрыть… Вы-то с какой целью подсуетились?

— Да бесполезно объяснять, все равно не поймете. Поэтому объяснять не буду. Считайте, просто так подсуетилась, без цели. А скажите, сын Павла?.. Он ведь сейчас в Англии, да?

Лицо у Златы вдруг стало испуганно-хищным, губы приоткрылись в легком оскале, правая бровь задергалась, будто ее бил нервный тик. Вот вам и всякая мимика, пожалте, даже больше, чем надо. А голос, голос какой из нутра пошел! Змеино утробный, злобно чревовещательный!

— Только попробуй до моего сына добраться, сука… У тебя что, телефон есть, да? Тебе Павел телефон дал? А может, сама выкрала? Только попробуй ему в Англию позвонить и на совесть давить, поняла? Учти, ты сейчас по грани ходишь… Или тебе твоя убогая жизнь не дорога?

— Я так понимаю, это угроза, да?

— Да, это угроза. Понимай, как хочешь. Но если ты, сука…

— Злата, а вы любили своего мужа?

Вот так тебе! Задохнулась от неожиданности, да? Не умеешь со злобы на другие эмоции переключаться? Даже человеческое что-то в глазах проклюнулось, вспыхнули живым огоньком, хоть и злобным.

— Любила не любила — не твое собачье дело. Да и кто ты такая, чтобы мне подобные вопросы задавать? Вот кто, скажи? Ты так и не ответила.

— Ну… По вашим меркам, наверное, и впрямь никто. Я его соседка по дому, по подъезду. То есть… нынешняя соседка, конечно. Я живу на втором этаже, а он снимает квартиру на первом. Адреса не называю, как я поняла, он вам не нужен.

— Значит, по-соседски к нему прониклась, да? И он запросто позвал тебя на чаек, да? И тоже по-соседски все про себя рассказал, что да как… Самой-то не смешно, нет?

— Нет. Мне не смешно. В данные обстоятельства это «смешно» вообще как-то не вписывается.

— Ладно, ладно, понятно. Пусть не смешно. Да и от Павла, согласна, что-то подобное ожидать вполне можно. Вот никогда, никогда не понимала этих его потуг на плебейскую демократию… Но вы особенно на его счет не обольщайтесь, так, предупреждаю на всякий случай. Наверное, вы просто под рукой оказались, зачем-то стали нужны… Сколько вам лет, ведь наверняка под полтинник? Да в обычных его обстоятельствах он бы в сторону вашу не посмотрел! Даже случая бы такого не представилось бы, потому что вы из очень разных миров! Из разных вселенных, если хотите!

Злата слегка задохнулась, подавившись пафосом сказанного, и остановилась на секунду, зачем-то потрогав собственное темечко. Ей же вдруг пришла смешная мысль в голову — это она корону, наверное, поправила.

Не сдержалась, хихикнула, чем привела Злату в недоумение.

Злата смотрела на нее не мигая, оценивала нежданную гостью по своей шкале адекватности. А ее несло и несло с истеричным хихиканьем, остановиться не могла. Ну почему эта несчастная Злата так серьезно смотрит, это же невыносимо, в конце концов! Может, объяснить ей, что все самые страшные глупости на земле совершаются именно с таким серьезным и умным видом. Кто же это сказал? Да кто бы ни сказал — неважно! Все равно он гений!

И как это Павла жениться на этой Злате угораздило? Наверное, на красоту запал, обычная мужская слабость, так по природе положено. А еще туда же — я поводырь, я поводырь. Слепой ты поводырь. А Злата твоя, наоборот, слишком зрячая. Зоркий Сокол, Орлиный Глаз, а не Злата. И все-то у вас не по Брейгелю, ребята, нет, не по Брейгелю. Наоборот все.

— Ладно, Злата, простите за дурацкий смех, не сдержалась. Пойду я, пожалуй… Прощайте.

Легко поднялась с кресла, шагнула к ступеням террасы и вдруг не удержалась, остановилась, бросила через плечо:

— А я Павла поняла, знаете ли! Я бы от вас тоже ушла, ни за какие коврижки не согласилась бы умирать рядом с вами.

— Э, ты что?.. Ты что себе позволяешь, шизофреничка? Пошла, пошла вон отсюда!

Она еще что-то выкрикивала ей вслед — слов было уже не разобрать, утонули в злобно-хриплой интонации.

Охранник уже стоял у ворот, ждал. Молча открыл железную створку, выпустил на волю. Огляделась направо-налево… И растерялась. Надо было спросить у него, как такси вызвать. Может, постучать в створку, пока не ушел?

Но она вдруг сама открылась, явив его румяное лицо.

— Послушайте, я тут спросить у вас хотел.

— Да, спрашивай, конечно. Только сначала такси вызови, а? Я иногородняя, не знаю, как тут у вас…

— Да, конечно, сейчас.

Прикрыв за спиной створку ворот, отошел в сторону, деловито прижал к уху телефон, кивнув ей обнадеживающе — сейчас…

Пока охранник делал заказ, она дышала глубоко, свободно, стараясь успокоиться. Смешно было, наверное, если со стороны послушать…

«Ничего, ничего, Маша, все хорошо. Вот, шизофреничкой тебя обозвали, бывает. Может, и не далеки от истины те, кто обозвал, дело житейское… А сама виновата, зачем потащилась! Доброй хотела быть, да? Ладно, будешь ты у нас добрая. Очень будешь добрая шизофреничка Маша. Ничего, ничего, все хорошо. Посмотри, какой прогресс, ты даже не заплакала. И ушла с достоинством, а не хвост поджавши. А главное — все это сама проделала, без поводыря. Молодец, молодец, Маша…»

Жаль, охранник заговорил, вывел ее из процесса.

— Я вызвал такси, скоро приедет.

— Спасибо! Я здесь подожду, можно?

— Ага… Так я это… Я хотел про Павла Петровича спросить… Я понял, вы от него, да?

— Ну, спрашивай, чего хотел-то?

— Да не знаю… Как он вообще? Это правда, что он из дому ушел? Извините, это не мое дело, конечно, но… Жалко его, понимаете? Такой мужик… Такой человечище, прямо не знаю. Он же маму мою спас, денег дал на операцию. Никто не давал, а он дал. Слушайте, а с ним все в порядке?

— Нет, с ним не все в порядке. Он болен.

— Ой… А может, я могу чем-то помочь? Я кровь могу сдать, например. Много крови… Да я для Пал Петровича всю кровь отдам, сколько есть, до капельки! Вы ему скажите, если что?

— Хорошо, я скажу… А как тебя зовут?

— Вася. Вася Покрышкин.

— Ладно, Вася Покрышкин, я ему привет от тебя передам.

— Ага, спасибо. И от мамы моей тоже. Скажите, у нее после операции все хорошо, поправляется. А эта… Ну, хозяйка наша, Злата Юрьевна. Я слышал, как вслед орала… Чего она так, а? Вы ей сказали про Павла Петровича?

— Да, сказала. Но ты не бери в голову, Вася. И вообще, мой тебе совет… Не толкался бы ты нынче здесь, другое место себе подыскал. Не ровен час, водички напьешься, козленочком станешь.

— Что?

— Да я хотела сказать, небезопасно тебе тут находиться, молод еще. А если прямо сказать, не так сказочно мягко… Боюсь, хамством заразишься, вонючим козлом станешь. Хамство на фоне стяжательства вещь заразная, воздушно-капельным путем от больного к здоровому запросто передается, ты знай. Ну, когда там такси придет, я ж на автобус опоздаю!

— Да вон, идет ваше такси, сейчас уедете…

— Ты понял меня, Вася?

— Да понял, понял, чего ж тут не понять-то. Я ж не глупый. А жалко Пал Петровича-то, ой как жалко.

Сидя в мягком автобусном кресле, еще раз прокрутила внутри себя только что пережитое. И ударило в сердце обидой — не за себя, за Павла…

Нет, правильно сделал, что ушел! Хотя… Какой жестокостью звучит это «правильно»! Не правильно, а больно и безысходно. И каково Павлу жить в этой боли, в этой безысходности? Еще и она сегодня уехала. А могла бы этот день с ним провести. Добрым бы делом занялись, Лушу помянули бы. Коробка с коньяком так и осталась у нее в квартире, на кухонном подоконнике, стоит себе, неприкаянная. Жаль, столько времени потеряли. Может, оно на дни, на часы, время-то. На минуты…

* * *

Послышались за спиной легкие шаги, и Саша вздрогнул, повернул голову назад. Никого. Да и не должно быть никого. Настя домой ушла, а Валя в доме лежит, отдыхает. Сказала, к вечеру голова разболелась, надо вздремнуть часок. А еще попросила шашлыков, причем с обычной своей ласковой присказкой — никто, мол, на свете не умеет приготовить шашлык так, чтобы один запах головную боль снимал. Польстила, стало быть. Ладно, что ж, можно и шашлыки.

И опять шорох за спиной, на сей раз конкретный, и будто даже вздохнул кто. Вышел из беседки, проговорил в сумерки:

— Кто здесь?

— Это… Это я, извините.

Голос почему-то детский, испуганный. И фигурка из-за кустов на свет фонаря вышла хлипенькая, не разобрать, кто.

— Извините, я только спросить… А Валентина ведь здесь живет, правильно? Это ее дом?

— Ну… Может, для кого и Валентина, а для тебя Валентина Ивановна. А ты кто, собственно?

— Я? Я Люся… Люся Макарова. Понимаете, мне очень нужно Валентину увидеть! То есть… Ладно, пусть будет Валентину Ивановну!

При ближайшем рассмотрении оказалось, что Люся — это худенькая стриженая девица, симпатичная и веснушчатая.

— А почему — пусть будет? Чем тебя так Валентина Ивановна обидела? Да подойди поближе, не бойся, я не кусаюсь.

— А я и не боюсь… Чего мне вас бояться? Я, между прочим, способами защиты владею. А вы кто? Ее муж или просто прислужник?

О, какая смелая эта Люся. А с виду не скажешь. С виду — воробышек воробышком. Правда, походка пацанская, чуть вразвалочку, но это уже для демонстрации скорее. И слово какое смешное выдала — прислужник! Сказочное какое-то, ребячье!

— Ну, и как ты здесь оказалась, Люся? Через ворота с шестом перепрыгнула?

— Нет, что вы… Я со стороны леса пришла, потом через калиточку. Там же у вас калитка в заборе.

— Так она ж закрыта! На замок!

— Ой, чего там, закрыта… Вместо замка звездулинка какая-то приделана, руку в щель просунь да открой. А у меня рука тонкая, как веточка, всего и делов-то.

— А… Понятно. Значит, надо на заметку взять, замок хороший поставить.

— Ага, давайте… Чтоб не ходили тут всякие, не мешали спокойно жить. Она ведь очень спокойно живет, правда? Хорошо ей, да? Ночами крепко спит, совесть не мучает? Живет и живет себе, горя не знает, правда?

Чем дальше Люся выкрикивала в сумерки свои странные вопросы, тем выше поднимался ее голосок, пока не дошел до самой высокой слезной ноты:

— А можно, я ей в глаза гляну, а? Очень мне интересно, какие у нее глаза? Как вообще на белый свет глядят, нормально? Совестью не гноятся, нет?

Все, иссякла вопросами, расплакалась. Затрясло всю, как осинку на ветру.

— Пойдем-ка мы, Люсь, в беседку. Сядем, поговорим нормально. Пойдем, я тебе воды налью. А может, вина? Тебе лет-то сколько, Люся?

— Двадцать… два…

— Ну, ничего, нормально. Стакан сухого вина не повредит, наоборот, нервы расслабит. Садись вот сюда, в это кресло. Успокаивайся.

