Нанами Шионо

«Последний час рыцарей»

ПАДЕНИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Главные действующие лица

Георгий — ученый монах из Константинополя

Джустиниани — капитан генуэзских наемников

Диедо — капитан венецианского флота

Заган — турецкий паша

Исидор — кардинал Римско-католической церкви, посланник папы римского

Константин XI — император Византии (Восточной Римской империи)

Ломеллино — магистрат генуэзской колонии

Мехмед II — султан Османской империи

Минотто — венецианский посол в Константинополе

Михайлович — капитан сербской кавалерии

Николо — венецианский дворянин и врач

Нотарас — первый министр Византийской империи

Орхан — турецкий принц в изгнании

Тедальди — флорентийский купец

Тревизано — венецианский адмирал

Турсун — паж султана

Убертино — студент-философ с севера Италии

Урбан — венгерский военный инженер

Франдзис — министр Византийской империи

Халиль — великий визирь Османской империи

Хулио — испанский консул в Константинополе

Глава 1

ДВА ГЛАВНЫХ ГЕРОЯ

Город Константинополь

История человечества знает немало случаев, когда падение одного города влекло за собой гибель целого народа. Но часто ли за всю долгую историю человечества бывало так, что падение города ознаменовывало конец целой цивилизации — цивилизации, оказывавшей значительное влияние на окружающий ее мир в течение многих веков? И много ли таких событий могут быть датированы с точностью не только до года, но до месяца, дня и даже до часа?

Константинополь необыкновенен тем, что мы можем с уверенностью назвать не только день его гибели, но и дату рождения.

До 11 мая 330 года н. э. этот город на берегу пролива Босфор носил имя Византиум, а в этот день он был переименован в Константинополис («город Константина») в честь основателя столицы императора Константина. В течение 1123 лет он был столицей грекоговорящей части Римской империи, известной как Восточная Римская или Византийская империя.

В этой книге мы будем использовать более привычное для нас название Константинополь. В каком-то смысле это более правильно. Ведь во времена его процветания, длившегося около тысячи лет, город носил много имен, отличных от названия «Константинополис», использовавшегося в греческом и латинском языках. Каждый народ, так или иначе связанный с городом, произносил его название на свой лад. Например, итальянцы, имевшие весьма тесные сношения с городом в его последние годы, назвали его «Константинополи». Сегодняшнее официальное называние города (Стамбул) является турецким вариантом слова «Константинополис». Однако оно настолько изменилось с течением времени, что угадать его этимологию стало сложно, если возможно вообще.

Подобным же образом название «Адрианополис» в современном турецком языке звучит как «Эдирне». Однако на момент падения Константинополя Адрианополь («город императора Адриана») уже более ста лет был столицей Османской империи. Поэтому приводить здесь его греческое или латинское название было бы не вполне уместно. Но поскольку даже турки той эпохи еще не начали называть город «Эдирне», мы из соображений последовательности будем придерживаться более привычной для нас версии — Адрианополь.

Быстрого развития Константинополя, также называемого «Новым Римом», было достаточно для того, чтобы привлечь внимание соседних народов того времени. Ведь Западная Римская империя находилась в упадке. Этому городу, расположенному на стыке Европы и Азии, самой судьбой оказалось предназначено стать столицей Средиземноморья.

Однако «Новый Рим» полностью отличался от Западного Рима в одном важном вопросе. Определяющим элементом Восточного Рима с самого его рождения стало христианство. Плащ, который носил император Восточной Римской империи, появляясь перед народом, был темно-красным, а не пурпурным. Христианская церковь сделала ПУРПУР, цвет императоров Древнего Рима, цветом траура или же цветом смерти.

Уже в IV веке, вскоре после его основания в качестве столицы, Восточный Рим стал более энергичным сообществом, чем Рим Западный. Но он действительно сделался столицей Средиземноморья лишь после того, как старый Рим был окончательно разрушен — в конце V века. Менее века спустя, в середине шестого столетия, сфера влияния Восточной Римской империи достигла широчайшего охвата. Под властью императора Юстиниана она хотя и не смогла сравниться с древней Римской империей периода ее расцвета, но все же раскинулась от Гибралтарского пролива на западе до Персии на востоке, от итальянских Альп на севере до верховий Нила на юге (см. карту 1).

Однако к началу первых крестовых походов в XI веке империя значительно сократилась. Византия стала домом греческой православной церкви, чьи богословские разногласия с католицизмом привели к расколу. Потому лояльность империи в период конфликта между силами христиан на западе и поисками мусульман на востоке подвергалась некоторым сомнениям. Именно в это время византийцы потеряли контроль над восточной частью Средиземноморья, уступив его морским городам-государствам Генуе и Венеции (см. карту 2).

При таком состоянии дел гибель империи стала лишь вопросом времени. Окончательный удар был нанесен во время Четвертого крестового похода в 1204 году, когда была основана Латинская империя. В ходе этого периода потомки императорской династии Византии выжили лишь в Никейской империи, основанной в Малой Азии изгнанниками, бежавшими из Константинополя.

Византийцам удалось отвоевать Константинополь лишь спустя шестьдесят лет. Но к несчастью для них, в это время на востоке продолжал расти и набирать силы их главный соперник — турки-османы, группировавшиеся на Анатолийской равнине.

В следующем столетии византийцы потерпели ряд поражений. Ведущий принцип истории заключается в следующем: все, что процветает, рано или поздно должно угаснуть. Даже учитывая это, ослабление Византийской империи оказалось особенно стремительным (см. карты 3 и 4).

Когда турки пересекли пролив Босфор и принялись захватывать одну европейскую твердыню за другой, от некогда прославленной Византийской империи не осталось ничего, кроме Константинополя, его окрестностей и части полуострова Пелопоннес. На юге Эгейское море полностью контролировалось морскими городами-государствами Венецией и Генуей, население каждого из которых не превышало 200 000 человек.

Во времена расцвета Византийской империи между VI и X веками число жителей Константинополя и его окрестностей, по сведениям, составляло около миллиона человек. К началу XV века оно сократилось менее чем до ста тысяч. Плотность населения в самом городе была ниже, чем в Венеции и в Генуе. Кроме того, итальянцы к тому времени породили цивилизацию Ренессанса, отличительной чертой которой стало хладнокровное рациональное мышление. Для них византийцы, не отделявшие церковь с ее духовными делами от государства с земными и временными интересами, казались сборищем средневековых чудаков, склонных к суеверию, чей единственный интерес заключался в религиозных проповедях, людьми, полностью лишенными активного и объединяющего духа, абсолютно необходимого для эффективного управления обществом.

В XV веке Византийскую империю, окруженную турками, не принимаемую в расчет в военном отношении, зависимую от милости торговых государств Западной Европы в экономике, возглавил человек, по совпадению носивший имя основателя столицы. Его звали Константин XI.

Этот правитель, последний император Восточной Римской империи, был физическим воплощением той утонченной, уходящей в прошлое цивилизации, за которую был в ответе. 49-летний аристократ, исполненный изящества и благородства, обладающий спокойным характером, превыше всего ценил честь. Дважды женатый и дважды вдовец, он не имел детей.

Долгом императора Константина было защищать город Константинополь, символ византийской цивилизации, впитавшей влияние Востока, влияния классической Греции и Рима, но сохранившей свою яркую самобытность.

Противником правителя Византии стал молодой турок, которому едва исполнилось двадцать лет.

Султан Мехмед II

Случилось так, что около 1300 года никто не обращал никакого внимания на турок-осман, начавших в то время объединять свои силы на Анатолийской равнине в Малой Азии. Однако спустя 28 лет туркам удалось захватить город Бурсу, расположенный у Мраморного моря. Учитывая присутствие огромной Монгольской империи на востоке и ослабленной Византийской империи на западе, было вполне естественно, что кочевники-турки предпочли расширять сферу своего влияния на запад.

Турки сделали Бурсу своей столицей. Теперь они полностью контролировали Малую Азию.

Но этого оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить их. Продвижение на запад продолжалось, в 1345 году османы захватили Галлиполи.

Галлиполи, расположенный на берегу пролива Дарданеллы, был уже не азиатским городом, но в большей степени частью Европы, пускай даже и ее периферией. Захват Галлиполи обеспечивал туркам контроль над стратегически важной территорией между Дарданеллами и Мраморным морем до самого Константинополя.

Разумеется, это не могло не вызвать протеста как со стороны Византийской империи, так и со стороны западных городов-государств, жители которых, ведя торговлю с Константинополем и черноморскими городами, плавали в этих водах. Первые сообщения об угрозе растущих сил турок появились в том же, 1354 году в Венецианской республике, имевшей самую обширную информационную сеть.

У Византийской империи не было сил отразить захватчиков самостоятельно, а Венеция и Генуя увязли в междоусобных распрях. Поэтому турки упорно наступали на Балканы, а шансов остановить их становилось все меньше.

В 1362 году был захвачен Адрианополь. В 1363 году — замок при Филиппополе.

Эти завоевания отдавали в руки турок всю Фракию. На исходе 1363 года они перенесли свою столицу из Бурсы, находившейся на территории Азии, в европейский Адрианополь. Более явного доказательства того, что османы намерены продолжать свое продвижение на запад, не могло и быть. Соседние Болгария, Македония и сама Византийская империя оказались захваченными врасплох. И Македония (формально находившаяся под властью Византии), и Болгария стали вассалами османов, их вынудили платить ежегодную дань и поставлять войска.

Византийский император был должен не только платить ежегодную дань султану, но и возглавлять (или присылать для этого члена императорской семьи) греческий полк, сражавшийся на стороне турок всякий раз, когда султан предпринимал военный поход.

Османы продолжали выигрывать одну битву за другой, они казались непобедимыми. В 1385 году турки захватили столицу Болгарии Софию. В 1385 году Фессалоники, столица Македонии, тоже оказалась в их руках. Тем временем положение византийцев становилось все более подчиненным, вплоть до того, что когда из-за распрей между членами императорской семьи стало невозможным определить, кто станет очередным наследником престола, приходилось ждать решения османского султана. А тот своевременно давал свое утверждение.

Так к концу XIV века от Византийской империи не осталось ничего, кроме Константинополя, его окрестностей и островной части полуострова Пелопоннес. Примерно в это время император отправился в Западную Европу просить подкреплений, чтобы сдержать наступление османов. Любой, кто знал действительное положение вещей на востоке Средиземноморья того времени, видел: Византийская империя находится на краю гибели. Даже оптимист не мог бы отрицать, что османы полностью окружили Константинополь.

Когда дошли вести об османском наступлении на Константинополь, император Мануил поспешил вернуться домой, где узнал, что турецкая угроза исчезла за одно утро.

В гом же, 1402 году османские войска во главе с султаном Баязидом потерпели при Анкаре полный разгром от монгольской армии под предводительством Тимура. Сам султан был взят в плен. Преследуемая по пятам монгольским войском, огромная армия османов растаяла без следа. Хотя турецкие воины славились своей жестокостью, монголы оказались еще злее. Говорили, что там, где прошла монгольская армия, не слышно ни лая собак, ни пения птиц, ни плача детей.

Испытав первое поражение, оставшись без султана, взятого в плен, османский двор немедленно раскололся на несколько группировок. Эти распри продолжались и после смерти Тимура, произошедшей спустя три года, а также после быстрой гибели Монгольской империи. Все вассальные государства Османской империи, начиная с Византии, увидели в этом прекрасную возможность вернуть себе независимость. В течение двадцати лет, понадобившихся туркам, чтобы оправиться от своего поражения, эти государства игнорировали ежегодные подати и отказывались посылать войска. Но они не сделали ничего, чтобы увеличить свои собственные силы и иметь возможность защититься.

И в самом деле, когда турки спустя двадцать лет снова перешли в наступление, их бывшие вассалы ничего не смогли сделать, чтобы остановить натиск. Константинополь снова был окружен, Византийская империя и другие вассальные государства уступили требованиям султана Мурада. Так двадцатилетний перерыв в выплате податей и поставке войск подошел к концу. Все вернулось к ситуации 1402 года.

Но Мурад скорее всего посчитал, что лучшей политикой является просто удерживать земли под своим контролем. Он не предпринимал никаких масштабных агрессивных действий в течение следующих тридцати лет. Сражения (в основном оборонительного характера) происходили вдали от Константинополя. В то время он, будучи официальной столицей Византийской империи, находился скорее на положении небогатого портового города Торговые города-государства Запада, Генуя и Венеция, а также торговые народы Востока (арабы, армяне и евреи) использовали этот город как базу для экономического соперничества друг с другом.

Турки в отличие от своих собратьев по вере, арабов, были в основном кочевниками, не сведущими в искусстве торговли. Возможно, именно поэтому они были склонны дать молчаливое согласие на существование простого небогатого портового города, деятельность которого способствовала обогащению и их собственной столицы — Адрианополя. Было хорошо известно, что наиболее доверенный визирь Мурада, Халиль-паша, симпатизировал Западу и византийцам. Венеция и Генуя официально подписали договоры о дружбе и торговле с османами. Обе стороны имели немалый надежный доход от торговли через Константинополь с городами Азии и черноморского побережья.

Политика правления турок в первой половине XV века прагматично признавала компромисс как средство, ведущее к обоюдной выгоде. Этот компромисс давал Византийской империи, сократившейся до одного Константинополя, возможность продолжать свое существование.

Но правители Запада и Византии не знали, что на равнинах Малой Азии подрастает и приближается к совершеннолетию некий честолюбивый юноша, питающий необыкновенный интерес к Александру Македонскому и Юлию Цезарю.

Мехмед II, третий сын султана Мурада, родился в столице Османской империи Адрианополе в 1432 году.

Его мать была низкого происхождения — рабыней, насильно обращенной из христианства в ислам. Султан Мурад (возможно, оттого, что он не испытывал особого расположения к матери Мехмеда) отослал мальчика вместе с этой женщиной и кормилицей в город Амасию в Анатолии, когда ребенку было два года. В те дни Амасией правил старший сын Мурада, умерший три года спустя. Пост главы города не считался чем-то особенно важным, посему и был передан пятилетнему Мехмеду. Как сына султана, Мехмеда иногда приглашали на пиры, задаваемые в столице — Адрианополе. Некоторое время спустя пост правителя Амасии был передан второму (старшему) брату Мехмеда, а его самого назначили главой города Манисы.

Однако в 1443 году его брат был убит неизвестным наемником. Отныне одиннадцатилетний Мехмед оказался единственным наследником престола, что побудило его отца Мурада, до того момента никогда не обращавшего особого внимания на сына, призвать его в столицу. Разлученный со своей матерью и будучи ребенком сам, Мехмед должен был выполнять обязанности регента, пока его отец был в отъезде и сражался в различных военных походах.

Советником Мехмеда в то время стал Халиль-паша. Он был не просто советчиком, но и фактическим надзирателем Мехмеда. Когда паша был не согласен со словами или с действиями юного правителя, он не только высказывал свой протест вслух и в приказном тоне, но часто даже заставлял Мехмеда отменять первоначальные распоряжения.

Халиль один был сыном покойного визиря и чистокровным турком в отличие от большинства других министров — бывших рабов, христиан, обращенных в ислам. Однако его высокое происхождение стало не единственной причиной, почему паше позволялось поступать как вздумается: просто султан Мурад полностью доверял политической интуиции Халиля и его уравновешенности. Он приказал сыну именовать Халиля-пашу (который, в сущности, официально был слугой Мехмеда) почтительным титулом «лала» — «наставник».

В следующем году султан Мурад неожиданно отказался от престола. Он только что нанес тяжелый удар христианским армиям в Варне. Возможно, отречение было связано с тем, что правитель почувствовал: турецкие территории находятся не в полной безопасности.

Не только турки, но и жители Европы были поражены тем, что Мурад, в свои сорок лет находившийся в расцвете сил, собрался так рано удалиться от власти. Его визири умоляли его не поступать так, но правитель настоял на своем решении. Он передал престол двенадцатилетнему сыну и вскоре уехал в Манису. Однако еще в течение некоторого времени шпионские службы Венеции, не желая верить в то, что произошла полная передача власти, именовали Мехмеда в Адрианополе «европейским султаном» а Мурада в анатолийской Манисе — «азиатским».

Правление Мехмеда и в самом деле оказалось недолгим так как менее чем через два года его отец вернулся на трон столь же неожиданно, как и оставил его. Зачинщиком этого своеобразного государственного переворота был сам Халиль-паша, который, как говорилось, то ли был встревожен зреющими планами Мехмеда о завоевании Константинополя, то ли пришел в отчаяние от того, что молодому владыке не удалось завоевать доверия отборных войск янычаров.

Хотя именно Халиль-паша просил Мурада вернуться, двое других советников, Исхак-паша и Караджа-паша, тоже поддерживали его решение. Мехмед, не знавший об этих махинациях, был отправлен на охоту в тот день, когда его отец вернулся в столицу. К тому времени, когда юноша возвратился во дворец, стало уже поздно что-либо предпринимать.

Мурад приказал Мехмеду удалиться в его дворец в Манисе. Отправить сына в тот же город, где он сам провел время своего недолгого удаления от дел, было равносильно ссылке. Старший султан снова встал у кормила власти и объявил: три его визиря, Халиль, Исхак и Караджа, останутся на своих постах. Из визирей только Заган-паша был понижен в должности и отправлен в Азию вместе с Мехмедом за нарушение своего долга.

Как и следовало ожидать, Мехмед был глубоко оскорблен этим унижением, ведь ему уже исполнилось четырнадцать лет, а с юношами этого возраста зачастую обращались как со взрослыми. Кроме того, он был очень горд по натуре. Несомненно, что подросток проводил свои дни в Манисе в совсем ином настроении, чем во дворце в Адрианополе.

Отец иногда позволял Мехмеду присоединиться к нему в военных походах, но поведение юноши в этих случаях не было признано заслуживающим особого внимания. Учитывая то, что позже молодой владыка проявил замечательную доблесть и великолепные тактические и стратегические способности, единственное возможное объяснение заключается в том, что его отец-султан не позволял ему непосредственно участвовать в сражениях.

В то время Мехмед гораздо больше прославился не мастерством воина, а своими похождениями с любовниками обоего пола у себя в далекой Манисе.

На втором году ссылки Мехмеда у него родился сын Баязид. Матерью была албанка, бывшая христианская рабыня, как и мать самого Мехмеда. Годом позже юноша взял в законные жены девушку из турецкой семьи, достаточно знатной, чтобы ее старшая сестра смогла стать женой каирского султана. Считалось, что юная невеста еще красивее сестры. Похоже, что ее шестнадцатилетний муж даже не утруждался занятиями любовью с ней. Детей у них не было.

Приблизительно в то время скончалась мать Мехмеда.

В феврале 1451 года, на пятом году изгнания, Мехмед узнал о смерти своего отца. Мурад, который много пил, хотя ислам запрещает алкоголь, неожиданно потерял сознание — и так и не пришел в себя. Три дня спустя он скончался. Правителю было 47 лет. Великий визирь Халиль, следуя установленному для таких случаев протоколу, не объявил немедленно о смерти султана, а вместо этого послал гонца в Манису.

Мехмед услышал новость тремя днями позднее.

Молодой человек, которому через два месяца исполнялось девятнадцать лет, не стал дожидаться, пока будут полностью завершены формальные приготовления ко въезду нового султана в столицу.

— Те, кто со мной, — вперед! — Вот и все, что он сказал Мехмед сел на своего любимого арабского жеребца и помчался на север. Принц хорошо помнил, как относились к нему визири и янычары до той поры. Более того, юноша знал, что у него был маленький сводный брат, чья мать, происходившая из знатной турецкой семьи, стала одной из любимых жен Мурада.

Он гнал своего коня днем и ночью, позволив себе отдых лишь на борту корабля, пересекавшего Дарданеллы.

8 февраля 1451 года Мехмед II официально взошел на престол. Вся турецкая знать столпилась в Большом зале дворца, но никому, за исключением главного евнуха гарема, не было позволено приблизиться к трону султана. Даже великий визирь Халиль-паша и визири Исхак-паша и Караджа-паша стояли в некотором отдалении. Все, кто был в зале, знали, почему это так, и атмосфера сделалась напряженной.

— Почему мои советники стоят так далеко? — спросил во всеуслышание Мехмед. Затем он повернулся к главному евнуху: — Скажи Халилю-паше, чтобы он вернулся на свое место.

При этих словах напряжение несколько разрядилось. Ими он давал понять, что Халилю-паше и всем визирям, подчиненным последнему, позволено сохранить свои посты.

Затем Мехмед II повернулся к трем мужчинам, которые тем временем выстроились справа от его трона. Он продолжал:

— Исхак-паша, я хочу, чтобы ты, как начальник анатолийских войск, сопровождал тело моего отца на кладбище в Бурсе.

Исхак-паша выступил вперед и опустился на колени перед троном, коснувшись лбом пола, — такой жест почтения был принят в Турции.

Затем вперед вышла бывшая любимая наложница султана, которая принесла новому владыке свои поздравления с восхождением на престол. Мехмед II милостиво принял поздравления своей мачехи, а затем предложил ее в жены Исхаку-паше, спасая, таким образом, от неопределенности в будущем. Однако пока в главном зале разыгрывался этот спектакль, ее ребенок был утоплен в бассейне в банях гарема.

Так Мехмед II установил традицию османских султанов убивать своих братьев при восхождении на трон.

Халиль-паша мог быть обезглавлен с такой же легкостью. Все оказалось не так-то просто, как полагали те, кто вздохнул с облегчением, когда стало ясно, что он останется великим визирем. Все хорошо знали, что Исхак-паша был закадычным другом Халиля-паши и сочувствовал планам о возвращении Мурада на престол.

После похорон покойного султана Исхак-паша был сослан в Анатолию, ему было запрещено возвращаться в столицу. Мехмед предусмотрительно разлучил Халиля с одним из его самых близких друзей и соратников, поставив на его место Загана-пашу — визиря, который оказался в немилости у прежнего султана.

Ни Византийская империя, ни правители государств Запада не задумывались о значении этой цепочки событий. Это объяснялось тем, что новый султан возобновил договор о ненападении с Византийской империей и ее менее значительными соседями, не чиня никаких сложных препятствий. Возобновление соглашений о дружбе и торговле с Генуей и Венецией тоже прошло безо всяких затруднений.

Молодой султан позволил вернуться на родину младшей сестре короля Сербии Маре, отданной в гарем султана Мурада, фактически одной из его законных жен, не родивших детей правителю. Мехмед не только вернул ее приданое, но дал ей много подарков и оплатил дорожные расходы. Поскольку на Западе было широко известно, что Мара сохранила верность христианству и в гареме, многие сочли это доказательством спокойного отношения нового султана к христианам.

Главы европейских государств решили, что новый девятнадцатилетний султан будет просто соблюдать заветы своего отца — превосходство на поле боя и благородство суждений.

Немногие, очень немногие люди не разделяли столь оптимистические взгляды. Одним из них был византийский император Константин XI. Хотя турки и Византия возобновили договор о взаимном ненападении, не прошло и месяца, как он отправил посла в Западную Европу, прося прислать военные подкрепления. Однако такие просьбы всегда поднимали вопрос об объединении Греческой православной и Римско-католической церквей. Да и сам император понимал, что не стоит ожидать простого решения.

Глава 2

ОЧЕВИДЦЫ

Венеция. Лето 1452 года

«Почему в больницах всегда так шумно?»

Этот вопрос постоянно вертелся в голове у Николо по мере того, как одна больничная палата сменяла другую. Ответ был очевиден, и все же этот вопрос продолжал донимать его. Прошло уже десять лет с тех пор, как он поступил на медицинский факультет Падуанского университета, и единственное, что не изменилось с того дня, когда Николо впервые вслед за своим наставником вошел в больничное отделение, было раздражение из-за шума и гомона, царивших в этих местах.

Однако Николо иронично улыбнулся, вспомнив, что этот шум вовсе не мешал ему, когда он входил в больницу не как врач, а как родственник пациента.

Шум создавали вовсе не пациенты. Шумели их родственники, которые разговаривали в полный голос, не думая о других. Их голоса, отражаясь от сводчатых каменных потолков, создавали неразборчивый гомон. Самыми тихими больными были те, у кого не оказалось родни в Венеции, и те, кто заболел, возвращаясь из паломничества к святым местам. Они оказывались единственными, кто безучастно смотрел на фрески, изображающие чудеса Христовы. То были одинокие страдальцы, чьи глаза беспокойно провожали врачей и сиделок по всему помещению.

Выходя из этой особенно шумной больницы, Николо увидел человека в черном платье, который ожидал его, стоя у резервуара для воды в центре площади. Об этом человеке ему сказал привратник, упомянув только, что кто-то желает переговорить с ним у колодца.

Николо решил, что это, должно быть, родственник кого-то из больных. Когда он понял, что этот человек был его знакомым из Адмиралтейства, он остановился в удивлении.

Человек приблизился и тихим вежливым голосом произнес:

— Адмирал Тревизано просит вас явиться в Адмиралтейство сегодня вечером, когда будут звонить к вечерней службе, дабы сохранить ваше посещение в тайне.

— Я приду.

Человек слегка кивнул, и Николо возвратился в больницу.

Чтобы добраться до Адмиралтейства из больницы в районе Сан-Пауло, где работал Николо, было необходимо пересечь Гранд-канал. Николо не повезло: сменив белые больничные одежды на свое обычное черное платье, он подошел к мосту Риальто как раз тогда, когда он был поднят, чтобы дать дорогу кораблю. Ему пришлось подождать некоторое время. Он смотрел на мачты проходившего корабля — зрелище, к которому он давно привык, — с чувством волнения и новизны. За его спиной колокола церкви Сан-Джакомо начали звонить к вечерне. Николо снова задался вопросом, который не давал ему покоя весь день: почему адмирал Тревизано, который, как предполагалось, находился на острове Корфу, тайно вернулся в Венецию?

Адмиралтейство находилось в Палаццо Дукале. Николо прекрасно знал это место и не нуждался в указаниях; он вошел через дверь, выходящую на верфь Сан-Марко, и пошел прямо в ту часть здания, где было расположено Адмиралтейство. Так как Николо принадлежал к семье Барбаро, его правом и одновременно его долгом аристократа было служение в Большом Совете республики, что он и делал каждое воскресенье, когда находился в Венеции.

В более ранний час у входа в Адмиралтейство оказалось бы шумно и тесно из-за входивших и выходивших людей, но в венецианских учреждениях было заведено, что вечерний звон колоколов (за исключением каких-либо непредвиденных обстоятельств) означает конец рабочего дня.

Сейчас единственным человеком, стоявшим перед внушительной дверью в Адмиралтейство, был тот самый утренний посетитель Николо. Не говоря ни слова, он провел доктора внутрь. Пройдя через пять разных комнат, они оказались перед запертой дверью с железным кольцом.

Проводник Николо трижды постучал, дверь немедленно отворилась, и за ней появилась внушительная фигура адмирала Тревизано. Адмирал улыбнулся старому другу и вежливым жестом пригласил его в комнату, мягко закрыв дверь за его спиной.

Как и Николо Барбаро, Габриеле Тревизано был аристократом. Из них двоих Николо вел более необычную жизнь: он избрал медицину вопреки желанию своих старших братьев, занимавшихся торговлей. Для аристократов морской державы, какой была Венеция, более привычной становилась морская карьера, которую предпочли и братья Николо, и Тревизано.

Исключительный талант Тревизано, даже на фоне множества конкурентов, был признан многими: он сделался заместителем командующего флотом, стоявшим у острова Корфу. На эту должность его избирали два раза подряд. Для венецианцев, считавших, что их морское превосходство на Адриатике является ключом к благополучию их государства, облечь человека такой ответственностью было все равно, что доверить ему свою собственную безопасность.

И в самом деле, даже наружность Тревизано внушала чувство уверенности тем, кто находился рядом с ним. Несомненно, долгие годы, проведенные в море, только закалили его и без того крепкое тело. Лишь седые волосы, которых становилось все больше в его бороде и на висках, выдавали возраст — ему было уже больше пятидесяти лет.

Николо уже дважды путешествовал с адмиралом, служа во флоте Тревизано, который выполнял задачи по сопровождению торговых судов. Первое путешествие было в Александрию Египетскую, на обратном пути они плавали в Сирию и заходили в порты на Кипре и Крите. Для венецианских докторов было обычным делом служить на борту корабля, даже если они начинали работать в университете или в больнице. Поэтому в случае Николо не было ничего необычного. Тем не менее его служба на эскортном флоте была далеко не безопасной, более того, за время путешествия в Египет и обратно врач стал свидетелем трех морских сражений, пускай и небольших. Эти и другие обстоятельства задержали возвращение в Венецию на целых два месяца.

Второе путешествие было в Негропонте в Греции с заходом на Крит на обратном пути. Поскольку это плавание ограничивалось теми водами, которые полностью контролировались Венецией, им удалось вернуться домой в срок и без происшествий. Именно тогда Николо хорошо узнал Тревизано, его человеколюбие, спокойное самообладание, непоколебимое и в мирное время, и на войне.

Тревизано опустил формальности и заговорил сразу же, как только Николо сел.

— Думаю, вы уже догадываетесь, почему я вызвал вас сюда. Два дня назад в Сенате было решено (хотя Большой Совет еще не рассматривал этого вопроса), что Венецианская республика посылает флот в Константинополь в ответ на просьбу Византийского императора о помощи. Я был назначен командиром этого флота. Хочу, чтобы вы отправились со мной в качестве судового врача. Я плавал со многими докторами, но думаю, что именно вы, несмотря на вашу молодость, лучше всех подходите для этой работы.

Услышав эти слова от Тревизано, к которому он давно питал глубокое уважение, тридцатилетний Николо неожиданно почувствовал себя значительно моложе. В зависимости от компании мужчина в тридцать лет может благодаря внешности и поведению казаться на добрых десять лет моложе или старше своего истинного возраста.

— Я никогда не был в Константинополе, — ответил Николо, — буду рад сопровождать вас.

— Возможно, нам придется драться.

— С тех пор как я был ребенком, то и дело слышал, что падение Константинополя — это лишь вопрос времени. И все же он до сих пор стоит. Несомненно, так может продолжаться еще какое-то время, не правда ли?

Сам Николо не особенно задумывался над этим вопросом, он просто выражал мнение других участников Большого Совета. Несмотря на свое аристократическое происхождение, он выбрал свою дорогу в жизни и, как правило, мало интересовался политикой. Приходилось посещать заседания парламента, потому что таков долг аристократа. Пропусти он хоть одно заседание без веской причины, его бы оштрафовали на сумму, почти равную двухлетнему жалованью. Но за пятнадцать лет, которые прошли с тех пор, как он занял свою должность, Николо выступал в Совете не более двух раз, и то лишь оттого, что обсуждались меры, принимаемые против эпидемии чумы.

Тревизано пропустил мимо ушей мнение молодого врача и продолжал говорить:

— Флот будет состоять из двух больших военных галер. Мы отчаливаем в середине сентября, через десять дней. Официальная причина отправки этих кораблей, которая будет объявлена Большому Совету, — встреча в Константинополе торговой флотилии, идущей из Черного моря, а также сопровождение купцов до Венеции. Однако вы, как главный военный врач, будете отвечать за выбор и приобретение необходимого медицинского имущества. Вам нужно знать не только официальное объяснение. Я для того и вызвал вас сюда сегодня, чтобы прояснить все неясности.

Обычно Николо чем большее возбуждение испытывал, тем спокойнее казался. Он молча кивнул, и Тревизано продолжил:

— Как вам известно, люди уже давно говорят, что Константинополь находится в смертельной опасности. С того дня, как их император впервые попросил западные державы о помощи, прошло уже добрых полвека. За эти пятьдесят лет были периоды, когда ситуация менялась к лучшему. Но сейчас империя полностью окружена османскими землями, со стороны суши она полностью изолирована. Прошло уже двадцать лет с той поры, когда венецианскому послу, отправляющемуся в Константинополь, впервые были даны указания на тот случай, если по прибытии окажется, что городом правит уже не император, а султан. Можно сказать, что для Византийской империи бедственное положение стало обычным состоянием дел. И все же тот, кто отвечает за безопасность других людей, более всего должен опасаться сделать неверный вывод просто по привычке. Даже если бедственное положение стало обычным, оно в любой момент может обернуться настоящим бедствием. Следует готовиться к такой ситуации. Мы получили сведения, что султан строит крепость у пролива Босфор. Я хотел бы, чтобы вы присоединились к нашей миссии, в полной мере понимая, что будете не просто корабельным доктором. Вы станете военным врачом.

Наконец-то Николо все стало ясно. Но слушая Тревизано, он испытывал некоторые сомнения и не удержался высказав их вслух:

— В таком случае, адмирал, не мало ли окажется двух галер?

Дальнейшие объяснения Тревизано были продиктованы лишь его симпатией к Николо. С добродушным снисхождением к его наивности он ответил:

— Вы сами знаете, что мы связаны с турками давнишним договором о ненападении. В сущности, он был возобновлен еще прошлой осенью. Но наши договоры о дружбе с Византийской империей имеют долгую и непрерывную историю. Иными словами, мы в хороших политических и экономических отношениях и с нападающей, и с обороняющейся стороной. Кроме того, турки не объявляли нам воины. С другой стороны, если мы решим отказать в просьбе о помощи братьям-христианам, это неизбежно подорвет наш престиж в Западной Европе. Нам не следует забывать, что Константинополь — важная база для нашей торговли с Востоком. При таких обстоятельствах, имей мы хоть пятьдесят кораблей, чтобы отправить их, мы не смогли бы этого сделать. Две военные галеры — этого вполне достаточно для сопровождения торговых судов в мирное время. Что же касается отправки дополнительного подкрепления, я уверен, что правительство рассмотрит этот вопрос самым внимательным образом. Поскольку у нас не будет времени, чтобы вернуться в Венецию для размышлений, я должен, помимо командования флотом, решить, какие наши действия окажутся наиболее выгодными для интересов республики. Если для этого придется сражаться и умереть — значит, так тому и быть.

Тревизано проговорил эти слова очень спокойно и деловито. Именно так Николо и воспринял их. Но будь даже тон адмирала более трагическим и воодушевленным, это не встревожило бы доктора. Как ни мало Николо Барбаро интересовался политикой, он все же был представителем аристократии. С ранних лет отец и дед учили его, что он обладает всеми необходимыми качествами, чтобы стоять в первых рядах правящего класса. А это, разумеется, требовало соблюдения определенных стандартов поведения.

В тот же вечер за ужином Николо рассказал старшему брату о том, что он отправляется в Константинополь на корабле Тревизано, но все, что он услышал в ответ, ограничилось «ясно». Его брат, заседавший в Сенате, несомненно, должен был понимать все, что подразумевалось в словах Николо. Но он больше не говорил о том и не пытался выяснить, что известно младшему об этом деле. Зато второй брат Николо, занимавшийся торговлей и отвечавший за семейное состояние, который только что вернулся из Александрии, был полон энергии. У него нашлось что сказать.

— Как следует осмотрись, когда будешь в Константинополе. Увидишь, во что превратилась некогда славная Восточная Римская империя — от нее остались одни руины. К тому же, когда посмотришь, как задирают нос тамошние генуэзцы, не пройдет и дня, как даже ты, образец спокойствия, возненавидишь Геную. Думаю, со стороны Венеции было очень мудро перенести нашу базу для торговли с Востоком в Александрию.

Беседа даже не коснулась жены и маленького ребенка Николо, которых тот оставлял дома. Само собой подразумевалось, что братья возьмут на себя заботы о них на время его отсутствия (или пожизненно, если в этом возникнет необходимость). Таковы были безусловные ценности венецианской знати. Сам Николо больше всего был озабочен составлением списка необходимых медицинских средств и выбором своего преемника для работы в больнице.

Два дня спустя, когда он пересекал подъемный мост у собора Сан-Марко по пути в Адмиралтейство, куда нес составленный им список, он наткнулся на толпу матросов, ожидавших своей очереди взойти на корабль. В Венеции это было частым зрелищем, и в иной день он бы прошел мимо. Но ему пришло в голову, что это может быть его собственный корабль, и Николо подошел к началу очереди.

Догадка оказалась верной — на судне он увидел Тревизано. Рядом с ним на палубе сидел писарь, заносивший имена матросов в большую книгу. В Венецианской республике капитаны ни на торговых, ни на военных судах не подбирали сами свою команду. Скорее, это матросы выбирали капитанов, на чьих кораблях они хотели служить. Поскольку имя капитана всегда было известно заранее, достаточно было написать его имя на доске объявлений, и это избавляло от необходимости присутствовать при наборе команды. Но тем не менее, как правило, капитан присутствовал, этого все ожидали. Быть может, это делалось, чтобы дать матросам возможность посмотреть в глаза человеку, которому они доверяли свои жизни, чем и усилить их решимость служить ему до конца.

Проходя мимо длинной очереди ожидающих матросов, Николо подумал про себя, что в этом вопросе он был полностью с ними солидарен. Тревизано был тем капитаном, которому можно верить безоговорочно.

Тана. Лето 1452 года

В порту Тана, расположенном в самой внутренней части Азовского моря, к северу от моря Черного, гавань была забита льдинами уже к концу осени. Поскольку купеческим судам приходилось покидать порт не позднее середины осени, лето становилось временем самых напряженных приготовлений. Из всех торговых портов венецианцев и других итальянцев Тана была самым северным и самым восточным. Дорога домой в Италию занимала больше времени, чем путь на север вверх по реке Дон до самой Москвы. И все же этот порт оказывался столь привлекательным для европейских торговцев, что они были готовы терпеть его долгие суровые зимы. Порт Тана стал важным источником рабов, мехов, соленой рыбы и пшеницы.

Высокий человек шагал по пирсу, переполненному людьми и товарами. Одного взгляда на его длинную черную одежду, развеваемую соленым бризом, оказалось достаточно, чтобы узнать в нем торговца из Европы. Это был Джакопо Тедальди, флорентийский купец. Его походка была столь же бодрой, как всегда, но голова шла кругом от тех слухов, которые он только что услышал в венецианском торговом доме. Говорили, что турки продолжают строить огромную крепость на западном берегу пролива Босфор. Тедальди, занимавшийся скупкой мехов в верховьях Дона, впервые услышал то, о чем в Тане толковали с начала лета.

Последние десять лет Тедальди использовал Константинополь в качестве базы для торговли товарами с Черноморского побережья. Купец знал, что сама по себе постройка крепости — еще не повод для тревоги. На холмах, идущих вдоль тридцатикилометрового пролива Босфор, уже стояли две внушительные генуэзские цитадели. Но их построили лишь для наблюдений, а не для нападений на корабли, проходящие мимо. Турки же сооружали свой форт не где-нибудь, а на берегу пролива, в самой узкой его части. На самом деле у них уже была одна крепость, хотя и меньшего размера, расположенная на азиатской стороне.

Тедальди понял, что нельзя не согласиться с тем выводом, который сделал купец из Венеции, рассказавший ему эту новость:

— Они строят ее, чтобы заполучить контроль над Босфором. Несомненно, они собираются напасть на Константинополь!

Этому городу повезло с географическим положением — оно давало стратегическое преимущество его защитникам. Считалось, что Константинополь имеет самые неприступные укрепления во всем Средиземноморье. Даже тот, кто, подобно Тедальди, был прекрасно осведомлен о печальном положении дел в Византийской империи, с трудом мог поверить, в то, что ее столица сдастся легко. Однако не подлежало сомнению: даже если город будет успешно обороняться, торговля на Черном море окажется затруднительной.

Похоже, пришло время заканчивать свои дела здесь и возвращаться домой…

Его жена и ребенок остались во Флоренции, где сам он не был уже лет пять. Приняв решение, Тедальди повернулся кругом и пошел назад тем же путем, каким пришел. Он собирался вернуться в венецианский торговый дом и оплатить место на корабле для себя и для своего груза.

«До отправления осталось немало времени, быть может, мне удастся закупить еще пшеницы. Меха я увезу домой, в Европу, а пшеницу продам в Константинополе. Так я обернусь с большей выгодой, пока еще не стало поздно».

Когда Тедальди представил, какой будет жизнь, когда он в свои почти сорок пять лет навсегда осядет на земле, кривая улыбка показалась на его типично флорентийском лице, с которого, казалось, стесали всю лишнюю плоть.

Сербия. Лето 1452 года

Михайлович вышел из королевского дворца и глубоко вздохнул. Он глянул вверх, и его взгляд заполнило безоблачное летнее небо. У него была причина для волнения. Ему недавно исполнилось двадцать два года. Несмотря на свою юность, он только что был поставлен во главе кавалерийского отряда в полторы тысячи человек. «Ты поведешь этот полк в Азию», — приказал ему царь.

Сербия была одной из тех стран, которым не повезло иметь своим соседом Османскую империю, которая расширялась на Запад с пугающей скоростью, оставив нетронутым лишь Константинополь, словно он оказался никому не нужным пустырем. Несмотря на отчаянные усилия защитить свою страну, сербы потерпели сокрушительное поражение от рук турок, им едва удалось сохранить независимость, отдав одну из царевен в гарем султана Мурада год тому назад. Но Мара не родила ему наследников.

Действия нового султана сильно беспокоили короля, лишая его сна по ночам. Но хотя молодой султан хладнокровно избавился от всех прочих жен и наложниц покойного отца, он позволил Маре (и только ей) исполнить ее желание вернуться на родину. Это был совершенно неожиданный поступок для фанатичного мусульманина, он породил массу домыслов. В Сербии же люди считали, что молодой султан просто не мог не проникнуться уважением к добродетели и утонченному воспитанию Мары.

Это на некоторое время убедило царя в том, что турецкая угроза отступает, равно как и то, что султан потребовал от него прислать военное подкрепление. Бей (правитель) княжества Караман периодически возглавлял бунты против султана, вспыхивавшие в провинциях Анатолии. Султан хотел, чтобы ему помогли усмирить его, послание сербам было составлено весьма вежливо. Отказать султану король Сербии не мог. Хотя послать подкрепление означало оказать помощь неверным туркам, ситуацию для сербов-христиан облегчало то, что враг, с которым предстояло сражаться, — тоже турки.

Король решил послать тысячу пятьсот всадников, как и требовал султан. Поручив Михайловичу вести полк, он вручил ему письмо, написанное Марой и адресованное султану Мехмеду II. В письме было сказано: «Моля Бога о скорейшем подавлении мятежных турецких племен, мы посылаем Вам эти 1500 всадников. Величайшим счастьем для нас будет узнать, что они помогли Вам».

Михайловичу был доверен отбор солдат, которые должны служить под его командой. Он решил, что главным критерием выбора станет умение обращаться с лошадью в суровой местности Анатолии. Все его кандидаты оказались молодыми всадниками — немногим старше двадцати лет.

Воеводу не удивило то, что отъезд назначили на зиму. Чтобы добраться до турецкой столицы Адрианополя, им нужно было отправиться с востока Сербии, пересечь Болгарию. После сбора в Адрианополе следовало снова двигаться на восток, переправиться через пролив Босфор близ Константинополя, а затем продолжить путь в Анатолию. Отряд должен был покинуть Сербию еще зимой, чтобы избежать суровой анатолийской погоды и успеть сразиться летом.

Дни и недели, остававшиеся до отъезда, Михайлович провел, обучая своих людей. Султан Мехмед II просил Сербию прислать полторы тысячи самых отборных воинов. От турецкого владыки зависела безопасность их страны. Чтобы обеспечить ее, придется буквально исполнять любое его требование.

Рим. Лето 1452 года

Последние несколько дней кардинал Исидор изо всех сил пытался скрыть переполнявшие его чувства и сохранить достоинство, подобающее его положению. Дай он волю своим естественным побуждениям, кардинал, возможно, позабыл бы о своем сане и пятидесятилетием возрасте он побежал бы по улицам Рима, крича от радости. Горячая надежда и убеждение, которые он лелеял двадцать лет, даже встречая холодные взгляды друзей, наконец-то приближались к осуществлению. Более того, исполнение этой мечты стало его личным долгом.

Исидор не сомневался, что существовал один-единственный способ спасти его родину — Византийскую империю. Кардинал твердо верил: объединение Греческой православной и Римско-католической церквей и помощь государств Западной Европы, которая последует за этим объединением, помогут действенно отразить турецкую угрозу.

Путь к объединению церквей был полон трудностей, а жизненная история самого кардинала, хотя это и странно для того, кто посвятил себя служению Богу, оказалась, пожалуй, не менее беспокойной.

Он был настоятелем монастыря Святого Димитрия близ Мраморного моря в Константинополе, когда в 1434 году император Иоанн приказал ему присутствовать на открытом совете в Базеле. Исидор, которому только что исполнилось тридцать, оказался самым молодым представителем Греческой православной церкви. Он с жаром набросился на работу. Эта была его первая возможность встретиться с высокопоставленным духовенством из других стран.

Опыт не прошел для него бесследно. Со своей стороны Исидор произвел на собравшихся неизгладимое впечатление как весьма одаренный богослов. Репутация, которую он приобрел на этом собрании, стала причиной избрания его митрополитом Киевским, как только он вернулся в Константинополь. Это было самое высокое церковное звание на Руси. Благодаря назначению Исидор стал непременным членом православных делегаций на последующие церковные соборы в Ферраре и Флоренции.

Однако эти посещения Италии произвели кардинальную перемену в его образе мыслей. В Венеции, в Ферраре, в «городе цветов» Флоренции Исидор смог познакомиться с новым интеллектуальным движением, которое позднее будет названо Возрождением, раскрывшим ему глаза. Ничего подобного не было в византийской цивилизации, где религия регулировала все без исключения аспекты жизни, а поэтому подавляла свободные проявления человеческой энергии и жизненной силы. Итальянцы относились с уважением к византийской цивилизации, наперебой подражали некоторым ее чертам — но лишь тем, которые они находили приемлемыми. Все остальное они отвергали. Те богословы, которые покинули Грецию ради Италии, поступили так потому, что в Италии они были окружены людьми, испытывавшими неподдельный интерес к их работе. Их жизнь оказалась более насыщенной, чем в Константинополе.

Исидор, до тех пор настроенный скептически, начал верить в то, что синтез Византии и Западной Европы возможен. Он даже пришел к заключению, что нет другого выхода, кроме как объединить западную и восточную церкви. Это должно произойти под эгидой Римско-католической церкви. Когда-то византийцы смотрели на западных европейцев сверху вниз, как на варваров, Но теперь именно европейцы, а не греки кипели новообретенной энергией.

Лишь один из лидеров Греческой православной церкви, выдающийся теолог по имени Виссарион, разделял убеждения Исидора. Спустя пять лет после переезда в Рим он и Исидор перешли в католичество и были возведены в кардинальский сан.

Тем не менее Исидор и Виссарион никогда не думали, что существует реальная возможность объединения Греческой православной церкви с католицизмом. Несмотря на это, они продолжали отстаивать унию, веря, что в этом заключалась единственная надежда для их обреченной родины. С их точки зрения, те греки, которые были против церковной унии и относились к ним как к предателям, были упрямыми глупцами, отставшими от жизни мечтателями, цеплявшимися за былую славу.

Пока Виссарион оставался в Италии, ведя жизнь богослова, Исидор нес груз ненависти соотечественников за них двоих. Следующие десять лет его жизни были весьма насыщенными. Он был отправлен на Русь, чтобы там проповедовать православным объединение церквей, но не смог убедить их и даже провел некоторое время в тюрьме. Ему чудом удалось освободиться и вернуться в Рим.

После этого Исидор много раз путешествовал домой в Константинополь и обратно. Даже эти поездки на родину не смогли поколебать его убеждения в необходимости объединения двух церквей. Ведь многие византийские государственные деятели и интеллектуалы разделяли его взгляды. Противодействие, как правило, исходило от монахов и широких слоев общества. Но Исидор верил: неприязнь уменьшится, если с Запада придет конкретная помощь.

И вот теперь Исидор отбывал в Константинополь с кораблями и солдатами, предоставленными папой римским. Он уже слышал величественные звуки объединенной католической и православной мессы в соборе Святой Софии. Он слышал и военный клич объединенной христианской армии, обрушивающейся на безбожников-турок.

Константинополь. Лето 1452 года

Если, пройдя до половины бульвар, ведущий от Харисийских ворот к собору Святой Софии, повернуть на север и спуститься по пологому откосу к заливу Золотой Рог, выйдешь к монастырю церкви Христа Вседержителя. Одна из келий монастыря принадлежала Георгию, который жил там уже более двух лет.

Георгий не всегда был монахом. После изучения древнегреческой философии и богословия он начал давать частные уроки. О его глубоких познаниях стало известно при дворе, он стал секретарем самого императора. Георгий посещал церковные соборы в Италии вместе с Исидором и Виссарионом. Однако в отличие от Исидора, который был на несколько лет старше его, Георгий, вернувшись из Италии домой, начал действовать против церковной унии.

Он, разумеется, обратил внимание на наступление новой эры для Италии — эры, полной энергии и кипящих жизненных сил. И Георгий не был против объединения двух церквей. Но он возражал (хотя это поддерживали Исидор и Виссарион) против объединения на условиях, поставленных католической церковью.

Из своих поездок в Италию Георгий вынес острое ощущение коренного различия византийской и западноевропейской цивилизаций. Невозможно было объединить церкви под эгидой католицизма, не уничтожив того, что можно назвать духом греческого православия. Последствием насильственного объединения стали бы многочисленные расколы внутри православной церкви, ее последующее полное исчезновение.

Георгий считал: лишенные объединяющего православия, он и его собратья по вере разделятся на просто греков, славян и армян.

Георгий, конечно, знал о том, что турецкий султан строил новую крепость на берегу пролива Босфор. Он разделял мнение советников императора о том, что это — предвестие падения Константинополя. Но с его точки зрения, даже если Константинополь падет вместе с Византийской империей, это будет лишь судьбой, ниспосланной Богом, божьей карой византийцам. Но предать свою религию, дабы защитить государство, станет кощунством. Какой истинно верующий пожертвует вечным спасением ради сохранения своей бренной жизни?

Георгий считал, что могучая вера православных христиан тех стран, которые уже были завоеваны турками, доказывала его правоту. Даже если бы они отбросили свои исконные традиции и умудрились скрепить воедино объединенную церковь, православные во всех странах, которые противились этому шагу, отвернулись бы от нее. Уж лучше потерпеть поражение от турок, но сохранить свою веру, нежели потерять заодно и православную церковь.

К такому заключению пришел Георгий, который заявлял, что любит Византийскую империю не меньше любого другого. Но для него внешняя угроза краха страны была лишь относительным соображением.

Многие греки разделяли его образ мыслей, и монастырь стал центром сопротивления делу объединения церквей.

Константинополь. Лето 1452 года

Среди тех, кто регулярно посещал келью Георгия, оказался один молодой итальянец. Это был его ученик по имени Убертино, которому недавно исполнился двадцать один год. Он родился на севере Италии, в городе Брешии, находившемся под протекторатом Венецианской республики. После изучения греческой философии ему захотелось углубить свои знания в самом центре эллинского мира. Он прибыл в Константинополь двумя годами ранее, весной, и был учеником Георгия более года.

Хотя обычно выходцы из Западной Европы, изучавшие греческий язык и философию в Константинополе, селились на участке вдоль залива Золотой Рог, известном как Латинский квартал, Убертино предпочел жить среди греков. В Латинский квартал он наведывался лишь затем, чтобы получить в банке венецианского торгового дома деньги, которые ему посылала его семья, или чтобы забрать письма с почты, находившейся в посольстве Венеции.

По правде сказать, Убертино, будучи католиком, не мог не испытывать некоторой неловкости, присутствуя при жарких религиозных спорах Георгия с другими монахами и посетителями. Но, привыкнув в какой-то мере ко всем сторонам византийской жизни (и к хорошим, и к плохим), он почувствовал, что уже не может с прежней легкостью делить вещи на приемлемые и неприемлемые (то есть те, которые жители Латинского квартала сознательно отвергали, более о том не задумываясь). Хотя уроки философии становились все реже и реже, молодой итальянец продолжал посещать своего наставника, его энтузиазм не ослаб. Юноша не принимал участия в дискуссиях и лишь скромно сидел в стороне от кружка, окружавшего Георгия. Хотя фанатичные греческие монахи игнорировали его, они по крайней мере его не поносили.

Убертино, разумеется, знал о крепости, строившейся на берегу Босфора, о которой только и могли говорить люди из Латинского квартала. Среди венецианцев, составлявших большинство тамошних жителей, число тех, кто воспринял эту угрозу достаточно серьезно, чтобы отослать из города своих жен и детей, увеличивалось с каждым днем.

Но летом в Константинополе имелось мало кораблей, пригодных для этой цели. Все купеческие суда пользовались преимуществами погожих летних месяцев, чтобы увеличить свои прибыли. Даже для того, чтобы переехать в венецианские протектораты (в Негропонте или на Крит), нужно было ждать до осени, пока вернутся корабли с Черного моря.

Греки, живущие по соседству с Убертино, реагировали иначе, чем те, кого они звали «латинянами». Они полагали: турки построили крепость, названную Румелихисар (что по-турецки означает «Римский замок», замок на европейской стороне), чтобы сдержать торговую деятельность латинян, плававших по Босфору, добираясь до черноморского побережья. Многим грекам не нравилось, что торговцы из Западной Европы используют их город для беззаботного самообогащения, они втайне были довольны тем, что торговля на Черном море станет затруднительной. Лишь очень немногие понимали, что на карту поставлено их собственное благополучие. Кроме того, в прошлом турки дважды пытались захватить Константинополь, и оба раза им пришлось снять осаду.

Немногие византийцы всерьез задумывались о том, может ли город пасть. Но случись даже самое худшее, они полагали, что тут можно только смиренно принять волю Господа. В своей истинно византийской манере греческие жители Константинополя сочетали в себе оптимистические надежды с фаталистическим мировоззрением.

Как-то раз после очередного собрания, на котором Убертино, не принимая участия в спорах, лишь слушал пылкие речи других, Георгий, к его удивлению, остановил его около выхода и попросил задержаться для беседы с глазу на глаз.

— Ты не думал о возвращении в Италию? У меня там не самая лучшая репутация, и я не смогу дать тебе рекомендательных писем. Но молодому человеку с твоими способностями окажется несложно найти себе хорошего наставника или занятие. Сегодня, пожалуй, греческую философию лучше изучать в Венеции, во Флоренции или в Риме, а не здесь. В Италии больше учителей и больше книг.

Убертино лишь поблагодарил наставника за заботу и вышел из монастыря. Разумеется, то, что сказал Георгий, было правильно. В отличие от купцов, которые блюли свои интересы, у Убертино действительно не было никаких причин оставаться в Константинополе. И все же ему сложно было окончательно решиться на возвращение домой. Он сам не знал, почему это так. Просто принять так быстро определенное решение казалось как-то странно. Быть может, он перенял византийскую привычку, которую латиняне всегда отвергали, — не видеть леса из-за деревьев.

Убертино давно уже не улыбался, но при этой мысли на его немного мальчишеском лице появилась веселая улыбка.

Галата. Лето 1452 года

С высоты Галатской башни открывался прекрасный вид на весь Константинополь, находившийся на противоположном берегу залива Золотой Рог. Виден был порт, где у причалов стояли группы торговых кораблей, а за ним — крепостная стена с башнями в стратегически важных местах. Там и сям в ней открывались ворота, через которые работники поспешно носили туда-сюда различные грузы на полуденном солнце. С этого расстояния они казались маленькими, как игрушечные солдатики, но все-таки достаточно крупными, чтобы их можно было сосчитать. За крепостной стеной виднелся Латинский квартал с его складами, торговыми домами и лавками. Порт всегда был полон людей, кораблей и товаров.

Собор Святой Софии занимал самую высокую точку в городе, из которой его купол возносился на еще большую высоту. Взглянув на запад, зритель утомился бы, считая колокольни многочисленных церквей, которыми славился Константинополь. В отдалении можно было различить высокий квадратный императорский дворец и крепостную стену, тянувшуюся до берегов Золотого Рога. Стоя на вершине башни и охватывая взглядом простор величайшего города Средиземноморья, Ломеллино почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. По правде сказать, он чувствовал это каждый раз, когда стоял здесь.

«Почему из всех людей именно я впутался в эту неразбериху, притом — именно теперь?» Он тяжело вздохнул, не заботясь о том, что стоявшие рядом могли услышать его.

Анджело Ломеллино был подестой — магистратом генуэзского поселения в Галате, также известном под названием Пера. Этот квартал, расположенный напротив Константинополя на другом берегу залива Золотой Рог, сделался важным оплотом генуэзской торговли. Со своей «Генуэзской башней» в центре и крепостной стеной, тянувшейся до Золотого Рога и пролива Босфор, он находился исключительно во владении генуэзцев уже двести лет. Остров Хиос в Эгейском море, Галата и черноморский порт Каффа представляли собой три главных центра генуэзской торговли. Именно благодаря этим твердыням генуэзские купцы смогли окончательно превзойти своих давних соперников — венецианцев.

Все в Пере, от пристаней до складских рядов, предназначалось лишь для пользования генуэзцев. Этим они разительно отличались от венецианцев. Те, хотя и составляли большинство населения Латинского квартала в самом Константинополе, были вынуждены делить пространство с купцами из Флоренции и Анконы, а также из Прованса и Каталонии. Галатская башня, с которой открывался прекрасный вид на места обитания их соперников, как бы символизировала положение генуэзцев в Византийской империи.

Постройка этой башни и двух крепостей в холмах, тянущихся вдоль Босфора, была в высшей степени разумной мерой. Генуя вложила все свои ресурсы в торговлю на Черном море. Венецианцы издавна контролировали торговлю с востоком и югом, с Александрией Египетской и со всей Сирией. Константинополь (и торговые порты на Черном море, путь к которым лежал через византийскую столицу) был лишь одной из многих баз для их широких деловых связей.

Уже по одной этой причине пост магистрата Галаты был весьма важен для генуэзской экономики. Для Ломеллино, честного, но немного тугодумного, это оказалось слишком тяжелым бременем. Он сам понимал это лучше, чем кто-либо другой. Назначение не было бы принято, если бы ему не пообещали, что служба станет недолгой. И в самом деле, новый подеста был назначен всего три месяца спустя после того, как Ломеллино занял этот пост. Он ждал приезда своего преемника с горячим нетерпением и молился лишь о том, чтобы во время его правления случилось как можно меньше происшествий.

Это не означало, что Ломеллино пренебрегал выполнением своих обязанностей. Весной, когда турки начали строить свою крепость, он немедленно сообщил эту новость в Геную. Именно подеста предупредил о том, что это событие, по всей вероятности, будет иметь серьезные последствия для генуэзской экономики.

Позже, встревоженный скоростью, с которой продвигалось строительство, Ломеллино продолжал запрашивать, каким образом Пера справится с нападением, которое предвещали происходящие события. Только сейчас, спустя месяцы, из Генуи пришло сообщение об отправке двух кораблей и пятисот солдат.

Безопасность жителей сильно беспокоила Ломеллино. В отличие от купцов Латинского квартала, которые находились здесь проездом, чьи семьи оставались дома, генуэзцы поселялись в Галате надолго. Большинство из них жили вместе с женами и детьми. Было даже немало граждан Генуи, которые родились и выросли в Галате. Вся жизнь этих людей оказалась связанной с этими местами. Сложившуюся ситуацию невозможно было разрешить, просто издав приказ об эвакуации.

Ломеллино был ответственен за решение самой деликатной проблемы, какую только можно себе представить в этой и без того сложной ситуации. Следовало сделать все возможное, учитывая, что вся восточная торговля Генуи зависела от удержания Галаты, чтобы сохранить дружеские отношения с турками, не вызывая раздражения Византийской империи и западноевропейских соседей генуэзцев. Нет ничего сложнее, чем соблюдать нейтралитет тому, чье существование не является абсолютно необходимым ни для одной из сторон. Но таковой оказалась задача, порученная правительством Генуи.

За свои шестьдесят с лишним лет Ломеллино проплыл Средиземное море вдоль и поперек. Но теперь он был в том возрасте, когда большинство мужчин возвращаются к себе на родину и наслаждаются заслуженным отдыхом. Жена его умерла, детей не было. Он был готов передать дело, которое создал в Пере, своему племяннику, после чего вернулся бы в Геную, чтобы тихо провести остаток дней в семье своего брата. Но только Ломеллино собрался уезжать, как на его плечи свалилась эта огромная ответственность. У него и впрямь имелись причины для вздохов.

«Пожалуй, мне не помешало бы отправить еще пару послов доброй воли к императору и султану — просто на всякий случай», — пробормотал Ломеллино себе под нос, осторожно спускаясь по спиральной лестнице Галатской башни.

Константинополь. Лето 1452 года

Франдзис не мог сдержать теплое чувство, наполнявшее его сердце всякий раз, когда он представал перед императором.

Франдзис стал секретарем Константина в двадцать семь лет. Это случилось в те дни, когда будущий император был правителем Морей.

Константин был тремя годами моложе его. Он, унаследовав четыре года назад трон у своего бездетного старшего брата Иоанна, назначил Франдзиса министром финансов. Но глубокое преклонение, которое новый министр питал к своему государю, оставалось неизменным с прежних дней. Император, в свою очередь, чувствовал эту искреннюю преданность, которая длилась двадцать четыре года. Как и прежде, он привычно полагался на Франдзиса в любом деле, которое требовало секретности.

«Нет никого, кто был бы благороднее моего императора, и телом и духом». Франдзис произносил это с такой гордостью, словно говорил о самом себе.

И в самом деле, Константин XI, несмотря на худобу, был высок и хорошо сложен. У него было узкое лицо с точеными чертами, короткой бородой и мягким взглядом. В наружности правителя царственная осанка сочеталась с человеческой теплотой. Когда он ехал на своем белом коне, а его темно-красный плащ развевался на ветру, не только Франдзис, но и всякий, кто видел его, восхищался этой фигурой, столь же внушительной, как древние цезари.

Его характер тоже представлял собой совершенный образец цельности, честности и правдивости. Правитель терпеливо выслушивал даже мнения тех, с кем не был согласен. Даже Георгий, возглавивший движение против унии с католической церковью, мог лишь почитать императора как человека. Нечего и говорить, что простой народ обожал императора Константина.

И все же Франдзис не мог не признаться в том, что он чувствовал глубокое сожаление из-за того, как несчастливо складывалась семейная жизнь правителя. Первая жена Константина, на которой он женился в двадцать лет, умерла всего через два года после свадьбы. Детей у них не осталось.

Спустя тринадцать лет Константин женился снова, на этот раз на дочери правителя острова Лесбос, но она тоже умерла молодой, не родив ему детей.

После этого Константин не женился, пока не взошел на престол, после чего он не мог более оставаться одиноким, если собирался продолжить императорский род. Двумя годами ранее начались поиски новой императрицы, которыми руководил Франдзис.

Среди возможных претенденток были дочери венецианского дожа и императора Трапезундского, но самой подходящей кандидатурой сочли Мару, царевну Сербии. Во-первых, она была еще достаточно молода и могла иметь детей. Во-вторых, она не перешла в ислам во время своего пребывания в гареме прежнего султана, принадлежа к той же Греческой православной церкви. Но самой важной причиной оказалось то, что она пользовалась уважением нового султана, Мехмеда II. Отношения с турками были делом первостепенной важности для Византийской империи, так что одно это обстоятельство посчитали более чем достаточным «приданым». Другой член византийского императорского дома уже создал прецедент, женившись на вдове султана, так что это тоже не казалось препятствием.

Но каким бы идеальным ни казался этот союз, он сделался невозможным из-за отказа Мары. Христианская царевна, вошедшая в гарем ради спасения своей страны, принесла обет никогда не выходить замуж снова, если ей удастся вырваться из гарема живой.

Узнав об этом, император ничего не мог поделать. В конце концов ему сосватали невесту — царевну Хрузии, небольшой страны в горах Кавказа. Прошлой осенью Франдзис съездил в Грузию, чтобы заключить окончательное соглашение. Но царевна должна была плыть в Константинополь морем. Хотя она собиралась прибыть как можно скорее, назначить точную дату церемонии было невозможно.

Император со своей стороны не мог позволить себе душевный покой, необходимый, чтобы радостно считать дни до свадьбы. С февраля прошлого года у него едва ли выдалась хоть одна спокойная минута.

Император ни на секунду не мог забыть цепь событий, произошедших за тот месяц: неожиданную смерть Мурада, который позволял Византийской империи сохранять ее теперешнее состояние, последовавшее за тем воцарение молодого султана Мехмеда II, о чьих действительных намерениях трудно сказать что-либо определенное.

Такое развитие событий наполняло его тревогой, которую облегчало лишь то, что надежный Халиль-паша и три его советника сохранили свои посты, а договор о ненападении был с готовностью возобновлен.

И все же Османская империя была самодержавной. Византийская империя с трех сторон оказалась окруженной турками. И вот теперь ими правил двадцатилетний юнец, которого опытный император еще не мог разгадать. Константин отправил на Запад новых гонцов с просьбами о военной поддержке.

Это было весной 1451 года. Посольство, возглавляемое членом императорской семьи, немедленно выехало из Константинополя; в апреле оно прибыло в дом семьи Эсте в Ферраре, откуда направилось в Венецию. В августе послы побывали в Риме, где встретились с папой Николаем V. Оттуда они направились в Неаполь, где рассчитывали обратиться за помощью к королю Арагонскому.

Исходя из того, кто вложил в Константинополь больше всего денег и усилий, первоочередной помощи следовало ожидать от Генуэзской республики. Но Генуя была слишком слабой в политическом отношении, чтобы предпринять решительные действия. Как бы там ни было, целью посольства стало воззвание к государствам христианского Запада с просьбой помочь отразить турок-мусульман. Первейшим долгом послов было сообщить папе римскому, что император готов согласиться на объединение западной и восточной церквей под флагом Римско-католической церкви.

Этой осенью папа Николай V отправил императору письмо, обещая военную поддержку на предложенных условиях унии. Венецианская республика согласилась предоставить финансовую помощь и без промедления отдала распоряжение банку Венеции в Константинополе перевести деньги. Но она отказалась послать войска на том основании, что Милан и Флоренция вступили в гражданскую войну. Венеция, разумеется, не могла отправить только свою армию. Оставалось лишь надеяться, что гражданская война будет взята под контроль, а на помощь Константинополю придет большая коалиция западных государств.

Неаполитанский король в обмен на военную помощь потребовал себе императорский трон. Константин по понятным причинам не мог принять это условие.

Глава светской власти всего католического мира, германский император Священной Римской империи, воевал с собратьями-католиками из Венгерского королевства и не заинтересовался тем, что происходило на Востоке. Король Франции тоже проявил равнодушие. Испания была занята войной с мусульманами на своей собственной территории.

Наступление нового, 1452 года не предвещало больших перемен в ситуации в Европе. Лишь противники унии, узнав о позиции византийского императора, выказали признаки упорного сопротивления. Ни дня не проходило без того, чтобы толпы монахов не собирались перед сердцем Константинополя, собором Святой Софии. Они выкрикивали протесты, проводили крестные ходы, сопровождаемые толпами мрачных обывателей. Среди протестующих выделялась высокая фигура Георгия.

Сопротивление проявилось и в ближайшем кругу императора. Его первый министр и родственник Лука Нотарас зашел так далеко, что даже сказал: «Лучше нам быть под турецкой чалмой, чем под папской тиарой!»

Единственным человеком из этого круга приближенных, кто чувствовал боль императора как свою собственную, был Франдзис. Даже если бы император не говорил ему ничего, он понимал, что единственной надеждой Константина был приход западных армий и то, что ему удастся каким-то образом смягчить сопротивление своего народа церковной унии.

Однако к февралю того года по-прежнему не было никаких вестей об армиях, спешащих на выручку. Новость о том, что Мехмед II приказал собрать пять тысяч работников, застала Константинополь врасплох. Поначалу многие предсказывали, что султан просто собирается строить новый дворец в Адрианополе. Им пришлось умолкнуть, когда оказалось, что рабочие собираются за сотни миль от Адрианополя, на дальнем берегу Босфора. Затем, 26 марта, туда прибыл сам султан в сопровождении флота из тридцати кораблей.

Флот султана вышел из Галлиполи, направился на север по Мраморному морю, а затем вошел в пролив Босфор прямо напротив Константинополя. Византийцы, не имевшие своего флота, могли лишь беспомощно наблюдать за турками. Войско более чем в тридцать тысяч человек прошло из Адрианополя на восток и встретилось на европейском берегу Босфора с тем, которое прибыло морем. Рабочие немедленно принялись за строительство крепости.

Ответственность за постройку была разделена между тремя главными министрами — Халилем-пашой, Заганом-пашой и Караджа-пашой. Дух соревнования значительно ускорил работы. В удивительно короткий срок крепость обретала форму под зорким взглядом Мехмеда II, который назвал ее Румелихисар — «Римский замок», «замок на европейском берегу». Крепость на противоположном, азиатском, берегу называлась Анадолухисар — «Анатолийский замок».

Император, разумеется, немедленно заявил официальный дипломатический протест. Крепость Румелихисар демонстративно строилась на византийской территории. Хотя строительство крепости Анадолухисар, воздвигнутой дедом Мехмеда, началось лишь после того, как было получено разрешение правящего императора, сам Мехмед начал строительство Румелихисар без предварительного запроса.

Другой причиной протеста было то, что греческий православный монастырь, находившийся на месте постройки, был попросту снесен, а его камень использован для строительства крепости. В ответ Мехмед возразил: крепость строится для того, чтобы обеспечить безопасный проход судов через пролив. Ведь и византийцы, и турки одинаково выиграют от уничтожения пиратства, свирепствовавшего на Босфоре. Однако когда молодые посланники императора осмелились пожаловаться на то, что окружающие деревни были разграблены, чтобы прокормить турецких солдат и рабочих, двоих двадцатилетних юношей немедленно обезглавили без дальнейших переговоров.

Император арестовал и заключил в тюрьму шестьсот турок, проживавших в Константинополе. Но больше он ничего не мог поделать. Византийская империя не только не имела своего флота, у нее не было и армии, заслуживающей какого-либо серьезного упоминания. В конце концов Константин отпустил пленных турок и послал султану в подарок вино с просьбой не причинять вреда местным крестьянам.

Мехмед принял эту просьбу во внимание. Но с его точки зрения, пощады заслуживали лишь те, кто не оказывал сопротивления. Если же кто-то сопротивлялся, он тем самым нарушал его соглашение с императором.

В самом деле, те города, которые, оставив всякую надежду на помощь из столицы, оказывали сопротивление своими силами, были полностью вырезаны турками. Все византийские конные отряды, рискнувшие выступить за пределы города, неизменно уничтожали. Лишь горстке всадников удавалось вернуться домой живыми.

Строительство крепости завершилось к концу августа. Сооруженная в форме перевернутого треугольника, крепость Румелихисар покоилась на высоком фундаменте, повторявшем форму прибрежного рельефа. Она имела 250 метров в длину, 50 метров в высоту, была обнесена трех метровой стеной. Возвели три башни высотой 70 метров и девять башен поменьше, обеспечивавших прекрасный обзор всех мыслимых точек, важных в тактическом отношении.

В крепости был размещен батальон солдат, а на высоких башнях, примыкавших к берегу, установлены пушки большого калибра. Но даже при всех этих фактах, предоставленных венецианскими шпионами, проникшими во вражеский лагерь, Византийская империя не могла рассчитывать на помощь европейцев.

Вскоре у императора появился новый повод для страхов. Ожидалось, что после завершения строительства Румелихисар Мехмед вернется в Адрианополь по суше. Но вместо этого он остался со всей армией прямо под крепостными стенами Константинополя. Пока жители города, затаив дыхание, отсиживались за запертыми воротами тройных городских стен, турецкая армия оставалась на месте, не сворачивая шатров.

Император с трудом мог представить себе, что же это означало. С городской стены близ императорского дворца он без труда видел скопления турецких шатров в отдалении. Среди этого разноцветья выделялся один, особенно подозрительный шатер — большой, красный. Несомненно, он принадлежал султану.

Три дня спустя, когда турки все-таки свернули шатры, а их пехота и конница отступили на восток, византийцы наконец смогли вздохнуть спокойно.

Адрианополь. Осень 1452 года

При взгляде на двенадцатилетнего Турсуна всякий был бы поражен красотой этого юного турка. Его удивительно гладкая, белая и прохладная кожа напоминала фарфор, его черные миндалевидные глаза под тонкими бровями в форме полумесяца излучали спокойную пассивную чувственность. Он был строен и гибок и двигался со сдержанной и мягкой грацией.

Последние два года Турсун был пажом Мехмеда. Во дворце султана было много пажей, но чистокровные турки среди них встречались редко. В правление Мурада, отца Мехмеда, был заведен обычай раз в несколько лет силой увозить в столицу мальчиков-подростков из христианских земель, находившихся под властью Османской империи. Те из этой группы, кто выделялся и умом, и красотой, обращались в ислам и становились пажами при дворе, где они получали образование, готовившее их к карьере i осу — дарственных чиновников. Остальных мальчиков также принуждали обратиться в ислам, но воспитывались они для службы в элитных войсках султана, отрядах янычаров, известных своей храбростью в бою. Турецкое слово «янычары» означало «новое войско». Из-за этой практики, свойственной только туркам, почти все пажи Мехмеда были в действительности христианскими рабами, вынужденными перейти в ислам. Турсун, чистокровный турок, был выбран оттого, что он служил повелителю еще до того, как тот стал султаном.

Когда Турсун начал свою службу, Мехмед был правителем Малой Азии, но только формальным. Хотя он и считался признанным наследником, ему дозволялось задерживаться в столице только на несколько дней, а само назначение оказалось лишь почетной формой ссылки. Мехмед мог рассчитывать на полное изменение своего положения после смерти отца, Мурад в свои сорок с лишним лет находился еще в полном расцвете сил.

В те дни Мехмед проводил время в попойках и предавался разврату — как с женщинами, так и с мужчинами. Служить такому господину, чем-то похожему на раненого зверя, оказалось нелегко. Но все-таки Турсун служил, притом — идеально.

То, что Мехмед пошел против обычая, забрав своего пажа с собой, когда взошел на престол, объяснялось не только несравненной красотой последнего, но и тем, что Турсун, в буквальном смысле выросший рядом с Мехмедом, понимал его лучше любого другого из фаворитов.

Стоило султану почувствовать жажду, Турсун уже стоял позади него, преклонив колени и поднося чашу. По тому, как холодна была вода в ней, становилось ясно, что ее налили только что. Когда султан ощущал холод, он оборачивался и видел пажа, ожидавшего его с плащом в руках. Когда однажды Мехмед разгневался и швырнул об стену свой кубок с вином, Турсун не побледнел и не упал ниц, как другие пажи. Он понял, что султан рассердился, наклонив кубок и увидев в вине отражение тройных стен Константинополя.

Хотя другие пажи соперничали друг с другом, пытаясь завоевать расположение султана, все они как один видели со стороны Мехмеда лишь неприязнь. И только Турсун не участвовал в этой борьбе.

Это не означало, что Турсун был равнодушен к тому наслаждению пополам с болью, которые, как казалось, пронзали все его существо, когда господин одарял фаворита своей любовью. Он просто понимал, что когда Мехмед занят чем-либо, он забывает все остальное — вино, любовь, охоту. Если его хозяин не звал его, это лишь означало, что он забылся своими мыслями. Фавориту было негоже беспокоить его своими собственными желаниями. Красивый двенадцатилетний мальчик, казалось, понимал, пусть даже бессознательно, что его кокетство в этом деле только раздует пламя страсти его господина.

Хотя он знал, что никто лучше его не умеет угадывать желания господина, Турсун чувствовал, что это касается лишь обычных дел повседневной жизни. Это ощущение, однако, усиливалось день ото дня, после того как Мехмед стал султаном. Нельзя сказать, что внешность или поведение правителя сильно изменились. Хотя он вовсе не казался слабым, Мехмед все еще был тонок и узок в кости, как мужчина чуть старше двадцати. У него было то же бледное вытянутое лицо, те же черные миндалевидные глаза, которые, казалось, пожирали все, на что падал их взгляд, тот же слегка выступающий нос с горбинкой и розовые губы, что и в дни, когда Турсун только стал его пажом.

Однако теперь Мехмед все более и более отдалялся от своих приближенных, в нем появилась серьезность, необычная для столь молодого человека. Он производил теперь совсем иное впечатление, чем прежде.

Турсун часто слышал упреки в адрес молодого султана. Отец Мехмеда Мурад был человеком прямым и открытым, он любил находиться среди обычных солдат. Его отношения с его советниками были основаны на доверии. Подчиненные питали к правителю искреннюю преданность, зато Мехмеда они находили заносчивым.

Мурад жил в строгой простоте, а его сын любил вычурные дорогие одежды, требуя во всем блестящего великолепия. В отличие от своего отца, неотесанного воина, Мехмед был вежлив и любезен в своих речах, так что сложно было поверить, что это — правитель, в руках которого находится абсолютная власть.

Однако с точки зрения Турсуна, его слуги, это было всего лишь знаком холодного отчуждения Мехмеда. И в самом деле, вскоре этот молодой правитель, который никому не позволил бы проникнуть в ход его мыслей, начал издавать приказы, которые застали его советников полностью врасплох.

Первым из них стало решение отозвать армию, посланную усмирять беспорядки в Малой Азии, хотя силы повстанцев вовсе не были полностью разбиты. Усмирить войска Караман-Бея в гористой местности Анатолии оказалось нелегким делом, и Мехмед решил, что на сегодня достаточно будет просто ограничить сферу их влияния и оставить все как есть.

Затем, весной следующего года, он приказал набрать большое количество работников. Султан сказал советникам, что хочет построить еще одну крепость напротив Анадолухисар, на другом берегу Босфора, чтобы обеспечить безопасный проход через пролив.

Османская территория захватывала и Европу, и Азию. Поэтому путь через пролив Босфор был единственным способом попасть из западных регионов империи в восточные. Но за последние несколько лет испанские пираты постоянно появлялись в водах Босфора. Они стали головной болью венецианских и генуэзских торговых моряков, которые также постоянно курсировали в этих водах. Поэтому цель, заявленная Мехмедом, показалась убедительной всем — всем, за исключением Халиля-паши, который подозревал, что на самом деле это было приготовлением к последующей атаке на Константинополь.

Строительство крепости Румелихисар, проект которой основывался на чертежах европейских крепостей и на собственных идеях Мехмеда, шло необычайно быстро для сооружений такого типа. Вместо того чтобы доверить надсмотр за строительством одному человеку, султан решил поручить каждую из трех главных башен и окружающие их парапетные стены отдельному надзирателю. Зная, что правитель постоянно заглядывает им через плечо, надсмотрщики соперничали друг с другом, стараясь сделать работу как можно лучше в самые короткие сроки. Эффективность этого метода была доказана тем, что крепость была завершена гораздо скорее, чем ожидалось.

Ясным погожим днем в начале осени Мехмед II смог вернуться в свою столицу — Адрианополь.

В конце октября в городе объявился некий венгр по имени Урбан. Он посетил султанский дворец, утверждая, что может построить пушку, способную пробить крепостные стены Константинополя. Поначалу придворные смеялись над ним и отмахивались от него. Но в то же время они опасались своего непостижимого султана. Один из дворцовых слуг, боясь, что султан обезглавит его, узнав, что была упущена такая возможность, решил, что по крайней мере не будет ничего плохого в том, чтобы объявить о присутствии Урбана. Мехмед приказал немедленно привести к нему этого человека.

Турсун ввел к султану Урбана. Лицо посетителя обросло густой курчавой рыжевато-бурой бородой. Венгр нес под мышкой охапку свитков. Он занял, как было указано, свое место на турецком коврике и один за другим развернул свитки, разложив их перед султаном.

Турсун не мог разобраться в диком переплетении линий, начерченных на листах. В любом случае он не особенно интересовался орудием, которое, как утверждалось, могло пробить стену Константинополя, считавшуюся самой прочной во всем Средиземноморье — столь крепкой, что даже Аллах не мог бы сокрушить ее.

На самом деле для Турсуна гораздо больше значило то, что этот венгр, перед тем как приехать в Адрианополь, приходил предложить свои услуги во дворце в Константинополе. Там ему отказали наотрез.

И все же, взглянув на Мехмеда, сидящего на своем низком кресле, Турсун почувствовал в нем что-то необычное.

Молодой султан слушал, не произнося ни слова. Его взгляд был прикован к чертежам, развернутым на полу перед ним. С того дня он взял Урбана под свое покровительство. Мехмед обещал заплатить ему втрое больше того, что Урбан просил у византийского императора.

С этого момента появился один-единственный человек, которому было позволено входить к султану без доклада. И этим человеком стал не великий визирь Халиль-паша, даже не собственный сын султана Баязид, но этот христианин с длинными волосами и нечесаной бородой.

Вскоре поведение султана изменилось. Даже в дневное время он казался словно одержимым, так что сам Турсун немного опасался приближаться к нему. Прежде уже случалось, что Мехмед уходил в свои мысли, но никогда — так надолго. По ночам Турсун слышал из соседней комнаты, как он вертится и мечется в постели, не в силах заснуть. Молодой султан больше не пил и, казалось, потерял всякий интерес к любовным утехам.

До сих пор бывало так, что Турсун чувствовал жар его страстного взгляда, когда он кланялся, извиняясь, перед тем как выйти из комнаты, но теперь казалось, что красивого пажа больше не существует. Хотя обычно Мехмед тщательно заботился о своем туалете и платье, в эти дни он часто забывал даже подровнять бороду. Его когда-то прекрасные миндалевидные глаза теперь свирепо смотрели из-под запавших век. Пажи и рабы шарахались от него. Только Турсун, сохраняя свои обычные сдержанные манеры, оставался подле Мехмеда II. Он начинал понимать. Его молодой господин наконец нашел способ воплотить свою давнюю мечту.

Теперь султан часто выходил на улицы переодетый простым солдатом. Сопровождаемый Турсуном, также одетым как солдат, и черным рабом, который славился своей физической силой, он выскальзывал на улицы Адрианополя в ночной тишине и направлялся к гарнизону, где стояли его солдаты. Если какой-нибудь солдат, попадавшийся ему навстречу, узнавал его и пытался приветствовать его должным образом, раб немедленно убивал его.

Как-то раз после полуночи Турсун услышал, что султан зовет его из спальни, приказывая немедленно призвать великого визиря. Халиль-паша появился вскоре вместе с черным рабом, посланным за ним. То, что его вызвали в такой необычный час, заставило придворного подозревать, что пришел неминуемый день расплаты. Он вошел в покои султана, неся серебряный поднос, нагруженный золотыми монетами, многие из которых упали на пол, когда визирь перешагивал через порог. Турсун кинулся поднимать их.

Мехмед в ночном одеянии сидел на кровати. Пожилой великий визирь опустился перед ним на колени, коснувшись лбом пола. Он подвинул поднос с золотом вперед, словно подношение.

— Что это значит, учитель?

Когда Мехмед ненадолго занял трон в возрасте двенадцати лет, его отец Мурад приказал ему считать Халиля-пашу своим учителем и прислушиваться к его советам. С того времени и до сегодняшних дней, когда он стал неоспоримым правителем империи, Мехмед продолжал именовать Халиля почетным титулом «лала» — «наставник».

— Мой господин, — ответил великий визирь, — есть обычай: когда правитель призывает своего высокопоставленного приближенного глубокой ночью, тот не может прийти с пустыми руками. Я всего лишь следую этой традиции, но, говоря откровенно, то, что я принес, принадлежит не мне, а тебе.

— Мне нужно не это. Ты можешь дать мне нечто куда более ценное. Есть одна вещь, и только одна, которую я хочу получить от тебя. Этот город. Я хочу этот город.

Стоя в стороне, Турсун видел, как побледнело и окаменело лицо великого визиря. Лицо же Мехмеда оставалось безмятежным, как гладь спокойного озера. Мехмед II не произнес слова «Константинополь», но это было и не нужно. Выбор слов дал ясно понять Халилю-паше, что решимость султана — нечто из ряда вон выходящее.

Великий визирь Халиль-паша знал: политике сосуществования и взаимной выгоды, в которую он так долго верил, пришел конец. Обессилев, склонив голову, он был вынужден пообещать, что сделает все, что в его власти, дабы выполнить желание султана.

Провожая старика из комнаты, Турсун с удивлением понял, что великий визирь вовсе перестал быть похожим на визиря.

Глава 3

ВСЕ КАК ОДИН — В КОНСТАНТИНОПОЛЬ

После остановки в Паренцо, где они пополнили запасы воды и провизии, две боевые галеры под командой Тревизано, не заходя более ни в какие порты, проследовали до острова Корфу, защищавшего проход в Адриатическое море.

Путешествие шло без задержек — не только потому, что погода и ветер были благоприятными. Ведь корабли были так называемыми «быстрыми галерами». Даже Николо, который плохо разбирался в мореплавании, понимал, почему они так названы: узкие и низкие, эти суда легко шли против ветра и волнения. Когда он с гордостью сообщил о своей догадке за обеденным столом опытному моряку Тревизано, словно о каком-то новом открытии, адмирал рассмеялся и стал объяснять другую причину быстроходности кораблей:

— Наш отряд состоит всего из двух судов, и оба они одного типа. Когда мы сопровождаем торговый флот, к нескольким большим коммерческим галерам добавляется множество более мелких парусных судов. Поскольку на Средиземном море редко бывает постоянный попутный ветер, даже на узком и легком военном корабле вроде этого нам приходится постоянно ставить и опускать различные паруса, чтобы не обгонять другие корабли. Теперь же, когда нам не нужно никого дожидаться, мы можем идти со всей скоростью, на которую способны суда.

В самом деле, после остановки на Корфу они проследовали далее на юг до порта Модон на южном побережье полуострова Пелопоннес. Ветер был так силен, что гребцам оказалось нечего делать, они коротали время на палубе за азартной игрой. Однако их отдыху пришел конец, когда корабли вышли из Модона и двинулись в Эгейское море. Они направлялись на северо-восток, шли против сильного встречного ветра, дувшего с Черного моря.

По крайней мере до греческого порта Негропонте галеры плыли в венецианских водах. Больше всего были заняты гребцы и рулевые, зато у арбалетчиков пока что не имелось никаких причин быть настороже.

В Негропонте планировалось провести пять дней. Тревизано все эти дни обсуждал военные дела с Джакопо Лоредано, исполняющим обязанности командующего венецианскими войсками в Эгейском море. Николо посвятил свободное время осмотру залива, где, по преданию, собирались корабли древних греков, атаковавших Трою.

Когда они вышли из Негропонте, команды обеих галер почувствовали себя более напряженно. Даже гребцы надели кирасы, а арбалетчики заняли свои места, понимая, что битва может начаться в любую минуту. Отсюда по пути на Константинополь им предстояло пройти мимо хорошо вооруженных генуэзских островов, а затем двинуться в пролив Дарданеллы, который контролировали османы.

Тем не менее плавание обошлось без единого происшествия. Галеры вошли в Дарданеллы, оставив по правую руку место битвы за древнюю Трою, и даже беспрепятственно миновали один-единственный турецкий порт Галлиполи. Продолжая двигаться на север, суда проплыли через Мраморное море, выйдя к Константинополю. Несмотря на благоприятные условия, путешествие заняло целый месяц, так как они из военных соображений провели по нескольку дней на морских базах на Корфу в Негропонте.

Ни один человек не заболел во время путешествия, что делало жизнь Николо на корабле довольно скучной. Но после выхода из Негропонте он мог в свое удовольствие любоваться островами, один за другим возникавшими на горизонте. Дни, казалось, полетели быстрее. В этой части Средиземного моря Николо оказался впервые.

В Константинополь венецианцы прибыли в начале октября.

Николо специально не интересовался историей, но когда он впервые увидел этот город, самый большой на Средиземном море, купающийся в ярком свете осеннего солнца, то не сумел сдержать восхищения. Высокая городская стена, соединяющая бесчисленные башни, протянулась слева направо — от побережья до Мраморного моря. Укрепления выглядели столь устрашающе, что могло показаться, будто они буквально опрокидывали смотрящего назад.

Даже гребцы, которые должны были быть измучены непрерывной греблей в течение всей прошлой ночи, обрели новые силы, приблизившись к месту назначения. На вершине мачты трепетал флаг Венецианской республики, чуть ниже его был поднят небольшой штандарт, указывавший на то, что на борту находится командир флотилии.

Два корабля продолжали двигаться на север вдоль городской стены. Константинопольская стена была такой длинной, что Николо начал сомневаться, достигнут ли они когда-нибудь места назначения. Венецианские галеры прошли мимо двух гаваней, но все шли и шли на север. По словам боцмана, порты на Мраморном море были слишком малы, чтобы разместить большие венецианские и генуэзские суда.

Николо знал, что, повернув налево и оставив слева величественный купол собора Святой Софии, они вошли в устье знаменитого залива Золотой Рог. Справа находился вход в пролив Босфор.

Вскоре после этого корабль Тревизано вошел в гавань. Стража, стоявшая на стене, очевидно, увидела адмиральский штандарт, сообщив об этом портовой страже. Венецианский посол в Константинополе Минотто ожидал на берегу, чтобы приветствовать прибывших.

Тедальди проделывал это путешествие столько раз, что сбился со счета. Но всегда, входя в пролив Босфор при возвращении из Таны в Крыму, делая по пути остановки в черноморских портах Трапезунд и Синоп, он чувствовал, что возвращается домой. Он отдыхал и телом, и душой. Но на этот раз все было иначе. Во всех европейских торговых городах на Черном море, на венецианской базе Тане, в Каффе, контролируемой исключительно генуэзцами, и даже в независимом городе-государстве Трапезунд единственной темой на устах у всех сделалась крепость, построенная турками на берегу Босфора.

И Румелихисар на европейской стороне, и ранее существовавшая крепость Анадолухисар на азиатской стороне были вооружены большими пушками. Всем проходившим мимо кораблям приказывали остановиться и принуждали их заплатить непомерно высокие «таможенные сборы». Тех, кто отказывался подчиниться этому приказу, провожали залпами пушечного огня с обеих сторон пролива. Даже Византийская империя, которая формально владела Босфором, никогда не требовала платы за проход по нему. Генуэзские и венецианские купцы были возмущены и рассержены. Они считали, что если и должны были платить такую пошлину, то ее следует определять по торговым соглашениям между Генуей, Венецией и Османской империей. Она могла рассматриваться лишь в качестве нового условия, которое обсуждалось бы на переговорах при возобновлении соглашения. Это единственное, в чем соглашались генуэзцы и венецианцы, всегда бывшие яростными соперниками.

Торговцы из других, менее выдающихся в экономическом отношении регионов, например, из Флоренции, Анконы, Прованса и Каталонии, соглашались: действия турок — незаконные и варварские. Они сговорились между собой не подчиняться приказам останавливаться и отказываться платить пошлину.

Но после многих лет плаваний по Босфору туда и обратно между Константинополем и черноморскими городами они прекрасно понимали: хотя пролив невелик, всего 30 километров в длину, но чтобы пройти его, требуется необычайно высокое мастерство. С Черного моря дул северный ветер, с Мраморного моря — южный. Попадая в пролив, зажатый с обеих сторон вздымающимися холмами, эти ветры заметно усиливались.

Кроме того, пролив не тянется по прямой от Черного моря до Мраморного. Он поворачивает и изгибается, словно извилистая река. Поскольку уровень воды в Черном море выше, течение обычно идет из него в Мраморное (независимо от направления ветра). Из-за этих обстоятельств приходилось избегать увеличения скорости в глухих углах, где ветер мог неожиданно поменять направление. Приходится выбирать те места в проливе, где ветер и течение не представляют опасности и не создают препятствий.

Такой уровень мореходного искусства не был чем-то сложным для выдающихся моряков, какими были генуэзцы и венецианцы. Они входили в Босфор с той же легкостью, с какой бросали якорь у причала в Константинополе. Но теперь все изменилось. В самом узком месте пролива, где его ширина составляла всего шестьсот метров, придется избегать пушечного огня с обоих берегов. Мысль о том, чтобы заплатить своей жизнью за торговлю с язычниками, оказалась не слишком-то радостной.

— Поднимите желтый флаг, — смеясь, проговорил один из генуэзских торговцев. — Тогда они точно не остановят нас.

Все присутствующие, включая Тедальди, расхохотались, но их веселья хватило ненадолго. Желтый флаг был символом, принятым всеми государствами. Он означал, что на борту находятся больные чумой.

Этот трюк мог бы сработать для одного корабля, но, разумеется, нельзя было всем плыть через Босфор под желтыми флагами. Решение, к которому пришли европейские купцы, оказалось следующим: не ходить больше группами, как они привыкли, а держать определенную дистанцию, чтобы избежать пушечного огня, проплыв пролив на полной скорости.

Наконец венецианское торговое судно, на борту которого находился Тедальди, вошло в Босфор.

Напряжение, охватившее всех на трехмачтовой галере, передалось и Тедальди, стоявшему в тени корабельного мостика. Чтобы показать свой характер, моряки подняли флаг Венецианской республики со львом Святого Марка, вышитым золотой нитью на алом фоне. Три стакселя наполнились северным ветром, но не колыхались из стороны в сторону, что свидетельствовало о мастерстве рулевого. Гребцы тоже приноровили свои движения к сильному ветру, делая медленные широкие гребки. Они явно были напряжены и сосредоточены. Хотя звук боцманской дудки, который помогал им держать ритм, затерялся в свисте ветра, более двух сотен гребцов умудрялись двигаться абсолютно синхронно.

Пройдя треть пролива, моряки увидели высоко на вершинах холмов генуэзский замок. Они миновали крутой поворот вдоль азиатского берега и, пройдя еще примерно треть пути, разглядели круглую башню, поднимавшуюся высоко в небо. На вершине башни был поднят красный флаг с белым турецким полумесяцем. Без сомнения, это была крепость Румелихисар.

Подойдя ближе, они увидели крепостные стены, тянувшиеся вдоль берега. Затем показалась еще одна башня, высившаяся там, где кончалась стена. Моряки услышали, как одна из пушек дала холостой выстрел: это был приказ подойти к берегу и остановиться. Разумеется, венецианский корабль не изменил своего направления ни на дюйм. Когда судно обогнуло еще один поворот, захватывающая дух панорама крепости Румелихисар целиком открылась взорам моряков.

Это была крепость в западном стиле, имевшая форму перевернутого треугольника. Ее стены шли в обе стороны от центральной башни, стоявшей на берегу, доходя до двух других высоких башен. Крепость оказалась больше, чем они воображали, она угрожающе нависала над берегом. Но суда не могли миновать ее, пройдя ближе к азиатской стороне. Ведь там находилась Анадолухисар — не такая большая, но не менее опасная.

Прошло несколько минут. Затем пушечное ядро, выпущенное с центральной башни, упало в море, выбросив столб воды. На корабле венецианцев не было пушки, чтобы выстрелить в ответ. Но даже окажись у них орудие, было бы сложно целиться в берег с движущегося судна.

Арбалетчики, непременно входившие в команду каждого торгового судна, тоже не двигались. Хотя они видели турецких солдат, стрелявших из орудия у основания центральной башни, те находились вне досягаемости выстрелов из арбалетов.

Все, что можно было пытаться сделать в этот момент, — это удирать. Капитан Коко сердито закричал: все руки на борту должны были работать сообща ради одной-единственной цели — как можно быстрее уйти на юг.

Обойдя следующий поворот, моряки почувствовали, что наконец-то могут вздохнуть спокойно. Крепость позади них все еще была в пределах видимости, но они оказались уже вне досягаемости пушечных выстрелов. А вот корабль их партнера, несколько отставший от первого, едва не перевернуло волной, поднятой пушечным ядром, которое почти попало в цель.

Сердца моряков дрогнули от страха за товарищей. Но благодаря выдающемуся мастерству рулевого судну вскоре удалось выправить крен. А затем, словно мираж в необыкновенно туманном небе осеннего утра, на горизонте возник город Константинополь. Венецианцы ощутили несказанное облегчение. Гребцы, поняв, что опасность миновала, налегли на весла.

Но Тедальди чувствовал, как его охватило неприятное ощущение, нечто вроде внезапной судороги. Он продолжал смотреть на турецкий флаг, превратившийся в далекую красную точку, пока полностью не исчез из виду.

Путешествие кардинала Исидора из Европы в Константинополь в отличие от плавания Николо и Тревизано заняло куда больше одного месяца. Хотя 20 мая он отправился из порта Чивитавеккья, находившегося в Папской области, кардинал прибыл на место лишь пять месяцев спустя — 26 октября. Он совершал свое путешествие в Константинополь на парусном корабле, который в отличие от галер, почти не зависевших от направления и силы ветра, в штиль не мог даже сдвинуться с места. Кроме того, по пути Исидору нужно было вербовать солдат.

Папа Николай V ссудил кардиналу средства на военную кампанию, приказав ему зафрахтовать генуэзское судно и нанять солдат. Хотя зафрахтовать сам корабль было выгоднее в Европе, чем где-либо еще, было решено, что солдат удобнее нанять ближе к Константинополю. Поэтому Исидор отбыл на восток на судне с одними матросами. Первую остановку он сделал в Неаполе, где попытался убедить неаполитанского короля отправить войска. Попытка оказалась безуспешной.

Оставив Неаполь, Исидор направился в город Мессину на острове Сицилия. Миновав пролив, он и его команда начали свое путешествие на восток. Им повезло с попутными ветрами на всем пути до острова Хиос в Эгейском море, который контролировали генуэзцы. Они прибыли туда еще в середине лета.

Исидор, на которого была возложена тяжелая ответственность за объединение Восточной и Западной церквей, спешил попасть в Константинополь и сделать свою мечту реальностью. Однако вопреки его желаниям вербовка солдат на Хиосе оказалась неожиданно долгим делом.

Тремя главными базами восточной торговли Генуи были Каффа на Черном море, Галата в Константинополе и остров Хиос в Эгейском море. Уже по одной этой причине до острова доходили самые свежие новости: солдаты знали, что им придется ехать туда, где вскоре должна разразиться война.

Пытаться убедить местных греков помочь их собратьям оказалось пустой тратой времени. В конце концов у Исидора не осталось выбора, кроме как нанять генуэзцев, живших на острове поколениями и понимавших, что жизнь Хиоса напрямую зависит от судьбы Константинополя. Они были первоклассными солдатами, но и плату требовали немалую. Далее присоединив все свое состояние к деньгам, полученным от папы, самое большее, на что мог рассчитывать Исидор, — это две сотни наемников.

Все они погрузились на судно и отчалили от Хиоса вместе с торговой галерой, направлявшейся в Каффу. К этому времени солнечный свет уже начинал бледнеть — близилась осень.

Все эти бесчисленные путешествия туда и обратно между Востоком и Западом были подготовкой к сегодняшнему дню, думал Исидор. Он еле сдерживал свою радость при мысли о том, что успешное разрешение не за горами. Небеса Константинополя, словно отражая его счастливое расположение духа, были чисты. У пристани его ожидали посланные императором высокопоставленные сановники в длинных роскошных одеждах.

Кардинал сел на коня, предоставленного в его распоряжение, министры, тоже верхом, сопровождали его до ворот в городской стене. Двести солдат, которых привез с собой Исидор, следовали за ними в полном вооружении. Единым строем они поднялись по склону небольшого холма к собору Святой Софии. Когда отряд проходил через Латинский квартал, люди на улицах рукоплескали и приветствовали воинов, но в греческих районах их встретила лишь тишина. Но и тут закованные в сталь с головы до ног солдаты казались гораздо более устрашающими, чем просто отряд в двести человек. Они производили должное впечатление.

На главной площади перед собором Святой Софии был расстелен алый ковер, и на нем стояли два обтянутых шелком кресла. Одно из них было высоким, другое — лишь немного пониже. Исидора приветствовал ожидавший его император. Константин XI занял высокое кресло, папский посол — кресло пониже. После того как император произнес краткое приветствие, кардинал, говоря от имени папы, вознес молитву о мире, а затем сказал, что Римско-католическая церковь, дабы спасти Византийскую империю в час ее гибели, согласилась на унию Восточной и Западной церквей и шлет военную помощь. Также было объявлено, что официальная церемония, знаменующая объединение двух церквей, пройдет 12 декабря в круглом зале собора Святой Софии.

Венецианский посол, генуэзский магистрат, консул Каталонии и представители других европейских государств единодушно преклонили колени, выражая свою преданность. Но верховные византийские министры, облаченные в свои церемониальные одеяния, лишь слегка наклонили головы. Зрители-греки, столпившиеся позади них, хранили каменное молчание.

Убертино наблюдал за происходящим, но не сидя вместе с латинянами, а затесавшись среди греков.

Для того чтобы дойти от собора Святой Софии до монастыря, где жил Георгий, нужно было пересечь половину огромного Константинополя. Однако Убертино так погрузился в свои мысли, что далее не заметил расстояния. Когда он пришел, обычно тихий монастырь, казалось, был охвачен лихорадочным возбуждением. Группы монахов были увлечены громкими спорами, и не только в келье Георгия, но и в крытых аркадах вокруг центрального сада, обсаженного кипарисами. Среди монахов выделялась величавая фигура Георгия. Убертино догадывался, что вскоре они выйдут на улицы, как это было годом ранее, чтобы во всеуслышание протестовать против церковной унии. Их поддержат обыватели. В Византийской империи монахи пользовались гораздо большим влиянием, чем в странах Западной Европы.

Когда колокол прозвонил к обеду, монахи, несмотря на свою горячность, как обычно, направились в трапезную. Убертино, желая поздороваться со своим учителем, приблизился к Георгию, который был на голову выше всех остальных, и потому его было легко заметить. Георгий увидел его и окликнул:

— Как, ты все еще в Константинополе?

Молодой ученик рассказал, что был сегодня утром у собора Святой Софии. Он попросил учителя объяснить ему одну вещь, о которой думал после церемонии в соборе, словно пытаясь еще раз мысленно сформулировать ее. Почему греки так противятся унии?

Георгий, ничуть не рассерженный тем, что Убертино бесцеремонно помешал ему пойти обедать, спокойно отвечал ему. Вокруг них уже никого не было.

— Византийская цивилизация представляет собой совокупность всех черт, которые она впитала от Греции, Рима и от Востока. Но она — нечто большее, это законченное целое, а не просто смесь элементов различных цивилизаций. В каком-то смысле ошибочно называть ее Восточной Римской империей. В 330 году, когда Константин перенес столицу римского мира из Рима в Константинополь, он создал совершенно уникальную духовную империю, которая имела свои собственные ответы на сложные вопросы, встававшие перед ней, свою историю, свою архитектуру, свой закон, свою литературу. Недаром западные европейцы, сформировавшиеся под влиянием Греции и вскормленные Римом, считают Византийскую империю и нас, ее жителей, непостижимыми. Потому они и не любят нас, даже сами того не сознавая. Видишь ли, мы, византийские греки, не вполне европейцы.