— Нет, а где?

— Валентина Ивановна чуть позже придет. А пока ты мне можешь рассказать, чем она тебя так обидела? Может, вместе и разберемся.

— Да не меня она обидела… А парня моего, Данилу.

Люся тихо захлюпала, согнувшись закорючкой в кресле и отвергая жестом протянутый стакан с вином. Саше захотелось подойти, погладить ее по голове, вытереть слезы с милого кукушачьего личика, но он не решился, вдруг девчонка не поймет его порыва. Стоял, ждал молча.

— Мы с Данилой уже год вместе живем, в гражданском браке, вот! Любовь у нас, понятно?

— Да, Люсь, понятно. Любовь — это хорошо. А что случилось-то? Чем Валентина Ивановна твоего Данилу обидела?

— Обидела — мягко сказано. Она ему всю жизнь испортила. Он, когда после детдома вышел, сразу в плохую компанию угодил. Да и немудрено, он же такой был. Подранок. Никому не верил, только мне одной верил. Я его в нормальную жизнь тащить начала, комнату сняли, жили, все хорошо было. Я его очень люблю, понимаете? Он же хороший, умный, только душой раненый. А все эта сука… Нет, ну вот скажите мне! Зачем ребенка из детдома брать, мамой себя называть, а потом сдавать его обратно? Она что, не понимала, что душу ему навсегда сломала? Раз, как палку, душу-то! Зачем?!

— Погоди, Люся, я не понял… Это Валентина Ивановна твоего Данилу забрала из детдома?

— Ну да!

— А потом обратно сдала?

— Да!

— Погоди… А когда это было?

— Ну, давно… Ну и что с того? Такое же не забывается, это же на всю жизнь, как вы не понимаете-то? Она ему жизнь сломала, характер сломала, потому он такой… расхлябанный весь! Уж я-то знаю… А теперь он вообще под следствием, его бывшие друзья очень ловко подставили! А он не сопротивляется, понимаете? Говорит, что ему уже все равно… И мне не верит. Говорит, что я тоже его предам. Ну почему, почему?!

Саша не успел ничего ответить — на пороге беседки белым изваянием выросла Валентина. И сразу пауза образовалась тяжелая, какая бывает в грозу, в промежутке между сполохом молнии и раскатом грома. И снова Саша подумал отстраненно, совсем не в тему: зачем она носит это белый халат? Понятно, что дорогой, изысканно шелковый, но — зачем?..

— Саш, это что такое? — строго обратилась к нему Валентина, показывая на Люсю, будто это была случайно забредшая в беседку кошка или собака. — Откуда это здесь взялось?

— Это Люся, девушка Данилы. Она вообще-то к тебе пришла.

— Я спрашиваю, как она здесь оказалась? Ты зачем ее впустил?

— А меня никто не впускал, я сама пришла! — звонко заговорила Люся, поднимаясь из кресла. — Пришла, чтобы в твои наглые глаза посмотреть! Что, скажешь, Данилу Антонова не помнишь, да?

— Да кто ты такая? В чем, собственно, дело? — пожала плечами Валентина, бросив на Сашу короткий досадливый взгляд.

— Кто я такая? А я жена Данилы! Пусть и гражданская, но все равно жена. И я Данилу дождусь, какой бы срок ему ни дали. А на тебе будут черти в аду плясать, поняла? Потому что это ты Данилу сломала, из-за тебя он такой. Поиграла, как пупсиком, и бросила. Ты думаешь, он забыл, да? Помнишь, как он умолял не отправлять его обратно, на коленях перед тобой ползал? Знаешь, как в детдомах к возвращенцам относятся? Ты не знаешь, зато я знаю! Чего стоишь, губами трясешь, сказать нечего?

Саша глянул на Валентину — у той и в самом деле губы тряслись. Лицо было багровым, глаза сверкали в сумерках — то ли гневом, то ли непролитыми слезами. Неужели… слезами? Ведь если правда, что говорит эта девочка…

Валентина вдруг всхлипнула, втягивая в себя воздух, откинула руку назад, показывая пальцем в проем беседки, проорала натужно, еще больше побагровев:

— Во-он! Пошла вон отсюда! А ну, быстро пошла, пока я полицию не вызвала! Вон, я сказала! Саша! Выстави ее немедленно, что ты стоишь, как истукан?

Он не сдвинулся с места, лишь усмехнулся про себя — жаль… Жаль, что Валины глаза гневом блестели, а не слезами. Очень жаль. Хотя… Надо было сразу гнев и предполагать. Смешно на Валины слезы надеяться, выдавать желаемое за правду.

— Да уйду я, уйду, не ори! Надорвешься, кишки выпадут! — проходя мимо, насмешливо произнесла Люся. — Глянула в твои бесстыжие глаза и уйду. Живи теперь с моим взглядом, пусть навсегда в тебе останется. А выставлять меня не надо, я сама, через калиточку. Замочек потом не забудьте новый сообразить.

Это уже в его сторону — про замочек. Почему-то Саша кивнул машинально — ладно, соображу, мол. А Люся уже бежала по газону к забору, вскоре ее голубая ковбойка растаяла в сумерках.

— Нет, что за наглость, а? — рухнула Валя в ротанговое креслице, и оно скрипнуло под ней надрывно. — Как она сюда попала вообще?

— Тебе ж объяснили — через калитку.

— А чего ты так отвечаешь?

— Как, Валь?

— Ну, с вызовом… Будто обвиняешь меня. Что она тебе тут наплела, а?

— Валь, скажи… Это правда? Только одно слово — правда или нет?

— Да тебе-то какая разница, правда или не правда. К тебе это вообще отношения не имеет. Дай мне лучше сигарету, не видишь, меня трясет? Вон там, в шкафчике, есть сигареты, кто-то из гостей оставил. В мангале от уголька прикури.

Он проделал все молча, сел напротив, смотрел, как она жадно втягивает в себя дым, как дрожат пальцы, нервно сжимающие сигарету. Ждал. И чувствовал, как ее злит это ожидание. Наконец Валя заговорила тихо, будто пересилила себя, сдалась:

— У меня тогда была тоска, Саш… Как-то навалилось все сразу — и тоска, и одиночество, и усталость. Такая была депрессия — жуть. На работе еще туда-сюда, а домой приходила, и выть хотелось, на стены от тоски прыгала. Думала — зачем, для кого это все? Я даже не помню, в какой момент мне эта мысль в голову пришла — дай, думаю, возьму приемыша, вроде как сын будет, родная душа. Осчастливлю сироту, человеком сделаю, все ему дам — и сытую жизнь, и шмотки, и образование заграничное. Ну, ты же меня знаешь — если задумаю чего, пру вперед, как танк, мне сразу надо, чтобы вынь да положь! Ну, и поперла… Разведку боем провела, на хорошую взятку не поскупилась, обстряпала дело. Другие годами ходят, а я — в шесть секунд! Чиновницы из опеки, помню, впереди паровоза бежали, подолом дорогу по очереди мели, самого качественного ребенка на усыновление оформили. Ну, в смысле здоровья, развития там всякого… Нет, не обманули, конечно, он и впрямь хорошим пацанчиком оказался. Нервный немного, это да… В школе говорили — талантливый, оттого и ранимый да такой болезненно впечатлительный. Да, все поначалу хорошо было… А только, знаешь, не пошло у меня. Не знаю… Депрессия отпустила, что ли. На работе устаешь как собака, дома сорвешься на него, а он сидит, молчит, прямо в душу смотрит, как перепуганный звереныш. Да, не выдержала я этих взглядов, Саш, а что делать? Думаешь, приятно себя Карабасом-Барабасом ощущать? Ну нет во мне нежности материнской, хоть убей!.. Может, к своему родному и была бы, а тут. В общем, он мне мешать стал. Надоел. Договорилась по-тихому с теми же чиновницами, чтобы без огласки, опять же за деньги. Они его в самый лучший детдом отправили. Каждому своя судьба на роду написана, Саш. Ну, чего молчишь, скажи хоть что-нибудь. Осуждаешь меня, да?

Последний вопрос прозвучал с вызовом, с ноткой агрессивной насмешливости. Он молчал, не знал, что ответить. Да, мол, осуждаю. А толку? Все равно ж не услышит… И не поймет. Тем более она от него наверняка поддержки ждет как от близкого человека. Как от своего мужчины, наконец.

— Ну, чего молчишь? — повторила Валя вопрос на полуистерике.

— Валь… Я не знаю, что тебе сказать. Вот сижу, думаю… А я тебе пока не мешаю, Валь? То есть… не надоел еще?

— Саш, прекрати! Ты же не сиротинушка из детдома, чтобы такие вопросы задавать. Ты же мужик, Саш. Вот честное слово, надоело тебя убеждать, уговаривать. Если не нравится, не держу, можешь возвращаться к своей малахольной. Я ж все понимаю — ты с ней мужик… А со мной что? Со мной трудно, меня ж понимать надо…

— Понимать? В чем тебя понимать?

— Ну, ладно. Допустим, понимать не обязательно. Но уважать — уж извини. Уважать ты меня просто обязан.

— Да? И чем я тебе еще обязан? — переспросил Саша холодно, с тоскливым железом в голосе. — Тогда уж огласи весь список моих обязанностей, Валь.

Подавшись вперед из кресла, Валя удивленно глянула ему в лицо и вдруг ойкнула тихо, прижав пальцы ко рту. Резво поднявшись из кресла, шагнула к нему, обняла горячими ладонями за голову, наклонилась, заглянула в глаза. Ни гнева, ни раздражения, ни агрессивной насмешливости в них не было. Были страх и перепуганное, набухающее слезой раскаяние.

— Саш… Ну, Саш… Прости меня, а? Сама не знаю, куда меня понесло. Ну чего мы все время ругаемся, Саш? Из-за пустяков каких-то. Ну их всех! Мы же любим друг друга, это главное…

И потянулась жадно к его губам, Саша едва успел увернуться. И сам устыдился своего трусливого ужаса. Ухватил ее запястья, разжал с силой, поднялся из кресла, не шагнул, а почти шарахнулся к выходу из беседки:

— Извини, Валь… Извини. Мне надо одному побыть.

И быстро пошел по газону, туда, в сторону калитки. И снова было стыдно, будто боялся, что она его догонит. Даже оглядываться боялся, пока не услышал за спиной Валин тоскливый окрик:

— Саша, вернись! Куда ты? Погоди, я же не успеваю за тобой… Мне же трудно в шлепанцах по траве…

Саша нырнул в приоткрытую калитку, шагнул в темноту леса. Чертыхнулся, запнувшись о корягу, чуть не упал. Внутри все тряслось презрением к самому себе — давай-давай, убегай в темноту, заяц трусливый! Всю жизнь ты был зайцем трусливым, найди смелость самому себе признаться. Устал от собственной трусости, да? Думал, счастье найдешь рядом с чужой силой? Нет, братец. Видно, не предусмотрено для тебя счастья. Остановись, отдышись хотя бы. Куда бежишь?..