В течение тысячи лет, что прошли с судьбоносного основания Византийской империи, Греция была частью гигантского осьминога, охватывавшего Азию, Европу и Африку. Когда Западная Римская империя прекратила существование, а Европа переживала Темные века, народ Константинополя создал новую цивилизацию, соответствовавшую нашему образу мыслей. Именно тогда наша «инакость» расцветала пышным цветом. Наше превосходство над другими культурами Средиземноморья проявляется не столько в практических делах, сколько в духовных сферах — в религии и искусствах. Разумеется, наши политические особенности — неотъемлемая часть нашей культуры. Мы твердо убеждены, что наша церковь и наше государство, наша религия и наша политика должны оставаться единым целым. Таково непреложное правило и ведущий принцип Греческой православной церкви.

У вас, в Западной Европе, люди пришли к тому, что хотят развести церковь и государство как можно дальше. Быть может, это происходит оттого, что их смешение в течение долгого времени породило так много путаницы и неразберихи. Результатом такого решения стало процветание городов-государств у вас в Италии. Но для нас, византийцев, такое разделение невозможно, хотя в Европе оно удалось и оказалось большим благом. В Византии немыслимо правительство, для которого неразрывное единство религии и политики не является важнейшей предпосылкой и ведущим принципом.

Молодой ученик снизу вверх смотрел в лицо своего учителя, слушая его с пристальным вниманием, чтобы не пропустить ни единого слова. Учитель продолжал:

— Ты, конечно, понимаешь, что породить эту великую и поистине благородную культуру могло лишь сообщество единоверцев. Состав этого сообщества определяется не географическим делением и не этническими различиями. В конце концов, люди Византийской империи принадлежат практически ко всем существующим народам. Принадлежность человека к Византии определяется лишь одним, первостепенным критерием: разделяемой им верой в Христа.

Нелегкой задачей окажется объединение Восточной и Западной церквей под эгидой католицизма, с приведением богослужения к единой форме и множеством других факторов. Это значит — взять две абсолютно разные цивилизации и насильственно сплавить их воедино. Подобное было бы неприемлемым и крайне бессмысленным актом насилия.

Георгий доброжелательно взглянул на своего молодого ученика:

— Возвращайся домой. Ты — человек Запада, — промолвил он напоследок.

Целую неделю, начиная со следующего дня, улицы были заполнены монахами и простыми горожанами, громогласно выражавшими свой протест против унии. Как обычно, в центре протестующих мелькала фигура Георгия, одетого во все черное. Его имя было в списке религиозных лидеров, приглашенных 12 декабря на богослужение в соборе Святой Софии, знаменующее объединение католической и православной церквей. Но он не явился туда. Более того, Георгий и семеро других представителей Греческой православной церкви отказались подписать акт об объединении церквей.

После этой общей мессы даже обычные греки отказывались переступать порог собора Святой Софии, хотя это был наиглавнейший храм всего православного христианства.

В декабре, когда северный ветер с Черного моря стал куда злее, «латиняне» в Константинополе не только надели шерстяное исподнее под свое обычное черное платье, но и затянули широкие пояса, чтобы не пустить внутрь холод. Убертино давно не был в венецианском торговом доме. Вид купцов, сновавших туда-сюда в своих плотных одеждах, напомнил ему о том, что действительно пришла зима.

Это было самое горячее время для Латинского квартала. Один за другим торговые корабли прибывали с Черного моря, заполняя доки и пристани. Одновременно одно судно за другим, пользуясь попутными ветрами, отплывали на юг в Эгейское море и далее в Западную Европу. Но декабрь этого, 1452 года оказался действительно необычным. Одно происшествие сильно потрясло венецианцев и, в сущности, всех западных европейцев, живших в Константинополе.

26 ноября венецианское судно, груженное пшеницей, следовавшее на юг по проливу Босфор из Черного моря, было потоплено пушечным залпом из крепости Румелихисар. Кораблю, сопровождавшему его на небольшом расстоянии, удалось уйти, хотя пушечное ядро попало в корабельный мостик и убило капитана — человека по имени Эриццо.

Капитану затонувшего корабля и тридцати членам его команды удалось доплыть до берега. Но и те, кто добрался до азиатской стороны, и те, что выбрались на европейский берег, были немедленно схвачены турками.

Когда венецианский посол Минотто получил эти известия от команды второго судна, он немедленно послал гонца к султану, протестуя против захвата этих людей и требуя отпустить их согласно условиям различных договоров между двумя государствами.

Все оказалось напрасно. Султан коротко ответил, что дело это не подлежит обсуждению. 8 декабря по его приказу капитан корабля был посажен на кол, а тридцать членов команды распилили пополам.

Венецианские поселенцы в Константинополе, которые были в хороших отношениях с турками со времен правления Мурада, поняли, что те дни окончательно миновали. Некоторые из них негодовали и требовали объявления войны — и не иначе. Если турки так обращались с гражданами государства, с которым они были связаны формальными договорами, то у торговцев других государств (Флоренции, Анконы, Франции и Испании) имелись серьезные причины для беспокойства. Многие купцы решили ликвидировать свою торговлю и вернуться домой. Именно поэтому торговый дом был так переполнен народом.

Несколько минут назад Тедальди отдал на хранение деньги, вырученные им за продажу пшеницы. Он распорядился, чтобы их перевели на его счет в главном отделении банка в Венеции. Теперь его финансы возвращались домой раньше его. За несколько дней до того он закончил оформление документов, необходимых, чтобы отправить его меха в Венецию. Венецианцам можно было доверять в таких вещах. Поручив им это, он избавил себя от множества хлопот. Все, что ему оставалось, — оплатить свой проезд на корабле, идущем домой. Хотя в это время года было непросто найти место на любом судне, отбывающем в Венецию, еще оставались свободные места на кораблях, идущих на Крит. А это по нынешним временам оказалось вовсе не плохо. И все же почему-то было трудно принять окончательное решение об отъезде.

В Тане он всегда с удовольствием представлял, какой будет его жизнь после возвращения домой. Но теперь, когда мечты были близки к осуществлению, его донимали сомнения, причину которых Тедальди и сам не до конца понимал. В его сознании проплывали образы — но не Флоренции, раскинувшейся, словно прекрасная женщина, на берегах реки Арно, а Константинополя. Город представал перед ним, пока его судно лавировало, пытаясь уклониться от пушечных ядер, летевших в них, словно демоны, с башен устрашающей Румелихисар.

Еще одним человеком, который никак не мог решить, оставаться ему или уезжать, был Убертино. Он тоже недавно посетил банк, в его случае — чтобы получить деньги, которые посылал ему отец. Если бы он собирался возвращаться домой, как советовал Георгий, этих средств хватило бы для оплаты проезда в Венецию. Он мог бы вернуться, взяв с собой рукописи, приобретенные здесь. Все, что ему нужно было сделать для этого, — пройти в другую часть торгового дома, оплатить проезд и покончить с этим.

И все же, как и Тедальди, он колебался. Но в отличие от флорентийского купца Убертино удерживала здесь вся та византийская культура, которую он успел полюбить. Точнее сказать, он полюбил город, который был воплощением этой культуры, — Константинополь.

А вот у Николо Барбаро не было ни времени, ни причин для колебаний. Каждый раз, когда с Черного моря приходил корабль, попавший под обстрел турок, на нем непременно были моряки, которые нуждались в медицинской помощи, далее если речь шла о легких ранениях.

Выходя из больницы, находившейся на втором этаже торгового дома, он столкнулся с Тревизано, входившим в нее. Они не виделись почти два месяца.

Тревизано был очень занят с момента прибытия в Константинополь. Он несколько раз встречался с венецианским послом и императором Константином, плавал до Черного моря и обратно, сопровождая венецианские торговые корабли, возвращавшиеся в Константинополь, а также выполнял разведку Румелихисар с моря.

Адмирал был так занят, что едва находил время перевести дыхание. Видя, что Николо, судя по всему, тоже оказался очень занят, он одобрительно кивнул ему и затем проводил доктора вниз.

— Я только что с совещания с властями колонии, — начал Тревизано. — Все венецианское сообщество объединилось. Мы откликнемся на призыв императора и будем защищать город вместе.

Это подразумевало, что Николо тоже останется в городе. Он видел по манере Тревизано, что одобрение решения, принятого венецианской общиной, вызвано отнюдь не временным воодушевлением. Долгом, возложенным на адмирала республикой, была защита торговых судов. Ему было разрешено изменять задание на свое усмотрение при опасной ситуации. Свой формальный долг адмирал уже выполнил: если бы речь шла лишь об этом, оставалось только уйти из Константинополя в Негропонте, сопровождая последний венецианский торговый корабль в этом году Если бы Тревизано поступил так, то не только он, но и пятьсот моряков с двух галер, напрямую подчинявшихся ему, избежали бы опасности.

В то же время он был единственным венецианским адмиралом, присутствовавшим в Константинополе. Уехать теперь означало бы спустить флаги и в страхе отступить перед лицом грубого нарушения Османской империей торговых договоров и жестокого убийства венецианских граждан.

Изначально Тревизано был против того, чтобы остаться, но это соображение он не мог оставить без внимания. Поэтому во время его третьей встречи с правителями венецианского поселения адмирал пришел к этому решению. Начиная со следующего дня все венецианские суда, военные и торговые, переходили под командование адмирала Тревизано.

Новость о том, что венецианский военный флот останется в Константинополе, мгновенно переходила из уст в уста в торговом доме. Тедальди находился в цирюльне, расположенной внутри здания, когда узнал об этом решении. Оно немедленно стало единственной темой разговоров всех присутствующих. Флорентийский купец был единственным, кто не участвовал в ее обсуждении; он покинул цирюльню, как только его закончили подстригать.

Флорентиец быстро вышел из торгового дома, даже не взглянув в сторону конторы, занимавшейся морскими перевозками. Он вернулся в снятый им дом в Латинском квартале и приказал своему русскому слуге разложить его вещи, которые тот только что закончил паковать.

Убертино тоже узнал эту новость, когда находился в торговом доме. Поскольку корабли, отправлявшиеся на юг, еще могли уйти из Константинополя, получив разрешение адмирала Тревизано, он мог уехать в любой момент. Несмотря на это, юноша не стал договариваться о проезде. Он решил присоединиться к остающимся.

Убертино думал о своем учителе, но почему-то не решался пойти и сообщить ему о своем решении прямо сейчас. «Скажу в свое время», — подумал он.

Франдзис ввел в приемный зал посла Минотто и адмирала Тревизано, явившихся, чтобы сообщить императору о решении венецианской общины. Выслушав доклад Минотто, правитель выразил сердечную благодарность в своей особенной мягкой манере. Вскоре после того от Ломеллино, магистрата Галаты, пришло известие: в Константинополь вскоре прибудет генуэзский корабль с пятью сотнями солдат на борту.

И Генуя, и Венеция были итальянскими морскими городами-государствами, но конкуренция в торговле с Востоком в течение трехсот лет сделала их соперниками. Это соперничество разделяло западноевропейское сообщество в Константинополе. Отношения между гражданами двух городов были плохими, между ними не имелось официальных каналов связи.

Еще одной целью визита венецианского посла было осторожно выспросить о возможности установления таких каналов.

— Генуэзская колония по-прежнему придерживается политики нейтралитета? — спросил он.

Император кивнул с выражением боли на лице. Затем, словно защищая генуэзцев, он сказал:

— Магистрат Ломеллино сообщил мне, что сделает все возможное. Он честный человек. Я полагаю, что могу доверять ему в этом.

И Минотто, и Тревизано прекрасно знали: хотя венецианцы ясно выразили свою позицию, а генуэзская колония (вероятно, к своему позору) этого не сделала, официальная политика местных администраций была более-менее одинаковой. Никто не хотел вмешательства.

Однако посол обещал императору, что отправит в Венецию гонца с сообщением правительству о положении дел в колонии. Там же будет и требование (уже которое по счету), чтобы Венеция прислала военную помощь.

Император поблагодарил его и попросил приказать гонцу, чтобы тот передал его благодарность за четырнадцать кораблей с провизией, посланных Венецией.

Франдзис чувствовал, что сердце императора разрывалось из-за этого нескончаемого потока плохих новостей. Он ощущал лишь жалость, видя неумеренную признательность правителя за столь малую помощь.

Ни один из гонцов, постоянно посылаемых императором за границу с просьбами о военной поддержке, не возвращался с добрыми вестями. Генуя и Венеция охотно посылали деньги и продовольствие. Но из-за войн, бушевавших в Италии, они не желали быть единственными, кто отправит военные корабли и солдат.

Папа римский, как казалось, считал, что его согласия на церковную унию и отправки двухсот солдат вполне достаточно для очистки совести. Неаполитанский король никогда не выражал ясно свои намерения. Их самый надежный и верный союзник в Восточной Европе, регент Венгерского королевства Хуньяди в 1451 г. подписал с Мехмедом перемирие на три года. По-видимому, он не собирался ставить шаткий мир под угрозу, помогая Константинополю. Двое младших братьев императора, правивших полуостровом Пелопоннес, уже были разбиты войсками Мехмеда и ничем не могли бы помочь. Константин понимал, что Мехмед уже устранил все возможные препятствия для нападения.

Турки могли появиться на горизонте в любой момент. Все, что мог сделать император, — это попытаться запасти достаточно еды, чтобы город смог пережить осаду, а также укрепить городские стены. Речь не шла о стенах, выходивших на Мраморное море и Золотой Рог, хотя обе они имели лишь один слой, так как атака с моря считалась маловероятной.

Но те стены, что были обращены к суше, хотя и были тройными, нуждались в укреплении. Византийцы знали, что османы воевали в основном на суше, вся их огромная армия — сухопутная. Каждый мог предсказать, что атака придет со стороны суши.

Император возложил ответственность за возведение укреплений на Франдзиса, который был приятно удивлен тем, как послушно греки, завербованные для этого задания, делали свое дело. Несомненно, этому способствовало и то, что император сам время от времени посещал строительство. Хотя простой народ и противился церковной унии, не было ни одного человека, который не любил бы императора как человека.

В последний день 1452 года Николо воспользовался временным затишьем в своей работе в больнице, чтобы осмотреть городскую стену. Во всем Средиземноморье не было никого, кто не знал бы о тройных стенах Константинополя. Николо хотел хотя бы раз разглядеть ее как следует. Пришлось проплыть на лодке в глубь залива Золотой Рог, чтобы достичь того места, где начиналась часть стены, выходившая на море. Он сошел на берег и двинулся на юг.

Эта часть стены, которая должна была защищать императорский дворец, возвышалась над берегом. Отсюда до той точки, где она огибала дворец, она имела только один слой — правда, он был толщиной пять метров, а его несомненная прочность внушала трепет. Второй и третий слои стены начинались там, где заканчивалась ее дворцовая часть. Немного южнее находились Харисийские ворота — наиболее загруженные. Эти ворота открывались на дорогу в Адрианополь. Войдя через них в Константинополь, можно было более или менее прямо дойти до главного городского Колизея. Это была центральная городская магистраль.

Николо вошел в эти ворота и направился вдоль стены, осматривая ее изнутри. Перед ним была внутренняя стена высотой 17 метров и толщиной 5 метров. Через каждые сорок метров над ней поднимались смотровые башни, на вид — высотой двадцать метров и толщиной десять. «Пробиться сквозь такую стену практически невозможно», — с восхищением подумал Николо.

С другой стороны между внутренней стеной и внешней (высотой в десять метров и толщиной в три) имелся пятиметровый проход. Внешние укрепления тоже имели смотровые башни, расположенные с тем же интервалом, но меньшего размера. Однако они все же достигали не менее пятнадцати метров в высоту и шести метров в толщину. Башни обеих стен располагались в шахматном порядке.

За этой внешней стеной, которой и одной было бы вполне достаточно для другого города, имелся еще один проход шириной десять метров. За ним поднималась третья стена — невысокая, но увенчанная деревянным ограждением. Кроме того, перед этим частоколом имелся ров шириной в двадцать метров. Он должен был наполняться морской водой, но уже многие годы стоял пустым. Наконец, за ним начиналась внешняя территория. Таким образом, от внутренней стены ее отделяло добрых шестьдесят метров (см. рис. 5). Это расстояние сокращалось лишь там, где в тройной стене были устроены тяжелые укрепленные ворота.

Константинополь — холмистый город со множеством подъемов и впадин. Поэтому стена повторяла естественный рельеф местности. Выше всего она поднималась на участке от императорского дворца до Харисийских ворот, затем постепенно опускалась до самой нижней точки у военных ворот Святого Романа. Далее она достигала своей изначальной высоты около Регийских ворот. Южнее находились Пигийские ворота и Золотые ворота. Последние (это было известно даже Николо) получили такое название, поскольку именно через них въезжал император во время торжественных возвращений в город. Хотя имелись и другие ворота, использовавшиеся и простыми горожанами, и военными, эти пять ворот, а также Калигарийские ворота, расположенные напротив императорского дворца, считались самыми важными в стратегическом отношении.

Стена, защищавшая город со стороны суши, тянулась от Золотого Рога до Мраморного моря и имела более шести с половиной километров в длину. Снаружи казалось, что она заслоняет солнце. Вне всякого сомнения, она была самой неприступной во всем Средиземноморье. И все же Николо догадывался: населения города слишком мало, чтобы защищать стену по всей ее протяженности в шесть с половиной километров, выходящих на сушу, пять километров со стороны Золотого Рога, почти девять километров вдоль Мраморного моря. В сумме это составляло почти двадцать один километр.

По оценкам посла Минотто, теперешнее население Константинополя составляло не более тридцати пяти тысяч человек. С ним было бы разумнее отступить за старую городскую стену, построенную еще во времена первого императора Константина, которая была вдвое короче современной. С другой стороны, старая стена оказалась столь сильно поврежденной, что толку от нее было мало.

Итак, несмотря на сократившееся население, отражавшее общий упадок Византии, жителям города придется сражаться со стены Феодосия, построенной во время расцвета империи. Даже Николо, мало что понимавший в военном искусстве, затаил страх, что в полной мере использовать эту «неприступную» стену не удастся.

Турсун чувствовал, что поведение его молодого господина снова полностью изменилось. Похоже, это началось после тайного ночного разговора с Халилем-пашой. До того он, как казалось, был постоянно одержим чем-то, но после беседы стал спокойным, почти безмятежным. Правитель больше не уходил тайком из дворца глухой ночью, не швырял об стену кубки с вином. Хотя он по-прежнему не появлялся в гареме, но возобновил периодические поездки на охоту. Султан теперь чаще прежнего приказывал своему двенадцатилетнему пажу провести с ним ночь. Единственное, в чем Мехмед, которому исполнился двадцать один год, остался неизменным, — это в том, как он занимался любовью. Это по-прежнему был ястреб, играющий с добычей, попавшей ему в когти.

Незадолго до того в спальне султана появился выполненный по особому заказу низкий стол. И днем, и ночью стол был завален чертежами и планами. Самой большой оказалась карта Константинополя. На ней были изображены не только улицы города, но и городская стена, многочисленные ворота в ней, залив Золотой Рог и генуэзский квартал на другом берегу залива — весь город вплоть до входа в пролив Босфор.

Как только у правителя выдавалась свободная минута, Мехмед возвращался к себе спальню и проводил там целые часы за рассматриванием чертежей и карт. Как-то раз Турсун, все еще сгоравший от желания, заметил, что Мехмед уже не лежит рядом с ним, а стоит, уставившись в свои карты. Паж хотел дотянуться до него, сделать все, что он умел, чтобы доставить удовольствие своему господину. Но он подавил этот порыв, припомнив, как холоден мог быть к нему султан, когда фаворит делал что-нибудь против его желания.

Спокойствие и самообладание вернулись к Мехмеду не только потому, что Халиль-паша уступил его воле. Дело было даже не в том, что у венгерского инженера Урбана, работавшего над своей пушкой, все пошло на лад. Помимо всего этого, шпионы, отправленные им в Западную Европу уже год назад, наконец-то возвращались один за другим с хорошими новостями. Из их отчетов правитель мог заключить: государства Западной Европы не придут на помощь Византийской империи. Венгрия, единственная христианская страна, способная послать армию сушей, лишилась этой возможности, подписав договор с турками. Братья императора были заняты тем, что сдерживали турецкие войска. О том, чтобы прийти на помощь столице, они могли только мечтать. Наконец, то, что венецианцы и генуэзцы не желали действовать, сводило на нет единственную слабость турок в военном отношении — недостаток военного флота. Если другие морские государства Запада тоже не вмешаются, полная изоляция Константинополя гарантировалась. Молодой правитель в свои двадцать лет не допустил глупой ошибки, решив, что он может начать такое огромное предприятие, полагаясь только на войска.

В январе нового, 1453 года султан Мехмед II издал приказ о мобилизации со всех османских территорий. Страны, находившиеся под властью Османской империи, уже получили приказы прислать подкрепления, чтобы помочь подавить восстания в Малой Азии.

Приказ о мобилизации, изданный в январе 1453 года, отличался от прежних тем, что цели призыва не уточнялись. Мехмед позаботился и о том, чтобы нигде не упоминать о готовящейся священной войне — иначе всем стало бы ясно, что ожидается поход на Константинополь.

Вскоре после того было проведено первое испытание нового орудия. «Великая пушка», как было названо орудие Урбана, оказалась чудовищем, каких прежде никто не видел. Ее ствол был более восьми метров в длину, а каменные ядра весили более 600 килограммов каждое. Только для того, чтобы втащить ее на платформу, на которой ее установили, понадобилось тридцать быков, запряженных в два ряда. В день испытания было объявлено предупреждение, чтобы жители Адрианополя не пугались неожиданного взрыва. Затем орудие привезли на площадь перед дворцом султана, для чего потребовался отряд в сто солдат.

Все грандиозные обещания Урбана оказались правдой. Грохот первого выстрела пушки был слышен за двадцать километров вокруг. Ядро пролетело полтора километра, с пугающим ревом разрывая воздух, а на месте его приземления образовалась воронка глубиной в два метра.

Султан был чрезвычайно доволен. Он немедленно приказал отлить еще несколько таких же орудий. Правитель потребовал отремонтировать дорогу от Адрианополя в Константинополь, чтобы доставить пушки без повреждений. Дорога была построена во времена Римской империи, сотни лет ею никто не занимался. Хотя армия могла пройти по ней, ничем не рискуя, такие тяжелые орудия скорее всего оказались бы повреждены в пути.

Уже одно то, что дорога вокруг столицы находилась в столь же запущенном состоянии, было, возможно, лучшим показателем степени упадка Византийской империи.

Хотя император Константин и не слышал громового рева «Великой пушки», он знал, что она нацелена прямо ему в грудь. Немногим ранее он узнал о непоколебимой решимости султана от тайного гонца, присланного великим визирем Халилем-пашой. Император, в свою очередь, втайне отправил посланца к султану, предлагая уплатить значительную дань, если тот откажется от нападения.

Мехмед II не соглашался ни на что, кроме безусловной капитуляции. Если греки сдадутся, а император покинет город, султан пощадит жизни византийцев. Константин не собирался выкупать свою жизнь такой ценой. Переговоры сорвались.

Император послал еще одного гонца, предлагая увеличить дань. Но ответ султана оказался тем же.

Несколько дней спустя пришли известия, которые немного облегчили груз забот, тяготивших постоянно седеющую голову императора. Прибыли два генуэзских корабля с пятью сотнями солдат на борту. Ими командовал Джованни Лонго Джустиниани, командир наемников с острова Хиос. Его солдаты были испытанными в боях ветеранами с того же острова. Платила им не Генуя, а сам император. И все же Константин был весьма доволен этим соглашением, поскольку Джустиниани принял обещание отдать ему в качестве платы остров Лемнос. Этот опытный воин был назначен главнокомандующим всех сухопутных войск Константинополя. Еще раньше было решено, что морскими силами станет командовать Тревизано.

Военные советы проходили почти ежедневно, в них принимали участие верховные византийские министры, такие как Нотарас и Франдзис, папский гонец и новоназначенный кардинал Константинопольский Исидор, главнокомандующий Джустиниани, посол Минотто и адмирал Тревизано.

Беседы на этих советах не отличались высоким боевым духом. Заседание 17 февраля прекрасно продемонстрировало атмосферу, преобладавшую на этих собраниях.

В тот день Тревизано дол ожил, что прошлой ночью одно венецианское судно и шесть кораблей с Крита покинули город под покровом темноты. Когда в декабре прошлого года было принято решение о том, что жители венецианской колонии останутся в Константинополе, отдали приказ: всякому кораблю, плавающему под венецианским флагом, необходимо получить разрешение адмирала Тревизано и императора Константина, чтобы покинуть порт. Поэтому такой поступок оказался не просто трусостью перед лицом врага. Это было нарушением обязательств венецианцев перед Византийской империей.

И все же Франдзис не мог не подозревать по спокойной и бесстрастной манере, в которой Тревизано изложил новости, что адмирал сознательно позволил этим кораблям уйти. Поскольку Крит тоже был венецианской колонией, критские суда находились под командованием адмирала. Более того, все семь кораблей ушли одновременно, причем венецианское судно везло более пятисот человек.

В отличие от генуэзцев, которые поколение за поколением пускали корни в Константинополе, лишь немногие жители Латинского квартала, где преобладали венецианцы, жили вместе со своими семьями. И судя по числу оставшихся жителей квартала, большинство из тех четырех тысяч человек, которые покинули Константинополь, составляли греки-византийцы. Окруженная со всех сторон турецкими территориями, столица была полностью изолирована. Единственный путь к спасению лежал через море. Крысы всегда бегут с тонущего корабля, и это был как раз тот самый случай.

Отъезд интеллектуалов (главным образом священников), получавших весьма выгодные предложения работы и устройства в Италии, продолжался уже пятьдесят лет. С недавних пор стало сложно найти среди византийцев человека, облеченного хоть какой-то властью, который не отправил хотя бы одного члена своего семейства в Венецию или в Рим вместе со всем семейным состоянием. Даже Нотарас, первый министр и член императорской семьи, уже отослал свою дочь в Венецию вместе со всем имуществом семьи. Возможно, единственные два человека при дворе, которые не предприняли таких предосторожностей, были сам император Константин и Франдзис. Последний глубоко чтил своего повелителя и готов был следовать за ним до смерти.

Еще одним доказательством отсутствия общности стало то, что жители Византийской империи неохотно объединялись для защиты города. Невозможно было даже представить себе, чтобы участники ежедневных собраний разделяли общее мнение. Даже среди греков находились кардинал Исидор, симпатизировавший Западу, и Нотарас, отказавшийся даже подписать акт об объединении церквей. Эти двое почти не разговаривали между собой.

Франдзис, хотя он отнюдь не приветствовал сближение с Западом, тоже недолюбливал Нотараса. Венецианцы же, как правило, смотрели на греков свысока. Будучи рационалистами во всем, они с трудом выносили византийцев, которые продолжали тратить свои дни на богословские споры, когда на карту было поставлено само их существование. Посол Минотто, как бы для того, чтобы подать пример другим венецианцам, не отправил свою семью обратно в Венецию.

Греки, в свою очередь, не любили венецианцев. Несмотря на то что те постоянно заявляли, что делают все возможное, чтобы защитить страну, которая не была их собственной, греки в глубине души понимали: венецианцы на самом-то деле заботятся об охране собственных деловых интересов.

Единственное, что объединяло греков и венецианцев, — это их взаимная ненависть к генуэзцам, которые поддерживали нейтралитет, спрятавшись в своем анклаве Пера. Хотя генуэзский магистрат Ломеллино, разумеется, не присутствовал на этих встречах, он не упускал возможности передать словечко через капитана наемников Джустиниани (тоже генуэзца), уверяя: они, несмотря на их официальную позицию, делают все возможное, чтобы помочь Византии. Магистрат постоянно напоминал венецианцам, которые яростно осуждали эту политику нейтралитета, что генуэзцам из Галаты приходится думать о своих семьях, а их родина, по сути дела, была Галата, а не Генуя. Потому они не могли рисковать всем, что им дорого, принимая опрометчивые решения.

И греки, и итальянцы, понимали: их союз, начисто лишенный сплоченности, удерживало от распада лишь одно — честная и беспристрастная натура императора. Это, да еще то, что Джустиниани и Тревизано, закаленные в горниле войны, были в первую очередь воинами, а уже потом — гражданами Генуи и Венеции.

…Тем же спокойным и сдержанным тоном, что и раньше, Тревизано продолжал докладывать консулу о текущем состоянии морских сил. Он сообщил все возможные детали: не только число капитанов кораблей, которые подтвердили, что остаются, но и количество гребцов. Согласно его отчету, их силы составляли:

— пять больших генуэзских парусных судов;

— пять венецианских кораблей — военных и крупных торговых галер;

— три галеры с Крита;

— по одному судну от Анконы, Каталонии и Прованса.

Если прибавить к этому десять кораблей, плававших под византийским флагом, то в сумме получалось двадцать шесть. В действительности главную силу флота, исходя из размера и маневренности, составляли пять больших судов из Генуи и пять — из Венеции.

Далее Тревизано объявил, что, как донесли венецианские шпионы, турки заняты строительством двухсот кораблей в их порту в Галлиполи. Однако итальянские моряки, несомненно, были лучшими в мире, а у турок не имелось своей традиции мореплавания, заслуживающей упоминания, и они призывали греческих моряков из своих колоний, чтобы укомплектовать эти корабли. Поговаривали, что один генуэзский или венецианский моряк стоит пяти греческих. Но эту угрозу следовало воспринимать всерьез: все-таки у противника будет в десять раз больше кораблей. Оставалось ожидать, что флот, который собирался в Венеции, прибудет как можно скорее.

Джустиниани со своей стороны, не теряя времени, взял на себя руководство сухопутными войсками. Последние несколько дней он докладывал о состоянии защитников-итальянцев. Не считая нейтральных генуэзцев из Галаты, бойцов набиралось две тысячи человек, включая добровольцев из Латинского квартала и его собственный отряд наемников. Поскольку все греки в городе, способные носить оружие, были подданными Византийской империи, он предоставил византийцам определить размеры их собственных сил.

Император поручил эту задачу самому доверенному из своих приближенных, Франдзису:

— Я желаю, чтобы ты выполнил эту работу. Ты опытен в такого рода подсчетах, кроме того, ты достаточно мудр, чтобы сохранить в тайне полученные сведения. Я знаю, что могу положиться на твою скромность. Ты можешь не беспокоиться о своих обычных обязанностях в суде, пока занят этим делом. Я хочу лишь, чтобы ты оставался у себя и узнал в точности, сколько людей, оружия, копий, щитов и луков имеется в нашем распоряжении для этой битвы.

Франдзис вместе со своими наиболее надежными подчиненными работал день и ночь. Он смог завершить эту сложную работу в самый короткий срок и в полной тайне. Придворный принес составленный им список во дворец и вручил его императору. Тот посмотрел на цифры в списке, потом снова на Франдзиса… Его взгляд казался исполненным страдания. Он долго молчал. В Константинополе, прославленной столице Восточной Римской империи, нашлось всего 4773 взрослых мужчины, обладающих должной физической силой и оружием, необходимым, чтобы принять участие в сражении. Православные монахи, которые скорее всего не станут драться бок о бок с католиками, не входили в это число.

Вместе с двумя тысячами союзников с Запада во всем войске не насчитывалось даже 7000 человек.

— Пусть никто не узнает этих цифр, — мрачно сказал император Франдзису. — Пусть они останутся известны лишь тебе и мне.

Однако эта предосторожность оказалась напрасной, так как руководство венецианской колонии уже догадывалось, сколь невелико число защитников. Поэтому посол Минотто, адмирал Тревизано и Альвизо Диедо (капитан черноморского торгового флота, назначенный заместителем Тревизано) не требовали от императора разъяснений по данному вопросу. Когда Константин попросил их позаботиться об укреплении участка городской стены, находившегося в непосредственной близости к императорскому дворцу, они охотно согласились.

Строительными работами руководили Тревизано и Диедо. Строителей не хватало. Поначалу венецианские матросы, призванные на эти работы, ворчали, что греки пренебрегают своими обязанностями — содействовать своей собственной защите. Однако когда император сам посетил стройку, выразив им свое расположение и признательность, ропот прекратился. Среди итальянцев имелось много тех, кто не любил греков, но не было никого, кто плохо бы отзывался об императоре.

Михайловичу и его полутора тысячам всадников не позволили войти в Адрианополь, хотя они проделали долгий путь из Сербии. Более месяца им пришлось ждать в своих шатрах. Сразу же по прибытии Михайлович попросил аудиенции у султана, но ему сказали, что следует ждать, пока его не призовут. Каждый из полутора тысяч всадников имел при себе пешего солдата и конюха, так что всего в отряде оказалось четыре с половиной тысячи человек. Вести такой большой полк через всю Восточную Европу в суровые осенние и зимние месяцы — непростая задача. Поддерживать порядок среди этих людей во время столь долгого ожидания тоже нелегко.

Что было хуже всего — до Михайловича начали доходить пугающие слухи. Солдаты других государств, являющихся вассалами Османской империи, тоже стояли лагерями за городской стеной. Среди них распространилась молва о том, что цель призыва — вовсе не усмирение бунтовщиков в Анатолии, а удар по Константинополю. Все солдаты этих вассальных государств, включая и сербов, были православными христианами. Они пришли, убежденные заверениями Мехмеда II, что предстоит усмирять мятежного правителя Караман-Бея в Малой Азии. И вот теперь они слышали от рядовых турецких солдат, что идут на священную войну против неверных.

Встреча Михайловича с султаном состоялась через десять дней после того, как до него впервые дошли эти слухи. Молодой командир и двое его заместителей (оба были старше его) прошли через городские ворота и оказались во дворце султана. Хотя они прибыли далеко не из самой богатой страны, но дворец Мехмеда II показался таким простым и бедным, что с трудом возможно было поверить, что это и есть резиденция правителя огромной империи. Еще хуже бедной обстановки выглядели отдельные предметы роскоши, беспорядочно разбросанные там и сям. Все во дворце имело небрежный и временный вид. Впечатляла лишь глубокая тишина. Казалось, множество людей, входивших и выходивших из него, боялись произвести хотя бы малейший шум.

Михайловича и двух его заместителей провели в нечто вроде приемной залы, убранной так, что она выглядела в точности как помещение в походном шатре. Они увидели молодого человека, сидевшего на низком широком кресле в центре комнаты. По почтительным манерам невероятно красивого пажа, который ввел и пригласил их в комнату, они догадались: этот молодой человек и есть сам султан Мехмед II.

Хотя фактически Сербия была вассалом Османской империи, формально она считалась «союзником». Поэтому молодым всадникам нужно были лишь преклонить колени перед султаном по европейскому обычаю, а не простираться перед ним ниц, как полагалось у турок. Они преподнесли султану дары от короля Сербии, а также письмо от сестры монарха Мары.

Вежливо поблагодарив пришедших за подарок, султан стал читать письмо от своей бывшей мачехи. Закончив чтение, он задал несколько коротких вопросов о том, как поживает Мара. Михайлович подумал про себя, что если бы царь услышал, с какой теплотой султан расспрашивает о Маре, он, несомненно, убедился бы, что благополучное будущее Сербии обеспечено. Однако это ощущение вскоре прошло, когда султан с безразличной небрежностью произнес:

— Вы присоединитесь к моей армии и примете участие в осаде Константинополя.

Сербские всадники опустили глаза, погрузившись в глубокое раздумье. Они ничего не могли сказать.

Наконец прозвучал их ответ:

— Мы прибыли сюда, думая, что нам предстоит сражаться с Караман-Беем.

Мехмед II остался невозмутимым. С прежней небрежностью он ответил:

— Приказ изменился, вот и все. На Караман-Бея вы пойдете позже.

Михайлович смотрел в лицо султану. Мехмед, должно быть, был на два или на три года его моложе, но сербу он показался воплощением самого дьявола.

Если бы Михайлович отказался, не только он, но и все его люди, стоявшие за городской стеной, были бы перебиты. Побег с отрядом в 4500 человек тоже становился делом немыслимым. Кроме того, он знал: попытка побега поставит под сомнение само существование Сербии. Приходилось делать именно то, что от него требовали.

Побледнев от отчаяния, он выслушал приказ Мехмеда выступить во главе основной армии и напасть на деревни в окрестностях Константинополя. Михайлович понимал: это не столько служит военным целям, сколько станет проверкой лояльности сербских всадников.

Труднее всего было сообщить это людям, ожидавшим своего командира в лагере. Но когда сербским солдатам были объявлены новости, они даже не стали выкрикивать протестов. Единственное, что нарушило молчание, были стоны душевной муки, вырвавшиеся из их стиснутых губ.

26 марта 1453 года вся османская армия собралась за городскими стенами Адрианополя и в строгом порядке выступила в направлении Константинополя. Возглавлял армию верхом на черном лоснящемся чистокровном арабском жеребце молодой султан, облаченный в белую мантию и белый тюрбан.

Первыми шли анатолийские войска под командованием правителя Малой Азии Исхака-паши. Регулярные силы насчитывали 50 000 воинов, все они носили одинаковые красные тюрбаны и имели одинаковое снаряжение.

За ними следовали многочисленные отряды нерегулярных войск, отличающихся снаряжением и оружием. Некоторые из этих солдат были призваны насильно или обманным путем, как сербы. Прочие пришли добровольно в надежде на богатую добычу. Многие из них в действительности были православными. Эти нерегулярные силы тоже насчитывали около пятидесяти тысяч солдат.

За ними шли европейские турецкие войска под водительством Караджа-паши. Они уже приобрели опыт, спалив один за другим несколько городов в окрестностях Константинополя. По тому, как бодро они шагали, было видно, что эти бойцы полны воодушевления. Мысль поставить ненадежные нерегулярные войска между регулярными анатолийскими и европейскими отрядами принадлежала, разумеется, Мехмеду.

Замыкали шествие отборные султанские янычары. Хотя поначалу они недолюбливали Мехмеда, двойное увеличение жалованья сильно поменяло их отношение. Возможно, чтобы понравиться султану, они демонстрировали абсолютное единообразие во всем — от обмундирования до строгого порядка в своих рядах. И в самом деле, даже роста они были почти одинакового. Янычары носили белые войлочные шапки, зеленые куртки и белые турецкие шаровары, с их поясов свисали ятаганы. Ятаганы и луки, которые бойцы держали в левой руке, составляли их главное оружие.

Отряды янычар числом до 15 000 человек формировали из бывших рабов-христиан. Их оторвали от их семей в юном возрасте, насильно обратили в ислам. Им не разрешалось жениться, жестко регламентированная военная жизнь сделала из бывших невольников лучших воинов преимущественно мусульманской армии.

Посередине отрядов янычар, образовавших идеальную прямую линию вплоть до кончиков луков, которые они держали в левой руке, ехал верхом правитель. Ветер играл его плащом, открывая зеленый шелк одежды. Как и янычары, которые с юных лет тренировались, чтобы служить ему, он был одет в священные цвета ислама, белый и зеленый.

Незачем говорить, что янычары были воодушевлены, их голоса сливались в военном гимне. Скоро мелодия захватила всю армию, словно ветер, продувающий пустую равнину.

Трубач сыграл печальную восточную мелодию, которая странно смешивалась с бодрым ритмом литавр. Сердца солдат переполнялись возбуждением, а их голоса сливались с музыкой.

С некоторого расстояния марширующие копьеносцы выглядели словно лес, движущийся по равнине. Лучники напоминали колеблющееся поле пшеницы, которое время от времени затмевала пыль, поднятая ими.

Мехмед не торопил своих людей. От Адрианополя до Константинополя было менее 300 километров, спешить оказалось незачем. Важнее, чтобы ожидание каждого солдата медленно росло по пути, а их воли и мечи слились в единую общую силу.

Они повторяли один и тот же походный марш снова и снова, но никто не возражал. Там и сям красные турецкие флаги с белыми полумесяцами дерзко развевались над клубящейся пылью. Турсун, ехавший верхом позади своего господина, видел, не веря своим глазам, как боевой дух войск возрастал, несмотря на абсолютную дисциплину. Разношерстные отряды каким-то образом превратились в единую грандиозную боевую силу. И это чудо сотворил человек, которого он любил более всего на свете. Мальчик с огромной гордостью смотрел на зрелище, разворачивающееся перед ним.

Турсун обернулся, чтобы еще раз взглянуть на Адрианополь, исчезающий на горизонте. Но взгляд молодого султана, ехавшего впереди, был устремлен вперед. Адрианополь, столица Османской империи, значил теперь для него не больше, чем женщина, которую он использовал, чтобы потом избавиться от нее.

Глава 4

ОСАДА НАЧИНАЕТСЯ

Апрельские утра в Константинополе часто выдавались туманными. Если предыдущий день был ясным и теплым, дымка могла держаться до тех пор, пока солнце не поднималось высоко. Это напомнило Николо, как он ранним утром ходил на работу в Падуанском университете в Венеции. Его лодка совершала свой путь по реке Брента, проплывая сквозь клочья молочно-белого тумана — густого, словно облака на небе. Утром 2 апреля 1453 года туман тоже оказался таким густым, что невозможно было различить даже противоположный берег Золотого Рога.

Этим утром Николо и Тревизано стояли рядом на пристани у Золотого Рога со стороны Константинополя. Они смотрели, как два небольших судна, только что покинувших причал, медленно двигались к противоположному берегу. Каждая лодка, чьи весла синхронно поднимались и опускались, везла бревно, к которому была приделана цепь, скованная из железных колец толщиной в мужскую руку. Один конец огромной цепи уже был прикован к башне со стороны Константинополя и прочно закреплен кожаной сетью. Другой конец цепи везли на двух лодках, чтобы закрепить в Галатской башне, заблокировав этим проход в Золотой Рог.

План принадлежал Тревизано и был одобрен императором. Любой способ замедлить врага, обладавшего вдесятеро большим флотом, чем у союзников, будет хорош, пускай даже это не остановит неприятеля полностью. Затрудняя врагам проход в Золотой Рог, цепь затрудняла и побег для самих защитников. Однако никто из греков и латинян не возражал.

Тяжелая цепь исчезла из виду. Огромный вес тянул ее под воду. Теперь наблюдателям был виден лишь ряд деревянных плотов, который тянулся вслед за лодками. Даже после того, как цепь была полностью зафиксирована с обеих сторон, эти плоты останутся, чтобы не дать ей опуститься на дно. Поскольку цепь должна препятствовать проходу кораблей, она была бы бесполезна, не будь натянута на поверхности воды.

Этой работой, требовавшей больше опыта, чем можно было предположить, руководил генуэзец Бартоломео Солиго.

Спустя некоторое время лодки вернулись. Хотя деревянные плоты не стояли на месте из-за течения, они по-прежнему оставались на поверхности.

Воздух нагревался, и упрямый константинопольский туман быстро рассеивался. Николо попрощался с Тревизано, ожидавшим окончательного доклада Солиго. Он направился в венецианский торговый дом, где и услышал новости о том, что турецкий авангард приближается день ото дня.

Возвращаясь в свою официальную резиденцию после осмотра заградительных работ, магистрат Ломеллино был погружен в глубокую мрачность. Один конец цепи был закреплен в башне в самой восточной части городской стены Перы. Когда император попросил его оказать хотя бы такую помощь, генуэзский подеста никак не мог отказать. Не потому, что он был слабоволен: в конце концов, Константинополь показал, что может выдержать турецкую осаду, когда это произошло в прошлый раз, тридцатью годами ранее. Но хотя генуэзская колония намеревалась сохранять нейтралитет, как приказывало местное управление, Ломеллино, будучи ответственным за будущее Галаты, должен был подстраховаться. Ведь город может выдержать атаку и на этот раз.

Но невозможно было утаить от султана, что один из концов цепи прикован к башне в Галате. Многие жители колонии считали, что они слишком явно принимают сторону византийцев, и не радовались установке заграждений. Однако Ломеллино не завидовал послу Минотто и адмиралу Тревизано, руководившим венецианским сообществом, которое было едино в своей решимости поддерживать Византию. А далее если бы и завидовал, то все равно ничего не мог бы поделать с этим.

Ломеллино решил, что, увидев раскинутый шатер султана, он пошлет гонца, чтобы приветствовать его.

Закончив работу по установке заграждения, Тревизано поспешил в императорский дворец на северо-восточной окраине города, чтобы успеть на очередной военный совет. Хотя этот совет не слишком отличался от множества других, проведенных с конца прошлого года, его участники молчаливо предполагали: сегодняшнее собрание станет последним перед началом военных действий. То распределение обязанностей по защите, которое было выработано ранее, сегодня получило окончательное подтверждение — быстро и без возражений.

Константинополь расположен на полуострове в форме треугольника с закругленными краями. На одну из сторон этого треугольника, обращенную к Мраморному морю, обрушивались сильные ветра и неистовые течения пролива Босфор. По этой причине за более чем 1100-летнюю историю Византийской империи ни один враг не выполнял атаки с этой стороны. Поэтому было решено, что однослойной стены и небольшого числа солдат окажется достаточно для защиты этого участка. Он был поручен кардиналу Исидору и двум сотням солдат под его командованием. Половина этих солдат в случае необходимости могла быть использована в качестве резерва для защиты стены, обращенной к суше. Испанский консул Хулио и его каталонский отряд встанет южнее войск Исидора, а к югу от испанцев окажется со своими подчиненными-турками Орхан — османский принц в изгнании, проживший почти всю свою жизнь в Константинополе.

Часть укреплений, выходящих на Золотой Рог, как и стена, обращенная к Мраморному морю, состояла из одного слоя. И этот участок был гораздо лучше защищен от течений Босфора и северных ветров. Единственный раз, когда Константинополь был захвачен (во время Четвертого крестового похода в 1204 году), атакующие достигли успеха, поскольку удар пришелся именно на эту часть стены. Цепь, протянутая через залив, была предназначена как раз для того, чтобы предотвратить такую ситуацию теперь. Защита самого залива Золотой Рог была доверена венецианцам, поэтому оказалось разумным поручить именно им и защиту прибрежного участка укреплений. Они отвечали за ту часть стены, где находилось большинство пристаней.

Обеспокоенный тем, что, доверив защиту столь важного участка стены латинянам, он вызовет сопротивление среди греков, император попытался сгладить ситуацию. Он поручил защиту части стены от пристаней до императорского дворца самому высокопоставленному, если не считать его самого, человеку Византийской империи — мегадуке (великому дуке) Нотарасу, а также представителям придворной знати, находившимся под его командованием. Главнокомандующим всего христианского флота в заливе Золотой Рог был назначен адмирал Тревизано.

Однако всем и каждому было ясно: основная тяжесть атаки обрушится на ту часть стены, которая обращена к берегу. Во время прошлого нападения осман на Константинополь османы атаковали с суши. Наибольшую часть армии защитников следовало распределить вдоль этого участка стены.

Однослойную стену, окружающую императорский дворец, должна была защищать армия венецианцев под командованием посла Минотто. Тедальди, который хотя и был флорентинцем, но имел тесные связи среди венецианских купцов, тоже присоединился к этому подразделению. Отряд из пятисот генуэзских наемников под командованием Джустиниани должен был защищать участок стены к югу от дворца.

Участок, называемый Месотихион, где стена понижалась, уходя в долину реки Ликос, собирался защищать сам император (первоначально планировавший охранять дворец) с отборными греческими войсками. Далее к югу, где рельеф местности снова повышался, отряды греков, венецианцев и генуэзцев должны были совместно охранять главные ворота. Студент Убертино присоединился к венецианскому отряду под командованием человека по имени Гритти, защищавшему Пигийские ворота.

Смешать людей разных национальностей было идеей императора. Он полагал, что это не только уменьшит враждебность между различными отрядами, но и позволит наилучшим образом использовать способности каждого отряда. Этой же цели служило то, что верховным главнокомандующим стал сам Константин, командиром морских сил — венецианец Тревизано, а сухопутных — генуэзец Джустиниани. Пока что эта смешанная армия выказывала такую сплоченность и единство (независимо от того, кто стоял у нее во главе) и, как казалось, была настолько преисполнена желанием сражаться, что заботы и предосторожности правителя, возможно, оказались излишними.

…Тедальди, вступивший в венецианское подразделение, защищавшее дворцовую стену, только что залез на вершину одной из башен этой части стены вместе с двумя рыцарями. Они должны были поднять флаги Византийской империи и Венецианской республики на вершине этой башни, расположенной дальше всего к северо-востоку, на их участке стены. Рыцари, грек и венецианец, опытные в таких делах, быстро подняли византийский флаг с серебряным двуглавым орлом на голубом фоне и венецианский — малиновый, с золотым львом Святого Марка.

Два огромных флага, вместе развевающиеся на ветру, были видны из любой точки города: из центра Константинополя, с мест защитников на городской стене, с кораблей, плывущих по заливу Золотой Рог, из генуэзской колонии в Галате. Незачем говорить, что и турецкая армия, которая, без сомнения, соберется около обращенной к суше части стены, также увидит эти два флага, вероятно — к своему неудовольствию.

Поднять два флага рядом было идеей императора, и посол Минотто с готовностью согласился. Таким образом венецианская колония в Константинополе официально показывала султану, что будет сражаться на стороне византийцев.

Убертино, поставленный на участок стены близ Пигийских ворот, не мог уснуть всю прошлую ночь. Это было не потому, что его назначили часовым. Напротив, ему было сказано отдохнуть и найти себе уголок у основания башни, у внутренней стены, где он мог бы поспать. Однако несмотря на усталость, он не мог сомкнуть глаз. Близилась первая битва в жизни двадцатилетнего юноши.

Когда солнце поднялось утром 4 апреля, он не мог больше терпеть, встал и тихо вышел. Убертино поднялся на вершину одной из башен внутренней стены. Теперь он находился на высоте около двадцати пять метров над землей. Под ним, насколько хватало глаз, тянулась внешняя стена, а за ней находился деревянный частокол. На башнях внешней стены виднелись караульные, стоявшие там всю ночь.

Тут-то все и началось. Далекий горизонт, еще скрытый утренней дымкой, заколыхался. Нет, и вправду сам горизонт, казалось, стал расти и приближаться.

Когда дымка рассеялась, движущаяся линия стала более ясной, более отчетливой. Подобно волне, тянущейся вдоль горизонта, она медленно приближалась. Никогда в жизни Убертино не видел такой огромной армии.

Позади него собралась толпа людей, которых только что еще здесь не было. Как и он, все, затаив дыхание, лишь смотрели, как волна подползает все ближе и ближе. Это, вне всякого сомнения, были главные силы османской армии, которая, согласно донесениям, выступила из Адрианополя десятью днями ранее.

Тринадцать лет — не слишком юный возраст для того, чтобы служить пажом. И все же это был первый раз, когда Турсуну на службе у его молодого господина выпала возможность принять участие в настоящем сражении. Константинопольская стена, самое мощное, самое неприступное укрепление во всем Средиземноморье, простиралась у него перед глазами, внушая мальчику настоящее благоговение.

«Неужели нам действительно придется разрушить такую огромную стену?» — подумал он про себя. Но его задумчивость прервал столь редко слышимый гневный окрик его повелителя:

— Куда подевался Заган-паша?

Не дожидаясь, пока господин скажет что-нибудь еще, мальчик вскочил на коня и бросился на поиски Загана-паши.

Михайлович, как и Турсун, впервые видел константинопольскую стену. Он тоже смотрел на нее с благоговением. Однако то чувство мрачного уныния, которое владело им, было прямой противоположностью восторгу, который испытывал юный паж. Его гордость и гордость всадников-сербов, которыми он командовал, была оскорблена только что полученным приказом султана:

— Вы больше не нужны нам как всадники. Вам следует переформироваться в отряд пехоты.

Мехмед приказал им заколоть своих коней. Конское мясо не могло использоваться для пропитания турецких солдат, которые ели только баранину. Оно было завернуто в овечьи шкуры и погружено под воду залива Золотой Рог, чтобы позднее послужить пищей христианским солдатам, находившимся на службе у турецкой армии. Из полутора тысяч всадников, составлявших цвет сербской армии, и из их трехтысячной свиты был сформирован полк пехоты в 4500 человек. Его все время держали в арьергарде, но, несомненно, перебросили бы на передний край, если возникла бы такая нужда.

Турсуну не пришлось огибать залив Золотой Рог, чтобы попасть в лагерь Загана-паши на склоне холма за Галатой. Дважды пришпорив коня, он заметил придворного, который мчался навстречу ему, расшвыривая солдат, занимавших свои позиции. Заган-паша, считавший себя единственным верховным советником, пользующимся доверием султана Мехмеда, бросил взгляд на фаворита и даже не остановился.

Визирь поскакал в лагерь султана, и Турсуну ничего не оставалось, кроме как повернуть своего коня и последовать за ним.

Мехмед II сидел на троне, его советники выстроились по правую руку от него. Трон стоял в центре необычайно большого красного шатра султана, вышитого блестящей золотой нитью. В шатре находились великий визирь Халиль-паша, командир анатолийских войск Исхак-паша и командир европейских отрядов Караджа-паша.

Заган-паша прибыл последним. Он простерся ниц перед султаном, после чего занял свое место. По левую руку Мехмеда стояли его военачальники, адмиралы и верховные имамы. Иными словами, тут собрались все влиятельные лица Османской империи. Правитель двадцати одного года от роду, как казалось, не собирался спрашивать мнения или совета старших министров, служивших еще его отцу. Он лишь отдал каждому из них несколько кратких приказов. На этом военный совет и завершился.

Анатолийские войска под командованием Исхака-паши должны были разбить лагерь вдоль участка стены, обращенной к суше — от ее южной оконечности до долины реки Ликос. Лагерь султана, а также янычаров и всадников под командованием Халиля-паши следовало разместить к северу от долины Ликоса, направив все силы на военные ворота Святого Романа. Европейские войска под командованием Караджа-паши должны были встать лагерем дальше к северу — от Харисийских ворот до участка стены, окружающего императорский дворец.

Далее султан приказал, чтобы нерегулярные войска расположились позади двух главных армий. Полк Загана-паши, укомплектованный солдатами из разных отрядов, должен был разбить лагерь в холмах Галаты — к северу от залива Золотой Рог до самого Босфора. Иными словами, он окружит Галату.

Эти приказы были лишь окончательным подтверждением указаний, отданных ранее. Военачальники склонили головы в подтверждение. Однако они смогли только молча уставиться на Мехмеда, не веря своим ушам, когда он произнес:

— Завтра утром вся армия передвинется на расстояние полутора километров от стены.

В этот день армия только закончила разбивать лагерь на расстоянии четырех километров от города. Теперь же Мехмед приказывал солдатам свернуть лагерь и на следующий день снова разбить его, но уже в полутора километрах. И все же ни один из старших министров, включая великого визиря Халиля-пашу, не осмелился подвергать сомнению приказы молодого правителя.

На следующий день, едва закончив утомительный труд по перенесению лагеря на расстояние полтора километра, армия получила новый приказ султана:

— Завтра утром вся армия передвинется на расстояние в четыреста метров от стены.

Причины такого изменения приказов были неясны далее самому великому визирю. Но Турсун, никогда не отлучавшийся от своего господина даже на мгновение, все понял.

В течение первого дня устройства лагеря, когда был сооружен лишь шатер самого султана, а все прочие только ставились, явилась группа генуэзских представителей во главе с магистратом Ломеллино, чтобы приветствовать Мехмеда. Во время аудиенции внимание повелителя по какой-то причине сосредоточилось на одном-единственном человеке, которого он попросил остаться после ухода остальных. Этот человек, которого то ли застала врасплох неожиданная вежливость повелителя, то ли движимый беспокойством о судьбе генуэзской колонии, добровольно и правдиво ответил на все вопросы.

В ходе этого расспроса Мехмед узнал: хотя византийская армия тоже имела несколько пушек, сплошь и рядом бывало так, что при поджигании фитиля не только не происходило выстрела, но само орудие взрывалось, разрушая участок стены, на котором оно было установлено.

То сообщение совпадало со сходной оценкой итальянского ученого и знатока древностей Чириако д’Анкона, который был хорошо знаком с положением дел в Константинополе. Его султан недавно принял как почетного гостя.

То, что вражеские пушки не представляли никакой угрозы, было единственной причиной переноски лагеря под стены города. Разумеется, легче передвинуть лагерь сразу на расстояние 400 метров от стен, а не заставлять солдат делать это дважды. Даже Турсун не мог понять, почему султан сделал это.

Однако стало ясно, что атмосфера при дворе султана полностью отличалась от той, к которой привыкли при покойном правителе. Турсун знал: советники и слуги больше боялись его господина, чем любили его. Поистине загадочным оказывалось то, что все, от придворных до последнего пешего воина, служили Мехмеду, словно его собственные руки и ноги. Армия из 150 000 человек раз за разом трижды устанавливала лагерь без каких-либо беспорядков или жалоб.

Приблизившись на расстояние 400 метров, они почувствовали почти физическое ощущение подавленности из-за огромных размеров городской стены. Утром 7 апреля Турсун сопровождал султана, который делал смотр всей армии после того, как лагерь был окончательно разбит. Фаворит заметил группу военачальников, смотревших на них с высоты внешней стены близ военных ворот Святого Романа. В центре группы находился всадник верхом на белом коне, в темно-красном плаще, развевавшимся по ветру. Несомненно, это был сам император.

Казалось, Мехмед тоже заметил его. Он дерзко направил своего черного коня к стене, и юному пажу оставалось только последовать за ним.

Если Мехмед II и отличался молодой отвагой, он все же был не таким человеком, чтобы забыть о предосторожностях. Султан не подъезжал к стене настолько близко, чтобы стать досягаемым со стороны врага.

Посмотрев некоторое время на человека на вершине стены, он повернул коня. Турсун, тоже повернув коня, чтобы последовать за ним, услышал, как султан пробормотал себе под нос:

— Похоже, правитель империи никуда не ходит без своего белого скакуна.

Тяжелая тишина надолго воцарилась среди жителей и защитников Константинополя после прибытия врага. Церковные колокола не звонили во время службы. Даже люди на улицах, казалось, старались двигаться как можно тише. Все, что было слышно, — это шум, издаваемый вражеской армией, продвигающейся вперед под городскую стену, неразборчивый гул, похожий на шум ветра.

Николо, затаив дыхание, смотрел сквозь брешь в Харисийских воротах, как турецкие солдаты распространяются по равнине под ним, словно вода во время паводка. Как и все остальные, включая и командование западных войск, он не понимал, почему турки дважды раз за разом переносили свой лагерь.

Хотя ему случалось до того видеть турецких солдат, Николо не мог не удивиться тому, сколь бедным было обмундирование их командиров. Ни один из них даже не носил доспехов. У простых солдат дело, само собой, обстояло еще хуже.

Напротив, доспехи защитников были столь хороши, что могли бы послужить образцом искусства западных оружейников. Сверкающие, словно серебро, стальные кирасы воинов, выстроившихся на гребне стены, представляли собой великолепное зрелище. С первого взгляда было видно: это миланские доспехи высочайшего качества, хотя носили их по большей части не венецианцы и не генуэзцы, а византийцы.

Венецианские и генуэзские купцы привозили доспехи в Константинополь из Милана, славящегося своими оружейными мастерскими на весь Запад.

Однако Николо, хотя этого и можно было ожидать от высокообразованного врача, не позволил себе поддаться на ложное утешение. На стороне плохо вооруженных турецких солдат, казавшихся сверху крошечными, словно муравьи, оказалось огромное численное преимущество.

Доктор попытался оценить их количество, сосчитав солдат в ближайшем лагере, а исходя из этого числа, решил прикинуть их общее количество. Предположив, что войска, стоявшие вокруг Галаты, на другом берегу залива, которые ему были не видны, составляют до четверти армии, Николо смог с уверенностью оценить численность османской армии в 160 000 человек.

Хотя посол Минотто и адмирал Тревизано были согласны с оценкой Николо, имелись и другие мнения. Флорентийский купец Тедальди полагал, что они насчитывают 200 000 человек. Франдзис, наперсник императора, настаивал на примерно такой же цифре. В целом оценки греков были высокими: кардинал Исидор полагал, что турок 300 000. Находились и такие, кто считал, что их 400 000 человек.

Николо подумал про себя с некоторым сарказмом, что это еще один пример полета фантазии византийцев. Он не настаивал на своем мнении.

Когда османы закончили обустройство своих лагерей, командиры защитников смогли разработать стратегию. По расположению шатра султана любой мог догадаться, что основная атака будет направлена в самую низкую точку долины Ликоса — то есть на военные ворота Святого Романа. Джустиниани и его пятьсот наемников переместились на юг с того места, на которое они были предварительно назначены, чтобы присоединиться к отборным греческим войскам под командой самого императора, помогая им в защите этого наиболее проблематичного участка.

Пробел, возникший после ухода генуэзских наемников, был заполнен венецианским отрядом. Однако Тедальди подумал, что из-за этого и без того изначально малочисленные отряды защитников окажутся еще более рассеянными.

На следующий день, 8 апреля, пошел легкий дождь. Хотя защитники считали маловероятным, что атака начнется в дождливую погоду, они стояли на страже на своих местах. Однако врасплох их застали не стрелы и не пули, а появление гигантской пушки, которую перетащили на позицию силами множества солдат и быков.

Далее с большого расстояния Николо видел: работа по установке орудия, в которой люди помогали быкам, была чрезвычайно тяжелой. Сначала им пришлось построить основание из больших камней, затем покрыть его платформой из толстых досок и каким-то образом втащить пушку на эти доски. Однако орудие было столь тяжелым, что даже при таком легком дожде оно соскальзывало и откатывалось назад. Когда это произошло, поднялся крик. Тех, кто работал недостаточно усердно, грубо оттолкнули в сторону. Турки сделали еще одну попытку. Николо пришло в голову, что с быками обращались лучше, чем с людьми, а с пушкой — лучше, чем с быками.

Защитники не теряли времени в те три дня, пока продолжалась эта работа. Как только они задумались о способах противодействия пушке, то немедленно приступили к работе. Осажденные усилили защитную ограду, которая поднималась в десяти метрах от внешней стены. Перед этой третьей стеной навалили мешки, набитые кожей и шерстью, чтобы смягчить удары прилетающих ядер. По верху заграждения обороняющиеся поставили бочки с землей, что несколько увеличило его высоту.

В этой работе принимали участие не только солдаты-мужчины, но и женщины города.

Однако они не могли думать лишь о том, как защитить себя со стороны суши. Поступили сведения, что турецкий флот двигается на север по Мраморному морю. Морские силы христиан немедленно перешли в состояние полной боевой готовности.

9 апреля флот из десяти судов (пять больших генуэзских парусников, три судна с Крита, одно из Анконы и один византийский корабль) занял свои места за заградительной цепью.

Дополнительный резервный флот, состоявший из двух венецианских военных галер, трех больших венецианских торговых галер, пяти византийских галер и шести других кораблей, ждал в гавани. В доках стояли наготове еще шесть небольших судов, которые сами по себе не могли быть использованы для защиты. Галеры оставили в резерве, поскольку они имели большую маневренность, чем парусники.

Была еще одна важная причина использовать большие генуэзские парусные суда в качестве первой линии обороны. Два из них имели водоизмещение в 1500 тонн, а три остальных — 700, 400 и 300 тонн соответственно. Это было связано с тем, что Генуя имела глубокую гавань, где могли разместиться такие большие корабли. Более того, такие суда поднимались на впечатляющую высоту над уровнем моря. С берега они казались сплошной стеной, закрывавшей вход в залив Золотой Рог. Даже самому неопытному человеку было очевидно, что они больше подходят для переднего рубежа обороны, нежели двухсоттонные венецианские фрегаты.

Такая расстановка судов отражала и разницу менталитетов двух городов-государств. Если девизом венецианского искусства торговли были точность, кооперация и преемственность, то генуэзцы были индивидуалистами, предпочитавшими короткие комбинации в один ход.

11 апреля жители Константинополя, казалось, полностью переключили свое внимание с пушек под стенами города на приближающийся турецкий флот. Они могли лишь открывать рты от изумления, видя, как один за другим проходят корабли.

Флот, идущий под предводительством адмирала Балтоглу, был так велик, что проход всех кораблей занял почти полдня. По подсчетам Николо, у турок было двадцать галер, от семидесяти до восьмидесяти больших судов, от двадцати до двадцати пяти транспортных судов и несколько кораблей поменьше. Всего подошло 145 судов.

По подсчетам Тедальди выходило меньшее число, но предположения греков, как и в других случаях, оказались намного выше, чем у итальянцев. Франдзис насчитал четыреста кораблей. Хотя он остался со своим мнением в меньшинстве, большинство утверждали, что у турок имелось около 300 кораблей или более.

— Никогда не верь тому, что говорит грек, если речь идет о военных делах…

Это стало любимой присказкой Тревизано, которую он бормотал сам себе всякий раз после окончания очередного военного совета.

Прибывший турецкий флот встал на якорь близ устья Босфора, в месте, которое греки называли «Две колонны». Там он был защищен от сильных течений и северного ветра. Турки собирались использовать эту часть моря в качестве передовой базы, откуда можно было немедленно начинать попытки прорваться сквозь заграждение. Подобное было неизбежно, и защитникам следовало быть готовыми к этому.

Когда тревоги, вызванные угрозой с моря, достигли апогея, защитники на суше заканчивали свои последние приготовления. В воздухе ощущалось спокойствие, предшествующее сражению.

Турки установили свои огромные пушки: две из них были направлены на Золотые ворота, три — на Пигийские, четыре целились прямо в военные ворота Святого Романа, а еще три — в Калигарийские ворота перед императорским дворцом. Итого имелось двенадцать орудий. В бледном лунном свете их покрытые росой стволы, казалось, парили в воздухе над землей.

Последние несколько ночей выдались необычайно холодными из-за северного ветра. Убертино, стоявший на часах, шагал взад и вперед по своему участку стены, пытаясь согреться. Но ему чудилось, что черные стволы трех орудий следят за ним, куда бы он ни шел.

Вражеский лагерь погрузился в зловещую тишину.

Утром 12 апреля, словно возвещая восход солнца, турецкие пушки одна за другой открыли огонь. Тяжелые каменные ядра с ревом пронеслись по небу.

Защитники могли лишь пытаться спрятаться от камней, дождем сыпавшихся на них. Врагу, похоже, не хватило меткости, чтобы точно поражать намеченные цели. Но это было и не важно: единственной мишенью турок оказалась длинная и высокая городская стена. Годилось любое попадание. Ядра ударяли в защитные ограждения или во внешние стены, поднимая густые клубы пыли. Когда пыль рассеивалась, открывалось печальное зрелище: сломанные ограждения и раздробленные стены. Мешки, набитые кожей и шерстью, нисколько не помогали защитить их.

Впрочем, у стрелявших тоже не все шло гладко. Вероятно, оттого что платформы не были как следует закреплены, пушки сильно раскачивались из стороны в сторону при каждом выстреле. Некоторые из них даже съехали с оснований.

Труднее всего оказалось управляться с «Великой пушкой» — даже при самом аккуратном обращении она давала не более семи выстрелов за день. Зато эти семь выстрелов причиняли больше ущерба, чем все залпы остальных пушек, вместе взятые. Никто при византийском дворе не знал, что это орудие было создано тем самым венгром, которого они когда-то осмеяли и прогнали из города. И ни один из защитников города не мог себе представить, что эти наводящие ужас взрывы будут продолжаться непрерывно ближайшие семь недель. Может быть, у жителей Константинополя просто не оставалось времени предаваться волнениям. С этого самого дня они каждую ночь пытались возместить ущерб, нанесенный пушками днем.

Однако на морском фронте войска христиан одержали верх. В тот же день, когда начался обстрел из пушек, турецкий флот вышел со своей базы в надежде прорваться через заградительную цепь и войти в Золотой Рог. Флотилия защитников под командой Тревизано выстроилась вдоль цепи, готовая к атаке. Лучники на борту османских кораблей выпустили тучу стрел. Открыла огонь турецкая пушка, установленная сразу за пределами восточной части Галаты. Подойдя ближе к кораблям христиан, турецкие суда принялись закидывать их горящими бревнами, а матросы пытались забросить на них сети с крючьями, чтобы подтянуть их ближе и взять на абордаж.

Все эти усилия оказались тщетными. Пушки были слишком далеко, их ядра лишь падали в море, поднимая брызги, или топили собственные суда. Пожары, начинавшиеся от горящих бревен, быстро тушились палубными матросами, привычными к таким ситуациям, а стрелы не дали почти никакого эффекта.

Большие западные суда оказались намного выше турецких кораблей. Стрелы, выпущенные христианами с возвышающихся мачт, обладали куда большей убийственной силой, чем те, что были наудачу пущены османами. Что же касается морских сражений, то венецианцы и генуэзцы настолько превосходили своих врагов-турок и опытом, и мастерством, что им удалось полностью нейтрализовать угрозу османского флота.

И в самом деле, когда флот Тревизано снял заградительную цепь, чтобы выйти из залива и начать контратаку, турки быстро вернулись на свою базу, боясь окружения и полного уничтожения.

Такой исход больно ранил гордость Мехмеда, но он все-таки понимал: можно сколько угодно сурово распекать адмирала Балтоглу, но это не улучшит профессиональные навыки его моряков.

Вместо этого молодой султан приказал изменить положение пушки, стоявшей за пределами Галаты. Урбану было поручено заново рассчитать траекторию полета ядер из орудия. Через несколько дней он установил пушку так, чтобы она соответствовала требованиям правителя. Она стояла в том же месте, что и раньше, но на этот раз со второго выстрела туркам удалось подбить одно из торговых судов, курсировавшее за цепью. С этого момента корабли христиан уже не могли свободно выходить и возвращаться в Золотой Рог.

Однако каковы бы ни были события на море, всем стало ясно: судьба Константинополя решится в битве на суше. 18 апреля, спустя пятнадцать дней после того, как город был окружен, Мехмед II отдал приказ о первом полномасштабном приступе. Приготовления были завершены.

Недельный обстрел из пушек, несмотря на ремонт, выполняемый защитниками по ночам, оставил многие участки стены незащищенными. Проломы в защитных заграждениях теперь были лишь наскоро заставлены бочками с землей. Особенно пострадал участок Месотихион.

Мехмед, не любивший, чтобы кто-то из его солдат оставался без дела, приказал тем, кто не участвовал в обстреле, засыпать двадцатиметровый ров, окружавший стену. Через несколько дней непрерывной работы, во время которой ядра свистели у них над головой, солдаты полностью забросали ров в нескольких местах.

Наступление по всему фронту началось спустя два часа после захода солнца. Главный удар, как и ожидалось, пришелся на Месотихион. Пламя взвилось к темному небу рядом с красным султанским шатром, ярко освещенным факелами. Это был сигнал.

Ветер разнес по равнине грохот барабанов, воздух пронзили резкие звуки труб. От общего боевого клича стотысячного османского войска, казалось, содрогнулась сама земля. Набатные колокола в городе разразились гулким тревожным перезвоном.

Но Джустиниани сохранил самообладание. Его отряды, хотя и малочисленные, были расставлены соответственно точным указаниям командира в стратегически наиболее важных местах. Они могли свободно перемещаться.

Успеху защитников способствовала серьезная ошибка, допущенная султаном. Он одновременно послал в атаку слишком много солдат, что сильно снижало их подвижность и возможность маневрировать. Пока турецкие бойцы отталкивали друг друга, борясь за место, защитники, хорошо вооруженные и обладающие высоким боевым духом, упорно и последовательно отстреливали их одного за другим.

После четырехчасового сражения турки были вынуждены подать сигнал к отступлению. Число убитых с их стороны, включая и тех, кто был затоптан своими же товарищами, превышало двести человек. У обороняющихся оказалось лишь несколько легкораненых, о которых немедленно позаботился главный врач Николо. Убитых среди них не было.

Солдаты-христиане отдыхали на стенах смертельно усталые, но с сияющими лицами. Они блестящим образом отбили мощный штурм, который полагали началом конца. Это в сочетании с их успехом на море давало повод надеяться, что удастся защитить город до конца.

Всего несколько часов спустя церковные колокола спокойно прозвонили благовест, сзывая к первой утренней службе. Днем позже произошло событие, которое еще больше усилило уверенность защитников города.

Глава 5

ПОБЕДА НА МОРЕ

Прошло две недели с начала осады. Почти все это время Константинополь и его окрестности продувал пронзительный северный ветер. Из-за этого три генуэзских корабля, перевозящие оружие и боеприпасы, посланные и оплаченные папой римским, задержались в порту острова Хиос в Эгейском море. Все три корабля были большими парусниками, поэтому не могли двигаться на север против встречного ветра.

Однако на следующий день после большого штурма северный ветер сменился южным. Долгожданные корабли смогли двинуться на полной скорости на север, к проливу Дарданеллы. У самого входа в пролив они встретили греческий корабль, тоже направлявшийся на север. Это судно по размерам даже превосходило генуэзские. Оно было отправлено византийским императором на Сицилию перед осадой, чтобы закупить продовольствие и доставить его обратно в город. Поэтому это был самый большой и лучше всего оснащенный корабль с самой опытной командой из всего (практически несуществующего) византийского флота.

Четыре судна образовали группу и вместе вошли в Дарданеллы.

По-видимому, из-за того, что гурки использовали весь свой флот для блокады Константинополя, в проливе не оказалось ни одного турецкого корабля. Караван судов, воспользовавшись попутными ветрами, быстро и без помех прошел Дарданеллы. Им даже удалось беспрепятственно миновать Галлиполи, единственный османский порт. Вероятно, турки испугались каравана из четырех больших судов. Ни один османский корабль не покинул порт, чтобы перехватить их.

Утром 12 апреля, благополучно миновав Мраморное море, они подошли к Константинополю так близко, что их заметили. Наблюдатели с городских стен и из османского лагеря увидели: приближается отряд судов под флагами Генуи и Византии. Четыре корабля, продолжая двигаться на север, тщательно поставили паруса, чтобы с наибольшей выгодой воспользоваться попутным ветром.

Турсун, только что закончивший одеваться, не был удивлен, когда в его палатку ворвался турецкий солдат. Он просто сделал то, что ему приказал этот солдат, — направился в стоявший рядом шатер, чтобы разбудить своего господина. Мехмед, похоже, уже проснулся, хотя все еще лежал в постели. Фаворит сказал ему, что прибыл солдат со срочными новостями.

Мехмед ничего не ответил на короткий доклад солдата, он лишь обернулся к Турсуну, который ждал его, держа наготове его одежду.

Не прошло и десяти минут, как султан выбежал из шатра. Он быстро разослал несколько гонцов с приказами пушкарям о том, куда стрелять сегодня, а затем вскочил на своего любимого коня. Турсун в одиночку следовал за ним по пятам.

Султан чуть придержал коня, лишь пересекая временный мост, ведущий во внутреннюю часть залива Золотой Рог, но затем он не переставал нахлестывать коня, пока не достиг лагеря Загана-паши, где он остановился и приказал, чтобы как можно больше отборных солдат как можно скорее следовали за ним к «Двойным колоннам». Они направились к тому месту, где стоял турецкий флот, снова погоняя коней, чтобы они скакали во весь опор. Белоснежный плащ правителя развевался параллельно крупу коня, когда они мчались по холмам Галаты, и снова опустился на спину султана лишь тогда, когда он наконец-то прибыл к доку.

Глубоким, но резким голосом Мехмед обратился к адмиралу Балтоглу:

— Приближаются корабли христиан. Если возможно, я хочу, чтобы все четыре удалось перехватить. Если нет, хочу, чтобы все они были потоплены. Во что бы то ни стало, но ни один из них не должен пройти!

Турки не имели морской традиции, их флот был наскоро собран по приказу султана. Адмирал Балтоглу, который более или менее обучился морскому делу с азов, вспомнил несколько вещей, которые он узнал от греческих моряков во время строительства флотилии. Например, то, что парусники, чье направление сильно зависело от ветра, не годились для морского сражения. Он немедленно послал вперед те корабли, которые имели другие движущие средства, помимо парусов, а парусники оставил позади.

Отборные солдаты под командованием Загана-паши тоже взошли на свои транспортные корабли. Кроме того, на борту было установлено несколько пушек. Но поскольку битва должна была произойти на короткой дистанции, наиболее важным фактором стало количество бойцов, имевшихся в распоряжении турок.

Для завершения всех приготовлений понадобилось менее трех часов. Мехмед вместе с Халилем-пашой и другими министрами, прибывшими позже, проследовал на берег вдоль восточной стены генуэзской колонии. С этого наблюдательного пункта они могли видеть отправляющихся солдат и следить за предстоящим сражением.

Защитники города смотрели, как четыре корабля движутся на север, их сердца трепетали от страха. Первое известие, принесенное наблюдателями, немедленно распространилось по всему городу. Те обороняющиеся, которым не нужно было дежурить на стене, обращенной к суше, бросились туда, откуда видно Мраморное море, а заодно — на верхние площадки колоколен. Сам император поднялся на башню, на которой был закреплен один из концов заградительной цепи. Рядом с ним, помимо его всегдашнего спутника Франдзиса, находились первый министр Нотарас и кардинал Исидор. Тревизано наблюдал с одного из высоких генуэзских кораблей, стоявших на якоре за заграждением. Рядом с ним находился матрос с сигнальными флагами, готовый передать приказы на суда союзников в том случае, если понадобится выполнить контратаку, чтобы поддержать караван. Николо дежурил наготове на одной из венецианских галер, стоявших на якоре около цепи.

Ни один корабль не мог превзойти боевую галеру в морском сражении. Ее скорость тоже пришлась бы кстати, если бы Николо понадобилось оказать помощь раненым с генуэзских и византийского кораблей, на борту которых в отличие от венецианских судов могло и не оказаться врача. Там это не предписывалось законом.

Солнце уже ушло из зенита, когда османский флот, словно стая водомерок, медленно двинулся на юг, пытаясь задержать караван, двигавшийся к северу. Балтоглу быстро приказал противнику спустить паруса. Караван проигнорировал это и продолжал двигаться вперед.

Течение пролива Босфор, направленное с севера к югу, было отмечено полосой ряби из-за ветра, дувшего с юга. Это затрудняло навигацию для турецких кораблей. Христианские моряки посматривали на турецкие суда, но продолжали плыть на север. Турки пытались подойти ближе, а христиане — ускользнуть.

Когда корабли сблизились на расстояние выстрела, матросы одного из генуэзских кораблей, дежурившие на наблюдательных постах, принялись метать камни в скученных турецких солдат, а их лучники выпускали один смертоносный залп за другим.

Погоня в северном направлении продолжалась около часа. Когда четыре корабля приблизились к краю мыса, где им нужно было повернуть налево, чтобы войти в Золотой Рог, ветер неожиданно стих. Паруса четырех больших судов безжизненно повисли.

Хотя течение из Босфора двигалось на юг, его часть, огибающая мыс, в действительности приняла северное направление. Четыре корабля оказались захваченными этим течением, что стало особенно заметно при сильном южном ветре.

Зрители, наблюдавшие из Константинополя, почувствовали, что их сердца замерли в груди. Четыре христианских корабля сносило течением на север — прямо к берегу, с которого султан наблюдал за происходящим. И ничего нельзя было сделать, чтобы изменить ситуацию. Более того, турецкий флот тоже попал в течение, но направленное на север, теперь он нагонял христиан.

И все же те, кто счел ситуацию безнадежной, ошибались. А те, кто, подобно Тревизано, хорошо знал эти воды, смотрели на происходившее иначе. Моряки на четырех христианских кораблях ждали только подходящего момента, чтобы бросить якорь. Это они и сделали, как только вышли туда, где глубина была менее двадцати метров. Грохот четырех разматывающихся якорных цепей отдался эхом в заливе. Не тратя времени ни на одно лишнее движение, закаленные в боях матросы заняли боевые посты, чтобы встретить вражескую атаку.

Через несколько мгновений турецкий флот приблизился на расстояние выстрела. Мусульманские корабли не бросали якорь, поскольку гребцы обеспечивали им свободу перемещения. Вставшие на якорь христианские суда держались вплотную друг к другу.

Турецкий флот разделился на четыре эскадры, чтобы атаковать каждое судно по отдельности. На один из генуэзских кораблей напали пять галер, а другой штурмовали сразу тридцать кораблей меньшего размера. Третий генуэзский корабль окружили сорок транспортных судов, набитых солдатами. Большое греческое судно, бросившее якорь между генуэзцами словно бы для получения укрытия под их защитой, тоже было атаковано более чем двадцатью кораблями — большими и малыми.

Мехмед смотрел, как началась битва между христианами и мусульманами.

Турки атаковали с бешеной яростью. Они пытались протаранить корабли христиан острыми носами своих судов, зацепить их абордажными крюками. Мусульмане выпустили бесчисленное множество горящих стрел. Некоторые гребцы пытались даже взобраться на христианские корабли по веслам. Но мужество и необычайное мастерство генуэзских моряков сводили на нет численное превосходство турок.

Даже когда туркам удавалось забросить крюки на генуэзские суда, матросы быстро перерезали их. Прекрасно обученные управляться с такими ситуациями, они тушили пожары прежде, чем те успевали разгореться. Поскольку турки передвигались на веслах, плохо умея маневрировать, часто бывало так, что разные суда запутывались веслами. А когда такое случалось, сцепившиеся корабли становились прекрасной мишенью для генуэзцев.

С высоты своих кораблей генуэзские лучники могли целиться в неприятельские суда и обстреливать их, как им заблагорассудится. Глухой свист их стрел в воздухе сливался с воплями раненых турецких солдат.

Греческие моряки, хотя они и не были такими мастерами в навигации и морских сражениях, как генуэзцы, тоже успешно начали бой. Они умело использовали бочки с горючей смесью, широко известной под названием «греческий огонь». Это произвело опустошающий эффект. Если такой снаряд падал на борт, все судно немедленно превращалось в пылающий ад.

Однако на стороне османов было численное преимущество. Скольких бы турок ни убивали христиане, их место занимали новые. Сколько бы кораблей они ни топили и ни сжигали, им на смену все время приходили другие. Молодой султан даже не присел на табурет, поднесенный Турсуном. Он заехал на своем коне в волны на отмели Босфора словно бы для того, чтобы хоть как-то самому принять участие в битве. Черные бока лошади, влажные от морской воды, глянцевито блестели, белый плащ султана намок и прилип к крупу коня, но владыка не замечал этого. Он продолжал скакать взад и вперед по кромке воды, хрипло крича на своих далеких воинов, то осыпая их ругательствами, то подбадривая с почти безумной яростью.

Даже если адмирал Балтоглу не слышал разгневанного голоса своего господина, он, несомненно, видел его, мечущегося на своем коне взад-вперед, словно безумный. Адмирал решил прекратить атаки на три превосходно защищенных генуэзских корабля, а вместо этого сосредоточиться на греческом судне, которому явно приходилось хуже остальных. Он немедленно просигналил своим рассеявшимся судам собраться вместе. Однако генуэзцы сразу же догадались об изменении стратегии по движениям неприятеля.

О мастерстве команды в морских сражениях можно судить уже по тому, как быстро матросы могут поднять якорь. Даже венецианцы признавали, что в этом отношении генуэзцам нет равных на Средиземном море. Что они вскоре полностью и подтвердили.

Пока турецкие корабли все еще пытались выстроиться в группу, генуэзцы подняли якоря и со скоростью, удивительной для судов такого размера, немедленно сомкнулись вокруг греческого корабля. Людям на берегу на мгновение показалось, что из моря вдруг выросла крепость с четырьмя башнями. Турецким матросам могло показаться, будто огромная железная стена вдруг встала между ними и греческим судном.

Генуэзские корабли упорно придерживались этой роли защитной стены до самого конца битвы с турками, которая продолжалась до заката.

В тот самый момент, когда солнце скрылось за горизонтом, на спокойном море неожиданно поднялось волнение: задул ветер. Христианам повезло: ветер был северным.

Обвисшие паруса вдруг наполнились жизнью. Четыре христианских корабля воспользовались этой возможностью отбросить атакующих турок и тесной группой проследовать до Золотого Рога. Цепь была опущена с константинопольской стороны. Под звуки трубы отряд Тревизано из трех галер вышел через открытое устье в Босфор. Звуки труб должны были одурачить врага, заставив его думать, что в атаку идет весь флот, стоявший в бухте Золотой Рог.

Наступление сумерек давало этому дерзкому плану шанс на успех. Балтоглу, хотя он все еще слышал крики султана, приказал своим кораблям отступать. Гнев повелителя страшил его меньше, чем морское сражение в темноте.

По приказу Тревизано четыре корабля, которым удалось вырваться из яростной битвы, растянувшейся на большую часть дня, убрали паруса. Они были приведены на буксире в порт в бухте Золотой Рог галерами венецианского адмирала. Их приветствовали восторженные крики защитников, облепивших стены.

Жители Константинополя уже много лет не испытывали столь бурного счастья. Сам император взошел на борт прибывших кораблей. Он лично похвалил и поблагодарил каждого из моряков команд. В приподнятом настроении константинопольские греки принялись хвастаться друг другу, что христиане обошлись безо всяких потерь, зато османы потеряли уже более десяти тысяч человек.

Николо, который лично оказывал помощь раненым, только саркастически улыбался, слыша эти фантастические слухи. Турки, вероятно, потеряли убитыми около ста человек, может быть, еще около четырехсот — ранеными. С византийской стороны были убиты двадцать три человека, примерно половина матросов так или иначе пострадали. Для самого доктора яростная битва на море означала только одно: у него не останется времени даже на сон, поскольку придется позаботиться обо всех раненых.

В порту до поздней ночи продолжались работы по выгрузке нового оружия, припасов и еды.

Мехмед, бледный словно смерть, не сказал ни слова. Он был не столько разгневан, сколько раздавлен унижением. То, что у османов не было своей традиции торгового флота, не имелось морской истории, не выглядело оправданием в его глазах. В сражении имел значение лишь результат.

Чувство унижения стало особенно жестоким оттого, что каким-то образом караван всего из четырех судов, какими бы большими они ни были, обошел его флот, в котором находилось более ста кораблей. И среди этих ста или около того судов находились не только небольшие лодки. По крайней мере сорок из них были достаточно велики даже по сравнению с христианскими кораблями. Ясно, что причина поражения — чудовищная разница в опыте и мастерстве.

Гладкое молодое лицо султана всегда было покрыто легким румянцем. Но в ту ночь оно оставалось бледным, хотя Мехмед ничего не ел и лишь жадно глотал вино. Его глаза были устремлены в одну точку. Когда Халиль-паша предложил повелителю вернуться в его шатер в главном лагере, тот не обратил на слова визиря внимания. Когда ему предложили хотя бы немного отдохнуть в соседнем лагере Загана-паши, владыка ничего не ответил.

Всю ночь Мехмед провел в наспех разбитом шатре, предаваясь молчаливому пьянству. Никому, кроме Турсуна, он не позволял приблизиться к себе.

Молодой правитель думал лишь об одной-единственной вещи. И это, разумеется, не была судьба адмирала Балтоглу, которого султан приказал казнить, но изменил свое решение, лишь уступив отчаянным мольбам подчиненных адмирала. Впрочем, пощадив жизнь Балтоглу, он приказал конфисковать все его имущество и раздать янычарам.

И само собой, владыка думал не о полученном им письме от высокопоставленного имама, который всегда был скор на советы в тяжелые времена. Султан прочел это письмо один раз и отбросил его. В послании говорилось, что ответственность за поражение лежит на самом султане. Многие из турецких солдат не были истинными мусульманами, эти люди сражались лишь из слепой жажды наживы, правителю приходилось заманивать их обещаниями военной добычи. Далее в письме было сказано, что беспокоиться не нужно: пророчество о падении Константинополя сбудется. Но чтобы это случилось, владыка должен укрепиться в своей вере и принять учение и пророчества ислама с искренним убеждением.

Нет, султан двадцати одного года от роду, сжигаемый честолюбием, знал: есть вещи поважнее, чем слова священнослужителей. Он был поглощен одним-единственным вопросом — имеется ли способ не только улучшить свой флот, но и на самом деле превратить его в господствующую силу?

Глава 6

ПОТЕРЯ БУХТЫ ЗОЛОТОЙ РОГ

Ранним утром 21 апреля нерегулярные войска, которые, за исключением общего штурма, до сих пор посылали лишь на засыпку траншей, получили приказ собраться в Галате. У Михайловича появилось на этот счет дурное предчувствие, но он старался не слишком задумываться о происходящем. Новости о морском сражении дошли до сербских солдат, которые весь день засыпали канавы. Они, конечно, не могли высказать радость в открытую, но это была первая хорошая новость за долгое время.

Как обычно, им не было сказано, для чего приказано собраться в Галате. Но сербы догадывались: возможно, им придется заняться ремонтом кораблей, пострадавших в бою. Михайлович выстроил свои войска, проверил, все ли присутствуют, а затем они направились в Галату, обогнув оконечность Золотого Рога.

Когда Михайлович со своими людьми подошел к Босфору, то был удивлен странностью: султан и все его верховные министры находились там, вдали от главного лагеря, где им полагалось быть. Однако у командира сербов не было времени предаваться размышлениям: командующие всеми нерегулярными войсками были призваны, чтобы получить задание на день, а затем приступить к работе. Сербские солдаты Михайловича были поставлены на холмистом участке, поднимающемся от пролива Босфор.

Их первым заданием было отремонтировать и укрепить дорогу, идущую вдоль стены генуэзской колонии и чуть в стороне от нее. Дорога была проложена уже давно, она использовалась для передвижений османских войск. Но по какой-то причине ее необходимо было выровнять особенно тщательно — гораздо лучше, чем это необходимо для прохода людей и коней.

Закончив ремонтировать дорогу, сербы начали прокладку двух рельсов из дерева, принесенного другими солдатами. При осмотре работ Михайловичу пришло в голову, что это сооружение может быть использовано для транспортировки «Великой пушки».

Как только они закончили прокладывать рельсы, появился султан, осматривавший работы. За ним следовали советники. Они смотрели, как по деревянным рельсам толкали платформу с металлическими колесами, а также проверяли, достаточно ли крепка почва под рельсами.

Последний раз Михайлович видел султана так близко во время аудиенции в Адрианополе. Ему стало любопытно, узнает ли его Мехмед. Но султан даже не взглянул на сербского командира, стоявшего около рельсов. Правителя беспокоило только надлежащее выполнение работ. Выслушав отчет о результатах проверки, он, не оглядываясь, проследовал далее по дороге, поднимавшейся в холмы, — к следующему месту работы.

На следующий день, 22 апреля, нерегулярные войска были разбужены еще до рассвета. Они получили приказ собраться на том же месте, что и накануне. Однако у Босфора их ожидала совершенно иная задача.

Михайлович оглядывался, пытаясь понять, что им могут поручить. И тут он увидел происходящее. Оказалось, что турецкий султан, который был несколькими годами моложе его, использовал рельсы не для перевозки «Великой пушки». Они потребовались для переброски османского флота по суше в залив Золотой Рог.

Молодой сербский воин был не просто удивлен, он содрогнулся от ужаса.

У Мехмеда не было недостатка в людях или материалах. Он безо всяких колебаний полностью использовал их возможности. Деревянные рельсы были густо смазаны жиром животных. Колесные платформы соединили вместе, на них покоился вытащенный из моря корабль. Паруса его были подняты — попутный ветер, дувший от воды к холмам, заметно облегчал продвижение судна. Однако большую часть работы выполняли быки, запряженные попарно, которым удавалось тащить это невообразимо тяжелое судно.

Множество людей толкали корабли сзади, медленно продвигая их вверх на холм. Самая высокая точка Галатских холмов находилась на высоте шестьдесят метров над уровнем моря. Когда корабль достиг вершины, гребцы должны были занять свои места, после чего судно соскользнуло бы по таким же рельсам в залив Золотой Рог.

Когда первый из самых легких кораблей добрался до вершины холма, пушка, установленная у восточной стены генуэзского поселения, начала давать залп за залпом. Это должно было отвлечь моряков судов, находившихся в заливе, чтобы заставить их подойти к заградительной цепи. Одновременно турецкие полковые музыканты яростно забили в свои барабаны и задули в трубы, чтобы генуэзцы из колонии не услышали, как суда соскальзывают в воду.

Когда первый корабль был успешно затащен на вершину холма, радостные крики и рукоплескания послышались не только со стороны турок, но и от православных солдат из Восточной Европы. Все воспринимали происходящее не как военную работу, а как спортивное мероприятие, весело и блестяще исполненное.

За первым кораблем последовали еще семьдесят — один за другим.

Было немного за полдень. Часовой на стене, обращенной к Золотому Рогу, неожиданно издал душераздирающий крик. Когда сотоварищи подбежали к нему, чтобы понять, в чем дело, он не сумел даже подобрать слов, чтобы объяснить происходящее. Человек мог только кричать, показывая пальцем перед собой.

Часовые на кораблях, стоявших в заливе, заметили это примерно в то же время. Они, разинув рты и потеряв дар речи, смотрели на то, что случилось: один за другим корабли соскальзывали в залив Золотой Рог. И на каждом из них был поднят красный флаг с белой звездой и полумесяцем. С этого расстояния они выглядели как игрушечные суденышки, соскальзывавшие по желобу.

Но когда корабли достигали воды, их весла немедленно приходили в движение. Будучи спущенными на воду, суда маневрировали, выстраиваясь в ряд, чтобы защитить те, которые следовали за ними. Однако ошеломленным часовым показалось, что все происходит мгновенно. Некоторые из них спрашивали себя, не видят ли они сон наяву, не мерещится ли им это. Но флот, направлявшийся к западу от оконечности Золотого Рога у них на глазах, оказался вполне реальным.

Не прошло и нескольких секунд, как те же люди, что переживали столь чудесное чувство сплоченности после победы на море два дня назад, принялись обвинять друг друга в теперешнем несчастье.

— Султан наверняка узнал от какого-нибудь венецианца у себя в лагере о том, как пятнадцать лет назад на севере Италии венецианцы перевезли свой флот по суше из реки По в озеро Гарда, — говорили генуэзцы. — Несомненно, именно у них он и взял эту идею.

Венецианцы вовсе не собирались отмалчиваться перед лицом таких обвинений:

— В отличие от вас мы по крайней мере ясно заявили султану о том, на чьей мы стороне. Вы и впрямь думаете, что он приблизил бы к себе врага? К тому же всем известно, что у него есть тайные агенты среди генуэзцев в Галате, не так ли? Если султан действительно узнал о той стратегии, к которой мы прибегли в 1438 году, он, конечно, услышал о ней от одного из итальянцев, находящихся в турецком лагере, — либо от этого своего историка, либо от пользующего его медика Джакопо да Гаэта. Возможно, какой-нибудь генуэзец, с виду такой порядочный, пришел к нему и рассказал ему об этом. И потом, как возможно такое, что все эти работы происходили прямо у вас под стенами, но ни один человек не заметил этого? Мы можем лишь заключить, что вы всё знали, вот только нам не сообщили!

Греки лишь смотрели на итальянцев, пытаясь сдержать смех. У этих латинян, похвалявшихся, что только их великий флот может защитить Золотой Рог, несколько поубавилось самоуверенности. Несмотря ни на что, это давало византийцам некоторое удовлетворение.

Адмирал Тревизано не обращал внимания на перепалку у себя на корабле. Он осознал чудовищность ситуации еще до того, как все турецкие суда были спущены на воду. Адмирал немедленно послал гонца к послу Минотто. Тот, согласившись с оценкой Тревизано, в свою очередь, отправил гонца к императору, требуя немедленного созыва военного совета. Однако императорский двор привык к менее поспешному ведению дел, так что собрание назначили на следующее утро.

Тревизано, полностью отвечавший за защиту города с морской стороны, решил не ждать до утра, а воспользоваться своей властью верховного командующего и сделать то, что необходимо. На тот момент это означало отправку быстроходной галеры, чтобы следить за передвижениями турецких кораблей, прошедших далеко в глубь залива и бросивших там якорь. Адмирал приказал, чтобы христианский флот, выстроенный вдоль заградительной цепи, был готов не только к фронтальной атаке, которая постоянно ожидалась, но и к возможному нападению с тыла. Европейцы не могли более чувствовать себя в безопасности лишь оттого, что находятся в Золотом Роге.

Корабль-разведчик рапортовал: теперь турки установили орудия не только у восточной стены генуэзского поселения, но и на берегу Золотого Рога, где стоял турецкий флот. При появлении защитников города вблизи османских судов пушки немедленно откроют по ним огонь. Генуэзцы в Галате едва ли могут чувствовать себя спокойно, зная, что они окружены турецкими орудиями и с востока, и с запада. Корабли, стоящие в доках колонии, придется охранять непрерывно.

Вечернее совещание о необходимых мерах противодействия, на котором присутствовали одни венецианцы, затянулось далеко за полночь.

Военный совет был собран на следующее утро, 23 апреля. Он начался в церкви Святой Марии. Со стороны греков присутствовали император, Франдзис и верховные министры Византии, главным из которых был великий дука Нотарас. Из венецианцев присутствовали Минотто, Тревизано, капитаны Диедо, Коко, а также командиры четырех других кораблей. За исключением Минотто, все они были моряками. Эти люди смотрели на последние события хладнокровно, как на задачу, требующую решения. Присутствовал и кардинал Исидор, занимавший высокое положение папского посла. Единственным приглашенным генуэзцем оказался Джустиниани, командующий всеми сухопутными войсками.

Участники совета выдвинули несколько предложений. Один из греков посчитал необходимым объединиться с генуэзцами. Он полагал, что совместное наступление на турок, несомненно, окажется успешным. Однако большинство присутствовавших глубоко сомневались, что генуэзцы в одночасье откажутся от своей политики нейтралитета и присоединятся к их союзу. Положение требовало срочных мер, поэтому такая идея была признана неподходящей.

Второе предложение заключалось в том, чтобы отправить в Галату армию для уничтожения установленных там турецких пушек и поджога османских кораблей, находящихся в Золотом Роге. Эта идея была отвергнута большинством собравшихся, которые сочли ее невыполнимой. В холмах за Галатой стояла армия Загана-паши. Чтобы атаковать такое войско, потребовалось бы гораздо больше людей, чем могли выделить защитники.

Третье предложение поступило от капитана Коко, про которого говорили, что он знает все морские пути Черного моря. Он настаивал на том, что их единственным шансом было нанести атаку ночью, небольшим числом самых лучших кораблей их флота: подобраться вплотную к турецким кораблям и поджечь их. Он даже вызвался возглавить эту атаку, которую сам признавал самоубийственной затеей.

Со стороны византийцев возражений не последовало.

Тревизано заявил: задача, требующая такой секретности и быстроты, может быть выполнена венецианцами, и только венецианцами. Все выразили свое одобрение. Было решено не сообщать генуэзцам об атаке, которую решили назначить на следующую ночь, 24 апреля.

Но кончилось тем, что информация каким-то образом дошла до генуэзцев. Утром 24 апреля они ворвались в венецианский торговый дом и принялись доказывать Тревизано свою точку зрения. Генуэзцы посчитали несправедливым то, что ими так пренебрегают, и потребовали, чтобы им позволили принять участие в вылазке.

После морской победы над турками уверенность генуэзцев в себе еще больше возросла.

Император часто говорил, что если бы две великие морские державы, Венеция и Генуя, объединились, то из них получилась бы поистине великолепная боевая сила. Он убедил Тревизано согласиться на требование генуэзцев. Тревизано не мог поступить против воли Константина. Адмирал решил позволить генуэзцам послать в атаку один корабль.

Однако генуэзские моряки в тот же день заявили, что они не успеют подготовить подходящее судно до захода солнца. Они настаивали, чтобы вылазка была отложена на четыре дня — до 28 апреля. Венецианцам пришлось согласиться и на это. Коко был вне себя, он утверждал, что в такое время, как сейчас, даже секундное промедление может оказаться решающим в деле жизни и смерти. Поэтому венецианцы должны идти одни, как и планировалось изначально. Но это было невозможно, ибо генуэзцы оказались не теми людьми, которые позволили бы венецианцам отправиться без них.

А чем больше людей знало о секретном плане, чем дольше они откладывали выполнение, тем больше оказывалась вероятность, что тайну раскроют. И когда сведения об этом плане дошли до генуэзцев из колонии, работавших на султана, именно так оно и произошло.

Чуть позже полуночи 28 апреля группа кораблей тайно вышла в залив Золотой Рог от причала на стороне Константинополя. Дул легкий бриз, луна скрылась за облаками. Отряд, согласно плану, вели в атаку два больших корабля — один венецианский и один генуэзский. Борта обоих судов были увешаны тюками с хлопком и шерстью для защиты от вражеского огня. За ними шли две венецианских боевых галеры (Тревизано находился на борту правой).

Эти четыре корабля на самом деле должны были скрывать три галеры меньшего размера, сопровождавшие их и скользившие по воде, двигая веслами в идеальном ритме. Капитан Коко находился на борту одного из этих трех кораблей, которым отводилась главная роль.

Три легких галеры (фюсты) сопровождали корабли еще меньшего размера, нагруженные сосновой смолой, серой, маслом и другими горючими веществами. В темноте они ориентировались лишь по кускам белой ткани, натянутым на корме каждого судна.

Два больших судна, шедшие первыми, двигались медленно и тихо. Сорок гребцов на двух галерах следовали прямо за ними, одновременно поднимая и опуская весла — так аккуратно, что почти не поднимали волн на поверхности воды.

Только покинув порт, они увидели что-то вроде вспышки света на одной из башен Галаты. У моряков возникло подозрение, что это мог быть сигнал турецким войскам. Однако суда османского флота, стоявшие в бухте Золотой Рог, никак не отреагировали на это. Итальянцы решили продолжать двигаться вперед. Их план заключался в том, чтобы незаметно подобраться к вражеским кораблям, сбросить горючее им на борт, поджечь их, обрезать якоря, а затем уйти. Если начнется битва, в дело вступят четыре больших судна.

Когда они почти достигли своей цели, легкая галера под командой Коко, приводимая в движение семьюдесятью двумя гребцами, начала обгонять четыре ведущих корабля, словно капитан испытывал нетерпение из-за медленного продвижения больших судов. Опередив всю группу, галера продолжала, не снижая скорости, двигаться прямо к врагу.

И вдруг с ближайшего берега раздались пушечные выстрелы. Оглушительные взрывы быстро следовали один за другим. Третий выстрел угодил прямо в корабль Коко, который тут же окутался пламенем и вскоре пошел ко дну. Две другие фюсты не могли поджечь вражеский флот. Вместо этого они отошли под защиту двух больших судов, возглавлявших отряд.