Путь преградил сваленный грозой ствол старой березы — Саша даже не разглядел его толком, скорее почувствовал в темноте. Сел, тяжело дыша, закрыл глаза, и обступила со всех сторон тишина, звенящая комарьем. А если голову поднять, кроны деревьев упираются в закатное небо… Красиво, торжественно, можно смотреть, пока голова не закружится. Это как в детстве, бывало, — голова закружится, и будто легче немного, и тоска отпускает…

Там, в его детстве, тоже лес был, только не такой игрушечный, а настоящая тайга. Теткин дом в леспромхозовском поселке на окраине леса стоял, тяжелые сосны вплотную к усадьбе подступали. Поднимешь голову кверху, и кажется, то ли небо на кроны сосен падает, то ли сам летишь в небо… А с неба — сразу к маме…

Маму он плохо помнил. Вместо памяти о маме было стыдное знание — про колонию. Так знание и называлось — колония общего режима. Противное знание, страшное, колючее. А самое противное было то, что мама числилась в этом знании дурочкой… Тетка всегда, когда говорила о маме, начинала именно с этой фразы — твоя дурочка-мать… А однажды он слышал, как тетка жаловалась соседке:

— Представляешь, Зин, подставили ее, дурочку, а она и отбрыкаться по слабости характера не сумела, и не пыталась даже. Да разве можно было в главные бухгалтера с таким характером лезть? Для сына она хотела, видишь ли! Денег заработать хотела! Вот, заработала… Такой тебе результат — сама в колонии, а сынок у меня на шее сидит! Надо же, десять лет забабахали! А мне каково, а? В детдом не сдашь, кровь-то не вода, жалко. Да и что люди скажут, сама подумай, Зин? Поселок у нас маленький, каждый пальцем тыкать начнет, стыда не оберешься.

Мамину фотографию он хранил, как тайную драгоценность. Маленькую, черно-белую, с белым сегментом в углу. Наверное, мама для какого-то документа фотографировалась. На ней лицо у нее было такое… Красивое, нежное, перепуганное собственной серьезностью. И глаза вполлица. А выражение глаз как у виноватого ангела.

Иногда от мамы приходили письма. Он чутьем понимал, что письмо от мамы, садился в уголок, смотрел, как тетка толстыми пальцами небрежно отрывает край конверта. Потом тетка сидела, читала, шевеля губами, а он исходил дрожью ожидания. Наконец она хмыкала, глядела на него поверх очков и будто в продолжение мысленного диалога с мамой сердито выплевывала из себя:

— Да как твой сыночек, Олька, никак… Растет, за стол жрать каждый день садится. Одежонку опять же покупать надо. А где у меня деньги, Ольк, спросила бы? Как я тут маюсь, даже не спросишь! Как мой сынок, главное… Что ему сделается, сыночку твоему…

А однажды, в начале лета, вдруг посадила его около себя, подмигнула заговорщицки:

— Слышь, Сань, дело у меня к тебе есть! Ты ведь большой уже пацан, шутка ли, в четвертый класс перешел! Так что давай, сообразим с тобой, как бы нам денег заработать, чтобы к мамке на свиданку съездить! А, как думаешь?

У него от радости сердце обмерло. А потом заколотилось часто, уже от страха — как, как заработать-то? Кто ж его, десятилетнего пацана, на работу возьмет? А тетка тем временем продолжила:

— Я вот что надумала, Сань… Если, допустим, огурцов нарастить, да их, малосольненьких, да с укропчиком, к поезду таскать, а? Да с картошечкой? Поездов-то много мимо проходит, особенно летом, все же аккурат мимо нас на юг едут! А малосольные огурцы хорошо берут, я знаю, бабы говорили, прямо с руками отрывают. Мне-то несподручно самой торговать, да и на работе я целый день. А тебе — в самый раз. Тем более глаза у тебя жалостные, Сань. И сам худоба окаянная, глядеть жалко. Зыркнешь со слезой, поканючишь, носом сопливым хлюпнешь, попросишь… Так, глядишь, и расторгуешься под шумок. У тебя, у пацана, шибче купят, чем у баб, которые на этом деле собаку съели. Согласен?

— Да… Да, конечно!

— Ну, вот и сговорились. Только учти, огурцы — тоже твоя забота. Воду из колонки таскать, поливать, на ночь пленкой закрывать, утром открывать… Да и малосолить опять же… Тоже возни много. Я тебя потом научу. Забот невпроворот, конечно, на речку купаться не сбегаешь. Но ведь оно стоит того, а, Сань?

Она еще спрашивала! Да он готов был ананасы на огороде выращивать да к поездам носить. И канючить, и «со слезой зыркать», и носом хлюпать — да все, что угодно, лишь бы наконец маму увидеть. Дотронуться до нее, в глаза глянуть. Почему-то казалось очень важным — чтобы непременно в живые глаза глянуть. Может, они в жизни не такие грустно-виноватые, как на карточке?

А забот с этими огурцами оказалось действительно невпроворот, права была тетка. Колонка располагалась не близко, аж на соседней улице, пока воду в ведре несешь, половину на ноги расплещешь. Носишь ее, носишь, а бочка все никак не наполняется… Еще и лето, как назло, выдалось жаркое. И к очередному поезду надо не опоздать… Круговерть, отдохнуть-перекусить некогда. Но потом пообвык, приспособился, научился время по минутам рассчитывать. А если не успевал днем бочку водой наполнить, то и полночи прихватывал. Ночью даже легче, солнце в макушку не припекает. Присунется на свой топчан часика на два, поспит, и уже вставать пора, к утреннему, к семичасовому. Правда, пассажиров из него мало на перрон выходило — дрыхли в такую рань. Но покупали у него хорошо, тетка права оказалась.

Однако дважды за лето все предпринимательство чуть не улетело псу под хвост. В первый раз он заболел — надорвался тяжелые ведра таскать, два дня животом маялся, встать не мог. Лежал и слезами обливался — не от боли, нет. Переживал, что солнце на улице шпарит, всю огуречную рассаду на грядках сожжет… На третий день встал, хоть и голова звенела от слабости да ноги в коленках подгибались, взял ведра, пошел на колонку. Перемог себя. Как — самому непонятно было. Одно радовало — живой. А если живой, то все можно перетерпеть.

А во второй раз его чуть товарняком не раздавило. Торопился с огурцами к поезду, опаздывал, решил путь сократить — не через станцию, а прямо по рельсам пробежать. И как он подкрался сзади, товарняк этот… Оглянулся, будто силой кто его голову повернул. И такой же силой будто снесло с рельсов — в последнюю долю секунды. По ведру, конечно, вдарило, все огурцы салютом в разные стороны полетели. Сидел потом на насыпи, долго очухаться не мог.

Вечером торжественно сдавал тетке выручку — всю до последней копеечки. Она молча кивала, даже не похвалила ни разу. А ему никакой похвальбы и не надо было — это ж на поездку деньги-то, к маме. А вдруг да еще не хватит? Что тогда?

В конце августа тетка уехала в город, в районный центр. Вернулась довольная, нагруженная пакетами. Бросила ему с порога один, перевязанный крест-накрест бумажным шпагатом:

— На, Сань, это тебе! Честно заработал, молодец! Там пальто зимнее, валенки, шапка-ушанка…

У него пальцы стали вялыми, так и не смог развязать узелок. Тетка подошла с ножом, хватанула шпагат, через бумагу выглянул край коричневого суконного подола.

— Я решила пальто коричневое взять, Сань. Думала, может, черное да коричневое тоже не маркое, как думаешь?

— Да, не маркое… Теть, а к маме когда поедем? Мы же к маме хотели…

— Что ты говоришь, Саня, я не поняла?

— К маме! Мы хотели к маме! Я денег заработаю, и к маме! Вы сами говорили, что поедем!

— Да слышу, слышу, не ори, не глухая. И не трясись, чего затрясся-то весь, как в лихоманке?

— Я… Я не буду… Только скажите — когда к маме?!

— Да чего ты, как пластинка заведенная — к маме, к маме! Давай уж другим разом, Сань. Больно дорого туда ехать, почти на край света. Шуточное ли дело — пять суток на поезде. Не, Сань, таких денег у меня нет… Вишь, на пальто тебе пришлось потратиться. А как без пальто, Сань? Зима придет, а тебе в школу ходить не в чем. Все кругом скажут — тетка виновата. Знаешь ведь, какие у нас люди, сразу пальцем потыкать норовят почем зря! И никто ведь не спросит лишний раз, не поинтересуется, каково мне одной тебя растить, кормить-поить… В общем, другим разом, Сань. Как-нибудь и к мамке твоей съездим, не горюй. Да уйди с моих глаз, видеть не могу, как затрясся-то весь, господи! Весь в матушку пошел, такой же нежный да нервно малахольный. Беда мне с вами с обоими.

Он потом не спал всю ночь. Не плакал, просто усталость страшная навалилась. Наверное, это была за все лето накопленная усталость. Вот и придавила разом, как бетонная плита. Под утро едва сполз с топчана, достал мамину фотографию, подошел к серому рассветному окну, глянул… Показалось, лицо ее напряглось дополнительной скорбью, невыносимой даже для его маленького сердца — что же делать, прости, сынок. Ты не виноват, это я во всем виновата.

А осенью пришло письмо в сером казенном конверте — тетка прочитала, завыла в голос. Он сразу догадался, отчего она завыла. Это мама умерла там, в колонии. Он чувствовал… Как из письма выяснилось, еще месяц назад умерла.

Тогда ему, пацану, казалось, что жизнь потеряла всякий смысл. Нет, не кончилась, просто бежали дни автоматом, неинтересные, серые будни. Тетке он хлопот не доставлял, учился хорошо, тоже на автомате. Читал много, запоем. Там и жил душой, там, в книжных придуманных обстоятельствах. Потом тетка его по блату, через родню умершего мужа, в Суворовское училище пристроила — он и не возражал, да его никто и не спрашивал. Тем более тетка замуж собралась, написала ему в училище длинное письмо — давай, мол, Сань, дальше уж сам как-то пробивайся, я все для тебя, что могла, сделала. А у моего нового мужа после смерти жены трое сирот осталось, так что сам понимаешь.

Конечно, он понял. И даже обрадовался за тетку, открытку поздравительную послал, розовую, с голубями и двумя кольцами. А про себя усвоил — один он теперь, совсем один. Тетка права, надо самому пробиваться. А куда особенно пробиваться после Суворовского училища? Одна дорога и есть — в военное училище, пусть будет артиллерийское, принципиальной разницы нет. Легко поступил, все экзамены сдал на «отлично». И вот вам свеженький бравый курсант, белый чубчик, фуражка, глаза голубые. Занятия, казарма, увольнительные. В одной из увольнительных встретил Машу…

Она была очень похожа на маму, ту, с черно-белой фотографии. То же милое нежное лицо, те же глаза. Да, точно… Его тогда поразило, что у нее глаза виноватого ангела. Такие же, как у мамы!

Его любовь к Маше была похожа на сердечную боль. Все время хотелось замереть и не дышать, и смотреть на нее, смотреть… А еще, он чувствовал, было в его привязанности к Маше что-то неправильное. Из чего исходило это неправильное — не мог себе объяснить. Но было, было. Это неправильное притягивало, диктовало слова любви, действия, поступки. Будто втягивала его в себя эта молчаливая девушка, растворяла в своем «неправильном». Было время — хотел вырваться, но не смог. Бежал потом к ней сломя голову, обнимал, прижимал к себе всю, будто потребность дикую ощущал — надо защитить, уберечь. От кого защитить, от кого уберечь? Вроде не угрожал ей никто… Правда, от женитьбы ребята-курсанты его сильно отговаривали — мол, ненормальная твоя Маша, мутная какая-то, намаешься ты с ней. Зато в белом платье, в пышной фате она была чудо как хороша! И улыбалась по-новому, спокойно и счастливо, и жалась к нему доверчиво, и в глаза заглядывала. Такое было чувство, будто добежала до цели и успокоилась. Но, наверное, это нормально, хорошо даже? Замужество как фактор защиты, мужнина спина — каменная стена и все такое прочее?

Так и жили дальше. Никак не покидало его ощущение, что рядом не жена, а задумчивая боязливая тень. Когда плачет, лицо дрожит, как у ребенка. Глаза то наивные и доверчивые, то похожи на тоскливое дождевое облако. И это непреходящее в них выражение вины, даже когда ей весело, даже когда смеется! А уж в покладистости его жене не было равных — никогда ни о чем с ним не спорила. Пожимала плечами, улыбалась — ты же мужчина, ты и решай. Веди меня за собой, тяни, как иголка тянет нитку, тащи на плечах груз ответственности. Я знать ничего не хочу, потому что полностью тебе доверяю.

Он и решал, как умел. И тянул, и тащил, и оправдывал изо всех сил возложенное доверие. Где, как, на каком участке сломался-то? Почему решил — все, больше не может? В чем его ошибка?

Да, однажды было такое. Пришла в голову вдруг догадка — наверное, он все-таки не Машу, а маму любил… То есть любил маму в Маше. А саму Машу как таковую, как женщину — нет. А тут как раз и на работу новую устроился — водителем на Валину фирму. И завертелось все к одному, скрутилось в нервный комок, понеслось. И сомнения, и усталость, и Валина любовь. Да, она первая ему в любви призналась. А он, выходит, не устоял, повелся на ласково-льстивые Валины речи. Фу, идиот… Да как же он мог, как же ему голову вдруг снесло?

Наверное, он просто духом ослаб. И по временному помрачению духа пропустил, не оценил чего-то важного, основного. Неправда, что он маму в Маше любил. Нет, неправда. Маму он жалел, мама была несбывшейся детской мечтой, ангелом с черно-белой фотокарточки… А Маша была его женщиной. Не мамой, просто женщиной. Любимой женщиной. А он не понял, не осознал. Да, расквасился в какой-то момент, духом ослаб, устал. Устал за все отвечать, за все нести ответственность. Но в нормальной семье так и должно быть, когда мужик за все отвечает! Мужик-поводырь! Наверное, в этом семейное счастье и есть — чувствовать себя мужиком-поводырем. Еще и благодарить надо жену, что она дает тебе это почувствовать. Просто так, даром, без всякой войны за личную территорию. И усталость, и злость, и надломленность внутреннего брюзжания — тоже счастье. А в какой семье после двадцати прожитых бок о бок лет не бывает молчаливого недовольства друг другом? С чего он вдруг решил, что страшно устал, почему так легко отдался во власть крепко и сильно устроенного, но чужого и несчастного бабьего одиночества?

А Маша сейчас одна в пустой квартире. Совсем одна. В растерянности, перепуганная. Неустроенная. Подавлена обстоятельствами. Потерявшаяся без него тень — Маша. Любимая Маша. Как же он не понял, что ему никогда, никогда ее уже не разлюбить?

Нет, ну как он мог?! Что это вообще было? Помрачение рассудка, хоть и временное?

В дом к Валентине он не пошел, ночевал в машине. В бардачке надрывался мобильник… На рассвете замолчал. Подумалось сквозь сон — может, это Валино упорство иссякло, а может, батарея села. Надо подремать еще пару часиков до рассвета и идти в дом, выяснять отношения. С Валентиной этот подлый номер не пройдет — исчезнуть по-английски. Она же не Маша, она из-под земли достанет. Так тебе и надо… Спи пока, сил набирайся…

* * *

«Черный во-о-о-ро-он… Что ж ты вье-о-ошься… Над моею голово-о-ой…» — выводил Павел так ладно, что у нее нежной тоской сжималось сердце. Набрала в грудь побольше воздуху, подхватила визгливым фальцетом, конечно же, не попадая с ним в такт: «Ты добы-ы-чи не дождешься, черный во-о-рон, я не тво-о-ой…»

Икнула громко, стыдливо прикрыв рот ладонью. Нет, пусть лучше один поет, а она будет слушать и всхлипывать, вытирая пьяные сентиментальные слезы. Да! Напилась, а что делать? Впервые в жизни напилась, по-настоящему! А главное, ничего страшного не случилось, и запахом коньячным не подавилась, и наизнанку от него не вывернуло. Наоборот, хорошо стало, душевно. Голова побежала куда-то сама по себе, душа раскрылась цветочком. Ах, как Павел поет, как же ему подпеть хочется… Жаль, ей медведь на ухо наступил. А так бы… Ух! Черный во-о-рон…

— Маха, давай еще накатим! — скомандовал Павел, резко вынырнув из песенной строки и хватаясь за бутылку.

— Ой, Павел… А я, кажется, все… Сошла с дистанции. Мне голову уже не догнать.

— Да хрен с ней, с головой, пусть на воле погуляет! Вернется, умнее будет! Где твой стакан?

— Павел, побойся бога, это уже вторая бутылка! За третьей, учти, я уже не добегу, свалюсь по дороге. Представляешь, все будут идти мимо и запинаться об меня. Пьяная тетка лежит на асфальте — чего церемониться…

Она вдруг представила эту картину в красках — как об нее запинаются прохожие, и снова икнула испуганно. Сфокусировала на лице Павла уплывающий взгляд, вздохнула и ни с того ни с сего брякнула, хотя и не собиралась вовсе:

— А я сегодня к твоей в Приозерск ездила… Ты извини, адрес в паспорте подсмотрела. Не удержалась я, понимаешь? Ругать меня будешь, да?

— Ага… — коротко усмехнулся Павел, разливая коньяк по стаканам, — сейчас все брошу и начну тебя ругать. Давай уж лучше за мою жену выпьем, коли так.

— Не буду я за нее пить! — мотнула она головой так сильно, что хрустнуло что-то в шее, ойкнула, сморщилась от боли.

— Э… Ты поаккуратнее смотри с эмоциями-то, шею свернешь. Кстати, как она там? Видать, не шибко ласково тебя встретила, да?

— Не то слово… Дура она у тебя, Павел. Хищная жадная дура. Правильно, что ты ее бросил. Я б ее тоже бросила. И я ей так и сказала, между прочим! Я, говорю, на месте Павла тоже бы тебя бросила! Хотя она, по-моему, не особо по этому поводу огорчилась. Ой, извини меня, дуру пьяную! Я тебе больно делаю, да?

— Да ладно тебе, Маха, с реверансами. Я и без тебя знаю, что не огорчилась. Потому и ушел, чтобы еще больше не огорчать. Гордый я. Гордый слепой поводырь. Нет, правда… Иной поводырь живет и думает про себя — ох, какой я шибко зрячий! А жареный петух в задницу клюнет, и все… Уже и слепой… Да и всегда был слепой, как выясняется…

— Да. И слепому, бывает, жареный петух прозреть помогает. А потом выясняется, что он и не был слепым, просто глаза были закрыты…

— Это ты сейчас про себя, да, Маха?

— Да. Про себя. Знаешь, я в последние дни чувствую себя ужасно зрячей и смелой. Да если бы мне кто месяц назад… Ой, да какой месяц! Если бы мне кто неделю назад сказал, что я буду ставить уколы, рыдать над чужой умирающей собакой и сама, по собственной воле, поеду в другой город, чтобы продираться через глухие заборы к чужой совести… Думаешь, я бы поверила? Ха! Нет, это все про кого-то другого сказано, не про меня! Правда, я сама себя не узнаю! Сейчас проговорила словами, и хоть за голову хватайся — неужели это я, вечно перепуганная инфантильная Маша?

— А что, нравится смелой быть, да?

— Не то слово. Конечно, нравится. Будто новая шкурка на мне растет. А все благодаря тебе, между прочим. Если бы не ты…

— Не понял… При чем тут я?

— Ну как же? Это же ты меня… сподвиг. А самое главное, я очень тебе благодарна, что ты меня заставил. Ну, рассказать о том…

— Да помню, помню о чем. Не делай такого скорбного лица.

— Спасибо, Павел! Это только благодаря тебе.

— Слушай, прекращай, а? Десять раз уже произнесла — благодаря, благодаря! Сама ты «благодаря»! Между прочим, первый признак инфантильности — это потребность кланяться в пояс каждому якобы спасителю. Поняла?

— Да, но…

— Нельзя себе, Маха, придумывать ни поводырей, ни спасителей. Потому что, если уж по большому счету, никто не придет и не решит твою проблему. А если придет, то так, временно, да и то решит внешнюю ее сторону, которая наверху айсберга. А ту, которая внутри… Это уж изволь сама, и только сама. Да и на поводыря тоже можно на всякого нарваться. Тебе кажется, что он поводырь, а на самом деле идиот малахольный, который на тебе же и самоутвердится по полной программе. Никогда не надейся ни на спасителей, ни на поводырей, поняла? И эту свою историю детскую… Как ты ее давеча обозвала?.. Слово такое красивое…

— Слом.

— Ага, пусть будет слом. Так вот, сама выдавливай из себя слом, как зубную пасту из тюбика. Никто это за тебя делать не станет, кому нужно-то?

— Не-е-е, Павел… Не-е-е… — пьяно прищурившись, погрозила она ему пальцем, — эту проклятую штуку так просто из себя не выдавишь. У нее своя субстанция, хитрая, обволакивающая, она везде проникла, даже в состав моей крови вошла.

— Да ладно, не сочиняй. Ишь, прямо стихами заговорила, заблудила в метафорах! В своих рефлексиях блудить легко, порой увлекаешься в них блудить-то. Да если каждый этак будет…

— Да при чем тут каждый! Не каждому в детстве насилием психику ломают!

— Ну, не каждому… Но многим. Да хочешь знать, целенькими из детства вообще единицы выходят! У каждого, если копнуть глубже, обязательно свои тараканы вылезут — у кого властная мамка была, у кого отец пьяница, кого одноклассники лупили как сидорову козу… Как ни назови, а все — насилие. Ну, может, не до такой степени подлости, согласен. Да, тебе больше других не повезло. Но все равно, не воображай себе, что твое горе горше всех! А то ишь, устроилась, едешь-погоняешь, зациклилась на всю жизнь!

— Да, ты прав… Действительно, почти на всю жизнь получилось. Жалко.

— Конечно, жалко. Меня тоже, между прочим, родная семья в детстве мочила почем зря. Отец меня не любил… Старшего брата любил, а меня — нет. Маме с кулаками предъявлял, мол, нагулянный я. А брат, помню, пришел из армии и принес оттуда свое дерьмо, и надо же было его куда-то сбрасывать. Представляешь, заставлял меня, десятилетнего, туалет зубной щеткой чистить! Тоже ведь, между прочим, слом… Нет, Маха, со своим личным сломом каждый сам должен справляться, каким бы он ни был. А иначе как жить?

— Ну, так я и не жила. Я даже любить в полную силу не умела. Только и умела слепой тенью за поводырем следовать.

— Но поводыря-то любила?

— Любила… И всю жизнь ему испортила. Надорвался он меня за собой тащить. Может, ему тоже иногда поводырь нужен был, а я не понимала. Боялась понимать. Не хотела. В себя пряталась. Мне хорошо, и ладно. Плохая я, да, Павел?

— Конечно, плохая. Давай за это и выпьем.

— Давай…

Выпили, потянулись оба к тарелке с нарезанным лимоном. На секунду соприкоснулись пальцами… Она первая отдернула руку, будто обожглась. И сама застеснялась глупого жеста, опустила глаза в стол.

— Эй, ты чего? — прожевывая ломтик лимона, удивленно спросил Павел.

— Нет, ничего… А зачем ты говоришь, что я плохая?

— Ой, Маха, Маха… Что в лоб тебе, что по лбу. А ну, дай мне сейчас же слово, что никогда больше ныть не будешь и стучать себя кулаком в грудь не будешь! Посмотрите на нее, плохая она. Да нормальная ты, запомни это! И без всяких, на хрен, поводырей! Дай слово, что человеком станешь, Маха!