Но это вовсе не было безопасным местом. В оба корабля попали несколько раз. Хотя начавшийся пожар испугал матросов, которые бросились изо всех сил тушить его, в конце концов корабли были спасены благодаря защитным тюкам, развешанным по бортам. Зато на галерах не было такой защиты, поскольку они сидели слишком низко в воде.

Обстрел турок сосредоточился на галере Тревизано, словно они знали, что на ее борту находится сам адмирал всего западного флота. Два выстрела попали точно в цель, сбив мачту и вызвав сильный крен судна на левый борт. Вода стала поступать в трюм.

Тревизано приказал команде перейти на шлюпки. Спустя несколько мгновений вся команда, включая адмирала, была подобрана сопровождавшими кораблями.

Уже рассветало, когда началось сражение между кораблями итальянцев и подоспевшим турецким флотом. Битва продолжалась больше часа, но зашла в тупик. Суда противников разошлись по своим стоянкам.

Сорока матросам команды Коко удалось доплыть до берега, где они были схвачены турками. Мехмед приказал отвести их на место, которое хорошо было видно с константинопольской стены, где их и казнили.

В ответ христиане взяли 260 турок, схваченных в городе, выстроили их на городской стене и обезглавили всех до единого.

Ночной рейд полностью провалился. Венецианцы потеряли одну из своих галер и одно быстроходное судно, а вдобавок — около девяноста лучших моряков. Коко был среди тех, кого сочли утонувшими в море.

Однако более всего удручало то, что османский флот по-прежнему занимал Золотой Рог. Двести пятьдесят лет назад, в тот единственный раз, когда Константинополь пал, он был взят армией Четвертого крестового похода. Ей удалось захватить контроль над заливом и пробить брешь в стене, обращенной к морю. Можно с уверенностью сказать: власть над Золотым Рогом — ключ к завоеванию города.

Произошедшее вовсе не означало, что контроль над заливом полностью перешел к туркам. Несмотря на их численное преимущество, им пришлось бы постараться, чтобы разбить моряков из Генуи и Венеции, превосходящих их в мастерстве. Но наметилась опасная напряженность между венецианцами (одни прямо утверждали, что вылазка провалилась из-за предательства генуэзцев, а другие подозревали подобное) и генуэзцами. Последние заявляли, что истинной причиной поражения стало неуемное честолюбие Коко.

В последний день апреля Мехмед сделал то, что окончательно развеяло напрасные надежды тех, кто пытался убедить себя, что турецкие корабли, хотя они и вошли в залив, ни на что больше не способны. Султан приказал флоту, стоявшему в Золотом Роге, построить понтон, соединяющий Константинополь и Перу Он состоял из более пятидесяти пар пустых бочек, связанных вместе. На них были положены бревна, а на бревна — толстые крепкие доски. Мост имел пятьсот метров в длину — вполне достаточно, чтобы перегородить залив в узком месте. Он оказался достаточно широк, чтобы по нему могли пройти пять солдат в ряд. Через равномерные промежутки на мосту установили платформы, на которых разместили пушки.

Даже несведущему человеку вроде Николо было ясно, для чего нужен этот плавучий мост. Он не только ускорял сообщение между главным лагерем, с одной стороны, и армией Загана-паши и флотом, стоявшим у «Двойных колонн» — с другой. Важнее оказалось то, что он позволял обстреливать участок городской стены, обращенный к Золотому Рогу. А там укрепления имели лишь один слой.

До сих пор защитники города, чувствуя себя в безопасности, пока контролировали Золотой Рог, лишь расставляли часовых вдоль этого участка стены. Такой меры казалось достаточно.

Разумеется, дальше так продолжаться не могло. А ведь им уже не хватало людей; командиры сухопутных войск ломали головы, пытаясь придумать, откуда взять еще защитников. Единственным лучом надежды стало то, что турки пока не научились стрелять из пушек, стоявших на мосту, со всей убийственной точностью. Это несколько уменьшало напряженность ситуации.

И венецианцы, и генуэзцы, будучи потомственными моряками, слишком хорошо понимали: теперь, утратив полный контроль над прибрежными водами, они подвергаются значительной опасности. Это уменьшило натянутость отношений между латинянами.

Количество небольших кораблей, доставлявших припасы из Перы в Константинополь, а также число жителей Галаты, пожелавших присоединиться к защитникам, намного возросло. Когда венецианские корабли зашли в гавани Галаты, чтобы избежать огня вражеских пушек, выяснилось: неприятная неловкость, с которой их встречали ранее, исчезла.

Венецианцы со своей стороны прекратили обвинять генуэзцев. Хотя удача часто сближает людей, нужно сказать, что порой и несчастье может привести к тому же.

Глава 7

ПОСЛЕДНИЙ НАТИСК

Наступил май. Убертино, охранявший участок стены близ Пигийских ворот, вдруг ощутил непреодолимое желание навестить своего учителя Георгия. Нельзя сказать, что обстрел, продолжавшийся двадцать дней подряд, вдруг прекратился. Орудия, начиная с гигантской пушки Урбана, грохотали непрерывно, в среднем — по сто раз на дню.

Поскольку рукопашных схваток с турками больше не происходило, главной задачей защитников было ежедневно чинить повреждения внешней стены и защитного ограждения. Так продолжалось уже двадцать дней, обороняющиеся втянулись в ритм атак. Когда они чувствовали, что пришло время ежедневного обстрела, то прятались под защиту внутренней стены. Поэтому среди них не было убитых, хотя некоторых ранило осколками. Защитники называли орудия не пушками, а «медведями». Гигантская пушка называлась «большим медведем», а меньшие по обеим сторонам от нее — «медвежатами». Они говорили между собой так: «„Большой медведь“, похоже, испустил дух — на его место поставили другого». Или: «Сегодня прибавилось „медвежат“ — теперь их четверо».

Защитники, конечно, знали о роковой битве в бухте Золотой Рог, они видели, как их ряды тают на глазах. Но люди не могут жить в состоянии постоянного напряжения. Услышав, что пришел май, молодой итальянец подумал о жаворонках, щебетавших высоко в небе над пшеничными полями его родины. Убертино попросил о коротком увольнении от своих обязанностей. Его командир и все сотоварищи согласились без долгих разговоров.

Чтобы дойти до монастыря Георгия от Пигийских ворот, находившихся в юго-западной части города, Убертино сначала нужно было проследовать по проспекту на восток — до его пересечения с другой улицей, спускавшейся от Харисийских ворот на северо-западе. А уже оттуда путь лежал на некоторое расстояние на север, к Золотому Рогу. Но Убертино, прекрасно знавший город, решил вместо этого пойти окольным, более коротким путем на северо-восток — узкой дорогой, на которую выходили скромные огороды между домами.

Жаворонков было не слышно, но на виноградных лозах там и сям уже появились маленькие зеленые гроздья. Хотя этот путь был короче, он оказался неблизким. Убертино снова вспомнил, как велика эта византийская столица.

Когда он наконец-то подошел к монастырю, его удивила царившая там тишина. Все монахи, разумеется, были на месте. Но страстные беседы, звучавшие там до осады, полностью прекратились. Монахи тихо проходили туда-сюда по галереям или работали на огородах. Все это напомнило Убертино монастыри в его родной Италии.

Георгий был удивлен, увидев Убертино в дверях своей кельи. Однако монах не спросил ученика, почему тот все еще в Константинополе. Он лишь отодвинул в сторону пюпитр с книгой и жестом пригласил Убертино садиться.

Георгий пристально поглядел на юношу, которого не видел уже некоторое время. С каким-то непроницаемым выражением он изучал лицо Убертино, который, казалось, стал старше лет на пять. Что же касается самого монаха, то он, по мнению итальянца, совершенно не изменился. Юноша почувствовал облегчение оттого, что монахи-греки прекратили свои яростные тирады и проповеди.

— Где ты теперь?

Убертино сказал, что он защищает Пигийские ворота. Монах ответил медленно, глухим голосом:

— Ты, конечно, понимаешь, что петля затягивается. Начались перебои с продовольствием. Наша последняя надежда теперь — снабжение из Перы. Но не все жители Галаты одобряют такую помощь.

Юноша, служивший в отряде венецианцев, слышал такие известия. Он молча кивнул.

— Сегодня утром приходил посол султана. Он бросил якорь в порту на Мраморном море, так что большинство людей не знают об этом. Посол Исмаил-Бей — грек, обратившийся в ислам. Султан предложил снять осаду, если ему будет выплачено 100 000 золотых и если император отречется от трона. Император отказался.

Этого Убертино не знал. Константин иногда выходил на стену, чтобы выразить благодарность защитникам. Император был того же возраста, что отец Убертино. Молодой студент вспомнил царственную манеру византийского владыки, его сердечные слова. Он едва ли мог упрекнуть Константина за это решение.

После этого учитель и ученик больше не говорили о войне. Они поняли, что каждый останется при своем мнении. Поэтому они заговорили о философии. Убертино словно перенесся в дни, когда он только что приехал в Константинополь, юноша наслаждался этим ощущением. Он ушел из монастыря, лишь когда зазвонили к вечерне. Как обычно, Убертино бегло попрощался с учителем. Георгий только тепло улыбнулся и ничего не сказал.

Император снова доверил Франдзису сложнейшую задачу: разобраться с нехваткой продовольствия, вызывавшей все более и более громкие жалобы у людей. Прокормить тридцать пять тысяч жителей, а также три тысячи иностранных солдат (всего около сорока тысяч ртов) стало нелегкой задачей. После прибытия четырех кораблей 20 апреля всякая помощь из внешнего мира подошла к концу. Еда, поставляемая генуэзцами из Перы, тоже обходилась недешево. По мере того как османы усиливали свой контроль над местностью, окружавшей колонию, жители Галаты стали сами испытывать сложности с получением товаров извне. Тех коров и овец, которые содержались в Константинополе, можно было не брать в расчет. Огороды в это время года давали слишком мало еды, чтобы что-то изменить.

Франдзис явился к императору и сообщил ему, что государственных средств не хватит. У них не оставалось выбора, кроме как обратиться с просьбой о пожертвованиях к церквям, монастырям и богатым гражданам, а затем на эти деньги попытаться закупить как можно больше пшеницы, распределив ее поровну между всеми семьями.

Константин одобрил этот план, и Франдзис немедленно приступил к работе. Сумма, которую им удалось собрать, оказалась намного ниже, чем ожидалось. Император снова погрузился в мрачное настроение — он не мог больше слышать мольбы людей о помощи.

Тем временем обстрел продолжался. Хотя «большой медведь» время от времени замолкал из-за какой-нибудь неисправности или взрыва, «медвежата», с которыми было легче управляться, продолжали реветь, не переставая ни на день. Но так как враги не предпринимали прямых атак, убитых не оказывалось. С течением времени грохот пушек стал восприниматься как странный контрапункт звону колоколов, отбивавших часы. Люди в городе привыкли к такому положению вещей, они почти забыли свой страх перед атаками. Осада продолжалась уже месяц.

Утром 3 мая Константин XI призвал к себе посла Минотто и адмирала Тревизано, приняв их в обществе одного лишь Франдзиса. Сорокадевятилетний император, время от времени поглаживая свою седеющую, но прекрасно подстриженную бороду, заговорил с ними серьезно, но приветливо.

26 января Минотто отправил в Венецию гонца, везущего просьбу императора о военной помощи. Он сказал, что посол прибудет в Венецию самое большее через два месяца, но к началу апреля, когда турки осадили Константинополь, никакого ответа не поступило. Однако имелись сведения, что Венеция начала собирать флот. Император сказал, что этот флот скорее всего сейчас приближается к Константинополю. Нельзя ли отправить гонца, чтобы сообщить его командиру о том, что ситуация не терпит промедления, и просить поспешить?

Минотто и Тревизано с готовностью согласились выполнить эту просьбу.

В ближайшую ночь около полуночи цепь, закрывавшая залив, была опущена. Корабль с командой из двенадцати добровольцев (все они были венецианцами) выскользнул из порта. Это было небольшое двухмачтовое судно, которое могло идти и под парусами, и на веслах. На тот случай, если его заметит враг, судно шло под османским флагом, а матросы команды надели тюрбаны и кожаные одежды, похожие на турецкие. Им удалось проскочить мимо турок незамеченными и в самый нужный момент поймать сильный ветер, который быстро понес их на юг. Судно скрылось из виду.

Но защитники, запертые в Константинополе, не знали, что происходило в Венеции.

Гонец, посланный Минотто, прибыл в Венецию 18 февраля — меньше чем через месяц после отъезда из Константинополя. Сенат собрался 19 февраля. Иностранные дела обсуждались в сенате, его решение считалось окончательным. Было решено отправить в Константинополь флотилию из пятнадцати галер; командира и его заместителя предполагалось выбрать позже.

25 февраля венецианцы известили об этом папу, императора Священной Римской империи, короля Неаполя и короля Венгрии на тот случай, если те тоже решат отправить помощь в ответ на просьбу византийского императора. Незачем и говорить, что сенаторы не преминули настоятельно посоветовать этим правителям присоединиться к ним, чтобы вместе противостоять османам.

Подготовка флота к отправке в Константинополь на венецианских верфях проходила в атмосфере, близкой к военной. За работы было уплачено три тысячи дукатов из городской казны.

13 апреля было утверждено назначение командиром флота Альвизе Лонго. Спустя четыре дня, 17 апреля, он должен был отправиться со своими кораблями из Венеции. Им следовало сначала плыть на юг по Адриатическому морю до Модона на южной оконечности полуострова Пелопоннес. Там им требовалось пополнить запасы продовольствия, а затем направиться прямо к острову Тенедос в устье пролива Дарданеллы. У Тенедоса они должны были ждать до 20 мая прибытия флота адмирала Джакопо Лоредано из Негропонте.

Две этих флотилии, а также третья, которая должна была прибыть с Крита, поступали под командование Лоредано. Затем объединенный флот двинулся бы к Константинополю.

На тот случай, если Лоредано не подойдет до 20 мая, Лонго получил указания от сената плыть в Константинополь одному и точно оценить силы врага. По прибытии в столицу Византии он должен был доложить о себе послу Минотто и адмиралу Тревизано, после чего присоединиться со своим отрядом к императорскому флоту. Ни при каких обстоятельствах нельзя было плыть в Константинополь до 20 мая.

Если бы все пошло согласно плану, вероятно, объединенный венецианский флот, состоявший из более чем тридцати боевых галер, не считая других кораблей, прибыл бы в византийскую столицу до ее падения. Он разгромил бы турецкий флот, стоявший за пределами залива Золотой Рог, а затем, объединившись с итальянскими кораблями, стоявшими за заградительной цепью, обрушился бы на османские суда, находившиеся в заливе. Христианское войско вновь обрело бы контроль над заливом, турецкая атака с моря потерпела бы крах, произошло бы снятие блокады Константинополя…

Поэтому надежды императора, высказанные 3 мая, на то, что приход венецианского флота станет спасением города, были вполне оправданными.

Однако случилось так, что отбытие флота Лонго из пятнадцати кораблей, назначенное на 17 апреля, было отложено на два дня. Лоредано в Негропонте лишь 7 мая получил приказ прибыть на Тенедос к 20 мая. Кроме того, ему нельзя было плыть прямо на Тенедос — сенат приказывал ему сначала отправиться на остров Корфу с другой стороны Пелопоннеса, забрать там губернатора Корфу, вернуться в Негропонте, дождаться там прибытия флотилии кораблей с Крита и только тогда идти на Тенедос.

Со своей всегдашней осторожностью Венецианская республика на следующий день отправила ему дополнительный приказ, в котором говорилось: Лоредано будет сопровождать посол по особым поручениям Бартоломео Марчелло, который станет представлять Венецианскую республику перед императором. Но Марчелло еще не выехал из Венеции, и Лоредано не мог отправляться, не дождавшись его. Поэтому попасть на Тенедос к 20 мая оказалось совершенно невозможно.

Словно этого было недостаточно, флот Лонго прибыл на Тенедос с трехдневной задержкой. Из-за этого опоздания Лонго не решился выполнить то, что предписывал приказ. Вместо этого он собрался подождать флотилию Лоредано еще несколько дней.

Поскольку турки полностью блокировали Константинополь и с суши, и с моря, горожане никак не могли узнать о том, что происходит за его пределами. А те, кто находился вне города, не осознавали, насколько тяжелой сделалась ситуация в столице Византии.

Среди жителей Константинополя начались волнения. Вражеские обстрелы продолжались без перерыва. Пушки в Галате заставляли христианские корабли постоянно стоять на якоре вдоль заградительной цепи и все время быть начеку. А пушки, установленные на понтоне, пересекавшем Золотой Рог, ежедневно наносили новые повреждения однослойной стене, обращенной к морю. Однако больше всего пострадала стена, обращенная к суше, на которую пришелся главный удар.

Тедальди, защищавший укрепления вдоль императорского дворца, видел, как пушечное ядро прямым попаданием целиком снесло верхнюю половину одной из башен. Самый большой ущерб был нанесен участку Месотихион и однослойной стене, примыкавшей к императорскому дворцу. Константинополь, воплощение блестящей истории Византийской империи, с трех сторон стирался с лица земли анатолийскими горцами.

Тем временем вражда между венецианцами и генуэзцами снова вырвалась из-под контроля. Венецианцы, и без того раздраженные нейтралитетом Галаты, все еще были в ярости после провала ночной диверсии. Они не могли избавиться от подозрений, что такие «союзники» рано или поздно бросят их и сбегут.

Поэтому венецианцы предложили, чтобы все генуэзские купцы сняли якоря и паруса со своих судов и предоставили их в распоряжение императора, как сделали они сами. Генуэзцы были оскорблены и возражали:

— Что за чушь вы несете? Бежать для нас — значит покинуть Галату, верно? Мы трудились двести лет, чтобы сделать этот город тем, что он есть. В нем наше богатство, в нем наши дети, и ни при каких обстоятельствах мы не оставим их на растерзание волкам. В этой колонии мы родились и выросли. Мы не сдадим ее, мы будем драться за нее до последней капли крови!

Какими бы соперниками они ни были, но и Венеция, и Генуя являлись торговыми государствами и уж в этом-то понимали друг друга. Венецианцы придержали языки. Однако пышных фраз оказалось недостаточно, чтобы заставить забыть обиды или простить то, что генуэзцы продолжали поддерживать отношения с султаном. На это генуэзцы отвечали, что император прекрасно осведомлен о том, что делают их представители. Эти представители могут быть полезны и ему тоже.

В самом деле, византийская сторона не оставляла попыток договориться с турками. Генуэзский магистрат Ломеллино, зная, что судьба Перы зависит от того, будет ли достигнуто какое-нибудь соглашение, делал абсолютно все, что было в его силах, чтобы добиться такой договоренности. Однако условия Мехмеда оставались неизменными: византийцы должны выплатить репарации, а император — оставить престол. При выполнении этих условий османский властелин обещал пощадить жизни и собственность граждан Константинополя.

Многие из верховных министров Византии были склонны согласиться на эти условия. Нашлось даже несколько таких, кто открыто побуждал императора поступить именно так. Командир сухопутных войск генуэзец Джустиниани высказался еще более прямо:

— Ваше величество, бессмысленно ждать прихода какой-нибудь армии, которая спасет этот несчастный город. Очень скоро враг снова пойдет на приступ. Если бы ваше величество обдумали возможность удалиться на Пелопоннес на некоторое время, уверяю вас, что когда вы соберете армию, чтобы отвоевать свою столицу, то я, моя галера и мои люди окажутся в вашем распоряжении.

По щекам императора струились слезы.

— От всего сердца благодарю вас за совет. Денно и нощно вы и другие итальянцы, подобные вам, усердно трудитесь, защищая этот город, который даже не является вашим домом. Но как, ради всего святого, я могу покинуть свой народ?! Нет, друзья мои, это невозможно. Я предпочел бы умереть вместе со своим народом, вместе со своим городом.

Император все еще надеялся на прибытие венецианского флота. Они с адмиралом Лоредано были знакомы какое-то время. Константин полагал, что опыт и мужество Лоредано принесут больше помощи, чем десять галер.

Предсказание Джустиниани оправдалось. 7 мая, спустя четыре часа после заката, османы предприняли второй лобовой штурм.

Султан не стал повторять ошибок прошлого раза. Он бросил в бой тридцатитысячное войско на Месотихион, где стена была сильнее всего повреждена за много дней непрерывного обстрела. Туркам противостоял отряд в тысячу человек, состоявший из наемников Джустиниани и отборнейших солдат императора. Даже с добавлением резервного отряда кардинала Исидора обороняющихся набиралось менее двух тысяч.

Как и прежде, турецкие солдаты, помимо копий и луков, несли сети с крючьями и длинные лестницы, чтобы взбираться на стены. Они толпой повалили через ров в тех местах, где он уже был ранее засыпан землей.

Пушечные выстрелы смолкли, слышался лишь набат. Атакующих подгоняла дикая какофония барабанов, труб и флейт. Михайлович был в первой волне нападавших, которые цеплялись за внешнее ограждение, рискуя жизнью. Этот передовой отряд состоял в основном из солдат нерегулярных войск — таких же христиан, как и защитники города.

На краю рва выстроились отборные янычары султана с саблями наголо, чтобы заставить любого, кто струсит, вернуться в бой. Тех, кто отказывался вернуться, убивали, не колеблясь ни секунды. Михайлович понимал, что его солдаты больше боятся янычаров, чем противника, с которым они сражаются.

Защитники города бились с яростным упорством, но их враги оказались не менее упорными: им некуда было отступать. Тех, кто был ранен стрелами или другим оружием, быстро затаптывали. Атакующих, карабкавшихся на заграждение, пронзали копьями, а тех, кто пытался залезть по трещинам в стене, отборные защитники убивали точными ударами, прежде чем те успевали вскрикнуть.

Но скольких бы нападавших ни убили храбрые защитники, на их место приходили новые, и обороняющиеся неизбежно начинали уставать. У них было слишком мало людей, чтобы сменять друг друга. Они не могли позвать себе на смену солдат с других участков стены. Они знали: в любой момент можно ожидать атаки на Пигийские ворота на юге или на участок стены, окружающий императорский дворец на севере. Хотя турецкие войска пока не наносили ударов в этих местах, они выстроились вдоль стены, готовые ударить, как только вспыхнет сигнальный огонь. Турецкие корабли (и те, что стояли за цепью, и те, что находились в заливе) не нападали, но постоянно перемещались, не давая судам христиан сдвинуться с места.

Свирепая битва продолжалась три часа. Османы понесли тяжелые потери, но так и не смогли проникнуть за внешнюю стену. Мехмед зажег синий сигнальный огонь, приказывая нападавшим отступать. Мертвые были брошены там, где лежали.

У защитников была лишь минута на передышку. Убитых и раненых унесли в город, но остальные были вынуждены запретить себе всякую мысль об отдыхе: им пришлось работать до рассвета, заменяя поваленные заграждения и укрепляя поврежденные участки внешней стены мешками с песком.

В следующие четыре дня, вплоть до 11 мая, турецкие обстрелы еще более усилились. Огонь сосредоточился на военных воротах Святого Романа близ центра Месотихиона, а также на участке стены, окружавшем императорский дворец и обращенном к Золотому Рогу. Эта часть стен уже была в плохом состоянии из-за предыдущих обстрелов с наплавного моста.

На военном совете в церкви Святой Марии обсуждались способы усилить сухопутные войска. Поскольку не имелось другого выбора, кроме как пытаться сделать что-то из ничего, Тревизано решил отправить своих моряков сражаться на суше. Матросы вовсе не были счастливы покинуть свои корабли, но, услыхав, что Тревизано поступит именно так, прекратили свои жалобы. Стало ясно, что никто не будет возражать и против того, что адмирал передаст командование флотом своему заместителю Альвизе Диедо.

Диедо не имел опыта морских сражений, но, будучи капитаном торгового судна, он так долго плавал по Черному морю, что знал эти воды как свои пять пальцев. Именно это, а также его хладнокровие и популярность у матросов заставили Тревизано рекомендовать его.

Корабельный врач Николо теперь поступал в прямое распоряжение Диедо. Венецианский адмирал, облаченный в доспех, с левой рукой на перевязи, сошел с корабля. Он направился на стену, окружавшую императорский дворец, чтобы присоединиться к защитникам. Николо все беспокоился о левой руке Тревизано, которая была перебита упавшей мачтой во время роковой ночной вылазки. «Надо будет навещать его хотя бы раз в день, когда в больнице выдастся перерыв, чтобы позаботиться о его руке», — подумал Николо.

Как оказалось, подкрепление пришло к защитникам, едва не опоздав. В эту полночь турки начали третий приступ. На сей раз они сосредоточились на стене вокруг императорского дворца. Пятидесятитысячное турецкое войско сгрудилось перед атакой. Это были хорошо отдохнувшие, свежие солдаты. Все эти отряды набирали из анатолийских, европейских войск, а также из подразделений Загана-паши. Хотя они происходили из разных регионов, это были чистокровные турки. Солдаты из Анатолии отличались храбростью, доходившей до свирепости.

Им противостояло менее чем двухтысячное войско латинян — в основном венецианцев под командованием Минотто и Тревизано. Здесь стена была однослойной, ее высота и толщина примерно соответствовали укреплениям внутренней стены на «тройных» участках. Непрерывный четырехдневный обстрел сильно повредил этот участок. Одни ворота даже были полностью разрушены и быстро заменены заграждением, которое тем не менее оказалось непросто преодолеть.

Хотя подобраться к стене было несложно, мало кто осмеливался приблизиться к приготовившимся отбивать атаки защитникам на ее гребне. Как и следовало ожидать, поначалу рукопашная схватка сосредоточилась около разрушенных и заложенных ворот. В лицах обороняющихся, уносивших своих павших товарищей и убивавших наступающих врагов, появилось что-то дьявольское.

Для турок это тоже была битва не на жизнь, а на смерть. У них не было возможности повернуть назад или отступить — за спиной у них, как и прежде, стояли янычары с саблями наголо. Мехмед придерживался того мнения, что внушать страх своим собственным солдатам, даже собратьям-туркам, в военном отношении куда разумнее, чем пугать врагов.

Во время этого третьего приступа нападавшим снова не удалось прорваться сквозь защиту христиан. После четырехчасового сражения турки отступили, словно морской прилив. И все же потери оказались велики. В этот раз погибло вдвое больше защитников, чем в предыдущий.

При взгляде на стену вдоль Месотихиона и вокруг императорского дворца даже неопытному человеку становилось ясно, что именно на эти места Мехмед направлял главные силы своих ударов. Защитники ничем не могли ответить на атаки. Напротив, спустя два дня часовой, стоявший у Калигарийских ворот близ императорского дворца, увидел нечто, отчего все волосы у него на голове встали дыбом…

На самом деле защитники уже рассматривали возможность того, что Мехмед прикажет своим людям устроить подкоп под стену и заложить туда взрывчатку. В частности, Тревизано и Джустиниани упоминали эти соображения на военном совете вскоре после начала осады. Но византийцы утверждали: хотя в распоряжении султана имеется много людей, у него нет никого, кто обладал бы инженерными навыками, необходимыми для решения такой задачи. Оказавшись в меньшинстве, итальянцы больше не поднимали этот вопрос.

Однако несомненно, что, реформируя свою армию, Мехмед II наверняка обдумал возможность использования взрывчатки для разрушения стены. Поначалу этот замысел оказался не слишком удачным. Хотя турецкие солдаты имели опыт строительных работ после сооружения Румелихисар, они не обладали ни знаниями, ни опытом по прокладке длинных подземных ходов. Туннели неизбежно изгибались, вели совсем не туда, куда было нужно, поэтому они оказывались бесполезными.

Султан приказал своим военачальникам отыскать солдат, имеющих опыт подкопных работ. Заган-паша вскоре доложил, что в его полку было несколько сербов, прежде работавших на серебряных рудниках. Со следующего дня работы по подкопу были поручены этим специалистам.

Мехмед приказал им провести подкоп в точности под Харисийские ворота. Чтобы не привлекать внимание защитников города, саперы начали копать на достаточно большом расстоянии от стены. Но вскоре они наткнулись на твердую горную породу и доложили, что дальше копать невозможно. Султан приказал им вместо этого копать к Калигарийским воротам, где стена была однослойной.

Горные рабочие снова начали подкоп издалека, чтобы не быть замеченными. Один из стражников начал подозревать что-то, увидев, как турецкие солдаты усердно таскают землю из какой-то щели в земле. Командиры защитников побледнели, услышав эту новость: у них не было готового плана действий на такой случай. Они решили на время сделать вид, что ничего не замечают, попытавшись найти у себя людей, тоже имеющие опыт по рытью подкопов.

К счастью, они скоро нашли опытного горного инженера — немца по имени Иоганн Грант. Он входил в отряд Джустиниани и до сих пор сражался как обычный солдат. Восстановленный в своей прежней профессии, он быстро составил план контрподкопа. Мегадука Нотарас предоставил в распоряжение Гранта отряд греческих солдат для выполнения саперных работ.

Гранту было поручено не только немедленно остановить вражеский подкоп, но и по возможности отбить у турок охоту повторять такие маневры в дальнейшем. Для начала он тщательно изучил поверхность земли. Поскольку выходить за крепостные стены оказалось слишком опасно, ему пришлось сделать это на глаз, стоя на верху стены. Если какое-то место на поверхности казалось подозрительным, Грант тут же пытался угадать, каким путем может быть проложен туннель к стене из этой точки, а затем приказывал своим людям начать подкоп из-за стены, чтобы пересечь этот маршрут.

16 мая (не прошло и дня с тех пор, как его нашли) способности Гранта получили бесспорное подтверждение. Его греческие солдаты ловко провели подкоп прямо в середину османского туннеля, где подожгли деревянные стойки, подпиравшие своды. Проход обвалился, при этом обвале погибло несколько вражеских саперов. Они еще не успели заложить порох под городскую стену.

Что характерно, султана это нисколько не испугало. Греческие солдаты остались под командой Гранта, а всем стражникам, стоявшим на стене, было приказано немедленно докладывать о любом необычном движении в лагере противника.

Пять дней спустя, 21 мая, новый успех вселил в защитников еще большую надежду. На этот раз греческие саперы, подкопавшись под вражеский туннель, использовали особое дымное горючее, чтобы выкурить османских саперов. Разумеется, греческие солдаты позаботились о том, чтобы засыпать свой собственный туннель, ведущий внутрь городской стены.

Сознание того, что их труды оказались успешными, облегчало им работу. Люди вскоре поверили, что Грант и его подчиненные видят даже в полной темноте. В следующие четыре дня они ежедневно успешно разрушали очередной турецкий подкоп.

Похоже, что после шести неудачных попыток подряд султан отказался от этого плана, и Грант, чьи глаза были по-прежнему остры, был освобожден от своих саперских обязанностей.

И все же султан двадцати одного года от роду отнюдь не прекратил обдумывать любую возможность. Казалось, что его мозг — какой-то неутомимый механизм, работающий круглые сутки. 18 мая, спустя всего два дня после того, как люди Гранта впервые обрушили один из турецких подкопов, глазам защитников города, дежуривших на стене, обращенной к суше, предстало новое чудовищное сооружение.

Убертино увидел его перед стеной, посредине между Золотым Рогом и Пигийскими воротами. Его явно построили где-то в отдалении, а затем под покровом ночи передвинули к краю рва.

Это была деревянная осадная башня. Она была даже выше башен городской стены. Хотя ее внутренность была скрыта навешенными коровьими и овечьими кожами, там, очевидно, находилась лестница, ведущая наверх. С вершины башни летели стрелы в солдат, защищавших внешнее заграждение.

Обороняющиеся пытались поджечь деревянную башню, выпуская в нее горящие стрелы, но особого успеха не достигли. Весь день турецкие солдаты наводили мостки через ров под защитой стрел, летящих с их подвижной башни. Ров был шириной двадцать метров, глубиной от метра до полутора и длиной в пять километров. Полностью засыпать его было непосильной задачей даже для такого огромного количества людей, какое находилось в распоряжении Мехмеда. Поэтому самым быстрым и эффективным способом обеспечить проход к стене для солдат и осадной башни оказалось засыпать ров до уровня земли лишь в отдельных местах по всей его длине. Хотя работы начали уже давно, прикрытие, обеспеченное осадной башней, позволяло выполнять их гораздо быстрее.

Появились новые башни. План султана стал ясен, защитники ни в коем случае не должны были позволить довести его до конца. Ночью несколько солдат тайком прокрались за стену и, выкопав ямы в насыпи, заложили в них порох.

Поскольку взрывчатку заложили у дальнего берега рва, громкие взрывы не только разрушили переход, но и подожгли деревянную башню.

Такие же взрывы, один за другим, раздались у Месотихиона и у Калигарийских ворот близ императорского дворца. В свете пламени стало видно, как мечутся турецкие солдаты, застигнутые врасплох, это зрелище сильно воодушевило защитников. На следующее утро единственную уцелевшую башню оттащили подальше ото рва, что вызвало восторженные возгласы обороняющихся.

Но, если не считать этого случая и успешных подкопов Гранта, хороших новостей у защитников не было. Учитывая повторяющиеся стычки на суше и на море, а также непрерывные обстрелы, число убитых с их стороны оказалось на удивление низким. Но количество раненых возрастало с каждым днем все быстрее. Ни для кого не было секретом, что боеприпасы почти подходят к концу, а продовольствия попросту не хватает. Даже женщины говорили друг другу, что последней надеждой города остается приход помощи извне.

Это произошло 23 мая, после полудня. Часовой на стене, обращенной к Мраморному морю, увидел небольшое судно, плывущее на север, к городу. На турецких кораблях, стоявших за пределами залива, тоже заметили приближающийся корабль и немедленно выслали несколько судов на перехват. Маленькое судно ловко ушло от них и продолжало двигаться на север. Поскольку ветра не было, оно шло только на веслах. Гребцы на преследовавших его турецких кораблях старались изо всех сил, но не могли соперничать с мастерством рулевого и с гребцами убегающего судна.

К тому времени, когда моряки на борту турецких кораблей флота поняли, что с этим суденышком шутки плохи, и выслали в погоню еще несколько судов, оказалось уже поздно. Кораблик проскочил над очень вовремя опущенной и поднятой сразу же за ним цепью.

Известие о том, что вернулся корабль, посланный на поиски венецианского флота, быстро распространилось из порта по всему городу. Все до последнего солдата, защищавшего стену, преисполнились надеждой, что скоро они услышат второе известие — о том, что корабль был послан вперед приближающегося флота, чтобы сообщить всем о его скором прибытии.

Минотто и Тревизано, не успевший даже сменить свою перепачканную боевую одежду, быстро проводили капитана корабля-разведчика к императору. Когда он наконец сообщил свои новости, не только император, но и все участники созванного военного совета побледнели.

После того как маленькая венецианская фюста благополучно покинула порт, она проследовала на юг по Мраморному морю, затем прошла пролив Дарданеллы в поисках венецианского флота. Выйдя из пролива, она обыскала все близлежащие острова. Но флота нигде не было, до жителей островов не долетал даже самый слабый слух о его приближении.

После двухнедельных поисков капитан корабля понял, что дальнейшие усилия бесполезны. Он собрал остальных одиннадцать моряков и сообщил им свое мнение, сказав, что предоставляет им решать, что делать дальше.

Один из матросов заявил:

— Братья, когда мы ушли из Константинополя, весь город был охвачен страхом оттого, что враг в любую минуту может начать штурм. Хотя мы этого и не говорили, но я уверен: никто из нас не сомневается, что Византийская столица неизбежно будет разрушена дьяволом-султаном. И это в конце концов будет результатом недальновидности самих греков. Поэтому я полагаю, что мы, выполнив свой долг, должны вернуться к себе на родину. Быть может, сейчас город уже захвачен турками.

Другой матрос попросил разрешения говорить:

— Братья, император велел отыскать наш флот. Мы сделали то, о чем нас просили, хотя, к несчастью, наш поиск оказался безуспешным. Но это не значит, что на этом заканчивается наш долг. Мы все равно обязаны вернуться и доложить об этом императору. Я считаю, что нам надо вернуться в Константинополь. Не важно, взяли турки город, или же он все еще находится в руках христиан. Но мы должны вернуться. Мы не знаем, что ждет нас там, жизнь или смерть, но мы знаем, что наш долг — повернуть на север.

Остальные десять моряков, включая капитана, согласились с ним. Единственный матрос, который был против, не стал возражать, когда понял, что решение принято.

Маленькая венецианская фюста вернулась в Константинополь. Двенадцать моряков не знали, что флот Лонго прибыл на Тенедос шесть дней спустя.

Император по очереди со слезами на глазах поблагодарил каждого из двенадцати моряков. Все присутствовавшие погрузились в глубокую мрачность, осознавая, что помощи извне более ждать не приходится.

Тем временем вражеский обстрел продолжался с неубывающей яростью. Особенно сильно обстреливался участок стены вокруг военных ворот Святого Романа. Несмотря на отчаянные попытки защитников починить ее, внешняя стена скоро оказалась бы пробитой в этом месте. Хотя обороняющиеся делали все возможное, чтобы заделать выбоины, оставленные «медвежатами», 500-килограммовые снаряды «большого медведя» сводили на нет все следы их трудов.

Только внутренняя стена сохранила свое величие. Но у защитников было недостаточно людей, чтобы отступить и должным образом оборонять ее. Они были слишком измучены, и морально, и физически, чтобы организовать такие укрепления на последнем рубеже. Звук колокола, зовущего к вечерне, в тот день показался людям похоронным звоном.

Пятидесятый день осады подходил к концу.

Глава 8

НА КРАЮ ГИБЕЛИ

Жители города чувствовали, что им не остается ничего, кроме как молиться Богу. Но тем, кто верит в один аспект сверхъестественного, легко соблазниться и другими. Существовало несколько старых народных поверий. Хотя никто не заходил так далеко, чтобы упоминать о них во всеуслышание, их рассказывали шепотом на ухо друг другу.

Люди вспомнили пророчество о том, что Византийская империя погибнет во время правления тезки первого императора Константина. Нашлись и те, кто верил: поскольку статуя великого императора указывает рукой на восток, это означает, что будущие завоеватели империи явятся именно оттуда. В другой легенде говорилось, что Константинополь никогда не будет завоеван при растущей луне. Но 24 мая было полнолуние, луна начала убывать.

Уже одного этого было достаточно, чтобы напугать народ. Но ужас еще больше усилился из-за лунного затмения, на целых три часа погрузившего город во тьму в ночь полнолуния. Для глубоко суеверных греков трудно и представить более зловещее знамение: ведь луна была символом Византийской империи. Непоколебимая уверенность в том, что Бог оставил их, тяжелым грузом давила на сердца людей.

На следующий день горожане прошли по центру города с крестным ходом, неся перед собой икону Богоматери. В процессии участвовали все жители города, кроме защитников, которые не могли оставить свои посты. И вот, когда шествие достигло центра города, икона упала со своей подставки. Процессия остановилась и смешалась, пока священники пытались поднять святыню с земли. Хотя это было всего лишь изображение на доске, она показалась тяжелой, словно свинец. Понадобились объединенные усилия нескольких мужчин, чтобы наконец-то вернуть ее на место. Это происшествие еще более омрачило настроение горожан.

Однако и это оказалось не последним дурным предзнаменованием. Когда крестный ход возобновился, неожиданно грянул гром. Потоки дождя вперемешку с градом обрушились на людей, в одно мгновение превратив улицы в реки. Крестный ход не мог продолжаться, все собравшиеся разбежались по своим домам. Стук дождя, как казалось, продолжался целую вечность. В это время смолкли вражеские пушки.

На следующий день город с утра окутался густым туманом, что было совершенно неслыханным делом для конца мая. Люди шептались между собой, что этот необыкновенный туман, должно быть, поднялся, чтобы скрыть Христа и Богородицу, покидавших город.

Представители знати снова попытались убедить императора согласиться на требования противника и отречься от престола. Султан прислал еще одного гонца, предлагая Константину сдаться. Император отвечал, что он разделит судьбу своего города и своего народа.

В тот день лагерь османов тоже переживал волнения. Осада продолжалась уже пятьдесят дней, но Константинополь все держался. Несмотря на постоянные обстрелы, ни одному турецкому солдату не удалось проникнуть за внешнюю стену. Пришли вести о том, что в город движется венецианский флот, который может появиться со дня на день. Те, кто видел, сколь неэффективно действовал османский флот до сих пор, не мог питать оптимистичных иллюзий насчет того, чем кончится морское сражение с хорошо вооруженными венецианскими кораблями.

Кроме того, ходили слухи, что венгры посылают армию на помощь городу. Если прославленный Хуньяди нарушит договор с турками и переведет армию через Дунай одновременно с приходом венецианского флота, 160-тысячное османское войско не сможет продолжать осаду.

Именно таким положение представлялось туркам на военном совете 26 мая.

Халиль-паша не собирался упускать удачную возможность. Он заговорил со страстной убежденностью:

— Мы должны снять осаду и прекратить сражение. Нет ничего позорного в том, чтобы отступить от Константинополя. И покойный султан когда-то поступил таким же образом. Правителю великого государства не следует быть безрассудным. Страны Восточной Европы не могут вечно пренебрегать мольбами Византии о помощи. Венецианцы уже отправили им на выручку свой флот. Рано или поздно генуэзцы тоже вспомнят, что и они, в конце концов, христианское государство. Османская империя должна найти мужество, чтобы выбрать почетное отступление сейчас, когда настал подходящий момент.

Слова старого визиря, имевшего больше опыта управления государством, чем любой из присутствовавших, казалось, произвели эффект на собравшуюся знать. Все смотрели на своего господина, словно впервые осознав, что султан в действительности был совсем молодым человеком, которому едва исполнился двадцать один год.

Хотя Мехмед сохранял спокойствие, Турсун, сидевший позади него, видел, как он в ярости сжимает кулаки.

Мальчик-паж был не единственным, кто почувствовал гнев молодого султана. Заган-паша поднялся со своего места и начал гневное опровержение доводов Халиля:

— Правители Европы воюют между собой. Всякий знает, что они не могут позволить себе отправить объединенные войска, чтобы прийти на помощь византийцам. А венецианский флот (даже если он прибудет), разумеется, не сумеет справиться с нашей армией. В нашем распоряжении — доблестное войско в сто шестьдесят тысяч отборных солдат. Или вы все забыли, что Александр Великий завоевал полмира с куда меньшей армией?! Отступиться теперь, после всего, чего мы добились? Об этом не может идти и речи. У нас есть один, и только один выбор — продолжать наступление.

Молодые военачальники один за другим вставали, чтобы высказаться в поддержку пламенной речи Загана-паши. Все пришли в возбуждение. Когда Мехмед объявил, что через три дня состоится новый приступ по всему фронту, никто не возразил.

Султан Мехмед II, полностью успокоившись, отдавал приказы всем командирам. Турецкий флот должен был напасть на корабли христиан и в заливе Золотой Рог, и за его пределами. Полк Загана-паши будет штурмовать стену, обращенную к заливу, а остальные войска под непосредственным командованием самого султана выполнят решительную атаку по всей стене, обращенной к суше.

Население города узнало об этом решении почти сразу же. Неизвестный осведомитель выпустил за городскую стену несколько стрел, к которым были привязаны письма.

Той ночью османский лагерь был освещен так ярко, что защитники на стене могли различить черты солдат, столпившихся у шатров. Горели не только факелы — солдаты подожгли потоки нефти, создав стену огня, в свете которой красно-золотой шатер султана выделялся на фоне всего, что его окружало. В этом свете, почти столь же ярком, как полуденное солнце, турецкие солдаты простирались ниц, вознося молитвы Аллаху под звуки флейт и грохот барабанов — и все вместе казалось защитникам каким-то бесовским действом. Шум продолжался почти до полуночи, затем в лагере все смолкло.

27 мая «Великая пушка», прервав долгое молчание, палила весь день напролет. Турецкие солдаты, не занятые ни стрельбой, ни помощью пушкарям, спокойно работали в тылу, готовя штурмовые лестницы и сети с крючьями. Со стены был виден султан, который в своем белом плаще, восседая верхом на черном жеребце, окруженный военачальниками, носился, словно ветер, мимо своих полков, проводя их смотр.

Христианские защитники на передовой продолжали сохранять присутствие духа, хотя ожидался массированный приступ врага. Далее Джустиниани, раненный осколком, вернулся на свой пост вскоре после того, как ему была оказана помощь на его корабле. На стене вдоль Месотихиона, пострадавшей сильнее всего, постоянно можно было видеть и императора, и Джустиниани.

Этот вечер турки провели в той же оргии света и грохота, что и прошлый. Точно так же, как и прошлой ночью, в полночь суматоха сменилась сонной тишиной. Что же касается войск защитников, то, далее закончив свои работы по починке стен или частокола, солдаты не могли оставить свои посты. Единственный отдых, который им был позволен, — это подремать насколько часов, кое-как устроившись в углу одной из башен.

27 мая, получив подтверждение того, что все его полки заняли свое место в предписанном построении, султан приказал всем устроить однодневный отдых. Лишь он сам со своими сановниками, следовавшими за ним по пятам, не останавливался ни на минуту, переезжая от одной части к другой, призывая всех приготовиться к решающей битве. Но в отличие от своего отца, любившего напрямую беседовать со своими солдатами и самому выкрикивать боевые призывы, чтобы воодушевить своих людей, Мехмед предпочитал перепоручить произнесение речей одному из командиров.

Военачальник повернулся к собравшемуся войску и заговорил:

— Его величество султан милостиво распорядились о том, что после взятия город будет отдан вам на три дня на разграбление. Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад — пророк Его! Завтрашняя битва будет священной войной, одной из тех, что исполнят пророчество Мухаммада. Завтра мы захватим множество христиан и продадим их в рабство по два дуката за голову. Все золото в городе будет нашим! Скоро вы станете богачами! У наших псов будут ошейники из бород греков! Нет Бога, кроме Аллаха, и мы живем и умираем лишь ради любви к Аллаху!

Солдаты закричали и воздели в воздух сабли и копья. Они были убеждены, что Константинополь — богатейший город Средиземноморья. Поэтому распоряжение султана о том, что все богатства будут разделены между ними, подействовало волшебным образом. Скоро эти богатства действительно достанутся им. Теперь, когда их головы очистились от трехдневного поста, они, без сомнения, рано лягут и спокойно уснут.

В это же самое время посол Минотто обратился с речью к своим соотечественникам-венецианцам, собравшимся в венецианском торговом доме. Минотто, решивший подать им пример и потому не отославший из города свою жену и детей, сказал им несколько слов:

— Не важно, смерть или жизнь ожидают нас, но мы должны исполнить наш христианский долг. Я верю, что наша жертва за родину не будет напрасной. Я верю, что наше отечество поймет, почему мы решили поступить так, и отнесется с уважением к нашему решению. Когда начнется битва, станет бесполезно пытаться оставить свои посты. Лучше избрать смерть.

Затем всех венецианцев угостили вином из их страны. Николо, занимавшийся в тот момент раненой рукой Тревизано, немного утешился тем, что это вино, похоже, приносило исцеление.

Колокола константинопольских церквей в тот день звонили непрерывно. Это был не тревожный набат, не долгий величественный перезвон погребальных колоколов. Колокола били так, как обычно звонили к службе, но только очень долго. На Западе такой звон раздавался только в случае смерти папы римского. Но в тот вечер 28 мая константинопольцы под этот бесконечный звон молча направились к собору Святой Софии.

Более чем пять месяцев, с 12 декабря прошлого года, когда состоялось богослужение, ознаменовавшее объединение двух церквей, те, кто был против унии, отказывались заходить в собор Святой Софии, главный храм города. Но сейчас все они были здесь. Вероятно, люди чувствовали, что это будет их последнее богослужение.

Без всяких приказов или увещеваний горожане, вплоть до самых скромных обывателей, начали заполнять огромный круглый центральный зал и широкие боковые приделы. На службе, разумеется, присутствовал сам император, окруженный всей городской знатью. Все официальные лица из Латинского квартала, начиная с посла Минотто, оказались в одном ряду. Службу вели патриарх константинопольский и папский посланник кардинал Исидор. Последнему помогали те самые монахи, которые столь яростно противились унии.

Отсутствовал лишь Георгий.

Проблема объединения двух церквей поглотила полстолетия, и в ней было все — от богословских споров в высших церковных кругах до преодоления взаимной ненависти приверженцев разных исповеданий. Она оставила глубокие шрамы в душах европейцев. Но в ту минуту объединение двух церквей стало реальностью. Когда Исидор благословил братьев, люди в храме, преисполненные религиозных чувств, обнимали тех, кто преклонял колени рядом с ним, не разбирая, православные это или католики.

Когда служба окончилась, все разошлись по домам или вернулись на свои посты.

Юный Убертино направился к Пигийским воротам. В глазах его стояли слезы. Даже далекий от сентиментальности купец Тедальди, возвращаясь на свой пост на стене вдоль императорского дворца, почувствовал, как что-то вскипает у него в груди. Единственным итальянцем, который не смог посетить богослужение в Святой Софии, оказался Николо, который был занят тем, что перевозил свой госпиталь из торгового дома на корабли.

Император пригласил участников военного совета на последнее собрание. Франдзис слышал, как он благодарил их за тяжкий труд и за храбрость, проявленную в бою. Константин выразил особую благодарность за все усилия двум группам итальянцев — венецианцам и генуэзцам. Он знал, что сможет полностью положиться на них, когда настанет час последней битвы, который, как понимал повелитель Византии, уже близок.

Затем Константин обратился к своим подданным-грекам:

— Человек должен быть готов с радостью умереть за свою веру и за свою родину, за свою семью и за своего государя. Сейчас вы должны быть к этому готовы. Я же со своей стороны готов разделить вашу судьбу.

Затем император обошел собравшихся, прося каждого простить ему, если он чем-то их обидел. Константин вы глядел изможденным, но ничто не могло скрыть его прирожденного благородства. Нескончаемый поток слез струился по его лицу.

Все собравшиеся тоже плакали и клялись отдать свои жизни за императора. Как и до того в Святой Софии, люди обнимали друг друга, выказывая искреннее взаимное доверие.

Затем все иноземцы разошлись по своим постам. Несколько византийских дворян присоединились к крестному ходу, несущему икону по городу.

Франдзис присоединился к императору, осматривавшему укрепления на стене, обращенной к суше. Когда с этим было покончено, они повернули своих коней к самой северной башне императорского дворца, а затем поднялись на ее гребень.

Два флага развевались на вечернем ветру у них над головами: золотой двуглавый орел на голубом фоне — флаг Византийской империи, золотой лев святого Марка на красном — флаг Венецианской республики. Огни, зажженные у шатров османской армии под стенами города, создавали море света, распространявшееся до самых Галатских холмов. Огни мерцали и на борту турецких кораблей, которые начали двигаться в море за пределами залива.

Сорокадевятилетний император Константин XI долго смотрел на дрожащие огни, не говоря ни слова. Франдзис, служивший ему более двадцати лет, стоял за спиной у повелителя и тоже молчал. Наконец император обернулся и положил руку на плечо своего верного приближенного.

— Прошу тебя, проверь резервные войска в городе и доложи мне, — сказал он.

Франдзис не хотел отлучаться от своего государя ни на минуту в эти прощальные часы, но не мог заставить себя выразить свои истинные чувства. Он лишь поклонился и спустился по ступеням башни.

Сойдя вниз, он решил выполнить свое задание как можно скорее и поспешить назад, к императору, который собирался защищать военные ворота Святого Романа.

С тех пор он больше не видел императора…

Глава 9

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

В час пополуночи три вспышки прочертили длинные красные дуги на темном небе. Это был условный сигнал. Начался общий приступ, в котором приняли участие все 160 000 турецких солдат.

Боевые кличи зазвучали по всей передовой линии. Главная атака, как и ожидалось, была сосредоточена на участке Месотихион вокруг военных ворот Святого Романа. Колокола городских церквей беспорядочно забили тревогу.

Атаку начали нерегулярные войска, шедшие в авангарде. Пятидесятитысячное войско сгрудилось под стеной. У всех солдат были разные доспехи и оружие. Кроме сабель и копий, они несли только лестницы с крюками. Турки отчаянно сражались, пытаясь залезть на подмости и вскарабкаться на стену, но столкнулись со столь же яростным сопротивлением — их расстреливали одного за другим. Обстрел из пушек продолжался даже теперь, ядра убивали и обороняющихся, и турецких солдат. Звуки труб и литавр заполняли тишину между выстрелами. Слышались пронзительные вопли женщин за стенами города, стенавших и моливших Бога пощадить их, словно бы пытаясь заглушить ту какофонию, которую создавали нападавшие османы.

У мужчин, стоявших на стене, не было времени молиться. Более 50 000 солдат нерегулярных войск были посредственными бойцами. Но они знали, что за их спинами стоят грозные янычары с саблями наголо, отступать оказалось некуда. Несмотря на это, первая волна атакующих турецких сил понесла тяжелые потери. После двух часов приступа атака, по-видимому, была отбита.

Мехмед был прекрасно осведомлен о недостатках своих нерегулярных частей. Он разработал соответствующую стратегию. Эти солдаты могли быть неорганизованными и скверными бойцами, но они выполнили свою задачу — вымотать защитников. Когда первая волна атаки была отбита, султан приказал начинать второй натиск, не дав обороняющимся ни мгновения передышки.

Полк, состоявший из более пятидесяти тысяч хорошо обученных солдат регулярных частей, одетых в одинаковую белую форму и красные тюрбаны, двигался ровными рядами. Половина из них делали вид, что атакуют стену, обращенную к суше, по всей ее длине, чтобы отвлечь внимание защитников. Остальные сосредоточились у Месотихиона.

Хотя эта вторая волна атакующих состояла из его собратьев, турок-мусульман, Мехмед продолжал обстрел из орудий. Когда участок частокола близ военных ворот Святого Романа был разнесен на куски прямым попаданием, отряд турецких солдат, пытавшихся перелезть ограду в этом месте, взлетел на воздух. Все скрывалось в густой пыли и дыму. В неразберихе отряду в две сотни турецких солдат удалось проникнуть сквозь брешь во внешней стене. Большинство из них были убиты защитниками, которые быстро подоспели на место действия, остальных отбросили назад и скинули в ров.

Так повторялось снова и снова: когда пыль, поднятая ядром, немного рассеивалась, обороняющиеся продолжали убивать турок и отражать новые подступавшие отряды. Но прежде чем им удалось окончательно отбить вторую волну, пришел черед третьей.

В бледном свете луны, скрывшейся за облаками, надежные янычары султана приблизились к стене. Одетые в одинаковые белые шапки и белые одежды с зелеными поясами, они пересекли ров, сохраняя идеальный строй. В отличие от двух первых полков янычары не собирались бездумно рваться вперед. Когда противник убивал кого-то в их рядах, они лишь отталкивали тело в сторону, словно все это было частью их плана. А затем янычары продолжали двигаться вперед, не ломая рядов. Даже наконечники их ятаганов образовывали идеально ровную линию.

Мехмеду было мало наблюдать за битвой на расстоянии. Он стоял на внешнем краю рва и кричал на своих солдат, то подбадривая их, то браня. Турсун пришел в ужас. То место, где находился султан, простреливалось с городской стены. Хотя обычно фаворит преклонял колени в присутствии султана, сейчас у него оказались заботы поважнее: мальчик стоял, выпрямившись во весь рост и разведя руки, чтобы защитить своего господина. То, что он рискует своей собственной жизнью, даже не приходило в голову пажу.

Янычары услышали слова поощрения своего султана и с новой отвагой кинулись в битву. Все это пятнадцати тысячное отборное войско было брошено на стену вдоль Месотихиона, длина которой составляла менее двух километров. Каждое подразделение в свой черед бросалось в атаку на стену. По мере того как они повторяли эти приступы, соблюдая строгий порядок, число солдат, которым удавалось добраться до стены, постоянно увеличивалось.

Защитники, которые были вынуждены отражать все новые атаки свежих сил врага, а сами не имели возможности сменяться, держались стойко. Так, солдаты, стоявшие на стене в районе Месотихиона, по предложению командира сухопутных сил Джустиниани заперли все ворота, ведущие из внешней стены внутрь. Они передали ключи императору. Иными словами, обороняющиеся были полны решимости защитить внешнюю стену — или погибнуть. Они больше не были греками, генуэзцами или венецианцами, все дрались заодно.

Джустиниани тоже сражался с удивительным мужеством, что было довольно неожиданно для столь молодого человека, который к тому же был лишь наемником. Даже император обнажил меч и бился с турками на стене.

Этот яростный рукопашный бой продолжался более часа. Даже янычары, хребет османской армии, на этот раз не смогли одержать решающую победу. Нападающие и защитники сцеплялись друг с другом в крутящиеся клубки и снова распадались. Первый луч рассвета осветил небо — сперва чуть-чуть, потом разгораясь все ярче. Битва продолжалась уже пять часов.

Солнце еще не взошло, когда стрела, выпущенная в упор, поразила Джустиниани в плечо над левой ключицей. Он покачнулся от удара. В ту же секунду другая стрела вонзилась ему в правое бедро. Сквозь щели в серебристых доспехах молодого командира начала сочиться кровь. Вскрикнув от сильной боли, Джустиниани приказал одному из своих подчиненных, подоспевших к нему на помощь, унести его на корабль. Солдат знал, что ворота, ведущие от внешней стены к внутренней, а оттуда непосредственно в город, были заперты. Он помчался к императору, чтобы просить у него ключи.

Константин подбежал к Джустиниани по проходу между частоколом и внешней стеной. Он опустился на колени рядом с ним, взял его за руку и взмолился, чтобы тот изменил свое решение бежать. Но казалось, что командир, только что выказывавший невиданное мужество, вдруг испугался вида собственной крови и вспомнил, что он еще молод, что есть многое, ради чего стоит жить. Джустиниани не обращал внимания на мольбы императора и повторял свое желание покинуть поле сражения.

Император неохотно отдал ключи помощникам Джустиниани, которые унесли своего командира в безопасное место.

Это событие не осталось незамеченным пятьюстами генуэзскими солдатами, находившимися под непосредственным командованием Джустиниани. В конце концов, они были наемниками, профессионалами. Они могли сражаться не хуже других, когда удача была на их стороне, но были готовы первыми бежать, если видели признаки приближающегося поражения. Когда они заметили, что их командира унесли, битва для них, по сути дела, окончилась.

Всем скопом генуэзцы рванулись к двери, через которую только что вынесли Джустиниани. Греческие солдаты и сам император пытались остановить их. Султан, стоявший на краю рва, заметил, что внутри городских стен возникло какое-то неожиданное волнение. Громче обычного он прокричал:

— Город наш!

Янычары полностью преобразились. Теперь они все как один бросились в атаку на городскую стену, и на сей раз отразить их натиск не удалось. Те, кто перебрался через частокол, ни секунды не медля, вскарабкались на внешнюю стену. Защитники были окончательно отброшены. Надеясь убежать, они сгрудились в проходе между внешней и внутренней стенами. Турецкие солдаты, занявшие внешнюю стену, снимали их стрелами одного за другим.

Обороняющиеся на стене вдоль императорского дворца тоже не встретили пощады. Теперь уже слишком много турецких солдат ломилось в бреши в укреплениях, чтобы их атаку можно было отразить. Когда одни из ворот оказались снесены, турки хлынули внутрь. Вся надежда исчезла. Некоторые венецианцы еще продолжали сражаться, невзирая ни на что. Но, увидев, что византийский и венецианский флаги, поднятые на башне, спущены, а на их месте появился красный флаг с белым полумесяцем и звездой, они тоже вынужденно признали поражение. Тревизано скомандовал своим людям отступать к Золотому Рогу.

Император тоже увидел турецкий флаг, поднятый на башне. Он сел на своего белого коня и помчался к военным воротам Святого Романа. Константин собирался воодушевить там своих людей, заставить их не прекращать битву. Но греческие солдаты тоже заметили красный флаг, после чего обратились в бегство. Все они метались в поисках какой-то возможности спастись, усиливая общее смятение. Турецкие бойцы, уже закрывшие все выходы внешней стены, резали их, словно волки, выпущенные в овечье стадо.

Император понял, что наступил конец. За ним следовали всего три всадника: греческий рыцарь, испанский дворянин и еще один солдат — уроженец Далмации. Все четверо сошли с коней. Они хотели драться пешими, но хаос, царивший вокруг, сделал даже это невозможным. Греческий рыцарь, приходившийся родственником императору, крикнул, что лучше умрет, чем сдастся в плен. Он ринулся в схватку.

Император отшвырнул в сторону свой красный плащ. Он сорвал с себя императорские регалии. Рассказывали, что те, кто был рядом, слышали его слова:

— Найдется ли хоть один добрый христианин, который вонзит мне меч в сердце?!

Последний император Восточной Римской империи обнажил меч и бросился навстречу приближающейся волне турецких солдат, в которой он исчез, чтобы больше никогда не появляться. Два оставшихся рыцаря последовали за ним.

По всему турецкому лагерю горели сигнальные огни, оповещавшие о том, что стена проломлена. На утреннем солнце они светили не так ярко, как ночью, но глаза османских воинов стали зорче от предвкушения. Вся армия испустила крик радости и помчалась к городским стенам. Солдаты, до того момента продолжавшие защищать Пигийские ворота, еще не зная о том, что произошло, не могли ни с чем спутать этот радостный вопль. Они тоже бросились бежать, спасая свою жизнь.

Единственным средством спастись оказались корабли союзников, стоявшие у причалов в заливе Золотой Рог, но Пигийские ворота находились в самой удаленной точке от бухты. Защитники метались, ослепленные страхом.

В этот момент враги, перебравшись через стену, открыли ворота изнутри. Внутрь хлынул поток турецких солдат. Золотые ворота, через которые в более счастливые для империи дни всегда въезжали императоры, возвращаясь с триумфом после удачного военного похода, остались практически неповрежденными. Толпа турецких воинов беспрепятственно вошла и сквозь них.

Хотя турецкий флот, стоявший в Мраморном море, бездействовал в ходе всей осады, утром 29 мая он тоже принял участие в боевых действиях. Когда пришел сигнал о том, что оборона стены прорвана, османские корабли, не теряя времени, поплыли на юг и бросили якоря у двух небольших пристаней на Мраморном море. Горожане, находившиеся поблизости, возможно, понимая, что сопротивление бесполезно, быстро открыли ворота для турецких солдат, сошедших на берег, и повалились им в ноги.

Не прошло и нескольких минут, как масса турок окружила претендента на османский трон принца Орхана и его людей. Зная свою судьбу, если их захватят в плен и им придется предстать перед султаном, они отважно вступили в бой с группой, во много раз большей, чем их собственный отряд. Затем принц вскочил на своего коня и упал грудью на меч, протянутый ему одним из его людей.

Испанский консул Хулио и его солдаты-каталонцы тоже оказали упорное сопротивление, сражаясь до тех пор, пока последний боец не был убит или захвачен в плен.

С кардиналом Исидором, защищавшим участок стены к северу от того места, где стоял Хулио, все оказалось не так просто. Поскольку кардинал с самого начала осады понял, что основной удар врага придется не на его участок стены, он отослал большую часть своих людей в самое опасное место — на укрепления, обращенные к суше, почти никого не оставив при себе. Исидор был прежде всего послом папы римского. Он не сомневался, что вслед за императором Мехмед больше всего желал бы захватить именно его. Если бы кардинал попал в плен, после чего выяснилось бы, кто он, это выглядело бы так, словно сам папа, наместник Бога на земле и представитель всех католиков, был захвачен в плен мусульманским владыкой.

Пока эти неприятные мысли проносились у него в голове, Исидор заметил какого-то нищего, ковылявшего мимо него…

Известие о поражении не сразу распространилось по огромному городу. Первыми узнали новость те, кто увидел защитников, бегущих от турецких солдат, устремившихся за ними. Поняв, что все потеряно, некоторые люди бросились к бухте Золотой Рог, но большинство греков поспешили к собору Святой Софии в восточной части города. Одна из легенд гласила, что если Константинополь когда-нибудь падет, архангел Михаил спустится на купол Святой Софии и рассеет захватчиков, прогнав их к восточному берегу Босфора.

Круглый зал огромного собора вскоре наполнился беглецами. Они закрыли и заперли бронзовые двери собора и преклонили колени в молитве.

Когда моряки на христианских кораблях, стоявших на якоре в заливе Золотой Рог, увидели турецкий флаг, развернутый на башне императорского дворца, и услышали многочисленные сигналы, они поняли — оборона стен прорвана. Приготовившись к атаке вражеских кораблей и в самом заливе, и за заградительной цепью, суда снялись с якорей и построились для обороны. Однако матросы на османских кораблях вовсе не собирались нападать на христианский флот: они беспокоились, что их собственная пехота захватит всю добычу, разграбив захваченный город прежде, чем моряки успеют присоединиться к ним.

Поэтому османские корабли, находившиеся за пределами бухты Золотой Рог, двинулись к пристаням на Мраморном море, не обращая никакого внимания на суда христиан. Турецкие корабли, стоявшие внутри залива, помчались к воротам около императорского дворца, через которые войска Загана-паши уже хлынули в город. Моряки присоединились к грабежу.

Для христианского флота это стало несказанной удачей, ниспосланной морякам небом. Диедо, который в отсутствие Тревизано выполнял обязанности командира флота, приказал кораблям пристать вдоль городской стены, развернувшись носами к выходу из залива, чтобы обеспечить быстрый отход в случае необходимости, после чего взять на борт как можно больше беглецов.

Когда это было выполнено, Диедо вместе с еще одним капитаном и Николо перешли на небольшое суденышко и пересекли залив, направляясь к Галате.

Магистрат Ломеллино ждал их на той стороне. Диедо заговорил первым:

— Я хотел бы знать, каковы намерения жителей Галаты? Собираетесь ли вы остаться и сражаться? Хотите ли бежать? Если вы собираетесь драться, мы обещаем поддержать вас.

Ломеллино, как казалось, пребывал в нерешительности. Прямо перед последним приступом один из эмиссаров султана посетил его, чтобы снова подтвердить нейтралитет Галаты. Но кто мог поручиться, что это гарантирует хоть что-нибудь?

— Могли бы вы дать нам немного времени? — спросил наконец Ломеллино, не пытаясь скрыть свое замешательство. — Я хотел бы послать гонца к султану, чтобы узнать, не согласится ли он распространить свои условия мира не только на генуэзцев, но и на венецианцев.

Диедо понимал, что подобное абсолютно невозможно — дело зашло слишком далеко. Но он мог лишь посмотреть на Ломеллино с плохо скрываемым презрением и промолчать.

Возвращаясь на свой корабль, чтобы плыть обратно к Константинополю, они заметили, что все ворота колонии закрылись за ними.

Но не все генуэзцы из Перы, видевшие, что происходит на другом берегу Золотого Рога, могли сохранять такое же безразличие. После того как им открыли ворота, Диедо со спутниками вышел на причал и увидел, что многие генуэзцы вместе с семьями, не поверив слову султана, грузятся на корабли, чтобы бежать.

Когда они вернулись обратно на константинопольский берег, поток беглецов достиг предела. Причал был переполнен людьми, некоторые буквально падали в воду. Но даже и тогда венецианские моряки, не потеряв присутствия духа, продолжали втаскивать людей на борт — одного за другим.

Солнце приблизилось к зениту. Количество горожан, запрудивших пристани, начало убывать. Николо, хотя ему следовало оказывать помощь раненым, стоял на корме корабля, оглядываясь вокруг. Тревизано нигде не было видно. Посла Минотто и иных представителей венецианской знати тоже не было заметно ни на одном из других кораблей.

Диедо решил, что задерживаться в порту еще дольше слишком опасно. Он приказал поднимать якорь на своей галере, просигналив команду другим кораблям сделать то же и последовать за ним к выходу из бухты Золотой Рог.

На причале все еще оставались люди. Видя, что спасение уходит, они прыгали в воду и плыли за кораблями, которые отходили от пристани значительно медленнее, чем обычно, словно бы неохотно покидая порт. Те, кому удалось догнать суда, были благополучно взяты на борт. Моряки с корабля Николо вытащили одного беднягу, который прыгнул в воду, не умея плавать. Он барахтался, борясь за свою жизнь, пока ему не сбросили спасительную веревку. То был флорентийский купец Тедальди.

Среди беженцев, сбившихся в кучу, словно мертвые, на палубах кораблей, нигде не было видно молодого студента из Брешии. Адмирал Тревизано, само присутствие которого успокоило бы тех, кто был рядом, так и не появился на пристани…

Ведущая галера Диедо приблизилась к заградительной Цепи, по-прежнему туго натянутой поперек Золотого Рога. Двое солдат сели в шлюпку и погребли в сторону Константинополя, где перерезали кожаные ремни, которыми цепь крепилась к башне. Течение медленно отнесло заграждение в сторону.

Галеры проскользнули в образовавшийся проход. Семь генуэзских кораблей с беглецами из Галаты шли у них в кильватере, за ними следовали венецианская военная галера под командованием капитана Морозини и венецианская торговая галера. Этот последний корабль шел очень неуверенно: более ста пятидесяти моряков из его команды, защищавших город, не вернулись. За ним двигалась галера Тревизано, не испытывавшая такого недостатка в матросах, как на предыдущем судне, но лишившаяся своего капитана. Далее плыли еще два генуэзских судна, а замыкали флотилию четыре критских корабля с множеством греческих беженцев на борту.

В заливе Золотой Рог еще оставалось не менее десяти византийских кораблей, несколько генуэзских и, вероятно, около двадцати других судов, включая принадлежащие венецианским торговцам. Диедо решил подождать в устье Босфора в течение часа на тот случай, если какому-нибудь из этих кораблей удастся вырваться из залива с беженцами. Как оказалось впоследствии, это не удалось никому.

Диедо не мог пренебречь своим главным долгом — готовиться к атаке осман. Сильный ветер дул с северо-запада, но он мог поменять направление в любой момент. Капитану следовало отдать приказ уходить прежде, чем этот ветер стихнет или изменит направление. Второго шанса могло и не случиться.

Когда он сообщил свои соображения капитану одного из генуэзских судов, тот ответил:

— У нас широкие паруса. Пока ветер попутный, мы можем идти очень быстро. Мы обождем какое-то время — скажем, до заката.

Диедо знал, что семь больших генуэзских галер хорошо защищены и подготовлены к бою, так что у него нет причин для беспокойства. Он приказал всем остальным, кроме этих генуэзских кораблей, двигаться в путь.

Было чуть более двух часов пополудни. Четыре венецианских корабля и четыре галеры с Крита поймали сильный северный ветер и поплыли на юг, к Мраморному морю. Они держали путь в Негропонте, который теперь, после потери Константинополя, стал последним оплотом на границе с Османской империей. Пока корабли плыли, все, кто находился на борту, безучастно смотрели назад, на Константинополь. Даже испытанные в бою моряки на венецианских военных галерах не могли оторвать глаз от города, медленно уходящего за горизонт, — «второго Рима, града Христова».

У 160 000 османских солдат, хлынувших в город, отсутствовала какая-либо воинская дисциплина. Ими двигало лишь полное упоение грабежом. Каждому из них было позволено взять себе все, что он мог унести за следующие три дня. Греки быстро поняли: их жизни станут щадить, пока они не оказывают сопротивления.

На самом деле число убитых не достигало и 4000 человек. Для такого события, как захват города с населением в 40 000 жителей, это не было очень большой цифрой, учитывая нравы того времени. Большинство убитых погибли сразу после того, как османы прорвались за стену: не веря, что противников может быть менее 8000, турецкие солдаты, побуждаемые в первую очередь страхом, убивали всех, кто попадался им на глаза.

Именно по этой причине большинство защищавших стену были уничтожены. Кровь убитых текла по улицам вдоль стены, словно вода после сильного дождя.

Среди греков поговаривали, что даже турок, убивший собственных родителей, скорее предпочтет продать человека в рабство, чтобы выручить деньги. Если им не сопротивляться, они пощадят жизнь, лишь возьмут тебя в плен. Потому большинство горожан, которым не удалось бежать, были схвачены. Люди, прятавшиеся в соборе Святой Софии, тоже не сопротивлялись. Они просто позволили турецким солдатам, размахивавшим кривыми мечами, связать себя.

Османы не давали никакой пощады многочисленным мужским и женским монастырям, находившимся в городе. Хотя несколько монахинь предпочли покончить с собой, бросившись в колодец, чтобы не попасть в руки язычников, большинство церковников выказали удивительную верность своим обетам и спокойно сдались, как им приказали их настоятели. Некоторые были убиты, хотя они и не оказывали сопротивления. В числе погибших были старики, которые не представляли никакой ценности в качестве рабов, а также дети.

Пленные независимо от пола или положения в обществе были выстроены в две шеренги. Их связали друг с другом веревками или обычными шелковыми шарфами, после чего погнали в османский лагерь. То и дело слышались крики, когда какой-нибудь солдат-насильник вытаскивал из рядов красивую женщину или юношу. Остальные пленники шли покорно, словно стадо овец. Из их глаз исчезла всякая надежда.

Нечего и говорить о том, что императорский дворец и церкви были полностью разграблены, а позже дело дошло и до обычных жилых домов. Турецкие солдаты дрались между собой за наиболее ценную добычу, а все, что им было не нужно, уничтожалось или сжигалось. Многие иконы были разрублены пополам и сожжены. Из распятий молотками выбивали драгоценные камни, а сами реликвии выбрасывали.

Мехмед провел все утро в переговорах с посланцами из Галаты и с пленниками из византийской знати, которых привели к нему. Больше всего его интересовало местонахождение императора.

Византийцы сказали, что знают лишь то, что император пропал в бою. Появились двое турецких солдат, сообщивших, что император был обезглавлен. Они показали пленникам отрубленную голову для опознания. Все знатные пленники без исключения подтвердили: это действительно император.

Мехмед приказал выставить голову на столбе неподалеку от собора Святой Софии. Двое солдат сказали, что на теле, от которого они отрубили голову, имелись чулки с вышитыми орлами. Это стало для султана достаточно веским доказательством того, что император действительно мертв.

После завершения аудиенции молодой победитель удалился к себе, чтобы приготовиться к триумфальному въезду в город. Он повязал свое белое одеяние зеленым кушаком, надел белый плащ из дамаста и белый тюрбан со сверкающим зеленым изумрудом в центре. На поясе у него висел золотой ятаган, сверкавший так ярко, что на него было больно смотреть.

Закончив одеваться, владыка приказал Турсуну привести к шатру его белого коня. Турсун на мгновение не поверил своим ушам, он думал, что султан въедет в город на черном жеребце, служившем ему все пятьдесят шесть дней осады. Но скоро паж понял желание своего господина. Он вежливо поклонился и пошел приказывать конюху приготовить белого коня.

В два часа дня султан двадцати одного года от роду, сопровождаемый советниками, военачальниками и имамами, охраняемый отборными янычарами, въехал в Константинополь через Харисийские ворота. Словно желая сполна насладиться своим новым владением, он придержал коня, заставляя его идти медленной рысью, пока процессия двигалась по главной магистрали города. Повелитель даже не глядел ни на солдат, занятых грабежом, ни на молчаливых пленников.

Подъехав к входу в собор Святой Софии, Мехмед спешился. Он наклонился, поднял горсть земли и медленно высыпал ее на свой белоснежный тюрбан. Турсун и остальные собравшиеся поняли, что этим жестом их обычно надменный повелитель выражает свое смирение перед Аллахом.

Султан выпрямился и вошел в собор Святой Софии. Почти все греки, прятавшиеся там, были уведены, осталось лишь несколько старых монахов, сжавшихся в углу. Мехмед заметил турецкого солдата, пытавшегося выковырять мраморный камень из пола. Впервые после въезда в город владыка разгневался. Солдатам было разрешено лишь угонять в рабство людей и присваивать их имущество, но было объявлено: город со всеми его зданиями принадлежит султану, и только ему.

Солдата вышвырнули из здания. После этого султан обратился к съежившимся монахам. Теперь в его голосе не было гнева. Он спокойно велел им разойтись по своим монастырям.

Повелитель прошел далее в круглый зал и с чувством, похожим на восхищение, оглядел сияющие всеми цветами мозаики на стенах. Но затем он повернулся к своим советникам и сказал им: церковь должно немедленно превратить в мечеть. Первое, что нужно было сделать для этого, — полностью сбить мозаики.

Один из имамов поднялся на кафедру и начал читать нараспев: «Нет Бога, кроме Аллаха».

Мехмед поднялся к алтарю, припал лбом к земле и вознес Богу благодарственные молитвы за то, что Он даровал ему эту победу.

Окончив молитвы, султан и его свита посетили полуразвалившийся старый императорский дворец, находившийся неподалеку. Затем они направились к древнему Колизею, который тоже долго стоял заброшенным. После этого завоеватели проследовали по другому широкому проспекту к Пигийским воротам, через которые вышли из города и вернулись в лагерь.

За все это время не было сделано ни одного выстрела. Никто из жителей завоеванного города не посмел преградить дорогу султану. Константинополь полностью подчинился Мехмеду II.

Византийская империя была стерта с лица земли. На ее месте возникла Османская империя.

Глава 10

ЭПИЛОГ

После взятия города Франдзис вместе с греческими солдатами, находившимися рядом с ним, попал в окружение и был схвачен наступавшей османской армией. Он спешил назад, к императору, после того как по приказанию повелителя проверил резервные войска. Его непритязательные манеры, скромная внешность и то, что он не носил одежды, подобающие его положению, привели к тому, что турецкие солдаты приняли его за обычного горожанина. Они не могли догадаться, что перед ними не просто министр финансов, но и один из самых ближайших доверенных людей императора.

Его засунули в одну группу вместе с солдатами, которых выстроили в две шеренги, как и прочих пленников. Их вывели за пределы города, в османский лагерь. Там пленных разделили на группы, и Франдзис провел следующий месяц вместе с другими греками, запертыми, подобно домашнему скоту, в загоне близ шатров турецких солдат, ставших их новыми хозяевами.

22 июня Мехмед поручил управление завоеванным городом одному из своих советников и вернулся в Адрианополь. Франдзис попал в длинную вереницу пленных, которые отправились вместе с Мехмедом как часть его каравана. Узников оказалось так много, что, когда белый конь султана, ехавшего во главе каравана, уже скрылся за горизонтом, люди, шедшие в конце каравана, еще не покинули городских стен.

В течение этого периода первейшей заботой Франдзиса было узнать, где находятся останки императора. Среди пленных распространился слух о том, что Константин геройски погиб в бою. Но никто не мог с уверенностью сказать, где лежит его тело. Почему-то Франдзис не хотел заставить себя поверить, что голова, попавшая к Мехмеду, действительно принадлежала императору. Однако поскольку он был скован с другими пленными, то никак не мог пойти и взглянуть на нее сам.

Тем не менее Франдзис мог утешаться тем, что император, которому он так преданно служил и который втайне надеялся умереть, встретил свой конец героически, как и подобает последнему из властителей Византийской империи.

Второй заботой бывшего придворного было выяснение местонахождения его жены и детей, но и об этом трудно было что-нибудь сказать с уверенностью.

Поскольку у всех пленных были одни и те же заботы, между ними быстро наладилась связь, а при должном внимании стало возможно узнать все новости.

Вскоре Франдзис услышал, что его жена стала собственностью какого-то турка. После прибытия в Адрианополь он выяснил, что его сын и дочь оказались среди юных рабов, которых султан отобрал для службы у себя во дворце.

Франдзис стал рабом главного конюха султана. Первейшей его задачей было найти какой-нибудь способ выкупиться на свободу. Жители Пелопоннеса, который все еще оставался греческим, а также те, кто находился на территориях, подчиненных туркам, не жалели усилий, чтобы помочь своим порабощенным братьям из Константинополя. После одиннадцати месяцев рабства Франдзису удалось выкупить себя за деньги, которые ему одолжил один из этих свободных греков. Затем он стал пытаться освободить свою жену. С помощью нескольких людей, знавших о долгой и преданной службе Франдзиса, ему удалось и это.

Но судьба его детей, как он узнал позже, оказалась поистине достойной жалости. Его дочь умерла вскоре после того, как попала в гарем султана. Его сын, которому исполнилось всего восемнадцать лет, отверг заигрывания Мехмеда и был казнен.

Франдзиса и его жену ничто более не удерживало в стране, управляемой османами. Они уехали на Пелопоннес в поисках протекции у младшего брата императора Фомы Палеолога. Франдзис служил при дворе Фомы до 1460 года, когда Мехмед захватил и этот регион. Он вместе с Фомой был вынужден бежать на остров Корфу, принадлежавший Венеции.

Франдзис продолжал служить при дворе в изгнании в качестве посла Фомы, совершая поездки во все княжества Италии, но преимущественно в Рим и Венецию. В 1468 году, возможно, побужденный к этому смертью жены, он ушел в монастырь, посвятив оставшееся время до своей смерти в 1477 году написанию «Хроники». Этот документ, учитывая высокое положение Франдзиса, стал наиболее важным историческим свидетельством о последних днях Византийской империи.

Мегадука Нотарас, которого Франдзис втайне терпеть не мог за то, что тот доставил столько трудностей его возлюбленному императору, пережил иную драму.

Когда его схватили вместе с другими сановниками, его личность стала известна всем. Рассказывают, что Нотарас явился к султану, предлагая ему деньги и сокровища. Правда это или нет, но султан поначалу выказал снисходительность и к придворному, и к другим министрам. Мехмед даже навестил больную жену Нотараса. Поэтому высокопоставленные византийские дворяне начали питать некоторые надежды на светлое будущее. Но должно быть, кто-то шепнул повелителю на ухо, что у Нотараса есть юный сын поистине исключительной красоты. Спустя какое-то время султан послал к Нотарасу гонца, требуя привести ему мальчика.

В этот момент Нотарас, член императорской семьи, казалось, вдруг вспомнил, что в его жилах течет благородная византийская кровь. Он наотрез отказался выполнить приказ завоевателя.

Ответ султана был скор: все были обезглавлены. Нотарас обратился к солдатам, выполнявшим казнь, умоляя их убить первым его юного сына, чтобы мальчик не видел смерть своего отца. После того как его сын и его племянник тех же лет были убиты, Нотарас подставил свою шею.

Мехмед воспользовался этим предлогом как возможностью избавиться от всех оставшихся в живых византийских государственных деятелей. Так он и поступил. В действительности же султан с самого начала намеревался покончить с византийским правящим сословием, это было лишь вопросом времени.

Жена Нотараса, ставшая после смерти императрицы-матери самой высокопоставленной дамой в империи, была отправлена в Адрианополь. Там она заболела и умерла. Из всей семьи мегадуки выжила только его дочь, которую он еще до осады отправил в Венецию вместе с большей частью семейного состояния.

Кардинал Исидор, столь ненавистный противникам унии, что они с Нотарасом почти не разговаривали друг с другом на военных советах, тоже был захвачен османскими солдатами. Он был ранен в голову, повязка частично скрывала его лицо. Кроме того, Исидор сменил свой великолепный доспех на лохмотья нищего. Поэтому туркам, схватившим его, не пришло в голову, что это был второй из самых важных разыскиваемых людей в городе — посланник папы. По слухам, злополучный нищий, с которым Исидор обменялся одеждой, был тоже схвачен и немедленно обезглавлен.

Исидору же продолжало везти. Турецкие солдаты, которым он достался вместе с другими пленниками, спешили обратить свою добычу в деньги. Поэтому они отвели его и других рабов в генуэзскую колонию в Пере, чтобы поскорее продать. Таким образом, кардинал был избавлен от тягот пути в Адрианополь.

Генуэзец, выкупивший эту группу рабов и немедленно отпустивший их на свободу, явно не имел понятия о том, что Исидор находился среди них. Следующие восемь дней Исидор провел в Галате, переходя из дома в дом. Но ситуация сделалась для него еще более опасной, когда султан потребовал, чтобы Пера сдалась и тоже перешла под управление турок.

Переодетый небогатым греком, кардинал сел на турецкий корабль, следовавший в Малую Азию. После весьма трудного путешествия из Анатолии он наконец-то прибыл в генуэзскую колонию Фокею. Некоторые из жителей, к великому отчаянию Исидора, узнали его. Несмотря на то что этот регион формально находился под властью Генуи, его окружали османские земли.

Исидор снова решил бежать. Он нанял небольшое судно и успешно добрался до острова Хиос, которым владели генуэзцы. Зная, что его тем не менее могут опознать в любой момент, кардинал скрылся на борту венецианского корабля, который собирался идти на Крит. Только добравшись до Крита, он впервые смог почувствовать себя в безопасности. Остров находился далеко от османских земель, он был колонией Венеции — единственного государства, которое совершенно недвусмысленно выказало свою антиосманскую позицию.

На Крите Исидор провел около шести месяцев. Там он написал два послания к папе, одно — своему доброму другу Виссариону, одно — венецианскому дожу, и еще одно, адресованное всем благочестивым христианам. В этих посланиях он весьма подробно рассказал об обстоятельствах, сопутствовавших захвату Константинополя.

Считается, что в конце ноября того года он вернулся в Рим, заехав по пути в Венецию. Исидор неустанно работал, чтобы организовать крестовый поход против турок, но умер в 1463 году, спустя десять лет после падения Константинополя, так и не дождавшись воплощения своей мечты.

В отличие от Нотараса, который сопротивлялся объединению с католической церковью лишь пассивно, Георгий боролся против нее всеми силами. Он тоже был захвачен в плен, когда город пал. В османском войске все знали, что церкви и монастыри владеют большими богатствами. Монастырь, где настоятелем был Георгий, разумеется, не избежал полного разграбления. Его монахи последовали приказанию не сопротивляться и спокойно отдали себя на милость захватчиков.

Во время пути в Адрианополь Георгий старался принести утешение и ободрение своим несчастным собратьям по плену. Несмотря на бедную одежду, его величавая внешность и благородство манер внушали уважение. Возможно, именно поэтому турецкие солдаты согласились на просьбу монаха развязать его, чтобы он мог соборовать тех, кто не вынес тяжести долгого пути.

Так как солдаты не знали точно, какое положение занимал Георгий, Мехмеду потребовалось много времени, чтобы отыскать его, хотя он испробовал все возможные средства для этого. Когда султан наконец-то нашел Георгия, ставшего рабом в доме одного богатого турка, он немедленно призвал монаха к себе.

Поход Мехмеда на Константинополь был не просто безрассудной юношеской попыткой выполнить то, что не удалось его отцу. Его честолюбивой мечтой стало расширение своей империи, чтобы включить в нее территорию Византии времен ее расцвета — иными словами, занять весь восток Средиземноморья. Для этого было необходимо, чтобы город, лежавший на перекрестке всех важнейших путей этого региона, а именно Константинополь, принадлежал ему. Потому-то владыка так отчаянно жаждал заполучить «этот город».

Мехмед решил сделать столицей своей будущей империи Константинополь, а не Адрианополь. Управление столь значительным центром не могло быть поручено только туркам, не имевшим опыта в таких делах. Правителю понадобились и греки, хорошо владеющие ситуацией на востоке Средиземноморья.

Но чтобы султан мог дать им такую власть, ему следовало увериться, что греки осознают себя его подданными. Пока они готовы подчиняться турецкому правлению, им будет даровано признание их православной веры, а также гарантии безопасности и свободы. Мехмед был уверен, что единственный человек, который мог бы помочь ему добиться такого взаимопонимания с греками, — это Георгий.

Когда Георгий предстал перед ним, султан попросил его (это и в самом деле было скорее просьбой, нежели приказом) занять пост патриарха Константинопольского. Такое звание, по сути дела, означало, что Георгий станет духовным вождем всех греков. (В тексте книги упоминается его мирское имя; Георгий известен как патриарх Геннадий II Схоларий.)

Учитывая обстоятельства, можно понять сомнения Георгия: в конце концов он решился принять на себя эту сложнейшую обязанность. Они с Мехмедом пришли к соглашению, что греки в Константинополе будут пользоваться теми же правами, что и греки на территориях, ранее захваченных турками. Пока они признают верховную власть турок и позволяют время от времени вербовать мальчиков-подростков в янычары, им будет дарована религиозная независимость и гарантирована свобода и личная безопасность.

Георгий служил в качестве патриарха с января 1454 года до весны 1456 года. В течение этого времени церкви одна за другой превращались в мечети, даже патриаршая церковь несколько раз меняла свое местоположение.

В разгар всех этих событий Георгий неустанно трудился на благо тех греков, которых насильно переселили в Константинополь. Патриарх написал множество воззваний и наставлений, обращенных к тем, кто продолжал придерживаться православной веры, даже оказавшись под властью турок.

Мехмед, питавший большое уважение к глубоким познаниям Георгия, часто навещал его. Георгий написал для султана объяснение основополагающих принципов христианства, которое вскоре было переведено на турецкий язык.

Сложив с себя обязанности патриарха, Георгий ушел в монастырь на горе Афон, где он жил с лета 1456 года по 1457 год. Но, не имея возможности отказать настойчивым требованиям Мехмеда, он снова стал патриархом и пребывал в этой должности с 1460 по 1464 год.

В 1465 году Георгий наконец-то смог вернуться к монашеской жизни, чего он ждал с нетерпением.

Он умер в 1472 году простым монахом. К тому времени колокольни многих константинопольских церквей успели смениться на минареты.

Георгий оставил исторический документ — «Письмо верующим об осаде Константинополя».

Сейчас, пожалуй, можно с уверенностью утверждать: следующие четыреста лет (пока греки в XIX веке не вернули себе независимость от турок) в полной мере доказали, что сохранение чистоты и единства веры (а этого так настойчиво требовал Георгий), пускай даже ценой гибели государства, оказалось гораздо важнее для поддержания стойкости православных верующих, чем политика религиозного компромисса ради спасения своей страны. На последнем решении настаивал Исидор.

Тех из нас, кто является противником фанатизма, может огорчить тот факт, что не разум, а именно безрассудный фанатизм действительно помогает сохранить твердость религиозных убеждений. Но увы, правдой является то, что таких примеров — множество.

Последователи Греческой православной церкви отличались от других фанатично верующих христиан (например, от первых христиан, радостно принимавших мученическую смерть в когтях львов, или японских христиан, предпочитавших смерть отступничеству). Они были готовы к компромиссу в том, что не являлось основополагающим для их веры, но отказывались идти на уступки в том, что было действительно важно. Именно это позволило им сохранить свою веру в течение четырех столетий оккупации. Георгий же со своей стороны, вероятно, с самого начала понимал: турки, хотя они и были мусульманами, достаточно терпимо относились к религиозным воззрениям других.

Ученик Георгия Убертино, почитавший своего учителя, но все же в конечном итоге поступавший как человек Запада, также оказался среди тех, кто был захвачен в плен. Он защищал Пигийские ворота; он знал, что будет спасен, если ему удастся добраться до венецианских кораблей, стоявших в заливе Золотой Рог, и поспешил туда, но по пути был окружен и схвачен турецким отрядом. Солдаты, взявшие его в плен, также были охочи до быстрой наживы и продали его флорентийскому купцу из Галаты. Купец согласился отпустить его, понимая, что родители Убертино возместят ему все расходы, когда тот вернется в Италию.

Снова став свободным человеком, Убертино сел на корабль, направлявшийся в Италию, но, на беду, по пути на корабль напали пираты. Он опять был захвачен в плен, и ему предстояло либо вновь быть проданным в рабство, либо провести остаток жизни галерным рабом. Однако он был спасен, когда пиратский корабль был атакован рыцарями-иоаннитами, которые забрали Убертино на свою базу на острове Родос. Проведя какое-то время на Родосе, он вернулся в Венецию через Крит, совсем недолго пробыл в своем родном городе Брешии, а затем направился в Рим, куда его пригласили, чтобы служить секретарем у кардинала Капраника.

По-видимому, он провел в Риме около трех лет. За это время он создал пространное повествование под заглавием «Константинополь». Будучи знатоком античности, он чувствовал себя обязанным оставить запись своих ярких впечатлений об империи и цивилизации, уничтоженной у него на глазах. Когда его служба в Риме закончилась, он вернулся в свой родной город и жил тихой жизнью преподавателя греческой философии, переводчика и поэта. Он умер, вероятно, в 1470 году.

Тедальди, хотя он нисколько не интересовался древними цивилизациями и не питал особого интереса к вопросу о религиозной унии, как и другие «очевидцы», горел желанием рассказать другим свои впечатления от столь важного для истории события — падения Константинополя.

Флорентийский купец, который парадоксальным образом спасся благодаря тому, что забыл о своем неумении плавать, сел на корабль, покидавший венецианскую военно-морскую базу в Негропонте. Это произошло спустя шесть дней после гибели города. Пока венецианцы советовались между собой о том, что делать дальше, Тедальди проводил дни, рассказывая свою историю одному французу, который в то время находился в Негропонте.

Этот человек вскоре перевел рассказ Тедальди на французский и отправил его архиепископу Авиньонскому. Документ быстро распространился по всей Франции, где в то время были популярны идеи крестового похода. Он стал вдохновляющей идеей сторонников крестового похода по всей Европе и даже заслужил одобрение папы Николая V.

Тедальди стал более известен во Франции, чем у себя в Италии. Пятнадцать лет спустя хроника Тедальди, сжатая и лаконичная, но довольно примитивная в литературном отношении, была переработана в настоящий исторический документ. Она стала считаться самой выдающейся работой во Франции, посвященной падению Константинополя.

Хотя мы знаем, что Тедальди прибыл в Венецию 4 июня и отбыл во Флоренцию 5 июня 1453 года, не сохранилось никаких исторических свидетельств о том, что с ним случилось позже. По всей вероятности, он провел остаток дней в своем родном городе. Быть может, торговец время от времени посмеивался про себя над тем, что он теперь сделался знаменитостью во Франции.

Караван судов из Венеции и с Крита, покинувший Константинополь на всех парусах, не мог чувствовать себя в полной безопасности от возможных преследований осман, пока корабли не бросили якорь в Негропонте утром на шестой день после бегства. Хотя ближайшей к Константинополю морской базой был Тенедос, он казался не очень хорошо защищенным. Диедо решил не плыть туда, а добраться до безопасного порта Негропонте. Он не знал, что флот из пятнадцати галер адмирала Лонго стоял на Тенедосе.

Хотя в том, что касалось сохранения морского превосходства венецианцев на востоке Средиземноморья, Негропонте был, вероятно, равным по важности другим венецианским базам (на Корфу, Крите и в Модоне), он отличался от них тем, что стал последним оплотом обороны против османов. Но флот в Негропонте спокойно стоял в гавани, словно ожидал лишь приказа, чтобы отправиться на выручку Константинополю.

Прибывшие, разумеется, сообщили новость о падении города. Адмирал Лоредано, верховный главнокомандующий флотом в Негропонте, услышал всю историю в подробном рассказе Диедо и других уцелевших беглецов. Он немедленно отправил в Венецию гонца на быстром корабле, чтобы сообщить эти известия.

Спустя несколько дней беженцы из захваченного города продолжили путь к себе домой, оставив в Негропонте лишь наиболее тяжело раненных. Корабли с Крита продолжили путь на юг, к Криту. Два венецианских судна, способные выдержать такой путь, отправились в свое трехнедельное путешествие домой, в Венецию. Диедо по-прежнему был командиром, Николо остался на его корабле. Тедальди плыл на борту второго судна.

Два венецианских корабля провели один день в порту Модона на южной оконечности полуострова Пелопоннес, где они встретили корабль, везущий паломников из Бранденбурга в Палестину Эти люди привезли в Святую землю горестные вести о падении Византийской империи — последней твердыни христианства среди моря мусульман.

Корабль, на котором плыл гонец Лоредано, прибыл в Венецию 29 июля. Таким образом, Западная Европа узнала о столь важном событии, как падение Константинополя, лишь спустя целый месяц после того, как оно произошло. Венецианское правительство немедленно отправило курьеров в Ватикан, к королю Неаполя, в Геную, во Флоренцию, к королю Франции, императору Священной Римской империи в Германию, к королю Венгрии и в другие государства, сообщая им об этой развязке.

Для Генуи и Венеции, которые имели все шансы потерять возможность торговли на Черном море, для папы, лишь недавно решившего снова оказать Константинополю финансовую поддержку, эта новость явилась громом среди ясного неба. Никто не верил, что столь хорошо укрепленный город мог сдаться так быстро.

Диедо, Николо, Тедальди и другие очевидцы прибыли в Венецию спустя пять дней после гонца Лоредано. Диедо немедленно предстал перед правящим советом и дал подробный отчет. Вскоре после этого он должен был дать такой же отчет сенату и ответить на вопросы с мест. К тому времени все, что стало известно о размерах потерь, — это число убитых в бою.

Несомненно, Диедо подготовил свой отчет еще во время трехнедельного путешествия из Негропонте в Венецию. Такие рапорты неизменно ожидались от командующих офицеров, принимавших участие в значительных событиях, даже от капитанов торговых судов.

Лишь после получения отчета Диедо венецианское правительство было готово предпринять конкретные ответные меры.

Венецианская республика в типичной для себя манере решила сочетать жесткую политику с мягкой. В рамках жесткой политики был отправлен гонец в Негропонте с приказанием адмиралу Лоредано привести флот, находившийся под его командованием, в полную боевую готовность. Ему также было приказано патрулировать Эгейское море вместе с флотом Лонго, состоявшим из пятнадцати галер. Венеция выказала решимость сражаться до последнего, чтобы удержать контроль над Эгейским морем в том случае, если османский флот направится на юг и будет претендовать на него.

Корабли в портах Корфу, Модона и Крита тоже были приведены в боевую готовность. Хотя на венецианских верфях как раз строились семнадцать новых военных галер, сенат счел, что этого будет недостаточно, он приказал построить еще пятьдесят. На эти расходы выделили 52 500 дукатов.

С другой стороны, торговое государство, каким была Венецианская республика, могло существовать только за счет коммерции. Венецианцы не позволяли себе излишней неуступчивости. Специальному послу Марчелло, отправленному на корабле адмирала Лоредано для переговоров с византийцами, теперь поступил приказ наладить переговоры с османами. Ему следовало поспешить в Адрианополь и там вручить султану добровольный дар в 1200 дукатов. Кроме того, Марчелло приказали заверить султана в том, что венецианцы, участвовавшие в защите Константинополя, действовали в качестве частных лиц, а Венеция как государство не собиралась нарушать свои договоры с Османской империей. Ее правительство глубоко сожалеет о поступках этих частных лиц.

Марчелло было сказано, что самая настоятельная потребность Венеции в настоящий момент — восстановить торговые отношения с Османской империей на прежних выгодных условиях. Если для этого понадобится промолчать об огромных издержках, понесенных страной из-за осады (прежде всего о множестве убитых, а также о потере складов, торгового центра, грузов, хранившихся на торговых судах, захваченных в заливе Золотой Рог), значит, так тому и быть. Общая стоимость убытков оценивалась в 400 000 дукатов.

Таким образом, правительство Венеции, по сути дела, предпочло замолчать жертвы среди своих граждан ради блага всего государства. Но в то же время оно вознаградило этих граждан за их жертвы, давая им понять, что они не забыты.

Спустя пять дней после отправки султану даров сенат объявил сыну посла Минотто, что он может отправиться на корабле «Алимонда», плывущем в Константинополь, чтобы заняться поисками своего отца. Если посол Минотто окажется среди тех, кого взяли в плен, сенат обещал уплатить выкуп за его освобождение.

Судя по этому распоряжению, до 17 июля венецианское правительство не знало о смерти Минотто.

На следующий день сенат распорядился насчет выплат пенсий детям капитана Коко, погибшего в ночной вылазке против турецкого флота. Эти выплаты включали пенсии для каждого из его сыновей и приданое его дочери.

Протокол собрания сената от 28 августа говорит о том, что дочери посла Минотто было решено дать приданое в 1000 дукатов, которое было бы сокращено до 300 дукатов в том случае, если она не выйдет замуж, а предпочтет уйти в монастырь. Жене и сыну Минотто, которых он отослал на венецианском корабле непосредственно перед самым захватом города, были назначены ежегодные пенсии по 25 дукатов.

Наконец, спустя два месяца после взятия Константинополя, венецианское правительство узнало о том, что Минотто был обезглавлен вместе с одним из своих сыновей и семью другими высокопоставленными гражданами венецианского поселения. Мехмед не простил венецианцам того, что они подняли свой флаг и бросили ему вызов.

Но семьи остальных семи жертв не получили пожизненных пенсий. Минотто, хотя он и был представителем аристократии, в отличие от этих семерых происходил из небогатой семьи. Дворянам, управлявшим венецианским обществом, были дарованы многие права. Но они имели и обязанности, а первейшая из них заключалась в том, чтобы сражаться за Венецию, не думая о том, каких это потребует жертв.

Учитывая этот дух ответственности, нечего и говорить о том, что сенат не забыл семьи простых матросов, которые погибли в Константинополе и не были ни богатыми, ни знатными. Если прочесть протоколы собраний сената того времени, когда известие о поражении достигло Венеции, видно, что они пестрят записями о пенсиях, выплаченных семьям тех, кто признан убитым, а также об уплате выкупов за тех, кто попал в плен.

В протоколе сената от 10 декабря содержится первое со времен захвата города упоминание об адмирале Габриеле Тревизано. Там сказано, что сенат распорядился выдать семье Тревизано 350 дукатов, чтобы заплатить за него выкуп и вернуть ему свободу.

У нас нет сведений о том, когда Тревизано вернулся в Венецию. Но в корабельных журналах, относящихся к осени следующего года, его имя указано в списке адмиралов, патрулирующих границы для защиты от турок. Впрочем, имя Габриеле очень часто встречалось в семье Тревизано. Возможно, эта запись относится к кому-то другому.

Нам неизвестно о том, что сталось с Николо после его возвращения в Венецию. По всей вероятности, он вернулся к своей медицинской практике. Все венецианские суда, отправлявшиеся в долгие путешествия, в том числе и торговые корабли, должны были иметь на борту врача. Имя Николо Барбаро довольно часто упоминается в реестрах старших офицеров таких судов. Впрочем, это имя было довольно распространенным, так что не лишено вероятности, что в этих записях речь идет о ком-нибудь другом. К тому же надо учесть, что реестры не сообщают, какую должность этот человек занимал на корабле.

Однако Николо создал «Дневник осады Константинополя».

Эта работа охватывает все, начиная от обстоятельств, приведших к осаде, до основных событий, происходивших во время самой блокады, а также собственные наблюдения Николо. По-видимому, он составил книгу из своих ежедневных записей, добавив к ним факты, которые стали известны лишь после возвращения в Венецию.