— Даю! — мотнула головой от всей пьяной души, так, что челка, подпрыгнув, упала на глаза. Вытянув губы трубочкой, сдула ее наверх, глянула на Павла, улыбнулась преданно: — Даю слово быть человеком! Ик! Ой, простите…

— Водички попей.

— Да… Что-то мне как-то… С непривычки.

— Ничего, зато опыт будет, в жизни пригодится. Да, хорошая ты баба, Маха. Жалко… Если бы я не умер, я бы тебе больше помог… Да вообще… Из поля зрения бы не выпустил. А теперь что ж. Теперь давай уж сама как-нибудь. Помнишь, как Михалков в кино Гурченко уговаривал? Сама-сама-сама…

Засмеялась, глядя, как он иллюстрирует сказанное суетой пальцев. И снова икнула, схватившись за грудь. Да что ж такое-то? Глянула на Павла, подняв брови жалобным домиком:

— Ой… А ты у меня в глазах двоишься! Как интересно… Это так и должно быть, да? Ой, вот ты уже третий пошел…

— Все, мать, перебрала. Иди домой, спать ложись, завтра ж на работу, поди, надо.

— Ага, надо.

— Огурцы соленые в доме есть?

— А зачем?

— Ну, утром поймешь зачем. Так есть огурцы или нет?

— Есть… У меня подруга их на даче выращивает, потом в банки закатывает. А потом их есть некому бывает, она одна живет. Ну, так потихоньку все банки к нам и перекочевали… Хорошая она девка, кстати. Викой зовут. Вообще никогда замужем не была, представляешь? Ни под каким видом, ни под гражданским, ни под законным. Вот бы ее сосватать, ага? Ой, что я несу, господи!..

— Ладно, передавай ей привет.

— Передам… А от кого?

— От меня, от кого ж еще. Значит, так, Маха… Утром подружкину банку откроешь, рассольчика намахнешь, и будет тебе счастье.

— Правда?

— Ага.

— Прям счастье-счастье? — снова залихватски сдунула челку со лба.

— Да зуб даю. Ладно, иди, а то свалишься тут, мне тебя не дотащить. А, вот еще что! Дай-ка мне свой мобильник…

— Зачем?

— Да телефон твой себе скину… А тебе в память Златкин телефон запишу.

— Не надо мне ее телефон в память!

— Маха, не шебурши. Так надо, мало ли что. Да, еще свой рабочий запиши вот тут, на бумажке, для верности… Я тебе позвоню завтра. Записала? Молодец, Маха. Иди, спи…

* * *

Ей снился фильм — «Белое солнце пустыни». Причем не было во сне ни красноармейца Сухова, ни отряда свободных женщин Востока, была одна пустыня — бесконечная, одинаковая, дрожащая знойным пеклом. Знойное пекло проникало в нос, в горло, в легкие, давило красно-оранжевыми кругами на воспаленные веки… Правда, иногда появлялась в голове нормальная мысль, вовсе не сонная — очнись наконец, и никакой пустыни не будет. Где ты и где «Белое солнце пустыни»?

Вдобавок раздражал надоедливый звук, ужасно знакомый. Может, это пустынный песок звенит на ветру? Как бы его убрать, чтобы не звенел над ухом?.. И еще — попить бы. Жажда замучила. «Горячее солнце, горячий песок…» — песня такая есть, кажется. — Горячие губы — воды бы глоток…»

От жажды, наверное, и проснулась. Хотя в первую секунду даже не поняла, что проснулась. Села на постели, сглотнула наждачным горлом, хотела головой потрясти, да испугалась. Голова была вовсе не головой, а звенящим чугунным колоколом.

А вот и звук. И никакой не пустынный песок по ветру, это мобильник на тумбочке надрывается. Надо ответить…

— Да, слушаю!

О! А голоса-то, оказывается, нет. Вместо голоса — хрипота вымученно сухая. И почему в ухо льется тревогой голос Вероники Сергеевны? При чем тут Вероника Сергеевна?

— Маша, это ты? Маша, не молчи, что случилось? Почему ты на работу не вышла? У тебя все в порядке, ответь?

— М-м-м… А который час? — выдавила с трудом, поджав под себя ноги калачиком. Глупее вопроса, конечно, нельзя было придумать. К сожалению, слишком поздно сообразила.

— Как это, который час? — конечно же, опешила Вероника Сергеевна. — Уже десять, к твоему сведению! Ты что, проспала?

— Да, Вероника Сергеевна… Выходит, проспала, извините…

— Маша, но как же так? Нет, я тебя не понимаю. Ты просила отгул — я пошла тебе навстречу. А ты по отношению ко мне ведешь себя… Ну, я не знаю! Вызывающе просто.

— Простите, Вероника Сергеевна. Я сейчас приду.

— Да уж, пожалуйста! Мне от тебя ведомость по расходам нужна! Ты подводишь меня, Маша!

— Все, бегу! Через полчаса буду на месте, Вероника Сергеевна!

И только нажав на кнопку отбоя, поняла, как отчаянно погорячилась с обещанным «полчаса». Да и относительно «бегу» — тоже. Какое там «бегу», до кухни бы добрести, припасть к стакану с холодной минералкой. Нет, как люди каждый вечер пьют, они что, и каждое утро так умирают?! Бедные, бедные люди!

И тем не менее надо было жить. Да, хорошо сказано у классика — надо было жить и исполнять свои обязанности. Да, надо идти в душ, одеваться, выходить из дома, топать на работу. А в зеркале в ванной… Кто это, боже мой, в зеркале в ванной?! Это что, ее лицо?! И с таким лицом надо на улицу выходить?

Получится, надо. Никуда от лица не денешься, в карман стыдливо не спрячешь, под паранджой, как женщина Востока, не скроешься. Может, если умыться холодной-холодной водой, отеки сойдут? Например, минералкой из холодильника? А пока до работы едет, глаза нормально откроются? Хотя нет, не успеют, наверное.

Боже, как плохо. Все тело дрожит и сотрясается. Внутренности выворачивает наизнанку. Да, Павел вчера что-то говорил про огурцы… Или не говорил? Да и все равно времени нет — надо выходить из дома, как бы тебя ни сотрясало. Тихо, тихо… Не стонать, не рыдать и не причитать… Плохой опыт — тоже опыт. Интересно, что бы сейчас Павел сказал, если бы ее увидел? Наверное, смешное что-нибудь. Вроде того — молодец, Маха, так держать! А иначе что получается, пятый десяток баба разменяла, ни разу не напилась по-человечески? Непорядок…

Вспомнила о Павле, и проскочила через хмельную голову горькая мысль — нет, что он за человек такой! Даже в чужих мыслях не позволяет себе быть слабым. Потому и не думается о нем в безысходной тональности, а думается, наоборот, в тональности несерьезной, какой-то смешливо-оптимистичной. Вот и получается — голова знает страшную правду, а душа не принимает. И сердце не принимает. И какое, в конце концов, счастье, что судьба подарила ей это знакомство! Или, черт возьми, все-таки кощунственно говорить о счастье? Но по-другому все равно не получается! Нет, что он за человек такой…

Так, в мыслях о Павле, и добралась до работы. Потянула на себя дверь с анахроничной табличкой «бухгалтерия», вошла, поздоровалась, виновато улыбнулась в сторону Вероники Сергеевны. И не сразу поняла, почему она так подозрительно ее разглядывает. И Таня с Леной тоже ее разглядывали. И кассирша Лилечка.

— У-у-у… — протянула Таня, качнув головой и многозначительно переглянувшись с Леной. — Я и не предполагала, что все так плачевно закончится. Верной дорогой идете, товарищ Маша, флаг вам в руки!

— Ты о чем, Тань? — напряглась она невольно, стараясь уловить смысл упрека.

— Ой, да ладно… Дурочку-то из себя не строй. Учти, на бабьем лице после сорока все написано. Прикладываться начала, да? На дно бутылки заглядывать? Наверное, потому и отгул вчера взяла?

— Ах, вот оно в чем дело… — проговорила тихо, пряча улыбку в ладонях. — Ну да, ты права, Тань, приложилась я вчера изрядно, так уж получилось. Все, как у больших, без шуток.

— Так я и говорю — верной дорогой идешь! Классической, можно сказать. Как всякая брошенка. Поздравляю! Сначала растерянность, потом слезы, потом бессонница и тоска, потом утешение на дне бутылки! Нет, оно понятно, конечно, с первыми пунктами, это само собой, но вот последнего от тебя не ожидала, честное слово!

— Да я и сама от себя не ожидала, Тань! — засмеялась она, не сдержавшись. — Я ж не думала, что это так… Так увлекательно!

— Маш, что такое несешь-то? Не протрезвела еще, что ли? — покосившись в сторону начальницы, прошипела Таня и спряталась за свой монитор, выставив напоследок ладонь в сторону Лены, будто передавая ей эстафету.

Лена эстафету приняла. Встала из-за стола, подошла, наклонилась к ее уху, прошептала так, чтобы слышали Вероника Сергеевна с Таней:

— Ты это… Кончай, Маш… Возьми себя в руки, стыдно ведь. Такая приличная женщина… Сроду замечена не была. Помнишь, как Павлову из технического отдела все осуждали? Ты так же хочешь, что ли? Ведь сплетничать будут, за спиной шептаться! Мало того, что о тебе уже сплетничают?

— А чего обо мне сплетничают, Лен?

— Ну, как это? Тебя же муж бросил. Только одним этим уже привлекаешь внимание. Надо очень осторожной сейчас быть, Маш, иначе прилипнет грязь, потом не отмоешься.

— А… Ну, на здоровье, пусть прилипает. Ты извини, Лен, мне работать надо. Спасибо тебе, конечно.

— Да за что спасибо-то?

— Как за что? За внимание! Сама же говоришь, что я внимание привлекаю.

— Да ну тебя… — махнула рукой Лена, отходя от ее стола и косясь на начальницу. Не поймав ее взгляд, протянула в сторону Тани: — Ну как с ней разговаривать, я не знаю… Будто подменили человека! Ей как лучше хочешь, а она… Что творится с людьми, иногда просто диву даешься!

Прежде чем уйти в рабочий процесс, она обвела взглядом знакомые лица, вздохнула легкомысленно — а ведь Лена права. Странное что-то с ней творится. Никогда она не испытывала раньше такого залихватского равнодушия к чужому о себе мнению. А как боялась-то раньше, как боялась, вспомнить смешно. Ах, что о ней подумают, боже! Что скажут за спиной! Как прокомментируют! Что станет говорить княгиня Марья Алексеевна. О, самый ужасный из всех ужасных ужасов! Нет, правда же, смешно.

Ближе к обеду Вероника Сергеевна привычно сняла трубку зазвонившего стационарного телефона, не отрываясь от монитора, произнесла равнодушно:

— Слушаю, бухгалтерия…

И тут же лицо ее вытянулось, брови поползли домиком вверх.

— Кто? Какая Маха? Ах, вы имеете в виду Машу… А, ну да, да, конечно.

Зажав микрофон ладонью, проговорила громким удивленным шепотом в ее сторону:

— Маш! Это тебя! Очень приятный мужской баритон! Странно как он тебя назвал — Маха. По-моему, так обнаженных на картинах Гойи называют.

Лена и Таня высунулись из-за своих мониторов, не зная, кого есть глазами. То ли начальницу, выражая тем самым крайнее восхищение ее познаниями в искусстве, то ли ее, выражая на всякий случай привычное осуждение и недовольство.

— Привет, Маха! Как дела? Жива с утра, кони с похмелюги не откинула?

— Привет. Жива, как видишь, и кони целы. А ты как?

— Да терпимо. Ну, относительно терпимо, конечно.

— Что? Так, может, я прибегу? Прямо сейчас нужно, да, Павел?

— Нет, не надо, до вечера перебьюсь. Говорю же, терпимо. Ты до которого часу работаешь?

— До шести…

— Нормально. Значит, к половине седьмого будешь?

— Да, конечно!

— Давай, жду… И не только из-за укола. Соскучиться успел, честное слово! Хорошая ты все-таки баба, Маха… Жаль…

Все, гудки. Так и не объяснил, чего ему жаль. Вот и додумывай сама, и беспокойся, как он там… И не отпросишься ведь, на эти проклятые ведомости по расходам надо полдня как минимум потратить! Или бросить все к чертовой матери, просто встать и уйти?

— Маш, а это кто? — вывел ее из задумчивости любопытный вопрос Лены.

— Никто. Конь в пальто.

— Нет, а чего ты хамишь-то? — обиделась Лена. — Трудно ответить, что ли?

— Почему же трудно? Нет, не трудно. Просто я не хочу, и все.

— Да ладно, отстань от нее, Лен, — с ноткой нарочитого пренебрежения отозвалась Таня. — Не видишь, что ли, не до нас ей. Слышала, как она с этим конем в пальто разговаривала? — И, скукожив умильную рожицу, проворковала пискляво: — Так, может, я сейчас прибегу, а? Прямо сейчас нужно, да, Павел?

Лена рассмеялась довольно, переспросила с вызовом:

— Маш, а Маш! А может, это не конь в пальто, а твой хахаль-собутыльник, а? Где ты его взяла-то? А главное, как это я проглядела, вроде в одном доме живем?

— Действительно, Лен… Что ж ты так? Взяла и проглядела. Но ты не огорчайся, еще не все потеряно. И вообще, есть для таких, как ты, одно золотое правило — счастью других надо завидовать молча. Неприлично завидовать громко и с вызовом, Лен. Все равно что воздух в общественном месте портить.

— Нет, вы слышали, а? — чуть не задохнулась от возмущения Лена. — Вы слышали, как она стала разговаривать? — Она обвела взглядом сотрудниц. — Да что же это такое, а? Она совсем с ума сошла?

Вероника Сергеевна никак этот возглас не прокомментировала, лишь усмехнулась загадочно. Непонятно, кого одобрила — то ли возмущенную Лену, то ли ее, в одночасье лишившуюся ума. Зато Таня с удовольствием подхватила флаг, добавив к возмущению Лены, как ей показалось, пару обиженно-восхищенных ноток:

— Ну, Машечка-тишечка, ну, дает, браво, браво! Лань ты наша боязливая, дикая горная серна. Показала наконец козью морду. Молодец, долго держалась. Приличного хоть мужика-то отхватила, надеюсь?

— Более чем, Тань.

— Что ж, поздравляю, поздравляю. И когда только успела, непонятно? А я грешным делом думала, на долгие годы тебе суждено наволочку ночами грызть.

— Ну все, девочки, хватит! — вмешалась в диалог Вероника Сергеевна. — До обеда всего полчаса осталось, потерпите. В обед можете пикироваться, сколько душе угодно, а сейчас — работаем!

За десять минут до начала обеденного перерыва позвонила Славка, произнесла в трубку довольно миролюбиво:

— Мам, привет. Как насчет вместе пообедать?

— С удовольствием, Слав.

— Тогда я подъеду к той кафешке, что рядом с твоим офисом? Вообще-то я уже в пути. Ну, то есть подъехала уже.

— Да, я подойду через пятнадцать минут. Закажи пока что-нибудь.

— Ладно, мам.

Странный у Славки голос. Вроде они поссорились в последнюю встречу, а голос весьма душевно звучит. А может, ее с деньгами приперло? Может, Васса Железнова дала от ворот поворот, и Славка про маму вспомнила? Нет, не надо так плохо думать о Славке, как-никак дочь. Кстати, надо этот болезненный вопрос с деньгами сразу решить, чтобы не ставить ее в неловкое положение. Да и срок для ипотечного взноса уже вот-вот.

Зашла в зал кафе, огляделась. Славка устроилась у окна, за столиком на двоих. Села на стул, спросила в лоб:

— Слав, давай сразу щекотливый вопрос решим. Деньги нужны?

— Нет.

— Что, у отца взяла?

— Нет…

— Значит, все-таки у нее… Ладно, понятно.

— Что тебе понятно? Думаешь, мы с Максом не в состоянии решать свои проблемы? Нет уж, сами в них залезли, сами и решать будем, ни копейки больше ни у папы, ни у тебя не возьмем. А уж тем более, как ты говоришь, у нее. И вообще, мам, я не для этого к тебе ехала. В смысле, не денег просить и тем более не ссориться.

— А для чего?

— Просто поговорить. Помириться, в конце концов.

— А… Ну что ж, я рада. Давай мириться.

— Давай. Ты прости меня, пожалуйста, что я с тобой в прошлый раз по-свински разговаривала, а? Правильно ты меня отфутболила, так мне и надо. Я потом долго думала… Долго…

— Ну? И чего надумала?

— Знаешь, как-то открылось вдруг… Ты ж никогда раньше хамством на хамство не отвечала, правда? И в гневные ответные эмоции не умела впадать?

— Да. Не умела. Только куда ты клонишь, не понимаю?

— Так отсюда же все и пошло, мам… Ты же сама всех к этому приучила — какую эмоцию мне пошлете, ту и съем. Если хорошую — благодарствуйте, если плохую — слезами ее оболью и тоже съем. Все и привыкли, что ты молча проглатываешь и плохое, и хорошее. И я, твоя дочь, тоже привыкла, вот что самое страшное. У меня этот выработался, как его… Рефлекс дозволенного раздражения. А чего ж себе раздражения не позволить, если можно? Да еще и в такую обидную форму его облечь… Как вспомню, что я тебе наговорила в прошлый раз! И спасибо, что ты мне по башке надавала, на место поставила. Давно надо было. Раньше еще.

— Я не могла раньше, Слав. Да, а про дозволенное раздражение — это ты правильно сказала… Очень опасная вещь, похожа на искушение. Мне тоже, как ты говоришь, открылось — нельзя его по отношению к себе культивировать, как бы там ни было, какой бы слом у тебя внутри ни происходил. И волю надо в себе самостоятельно выращивать. Знаешь, мне это уже говорили, кстати. Вчера вечером. Никто, мол, не придет и не решит твои проблемы, только сама. Сама-сама-сама! Хм, смешно, правда?

— Нет, не смешно. Наоборот, грустно. Грустно, что папа тебя не будет знать — такую. Ты прости его, мам. Он от тебя ушел — от той, понимаешь?

— Понимаю, доченька. Да и не держу на него зла. Нет, все правильно. Наверное, так и надо было. Пусть он будет счастлив, он заслужил. Знаешь, я теперь думаю грешным делом, что у нашего папы на земле вообще особая миссия. Только не смейся, ладно?

— Нет, не буду. А что за миссия, интересно?

— Ну… Он вроде как призван избавлять женщин от одиночества, что ли… Которое не простое, а особо губительное, страшное одиночество. Что до меня — я бы точно не выжила тогда, в юности, если бы не вросла в его загорбок наглой элементалью, как Вика недавно выразилась. Вот, мое одиночество худо-бедно устроил, пора мне и честь знать. Теперь, стало быть, очередь Вассы Железновой пришла. Я думаю, ее одиночество тоже проблемное — слишком застарелое, больное, железно-ржавое. Так что пусть его…

— Хм… Интересная у тебя трактовка. Значит, ты больше его не любишь, мам?

— Хм… А я и сама не знаю. Тут дело в другом, дочка. Скажем так, я вообще раньше не умела любить, я не знала, что это такое. Я только и умела — бояться всего подряд. А для любви обыкновенная смелость нужна, человеческая, сермяжная. Смелость и воля. Кто ее имеет, тот никогда не сомневается, любит или не любит. Поэтому я не знаю, дочь, как ответить на твой вопрос. Одно могу сказать точно — я очень благодарна твоему отцу. Очень.

— Мам… У тебя кто-то другой появился, да?

— Почему ты решила?

— Ну… Ты сейчас о любви заговорила, у тебя глаза сразу стали темно-фиолетовыми, как ночные фиалки. Такие красивые…

— Да ну тебя! Не сочиняй.

— Нет, а все-таки, мам? Кто-то появился, да?

— Не знаю… И да, и нет. Сама не понимаю. Это словами не объяснишь, дочка.

— Скажи хотя бы — приличный мужчина?

— Слав, ты сейчас пытаешь меня, как наша Татьяна из бухгалтерии. Перестань.

— Ну все-таки, мам? Достойный или нет?

— Более чем. И приличный, и достойный, и какой хочешь. Он замечательный, Слав…

— А что у тебя с ним?

— Хороший вопрос. Но ответить я на него не смогу. Я не знаю, что у меня с ним. Так бывает, Слав. У меня с ним, наверное… Счастье горя. Или, наоборот, горе счастья… И не спрашивай больше, пожалуйста! Иначе реветь начну, не остановишь. И вообще… Ты мириться приехала, вот и давай мириться. Я люблю тебя, доченька, очень люблю! И еще больше люблю, когда ты вдруг с новой стороны открылась. Ты умеешь просить прощения, а это дорогого стоит, поверь…

— Я тоже очень люблю тебя, мам… Не плачь…

— А я плачу?

— Ты плачешь!

— Да ну?.. Это я от счастья, наверное. Или от горя. Да ну тебя, запутала меня напрочь! И вообще, мы обедать сегодня будем или нет? Я есть хочу. Супчика горяченького, да с потрошками! Я ведь нынче с бодуна, мне полагается!

— Не поняла… С чего ты, мам?

— С бодуна. С похмелья то есть.

— Ну, ты даешь… Прямо на глазах человеком становишься!

И рассмеялись обе, высматривая официанта. Он уже пробирался в их сторону между столиками, надев на лицо дежурную извинительную улыбку. Время такое было — обеденное, ко всем сразу не поспеешь.

— Ой, мам, еще про тетю Вику хотела спросить… Она мне звонила третьего дня, очень переживает, что наговорила тебе лишнего. Даже перезванивать боится.

— Ой, глупая… Ладно, хорошо, молодец, что сказала, я ей сама позвоню.

— А что она тебе такого наговорила?

— Да ничего особенного, в общем… Гольную правду-матку врезала, и все дела. Причем больно, по самому темечку врезала. Напилась коньяку и выдала по полной программе. Я поначалу обиделась, а потом… А потом как-то все закрутилось, наизнанку вывернулось. В общем, нет никакой обиды. Хорошая у меня подруга Вика, замечательная. Будем дальше дружить.

— Ой, как хорошо. А то она извелась вся. Ты ей прямо сегодня позвони, ладно?

— Ага… Слушай, а где наш официант, опять куда-то пропал? Сейчас скандалить начну, жалобную книгу требовать!

— Мам… Уймись, а? Новое состояние — это замечательно, конечно, но ты слишком увлекаешься, по-моему. Или у тебя на сегодня по плану скандал в общественном месте запланирован? Вчера — пьянство, сегодня — скандал? Уймись, мам.

* * *

— …Ты где был? Я же не спала всю ночь, с ума сходила! Почему трубку не брал? Я что, свиристелка малолетняя, чтобы ты мои звонки игнорировал?