«Дневник» был первым документом, который позволил потомкам в точности узнать, что происходило во время осады день за днем. Хотя другие рассказы очевидцев описывают большинство важнейших событий, они не уточняют, в какой именно день эти события произошли. Это не позволяло тем, кто не был там (даже современникам этих событий), составить точную хронологию.

Еще одно, что делает «Дневник» Николо незаменимым для историков и более ценным, чем все прочие рассказы свидетелей, — это его исключительная точность. Желая узнать, например, численность турецкого войска, мы найдем наиболее достоверные цифры в записях этого венецианского врача, который даже не участвовал в обороне стен.

Однако этой хроникой, наиболее точным и взвешенным отчетом об осаде из всех существовавших, в буквальном смысле пренебрегли. Ей уделялось меньше внимания, чем посланиям кардинала Исидора, устрашавшего Ватикан, затянутому повествованию Убертино, расхваленному римскими интеллектуалами, или рассказу Тедальди, который использовался для разжигания страстей будущих крестоносцев во Франции.

До 1837 года, когда «Дневник» был признан важным историческим документом и помещен в библиотеку Марциана в Венеции, он пролежал практически нетронутым в семейных архивах семьи Барбаро. Когда Гиббон в 1783 году завершил свой труд «История упадка и разрушения Римской империи» рассказом о падении Константинополя, он даже не знал о существовании «Дневника» Барбаро. Ему пришлось обойтись лишь греческими источниками.

Отчет Диедо венецианскому сенату не сохранился. Однако ясно, что Николо должен был сыграть значительную роль в его составлении. Эти двое вместе отправились в Галату после падения Константинополя, проведя вместе три недели по пути из Негропонте, в течение которых Диедо, несомненно, начал писать свой отчет. Во всяком случае, разумно предположить, что объективность и точность наблюдений Николо Барбаро были хорошо известны правительству Венеции.

Несмотря на наличие нескольких фактов, которые Николо вспоминает не совсем точно, и, пожалуй, нескольких вспышек неприязни к генуэзцам, его «Дневник осады Константинополя» остается единственным наиболее достоверным отчетом о последних днях Византийской империи.

Учитывая постоянную двусмысленность действий генуэзцев во время осады, возмущение Николо кажется вполне терпимым для записок такого рода. На самом деле оно скорее делает повествование более оживленным.

Джустиниани храбро сражался на передовой. Несмотря на его молодость и на то, что он был наемником, сражавшимся ради выгоды, этот человек стал единственным генуэзцем, завоевавшим искреннее уважение и венецианцев, и греков. А они по большей части питали к генуэзцам весьма смешанные чувства. Однако при всем к нему уважении с их стороны, оно полностью исчезло из-за трусости, проявленной им в последние часы битвы.

Когда Джустиниани перенесли на его собственный корабль, ему была оказана помощь. Его судно покинуло Золотой Рог вместе с остальными. Вместе с ними оно до вечера простояло за заградительной цепью, ожидая отставших. За это время он не мог не заметить странной атмосферы, окутавшей город после того, как стена была взята, или того, как другие западные суда, по-прежнему запертые в бухте Золотой Рог, были атакованы и разграблены турецкими кораблями.

Хотя его наемники по-прежнему относились к нему с уважением, несмотря на поступки, матросы на борту корабля, тоже генуэзцы, не могли скрыть своего смущения, вызванного постыдным поведением Джустиниани. Вероятно, это ранило гордого командира больнее, чем турецкие стрелы.

Через три дня после ухода из Константинополя Джустиниани скончался на борту своего корабля.

Для другого генуэзца, магистрата Галаты Ломеллино, дни, последовавшие за падением Константинополя, оказались ужасными из-за смешанного состояния тревоги и беспомощности, в котором он пребывал.

29 мая, сразу после получения известия о том, что османские войска прорвали оборону городской стены, Ломеллино послал гонца султану, прося его об официальном подтверждении нейтралитета Галаты. Мехмед согласился принять гонца, но ничего не ответил.

Спустя два дня султан призвал к себе представителя Галаты и приказал колонии сдаться. Ради соблюдения приличий представитель скрепил печатью мирный договор с Заганом-пашой. Там оговаривалось: колония будет управляться советом старейшин, избранных жителями. Но поскольку все без исключения действия должны были получать разрешение турок, это оказалось равносильно капитуляции.

На следующий день явился сам Ломеллино, чтобы подписать договор. Еще через день в Галату прибыл турецкий полк, чтобы срыть стены поселения. Жители колонии лишь молча смотрели на происходящее. В течение двухсот лет генуэзцы пользовались привилегированным положением среди всех западных торговцев, находившихся в Константинополе. А теперь в один день стена, символизировавшая их гордость, была разрушена без следа, кроме одной башни — самой высокой точки в колонии.

Если Венеция, как говорили, потеряла 400 000 дукатов из-за падения города, то генуэзская колония потеряла по меньшей мере 500 000 дукатов. А с учетом утраченной недвижимости эта сумма составляла более миллиона.

Венецианцы перенесли основной объем своей торговли с востоком Средиземноморья в Александрию, чтобы избежать войны с Генуей. Но сама Генуя вложила большую часть своих средств в торговлю с Причерноморьем и Константинополем. Уничтожение Византийской империи нанесло роковой удар всей генуэзской экономике.

Беды Генуи на этом не закончились: в 1475 году Мехмед захватил Каффу, а в 1566 году Османская империя подчинила себе остров Хиос, фактически отрезав генуэзских торговцев от востока Средиземноморья. В какой-то степени именно необыкновенная жажда завоеваний молодого турецкого деспота побудила прекрасных моряков, какими были генуэзцы, направить свое внимание сначала на запад Средиземноморья, а затем — на Атлантический океан.

Магистрат Ломеллино, который был честным, хотя и нерешительным человеком, пережил свои собственные горести. Его племянник, которому он хотел оставить свое дело, был схвачен османами, его вынудили перейти в ислам. На самом деле смена религии была практически необходимостью, чтобы продолжать вести дела в городе. И немало генуэзских купцов пошли на это. Стойкие в своей вере христиане, отказавшиеся обратиться в ислам (многие из них были друзьями Ломеллино и цветом генуэзского поселения), стали рабами. Ломеллино не спал ночей, пытаясь придумать, как бы поскорее изыскать деньги им на выкуп.

Это, конечно, еще более затруднило ему возможность общения с племянником, который глубоко разочаровал его своим отступничеством и показал себя недостойным наследником. Ломеллино, которому было уже сильно за шестьдесят, теперь абсолютно ничто не удерживало в Галате.

Когда пришло известие о том, что его заместитель, чей приезд ожидался еще до начала осады, уже добрался до Хиоса, Ломеллино покинул Галату. Встретившись со своим преемником на Хиосе в конце сентября и введя его в курс дел, он сел на корабль, возвращающийся домой в Геную.

Точных сведений о том, что было с ним после, не сохранилось. Однако сохранилось весьма длинное письмо, написанное им его младшему брату во время пребывания на Хиосе. В нем Ломеллино рассказывает об осаде, как ее видели жители Галаты, о сложном положении, в котором оказались генуэзские поселенцы, и том упорстве, с которым колонисты делали все возможное, чтобы помочь Константинополю. Однако Ломеллино пришел к заключению, что в конце концов и он сам, и другие жители Галаты, и страны Западной Европы — все недооценили Мехмеда II, а теперь расплачиваются за это.

Не прошло и двух лет, как оказалось, что жертва, принесенная православными сербскими солдатами, сражавшимися вместе с турками, была напрасной. В «благодарность» за полторы тысячи всадников, присланных Сербией в ответ на его требования, султан в 1455 году захватил Сербию. Михайлович, служивший в то время в южном городе Ново-Брдо, был захвачен в плен наступающими османскими войсками. Вместе с двумя младшими братьями он был отправлен служить в турецком полку в Малую Азию. Не видя другого способа выжить, Михайлович перешел в ислам и стал янычаром. Ему было всего двадцать пять лет.

Такой командир, несомненно, оказался весьма полезен Он оставался в отряде янычаров восемь лет. За это время османская армия, увлеченная стремительностью своей победы над Константинополем, проводила в жизнь захватническую политику Мехмеда с невероятным упорством. Михайлович провел эти дни, сражаясь в составе передовых частей турецкой армии.

В 1463 году во время сражения в Боснии он и его полк попали в окружение превосходящих сил венгерского короля Матьяша Корвинуса, единственного высокопочитаемого христианского военачальника из всех, сражавшихся против турок. Увидев в этом прекрасную возможность вернуть себе свободу, Михайлович немедленно сдался венграм. В том же году он перешел обратно в христианство.

Михайлович продолжал вести жизнь солдата. Не имея возможности вернуться в свое порабощенное отечество, он присоединился к венгерской армии в ответ на настоятельную просьбу. Вместе с венграми он принимал участие в различных сражениях на территории Венгрии, Боснии, Моравии и Польши. По-видимому, сербский командир написал свои воспоминания, живя в Польше в период между 1490 и 1498 годами. К этому времени когда-то молодому сербскому кавалеристу было уже более шестидесяти лет. Словно намекая на необычность его жизненной истории, эта работа стала известна под названием «Записки янычара».

Нередко бывает так, что некий поворотный момент, некое судьбоносное событие полностью меняют восприятие какой-то личности. Мехмед II, которого считали незрелым и одержимым нездоровым честолюбием, о котором думали, что ему повезет, если он сможет хотя бы сохранить территории, захваченные его отцом, стал героем поколения.

Джакомо де Лангуски, служивший заместителем Марчелло во время восьмимесячных переговоров с молодым победителем о восстановлении отношений между Османской империей и Венецией, записал следующие впечатления: «Султану Мехмеду двадцать два года, он хорошо сложен и ростом выше среднего. Он воспитан как воин, его обращение скорее властное, чем сердечное. Владыка редко улыбается. Он рассудителен и свободен от каких-либо ослепляющих предрассудков. Приняв какой-либо план действий, султан следует ему полностью, делая это с большой смелостью.

Он стремится к славе Александра Великого. Каждый день Чириако д’Анкона и другой итальянец по его приказанию читают ему из римской истории. Он любит Геродота, Ливия, Курция и т. д., жизнеописания пап, критические биографии императоров, повести о королях Франции и Ломбардии. Султан говорит по-турецки, по-арабски, по-гречески и по-славянски, он весьма сведущ в географии Италии. У него есть цветная карта Европы, на которой указаны границы государств, а также места, где жил Эней, резиденция папы, расположение императорских дворцов.

Его жажда власти необычайна. Султан выказывает величайший интерес к географии и военному делу. На время наших переговоров он очень искусно задавал наводящие вопросы.

Это весьма примечательная натура, к столкновению с которой мы, христиане, теперь должны быть готовы».

Этот «примечательный» молодой человек был не только в высшей степени одаренным, но имел в своем распоряжении постоянную армию из 100 000 человек, готовых выполнить любой его приказ. Ни одно европейское государство того времени не могло собрать армию такого размера.

Мощь его «Великой пушки» тоже не могла не привлечь внимание европейских правителей. Разумеется, в Европе была своя артиллерия. Еще сто пятьдесят лет назад венецианцы начали устанавливать пушки на свои военные корабли. Но Мехмед был первым, кто понял и полностью использовал военный потенциал такого орудия. Не могло быть более очевидной демонстрации этого потенциала, чем разрушение тройной стены Константинополя — самого прочного укрепления того времени.

На самом деле, разумеется, это вовсе не было достижением: защитники попросту оказались слишком малочисленными, они могли защищать лишь частокол и внешнюю стену. Внутренняя стена, самая прочная из трех, осталась практически неповрежденной. Но в то время лишь немногие люди были достаточно информированными, чтобы понимать это. В общепринятом представлении возник образ пушки, разрушающей все три стены Константинополя, и этот образ распространился по всем уголкам Европы. В следующем году венецианский сенат первым объявил о планах по изготовлению множества больших орудий. Вскоре другие страны, не желая отставать, заявили о таких же намерениях, что способствовало дальнейшему совершенствованию технологий. Разумеется, техника возведения городских стен тоже пережила революцию примерно в это время.

Городские стены по всей Европе, на ее западе и востоке, как и те, которые мы видим на Ближнем Востоке, можно грубо разделить на две категории. Это те, что построены до широкого распространения орудий большого размера, и те, что воздвигнуты после.

Разница заметна с первого взгляда. Более ранние стены выше и значительно тоньше, а те, что построены позже, — намного толще и не столь высоки. Они словно бы вросли в землю, их нижняя половина построена под небольшим углом к земле. Этот уклон предназначен, чтобы хотя бы отчасти уменьшить ударную силу снарядов, выпущенных прямо в стену.

Первыми такие стены использовали те, кто первым же попал под турецкий обстрел, — рыцари-иоанниты с острова Родос и Венецианская республика.

Новое оружие полностью отменило важность тяжеловооруженных рыцарей — профессиональных воинов Средних веков. Стрелять из пушки мог практически любой, кто выучил азы артиллерийской науки. Навыки, предполагавшие наличие определенных врожденных способностей, для совершенствования которых требовались долгие годы тренировок (например, верховая езда или умение правильно метать копье, чтобы пробить доспехи), перестали быть необходимыми.

Рыцари, некогда составлявшие боевую славу Средних веков, теперь должны были отойти в сторону, уступая непрофессионалам — артиллеристам или тяжеловооруженным пехотинцам, эффективным лишь благодаря численному превосходству.

Изменение вооружения — не единственная особенность, отличающая Средние века от начала Нового времени. Хотя Мехмед и Халиль-паша не сходились во мнениях о том, следует ли захватывать Константинополь или нет, история подтвердила правильность выбора султана для будущего Османской империи.

Захват столицы Византийской империи позволил туркам претендовать на все земли, когда-либо находившиеся под ее управлением. Это дало завоевателям чувство своей правоты. В стратегическом отношении Константинополь был одновременно и центром, и отправной точкой. Контролируя его, турки получали возможность объединить свои территории в Азии и на Балканах. А это делало их империю единым целым.

Спустя три дня после взятия города Халиль-паша, правая рука предыдущего султана и сын одной из самых прославленных турецких семей, был заключен в тюрьму. Ему пришлось идти вместе с караваном пленных греков в Адрианополь. Там он провел еще двадцать дней в тюрьме, а потом был обезглавлен. Его преступление заключалось в «тайном пособничестве византийцам».

Мехмед, не теряя времени, использовал свой новый город, чтобы расширить власть и на суше, и на море. Церкви Константинополя одна за другой превращались в мечети. Началось строительство дворца Топкапы. В город вынуждали переезжать не только турок, но и греков, и евреев, чтобы заново заселить его. Начались приготовления к официальному переносу столицы из Адрианополя в Константинополь. Но солдатам не было дано даже короткого отпуска, чтобы насладиться своей победой.

Спустя два года после взятия Константинополя турки захватили Сербию. Еще через год, в 1465 году, они завоевали Боснию. Передовой линией обороны против Османской империи стали Польша и Венгрия.

В 1460 году полуостров Пелопоннес, который кое-как держался под властью младших братьев императора, тоже пал под натиском турок. Османы господствовали над всем южным побережьем Черного моря.

В 1463 году Османская империя, до тех пор исключительно сухопутная держава, распространила свое влияние и на море. Целью турок был остров Лесбос в Эгейском море. С побережья Малой Азии прибыла огромная армия, и Лесбос, более двухсот лет находившийся во владении генуэзцев, немедленно перешел в руки турок.

В 1470 году османы, двигаясь дальше на юг по Эгейскому морю, попытались атаковать венецианскую морскую базу в Негропонте. С этой атаки началась война между Венецией и Османской империей, которая продолжалась более десяти лет.

В 1473 году османы достигли Персии и одержали блестящую победу над персидской армией. Венецианцы, надеявшиеся, что одновременная война на два фронта ослабит турок, оказались загнанными в угол.

В 1475 году турки отправили значительную армию на другой берег Черного моря и захватили Каффу. После этой победы все Черное море полностью перешло под власть турок. Генуэзской торговле был нанесен окончательный удар, от которого она никогда не оправилась. А турки начали вторжения в Крым.

В 1479 году Мехмед отправил свои войска на юго-запад. В конечном итоге ему удалось подчинить себе албанцев, весьма опытных в ведении горной партизанской войны. Теперь турки полностью контролировали Балканы, за исключением одной базы на побережье Греции, которую удерживала Венеция.

Османская империя впервые напала на Италию в 1480 году, высадившись на юге страны близ города Отранто. Папа в это время, должно быть, провел немало бессонных ночей, воображая площадь Святого Петра, заполоненную мусульманами. Неожиданная смерть султана в следующем году и последовавший за ней вывод османских войск не дали воплотиться этим ночным кошмарам.

Мехмед II умер 3 мая 1481 года, сразу после введения экспедиционной армии через Босфор в Азию. Ему было сорок девять лет. Считается, что он планировал нападение на Сирию, Мекку и Египет. В Европе праздновали смерть «врага христианства», устраивая факельные шествия и пуская фейерверки. Церкви были забиты верующими, возносившими хвалу Господу.

Далеко не все военные авантюры Мехмеда Завоевателя, как его стали называть, оказались успешными. Осада Белграда окончилась поражением, остров Родос тоже выстоял против турок. Несмотря на это, в правление внука Мехмеда Селима и его преемника Сулеймана Великолепного были захвачены не только Белград и Родос, но и Сирия, и Египет. Все части плана, намеченного Мехмедом, вставали на свои места.

Что немаловажно, Османская империя не распалась немедленно после смерти Завоевателя. Мехмед II, проживший примерно в два раза больше Александра Македонского, не только захватывал новые территории. У него хватало времени полностью подчинять их своему влиянию и основывать социальные институты, которые действительно помогали включить эти земли в единую империю.

Османская империя достигла своего расцвета в середине XVI века под правлением Сулеймана, но продолжала существовать до начала XX века. Возможно, это никогда бы не осуществилось, если бы не завоевание Константинополя.

Турсун служил пажом Мехмеда до 1460 года, когда он был назначен секретарем османского правительства («дивана»), Он служил поначалу министром финансов на азиатских землях Османской империи, затем выполнял те же обязанности для европейских территорий, после чего, по-видимому, ушел в спокойную отставку. Точная дата его смерти неизвестна. Но по-видимому, он умер около 1499 года. Мехмед скончался восемнадцатью годами ранее, и Османской империей правил его сын Баязид.

Бывший дворцовый паж, получивший почетный титул «бея», оставил после себя историческую хронику, озаглавленную «История султана Мехмеда Завоевателя», которую он начал писать скорее всего после отставки. Книга была завершена в 1487 году. Это одна из самых старых исторических работ, созданных турками.

Для европейцев, особенно для тех жителей Западной Европы, которые ощущали себя потомками древних римлян, падение Константинополя стало несказанным потрясением. Разумеется, итальянские морские государства и Ватикан были осведомлены о том, сколь слабой стала Византийская империя в свои последние дни. Об этом знали венгры и другие народы Восточной Европы. Более того, европейцы давно привыкли видеть греческих ученых, покидающих свою родину и переселяющихся на Запад. Стали обычными и постоянные обращения византийских императоров к западным правителям с просьбами о военной помощи.

И все же когда Византийская империя была окончательно стерта с лица земли, это застало их полностью врасплох и ввергло в неизъяснимую мрачность.

Даже после падения Римской империи в Европе не было недостатка в правителях, присвоивших себе императорский титул. Но эти люди были либо франками, которых римляне именовали галлами, либо происходили из еще более «варварских» земель, которые римляне называли Германией. Хотя подобные правители называли себя «императорами Священной Римской империи» или брали в качестве герба черного двуглавого орла, они не обладали той же властью, что императоры Рима. Жители Западной Европы знали это.

Они знали это и всегда пользовались любой возможностью противостоять этим так называемым императорам. Для этих людей истинной наследницей и продолжательницей империи, основанной римлянами, становилась Византия, хотя ею правили греки. Более того, византийские императоры в отличие от римских исповедовали ту же христианскую веру. Таким образом, с точки зрения европейцев, лишь императоры Восточной Римской империи были во всех отношениях достойны своего высокого титула.

Теперь все было потеряно.

После того как одна византийская принцесса из рода Палеологов вышла замуж за великого князя московского, Русь стала именовать себя «Третьим Римом». (Имеется в виду София Палеолог, дочь брата Константина XI Фомы Палеолога, супруга Ивана III.)

Если бы Греческая православная церковь перенесла свою патриархию в Москву, это имело бы больше смысла. Западные европейцы, не признававшие право на такой титул за французским или немецким императорами, не были склонны принять подобные претензии со стороны русского князя на том лишь основании, что он женился на византийской принцессе и сделал своим гербом белого двуглавого орла. После гибели Византийской империи европейцы впервые почувствовали себя отрезанными от колыбели их цивилизации — от древних римлян.

Этим чувством тяжелой утраты, возможно, объясняется то, что европейцы оказались гораздо восприимчивее к эмоциональным рассказам и стихам о падении Константинополя, чем к точным объективным отчетам вроде записок Николо Барбаро. Вместо того чтобы задуматься о тех радикальных изменениях, которые повлекло за собой падение Константинополя, люди предпочитали оплакивать свою потерю. Кривой ятаган рассек надвое белого двуглавого орла.

Последний повелитель Римской империи верхом на своем белом скакуне, в красном плаще, развевающемся за спиной, исчез где-то за горизонтом…

ОСАДА РОДОСА

В энциклопедии значение итальянского слова cadetto истолковывается следующим образом: «Этот термин появился в Гасконской провинции Франции и распространился по всей Европе в Средние века. Так называли вторых и последующих сыновей в феодальных семьях. Согласно закону старший сын наследовал поместье и все имущество, а его младшим братьям приходилось самим обеспечивать свое существование, становясь священнослужителями или солдатами. В современном языке значение „второй или младший брат в дворянских семьях“ исчезло и слово сохранилось только как обозначение военного звания. Сегодня так называют студентов военных или военно-морских академий, то есть будущих офицеров. Во французском — cadet, в английском — cadet».

Перед вами история трех молодых кадетов, живших в начале XVI века. Это были времена, когда в Западной Европе образовывались централизованные государства, похожие на Османскую империю; их целью было остановить продвижение турок на запад. Прошло полвека после падения Константинополя.

Социальные изменения обычно идут рука об руку с изменениями военных технологий. Во время осады Константинополя была продемонстрирована мощь пушек, что в дальнейшем изменило природу сражений. Однако только при осаде Родоса пушки использовали в полную силу. К тому же битва при Родосе была противостоянием «усовершенствованной» турецкой армии и ордена Святого Иоанна, типичного порождения средневекового мира. Рыцари ордена должны были не только иметь дворянское происхождение, но и посвятить свою жизнь Христу, став монахами.

Независимо от того, была ли эта битва началом или завершением определенного исторического периода, нельзя не обратить внимание на молодость участников сражения. Главным действующим лицам было немногим больше двадцати. Османскому султану Сулейману I, которого позже стали величать Сулейманом Великолепным, едва исполнилось двадцать восемь лет. Рыцарю ордена Святого Иоанна Жану Паризо де Ля Валетт тоже двадцать восемь, Джамбаттиста Орсини — двадцать пять, а Антонио дель Каретто исполнилось только двадцать лет.

Глава первая

ДРЕВНИЙ ОСТРОВ ЦВЕТУЩИХ РОЗ

Прибытие

В апреле 1552 года большой одинокий парусник плыл на север, по направлению к острову Родос, видневшемуся справа по борту и пылавшему в лучах заходящего солнца. Родос покоился на море, словно длинный орех, протянувшийся с севера на юг. С моря остров казался необитаемым. Возможно, потому что западный берег Родоса не изобиловал хорошими гаванями, в которых можно было бы укрыться от сокрушительного северо-западного ветра, свирепствовавшего над Эгейским морем с весны до осени. В мягком закатном свете проступали заросли деревьев, угрюмые скалы и огромный пустынный пляж.

Матросы ловко управлялись с парусами, и торговое судно с купцами из Генуи продолжало свой путь, несмотря на встречный ветер. Рыцари ордена Святого Иоанна, основанного на Родосе, наняли судно, чтобы доставить на остров боеприпасы и пшеницу. Погрузив оружие, закупленное в Милане, корабль отчалил из Генуи. По пути он сделал остановку в Неаполе и в сицилийском порту Мессины, но только для того, чтобы закупить пшеницу. Корабли, управляемые генуэзскими моряками, легко выдерживали путешествия длиной в месяц, не заходя ни в один порт. Поэтому судно могло спокойно плыть со своим грузом прямо из Мессины на Родос, не останавливаясь на Крите, который принадлежал Венецианской республике.

Главные города Крита находились на его северном побережье, поэтому корабль не мог пересечь эти воды, не привлекая внимания венецианского водного патруля. Чтобы избежать лишних проблем, купцам пришлось сделать большой крюк, обойдя Крит с юга, а затем взять курс на север и направиться к Родосу. Венецианская республика намеревалась поддержать Договор доброй воли с Турцией и сохранить нейтралитет в отличие от рыцарей ордена Святого Иоанна, которые не подчинились требованиям оттоманского султана сдаться и стали готовиться к войне.

На борту корабля в сопровождении слуги находился юноша по имени Антонио — второй сын маркиза дель Каретто, владельца поместья Финаль недалеко от Генуи. У молодого человека были карие глаза и густые темно-каштановые волосы, оттенявшие бледный лоб. Антонио вел себя очень тихо и говорил мало. Это было несколько необычно для столь юного путешественника, но не до такой степени, чтобы бросаться в глаза. На протяжении целого месяца он в качестве почетного гостя делил трапезу с капитаном. Команда корабля и пассажиры-купцы быстро привыкли к этому молодому человеку, который обычно читал либо вглядывался в даль горизонта.

Антонио дель Каретто был одет как рыцарь ордена Святого Иоанна: его одеяние было полностью черным, за исключением белого креста, вышитого на груди; так выглядела повседневная и монашеская одежда рыцарей ордена. Но черное одеяние не могло скрыть возраст этого двадцатилетнего юноши.

Паруса надулись сильнее, и кораблю пришлось сменить курс. Моряки без промедления принялись за работу: корабль, подгоняемый северо-западным ветром, заходил в порт, и, чтобы замедлить ход, нужно было заменить косой парус меньшим и свернуть наполовину прямой парус.

Корабль сделал резкий поворот направо, и стала видна береговая линия, окутанная бледно-лиловой дымкой. Это был южный берег Малой Азии — турецкие земли, простиравшиеся далеко на восток. Как Родос, так и расположенный еще восточнее Кипр оказались на передовой линии, где столкнулись ислам и христианство. Расстояние между Родосом и южной границей Малой Азии составляло не более восемнадцати миль. Порт Родоса — его столица — располагался в самой северной точке острова, поэтому капитан корабля снова повернул направо, чтобы обогнуть мыс, выдававшийся с северного берега.

С наступлением сумерек ветра в Средиземном море утихают. Зная об этом, моряки принялись за дело с утра, когда повеял легкий бриз, и рассчитали движение корабля так, чтобы прийти к острову на закате. В этот час прибывающие корабли осаждали порт Родоса. Подплыв к форту, генуэзский корабль замедлил ход, и экипаж убрал паруса. Крепость, названная в честь святого Николая, защищала гавань, предназначавшуюся для военных галер. Их же судно должно было проплыть мимо — в торговый порт, расположенный дальше.

На крепости Святого Николая развевался флаг ордена Святого Иоанна — белый крест на красном поле. Протяженная дамба защищала военную гавань. На самом верху дамбы точно в ряд стояли ветряные мельницы, их крылья вертелись с приятным жужжанием. На многих островах Эгейского моря ветра использовали, чтобы молоть зерно. Но Антонио родился и вырос под прикрытием гор и не был знаком с сильным северо-западным ветром, который называли «мистраль». Мельницы, выстроившиеся рядами, были юноше в диковинку; однако он был достаточно наблюдательным и заметил, что, расположенные очень близко друг к другу, они защищали прибывающие корабли от ветра.

Парусник отбуксировали в огромную бухту полукруглой формы, окруженную стеной, углубления в которой позволяли лишь ставить суда в док. В этой массивной стене было всего пять открытых ворот, и каждые защищала мощная круглая башня. Берег с мельницами начинался прямо от крепостной стены и уходил вдаль; таким образом, за исключением небольшого водного пути, необходимого, чтобы пропускать корабли внутрь и выпускать их наружу, гавань была почти полностью защищена от ветра.

Здесь стояло на якоре множество судов, начиная от торговых галер, парусных и весельных, и заканчивая небольшими парусниками. Их было так много, что без помощи буксиров не представлялось возможным найти место, чтобы бросить якорь. Корабли были связаны между собой, при этом крупные суда были обращены в сторону моря, а те, что поменьше, — повернуты наружу кормой. Генуэзский корабль вошел в док вдоль первого пирса.

На причалах множество людей деловито загружали и выгружали товар: после захода солнца ворота должны были закрыть. Группа турецких рабов, скованных цепями, вяло тащила огромный мешок мимо местных греков, мимо европейских купцов, которых можно было легко узнать по их длинным одеяниям. Рыцари в броне, красные нагрудники которой украшали белые кресты, торопливо прошли между этими двумя группами.

Антонио стоял на корме корабля и с удивлением наблюдал за происходящим, когда подошел капитан и сказал:

— Вас ждут.

Бросив взгляд вниз на пирс, Антонио увидел двух мужчин, одетых точно так же, как и он.

Французский рыцарь

Один из мужчин засыпал Антонио избитыми, но добродушными приветствиями по-итальянски. Он представлял итальянское братство, к которому должен был присоединиться Антонио, и тепло вспоминал времена, когда дядя Антонио, бывший Великий магистр Фабрицио дель Каретто, доживал свои последние годы и по-доброму обходился с ним. Он добавил, что рыцари-итальянцы очень рады приветствовать на Родосе еще одного члена прославленной семьи дель Каретто. Мысль о том, что его считают заменой дяди, вызвала у Антонио усмешку. Между тем второй мужчина просто пристально смотрел на Антонио и заговорил лишь тогда, когда посчитал, что итальянский рыцарь закончил свою речь.

— Меня зовут Жан Паризо де Ла Валетт, — сказал он по-французски. — Я личный секретарь Великого магистра.

Антонио представился, подумав про себя, что этот француз, который был старше его не более чем на семь или восемь лет, казалось, остро чувствовал свою принадлежность к дворянам.

Ла Валетт был худощавым, но при этом высоким и красивым мужчиной, и в его жилистом теле чувствовалась сила. Резко очерченные скулы, хотя все еще излучали молодость, казалось, были выточены острым лезвием и придавали лицу благородство. Блеск узких миндалевидных глаз не угасал независимо от того, на кого смотрел юноша. Его манеры, скорее высокомерные, нежели изящные, однако же, не заставляли окружающих испытывать неловкость. Его высокомерие не выходило за рамки приличий. Даже при первой встрече можно было почувствовать, что этот молодой человек из именитого рода Оверни относился к особой породе. Антонио понял, что перед ним образец «целомудренного рыцаря», который когда-то заслужил хвалу всей Европы, но в Италии встречался уже редко.

— Вам предстоит встретиться с Великим магистром. Завтра утром я приду на итальянский двор, чтобы сопроводить вас, — сказал Ла Валет, после чего повернулся и ушел.

Оставив своего слугу с багажом позади, Антонио последовал за итальянским рыцарем через ворота и попал в город. Улицы, вымощенные мелкими камнями, напоминали небольшие итальянские города. Однако лавочки, которыми были усеяны обе стороны улицы, придавали ей скорее восточный, нежели европейский колорит. Чуть дальше, прямо у выхода на открытую площадь, стояло большое здание, стиль которого был явно навеян готикой, но, возможно, из-за того что оно было построено из песчаника, оно не выглядело западным. Над башнями по обе стороны от входа развевался флаг ордена Святого Иоанна. Это величественное здание служило госпиталем. Рыцари ордена Святого Иоанна в отличие от тамплиеров или тевтонских рыцарей изначально посвятили себя исцелению больных.

На Родосе, как и в Западной Европе, существовала традиция размещать на фасаде здания герб того, кто его построил. На доме итальянских рыцарей, где Антонио предстояло провести первую ночь, парадную дверь украшал герб семейства дель Каретто.

Рыцарские дома — как для итальянцев, так и для выходцев из Оверни, Прованса, Иль-де-Франс, Арагона, Кастилии, Англии и Германии — отличались друг от друга размером и внешним видом, но их внутреннее устройство было одинаковым. Внизу размещались конюшни, оружейный склад, сарай и комнаты слуг. На втором этаже, куда из внутреннего двора вела винтовая лестница, находился зал для собраний, служивший также столовой и окруженный множеством комнат. Это были комнаты рыцарей, в которых им надлежало проживать в первый год их пребывания на острове. Потом рыцарям разрешалось жить в городе. Венчала здание крыша в арабском стиле.

Хотя устройство рыцарских домов было похоже на устройство западных монастырей, здесь царила совершенно другая атмосфера. Рыцари пользовались только самыми изысканными серебряными приборами, на каждом из которых был вырезан семейный герб. Кровати, рядами стоявшие в комнатах, покрывал черный бархат, на каждом покрывале серебряными нитками был искусно вышит семейный герб. Легкие пеньковые простыни зачастую были украшены геральдическими знаками рыцарей.

Антонио был не единственным гостем в итальянском доме в ту ночь. Другой приезжий не отличался знатностью. Он был родом из Бергамо, города на севере Италии, находившегося под властью Венеции. Габриэле Мартиненго был инженером, знающим толк в возведении крепостных стен. Генуэзский корабль, на котором приплыл Антонио, делал короткую остановку в тени пустынного мыса, как раз перед тем как проплыть вдоль южного берега Крита. Единственная цель этой остановки заключалась в том, чтобы встретиться в назначенном месте с Мартиненго, который сбежал с острова на лодке.

Едва голова Антонио коснулась подушки, он уснул здоровым сном молодого человека, совершенно не подозревая, что Мартиненго, которому было уже за сорок, скоро станет его близким другом.

Первая встреча

На следующее утро Антонио буквально вздрогнул при виде изобилия красок острова: накануне в сумеречном свете он этого не заметил. Антонио знал, что название Родос означало «цветущие розы», но все же теперь, по прошествии полутора тысяч лет, пышные розы античных времен уже не были столь поразительными. Темно-зеленое поле украшали ярко-красные бугенвиллеи, малиновый гибискус, красный и белый олеандр и желтые лимоны. Белые как снег цветы миндального дерева, наверное, осыпали остров с ранней весны.

Чувствовался легкий ветерок. Ветра, свирепствовавшие в море, стихали в защищенном стенами городе. Небо было таким голубым, что, казалось, если ткнуть в него пальцем, на нем останется пятно; насыщенный зеленый цвет кипарисов резко выделялся на фоне этой синевы. Для строительства на острове использовали местный камень — песчаник, поэтому большинство зданий в городе было нежно-желтого цвета. Каменные стены не были обработаны, но это не делало их грубыми. В общем, перед Антонио был залитый солнечным светом южный остров.

Во времена Древнего Рима Родос стал приютом академии философии, которая была столь же популярна, как и афинская школа. Тиберий, второй римский император, в молодости приезжал на остров учиться, как и Цицерон, Цезарь и Брут. Но получение образования явно не было их единственной целью. Ни один древний народ не чувствовал так красоту природы, как римляне.

Антонио покинул итальянский дом в сопровождении прибывшего Ла Валетта. В то утро вместо короткого черного плаща, который он носил во время морского путешествия, Антонио надел черную рясу длиной до пят, с вышитым на спине белым крестом. Хотя это и была южная страна, рыцарям было предписано облачаться в длинные одеяния. Но ветерок развевал мантии и освежал на жаре.

Вымощенная камнями дорога вела от западной стены госпиталя вверх, к дворцу Великого магистра. Эту дорогу прозвали улицей Рыцарей, так как по обе ее стороны располагались дома рыцарей из разных стран: Италии, Германии, Иль-де-Франса (обычно называемого просто Францией), Испании (где проживали рыцари из Арагона и Кастилии) и, наконец, Прованса. Английский дом был напротив госпиталя, оверньский располагался рядом с верфью. Таким образом, все самые важные здания ордена находились недалеко друг от друга и вокруг дворца Великого магистра.

Взобравшись на самый верх улицы Рыцарей, слева они увидели церковь Святого Иоанна, главную церковь ордена. Напротив находился вход во дворец Великого магистра. Тщательно укрепленные ворота с бруствером наверху были защищены двумя огромными круглыми башнями. Антонио и его спутник прошли через ворота и оказались в коридоре, таком большом, что в нем мог поместиться отряд солдат; дальше виднелся просторный внутренний Двор, залитый ярким солнечным светом. Французский рыцарь миновал лестницу, начинавшуюся слева от входа, и вошел во двор. Антонио последовал за ним.

Внутренний двор был вымощен плоскими камнями. В двух его углах располагались колодцы. В стенах, окружающих двор, были прорублены маленькие узкие окна в западном стиле, но песчаник и арки восточной архитектуры, защищавшие проходы от прямого солнечного света, смягчали грозный вид этого пространства. С одной стороны внутреннего двора прямо на второй этаж вела широкая лестница без перил.

Ла Валетт и Антонио успели подняться на несколько ступенек, когда заметили наверху мужчину. Его фигура в обрамлении арки, поддерживаемой тонкими круглыми колоннами, заставила Антонио инстинктивно остановиться. Мужчина начал медленно спускаться вниз, направляясь к ним.

Его высокая, стройная фигура была покрыта стальной броней, сверкавшей, как серебро. На его нагруднике виднелся белый крест ордена на красном поле. В правой руке мужчина нес шлем, украшенный белыми перьями, а левая рука рыцаря покоилась на рукоятке длинного меча. Облаченный в военное одеяние, он выглядел готовым к бою.

Его волнистые, соломенного цвета, волосы были коротко подстрижены на затылке, чтобы не мешали надевать шлем, на слегка загорелой коже проступал румянец. Насмешливый взгляд серо-голубых глаз был обращен на новичка.

Антонио никогда раньше не видел такого красивого рыцаря. Молодой человек остановился, не дойдя до них четырех-пяти ступенек; его броня перестала греметь. Он повернулся к Ла Валетту и спросил его по-французски:

— Это он новенький?

От такой грубоватой прямолинейности Антонио чуть не рассмеялся, но французский рыцарь серьезно ответил:

— Это господин Антонио, племянник Фабрицио дель Каретто.

Молодой человек с серо-голубыми глазами весело рассмеялся:

— Так ты тоже из тех, кого прислали на замену? Меня зовут Джамбаттиста Орсини. Можно задохнуться, если все время сидеть взаперти в рыцарском доме, так что время от времени приходи ко мне.

Он стал спускаться вниз, оставляя за собой бряцание брони. Антонио обернулся, чтобы посмотреть, как он уходит. Вид тянувшейся за ним длинной рыцарской мантии малинового цвета с вышитым белым крестом надолго остался в его памяти.

Когда они поднялись на самый верх, Ла Валетт остановился, видимо, решив, что настало время говорить. Он устремил свой проницательный взгляд на Антонио и начал так:

— Сэр Орсини — один из непростых членов ордена. Если бы он скрывал свои недостатки, все было бы ничего. Но он открыто насмехается над тремя принципами ордена: бедность, послушание и целомудрие. Однако он член благородной семьи Орсини и имеет сильные связи в Ватикане. К тому же он является потомком пятого Великого магистра. Действующий магистр не может призвать его к порядку, как бы ни хотел.

Ла Валетт не посчитал нужным добавить, что Орсини нет равных, когда речь идет о доблести перед лицом врага; что он бросается в битву, словно обладает даром бессмертия; что даже турки считают его храбрость неслыханной и называют его единственным неверным, прощенным Аллахом.

Встреча Антонио с Великим магистром Филиппом Вилье де Л’Илль-Аданом прошла гладко. Великий магистр был родом из Бретани, из знатной семьи. На вид ему можно было дать лет шестьдесят с небольшим. Через тридцать лет так мог бы выглядеть Ла Валетт. Единственным отличием было то, что двадцативосьмилетний рыцарь из Оверни, казалось, превосходил Великого магистра в упорстве, которое доходило до фанатизма.

Когда Антонио уже уходил, Великий магистр, окинув его отсутствующим взглядом, неожиданно проговорил:

— Сорок лет назад, когда мы отражали нападение турок, ваш дядя был моим товарищем по оружию.

Он имел в виду битву 1480 года, когда рыцарям удалось защитить остров от огромной армии, посланной османским султаном Мехмедом II. Христианский мир восхищался тем сражением. Череда триумфальных побед турецкой армии, начавшаяся с падения Константинополя, была прервана рыцарским орденом, чья слава стремительно взлетела за одну ночь. Фабрицио дель Каретто и Филипп де Л’Илль-Адан были тогда моложе, чем теперь Антонио.

Когда встреча с Великим магистром закончилась, Антонио, простившись с его секретарем Ла Валеттом, проследовал за другим рыцарем через вереницу комнат, спустился по лестнице левого коридора и вышел на улицу Намного сильнее, чем впечатление, произведенное Великим магистром, в память Антонио врезались слова, высеченные на стенах комнат, через которые он проходил: «FERT FERT FERT», что на латыни означает «терпеть». Рыцари на Родосе, подобно Орсини, в основном, казалось, не старались «терпеть» три обета ордена — бедность, послушание и целомудрие. «Что же тогда нужно терпеть? — подумал Антонио. — И как им приходилось это терпеть?»

Антонио вышел на улицу Рыцарей, но не стал спешить. Он немного постоял, стараясь почувствовать под ногами камни, которыми была вымощена дорога.

Глава вторая

ИСТОРИЯ ОРДЕНА СВЯТОГО ИОАННА

Крестовые походы

В середине IX века, когда Иерусалим все еще находился во власти мусульман, богатый купец по имени Мауро построил здание, которое могло бы служить одновременно госпиталем и странноприимным домом для паломников, пришедших с Запада на Святую землю. Купец был родом из города Амальфи, весьма оживленного в Средиземноморье, даже в сравнении с другими прибрежными городами Италии — Пизой, Генуей и Венецией. Восьмиконечный крест неправильной формы, который позже стал знаком ордена Святого Иоанна, изначально был гербом Амальфи.

Однако в какой-то момент итальянцы, кажется, потеряли контроль над этим братством, которое в то время еще не стало рыцарским орденом, и власть перешла в руки Французов из местечка Прованс. Во времена крестовых походов житель Прованса, известный только по имени — Жерар, умело управлял госпиталем и странноприимным Домом, который основали купцы из Амальфи.

Усилия Жерара были вознаграждены в 1091 году: первый крестовый поход закончился захватом Иерусалима, и теперь, когда город находился во власти христиан, братство, которое выбрало своим покровителем святого Иоанна, могло приблизиться, согласно историческим источникам, к «Святой Гробнице на расстояние брошенного камня» — другими словами, к центру Иерусалима. Спустя четыре года папа римский Пасхалий II официально признал рыцарско-монашеский орден, посвятивший себя богослужению, сражениям и заботе о больных. С того момента братство рыцарей-госпитальеров стало известно как орден Святого Иоанна.

В 1130 году папа римский Иннокентий II пожаловал ордену Святого Иоанна боевое знамя, на котором был изображен белый крест на красном поле. Рыцари решили использовать этот флаг во время сражений, а свое старое знамя с восьмиконечным крестом на черном поле оставить для мирного времени. Иметь боевое знамя было необходимо, так как орден, изначально посвятивший себя исцелению больных, постепенно становился военным. В 1119 году был основан религиозно-военный орден тамплиеров. Затем, начиная с Тевтонского ордена, появившегося в 1190 году, один за другим начали рождаться рыцарские ордены. Христиане, обосновавшиеся в Палестине, захватившие Святую землю, чувствовали необходимость защищать ее с применением силы.

Однако поведение светских воинов было неприемлемо для членов этих орденов, имевших целью объединить ценности монашества и рыцарства. Рыцарям надлежало отказаться от своего мирского статуса и поклясться следовать заповедям монахов: бедность, послушание и целомудрие. Иметь жену запрещалось. По сути, это были воины-монахи.

Несмотря на малочисленность армии, первый крестовый поход закончился захватом Святой земли. Во время второго и третьего крестовых походов как среди крестоносцев, так и среди королей и пап в Западной Европе происходили изменения, и орден Святого Иоанна приобрел еще более воинственный характер.

В средневековой Европе считалось, что у тех, кто посвящал себя защите других, в жилах должна течь голубая кровь. Члены ордена Святого Иоанна всегда носили черные рясы независимо от того, какого цвета была их кровь; теперь они стали четко разграничивать братьев, которые поднимали меч для защиты христиан от неверных, и тех, кто применял знания медицины для исцеления страждущих. Занимавшиеся исцелением больных больше не получали звания рыцаря. Кроме того, к обладателю наивысшего титула ордена, которого раньше называли ректором, стали обращаться как к Великому магистру. Это означало, что орден продолжал свое превращение в военную организацию.

Рыцари ордена Святого Иоанна, превратившиеся из «служителей бедняков» в «воинов-защитников Христа», отстаивали свое право на существование на протяжении двух веков — с 1099 по 1291 год. Борьба за власть приводила к расколам в рыцарских орденах, поэтому будет справедливым заметить, что редко удавалось объединить все силы, но христиане в Палестине не могли обойтись без военной мощи рыцарей. Рыцари принимали участие во всех важных сражениях, и зачастую их героические усилия изменяли ход битвы. Невозможно написать историю крестовых походов, не упомянув об этих братствах.

В то время военную мощь ордена Святого Иоанна представляли около пятисот рыцарей и приблизительно такое же количество наемников. В ордене царила строгая дисциплина, и дух борьбы госпитальеров, отказавшихся от мирских устремлений ради служения Христу, намного превосходил дух плохо организованных крестоносцев в Палестине.

После 1187 года, когда Иерусалим снова перешел в руки мусульман, рыцари, состоявшие в религиозных орденах, оказались единственными, кто мог противостоять фанатизму исламских сил в многочисленных битвах, которые проходили в завершающий период крестовых походов. Приверженцы ислама горячо верили в то, что, согласно воле Аллаха, христиан нужно изгнать в Средиземноморье, и поэтому каждое сражение было частью священной войны. В те времена не король Ричард, а именно рыцарские ордены во главе с иоаннитами, тамплиерами и тевтонцами сражались так, словно у них были львиные сердца.

К тому же рыцарские ордены имели солидную финансовую поддержку, позавидовать которой могли не только те, кто командовал армиями крестоносцев в Палестине, но и короли и феодалы Западной Европы. Можно считать неоспоримым историческим фактом то, что деньги имеют тенденцию скапливаться там, где взывают к религии.

У покровителей религиозных организаций всегда имелись благие причины пожертвовать им деньги, а их семьям не оставалось ничего другого, как только согласиться. В случае со средневековыми рыцарями это было особенно верно: ведь они жертвовали своими жизнями в борьбе с врагами Христа на далекой палестинской земле. В то время это было наивысшим призванием из всех возможных. Так как у членов орденов не было жен, не существовало опасности того, что накопленные богатства будут растрачены. Пожертвования накапливались столько времени, сколько продолжал существовать религиозный орден.

Братства искусно распоряжались состояниями, и они постепенно росли. Орден Святого Иоанна владел землями и деньгами по всей Европе, хотя члены его и не были столь неразборчивыми в средствах, как тамплиеры, которые не брезговали выдачей ссуд под высокие проценты. Рыцарские доспехи своим великолепием не уступали одеяниям королей и лордов в Европе, а крепости иоаннитов были столь величественны, что им завидовал даже правитель Иерусалима. В госпиталях тевтонских рыцарей и ордена Святого Иоанна больные получали белый хлеб и хорошее вино; их обеспечивали бесплатными постельными принадлежностями и бельем.

В этих идеальных условиях рыцари религиозных орденов развили свою интеллектуальную мощь и смелость, что, как говорили арабы, превратило их в «кость, застрявшую в горле ислама». Важное значение этого воинства Христова, конечно, признавали не только в Палестине, но и в Западной Европе; признавали даже враги. Рыцари-монахи были готовы сражаться до последнего человека; их бесстрашие происходило из уверенности в своем предназначении. Период до 1291 года был золотым веком религиозных рыцарских орденов. Без их смелого сопротивления изгнание христиан из Палестины произошло бы намного раньше, на что так сильно надеялся мусульманский мир.

Годы изгнания,

В апреле 1291 года огромная армия под предводительством султана Халила окружила двойные укрепления Акры. Спустя двести лет после того, как первая армия крестоносцев завоевала Иерусалим, город, который они назвали Акрой святого Иоанна, был единственным, оставшимся от христианской Палестины. Мусульмане были убеждены в том, что христиане отступили бы к морю, если бы Акра пала; поэтому их атака была весьма свирепой. Северную часть города защищали тамплиеры, в то время как тевтонцы и рыцари ордена Святого Иоанна отвечали за оборону южных стен. Французские и английские воины удерживали восточную часть Акры, а купцы из Венеции и Пизы, разбогатевшие благодаря крестовым походам, защищали западную стену.

Атака была яростной, но христиане, которым не оставалось ничего, как только сражаться до конца, оказали отчаянное сопротивление. Такая ожесточенная битва достойно венчала великую историю крестовых походов. Согласно арабским летописям, «мусульманская армия истребила большинство горожан, буйно мародерствовала и взяла в плен последних жителей города перед крепостным валом. Они сровняли город с землей». Так много христиан стало рабами, что даже за молодую девушку нельзя было выручить серебряной монеты. Как писали арабы, «вся Палестина вновь вернулась в руки мусульман, и берег от Сирии до Египта был очищен от франков. Слава Аллаху!»

Тем, кто был родом из прибрежных итальянских городов-государств и смог вернуться на родину, повезло. Однако двести лет — это много. У тех, кто родился и вырос в Палестине, не осталось дома, куда они могли бы вернуться. Их отступление было жалким: они цеплялись за любую лодку, что попалась им на глаза и могла выдержать натиск бурного моря. Почти все рыцари, оставшиеся на берегу, были истреблены, а из тех немногих, кто выжил после битвы, лишь единицы сумели вынести трехсоткилометровый переход на Кипр. Среди тех, кому удалось спастись, были тяжело раненные Великий магистр ордена тамплиеров и Жан де Вилье, Великий магистр ордена Святого Иоанна. Кипр, завоеванный Ричардом Львиное Сердце за сто лет до этого, стал, хотя и ненадолго, убежищем для христиан, которых отогнали к Средиземноморью.

Когда английский король Ричард I, которого не интересовали долговременные перспективы, практически из каприза завоевал остров, Кипр перешел от Византийской империи к христианам из Западной Европы. Король отдал остров тамплиерам, но их правление было не слишком успешным. Возможно, они были чересчур заняты Палестиной, чтобы тратить силы на Кипр. Они продали остров за 100 тысяч дукатов Ги де Лузиньяну, мелкому французскому дворянину, прибывшему в Палестину. И Кипр принадлежал его семье до 1474 года.

Должно быть, тамплиеры пожалели о своем скоропалительном решении, когда Генрих II, потомок Лузиньяна, разрешил им наравне с другими остаться на острове в качестве беженцев. Даже если беженцам выражают сочувствие, им никогда не рады по-настоящему. Король Кипра, опасаясь, что рыцари отнимут у него власть над островом, не разрешал никому из беженцев владеть землей. В результате рыцарские ордены столкнулись лицом к лицу с самым серьезным испытанием в их истории.

Период лишений

Три главных религиозных рыцарских братства — орден Святого Иоанна, тамплиеры и Тевтонский орден, а также различные малочисленные организации, возникшие в Средние века, в основном преследовали одни и те же цели:

— сохранить для христиан Святую Гробницу — могилу Христа, а также Иерусалим, Святую землю, которая окружает могилу, и защищать их от неверующих до воскресения Христа;

— обеспечить безопасность христиан, живущих в этих местах, и паломников, приезжающих в Святую землю;

— заботиться о больных и раненных при защите Святой земли;

— заниматься поисками христиан, попавших в руки врагов и проданных в рабство, и освобождать их.

Но, живя на Кипре, рыцари утратили возможность добиваться этих целей. Они пытались вызволить попавших в рабство христиан, но не много в этом преуспели, так как сами были беженцами почти без средств, а мусульмане, с которыми они имели дело, назначали очень высокие цены. Рыцари отправляли гонцов в Европу, чтобы собрать армию для нового крестового похода, в котором Кипр можно было бы использовать в качестве отправного пункта. Но европейские правители, которые более полувека доверяли рыцарям защиту Святой земли, в тот момент были заняты расширением своего влияния в Европе. Один за другим приходили уклончивые ответы. Западные державы больше не интересовались Палестиной. Беженцам на Кипре оставалось только смириться со своей изоляцией.

Распад рыцарских орденов казался неизбежным. У них осталось лишь два пути: либо найти способ вернуть свое изначальное предназначение, либо приспосабливаться к новым условиям существования и найти для себя новую роль. Вернувшись в Европу, малочисленные ордены просто исчезли, словно вымерли. Тевтонские рыцари посвятили себя завоеванию Пруссии. Самая страшная участь выпала на долю тамплиеров.

Французский король, который настойчиво укреплял свою власть, заметил богатства и обширные земельные владения тамплиеров. Решительно настроенный на присвоение денег и имущества этих рыцарей, король приступил к их истреблению. Их обвинили в ереси и участии в заговорах. Современные историки не могут подтвердить фактов, послуживших для короля поводом выдвинуть эти обвинения, но выдача рыцарями ссуд под высокие проценты и их сделки с мусульманами скорее всего сыграли определенную роль в поисках предлога для уничтожения ордена. Одного за другим рыцарей подвергали пыткам либо сжигали заживо. Когда в 1314 году был казнен Великий магистр, орден прекратил свое существование.

Нет достоверных исторических источников, из которых мы могли бы точно узнать, почему иоаннитам, накопившим большое состояние, удалось избежать подобной судьбы. Некоторые считают, что они сумели извлечь выгоду из политических ошибок папы римского Климента V, который сыграл свою роль в уничтожении тамплиеров. Так или иначе, но рыцари ордена Святого Иоанна сумели лучше приспособиться к новым условиям.

Вынужденные жить на Кипре в качестве беженцев, рыцари-иоанниты вскоре сменили лошадей на корабли. Они стали пиратами, но нападали только на мусульманские суда. Кроме того, они направили свои усилия на содержание госпиталей — дело, которым они занимались с момента основания ордена. Западноевропейские правители, напуганные истреблением тамплиеров, не смели даже пальцем тронуть рыцарей-иоаннитов.

Но независимо от того, совершали ли они удачные пиратские набеги или посвящали себя исцелению больных, оставаясь на Кипре, рыцари-иоанниты зависели от прихотей короля. В конце концов, они были орденом, которому раньше принадлежало множество независимых поместий в Палестине, включая Крак-де-Шевалье — крупнейший оплот крестоносцев, крепость, прославившуюся своей надежностью и великолепием, существующую и по сей день. Иоанниты лучше других осознавали необходимость независимой цитадели, и создание ее стало их основной целью.

Возможность реализовать это стремление представилась совершенно неожиданно, спустя пятнадцать лет после того, как рыцари-иоанниты нашли приют на Кипре. Некий пират из Генуи по имени Виньоли обратился к ним с просьбой принять участие в одном предприятии.

Переселение на Родос

Каким-то образом Виньоли умудрился получить у императора Византии, чье государство приходило в упадок, острова Кос и Лерос. Он хотел добавить к своим владениям Родос и захватить все острова в этой части моря. Но ему не хватало военной мощи, чтобы справиться с этой задачей самостоятельно, и он решил убедить рыцарей-иоаннитов, которые преуспевали на том же «поприще», присоединиться к нему. Единственное его условие заключалось в том, что рыцари должны будут выплачивать ему треть годовых доходов с земель, которые им удастся покорить. Фуке де Вилларе, занимавший в то время пост Великого магистра, не раздумывая, ухватился за это предложение.

В первый раз рыцари напали на Родос в 1306 году, но им пришлось отступить под яростным натиском войск, защищавших остров и находившихся в подчинении у Византийской империи, которой по нраву принадлежал Родос. Однако рыцари были настроены решительно, и подорвать их боевой дух было весьма нелегко. В результате нескольких кампаний они захватили остров в 1308 году. Византийская империя выразила возмущение, но протесты государства, не имевшего сил отвоевать остров, были не более чем сотрясением воздуха. Европейцы же безумно радовались, получив новый оплот для крестоносцев. Папа римский даже признал за рыцарями право владения островом.

Неизвестно, сдержали ли рыцари, получив собственную крепость, свое обещание выплачивать генуэзскому пирату треть дохода. Судя по истории этого воинства Христова, весьма вероятно, что иоанниты обманули Виньоли. Кроме того, они были решительно настроены полностью вернуть деньги, взятые в долг в венецианских банках, правда, у них ушло на это двадцать лет. Видимо, рыцари испытывали больший интерес к Венеции, чем к Генуе. Это были два главных соперничающих государства в Средиземноморье. В отличие от Генуи, где правительство избегало вмешиваться в дела отдельных граждан, в Венецианской республике считали: то, что плохо для одного, плохо для всех. Теперь, имея собственную крепость, рыцари не могли позволить себе совершить ошибку и обрести в венецианцах сильных врагов.

В 1310 году рыцари-иоанниты окончательно перебрались с Кипра на Родос. С этого года для ордена началась новая эпоха. Теперь их стали называть рыцарями Родоса. Даже императору Византии не оставалось ничего другого, кроме как признать их неоспоримую власть над островом. Все это происходило в то самое время, когда во Франции ярко пылали костры, пожиравшие тела тамплиеров.

Глава третья

ЛОГОВО ХРИСТИАНСКИХ ВИПЕР

Древний Родос

Остров Родос покоится на юго-востоке Эгейского моря и напоминает мяч для игры в регби, который развернули с юго-запада на северо-восток; он находится так близко к Малой Азии, что, кажется, в любой момент его могут проглотить. Вся территория острова составляет менее 1500 квадратных километров. Его длина не более 80 километров, а ширина — не более 38. По всему острову, словно спинной хребет, тянется горная цепь, но лишь одна вершина достигает высоты в 1200 метров. Пахотных земель на Родосе мало.

Идеальные климатические условия острова принесли ему славу еще в древние времена. Температура воздуха в городах никогда не падает ниже 50 градусов по Фаренгейту даже в феврале, самом холодном месяце года, и редко превышает 77 градусов в тени в августе, самом жарком месяце. Если бы температура вдруг достигла 86 градусов даже на открытом солнце, это лето считалось бы по-настоящему знаменательным. Хотя сезон дождей длится с ноября по апрель, здесь никогда не бывает мрачных, затяжных ливней. Дождь начинается внезапно и быстро прекращается.

Средиземноморские ветра постоянно меняют направление, но для морей, окружающих Родос, характерны сезонные ветра. Весной и летом с северо-запада дует мистраль, а осенью и зимой его сменяют юго-восточный сирокко и юго-западный либеччио. Так как в жару дуют холодные ветра, а когда холодает, они становятся теплыми, остров славится мягким климатом. Благодаря многочисленным ручьям, текущим с гор, вода здесь всегда в изобилии. Если на этом зеленом острове чего-то и недостает, так только пшеницы. Но нехватка ее ощущается крайне редко.

Все хорошие гавани сосредоточены вдоль северо-восточного побережья. Главными среди них с античных времен считаются порт Родос в самой северной точке острова и Линдос, располагающийся в середине восточного побережья. На протяжении столетий Родос оставался столицей острова.

Люди не могли не заметить этот райский уголок Средиземноморья. В самых первых летописях, примерно в 1500 году до нашей эры, уже говорится о тех, кто пришел с острова Крит и стал осваивать северную часть Родоса. Подобно другим островам Эгейского моря, Родос разделил все превратности судьбы греческого народа.

Примерно с 800 года до нашей эры выгодное местоположение острова способствовало процветанию здесь важного торгового поселения, подобного ионийским городам, лежащим на западном берегу Малой Азии, — Эфес, Милет и Галикарнас. Греки с Родоса также создали много колоний на Средиземноморском побережье.

Но в отличие от ионийских городов, расположенных на азиатском континенте, остров избежал захвата персами, когда они напали в V веке до нашей эры. Родос направил военные корабли на помощь Дельфийской лиге, возглавляемой Афинами. Даже когда Греция разделилась на Спарту и Афины и Родосу пришлось поддерживать отношения с обеими сторонами, ему удалось в достаточной степени сохранить свою независимость. Но с появлением Александра Македонского, силы которого были очень велики, Родос объединился с Македонией.

Пожалуй, лучшее время в истории Родоса началось после смерти Александра. Тесные торговые связи острова с Египтом привели к такому процветанию, что Родос мог соперничать с Александрией в Египте и Сиракузами на Сицилии. В это время в порту была построена гигантская статуя, известная как Колосс Родосский, — одно из семи чудес света. Это массивное бронзовое изваяние рухнуло во время ужасного землетрясения 227 года до нашей эры, но нет никакого сомнения в том, что на Родосе существовал высочайший уровень развития технологии, известной человеку в те времена. Ведь семь чудес света, в том числе египетские пирамиды, внушали такой благоговейный страх, что никто не мог поверить, будто они были творением человеческих рук.

Народ, живущий на Родосе, прославился своим мастерством. Ника Самофракийская, которая сейчас находится в Лувре, — творение жителя Родоса II века до нашей эры, а хранимый в музее Ватикана Лаокоон считается римской копией родосской скульптуры. Количество произведений искусств в музее на Родосе, носящих печать Древней Греции, позволяет предположить, сколько таких работ было разбросано по земле за две тысячи лет.

Слава Родоса стала клониться к закату в начале новой эры, когда Юлий Цезарь и другие сыновья знатных римских семей приехали на остров учиться. В 395 году нашей эры Римская империя раскололась на восточную и западную половины, и Родос был присоединен к Византии. После этого остров довольно долгое время находился в забвении, но снова напомнил о себе в X веке, когда итальянские торговые суда стали появляться в этих местах. Родос то попадал под прямое влияние Византии, то объединялся с венецианцами, а время от времени был вынужден открывать свои гавани генуэзцам. В целом же богатства этого крошечного острова были неразрывно связаны с Византийской Империей.

Приход рыцарей

На острове жило около пятидесяти тысяч греков. Трудно поверить, что ни один из них не препятствовал захвату острова рыцарями-иоаннитами, численность которых составляла одну сотую от всего населения острова и которые придерживались других традиций и обычаев. Бездействие греков можно было объяснить многими причинами, кроме утраты их былой славы.

С подъемом централизованных государств в конце XV века власть стала определяться не количественным перевесом, а качественным превосходством. К счастью, орден все еще был способен сохранять долговременную власть, основанную на этом принципе. Мореплаватели, такие как венецианцы и генуэзцы, были не единственными, кому с помощью небольших групп людей удавалось управлять торговыми поселениями и военными заставами в Дальних землях. Кипрское королевство делало то же самое; так же поступали крестоносцы, пока их не выгнали из Палестины. Рыцари-иоанниты обрели на Родосе крепость, им только надо было подумать, как лучше использовать свое качественное превосходство над местным населением.

Прежде всего следует заметить, что греки Родоса не стали рабами правителей, единственной целью которых была эксплуатация. У рыцарей имелось достаточное состояние. Как только доходы от их владений в Европе стали постоянными, необходимость в средствах, поступающих от жителей Родоса, отпала. К тому же доходы ордена в Европе постоянно росли. Теперь, когда тевтонских рыцарей отогнали к берегам Балтийского моря, а тамплиеров уничтожили, иоанниты остались единственными, способными сражаться с неверными, сочетая рыцарство и религиозную одержимость. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в казну ордена стати поступать пожертвования и наследства верующих. Только иоанниты продолжали вести войну против мусульман на Востоке, и большинство европейцев не задумывалось о том, что рыцари не слишком отличались от пиратов.

Несмотря на то что Родос был захвачен, местным жителям повезло обрести в лице рыцарей близких по духу правителей: по крайней мере они тоже были христианами, к тому же богатыми. Кроме того, рыцари полностью полагались на своих подданных, продолжая выполнять свою главную миссию.

В морях, окружающих Родос, было рассыпано множество островов. Теперь, укрепившись на главном острове, рыцари-иоанниты постепенно стали подчинять себе их, начиная с крошечных и заканчивая относительно крупными островами Кос и Лерос. Орден даже сумел захватить Галикарнас (к тому времени уже называемый Бодрумом), порт на юго-западном мысе Малой Азии. Кроме того, они удерживали главный город в Малой Азии Смирна, пока его не захватил Тимур. Так как рыцари собирались с Родоса нападать на мусульманские корабли, заходившие в эти места, все эти завоевания были абсолютно необходимы.

Они соорудили на захваченных землях сторожевые крепости, в то время как сами острова, тогда еще богатые растительностью, обеспечивали их древесиной для постройки кораблей. Менее чем за полвека рыцари укрепили свою власть в этих местах. На счастье иоаннитов и на беду мусульман, Родос представлял собой шов, соединяющий восходящую турецкую исламскую державу и древнюю исламскую державу Египта. По иронии судьбы власть рыцарей в восточной части Средиземноморья на протяжении последующих ста пятидесяти лет росла прямо пропорционально распространению здесь турецкого влияния.

Падение Византийской империи в 1453 году и захват Сирии и Египта в 1517 году превратили Восточное Средиземноморье во внутреннее море Османской империи, и именно поэтому присутствие еретиков на воде стало причинять беспокойство. Раньше, во время их правления в Палестине, рыцарей называли «костью, застрявшей в горле ислама», теперь их стали именовать «христианскими виперами». Для мусульман остров Родос превратился в змеиное логово.

Эти «виперы», рыцари, ставшие пиратами, научились искусству мореходства у греков Родоса. Неподражаемым в сражении рыцарям-аристократам не хватало уверенности мореплавателей. Возиться с кораблями, которые в их сознании были связаны с купцами и торговлей, считалось для них, как для представителей знати, занятием непристойным. Те, в чьих жилах текла голубая кровь, должны были посвятить себя воинскому делу — высшему призванию человека.

Таким образом, интересы правителей и подданных на Родосе и окружающих островах странным образом совпали. Европейские торговые суда стали привычным зрелищем в портах Родоса. Среди кораблей было много генуэзских, на острове поселилось немало купцов из Прованса и Каталонии. Еврейский квартал также являлся центром торговли. Казалось, Родос начал постепенно возрождаться после долгого периода увядания.

Заново отстроить гнездо

Раньше орден Святого Иоанна владел самой неприступной крепостью в Палестине — Крак-де-Шевалье. Город-столица Родос мог гордиться античными сокровищами, но мощность цитадели, которую стали строить рыцари, была невиданной на острове. Возведенный оплот разделили на торговую и военную половины, порты расширили и укрепили. Как и стены крепости, порты должны были соответствовать усовершенствованным орудиям и новой тактике ведения боя, поэтому рыцари бесконечно меняли планировку. Теперь, когда была потеряна Палестина, Родос стоял на переднем крае в битве против ислама, и воинам приходилось постоянно находиться в состоянии боевой готовности.

Для этого необходимо было реорганизовать орден. В период крестовых походов иоанниты уже в значительной степени стали походить на войско, а после переселения на Родос пошли еще дальше в этом направлении. Орден распался на независимые подразделения в соответствии с родными языками рыцарей. Италия, Англия и Германия составляли отдельные группы — «нации». В немецкой «нации» было много отпрысков аристократических семей из южной Германии (тевтонские рыцари, хоть и забрались далеко в Пруссию, все еще существовали). Испанская «нация» возникла как одно подразделение, но вскоре распалась на две: первую составляли выходцы из Кастилии, а также португальцы, а вторую — испанцы из Арагона, Наварры и Каталонии. Первая «нация» стала называться Кастильской, а вторая — Испанской или Арагонской.

Со времен крестовых походов больше всего рыцарей было из числа французов. На Родосе французы разбились на три «нации»: первая — из Иль-де-Франс (называемая просто Французской), вторая — из Прованса, а третья — из Оверни. Количественное равновесие между разными «нациями» сохранялось не всегда, и даже после своего распада на части три французских и две испанских «нации» оставались самыми большими. У каждой «нации» имелся свой дом; среди них выделялись роскошью французские и испанские.

У каждой из восьми «наций» был глава. Вместе с Великим магистром, заместителем Великого магистра и архиепископом Родоса они составляли Капитул, который являлся верховным органом ордена Святого Иоанна, ответственным за принятие решений. Он представлял собой законодательную, исполнительную и судебную власти, объединенные в одно целое: имел право отстранять от службы любого из рыцарей, следил за состоянием владений рыцарей в Европе и управлял населением Родоса и окружающих островов.

Остальные рыцари были ниже рангом, чем члены Капитула. Из них избирались управляющие крепостями ордена, а также капитаны военных кораблей. Когда рыцари достигали преклонных лет и уходили в отставку, в их обязанность вменялось следить за казной, которую орден держал в Европе. Но так как большинство рыцарей почти все время принимали участие в военных действиях, многие из тех, кто жил на Родосе, погибали в битвах, и им не суждено было вернуться домой. Орден часто пополнял свои ряды новичками из Европы, поэтому в основном рыцари, жившие на Востоке, были очень молоды.

Рыцари были родом из знатных семей. Поскольку они являлись членами религиозного ордена, то, подобно монахам, давали три основных обета: бедности, послушания и целомудрия. Конечно, им не разрешалось жениться. На Родосе число рыцарей никогда не превышало пяти или шести сотен, даже перед лицом ожидаемого нападения врагов.

Некоторые рыцари оставались в Европе, ни разу не ступив на землю Родоса, но это были в основном отпрыски наиболее могущественных королевских и аристократических семей. Часто они занимали самые высокие посты — например, кардинала римско-католической церкви. Член семьи Медичи, близкий родственник папы римского Лео X, кардинал Джулио Медичи, который впоследствии стал папой Климентом VII, был одним из рыцарей-иоаннитов, но никогда не видел ни одной битвы с мусульманами.

Рангом ниже были слуги, родосские моряки и врачи в госпиталях. От них не требовалось знатного происхождения или принесения монашеских обетов. Раз в неделю рыцари должны были служить в госпитале, но в те времена мало кто из дворян желал овладеть искусством медицины. Поэтому даже внутри католического ордена, такого как рыцари-госпитальеры, большинство врачей были евреями.

Латынь служила официальным языком ордена, но на собраниях говорили как по-французски, так и по-итальянски. Очевидно, французским языком пользовались, так как было много рыцарей этой «нации». А итальянский язык применяли в связи с тем, что многие инженеры, на которых лежала ответственность за строительство и ремонт крепостей, а также купцы были итальянцами. В доме своей «нации» рыцари, конечно, говорили на родном языке.

Госпиталь

Одним из главных видов деятельности ордена был уход за больными (отсюда и название «госпитальеры»). Госпиталь, построенный рыцарями на Родосе, уступал в пышности только дворцу Великого магистра. Традиционно во главе лечебницы стоял начальник одной из трех французских «наций»: Иль-де-Франс, Прованса или Оверни. Глава английской «нации» командовал кавалерией, а глава итальянцев — морским флотом.

Когда-то купцы из Амальфи построили первые госпитали в Палестине для паломников, которые заболевали на Святой земле. С началом крестовых походов появилась еще одна цель — исцелять воинов, раненных в битвах против неверных. После переселения иоаннитов на Родос эти цели сохранились, но несколько видоизменились.

В конце тринадцатого века, когда европейские христиане утратили свой последний оплот в Палестине, паломничество в Святую землю мгновенно прекратилось. Однако вскоре различные европейские государства (начиная с Венеции) стали организовывать групповые паломничества на Святую землю. Хотя мусульманам удалось добиться своей цели и отогнать христиан обратно в Средиземноморье, они не могли отказаться от денег западных паломников. Так как Родос находился недалеко от Святой земли, он оказался удобным местом, где корабли, перевозившие паломников из Европы в Палестину и обратно, могли оставлять заболевших.

В 1489 году к Венецианской республике был присоединен Кипр, и после этого западные корабли всегда стали заходить в его порт. Но на протяжении ста пятидесяти лет госпиталь на Родосе был единственным местом, где захворавшие европейцы могли вдали от дома находиться в настолько безопасных условиях, насколько было возможно, и при этом получать прекрасный уход. Так как среди пациентов были не только простые паломники, но и принцы и другие важные персоны, улучшение качества медицинской помощи дало возможность ордену получать финансовую поддержку Мусульмане разрешили христианам построить в Иерусалиме монастыри, но они использовались только для проживания и были непригодны для ухода за больными.

Другой миссией ордена была защита христиан от неверных.

Рыцари нападали на любой корабль, если предполагали, что он принадлежал мусульманам. Они делали это не только с целью убить или взять в плен экипаж, потопить или присвоить судно, украсть весь груз; так как на турецких кораблях в качестве гребцов обычно использовали захваченных в рабство христиан, рыцари сражались, чтобы освободить этих людей. Госпитальеры считали, что это были воины, попавшие в плен во время праведной борьбы с неверными. Не приходится и говорить, что рыцари, входившие в орден, также имели право на получение медицинской помощи.

Таким образом, рыцарский госпиталь на Родосе являлся не только красивым зданием, достойным восхищения, но и странноприимным домом, обеспечивающим уход высочайшего качества, возможного в то время. Говорили, что с ним могли сравниться только венецианские госпитали. В больнице ордена служили два врача, четыре хирурга и рыцари, которые должны были раз в неделю ухаживать за немощными. В просторной комнате с высоким потолком стояли кровати. Здесь можно было разместить до ста человек. У каждой кровати имелся полог. Пациентам не приходилось складывать личные вещи или багаж на полу. Все вещи размещались в маленьких шкафчиках, расположенных вдоль стен комнаты. Для тех, кто мог передвигаться самостоятельно, имелась трапезная, а в маленькой часовне посреди комнаты каждое утро проходила служба. Кроме того, было семь комнат для отдельного размещения.

Независимо от своих доходов пациенты не оплачивали лечение. Плата не взималась даже за отдельную комнату Кормили всех одинаково и тоже бесплатно. Еда в госпитале была весьма разнообразной по тем временам: белый хлеб, вино, мясо и вареные овощи. Здесь пользовались простынями из пеньки и серебряной посудой, украшенной гербами прославленных европейских домов, предметами, доставшимися по завещаниям умерших рыцарей. Прямо за стенами комнат, расположенных на первом этаже, находился сад, в котором, несмотря на его небольшие размеры, можно было прогуливаться в тени сочной южной зелени. Нет ничего удивительного в том, что госпиталь процветал и его часто приходилось расширять.

Азартные игры в госпитале были запрещены. Не разрешалось и громко разговаривать. Пациенты могли принимать посетителей, но последних было так мало, что они не нарушали покой других больных. Немногие семьи могли позволить себе навестить паломников, захворавших на острове далеко на Востоке, а рыцари, оправлявшиеся от Ран, полученных на поле боя, тоже находились вдали от родных.

«Христианские виперы»

Итак, рыцари успешно управляли госпиталем и так же успешно занимались пиратством. С подъемом турок моря, окружавшие Родос, все больше и больше превращались в важнейший морской путь. Корабли, державшие путь в Египет или Сирию, отчаливали из главных турецких портов — Константинополя или Галлиполи — и были вынуждены плыть мимо Родоса. Это был естественный выбор с точки зрения расстояния и особенностей мореплавания. Турки не были ни торговцами, ни удачливыми мореходами, поэтому они всегда старались держаться как можно ближе к берегу. Зачастую они полагались на греческих моряков, которые были под их властью, но даже греки чувствовали себя уверенно только в Эгейском море, где всегда можно было разглядеть очертания островов. Они не могли соперничать с венецианскими или генуэзскими моряками, которые спокойно отправлялись в открытое море. Таким образом, покинув порт, турецкие корабли плыли вдоль своего берега настолько далеко на юг, насколько было возможно, а затем, за неимением другого выбора, направлялись из Эгейского моря в Средиземное. Родос находился точно на границе двух морей, и рыцарям, занимающимся пиратством, скучать не приходилось.

В морях, окружающих Родос, ветра дули в определенном направлении в течение каждого времени года. Из-за этого сохранялась идеальная видимость на дальние расстояния. Поскольку эти воды были продолжением Эгейского моря, глубина здесь была небольшая, поэтому при малейшем ветре поднимались волны. Кроме того, с юга на север тут шло подводное течение. Конечно, это были не самые неблагоприятные условия для турецких судов, но их вели не очень искусные моряки. А кораблями рыцарей управляли местные жители Родоса, знавшие эти воды с детства.

До Трафальгарской битвы, когда корабли стали использовать пушки, морские битвы подразумевали приближение к судну противника, высадку на его корабль и рукопашный бой с врагами. Если удавалось подойти к вражескому судну очень близко, то бой на самом деле ничем не отличался от сражения на земле, а рыцари-иоанниты прославились в рукопашных схватках. Сочетание неистовой отваги и искусного управления кораблем вселяло ужас в сердца турок. Конечно, ничто не может сделать воина сильнее, чем постоянная готовность к битве, а в этом рыцари тоже достигли высот.

Тем не менее рыцари все же не могли сравниться с венецианцами или генуэзцами в вопросах мореходства. Они были гораздо малочисленнее турок или испанцев. Но у иоаннитов не было необходимости контролировать огромные территории. Они плавали по морям, окружающим их остров, и добыча сама шла к ним. Размещая свои крепости в наиболее стратегически удобных точках, они извлекали огромную выгоду из своей территории. В отличие от тех судов, которым приходилось преодолевать большие расстояния, рыцарские корабли могли вернуться домой после однодневного путешествия, что избавляло их от ненужного груза. Вместо этого они могли набить корабль людьми. Будучи в два раза меньше трехмачтовых венецианских галер, рыцарские корабли могли похвастаться таким же количеством мачт. Их быстроходные галеры, развивавшие скорость до 7 узлов, построенные специально для сражений в водах рядом с Родосом, были ядром их морского флота.

И еще одним отличались рыцарские корабли от венецианских и генуэзских. Если итальянские мореплаватели использовали в качестве гребцов своих граждан, чтобы они тоже могли вступить в схватку, то на кораблях ордена в основном гребцами были пленные мусульмане. Поэтому они не сидели на главной палубе, как это было у итальянцев. Соединенные деревянными цепями, эти гребцы помещались в отделении с низким потолком прямо под палубой. Вступая в открытую схватку с мусульманами, рыцари не хотели, чтобы их собственные гребцы подкрались к ним за спиной. Конечно, турки тоже использовали рабов в качестве гребцов, только на турецких кораблях это были христиане.

Как только на одной из крепостей загорался сигнальный огонь, рыцари отправляли с Родоса флот из четырех кораблей, на каждом из которых находился экипаж из ста гребцов, двадцати моряков и пятидесяти рыцарей. Два корабля направлялись к приближавшемуся вражескому судну, проплывали мимо и разворачивались, чтобы атаковать его сзади. Два оставшихся подплывали к добыче спереди. Зажав врага с двух сторон, они подходили к нему настолько близко, насколько было возможно. Подойдя на расстояние вытянутого весла, они обрушивали на вражеский корабль «греческий огонь».

Конечно, турецкие суда не заплывали в эти опасные воды поодиночке. Обычно они плыли флотилией по четыре, пять, а иногда даже по десять кораблей. Получив известия со сторожевых постов, рыцари определяли количество атакующих кораблей. Иногда два корабля сражались с одним вражеским судном, иногда это была битва один на один. Но даже тогда превосходство христиан в искусстве мореплавания и ведения боя наводило ужас на турок. Для них флаг с белым крестом на красном фоне, развевавшийся на самом верху мачты, означал приход дьявола.

Говорят, что «греческий огонь» был изобретен выходцем из Византии. Крестоносцы использовали его еще в Палестине. Это была смесь нитрата калия, серы, аммониевой соли и смолы, но пропорции, в которых соединяли вещества, держались в секрете и не дошли до наших дней.

«Греческий огонь» использовали разными способами. Иногда его загружали в длинную медную трубу, поджигали и направляли на врага — получалось что-то вроде современного огнемета. Кроме того, существовало приспособление, похожее на гранату, — круглые терракотовые сосуды, которые можно было забрасывать на борт вражеского корабля. Используя такой сосуд, можно было сделать бомбу, разместив в ней запал, который оставалось только поджечь. Очевидно, византийцы придумали способ извергать огонь из пастей деревянных животных, которыми украшали носы кораблей, но рыцари-иоанниты не стали заимствовать этот метод. Возможно, они опасались, что загорятся их собственные суда.

Независимо от способа применения как только «греческий огонь» попадал на борт вражеского корабля, который в те времена был практически полностью сделан из дерева, все, начиная от палубы и заканчивая мачтами, было немедленно охвачено пламенем. Повергнув таким образом врага в смятение, рыцари в стальной броне атаковали. И хотя у них не было коней, но тактика боя соответствовала военному духу средневековых рыцарей.

У ордена Святого Иоанна никогда не было огромного флота, но, ведя упорную войну имевшимися в их распоряжении средствами, они извлекали из нее немалую выгоду. Вражеские корабли сжигали, экипаж либо убивали, либо брали в плен, а в обмен на заложников получали огромные выкупы. Так как рыцари грабили турецкие корабли, тем оставалось только надеяться на защиту большой флотилии. Однако Османская империя, которая никогда не была морской державой, не могла направлять конвой с каждым кораблем, которому предстояло пройти этот опасный путь. Рыцари оправдывали свое пиратство тем, что нападали на неверных и освобождали от оков христиан-рабов.

Иногда иоанниты были столь одержимы ненавистью к мусульманам, что у них даже портились отношения с другими христианами. Особенно с Венецианской республикой, которая, будучи торговым государством, придерживалась прагматических взглядов.

Как-то раз один из рыцарских кораблей, часто отправлявшихся в походы, напал на венецианское судно, плывшее вдоль североафриканского побережья. Рыцари не просто отбуксировали венецианский корабль на Родос, но продали в рабство десятерых арабов-пассажиров. Это случилось перед распадом Византийской империи, то есть до падения Константинополя в 1453 году; в то время между венецианцами и турками еще не было конфликта. Когда эта новость дошла до венецианского правительства, оно немедленно отправило с Крита свой флот, так как считало долгом обеспечивать безопасность своих пассажиров независимо от их веры. Венецианцы перегородили галерами вход в гавань Родоса и направили орудия на стены форта, требуя, чтобы рыцари либо освободили арабов, либо вступили в бой. Иоанниты вернули корабль вместе со всеми пассажирами.

Во второй половине XV века Венецианская республика, хотя и неохотно, два раза воевала с турками. Во время мирных перерывов между этими войнами рыцари-иоанниты открыто нападали на торговые венецианские суда. С их точки зрения, христиане, которые вели переговоры с неверными, были еще хуже, чем сами неверные. Именно эта непримиримость позволила им найти оправдание своему существованию в качестве религиозного рыцарского ордена после того, как они потеряли Палестину. Подобное отношение прочно укоренилось не только по религиозным причинам, но и потому, что оно помогало получать земли и деньги. Рыцари шли единственным путем, который им оставался.

В отличие от Венецианской республики ордену Святого Иоанна не нужно было заниматься торговлей. Более того, им удалось выжить именно благодаря тому, что они не торговали. С упадком Генуи рыцари и венецианцы превратились в два лагеря, противостоявшие туркам в Восточном Средиземноморье, и их отношения стали еще более сложными.

Ни один из членов влиятельных аристократических венецианских семей никогда не вступал в ряды ордена Святого Иоанна. Частично это объяснялось тем, что рыцари не признавали знати, занимавшейся торговлей, хотя в орден входили члены семьи Медичи, которые были городскими аристократами, а также несколько генуэзцев. Но главной причиной, по которой среди иоаннитов не было ни одного венецианца, служил запрет правительства республики.

Но для государства, которое жило за счет торговли, как Венеция, не было ничего более глупого или саморазрушительного, чем раздражать могущественного врага. Поэтому Венеция выполняла требования ордена Святого Иоанна в открытую, когда позволяла ситуация, и тайно в других случаях. Рыцари едва ли замечали эти политические игры. Очевидно, идея обмана союзников не приходила им в голову.

Мехмед II Завоеватель

Поднимающееся турецкое государство, чье влияние росло с каждым днем, не сидело сложа руки и предоставив рыцарей на Родосе самим себе. После разгрома Византийской империи в 1453 году султан Мехмед II так стремился к господству в Средиземноморье, что перенес свою столицу в Константинополь и объявил себя преемником византийцев. В 1480 году он отправил на Родос стотысячное войско. Орден Святого Иоанна, возглавляемый Великим магистром Пьером д’Обюссоном, сумел выдержать трехмесячную осаду Армия, в которой было не более шестисот человек, если считать только рыцарей, отразила нашествие частично благодаря эпидемии, разразившейся среди турецких воинов; к тому же отсутствие султана привело к разобщенности его командиров.

Это поражение никак не повлияло на боевой дух турок, для рыцарей-иоаннитов победа оказалась настолько важной, что равную ей по значимости можно отыскать только среди событий трехсотлетней давности в Палестине. Тогда им удалось разбить турок, которых не могли победить ни Византийская империя, ни Венеция — королева моря. Для христианского мира победа на Родосе была великим событием. Страны Западной Европы праздновали его так, словно они снова осознали существование рыцарей. Д’Обюссона удостоили звания кардинала, чего никогда не случалось ни с одним Великим магистром в истории ордена. Само собой разумеется, что значительно выросли суммы пожертвований и количество добровольных помощников.

Однако рыцари ни минуты не сомневались, что турки не успокоятся. Следующие сорок лет они потратили на укрепление защитных сооружений острова. Особенного внимания заслуживает итальянец Фабрицио дель Каретто, который занимал пост Великого магистра с 1513 по 1522 год; при нем изменили конструкцию стен так, чтобы они могли выстоять против пушек, главного орудия войны после падения Константинополя. Будучи родом из Италии, в те времена одной из наиболее развитых стран в области технологий, дель Каретто понимал, что век, когда победа достигалась за счет одной доблести, прошел.

Сорок лет прошли для ордена в условиях относительного затишья только потому, что турки тогда не были особенно заинтересованы в Родосе. Баязид, сын Мехмеда II, укреплял огромную империю, которую его отец создал довольно хаотично. Под командованием Селима, внука Мехмеда, туркам удалось захватить Сирию, Аравию и Египет — все те земли, которые они давно желали заполучить. Эти завоевания закончились в 1517 году и позволили туркам — которые установили власть над Меккой — стать духовными лидерами ислама. Восточное Средиземноморье превратилось в их собственное море, и теперь настало время заняться этим шипом — островом Родос.

Две другие крепости, плавающие в этом «внутреннем» море, Кипр и Крит, находились под властью Венеции, тогда могущественной морской державы. На их фоне Родос казался туркам просто островом, который охранял небольшой отряд. В отличие от венецианских островов, жители которых не занимались пиратством, завоевание Родоса турки могли оправдать стремлением уничтожить грабителей. Их противниками выступали вооруженные монахи, высоко несущие над своими рядами крест. С точки зрения исламского правосудия такая причина выглядела вполне обоснованной. Сулейман, занявший трон султана в 1520 году, принял решение покорить Родос.

Учитывая неясно надвигавшееся противостояние с домом Габсбургов, приобретавшим все большее влияние на Западе, молодой султан, должно быть, осознал, что его империя не может больше терпеть рыцарей, «гнезду христианских випер» не место на острове Родос. Спустя год после вступления на трон Сулейман совершил поход в Венгрию и завоевал Белград. Теперь он был готов заняться Родосом.

Султан Сулейман I

Султан Мехмед II не являлся основателем Османской империи в полном смысле этого слова: он не создавал что-то из ничего. Тем не менее его можно считать таковым, потому что он разрушил Византийскую империю и показал турецкому народу путь, которым ему следовало идти. Правлению султана Сулеймана, которого впоследствии стали называть Сулейманом Великолепным, предшествовали годы правления Баязида и Селима; таким образом, строго говоря, он не относился к третьему поколению. Но во всех других смыслах Сулейман был этим знаменитым третьим.

Его прадед, Мехмед II, вступив на трон в девятнадцать лет, убил родных братьев, чтобы предотвратить борьбу за власть. Дед Сулеймана Баязид не последовал примеру отца, и в результате Джем, один из его младших братьев, взбунтовался против него. Хотя Баязиду удалось подавить восстание, ему пришлось пережить неприятные минуты, видя, как Джем спасается бегством на Родос.

Великий магистр ордена Святого Иоанна понял, что турки могли использовать факт удержания ими такого ценного заложника в качестве предлога для нападения. Поэтому он отправил Джема к королю Франции. Папа Александр VI (Родриго Борджиа) взял его под свою опеку, считая, что он может послужить щитом против турок. Таким образом, принц стал вести весьма приятную жизнь в Риме в качестве заложника. Само собой разумеется, что Баязид желал совсем другого. Султан отправил папе письмо следующего содержания: «Султан Османской империи, чьи думы полны печали из-за тяжелого положения его брата, находящегося в заложниках, и который считает, что освобождение его от бесконечных дней, проведенных в страданиях, является желанием его собственной плоти и крови, принял решение освободить Джема от страданий этого мира и отправить его в мир иной, несомненно, позволит его душе обрести покой. Мы готовы предложить Вашему Святейшеству 300 тысяч дукатов в знак нашей благодарности в обмен на оказание ранее упомянутой любезности».

Это огромное вознаграждение, практически равнявшееся всему состоянию семьи Медичи, должно быть, показалось Борджиа, который славился расточительностью, весьма соблазнительным. В то же время он хорошо разбирался в политике и знал, что чем дольше удерживают заложника в живых, тем большую цену он приобретает. Поэтому турецкому принцу в изгнании удалось избежать смертельной дозы «яда Борджиа». Однако через несколько лет его заставили сопровождать французского короля, захватившего Италию; по дороге в Неаполь он подхватил малярию и умер.

Возможно, желая избежать повторения такого скандала, следующий султан, Селим, вступив на трон, приказал немедленно убить двух младших братьев вместе с их женами, любовницами и детьми — всего семнадцать человек. У Селима было несколько дочерей, но один сын. Поэтому Сулейману удалось занять трон, не запятнав его кровью.

Сулейман хотел, чтобы с того момента, как он вступил на трон в двадцать пять лет, его знали как человека закона и справедливого правителя. Он получал удовольствие, демонстрируя эти качества при каждом удобном случае. Возможно, он был решительно настроен завоевать Родос, но посылать армию без предупреждения не входило в его планы. В 1521 году он отправил личное письмо Филиппу Вилье де Л’Илль-Адану, который только что сменил на посту Великого магистра Фабрицио дель Каретто.

Сулейман был, несомненно, лучше образован, чем, скажем, Карл из дома Габсбургов, и из-под его пера вышло письмо, прекрасно написанное на латыни. В нем упоминались победы турецких войск и рассказывалось, как они завоевывали прекрасные, сильно укрепленные города и как они убивали жителей и превращали выживших в рабов. В конце письма он обращался к Великому магистру ордена Святого Иоанна, который столько лет прожил с ним по соседству, предлагая присоединиться к нему в праздновании этих побед.

Естественно, Великий магистр понял намеки, скрытые под изящной формой письма. В своем ответе он перечислил победы, одержанные рыцарями голубых кровей над мусульманами, и попросил султана присоединиться к нему в их праздновании.

Сулейман отправил еще одно письмо, намного более откровенное: «Приказываю Вам немедленно сдать остров. Я признаю за Вами и Вашими людьми право забрать с собой ценные вещи».

Дальше в письме говорилось о том, что он позволит рыцарям-иоаннитам остаться на острове, если они пожелают, но лишь при условии, что они станут его подданными. Великий магистр, которому было пятьдесят семь лет, не ответил на это послание.

Была объявлена война.

Глава четвертая

НАКАНУНЕ БИТВЫ

Инженер Мартиненго

Жизнь в доме итальянских рыцарей для Антонио дель Каретто резко отличалась от той, которую он вел в монастыре около Генуи. Те, кто вступал в орден Святого Иоанна, должны были пройти обучение в монастыре. Прежде чем стать «Христовыми воинами», они должны были провести три года в умиротворенной и спокойной обстановке в качестве слуг Господа. Однако обучение Антонио длилось всего один год, так как он был призван советом ордена, расположенным на Родосе, который спешно укреплял свое войско. Даже традиционное обучение, которое должны были пройти все новички, отложили по приказу самого Великого магистра.

Это обучение подразумевало участие в нападениях на мусульманские корабли. Это было неожиданное погружение в настоящее сражение, но оно считалось необходимым. Хотя рыцарей учили искусству боя с детства, немногие из них имели опыт ведения битвы на борту корабля. Их призвание на Родосе заключалось в пиратстве, и им нужно было овладеть этим ремеслом как можно быстрее.

Изначально Антонио должен был выполнять роль переводчика во время переговоров между венецианцем, который прибыл на том же корабле, и руководством ордена, включая Великого магистра. Нельзя сказать, что Великий магистр и главы «наций» не понимали итальянский. Сам венецианец немного понимал по-французски. Однако его разговорный итальянский являлся не диалектом Венеции, а скорее диалектом соседнего Венето. Тот, для кого итальянский язык не был родным, с трудом понимал его, а Великий магистр не хотел упустить ни одного нюанса в речи этого человека. Антонио родился и вырос в Лигурии, граничащей с Францией, и владел как итальянским, так и французским языками. Именно поэтому его выбрали в качестве переводчика.

То, что Великий магистр не желал упустить ни единого слова, произнесенного венецианцем, и дало возможность Антонио понять, что прибытия этого человека незнатного происхождения ожидали с большим нетерпением, нежели прибытия десяти или даже сотни рыцарей. Приезжий родом из Бергамо, венецианского протектората в Северной Италии, был инженером, специализирующимся на строительстве военных сооружений.

Звали его Габриэле Тадино, но знали как Мартиненго — по названию небольшого города, предместья Бергамо, где он родился. Ему было далеко за сорок. Невысокого роста, он, однако, имел крепкое телосложение.

Говорили, что в двадцать лет он служил в венецианской армии. Когда Падую осадили войска Римской империи под предводительством Максимилиана I во время войны 1509 года против Камбрайской лиги — Венеция тогда вела борьбу с несколькими противниками, — Мартиненго принимал участие в обороне города. Спустя три года он служил в передовых войсках венецианской армии, которая напала на Бресцию. Раненый Мартиненго попал в плен и был освобожден через год во время обмена пленными. Как только он вернулся, венецианское правительство назначило его на особую должность командира, в обязанности которого входило проектирование фортификационных сооружений, и он продолжал служить еще в течение трех лет, пока шли бои в Северной Италии.

В 1516 году сенат Венеции направил его на Крит для наблюдения за строительством укреплений. Следующие пять лет Мартиненго руководил сооружением крепостей Грамбузы, Канеи, Сауды, Ретимо, Кандии и Спиналонги, расположенных вдоль северного побережья острова так близко друг к другу, что даже муравей не смог бы пробраться между ними.

Когда приближался шестой год службы Мартиненго на Крите, его тайно навестил молодой француз. Гость представился как Ла Валетт, рыцарь ордена Святого Иоанна, прибывший с Родоса. Затем он приступил к разговору, во время которого венецианский инженер постепенно бледнел.

Ла Валетт привез пожелание Великого магистра, чтобы Мартиненго отвечал за укрепления на острове Родос, но рыцарь не стал приукрашивать положение дел. Наоборот, он объяснил, что нападение турок неизбежно и что, когда это произойдет, обороняющимся придется вести отчаянную борьбу. Он ничего не сказал о военных успехах ордена в борьбе с неверными, просто очень ясно, спокойным тоном объяснил, что орден нуждается в отличном фортификаторе. Этого было достаточно, чтобы пробудить У Мартиненго профессиональный интерес.

Мартиненго провел на Крите долгое время и знал, что султан был, как никогда, решительно настроен уничтожить иоаннитов. Он также знал, что Венецианская республика ясно выразила свое намерение сохранить нейтралитет в конфликте между турками и рыцарями. Губернатор Крита по приказу правительства отказал рыцарям в просьбе предоставить наемников и закупить на острове провиант. Поскольку Мартиненго служил в венецианской армии, принять приглашение ордена означало посмеяться над политикой государства. Он знал, что Венецианская республика ставила собственные интересы превыше всего. Если бы Мартиненго обратился за официальным разрешением, губернатор наверняка отказал бы ему; в то же время не существовало особых распоряжений о том, что инженерам-фортификаторам, имевшим венецианское гражданство, запрещалось оказывать содействие ордену Святого Иоанна. Предложение участвовать в обороне Родоса, которой, казалось, было предначертано превратиться в осаду, задело его профессиональную гордость.

Венецианские инженеры независимо от того, что они создавали — укрепления или корабли, не считали свою работу завершенной, когда были окончены этапы проектирования и строительства. Инженер, проектировавший корабль, отправлялся на построенном им судне в бой и брал на себя полную ответственность за ремонт корабля в пути до и после битвы. Точно так же навыки и умения фортификатора больше всего были востребованы во время осады. Решения, за доли секунды принятые инженером, могли повернуть ход битвы.

Мартиненго не проектировал укрепления на Родосе. Однако инженер, нанятый орденом за три года до этого для проведения крупномасштабной перепланировки, также был гражданином Венеции — делла Скала. Он полностью перестроил защитные сооружениями они считались самыми надежными в Восточном Средиземноморье. Эти укрепления должны были очень скоро перейти в руки Мартиненго. Он только что вступил в период полного расцвета сил, и предложение Великого магистра очень привлекло его.

Кажется, уникальная приманка молодого рыцаря в конце концов сделала свое дело. Мартиненго сказал Ла Валетту, что у него нет другого выхода, кроме как покинуть Крит. Он намеревался дезертировать из венецианских войск. Ла Валетт кивнул, как будто он предвидел эту возможность, и сказал:

— В Канейском заливе вас будет поджидать корабль. Вам нужно добраться до него на какой-нибудь лодке.

Мартиненго ответил, что он мог бы отправиться на лодке из Канейской гавани под предлогом осмотра сооружений на острове Грамбуза. Он решил, что было бы неплохо взять с собой двух помощников, чтобы скрыть свой побег и чтобы они помогали ему выполнять задания на Родосе. Этот план был осуществлен примерно через два месяца. Мартиненго провел много бессонных ночей, переживая, что его замысел может быть раскрыт. Даже если ему удастся бежать, венецианское правительство наверняка будет преследовать его.

В назначенный день Антонио встретился с Мартиненго и двумя его помощниками на генуэзском корабле. Как только стало ясно, что опасность миновала, Мартиненго проспал двое суток, восстанавливая силы после умственного перенапряжения. Однако было то, чего инженер не знал: вскоре после того, как он со своими помощниками оказался на борту генуэзского корабля, из крепости в Канее на восток с гонцом было отправлено сообщение. Получив его, губернатор Крита послал донесение в Венецию.

Секретное донесение от губернатора было адресовано главе Совета Десяти Венецианской республики. В нем говорилось: «Фортификатор Габриэле Тадино из Мартиненго успешно совершил побег».

Продуманный план

Выживание Венеции зависело от торговли с другими государствами. Если бы в остальных государствах дело обстояло так же, то международные отношения можно было бы регулировать только с помощью торговли. Однако в действительности все обстояло не так просто. Государства, занимавшие большую территорию, в случае необходимости могли быть самодостаточными, и поэтому им было трудно понять зависимость Венеции от торговли. Так как венецианцы не испытывали угрызений совести, развивая экономические связи с приверженцами других религий, их часто считали беспринципными. Подобная критика была до некоторой степени оправданна, так как мусульмане совершенно ясно дали понять, что собираются вторгнуться в христианские земли. Венеция, таким образом, помогала врагу.

Кроме того, в начале XVI века силу в Западной Европе решительным образом набирали крупные государства, такие как Франция и Испания. Для того чтобы выжить в новой международной обстановке, Венеции нужно было строить свои отношения с другими странами очень осторожно. Ее существование во многом зависело от успехов дипломатии.

Во время осады Константинополя в 1453 году венецианское поселение, расположенное в нем, приняло просьбу императора Византии помочь отразить нападение турок. Венецианцы сражались открыто, под венецианским флагом. Однако сразу после падения Константинополя и последовавшего за этим распада Византийской империи Венеция направила специального гонца к новому турецкому правителю города в надежде восстановить венецианское поселение и возобновить торговые связи. Венецианских граждан, выживших в сражении, заставили заявить, что они сражались по личной инициативе; согласно официальной версии, государство осудило их действия. Тем не менее ни один из венецианцев, погибших в том сражении, не считал свою гибель напрасной, и так оно и было.

Величественная история Восточной Римской империи, длившаяся тысячелетие, завершилась с падением Константинополя. Когда ее место заняла Османская империя, долгожданный перевес в пользу ислама в Средиземноморье стал реальностью. В этой ситуации венецианцы были единственными представителями Западной Европы, кто поднял свой флаг во имя борьбы. Венецианская республика в полной мере использовала этот факт в переговорах с папой и остальным христианским миром, в то же время прикладывая немалые усилия для возобновления торговых связей с турками. Если бы венецианское поселение в Константинополе заняло такую же позицию, как генуэзское, республике не удалось бы выжить. Венеция возобновила торговые связи с турками задолго до Генуи.

Для западноевропейских христиан падение Византии от рук мусульман было печальным событием. Им было нелегко простить Венеции установление дружеских отношений с теми, кто пролил кровь христиан, тем более до того, как эта кровь успела высохнуть. Казалось, изоляция Венеции была неизбежной; однако торговый город не мог себе позволить оказаться отверженным. Венеция избежала этой судьбы благодаря своим гражданам, которые пролили кровь, защищая столицу Византии.

«Бегство» инженера на Родос тоже явилось частью дипломатии Венецианской республики.

Венецианцам не было смысла провоцировать турок, и Республика объявила о своем нейтралитете. Но в этом случае единственной мишенью для Османской империи становился остров Родос, главный оплот ордена Святого Иоанна, напрямую связанного с римско-католической церковью. Если бы Венеция проигнорировала тяжелое положение Родоса, то папа и весь христианский мир осудили бы ее бездействие.

Венеция действительно не позволила ордену запасаться провиантом и вербовать войска на Крите. Эти действия были бы слишком заметны, чтобы скрыть их от гурок. Однако республика не возражала против того, чтобы фортификатор из венецианской армии покинул свой пост и принял участие в защите Родоса. Туркам можно было сказать, что он дезертировал, а европейцам — что так называемый дезертир был вкладом Венеции в эту войну.