Валя стояла на террасе, смотрела, как он медленно идет по дорожке к дому. Вопросы, произнесенные надрывным, отрывисто-хриплым голосом, били оплеухами по щекам. И правильно, пусть бьют. В конце концов, вполне заслуженные оплеухи.

— Валь, давай сядем. Поговорить надо.

— Не надоело еще говорить, а? Может, лучше на работу меня отвезешь? У меня сегодня дел по горло, голова свежая нужна, а я по твоей милости глаз не сомкнула. И что это за манера у тебя такая — сбегать? Я ж не девочка, чтобы по лесам за тобой носиться!

— Извини, так получилось. Больше не буду. Я ухожу, Валь.

— Куда? То есть… В каком смысле уходишь? Это ты от меня, что ли, уходишь?

— Да. Получается, от тебя.

— Саш, но как же… Нет, погоди… Это же невозможно, Саш…

Валя осела в кресло, посмотрела на Сашу снизу вверх так, будто изо всех сил боролась с недоумением. Но он видел — ни с чем она не боролась. Плохая актриса из Вали была. Готова была к его заявлению, явно готова.

— Ты же говорил, что любишь меня! Скажешь, не говорил, нет?

— Говорил. Я ошибся, Валь. Прости.

— Нет, что значит ошибся? В чем ошибся? Да разве я тебя обидела чем? Разве я не старалась, чтобы тебе рядом со мной хорошо было? Нет, скажи, чего тебе не хватает, а? Что я, много от тебя хочу? Ведь ничего не хочу! Только немного любви, самую малость, капельку…

Напрягшись лицом, будто с трудом сдерживая слезы, Валя потянула к нему пальцы, сложенные в щепоть, затрясла этой щепотью у него перед глазами, повторяя надрывно:

— Самую малость… Только самую малость, больше мне и не надо, Саш…

Он молчал, чувствуя себя в этот момент последним подлецом на земле. И Валю было жалко — с этой ее щепотью. И хотелось ей сказать что-нибудь хорошее, душевное, и даже обнять в порыве хотелось, да стыдно было обманывать. Всякий порыв — это в конечном итоге обман, не более того.

— …Я ведь так устала жить в этой вечной войне, Саш. Ну что, что у меня есть? Да, бизнес есть, деньги… А кому, зачем? И ради чего? Ради вечного ощущения страха все потерять и выматывающей душу усталости? Не может человек быть всю жизнь рабом на галерах! Тем более если этот человек — обыкновенная баба, которая тоже хочет, чтобы ее немного любили! Да, именно любили. Просто так! Не она покупала себе любовь несчастного приемыша, а ее — любили! Да, и не смотри на меня так! Я же знаю, на что ты оскорбился! Тебе эта история с усыновлением не понравилась, да? А ты бы попробовал на мое место, хоть на секунду! Я ж тогда в полном отчаянии была. Конечно, понять труднее, чем осудить. Слышишь, ты, чистоплюй хренов? Ведь осуждаешь меня, да?

Последнюю фразу она почти выкрикнула ему в лицо, в ярости сжав кулаки. Ему вдруг подумалось — лучше бы ударила, ей-богу. Плохо, когда ничем не можешь помочь. А ударила бы — и легче стало. Частичка злобного отчаяния на волю бы выскочила.

— Нет, Валь, не осуждаю. Я тебе не судья.

— Тогда почему, почему?

— Потому что я идиот, Валь. Сам себя обманул, тебя обманул. Да, иногда жизнь подбрасывает человеку испытание усталостью… Тогда и любовь, в которой он живет долгие-долгие годы, начинает ему казаться просто усталостью. Но ведь усталость — не смерть, есть еще время все исправить.

— В каком смысле — исправить? Ты что, к ней вернешься, да? К своей нищебродке? А ты не забыл, как ты от нее уходил, нет? Не поговорив, ничего не объяснив, как последний трус? Думаешь, она тебя простит, да? Или у нас нищебродка не гордая?

— Не надо ее оскорблять, Валь, прошу тебя.

— О, надо же, какие нежности! Стало быть, нищебродка у нас перешла в разряд священной коровы! Да чем она лучше меня, чем, скажи?

— Ну все, хватит… Можно, я пройду? Позволь мне вещи собрать…

— Вещи? Оказывается, у тебя есть вещи? А что ты называешь вещами, интересно? Пару дешевых рубашек и пару штанов с китайского рынка?

— Валь, прекрати! Тебя уже в истерику несет… Давай я тебе воды налью, хочешь?

— Воды?! Ты что, издеваешься надо мной, воды? Что ты о себе вообще возомнил, ты, проститутка! Ты хоть понимаешь, что я тебя купила, а ты мне продался? Продался, потому что не захотел всю жизнь в нищебродах жить, а не потому, что у тебя там усталость какая-то. А вышло, что я тебе не по зубам оказалась, да?

— Ну… Пусть будет так. Считай, как тебе удобно, Валь. Позволь, я пройду за своими дешевыми рубашками.

— Нет, не позволю! Без рубашек обойдешься. Иди, в чем есть. Забирай свою развалюху-машину из гаража и проваливай! Да, кстати! На работу можешь не выходить, ты с этой секунды уволен, естественно!

— Да, я понял. Естественно. Ладно, прощай, Валь…

Спустился со ступенек террасы, быстро пошел по дорожке в сторону гаража, нащупывая в кармане ключи от машины. И обернулся, услышав сзади хриплое Валино дыхание. И едва успел подхватить полное Валино тулово, с размаху падающее ему на грудь.

— Саша, Сашенька… Не уходи… Прости меня, Сашенька.

Она рыдала по-настоящему, вполне искренне, вжимаясь мокрой щекой в его грудь. Подняла голову, глянула в глаза с мольбой:

— Саш, я все сделаю так, как ты хочешь, только не уходи. Хочешь, я бизнес оставлю, а? Ну его к чертовой матери. Деньги есть, на жизнь хватит… Ну, помнишь, как ты говорил? Будем книжки читать, музыку слушать, а? Я согласна, Саш! Мне ничего не нужно, мне ты нужен, Саша!

— Валь… Ну что ты… Что ты прям, как Раиса Захаровна…

Наверное, от крайней растерянности пришло в голову это сравнение с героиней из фильма. А иначе как объяснить? Во всяком случае, больно не хотел Вале сделать, просто пошутил неудачно. И не ко времени.

— Кто?! Как… кто?! Раиса Захаровна? Я?!

— Прости, Валь, дурацкая шутка.

— А ну… — сильно толкнула его в грудь руками, — пошел вон отсюда… Сволочь неблагодарная… Вон! Пошел вон!

Саша развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Открывая ворота гаража, не выдержал, оглянулся. Валя так и стояла на дорожке каменным изваянием, запахнув халат и глядя ему вслед. Действительно, зря он так — с Раисой Захаровной-то… Какой уж тут юмор. Зря.

Пока ехал до города, громко подпевал Леве из «Би-2». Самому нравилось, как выходило почти складно, почти в такт с Левой: «…Скользкие улицы… Иномарки целуются… Помятые крылья несчастной любви…»

И вообще, было хорошо. Стыдно, но хорошо. Свобода, мать твою, ветер в окно! Помятые крылья несчастной любви, прости меня, бедная Валя! Я ведь тоже не шибко счастлив сейчас, если уж на то пошло… Натворил делов, так просто не расхлебаешь. Стыдно расхлебывать. Вообще — стыдно. И перед Машей стыдно, и перед Валей стыдно. Нет, как это у других мужиков получается, что все женщины вокруг них счастливы? Наверное, для этого особый талант нужен… Или харизма особая, чтобы на всех ее хватало.

И сам не понял, как оказался в родном дворе. Поднял голову, глянул на окна… Маши, конечно, дома нет, все окна наглухо закрыты. Примета верная, потому как Маша в том пространстве, где закрыты все окна, жить не умеет. Ей надо, чтобы ветер гулял, чтобы глаза видели кусок неба, живого, не через оконное стекло. Конечно, она на работе, где ж еще. И ключей у него нет. Ключи в кармашке сумки остались, которую Валя так и не позволила забрать. Да и не вошел бы он в квартиру без Маши. Права не имеет потому что.

Маша, Маша. Нежное мое, хрупкое создание. Жена моя Маша. Что я тебе скажу, как объясню?

Или не надо ничего объяснять? Ты же никогда не просила от меня объяснений… Вообще никаких. Шла рядом, держалась за мое плечо, но жила не со мной, а сама в себе. Или это нормально — жить в самой себе, но обязательно с кем-то рядом? И это не должно обижать того, кто рядом?

Да, наверное, не должно. Если он любит. А я люблю тебя, Маша. Люблю…

Вздохнул, опустил голову на руки, сложенные на руле крест-накрест. Увидел в окно сбоку — пух тополиный летит… Значит, скоро весь двор заметет белыми пухлыми сугробами. В открытые окна тоже пух полетит, никуда от него не деться. Помнится, Машу ничуть не раздражало это безобразие, а он гневался-распалялся про себя тихо — очень уж хотелось окна закрыть…

А хорошо здесь, во дворе. Все родное, знакомое до боли. А липы как вымахали, он и не замечал… И дом, как старая, но крепкая посудина на волнах, времени сдаваться не собирается. Хорошо, будто на родину вернулся из дальних странствий! Прими меня, родина, блудного сына. Домой хочу…

Хлопнула дверь подъезда, вздрогнул, поднял голову. Ага, баба Поля, соседка-старушка с пятого этажа вышла на дежурство на лавочку у подъезда. Стало быть, и подружки сейчас появятся, они обычно стайкой сидят, как воробьи на жердочке. Надо будет выходить из машины, здороваться. На вопросы отвечать — куда ж, мол, ты, Саша, делся, что-то долго тебя не видели. Нет, лучше уехать, не пришло еще счастливое время на родину возвращаться. Да и примет ли родина блудного сына?

Выехал со двора, долго кружил бесцельно по улицам. Пообедал в кафе недалеко от Славкиного дома, сел в машину, кликнул на мобильнике ее номер:

— Привет, дочь. Как живешь?

— Ой, пап, привет! Как я рада тебя слышать!

— И я… Слушай, Слав, у меня к тебе дело. Можно, я поживу у вас с Максом какое-то время?

— А что случилось, пап? С новой женой поссорился?

— А у меня, Слав, одна жена. Твоя мать, между прочим.

— А… Понятно. Так может, прямо к ней и поедешь, в ноги упадешь? Нет, мне не жалко, конечно, живи у нас сколько нужно, но… Чего зря время терять?

— Не могу я, Славка. Стыдно.

— Ой, родители, родители, — тяжко вздохнула Славка, выдержав паузу. — Как же трудно с вами, ей-богу. Одной раньше было страшно, другому теперь — стыдно. Когда просто жить-то начнете? Чтобы без страха, стыда и упрека? Чтобы как нормальные люди, без комплексов?

— Начнем, Слав. Обязательно начнем. Знаешь, я за это время очень многое про маму, про себя понял. Конечно, я пойду в ноги падать. И менять буду многое и в себе, и в маме. Только мне чуток передохнуть надо, в себя прийти.

— Ладно, понятливый ты мой папочка. Приезжай, живи сколько хочешь, мы с Максом тебе всегда рады. А только знаешь… Я бы тебе не советовала на всякие передышки отвлекаться. Боюсь, как бы ты не опоздал.

— Ну, чего замолчала, Слав? Если начала, то договаривай! У мамы кто-то есть, да?

— Не знаю. Но предполагаю. Я только что с ней обедала, кстати, и… У нее там какое-то счастье-несчастье, я сама толком не поняла, пап. И вообще, учти, мама другая стала.

— В каком смысле?

— В хорошем.

— Так все-таки — у нее кто-то появился, да?

— А ты, я слышу, ужасно нервничаешь по этому поводу?

— Нет… Хотя да, нервничаю, конечно. И неприятно удивляюсь. Не может быть, чтобы так быстро… Зная нашу маму.

— Нет, пап, ты ее совсем, совсем не знаешь! И я не знала, как выяснилось. А ты где сейчас?

— Около вашего дома стою.

— Ладно, жди. Мама все равно до вечера на работе, так что пообщаемся. Жди, еду.

* * *

Она сразу поняла, когда зашла в квартиру — Павла больше нет. И не потому, что сжалось тоской сердце, когда дверь за спиной, лязгнув замком, глухо захлопнулась, а по особенной тишине там, в комнате.

Заставила себя сделать несколько шагов, заглянула в проем двери. Павел лежал на диване, вытянувшись в струнку, немного запрокинув назад голову. Рука свесилась вниз, пальцы красивой кисти чуть вывернулись вбок, неловко лежали на полу, будто были отдельными от руки, от самого Павла. Подошла — почему-то на цыпочках, присела на корточки, чтобы поднять его руку, ему ж неудобно, наверное… И обожгло прикосновение. Холодом обожгло. Смертью.

Вскрикнула, на выдохе заскулила-завыла тоненько. Через дрожащую пелену слез увидела там, под его пальцами, бумажный листок, исписанный крупными неровными строчками. Потянула к себе — его пальцы будто держали, не отпускали.

Поднялась на дрожащих ногах, смахнула слезы, вгляделась. Да, это письмо. Ей — письмо. Строчки прыгают перед глазами, не разобрать. Сесть бы куда-нибудь, ноги совсем не держат. И приказала себе — соберись. Сядь на стул и читай. Читай! Ну же… Вот и голос Павла зазвучал в голове вместе с первой строчкой.

«…Не дождался я тебя, Маха, прости. Понял, что ухожу, поэтому решил письмо написать. Знаешь, сроду никому не писал писем. Поэтому извини за слог, не умею мыслью по бумаге растекаться. Значит, во-первых! Спасибо тебе, моя дорогая подруга, что была со мной эти дни! Последние дни жизни — это ведь тоже маленькая жизнь, верно? Последний аккорд. Я тебе за него так благодарен, Маха! Это было сильно! После такого вообще-то аплодисменты полагаются! Нет, кто знает, как оно все было бы дальше, если бы я не умер? По крайней мере, я бы тебя не отпустил. И не как слепую от поводыря, а по-другому бы не отпустил. Ну, теперь уже неважно. Не судьба, Маха. Жаль. Да, и вот еще что! Когда муж вернется, ты его прости, прояви великодушие, потому что негоже бабе одной быть. И люби его по-настоящему, не от страха, а от души, от смелости и желания, ты же теперь умеешь! Ведь умеешь? Ты теперь все умеешь, Маха. И все можешь. Ничего, разберешься, все у тебя получится. Помнишь — сама-сама-сама? Ладно. Долгие проводы, лишние слезы. Прощай. Хорошая ты ба…»

На этом письмо обрывалось. Перевернула листок на другую сторону — пусто. Значит, в последние секунды писал, до того, как провалиться в черную пустоту? Нет, что же за человек такой? Страшную боль терпел и писал, пока рука вместе с письмом не упала на пол. Да, вон и ручка недалеко откатилась. И книга на ковре лежит, которую использовал как планшет под лист бумаги.

Наклонилась, подняла книгу, всмотрелась в обложку… «Процесс». Незавершенный роман Франца Кафки. Значит, Павел Кафку любил. Жаль, не успели они поговорить о своих литературных пристрастиях. Ни о чем не успели поговорить. Вообще, вообще ничего не успели.

И засучила в ярости кулаками по коленям, зарычала-заскулила тихо. Потом просто заплакала — что уж теперь. Зачем эти досадливые эмоции, уводящие от главного, горестного. Хотя нет, не принимает сознание в полной мере горестного, не принимает! Наверное, Павел не хочет. Вон, даже улыбается будто. Лицо на подушке спокойное, ровное… Немного насмешливое… Как бы с ума не сойти, господи!

Перечитала еще раз письмо, с силой провела ладонями по мокрому лицу. Реви не реви, а надо же какие-то действия совершать. Наверное, родственникам в первую очередь сообщить надо.

И опять вскинулось болью внутри — каким родственникам? Это жене Злате, что ли? Или сыну, который сидит в своей Англии и на отца ему наплевать? Но ведь ничего не сделаешь — именно Злате и надо звонить. Даже номер ее телефона в памяти мобильника имеется — Павел сам записал. Где телефон? А, вот, в кармане брюк.

Злата ответила сразу, выслушала ее слезно-гундосое сообщение, отреагировала холодно и очень деловито:

— Спасибо, Мария. Надеюсь, я вам ничего не должна?

— В каком смысле? — взорвалось внутри оскорбленной болью.

— Да в обыкновенном, в каком. В материальном.

— О боже… Вы и в такую минуту… В своем репертуаре, Злата.

— Мария, давайте без эмоций. Так должна или не должна? Мне надо, чтобы во всем ясность была.

— Нет, ничего вы мне не должны!

— Хорошо. В таком случае, я надеюсь, не увижу вас на похоронах?

— А почему?.. Почему я не могу?..

— Хорошо, я объясню. Дело в том, что Павел в нашем городе лицо довольно известное, и мне бы не хотелось…

— А, поняла, можете не объяснять дальше. Вы переживаете за имидж честно скорбящей вдовы, да? Убитой горем любимой и любящей жены?

— Да, именно так. И не надо ёрничать и переступать грани приличия, уважаемая. Поймите меня, наконец. Мне бы не хотелось, чтобы посторонняя женщина рыдала у гроба на виду у всех и вызывала ненужные вопросы.

— Хорошо, можете не волноваться. Ни рыданий у гроба, ни вопросов не будет. Рыдать будете вы, по всей видимости. Потренируйтесь у зеркала, чтобы лицом в грязь не ударить да имиджа не испортить.

— Послушайте, вы! Кто вам дал право со мной так разговаривать? Кто вы такая, откуда вообще взялись? И чего вы от меня добиваетесь? Я же сразу спросила — сколько я вам должна? Я готова заплатить в пределах разумного, сколько вы хотите? Я спрашиваю, даже несмотря на то, что наверняка вы и от Павла получили то, что хотели! Ведь получили, правда?

— Да, конечно. Конечно, получила. Я очень много от него получила. Вы себе даже не представляете сколько. Можно сказать, целую жизнь.

— В каком смысле — жизнь? Простите, не понимаю ваших аллегорий!

— И не поймете. Да ладно, господь с вами. Давайте лучше, записывайте адрес, чего зря воду в ступе толочь… Записываете?

— Да.

Продиктовав адрес, хотела сразу нажать на кнопку отбоя, но голос Златы вновь строго зажурчал в ухо:

— Надеюсь, вы будете находиться по этому адресу? То есть дождетесь моего представителя, он прямо сейчас выедет?

— Представителя? То есть?.. А вы, значит?.. Почему представителя-то?

— Слушай, ты! Хватит уже. Без тебя разберусь, что мне делать, поняла?

Ей показалось, тельце телефона в ладони завибрировало энергией злобного посыла. Все-таки не сдержалась бедная Злата, отпустила на волю хамство. Видимо, сильно у нее хамство ядреное, волей неуправляемое. Тоже — своего рода беда…

— И не вздумай сама что-то предпринимать, слышишь, ты? — продолжал свирепствовать в трубке злобный посыл. — Просто сиди и жди. Его заберут через два часа. Ты ему никто, тебя ни в одной инстанции даже слушать не будут, поняла?

— Да, поняла. Я подожду… представителя. Можно, я отключусь? Уж больно слушать тебя невыносимо…

Эти два часа она плохо запомнила, если честно. Жалела потом, что не сосредоточилась, потратила драгоценное время на бездарные слезы. И лицо Павла плохо запомнила. И фотографии никакой не осталось — даже самой плохонькой…

А впрочем, лицо — не главное. Все равно она Павла никогда не забудет. И нескольких дней его жизни, и смерти. Да, и смерти! Он даже в смерти своей был очень убедителен. И потрясающе красив.

А потом в дверь вошли люди — четверо мужчин в строгих дорогих костюмах. Один из них подошел, спросил холодно:

— Вы Мария?

— Да. Я Мария.

И так же холодно кивнул, проговорил тихо:

— Все. Можете быть свободны. Ключи от квартиры куда занести?

— Положите под коврик, я позже заберу.

Она потом слышала, выходя из дверей, как он стоял у окна, прижав к уху мобильник, докладывал:

— Злата Юрьевна, мы на месте… Да, она ушла. Нет, ничего не сказала, просто ушла.

Дома она тихо опустилась на кухонный табурет, сложила руки на столе. Подумалось — вот, жизнь. Обыкновенная жизнь, вечер, июнь, листья шелестят, пух тополиный летит. Из окна медленно наплывают сумерки, собираются в углах пугливыми тенями, боясь обеспокоить печальную хозяйку. Но стоит сделать шаг, дотянуться до выключателя, и…

И вспомнилось вдруг, ожгло мыслью — письмо! Неужели она письмо Павла забыла там, в квартире? Подскочила, кинулась ветром в прихожую, дернула «молнию» на сумке… Нет, не забыла. Вот оно. Надо еще раз перечитать…

Не успела — отвлеклась на звонок мобильника. Глянула на дисплей и даже не удивилась, чье имя на нем высветилось. Саша. Прошелестела в трубку вполне обыденно, будто ждала дома с ужином, а он на работе задерживался. По крайней мере, ей так показалось.

— Да, Саш… Слушаю тебя…

— Маш… Ты плачешь, что ли?

— Нет. Уже нет, по-моему.

— Но я слышу — плачешь. Что-то случилось, да?

— Да, случилось… Павла жалко… — вздохнула, прислушиваясь к своему голосу. И впрямь слезно звучит.

— А кто это — Павел? Хотя… У меня нет права спрашивать, да?

— Ну почему же, Саш. Павел — это Павел. Он мой друг, Саш. Вернее, больше, чем друг. Вернее, был друг… А теперь его нет. Он умер сегодня. Как это странно проговаривать вслух… У-мер…

— Маш, погоди… Да, горе, я понимаю… Но у тебя такой голос…

— Какой?

— Другой. Это не твой голос. С тобой все в порядке, Маш?

— Со мной? Да-а-а, со мной все как раз в абсолютном порядке. А что ты хотел, Саш? Чего звонишь?

— Не знаю… То есть знаю, конечно же. Нам надо поговорить. Но если ты сейчас не можешь…

— Отчего же не могу? Могу. Давай поговорим.

— Да? Тогда я начну сразу с главного, можно?

— Валяй с главного.

— Я ошибся, прости меня. Ты сможешь когда-нибудь простить меня, Маш?

— Да, смогу. Я теперь, знаешь ли, все могу. Легко. Абсолютно. Без комплексов, страхов и рефлексий.

— Понимаешь, Маш, я раньше к тебе относился неправильно, к себе неправильно…

— Да, и я тоже. К тебе относилась неправильно, к себе неправильно.

— Маш… А можно все исправить, как думаешь?

— Нужно, Саш. Нам просто необходимо все исправить. Мы оба не слепые и не поводыри, правда? Мы просто мужчина и женщина. Обыкновенные мужчина и женщина. Счастливые, зрячие, вместе идущие по одной дороге мужчина и женщина. Приезжай, Саш. Прямо сейчас приезжай…

Content

Вера Колочкова
Слепые по Брейгелю