Специалист по военным укреплениям был совершенно необходим в случае осады, а Венеция в те времена могла похвастаться самыми передовыми сооружениями в Европе. К тому же Мартиненго был фортификатором высшего ранга на Крите, крупнейшем владении Венеции в Восточном Средиземноморье. Таким образом, его ценность равнялась нескольким кораблям, груженным провиантом или солдатами. Можно даже предположить, что и визит Ла Валетта был хитрой уловкой республики. Венецианцы были вполне способны на подобный шаг, хотя никаких доказательств, подтверждающих это, нет.

Однако Мартиненго считал, что, дезертируя, он рисковал жизнью, и чувство вины за предательство своей республики долгие годы мучило его. Он стал одной из жертв дипломатической стратегии Венеции, пытавшейся обмануть своих союзников, чтобы обмануть врага.

Мой дядя-рыцарь

Прием, оказанный рыцарями венецианскому инженеру, полностью противоречил их привычке не считать представителей недворянского сословия за людей. И Великий магистр Вилье де Л’Илль-Адан, и главы всех «наций» имели безукоризненную аристократическую выправку, однако они склонились, чтобы не упустить ни единого слова, произнесенного Мартиненго. Инженер говорил коротко и ясно, как и подобает специалисту, уверенному в своих знаниях, излагая результаты наблюдений, анализируя их и высказывая свое мнение. Антонио должен был переводить все это на французский язык.

Великий магистр доверил Антонио эту задачу не только потому, что молодой человек понимал этот язык, но и потому, что он был племянником предыдущего Великого магистра Фабрицио дель Каретто, который умер, служа ордену. Великий магистр искренне желал, чтобы Антонио почувствовал величие дядюшкиного наследия.

И когда они дошли до обсуждения укреплений, Антонио действительно почувствовал присутствие мужчины, которого он знал только как своего дядю-рыцаря. Юноша виделся с ним всего один раз, когда Антонио было десять лет. Фабрицио возглавлял отряд рыцарей, обеспечивавший безопасность Латеранского Собора, созванного папой Юлием И. Тогда Фабрицио остановился в родовом замке лишь на несколько дней.

Однако в те времена дядя Фабрицио едва ли производил впечатление военного командира. Он держался очень спокойно, словно ученый, и это разочаровало десятилетнего Антонио. Если Фабрицио просили, он описывал рукопашные бои с мусульманскими солдатами, но рассказывал об этих событиях так отстранение, словно они касались кого-то другого. Собравшиеся слушатели, ожидавшие захватывающих историй о приключениях, разочаровывались, даже если они не были маленькими мальчиками с широко распахнутыми глазами.

Когда маркиз, отец Антонио, представил Фабрицио трех своих сыновей, он сказал, что старший сын будет его наследником, а младший пойдет служить в армии. Антонио же, средний сын, последует по пути своего дяди. Рыцарь ордена Святого Иоанна обернулся и с нежностью посмотрел на десятилетнего племянника. Хотя Антонио был еще ребенком, за обедом его усадили рядом с дядей.

В следующем, 1513 году, когда новость об избрании Фабрицио Великим магистром достигла замка, вся семья дель Каретто была поражена. Никто из них и представить себе не мог, что их родственник станет главой одного из самых славных орденов Западной Европы, тем более что им обычно руководили французы. С тех пор как этот пост занимал итальянец, прошло сорок лет. Но то назначение казалось совершенно естественным, так как человек, о котором идет речь, был представителем семьи Орсини, одной из знатных семей Рима. А избрание Великого магистра из маркизов предместья Генуи было совершенно другим делом и рассматривалось как эпохальное событие. Папа даже прислал из Рима письмо с поздравлениями, и избрание дяди Великим магистром целый год служило предметом разговоров в семье.

Со временем об этом вспоминали все реже и реже. Фабрицио дель Каретто занимал пост Великого магистра с 1513 по 1521 год, но в то время не было нападений турок, и поэтому героические истории не доходили до Европы. Даже в родовом замке его имя упоминалось уже не так часто. Оно снова всплыло в разговорах в год его смерти. В то время Антонио было девятнадцать, и он уже носил монашеское одеяние с белым крестом на груди — знак ордена Святого Иоанна.

Теперь, спустя год, Антонио узнал, как его дядя провел восемь лет на посту Великого магистра. Юноша видел крепостные стены, окружающие город Родос, построенные его дядей в то время, когда Европа забыла о нем.

Сердце Антонио было переполнено гордостью, поэтому он не сразу заметил восхищение, сиявшее в глазах Мартиненго, когда инженер поднимался на самый верх укреплений.

Городская крепость

В отличие от японских феодальных замков крепостные стены столицы Родоса окружали не только цитадель. Как и во многих европейских городах, стены были построены по периметру всего города, чтобы защитить и обыкновенных горожан.

Дворец Великого магистра, дома различных «наций», госпиталь и оружейный склад располагались в северной части города; эта территория была отделена простой каменной стеной, слишком непрочной, чтобы обеспечить серьезную защиту; скорее всего она служила перегородкой, разделявшей город. Когда говорили о крепости Родоса, прославленной по всему Средиземноморью, имели в виду укрепления, окружавшие весь город.

Протяженность крепостных стен составляла примерно четыре километра, с учетом выступавших частей стен — больше пяти километров. Согласно давней традиции, каждая из восьми «наций» ордена отвечала за определенный Участок сооружений. Рыцари должны были следить за состоянием стен, укреплять их в мирное время и защищать в военное.

Французы из Иль-де-Франс отвечали за участок длиной в 800 метров, который начинался на севере у форта де Найяк, около входа в торговую гавань, тянулся вдоль передней части военной гавани и северной части дворца Великого магистра и затем слегка поворачивал на юг, к воротам д’Амбуаз. Это были одни из двух городских наземных ворот, и назвали их так в честь Великого магистра Эмери д’Амбуаз, который укрепил их три срока назад. У этих ворот были настолько мощные и замысловатые приспособления, что они служили частью защитных сооружений.

За участок в 200 метров от ворот д’Амбуаз до форта Святого Георгия отвечали немецкие рыцари. Этот участок был намного короче территории, занимаемой французами. Разница зависела не от количества людей в этих двух «нациях». Выходившая к морю низменная часть, которую защищали французы, не подходила для нападения, она не подвергалась атакам на протяжении двух веков, прошедших с момента основания крепости на Родосе. Напротив, территория, простирающаяся от ворот д’Амбуаз, представляла собой гористую местность и поэтому была более подвержена нападениям врага.

У ворот д’Амбуаз очертания укреплений менялись; это не ускользнуло даже от неопытного взгляда Антонио. На участке перед воротами ров, окружающий внешние сооружения, был узким, а внутренние стены высоко поднимались над ним. Если бы враг собрался атаковать в этой части, то с высоты зубцов стены нападающие показались бы очень маленькими. Одной из целей возведения оплота было запугать тех, кто подойдет близко, и эта часть укреплений, завершавшаяся дворцом Великого магистра, успешно справлялась с этой задачей. Особенный страх стены внушали тем, кто приближался с моря.

Начиная от ворот д’Амбуаз, внешний вид стен постепенно менялся. Они оставались высокими, но в бруствере появлялись казематы. Эти помещения подходили для лучников или арбалетчиков, но были недостаточно вместительными для пушек. Располагаясь на высоте всего четырех метров, они имели весьма тонкие стены. Ров здесь был глубоким и широким. Через него был перекинут каменный мост, поддерживаемый тремя арками.

Форт Святого Георгия присоединялся к крепостной стене и напоминал восьмиугольник, поделенный пополам. Он находился посредине длинной стены, шедшей почти по прямой линии к югу. За трехсотметровый участок, тянувшийся от этого массивного выступа к Испанскому (Арагонскому) форту, отвечали рыцари из Оверни. Здесь стена была больше десяти метров в ширину, но значительно ниже. Казематы в бруствере тут увеличивались, что позволяло разместить в них легкие пушки. Из стены выступал еще один форт, который вместе с Испанским позволял отбивать врага как с передовых позиций, так и с обеих сторон.

Часть стены длиной в 200 метров между Испанским фортом и Английским находилась под защитой арагонских рыцарей. Ширина рва на этом участке достигала 100 метров, и из него поднималась толстая внешняя стена. Она соединялась с Английским фортом, облегчая доставку подкрепления.

Английские рыцари отвечали за четырехсотметровый участок, тянувшийся почти по прямой линии от Английского форта до форта Коскину. Ров здесь тоже имел около 100 метров в ширину, и в нем была расположена вторая защитная стена. Хотя на этом участке сооружения укреплялись внешней стеной, они были намного более незащищенными, чем внутренняя стена, охраняемая арагонскими рыцарями; ни Английский форт, ни форт Коскину не могли оказать содействие в защите этих 400 метров. Чтобы компенсировать недостатки прямолинейной конфигурации, в этой части стены построили четыре башни. От Английского форта через ров тянулся мост, но им пользовались только в мирное время. Это был подъемный мост, и в случае необходимости его можно было убрать.

Рыцари Прованса отвечали за 500 метров стены между фортом Коскину и фортом дель Каретто. Форт Коскину выглядел массивным и прочным, и в нем находились вторые ворота, ведшие из крепости. Эта часть укреплений не тянулась по прямой линии, однако, для того чтобы компенсировать отсутствие второй стены, здесь располагались три небольшие башни, имевшие либо округлую, либо многоугольную форму.

Итальянцы отвечали за территорию от форта дель Каретто до дамбы, защищавшей восточную часть торговой гавани. На этом участке длиной в 400 метров укрепления состояли из двух рядов, включая внешнюю стену, размещенную во рву. Форт дель Каретто полностью отличался от большинства крепостей: обычно возводили башни необычайной высоты, а форт выглядел приземистым, прижавшимся к земле. Хотя это сооружение было построено за пятьсот лет до наших времен, к нему больше подходит современный термин «бункер», нежели «башня». Так как его стены предназначались в основном для размещения пушек, они тоже были низкими и выглядели непробиваемыми. Это была первая башня такого типа. От восхищения Антонио потерял дар речи, в то время как Мартиненго, будучи профессионалом, чуть не урчал от удовольствия.

Укрепления вдоль границы торговой гавани тянулись на 800 метров и находились под защитой рыцарей из Кастилии. Поскольку турецкий флот, хоть и был большим, уступал по качеству подготовки моряков, это исключало возможность нападения с моря. Главной задачей турецкого флота была доставка войск, поэтому в защите со стороны моря не было особой необходимости, если только речь не шла о блокаде. Принимая во внимание невысокий уровень мастерства турок в морском деле, не было особых причин опасаться подобного поворота. Высокие и тонкие стены, возведенные задолго до появления больших пушек, можно было без особых опасений оставить в их прежнем состоянии.

Кроме того, имелись резервные силы, которые можно было немедленно отправить к этому участку береговой стены, если бы возникла такая необходимость. Этот отряд состоял из рыцарей Кастильской и Французской «наций», защищавших морские укрепления. Командовал резервом сам Великий магистр. Такое распределение сил означало, что резервному отряду предстояло принять на себя главный удар любой атаки.

В тот вечер в просторной комнате с видом на море, расположенной на самом верхнем этаже дворца Великого магистра, ярко горели свечи в большом канделябре из кованой стали. Двенадцать кожаных стульев, расставленных вдоль длинного деревянного стола в центре комнаты, были заняты. Во время осмотра укреплений Мартиненго ничего не предлагал, просто выслушивал объяснения и задавал вопросы. Однако теперь настала его очередь говорить. Осмотр длился до полудня, а потом венецианский инженер до вечера просидел в своей комнате в доме итальянских рыцарей, разрабатывая многочисленные планы.

Великий магистр Л’Илль-Адан сидел во главе ярко освещенного стола, а Мартиненго — прямо напротив. Антонио, как переводчик, сидел слева от инженера, а дальше расположились главы «наций». Слева от Великого магистра сидел его заместитель д’Аль Маре, глава Кастильской «нации». Справа — секретарь магистра Ла Валетт, лицо которого, как всегда, оставалось суровым. Совет ордена Святого Иоанна собрался, чтобы выслушать мнение специалиста.

Пушка против замка

— Крепость выглядит даже более величественной, чем я слышал.

Антонио почувствовал, что слова инженера приободрили всех, кто находился в комнате.

Мартиненго продолжал:

— Особенно меня поразило то, как были применены последние технические достижения в тех местах, где ожидается главный удар. Фортификаторы, включая меня, предлагали подобные проекты на протяжении десятилетий, но нигде, даже в Венецианской республике, их не воплотили в жизнь.

Эти слова вызвали прилив гордости у собравшихся. Венеция их не интересовала.

Но Мартиненго все-таки был патриотом и добавил:

— С другой стороны, наша республика владеет многими землями и не может заниматься только одной крепостью.

Венецианские технологии возведения укреплений считались самыми совершенными, поэтому Германия, Франция и Испания с восторгом брали на службу венецианских инженеров. Неудивительно, что рыцари едва могли сдержать свое восхищение, когда один из этих инженеров, к тому же ведущий, одобрил их крепость. Нападение многочисленной турецкой армии неминуемо приближалось, и армии в несколько тысяч, костяк которой составляли шестьсот рыцарей, приходилось полагаться только на крепостные стены.

Падение Константинополя в 1453 году дало толчок началу неизбежных социальных и военных преобразований как на Западе, так и на Востоке. Эти перемены были настолько серьезными, что ознаменовали собой новую эру, но именно поэтому они произошли не настолько быстро, чтобы их результаты можно было ощутить через год или два после этого события. Хотя было несколько человек, которые с болью осознавали необходимость перемен еще до того, как пал Константинополь, но они могли провести эти реформы, только став тиранами и имея в руках абсолютную власть.

Многие уже понимали, что исход битвы за Константинополь решило применение пушек султаном Мехмедом II. Лишь спустя два года после осады итальянский специалист по пушечному делу из Сиенны написал о том, как приспособить военные укрепления к новой эре пушек. В конце XV века Леонардо да Винчи разработал схему крепости, специально имея в виду защиту от пушек; семья известных архитекторов, скульпторов и конструкторов Сангалло также сделала несколько пробных чертежей. Но в силу ряда причин прошло более полувека, прежде чем подобные крепости появились на свет.

Во-первых, одержав победу над Константинополем, Османская империя перенесла военные действия на север, частично из-за ослабления флота. В то время те, кто жил на юге в районе Средиземноморья, не ощущали прямой угрозы со стороны турок. Во-вторых, держава, находившаяся на передовой линии борьбы европейского христианства против турок, — Венеция — имела республиканскую форму правления. В отличие от диктатуры республике требуется определенное время, чтобы обдумать предлагаемые действия. К тому же усовершенствование многочисленных крепостей от Адриатического до Эгейского моря было крупным предприятием, требующим огромных вложений на протяжении длительного времени. Такой вопрос должна была решать вся республика, а не правительство. В это дело должны были быть вовлечены многие. В необходимости такого крупного проекта нужно было убедить по крайней мере половину тех, кто отвечал за выбор политического курса. Однако люди, ответственные за принятие решений, скорее всего не поняли бы важности этого проекта, если бы над большей частью из них не нависла непосредственная угроза.

Таким образом, только в конце XV века венецианские укрепления стали решительно меняться. Сперва Венеция нанимала инженеров в других государствах Италии, но одновременно старалась улучшить собственные технологии. Первым результатом этих усилий стали крепости на островах Кипр и Крит, на самой границе с Османской империей.

Для рыцарей Родоса обстоятельства складывались по-иному. Земли, находившиеся под защитой ордена, не были ни многочисленными, ни столь отдаленными, как земли Венеции: несколько небольших островов, окружающих Родос. К тому же орден был организован иначе, чем республика. Все решения принимали Великий магистр и члены совета, которых было меньше десяти. Зачастую все определялось волей Великого магистра. По сравнению с Венецией, где голос дожа был каплей в море из двух тысяч голосов, орден был чрезвычайно мобильной организацией.

Тем не менее реформы проводились нелегко. Частично это объяснялось тем, что турецкая армия не сразу положила глаз на Родос. Подобно венецианцам, рыцари полностью осознали опасность, только когда она стала неминуемой. В 1480 году, когда Мехмед II неожиданно высадил на Родосе огромную армию, крепостные стены здесь имели еще допушечную конструкцию, как в Константинополе; они тоже были тонкими и поднимались прямо из земли. На центральной стене мог уместиться только один стрелок, а башни находились по углам периметра. Остров тогда выстоял только благодаря пассивности турецких генералов и из-за эпидемии, разразившейся в войсках. Даже французские рыцари, которые считали себя воплощением старого доблестного духа, понимали, что эти стены не выдержат будущих сражений.

Строительство новых укреплений на Родосе началось сразу после битвы, благодаря усилиям д’Обюссона и д’Амбуаза, двух Великих магистров, которые не позволили победе опьянить их. Великим магистрам, которые строили новые защитные сооружения или укрепляли существующие, запрещалось вырезать на них собственные гербы, однако на стенах, выстроенных д’Обюссоном и д’Амбуазом, все еще кое-где можно было увидеть их геральдические знаки.

Построенные ими укрепления стали памятником усердию двух великих людей, но это было пределом возможного для них. Они не смогли освободиться от традиционного видения крепости. Стены Родоса стали, несомненно, прочнее, но это все еще был средневековый замок. Чтобы перестроить его, рыцарям пришлось дождаться прихода итальянца: итальянцы были самыми прагматичными людьми того времени.

Фабрицио дель Каретто занимал пост Великого магистра на протяжении восьми лет — с 1513 по 1521 год. В нескольких источниках указывается, что у него были планы Радикальной переделки крепостных стен, как только он занял свой пост. Но прежде чем он приступил к этой задаче, прошло пять лет — пять лет, которые скорее всего были потрачены на поиск средств. В дошедших до нас учетных книгах упоминаются такие суммы, потребовавшиеся на строительство крепости, что просто глаза на лоб лезут.

Только с третьей попытки Великий магистр дель Каретто смог завербовать фортификатора Базилио делла Скала, которого знали даже в Венеции. Так как турки еще не заявили о своем намерении напасть на рыцарей-иоаннитов, венецианцы не препятствовали тому, чтобы отправить к рыцарям одного из талантливейших инженеров. Венецианская республика не отказывалась помочь ордену, если только это не вызывало проблем на дипломатическом поприще. В результате инженер Скала торжественно прибыл на Родос и провел там три года.

Скала представил поистине революционный план перестроек. Когда французским рыцарям показали его чертежи, многие из них выступили против и заявили Великому магистру дель Каретто, что они не смогут сражаться в столь неприглядной крепости. Предложенные Скалой укрепления полностью отличались от традиционных стен, которые окружали Константинополь. По его плану, нужно было больше рыть, чем строить. Традиционно стены возводились так, чтобы позволить защитникам крепости оказаться гораздо выше врагов; согласно плану Скалы, нападающие и обороняющиеся должны были находиться примерно на одной высоте. Рвы, разделяющие их, также изменились, став намного глубже и шире, чем раньше. Другими словами, каким бы ни был пушечный обстрел, защитники смогли бы удерживать свои позиции. Таким изменениям подвергли береговые стены, которым предстояло выдержать главный удар во время вражеской атаки. А северные и северо-восточные стены, выходившие на военную и торговую гавани, остались практически нетронутыми: их можно было защитить в их нынешнем состоянии, при условии, что нападать будут слабо разбирающиеся в морском деле турки.

Скала не стал разрушать основание старых стен. Вместо этого он сделал их ниже, в результате чего у него появились излишки земли, песка и камней, которые он позже использовал, чтобы значительно увеличить толщину стен. Проходы, расположенные на западной и южной стенах, по всей длине были расширены до десяти метров. Даже толщина внутренних стен в Константинополе, которые считались самыми прочными в мире, составляла не более пяти метров. Тем не менее Скала посчитал нужным укрепить стены еще и с внутренней стороны — за счет контрфорсов, которые представляли собой диагонально наклонные каменные сооружения. За исключением тех мест, где располагались лестницы, все участки стен, которые были под защитой рыцарей из Оверни, Арагона, Англии, Прованса и Италии, были укреплены таким образом. Башни тоже не стали разрушать. Их укоротили, а те, которые являлись стратегически важными, укрепили с помощью камня.

По-итальянски бруствер с казематами обозначался словом «кружево», так как зубцы, расположенные вдоль верха стены, напоминали бахрому кружева. Скала заменил их на «крупное кружево», то есть на «крупный бруствер». Преимущество «крупных кружев» заключалось в том, что, даже попав под пушечный обстрел, они не развалились бы на куски.

Вдобавок ко всему перед участками, которые были под защитой рыцарей из Арагона, Англии и Италии, где ров становился значительно шире, в нем построили внешнюю каменную стену. Находиться дальше от противника было, конечно, безопаснее, но это мешало наносить удар по врагу. Поэтому предполагалось начинать оборону с внешних стен, откуда можно было отступить, если ситуация ухудшится. С внешней стены, окружающей испанский участок, можно было скрыться в Английский форт. Туда же или в форт Коскину в случае крайней необходимости могли отойти войска, защищавшие внешнюю стену перед главной точкой английского участка. Внешняя стена перед итальянским участком вела к форту дель Каретто.

Ров уходил в глубину на двадцать метров и не менее чем на двадцать метров выходил за внешние стены. Таким образом, он был настолько вместительным, что даже турецкой армии, которая наступала «человеческими волнами», было бы нелегко заполнить его. Ширина рва перед Константинополем тоже составляла двадцать метров, но глубина — всего один метр, поэтому его быстро заполнили. Увеличение ширины рва не давало никаких тактических преимуществ, так как после определенной отметки было невозможно вести сражение. Рыцарям-иоаннитам, не имевшим никакой связи с союзниками, нужно было любой ценой избегать длительной осады. Ров на Родосе нельзя было заполнить морской водой, так как уровень моря был очень низким. А углублять ров, чтобы дойти до воды, было небезопасно: это могло привести к затоплению города.

Но возможно, самым значительным изменением, внесенным Скалой, были выступы, известные в военной терминологии как бастионы.

До этого я использовала очень неточный термин «форт» вместо слова «бастион». Бастионы не являются отдельно стоящими сооружениями; форты, согласно словарю, небольшие опорные пункты, построенные отдельно от стен крепости. Проблема заключается в том, что названия Английский бастион или бастион Святого Георгия не подходят для рассказа об осаде, которая произошла в начале XVI века. В своей книге «Падение Константинополя» я называла эти сооружения башнями, но по причинам, о которых я собираюсь рассказать, «бастионы» Константинополя и «бастионы» Родоса разительно отличались друг от друга.

«Бастионы» Родоса выполняли задачи фортов. Если бы они выстояли, крепостные стены тоже могли бы выстоять. Читателю нужно понять, что форты обеспечивали защиту стратегически важных пунктов вдоль стен.

Другими словами, на Родосе не было высоких башен квадратной формы, размещенных через каждые сорок метров, как в Константинополе. Вместо этого из стены на каждом участке, отведенном определенной «нации», выступали огромные форты. Квадратные и высокие башни Константинополя не являлись главным элементом защиты. Единственная разница между стенами и башнями заключалась в том, что вторые были выше и позволяли использовать обе боковые поверхности. А так как башни не считались особенно полезными, их преимуществами во время обороны даже не воспользовались.

В противоположность этому на Родосе многосторонние форты считались неотъемлемой частью укреплений. Поэтому у каждой «нации» был форт. Как только начиналось серьезное сражение, глава «нации» должен был забаррикадироваться в форте и оттуда руководить битвой. Над каждым из этих фортов развевались флаги «наций».

Из одного форта было невозможно удерживать оборону целого участка стены, который мог достигать 200–400 метров в длину. Поэтому примерно через каждые 100 метров размещались форты поменьше. Так как территория, защищаемая сооружением квадратной формы, была ограничена, эти меньшие форты были многосторонними или круглыми.

Ясно, что со всеми этими преобразованиями пришлось согласиться, чтобы компенсировать малую численность рыцарей. На протяжении следующего столетия история возведения крепостей на Западе вращалась вокруг постепенного развития этих бастионов. Фабрицио дель Каретто оставил после себя город, укрепленный по наивысшим меркам, возможным в начале XVI века.

Высказав свое мнение о Родосской крепости, Мартиненго добавил:

— Если бы нам пришлось иметь дело только с пушками, то можно было бы сказать, что эти стены идеальны. Было бы достаточно довести до конца начатые преобразования. Однако нет никаких сомнений в том, что турки будут применять мины. Они пытались использовать их при осаде Константинополя, но в те времена у них не было инженеров по прокладке минных туннелей. Однако сейчас они располагают специальными отрядами, отвечающими за это дело.

Мартиненго не имел в виду, что Скала не принял никаких мер против применения взрывчатых веществ. Так как Мартиненго сам был инженером, он быстро заметил, что Скала уделил внимание этому вопросу. Углубление рва было направлено на то, чтобы помешать врагам выкопать минные ходы под крепостными стенами. Вдобавок Скала велел вырыть траншею глубиной в один метр вдоль основания главной стены с внутренней ее стороны. Это позволило бы обороняющимся определить по звуку, с какой стороны враг ведет подкоп. Правильно определив направление минного туннеля, обороняющиеся могли бы немедленно вырыть встречный ход, чтобы преградить путь врагу. Отогнать тех, кто прокладывает минный туннель, было бы нетрудно, после этого нужно было бы просто взорвать проход. Турки не стали бы снова делать подкоп, после того как его обнаружили.

Предложения Мартиненго по этому вопросу были не более чем усовершенствованием существующей системы. Он объяснил, что траншея глубиной в один метр недостаточно глубока, поэтому нужно будет углубить ее и покрыть сверху досками, словно крышей. Если оставить траншею открытой, она постепенно заполнится песком, землей и камнями, летящими со всех сторон из-за пушечного огня. Тогда она стала бы бесполезной.

Руководители ордена, начиная с Великого магистра, приняли все предложения Мартиненго и решили приступить к работам на следующий день. Они вверяли инженеру надзор за ведением работ и предоставляли ему людей, материалы и деньги, которые он запросит. Хотя в его жилах текла «красная кровь», ему дали право полностью распоряжаться фортификационными сооружениями.

Мартиненго поблагодарил совет, но при этом добавил:

— Какой бы неприступной ни была крепость, время всегда на стороне атакующих.

Рыцари, конечно же, знали об этом и задумывались над тем, как решить эту проблему. Как только они получили от султана Сулеймана I фактическое подтверждение объявления войны, они отправили гонцов в Ватикан и к французскому и испанскому двору с просьбой прислать подкрепление. Но изменения, произошедшие в Западной Европе, оставляли мало надежды на то, что христианские Державы предоставят армию крестоносцев.

Битва при Константинополе явилась ярким примером того, как война может изменить ход истории. Применение пушек привело к пересмотру способов возведения крепостей и тактики боя. Развертывание огромной армии подтолкнуло европейцев к созданию монархических государств. Принимая во внимание оба эти обстоятельства, следует заметить, что осада Родоса в 1522 году была первой войной, ход которой во многом определялся тем, что произошло за семьдесят лет до нее. Но лишь немногие понимали, что происходило на этом южном острове.

Римский рыцарь

В тот вечер Антонио дель Каретто освободили от обязанностей переводчика. Как только начиналось осуществление проекта, уже не требовалось обмениваться сложными идеями. Независимо от того, говорил ли Мартиненго на итальянском с примесью диалекта Венето или на ломаном греческом, который он изучил, живя на Крите, или применял свое поверхностное знание немецкого и французского, языковые барьеры не препятствовали продвижению работы.

Тем не менее Антонио все еще не мог принять участия в «пиратском обучении», которое рыцари проходили сразу по прибытии на Родос. Так как орден готовился к нападению турок, каждый корабль был на счету. На самом деле иоанниты уже отменили все свои атаки на турецкие корабли. Суда, над которыми развевался флаг ордена, продолжали покидать порт по утрам и возвращаться вечером, но только для того, чтобы патрулировать окружающие воды. В последнее время было замечено мало турецких кораблей. Мусульмане тоже почувствовали, что военные облака на горизонте сгущаются.

Несмотря на это, жизнь на Родосе кипела. Каждый день в торговый порт заходили бесчисленные корабли, нагруженные провиантом и боеприпасами. В военном порту, где чинили галеры, до заката солнца не смолкал стук молотков. На укреплении крепостных стен задействовали мужчин-жителей Родоса, и работа шла полным ходом. По вечерам, возвращаясь в дом итальянских рыцарей, Мартиненго засыпал мертвым сном — настолько насыщенными были его дни.

Руководители ордена сосредоточились на нерешенных проблемах, а более молодым рыцарям было нечем заняться, кроме как своими еженедельными дежурствами в госпитале. За доспехами и оружием ухаживали слуги, которые приехали на остров вместе с хозяевами. Антонио удивлялся, почему среди многих рыцарей, посвятивших это время оттачиванию мастерства в применении меча или арбалета, не было видно Орсини.

Антонио не видел Орсини с того самого момента, как он повстречал его на лестнице в первое утро во дворце Великого магистра. Вспомнив, как рыцарь приглашал его к себе, Антонио решил навестить этого человека, имевшего несколько скандальную репутацию.

Для Антонио, который недавно прибыл на Родос, найти дом Джамбаттиста Орсини оказалось неожиданно трудной задачей. Многие рыцари-старожилы снимали жилье в той части города, где были сосредоточены дома разных «наций», но Орсини не относился к их числу. Антонио упорно продолжал поиски, пока не нашел нужный дом в квартале, расположенном между итальянской стеной и торговым портом, — настолько далеко от других рыцарей, насколько было возможно. Здесь не проживали даже греки, родившиеся на Родосе. Это место заселяли итальянцы, которые вели на острове дела, и евреи, которых можно было найти в любой точке Средиземноморья.

Дом был небольшим, но удобным. Во дворе было много зелени. В любом месте дома свежие ветра нежно ласкали кожу. Дверь открыл старый слуга, неразговорчивый, но являвший собой пример настоящей преданности. Орсини привез его из своего поместья на севере Рима. Антонио уже встречался с ним в доме итальянских рыцарей.

Каменная лестница дворика вела к крытой аркаде второго этажа, которую грациозно поддерживали круглые изящные колонны. На одну из них, поджидая Антонио, опирался молодой римский рыцарь. Вместо блестящих серебристых доспехов на нем была свободная рубашка, небрежно заправленная в тонкие черные штаны. Антонио с некоторым раздражением постарался не поддаться атмосфере свободного приема.

Римский рыцарь приглашающим жестом указал на стул здесь же, в галерее, залитой солнечным светом. Сам Орсини опустился на турецкий диван, на котором он, должно быть, сидел до прихода Антонио, и вытянул ноги. Поза, в которой он возлежал на диване — на боку, обложенный подушками, с вытянутыми ногами, — напомнила Антонио скульптурные рельефы, которые он видел на могилах этрусков в Италии.

— Я слышал, что тебя освободили от твоих обязанностей. Не скучаешь?

Антонио улыбнулся, а Орсини принял это как ответ. Тут за спиной Антонио послышался какой-то звук, похожий на нежную греческую музыку. Это был чей-то голос. Он обернулся и увидел женщину с кувшином, наполненным любимым напитком всех, кто жил на Родосе, — лимонной водой, смешанной с медом. Эта женщина служила причиной плохой репутации Орсини. Даже Антонио мог определить разницу между женщиной, которая просто пришла с визитом, и женщиной, которая жила в доме. Для рыцаря религиозного ордена, который дал обет целомудрия, послушания и бедности, жизнь с женщиной, конечно же, создавала проблему.

Нельзя сказать, что все рыцари выполняли обеты. Строже всего соблюдался обет послушания. Что касается бедности, то жизнь на Родосе, казалось, сама исполняла этот обет для сынов прославленной европейской знати. По сравнению с жизнью, которую вели их братья в Европе, проводя свои дни при дворе королей и в собственных замках, жизнь на острове, несомненно, была похожа на бедное существование. Женитьба была, естественно, запрещена, но на тайные связи смотрели сквозь пальцы. Однако Орсини был единственным рыцарем, который открыто жил с женщиной.

Она была уроженкой Родоса, женой греческого торговца, который несколько лет назад, отправившись в Константинополь, пропал. На протяжении последних двух лет о ее отношениях с Орсини ходили разные слухи. Семья ее мужа стыдилась женщины, ее больше не жаловали в греческой части города. Антонио узнал обо всем этом несколько позже от собственного слуги. Среди слуг слухи распространялись очень быстро.

Женщина собрала свои густые волнистые черные волосы на шее. Черты ее лица в отличие от лиц итальянских женщин выдавали скорее силу, нежели мягкость. Однако она была стройной и двигалась необычайно грациозно, когда наливала в серебряные кубки напиток из кувшина. В ее поведении не было ничего самоуничижительного или вульгарного. Она знала свое место и вела себя соответственно, но очень естественно, и слабая улыбка, которой она одарила гостя, наливая ему напиток, приободрила Антонио. Она не была юной. Казалось, ей было столько же, сколько Орсини — двадцать пять, насколько было известно Антонио, или даже больше. Дель Каретто был уверен, что никогда раньше не встречал столь естественного союза между мужчиной и женщиной. На смену первоначальной скованности пришло сладкое чувство расслабленности.

После второго визита Антонио стал приходить к Орсини без слуги. Иногда они разговаривали в доме, но зачастую до наступления ночи проводили время на свежем воздухе — в крытой аркаде, как и в первый раз. Почти наступило лето. Гречанка всегда была здесь. Похоже, все дела по хозяйству вне дома лежали на плечах слуги Орсини.

Антонио и Орсини оба были итальянцами и принадлежали к одному классу, поэтому они не испытывали особых трудностей в выборе тем для учтивых бесед. Однако во время третьего визита в какой-то момент Орсини вдруг посмотрел Антонио прямо в глаза и спросил:

— Как ты думаешь, Европа пришлет подкрепление?

Юноша не смог ответить. В итальянском доме говорили, будто войска были уже в пути, но Антонио никак не мог избавиться от легкого чувства тревоги.

— Подкрепления не будет, — сказал Орсини. — Европа не собирается посылать подмогу какому-то южному острову. Нам ничего не остается, кроме как сражаться так, словно нас покинули.

Антонио не смог ничего ответить. Римский рыцарь посмотрел на него, затем перевел взгляд на верхушку кипариса, росшего во дворе, и продолжил:

— Я живу рядом с торговым портом и получаю сведения из первых рук. До меня доходят все новости, прежде чем часть их отсеется по пути из гавани до дворца Великого магистра, а потом до нас. Мы являемся религиозным орденом, признанным папой, и находимся под его прямой юрисдикцией. По правилам, для того чтобы попросить подкрепления, мы отправляем в Рим гонцов. После того как папа выслушает нашу просьбу, он отправляет личное письмо всем королям и принцам, призывая их принять участие в походе, а они, в свою очередь, предоставляют войска, которые объединяются под папским флагом. Армии крестоносцев всегда собирались именно так. Сколько бы в короле ни горел дух крестоносца, как бы ни хотелось ему предоставить войска, он не может выступить в крестовый поход без одобрения папы. Это совсем другое дело, нежели защита собственной территории. Между прочим, — я думаю, тебе уже известно об этом, — папа Лев X из дома Медичи умер в начале прошлого декабря. Этого никто не ожидал: ему было всего сорок пять лет. Ватикан, вне всякого сомнения, впал в панику. Очевидно, кардиналы не задумывались над кандидатурой следующего папы, поэтому прошел целый месяц, пока они смогли созвать тайное совещание. Из-за неподготовленности выборов начался разлад среди самых влиятельных кардиналов. Сколько раз они ни собирались, ни один из них не смог набрать две трети голосов, необходимых, чтобы быть избранным на пост папы. Должно быть, в отчаянии кто-то выдвинул кардинала, который находился далеко и не смог вовремя приехать на конклав. Его считали честным человеком, ученым. Зная, насколько разобщенными могут быть итальянцы, нетрудно представить, что спорившие предпочли проголосовать за иностранца, нежели видеть в качестве избранника своего соперника. Вот каким образом мы, католики, выбрали голландского папу, о котором знаем только, что он был учителем Карла, императора Рима. Но новый папа, который находился тогда в испанских землях, не смог сразу, получив эти новости, отправиться в Рим. Поэтому он все еще в Испании, хотя в феврале этого года сделал свое первое официальное заявление о том, что согласен занять предложенный престол. Одновременно он объявил о том, что перед католической церковью стоят две сложные задачи: борьба с лютеранским движением и объединение христианских государств для создания антимусульманской крестовой армии. Но пока у него нет тиары, официально он не считается папой. Церемония коронации проводится в соборе Святого Петра в Риме, и Ватикану ничего не остается, кроме как лицезреть пока пустой трон. Другими словами, руки Ватикана так и остаются связанными. Кроме того, я слышал, что вопрос о том, каким путем новому папе следует прибыть в Рим из Испании, превращается в проблему. Император Карл говорит, что он хочет отпраздновать успех своего наставника вместе со всеми своими подданными. Поэтому он хочет, чтобы папа отправился из Испании, находящейся под его контролем, по морю и добрался до Нидерландов, которые также находятся под его контролем, а оттуда в Италию через Германию — то есть снова по территориям, находящимся под его контролем. Я думаю, настоящая причина этого заключается в том, что император не хочет подпускать к новому папе своего соперника, короля Франции. Если папа поедет через Францию, он должен будет встретиться с королем. Говорят, что английский король Генрих VIII тоже отправил к новому папе гонца, предложив ему плыть из Испании в Англию, а оттуда в Нидерланды. Французский король Франсуа I, конечно же, советует путь через Францию. Новый папа со своей стороны, очевидно, решил отправиться морем из Испании в Геную, а затем снова морем до римского порта Остья. Этот маршрут позволил бы ему не задеть чувства императора и французского и британского королей. Но он до сих пор не сдвинулся с места, так как Ватикан не имеет флота и не может отправить за ним корабль. В результате католическая церковь даже не знает, когда у нее будет глава. Но даже если бы папа был на месте и всем сердцем желал уничтожить неверных, ты думаешь, это что-нибудь изменило бы?

— Вряд ли, — ответил Антонио. — Лютеранская секта активно действует уже два года с момента отлучения Лютера от церкви. Я уверен, что Ватикан считает сектантов самой серьезной проблемой.

— Да, это так, — сказал Орсини. — Новоизбранный папа никак не может отложить решение этого вопроса. Простой народ ведет себя неспокойно, даже в тех странах, куда еще не дошел протестантизм. Даже если бы такой циник, как я, стал папой, прежде всего я бы занялся этим. Как бы ты на это ни смотрел, турецкий вопрос стоит вторым в очереди. Мы имеем Испанию, объединение которой было достигнуто с помощью брака представителей семей монархов Кастилии и Арагона; Францию, где верховная власть централизована, как нигде более в Европе; Англию, внутреннее объединение которой вышло на первое место после того, как их планы на континенте были расстроены; Германию, где власть избранных принцев сдерживает централизацию; Италию, которая поделена на Милан, Венецию, Флоренцию, Ватикан и Неаполь. Между всеми этими странами раньше существовали странные отношения — не то чтобы равновесие, но никакое другое слово не подходит. Постепенно эта ситуация стала изменяться и скоро изменится раз и навсегда в результате действий турок. Падение Константинополя предоставило турецкому народу наследие в виде территорий, которые раньше принадлежали Византийской империи. Турки извлекли из этого выгоду, и теперь они прижимают Вену на севере, подталкивают Персию на востоке, перебравшись через Тигр и Евфрат, и окружают Красное море на юге. На западе они контролируют Северную Африку от Египта до Алжира. Их государство превращается в великую державу. Западной Европе ничего не остается, кроме как образовывать крупные государства, чтобы достойно ответить на этот вызов с востока. Как только стало понятно, чего требует новое время, появился Карл. Он вступил на испанский престол шесть лет назад, после смерти своего дедушки по материнской линии короля Фердинанда. Карл унаследовал земли в Нидерландах еще до 1516 года, когда скоропостижно скончался его отец Филипп, наследник престола Священной Римской империи. За три года до этого, в 1513 году, умер император Максимилиан. В результате Карл, будучи прямым наследником Габсбургов, стал также править Германией и Австрией. Отсюда ведется отсчет начала его правления в качестве императора Священной Римской империи Карла V и короля Испании Карла I, в чьи владения входит Новый Свет. Карл родился в 1500 году, значит, в этом году ему исполнится двадцать два. Даже если кто-то надеется, что столь крупная держава распадется после его смерти, до этого далеко, если только фортуна не сыграет особенно злую шутку. Нет особой надежды и на то, что турецкий султан Сулейман, которому двадцать восемь, скоро умрет. Французского короля Франсуа I со всех сторон окружают Габсбурги, и его опасения растут. Он взошел на престол в 1515 году, когда ему был двадцать один год, значит, сейчас ему двадцать восемь, столько же, сколько Сулейману. Английскому королю Генриху VIII — тридцать один. Карл, Сулейман, Франсуа и Генрих не только молоды, они все по-настоящему великие монархи. Учитывая все эти обстоятельства, я думаю, что изменения в Европе должны идти ускоренным темпом. В Италии уже столкнулись интересы Карла и Франсуа. Территория от Неаполя к югу стала испанской, но они не могут поделить Милан и оставшиеся земли Северной Италии. К тому же Флорентийская республика полностью находится в тени Франции; ее независимость — просто видимость. В сложившейся ситуации Венецианская республика является последним по-настоящему независимым государством в Италии. Так что столкновение с турками в Восточном Средиземноморье — последнее, чего хотят венецианцы, даже если им придется отстраниться и наблюдать за падением Родоса.

Это общая перспектива развития событий в Европе, в мире, в котором мы родились. Как ты думаешь, кто в подобной ситуации отправит подкрепление на юг, чтобы помочь рыцарям-иоаннитам в борьбе против неверных? Испанцы и французы собрали 50 000 солдат, чтобы воевать друг с другом в Италии. Короли этих двух государств не собираются присылать нам на помощь даже десятую часть этой армии. Единственное, что нам остается, — собрать собственные силы для сопротивления и умереть в бою.

Через месяц Антонио отправился в море.

Греческое море

Антонио был в составе отряда, который по приказу Великого магистра должен был провести заключительный осмотр крепостей, расположенных на отдаленных островах ордена. Отрядом из пяти рыцарей командовал Джамбаттиста Орсини. Антонио решил, что попал в состав группы по его рекомендации.

Покинув военный порт Родоса, быстроходная галера взяла курс на запад. Потом они повернули на северо-запад. Эгейское море называли морем многих островов, и оно соответствовало своему названию: едва на горизонте исчезал один остров, тут же появлялся другой. Проплыв более 100 километров, рыцари сделали остановку на Леросе, самом северном острове, принадлежащем ордену.

В форте Лероса постоянно находились пять рыцарей. Родосский отряд должен был забрать их, двадцать греческих солдат и все оружие и амуницию с острова Лерос и доставить на остров Кос, который располагался в пятидесяти километрах к югу В задачу гарнизона, размещенного на Леросе, входило зажигать сигнальные огни, чтобы известить Кос о приближении турецкого флота с юга. Однако форт, расположенный на острове, был недостаточно крепким, чтобы выдержать нападение большой армии. Руководители ордена решили, что будет разумнее переместить гарнизон на Кос.

Галера Антонио и Орсини отправилась на Кос раньше других, до того как была завершена погрузка. Кос был намного больше Лероса, но, как и на Родосе, его защитные сооружения были сконцентрированы в крепости, расположенной на севере острова и выходившей в гавань. Лишь десять километров отделяли эту гавань от западного берега Малой Азии. Воды этого десятикилометрового канала приходилось пересекать всем судам, направляющимся из Константинополя в Египет или Сирию, кроме самых крупных.

Это был настолько важный пролив, что рыцари держались за участок Малой Азии, расположенный напротив острова Коса, более ста лет, хотя это был всего лишь небольшой кусок берега. Бодрум, находившийся в двадцати километрах от Коса, имел лучшую гавань в этих местах, и именно там иоанниты построили свою крепость. Если через воды между Бодрумом и Косом проплывали небольшие мусульманские суда, то ими занимались корабли, расположенные в этих двух гаванях. В случае более крупного флота через острова до Родоса по цепочке доходили известия о приближавшейся добыче. Мусульманские корабли не могли проплыть через родосские воды невредимыми, если только они не находились под защитой военных судов.

Закончив дела на Косе, отряд отправился к Бодруму, своему единственному оплоту на территории Малой Азии. Там была не только самая прочная крепость, но и хорошо укрепленная гавань с верфью, в которой наготове стояло несколько галер. Бодрум являлся второй по важности крепостью ордена Святого Иоанна после Родоса. Он не только был стратегически удобно расположен, но и единственный мог выполнять другую важную функцию: именно сюда со всей Малой Азии стекались христиане, которым удавалось бежать из турецкого плена. Это не было редкостью. Рыцари-иоанниты давали защиту беглым христианам и отправляли их на Родос, прежде чем окончательно вернуть в Европу.

Неожиданно Антонио обнаружил, что они с Орсини были одни, и воспользовался этой возможностью поговорить с ним впервые с тех пор, как они отправились в плавание. До этого Орсини был занят, встречаясь с рыцарями на острове Кос, и эта обстановка не располагала к беседе. Сам Орсини теперь казался другим человеком, не похожим на того, кто так меланхолично разговаривал в открытой галерее своего продуваемого ветрами дома; теперь это был командир, отдающий один приказ за другим. Когда Антонио сказал ему об этом, молодой рыцарь ответил с горькой улыбкой:

— У каждого человека есть право умереть, считая свою смерть не напрасной. И командиры обязаны дать каждому возможность почувствовать это.

После ужина им снова выпала возможность остаться наедине. На этот раз Орсини пригласил Антонио прогуляться по крепостной стене. Крепость Бодрума была построена у входа в гавань, и их взору предстало море, уходившее в темноту ночи. С одной стороны виднелись огни рыболовных судов; некоторые медленно перемещались, Другие оставались неподвижными. Поверхность моря была ровной, как разлитая нефть. Естественно, стоя на стене, они чувствовали дуновение ветра. Вдалеке виднелись небольшие скопления мерцающих огней. Это были огни Коса. Если бы люди с Коса отправили сигнал с помощью этих огней, его можно было бы легко увидеть из этой крепости.

Антонио и Орсини взобрались на самый верх одного из фортов, обычно называемого Английским. За защиту Бодрума по традиции отвечали английские рыцари. Позабыв, что рядом с ним стоит Орсини, Антонио погрузился в свои мысли.

Он думал о том, что Кос, с которого они отплыли в то утро, был местом рождения Гиппократа, отца медицины, а в Бодруме, где он сейчас стоял, родился Геродот, отец истории. В древние времена Бодрум называли Галикарнассом, и немного севернее его находился Милет. Немного дальше к северу располагался Эфес, а еще дальше — древнее место троянской битвы. И если посмотреть на море прямо перед Троей, можно было увидеть остров Лесбос, родину античных лириков.

Молодой человек унесся мыслями в мир Древней Греции. Когда голос Орсини вернул его на землю, он почувствовал себя выбитым из колеи, словно его силой протащили через временное пространство протяженностью в две тысячи лет. Антонио относился к Орсини с симпатией, но ему не нравилось, что тот был недостаточно чутким в подобных ситуациях.

— Покинув Константинополь, турецкая армия пересечет пролив Босфор по направлению к Малой Азии. Оттуда, как мне кажется, они отправятся на юг, пройдя через Бурсу по пути в Смирну. От Смирны они, возможно, продолжат продвигаться на юг, пока не дойдут до Мармариса. Это всего в пятидесяти километрах по морю от Родоса. Скорей всего именно в Мармарисе они остановятся, так как гавань Мармариса находится в самом сердце залива, в котором даже наши быстрые корабли не смогут атаковать их. А турецкий флот, который в основном занимается перевозкой войск, направится в Эгейское море через Дарданеллы. Оттуда они пойдут на юг вдоль побережья Малой Азии, пересекут эти воды перед нами и войдут в гавань Мармариса. Это путешествие более приятное, так что если султан собирается лично командовать армией, он, возможно, предпочтет плавание по морю. В любом случае большие военные суда будут пересекать этот узкий пролив, поэтому, даже если мы будем поджидать их, держа наготове наши пять кораблей, нас просто откинут в сторону. Турецкая армия намеревается захватить Родос, поэтому они, конечно же, не будут тратить время, нападая на небольшие острова. Если Родос падет, любые попытки защитить эти маленькие форты окажутся бесполезными; так что турки просто проплывут мимо Коса и Бодрума. Поэтому держать здесь защитников бессмысленно, особенно сейчас, когда каждый человек и каждое пушечное ядро так нужны на Родосе. Все эти укрепления нужно оставить.

Антонио спросил у Орсини, почему он не высказал все эти соображения Великому магистру.

— Я сказал ему об этом. Великий магистр ответил: «Мы не можем позволить, чтобы над островами, которые наши предшественники, жертвуя своими жизнями, защищали на протяжении стольких лет, развевался мусульманский флаг». Хотя моя идея не была отвергнута совсем. Когда приказы Великого магистра дошли до рыцарей на островах, они тут же приказали своим людям немедленно отправиться на защиту Родоса. В конце концов, если осада будет длиться два месяца, даже доблестные французские рыцари оценят подкрепление в количестве тридцати человек.

Пораженный Антонио спросил, действительно ли осада может длиться так долго. На что Орсини ответил:

— Нам повезет, если она затянется всего на два месяца. Я сильно в этом сомневаюсь.

На восток

Через два дня рано утром их галера отправилась в море. По пути в Кас, который находился примерно в ста километрах дальше на восток, им предстояло проплыть мимо Коса и Родоса. Форт Каса являлся самой восточной крепостью рыцарей. Другими словами, им принадлежали моря от Лероса до Каса.

Пока Антонио вглядывался в даль с кормы корабля, в утреннем свете появился древний Галикарнас. Среди холмов прямо над гаванью юноша разглядел остатки полукруглого театра, каменные ряды мест для зрителей, расположенные амфитеатром и обращенные к морю. Был ли этот театр построен во времена греков или римлян? В любом случае в древности эта часть Средиземноморья процветала во всех смыслах слова.

Антонио вспомнил, что когда-то это место называлось Ионией; оно стало местом рождения философии. Спокойный утренний свет окутал города, расположенные вдоль этого небольшого водного пространства, которое мог пересечь даже маленький парусник. Юноше казалось невероятным, что когда-то эти поселения выступали средиземноморскими рынками и центром цивилизации.

Антонио очнулся от своих мечтаний о древнем мире и увидел, что Орсини успел вернуться и смотрел на него через решетчатое окно капитанского мостика. Во взгляде молодого римского рыцаря читались удивление и ирония. Антонио, который был младше Орсини на пять лет, почувствовал разочарование оттого, что снова не мог поделиться своими мыслями с товарищем. Орсини, казалось, понял это по лицу Антонио и постарался отвлечь его:

— Ты знаешь, остров Кас можно назвать тюрьмой рыцарей-иоаннитов. Туда в изгнание отправляют тех, кто совершает преступление или нарушает правила ордена. Там нет застенков, но служба на таком маленьком удаленном острове сама по себе является наказанием. Однажды меня тоже отправили туда. Хотя я не проявлял особого раскаяния, не прошло и полгода, как Великий магистр сдался и отозвал меня обратно. Мужчины, живущие сейчас на острове, не из тех, кто будет соблюдать правила… Это веселая компания.

Антонио, сам того не желая, рассмеялся: он знал, что в действительности Орсини отозвали обратно на Родос не потому, что Великий магистр сдался. В то время папой был Лео X, мать которого была из рода Джамбаттистов; таким образом, Орсини приходился ему родственником. Кардинал Джулио, который, как и папа, относился к роду Медичи, был рыцарем-иоаннитом. Хотя Джулио не жил в монастыре, не скрещивал меча с мусульманами, Великий магистр не мог проигнорировать его письмо в защиту Орсини, поскольку там высказывались пожелания папы. Таким образом, Орсини провел в изгнании лишь шесть месяцев — половину своего срока.

Однако Орсини был не просто отколовшимся от большинства. Он обладал великим талантом, который рано или поздно должен был быть признан. Это особенно относилось к ордену рыцарей-иоаннитов, которым приходилось постоянно быть готовыми к войне. По сравнению с мирными временами возможности получить признание и повышение появлялись быстрее и чаще. И назначение Орсини командиром отряда, проводившего заключительный осмотр крепостей, служило тому подтверждением.

Кас был настолько близко расположен к южной оконечности Малой Азии, что рыцари, казалось, не смогли бы подойти еще ближе к вражеской территории. От материка их, возможно, отделяло не более пяти километров. Из одного из фортов, расположенных на острове, огни противоположного берега были видны настолько четко, что их можно было сосчитать.

Орсини привез приказ от Великого магистра, чтобы все покинули остров. Так называемого врага на противоположном берегу представляло несколько деревень. Даже если в их обязанности входило удерживать контроль над морем, держать на острове двадцать рыцарей не имело смысла — только в качестве наказания. В последнее время турецкие корабли не появлялись, и рыцари устали от безделья. Они пришли в восторг, получив возможность вернуться на Родос, и быстро собрались. На этом осмотр крепостей заканчивался. Теперь оставалось только вернуться на Родос.

Покинув остров, их галера отправилась на запад. Однако дул очень сильный западный ветер поненте, и хотя их корабль славился своей быстротой, сейчас он плыл очень медленно и фактически мог продвигаться, только поворачивая налево и направо. Положение косых парусов, развернутых на трех мачтах, приходилось постоянно менять, поэтому моряки были заняты, а капитан не мог ни на минуту покинуть свой мостик. Так что у Антонио и Орсини было предостаточно времени, чтобы поговорить наедине.

Исчезающий класс

Антонио дель Каретто и Джамбаттиста Орсини были родственниками, хотя и дальними. Орсини имели родственные отношения с семейством Медичи, а Маддалена, дочь Медичи, вышла замуж за Франческетто Чибо, племянника Иннокентия VIII, который был папой за четыре срока до этого. Отцом Маддалены был не кто иной, как Лоренцо Великолепный, фактически правивший Флорентийской республикой; кроме того, девушка была младшей сестрой Лео X, предыдущего папы.

Кроме Франческетто, у папы Иннокентия VIII была племянница Теодорина, которая вышла замуж за состоятельного генуэзца по имени Усо ди Маре. Перетта, мать Антонио, родилась от этого союза. Она вышла замуж за Альфонсо дель Каретто. Таким образом, Орсини и Антонио имели родственные связи через Медичи и Чибо, которые представляли собой два влиятельных итальянских рода конца пятнадцатого века.

Однако Орсини почему-то долго смеялся, когда Антонио объяснил ему все это.

— Если это считается иметь родственные связи, — сказал он, — тогда семья Орсини приходится родней каждой семье, которая хоть немного известна.

Антонио, казалось, был обижен. Чтобы утешить его, Орсини добавил:

— Ты думаешь, что цели, ради которых создавались союзы посредством браков, до сих пор имеют какое-то значение? Я так не думаю. До настоящего времени создание сети родственных отношений способствовало сохранению независимости наших семей. Отныне все будет по-другому. Союзы посредством браков будут иметь место, но только для того, чтобы обеспечить нашим семьям существование под властью монархов. Разве один из дель Каретто не стал недавно маркизом?

— Да, мой отец Альфонсо получил этот титул от императора Максимилиана I, — сказал Антонио.

Орсини продолжил:

— Несколько ветвей рода Орсини получили титулы графов и маркизов, но главная ветвь все еще просто называется баронами или сеньорами. Нас еще не причислили к аристократии, но это всего лишь вопрос времени.

Кстати, спустя тридцать восемь лет основная ветвь семьи Орсини получила титул герцога.

Антонио знал историю чрезвычайно влиятельной семьи Орсини. Если собрать все известные семьи в Италии, то род Орсини не только вошел бы в первую пятерку, но мог бы поспорить за первое место. Семья дель Каретто даже рядом не стояла. После двенадцатого века двумя главными семьями Рима считались Колонна и Орсини. Семье Колонна принадлежали земли к югу от Рима, семье Орсини — к северу от города. Эти две семьи были известны своими постоянными конфликтами. В тринадцатом веке, когда началась борьба между гвельфами (сторонниками папы) и гибеллинами (сторонниками императора), семья Орсини присоединилась к гвельфам, а семья Колонна примкнула к гибеллинам, что увековечило их противостояние. Для череды пап главная забота всегда заключалась в том, как построить отношения с этими двумя влиятельными семьями, представителям которых порой доводилось самим занимать пост папы. Так как оба эти рода традиционно стремились к заключению брачных союзов с влиятельными семьями по всей Европе, иностранные папы или папы родом из неизвестных семей прилагали отчаянные усилия, чтобы наладить с ними отношения.

Медичи изначально были купцами, но когда они решили добавить к своему богатству знатность, то подобрали своему старшему сыну пару из рода Орсини. Это было тем более оправданно, что во все времена представители семьи Орсини или семьи Колонна служили кардиналами в Ватикане. Таким образом, даже если папа не был их родственником, обе семьи имели потенциальных кандидатов на пост главы католической церкви. Желая получить выгоду от особой власти папы, королевские и знатные семьи приветствовали союзы с этими двумя родами. Единственным исключением была венецианская аристократия, защищавшая свою независимость, воздерживаясь от браков с представителями знатных семей других государств.

Невозможно определить, какая из этих двух римских семей была более удачливой в установлении связей с Ватиканом и влиятельными родами Европы, но Орсини преуспевали в установлении связей с рыцарскими орденами.

Примерно в то же время, когда семья Орсини стала направлять своих представителей в орден Святого Иоанна, род Колонна сблизился с тамплиерами. Но в начале XIV века рыцари-тамплиеры исчезли, а орден госпитальеров продолжал свою историю, и род Орсини пустил в нем глубокие корни. Во второй половине XV века представитель этой семьи даже стал Великим магистром.

На этом попытки рода Орсини проникнуть во все коридоры власти не закончились. Многие представители семьи по мужской линии устремились в армии Италии и других западноевропейских стран в качестве наемников. Поскольку в те времена существовал обычай нанимать на службу военных командиров, имевших собственные войска, то занимались этим в основном те ветви рода, которые имели собственные земли и были частично независимыми. Большинство из них уже не носили фамилию Орсини, а взяли себе в качестве имен названия своих владений: граф Трулли или граф Петриано. Если бы глава основного рода стал наемным командиром, то весь клан был бы связан с Ватиканом, королем Неаполя или любым другим господином. Разные же ветви семьи наслаждались полной свободой при заключении и разрывании контрактов. Для нанимателей это было весьма удобно. В те времена наемная практика являлась прибыльной. Семья Колонна тоже использовала эту дорогу к власти — еще одна арена, на которой обе семьи выступали в качестве соперников.

Однако когда папой стал Александр VI, решительно настроенный усилить свою власть, даже чрезвычайно влиятельный род Орсини пережил период заката. Хотя семьи Орсини и Колонна владели обширными территориями, но эти земли были расположены в папских провинциях. Александр VI, из рода Борджиа, решил, что единственный способ упрочить папскую власть — разделаться со всякой семьей, имевшей достаточно власти для беспрепятственного проявления своей воли. Для достижения этих целей он поставил своего сына Чезаре на соответствующую должность. Семьям не повезло вдвойне: Чезаре был непростым молодым человеком. Семья Орсини оказалась на грани вымирания, когда двум влиятельным представителям их рода вынесли смертный приговор, а кардиналов Орсини приговорили к тюремному заключению. Сам Джамбаттиста, хотя и стал в конечном счете рыцарем на Родосе, провел свои ранние годы в изгнании. Он родился как раз тогда, когда армия Борджиа окружила его родовой замок.

Однако в 1503 году неожиданное падение рода Борджиа позволило семье Орсини воспрянуть духом. Им удалось восстановить свои связи и влияние в Ватикане с помощью брака представителя их рода с дочерью следующего папы, Юлия II. После этого папой был Лео X — ребенок Клариче Орсини, которая посредством брака вошла в семью Медичи.

Это было известно всем; далее Антонио, родившийся в прибрежном замке рядом с Генуей, был наслышан об этом. Он считал неоправданными мрачные настроения Джамбаттисты, учитывая, что он был прямым потомком семьи Орсини, над которой, казалось, всегда светило солнце. Когда Антонио сказал об этом, молодой рыцарь рассмеялся. Словно обращаясь к младшему брату, он стал терпеливо объяснять:

— Именитые правящие семьи Венеции и Флоренции — особый случай. Их называют дворянскими, но у них нет титула. Дворяне, чья власть сосредоточена в их поместьях, делятся на герцогов, маркизов, графов и баронов. Эти титулы раздавали Византийская империя и монархи других европейских государств. Герцоги сперва являлись главными помощниками императоров и королей. Они отвечали за правление и военные дела в своих провинциях. Титул графа давался тем, кто выполнял те же самые обязанности во франкских землях, хотя они отвечали за меньшие территории. Жившие на окраинных землях назывались маркизами, что означает «стражи границы». Принимая во внимание происхождение этих титулов, нетрудно понять, что только титул барона, означавший «свободный человек», не подразумевает необходимости находиться в подчинении у императора или короля. Бароны имели собственные земли, собирали налоги, отправляли правосудие, а некоторые даже имели право чеканить монету. Эти бароны должны были отдавать только часть собранных податей правителю — императору, королю или лорду.

В северных и центральных частях Италии, которые находились под властью семьи Лонгобардо, было много графов и маркизов; а на юге правили бароны. Вы — дель Каретто — маркизы, а мы — Орсини — бароны. Но среди дальних ответвлений моего рода много графов. Как на севере, так и на юге Италии до XIV века бароны занимали совершенно другое положение, нежели придворная знать. Лорды были бедны, а бароны, занимавшие, как подразумевалось, более низкую ступень лестницы, были богаты.

Задумывая отправиться на войну, король мог созвать баронов, живущих на подвластной ему территории, но он не мог заставить их сражаться. Это всегда решалось личным соглашением. Если монарх нарушал договор, то барон не только имел право покинуть поле боя, но и мог развернуть свое войско и сражаться против короля. Такое положение дел сохранялось в Южной Италии довольно долго, даже после XIV века. Там высшим органом власти был совет баронов, созываемый дважды в год. Человек, который руководил советом, не был ни более выдающимся, ни более влиятельным, чем остальные; он был просто первым среди равных. У нас сохранились клятвы, которые давали бароны тех времен своим монархам, весьма забавные: «Каждый из нас, баронов, столь же достойный, как и ты, а когда мы собираемся вместе, мы достойнее тебя. Мы клянемся быть верными, но это зависит от того, насколько ты будешь уважать наши наследственные права и привилегии. Если ты будешь пренебрегать ими, то наша клятва верности потеряет силу». Все бароны громко проговаривали эту клятву нараспев перед своим господином. Конечно, лордам это не нравилось! Королям, стремившимся установить сильную централизованную власть, такая ситуация, должно быть, казалась анархией. Постепенно стремление подавить баронов становилось все сильнее, но бароны догадались об этом и начали еще тверже отстаивать свои права. В конечном счете конфликт вылился в известное восстание баронов 1460 года — войну между неаполитанским королем Ферранте и баронами из его земель. Ферранте победил. Одна ветвь семьи Орсини приняла участие в той битве и потерпела неудачу. В мире, в котором мы живем, больше нельзя распевать забавные клятвы. Где бы мы ни находились, невозможно избежать волны централизации. Только в Риме положение дел несколько иное. Если правители других государств могут завещать свой трон наследникам, то папа не может. Папа в Риме меняется, а бароны остаются. Тем не менее, даже если знатные семьи Орсини и Колонна благодаря стечению обстоятельств смогут сохранить свою власть в Риме и на окружающих его землях, какой в этом толк? Колонна практически являются подданными Карла, что вполне естественно: наемник не может служить монарху, не став его подданным. Моей семье также не удастся избежать этой волны централизации власти. Мы станем подданными какого-нибудь правителя, который даст нам титулы, а взамен заставит нас защищать маленькую территорию, которая принадлежит нам только на словах. Бароны — свободные люди — исчезнут, а имя Орсини выживет, только если получит место среди придворной знати. Точно так же на смену рыцарям приходят пешие воины. Появление пушки изменило природу битвы. Когда-то бароны завоевывали уважение людей и право управлять территорией, защищая ее жителей от внешних врагов. Передав эту роль монархам, бароны больше не могут выступать в роли хозяев. Мы с тобой оба рыцари ордена Святого Иоанна, в который принимают только тех, в чьих жилах течет голубая кровь, а кроме того, мы оба дворяне, теряющие свои сеньоральные права. Нам особенно не повезло: мы последние представители исчезающего класса. Разве это не ирония судьбы, что нам предстоит сражаться с турками, армия которых стала сильнее за счет применения пушек и людских масс? Вымирающему классу всегда приходится погибать, сражаясь с теми, кто приходит на смену.

Антонио почувствовал, что его заставили посмотреть в лицо действительности. Семья дель Каретто, не настолько влиятельная, как Орсини, владела отвоеванной ими землей около Савойи, рядом с Генуей, на протяжении четырехсот лет. Однако последние сто лет они уже не могли оставаться равнодушными к битвам, которые бушевали между великими державами, окружающими их. Иногда они примыкали к правителям из династии Сфорца Миланского герцогства, иногда выступали союзниками Генуэзской республики. А тридцать лет назад они были вынуждены либо определиться со своими предпочтениями, либо подвергнуться угрозе вымирания рода. Именно тогда Альфонсо, отец Антонио, стал подданным императора Священной Римской империи и получил титул маркиза. Антонио вдруг позавидовал французскому рыцарю Ла Валетту, в пристальном взгляде которого юноша не заметил ни малейшего сомнения в его принадлежности к дворянству.

Приближался конец путешествия, и гребцы на галере Антонио и Орсини заработали с новой силой. Остров Родос, появившийся на горизонте, казалось, увеличивался в размерах с огромной скоростью. Когда Антонио наконец увидел остатки Акрополя Линдоса, о котором он столько слышал, галера неожиданно повернула на север. Обычно таким путем — вдоль побережья острова к его столице — следовали корабли, прибывающие с востока. Под древними греческими колоннами, сияющими белизной на вершине Линдосского холма, находился один из фортов, принадлежавших ордену. Антонио подумал, что, возможно, он никогда не будет там служить.

Прямо перед тем, как войти в порт города Родос, судно снова изменило курс. Над дальним краем города поднимался дым. Должно быть, горела большая территория, так как дым застилал полнеба. Антонио заволновался о том, что могло произойти, но слова Орсини позволили ему вздохнуть с облегчением. Рыцарь объяснил, что, готовясь к нападению врага, орден сжигал весь урожай на полях и даже дома, находившиеся вне крепостных стен. Нужно было очистить от деревьев территорию, где должен был разместиться враг.

— Жаворонки, должно быть, напуганы, потеряв свои гнезда, — заметил Орсини.

Услышав это, Антонио улыбнулся. Стоял июнь. Обычно сражения проходили с весны по осень. Не было никакого сомнения в том, что Великий магистр получил известия о наступлении турецкой армии.

Глава пятая

ЛЕТО 1522 ГОДА

Приближающаяся туча войны

Даже генуэзским и венецианским купцам, которых орден часто осуждал за то, что они ставили торговлю превыше всего, пришлось в конце концов осознать, что теперь, когда между исламом и христианством назрел явный конфликт, им придется оказать поддержку единоверцам. Они были католиками, то есть западными европейцами. Однако от других христиан, таких как греки или армяне, относившихся к православной церкви, нельзя было ожидать подобной перемены настроения. Протестанты также оставались равнодушными к происходившему. Немецким и голландским купцам еще предстояло освоить Средиземноморье. Поэтому если кто и мог сообщить новости ордену, так это купцы-католики из Западной Европы.

Они всегда вели торговлю независимо от религиозных убеждений партнеров. Останавливать корабли при каждой туче войны, нависшей над Восточным Средиземноморьем, означало бы разориться. Если только их собственная страна не вела войну, их корабли заходили в турецкие порты. Таким образом, у ордена рыцарей-иоаннитов не было недостатка в тех, кто доставлял сведения, когда схватка с турками стала неизбежной. В этом заключалось одно из преимуществ религиозного ордена. Им не надо было засылать собственную разведку, они могли использовать западноевропейских купцов для получения чрезвычайно подробной информации о размерах и передвижениях турецких войск.

Турецкий флот, намереваясь захватить Родос, собрался в водах недалеко от Константинополя (Стамбула), столицы Османской империи, первого июня 1522 года. В одном из источников упоминалось семьсот кораблей, но европейские купцы сообщили рыцарям, что кораблей чуть более трехсот. Если учесть обычный размер турецких флотилий, цифра триста кажется более вероятной.

Флотом командовал пират Курдуглу. Турки не имели серьезного опыта в морской войне, и их флот был не слишком организован, поэтому, когда наступало время ведения серьезных военных действий, адмиралом обычно назначали корсара. Курдуглу погрузил на триста кораблей десять тысяч солдат и отправился к Дарданеллам через Мраморное море. На борту каждого корабля было относительно немного людей, так как главная цель флотилии заключалась в транспортировке пушек и другого оружия для осады.

Примерно в то же самое время на азиатской стороне пролива Босфор завершила свои сборы армия. Ее численность равнялась 100 тысячам; особенно важным был отряд минеров, собранных из православного греческого населения Балкан, захваченных турками. Султан в сопровождении всех своих визирей присоединился к колонне солдат, покидающих европейский континент.

Однако этим численность врагов не ограничивалась. Из Сирии и Египта, покоренных турками пять лет назад, должны были отправиться двести кораблей со ста тысячами солдат. Эта армия была в два раза больше той, которая принимала участие в нападении на Родос сорок лет назад. Такие силы против острова, который был размером с горошину по сравнению с огромной Османской империей, — насколько же решительно был настроен двадцативосьмилетний султан Сулейман! Он собирался уничтожить «логово христианских випер» раз и навсегда.

Флот покинул Константинополь первого июня и, пройдя через Дарданеллы, сделал короткую остановку на острове Лесбос, чтобы пополнить запасы. Дальше на пути до Родоса турки могли рассчитывать только на остановку в порту Смирны. Рядом со Смирной находился остров Хиос; хотя он был объявлен нейтральным, фактически принадлежал Генуе. От Малой Азии Хиос отделяло всего десять километров. Триста турецких кораблей, одновременно пересекающих пролив, практически закупорили его. Хиос замер, пока мимо проплывала мусульманская армия.

Дальше начинались территориальные воды ордена Святого Иоанна. Однако турки были прекрасно осведомлены о малочисленности рыцарей на отдаленных островах ордена. Хотя в морском сражении один на один турки оказывались в невыгодном положении, но флотилия из трехсот кораблей представляла собой серьезную силу. Возможно, для того чтобы размяться, Курдуглу решил попытаться захватить остров Кос, что не входило в планы султана. Однако рыцари гарнизона крепости оказали неистовое сопротивление. Поняв, что победа достанется нелегко, Курдуглу быстро прекратил осаду, и его флотилия снова взяла курс на юг. Двадцать шестого июня первые турецкие корабли показались недалеко от Родоса.

Меньше чем через месяц в порт Мармариса прибыла основная часть солдат, отправившихся в путь примерно в то же время, что и флот, и двигавшихся через Малую Азию. Они шли вдоль западного побережья по собственным землям, поэтому им не надо было беспокоиться о возможных столкновениях с местными жителями. Они не стали заходить в Бодрум, находившийся на самом краю полуострова, в стороне от их маршрута. Атаковать там рыцарей было бы потерей времени и людей. Если падет Родос, то за ним последуют Кос и Бодрум. Присутствие султана означало, что его планы будут выполнены до конца, и стотысячная армия успешно собралась, почти без потерь, в порту Мармариса. Флот должен был доставить пушки, оружие и порох на Родос и вернуться в Мармарис за армией.

Рыцари-иоанниты тоже не собирались зря терять людей. Турецкий флот подошел к Родосу с северо-запада, миновал вход в гавань и, обогнув остров, остановился у песчаного пляжа примерно в пяти километрах к югу. Рыцари не делали никаких попыток помешать туркам, пока они выгружали свои многочисленные пушки и осадные орудия. Численность врага, включая моряков, составляла десять тысяч. Количество защитников крепости Родоса — шестьсот рыцарей, примерно полторы тысячи наемников и три тысячи годных к военной службе местных жителей.

Рыцари не оказали никакого сопротивления даже после того, как турецкий флот, успешно выгрузив оружие и провизию, стал курсировать между Мармарисом и Родосом, перевозя армию. Триста кораблей представляли собой огромную силу. Чтобы избежать блокады на море, рыцарям нужно было сделать все возможное, чтобы их суда уцелели. Весь июль, пока усиливались северо-западные ветра, жители Родоса укрепляли защитные сооружения, которым предстояло выдержать неизбежную осаду. Все это время они наблюдали за передвижением турецких кораблей, перевозивших солдат; вражеские суда проходили прямо мимо плавучих заграждений из железных цепей толщиной в человеческую руку, которые перекрывали вход в военную и торговую гавани.

Для Антонио это был первый опыт защиты крепости и первое сражение с турками. Он удивился, что население острова, казалось, увеличилось в два раза. Так казалось потому, что на улицах и площадях стало намного больше людей. В город пришли те, кто раньше жил за крепостными стенами и чьи дома и поля были сожжены. Эти люди привели с собой домашний скот, овец, кур и даже собак. В результате гул, доносившийся из южной части города, был такой громкий, словно на рынке проходили народные гулянья.

Наблюдая за босоногими детьми, гонявшимися за собаками и курами, Антонио не мог поверить, что осада неотвратима. Эта суета еще не достигла северной части города, где были сосредоточены здания ордена, но днем ворота в тонкой стене, отделявшей половину, где проживали рыцари, от половины, которую населял простой народ, были открыты. Время от времени попадалась заблудившаяся овца, за которой гнался ребенок, одетый в лохмотья. Антонио не мог сдержать улыбки, видя изумление на лицах детей, наблюдавших за рыцарями. На этих людей скоро должна была напасть огромная армия неверных, но они продолжали вести прежнюю жизнь. И когда Антонио думал о том, что его собственная жизнь может закончиться в двадцать лет, воспоминание об этих сценках спасало его. В свободное время он часто ходил в церковь, находившуюся в той части города, где жил простой народ, но не для того, чтобы молиться. Обе церкви, и католическая, и православная греческая, стали временным приютом для беженцев.

Однако ночью атмосфера становилась напряженной. Все ворота были закрыты. Перед домами рыцарей, госпиталем, оружейным складом, дворцом Великого магистра ярко горели факелы, чтобы можно было легко заметить любого подозрительного человека. В другой половине города, где проживал простой народ, освещать черные как смоль улицы было нечем, кроме факелов, которые горели всю ночь и озаряли священные статуи в нишах зданий. По улицам ходили дозоры, состоящие примерно из двадцати солдат. На протяжении почти месяца действовал приказ, согласно которому все заведения должны были закрываться на закате, включая таверны, чьи факелы обычно горели до глубокой ночи.

Великий магистр все еще ждал хороших вестей от гонцов, которых он послал полгода назад с просьбой о помощи; теперь он решил снова отправить гонцов во все уголки Западной Европы. Испанские рыцари поехали к папе и императору Карлу, а французские — к королю Франции. Еще двое должны были собрать рыцарей ордена, раскиданных по всей Европе. Им предстояло распространять новости об угрозе, нависшей над главным оплотом ордена, а также приказ об общей мобилизации. В их задачу также входило достать как можно больше пороха и провианта и отправить на Родос. Назначенные рыцари пустились в путь на быстрых легких галерах. Они незаметно покинули гавань ночью, и турки никого не остановили.

Однако летом 1522 года Западную Европу волновали другие проблемы. Будущий папа плыл на корабле, направляясь к месту своей коронации в базилике Святого Петра в Риме. Адриан VI был выбран на этот пост 9 января, но покинул Испанию только 8 июля. Его корабль прибыл в гавань Генуи 17 июля, а 28 августа — в портовый город Остья. Церемония коронации проходила 31 августа. Папе удалось добраться до Рима, не приняв ни одного из «любезных предложений», сделанных ему императором Карлом, французским королем Франсуа I и английским королем Генрихом VIII, и при этом не оскорбив их.

Из-за этой задержки до самого сентября папа не мог произнести перед кардиналами свою вступительную речь, касающуюся курса церкви. Ожидалось, что Адриан VI затронет только два вопроса: объединение христиан в борьбе против турок и протестантское движение в Германии. Новый папа, несомненно, намеревался заручиться поддержкой европейских королей, чтобы решить эти две главные проблемы, стоящие перед христианским миром. Однако сами короли интересовались только междоусобными войнами.

Будучи императором Священной Римской империи, Карл правил Германией и Нидерландами. Как королю Испании, ему принадлежали эта страна и Новый Свет. В качестве яблока раздора для него и французского короля Франсуа I выступала Италия. Однако сражение, произошедшее около Милана в апреле того же года, выявило превосходство Карла. Французский король покинул Милан, и власть над Генуей перешла от Франции к Испании. Так как до этого Испания получила в Южной Италии Неаполь и Сицилию, борьба между Францией и Испанией за Италию, по крайней мере временно, завершилась в пользу Испании.

В июне английский король Генрих VIII вступил в союз с Карлом. В июле английская армия под командованием герцога Суффолка высадилась в Нормандии. Было немыслимо, чтобы Франция, управляемая мудрым королем и владеющая самыми плодородными землями в Европе, легко сдалась Габсбургам, и она оборонялась.

Прибыв в Европу с известием о высадке турецкой армии на Родосе и обратившись за помощью, гонцы из ордена Святого Иоанна привели королей в смятение. Все европейские монархи признавали орден в качестве «последнего оплота христианства в Восточном Средиземноморье», но в любые времена связь между словом и делом в лучшем случае непрочная.

После прибытия на Родос султана Сулеймана I турецкая армия была готова начать военные действия.

Палаточный город

Турецкая армия была разделена на шесть полков. Так как расположение войск было определено заранее, понаблюдав за их передвижениями с крепостных стен, можно было убедиться, что для армии в 100 тысяч человек они были весьма четко организованны.

Полк, которым командовал Пири-паша, расположился на ровной площадке вдоль рва перед той частью крепостных стен, за которую отвечала итальянская «нация». Перед укреплениями, где находились рыцари из Прованса, разместили свои палатки войска Казим-паши. Солдаты Мустафа-паши разбили лагерь напротив участка, который защищали английские рыцари, в то время как воины Ахмед-паши расположились напротив рва и крепостной стены, за защиту которых несли ответственность рыцари из Арагона. Войска Аяз-паши были резервными, хотя их лагерь был разбит напротив участка немецких рыцарей, он находился относительно далеко от рва. Агла-паша командовал пятнадцатитысячным войском янычар, расположившихся напротив участка, за который отвечали рыцари из Оверни, шатер же султана был поставлен на самой высокой точке — на холме напротив арагонского участка крепостной стены. Янычары, служившие личной охраной султана, всегда располагались рядом, чтобы быть начеку.

Распределение сил турок точно указывало защитникам крепости, на какие участки придется главный удар. Четыре визиря должны были руководить атаками на участках Италии, Прованса, Англии и Арагона — в точности как предсказывал восемь лет назад Великий магистр Фабрицио дель Каретто. Он активно укреплял именно эти участки крепостной стены, и теперь они представляли серьезное препятствие для турецкой армии. Но если за семьдесят лет, прошедших после падения Константинополя, в строительстве крепостных стен был сделан огромный рывок вперед, наука о штурме таких цитаделей тоже не стояла на месте.

Шатер султана отличался столь пышным убранством, что все остальные на его фоне выглядели убого. Он намного превосходил представления европейцев о палатке. Каждый его дюйм отливал таким золотым блеском, что казалось, он был покрыт не одним, а несколькими слоями золота. Внутри шатер был разделен на несколько помещений и должен был ничем не уступать по комфортности дворцу Топкапи. Единственное, чего недоставало, — гарем из трехсот прелестных девушек, томящихся в саду, полном тюльпанов. Турки считали любое сражение против неверных священной войной, которую вели, служа Аллаху, и никогда не брали с собой женщин. Сияющий шатер Сулеймана был виден из любой точки Родосской крепости.

Шатры визирей, хоть и уступали ему, тоже бросались в глаза своим великолепием.

Шатер Пири-паши, поставленный напротив укреплений итальянского участка, был обильно украшен золотой вышивкой на зеленом фоне и напоминал шикарный атласный дамаст. Узоры, вышитые серебром на синем шатре Казим-паши, размещенном перед прованским участком, отражали солнечный свет. Потом шел шатер Мустафа-паши, расположенный напротив англичан. Женитьба на младшей сестре султана позволила ему иметь шатер с золотой вышивкой на красном поле. Походное жилище Ахмед-паши, находившееся перед арагонским участком, было украшено серебристой и фиолетовой вышивкой на небесно-голубом фоне. А высоко на холме стоял шатер султана, над которым красовался золотой полумесяц.

Палатки командиров тоже были красивыми, хотя не имели золотой или серебряной вышивки. Солдатские палатки землистого цвета заполняли все пространство между редко встречающимися яркими пятнами. Из башни дворца Великого магистра было видно, что лагерь противника покрыл всю землю, насколько мог видеть человеческий глаз. Необъятная армия численностью в 100 тысяч воинов превратилась в ужасающую реальность.

Рыцари провели последние июльские дни, наблюдая за тем, как враг размещал мортиры и пушки на отдаленных берегах рва. Мортиры имели форму округлых чаш, а их огромные дула были направлены слегка вверх. Стволы пушек имели внушительную длину, а их дула хотя и были несколько меньше, но смотрели прямо на рыцарей. Один только вес этих орудий затруднял постройку платформ, на которые их надо было установить. Турецкие солдаты работали молча, совершенно не обращая внимания на рыцарей. Кое-где расстояние между крепостными стенами и противоположным берегом рва, где находились турки, составляло сорок метров, что превышало дальность полета снарядов и стрел. Хотя рыцари и разместили в фортах пушки, но турки не были столь глупы, чтобы работать на линии огня.

На закате последнего дня июля в Английский форт пустили стрелу с письмом, на котором стояла печать султана. Послание немедленно отнесли Великому магистру Л’Илль-Адану, который пригласил в тот вечер всех рыцарей в сад своего дворца. Великий магистр сам зачитал письмо вслух. В нем говорилось: «Несмотря на то что я три раза увещевал Вас сдаться, я так и не получил разумного ответа. Поэтому я, Султан Сулейман, завтра утром на рассвете начну военные действия».

Свернув письмо, Великий магистр сказал:

— Мы снова встретим врага так, как подобает ордену Святого Иоанна.

Это означало, что все рыцари, облачившись с головы до пят в броню, выстроятся утром на крепостных стенах и будут поджидать врага.

Сулейман тоже наслаждался проявлениями достойного поведения и тем самым напоминал благородных иоаннитов. Обе стороны проявляли рыцарский дух, когда это было удобно, и незамедлительно отказывались от него, если это было неудобно.

Начало осады

Первого августа, как и предупреждал султан, началась осада Родоса. Первые залпы, сделанные скорее для проверки пушек, чем с более серьезными целями, были направлены на итальянские стены, а затем по очереди на провансальский, английский и арагонский участки. С противоположной стороны в лучах утреннего солнца на крепостных стенах, сверкая серебром, выстроились шестьсот рыцарей, полностью облаченных в доспехи. Броня иоаннитов слегка различалась в зависимости от достатка семьи. Однако всех рыцарей объединял белый крест на красном поле, украшающий их нагрудники и плащи. Наконечники копий блестели на солнце. Над каждой «нацией» развевался ее флаг. Великий магистр Л’Илль-Адан неподвижно стоял на самом верху арагонской стены, словно бог-хранитель, окутанный облаком дыма от пушечных выстрелов, а за ним, словно в противовес шатру султана, развевалось знамя ордена Святого Иоанна.

Это зрелище, казалось, подорвало отвагу некоторых турецких солдат. Рыцарь, одетый с головы до ног в стальную броню, оказывал большее психологическое давление на врага, нежели простой солдат. Орден, выстроившийся на крепостных стенах, показался турецким солдатам гораздо больше, чем просто шестьсот человек.

Облаченные в доспехи рыцари были настоящим воплощением Средневековья, но они могли проявить всю свою мощь и мобильность только на поле битвы, где можно передвигаться верхом на коне. Сражаясь на стенах, они мог ли проявить свое мастерство лишь наполовину. Однако их вид действовал на врагов устрашающе. Несомненно, этим храбрым рыцарям было нелегко стоять, не шелохнувшись, посреди дыма и пушечных залпов, но турецкая артиллерия еще не пристрелялась, поэтому жертв пока практически не было. Только много дыма.

В результате перестройки крепостные стены Родоса стали толще, но не выше. Таким образом, и защищающиеся, и атакующие находились по обе стороны глубокого и широкого рва примерно на одной высоте. Рыцари стояли немного выше; эта разница была тщательно рассчитана.

Внешний край стен был на той же самой высоте, что и насыпь, но по мере приближения к внутреннему краю стены постепенно становились выше. Со стороны казалось, что стены имели небольшой наклон. Это уменьшало силу прямого попадания пушечного ядра почти наполовину. И главная крепостная стена, и внешняя, обращенная к врагу, имели легкий наклон по отношению к основанию.

В те времена и из мортир, и из пушек стреляли округлыми камнями. Поэтому степень разрушения зависела от силы удара. Так что если защитники крепости могли ее уменьшить, пушки им были не так страшны.

К тому же на Родосе те места, куда вероятнее всего должны были попасть пушечные ядра, например, ров или внутренняя часть крепостных стен, были покрыты слоями мягкой земли. И тяжелые каменные снаряды просто впечатывались в насыпь, а вместо осколков поднималось облако пыли.

Если стены были очень высокими и тянулись на большое расстояние, как в Константинополе, артиллерист мог обычно добиться точного попадания. А на Родосе, где тяжелые огнестрельные орудия были примерно на той же высоте, что и мишени, единственный урон, который можно было ожидать, зависел от веса ядер. Это помогло уменьшить страх защитников крепости перед хваленой турецкой артиллерией. Простой народ, солдаты-наемники и рыцари — именно в такой очередности — почувствовали, как их настроение поднялось. Жизнь в городе была столь оживленной, что, казалось, люди забыли, что город в осаде, и даже дети стали верить, что смогут пережить эту угрозу.

Случай, произошедший через несколько дней, только укрепил их дух. Турецкая флотилия под командованием Курдуглу отвечала за блокаду с моря, однако попытки захватить форт Святого Николая, возвышавшийся между двумя гаванями, закончились неудачей. Сорок лет назад форт был главной мишенью турок; на этот раз битва шла на суше, а единственной задачей флота было поддерживать осаду. Однако пока существовал этот форт, полная блокада обеих гаваней была невозможна. Как только двадцать пять французских рыцарей и пятьдесят солдат, защищавшие форт, замечали турецкий корабль, они стреляли из пушек. Маленькие деревянные корабли турок от прямого попадания разваливались на части. Не имея опыта в морском деле, завоеватели пытались обойтись непрочными суденышками.

Даже когда им удавалось избежать пушечных ядер, им все равно приходилось опасаться горящих стрел защитников крепости. Турецким морякам еще предстояло научиться маневрировать, чтобы оставаться вне досягаемости. Кроме того, они не могли бросить якорь, так как воды вне гавани были довольно глубокими. К тому же летом мистраль дул особенно сильно. В результате небольшой оплошности турок ветром прибило к гавани. Один из кораблей врезался в заграждение и был захвачен. Рыцари допросили экипаж и добыли ценные сведения.

Вражескому флоту не удалось удержать блокаду, несмотря на то что он состоял из трехсот кораблей, но нельзя сказать, что турки понапрасну тратили время на море. Большинство судов почти каждый день курсировало между Родосом и Мармарисом. Они доставляли провиант для стотысячной армии. Хотя питание в турецкой армии пользовалось дурной славой, сытно накормить сто тысяч ртов уже само по себе было подвигом. Жителям острова приходилось ввозить пшеницу даже в мирное время. Родосцы разводили овец, но пастухи нашли убежище в городе. А те, кто жил в отдаленных местах, были заранее предупреждены орденом и укрылись в горах. К тому же все колодцы и ручьи вокруг крепости были засыпаны, чтобы враг не смог воспользоваться ими. Турецкой армии ничего не оставалось, как только доставлять провиант по морю.

Однако Сулейман, казалось, предвидел это. Если турецким кораблям удавалось добраться до Мармариса, все, начиная от воды, муки, баранины и кончая порохом и пушечными ядрами, было готово к погрузке. На пополнение запасов тратилось очень мало времени.

Сулейман предпочел отправлять корабли за пятьдесят километров по морю, нежели рассредоточивать своих солдат по горам в поисках воды и пшеницы. Встречный ветер по дороге в Мармарис не препятствовал продвижению судов. А попутный ветер на обратном пути помогал добраться до Родоса даже кораблям, груженным пушечными ядрами. Пополняя запасы с собственной территории, а не ожидая повиновения от местных крестьян, двадцативосьмилетний султан проявил умение трезво мыслить.

Руководители ордена не предусмотрели такой возможности. Они ожидали, что турки будут пополнять запасы продовольствия на Родосе, как это было в 1480 году. И рыцари думали, что если им удастся сдерживать турок достаточно долго, у тех кончатся запасы. Тогда вспыхнут болезни, и врагу не останется ничего, кроме как прекратить осаду и отступить. Но, принимая во внимание план Сулеймана, такой исход был невозможен. Напротив, чем дольше будет тянуться осада, тем больше страданий выпадет на долю защитников крепости.

Рыцари незамедлительно собрали совет, чтобы решить, как отрезать туркам путь в Мармарис. Главы английской и итальянской «наций» предложили нападать на турецкие корабли, отправляющиеся в Мармарис, когда они будут сражаться с встречным ветром. Военным флотом ордена по традиции командовали рыцари из этих двух стран.

Однако сведения, собранные разведывательными кораблями, разрушили эти планы. Турки, казалось, ожидали нападения и отправлялись в путь в сопровождении примерно двадцати судов. Рыцари поняли, что для осуществления их плана надо собрать все свои корабли, включая те, что находились на Косе и в Бодруме.

Тем не менее английские и итальянские рыцари были настроены решительно. Французы выступили против; Иль-де-Франс, Прованс и Овернь категорически не принимали никакой план, по которому нужно было покинуть Кос и Бодрум. Страсть французов к захвату территорий и нежелание отказываться от них, очевидно, играли немалую роль в том, что французские рыцари состояли в ордене.

Поэтому турки продолжали пополнять свои запасы морским путем, не встречая никаких препятствий. Но орден по крайней мере мог гордиться тем, что ему удалось сохранить связь со своими фортами на Косе и в Бодруме, и даже с Линдосом на Родосе, несмотря на триста кораблей неверных.

Сила в численности

Султан Сулейман не пал духом, видя безрезультатность обстрела стен. Он считал, что наступление в августе не принесло победы, так как пушки были расположены немного ниже, чем нужно. Началась работа над возведением платформ для орудий. Этим деревянным платформам предстояло не только выдержать вес пушек, но и противостоять силе их отката. Турки не желали приостанавливать военные действия на то время, пока менялось положение орудий, поэтому на несколько дней они сосредоточили свое внимание на участках Германии и Оверни, которые было не так-то просто обстрелять.

Перепланировка Фабрицио дель Каретто почти не затронула эти стены. Они были очень высокими, а казематы — очень узкими для пушек. Но глубина и ширина рва была такой же, как везде, поэтому здесь обстрел вызвал не больше разрушений, чем в других местах. Однако одно ядро все-таки частично пробило стену.

В середине августа платформы для пушек были сооружены. Выглянув наружу, защитники крепости увидели ровно приподнятый строй вражеских орудий. В середине лета над Родосом дули северо-западные ветра. И хотя иоанниты уничтожили все деревья и дома за стенами крепости, чтобы ничто не могло дать туркам тень, у врагов под ногами была земля, а не камни, которые отражают жар палящего летнего солнца. Поэтому даже когда температура была за восемьдесят, ветер уменьшал зной.

Даже приподняв свои пушки, турки не смогли увеличить количество удачных попаданий. Сулейман решил чаще стрелять. Их запасы пушечных ядер и пороха постоянно пополнялись, так что с этим проблем не возникало. Естественно, чем больше выстрелов они делали, тем больше было попаданий. Первые разрушения стали заметны на внешней стене английского участка. Но турецкая армия не могла начать штурм, пока не пересечет ров. К тому времени количество жертв со стороны обороняющихся равнялось одному рыцарю и нескольким наемникам, защищавшим внешние стены Английского форта. Эти потери не охладили боевой пыл осажденных. Как раз наоборот.

В последний августовский день в гавань Родоса, невзирая на блокаду турок, приплыл корабль из Неаполя. На нем было всего четыре рыцаря и несколько наемников, но они доставили порох. Корабль был снаряжен и отправлен итальянской «нацией» ордена Святого Иоанна, и сам факт его прибытия обрадовал защитников гораздо больше, чем то, что он привез. Приход корабля свидетельствовал о неэффективности блокады и вселял надежду, что Европа не покинула Родос. Султан, напротив, был в ярости. Услышав эту новость, он приказал привязать Курдуглу к корабельной мачте и сечь до тех пор, пока по его обнаженному телу не потечет ручьями кровь.

Осень

В сентябре ставка турок на превосходящую численность и запасы стала приносить плоды. Защитники, кроме обстрела из пушек, ожидали мин под землей. Так и произошло.

В данном случае термин «мина» не обозначает взрывное устройство, которое срабатывает, когда на него наступают. Речь идет о туннелях, которые прорывали под крепостными стенами и в которые помещали взрывчатку. Турецкая армия пыталась использовать мины при взятии Константинополя, но в то время она не имела достаточно умелого отряда, который смог бы прорыть туннель точно к нужному месту. Однако их империя разрасталась, и в нее попали Балканы; турки стали использовать инженеров из многочисленных серебряных рудников. Туннель должен был проходить подо рвом двадцатиметровой глубины. Рыть его надо было начинать на значительном расстоянии: защитники крепости не должны были заметить большую группу рабочих, делавших подкоп.

Третьего сентября под внешней стеной, защищавшей Английский форт, турки подорвали первую мину. Одновременно они усилили артиллерийский огонь. Впервые с начала осады захватчикам удалось пробраться в ров и начать наступление. На краю рва стоял Мустафа-паша и отдавал приказы. Треть внешней стены была снесена, обнажились земля и туннель шириной в целых два метра. Защитники скрылись за внутренними стенами крепости, собираясь подпустить турок, которые пробирались через обломки камней, как можно ближе, чтобы обстрелять их из луков и арбалетов. Французские и кастильские рыцари поспешили англичанам на помощь.

В тот день Мустафа-паша бросил в атаку все свое войско из двадцати тысяч человек. Хотя оборонявшихся было в десять раз меньше, но рыцари жили в состоянии постоянной боевой готовности. Воины, закаленные в битве, неустрашимы. Первая значительная атака турецкой армии закончилась на закате отступлением врагов. Потери турок составили около двух тысяч человек, в то время как со стороны ордена погибли только три рыцаря и несколько подорвавшихся на мине.

Защитники крепости поняли, что необходимо срочно принимать меры, чтобы не допустить повторения. Ведь врагу удалось прорыть туннель шириной в два метра, а они ничего не заметили. Срочно был осуществлен план, заранее придуманный инженером Мартиненго. Женщинам, детям и старикам раздали придуманный им инструмент. Это было гениально простое устройство: обтянутый тонкой овечьей кожей барабан, с которого свисали шарики из пробки. Если этот барабан приложить к стене траншеи, вырытой вдоль внутренней части стен, он улавливал малейшие звуки, доносившиеся из-под земли, и усиливал их за счет того, что кусочки пробки ударялись об овечью кожу. Короче говоря, это были примитивные ультразвуковые датчики, и население города с удовольствием принимало участие в поисках подкопов. Вскоре стало очевидно, что особенно острый слух у детей.

Таким способом только в сентябре осажденные обнаружили двенадцать мин. Прорывая собственные туннели навстречу вражеским, они успешно избавлялись от взрывчатки, до того как ее пускали в ход. Турецкая армия рыла туннели днем, когда гремела артиллерия, но защитники крепости могли заниматься этим и по ночам. Идея Мартиненго соорудить над внутренним рвом крыши не только спасала детей от пыли, поднимаемой ядрами, но и имела еще одно достоинство, более важное: крыши приглушали грохот взрывов, и было легче обнаружить, где враг рыл новые туннели.

Однако удалось обезвредить не все турецкие мины. Пушки врагов к середине сентября делали до ста выстрелов в день. На каждый участок крепостной стены, который защищали рыцари из Италии, Прованса, Англии и Арагона, ежедневно обрушивалось до двенадцати выстрелов из мортир. Урон, нанесенный внешней крепостной стене, которую защищали Арагон и Англия, был особенно сильным — из-за разрушений там нельзя было больше никого размещать.

Тем не менее у защитников все еще оставалось пять фортов, и там они могли ввести в действие новое оружие, которое с успехом отгоняло солдат, атакующих стены. Это был новый вид «греческого огня» — примитивный огнемет в виде длинной трубы, извергающей пламя. Недостатком этого изобретения было то, что его нельзя было использовать длительное время, но наготове все время были новые огнеметы. Как только турецкие солдаты — в легком обмундировании, без стальных нагрудников — попадали в огонь. Для них все заканчивалось.

Защитники крепости продолжали отважно сражаться, но им не удавалось получить точные сведения о врагах — самое трудное, когда приходится сражаться, будучи полностью отрезанным от внешнего мира. Руководство ордена прекрасно знало о происходившем в лагере турок до их высадки на берег, но после того, как они полностью закончили все приготовления в конце июля, иоанниты не получили абсолютно никаких сведений. Совет обсуждал пути решения этой проблемы.

Кто-то заметил, что нельзя отправлять местного грека в лагерь противника, и все согласились. Вряд ли грек, да еще вынужденный подчиняться рыцарям, выберет смерть, если его схватят. К тому же существовала вероятность того, что он станет двойным агентом. В турецкой армии служило много греков, все они были подданными Османской империи. С точки зрения языка и этнической принадлежности грек был бы идеальным шпионом, но рыцари решили отказаться от этой идеи. Однако европеец подвергался большому риску быть обнаруженным из-за внешности.

Проникновение в лагерь врага

В конце концов совет решил отправить в разведку двух рыцарей-итальянцев. Один был дворянином из Южной Италии, из Пулии, бывшей колонии Греции. У итальянца был классический греческий профиль, смуглая кожа, темно-карие глаза и черные волосы. Мало кто стал бы сомневаться, что он грек. Немаловажно было и то, что он бегло говорил по-гречески.

Вторым рыцарем был Орсини. Никто не сомневался, что, если его схватят, он умрет, но не скажет ни слова. К тому же всем были известны его бесстрашие и ненависть к туркам. Великий магистр с уверенностью заявил, что Орсини не вернется, пока не увидит все, что можно, и ничего не упустит. Но отправлять молодого рыцаря из Рима на это задание было опасно. Его соломенные волосы, серо-голубые глаза и светлая кожа, которая становилась слегка красноватой от солнца, выдавали в нем европейца.

Когда Орсини сообщили об этом решении, он радостно улыбнулся и тут же отправился домой. Через час он снова появился в зале совета. Те, кто его увидел, были удивлены. Этот рыцарь из высших кругов римской аристократии преобразился в простого грека. Его мягкие волнистые волосы превратились в темные, но выгоревшие. Красноватая, слегка загорелая кожа почернела. Серо-голубые глаза не изменились, но теперь они только усиливали впечатление, что он был греком из Причерноморья. Одежда, которую он непонятно где достал, придавала ему вид простой и грубый. Рыцарь превратился в матроса с греческого корабля. Маскировка Орсини произвела на всех сильное впечатление, и совет без колебаний доверил ему важное задание. Однако среди врагов ему надо было хранить молчание, так как он не умел свободно говорить по-гречески. Все разговоры должен был вести рыцарь из Пулии.

Небольшая лодка с двумя переодетыми рыцарями тайно покинула гавань в середине ночи. На веслах сидели шестеро греческих моряков, которые давно служили ордену. Эти люди отвечали за важное и трудное задание. Высадив обоих рыцарей на восточном побережье, они должны были продолжить свой путь на юг к Линдосу, где им предстояло провести два дня, а потом ночью вернуться на то же самое место, куда они доставили рыцарей, чтобы незаметно вернуть их на Родос. Гребцы тоже были одеты простыми греками. Над лодкой, однако, развевался турецкий флаг.

С каждым днем обстрелы, казалось, становились сильнее. Турки не только увеличили количество пушек, но и сократили промежутки между выстрелами. Внешняя стена Испанского форта превратилась в груду песка и камня, и только треть внешней стены Английского форта уцелела. Но главные крепостные стены все еще не были разрушены, и ни один вражеский солдат не сумел перелезть через них. Пока эти стены не пострадали от мин, но никто не сомневался, что турки продолжали рыть туннели. Половина внешней стены итальянского участка, которая долгое время стояла нетронутой, теперь была разрушена миной.

Совет ордена собрался во дворце Великого магистра. В ту ночь должны были вернуться рыцари, отправленные в лагерь противника. Однако ожидание затянулось. Сгорели все свечи, и их заменили новыми, а пара так и не вернулась. Среди тех, кто в ту ночь ждал Орсини, был Антонио, который дежурил на итальянском участке стены. Во всех комнатах итальянского дома, отправившего двух своих представителей на опасное предприятие, далеко за полночь горели свечи.

Добытые сведения

Вторые свечи почти догорели, когда рыцари наконец появились. Они оба так перепачкались, что им не требовалась маскировка; они чуть не валились с ног от усталости. Орсини начал с объяснения причин задержки: им с трудом удалось сбежать из лагеря рабочих. Так как разведчики не взяли с собой оружие и были бы заметны среди солдат, они добыли инструменты и смешались с рабочими. Это дало им возможность наблюдать за врагом.

Говорил в основном Орсини, который в ордене был выше по рангу, чем его спутник. Рыцарь из Пулии вступал только в том случае, когда Орсини просил его подтвердить сведения или совет задавал ему вопросы. Несмотря на усталость, Орсини рассказывал о своем подвиге очень спокойно, словно его совершил кто-то другой, и время от времени улыбался и даже негромко смеялся.

Рыцарям удалось проникнуть незамеченными в лагерь противника и присоединиться к рабочим, которых бесцеремонно разбудили на рассвете. Эти люди были родом из разных мест и, естественно, не могли общаться друг с другом. То, что Орсини не говорил по-гречески, а его спутник не знал турецкого, никого не насторожило. Принимая во внимание размеры Османской империи, это было абсолютно нормально.

Оба рыцаря провели первый день, сооружая временный док на песчаном пляже. Это была попытка починить существовавшее прежде сооружение, основание которого обвалилось. Рабочие должны были начинать работу, едва забрезжит рассвет, и только на закате могли вернуться в свои убогие палатки, чтобы передохнуть. Их кормили только хлебом, водой и вареными овощами. Мясо и фрукты им не давали. Большинство рабочих, занятых на строительстве, были привезены из земель, находившихся недалеко от реки Дунай. Днем турецкие солдаты следили за тем, как они выполняют работу, ночью они тоже не имели никакой свободы. Отряды турок каждую ночь патрулировали их палаточный лагерь, расположенный на побережье. Похоже, им приходилось принимать меры, чтобы предполагаемые подданные не сбежали.

На второй день, перед самой перекличкой на рассвете, рыцарям удалось пробраться в лагерь Мустафа-паши, разбитый напротив Английского форта. Там они присоединились к рабочим, выкапывавшим минный туннель.

Вход в него начинался почти в ста метрах от края рва. Рабочие рыли туннель сперва вниз, а затем по прямой горизонтальной линии по направлению к крепостным стенам. Орсини доложил, что попытаться подсчитать общее количество туннелей, сооружаемых турками, было слишком опасно. Однако оба рыцаря могли с уверенностью сказать, что только в направлении английского участка шло десять подкопов. Один из них, похоже, был направлен к форту, от чего даже Орсини бросило в холодный пот. Враг, столкнувшийся с неприступной цитаделью, задуман взорвать ее всю, вместе с фундаментом.

Услышав это, Великий магистр повернулся к Мартиненго, что послужило для рыцарей сигналом сделать паузу. Мартиненго тут же положил на стол лист бумаги и стал чертить линии. Он предложил одновременно прорыть два туннеля — один из арагонского участка, а второй из английского. По его расчетам, эти два туннеля пересекутся с турецким прямо перед Английским фортом. Пока Мартиненго заканчивал свой чертеж, никто не проронил ни слова.

Он передал лист Ла Валетту, секретарю Великого магистра. Больше не требовалось никаких инструкций. Один из слуг Ла Валетта немедленно помчался в дом итальянских рыцарей и отдал чертеж двум помощникам Мартиненго. Инженеры, принимавшие участие в оборонительных действиях во время осады, всегда имели людей и инструменты, предназначенные именно для подобного рода непредвиденных обстоятельств, и план немедленно начали приводить в исполнение. Великий магистр Л’Илль-Адан знал, что так будет, поэтому облегченно вздохнул, как только чертеж покинул пределы зала. Орсини продолжил свой рассказ, время от времени обращаясь к товарищу с просьбой подтвердить что-то.

Непредвиденный поворот событий

Когда на второй день на закате их работа подходила к концу, перед рыцарями замаячила перспектива провести ночь в лагере рабочих. Они решили бежать до того, как закончится трудовой день.

Толкая тележку, груженную землей, они пересекли вражеский лагерь перед арагонским участком, прошли мимо шатра султана и дошли до участка перед оверньской стеной, где размещались янычары. Рыцари оставили тележку и примкнули к рабочим, занимавшимся возведением платформы для пушки.

Согласно приказу, ночью палатки рабочих в этой части лагеря должны были освещаться. Разведчики стояли недалеко от того места, где турецкая армия сосредоточила свои силы, и даже палатки рабочих были поставлены рядом с передовой линией. Рыцари увидели в этом прекрасную возможность изучить расположение турецких войск и пробрались в одну из палаток, находившихся ближе всего ко рву. Высунувшись наружу, словно стояла невыносимая жара и им нужно было освежиться, они стали наблюдать за происходившим.

Около полуночи Орсини заметил, как прямо перед ним в темноте над фортом Святого Георгия блеснула какая-то вспышка. Он обратил на это внимание своего товарища, и за второй вспышкой наблюдали уже две пары глаз. Это повторилось еще пять раз с одинаковыми интервалами. Кто-то подавал турецкой армии сигналы с самого верха форта. Они еще немного подождали, но вспышек больше не было. Между ними и рвом находилась палатка Агра-паши, командира янычар. Рыцари увидели, как из палатки выбежал турецкий солдат и помчался к шатру султана.

Среди них был шпион. В стенах крепости Родоса был вражеский лазутчик. Узнав об этом, все члены совета застыли на месте.

Орсини перешел к рассказу о том, как они провели весь следующий день, пытаясь выбраться из турецкого лагеря. В конце концов они добрались до отдаленного места встречи на берегу, где их подобрала лодка, и они вернулись в порт Родоса. Но никто не слушал. Все были заняты мыслями о том, что в их ряды проник шпион. Когда рыцари закончили свой рассказ, Великий магистр рассеянно проговорил:

— Молодцы.

Нужно было немедленно принимать меры. Для расследования этого дела Великий магистр сам назначил рыцаря. Это было нехарактерно для Л’Илль-Адана, который всегда интересовался мнением глав «наций», даже если он уже принял решение. Но сейчас Л’Илль-Адан не думал о том, что для него характерно и что нет.

Вести расследование он поручил английскому рыцарю, сэру Уильяму Норфолку. Это был командующий флотом ордена, и поэтому он присутствовал на совете. Никто не возражал против его кандидатуры.

Норфолк был заслуженным рыцарем, прожившим на Родосе много лет. Конечно, он говорил по-гречески и весьма сносно владел турецким. Он выучил язык, когда был гребцом на галере, после того как его взяли в плен и продали в рабство. Накопленный им опыт позволил ему также легко находить общий язык с мореплавателями Родоса. Они относились к нему с большим уважением. Немыслимо было даже предположить, что член ордена будет посылать противнику секретные сообщения, поэтому Л’Илль-Адан хотел, чтобы расследование началось с греческого населения острова.

Великий магистр наказал всем присутствующим, чтобы они не проронили ни слова о том, что обсуждалось этой ночью. Нужно было соблюдать чрезвычайную осторожность.

Рыцари разошлись по своим постам, когда первые лучи рассвета уже пробивались через окно, выходившее на море.

Вулкан в море

С приходом на этот южный остров осени наступил третий месяц осады. Первые три дня после совета принесли с собой невиданное количество пушечных ядер. Обстреливали крепостные стены, защищаемые Италией, Англией, Провансом и Арагоном, всю южную часть цитадели. Теперь мины часто взрывались в темное время суток. Защитники крепости больше не могли обходиться малочисленными ночными дозорами.

Мины доставляли много хлопот. Независимо от того, насколько хорошо рыцарям удавалось обнаруживать туннели, противник отвечал на это рытьем новых. И защитники крепости просто не успевали их обнаруживать, поскольку враг превосходил их численностью. К тому же во внутренний ров, который помогал обнаруживать и обезвреживать мины, теперь сыпались камни и земля, потому что его крыша к этому моменту уже была основательно разрушена. Находиться там детям стало небезопасно. Да и в любом случае барабаны Мартиненго уже не имели особого смысла: из-за взрывов мин даже по ночам было невозможно обнаружить ни малейших признаков рытья туннелей.

Трехдневная атака ужаснула не только население крепости, но даже тех, кто находился за пределами Родоса. Рыцари, защищавшие Кос и Бодрум, отправили корабли, чтобы получить сведения о происходившем. Наблюдавшие с моря сравнивали Родос, окутанный дымом и гремевший от постоянных взрывов, с вулканом, неожиданно поднявшимся из моря. За три дня на защитников обрушилось полторы тысячи пушечных ядер и двенадцать мин было успешно взорвано.

Все ожидали, что после этого турки пойдут на приступ.

Как правило, турецкая армия всегда так действовала. Она начинала с сокрушительного обстрела, чтобы разрушить фортификационные сооружения. Одновременно турки рыли туннели для мин. Когда мины начинали взрываться, артиллерия усиливала огонь. И когда крепость была достаточно обработана, турки шли в решительную атаку. В те времена, когда даже Карл, самый могущественный монарх Западной Европы, мог собрать лишь двадцать тысяч человек, только султан Сулейман, имевший сто тысяч воинов, мог действовать в такой последовательности.

Эти три дня перед главной атакой обычно использовались для того, чтобы набраться сил. Всех, кроме артиллеристов и инженеров, солдат освобождали от их обязанностей. Нужно было только наточить оружие. Солдаты должны были отдохнуть душой и телом, насколько это было возможно; они должны были соблюдать пост. Во время подготовки к решительной атаке дух солдата становился непоколебимым — иначе это не был исламский воин. Война против неверных считалась священной и давала возможность получить благословение Аллаха.

Однако в любые времена треть солдат в турецкой армии не были мусульманами. Большинство из них составляли православные греки, живущие под турецким игом. Турки и не ожидали от этих людей, что, прежде чем отдать свою жизнь Аллаху, они испытают духовный подъем, но им тоже надлежало поститься эти три дня.

Греки знали без специальных объяснений, что ожидалось от них, как только начнется штурм. Они должны были составить первую волну атаки. Это тоже было принято в оттоманской армии.

Приступ

24 сентября до восхода солнца в турецком лагере раздались звуки флейт и барабанов. Музыка начала звучать перед Английским фортом и быстро распространялась вокруг укреплений Прованса, Италии и Арагона. Это был сигнал к наступлению, и приступ должен был начаться практически у всех крепостных стен, выходивших на сушу. В течение предыдущих двух месяцев турки провели пять атак, но каждый раз наступление шло лишь на одном из участков. Сегодняшний день ознаменовался первым общим штурмом.

По всему городу зазвонили колокола, призывая защитников занять свои места. В ответ на этот резкий звук не только рыцари и солдаты-наемники, но и защитники из числа жителей города поспешили к своим боевым постам. Кастильские и французские рыцари, отвечающие за участки стены, обращенные к морю, двинулись на помощь к тем, чьи участки выходили на сушу. А их места занимали экипажи европейских купеческих судов, которые застряли в гавани.

В тот день появился золотой шатер поменьше, его было легко заметить с крепостных стен. Он находился на платформе перед фортом Коскину, точно в центре участка. Отсюда султан собирался следить за ходом битвы. У края рва на великолепных арабских скакунах ожидали четыре визиря, которые должны были командовать войсками. А на самом верху крепостной стены рядом с огромным боевым флагом, на красном поле которого был изображен белый крест, появился сам Великий магистр.

Первыми в наступление пошли христианские нерегулярные части. На протяжении двух последних месяцев они рыли туннели и сооружали платформы для пушек. Теперь у них не было выбора — только идти вперед; они выглядели так, словно их выталкивали из рва прямо на поле боя. Позади них на дне рва находились янычары с обнаженными мечами, готовые прирезать любого, кто попытается повернуть назад.

Пушки умолкли. Слышались только громкие голоса наступающих, но было непонятно, то ли это были боевые призывы, то ли крики ужаса. Атакующие заполнили ров необыкновенно быстро и стали просачиваться через проломы во внешней стене. Но они продолжали наступать только потому, что идти назад было страшнее, чем продвигаться вперед. Те, кто добрался до стен, приставляли лестницы и пытались взбираться по ним. Те, у кого не было лестниц, карабкались по стенам, как ящерицы.

Защитники ответили на это расчетливо и безошибочно. Они не могли позволить себе тратить понапрасну боеприпасы или людей, поэтому им приходилось подпускать вражеских солдат как можно ближе, прежде чем разделаться с ними. Воины, защищающие форты, почти лежали ничком, опрокидывая бесконечных врагов.

Когда солнечный свет наконец согрел все вокруг, нерегулярным войскам было приказано отступить. Они отошли, оставив позади себя почти три тысячи трупов. Затем, не медля ни минуты и даже не убрав тела погибших и раненых, в атаку ринулась вторая волна воинов. На этот раз наступали регулярные турецкие войска. Штурмуя стены, они использовали не только лестницы, но и другие приспособления. Однако как только турки цепляли что-нибудь за стену, защитники крепости тут же поджигали это из огнеметов. Против этих регулярных войск рыцари также применяли что-то вроде ручных гранат маленькие терракотовые сосуды, наполненные взрывчаткой. Обычно турецкие солдаты не носили стальную броню и поэтому были практически беззащитны перед пламенем. Даже боевым товарищам приходилось уворачиваться от солдата, чье тело превращалось в огненный клубок.

Тем не менее это была регулярная армия султана, и турки не действовали безрассудно. Их сила была в согласованности действий и дисциплине. К тому же сама их численность — пятьдесят тысяч воинов подавляла защитников крепости.

Новость о том, что над Испанским фортом водрузили вражеский флаг, быстро разошлась по всей крепости. Великий магистр поспешно отправил к форту резерв, в то же самое время до него дошли новости о том, что на итальянском участке идет рукопашная схватка с врагами, которым удалось взобраться на стену. Рыцари, спешившие туда-сюда, заполнили десятиметровый проход на стене. Турки, вероятно, заметили брешь в обороне между Английским и Испанским фортами. Именно туда они направили пятнадцатитысячное войско янычар, которые присоединились к двадцатитысячному войску Мустафа-паши.

Повсюду шла битва, но самый яростный бои разгорелся на участке, который подвергся атаке янычар.

Будущих янычар силой забирали в возрасте семи-восьми лет из христианских земель, находившихся под турецким господством. После того как их обращали в ислам, они жили коммуной и вместе занимались военной подготовкой. Им не разрешалось заводить жен или иметь собственные дома. Они подчинялись только Аллаху и его представителю на земле — султану. Сила янычар заключалась в их уникальной психологии: не имея родителей и собственных семей, они были привязаны только к султану, а в фанатизме превосходили самих турок. Не являясь мусульманами по рождению, они испытывали сознательную потребность постоянно доказывать, что они истинные мусульмане. Их фанатизм сильно действовал на турок, когда они сражались с христианами.

Сражение в тот день длилось больше шести часов. В результате рыцарям удалось отстоять крепость, но, когда противник отошел, ров был полон трупов. Говорили, что потери турок составили десять тысяч, в крепости было триста пятьдесят убитых и пятьсот раненых. Среди последних был Антонио дель Каретто.

Пока солнце еще освещало ров, турки уносили убитых и раненых. Рыцари не выпустили в них ни одной стрелы. Независимо от того, где они находились — на крепостных стенах или в фортах, после такой яростной битвы ее участники лежали не шевелясь, словно мертвые. Никто не праздновал победу.

В своем шатре султан Сулейман разразился гневом; шестеро командиров стояли перед ним на коленях, низко опустив головы. В неудавшейся атаке султан обвинял Мустафа-пашу. Сулейман считал себя справедливым правителем. Ему было только двадцать восемь лет, он всегда чувствовал себя неловко, поэтому поступал предельно осторожно. Тем не менее он был уверен, что этот штурм должен был принести ему победу. Но несмотря на два месяца медленной и целенаправленной подготовки, при войске, в двадцать раз превосходившем силы защитников, удар, который должен был стать смертельным, закончился жалким промахом. В этот момент Сулейман, всегда прилагавший огромные усилия, чтобы проявлять спокойствие в общении с другими, кажется, вспомнил, кому принадлежала абсолютная власть в Османской империи. Мустафа-паша был его главным визирем и зятем, но это не освобождало его от ответственности за поражение.

Сулейман приговорил Мустафа-пашу к смерти. А когда Казим-паша призвал султана к милосердию, сказав, что приговор очень суров, он тоже был приговорен к смерти.

Остальные командиры, дрожа от страха, тоже попытались возражать. Они заявили, что наступление сорвется, если Казима, самого старшего и опытного визиря, и Мустафу, главного визиря, казнят. В конце концов эти доводы подействовали на Сулеймана. Он оставил Казима на его посту, а Мустафу понизил до должности правителя Сирии. Паша должен был покинуть Родос утром следующего дня, уведя с собой двадцать кораблей. В войске Мустафа-пашу сменил уроженец Греции по имени Ибрагим, который был на год старше Сулеймана и являлся его близким помощником. Должность главного визиря пока пустовала, но спустя год этот самый Ибрагим будет бороться за нее.

Рана

Антонио дель Каретто стрелял из арбалета по вражеским солдатам, карабкающимся по стене, как вдруг из ниоткуда появилась стрела и угодила ему в плечо. Стальная броня защитила его, но не уменьшила силу удара, и он пошатнулся. Враг воспользовался этим. Турецкий солдат, перебравшийся через стену, прыгнул на Антонио. Кинжалом турок ударил Антонио в пах с правой стороны. Жгучая боль пронзила всю нижнюю часть тела юноши, но ему некогда было думать об этом; прямо над узкой прорезью его стального шлема нависло лицо врага. И Антонио увидел отблески солнечного света на кончике кривой турецкой сабли. Он подумал, что ему пришел конец. Стальная броня приносила пользу, если ее владелец двигался, но когда он терял подвижность, вес и сложная конструкция доспехов только ухудшали положение. Броня была практична в битве на расстоянии, но не тогда, когда враг повалил тебя.

Антонио думал, что турок отрежет ему голову, но вместо этого враг замер и упал. Антонио еще не успел прийти в себя, а кто-то уже тащил его по проходу форта и дальше вниз по внутренней каменной лестнице. Только когда раненый оказался довольно далеко от стены, он узнал голос человека, приказывавшего солдатам отнести Антонио в госпиталь. Это был Орсини.

В госпитале было так много раненых, что их разместили даже во внутреннем дворике. Тем не менее Антонио нашли место в крытой галерее, возможно, потому что он был в рыцарской броне. Там он по крайней мере был защищен от солнца, которое, несмотря на осень, пекло безжалостно. Один из докторов, совершавших обход, подошел к нему. К этому времени тяжелую броню Антонио уже сняли, и кровь, текущая из открытой раны, оставила темные пятна на крагах. Доктор приказал разрезать краги и стал перебинтовывать рану. Потом Антонио ничего не помнил, наверное, из-за потери крови. Когда он пришел в себя, то обнаружил, что лежит на кровати в отдельной комнате госпиталя, а рядом с ним стоит его слуга с тревожным выражением на лице. Нижняя часть тела Антонио была практически парализована из-за резкой боли. От жара он бредил и едва мог связно выражать свои мысли.

Он думал о своей матери Перетте. Она все еще была молода; когда он родился, ей было только восемнадцать лет. Черты ее лица не были особенно красивыми, но тем не менее ее считали привлекательной. Она была образованной женщиной и позаботилась о том, чтобы Антонио рано начал учиться. Но главное — она была олицетворением самой жизни. Она освещала комнату, просто войдя в нее. Маркиза дель Каретто была украшением генуэзского общества, и даже ее горничные гордились своей госпожой.

У нее было три сына. Первенец Джованни был на год старше Антонио. А Марко родился через два года после него. Хотя мать не выделяла любимчиков, но постоянно держала около себя Антонио, самого красивого и спокойного из трех сыновей. Он иногда смущался, чувствуя сладкий и нежный запах матери; но если он на какое-то время лишался его, ему чего-то не хватало. Антонио никогда не скучал по отцу или братьям, но временами не мог отделаться от тоски по матери. Это была даже не эмоциональная пустота, а скорее физическая.

Когда Орсини пришел проведать его, почти наступил вечер. Услышав бряцание брони, Антонио открыл глаза и улыбнулся, увидев на пороге своего друга. В левой руке, облаченной в стальную перчатку, рыцарь держал шлем. Он прошел мимо слуги, который почтительно удалился, и подошел к кровати. Орсини преклонил колено, чтобы быть как можно ближе к Антонио.

— Доктор сказал, что рана несерьезная, — улыбался Орсини, всматриваясь в лицо друга. Он не успел умыться перед тем, как пришел сюда, и поэтому был вымазан грязью и кровью. Сладкий и острый запах пота Орсини окутал Антонио; он ничего не ответил, взглянув на друга с надеждой.

Улыбка сошла с губ римского рыцаря, но ее след остался в серо-голубых глазах. Он протянул правую руку без перчатки и слегка дотронулся до лба Антонио. Он пригладил волосы раненого, помедлил немного и встал; его броня снова зазвенела.

— Я вернусь завтра, — сказал он и вышел из комнаты. Под стихавшее бряцание брони Антонио погрузился в умиротворенный сон с таким блаженством, какого никогда еще не испытывал.

Мартиненго выбывает из строя

С наступлением октября атаки турок усилились. Общие штурмы уже перестали быть редкостью и проводились раз в десять дней. Отдыхать защитникам было некогда. Дни, мчавшиеся со скоростью стрел, проходили в попытках справиться с артиллерийскими обстрелами и минами. Защитники могли теперь только восстанавливать обрушившиеся участки. Если бы они остановились и задумались, насколько эффективно это было, то от отчаяния, возможно, сдались бы.

Жители города продолжали помогать ордену. Они все еще помнили тот страх, который испытали, когда турецкая армия только пришла. У рыцарей и населения был общий интерес, поэтому все участники сражения, включая наемников, полностью сосредоточились на битве. Женщины Родоса собирали материалы, необходимые для починки стен и фортов, а мужчины занимались самой починкой. Принимая во внимание всю тяжесть ситуации, надо признать, что эти люди выполняли свою работу с удивительным спокойствием. За все ремонтные работы отвечал Мартиненго, поэтому его ранение нанесло особенно серьезный удар защитникам крепости. Когда Великий магистр услышал эту новость, он даже побледнел.

Одиннадцатого сентября после полудня вражеская стрела попала Мартиненго в правый глаз. Инженер не носил тяжелый шлем: он мешал ему проводить осмотры и отдавать приказы.

Антонио, который уже мог ходить, опираясь на трость, был в коридоре, выходившем во внутренний дворик, когда на первый этаж вбежала группа людей, несшая раненого. Антонио не мог разглядеть его со второго этажа. Так как этого мужчину внесли очень стремительно и все доктора, занятые другими ранеными, срочно бросились к нему, Антонио предположил, что это был рыцарь очень высокого ранга. Не теряя ни секунды, они отнесли его по лестнице в отдельную комнату на втором этаже. Юноша заметил, что руки и ноги мужчины не защищены броней, и подумал: странно, что ведущий рыцарь носил только нагрудник. Затем его осенило: возможно, это венецианский инженер, с которым он прибыл на этот остров. Сам Великий магистр Л’Илль-Адан, взгляд которого был еще суровее, чем обычно, в сопровождении нескольких рыцарей незамедлительно отправился в эту отдельную комнату. К тому времени весь госпиталь уже знал о ранении Мартиненго. Вместо правого глаза у него теперь было кровавое месиво. Доктора заявили, что этим глазом он видеть не сможет, но по крайней мере его жизнь в безопасности.

Инженер, простой житель Венецианской республики, проявил такую силу духа, что поразил даже самых знатных представителей голубой крови. Именно Мартиненго, а не Великий магистр уверил рыцарей, что его ранение не является непреодолимым препятствием для работы; уже на следующий день он превратил свою палату в кабинет.

Пока инженер лежал в кровати и его лицо было наполовину забинтовано, один из помощников постоянно сидел рядом с ним, делал чертежи и записывал указания Мартиненго. Второй помощник следил за выполнением этих заданий. Как только что-то рушилось, в госпиталь посылали гонца. Комната Мартиненго была самой оживленной; Антонио наблюдал за всем этим с благоговейным трепетом и восхищением.

Однако несмотря на невероятную силу воли Мартиненго, его ранение имело неблагоприятные последствия. С каждым днем бреши в стенах становились все больше. Разрушения, причиненные арагонской стене двадцатого октября, были столь серьезными, что в некоторых местах из-за нехватки камней и мешков с песком ее пришлось укреплять с помощью наспех возведенного деревянного забора. Когда турки тут же сожгли этот забор, жалкое состояние крепости стало весьма очевидным. Их усилия оказались напрасными, и Мартиненго оставалось только стиснуть зубы.

Разрушения накапливались и намного превосходили тот объем работ, с которым мог справиться Мартиненго из своей палаты. Положение защитников крепости еще более осложнилось, когда расследование дела о шпионаже пошло в неожиданном направлении.

Изменник

Секретное расследование, проводившееся английским рыцарем Норфолком, наконец настигло свою жертву двадцать шестого октября. Под подозрением находились несколько человек, но в итоге виновный был пойман с поличным, когда пытался со стрелой отправить туркам письмо.

Изменником оказался врач-еврей из госпиталя. С тех пор как евреи потеряли свою родину и рассыпались по земле от Восточного Средиземноморья до Западной Европы, к ним везде относились как к чужестранцам. С их стороны было разумно заниматься профессиями, которыми они могли зарабатывать себе на жизнь, даже если их преследовали и изгоняли, оставив им только одежду в которой они были. Поэтому образование в еврейских семьях сосредоточивалось на интеллектуальных занятиях, таких как медицина. Если несколько поколений посвящают себя одному делу, то есть шансы, что среди них вырастут настоящие таланты. Если бы в Средние века и в эпоху Возрождения из рядов врачей убрали евреев, то практически некому было бы занять их место. Так происходило и в христианских, и в мусульманских землях.

Изначально у ордена Святого Иоанна было две главные миссии — медицина и военное дело. Сами рыцари занимались военным делом, а медицину оставляли другим. Нет никаких сведений о том, что представители дворянских семей Западной Европы стремились к медицинской практике. Единственное исключение составляла Венеция, где принадлежность к знати определялась богатством торговца, а не владением поместьями. В общем, не было ничего странного в том, что все доктора были евреями, даже в госпитале рыцарского ордена, гордившегося своей христианской миссией. Еврейским врачам платили за их знания и умения; никто не придавал особого значения их вере. Не допускать врача к работе из-за того, что он был евреем, означало бы закрыть все госпитали.

Тем не менее насколько бы талантливым ни был еврей, ему никогда не поручили бы военных заданий. Ему не доверяли по одной простой причине: у него не было родины, за которую он был готов умереть. Рыцари ордена Святого Иоанна никогда не делились с врачами сведениями о состоянии военных дел.

Тем не менее записка, прикрепленная к стреле, содержала большую информацию, начиная от размеров пороховых складов и заканчивая количеством действовавших пушек. Безусловно, доктору кто-то помогал. Под пытками он выдал другого заговорщика и настаивал на том, что сам был не более чем посыльным. Он просто выполнял приказы другого, передавая сведения врагу. Он назвал этого человека: Диаз.

Диаза задержали и немедленно подвергли пыткам. Он был португальским слугой главы кастильской «нации» Андреа дель Маре, который уступал по рангу только самому Великому магистру. Едва Диаза начали пытать, он признался в том, что относил письма еврейскому доктору. Однако он сообщил, что делал это, выполняя приказ своего хозяина, и заявил, что ничего не знал о содержании писем.

Руководители ордена побледнели. Шпион был одним из них. Более того, он был первым заместителем Великого магистра, посвященным во все решения совета. Само присутствие рыцаря в ордене Святого Иоанна подразумевало его честь как дворянина и его миссию, его призвание очистить мир от неверных. То, что такой человек мог секретно передавать сведения врагам Христа, повергло рыцарей в состояние отчаяния, гнева и глубокой печали.

Дель Маре арестовали двадцать восьмого октября и привели в самый высокий зал форта Святого Николая — крепости, выступавшей в море. Там португальского рыцаря допросили, но он не произнес ни слова. Что с ним ни делали, включая пытки, не могло заставить его нарушить молчание. Видимо, он знал: что бы он ни сказал, не помогло бы ему, поэтому он не сказал ничего. Не было ни мольбы, ни отрицания вины. Когда привели Диаза, чтобы он повторил свое признание в присутствии хозяина, дель Маре просто сказал:

— Ты трус.

Показаний против дель Маре становилось все больше. Кто-то вспомнил, что когда ему доверили командовать флотом вместе с нынешним Великим магистром Л’Илль-Аданом — тогда они оба были рыцарями среднего ранга, — они часто спорили по вопросам тактики. Кроме того, дель Маре выступал серьезным соперником Л’Илль-Адана на пост Великого магистра. Кто-то признался, что слышал, как, потерпев поражение на выборах, дель Маре сказал: «Л’Илль-Адан будет последним Великим магистром, который занимает Родос». Даже в его повседневном поведении было что-то, что люди находили неприятным. Он был надменным, и его не очень любили.

Тем не менее против него не было вещественных улик. Однако его беспрерывное молчание раздражало рыцарей, измученных осадой. Третьего ноября совет единогласно приговорил всех изменников к смерти. Доктора и слугу должны были повесить, а рыцаря — обезглавить.

Четвертого ноября во дворе перед дворцом Великого магистра приговор был приведен в исполнение. Дель Маре умер последним. Он умер, не получив христианского благословения, отказавшись от предсмертных обрядов. Он ничего не сказал до самого конца.

Не все члены ордена согласились с решением совета. Никто не высказал никаких возражений, но некоторые рыцари сомневались в виновности дель Маре. Одним из них был Орсини. Когда он пришел навестить Антонио, юноша, убедившись, что они были одни, спросил друга об этом. Молодой римский рыцарь посмотрел на Антонио, помолчал, а потом просто ответил:

— Я не знаю.

Головы изменников, обращенные к врагу, свисали со стены форта Святого Георгия, с того места, откуда они посылали свои донесения. Их тела четвертовали и сожгли. Источников, из которых мы могли бы узнать о реакции турок, не сохранилось.

На Родосе должен был начаться сезон дождей.

Смерти во славу Христа

В ордене Святого Иоанна не имело значения, как умер рыцарь — в битве или от болезни, сохранились ли его останки, — его имя официально не вспоминали. Все, что оставалось в записях, — количество рыцарей, призванных Христом в определенный день. Исключения делали для Великих магистров и других рыцарей высокого ранга; их уход из жизни часто фиксировался. Эти вести сообщали их семьям, а иногда в их честь даже возводили памятники. Однако это не являлось официальной политикой ордена, а скорее было последней данью уважения друзей и родственников. К тому же такие жесты обычно откладывали до мирных времен и никогда не занимались этим в военное время, если только развязка конфликта не казалась неизбежной. Даже сегодня на Родосе сохранилось несколько памятников, посвященных рыцарям. Некоторым рыцарям повезло, что после их гибели память о них была увековечена таким образом, а многим не повезло.

Для монашеских орденов была характерна традиция анонимности. Она происходила из идеи о том, что нужно посвятить всю свою жизнь службе Богу, Христу. Умереть за Господа и оставить запись со своим именем считалось богохульством. Душа должна была отказаться от своего имени, став слугой Бога, и, естественно, остаться безымянной после смерти.

Когда умирал рыцарь, серебряные блюда, на которых были выгравированы гербы влиятельных европейских семей, красиво вышитые простыни — все это отдавалось в госпиталь. Со временем эти предметы изнашивались, становились непригодными. А вместе с ними навсегда исчезали все следы их прежних владельцев.

Даже количество людей, погибших в определенный день, часто записывали в книги ордена неточно. Рыцари, несомненно, не считали ведение архивных записей важным делом. Такие записи ведут, думая, что они пригодятся в будущем. Чем большее значение им придается, тем подробнее ведутся записи. Итальянские города, такие как Венеция, Генуя и Флоренция, оставили самые подробные и точные записи своего времени. Хотя они, конечно, не стремились помочь историческим исследованиям последующих поколений, этим государствам, чья экономика основывалась на торговле, было важно добыть самую последнюю информацию. Они поняли, что для этого необходимо тщательное и аккуратное ведение записей и их надежное хранение. Они даже записывали то, что на первый взгляд было не важно.

А орден Святого Иоанна питал равнодушие к подобным экономическим принципам. Рыцари жили за счет пожертвованных им владений, прибыли, получаемой от этих владений, и доходов от пиратства. Члены ордена были аристократами, гордившимися своей голубой кровью. Они не старались раздуть свои ряды, вербуя всех без разбора. Добавьте к этому монашеский закон отказываться от своего имени. Единственная возможность отследить путь отдельных членов ордена — это найти личные записи, которые могли оставить рыцари.

Орден состоял только из дворян, в большинстве своем — феодалов. Даже в заранее подготовленной битве на определенном участке, где сражается весь орден, невозможно точно установить, сколько рыцарей погибло на поле брани или даже сколько рыцарей выжило. Если бы только в сражении приняли участие венецианец или флорентиец… Но мужчины из торговых государств, подобных этим, не могли стать рыцарями. Мартиненго родился возле Бергамо, относившегося к Венецианской республике, но не был настоящим венецианцем. Антонио дель Каретто был родом из дворянской семьи, жившей недалеко от Генуи. После этих двух людей осталась их личная переписка, которая не столь надежна, как подробный отчет венецианского доктора о защите Константинополя.

Записи, даже оставленные неумышленно, свидетельствуют о мыслях о будущем. А это означает некое здоровое состояние духа. Рыцари святого Иоанна были, возможно, из тех, кто отказался от этого качества с самого начала.

В ноябре с каждым днем атаки турок становились все яростнее. Хотя в Риме уже короновали нового папу Адриана VI, ему все еще не удалось созвать совет кардиналов полностью. В городе разразилась эпидемия чумы, и кардиналы спасались бегством в свои поместья. Папа остался в Риме, но никто не желал оказывать поддержку папе неитальянского происхождения. Монархи Западной Европы, занятые междоусобными войнами и интересовавшиеся только собственными успехами, предпочли бы видеть папский трон пустым.

Примерно в это время на Родос с Крита тайно прибыла помощь от Венеции. Даже объявив о своем нейтралитете, венецианцы все же отправили торговое судно с провиантом. Это воодушевило защитников крепости, но тот же самый корабль доставил плохие новости.

В ответ на призыв ордена о помощи англичане снарядили и отправили корабли, груженные боеприпасами. Возле Иберийского полуострова корабли попали в шторм. Боеприпасы и английские рыцари, посланные в качестве подкрепления, погибли в море. Ни о каких других кораблях, которые были бы уже в пути либо отправились на помощь недавно, не было слышно.

Двадцать второго ноября инженер Мартиненго наконец-то вышел из госпиталя и после шестинедельного отсутствия вернулся к сражавшимся. Однако разрушения укреплений Родоса были слишком серьезными, и его возвращение уже не играло большой роли. Раны Антонио тоже затянулись. Вернувшись в бой, он увидел, что враг придвинулся к внешней стене и вел обстрел с новых позиций.

Глава шестая

ЗИМА 1522 ГОДА

Народные волнения

Как в Средиземноморье, так и в Европе зима считалась неподходящим временем для сражений. Хотя в Средиземноморье зимой обычно не было снега, но шел дождь. С другой стороны, весной, летом и осенью было сухо, но возникала опасность эпидемий чумы. Не раз случалось так, что из-за чумы прекращали важную осаду. Но сражаться под дождем было еще хуже, так что войны почти никогда не продолжались с наступлением зимы.

Рыцари возлагали все свои надежды только на это. Придут дожди. С юга и юго-запада будут дуть ветра, а моря станут неспокойными. Так как доставлять боеприпасы из Малой Азии на Родос будет труднее, артиллерийский обстрел утихнет. Турецкая армия пострадает от нехватки провианта. Обеспечить питанием будет нелегко. В конце концов им придется вернуться в Малую Азию до весны, оставив только флот, чтобы удерживать блокаду Во время этой передышки защитники крепости могли бы восстановить фортификационные сооружения и даже получить подкрепление.

Однако двадцативосьмилетний Сулейман был решительно настроен довести это дело до конца. Он, казалось, прекрасно осознавал положение противника. Кроме того, климат на Родосе был на самом деле довольно мягким. Если запастись терпением, то даже грязь, образовавшаяся в результате сильных дождей, в конце концов высохнет. К тому же защитники крепости тоже будут страдать от дождей. Турецкой армии придется прилагать немало усилий, чтобы сделать устойчивыми платформы для пушек, а защитники столкнутся с трудностями при восстановлении крепостных стен. Учитывая урон, нанесенный турками за четыре месяца, с августа по ноябрь, человеческие жертвы среди защитников и разрушение укреплений, командиры султана единогласно поддержали его решение покончить со всем этим раз и навсегда. Таким образом, турецкая армия была настроена продолжать кампанию.

Непрекращающиеся ежедневные атаки заставили рыцарей понять, что турки решили остаться. Ближе к концу ноября в гавань прибыли корабли с рыцарями и наемниками с Коса, Линдоса и из Бодрума. Великому магистру наконец пришлось заставить их вернуться домой. Он больше не мог скрывать приближение краха. Хотя в Европу отправляли по два корабля в месяц с просьбами о помощи, пока в ответ на это были обещаны только два корабля из Неаполя.

Даже во время редких периодов сильных дождей туркам ничто не мешало взрывать мины. После ливней восстанавливать стены было особенно тяжело. Жители Родоса уже не могли делать это самостоятельно; и рыцарям, и наемникам приходилось помогать им, а это лишало их отдыха между сражениями.

Турки, взятые в качестве пленных, сообщили, что количество смертей на их стороне превысило пятьдесят тысяч человек. Защитникам все же удалось сократить число турецких воинов за счет слабых, но нескончаемых струек крови. Осада длилась уже пять месяцев, если считать с июля, когда город перешел к обороне. Четыре месяца прошло с первых залпов. Столь длительная осада, особенно когда в укрепленном городе оставались мирные жители, была таким редким явлением, что никто не мог припомнить других примеров. Еды было припасено впрок на год, поэтому проблема голода еще не стояла. Однако уже не хватало боеприпасов. Кроме того, сказывалась психологическая усталость, особенно когда стало ясно, что турки решили продолжать сражаться зимой. Сила воли населения была словно струна, натянутая до предела и готовая порваться.

Вечером двадцать девятого ноября во время штурма — никто не мог бы сразу сказать, сколько их было за эти месяцы, — в город залетела стрела с письмом из вражеского стана. Это было послание от Сулеймана, адресованное простым жителям Родоса, в котором их призывали сдаться. Если они продолжат оказывать сопротивление, то, когда город падет, их убьют.

Четвертого декабря генуэзец с белым флагом вышел из турецкого лагеря и спустился в ров перед оверньским участком; он обратился с просьбой поговорить с Великим магистром. Глядя вверх на Л’Илль-Адана, который появился на стене, генуэзец сказал, что султан призывает их достойно сдаться, чтобы сохранить жизни горожан. Великий магистр ответил очень кратко:

— Уходи!

Шестого декабря генуэзец появился снова, на этот раз прося разрешения доставить письмо другому генуэзцу по имени Маттео, который был среди осажденных. Солдаты, находившиеся на крепостных стенах, откликнулись на его просьбу, но письмо, отправленное со стрелой, предназначалось не Маттео. Это было адресованное Великому магистру письмо от султана, содержание которого ничем не отличалось от устного обращения двумя днями ранее. Л’Илль-Адан не стал на него отвечать.

Восьмого декабря албанский наемник покинул форт Святого Георгия, который был ближе всего к врагу, и перебежал в турецкий лагерь. Позже он появился у дальнего края рва и крикнул, что у него письмо для Л’Илль-Адана от Сулеймана. На этот раз защитники крепости даже не передали послание. После этого всем, кто находился на стенах или фортах, было запрещено разговаривать с любым представителем вражеского лагеря.

Однако мирные жители испытали потрясение. Пока султан делал попытки договориться с Великим магистром, боевые действия не прекращались. Артиллерийские обстрелы и минные взрывы стали ежедневными. На стенах не прекращались рукопашные схватки.

Гражданское население Родоса можно было разделить на три группы: европейское католическое меньшинство, греческое православное большинство и некоторое количество евреев. Среди католиков были генуэзцы, торговцы из Франции, Испании и Венеции. Хотя, строго говоря, они принадлежали к европейцам, большинство из них относилось к семьям, которые прожили на острове более ста лет и торговали отсюда с Востоком. Они были сильнее связаны с Родосом, чем с родиной. Однако, подобно грекам и евреям, они не разделяли с рыцарями их готовность умереть за остров.

Жители Родоса охотно помогали обороне. В конце концов, рыцари защищали их от мусульман. Теперь, когда эта защита стала сомнительной, необходимость поддерживать иоаннитов отпадала. В те времена способность правителей защитить подданных лежала в основе их взаимоотношений.

К тому же греки и евреи Родоса, казалось, неожиданно вспомнили, что на землях, которые находились во власти необъятной Османской империи, жило огромное количество их собратьев. О султане Сулеймане говорили как о монархе, который всегда держал слово и избегал неразумного насилия. Все это способствовало тому, что родосцы постепенно склонялись к тому, чтобы сдаться. Влиятельные жители города заявили об этом настроении местного населения греческому православному епископу.

Вечером девятого декабря, пока на улице бушевал шторм, во дворце Великого магистра собрался совет. В тот вечер здесь присутствовали не только постоянные члены совета, но и католический архиепископ, греческий православный епископ и два представителя от населения. Одним из них был грек, крупнейший землевладелец на острове. Второй мужчина по имени Милези был родом из Бергамо. Он поселился на Родосе в ранней молодости и на протяжении последних десяти лет служил ордену. Он объезжал в Европе разные поместья, принадлежавшие ордену, и собирал причитавшийся иоаннитам доход. Он продавал награбленное рыцарями-пиратами и оплачивал строительство новых галер; он даже закупал обмундирование и пшеницу. Он знал все об их внутренних делах, и поэтому на его практичность можно было рассчитывать. Возможно, именно из-за его присутствия собрание в тот вечер проходило в приглушенных тонах, хотя можно было ожидать горячих споров.

Греческий православный епископ рассказал о чувствах народа. Если рыцари будут настаивать на своем отказе сдать город, то городские жители сами вступят в переговоры с султаном. Милези добавил, что жители настроены решительно и их не удастся переубедить. Он сказал, что, возможно, предложение султана достойно сдаться также означало, что тем, кто захочет покинуть остров, позволят это сделать. У него самого не было желания оставаться на Родосе под властью турок. В этом вопросе Милези представлял настроения другой части европейцев, которые давно проживали на острове.

Только один человек настаивал на том, чтобы сопротивляться до конца, — это был Ла Валетт из Оверни, секретарь Великого магистра. Доказывая свою правоту он говорил о том, что выжить, сдав Родос, означало бы отказаться от смысла существования ордена.

По своей структуре орден рыцарей-иоаннитов был похож на папское государство. Великого магистра выбирали открытым голосованием большинством голосов. Однако, будучи избранным, Великий магистр получал абсолютную власть. В этом смысле его роль отличалась от роли дожа Венецианской республики, который зависел от мнения большинства до того, как был избран, и после этого. Хотя рыцари принимали участие в обсуждении, в конце концов им приходилось подчиняться решению Великого магистра. И если у магистра было сильно развито чувство ответственности, его ноша становилась особенно тяжелой.

Некоторое время Л’Илль-Адан размышлял в тишине. Никто не проронил ни слова. Затем он заговорил. Не затрагивая прямо две противоположные точки зрения, он призвал к объективному и тщательному анализу возможностей обороны и шансов получения помощи извне. Только после того как эти вопросы будут достаточно изучены, он вынесет свое решение. На этом собрание закончилось. Казалось, что шторм заметно поутих.

Рыцарям-иоаннитам пришлось столкнуться с выбором, который не вставал перед ними на протяжении двух веков. Единственной целью их ордена была борьба с неверными. Если они хотели оставаться преданными своей миссии, они должны были погибнуть на поле боя. Проигнорировать желание простого народа и продолжать сражаться до последнего человека. Выжить, заключив договор с мусульманами, значило позорно сдаться, что было немыслимо с того самого момента, как они превратили Родос в свой дом. Раньше рыцари время от времени встречались с турками в мирных условиях, чтобы договориться либо о поставке пшеницы, когда на Родосе был плохой урожай, либо об обмене пленными. Эти взаимоотношения никогда не вызывали у них чувства долга перед врагом.

Перед рыцарями-иоаннитами, которые всегда презирали Венецианскую республику, замаячила перспектива стать похожими на венецианцев. Орден осуждал Венецию, когда она подписала мирный договор с турками; венецианцы считались подлецами, готовыми продать христианскую веру ради прибыли. Занимаясь пиратством, рыцари не проводили разницы между венецианскими торговыми судами и турецкими кораблями: в обоих случаях они конфисковывали товар и держали пассажиров в плену, возвращая их только за выкуп. Мусульмане и те, кто заключал с ними договор, даже христиане, были в равной степени врагами Христа. Теперь, если только иоанниты не принесут в жертву самих себя, они сами станут такими же. Они вспомнили, что остались единственным религиозным рыцарским орденом. Люди, живущие для того, чтобы вести войну с исламом, больше ни о чем думать не могли. Спасать жизни простых людей являлось делом второстепенной важности.

Неизвестно, знал ли султан о волнениях в городе, но он продолжал писать письма. Двенадцатого декабря на мосту перед воротами, что вели в форт Коскину, появились два турка, очевидно, высшего ранга. Они объявили, что у них письмо от султана. На протяжении всей осады ворота были плотно закрыты, но теперь защитники приоткрыли их, чтобы выпустить двух рыцарей, которые могли бы встретиться с посланниками. Турки передали рыцарям письмо, и те вернулись в крепость. Ворота быстро заперли так же крепко, как до этого.

Великий магистр прочитал послание и созвал совет. На этот раз не было представителей населения и греческого православного священника, но присутствовали заместители глав всех «наций».

Л’Илль-Адан полностью зачитал совету письмо султана. Сулейман обещал, что члены ордена и любые жители, желающие покинуть остров, смогут это сделать при условии, что крепость будет сдана. Если они продолжат сопротивление, то, когда город падет, все будут уничтожены. Затем доложили о количестве провианта и боеприпасов. Продовольственных запасов хватало еще на несколько месяцев, а боеприпасов — меньше чем на месяц.

Хотя не было принято никакого твердого решения, но, судя по общему настроению совета, его члены склонялись к тому, чтобы сдать город.

Предложения о мире

Великий магистр решил предложить трехдневное перемирие. Он выбрал двух посланников: рыцаря из Оверни, который, как считалось, лучше всех говорил по-гречески, и Орсини, поскольку многие турки высшего ранга владели итальянским благодаря их тайным сделкам с торговыми городами-государствами Италии. Сам султан Сулейман хорошо говорил по-гречески и понимал по-итальянски. Хотя, когда было принято решение, стояла глубокая ночь, эту новость немедленно сообщили турецкой армии. Их ответ о том, что они примут посланников, был получен той же ночью.

На следующий день, тринадцатого декабря, двое рыцарей вышли через ворота д’Амбуаз, которые до этого были закрыты пять месяцев, и проследовали в турецкий лагерь. В то же самое время племянник Ахмед-паши вместе с другим высокопоставленным турком вошли в крепость через ворота Коскину. Турецких заложников отвели в помещение над воротами Коскину, где их должны были держать до возвращения рыцарей. Посланников от ордена пригласили в шатер одного из визирей Ахмед-паши, которому было поручено выступать в качестве доверенного лица султана в переговорах о сдаче крепости. Паша оказал рыцарям утонченное гостеприимство, хотя он и находился в более выгодном положении, представляя сторону, которая почти выиграла сражение. Казалось, он был очарован Орсини. Когда переговоры уже закончились, паша задержал рыцарей допоздна, прежде чем позволить им удалиться в гостевые покои.

Посланники узнали много нового во время ночной беседы. За эти четыре с лишним месяца потери турок составили более сорока четырех тысяч человек. Почти столько же погибло от болезней или несчастных случаев. Туркам удалось взорвать 53 мины и выпустить 83 тысячи артиллерийских снарядов. Даже Орсини, который всегда был образцом спокойствия, не мог не выказать удивления, услышав эти цифры. В качестве единственной причины, по которой они, неся такие потери, продолжали осаду, турецкий визирь назвал присущее султану упрямство. Другими словами, если бы султан лично не руководил осадой, она могла бы уже закончиться.

Члены совета незамедлительно собрались, чтобы изучить условия мира, которые привезли с собой Орсини и второй рыцарь. Если крепость будет сдана, Сулейман обещал строго придерживаться следующих договоренностей:

1. Рыцари-иоанниты имеют право забрать с острова все, что они захотят, включая священные предметы, боевые знамена и священные статуи.

2. Рыцари имеют право покинуть остров со своим боевым снаряжением и личными вещами.

3. В случае если ордену не хватит собственных кораблей, чтобы вывезти все эти предметы, турецкий флот предоставит столько кораблей, сколько потребуется.

4. Всем будет дано двенадцать дней, чтобы подготовиться к отъезду.

5. На это время турецкая армия отойдет от крепости на одну милю.

6. В этот период все крепости ордена за пределами Родоса должны сдаться.

7. Всем жителям Родоса, желающим покинуть остров, будет разрешено свободно сделать это в течение трех последующих лет.

8. Тех, кто решит остаться, на пять лет освободят от обязательного налога, которым облагают всех лиц нетурецкой национальности, живущих на территориях, подвластных туркам.

9. Всем христианам, оставшимся на острове, гарантируется полная свобода вероисповедания.

10. Вопреки традиции Османской империи детей христианских жителей Родоса освободят от принудительного набора в войска янычар.

Совет уже стал склоняться к решению о сдаче. Греческие жители приветствовали вторую часть соглашения с ликованием. Даже седеющие рыцари-ветераны считали, что обещания, данные в первой части списка, особенно первое и второе, позволяли им сдаться, не запятнав свою честь. Однако Великий магистр, казалось, был еще не готов принять решение. Примерно в то же время еще один венецианский корабль с Крита, груженный боеприпасами, тайно пробирался в гавань. Обсуждение затянулось, и период прекращения военных действий истек прежде, чем было принято решение. Поэтому двух турецких заложников выпустили обратно через ворота Коскину. В свою очередь, турецкая армия вернула двух испанских рыцарей.

Тем не менее турки ждали еще один день, прежде чем возобновить обстрел с таким ожесточением, как будто они полностью забыли о мирных переговорах. Однако число мужчин из местных жителей, которые отозвались на призыв помочь в сражении, стало заметно меньше, чем четыре дня назад.

Обстрел продолжался и семнадцатого декабря. В тот день с Крита пришел еще один небольшой корабль. На этот раз он доставил письмо от итальянской «нации» ордена. В нем говорилось, что два корабля из Неаполя, на которые возлагал свои последние надежды Великий магистр, еще не начали снаряжаться; было неизвестно, когда они отправятся в путь.

Гибель

Восемнадцатого декабря яростная атака, первоначально направленная на наполовину разрушенную арагонскую стену, перешла в наступление по всем направлениям. Однако после неудавшихся мирных переговоров атаки приобрели совершенно другой характер. Теперь турки продолжали обстрел даже после того, как их собственные войска были отправлены на взятие стен. Они не переставали стрелять, даже если их солдаты получали удар со спины и разлетались в стороны.

В бой пошли янычары, поэтому Великий магистр приказал рыцарям отовсюду поспешить к арагонскому участку, где шло самое тяжелое сражение. Итальянцы отправили десять рыцарей, включая Антонио и Орсини. Великий магистр сам появился на стене, командуя резервом. Арагонский участок был единственным местом, где врагу удалось подобраться вплотную к защитникам крепости. Если бы враг нанес им поражение здесь, то существовала серьезная опасность захвата всего города.

Наступил полдень, но битва продолжалась. Ров был заполнен телами турецких солдат, на которые наступали янычары, пробираясь к остаткам разрушенных стен. Когда огнестрельное оружие, луки и арбалеты оказались неприменимы, в ход пошли мечи.

Наступал вечер. Стена получила прямой пушечный удар там, где разворачивалась рукопашная битва. В одно и то же место одновременно угодили два снаряда. Камни и мешки с песком тут же превратились в клубы пыли. Антонио подбросило в воздух. Когда пыль улеглась, несколько его товарищей и враги остались неподвижно лежать среди грязи и камней. Броня с правой руки юноши слетела. После такого мощного удара опустилась странная тишина.

Антонио встал, нетвердо держась на ногах, и вспомнил, что в правой руке у него был меч. Клинок приземлился в десяти футах от хозяина. Антонио направился за ним. Только добравшись до меча, он подумал об Орсини. Антонио вспомнил, что стоял рядом с ним, когда его друг ловко расправился с двумя янычарами. Юноша постепенно приходил в себя, и его голову стали наводнять ужасающие образы.

Он больше не мог думать, мог только карабкаться на стену, превратившуюся в гору развалин. Он нашел Орсини в десяти ярдах. Левая половина его тела была завалена камнями. Орсини слегка кивнул, когда Антонио позвал его, и юноша бросился к нему.

Антонио начал откапывать своего друга. В сторону один за другим летели камни.

Он старался двигаться как можно скорее, потому что Орсини быстро бледнел. Глаза его были закрыты. Груды камней раздробили нижнюю часть его тела до позвоночника, а погнутая стальная броня впилась в тело. Даже после того как Орсини был освобожден из-под руин, лужа крови все продолжала увеличиваться.

Антонио почувствовал себя абсолютно беспомощным. Ему оставалось только снять броню, сдавливавшую тело его друга. Когда это удалось сделать, Орсини еще дышал, но конец был близок. Антонио снял шлем Орсини и двумя руками осторожно держал его голову. Друг на миг открыл глаза и увидел, что на него смотрят. Левая половина его рта слегка скривилась в усмешке. Для тех, кто его знал, она была выражением его безграничной доброты; а незнакомые ошибочно принимали ее за насмешку. Именно с таким выражением на лице ушел из жизни римский рыцарь в возрасте двадцати пяти лет.

Временное затишье нарушили крики с обеих сторон. Антонио осторожно опустил голову друга на землю и замахнулся мечом на врага. Впервые за пять месяцев военных действий он почувствовал, как в нем закипает ярость — против турок и против самой судьбы.

Битва закончилась с заходом солнца. Турецкая армия отошла подобно отливу, оставив убитых на поле боя. Тела турецких солдат, остававшиеся на стенах, сбросили в ров. Защитники крепости унесли тела своих товарищей в город. Слуги омыли убитых рыцарей, одели их в доспехи и выложили в ряд в церкви Святого Иоанна. Этот ритуал оставался неизменным. После того как архиепископ проведет мессу, тела рыцарей будут преданы земле в крипте под церковным полом. На эту похоронную мессу пришли все иоанниты, которые смогли. Антонио был среди тех, кто стоял вокруг тел, лежавших на полу.

Он не слушал, как архиепископ читал молитвы. Он просто смотрел на мертвое тело Орсини, лежавшее в трех футах от него. Губы Орсини, которые всегда излучали слабое розовое сияние, теперь были бледны. Но Антонио почувствовал, как это розоватое сияние медленно возвращалось прямо на глазах.

Антонио вспомнил то время, когда он находился в госпитале. Однажды ночью во время прерывистого лихорадочного сна он почувствовал, как что-то слегка коснулось его шеи. Испугавшись, что это может прекратиться, если он проснется, Антонио позволил этому продолжаться. Он знал, кто это был. Или, скорее, он надеялся, что это был именно тот человек, и не хотел шевелиться.

Губы Орсини задержались на шее Антонио, затем спустились вниз к его груди, а затем все прекратилось. Антонио попытался заговорить. Но прежде чем слова вырвались наружу, их сдержал страстный поцелуй. С того дня привязанность между двумя молодыми людьми, одному из которых было двадцать, а другому — двадцать пять, становилась все глубже. Это был первый опыт Антонио этой прекрасной стороны жизни.

Теперь юноша стоял в церкви, крепко сжимая в левой руке какой-то предмет. Он тайно снял его с шеи Орсини, когда слуга омывал его тело. Это было распятие. Антонио был единственным, кто знал, что Орсини никогда не снимал этот крест. Распятие, инкрустированное двумя рядами небольших рубинов, Орсини дала его мать, провожая его на Родос. Орсини было тогда двадцать, а она умерла меньше чем через два года после его отъезда. Антонио украл это распятие не для себя; был человек, которому он собирался его отдать.

После похорон Антонио не вернулся в дом итальянских рыцарей. Он пошел по боковой улице, которая вела вниз, в город. Дверь дома Орсини была плотно затворена. Казалось, никого не было дома. Тем не менее Антонио с силой постучал в дверь железным кольцом, укрепленным на ней. Вскоре дверь открылась, и перед ним появилась гречанка. Антонио понял, что она уже знала о смерти Орсини. Возможно, ей сообщил его слуга. Суровое лицо не выдавало того, что было у нее на сердце, а глаза, казалось, не знали слез. Тогда Антонио вдруг понял, что он тоже не плакал.

Он молча протянул ей распятие. Она так же молча взяла его. Никто из них не проронил ни слова, и она закрыла дверь.

На следующий день, девятнадцатого декабря, как обычно, начался штурм. Рукопашная схватка теперь распространилась на английский и итальянский участки. Великий магистр взял на себя командование и оставался абсолютно невредимым. Люди начали верить, что его защищал Бог.

На итальянском участке враг сконцентрировал свои усилия на форте дель Каретто. Обе стороны сражались только мечами. Через три часа напряженной борьбы рыцари заметили одинокую фигуру в броне, перегородившую тропинку от внешней стены к нижней части башни. Толпа вражеских солдат должна была вот-вот сокрушить воина.

Это было сродни самоубийству, но позвать его назад было невозможно. Двери у основания форта были плотно закрыты, и никто не мог понять, как ему удалось выйти. Да и пушечная пальба была настолько громкой, что рыцарь не услышал бы их голоса. Они не знали, кто это был.

Вскоре турецкие солдаты окружили рыцаря, в руках которого теперь было копье. Оно взлетело в воздух, когда враги повалили воина. Мужчины на башне инстинктивно закрыли глаза. Когда толпа турецких солдат рассеялась, тело осталось неподвижно лежать на земле.

В тот день сигнал окончания наступления прозвучал неожиданно рано, сразу после полудня. Как только враг отошел, рыцари, защищавшие итальянскую стену, поспешно открыли засов на воротах и бросились к погибшему воину. Когда Антонио вместе с другими подняли тело, шлем рыцаря упал на землю. Увидев его лицо, все окаменели. Лицо, обрамленное густыми черными волосами, вне всяких сомнений, принадлежало женщине. Антонио сразу узнал ее. Остальные рыцари, казалось, тоже узнали, но никто не сказал ни слова. Когда они стали снимать тяжелый нагрудник, на землю упало небольшое рубиновое распятие.

Сдача крепости

В тот вечер Великий магистр заявил о своем решении сдать крепость и принять условия султана. Это решение тут же было передано турецкой армии.

Двадцатого декабря один рыцарь и два представителя гражданского населения вошли в турецкий лагерь, чтобы подтвердить соглашение. Турки остановили наступление, а их солдаты стали очищать ров от тел погибших. Их никто не обстреливал.

Двадцать первого декабря обе армии договорились об установлении пробного трехдневного перемирия. Для гарантии перемирия защитники крепости отправили в турецкий лагерь двадцать пять рыцарей и такое же количество мирных жителей. С турецкой стороны четыреста янычар сложили оружие, прежде чем их впустили в город.

Как и в предыдущий раз, переговоры велись в палатке Ахмед-паши. Защитников крепости представляли два рыцаря и два мирных жителя. Как только султан дал ясно понять, что он не намерен отказываться от предложенных ранее условий, переговоры закончились без дальнейших церемоний. Документ о сдаче был подписан в палатке Ахмед-паши. От лица турок его подписал Ахмед-паша, а от лица защитников — занявший место казненного дель Маре рыцарь из Оверни, назначенный заместителем Великого магистра. Соглашение вступало в силу двадцать пятого декабря.

Однако в тот вечер над городом нависла угроза. Четыреста янычар стали грабить дома мирных жителей. Даже безоружные, они все же были отборными воинами турецкой армии. Великий магистр не стал посылать против них своих рыцарей. Вместо этого он обратился к султану, сообщив ему, что перемирие было нарушено. Султан приказал немедленно отозвать янычар. Когда турки покинули крепость, двадцать пять рыцарей и двадцать пять жителей Родоса вернулись в город. Ночью турецкая армия отступила и разбила лагерь, как и было обещано, на расстоянии одной мили от города.

Утром двадцать шестого декабря дворец Великого магистра тайно посетил гонец от Ахмед-паши. Он доставил Л’Илль-Адану приглашение посетить султана. Великий магистр ответил согласием.

В тот день, облаченный с головы до пят в броню, отливавшую серебром, верхом на коне он пересек каменный мост, который вел от ворот д’Амбуаз к турецкому лагерю. За Великим магистром, тоже верхом, следовал молодой французский рыцарь Ла Валетт с огромным боевым знаменем ордена Святого Иоанна — белый крест на красном поле. За ним в более скромной одежде ехали главы восьми «наций» в сопровождении молодых рыцарей. В эту группу включили Антонио. Нагрудники всех рыцарей были расписаны белыми крестами на красном поле, а разноцветные перья, прикрепленные к гребням их шлемов, развевались на ветру. Красные мантии Великого магистра и его войска из восемнадцати человек были вышиты белыми крестами и почти закрывали крупы их лошадей.

Турецкие солдаты провожали эту великолепную свиту удивленными взглядами. Они были поражены, что враг, выдержавший пятимесячную осаду, мог появиться в столь свежем, величественном и достойном виде, словно только вчера прибыл из какого-нибудь европейского порта. Они ожидали увидеть грязных, поверженных, но выживших противников, которые въедут в турецкий лагерь с опущенными головами. Турки инстинктивно отошли, уступая дорогу рыцарям, пока те ехали к сверкавшему золотом шатру султана.

Ахмед-паша и Ибрагим, верный помощник Сулеймана, ждали их перед шатром, чтобы поприветствовать. Рыцари спустились с лошадей, и Ахмед-паша пригласил их войти. Изнутри шатер выглядел еще больше, чем они себе представляли. Казалось, в нем был центральный зал, окруженный маленькими комнатами. В центре зала сидел Сулейман на низком стуле, выложенном серебром. Как только султан увидел, что вошел Великий магистр, он тут же встал, чтобы поприветствовать его.

Победитель и побежденные

Двадцативосьмилетний правитель турок был высоким человеком с благородной осанкой. Османская одежда, не имеющая воротника, зрительно удлиняла шею, но шея Сулеймана, хотя, возможно, и была длинной, не отличалась стройностью. В довершение ко всему, его тюрбан из белого шелка был довольно тяжелым, поэтому при росте выше среднего он казался слегка сутулым, что придавало ему дружелюбный вид.

Многослойный тюрбан прекрасно дополнял его узкое лицо. Огромный орлиный нос был типично турецким. Усы, все еще небольшие из-за молодости их хозяина, придавали ему скорее утонченный, нежели суровый, вид. У султана были большие черные глаза, полные жизни, излучающие тепло и доброту.

Одежда Сулеймана была скорее шикарной, нежели красивой. Его парчовый камзол, доходивший ему до пят, был обильно расшит золотыми нитками. Пуговицы на бархатной зеленой рубашке были сделаны из золота с удивительным мастерством. Изумруд размером с яйцо украшал белый тюрбан.

Антонио был потрясен. В детстве он слышал, что турки — варвары, поэтому не ожидал увидеть такое зрелище. Но молодому европейцу предстояло быть еще более ослепленным тем, что должно было вскоре развернуться перед ними.

Султан предложил Великому магистру сесть и сам опустился на один из низких стульев. Рыцари выстроились позади Великого магистра, а три визиря — Ахмед-паша, Казим-паша и Пири-паша — слева от султана. Ибрагим стоял справа. Один из рыцарей переводил речь Великого магистра с французского на греческий. Большинство турецких визирей — и, вне всякого сомнения, Ибрагим, который был греком, — понимали по-гречески. Сам султан говорил по-гречески.

Он клялся Аллахом, пророком Мухаммедом и черным камнем Мекки, что сдержит все обещания. Рыцари услышали в клятве неверного ту же искренность, которую они бы ожидали услышать в клятве христианского рыцаря. К тому же молодой султан добавил, что если двенадцать дней окажется недостаточно для подготовки к отъезду, он даст им больше времени. Великий магистр ответил, что, хотя он глубоко признателен за это предложение, у него нет намерений без особой необходимости затягивать сборы.

Любой разговор между победителем и побежденным не может долго длиться в дружеском тоне. Когда эта короткая беседа подошла к концу, султан посмотрел прямо в глаза Великому магистру и сказал:

— Я выиграл. Несмотря на это, я испытываю настоящую грусть, что вы и ваши последователи, столь отважные и честные, вынуждены покидать ваш дом.

Л’Илль-Адан взглянул на молодого победителя, но не смог ничего сказать от переполнявших его чувств. Сулейман подарил каждому рыцарю красный бархатный свиток. Восемнадцать рыцарей вернулись в крепость через ворота д’Амбуаз.

Двадцать девятого декабря Сулейман прибыл в крепость Родоса, заранее известив об этом Великого магистра. Султана, восседавшего на коне, окружал почетный караул из ста янычар. Из визирей только Ибрагим сопровождал его, когда он въехал в крепость через ворота Коскину. Султан доехал только до торговой гавани, не пытаясь попасть в ту часть города, известную под названием Шато, где находились дворец Великого магистра и дома рыцарей.

Возможно, из-за чувства полной безопасности, которое он испытывал, будучи владыкой огромной империи, смешанного с состраданием к побежденным, его первый приезд в крепость отличался от обычного въезда завоевателя. Молодой султан уведомил своих солдат, что любое недостойное поведение по отношению к побежденным будет строго караться. Его приказ был выполнен в точности.

Отъезд рыцарей

Работа по погрузке на корабли вещей тех, кто покидал остров, придала торговой гавани деловой вид, которого она не имела на протяжении последних шести месяцев. Из мирных жителей пять тысяч решили примкнуть к отъезжавшим. Однако лишь немногие из них знали, где им поселиться. Рыцари были в таком же положении.

Им нужно было по крайней мере пятьдесят кораблей, чтобы перевезти пять тысяч человек вместе с багажом. В крепости, находившейся в осаде шесть месяцев, столько не было. Суда, предоставленные турками, нужны были для тех, кого не смогли разместить на кораблях из Генуи, Венеции и Марселя. Турки обещали довезти их только до Крита, принадлежавшего Венецианской республике. Все хотели попасть на родосский или европейский корабль, создавая в порту суету и давку.

Военная гавань тоже была забита, но по другой причине. У рыцарей было мало личных вещей, поэтому их погрузка не заняла много времени. Но поскольку иоаннитам было важно, чтобы все знали, что они сдались с честью, они пытались погрузить все свое оружие и снаряжение. Турки не позволили им взять с собой только пушки.

Имелись еще святыни, вывезенные орденом из Палестины. Рыцари и святыни делили одну и ту же судьбу с того момента, когда их вынудили покинуть Святую землю и основать новый дом на Родосе. Как и рыцарям, святыням негде было покоиться, пока не будет найдено и обжито новое место. Сокровища ордена Святого Иоанна: правая рука святого Иоанна, которая хранилась в великолепном серебряном сосуде; обломок креста, на котором был распят Иисус Христос; два шипа из венка, который надели на Христа перед его распятием; мощи святого Евфимия; множество древних святых икон — погрузили на «Санта-Марию», флагманский корабль, на котором должен был плыть Великий магистр.

Погрузив сокровища, оружие, боевые знамена и личные вещи, рыцари стали переносить на корабли раненых. Те, кто мог идти, опирались на плечи своих товарищей. Тех, кто не мог передвигаться, несли на носилках. В последний день декабря все приготовления были завершены. Корабли должны были отплыть на следующий день, первого января.

Утром в день отбытия Великий магистр посетил султана. Сулейман приготовил для них официальные бумаги, которые гарантировали всем, кто уезжал, безопасное и беспрепятственное путешествие по территории Османской империи. В тот день Великий магистр и султан провели больше времени вместе, нежели в прошлый раз. Позже Л’Илль-Адан характеризовал Сулеймана как «рыцаря в полном смысле этого слова».

Первого января 1523 года ветер был обжигающим, но небо — синим и безоблачным. Пики горной цепи — хребта острова Родос, — должно быть, были покрыты снегом.

Рыцари стали садиться на корабли в военной гавани. Торговая гавань была забита судами, на которых развевались генуэзские, венецианские и французские флаги; первая волна жителей, покидающих остров, с вечера ожидала отплытия на борту одиннадцати кораблей. Оставшимся беженцам предстояло отбыть на турецких кораблях, как только они закончат приготовления, и следовать за теми судами, которые уходили в этот день. Те, кто отъезжал, и те, кто пришел их проводить, нехотя обменивались прощальными словами.

Сулейман оказался достаточно деликатным человеком и проследил, чтобы в военной гавани не было турецкого флота. Рыцарей провожали немногие, так как члены ордена не имели на острове семей или родственников. Иоанниты молча садились на корабль. Антонио прихрамывал на правую ногу. Кинжал турецкого солдата задел кость, и, хотя рана полностью зажила, хромота осталась. Все рыцари, которые могли ходить самостоятельно, облачились в тот день в походную одежду.

Двадцать пять кораблей ожидали в военной гавани: одно крупное судно, четырнадцать небольших одномачтовых галер, три большие двухмачтовые галеры и семь боевых трехмачтовых фрегатов. На них рыцарям предстояло покинуть остров. Флот выглядел скудно, учитывая, что он хозяйничал в этих морях на протяжении двухсот лет. Правда, рыцари отдали несколько кораблей отъезжающим местным жителям, и еще десять судов считались ненадежными. Никто не мог сказать, как они поведут себя во время длительного морского путешествия, поэтому в конце концов было решено оставить их.

Флагманский корабль «Санта-Мария», на котором разместились Великий магистр и архиепископ, был боевым трехмачтовым фрегатом, значительно более крупным, чем шесть других похожих кораблей. Под командованием английского рыцаря сэра Уильяма Уэстона флагман вывел из гавани караван судов. Из крепости Родоса послышался звон церковных колоколов. Кто в них звонил — неизвестно.

На мачте каждого корабля, покидавшего гавань, развевалось на ветру боевое знамя ордена рыцарей-иоаннитов с белым крестом на красном треугольном поле. Щиты рыцарей, тоже с белыми крестами на красном поле, были расставлены вдоль бортов кораблей, а позади них стояли рыцари, держа наготове копья. Это было традицией ордена: так рыцари отправлялись в бой. Пока корабли проплывали, их сопровождал шум ветряных мельниц, стоявших на дамбе.

Когда флагманский корабль проходил мимо форта Святого Николая, под защитой которого находилась военная гавань, из крепости послышались пушечные выстрелы. Сулейман приказал устроить салют. Вглядываясь в Родос, удалявшийся от них, рыцари не могли вымолвить ни слова. На палубах стояла абсолютная тишина.

Они покидали древний остров Цветущих роз, который был их домом на протяжении двухсот лет. В ответ на звон колоколов и пушечный салют на корме «Санта-Марии» затрубил рог. Жалобный звук его становился все выше и выше, улетая далеко в море.

Антонио, новичок, который провел на острове меньше года, и Мартиненго, который даже не был рыцарем, чувствовали ту же боль, что и все. Никто не мог оторвать глаз от Родоса, пока он исчезал на горизонте.

Первым местом стоянки был порт Канеа на западном берегу Крита. Венецианская республика, которой принадлежал Крит, предложила несколько зданий в Канеа в качестве временного пристанища для беженцев. Кроме того, венецианцы разрешили разместить больных и раненых в местном госпитале. Куда после этого направиться рыцарям, было неизвестно.

С «гнездом христианских випер», построенным столь смело во внутреннем дворе Османской империи, наконец полностью разделались. Хотя эта победа была достигнута ценой огромных жертв, гурки считали, что вознаграждение было намного больше. Теперь в путешествие из имперской столицы Константинополя в отдаленные Сирию и Египет, как и паломничество в Мекку на Арабском полуострове, можно было отправляться, не боясь подвергнуться нападению по дороге.

Правда, одному молодому и особенно ядовитому «виперу» удалось сбежать благодаря проявлению рыцарского духа, который был очень высоким среди французской аристократии. Но в то время двадцативосьмилетний победитель этого не заметил.

ЭПИЛОГ

Годы скитаний

Великий магистр Л’Илль-Адан стал проявлять настоящий талант руководителя организации именно после того, как орден превратился в кучку беженцев.

Европейцы, временно поселившиеся в Канеа, стали постепенно уезжать в свои родные земли, а большинство греков с Родоса устроились на Крите или других островах Эгейского моря. Таким образом, рыцарям удалось избежать испытания, выпавшего на долю Венецианской республики, когда турки покорили Албанию и нужно было обеспечить кров для огромного потока беженцев. Единственная проблема заключалась в том, что им нужно было найти государство, которое бы приняло их как орден, а не отдельных рыцарей.

Сначала Великий магистр был занят мыслями о том, чтобы собрать армии Западной Европы и попытаться отвоевать Родос. В течение трех месяцев, проведенных на Крите, он беспрестанно отправлял гонцов в Рим, прося папу оказать содействие. Папа Адриан VI был честным человеком, но он не имел политической силы; ему нужно было созвать совет кардиналов, чтобы решить этот вопрос. Медичи, один из кардиналов, являлся членом ордена; у него была определенная политическая власть, но, отказавшись сотрудничать с царствующим папой, он остался во Флоренции, посылая оттуда неопределенные ответы на мольбы главы церкви.

В апреле орден переехал в Мессину на Сицилии. Поскольку Крит принадлежал Венецианской республике, а венецианцы вели себя с турками осторожно, они не желали оказывать гостеприимство рыцарям слишком долго.

Но пребывание рыцарей в Мессине тоже было недолгим. Мессина принадлежала испанскому королю. Губернатор Сицилии, подданный короля, выступал против того, чтобы рыцари основали здесь свою крепость. Ордену пришлось переезжать с места на место вместе со своими святынями и боевыми знаменами: в Геную, Ниццу и Витербо в Центральной Италии. За это время Л’Илль-Адан даже навестил правящих монархов Европы, не уставая призывать к крестовому походу, чтобы вернуть Родос. Однако короли не испытывали особого восторга от его предложения.

В 1527 году, спустя пять лет после падения Родоса, произошло важное событие. Армия императора Священной Римской империи Карла, короля Испании, напала на Рим, где восседал папа, сожгла и разграбила город. Рим явно был не в состоянии думать о крестовом походе против турок. Рыцарям ордена пришлось признать, что нужно оставить любые надежды на возвращение на Родос. Они стали обращаться к монархам Западной Европы с просьбой о новом месте. Они просили Сицилию, часть Сардинии, затем часть Корсики; в качестве последнего прибежища они даже подумывали об острове Эльба. Но ни один из этих планов не был реализован.

Мальтийские рыцари

В 1530 году Карл вспомнил, что в его владениях находилось три средиземноморских острова: Мальта и два других. Он подумал, что может отдать эти острова рыцарям; был подписан договор, согласно которому рыцари обязались каждый год выплачивать дань. Однако пока остров находился в руках ордена, рыцари считались подданными Испанского королевства. Им поручили напасть на Триполи в Северной Африке.

Из этого ясно видно, как Карл намеревался воспользоваться орденом. Он собирался править всей Северной Африкой, включая Алжир и Тунис, и хотел, чтобы рыцари защищали его торговые суда от мусульманских пиратов (известных под именем пиратов Барбароссы), которые наводили на всех ужас. Османской империи не хватало власти на море, и поэтому они наделили пиратов властью на суше и в портах Северной Африки при условии, что в случае необходимости они предоставят турецкому флоту свои корабли.

Если бы рыцари обосновались на Мальте, в Западном Средиземноморье, то они уже не могли бы заявить, что находятся на передовой линии в борьбе с неверными, как это было на Родосе. Они бы просто превратились в мальтийских сторожевых псов Карла, имея в качестве врагов только пиратов.

Великий магистр прекрасно это осознавал. Но если бы он отказался от Мальты, неизвестно, когда и где им удалось бы основать новую крепость. Причиной дальнейшего существования ордена могло быть просто избавление от пиратов, но все же это была причина. Чтобы сохранить орден, им было важно получить крепость и цель.

В 1530 году, восемь лет спустя после их изгнания с Родоса, орден закончил переселение на Мальту.

Однако условия, существовавшие на острове, повергли рыцарей, привыкших к древнему острову Цветущих роз, в состояние отчаяния.

Климат был суровый. Практически весь остров представлял собой неплодородный горный хребет, а зимняя стужа и летняя жара были одинаково невыносимы. Остров являлся волнорезом, а его население едва превышало десять тысяч. Почти все его жители были безграмотны и говорили на диалекте арабского из-за близости Северной Африки и арабского правления около пятисот лет тому назад. Небольшая часть обедневшего населения, которую можно было отнести к высшему обществу, состояла из потомков испанцев, управлявших Сицилией. Они немного говорили по-испански, по-итальянски и по-французски. Короче говоря, на Мальте рыцарям не стоило ожидать мягкого климата, буйной растительности и томительно-сладкого благоухания восточной цивилизации, которые были в изобилии на Родосе.

После переезда несколько рыцарей из каждой «нации» покинули орден. В качестве оправдания они заявили, что на Мальте лишились смысла существования их ордена. Стать гончей Карла было ниже их рыцарского достоинства. Ла Валетт, который высказывал те же мысли на Родосе, настаивая на продолжении сопротивления, остался в ордене. Возможно, в его памяти отпечатался образ турецкого победителя, которому было столько же лет, сколько и ему.

Великий магистр Л’Илль-Адан умер на Мальте спустя четыре года после переезда. Примерно в это же время на острове стали происходить изменения.

Если на Родосе были строения, сохранившиеся с византийских времен, на Мальте приходилось строить все заново. Прибыв на Родос, они пользовались обнаруженными строениями, но со временем и ростом возможностей иоанниты стали расширять, перестраивать и переоборудовать эти строения, чтобы возвести самую прочную крепость в Средиземноморье. Совершить такой подвиг на Мальте, где не было ни одного древнего или средневекового строения, было невозможно. К тому же, с точки зрения рыцарей и согласно здравому смыслу тех времен, нельзя было представить себе жизнь без какой-либо крепости. Возможно, единственным достоинством голого Мальтийского острова было обилие бухт, глубоко вырезанных среди зазубренных скал. Если над ними достаточно потрудиться, то они могли бы превратиться в прекраснейшие порты Средиземноморья.

Рыцари стали укреплять этот участок земли, на котором никто не жил. Как и в былые времена, планировкой и надзором за выполнением работ занимались итальянские фортификаторы. Рыцари решили сделать это место, которое до сих пор оставалось безымянным, своей столицей. Когда умер Л’Илль-Адан, работа по возведению крепости была в самом разгаре, но Великие магистры, пришедшие после него, придерживались его взглядов и делали все возможное, чтобы достроить крепость. В 1557 году, спустя двадцать семь лет после переезда на Мальту, фортификационное сооружение на заливе было наполовину готово. Для этого понадобилось по очереди укрепить все восемь полуостровов, выходивших в залив. Теперь у ордена было меньше средств, чем раньше, поэтому строительство затянулось.

Инженер Мартиненго, покинувший остров вместе с рыцарями, не участвовал в возведении укреплений на Мальте. Это не значит, что пути его и рыцарей разошлись. После того как орден покинул остров, Мартиненго, которому приходилось носить на правом глазу черную повязку после ранения на Родосе, был посвящен Л’Илль-Аданом в рыцари. Это, конечно же, было наградой за его службу, однако посвящение в рыцари человека, у которого не было ни капли благородной крови, было беспрецедентным. Мартиненго находился среди рыцарей, посетивших двор Карла, чтобы договориться о передаче Мальты, что является доказательством его активного участия в жизни ордена в годы скитаний.

Тем не менее, вместо того чтобы самому отправиться на Мальту, он порекомендовал других инженеров, которые потрудились в полную силу. Карл попросил Мартиненго остаться в Испании и нести службу в качестве инженера крепостных сооружений. Он отвечал за строительство бастионов в крепости Сан-Себастьян, которая стала первым укреплением подобного рода в Испании. Позже он вернулся в Италию, где руководил расширением и ремонтом крепостей в Павии, Генуе и Неаполе. Вместе с другим инженером его даже отправили в Голландию, в Антверпен, следить за планировкой защитных сооружений города.

Мартиненго умер в Венеции в 1544 году. Он всегда считал, что родина не одобрила его тайный отъезд на Родос. Сохранилось письмо, которое он написал своему брату, датированное октябрем 1522 года, до того как Родос сдали туркам. В нем он тревожился о том, как венецианское правительство отнеслось к его самовольной отлучке, а также подробно описал артиллерийские обстрелы и минные ходы турок.

Месть

В 1557 году на смену умершему Великому магистру ордена Святого Иоанна выбрали Жана Паризо де Ла Валетт. На Родосе он был молодым рыцарем, но когда его избрали на этот пост, ему было уже шестьдесят три. Говорили, что «никто не мог превзойти его в чистоте помыслов», что он «олицетворял собой неиспорченную душу Гаскони». Даже в свои шестьдесят он обладал телом, похожим на закаленную сталь, и неунывающим духом. Он был единственным, кто все еще хотел уничтожить неверных, особенно турок, которые изгнали орден с Родоса.

Спустя восемь лет, после того как он стал Великим магистром, ему наконец представилась возможность осуществить свои планы. В 1565 году турки отправили огромные силы на захват Мальты. Сулейман все еще был султаном. Теперь его величали Сулейманом Великолепным, ему было за семьдесят, и его нога редко ступала на поле брани. Он поручил осаду Мальты своему помощнику; сам он никогда не покидал стен своего украшенного тюльпанами дворца Топкапи в Константинополе. Ла Валетту было столько же лет, сколько и Сулейману, тем не менее он лично возглавил свои войска. Теперь, спустя сорок три года после победы, одержанной Османской империей над рыцарями-иоаннитами, они должны были поменяться ролями.

Весной 1565 года турецкая армия покинула Константинополь и отправилась на Мальту. Хотя количество кораблей разных размеров — две тысячи, — возможно, преувеличено, но Средиземное море впервые увидело такой огромный флот, который перевозил около 50 000 солдат. Командиром был назначен Мустафа-паша, тот самый, чья атака во время осады Родоса провалилась и которого понизили в должности и отправили в Сирию. Последующие успехи в войнах против Персии и Венгрии позволили ему восстановить свое имя и положение. Сулейман назначил его главнокомандующим в этой операции, чтобы дать паше возможность отомстить ордену рыцарей-иоаннитов за прошлое унижение.

Среди защитников было 540 рыцарей, тысяча испанских солдат и 4 тысячи наемников и мальтийских жителей. При защите Родоса их силы были примерно такими же. Но Ла Валетту теперь был семьдесят один год.

А вот турки на Мальте утратили многие преимущества, которыми они пользовались на Родосе.

Прежде всего теперь их было вполовину меньше, чем тогда. К тому же на Мальте они не могли ожидать пополнения из Сирии или Египта. В предыдущей кампании они просто пересекли Малую Азию, а затем совершили короткий пятидесятикилометровый бросок из Мармариса на Родос. На этот раз весь их путь — свыше 1600 километров — пролегал по морю. Такое расстояние было трудно осилить далее с одними солдатами, но им приходилось везти также и припасы: пушки, ядра, порох и даже провиант. И все это нужно было доставить за один раз. В прошлый раз суда, пополняющие запасы, постоянно курсировали между Мармарисом и Родосом. В мальтийской кампании это было невозможно.

Конечно, Северная Африка была частью Османской империи. Однако султан вверил эту территорию пиратам Барбароссы, поэтому она не была под его непосредственной властью. Поэтому организовать доставку припасов на Мальту из Туниса, ближайшей точки Северной Африки, было невозможно.

В-третьих, рыцари укрепили несколько полуостровов, чтобы обеспечить защиту Мальты. Турки не могли сконцентрировать все свои силы в одном месте, как это было на Родосе. Защитники разделились, и нападающим пришлось сделать то же самое, хотя турки не были особенно сильны в тактике боя. Турецкая армия строилась по принципу массового применения силы, и перераспределение войск нанесло туркам больший урон, нежели ордену Святого Иоанна. Ла Валетт обнаружил, что одновременное ведение боя в двенадцати разных точках усиливало преимущества рыцарей.

В-четвертых, Мальта находилась рядом с Сицилией, которая в то время принадлежала Испании. Там правил Филипп II, сын Карла, которому не нравилось, что турецкая армия появилась на территории, граничащей с его собственной. Как только Османская империя решила захватить Мальту, Великий магистр обратился к испанскому королю с просьбой о помощи. Король пообещал прислать 16 000 человек. Ла Валетт сказал, что поверит королю только тогда, когда увидит солдат: в случае победы турок на Мальте самые большие потери понес бы испанский король.

Сражение началось в середине мая, после того как турки высадили на остров последние части своей армии. Они атаковали с яростью, какой иоанниты не видели даже на Родосе. Однако главное преимущество защитников заключалось в том, что в крепости не было ни одного местного жителя — только воины, которые забаррикадировались изнутри. Как бы ни складывалась ситуация для защитников, им не надо было думать о перемене настроения мирных жителей. Удержатся ли защитники вместе или нет, зависело только от воли Великого магистра. А он отличался железной силой воли.

Конечно, играло роль и то, что, если бы Мальта была потеряна, рыцарям некуда было бы идти. Ла Валетт проигнорировал предложение Мустафа-паши о заключении мира на условиях, которые были даже выгоднее, чем предложенные на Родосе. Несомненно, «виперы», потерявшие свое огромное гнездо на острове Родос, хотели отомстить тем, кто их его лишил. Они были готовы защищать свое новое логово до конца, даже если бы им пришлось погибнуть. Когда Мустафа-паша отрезал голову схваченного рыцаря и использовал ее в качестве пушечного ядра, то в ответ Ла Валетт послал вместо ядер головы нескольких турецких солдат.

Шестого сентября, когда наступил четвертый месяц осады, прибыло восьмитысячное войско, отправленное губернатором Сицилии. Это была только половина обещанного Филиппом II, но поскольку осада ни к чему не привела, а турецкие войска несли тяжелые потери, этого было достаточно, чтобы подорвать боевой дух турок и заставить их подумать о прекращении осады. Говорят, что турки увезли с собой в три раза меньше людей, чем прибыло их на Мальту. Мустафа-паша, на котором лежала ответственность за поражение, ужасался при мысли о том, какое наказание готовит ему Сулейман, но султан отнесся к этому исходу дела с удивительным спокойствием. Возможно, сказывался возраст Сулеймана и Мустафы.

Неизвестно, знал ли Сулейман, что человеком, заслуживавшим наибольших похвал при защите Мальты, был французский рыцарь, которого он дважды встречал во время осады Родоса. Если знал, то, возможно, пожалел о своем благородном поведении в прошлом. Сулейман Великолепный умер спустя всего год после этого.

Ла Валетт прожил еще три года. Он умер в 1568 году, проведя остаток жизни в занятиях по восстановлению и укреплению крепостных стен, получивших серьезные повреждения. Великий магистр подготавливал их к следующему нападению турок.

С течением времени крепость около гавани стала столицей Мальты. Ее назвали Валетта, и она до сих пор носит это имя, хотя орден рыцарей-иоаннитов покинул остров, когда его захватил Наполеон. Мальта стала собственностью Франции, а позже — Англии. Сейчас это независимая республика, но название столицы так и не изменилось.

Другой путь

Антонио дель Каретто не стал членом Мальтийского ордена, как стали именовать орден Святого Иоанна. После отъезда с Родоса он разделил с рыцарями тяготы скитаний, но потом ушел из ордена. Так же поступили несколько других рыцарей; кроме того, оправданием Антонио служила хромота. В подобных случаях в ордене не задавали много вопросов.

Спустя шесть лет после того, как Антонио покинул Родос, умер его отец, маркиз. Вскоре та же участь постигла старшего брата Антонио, Джованни, а его мать Перетта снова вышла замуж. К тому времени Антонио уже отрекся от рыцарского звания и ушел в монастырь. Он выбрал судьбу простого монаха. О его жизни в монастыре сохранились лишь обрывочные сведения, но, кажется, он описал защиту Родоса. Эти документы сохранились в монастыре рядом с Генуей. Позже Антонио покинул монастырь и больше туда не вернулся.

Второй брак его матери широко обсуждался не только в семье покойного маркиза дель Каретто, но и по всей Генуе, потому что ее новым мужем стал известный адмирал Андреа Дориа. Генуэзский аристократ Дориа был не адмиралом флота, а скорее капитаном группы наемников-мореплавателей. Вместе со своей командой он зарабатывал на жизнь, сражаясь за любого правителя, у которого было достаточно денег, чтобы нанять их. В те времена командиры-наемники на суше не были редкостью, но он был лучшим капитаном на море. То он выступал за папу римского, то за короля Франции. Когда его перестали устраивать условия службы у короля Франции, он перешел к его сопернику, королю Испании. Когда он женился на Перетте, ему было за шестьдесят, но он был крепким мужчиной и дожил до девяноста четырех лет. Испанцы и французы, которым не хватало опыта ведения сражений на море, прозвали его «волком-одиночкой» и — более уничижительно — «акулой». Дориа выполнял их задания и получал доход, предоставляя услугу, которая пользовалась большим спросом. Он был проницательным человеком и по-настоящему сведущим в вопросе зарабатывания денег, даже если это подразумевало сделки с мусульманскими пиратами.

За годы службы наемником он сколотил огромное состояние. Его связи с влиятельными людьми позволили ему достичь такого политического влияния, которого не удавалось достичь ни одному генуэзцу. Другими словами, Перетта, мать Антонио, выбрала себе в качестве второго мужа высокопоставленного человека. Их брак вызвал много слухов, но сам Антонио не был склонен плохо думать о выборе своей матери. Чувственные женщины любят мужчин, обладающих властью. Сам Антонио не стал выбирать для себя тропу благосостояния и власти, но он обладал достаточной широтой взглядов, чтобы не осуждать тех, кто пошел этой тропой. Его мать была женщиной, которая получала удовольствие от жизни. Антонио не составляло труда поверить, что его мать на самом деле любила эту старую ловкую средиземноморскую акулу, и эта мысль вызывала у него усмешку.

Антонио пошел по другому жизненному пути, нежели его брат Марко, который стал приемным сыном Андреа Дориа и выбрал дорогу военного капитана. Покинув монастырь, Антонио направился в мусульманские страны Северной Африки. Сначала он поехал в Тунис в качестве простого монаха, имея при себе лишь рясу.

В его миссию не входило распространение учения Христа. Он просто хотел заботиться о благополучии христианских пленников в мусульманских землях. Крепости пиратов находились в Тунисе и Алжире; они держали своих пленников в лагерях, которые назывались «банями». Пленников отпускали на волю за выкуп; в противном случае их продавали в рабство. Те, для кого не находился покупатель, доживали свою жизнь в этих «банях». Антонио вступил в европейский религиозный орден, организованный для того, чтобы доставлять выкуп, собирать средства для тех, кто не мог заплатить, а также ухаживать за больными и ранеными среди содержавшихся под стражей.

Дата смерти Антонио неизвестна. Став монахом, он отказался от своего имени и умер безымянным. На закате его дней Антонио звали просто «хромым монахом».

Орден Святого Иоанна сегодня

В июне 1798 года орден рыцарей-иоаннитов был изгнан с Мальты Наполеоном, направлявшимся в Египет. Желание покорить остров возникло у Наполеона как каприз, но рыцари не стали сопротивляться.

12 июня Наполеон сам вошел в Валетту. Даже он не смог сдержать благоговейного трепета, который вызывал этот устрашающий и изумительный город-крепость. Позже он писал: «Мальта продержалась бы не более 24 часов. Стены бы выдержали наш огонь, но рыцарям не хватало силы духа».

В 1814 году, после падения Наполеона, остров Мальта стал собственностью Англии. Значительно позже в результате Второй мировой войны он смог добиться независимости. Тем не менее герб Мальты до сих пор украшает восьмиконечный крест ордена Святого Иоанна, а столица продолжает носить имя Валетта. Крепость, построенная орденом, до сих пор служит прекрасной морской базой, на которую на момент написания данного труда имеют виды НАТО, Советский Союз и Ливия.

Изгнанные Наполеоном, рыцари в третий раз после крестовых походов были вынуждены стать беженцами. Покинув Мальту, они провели некоторое время в Москве. По какой-то причине царь решил стать защитником ордена еще до падения Мальты. Тем не менее рыцари вернулись в Катанию на Сицилии. В 1826 году они переехали в Феррару в Северной Италии. Спустя несколько лет снова переехали, на этот раз в Рим, после того как один из членов ордена пожертвовал им здание в этом городе. Там и по сей день располагается штаб-квартира ордена Святого Иоанна, соседствуя с бутиками дизайнеров на виа Кондотти, одной из самых модных улиц Рима. Подобно Ватикану, орден — суверенная организация прямо в центре Италии. Он выдает собственные номерные знаки и выпускает собственные почтовые марки, которые можно использовать, чтобы отправить письмо из штаб-квартиры в некоторые страны.

Действующий Великий магистр является семьдесят седьмым по счету и руководит командой из восьми тысяч рыцарей. Большинство из них женаты, так как больше никто не дает обетов бедности, послушания и целомудрия.

Тем не менее важно отметить, что орден (который сегодня официально именуется Суверенным Военным орденом госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского Родоса и Мальты) не просто сохранился как реликвия. Он продолжает оставаться активной организацией. Крестоносцы исчезли, но вторая задача ордена, а именно — медицинская практика, остается в силе. Внимательный глаз заметит их причудливо изогнутый белый крест на красном поле на зданиях больниц, исследовательских центров и на каретах «скорой помощи». Они продолжают жить в резиденциях в зависимости от страны, откуда они родом. Они рыцари нашего века.

Надо заметить, что им больше не нужно иметь дворянское происхождение. Это требование, возможно, утратило свою актуальность, когда прекратились войны против неверных. Орден Святого Иоанна, созданный девятьсот лет назад в Иерусалиме купцом из Амальфи, вернулся к своей первоначальной миссии.

БИТВА ПРИ ЛЕПАНТО

…Папой римским был Павел VI. Иными словами, было это десять назад. Я смотрела итальянские новости и не смогла сдержать улыбку, услышав следующее: «В подтверждение дружеского отношения к народам других вероисповеданий Павел VI решил вернуть Турции исламский военный флаг, захваченный в 1571 году христианской эскадрой в битве при Лепанто. Сегодня папа вручил флаг турецкому послу в Италии».

Я признаю, что взятие флага противником во все времена расценивалось как крайнее унижение. Но ведь сражение при Лепанто произошло около четырехсот лет назад.

В стамбульском военном музее представлены все трофеи, захваченные турками в войнах с разными христианскими государствами, а вдоль улицы напротив музея выставлены пушки, взятые у армии Венецианской республики. Естественно, по прошествии стольких лет эти экспонаты воспринимаются скорее как исторические реликвии, а не трофеи.

Должно быть, в Турции долго ломали головы, решая, как поступить с этим флагом. Ведь в турецких учебниках До сих пор не упоминается о разгроме османской армии при Лепанто. Но что же еще, если не захваченный противником флаг, может свидетельствовать о поражении? Сомневаюсь, что турки горели желанием выставить его напоказ. С другой стороны, нельзя же просто сжечь то, что возвращено в знак дружбы.

Уверена, что этот хлопотный объект отправили в глубины какого-нибудь хранилища, ибо после той передачи по телевизору я ездила в Турцию и пыталась отыскать флаг, но тщетно. Я осмотрела дворец Топкапи, побывала в Военном музее, где собраны реликвии всех битв, которые Османская империя когда-либо вела на море или на суше. Я даже заглянула в вечно закрытый военно-морской музей, но и там не обнаружила флага.

Флаг был сделан из белого шелка, на нем золотом вышит аят из Корана. Этот символ привезли специально для битвы из Мекки, святыни мусульман. Во время сражения он развевался на мачте флагманского корабля великого османского адмирала Али-паши.

Теперь же благодаря псевдопрогрессивным идеалистам мы лишены возможности когда-либо снова увидеть этот флаг. Сомневаюсь, что теперь, четыреста лет спустя, знамя, пока оно еще находилось в музее в Ватикане, убеждало кого-нибудь в превосходстве христиан над мусульманами. Не думаю, что число оскорбленных мусульман оказалось значительным.

Сражение при Лепанто — это отдельное историческое событие. И оно, естественно, обладает своими характерными признаками. Но то, что исход битвы зависел исключительно от того, как сражались солдаты обеих сторон, делает эту схватку похожей на все остальные войны. Такой закон действовал во все времена, он не зависит от состава участников войны.

Битва при Лепанто завершила длительный период, на протяжении которого Средиземное море оставалось одной из главных сцен исторических событий. К тому же это последняя в истории крупная галерная битва.

Рядом с моим кабинетом (я называю его своим архивом) располагается длинная и узкая комната, посередине которой стоит стол. Уже несколько месяцев на нем лежит развернутая морская таблица размером один метр на семьдесят сантиметров. Если рядом с этой таблицей разложить карту морей, омывающих Лепанто, составленную британским флотом (масштаб 1 к 10 000), то они обе полностью покроют стол. А это, между прочим, средневековый монастырский стол размером двести сорок на семьдесят сантиметров. И тогда карта масштабом 1 к 1 000 000, составленная итальянским флотом и изображающая акваторию Эгейского моря от юга Италии до Греции, будет едва выглядывать из-под двух верхних.

В таблице представлено более четырехсот христианских и мусульманских кораблей, участвовавших в сражении при Лепанто. Правда, сведения о некоторых из них ограничены указанием эмблемы, названия и принадлежности судна, а также имени капитана. Эту таблицу я нашла в приложении к одному итальянскому учебнику, откуда ее и вырвала. Купила я учебник в каком-то книжном магазине исключительно ради этого свода.

Бумага, на которой изображена таблица, возможно, была хорошего качества, пока оставалась новой. Однако теперь, пятьдесят лет спустя, хотя лишь немногие брали таблицу в руки, она приобрела желтоватый оттенок, буквы на сгибах стерлись, а в четырех местах она и вовсе разорвалась. Первым делом я обвела карандашом стертые буквы и заклеила разрывы скотчем.

Верхняя половина таблицы разделена на две части. В левой указаны христианские военные суда, а в правой — мусульманские. Корабли различных христианских стран и состав левого крыла венецианской стороны перечислены вверху таблицы, состав центра — посредине, правое крыло показано в самом низу, а арьергард — чуть поодаль, еще левее. По такому же принципу представлен боевой порядок мусульманского флота: сверху правое крыло, центр — посредине, левое крыло — внизу.

Так передана точная расстановка кораблей обеих эскадр перед самым началом сражения, которое состоялось при входе в пролив Патраикос около полудня 7 октября 1571 года.

Я бы хотела выделить несколько наиболее важных записей. Вверху таблицы указана галера, стоявшая в дальней левой части левого крыла христианской стороны: «1. Флагманская галера флота Венецианской республики. Командующий левого крыла адмирал Агостино Барбариго. Капитан корабля — Федерико Нани. Командующий рыцарями — Сигизмондо Малатеста. Командующий пехотой — Сильвио де Портия».

Соответственно в дальней части правого крыла мусульманских сил имеем: «1. Египетская флагманская галера. Командир — правитель Александрии Мехмет Сулук».

Естественно, в таблице этого не указано, но правитель Александрии был больше известен под прозвищем Сирокко (что в переводе означает «юго-восточный ветер»). Его основным занятием оказалось пиратство, Сирокко — пиратский капитан.

В отличие от Венеции Турция не являлась морской державой. Она не могла похвастаться богатым военно-морским опытом. Поэтому турецкий флот опирался на силы мусульманских пиратов. Эти пираты законно назначались правителями или пашами в Александрии, Тунисе, Алжире и других местах, где базировались пираты. За это их призывали каждый раз, когда Османской империи приходилось воевать на море. Такая система стала выгодной не только для турецкого султана, но и для пиратских предводителей. Несмотря на их силу, пираты всегда считались изгнанниками. А благодаря такой системе они получали официальное признание.

Корабль, прикрывающий дальний край левого мусульманского крыла, находится в таблице справа внизу: «246. Алжирская флагманская галера. Капитан — правитель Алжира Улудж-Али, командир левого крыла мусульманского флота».

Улудж-Али тоже был пиратским капитаном. Но в отличие от остальных пиратов, греков или арабов по национальности, он был итальянцем. Этот человек родился на юге Италии под именем Джованни Гальени. Мальчиком он был похищен пиратами, в течение нескольких лет оставался галерным рабом. Зато теперь бывший пленник командовал левым крылом мусульманского флота. В войне оба крыла, как правило, доверялись заслуженным командующим; а у мусульман эти ключевые позиции занимали бывалые пираты.

Христианская сторона тоже укрепила свои крылья опытными капитанами. Командующий из Генуи, чьи морские традиции соперничали с венецианскими, возглавлял правое крыло, выступив против Улудж-Али. Левое крыло находилось под командованием Агостино Барбариго.

«167. Флагманская галера Дориа. Капитан — Джованни Андреа Дориа, командующий правого крыла христианского флота. На борту — Винченцо Карафа, Октавио Гонзага и многочисленные рыцари и дворяне».

Этот корабль указан в таблице слева внизу. В таблице об этом не сказано, но Дориа в действительности был адмиралом генуэзского флота. Он командовал лишь своей эскадрой. Члены семьи Дориа — наемные капитаны, и их корабли, матросы и даже солдаты тоже были наемными.

Патроном семьи Дориа на момент битвы при Лепанто оказался испанский король Филипп II. Кстати, генуэзская флагманская галера стояла около главной христианской эскадры, там сосредоточились все союзные флагманские корабли. Генуэзская флагманская галера в таблице представлена так: «Флагманская галера генуэзской эскадры. Капитан — Этоль Спиноза. На борту: герцог Александро Фалнузе».

Естественно, наибольшего внимания и интереса заслуживает галера главнокомандующего христианскими силами. Но к сожалению, эта запись находится в самом центре таблицы, где бумага наиболее повреждена. Здесь она не только пожелтела и истерлась, но еще и порвалась вдоль сгиба. Поэтому крайне сложно разобрать написанное. Но если хорошенько присмотреться, то можно выяснить следующее: «86. Флагманская галера христианских союзников. Капитан — Хуан Васкес де Коронадо. На борту — главнокомандующий объединенным флотом Священной Лиги дон Хуан, герцог Австрийский».

На галере находилось около ста присутствующих, в том числе испанские дворяне и священник Франсиско, личный духовник дона Хуана, специально назначенный Филиппом II. Кроме того, на борту имелось четыреста тщательно отобранных мушкетеров с Сардинии. Вдобавок к этой сильной галере в битве участвовали флагманские корабли еще двух стран из основных участников антитурецкой коалиции — Венецианской республики и Папского государства.

«85. Флагманская галера флота Венецианской республики. Командующий — адмирал Себастьян Веньеро».

«87. Флагманская галера флота Папского государства. Капитан — Гаспар Бруни. На борту — герцог Маркантонио Колонна, помощник главнокомандующего флотом Священной Лиги. Также на корабле — племянник папы римского Пия V Паоло Гизриели и многие другие римские дворяне, 25 швейцарских гвардейцев, 180 солдат пехоты и многочисленные рыцари-добровольцы из Франции».

На вышеприведенных галерах находились главные командиры флота. Рядовые военные корабли в таблице указаны в таком духе: «123. Флаг: изображение распятого Христа. Капитан — Бенедетто Соланцо». «33. Название корабля — „Ля Маркиза“. Эскадра Дориа. Капитан — Франсиско Санфедра».

Молодой Мигель Сервантес служил солдатом на последнем судне.

И хотя в таблицу занесены лишь сухие факты, нетрудно догадаться, что каждый из находившихся на этих судах переживал собственную драму. Однако сейчас было бы невероятно сложно восстановить все эти истории, ничего не додумывая от себя.

Как сказал Анатоль Франс, история — это перечисление значимых фактов. Даже если что-то обладает фактической ценностью, оно рискует не войти в историю, если не является примечательным. Без сомнения, участие Сервантеса в битве при Лепанто осталось бы незамеченным, не напиши он позже «Дон Кихота». Говорить об истории, учитывая каждого рядового человека, все-таки очень непросто.

Второе, чем я занималась, изучая таблицу в течение долгих месяцев, — это подчеркиванием имен капитанов и командующих, погибших в битве. Я была шокирована столь ужасающим числом смертей. В то же время это занятие помогло мне визуально определить, где сражение оказалось наиболее ожесточенным.

Лишь двести (а то и больше) лет спустя корабли во время морских сражений начали перестреливаться на расстоянии пушечными ядрами — например, в Трафальгарской битве. Однако во времена сражения при Лепанто так называемый морской бой подразумевал лишь то, что он происходил на море.

Само сражение представляло собой рукопашный бой с использованием сабель и прочего холодного оружия, а также луков и стрел. При этом солдаты переходили с одного корабля на другой, и здесь морская битва ничем не отличалась от битвы на суше.

Итак, отметки о гибели командиров позволяли мне точно определить места наиболее ожесточенных боев.

Кто сказал, что политика — это война без кровопролития, а война — это политика с пролитием крови? Мао Цзэдун? Клаузевиц? Оба? Дабы определить, есть ли в этой мысли хоть капля истины, я сначала расскажу о войне без кровопролития, а затем — о политике, проливающей кровь.

Битва при Лепанто началась как война без крови, затем перешла в кровавую политику, а после снова стала войной без кровопролития. В общем-то в этом все остальные войны ничем не отличаются от этой.

Венеция. Осень 1569 года

В этот день Агостино Барбариго покинул дворец Палаццо Дукале раньше обычного.

Он завершил двухгодичную службу на Кипре и уже неделя как вернулся в Венецию. Однако вместо того чтобы отдохнуть в домашней обстановке, которой он так надолго был лишен, Агостино занимался докладами в сенате и Совете Десяти.

Венецианские сановники были обеспокоены тем, что неверно просчитали намерения Османской империи в отношении Кипра. Приезд Барбариго предоставлял им блестящую возможность разведать обстановку. С тех пор как морской командующий вернулся домой, отслужив положенный срок, турок волновало даже не то, что он доложит властям о происходящем, сколько сам отзыв домой.

Даже когда обычное собеседование по выполненному заданию оказалось завершено, сановники еще несколько дней забрасывали его вопросами, желая знать мнение Барбариго, и при этом каждый раз покидали сенат затемно.

Однако Барбариго не унывал, хотя, прибыв в Венецию, он только и делал, что ходил во дворец. Флотоводец происходил из благородной семьи аристократов, поэтому чувство долга перед республикой оказалось неотделимым от него, подобно крови, текущей в венах.

Но жена Барбариго, тоже воспитанная в аристократической венецианской семье, не жила по принципам мужа. Он чаще отсутствовал, нежели бывал дома, поэтому даже когда он возвращался, это ничуть не влияло на ритм ее светской жизни. У них не было детей, а его племянник, которого они усыновили, служил помощником посла в Англии. Там в то время у власти находилась Елизавета I.

Барбариго вышел из дворца и направился к докам в Сан-Марко. Мягкий и теплый вечерний свет обволакивал его фигуру. На море стоял полный штиль. Гондолы, пришвартованные к доку, ожидали сановников, чтобы доставить их домой. Многие пожилые советники предпочитали из дворца отправляться на гондоле к самым дверям своего дома.

Барбариго был наконец свободен от затянувшихся расспросов и, наслаждаясь мягким солнечным светом, чувствовал огромное облегчение. Однако он знал, что вскоре ему дадут новое поручение. В такое время венецианские власти никак не могли оставить в покое человека, на протяжении двух лет служившего командующим на самой отдаленной венецианской территории — Кипре.

Барбариго отлично это понимал. Тем не менее он решил хотя бы на несколько дней уехать, чтобы расслабиться на своей венецианской вилле. Одна лишь мысль об отдыхе на вилле, окруженной фермами и полной юношеских воспоминаний, вызывала улыбку на его лице.

Однако прежде чем покинуть город, он должен был сделать еще кое-что. Это обязательство занимало его мысли последние два года, но только сейчас стало возможным его выполнить. Поэтому сегодня флотоводец покинул дворец через другую дверь, располагавшуюся напротив той, в которую он по обыкновению выходил, отправляясь домой.

Он собирался нанести визит в дом своего бывшего лейтенанта. Насколько ему было известно, это здание находилось в Сан-Северо, далеко от венецианского района для богачей.

Вечернее солнце светило за спиной. Барбариго легкой походкой перешел мост, разделявший длинный док на две части: Сан-Марко и Рива-делли-Скьявони. Флотские флагманские галеры находились у пирса вдоль Сан-Марко, а остальные боевые суда выстроились на Рива-делли-Скьявони. Когда доки не были заняты галерами, здесь бесконечными рядами стояли торговые суда.

Этот обширный порт давным-давно назвали Рива-делли-Скьявони, что в переводе означает «Славянский (Далматский) причал», — в знак уважения к Далмации, обеспечивавшей всем необходимым и военные, и торговые корабли Венеции — морской державы.

Многие рядовые моряки, служившие на венецианских судах, жили в окрестностях пирсов. Здесь находились даже православные греческие церкви. Прогуливаясь по набережной Рива-делли-Скьявони, Барбариго вдруг задумался, почему венецианские дворяне жили в таком районе. Однако он не стал углубляться в размышления. Ведь город Венеция и не делился на «богатые» и «простые» районы. Даже вдоль Гранд-канала стояло просто чуть больше богатых домов, чем на других улицах.

Барбариго пересек еще один по-венециански причудливо изогнутый мост. Он печально усмехнулся, подумав о том, что из-за долгого пребывания на чужбине даже забыл, какое наслаждение испытываешь, прогуливаясь по здешним местам.

Среди высоких венецианских дворян Агостино Барбариго не выделялся ростом. Но когда он находился среди восточных торговцев, далматских и греческих гребцов, наводнявших Рива-делли-Скьявони, его голова единственная возвышалась над толпой. А черная шерстяная мантия, которую флотоводец надевал на сенатские встречи, еще больше подчеркивала его рост.

Ему было немного за сорок. Волосы его до сих пор оставались густыми и почти полностью черными; коротко остриженные, они сильно вились. С такой короткой стрижкой оказалось гораздо легче надевать шлем. Черная борода покрывала нижнюю часть его лица, но, как и в волосах, здесь местами уже прокрадывалась седина. Барбариго носил бороду треугольной формы, и это доказывало, что он не был совсем уж равнодушен к своей внешности. А еще такая форма бороды придавала суровости его типично венецианскому лицу.

У него были глубокие и спокойные голубые глаза. И единственное, чем он отличался от расспрашивавших его сановников, так это загоревшей до светло-коричневого цвета кожей.

Он ничего не нес с собой, так как личные вещи лейтенанта уже были переданы по просьбе Барбариго ранее. Для него стало традицией по возможности посещать дома погибших, сражавшихся под его командованием, а также семьи убитых офицеров.

Он немного прошел вдоль Рива-делли-Скьявони, а затем свернул влево, на аллею. Этот путь проходил мимо церкви Сан-Заккариа, но был гораздо длиннее, хотя это казалось не столь уж важно. Флотоводец с детства был очарован церковью. Вообще-то его скорее притягивал ее фасад, нежели все здание в целом.

Церковь Сан-Заккариа всегда окружала тишина. В ее изящной форме, какую можно было встретить только в Венеции, не было ничего лишнего. Здание излучало благословенное спокойствие, возможно, дело было отчасти в том, что оно было полностью построено из белого мрамора.

Любуясь церковным фасадом, Барбариго каждый раз ощущал внутреннее спокойствие и легкость.

Хотя церковная площадь находилась менее чем в двадцати метрах от Рива-делли-Скьявони, сюда не доносились шумы из дока. Причиной непоколебимой тишины не было отсутствие прохожих на площади. Просто в отличие от других площадей Венеции эту сконструировали несколько иначе. Здесь можно было пройти лишь по одной стороне, а не переходить с аллеи на аллею, пересекая пространство. Возможно, именно благодаря отстраненности от мирской суеты церковь источала такое спокойствие. А остальные храмы в Венеции если и внушали подобное ощущение, то разве только глубокой ночью, когда все вокруг погружалось в сон.

Выйдя на площадь, Барбариго остановился. Церковный беломраморный фасад купался в вечернем солнце и отбрасывал мягкие тени. Мессу сейчас не служили. Может быть, потому вокруг и не было ни души, кроме единственного попрошайки, свернувшегося калачиком у дверей храма.

Барбариго наблюдал эту столь знакомую ему картину и понимал, что наконец-то вернулся домой.

Кафедральные двери распахнулись, и из них вышел мальчик, а за ним женщина.

Нищий, который казался спавшим, тут же поднялся и стал просить у посетителей милостыню. Сначала женщина хотела пройти мимо, но затем остановилась. Она что-то шепнула мальчику, а затем, вынув из своей маленькой сумочки немного мелочи, дала ему. Мальчик подошел к просящему, но не бросил подаяние, а нагнулся и высыпал монетки ему в руку. После этого мальчуган вернулся к женщине, ожидавшей его в нескольких шагах поодаль, и они вместе направились к аллее напротив той, где стоял Барбариго.

Без сомнения, это были мать и сын. В том, как женщина шептала мальчику на ухо и как он отвечал, чувствовалась особая близость. И незаметно даже для них самих эта близость со временем перешла в нежность, которая обычно возникает при взаимопонимании. Барбариго впервые за многие годы охватило чувство тоски по былому.

С первого же взгляда на мать Барбариго понял, что она — не венецианка.

Урожденные венецианки, как правило, были пышными женщинами с золотисто-рыжими волосами. И даже те, которые не были натуральными блондинками, подолгу осветляли волосы на солнце, добиваясь так называемого стиля «венецианских блондинок». Хотя голову женщины покрывала тонкая черная вуаль, было видно, что волосы у нее темные. Ее тело казалось стройным и гибким. По сравнению с большинством венецианок, шагавших тяжело и неуклюже, в ее походке присутствовала элегантная легкость.

Мальчику было около десяти лет. Его телосложение было гибким, как у матери, но мускулатура пока что оставалась по-детски неразвитой. Барбариго позабавило то, как он разговаривал с матерью. Сын следовал за ней по пятам, как щенок за хозяином, он не замолкал даже тогда, когда отставал от нее на пару шагов. Заглядывая снизу вверх в лицо матери, мальчуган перепрыгивал с одной мысли на другую. А она, не замедляя шага, нежно отвечала на каждый вопрос.

Мать и сын прошли под аркой по аллее, ведущей с площади. Дойдя до конца, где аллея была украшена рельефом с изображением Девы Марии, они повернули направо. Барбариго было с ними по пути, поэтому он следовал за двоими, отставая на двадцать — тридцать шагов. Ему хотелось задержать то чувство трепетной ностальгии, которое возникало при виде матери и ребенка.

Спустя некоторое время они вышли к каналу. Мать и сын шагали той же дорогой, но так как теперь она проходила вдоль канала, такая набережная называлась «фондамента» — «опора для пристани», а не «калле», что означало бы просто «дорожка». Венецию пересекали многочисленные каналы, оттого здесь повсюду встречались лодки. Поэтому всякое место, на которое можно было вытащить лодку, становилось еще и пирсом.

Пройдя немного по тротуару вдоль канала, они подошли к небольшому мостику Женщина с мальчиком стали переходить мост, сын все так же следовал за матерью. Барбариго вспомнил: чтобы попасть в Сан-Северо, ему тоже нужно было перейти канал в этом месте.

Флотоводец шел за двоими на расстоянии в пару дюжин шагов, но, добравшись до моста, потерял мать и сына из виду Их не было ни на мосту, ни впереди на дороге. Однако они не могли затеряться среди толпы, так как центр города был довольно далеко отсюда, кроме местных жителей, здесь редко кто бывал. Он увидел лишь кошку, крадущуюся по темной и унылой аллее, куда даже не проникал вечерний солнечный свет.

Барбариго вздохнул. У него было такое ощущение, будто некий темный занавес скрыл от его глаз столь трогательную сцену. С другой стороны, он сразу же вспомнил, куда и зачем шел. Флотоводец увидел маленькую адресную табличку из белого мрамора, прикрепленную к двери.

Венеция состоит из шести районов, так называемых «сестерье», каждый из которых, в свою очередь, подразделяется на кварталы — так называемые «пэриши». Таким образом, венецианские адреса состояли из номера дома, названия «пэриша» и указания соответствующего «сестерье».

Венеция стоит на воде, площадь суши здесь ограниченна, поэтому люди стремились и стремятся использовать каждый дюйм земли. О разнообразии способов использования участков суши свидетельствуют многочисленные названия — «пьяццо» (базарная площадь), «кампо» (площадь), «корте» (двор), «каре» (улицы), «викколо» (дороги), «фондамента» (тротуары) и «сотто портико» (переулки). В иных городах улицы определяются древнеримским способом, но только не в Венеции. Если в других городах адрес состоит из названия улицы и номера дома, то в Венеции такая система просто невозможна. И по сей день разыскать здесь дом по адресу очень сложно.

…Барбариго никак не мог найти нужный ему дом. Среди других зданий, плотно прижатых друг к другу, тут располагалась усадьба известной аристократической семьи Ириули. Ее адрес всего лишь на цифру отличался от того, который искал Барбариго. Он постучал в ворота, чтобы спросить, в какую сторону ему идти дальше. Слуга вежливо объяснил: нужный ему дом находится сразу за домом Ириули, — сообщив, как туда добраться.

Наконец Барбариго добрался до места назначения. Дом был практически скрыт от глаз прохожих растущим рядом деревом. Флотоводца впервые посетила мысль, что строения здесь теснились именно из-за ограниченности суши, даже дворянские дома не стали исключением. Такая система позволяла городу вместить всех приезжающих, а их было немало благодаря процветающей международной торговле. Здание, к которому подошел Барбариго, было как раз одним из съемных домов.

Над его головой в тени желтой листвы висел маленький металлический колокольчик для посетителей. Помешкав, Барбариго позвонил. Спустя пару минут дверь приоткрыла женщина лет пятидесяти, и посетитель, не заходя, объяснил причину своего визита. Он остался стоять, а женщина ушла доложить хозяйке о госте.

Пока Барбариго ждал, он размышлял о тосканском акценте служанки.

Она вернулась и впустила его, на сей раз распахнув двери полностью. Двор оказался настолько небольшим, что его трудно было назвать садом. Желтые листья непрерывно падали на землю. Каменная лестница сбоку дома вела на второй этаж, где и находился вход в помещение. Служанка провела Барбариго мимо прихожей, через маленькую комнатку, а затем открыла дверь в следующее помещение, где оставила его ждать, и удалилась.

Комната походила на гостиную. Она была небольшой, с двумя окнами на южной стороне, открывавшими вид на канал.

В Венеции солнечный свет обычно с трудом проникал в окна из-за узких каналов и четырех-пятиэтажных зданий, расположенных слишком близко друг к другу. Очень часто, выглянув в окно, человек видел лишь стены соседних домов. Однако комната, в которой находился Барбариго, не была ни темной, ни мрачной.

Один из углов гостиной занимал полукруглый камин, но без разожженного огня. Вероятно, этот этаж и остальные над ним были жилыми. Несмотря на то что комната была маленькой, здесь оказалось приятно благодаря живописному виду из окна, чем не могли похвастаться большинство домов Венеции.

Агостино Барбариго обратил внимание на убранство комнаты. Мебель и отделка были флорентийскими, они отличались довольно хорошим качеством.

В доме ничто не нарушало тишину Барбариго даже на минуту забыл, зачем сюда пришел. Он стоял у приоткрытого окна, рассеянно глядя на канал внизу. Затем гость почувствовал чье-то присутствие, обернулся и увидел в дверях женщину в светло-голубом платье.

И тут Барбариго сделал нечто совершенно ему несвойственное. Узнав женщину, он тотчас забыл, как, по обыкновению, элегантно кланялся в знак приветствия. Флотоводец уверенно шагнул ей навстречу и взял ее руки в свои. Но на хорошеньком, слегка накрашенном лице женщины не оказалось и следа удивления. Она только нежно улыбнулась.

Однако этот момент сердечной близости так же неожиданно улетучился.

Они сели, и Барбариго тихим голосом стал рассказывать женщине об обстоятельствах, при которых два года назад погиб ее супруг. Она спокойно слушала, не проронив ни слезинки. Мужа убила турецкая пуля во время морского сражения около Кипра.

Семью сразу же известили о его смерти. Однако тела погибших не отправляли на родину, поскольку во время долгого переезда в Венецию разложения было не избежать. Как правило, их хоронили на ближайших заставах Венецианской республики. Так, венецианцев хоронили на кладбищах Кипра, Крита и даже на Корфу, который от Венеции находился в десяти днях пути по морю. Поэтому многие семьи не могли навестить останки родных. Но и любая могила, находящаяся даже в самой Венеции, едва ли содержала хотя бы прядь волос убитого.

Служанка что-то сказала, не входя в комнату. Тем временем в гостиной стало совсем темно.

Служанка внесла свечи, и вдова приказала ей позвать сына, а затем попросила Барбариго повторить мальчику все то, о чем он только что рассказал. Флотоводец, конечно же, согласился.

Когда мальчик вошел, атмосфера в комнате сразу же изменилась. Он лукаво улыбнулся, вежливо поздоровался и сел напротив гостя. Барбариго повторил ту же историю, но на этот раз он рассказывал таким тоном, каким один взрослый мужчина обращается к другому. У него не было своих детей, потому он не знал, как нужно себя вести с ними. Но он и не желал говорить с десятилетним мальчиком как с ребенком, сообщая ему о смерти отца. А тот держался со всей серьезностью, которой от него ожидали. Он внимательно и по-взрослому сдержанно слушал гостя.

Во время рассказа мать сидела поодаль, наблюдая за ним. Ее лицо не выражало печали. Наоборот, оно кротко светилось от счастья, будто она снова ощутила давно забытое тепло.

…Покинув дом, Барбариго сел в гондолу у моста, назвал гондольеру свой адрес и устроился в кабинке, обитой изнутри черной шерстью. Лодка заскользила по воде, а пассажир предался воспоминаниям. Мысль об отъезде за город на виллу совершенно покинула его.

Константинополь. Осень 1569 года

При первой встрече с Маркантонио Барбаро человек обычно предполагал, что ему далеко за семьдесят. И хотя он выглядел именно на столько, на самом деле ему было лет на двенадцать меньше.

Прежде всего он был худым, словно щепка. Несмотря на высокий рост, тело его, как казалось, состояло из одних костей и мышц, обтянутых бронзовой кожей. На голове практически не осталось шевелюры, а там, где волосы еще росли, они небрежно свисали, спутавшись с бородой, почти полностью поседевшие и лишенные всяческого ухода. Издалека «прическа» смотрелась словно взбитое серое облако.

Лицо Барбаро избороздили глубокие морщины, а его нос, хоть и тонкий, был по-орлиному изогнут. Такая необычная внешность, а в придачу еще и сверкающий, пронизывающий насквозь взгляд ни у кого не оставляли сомнений, что это — непростой человек. И такое ощущение еще больше усиливалось при разговоре с ним.

Столь явный внешний отпечаток на Барбаро наложила служба венецианским послом в Турции. И подобную самоотдачу работе можно объяснить лишь тем, что ему довелось родиться в стране, высоко почитающей дипломатов.

В августе 1568 года Барбаро направили в Константинополь. Изначально предполагалось — на год. Посол никогда бы не подумал, что останется там на целых пять лет, три из которых проведет в плену.

До назначения в Константинополь он служил посланником при дворе могущественной Франции. В то время нельзя было доверять даже союзным христианским государствам, а что уж говорить о Турции. Для Венеции она была особым случаем. Дело в том, что интересы обеих стран относительно Восточного Средиземноморья сталкивались.

Поэтому в Турцию Венеция отправляла самых маститых посланников, имевших, как правило, дипломатический опыт во Франции или Испании. А когда отношения с Турцией стали особенно напряженными, венецианский сенат использовал Барбаро в качестве своего козыря. Выбор был не случаен, ведь никто больше не умел так быстро схватывать обстановку в любом месте, где он появлялся. В одном из своих докладов в Венецию посол как-то написал: «Дипломатические переговоры с Турцией — это как игра в стеклянный мяч. Другая сторона может грубо бросить его, однако мы не можем ответить ей с той же силой, но и упустить мяч тоже не должны».

Все-таки неудивительно, что он выглядел на десять лет старше.

Назначение в Турцию, являвшуюся главным потенциальным врагом Венеции, даже в мирное время сулило дипломату по одной морщине в месяц. А так как все шло к тому, что в этом году турки бросят «стеклянный мяч» сильнее обычного, осень 1569 года показалась Барбаро холодной зимой.

13 сентября на венецианской судоверфи, в так называемом Национальном арсенале, разгорелся сильнейший пожар. Этот арсенал не являлся обычной верфью, он представлял собой целый сборочный конвейер, на котором работы велись в отлаженной последовательности — от установки основного корпуса и обшивки досками будущих судов до спуска на воду готовых кораблей. Здесь находились склады, откуда корабли снаряжали пушками, а солдат — огнестрельным оружием и арбалетами. Еще тут хранились приспособления для сборки парусов, а также значительные пороховые запасы.

Поэтому арсенал и располагался далеко от центра Венеции, в северо-восточной ее части. В городе, где совершенно отсутствовали защитные стены, это было единственное укрепленное место.

Итак, пожар начался поздней ночью 13 сентября. И когда огонь дошел до пороховых складов, три арсенала взорвались, после чего разразилось настоящее пожарище. Всего прогремело четыре взрыва, в результате которых четырнадцать тысяч дукатов пороха превратились в золу, а в крепостной стене была пробита сорокаметровая дыра. Даже находившиеся поблизости церковь и женский монастырь оказались разрушенными. Однако корабли пострадали меньше всего, сгорело лишь четыре галеры.

Жители Венеции знали о пороховых складах на верфи, поэтому, опасаясь непредсказуемых последствий, люди покинули свои дома и до утра укрывались в лодках. Весь Гранд-канал был заполнен такими лодками. И разве что везением можно объяснить, почему огонь не добрался до остальных пороховых складов. Сущей удачей оказалось и то, что всего несколькими днями ранее со склада на Корфу отправили двести сорок тысяч либр пороху. А несколько дюжин наполовину готовых галер просто чудом избежали серьезных повреждений.

Рабочие сразу же отремонтировали все, что разрушили огонь и взрывы. Верфь меньше чем за неделю вернулась к нормальному состоянию.

Между прочим, обычно требовался месяц, чтобы вести из Венеции дошли до Константинополя. Однако на этот раз благоприятные для турок новости перенеслись за море гораздо быстрее. О пожаре сразу же доложили турецкому двору, хотя о ремонте там узнали гораздо позже.

Получив первые отчеты о событиях в Венеции, реакционисты турецкого двора тут же принялись действовать. Уверенные в полной безнадежности венецианского флота, они утверждали: для Турции настал подходящий момент возвратить себе Кипр и Крит. Умеренная фракция, ранее успешно сдерживавшая порывы реакционистов, понимала, что теперь их трудно будет утихомирить.

Умеренные силы, напротив, оставались верны идеям предшествующего султана Сулеймана, умершего три года назад. Лидером фракции на момент описываемых событий был великий визирь Сокуллу — единственный из турецких высших сановников, с которым послу Барбаро удалось найти общий язык.

Умеренные, как это нередко бывает, являлись реалистами. Они осознавали, что экономическая мощь Венецианской республики укрепляет и Османскую империю.

Венецианцы не стремились во что бы то ни стало расширить свои владения. Все, что им действительно было необходимо, — это свобода экономических действий. В этом плане Кипр и Крит представляли особую важность для республики. А Турция владела обширными территориями в Восточном Средиземноморье. Поэтому турецкие представители умеренных считали: государственные интересы их страны по сути своей совпадали с венецианскими. Они не видели причин для войны с республикой.

Реакционисты же во главе с Пиали-пашой только укреплялись в своем мнении, поддерживаемые придворным окружением нового султана Селима. Реакционистская фракция представляла собой собрание идеалистов, свято преданных догматам Корана и уверенных в необходимости всемирного распространения ислама. Неудивительно, что христианские форпосты на территории империи они расценивали не иначе как унижение. В то же время у них не было убедительных аргументов в пользу возвращения Кипра и Крита. Годовые выплаты Венеции за пользование Кипром оказались для Турции экономически намного выгоднее, чем управление этой территорией.

Однако реакционистов ничто не могло переубедить. Ведь Турция являлась могущественной империей, превосходившей даже Испанию. Потому изгнание христиан из Восточного Средиземноморья сделалось для них делом чести.

Хотя султан Селим был сыном правителя, которого во всем мире называли Сулейманом Великолепным, все, что он хорошо умел делать, — это пить. В трезвом же состоянии Селим превращался в сущего тирана, способного на поступки, которых даже его отец в свое время себе не позволял.

Венецианское правительство отправило послу Барбаро полную информацию о пожарище на верфи. Судя по всему, никто в Константинополе, кроме него, не обладал более подробными сведениями о потерях венецианцев.

Барбаро счел необходимым сообщить обо всем великому визирю Сокуллу. Сопровождаемый только переводчиком, он отправился во дворец Топкапи, где предоставил великому визирю полный отчет о случившемся — от подробного перечисления ущерба до того, сколько времени и денег потребовалось для восстановления Национального арсенала. Предполагалось, что владение такой важной информацией поможет умеренным вернуть свое влияние.

А тем временем настроения при дворе до того разбушевались, что проще было бы потушить еще один пожар на верфи, нежели успокоить турецких сановников. Реакционисты ни в какую не соглашались с доводами великого визиря, приводя собственные аргументы. Так, они утверждали, что пираты напали на турецкие торговые суда в Эгейском море именно потому, что венецианские патрульные лодки отказались их защищать. А Кипр предоставил безопасную гавань кораблям рыцарей ордена Святого Иоанна, которые намеревались атаковать османские суда.

Это были лишь необоснованные обвинения. Но к сожалению, султан молчаливо соглашался с ними. Доклады посла Барбаро и раньше отличались исключительной своевременностью, достоверностью и полнотой сведений. Но теперь он с еще большим усердием принялся изучать обстановку. В итоге посланник посчитал нужным немедленно отправить предупреждение венецианскому правительству. В своем письме от 11 ноября он сообщил, что турецкие действия приобретают опасный характер. Позже в отчете от 19 ноября он это подтвердил, предоставив очевидные доказательства назревающей угрозы. Содержание второго отчета можно свести к нескольким пунктам: «Кораблестроение во всех турецких портах ведется интенсивнее обычного. Особенно активно ведутся кораблестроительные работы в портах Средиземноморья. Достоверный источник сообщил: повышенная активность организована с целью дальнейшего нападения на Кипр».

Поэтому он разослал письма командующим на Кипре и на Крите, советуя укрепить защиту.

Посол Барбаро настаивал на том, чтобы венецианское правительство немедленно начало срочные военные приготовления, в том числе отправило дополнительные силы на оба острова, в особенности — на Кипр. Ибо Кипр был венецианской колонией на протяжении более ста лет, но единственной военной силой Венеции на нем оказалась стража.

Византийская империя (известная как Восточная Римская империя) пала в 1453 году. Константинополь, ставший в том же году столицей турок-победителей, был поделен на два района по обе стороны Золотого Рога — собственно Константинополь и Перу (или Галату).

Во времена Византийской империи генуэзцы были единственными торговцами-иностранцами в Пере, а венецианцы и другие европейцы сосредоточились в Константинополе, протянувшемся вдоль побережья Золотого Рога. В этой части города венецианцы, лютые соперники генуэзцев, оказались лучшими торговцами среди остальных западноевропейских купцов. У залива Золотой Рог располагалось посольство Венеции, а также торговый дом республики. Присутствие венецианцев было здесь настолько доминирующим, что даже местный рынок специй люди привыкли называть «Венецианским базаром».

Однако после падения Константинополя в 1453 году все изменилось коренным образом. Генуэзцы, на протяжении веков пользовавшиеся торговым преимуществом в Галате, теперь потеряли свою силу. Венецианцы и другие западноевропейцы стали перебираться в Галату, переименованную в Перу. Поэтому оставшиеся в Пере генуэзцы вынуждены были делить территорию своего былого влияния с новоприбывшими торговцами.

Венецианское посольство и торговый дом также переместились в Перу. Все, что осталось в Константинополе, — рынок специй. В итоге Золотой Рог был переполнен лодками западных купцов, переправляющихся туда-сюда между Перой и Константинополем.

После потери генуэзцами своей торговой монополии никто более в Константинополе не мог сравниться с могуществом Венеции. Как следствие, даже венецианскому посольству по сравнению с другими представительствами в Пере было отведено самое лучшее здание. Сам город располагался на холме, над Золотым Рогом. А посольство Венеции находилось на самой вершине этого холма, откуда открывался панорамный вид на город.

Это здание трудно было назвать роскошным. В нем едва хватало места послу (а он, как правило, приезжал без семьи), его заместителю, секретарю и слугам, включая повара. Меблировка здесь не шла ни в какое сравнение с благородными венецианскими домами. И причиной подобного аскетизма обстановки оказалось далеко не отсутствие средств. Просто венецианцы боялись оскорбить султана даже малейшим проявлением расточительности.

…Барбаро выглянул из окна самой уютной комнаты — и его взору открылся Константинополь в лучах зимнего солнца. Округлые крыши и остроконечные минареты не оставляли никаких сомнений в том, что это был мусульманский город. Посол давно не рассматривал столицу так внимательно.

Вчера он отправил венецианскому правительству срочный отчет в двух экземплярах, используя разные шифры и способы доставки. Теперь оставалось лишь ждать ответа, а также довести до конца еще одно задание.

На случай войны необходимо подготовить меры безопасности для венецианских торговцев в империи — особенно для тех, которые находятся в Константинополе. Поэтому посол отдал распоряжение константинопольским торговым домам закупить побольше пшеницы на вывоз.

В продовольственном плане Венеция не была самодостаточной. Многие продукты (в первую очередь пшеница) ввозились в республику из причерноморских областей. Без такого взаимодействия с Турцией стране пришлось бы тяжело. И хотя Барбаро приказал увеличить импорт, тем самым на какое-то время обеспечив свой народ продовольствием, все же рано или поздно любые запасы заканчиваются. Однако заниматься подобными вопросами — обязанность правительства. Крит был единственной венецианской колонией, продававшей пшеницу на вывоз.

Как бы то ни было, на дворе стояла зима. Барбаро молился, чтобы политическая ситуация не изменилась хотя бы до сбора зернового урожая.

Люди отнюдь не лишены способности понимать истинное положение дел. И все же чаще они видят лишь то, что хотят видеть. Замечательный тому пример — реакция венецианского правительства на отчет Барбаро. Нельзя сказать, чтобы там обладали недостаточными сведениями о сложившейся обстановке или не желали ее объективно оценить. Но все же республика вяло ответила на предупреждение.

В сенате, где бурно обсуждали, какую военную и дипломатическую политику следовало вести дальше, мнения разделились. Одна фракция была уверена, что Турция собирается напасть на Кипр, другая же объясняла турецкое поведение лишь намерением поднять морские пошлины, что Османская империя довольно часто делала.

В соответствии с республиканской системой Венеции решения в сенате принимались большинством голосов. К помощи Совета Десяти, совещания которого проходили при закрытых дверях, прибегали лишь в том случае, если сенат не мог прийти к единому мнению. Но, обсуждая данную проблему Совет тоже зашел в тупик. Но все же Совету удалось по крайней мере достичь согласия по двум вопросам. Так было решено, во-первых, дополнительно отправить солдат на помощь Кипру, а во-вторых — запустить судоверфь на полную мощность.

Для наблюдения за работами на верфи назначили специальную комиссию из трех дворян. Председателем комиссии стал Агостино Барбариго.

Барбариго с удовольствием согласился на новую должность. Ведь теперь у него появился повод все время находиться в Венеции, не выезжая за город, на виллу в Виченце.

Каждое утро он покидал свой дом, садился в собственную гондолу и по Гранд-каналу плыл к верфи, куда его впускали по специальному разрешению. Рабочий день Барбариго всегда начинал встречей в своем кабинете с главными корабелами. В первую очередь обсуждалась тема военного кораблестроения и способы его усовершенствования, нередко эти беседы перерастали в горячие споры.

К примеру, во время таких дебатов решалось, стоит ли ставить на носу боевых кораблей остроконечные стальные прутья, которыми можно протыкать корпуса вражеских судов.

Другой темой были галеасы. Так назывались гибриды галеры и парусника. Много спорили о том, где лучше разместить на них пушки. На тот момент галеасы были последним словом в военно-морском деле, они имелись только у Венеции.

На верфи Барбариго съедал свой обед в компании корабелов. Ему обычно доставляли из дома свежеприготовленную еду, а начальники и рабочие разворачивали принесенные с собой завтраки.

Каждый день после полудня Барбариго заходил к вдове — она жила неподалеку отсюда. К тому времени ее сын возвращался из школы, перекусывал, и они с Барбариго вместе отправлялись на верфь, где Агостино продолжал работать. Десятилетнему мальчику нравилось сопровождать его, когда тот разговаривал с мастерами во время осмотра кораблей. От возбуждения у пухлощекого мальчугана сверкали глаза, вместе с Барбариго он поднимался на корабли и даже заходил внутрь. Порой он, задирая голову и глядя снизу вверх, забрасывал своего провожатого наивными вопросами.

После вечернего колокольного перезвона на верфи воцарялась тишина. Барбариго уже по привычке отводил мальчика домой к матери, после чего через весь город возвращался к себе. Иногда вдова приглашала его остаться на обед, и за трапезой Агостино видел, как скромно они жили. Однако при всей непритязательности блюд мать и сына отличали безупречные манеры и чувство собственного достоинства, какие редко можно встретить даже за самыми аристократическими столами. В этом плане и Барбариго было чему у них поучиться.

Женщину звали Флора. Она родилась в столь знаменитой флорентийской семье, что Барбариго каждый раз при упоминании их фамилии почтительно кивал. Со своим мужем она познакомилась, когда тот служил во Флоренции венецианским послом. Они полюбили друг друга, поженились и уехали жить в Венецию. Пожилая служанка была няней Флоры, она отправилась вместе с ними. А сын Флоры появился на свет уже в Венеции.

У родителей ее мужа было два сына. И выбор младшего они полностью одобряли, так как он женился на венецианской дворянке. Старший же взял в жены чужачку-флорентийку. После смерти мужа Флора с сыном переехали в скромный дом, тогда как семья младшего брата поселилась в родительском поместье.

Даже при всем желании Флора не могла вернуться во Флоренцию к своей родне. Ее сын являлся потомком венецианской аристократии. Это означало, что по достижении двадцати лет ему гарантировалось место в республиканском управлении. А в тридцать его могли избрать в сенат. К тому же родители Флоры давно ушли из жизни, ее старший брат унаследовал фамильное имение. Вдове достались дом во Флоренции и загородная вилла, но все это вместе со своим приданым женщина продала. На вырученные средства она приобрела государственные ценные бумаги, на дивиденды от которых они и жили. В Венеции семьям погибших солдат-аристократов пенсия не полагалась.

Правда, Флору совсем не угнетала скромность домашней обстановки. Она твердо заявила, что для нее единственно важно воспитать сына достойным венецианским гражданином.

Затем лицо женщины слегка смягчилось, она поблагодарила Барбариго за удовольствие видеть своего мальчика таким восторженным.

В присутствии Барбариго Флора всегда вела себя вежливо и сдержанно. Лишь однажды она отреагировала иначе на сказанное им. После обеда они шли вдвоем в гостиную, и от волнения женщина даже отшатнулась, когда Агостино произнес следующее:

— Рассекающий моря корабль может быть в безупречном состоянии, но и тогда в какой-то момент ему необходимо зайти в порт, на отдых и ремонт. Каждому кораблю нужна такая гавань.

Мальчик и пожилая служанка находились в другой комнате. У потрескивающего огня стояли только Барбариго и Флора.

Темные глаза женщины широко распахнулись и наполнились слезами. Через мгновение слезинка упала на щеку, а затем слезы покатились по ее лицу Она ничего не говорила. Агостино, как и в тот первый раз, сжал ее руки в своих ладонях, но теперь отпустил не сразу.

Они долго так стояли, затем Барбариго нежно поцеловал руки Флоры. Мокрые от слез, они были солоноватыми…

В итоге Барбариго устроил свою «гавань»: он снял дом, в котором мог бы встречаться с Флорой. Дом находился далеко от центра города, на полпути между жилищем вдовы и верфью. Здесь они не боялись быть увиденными.

Барбариго имел несколько адресов сдававшихся для проезжих купцов домов, и поэтому ему не составило труда воспользоваться одним из них. Это тесноватое жилище всего с двумя комнатами обладало одним большим преимуществом: здесь имелся черный ход.

Агостино понимал, что Флоре было бы трудно превратить свой дом в ту самую «гавань». Несмотря на три этажа, здание сложно было именовать особняком. К тому же там давно установилась атмосфера, в которой женщина всегда выполняла роль матери.

Не говоря ни слова, он передал ей ключ вместе с указанием адреса, дня и времени свидания.

Барбариго ожидал в доме — настолько малюсеньком, что одним взглядом можно было охватить весь его интерьер. Нервно шагая взад и вперед по комнате, он все больше раздражался, что на него было совсем не похоже. Неожиданно подумалось, что она и вовсе не придет. Но в ту же минуту он услышал легкий шорох, затем кто-то неуверенно вставил ключ в незнакомый замок. Он подбежал к двери, намереваясь открыть ее, и одновременно дверь толкнули снаружи. На пороге стояла она.

Ни слова не было произнесено. Барбариго впустил ее в дом, и Флора упала в его объятия столь же естественно, как скользящий на спущенных парусах корабль плавно заходит в гавань.

Барбариго был уверен, что наконец-то встретил женщину, которой он был нужен. Сердце его ликовало.

Венеция. Весна 1570 года

В мирное время лишь корабли Венецианской республики патрулировали восток Средиземноморья. И даже зимой, когда остальные страны, по обыкновению, разоружались, венецианцы продолжали морское бдение.

В других государствах с начала зимы и до самой весны из портов отправлялись лишь торговые суда. Но венецианские военные корабли плавали даже в суровые зимы, когда и купцы не покидали гавань. Во многих странах суда на время холодов либо поднимали на сушу, либо отправляли на ремонт. При этом гребцов, матросов и многочисленных солдат, как правило, отпускали, чтобы затем весной снова их нанять.

В этом плане Венеция, кроме как зимним морским патрулированием, более ничем не отличалась от остальных держав. В холодное время республике нужна была хотя бы одна действующая верфь, которая на случай войны могла бы в срочном порядке предоставить корабли. Этим обеспечивалась постоянная боевая готовность страны. А с началом весны и до осени, когда учащались торговые перевозки, число венецианских патрульных судов удваивалось.

В гаванях Венеции постоянно имелся резерв из десяти боевых галер, предназначенных для экстренных случаев в северной части Адриатического моря. На Корфу, у самого входа в Адриатику, как правило, стояли от шести до восьми галер, охранявших юго-запад Греции и южную часть Адриатического моря. Командир этой эскадры носил титул «капитана залива» — высшее звание в венецианском военно-морском флоте. Дело в том, что тогда Адриатическое море называли Венецианским заливом. Вход в «залив» проходил у острова Корфу, по сути, он являлся морскими воротами Венецианской республики.

Южнее Корфу, у острова Занте, море патрулировала крупная боевая галера. Затем, еще южнее, где кончалось Эгейское море, располагался Крит — основная венецианская база на востоке Средиземноморья. Крит находился под венецианским правлением, поэтому даже зимой остров патрулировало как минимум четыре галеры. Здесь же располагалась и эскадра, охранявшая морские пути в Северную Африку.

Далее к востоку, в наиболее удаленной части Средиземноморья, располагался Кипр, передовой венецианский форпост против Турции. Неудивительно, что и здесь республика разместила четыре боевые галеры. Как раз этой эскадрой Барбариго руководил пару месяцев назад.

Конечно же, такая расстановка боевых сил на море не являлась строго утвержденной. В случае военного положения эскадры перераспределялись в места наибольшей необходимости. При этом командующий корфианской эскадры отвечал за срочную переброску сил.

Но если начиналась настоящая война, то из Венеции к югу отправлялась основная эскадра во главе с главнокомандующим, которого назначало венецианское правительство. И тогда все командующие на базах подчинялись главнокомандующему — «главному морскому капитану», если буквально перевести это итальянское звание.

Зимой 1569/70 года эскадры у Корфу, Крита и Кипра патрулировали до самой весны, как обычно. На всех трех островах имелись верфи, оборудованные лучшими на то время техническими приспособлениями. И все же верфь в Венеции была на порядок современнее.

И если островные судоверфи, как и прежде, продолжали ремонтировать и торговые корабли, то на венецианской (в Национальном арсенале) в соответствии с тайным указанием вовсю усиленно велось военное судостроение. Торговыми же судами занимались частные верфи. Таким образом, теперь Барбариго мог наконец-то сосредоточиться на военных кораблях, чего нельзя было позволить на Кипре.

Военные суда, строившиеся на главной верфи Венеции ранней весной 1570 года, можно разделить на три класса.

Во-первых, здесь создавали боевые галеры — так называемые «тонкие галеры». Один такой корабль составлял сорок метров в длину, четыре — в ширину, возвышаясь на полтора метра над водой. На одной из мачт галеры диагонально устанавливали сорокаметровую нок-рею. Здесь имелось много парусов, которые поднимали или сворачивали в зависимости от ветра. А при попутном ветре поднимали большой треугольный парус.

На корме «тонкой галеры» имелись лишь одни сходни, притом — без закрепленной крыши. Эти сходни представляли собой каркасы, обтянутые парусной тканью. Подобное отсутствие излишеств объясняется тем, что боевые корабли, как, например, гоночные яхты, строились для четко определенной цели. Здесь не следовало отвлекаться на эстетические нюансы и вопросы комфорта.

На носу галер закреплялись острые стальные прутья, которые издали смотрелись словно птичьи клювы.

На корабле сто шестьдесят гребцов орудовали таким же количеством весел. На борту находились двадцать матросов, они поднимали и опускали паруса, бросали якорь и т. д. Каждое судно комплектовали шестьюдесятью солдатами.

Таким образом, личный состав галеры оказывался довольно скромным по сравнению с кораблями других стран. Те, как правило, плавали с многочисленными отрядами солдат. Зато в отличие от судов иных государств (особенно исламских) гребцы на венецианских галерах были свободными гражданами, а не скованными цепями рабами. Поэтому во время сражения они тоже вступали в бой, чем и компенсировалась малочисленность бойцов. Пушки устанавливали только в носовой части.

Корабли второго вида были на порядок крупнее «тонких галер». На каждом из них имелось по три мачты, более двухсот гребцов. По сравнению с галерами они были вдвое выше. Трапы располагались в носовой и кормовой частях. Трапы на корме снабжались твердыми крышами, обычно для размещения артиллерии ими не пользовались. Несмотря на то что это были довольно крупные суда, орудия на них тоже устанавливались только на носу.

По сравнению с «тонкими галерами» эти двигались намного медленнее, поэтому обычно использовались для торговых целей. Во время сражений, как правило, они являлись флагманскими кораблями. «Тонкие галеры», напротив, отличались подвижностью, они непосредственно участвовали в боях.

Когда большую галеру назначали флагманским кораблем, ее окрашивали в малиновый цвет, тогда как остальные корабли были темно-коричневыми. Даже весла на флагманском корабле имели тот же малиновый, так называемый «венецианский розовый» цвет. Ведь это был государственный цвет республики, цвет венецианского флага, который украшал вышитый золотом лев святого Марка.

…Сын Флоры, как обычно, гулявший с Барбариго по верфи, заметил в доке два готовых флагманских корабля. Он повернулся к своему провожатому и поинтересовался, кто будет на них плавать. Агостино, посмотрев на мальчика сверху вниз, с улыбкой ответил, что этого пока никто не знает. Тогда он даже не догадывался, что этим самым человеком окажется именно он.

Мало кто знал, что на верфи готовили еще один вид кораблей. Речь идет о галеасах, которые ласково прозвали «бастардами». Сочетавшее в себе характеристики парусника и галеры, это судно стало новейшим изобретением венецианского военно-морского флота конца XVI века.

При длине в сорок метров и почти десятиметровой ширине рядом с флагманскими кораблями галеасы казались меньше. При высоте в десять метров над водой они могли служить и в качестве парусников.

Но вместо треугольных парусов, так характерных для парусных судов, у галеасов паруса были квадратные. И если у большинства кораблей имелось по три главных мачты, на носу у галеаса располагалась четвертая.

Поскольку галеас напоминал помесь парусника с галерой, он не зависел от ветра, в любом случае корабль мог двигаться вперед если не на парусах, то при помощи весел. В отличие от боевых галер тут гребцы находились под палубой корабля, а не наверху.

Так как галеасы стреляли по противнику с расстояния и не вступали в рукопашный бой, как делали маленькие галеры, то и гребцы размещались в отдалении от боевой территории корабля. К тому же под палубой они были защищены от вражеского огня.

Грузные галеасы создавали большее сопротивление воды и ветра по сравнению с миниатюрными галерами, потому маневрировали гораздо тяжелее. Они изначально задумывались как плавучие артбатареи. Орудия, расположенные на трапе, занимали весь полукруг носа корабля. Нос, в свою очередь, состоял из трех уровней. Это позволяло десяти пушкам стрелять с углом досягаемости в двести семьдесят градусов. На правом и левом крылах находилось по четыре пушки, еще от десяти до двенадцати маленьких орудий располагались на кормовом трапе. Оттого подобное судно можно было без преувеличения называть «артбатареей». А учитывая мушкеты, галеасы способны были выдавать по шестьдесят выстрелов одновременно.

Соответственно и число людей на борту увеличивалось по сравнению с более мелкими судами. Так, каждому галеасу требовалось от четырехсот до пятисот человек. Однако население Венеции было крайне немногочисленным, потому не могло идти и речи о применении в битвах так называемых «человеческих волн» — излюбленного метода Османской империи. Для республики мобилизация артиллерии на море оказалась наиболее эффективным и экономичным решением проблемы нехватки ресурсов.

Но в морских сражениях Венеция не могла положиться на одни галеасы. Поскольку турки часто атаковали на маленьких галерах, неповоротливые венецианские суда из-за своей малоподвижности были бы не в силах защититься. Поэтому республика планировала использовать как галеасы, так и «тонкие галеры». В Средиземноморье, где ветры так часто менялись, невозможно надеяться на одни только паруса.

В начале 1570 года на верфи в Венеции ежедневно спускали на воду по одной галере. Поддерживая такой темп на протяжении нескольких месяцев, страна выпустила сто пятьдесят боевых галер, двенадцать галеасов и более тридцати крупных парусных шлюпок. Последние не играли значительной роли в бою, но зато на них доставляли еду и боеприпасы.

В конце XVI века только Венеция производила в таких количествах военные корабли.

Однако победа в войне не достигается исключительно техническим превосходством. В шестнадцатом веке сражения часто выигрывали страны, владевшие обширными территориями, а значит — густонаселенные. В этом плане просторная Османская империя являлась серьезным противником для Венеции. Последняя, по существу, была городом-государством.

В середине февраля 1570 года в Венецию прибыл грек с посланием от турецкого султана. Он остановился у французского посла в Венеции.

Так как здесь у турок не имелось собственного дипломатического корпуса, они часто поручали даже крайне важные дела своим греческим подданным. Последние при необходимости могли говорить и по-турецки.

За неимением дипломатов Турция не нуждалась и в организации своих постоянных посольств. Прибывавшие в Венецию турецкие посланники останавливались в обычных гостиницах. Но совсем недавно Турция и Франция заключили союз, поэтому делегат-грек, уполномоченный Османской империи, теперь гостил в доме у французского дипломата.

Двадцать седьмого февраля в зале сената в Палаццо Дукале греческий подданный султана зачитал послание правителя, после чего попросил ответа. В письме, написанном в агрессивном тоне с первого слова и до последней точки, Турция требовала возвращения Кипра. Неудивительно, что при этом воздух в зале накалился. В итоге двумястами двадцатью голосами против ста девяносто девяти сенат принял решение об отказе требованиям Османской империи.

Тридцатилетнее перемирие с Турцией, установившееся в 1540 году, подходило к концу.

Настроения назревающей войны более всего охватили государственную судоверфь. Временно были мобилизованы дополнительные рабочие, даже женщины. В воздухе стоял грохот от молотков работников, новые паруса ткали с лихорадочной скоростью. На верфи появилось много матросов, судосборщикам вовсю выдавались специальные входные пропуска.

Барбариго посчитал, что будет лучше прекратить брать мальчика с собой на вошедшую в бешеный ритм верфь. Ребенок хоть и очень расстроился, но отнесся к этому с пониманием. Однако встречи с его матерью Агостино прерывать не собирался.

В конце февраля Барбариго неожиданно освободили от занимаемого поста. Его тайно вызвали в Совет Десяти, где поручили новое задание.

Несмотря на свое незатейливое название, Совет обладал огромной властью. Он состоял не из десяти, а из шестнадцати участников — десяти советников, дожа и его шести депутатов.

Дож занимал свой пост пожизненно, а остальные шестнадцать членов Совета назначались на год. Все шестнадцать в разное время избирались из сената. При этом в правительстве Венецианской республики были представлены все возрастные группы: уже пожилой, как правило, дож, шесть его депутатов в возрасте от пятидесяти до шестидесяти, а остальные десять советников чаще были людьми тридцати — сорока лет.

В делах, требовавших срочности и секретности, Совет Десяти обладал правом принимать решения на свое усмотрение, не советуясь с сенатом или ассамблеей.

Совет являлся информационным центром для республиканских разведывательных органов. Даже сам факт передачи поручений кому-либо хранился в секрете. Имя выполняющего задание тоже не оглашалось, и Барбариго не был исключением. По его просьбе отъезд отсрочили на три дня.

Эгейское море. Весна 1570 года

Мне неизвестно, в чем состояло секретное поручение Барбариго. Но думаю, ответ на этот вопрос можно найти, просмотрев материалы, касающиеся Совета Десяти (сейчас эти документы хранятся в архивах Венеции). Лично я этим не занималась, так как изучала исключительно источники, относящиеся непосредственно к битве при Лепанто. В тех записях ничего не упоминалось о характере секретных указаний флотоводцу Барбариго. И все же мы можем восстановить его действия. Если объединить имеющуюся информацию с данными других исторических источников, то получится понятная картина основных событий.

В феврале 1570 года венецианское правительство назначило Себастьяно Веньеро так называемым проведиторе острова Корфу. Это звание было уникальным, оно использовалось только в Венецианской республике. В данном случае это означает пост высшего командующего армией, тогда как слово «губернатор» подразумевает высшее гражданское звание. Так как Корфу являлся важнейшим аванпостом, избрание проведиторе требовало той же серьезности, что и назначение посла в страну противника.

Когда Барбариго покинул Венецию с тайным поручением, ему формально тоже присвоили звание проведиторе. Но в этом случае термин было бы правильнее рассматривать с этимологической точки зрения — в значении «инспектор» или «наблюдатель». Теперь, когда война была неизбежна, Барбариго было поручено следить за военной подготовкой отдаленных венецианских аванпостов. Но дабы не провоцировать турок, его назначили на эту должность без публичного оглашения.

Под видом обычного инспектора Барбариго сел на корабль, на котором проведиторе острова Корфу Веньеро отправился занимать свой пост. То, что они вместе отплывали на одном корабле, было специально предусмотрено Советом Десяти.

Однажды судьба уже сводила Барбариго с Себастьяно Веньеро, когда оба участвовали в конференции по поводу территориального спора между Венецианской республикой и империей Габсбургов. Это было лет шесть назад. Тогда Веньеро выступал главным делегатом, а Барбариго занимал второстепенную должность. Уже тогда Барбариго стал свидетелем его скверного характера. Несмотря на свои семьдесят четыре года, Веньеро не утратил твердости воли и цепкости. В сущности, назначение его главным чиновником, ответственным за оборону Корфу, подразумевало решительное намерение Венеции противостоять Турции.

В марте Барбариго уже один и на другой галере отправился с Корфу на Крит. Он собирался тщательно осмотреть все аванпосты, расположившиеся один за другим, подобно бусинкам розария, вдоль северного побережья острова. Начиная с запада, они следовали в такой очередности: Ханья, Суда, Ретимнон, столичный город Кандия и, наконец, остров Спиналонга, известный своей неприступной крепостью, возведенной посреди моря. (Кандия — ныне Ираклион.)

А Турция вела себя так, будто и не намеревалась нападать на Крит. Однако решения в этой стране часто принимались совершенно спонтанно — по прихоти султана. Поэтому, учитывая значимость Крита для Венеции, укреплением острова нельзя было пренебрегать.

Во время своего выступления в сенате Веньеро точно определил, какой важностью обладают иностранные аванпосты для республики: «Корфу — это наш выход в море. Занте — гавань для всех кораблей, плавающих на востоке Средиземного моря. Кипр экспортирует в Венецию соль, а также вино и хлопок. Кроме того, на территории Кипра проходит венецианская граница. Крит нее — наш главный аванпост в Восточном Средиземноморье. Его значимость неоценима».

На Крите Барбариго встретил своего старого знакомого Антонио да Канале.

Род Канале, как и семейство Барбариго, был знаменит своим аристократическим происхождением, но в Антонио ничто не выдавало благородных кровей. Манеры Барбариго всегда отличались безупречной элегантностью.

Канале же, ровесник Барбариго, был полным и коренастым мужчиной, который скорее походил на обычного корабельщика. Но в душе он оставался типичным венецианским аристократом шестнадцатого века, преисполненным чувства долга.

Несмотря на должность командующего, во время сражений Канале никогда не носил доспехи. Он утверждал: стальные латы, хотя они и защищают в бою, вместе с тем очень сковывают движения. Поэтому для битв он обычно надевал специально сшитый костюм из стеганого материала, набитого хлопком. Костюм был с капюшоном и доставал до пола, чем-то напоминая современные лыжные комбинезоны. В таком одеянии его трудно было не заметить на линии фронта. Канале казался огромным белым медведем среди матросов, по обыкновению, воевавших в черном. Турецкие солдаты страшились его и называли Монгольским Белым Медведем. К концу боя сей странный костюм сплошь покрывался темно-красными пятнами вражеской крови.

Канале выделил для Барбариго галеру, на которой тот отправился дальше на Кипр.

За галерой следовали два сопровождающих судна. Миновав Крит, им предстояло войти в воды противника. И сам Кипр, хотя он и являлся венецианским аванпостом, находился в неприятельских водах. С 1522 года остров Родос (между Критом и Кипром) стал турецкой территорией. Кроме того, османские земли на юге Малой Азии от Кипра отделяла всего одна ночь плавания.

Но благодаря попутному западному ветру корабль, который не заметили турки, беспрепятственно проследовал на восток. Без помощи весел галера неслась на одних парусах на полной скорости, отчего ее то и дело кидало из стороны в сторону. Заснуть в каюте оказалось сложно.

Барбариго удалось ненадолго вздремнуть, но вскоре он проснулся от боли: очередным толчком его отшвырнуло на край жесткой деревянной кровати. Одеяло по пояс обмоталось вокруг тела, а пока он распутывался, мягкое прикосновение ткани к рукам напомнило ему о Флоре. Он вспомнил вечер, когда узнал, что между ними — разница в возрасте в пятнадцать лет. Тогда же выяснилось, что в прошлом их дороги часто пересекались.

Так, в двадцать лет Барбариго ездил во Флоренцию с отцом, которого отправили туда в качестве посла. Пятилетняя Флора жила на той же улице, где остановились дипломат с сыном. Пятнадцать лет спустя они снова едва не встретились: тогда уже тридцатипятилетний Агостино приехал в Мадрид в составе венецианской делегации, направленной по случаю коронации Филиппа II. Оказывается, Флора на тот момент тоже была в Мадриде: ее отец, прибывший в столицу по делам, взял с собой единственную дочь. Многие претендовали на руку девушки, но отец всем отвечал отказом. Однако вскоре после той поездки он все же выдал свою любимицу за венецианского дворянина.

Печально вздыхая в объятиях Барбариго, Флора как-то спросила, почему Господь не позволил им встретиться раньше.

— Должно быть, он ждал момента, когда мы оба будем нужны друг другу, — ответил Агостино.

— В таком случае, — недовольно проговорила женщина, — он бы сделал так, чтобы мы встретились в Мадриде. Тогда уже можно было и пожениться.

Он молча улыбнулся и нежно поцеловал ее волосы.

Обычно стоило только Барбариго подумать о Флоре, как все вокруг начинало напоминать ему о ней. В окно подул ветер, запахло морем — и он вновь переживал ту ночь, когда целовал слезы на ее щеках, а она в ответ лишь улыбалась и повторяла: «Я люблю тебя». Каждый раз, когда она после ночи любви шептала эти слова, глядя куда-то вдаль, Агостино чувствовал что любит ее еще сильнее.

Дело, ожидавшее Барбариго на Кипре, было не таким уж и сложным, но все же угнетало его. За полгода его отсутствия на острове ничего не изменилось. Венецианское правительство и не собиралось что-либо здесь улучшать.

Кипр — третий по величине средиземноморский остров (после Сицилии и Сардинии). Хотя кое-кто поспорит, что третьим является Крит, все же внутренние земли Кипра гораздо обширнее по площади. Для Венецианской республики, стремившейся не расширить, а удержать свои колонии, основным недостатком острова оказалась невозможность полного его укрепления.

Вдобавок ко всему, столица острова Никосия располагалась на равнине в глубине территории и была полностью открыта для массовых атак турецкой армии. При этом многочисленные порты с военными подкреплениями из Венеции протягивались вдоль побережья, вдали от главного города. Самой крупной и надежной крепостью Кипра была Фамагуста, располагавшаяся в пяти километрах от столицы. А между Никосией и главной гаванью острова тянулись сплошные хлопковые поля.

На Кипре было менее пяти тысяч солдат. Отчасти это объяснялось тридцатилетним миром между Венецией и Турцией, а также дефицитом человеческих ресурсов Венеции. Такого количества военной силы на острове когда-то казалось достаточно. Но не теперь.

До середины XV века небольшого отряда лучших солдат здесь вполне хватало. Однако времена меняются. И в 1570 году Турция стала противником Венеции. Всем было известно, что империя часто выигрывала битвы за счет количественного превосходства в солдатах. Так, даже для захвата крошечного острова Родос Турция выделила сто тысяч воинов. А на атаку крупного Кипра, учитывая удаленность острова от Константинополя и легкость доставки подкреплений, Османская империя, несомненно, отравила бы еще более серьезные силы.

Большинство жителей Кипра были православными греками. Они знали, что Турция гарантировала религиозную свободу всем своим территориям, не исключая Константинополь. К тому же мало кто из них понимал, что своим экономическим процветанием и развитием остров был обязан именно Венеции. Поэтому в случае турецкой атаки острова республике не приходилось рассчитывать на помощь киприотов.

Около середины апреля Агостино Барбариго вернулся в Венецию. Город был поглощен приготовлениями к приближавшейся войне. 7 марта дож, облаченный в официальное торжественное одеяние, отслужил мессу в церкви Сан-Марко, молясь о победе над турками. Так Венеция публично объявила о начале войны. Тем временем правительство отправило в Рим делегата с целью убедить папу Пия V в необходимости создания объединенного союзного флота против Турции. Итогом этих переговоров можно считать то, что папа, в свою очередь, послал собственного делегата к испанскому королю Филиппу II с предложением вступить в союз.

30 марта из доков Сан-Марко были отправлены на подмогу Кипру шестьдесят боевых галер. Эскадрой командовал вновь назначенный главный морской капитан Джироламо Занне. Этим шагом Венеция более чем ясно давала понять, что готова к войне.

Барбариго встретил эскадру в Адриатическом море. Он возвращался на север, в Венецию, а корабли стояли у острова Зара — главного венецианского аванпоста в Далмации. После назначения главным морским капитаном в подчинение к Занне переходили следующие командующие: Себастьяно Веньеро на Корфу, Марко Квирини и Антонио да Канале на Крите, Маркантонио Брагадин на Кипре.

Прибыв в Венецию, Барбариго несколько дней занимался докладами в Совете Десяти, после чего вернулся к своим прежним обязанностям на верфи. А Флора, чье присутствие и само имя напоминали о весенних цветах, встретила его, светясь от счастья.

В Константинополь весна пришла позже, чем в Венецию. Месяцем раньше посол Барбаро получил секретные указания от Совета Десяти. И от добавившейся ответственности ему казалось, будто северные ветра в проливе Босфор дуют сильнее обычного.

Совет Десяти, поддерживавший объявление войны, приказывал Барбаро как можно дольше сохранять мирные отношения с Турцией. Это секретное поручение было составлено чуть ли не на следующий же день после того, как венецианский сенат категорически отклонил требования Османской империи. Правда, для республики было делом обычным вести переговоры о мире и одновременно готовиться к войне. Поэтому и теперь поведение Совета не стало неожиданностью, но Барбаро от этого не было легче.

Слишком явное стремление сохранить мир турки восприняли бы как признак слабости. От Барбаро требовалось извернуться так, чтобы в итоге была достигнута цель, но при этом следовало не потерять уверенной политической позиции своей страны. К несчастью, великий визирь Сокуллу, единственный человек, с которым можно было рационально вести переговоры, теперь явно оказался в меньшинстве среди придворных. Но несмотря на это, он оставался великим визирем, поэтому разговаривать все же предстояло с ним.

Учитывая создавшуюся обстановку, пришлось вести переговоры втайне. Для этого Барбаро прибег к помощи доктора-еврея по фамилии Ашкенази. Он являлся лечащим врачом жены великого визиря и в каком-то смысле стал доктором и для самого Барбаро. Посол ежедневно посылал за ним, жалуясь на диарею.

Рим. Весна 1570 года

Кроме Маркантонио Барбаро, был еще один венецианский дипломат, имевший все причины мучиться диареей. Семья Джованни Соланцо относилась к прославленному венецианскому роду. Подобно фамилиям Барбариго, Канале и Веньеро, род Соланцо насчитывал более четырехсот лет. Эти имена не требовали особого представления не только в Венеции, но и во всех королевских дворах Европы.

Семья Соланцо дала миру немало выдающихся личностей. Один из них, Франсиско Соланцо, еще в начале XVI века сказал: «Великая сила может позволить себе все, что пожелает, — и в мирное, и в военное время. И мы должны признать, что Венецианская республика более не является этой силой».

Он был абсолютно прав. Именно поэтому Джованни Соланцо направили в Рим в качестве чрезвычайного делегата и полномочного посла. Хотя Венеция и выпускала в день по целой боевой галере, все же она более не могла в одиночку противостоять туркам.

Венецианское правительство не желало доверить столь ответственное дело своему действующему послу в Риме. Для задания подобной важности решено было отправить специального делегата. При этом правительство виртуозно скрывало от Соланцо информацию о секретных директивах Барбариго всеми силами удерживать с турками мирные отношения.

Однако в неведении пребывал не один Соланцо.

Точных сведений о возрасте Джованни Соланцо на тот момент не имеется. Но, исходя из продолжительности его службы в правительстве, ему было около пятидесяти. Пытаясь убедить папу поддержать Венецию, этот дипломат проявил весь свой опыт и умение.

Папе Пию V было шестьдесят шесть. Его избрали четыре года назад, в 1566 году. Восхождению Пия, однако, никто особо обрадовался. Даже по прошествии четырех лет люди смотрели на него со страхом и подозрением.

До избрания папой римским он тридцать лет прослужил инквизитором, из них последние десять — великим инквизитором. Многие слышали о случае с одним книготорговцем: за продажу запрещенной церковью книги его подвергли пыткам, в результате признали виновным и жестоко наказали. В то время кардиналом был как раз Пий, он самолично обнаружил злополучную книгу в лавке несчастного.

Он также публично осуждал Елизавету I за арест шотландской королевы Марии, открыто оказывал поддержку Екатерине Медичи во время французских религиозных войн. Закономерно, что Пий V презирал немецких протестантских монархов и датских купцов, нисколько не скрывая этой антипатии.

Папа был уверен, что восстановление единой католической церкви, которой мешала протестантская реформация, требовало кардинальных мер. Прошло всего несколько лет с тех пор, как на Тридентском соборе обсуждалась реорганизация католической церкви. Мир был поглощен католической контрреформацией под предводительством Пия V, принадлежавшего к ордену доминиканцев и поистине являвшегося идейным лидером церковной перестройки.

Многие народы, особенно итальянцы, разумно рассуждая, боялись Пия V и не доверяли ему. Они опасались, как бы Ватикан не превратился в инквизиторское судилище. А тем временем папа постоянно обвинял монархов в недостаточной преданности церкви. В Италии же, где до сих пор сохранялась религиозная толерантность, судебные процессы обходились без таких жестокостей, как, например, сожжения на костре. Зато подобные методы вовсю будоражили другие европейские государства.

Пий V был крайне несимпатичен Венецианской республике — самой толерантной стране Европы. Вместе с тем Венеции требовались христианские союзники. Как раз в то время папа дал обет не есть мясо, а питаться только яйцами, пока не будут искоренены ересь и все неверные.

Венецианский план убеждения фанатичного Пия V не отличался простотой.

Венецианские сановники прекрасно знали его презрительное отношение к Венеции — воплощению неверности церкви. И то, что восточный торговый форпост Венеции находился под угрозой, ничуть не подвигло бы папу оказать помощь. Конечно, сперва можно было обратиться к королю Испании, чтобы тот затем уговорил Пия V. Но испанский король совсем не одобрял присутствие венецианцев в Средиземноморье. Захвати турки Кипр, он бы скорее обрадовался этому, нежели расстроился.

В итоге Венеция все же решила воззвать к крестоносной сознательности папы-яйцееда. При этом важно было заставить всех (и христианских монархов, и самого Пия V) поверить в то, что инициатива создания союза принадлежит папе. Дабы эта хитрость удалась, ни полномочный посланник Соланцо, ни венецианский Совет Десяти ничем не выдали своего ликования, когда Пий V объявил о формировании войска против неверных. Они даже демонстративно попытались оспорить его решение. Антимусульманский крестовый поход должен был восприниматься всеми как идея папы. И только так венецианцы могли получить необходимый результат.

Пана Пий V теперь полностью посвятил себя организации кампании. Он так рьяно принялся за новое дело, что иной мог только подивиться, откуда в этом длинном, худощавом теле оказалось столько энергии. Рим то и дело отправлял посланников к королю Испании Филиппу II, который лишь ограничивался общими фразами и медлил с окончательным ответом. Ведь вырази монарх хоть малейшее одобрение в отношении создания альянса, Пий V тут же расценил бы это как повод привлечь короля к союзу.

Венецианская республика часто раздражала папу. Но чем больше его злили, тем сильнее становилось желание собрать антитурецкий флот.

Тем временем Венеция торопилась. Ненадежное положение Кипра заставило ее в этой спешке потерять бдительность. Формированию союзного флота было уделено так много внимания, что не оставалось времени как следует подготовить собственную эскадру.

Каждому, кто хоть что-то понимает в войне, не говоря уже о битвах на море, при ознакомлении с материалами становится ясно: союзный флот 1570 года представлял собой наспех состряпанную сборную солянку. Но очевидно и то, что время шло, мешкать становилось непозволительно.

Эгейское море. Лето 1570 года

Казалось, что за тридцать лет мира с Османской империей венецианское правительство окончательно разучилось реагировать на угрозу. Да и людей трудно было убедить в том, что мирное время прошло. Вдобавок ко всему именно сейчас правительство республики занималось избранием нового дожа.

Дож служил пожизненно, кто-то другой мог занять этот пост только после его смерти. Выборы нового дожа можно было проводить и быстро, но кабинет все равно оставался пустым с момента первых признаков немощности дожа и до его кончины. После этого еще какое-то время требовалось для избрания нового.

…В отличие от папы Пия V испанский король Филипп II не был фанатиком. Он прекрасно понимал, что на самом деле объединенный флот предназначался для защиты Кипра от турок. К слову сказать, королей Испании в мире издавна величали «католическими монархами». Поэтому Филипп просто не мог не откликнуться на предложение папы, учитывая формальную причину формирования альянса. И пришлось откликнуться на просьбу Пия V.

Но при этом Филипп II передал тайное указание Джованни Андреа Дориа, генуэзцу, командовавшему испанским флотом. От него требовалось не участвовать в сражениях, выгодных для Венеции.

И хотя явных доказательств, подтверждавших позицию Испании, не было, Венеция догадывалась, как обстоят дела на самом деле. Именно поэтому республика решительно отказывалась назначить по испанской рекомендации капитана Дориа главнокомандующим союзного флота. Его знаменитый дядя, Андреа Дориа, легендарный наемный капитан, прославленный под прозвищем Средиземноморская Акула, давно ушел из жизни. Но род Дориа до сих пор славился своими наемными военно-морскими капитанами. К тому же они предоставляли как корабли, так и матросов.

Во времена Андреа Дориа эта фамилия сперва служила папам римским, затем — французским королям, а позднее стала работать во славу Испании — злейшего врага Франции. Этот переход к испанской короне тогда расценивался всеми как крайне скандальный и возмутительный поступок. И теперь Дориа все так же служили при испанском короле, но капитаном стал племянник Андреа — Джованни Андреа Дориа.

Наемные капитаны работают за деньги, и в этом вся их суть. Поэтому, естественно, Венеция, подозревавшая истинные намерения испанского короля, не могла доверить флот такому капитану. Венеция и Генуя были полярно разными государствами, хоть и говорили на одном языке. Венеция тоже могла воспользоваться услугами наемников, однако предпочитала набирать людей для флота из местных граждан. Кроме того, республика настаивала на том, что на пост главнокомандующего необходимо назначить венецианского офицера, ибо треть объединенного флота предоставлялась Венецией. Король Испании находил это неприемлемым.

Тогда папа нашел компромисс, предложив на пост главы союзного флота адмирала, командовавшего папским флотом, — Маркантонио Колонну. Но на этот раз не соглашались ни Венеция, ни Испания. Огромную флотилию нельзя доверять человеку без боевого опыта.

Итак, христиане никак не могли прийти к согласию. Ситуация усложнялась.

В июле на южном побережье Кипра очутились три сотни турецких галер, перевозивших сто тысяч солдат. Хорошо укрепленный венецианцами север острова планировалось захватить позже. А вдоль южного побережья тянулись бесконечные засоленные земли, там имелось всего несколько гаваней для торговых судов. Турки без труда высадились на остров.

Затем османская армия двинулась на север и окружила киприотскую столицу Никосию. Несмотря на прибывшее подкрепление, венецианские силы здесь насчитывали только три тысячи солдат. И даже после того, как венецианскому правительству сообщили о положении на Кипре, на защиту острова дополнительно отправили всего четыре тысячи бойцов.

Узнав о действиях турок, христианская сторона решила временно назначить Маркантонио Колонну главнокомандующим. Местом сбора союзных эскадр объявили бухту Суда у Крита.

Для Венеции 1570 год стал годом отступлений.

Через месяц после окончательного решения Венеции до последнего бороться в войне с Турцией республика выделила эскадру из шестидесяти галер для обороны Кипра. Главным морским капитаном был Джироламо Занне. В середине апреля он ввел свои корабли в док портового городка Зары, где оставался на якоре еще два месяца.

По пути на Кипр экипаж его эскадры охватила тяжелая эпидемия. Проплыв на юг по Адриатике всего треть пути, они были вынуждены остановиться. Вскоре после того, как корабли отчалили от Венеции, болезнь начала подкашивать людей одного за другим. Когда же мор немного отступил, эскадра покинула Зару и двинулась к пункту своего назначения — на остров Корфу. Оттуда Занне послал домой отчет, датированный 5 июля (через пять дней после высадки турецкой армии на Кипре).

Венеция приказывала флотилии на Корфу отплывать на Крит, чтобы там присоединиться к союзной армаде.

Планировалось, что папская и испанская эскадры встретятся в южной итальянской гавани Отранто, а оттуда все вместе двинутся на Крит. Но испанская эскадра (как предполагали, под командованием Дориа) не явилась. Скудный папский флот из нескольких галер во главе с Колонной тщетно ожидал в Отранто. Тем временем испанская эскадра стояла в Мессине, всего в нескольких днях плавания от сборного пункта. Но Дориа так и не получил от Филиппа II приказания об отплытии.

4 августа венецианская флотилия в сто тридцать галер, ослабленная эпидемией, зато дополненная кораблями с Корфу и Крита, уже стояла в порту критского города Суда. Всем не терпелось добраться до Кипра, где уже началась ожесточенная война. Колонна и Дориа до сих пор отсутствовали. Июльская жара становилась все невыносимее для истощенных болезнью солдат. Венецианские командующие нервно ожидали, опасаясь очередного удара от турок.

19 августа Дориа наконец-то прибыл в Отранто. Заждавшийся Колонна приказал незамедлительно плыть дальше на Крит. Но только к 31 августа папско-испанская флотилия добралась до залива Суда. Эскадру Дориа с натяжкой можно было назвать испанским флотом, так как это были исключительно его же наемные корабли, солдаты и матросы. Но и теперь, когда все оказались в полном сборе, объединенный флот не мог сразу же отправиться на помощь к Кипру.

На корабле Колонны состоялся военный совет. Дориа откровенно тормозил ход обсуждения. В итоге окончательного решения так и не приняли. Сначала командир наемников мотивировал задержки тем, что на венецианских кораблях слишком мало солдат. А тех, кому предстояло непосредственно воевать в сражении (не гребцов и матросов), скорее, можно было назвать моряками, нежели бойцами. Из-за болезни на многих венецианских кораблях, обычно вмещавших по шестьдесят солдат каждый, сейчас осталось лишь по двадцать.

Венецианцы опровергали доводы Дориа своими аргументами: гребцы на их судах были вольными, в случае необходимости они могли тоже вступить в бой. И все же двадцати солдат для одного корабля оказывалось недостаточно. Венецианцы отчаянно пытались восполнить потери в живой силе за счет критских жителей. Но военно-морское дело было профессией Дориа. Можно считать показателем то, что на каждом из его кораблей находилось по сто солдат. В сравнении с венецианской эскадрой разница кажется очевидной.

И все же командующие от республики были неумолимы. Венеция предоставила сто тридцать галер и двенадцать галеасов. Каждый раз, когда доводы Дориа полностью опровергались, он предъявлял новые. Так, командир наемников утверждал, что затевать войну в это время года уже поздно. Правда, пока что не наступило и середины сентября.

Лишь последнее слово главнокомандующего было способно вывести совет из тупикового положения. Но главным оказался Колонна. При его спокойной натуре ему бы впору было служить посредником, отдавать же приказания просто не позволял темперамент. От человека, который едва мог собраться с собственными силами, едва ли можно ожидать решительного шага.

По сути, Колонна был за отплытие. И поскольку его методы убеждения не отличались твердостью, потребовалось еще несколько дней, чтобы уговорить Дориа отправиться на восток.

18 сентября 1570 года союзный флот отчалил от Крита. В его состав входили сто восемьдесят боевых галер, двенадцать галеасов и тридцать транспортов. Но к тому времени Никосия уже пала под напором ста тысяч солдат и шестидесяти пушек.

Объединенная флотилия была на полпути к Кипру, когда стало известно о падении Никосии. Турки разгромили город 8 сентября, то есть еще за десять дней до отправления флота из залива Суда. Трехтысячное войско, державшее оборону, было практически полностью уничтожено; погибли все участвовавшие в битве венецианские дворяне. Захватив столицу, османское войско двинулось дальше на восток, к сильнейшей киприотской крепости Фамагусте.

Падение Фамагусты оказалось бы равнозначным сдаче всего острова. Поэтому венецианские дворяне, находившиеся в крепости под командованием Брагадина, должны были любой ценой отразить атаку. Но и здесь оборона оказалась малочисленной: всего пять тысяч человек. Конечно, Фамагуста, прикрывавшая гавань сзади, по своей прочности не уступала крепостям Крита и Корфу. Но даже при таких укреплениях пять тысяч солдат без помощи извне физически не могли справиться со стотысячным войском неприятеля. Тем временем союзный флот так и не смог прийти к согласию.

Дориа, отстаивавший интересы Испании, утверждал: плыть к Кипру бессмысленно, флотилии следует вернуться обратно. Венецианские адмиралы настаивали на продолжении кампании, а Колонна их поддерживал.

Пока командующие спорили, погода на море изменилась: поднялся сильный ветер, полили обильные дожди. Дориа еще упорнее гнул свою линию, тогда как Колонна, непривычный к морской непогоде, начинал сдаваться.

Видя перемену настроений, венецианский главнокомандующий Занне придумал компромисс. Дабы уйти от шторма, он предложил свернуть с курса и двинуться через Эгейское море на север и попытаться атаковать Негропонте или Константинополь. Колонна согласился с этим планом, Дориа же, напротив, не одобрил его. Дни проходили, буря усиливалась, а решение так и не приняли.

Двадцать четвертого сентября союзная флотилия из ста девяноста судов повернула назад — на восток. Как сообщила венецианская разведывательная лодка, турецкая эскадра у Кипра состояла из ста шестидесяти пяти галер. Венецианские адмиралы Веньеро, Квирини и Канале готовились оказать Кипру помощь. При этом одним из крыльев флотилии руководил командующий острова Корфу Себастьяно Веньеро.

И все же главнокомандующим венецианской эскадры остался Джироламо Занне. Он сам раздумывал, стоило ли плыть к Кипру. Возможно, следовало отправиться атаковать Константинополь. В результате он отправил в подкрепление Кипру критскую эскадру с двумя с половиной тысячами солдат под командованием Марко Квирини. Остальные суда во главе с самим Занне отплыли назад — сначала к Криту, а затем к Корфу.

Однако уже на подступах к Кипру путь спасительной эскадре Квирини преградили суда пиратского капитана Улудж-Али. Христианам больше ничего не оставалось, кроме как уйти восвояси, так и не высадившись на Кипре. Крепости Фамагуста пришлось бы сдаться.

Основная венецианская эскадра тоже столкнулась с препятствиями по дороге на Крит, а затем — на Корфу. В пути ее сопровождали непрекращающиеся дожди и ветра. Когда они наконец-то добрались до острова, работники в гавани были ошарашены тем, как сильно стихия повредила корабли. Этим судам хотя бы посчастливилось доплыть до суши, многие же галеры и вовсе затерялись где-то в море.

Колонна и Дориа привели свои эскадры к Сицилии, в Мессину. Из-за суровых штормов они прибыли сюда только поздней осенью. Лишь эскадра Дориа вернулась, не потеряв ни единого корабля. Это и неудивительно, ведь капитан был морским виртуозом.

Так, в 1570 году союзный флот еще до начала сражения понес значительные потери. Благодаря близившейся зиме осада Фамагусты слегка ослабла, что обеспечило осажденным короткую передышку.

Венеция. Весна 1571 года

Полномочный делегат Венеции Соланцо предчувствовал, что этот год будет непростым. Папская антитурецкая коалиция, названная Священной Лигой, должна была просуществовать до полного достижения намеченных целей. Но ее успех зависел от действий короля Испании. Только папа мог уговорить Филиппа II.

Соланцо считал, что на помощь Фамагусте, пока она не сдалась, следовало немедленно послать отдельную союзную эскадру, он намеревался любой ценой убедить в своей правоте Пия V.

Родную Венецию буквально прижали к стене. Джироламо Занне отстранили от командования и приказали возвращаться домой, где его ожидало судебное разбирательство за пренебрежение государственными обязанностями. Вместо Занне на должность главного морского капитана (но сути — главнокомандующего) назначили проведиторе острова Корфу Себастьяно Веньеро.

В венецианском военно-морском флоте была создана еще одна должность, вторая в иерархии после главнокомандующего, — генерал-проведиторе. Это звание можно перевести как «вице-главнокомандующий», «заместитель главнокомандующего» или же «начальник адмиральского состава». В обязанности такого человека входило постоянно находиться при главнокомандующем, чтобы при необходимости заменить его. На должность выбрали Агостино Барбариго. Это решение подразумевало больше, чем могло показаться на первый взгляд.

На пост второго после главного морского капитана требовался бывалый человек с большим опытом морского командования. В 1571 году венецианский флот располагал двумя такими кандидатами. Это Марко Квирини, руководивший аванпостом на Крите, а также его заместитель Антонио да Канале. Оба были поистине людьми моря, за свои жизни они провели больше времени на воде, чем на суше. Первый был на пять лет старше Барбариго, второй — его ровесником. Но этих двоих сенат назначил проведиторе (в данном случае — контр-адмиралами), в иерархии командования они следовали после Барбариго. Возможно, «вторым после главного» избрали бы и не Барбариго, если б только этим «главным» не являлся Веньеро.

В том году Себастьяно Веньеро исполнилось семьдесят пять, но он был неподвластен возрасту. Хотя былая юношеская живость и ушла с годами, ничто в этом поджаром теле не выдавало старческой дряхлости. Его редеющие волосы и густая борода полностью поседели, но лицо освежал молодцеватый румянец. Его проницательные глаза горели жизнью, и он весь был истинным воплощением лидерства.

На Корфу Веньеро служил меньше года, и за это короткое время он успел покорить сердца венецианских моряков, служивших в Эгейском море. Они дали ему уважительно ласкательное прозвище Монсеньор Бастион, что в переводе означает Монсеньор Крепость, или же просто Крепость.

Вместе с тем Веньеро был крайне вспыльчив. Нервничая по пустякам, он обычно быстро успокаивался, но стоило ему по-настоящему разъяриться, как он полностью терял над собой контроль.

От венецианского главнокомандующего требовалось не только лидерское, но и политическое мастерство. Это было особенно важно в случае с союзным флотом, состоявшим из представителей разных стран. Воспоминания о прошлогодней неудаче оказались еще свежи, на этот раз сенат желал видеть на посту главнокомандующего человека с твердыми убеждениями, способного при надобности отстоять свою точку зрения.

Именно таким был Веньеро, и сенаторы единогласно избрали его на столь важный пост. Но их беспокоила вспыльчивость капитана. Поэтому рядом с ним поместили человека, который сдерживал бы этот огонь. Выбрали именно Барбариго — не потому, что он обладал большим опытом или заслугами в сравнении с другими кандидатами. Все избиратели (сенат, шесть депутатов дожа и сам дож Мосениго) ясно понимали, что Барбариго будет не только контролировать эмоции Веньеро, но и внесет личный неоценимый вклад в кампанию.

В январе 1571 года Барбариго покинул доки Сан-Марко на борту республиканского флагмана, выкрашенного в «венецианский розовый». Будучи командиром второго ранга, которому в случае надобности предстояло заместить главнокомандующего, ему было приказано плыть на флагманском судне.

На главном корабле развевались официальные флаги Венецианской республики — малиновые, с вышитыми золотыми нитями изображениями льва святого Марка, чуть больше обычного по размерам. Во время сражений эти флаги устанавливали на кормовых трапах корабля. Тогда на венецианских военных судах запрещалось помещать стяги с фамильной геральдикой капитана. Если на кораблях других государств часто развевались флаги с фамильными гербами, венецианские украшал лишь символ республики. Еще на отплывавшем теперь флагмане находился командный жезл, который дож лично вручил Барбариго с просьбой передать его капитану Веньеро, ожидавшему на Корфу.

Второй малиновый флагман, предназначавшийся для командующего Веньеро, тоже отправился из доков Сан-Марко вместе с пятьюдесятью боевыми галерами и двадцатью крупными парусными судами. Барбариго поручили доставить эти корабли, а также государственные стяги и жезл главнокомандующему на Корфу. Как только эскадра достигла пункта своего назначения, венецианская сторона стала готовиться к активным действиям.

А тем временем на материковой части республики вовсю вербовали солдат для восполнения недостатка в войсках. Хотя необходимое количество (пять тысяч человек) уже отправили, солдат продолжали перевозить на Корфу.

Прибыв на Корфу, Барбариго выполнил все задания, в том числе встретился с Веньеро, только-только вернувшимся с патрулирования Крита. Старик рад был видеть Барбариго спустя почти год. Он шутливо заранее поблагодарил Агостино за то, что тот отныне будет присматривать за ним. От кого-нибудь другого эти слова звучали бы саркастично, но Веньеро знал собственные слабые стороны и не был против, чтобы кто-то контролировал его.

Отставленный главнокомандующий Занне еще находился на Корфу, но Барбариго передал ему официальный приказ возвращаться в Венецию. Веньеро отдельно предоставил ему галеру, которая должна была доставить Занне домой. Там его сразу же осудили за пренебрежение государственными обязанностями, подвергли пыткам, признали виновным и посадили в тюрьму.

Паллавичини, морского капитана, служившего под командованием Занне и много лет назад ставшего его помощником, постигла та же участь. Этих двоих признали единственными ответственными за неудачу экспедиции 1570 года.

Тем временем Венеция отчаянно пыталась удержать Кипр. И успех ее усилий во многом зависел от Рима. В крепости на Корфу Квирини и Канале, в чьи обязанности входила мобилизация венецианских морских сил, много дней вели серьезные и обоснованные дебаты. Веньеро председательствовал на этих встречах, поэтому придворная духота и торжественность оказались здесь лишними. В споре сцепились обожженные боями командиры. Они распалялись в дискуссии, но все понимали, что ожидало Кипр весной.

Корфу. Весна 1571 года

Коренные корфиотцы были греками. Так как остров на протяжении более чем четырехсот лет оставался венецианской колонией, здесь оказалось немало выходцев из Венеции. И ко второй половине XVI века крови настолько перемешались, что даже по фамилии стало уже невозможно определить происхождение человека. А на двух других важнейших аванпостах республики, на Крите и Кипре, ситуация складывалась совсем иначе.

Хотя оба острова находились во владении Венеции столь же долго, как и Корфу, местные жители не были преданы республике, как корфиоты. На Крите колонисты так породнились с местными, что здесь нередко вспыхивали мятежи против венецианского правительства. Зато на Кипре, формально отошедшем в республиканское владение около века назад, разделение на венецианцев-правителей и греков-подданных оказалось довольно ощутимым.

Еще от Крита и Кипра Корфу отличали природные условия. На Корфу был прекрасный мягкий климат, там располагалось множество водоемов, озер, окруженных кипарисами. Венецианец менее всего желал умереть и быть похороненным на Кипре или Крите, поскольку отношение корфиотов оказывалось совсем иным. Островитяне с одинаковым почтением ухаживали за могилами умерших местных жителей и венецианцев.

На Корфу Агостино Барбариго остановился в доме одного здешнего влиятельного купца. Тот только что вернулся из Константинополя, куда ездил по делам. В Венецианской республике солдаты и торговцы часто делили кров таким образом. При необходимости военные плавали на торговых судах, а купцам в любое время могли предоставить в пользование боевой корабль. Постоянная нехватка населения в Венеции создавала спрос на «многостаночников» — людей, способных работать в разных качествах, становиться и дипломатами, и политиками, и солдатами, и купцами.

Торговцы, как правило, являлись ценным источником новостей. Так, от хозяина дома Барбариго получил подробную информацию о ситуации в Константинополе, где вовсю кипели антивенецианские страсти.

Барбариго знал: в течение последнего года посол Барбаро находился под домашним арестом в венецианском посольстве в Пера, но детали не были известны. Наверное, только Совет Десяти оказался в курсе всего. В сенате говорили, что Барбаро, несмотря на ограничения, продолжает присылать отчеты.

В соответствии с рассказами корфиотского купца иногда эти отчеты попадали в руки туркам. Но им не удавалось расшифровать кодовый язык текстов. Тогда турецкие чиновники шли к Барбаро с требованиями разъяснить написанное. И тот соглашался.

Барбаро расшифровывал им собственные послания, опуская те части, о которых не следовало знать, озвучивая лишь маловажную информацию. Купец хохотал, рассказывая об одной из таких сцен, свидетелем которой он оказался. Торговец поражался, насколько убедительно Барбаро дурачил турок.

Но Барбариго ни словом не обмолвился о своем роде занятий.

Нужно признать: даже в самых непредвиденных и трудных ситуациях жизнь не перестает идти своим чередом. Весной 1571 года Корфу, казалось, вот-вот взорвется от напряжения. Но в воздухе каждый день все сильнее пахло опьяняющей свежестью, характерной для этого времени года; на острове распускались цветы. Перед домом торговца раскинулось маленькое озерцо. А через пару месяцев должен был начаться сезон бризов, от которых вода покрывалась рябью. Но пока была весна, в озере дрожали изумрудные отражения кипарисов…

Агостино Барбариго вспомнил утро, когда покинул Венецию.

Сам дож со своими депутатами и почти весь сенат явились к докам, чтобы проводить флагманский корабль. На доже был ослепительный костюм, по правую руку от него стояла жена главнокомандующего Веньеро, а по левую — супруга Барбариго. Обе надели роскошные торжественные платья. Из Сан-Марко с колокольни церкви доносились праздничные перезвоны, отдавался эхом пушечный салют. Орудия стояли на выстроившихся по обе стороны флагмана лодках.

Малиновый корабль отчаливал, венецианский флаг, развеваясь на самом верху мачты, сверкал на солнце золотой вышивкой. Люди столпились в доках Сан-Марко и на набережной Скьявони, глазея на торжественную процессию военных судов, следовавших за флагманом адмирала Барбариго. Каждый верил, что этот год принесет окончательную победу над турками.

Барбариго стоял на палубе и прощался с провожавшими, как вдруг узнал в толпе женщину, которую любил. Он сам себе удивился, как смог ее различить. Но она, казалось, выделялась среди всей массы, теперь он больше никого, кроме нее одной, и не видел. Он поймал и удерживал взгляд Флоры, понимая, что по-настоящему любит ее. Ее сынишка стоял рядом и, как и все вокруг, кричал и махал руками.

Когда стало известно, что Барбариго станет правой рукой главнокомандующего, когда назначили день отплытия, мальчик умолял Агостино взять его с собой. Ведь говорили, что Паскалиго, капитан одной из сопровождавших Барбариго галер, берет с собой двенадцатилетнего брата.

Но Агостино категорически отказал мальчику, ссылаясь на то, что тому исполнилось всего одиннадцать. Конечно, мальчишка утверждал, что скоро ему тоже исполнится двенадцать лет, как и этому счастливчику, брату Паскалиго.

Однако Барбариго был неумолим. «В таком возрасте, — доказывал он, — даже один год имеет огромное значение».

Мальчик был расстроен, но больше не настаивал. И дело было не только в возрасте. Барбариго чувствовал сердцем, что сыну лучше было остаться с матерью.

В тот вечер, когда Агостино сообщил о том, что скоро ему предстоит уехать, Флора не проронила ни слезинки. Она лишь произнесла глухим голосом: «Если с тобой что-то случится, я этого не переживу». До того как Барбариго появился в ее жизни, она жила одна и сама растила сына. Но теперь, прикипев к нему всей душой, женщина утратила былое мужество.

Он уходил на войну, а потому не хотел обнадеживать ее пустыми фразами. Барбариго и сам не знал, что его ждало там. И если бы он взял с собой ее сына и с мальчиком бы что-то стряслось, Флора этого горя точно не перенесла бы. Однако случись что-либо с Агостино, она нашла бы в себе силы жить дальше, пока сын остается рядом. Барбариго не взял бы мальчика, даже если бы тому было шестнадцать.

Он не мог сказать Флоре и ее сыну, когда вернется, ибо сам этого не знал. А они и не спрашивали. Но зато он обещал писать.

Эти письма были единственным, что с трудом давалось Барбариго на Корфу. Он без проблем исполнял свои служебные обязанности: участвовал в восстановлении здешней крепости, в подготовке артиллерии, пополнении пороховых запасов, починке галер. На Корфу было особенно легко работать, поскольку моряк мог доверять местным жителям, как своим. Да и послания писать он тоже привык. Ведь в качестве заместителя главнокомандующего он должен был отправлять ежедневные отчеты правительству в Венеции. Но когда доходило до того, чтобы написать мальчику и его матери, он каждый раз не знал, с чего начать. А дни между тем проходили…

Наконец Барбариго решил писать им так, как он обычно составлял доклады — с перечислением всех событий за день: о том, кого встретил, куда съездил и т. д. Понимая, что письма могут перехватить враги, он, естественно, никогда не упоминал о секретной информации. И когда у него накапливалось достаточно таких листов, он отправлял их обычной почтой одним из скорых кораблей, отплывавших в Венецию каждые два дня. Единственным намеком на нежность в этих суховатых письмах была подпись в конце: «С любовью — ваш Агостино».

И все же эти нарочито пресные послания бесконечно радовали Флору. Ее же ответные письма очень напоминали подробные дневниковые записи. Каждый раз, когда Барбариго читал их, у него перед глазами возникала картина жизни Флоры и ее мальчика, жизни, наполненной взаимной любовью и привязанностью.

Константинополь. Весна 1571 года

Венецианский посол Барбаро лишился свободы ровно год назад, весной 1570 года — 5 мая, если точнее. Специально выделенный отряд янычар, имперских охранников при султане, явился в тот день в посольство Венеции в Пера. Командир отряда громко зачитал приказ, в котором говорилось: посол и вся его свита признаны представляющими опасность для государства, а посему будут заточены в здании посольства.

По правде сказать, Барбаро не ожидал такого послабления. Он полагал, что с началом войны турецкое правительство, не признававшее дипломатической неприкосновенности, сразу же закроет посла и весь его штат в крепостной тюрьме Румели-Хисари, что протянулась вдоль Босфора. Но турки ограничились тем, что просто запретили покидать здание посольства. Это подбодрило венецианца и убедило его, что османский двор не был намерен окончательно рвать отношения с Венецией.

В одно утро к посольству пришли работники и заколотили досками окна. С тех пор в здании было так темно, что даже днем приходилось зажигать свечи. Но главное — дипломатов не бросили в тюрьму. К тому же посол, как и прежде, отсылал отчеты на родину и поддерживал связь с великим визирем Сокуллу.

Он мог направлять доклады в Венецию, поскольку, несмотря на заколоченные окна, в посольстве бывали посетители — в основном венецианские купцы из Константинополя. Визиты сложно было запретить, ибо отсюда торговцы отсылали письма в свои лавки и склады, находившиеся в Венеции, на венецианских аванпостах или в крупных городах Европы. В то время республика была единственной европейской страной, поддерживавшей регулярную почтовую связь с Турцией. Ее почтовое отделение как раз и располагалось в здании посольства. Сюда приходили не только купцы из Венеции, но и из других стран.

С приходящими торговцами можно было передавать секретные письма. Будучи за границей, венецианские граждане, в том числе и купцы, действовали в качестве шпионов. Любой из них охотно согласился бы помочь Барбаро. Более того, многие соглашались для маскировки указывать свои имена на конвертах с конфиденциальной корреспонденцией.

Так как венецианское посольство было единственным, предоставлявшим регулярные почтовые услуги (в том числе и для отправки писем в Западную Европу), послы других стран в Константинополе столь же часто пользовались этой почтой. Изначально венецианскую почту организовали исключительно для коммерческих нужд, поэтому конфиденциальность и скорость доставок гарантировались, хотя все письма сперва прибывали в Венецию.

Затем корреспонденция, шедшая в другие города, передавалась туда через французского посла в Венеции. На тот момент Франция не ладила с Испанией, поэтому охотно выполняла любые пожелания республики.

Однако Венеция, в свою очередь, не очень-то доверяла иностранцам, стараясь обходиться без услуг Франции. Очевидно, республика судила по себе. Хоть ее почта и гарантировала быструю и безопасную доставку дипломатических писем в другие государства, венецианцы никогда не пренебрегали возможностью читать эти послания первыми.

Естественно, такой системе доверять не приходилось. Для скорости и регулярности доставки почта не ограничивалась маршрутом Константинополь — Венеция. По обыкновению, из османской столицы письма отправлялись сначала в город Каттаро, что находился на Адриатике и входил в турецкие владения, а оттуда на скором корабле доставлялись в Венецию. Когда венециано-турецкие отношения ухудшились, турки стали перехватывать корреспонденцию. Хотя дипломаты перебивали даты отправления и пользовались тайными посланцами, все же большая часть почты проходила через руки турок.

Поэтому венецианский посол начат шифровать свои отчеты. Метод применения смеси лимонного сока с молоком, ставший популярным в Средние века, давно устарел. Приготовленные таким образом чернила при письме сразу же исчезали на бумаге, а затем проявлялись, когда лист подносили к огню. Но туркам эта техника оказалась хорошо известна.

Венецианские дипломаты использовали великое множество видов кодировки — от совсем простых до сложнейших. В одном письме, как правило, встречалось несколько способов шифровки. Например, для одной из таких техник использовали небольшую круглую таблицу-дешифратор. По крайней (самой верхней) окружности наносили буквы алфавита. Затем на остальных концентрических кругах таблицы вписывались иноязычные алфавиты: греческий, арабский, латинский и другие. В результате послание, написанное, к примеру, на латыни, расшифровывалось в итальянский текст.

Другой способ заключался в заранее согласованной взаимозамене букв. Например, «А» означала бы «В», символ «В» декодировался бы в «А» и т. д.

Суть третьего шифровального метода была в следующем: слова писались горизонтально слева направо, но буквы через одну переносились по вертикали на следующую строчку. К примеру, слово «FLOTTA», переводимое на русский как «флот», записывалось так:

F О Т

L T A

Единственным недостатком всех кодировок было то, что написанный таким образом текст выглядел явной шифровкой. Поэтому существовал еще один, четвертый способ. При нем послания представляли собой нотные записи на стандартном пятилинейном нотоносце. При этом каждая нота означала определенную букву. Адресат просто подписывал под каждой из нот соответствующую букву, чтобы получилось исходное послание.

Хотя это был довольно остроумный способ, но все же большое количество листов с нотами, отправляемых из посольства Константинополя в Венецию, явно насторожило бы турецкую сторону, вызвав подозрения. Поэтому документы, закодированные в виде музыки, посылались другими путями: либо через купцов, уезжавших в Венецию, либо через Крит.

За пять лет пребывания в Константинополе (включая три года домашнего ареста) Барбаро отослал домой более четырехсот отчетов. По крайней мере именно столько получило от него правительство. Более половины писем оказались закодированы.

Туркам ни разу так и не удалось дешифровать его тексты. Это приводило к смехотворным казусам, когда придворные сановники несли перехваченные письма к заточенному венецианскому послу. Ну а Барбаро полностью искажал содержание своих отчетов, зачитывая туркам именно то, что они хотели слышать.

Связь Барбаро с османской партией умеренных поддерживалась, как и прежде, через медика Ашкенази. Но однажды Пиали-паша, авторитетный предводитель турецких реакционистов и ближайший советник султана, вызвал доктора и потребовал выдать истинную цель его частых визитов в дом великого визиря. Ашкенази что-то придумал на месте, но этот случай насторожил его. Поняв, что возникла опасность, посредник немедленно сообщил Барбаро и великому визирю о своем предположении: кто-то узнал об их тайных переговорах.

Подозрение пало на переводчика, который присутствовал при встречах Ашкенази с великим визирем. Доктор с трудом говорил по-турецки, без толмача было не обойтись.

Подозрение скорее всего каким-то образом подтвердилось, ибо Барбаро и великий визирь решили избавиться от переводчика. Ашкенази приготовил яд, а великий визирь привел задуманное в действие. И все получилось. В своем очередном закодированном отчете Совету Десяти Барбаро написал: «Пять дней назад доктор исполнил поручение». Письмо было датировано 19 февраля 1571 года.

Но его дипломатические труды в государстве противника оказались далеки от завершения. Однако венецианские эмиссары в якобы дружественном Риме тоже переживали не лучшие времена.

Рим. Весна 1571 года

Соланцо, направленному Венецией в Рим в качестве чрезвычайного делегата и полномочного посла, зима 1570/71 года показалась неимоверно долгой. К весне он во что бы то ни стало должен был добиться формирования Священной Лиги. Вся надежда оставалась на крестоносное сознание папы Пия V, чей энтузиазм нисколько не убывал (невзирая на ограниченную яичную диету).

В марте папские кардиналы отправились с посланиями ко всем европейским дворам, хотя погода оставляла желать лучшего. Однако Соланцо заранее знал, что эти усилия окажутся безрезультатными. Монархи преследовали собственные политические интересы. Им не было никакого дела до реакционных призывов Пия V.

В минувшем году император Священной Римской империи Максимилиан II, правивший Германией, Австрией и Венгрией, заключил с султаном Селимом пакт о ненападении. Это было сделано, чтобы предотвратить турецкие набеги на его территории. Однако такая отговорка не удовлетворяла папу.

На французском троне сидел Карл IX, но регентом страны являлась Екатерина Медичи. Франции, ввязавшейся в войну между католиками и гугенотами, вступить в союз просто не позволяли средства. К тому же, враждуя с Испанией, она уже вступила ранее в союз с Турцией. Поэтому ее участие в каком-либо антитурецком альянсе оказалось крайне маловероятным.

В Англии царствовала Елизавета I. Специальному посланнику папы даже не удалось встретиться с королевой. Ранее Пий разозлил ее, заявив, что поддерживает Марию Стюарт. Тонкий намек-метафора на то, что на самом-то деле он желал вынуть кинжал из сердца Елизаветы, тоже не помог. Глупо было бы ожидать от Англии хотя бы одного рыцаря в помощь союзу.

Португальский король тоже ответил отказом. Заявление Мартина Лютера о том, что турецкий народ стоял в десять раз ближе к истине, означало, что и немецкие протестантские принцы не собирались вступать в альянс.

Мальтийские рыцари Святого Иоанна поддерживали папу в стремлении опрокинуть ислам. Однако после войны с турками, произошедшей шестью годами ранее, истощенные иоанниты были не в состоянии принять участие в кампании. Но все же они пообещали папским посланникам, что предоставят три боевых галеры во главе с самим предводителем рыцарей.

Мантуя, Феррара, Савойя, Урбино, Лукка и Генуя тоже согласились вступить в союз. Но их взносы оказались скромнее. Это были лишь мелкие итальянские государства, а не великие державы, по сути, правившие Европой. Лишь Савойя и Генуя были готовы предоставить несколько боевых галер. Остальные страны посылали только солдат, возглавляемых королевской родней или иными дворянами.

Великое герцогство Тосканское, столицей которого являлась Флоренция, тоже намеревалось присоединиться. Поскольку Ватикан не располагал собственным флотом, Тоскана пообещала снабдить его военными кораблями. Ватикану (по сути, главному зачинщику союза) не хотелось снова оказаться беспомощным в военном плане, как это случилось во время прошлогодней неудавшейся операции. Папа обратился за помощью к Тоскане, которая как раз принялась за активное кораблестроение в надежде стать самостоятельной морской державой.

Великий герцог Медичи ответил согласием на просьбу папы, ибо преследовал собственные интересы: так он намеревался укрепить свою власть в Тоскане. Герцог пообещал двенадцать боевых галер с солдатами. Так была создана папская флотилия Великого герцогства Тосканского.

Но главными участниками союза снова оказались Венеция и Испания. Папский специальный посланник при мадридском дворе сосредоточил все свое умение и волю, ибо успех всей задумки зависел от последнего слова Филиппа II.

Убедить его оказалось не так-то просто. Весь март и апрель письма и эмиссары путешествовали из Рима в Мадрид и обратно. Венецианцы изо всех сил поддерживали видимость, будто главным инициатором крестоносного плана являлся именно папа, они не ходатайствовали активно перед испанским королем, дабы не вызвать подозрения. Так, венецианский посол в Мадриде ограничился лишь тем, что сообщил монарху: Венеция решительно настроена начать войну. После этого королю Испании оказалось еще труднее отказаться.

Испания недолюбливала Венецию по трем причинам.

Во-первых, Венецианская республика была единственным итальянским государством, не принадлежавшим Испании. Это мешало последней установить свою власть на всем полуострове. Испания уже господствовала в Неаполе и на Сицилии на юге, а также в окрестностях Милана и Генуи на севере. Король женил великого тосканского герцога на испанке, сумел подбить под свое влияние Ватикан, управляемый контрреформистами. Венеция являлась единственной серьезной помехой Испании в достижении собственных целей.

Во-вторых, несмотря на то что Венеция оставалась католической, она провозглашала религиозную терпимость. В отличие от нее Испания гордилась тем, что являлась эпицентром ожесточенной и непримиримой контрреформации. Венеция же на протяжении всей истории постоянно отступала от догматов Ватикана и отделила церковь от государства. По сути, она была единственной страной, в которой допускалась религиозная свобода.

Бежавшие от будоражившей Европу инквизиции отправлялись в Венецию, ибо только здесь они могли чувствовать себя в полной безопасности. В республике разрешалось читать книги, объявленные папой негодными для добрых христиан, и не опасаться при этом сожжения на костре. Лютер, Макиавелли, античная эротическая поэзия свободно продавались в венецианских книжных лавках.

В-третьих, хотя испанцы и венецианцы этнически имели латинские корни, все же оба народа разительно отличались друг от друга. Дон Кихот, к примеру, никак не мог родиться в Венеции. Антагонизм между двумя странами был культурным и историческим.

Но их взаимоотношения еще более усложнялись оттого, что они не могли обойтись друг без друга. Так, Венеция была не в силах отразить турецкую угрозу самостоятельно. С другой стороны, если бы Испания собралась удовлетворить свои территориальные амбиции в Северной Африке, без венецианской поддержки ей было бы не обойтись. Иначе говоря, обе стороны понадобились друг другу в борьбе с врагами, но при этом одна оказалась бы счастлива наблюдать падение другой.

А что касается религии, то здесь Испания и Венеция всегда расходились во мнениях. По словам одного безымянного современника, все попытки Пия V примирить обе страны были обречены на провал. Но сейчас создание союзного флота оказалось крайне необходимым для Венеции. В марте, в самый последний момент, полномочный делегат Соланцо получил от своего правительства указание согласиться на компромисс.

Размер флота Священной Лиги составлял двести военных кораблей и пятьдесят тысяч солдат. Менее крупная флотилия оказалась бы просто неспособной противостоять турецкой армаде. Теперь важно было определить относительный вклад каждой из стран-участниц. Под вкладом имелись в виду не только суда. Так как галерные сражения подразумевали рукопашные схватки, солдаты представляли такую же ценность, как и корабли.

Соланцо был особенно настойчив в ходе переговоров. Он понимал, что союзный флот будет обречен на поражение, если Испания предоставит только наемные корабли Дориа. Чего бы ему это ни стоило, он должен был выпросить у Испании эскадру посолиднее. И проблема здесь заключалась даже не в количестве кораблей или солдат, а в желании испанского короля участвовать в этом альянсе.

Финансовые доли участников союза соотносились следующим образом: Испания выделила половину общей суммы, Венеция — треть, Ватикан предоставил шестую часть. Если эти цифры сопоставить с соответствующими данными о кораблях, то становится ясно: солдаты альянса ценились на вес золота. Испания выделила семьдесят три корабля (пятнадцать из испанских портов, тридцать шесть — с подвластных Филиппу Сицилии и Неаполя, двадцать два — из наемной эскадры Дориа).

От Ватикана прибыло двенадцать кораблей, малые итальянские государства прислали одиннадцать галер, рыцари Святого Иоанна — три. Из общей численности в двести девять кораблей Венеция предоставила сто десять. Каждая страна внесла в союз столько, сколько могла.

Перечисленные выше цифры были приблизительными. Поскольку кораблекрушения в пути являлись обычным делом, реальные данные не могли оказаться известны, пока суда не бросят якоря в назначенном для встречи порту. Только тогда их внимательно считали.

Теперь Лиге следовало конкретизировать свои стратегические цели. Тут Венеция первая требовала точности, потому как именно из-за неясности в этом вопросе прошлогодняя кампания потерпела неудачу. На сей раз цели следовало точно сформулировать.

Венеция в первую очередь думала об оказании помощи Кипру. Испания же хотела использовать объединенный флот для нападения на Северную Африку. Папу не волновало место сражения — лишь бы это была битва против ислама. Но поскольку война между христианами и мусульманами вспыхнула именно на Кипре, он считал более логичным направить флот туда. Испания, осознававшая весомость своего голоса, отказывалась ограничиться лишь востоком Средиземноморья. Впрочем, испанские требования нельзя было назвать иррациональными, посему папа, а затем и Венеция пошли в конце концов на уступки.

Альянсом было решено вступить в борьбу с неприятелем в любом месте, где он встретится: на востоке или на западе Средиземноморья. Стороны условились, что в случае нападения Турции на венецианские территории союзный флот, не исключая Испании, поможет Венеции. А если Османская империя посягнет на испанские территории, Венеция и все остальные участники Лиги должны вступить в бой за Испанию. Эта договоренность была главным достижением Соланцо, который пытался добиться ясности относительно оказания помощи Кипру. Очевидно, он полагал, что остров, уже занятый на тот момент турками, по умолчанию считался венецианской территорией. Однако субъективное предположение и всеобщее признание — весьма разные понятия.

Были достигнуты соглашения и по другим пунктам. Так, решили, что флотилия Священной Лиги будет собираться ежегодно, а закончив к марту все приготовления, ее отправят на войну в апреле. Однако понятно, что в марте и апреле 1571 года альянс все еще находился на стадии переговоров. Все области, отвоеванные в сражениях с неприятелем, возвращались первоначальному владельцу-государству. Исключениями сочли только Тунис, Триполитанию и Алжир. Они в случае захвата достались бы Испании. Турецко-венецианская торговля пшеницей прекратилась, потому Испания пообещала: южный итальянский регион Апулия обеспечит Венецию зерном (юг Италии на тот момент входил в испанские владения).

Наконец оставалось самое сложное: выборы главнокомандующего объединенного флота.

Венеция, как и в прошлом году, оказалась против испанской кандидатуры — Джованни Андреа Дориа. Испания, в свою очередь, не соглашалась назначить на этот пост венецианца Себастьяно Веньеро, главнокомандующего республиканским флотом.

Переговоры окончательно зашли в тупик, когда и Венеция, и Испания отклонили компромиссное предложение Ватикана, который надеялся на то, что изберут Маркантонио Колонну.

Решение было принято в начале мая, когда Испания предложила свою вторую кандидатуру — герцога дона Хуана Австрийского. Венеция опасалась, что дальнейшее затягивание спора окончательно испортит планы альянса, потому и согласилась. Но даже в Мадриде мало кто был уверен, способен ли был дон Хуан руководить огромнейшей флотилией. А венецианские командующие, никогда прежде не слышавшие о герцоге Австрийском, тем пуще недоумевали.

Герцогу дону Хуану Австрийскому, человеку, чье появление на международной арене выглядело столь неожиданным, едва исполнилось двадцать шесть лет. Он был сводным братом испанского короля Филиппа II, хотя они и не росли вместе. Дон Хуан родился в 1545 году на юге Германии, в городе Гегенсбурге, от короля Карла (предыдущего монарха Испании) и одной немецкой аристократки. До четырнадцати лет он тайно воспитывался в семье королевского слуги. Карл умер, когда мальчику было тринадцать, в следующем же году Филипп II, унаследовавший трон, признал четырнадцатилетнего дона Хуана своим младшим братом.

Изначально мальчика готовили в священники, но с годами он стал проявлять все больший интерес к военному делу. Тогда старший брат Филипп II решил назначить дона Хуана главнокомандующим Испании. Очевидно, он увидел в юноше истинный военный талант.

В двадцать три дон Хуан уже участвовал в Алжирской кампании. Годом позже он возглавил антимусульманскую кампанию на юге Испании. Таков был его военный опыт к 1571 году. Несмотря на то что в обоих предыдущих сражениях Хуан Австрийский одержал победу, все эти битвы проходили на суше. Он ни разу не воевал на море. Поэтому Венеция беспокоилась, не опрометчиво ли доверять весь союзный флот молодому дворянину без малейшего военно-морского опыта, Однако Соланцо удалось устранить замешательство.

Хотя дон Хуан не являлся самим королем, а был лишь его младшим братом, все же он лучше и престижнее смотрелся в роли главнокомандующего, нежели наемник вроде капитана Дориа.

Соланцо утверждал, что именно благородное происхождение дона Хуана убедило Венецию назначить его главнокомандующим флотом. На самом же деле республика тем самым стремилась исключить кандидатуру Дориа. Чтобы никто не волновался из-за отсутствия у дона Хуана военно-морского опыта, венецианский полномочный делегат предложил такое условие: главнокомандующий союзной флотилией не имеет права принимать какие-либо решения без единодушного согласия Веньеро и Колонны. И Филипп II пошел на этот компромисс. Возможно, он был уверен, что посредством брата сможет управлять флотом на свое усмотрение.

То же условие применили и относительно заместителя главнокомандующего. Поскольку папа римский являлся знаменосцем кампании, на этот пост должны были выбрать представителя папской эскадры. На сей раз кандидатура Колонны оказалась вне конкуренции. Его обязанность заключалась в том, чтобы в случае необходимости принять командование флотом. Но, помня прошлый год, на него сложно было положиться. Однако соглашение по поводу совместного принятия решений в какой-то степени компенсировало то, что огромная союзная флотилия доверялась, по сути, двум непрофессионалам.

Местом сбора флотилии выбрали сицилийский город Мессину. Но насчет даты встречи трудно было определиться из-за огромного количества участников. А тем временем пять тысяч солдат, специально посланных из Венеции на Корфу, до сих пор не добрались до острова.

Официально Священная Лига была создана 25 мая 1571 года в Риме, где страны-участницы подписали соглашение. На специальной мессе в соборе Святого Петра папа благословил флаг, специально предназначенный для корабля главнокомандующего. Формирование альянса далось всем с трудом. Из-за всевозможных препятствий он стал полноценно действовать лишь спустя месяц.

18 июня венецианский посол в Константинополе Барбаро получил от Совета Десяти сверхсекретную директиву завершить мирные переговоры с Турцией. С этого момента Венецианская республика окончательно вступила в войну. В ответном закодированном послании своему правительству Барбаро сообщил: турецкая эскадра под командованием Али-паши недавно покинула гавань и двинулась в южном направлении.

Мессина. Июль 1571 года

Немногочисленный, а потому мобильный папский флот во главе с Колонной принялся действовать сразу после формирования Священной Лиги. Получив всевозможные благословения, Маркантонио Колонна покинул 15 июля Рим и отправился в Чивитавеккью — главный порт Папского государства. Там его ожидала часть солдат и моряков. Римскую эскадру встречал племянник папы Пия V, семья главнокомандующего и даже Орсини — заклятые враги рода Колонна. На берегу собралась вся римская аристократия, что являло собой поистине впечатляющее зрелище. Сюда же прибыли двадцать пять швейцарских гвардейцев и сто восемьдесят солдат пехоты, выделенных папой из гарнизона.

Двенадцать боевых галер, посланных великим герцогом тосканским, прибыли в Чивитавеккью с целым войском флорентийских дворян на борту. На многих аристократах была надета форма процветавшего тогда флорентийского религиозного ордена рыцарей Святого Стефана. Остававшимся в гавани кораблям Колонна приказал плыть в Мессину сразу же по завершении приготовлений. 21 июня он с двенадцатью галерами покинул Чивитавеккью и двинулся к Неаполю, где находился очередной порт для захода эскадры.

В порт Неаполя они вошли 24 июня. Условились, что эскадра Колонны будет ждать в Неаполе дона Хуана, следовавшего из Испании. По прибытии главнокомандующего папский флот проследовал бы дальше в Мессину вместе с главной силой союза — испанской эскадрой.

Колонна привез в Неаполь благословенный стяг Священной Лиги, который при более благоприятных обстоятельствах папа должен был лично вручить дону Хуану. И пока герцог австрийский не принял этот флаг, он не мог официально считаться главнокомандующим объединенного флота.

Тем не менее Колонна так и не дождался дона Хуана. Испания, господствовавшая на всем юге Италии от Неаполя до Сицилии, поместила своего вице-короля как раз в Неаполе. Когда Колонна поинтересовался у него о причине опоздания дона Хуана, вице-король не смог ответить, ибо сам ничего не знал.

Колонна, пусть и не очень одаренный в военном плане, но очень преданный, с тем же усердием, что и Пий, боролся за создание единой армады. Поэтому после трех недель ожидания в Неаполе он решил, что папской эскадре следует самостоятельно отправляться в Мессину. Благословенный стяг он передал вице-королю, и 15 июля его эскадра отчалила от Неаполя. Она двинулась через Тирренское море на юг, а вечером 30 июля вошла в гавань Мессины.

Венецианская флотилия под командованием Веньеро прибыла туда неделей раньше. Мессина расположена на восточном побережье Сицилии, прямо напротив итальянского полуострова, от которого ее отделяет узкий, но порожистый пролив. И хотя венецианская эскадра прибыла первой, ее путь был нелегким. По дороге сюда им пришлось немалым пожертвовать.

Еще до того как основная османская флотилия покинула порт, турецкие сановники приказали Улудж-Али развернуть партизанскую войну против венецианского флота. Улудж-Али, итальянец по происхождению и христианин в прошлом, отправил двенадцать высокоскоростных галер в сосредоточенную атаку против венецианских судов, следовавших на помощь Кипру. Будучи пиратом, он знал Средиземноморье как свои пять пальцев и передвигался крайне быстро на небольших судах. Когда все думали, что он все еще около Кипра, его неожиданно замечали в окрестностях Родоса. Мародерствуя несколько дней у южного берега Крита, Улудж-Али вдруг появлялся в водах у Мальты.

А еще он был отважен. Ему каким-то образом удалось потопить три крупных венецианских парусника, когда те по пути на Кипр остановились в открытом море. Вездесущее бдение турок на море постоянно препятствовало спасательной венецианской эскадре, как только та отплыла на восток от Крита. Однако даже Улудж-Али был не в силах контролировать всю Адриатику. Венецианские корабли размещались как на Корфу, так и около Крита.

Поэтому для Венеции было разумным временно оставаться на Корфу и Крите. Но опаздывавшие в Мессину союзные эскадры задерживали отплытие всей армады. И венецианскому адмиралу Себастьяно Веньеро пришлось сделать нелегкий выбор.

Он решил отправляться в Мессину, взяв с собой единственную корфиотскую эскадру. Критской эскадре он приказал также немедленно плыть в Мессину, как только она получит соответствующий приказ.

Этот шаг стоил ему непомерно дорого: в результате воды от Корфу до Крита остались фактически неприкрытыми. Но Венеция не могла поступить иначе. Веньеро взял с собой в Мессину пятьдесят восемь боевых галер и три галеаса. Он ожидал, что вскоре туда прибудет и Марко Квирини с шестьюдесятью кораблями.

Можно догадаться, каким было настроение у Веньеро, когда Колонна, опоздав на целую неделю, наконец-то прибыл в порт. Когда же венецианский адмирал узнал, что корабли задержались, так как дон Хуан не явился, ярости его не было предела.

Тридцатишестилетний Маркантонио Колонна скорее походил на придворного подхалима, нежели на главнокомандующего. Был он худощав, низенького роста, уже начинал лысеть. Его чересчур большие глаза оставляли впечатление, будто этот человек постоянно болел в детстве.

Веньеро же был высоким и коренастым мужчиной, он зачесывал назад седые волосы. Будучи в гневе, он не кричал, а лишь громко отчитывал задержавшегося, но при этом напоминал орла, который вот-вот набросится на голубя.

Однако Колонна оказался исключительно верным слугой папы Пия V. Он родился и вырос в одном из благороднейших домов Рима, а потому был на короткой ноге с испанской королевской семьей. Венецианский адмирал не мог себе позволить нагрубить человеку такого уровня. Присутствовавший тут же Агостино Барбариго сменил тему разговора, чем и спас положение.

Барбариго спросил у Колонны о Дориа, руководившем испанской эскадрой. Благодарный Колонна охотно подхватил новую тему с явным облегчением в голосе. Он ответил, что Дориа плавал из страны в страну с просьбой выделить корабли в поддержку союзного флота — кто сколько может. По предположению Колонны, он должен был уже подходить к Мессине. Но хоть вслух об этом никто не говорил, все трое (и Веньеро, и Колонна, и Барбариго) знали, что ожидание связано с доном Хуаном, и лишь это по-настоящему их волновало.

Дон Хуан, находившийся в центре всеобщего внимания, покинул Мадрид 6 июня и направился к Барселоне. Маркиз де Санта-Крус со своими галерами уже ожидал его в гавани Барселоны. Все приготовления были завершены, они были готовы по первому же сигналу отправиться с эскадрой главнокомандующего дальше в путь. Но отплытие постоянно откладывали. Филипп II приказал эскадре доставить в Геную двоих дворян из Габсбургов, которые, погостив у своих испанских родственников, планировали вернуться в Германию, однако еще не подготовились к путешествию обратно.

Дон Хуан ждал. Жаркое барселонское лето находилось в самом разгаре. Наконец из Мадрида прибыли дворяне, отправление назначили на 20 июля. Прошло сорок три дня с тех пор, как дон Хуан приплыл в Барселону. 26 июля корабли достигли Генуи, где задержались еще на три дня из-за прощального банкета в честь немецких дворян. В Генуе эскадру пополнили шесть тысяч немецких солдат, две тысячи итальянцев и тысяча испанцев.

По обыкновению, эскадры, покидая свой домашний порт, не были экипированы людьми. Галеры отправлялись в путь лишь с группой главнокомандующих и несколькими матросами и гребцами на борту. По дороге они останавливались в портах, где добирали солдат. Солдаты (как правило, наемники) ожидали у каждого порта захода. Поэтому эскадра была вынуждена делать частые остановки. Испанская флотилия, у которой гребцы были невольниками, пошла тем же путем.

В отличие от испанцев венецианский флот в гребцы нанимал, как правило, свободных граждан. На отправившихся из Венеции кораблях плыли только командующие и судовые команды, а солдаты и гребцы присоединялись к ним в различных портах захода вдоль Адриатики. А к острову Корфу они подплыли уже в полном составе.

Корабли, доставленные доном Хуаном из Испании, должны были укомплектовываться в Генуе. 5 августа они вышли из Генуи в Неаполь, куда и прибыли 9 августа. Там они потратили еще десять дней на церемонию вручения папой христианского боевого знамени. И только после этого эскадра отчалила в Мессину 23 августа.

Мессина. Август 1571 года

Всеми ожидаемый дон Хуан внезапно прибыл в гавань Мессины, не послав вперед предупреждающего корабля. Солнце уже садилось за горами на противоположном берегу. Пролив окутало вечернее спокойствие, море золотилось, освещаемое закатным солнцем.

Ни Колонна, ни Веньеро не успели выстроить корабли для приветствия главнокомандующего. И все же с берега дали приветственный залп, после чего на воду спустили небольшие лодки с венецианскими и ватиканскими досточтимыми представителями. Теперь должна была состояться их первая встреча с командующим. В нетерпении они столпились в передних частях лодок и наблюдали за приближавшимся флагманом, на носу которого, конечно же, возвышалась фигура дона Хуана.

Он был хорошо сложен, высок. Хотя солнце освещало его со спины, все заметили чрезмерную бледность его кожи. Глаза у дона Хуана были ярко-голубыми, а волосы ослепительно отливали золотом. То, как он себя держал, выдавало утонченного человека.

Заметив корабли Колонны и Веньеро, выстроившиеся по обе стороны, главнокомандующий улыбнулся. Улыбка его обладала той непринужденностью и любезностью, какие появляются от чувства искренней уверенности в благородстве собственного происхождения.

Приветствия одновременно разразились с кораблей, собравшихся в гавани, и с берега, где столпились встречавшие люди. Над проливом на испанском и итальянском раздавались восклицания «Дон Хуан!» и «Дон Джованни!». Молодой человек мягко улыбался, подняв руку. Такое поведение слегка озадачило венецианцев, кичившихся своими республиканскими традициями. В Венеции не было принято кого-либо встречать так эмоционально.

Веньеро и Барбариго почувствовали облегчение. Вместе с тем оба с завистью признали значимость дона Хуана. Единственное, что пока было неясно, — это способность герцога выполнять обязанности главнокомандующего. Но по крайней мере одно его появление уже приободрило матросов и солдат.

Полагая, что главнокомандующий устал от столь длительного путешествия, приветственный банкет в тот вечер не устраивали. По той же причине и военный совет решили перенести на следующий день.

Только Колонна, как заместитель главнокомандующего, встретился с доном Хуаном. Содержание их часовой беседы точно неизвестно, однако позже Колонна отправил папе римскому письмо, в котором сообщил о специальной встрече с герцогом с целью убедиться, что последнему известно о договоренности по поводу принятия любых решений исключительно при единодушном согласии всех троих адмиралов.

Подхалим по натуре, Колонна отличался наблюдательностью. Он сразу же заметил постоянное присутствие гранда Реквезена рядом с доном Хуаном. И действительно, Филипп II поручил испанцу Реквезену под видом советника сопровождать дона Хуана, а по сути — контролировать его. Но Колонна желал встретиться с главнокомандующим один на один, без участия этого человека.

Первый военный совет собрался на следующий же день, 24-го числа, на борту главного флагманского корабля. Председательствовал дон Хуан, а Веньеро и Барбариго представляли Венецию. От Ватикана присутствовали Маркантонио Колонна и командующий войсками Просперо Колонна. Здесь собрались представители Савойи, Генуи и Мальты, выделивших корабли и людей, а также Флоренции, Лукки и Мантуи, отправивших солдат для союзного флота.

Гранд Реквезен молча стоял за доном Хуаном. В соответствии с секретной директивой испанского короля он должен был как можно дольше затягивать отправление единой флотилии. В случае же отплытия последней Реквезену следовало сделать так, чтобы корабли двинулись к Северной Африке.

На первом заседании военного совета подсчитали людей и имевшиеся суда. Венецианцы быстро разгадали намерение испанцев постоянно тормозить процесс.

— Эти толстощекие интриганы из Мадрида стоят своего короля! — процедил Веньеро, обращаясь к Барбариго. — Оба уже отплыли на лодке к своему кораблю…

На втором военном совете командование решило послать разведывательное судно. Никто не мог отрицать необходимости разузнать о вражеских планах и действиях. Гранд Реквезен предложил поручить это задание испанскому кораблю. Веньеро категорически отказался, ссылаясь на то, что венецианцы лучше всех ориентировались на востоке Средиземноморья. Испанцы же, в свою очередь, не соглашались отправить лишь венецианское судно. Тогда Колонна нашел компромисс, предложив назначить испанца капитаном разведывательного корабля, а его первым помощником — венецианского представителя. На том и порешили.

Такими темпами ежедневные военные советы все дальше откладывали выполнение намеченного плана. Еще одной трудностью оказался языковой барьер.

Испанцы говорили только по-испански, поэтому Веньеро требовался переводчик. Хотя Колонна вполне мог выступить в этом качестве, Веньеро считал, что римский дворянин в любом случае является сторонником Испании, а посему его переводу нельзя доверять. Переговоры часто затягивались надолго, так как переводчиком оказался Барбариго, чей испанский оставлял желать лучшего. Однако благодаря родственности языков итальянцы и испанцы довольно сносно понимали друг друга и без толмачей. Особенно хорошо узнаваемыми стали ругательства…

2 сентября Квирини прибыл с Крита в Мессину, доставив туда вторую венецианскую эскадру из шести кораблей. В тот же вечер в порт вошел Дориа во главе двадцати двух боевых галер. Южноитальянская эскадра под командованием маркиза де Санта-Крус пришла на следующий день.

Теперь армада была в полном сборе. Марко Квирини и Джованни Андреа Дориа, чьи лица были знакомы даже средиземноморским пиратам, присоединились к военному совету на главном флагмане.

С прибытием двух опытных капитанов работа совета, казалось бы, должна была ускориться. Но советник дона Хуана Реквезен настаивал: не следует ничего предпринимать до возвращения разведывательного судна. Отчасти он был прав. Поэтому все ждали еще четыре дня, пока не прибыло судно.

Венецианские командующие ночевали на своих кораблях, будучи готовыми к отплытию в любой момент. Они отказались квартировать на суше в Мессине, постоянное оттягивание отправления оказывалось для них невыносимым. Более того, никто не мог сказать, как долго это будет продолжаться. Веньеро рвал и метал. Хотя его помощники не могли позволить себе столь же открыто выражать свое недовольство, чувствовали они то же самое.

Фамагуста, осажденная турками, могла продержаться еще около года, но не дольше. Все, чем располагала Венеция, было направлено для союзного флота, теперь оказалось нечем защитить Кипр. Более того, в результате полного перемещения всего венецианского флота в Мессину греческие воды стали совершенно доступны для турок.

Пират Улудж-Али возглавил авангард турецкой эскадры, плывшей из Константинополя на юг. Он с энтузиазмом исполнял свои обязанности: грабил критские порты в Ханье и Ретимоне, даже сжег часть Корфу Затем он направился Адриатическим морем к северу, атакуя одну за другой венецианские земли вдоль Далматского побережья, после чего разграбил остров Коркула.

Коркула находилась в Адриатике, поэтому Венеция на всякий случай усилила здесь свои укрепления. Затем из отчетов стало известно о приближении турецкой эскадры. Пять тысяч солдат, которых все-таки собрали, намереваясь послать в Мессину, в итоге остались дома. Даже не добравшись до Адриатики, они стали бы жертвами этой османской флотилии.

Вся информация была в подробностях изложена венецианским командующим в Мессине, на что те ничем не могли ответить. Военному совету так и не удалось прийти к согласию.

Долгожданный разведывательный корабль вернулся 7 сентября. По просьбе венецианцев испанский капитан и его венецианский первый помощник докладывали поодиночке, что не было лишено оснований. Так, оба отчета полностью противоречили друг другу. Первый был обнадеживающим, а второй — удручающим.

Испанский капитан сообщал: турецкая эскадра из двухсот боевых кораблей и сотни транспортных судов направлялась из Корфу к Лепанто. Тогда многие из присутствовавших на совете впервые услышали название «Лепанто». Венецианцы сообщили о морской обстановке вокруг Лепанто испанцам и всем, кто не был знаком с востоком Средиземноморья.

Венецианский помощник капитана докладывал: турецкая эскадра состояла из ста пятидесяти боевых кораблей в относительно пригодном состоянии, а также примерно из сотни маленьких транспортных лодок. Их вооружение было нестандартным, оно в разы уступало по качеству тем же характеристикам венецианского флота. Успешно блокированная эскадра Улудж-Али теперь следовала на юг, чтобы соединиться с главным флотом. И все же точные масштабы флотилии Улудж-Али и число кораблей у Лепанто оставались неясными.

Военный совет признал отчет венецианца более значимым. В качестве подготовительного мероприятия совет решил организовать показательное построение.

Построение состоялось 8 сентября. Галера, на которой находились дон Хуан и остальные офицеры высшего командования, медленно проследовала вдоль выстроившихся в линию боевых кораблей.

Здесь собрались двести три галеры, шесть галеасов, пятьдесят маленьких галер (так называемых фрегатов) и тридцать широкопарусных транспортных судов. У фрегатов имелось по две мачты, наверху каждой из них развевался треугольный флаг. Фрегаты требовали по тридцать гребцов, вмещая по десять солдат каждый. Это были высокоскоростные корабли. Как правило, они использовались для разведки или передачи приказов.

Естественно, этимологически слово «фрегат» родственно английскому «frigate», что означает «сторожевой корабль». Как правило, каждый конвой включал два фрегата.

На кораблях, участвовавших в построении, находились матросы и гребцы, но совет приказал показать и весь солдатский личный состав. На кораблях красовались различные флаги и гербы, на палубах рядами выстроились все солдаты флота — от племянника папы до рядовых пехотинцев. Все они были в доспехах и с холодным оружием на поясе. Когда корабль дона Хуана проплывал вдоль линии, в рядах начинали шептаться.

Парад в темно-синем море под голубым средиземноморским небом поднял боевой дух армады. А молодой дон Хуан был особенно впечатлен зрелищем.

Симпатии главнокомандующего союзного флота постепенно менялись, хотя двое испанцев, которые в соответствии с приказом Филиппа II никогда не оставляли дона Хуана, казалось, ничего не заметили. В тот день перемены сыграли решающую роль. Гранд Реквезен несколько переоценивал собственные полномочия, возложенные на него испанским королем. Дон Хуан, в свою очередь, больше пекся о личной славе, нежели об интересах Испании, навязываемых ему сводным братом в Мадриде и обоими советниками в Мессине.

Но Реквезен и Франсиско не были единственными, кому монарх доверил свои интересы. Имелся еще генуэзец Андреа Дориа, руководивший королевской эскадрой. Дориа как раз попросили выступить первым на военном совете завтрашнего дня.

Капитану было всего тридцать два. Его имя «Джованни Андреа» можно толковать как «Андреа-младший». Действительно, он унаследовал мантию великого капитана морских наемников двенадцать лет назад, когда ему самому было всего двадцать. Джованни Андреа был мужчиной тучным, в чем совершенно отличался от дяди, который и в свои девяносто напоминал черного сокола. Рано облысев, Дориа-младший (видимо, из стеснения) никогда не снимал шлем во время сражений, а в мирное время всегда оставался в головном уборе. Но в присутствии дона Хуана ему все-таки приходилось его снимать.

Как генуэзский наемный командующий, Дориа располагал собственными военными кораблями, матросами и солдатами. Испания, которую с трудом можно было назвать морской державой, заключила с ним соглашение, по которому он обеспечивал страну реальным флотом.

Для Дориа в военном деле важными были не только победы. Военное дело являлось его профессией, лишь смерть могла положить конец этой карьере. Он получал тайные указания от Филиппа II. Поэтому претензии, предъявляемые Дориа на военных советах, касались двух основных пунктов. Он утверждал: во-первых, на венецианских кораблях катастрофически не хватало людей, с таким малочисленным составом нечего было и надеяться на победу над турками. Во-вторых, он заявлял, что уже идет середина сентября, а значит, сезон для морской войны завершился.

Оба испанца, советники дона Хуана, тоже мотивировали свое несогласие с венецианцами нехваткой солдат. Прошлогодняя эпидемия и пять тысяч бойцов, так и оставшихся в Венеции, привели к тому, что на каждом венецианском судне находилось по восемьдесят солдат. Для сравнения — на каждой испанской галере имелось по двести воинов.

Венецианцы отвечали, что их гребцы — свободные граждане, которые тоже могут сражаться во время боя. Но этот аргумент оказался малоубедительным, когда речь пошла о схватках вплотную между галерами. Тем временем венецианцы, с нетерпением ожидавшие отплытия союзной армады, более не желали терять время на споры. Когда дон Хуан выступил со своим предложением, им ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Главнокомандующий предложил, чтобы испанские корабли передали часть своих солдат венецианцам. Это означало, что на судах, экипированных исключительно преданными республике людьми (венецианскими дворянами, служащими офицерами, рядовыми матросами, плотниками и гребцами из Далмации), появились бы чужаки. Веньеро утверждал, что такое моральное единство поддерживало людей, он до последнего не одобрял идею дона Хуана. Но близилась поздняя осень. Даже Веньеро чувствовал, что выбора нет.

И когда решение уже было принято, Дориа настаивал, что отплывать в этом году слишком поздно. В ярости Веньеро вскочил со стула. Хотя корабль, на котором они заседали, изначально предназначался для королевской фамилии, потолок в каюте был низкий. Казалось, что Веньеро, самый высокий из присутствовавших, готов проломить его головой.

— То есть вы предлагаете начать все сначала? — воскликнул пожилой венецианский офицер. Он по отдельности оглядел всех сидевших в комнате, и даже дона Хуана, после чего добавил низким голосом, от которого у всех пробежали мурашки по коже: — Есть ли здесь еще кто-то, кто намерен продолжать этот и без того затянувшийся грязный фарс?

Никто не ответил. Наконец заговорил Колонна:

— Адмирал Веньеро, мы все вправе открыто говорить. Здесь каждый может свободно высказывать свое мнение. Но когда речь идет о принятии решений, то если двое из нас троих согласны, третий обязан подчиниться.

— Кто дал Дориа право принимать решения? — парировал Веньеро. Затем он снова стал доказывать им необходимость немедленного отплытия. Колонна, явно напуганный этой пылкой тирадой, робко отдал свой голос за отправление.

Все взоры устремились на дона Хуана, сидевшего в центре комнаты. Проголосуй он против — и решение об отплытии будет принято двумя голосами против одного. А поведение испанской стороны давало все основания ожидать от главнокомандующего очередной демонстрации своевольного упрямства. И его голос обладал особой весомостью.

Бледное лицо молодого человека раскраснелось. Когда он встал, показалось, что его лицо горит.

— Мы поплывем, — произнес он.

Эти слова всколыхнули атмосферу в комнате. Венецианские командиры тут же объявили решение принятым.

Двадцатишестилетний принц не забывал, какой значимостью обладал главнокомандующий союзной флотилии из более чем двухсот кораблей. Его молодое сердце сладко сжималось при мысли о том, что, возможно, им наконец-то удастся расквитаться с неверными турками, которые последние сорок лет возомнили себя хозяевами Средиземноморья.

Огонь его надежды еще больше разгорался при виде новых венецианских кораблей — фантастических галеасов. Выстроенные в линию, они напоминали собой плавучие крепости. Дон Хуан находил невыносимым ждать еще год, чтобы наконец пустить в ход эти корабли. К тому же не было никакой уверенности, что в следующем году в главнокомандующие снова произведут незаконного принца (кем он, по сути, являлся). Сейчас же у него был шанс, и дон Хуан готов был поставить на него все.

Реквезен и Франсиско сверлили его горящими глазами инквизиторов, но это больше не имело ни малейшего значения для молодого принца.

Приняв окончательное решение, военный совет сразу же принялся за обсуждение деталей. Отплытие было назначено на 16 сентября. Выбрали именно эту дату, ибо она приходилась на воскресенье — святой для христиан день.

Мессина. Сентябрь 1571 года

Союзный флот, отправлявшийся из гавани Мессины, состоял из двухсот четырех боевых галер, шести галеасов, пятидесяти разведывательных и тридцати крупных транспортных судов, тысячи восьмисот пятнадцати пушек, тринадцати тысяч матросов, сорока трех с половиной тысяч гребцов и двадцати восьми тысяч солдат.

Большинство крупных пушек, особенно те, которые обладали наибольшей досягаемостью, были размещены на галеасах. Поскольку эффективность боевых галер заключалась в их мобильности, их не нагружали тяжелой артиллерией. Венеция предоставила для флота галеасы и более половины боевых галер: сто двенадцать из общей численности в двести десять.

Однако что касается солдат, то от Испании их было в три раза больше, чем от республики. В основном это были рекруты из испанских вассальных государств: из Южной Италии и Генуи. Иными словами, король Испании обеспечил три четверти всех солдат.

Двадцать восемь тысяч солдат были разделены по галерам не поровну. В соответствии с предложением дона Хуана часть испанских войск переместили на недостаточно укомплектованные венецианские корабли. Но при этом Мальта, Генуя и Савойя требовали, чтобы на судах, где находились адмиралы, плыли лишь их собственные солдаты. В итоге это привело к различию в числе солдат на каждой из галер. Так, например, на венецианских кораблях было менее чем по сто человек. Зато для испанских галер эта цифра составляла сто пятьдесят, а то и свыше ста восьмидесяти.

Многие венецианские суда вынуждены были принять дополнительно испанских солдат, но относительно кораблей первостепенной важности венецианцы упорно настаивали на полностью своем личном составе. Поэтому ни на одном из шести галеасов не оказалось ни одного пришлого солдата.

Венецианцы придерживались той же политики в отношении корабля, на борту которого находились главный морской капитан Веньеро и главный проведиторе Барбариго, а также галер проведиторе Квирини и проведиторе Канале.

Даже когда окончательно определились с датой отправления, военное командование еще несколько дней совещалось. Сначала решили применить трехчастный боевой порядок с левым и правым крыльями, а также расположением основной флотилии по центру. Для подстраховки, на случай особенно трудных очагов сражения, была создана резервная эскадра. Она смогла бы восстановить потери союзников.

Возник вопрос о месторасположении главного флагманского корабля дона Хуана, который являлся предводителем всего объединенного флота. Решили, что он станет в самом центре формации. Тут же, слева от флагмана, должен был стоять корабль адмирала Веньеро, а слева — судно Колонны. Поначалу испанская сторона настаивала на том, чтобы в целях обеспечения безопасности принца его флагман с обеих сторон сопровождали корабли Испании с грандом Реквезеном и прочими королевскими посланниками на борту. Конечно же, это позволило бы им не выпускать из поля зрения брата Филиппа II.

Веньеро снова запротестовал. Он утверждал, что фланговые корабли, экипированные неопытным составом, никак не обезопасили бы главнокомандующего, напротив, подвергли бы его опасности. Вместо этого он предложил, чтобы испанские корабли следовали сразу же за судном дона Хуана. Все согласились, ибо и на этих позициях испанцы-наблюдатели находились бы вблизи флагманского корабля.

В состав основных сил вошли шестьдесят две боевые галеры, включая главный флагман. Флагманские корабли испанской, венецианской и папской эскадр сосредоточились в центре, а остальные суда напоминали собой теснящуюся массу, где флагманы менее влиятельных участников боролись за лучшие позиции. В основные силы входили также мальтийские рыцари Святого Иоанна, суда Генуэзской республики и герцогства Савойского.

Чтобы легче различать три части построения, на кораблях главной силы подняли небесно-голубые флаги, на галерах левого крыла — желтые, на правом крыле — зеленые. Резервные силы были отмечены белыми флагами.

Под командованием Агостино Барбариго находились пятьдесят пять боевых галер левого крыла (с желтыми флагами). Но сам флагман Барбариго не располагался в центре, скорее, он был на дальнем конце крыла, иными словами, занимал крайнюю левую позицию во всей формации. Справа от Барбариго плыл корабль адмирала Канале, а Квирини замыкал дальний правый край левого крыла.

В каждой из трех частей плыли корабли от различных стран. Отправляясь на войну во имя Христа, они назвали себя союзным флотом Священной Лиги. Борцы за веру должны были на время забыть, к каким орденам или странам они принадлежали, дабы доказать свою готовность сражаться как один. Венецианская республика при этом обладала подавляющим большинством кораблей. Центр и правое крыло были разношерстными в плане принадлежности судов, но левое крыло являлось полностью венецианским. Из пятидесяти семи кораблей сорок три представляли здесь республику.

Дориа руководил пятьюдесятью семью боевыми галерами эскадры правого крыла. В том числе здесь располагались двадцать пять венецианских кораблей. В сражении, несмотря на крайнее нежелание венецианцев, им предстояло идти под командованием наемного капитана. Корабль Дориа занимал дальнюю правую позицию, другими словами — ему доверили передовую линию обороны правого крыла.

Тридцатигалерным резервом руководил влиятельный неаполитанский порученец короля Испании маркиз де Санта-Крус. В запасе находилось шестнадцать испанских и двенадцать венецианских галер.

Закаленные в боях моряки из Венеции и Генуи находились на главных стратегических позициях. По той же причине три судна с опытными мальтийскими рыцарями Святого Иоанна расположились на правом краю главной силы. Корабль главнокомандующего дона Хуана окружали другие крупные и сильные флагманы. Крайние левую и правую позиции доверили Барбариго из Венеции и Дориа из Генуи. Именно в таком боевом порядке предстояло сражаться христианской армаде.

Многие люди, приняв какое-либо решение, стремятся поскорее реализовать его. И сейчас все (кроме пешек испанского короля) с волнением и нетерпением ожидали 16 сентября — дня отплытия.

Первым покинуть гавань должен был авангард из восьми кораблей — шести боевых галер и двух легких сопровождающих судов. Воздух сотрясался от залпов пушек, стоявших в крепости у входа в гавань.

В течение дня эти восемь кораблей вели разведку на акватории в тридцать квадратных морских миль, а ночью плыли в десяти милях позади от главной эскадры. В сражении все они, кроме двух разведывательных судов, должны были занять свои позиции в центральной части боевой формации.

Вслед за авангардом из гавани вышли шесть галеасов. В то утро ветра не было, поэтому их тянули разведывательные корабли. В случае битвы шести так называемым плавучим батареям следовало выдвинуться на передовую линию. Планировалось, что пушечным обстрелом они застигнут врага врасплох, расчистив путь боевым галерам, которые, по сути, являлись главной опорой флота.

Вслед за галеасами на расстоянии в шесть морских миль в море двинулась эскадра правого крыла во главе с флагманским кораблем Дориа (с зелеными флагами на носу). Они плыли тремя колоннами.

Затем гавань покинули главные силы из пятидесяти шести военных кораблей (еще шесть галер уже плыли впереди в составе авангарда). В этой части сосредоточилось большинство флагманов. Корабли Веньеро и Колонны плыли по обе стороны от дона Хуана, составляя безупречно ровную линию. На флагмане главнокомандующего весла были ослепительно белыми, а на корабле Веньеро — малиновыми. Три главные галеры рассекали волны, на их мачтах высоко развевались небесно-голубые флаги.

Позади следовали пятьдесят пять кораблей левого крыла. Первым шло судно командующего Агостино Барбариго, а замыкал колонну флагман адмирала Квирини. При столкновении с противником корабль Барбариго должен был остановиться и дождаться, пока галера Квирини не встанет справа от него, завершив построение левого крыла боевого формирования. Суда этой части плыли с желтыми флагами.

Был уже почти полдень, когда из гавани ушел арьергард под командованием маркиза де Санта-Крус. А так как к тому времени поднялся ветер, тридцать галер с белыми флагами следовали на полной скорости, догоняя остальной флот. Тридцать парусников во главе с маркизом Давалосом неслись следом на всей скорости. Благодаря попутному ветру их не пришлось тащить галерами, вскоре они скрылись за горизонтом, подобно стае белых чаек.

Филипп II, взбешенный неожиданным поворотом событий, отправил дону Хуану послание, приказывая возвращаться домой. Однако письмо пришло в Мессину через три дня после того, как союзная флотилия покинула порт.

Ионическое море. Сентябрь 1571 года

Хотя союзная флотилия отправилась из Мессины, соблюдая боевой порядок, все же к Италии корабли приплыли вразброд. Около «носка» полуострова им предстояло справиться с быстрыми течениями пролива. Очередность галер при переправе была обусловлена степенью сноровки каждого из экипажей, но всем хотелось быть в первых рядах. Это порождало пустые споры. Одна из таких перебранок возникла между савойским и мальтийским флагманами.

По всем правилам рыцарский корабль, располагавшийся на правом краю основной силы, должен был переправляться первым. Однако савойская команда не признавала подобной привилегии и обратилась к дону Хуану с просьбой рассудить этот в общем-то пустячный спор. Главнокомандующий разрешил кораблю из Савойи плыть первым. Савойя предоставила всего лишь три судна, но зато на их флагмане находился сам герцог Урбино со своими военными советниками. В знак уважения к Савойе и герцогу Урбино дон Хуан расположил их главный корабль справа от Колонны, то есть прямо рядом с флагманскими судами командующих адмиралов.

Союзная флотилия постоянно расстраивалась не только из-за подобных инцидентов, но еще и потому, что итальянские моряки, представители морской державы, оказались намного опытнее испанских. Но все же трехчастное разделение на правое крыло, центр и левое крыло кое-как удалось сохранить.

На третий день плавания, 18 сентября, погода была все так же благосклонна. В тот день флотилия обогнула южный берег Италии — «носок» так называемого «итальянского сапога». Затем она вошла в Ионическое море.

Флот, состоявший из более чем двухсот кораблей, являл собой потрясающее зрелище. Но на берегу не оказалось никого, кто бы мог любоваться этой грандиозной картиной. Большинство людей давно ушли отсюда в горы, спасаясь от многолетних издевательств мусульманских пиратов. Улудж-Али, прославленный своими успехами на службе в турецком флоте, происходил из этих мест. Он родился в рыбацкой деревне под названием Кастелла. Когда юноше минуло шестнадцать, его похитили османские пираты, а затем продали в рабство. Говорили, что ни одному городу на побережье юга Италии не удалось избежать мародерства исламских морских разбойников.

Тем временем союзная флотилия проследовала на северо-восток — от «носка сапога» к его изгибу. 20 сентября они прибыли к месту, прозванному моряками Капо-делла-Колонна (Колонный мыс). Это был пятый день путешествия, и начался он довольно неплохо.

Поскольку на переправе они сэкономили время, дон Хуан приказал всем кораблям остановиться здесь на отдых. Однако люди, хорошо знавшие море, были против. Они утверждали, что небо по всем признакам предвещало грозу. Но главнокомандующий и слышать ничего не пожелал. В итоге весь флот пришвартовался в тени гор. Дон Хуан отослал к кораблю Веньеро лодку с предложением пополнить солдатский состав еще шестьюстами людьми, которые ожидали неподалеку отсюда — в городе Кротоне.

Веньеро посчитал, что это будет лишней тратой драгоценного времени, а посему передал несогласие, даже не посоветовавшись со своей правой рукой — Барбариго.

Веньеро стремился скорее добраться до Кипра. Он предложил дону Хуану без замедлений двинуться в путь по Ионическому морю к острову Занте. Пока главнокомандующий союзного флота решал, как лучше поступить, погода стала резко портиться.

В ту ночь на флотилию обрушился сильнейший ливневый ураган. Свирепые ветра бушевали над морем. Корабли окончательно прибило волнами к берегу, а многие суда даже подтопило. Впервые страх перед морской стихией сломил дворян и рыцарей, чьи гордость и достоинство на суше всегда оказывались непоколебимыми.

20-го и 21-го числа буря продолжала бушевать. Казалось, ничто не предвещало послабления. Флотилию разбросало во все стороны. Дабы хоть как-то упорядочить этот хаос и не допустить, чтобы корабли отнесло далеко друг от друга, суда сцепляли.

К ночи 21-го числа погода более-менее утихла. Но на предложение Веньеро сейчас же двинуться Ионическим морем (именно через открытое море, без остановок в портах) все ответили единодушным отказом. Страшась перспективы многодневного путешествия в безжалостном море, дворяне и принцы склоняли главнокомандующего к тому, чтобы флотилия проследовала дальше вдоль побережья. Однако они были согласны отправиться напрямую к «каблуку» полуострова через порт Санта-Мария-ди-Леука, а не тащиться вдоль изгиба через Таранто. Тем временем море успокоилось, что позволило кораблям поднять паруса.

Утром 23 сентября союзная флотилия уже видела на горизонте выступ Санта-Марии-ди-Леука, даже самые испуганные успокоились близостью суши. Поэтому, дабы земля всегда оставалась на виду, корабли намеревались оплывать Адриатику вокруг, следуя на восток — к Корфу. Благодаря прекрасной погоде очертания острова появились на горизонте уже утром 24 сентября. Теперь флот находился в греческой части Ионического моря.

Корфу окружало множество мелких островов. Весь флот стал вблизи острова Самотраки и ждал там, пока подтянутся отставшие корабли. Судно Веньеро направилось к Корфу — важнейшей морской базе Венецианской республики. Следовало предупредить венецианцев на Корфу, чтобы те встретили главнокомандующего дона Хуана как подобает, демонстрируя благодарность ему. Поэтому Веньеро вырвался вперед, дабы все и всех подготовить.

Море снова взыграло, и отчалившей от Самотраки флотилии было трудно соблюдать порядок построения. В этих окрестностях океан был сравнительно мелким, поэтому холодные северо-западные ветра легко нагоняли волну. Вплоть до 26 сентября флоту никак не задавалось войти в гавань Корфу.

Из крепости в гавани салютовали пушки. Из доков убрали торговые корабли, расчистив место для прибывшей армады.

Корфу обеспечивал защиту выхода в Адриатическое море, которое еще называли Венецианским заливом. Возвышавшаяся над гаванью крепость, построенная корфиотами, выглядела столь внушительно, что у тех, кто прежде не встречал более красивых укреплений, при виде ее захватывало дух. Земли на горизонте с Корфу казались темно-фиолетовыми, а территории, вдававшиеся глубоко в море, представали почти перед самым носом. Это были турецкие владения.

Следы атак Улудж-Али на Корфу были заметны и впечатляющи, но защищенная крепостью гавань не пострадала. Турецкие войска высадились на слабо укрепленных территориях острова и разграбили их, прежде чем им пришлось отступить.

По прибытии на Корфу командующие альянса получили самую точную информацию о турецкой флотилии. Так, им стало известно: крупная эскадра Али-паши все еще находилась в греческих водах. Она состояла из трехсот кораблей, включая малые лодки. Предполагалось, что корабли Улудж-Али уже примкнули к этой эскадре.

Советом было решено оставить главные силы на якоре при Лепанто — в нескольких днях плавания от Корфу. Враг явно был на подступах…

На Корфу Барбариго забрал письма от Флоры, которых скопилось здесь немало, ибо пересылать их в Мессину не было возможности. Он перечитывал их снова и снова, как только находилась свободная минута. У человека, находившегося далеко на войне, мир и спокойствие, передаваемые в прозаичных описаниях повседневной жизни матери и сына, вызывали чувство ностальгии.

Он ответил ей. Но теперь его письма не были подробными, как прежде. С тех пор как дон Хуан прибыл в Мессину, у Агостино не хватало ни энергии, ни времени писать ей. Сейчас, после месячного перерыва в переписке, ему сложно было восстановить прежнюю регулярность. Более того, зная, что враг уже стоит у Лепанто, что война вот-вот начнется, Барбариго не мог, как раньше, просто перечислять свои каждодневные занятия так, будто эта рутина будет продолжаться вечно.

Словом, он не знал, о чем следовало бы писать. В итоге в посланиях Агостино делился разными мыслями, которые беспрестанно роились в его голове.

Перечитав готовое письмо, Барбариго грустно усмехнулся: оно было написано теплым (в сравнении с его обычным стилем) тоном. Но в то же время послание получилось слишком банальным.

Он наказал им хорошенько согреваться, но больше говорить было не о чем. И все письмо состояло из общих фраз. Затем, вспомнив, что не сможет написать, пока снова не вернется на Корфу, Барбариго дополнил: «Не волнуйтесь, если я пропаду на какое-то время». Письмо завершалось наставлением: «Обязательно берегите себя».

Агостино вспомнил, что в тексте повторил это предложение как минимум три раза. Он громко рассмеялся, и слуга даже приоткрыл дверь, дабы убедиться, все ли в порядке.

Письмо скорее всего отправилось на той же лодке, которая доставила флотилии на Корфу послание от венецианского сената со следующим напутствием: «Народ Венецианской республики сердцем с вами. Сражайтесь с врагом, покуда хватит ваших сил!»

Греческие воды. Октябрь 1571 года

Во время очередного военного совета на Корфу испанцы предложили новый план. По их мнению, огромные масштабы мусульманской армии делали маловероятной победу турок на море. Поэтому, как они утверждали, сейчас было самое время оккупировать греческий город Негропонте.

Веньеро снова запротестовал. Когда враг стоял совсем рядом, не было никакого смысла уходить от него в Негропонте. Напряжение между испанцами и венецианцами все больше нарастало.

Но им все же удалось принять единодушное решение — покинуть остров и отправиться в Игуменицу, гавань на побережье прямо напротив Корфу. Было начало октября.

Еще одна неприятность случилась по дороге из Игуменицы на юг (мимо Паксоса) к острову Сан-Маура.

Вражда среди командования неизбежно распространяется на низшие чины. Как правило, настроения верхушки отражаются на степени недовольства солдат. Но то, что адмиралы обычно выражают в словах, рядовые солдаты превращают в работу кулаков. Перепалки между испанскими и венецианскими бойцами начались еще в Мессине, во время сборов союзного флота. Напряжение еще больше усилилось после того, как дон Хуан предложил перекинуть часть испанских войск на венецианские корабли.

Испания выступала в качестве одной из главных сил Средиземноморья, со временем ее влияние на этих территориях только укреплялось. С другой стороны, лучшие времена Венеции остались в прошлом. И то, что Венеция выделила для флота свои последние корабли, служило очевидным доказательством ее истощения. А положение Испании было совершенно иным.

Как правило, люди, приобретая силу и власть, начинают смотреть свысока на тех, чье величие иссякло. И при условии незаменимости сильнейшего (как в данном случае) его поведение часто становится невыносимым. Ярким тому подтверждением послужил инцидент, произошедший на одном из венецианских кораблей.

В море на корабле самыми важными людьми являются те, что ведут судно и обеспечивают его движение. Паруса на боевых галерах были треугольные, и каждый раз, когда ветер менялся, матросы либо опускали нок-реи, либо меняли курс по направлению ветра, либо поднимали паруса другого типа (после чего требовалось поднимать на мачты длинные и тяжеловесные нок-реи). При этом проход между гребцами, сидевшими вдоль планширов, служил площадкой для умелого и оперативного проведения этих действий.

Для матросов подобные работы были привычным делом, поскольку на военные корабли назначались самые опытные люди. Ширина центрального прохода составляла не более метра, поэтому любой, кто от нечего делать слонялся здесь, всем мешал. Даже представитель королевских кровей в таких ситуациях мог напроситься на поток брани в свой адрес от матросов, выполнявших свою работу.

Однако испанские командующие, далекие от морской жизни, не знали здешних укладов. До сражения солдаты тоже страдали от безделья, их работа начиналась лишь при схватке с неприятелем. И если офицеры высшего командования посвящали себя совершенствованию боевой стратегии, то младшим офицерам и рядовым бойцам явно было нечем заняться. Редко кому удавалось не ввязаться в бучу во время плавания.

Венецианцы знали, на что потратить свободное время. Даже если человек находился на борту в качестве солдата, при возможности он помогал матросам. Правда, мало кто из них оказывался достаточно профессиональным, чтобы суметь сменить пост и выполнять основную работу моряка.

Но Испания и Франция не являлись военно-морскими державами. Их рыцари очень гордились тем, что принадлежали к классу носящих оружие, они-то никогда не опускались до того, чтобы помогать матросам. И даже если и попытались бы, то скорее всего только помешали бы.

Итак, испанские солдаты на венецианских кораблях слонялись по палубе без дела, загромождая центральный проход и вызывая новые перебранки.

Даже само столпотворение на палубах бесило венецианцев, но им приходилось терпеть это с тех пор, как флот покинул Мессину. Заносчивость испанцев только подливала масла в огонь. Так, однажды венецианский матрос резко отчитал испанского капитана, который бесцельно прогуливался по центральному проходу, мешая работавшим вокруг матросам.

Капитан не оставил оскорбление без ответа. Он позвал трех своих приятелей, и они вместе напали на матроса. Когда расправа закончилась, мертвый моряк лежал на палубе.

Убийство всполошило матросов и гребцов. Венецианские солдаты выбежали на подмогу, началась схватка врукопашную.

Узнав обо всем, Веньеро лично прибыл на злополучный корабль.

Капитан судна изложил ему случившийся инцидент. Тогда Веньеро приказал привести четырех провинившихся и тут же приговорил их к смерти. Подобный самосуд он объяснял тем, что любой человек, пусть даже иноземец, находившийся на венецианском корабле, подсуден главнокомандующему венецианского флота. В военное время смертная казнь за нарушение дисциплины являлась, по его мнению, разумной и законной мерой наказания. Ожидавшие с нетерпением гребцы исполнили приговор Веньеро. Четырех испанских солдат повесили в ряд на нок-рее.

Узнав о происшедшем, дон Хуан впал в бешенство.

Осознание первостепенности занимаемой им позиции главнокомандующего со временем только усиливалось. Именно вследствие этого самомнения герцог даже посмел пойти наперекор советчикам и своему сводному брату-королю, намереваясь достать врага в любом месте, где тот находится.

Веньеро казнил испанцев, даже не посоветовавшись с ним. Дон Хуан расценил его поступок как акт неповиновения верховному командованию и непризнание авторитета главнокомандующего.

Однако вместо Веньеро дон Хуан вызвал к себе Барбариго. Побледнев от злости, герцог высказал венецианцу следующее:

— Веньеро будет наказан так, как и те четверо испанских солдат, висящих на нок-рее.

Барбариго же в своей обычной невозмутимой манере сухо ответил:

— Ваше высочество, если что-либо подобное случится, всей венецианской флотилии не останется ничего, кроме как покинуть альянс.

Этого было достаточно, чтобы заставить дона Хуана замолчать. Присутствовавший тут же Колонна снова выступил посредником. Он предложил в качестве наказания исключить Веньеро из военного совета.

Немного подумав, дон Хуан согласился. Барбариго тоже нашел этот вариант приемлемым. С этого момента заместитель венецианского главнокомандующего стал главным представителем Венеции на совете.

Тем временем объединенный флот продвигался на юг. Двумя днями позже пришли новости, которые восстановили надломленный было дух союзной армии. Армия снова воспрянула, как это было в день отправления из Мессины.

Маленькая галера, возвращавшаяся домой в Венецию из Фамагусты, сообщила о падении крепости.

Это известие повергло всех в гнев и оцепенение. Сообщили, что Фамагуста сдалась 24 августа, на следующий день после прибытия дона Хуана в Мессину. О падении стало известно так поздно, поскольку все защитники крепости были убиты. Рассказать о событиях было буквально некому.

Битвы в водах около Фамагусты с мая становились все ожесточеннее. Тесная турецкая осада не позволяла приблизиться сюда даже со стороны Крита. Но критским венецианцам удалось разведать обстановку, тайно подобравшись с южного побережья Кипра. О том, что Фамагуста после года упорного сопротивления все же была захвачена, сообщили венецианцы, которые после падения проникли на остров, представившись греками.

У оборонявшей крепость армии закончилась провизия, оружие и порох, а на помощь извне не имелось никакой надежды. Годовая осада Фамагусты завершилась, когда Мустафа-паша от имени турецкой армии предложил защитникам добровольно и безопасно покинуть остров, предварительно сдавшись. В переговорах с командующим осажденной армии Брагадином турки гарантировали сохранить жизнь венецианским солдатам, а также местным жителям.

В итоге Брагадин согласился.

Однако турецкий полководец не сдержал своего слова. Как только крепость была открыта, всех венецианцев, от дворян до торговцев, сначала подвергли пыткам, а после убили. Что касается греков, помогавших защитникам, то стариков и детей убили, а остальных продали в рабство. Для Брагадина же, которого заставили наблюдать за массовой казнью, приготовили особое испытание в наказание за то, что он целый год сопротивлялся туркам.

Первым делом с венецианского командующего живьем содрали кожу, затем несколько раз окунали его в море. Но и после этого Брагадин все еще дышал, пока ему не отрубили голову. Затем турки сшили содранную кожу, набили соломой и сверху пришили отрубленную голову. Получившееся чучело из человечьей кожи отправили в Константинополь, где его выставили на осмеяние на центральной площади, а после возили для обозрения по всем провинциям обширной Османской империи.

Союзная армия более не делилась на испанцев и венецианцев. С искаженными яростью и болью лицами люди клялись отомстить неверным турецким варварам. Неудивительно, что венецианские моряки были особенно взбудоражены. И даже гребцы, которые на суше были признаны преступниками и теперь служили на судах, дабы заработать помилование, кипели от злости, били себя в грудь и скрежетали зубами. Теперь уже никто не предлагал вернуться.

Корабли союзной флотилии быстро и умело исследовали на исправность. Затем окончательно определили позиции артиллеристов и арбалетчиков, да и общее построение самого флота. Эскадры следовали на юг, готовые в любой момент сразиться с противником.

Лепанто. Октябрь 1571 года

Ветер успокоился, поэтому большинство кораблей плыли на веслах. Даже ночью они не останавливались. На море стоял такой штиль, что можно было любоваться мерцавшими звездами.

Но суда двигались ночами отнюдь не ради наслаждения понаблюдать за небесными светилами. Матросы пристально вглядывались в небо, прикидывая, какая погода их ожидает. А расстояния между кораблями в темное время суток определяли по фонарям, водруженным на носу и корме каждого из них.

Они проплыли на юг, миновав бухту Превеза, проследовав дальше вдоль западного побережья острова Сан-Маура. Вскоре на горизонте должны были показаться Одиссеева Итака и остров Кефалиния.

Цепь островов на этой территории принадлежала Венецианской республике. При этом все они, от Корфу до Кефалинии, находились так близко от греческих земель, захваченных Турцией, что являлись фактическими форпостами Венеции. Здесь следовало всегда оставаться начеку. Наблюдавшие за всем османские разведывательные суда скрывались где-то среди силуэтов островов.

На всех кораблях было приказано соблюдать тишину Безмолвие моря нарушал только скрип весел и звук прорезаемых галерами волн. Моряки даже потушили лишние факелы на мостиках. Но несмотря на это, армада из более чем двухсот кораблей, на носу и корме каждого из которых горели фонари, заметно освещала море. За счет оптического обмана, созданного огнями, турецкая разведка, наблюдающая за бесшумно шедшей флотилией, посчитала, что противник более многочисленный, чем было на самом деле.

Греческое название Лепанто — Навпактос. Венецианцы на протяжении многих лет владели этой территорией и использовали местный порт как прибежище для преследуемых противником кораблей. Сегодня, как и прежде, Лепанто является маленькой деревней. Стены, до сих пор окружающие здешние склоны, были построены еще венецианцами. Гавань Лепанто вдается глубоко в залив Патраикос, отделяющий греческие земли от полуострова Пелопоннес. Коринф находится к востоку отсюда.

Венецианцы неспроста использовали эту территорию в качестве безопасной гавани. Здесь любая эскадра находилась в полной недосягаемости для врага, ни одно судно невозможно было увести отсюда на восток, в залив Патраикос.

Был уже октябрь. Ввиду надвигавшейся войны гражданские корабли должны были отправляться в свои зимние порты. Гавань Лепанто могла вместить около трехсот кораблей, из чего опытные венецианские капитаны заключили, что турецкая флотилия имела примерно те же размеры. Это было единственное, что не давало им покоя.

Турецкие командующие в гавани Лепанто тоже не могли прийти к согласию насчет того, как справиться с союзом.

Из данных разведки им стало известно, что объединенная флотилия по размерам не превосходила их собственную. Многие считали благоразумным оставаться на месте и не начинать войну той осенью. Большинство пиратов тоже выступали за тактику выжидания. И хотя пиратский вклад в имперскую флотилию по числу кораблей был невелик, все же в плане мореходства и доблести в бою они служили опорой турецкой армии. И Улудж-Али, и Сулук, больше известный по прозвищу Сирокко, советовали подождать.

Турки знали, что страны Западной Европы не ладили между собой. События предыдущего года только подтвердили это. И хотя на тот момент европейцы, как казалось, только укрепились в своей разрозненности, никто не мог утверждать, что к следующему году они не помирятся. Но те, кто настаивал на выжидании, считали: ввиду поздней осени армии не стоит ввязываться в войну.

Так рассуждали не только пираты. К примеру, придворные министры, сопровождавшие великого адмирала Али-пашу, придерживались того же мнения. Многие из них служили империи еще при предыдущем султане Сулеймане, они состояли во фракции умеренных, возглавляемой в Константинополе великим визирем Сокуллу. Бывалые министры объясняли свою позицию тем, что Кипр империя уже захватила, а значит, цель войны была достигнута, и потому не было никакого смысла лишний раз испытывать силы христиан. Однако Али-паша принадлежал к более молодому поколению и жаждал войны.

Али-паше впервые доверили такую масштабную флотилию. Он оставался в стороне от соперничества между фракцией, желавшей продолжить политику Сулеймана, и намного более агрессивной правительственной группой, поддерживавшей нового султана. Али-паша был чистокровным турком и гордился честью быть сыном великой Османской империи. Он всегда помнил о боевом знамени с вышитым золотом аятом из Корана, подаренном ему султаном Селимом. Этот флаг развевался только на мачте флагманского корабля, с которого Али-паша руководил всей обширной флотилией. И как чистокровному турецкому адмиралу, ему была невыносима одна мысль о том, что они вернутся домой, а флаг так и не побывает в сражении.

Придворные же, противившиеся войне с неприятелем, являлись христианами, обращенными в ислам в детстве. И Сирокко, и Улудж-Али, хоть и были пиратскими предводителями и занимали посты правителей Александрии и Алжира, все же являлись лишь новообращенными мусульманами. Али-паша чувствовал, что в жилах этих людей текла иная кровь. Он же сам готов был чем угодно пожертвовать (даже двумя юными сыновьями, которых взял с собой) ради единственной битвы с врагом. Неофиты не могли похвастаться подобной решимостью.

У Али-паши было еще одно основание настаивать на сражении, тогда как остальные придворные министры и командующие протестовали. Покидая Константинополь, он получил от султана тайное указание во что бы то ни стало разгромить христианский флот. Но поскольку практически все советники были иного мнения, Али-паша отправил в столицу гонца, сообщая о раскольнических настроениях и советуясь насчет собственных дальнейших действий. Султан Селим настаивал на своем.

Тогда Али-паша обратился к министрам и пиратским вождям. Он напомнил им, что греческие осведомители подсчитали силы вражеской флотилии, включая транспортные суда. Получилось не более двухсот пятидесяти.

— Мы намного сильнее! — заключил он.

Правитель Алжира Улудж-Али опроверг это утверждение:

— Превосходство не определяется численностью кораблей. Куда важнее уровень вооружения. По сравнению с их судами наши намного меньше. Мы намного слабее противника в плане огневой мощи — в особенности рядом с этими шестью чудовищами. Сопоставлять их количество с таким же числом обычных турецких галер глупо. Кроме того, венецианским флотом командует Веньеро. Не сомневайтесь, что венецианцы под его руководством при первом же столкновении разгромят нас своей мощью.

Али-паша с выражением крайнего презрения взглянул на урожденного итальянцем пирата, почти что своего ровесника. Он жестко ответил:

— Говорят, пирата предыдущего поколения Барбарозу подкупил тогдашний испанский король Карл. А еще я слышал, что нынешний король Филипп II тоже приглашает некоторых пиратов, в прошлом христиан, вернуться в свою веру. Я надеюсь, твои рассуждения не свидетельствуют о том, что ты откликнулся на одно из таких предложений.

Улудж-Али ничего не ответил. На самом-то деле такие же слухи ходили и на христианском флоте.

Подбодренный молчанием пирата, турецкий великий адмирал заключил, будто нанес последний удар саблей:

— Говорят, предводитель христианской коалиции приходится младшим братом испанскому королю. И раз уж сам монарший брат снизошел до того, чтобы выступить в войне, мы не можем себе позволить просто снять и свернуть наши знамена. Единственным шагом, достойным Османской империи, станет сражение с врагом.

Больше никто не возражал. Было решено, что турецкая флотилия покинет бухту Лепанто с намерением схватиться с приближавшейся армадой.

Теперь туркам предстояло определиться с боевым построением флота перед сражением.

Планировалось, что основные силы турецкой армии во главе с Али-пашой встретятся соответственно с главными силами противника, которыми, несомненно, командовал брат испанского короля. Эскадра Али-паши включала девяносто шесть боевых галер, а его собственный флагман был специально экипирован отрядом из четырехсот янычаров. С обеих сторон флагманский корабль сопровождался судами, на которых плыли министры. Правое крыло состояло из пятидесяти пяти галер, ему предстояло сражаться с левым крылом христиан.

Командующим правого крыла был назначен правитель Александрии пиратский капитан Сирокко.

Левое крыло турок (94 галеры) должно было противостоять вражескому правому. Здесь командование поручили правителю Алжира — пирату Улудж-Али.

Корабли Сирокко и Улудж-Али размещались на крайних позициях правого и левого крыльев, то есть в крайних боевых точках всего боевого построения. Турция равномерно распределила своих морских ветеранов, дабы укрепить все формирование. Для резерва выделили тридцать кораблей во главе с капитаном Драгуцем. Запас по большей части состоял из маленьких галер.

Великий адмирал Али-паша отдал всему флоту приказание ранним утром 7 октября отправляться из Лепанто через залив Патраикос, где планировалось сражение.

Совещание произошло за два дня до того.

Скорее всего в далеком прошлом Итака и Кефалиния были одним островом. Судя по очертаниям, их можно было бы легко сложить воедино. И разделены-то они были узеньким проливом шириной всего в триста метров. При виде возвышающихся над водой утесов Итаки на ум приходят эпитеты из «Одиссеи» Гомера. А сильные и своенравные ветра, господствующие на острове, воскрешают в памяти другой термин относительно острова: продуваемая ветрами Итака.

Непонятно почему, но моряки прозвали этот пролив «Александрийской долиной». Стоя у входа в залив, союзный флот с нетерпением ждал возвращения последнего разведывательного корабля. Тот вернулся и сообщил, что неприятельская флотилия вовсю готовится к битве в водах неподалеку от гавани Лепанто: «Враг покидает свое логово!»

Члены военного совета с облегчением вздохнули и больше ни о чем не волновались. Единственное, что оставалось сделать, так это схватиться в битве.

В «Александрийской долине» ветер дул даже тогда, когда вокруг был штиль. В узеньком проливе легкий ветерок превращался в настоящую бурю. Но в переправе через этот пролив были и свои плюсы. Итака и Кефалиния принадлежали Венеции, на последней имелась безопасная гавань. К тому же 6 октября того года у пролива дул всего лишь слабый бриз.

Галеры и галеасы спустили все паруса и на веслах направились к югу. Парусники тащили на буксире галеры. И весь флот успел переправиться через пролив за один день. Когда союзники вышли из «Александрийской долины», с востока дул порывистый ветер.

Этот ветер словно сдул темноту ночи, на востоке забрезжил рассвет. Наступило 7 октября 1571 года. Те, кому удалось поспать, сонно вглядывались в восточный горизонт, а потом, окончательно проснувшись, вскакивали на ноги.

Лепанто. 7 октября 1571 года. Утро

В соответствии с планом союзники должны были ждать противника у входа в залив Патраикос, выстроившись в дугу Не было никаких сомнений в том, что растущая на восточном горизонте темная линия — турецкая флотилия. Грузовые и транспортные корабли отправились на запад, к Кефалинии. Там им следовало ждать дальнейших указаний. Остальные же галеры, выстроившись с юга на север в трехчастное формирование, переплыли «Александрийскую долину». Сильный ветер затруднял движение, переправа заняла больше времени, чем предполагалось изначально.

Турецкий флот тоже с трудом переплывал залив, соединявший бухты Лепанто и Патры. Хотя туркам в спину дул попутный ветер, а корабли неслись на всех парусах, все же это была огромная армада из трехсот судов. Это и обуславливало ее медлительность. Поскольку христианская флотилия двигалась строго на запад, а небо на востоке все еще было темным, турки не могли различить врага вдалеке. В этом случае многочисленность османской армии создавала лишь излишнюю путаницу.

Наконец турки вошли в залив Патраикос.

После этого христиане сразу же заметили противника. На фоне рассвета приближавшиеся на поднятых парусах корабли казались нарисованными силуэтами. Сначала можно было различить одно судно, затем два, четыре… Потом они заполнили все поле зрения.

Во всей военно-морской истории самой крупной и, как оказалось, последней битвой галер стало сражение при Лепанто. Как и в большинстве великих сражений, морских и сухопутных, здесь победа заключалась в обычной последовательности шагов: настигнуть врага и вступить с ним в схватку.

Хотя обе флотилии отличались друг от друга, они обладали и общими характеристиками. Каждая имела как минимум двести кораблей, свыше тринадцати тысяч моряков, более сорока тысяч гребцов и около тридцати тысяч солдат. Единственное значительное различие заключалось в количестве пушек. Так, у мусульманской стороны было семьсот пятьдесят орудий, а у христиан — тысяча восемьсот.

Это было сражение лицом к лицу, в котором участвовали пятьсот кораблей и сто семьдесят тысяч человек. При таких масштабах поистине достижением стало уже то, что флотилиям удалось выстроиться в боевые порядки.

Солнце уже высоко светило на безоблачном небе. Дул восточный левантийский ветер, а турецкий флот плыл по заливу Патраикос.

Воды, в которых христианская армия поджидала врага, с севера окаймлялись мелководьем, а к югу открывались к западному побережью полуострова Пелопоннес. За этот сектор отвечал наемный капитан Дориа, командующий правого крыла.

Во главе приближавшегося левого крыла турецкой флотилии плыл флагманский корабль со стягом, который Дориа не раз видел в прошлом. Все европейцы Средиземноморья знали Улудж-Али по имени, даже если не уточнялся его официальный титул — правитель Алжира. Теперь Дориа стало ясно, с кем ему предстоит сразиться. Пират, без сомнения, тоже узнал своего противника.

Дориа повернул свой флагман вправо. Они находились в открытом море, и его противником был Улудж-Али. Капитан наемников пытался обогнуть и поддеть врага справа.

Когда же корабль Дориа двигался в каком-либо направлении, все суда эскадры в точности повторяли его маневры. В результате этого между правым крылом и главными силами союзного флота образовался опасный зазор. Шесть галеасов попарно расположились перед левым крылом, центром и правым крылом формации. И те галеасы, которые стояли впереди правого крыла, теперь оказались вне строя. В отличие от галер эти плавучие батареи не могли легко маневрировать. Теперь оба галеаса остались в зазоре между правым крылом и центральными силами христиан.

Дабы замкнуть середину дуговой формации, главные силы из шестидесяти двух кораблей встали немного позади левого и правого крыльев.

В центре был флагманский корабль дона Хуана, слева от него находился венецианский корабль с Веньеро, а справа — Колонна на главном из папских судов. Флагманские корабли Савойи, Флоренции и других государств заняли середину центрального построения. Глава мальтийских рыцарей ордена Святого Иоанна встал на крайнем правом конце главной силы, а дальний левый край здесь контролировал флагман Генуэзской республики.

Как и мусульмане, христианская флотилия укрепила опытными морскими капитанами крайние правую и левую позиции. Однако у них не было возможности распределить профессиональных офицеров вдоль всего трехчастного формирования.

Оба корабля, на которых находилась придворная охрана испанского короля, носами практически касались кормы флагмана главнокомандующего. Резервная эскадра во главе с маркизом де Санта-Крус держалась строго за главной силой, которую она при необходимости первой должна была укрепить. На деле же маркиза де Санта-Крус, порученца короля Испании, не волновало ничего, кроме безопасности галеры дона Хуана.

Два галеаса встали перед главными силами. Франческо Дуодо, общий командующий всех шести морских великанов, находился на одном из них. Капитанами на других галеасах являлись представители венецианской аристократии, хотя своей мощью и силой «плавучие крепости» были обязаны венецианскому среднему классу — плотникам и корабельных дел мастерам.

Малиновый корабль Барбариго стоял на дальнем конце левого крыла. Слева от формирования виднелись речная отмель и маленькие островки. Справа от Барбариго находился корабль морского ветерана — капитана да Канале. Правый край левого крыла замыкал флагман Марко Квирини, которому не впервой было биться с турками.

Капитаны преимущественно венецианского левого крыла по приближавшемуся боевому флагу определили, что их противником будет Сирокко. Во время службы на Кипре Барбариго пару раз сталкивался с ним. А Канале и Квирини, долго служившие на Крите, часто страдали от выходок этого специфичного неприятеля. С палубы своего судна Марко Квирини прокричал Барбариго на понятном им обоим венецианском диалекте:

— Враг наш!

В знак согласия Агостино помахал ему рукой.

На боевое построение ушло много времени и сил, но это никого и не удивляло.

Солнце поднималось на востоке, а это значило, что во время сражения оно будет светить союзникам в глаза. К тому же ветер дул им прямо в лицо. Однако эти неприятные моменты сглаживало то, что турецкая сторона, несмотря на попутный ветер, выстраивалась долго.

Еще большая удача ожидала христиан около полудня.

Когда солнце достигло в небе наивысшего положения, ветер неожиданно прекратился. Туго натянутые паруса на мачтах турецких кораблей вдруг опали. В этот момент все союзные моряки почувствовали, что фортуна перешла на их сторону. Главнокомандующий дон Хуан сел в лодку и проплыл на ней перед всей флотилией. Нет, это не было совершением контрольного смотра. С энтузиазмом, присущим двадцатишестилетнему юноше, он намеревался этим действием поднять дух войск.

Высокая фигура молодого главнокомандующего была облачена в сверкающие стальные доспехи. Он громко подбадривал людей, сжимая серебряный крест высоко в правой руке, в которой обычно держал шпагу. Это вызвало мощный рев в рядах дворян, рыцарей и солдат, выстроившихся на палубах, откликнулись даже гребцы. Раскаты одобрительных возгласов переходили от левого крыла к правому, по мере продвижения лодки с главнокомандующим.

Когда дон Хуан проплывал мимо корабля Веньеро, он узнал старого адмирала, стоявшего посреди сумасшедшего рева. Дон Хуан прокричал ему на итальянском:

— Во имя чего мы сражаемся?

На Веньеро были доспехи, но он стоял без шлема. Его седые волосы развевались от морского бриза. Держа в правой руке арбалет, адмирал громко ответил:

— Сражаемся, потому что обязаны сражаться, ваше высочество! Вот и все!

Дон Хуан проследовал до противоположного края построения, после чего по его сигналу все суда опустили свои флаги и гербы. Затем главнокомандующий поднял на собственном флагмане освященное боевое знамя альянса: на небесно-голубом дамасте серебряными нитками был вышит символ Священной Лиги. В центре боевого союзного стяга помещалось изображение Христа, у ног которого находились эмблемы главных участников Лиги — Испании, Папского государства и Венецианской республики. Это величественное знамя было видно всем кораблям формирования.

Выстроившиеся на палубах прославленные дворяне и рыцари в роскошных латах, солдаты с арбалетами и ружьями в руках, матросы у штурвалов, гребцы на гребных платформах и даже ненадежные заключенные, которым после боя обещали свободу, — все до единого опустились на колени. Они воздали молитву Господу. Это был крестный ход — люди сражались во имя Господа Христа. Должно быть, в тот самый момент сама суть контрреформации выкристаллизовалась в единое чувство. Остальные мысли и заботы отодвинулись на второй план, и осталось лишь общее желание встретиться лицом к лицу с противником.

Все вернулись на свои посты. Гребцы подняли весла, матросы встали под спущенными парусами или у штурвалов на корме. Канониры поправили пушки, а артиллеристы и стрелки выстроились вдоль планширов по обеим сторонам палуб. Рыцари с саблями и копьями в руках тоже начали строиться в центральных проходах.

Капитаны на венецианских кораблях параллельно выступали в качестве командующих пехоты. Они руководили атаками, стоя на носах своих галер. На судах других стран капитаны, по обыкновению, становились на кормовых мостиках, дабы находиться ближе к кормчему. Венецианские же капитаны передавали по центральному проходу приказы своим рулевым.

После молитвы кораблям разрешили снова поднять на мостиках флаги и геральдику Развеваться на мачте полагалось только союзному знамени с серебряным крестом. Желтые, синие и зеленые флаги, выделявшие части боевого построения, взмыли на носах судов. Флаг альянса специально подняли выше остальных в знак того, что все едины и равны перед лицом и во имя христианства.

Все приготовления союзной стороны были завершены. Девяносто тысяч людей ждали только призыва к бою.

У мусульман тоже все было готово.

Турецкая флотилия также выбрала дуговое построение, напоминающее по форме полумесяц — исламский символ. За империю предстояло воевать наемным солдатам из Греции, Сирии, Египта и Северной Африки. Но все эти территории являлись османскими владениями, а потому на кораблях не было иноземных флагов. Зато с мачт развевались стяги с фонами из различных комбинаций красного, белого и зеленого, с изображениями белого, красного и желтого полумесяцев. Здесь было представлено множество хорошо узнаваемых пиратских флагов.

Боевое знамя турецкого флота с вышитым на нем золотом аятом из Корана развевалось высоко на мачте флагманского корабля великого адмирала Али-паши. Этот стяг привезли из Мекки специально для сражения. Аят переводился так:

И что бы вы из благ своих ни издержали,

Сполна воздастся вашим душам, —

Ведь вы даете только потому,

Что ищете Господнего благодаренья…

(перевод смыслов Корана В. Пороховой)

Для мусульман эта война имела и священный смысл, являясь воплощением борьбы между крестом и полумесяцем.

Лепанто. 7 октября. День

Было чуть позже полудня, когда с корабля Али-паши раздался пушечный залп. Флагман дона Хуана немедля ответил тем же.

Пушки шести галеасов на передовой линии открыли огонь почти одновременно, объявив тем самым начало сражения. Они нанесли несколько прямых ударов по турецким кораблям, приближавшимся на веслах. После такого вступления так называемые «плавучие батареи» христианских сил продолжили обстрел. Они один за другим наносили удары по нескольким мусульманским кораблям, многие из последних накренились и горели. В некоторых местах турецкого «полумесяца» образовались прорехи. Те, кто стоял позади галеасов, ожидая своей очереди, немало приободрились, видя столь мгновенное расстройство неприятельской формации.

Казалось, турецкие корабли пытались как можно быстрее миновать галеасы. Христианские невольники были прикованы к палубам, и турки, словно безумные, хлестали их плетьми, дабы те работали еще быстрее.

Итак, мусульманские суда начали проникать дальше за галеасы. Тем временем бойницы на планширах галеасов тоже не бездействовали.

Турецкое формирование оказалось в полном беспорядке, но все же маленьким неприятельским галерам удалось пройти под пушечным огнем «плавучих батарей». Прорвавшись сквозь цепь галеасов, они ринулись к наступавшему союзному флоту.

Малоподвижным галеасам требовалось время, чтобы развернуться вслед за просочившимися вражескими кораблями. Теперь основными игроками сражения с христианской стороны стали галеры.

Началось сражение вплотную, мало чем отличавшееся от битвы на суше.

Вдоль средней и левой союзных линий весла противников сцепились. На кораблях, которым удалось приблизиться к врагу, солдаты спорили за возможность первым нанести удар. А в случае необходимости они готовы были перемахнуть через головы гребцов и вскарабкаться на вражеское судно.

Янычары ждали на носу флагмана Али-паши, устремившегося к кораблю дона Хуана. Эти воины составляли придворную охрану султана и считались самыми жестокими и бесстрашными бойцами во всей Османской империи. Они готовы были в любой момент вскарабкаться на неприятельское судно.

Оба флагмана с глухим звуком столкнулись. Ни один из них даже не попытался смягчить удар, всем было наплевать на повреждения.

Воспользовавшись моментом, Веньеро продвинул свой корабль так, чтобы сцепить весла судна, шедшего рядом с флагманом Али-паши. В результате турецкий корабль по инерции толкнул соседнее судно — флагман турецкого адмирала. Оба сцепили весла и остались неподвижны.

Однако это нимало не испугало янычаров. Не имевшие ни жен, ни детей, они были воинами до мозга костей — если их прижимали к стене, эти бойцы воевали еще отчаяннее.

Подобные схватки кораблей вспыхивали по всему сектору главных сил. Так, только один корабль Веньеро взял на себя три вражеских судна. Римские аристократы на флагмане Колонны проявляли не меньше доблести и отваги. Боевая линия окончательно расстроилась, ожесточенные схватки вспыхивали то тут, то там.

Особенно кровавым было сражение на левом крыле.

Сразу за заливом Патраикос, где проходила основная часть битвы, глубина моря достигала сорока — пятидесяти метров. Но стоило проплыть немного дальше, и глубина сразу же сокращалась до трех метров, а ближе к отмели и до метра. Столь неровное дно могло застать врасплох даже опытного моряка.

Агостино Барбариго еще ночью продумал собственную стратегию и не хотел отклоняться от нее. Он планировал обойти вражеский флагман справа и таким образом завести его на отмель. Однако этот турецкий корабль возглавлял самолично Сирокко. И если венецианский адмирал хорошо знал здешние воды, то что было говорить о пиратском капитане, для которого они стали родным домом! Сирокко пользовался такой популярностью, что даже дети всего средиземноморского побережья знали его по прозвищу.

Итак, выполнить план Барбариго было непростой задачей. Но посадка противника на отмель становилась самым верным способом победы. И если бы это не удалось союзникам, то турки сделали бы подобное с ними.

Барбариго понимал: у него нет иного выбора, кроме как толкнуть врага изо всех сил, не задумываясь о том, как это может повредить его корабль или другие суда формирования. Необходимо атаковать единым фронтом. При этом пираты, сражавшиеся якобы во имя ислама, первым делом инстинктивно постарались бы сохранить свои корабли в целости. Венецианцы же, напротив, превыше всего ставили интересы родины.

Два галеаса с остальными кораблями левого крыла под командованием Барбариго начали обстрел и окончательно повергли в смятение турецкое правое крыло. Но и в этих опасных водах мусульманам удалось быстро оправиться от мощного вступительного удара. Миновав галеасы, правое крыло на всей скорости устремилось к наступавшей союзной эскадре. Однако Квирини следовал плану Барбариго и, отступив вправо, пропустил турок. За флагманом Квирини последовало все левое крыло союза.

Христианские корабли безупречно приводили в действие намеченную стратегию. Так как все внимание врага сосредоточилось на стойком малиновом корабле Барбариго, Квирини тем временем быстро обогнул неприятельскую эскадру. В итоге союзное левое крыло, замыкаемое галерами Барбариго и Квирини, окружило правую часть турецкого полумесяца. Оставалось только стянуть кольцо.

Теперь для того, чтобы противник сел на мель, требовалось лишить его подвижности. Однако сделать это с малого расстояния оказалось сложно, ведь мусульманское правое крыло состояло в основном из сильных пиратских кораблей. Здесь любой неверный шаг мог оказаться фатальным, но три венецианских флотоводца, Барбариго, Канале и Квирини, не привыкли колебаться.

Галеасы, теперь выступавшие в качестве поддержки, пушечным огнем помогали галерам в плотной схватке. Особенно интенсивный огневой вал обеспечивал крайний левый галеас во главе с Амброзио Брагадином, демонстрируя тем самым поразительную мощь «плавучих батарей». Капитан Амброзио приходился родственником Маркантонио Брагадину — командующему на Кипре, с которого турки живьем содрали кожу.

Амброзио Брагадину удалось развернуть свой галеас быстрее остальных, теперь он накрывал мощным артиллерийским огнем правое крыло врага.

Турецкие корабли до последнего сопротивлялись сужавшемуся кольцу венецианской эскадры, но заградительный огонь все же надломил их моряков и физически, и психологически. Дело в том, что османы не привыкли к пушкам на море и использовали их лишь в сражениях на суше. На их глазах залпами срывало мачты, в палубах пробивались зияющие дыры. Они не знали, когда и откуда прилетит следующее пушечное ядро. Союзники видели, что противник сломлен.

С другой стороны, пушки не всегда попадали лишь в турецкие корабли. По мере того как круг венецианской эскадры сужался, ядра стали задевать и свои галеры. Брагадин знал об этом, но продолжал обстрел.

Малиновый флагман Барбариго занимал позицию на левом краю в самых мелких водах, в которых корабль способен был оставаться на плаву (глубина составляла пять метров). Неожиданно он двинулся к центру полукруга, увлекая за собой судно Канале. Оба быстро сцепили свои корабли. Галеры пошли на таран турецких судов, а за ними последовали остальные суда левого фланга, тоже соединенные в цепи.

Вдоль всей линии фронта весла христианских и мусульманских кораблей накрепко сцепились. Суда утратили способность передвигаться свободно, создавались морские заторы. Если перепрыгивать было слишком высоко, солдаты карабкались на вражеские корабли по сцепленным веслам. Венецианские гребцы, облаченные в обычные нагрудники и вооруженные палицами с острыми железными наконечниками, оставили весла и вступили в бой. Несмотря на хаос и смятение, христианские солдаты явно отличались от мусульманских. Последние, с тюрбанами различных цветов, сжимали в руках зловеще сверкавшие сабли в форме полумесяца.

В данной части фронта бой был преимущественно рукопашным. Корабль Барбариго врезался в самую середину вражеского крыла, но при этом Агостино ни разу не оставил свой пост на носу судна. Он был облачен в стальные доспехи, в левой руке держал саблю и отбивался ею, а правой сигналил с помощью флага.

Вдруг Барбариго подумал, что из-за шлема его голоса, вероятно, не слышно. Тогда он снял шлем и швырнул его на палубу. Краем глаза Агостино увидел, как упал командующий корабля справа — Антонио да Канале. Чудаковатую военную форму Канале, в которой тот напоминал белого медведя, сплошь усеяли вражеские стрелы…

Было три часа пополудни.

Вдали от рукопашных боев на мелководье, на правом крыле союзников разворачивалось сражение совсем иного характера. Здесь Улудж-Али и капитан Дориа вели битву на сообразительность и техническую смекалку, имитируя поединок двух профессионалов на пике игры.

И все же один из этих профессионалов просчитался. Дориа не уважал гордых венецианцев, которые в этой части формирования вели двадцать пять кораблей (они составляли почти половину эскадры в пятьдесят семь судов правого крыла). В морском деле венецианцы тоже были профессионалами, но их чрезмерный патриотизм иногда мешал им действовать разумно. Хотя Улудж-Али и командовал турецкими «дилетантами», но они по крайней мере слушались его.

Сражение проходило в открытом море, на глубине около пятидесяти метров. Дул северо-западный ветер мистраль. Хотя он не был сильным, все же погода помогала Дориа.

Как уже было упомянуто, в самом начале битвы Дориа передвинул свою флотилию к югу, чтобы закрыть путь эскадре Улудж-Али, обогнув ее справа. Подобным действием правое крыло Дориа лишило себя защиты галеасов, хотя именно галеасы с успехом прикрывали галеры левого крыла и центра. Неповоротливые «морские артбатареи» не могли резко отреагировать на внезапное изменение тактики Дориа, а потому просто остались на исходных позициях, сосредоточившись на главных силах неприятеля. Посему эскадра Улудж-Али не пострадала от ядер галеасов.

Видя, что корабли пирата практически целы, Дориа увел свой флагман еще дальше на юг. От этого незапланированного маневра зазоры между судами правого крыла стали еще шире. И только когда линия фронта союзников растянулась, слишком сузившись, чтобы вернуться к прежней расстановке, Дориа стало ясно: стратегия Улудж-Али позволяет ему совершить еще один неожиданный поворот.

На самом же деле Улудж-Али изначально все просчитал. Первым делом он планировал обогнуть эскадру Дориа слева, чтобы атаковать с тыла главные силы дона Хуана.

Дориа предугадал намерения пирата и отодвинул свои корабли, дабы не позволить противнику пройти сбоку. Однако Улудж-Али не был настолько глуп, чтобы столкнуться лбами с эскадрой Дориа. Поэтому пират быстро и умело развернул свой корабль и взял курс на северо-запад.

Дориа отодвинулся к югу, в результате между его крылом и главными силами образовался зазор. И теперь Улудж-Али направился к этому зазору, предоставлявшему отличную возможность атаковать флотилию дона Хуана с тыла. Именно на это турецкий пират и рассчитывал с самого начала.

Венецианцы на правом крыле сразу же разгадали план Улудж-Али. Поначалу они следовали за кораблем Дориа, но потом остановились, видя, что тот продолжает отодвигаться все дальше на юг. Без соответствующего приказа двадцать пять венецианских кораблей кинулись в атаку против эскадры Улудж-Али, проплывавшей прямо перед ними. Венецианцы словно бы рефлекторно отреагировали на ситуацию.

Турецкое левое крыло состояло из девяносто четырех кораблей, включая мелкие. Хотя венецианцы атаковали одну из частей османского формирования, оказалось, что на каждую из тех двадцати пяти отважных галер приходится по пять-шесть неприятельских судов.

Началась настоящая резня. Турецкие лодки напоминали стаю пираний, пожиравших плоть огромной рыбы. Погибавшая рыба изо всех сил сопротивлялась, ей даже удалось убить несколько пираний, но атакующие наступали все новыми волнами.

Бенедетто Соланцо, капитан одного из тех венецианских кораблей, стал свидетелем того, как пало большинство его команды. Заметив, что шесть мусульманских судов окружают его флагман, словно стремясь высосать из корабля последние капли крови, он приказал немногочисленным уцелевшим гребцам прыгать в море.

После этого капитан спустился в трюм и там поджег порох. Соланцо взорвался вместе со своим, кораблем, уничтожив шесть окруживших его вражеских судов. Тела капитана не нашли…

Венецианские силы понесли серьезные потери. Число капитанов, погибших в бою на правом крыле, не уступало соответствующим цифрам на левом, где сражались врукопашную.

Благодаря маневрам Дориа кораблям Улудж-Али все-таки удалось добраться до правого края основных сил союзников, разгромив при этом венецианцев. Морское мастерство пирата оказалось поистине поразительным.

Лепанто. 7 октября 1571 года. Вечер

За счет сцепленных весел противников образовалось нечто наподобие поля для битвы. При этом сражение проходило врукопашную, что делало галеасы неэффективными в этом плане. Хоть они и сбивали вражеские мачты своим пушечным огнем, но при этом рушившиеся мачты и нок-реи падали на союзников, сражавшихся под ними.

Поэтому с середины битвы галеасы стояли лишь в качестве наблюдательных постов.

Вернувшись в Венецию после сражения, Франческо Дуодо, командующий шести галеасов, предоставил следующий доклад: «Христиане и мусульмане напоминали охотников в лесу. Не обращая никакого внимания на то, что происходило в других частях леса, они сосредотачивались на своей добыче. Сцены, подобные этой, возникали снова и снова на поле боя в Лепанто».

Янычары, на которых держалась турецкая армия, бились тем отважнее, чем хаотичнее становился фронт. Эти уникальные воины составляли основные мусульманские силы под командованием Али-паши. Турецкие флагманы, как и у христиан, сосредоточились в центре боевого формирования.

Флагманский корабль великого адмирала Али-паши с обеих сторон сопровождали крупные военные суда, на которых плыли правители различных областей Османской империи. Естественно, корабли были экипированы элитными солдатами из турецкой армии — в основном янычарами. Эти воины, словно туман, окружали христиан.

Но бойцы на флагманах дона Хуана, Веньеро и Колонны, находившихся в центре христианского построения, оказались не менее доблестными. В их ушах отдавался грохот мушкетного огня и зловещего свиста стрел, рассекавших воздух. В этом шуме невозможно было отделить христианские боевые кличи от вражеских. Даже испанские рыцари, не привыкшие к морской качке, кое-как удерживались на ногах. Главнокомандующий дон Хуан и заместитель главнокомандующего Колонна, безусловно, могли доверить бой этим рыцарям и удалиться в безопасное место. Однако ни один ни на минуту не покинул передовой пост на мостике своего корабля.

Веньеро тоже стоял на мостике своего флагмана, будучи совершенно без защиты. Возможно, рефлексы семидесятипятилетнего человека и притупились, но он выжимал из себя все, что можно было выжать. У него не имелось ни копья, ни сабли. Если Веньеро не выкрикивал команды, то с железной тщательностью потчевал вражеских бойцов из арбалета.

Рядом стояли два помощника, которые подавали ему вновь заряженный арбалет каждый раз, когда тот пускал очередной болт по врагу. С начала битвы на Веньеро не было шлема, его седые волосы развевались на ветру, напоминая гриву взбешенного коня. Стрела, пущенная невидимым противником, воткнулась ему прямо в левое бедро, однако это не свалило Крепость. Он самостоятельно вытащил стрелу, оторвал повисшую на ее конце плоть и отшвырнул в сторону, будто это было обычным делом.

Янычары напали на корабль Веньеро и, конечно же, на флагман главнокомандующего. Но сардинские солдаты, защищавшие судно дона Хуана, доблестно исполнили свой долг. Когда не было возможности использовать оружие, они бились саблями. Павших бойцов замещали новоприбывшие солдаты с кораблей резерва.

Арьергард в тридцать галер тоже вступил в схватку. Заметив, что флагман дона Хуана в опасности, два венецианских корабля из состава арьергарда выдвинулись вперед и отразили часть янычарской атаки. Христианские солдаты продолжали биться даже в случае гибели своих капитанов.

Начиная с середины сражения, победа мало-помалу стала клониться на сторону союзников. Последние не только разгромили турецкую флотилию. Под обстрелом им удалось освободить пленных христиан-гребцов на захваченных кораблях. Затем эти освобожденные рабы атаковали мусульман с тыла.

В битве на левом крыле, где командовал Агостино Барбариго, явно произошел перевес в пользу союзных сил.

Войска противника здесь были представлены в основном пиратами. Если янычары являлись хребтом турецкой армии, то мусульманские пираты — истинной силой османского флота, они были равны опытным, закаленным в войнах солдатам. Всего двенадцать из пятидесяти пяти кораблей левого крыла были венецианскими, но такая малочисленность компенсировалась безграничной ненавистью к туркам, которая накопилась у венецианцев за последние годы.

К тому же турки совсем недавно захватили их остров Кипр, учинив жестокую расправу над их соотечественниками. В данном случае тактика не имела никакого значения. При необходимости венецианцы готовы были сражаться голыми руками, они желали весом своих тел уничтожить турецкого врага.

Но за победу им пришлось дорого заплатить. Антонио да Канале, «волк критских морей», лежал неподвижно на носу своего корабля, и белая стеганая форма была сплошь покрыта кровавыми пятнами. Когда капитан погиб, лейтенант корабля сразу же заступил на пост командира.

Самой крупной потерей на левом крыле был флагманский корабль адмирала Барбариго. Он был сцеплен с галерой да Канале, с тем чтобы посадить врага на отмель. Во время схватки с вражеской эскадрой малиновый флагман Барбариго своей яркой окраской привлекал наибольшее внимание. Восемь вражеских судов окружили и атаковали венецианский корабль. После того как огненные стрелы турок подожгли паруса, оттуда огонь перекинулся на мачты и нок-реи. А малиновые весла были сломаны и унесены волнами.

И даже после этого ни один человек не покинул корабль. Весь экипаж пытался общими силами потушить пламя, и каждый, кто мог держать оружие, гребцы, даже кок со священником, — сражались с врагом. А на взятых турецких судах освобождали христианских невольников, которые затем били противника с тыла.

Барбариго видел, как враг ослабевает, он понимал, что победа уже близко. Флотоводец стоял на носу флагмана и делал все, чтобы подбодрить своих солдат.

Внезапно мушкетная пуля попала ему в правый глаз. Агостино показалось, будто по голове ударили куском железа, но из последних сил удержался на ногах. Перед ним в мутные воды медленно погружался корабль Сирокко. Он увидел, как раненый Сирокко прыгнул в море, но тут же был вытащен венецианскими солдатами, которые на ялике спасали всех живых.

Сирокко, пиратский капитан и правитель Александрии, скончался от ран три дня спустя. Лишь убедившись, что турецкий капитан был обезврежен, Барбариго упал. Федерико Нани, находившийся в нескольких шагах от него, принял командование.

Барбариго отнесли в трюм под палубу Если бы корма не сгорела дотла, его поместили бы в капитанскую каюту на мостике. Позвали доктора. Выяснилось, что Барбариго не только был ранен в правый глаз. Стрела проникла глубоко между узкими швами доспехов.

Когда доктор вытащил стрелу, кровь хлынула, залила доспехи около ног, где и запеклась. Венецианский адмирал потерял очень много крови, она до сих пор лилась из его бесформенной правой глазницы. Даже доктор был не в силах ее остановить. Все присутствовавшие в комнате были поражены, насколько быстро его лицо теряло цвет.

В этот момент по деревянным ступенькам торопливо спустился солдат, доложивший: корабли на вражеском крыле тонут, горят либо захвачены. Только что был поднят победный флаг.

В первый раз бледное лицо Барбариго осветила спокойная улыбка…

Основные силы возвестили о победе почти одновременно с левым крылом.

Наконец-то утих ожесточенный бой. Беспомощный флагман Али-паши притянули к галере дона Хуана для осмотра главнокомандующим. Он наткнулся на тело верховного адмирала в хорошо обставленной каюте на корме корабля; сердце турецкого флотоводца насквозь пронзила стрела. Оба его сына были захвачены в плен на собственных судах.

Союзники отрубили турецкому адмиралу голову, насадили ее на копье и подняли на мачту флагмана дона Хуана. На фланге Барбариго ни одному турецкому судну не удалось уйти.

Однако битва между христианским правым и мусульманским левым крылами шла к совершенно иному завершению. Дориа и Улудж-Али держались друг от друга на безопасном расстоянии. Хотя их корабли стояли на передовых, ни один не попытался атаковать другого в лоб.

Дориа, по сути дела, не нападал на врага, а лишь подталкивал его. Поэтому венецианские корабли под его командованием самостоятельно вступили в бой с эскадрой Улудж-Али. За этим шагом последовала героическая схватка, кульминацией которой стал взрыв, устроенный Бендетто Соланцо.

Как и на левом крыле Барбариго, на правом во время сражения погибли шесть из двадцати пяти венецианских капитанов. Маневрирование Дориа на фоне серьезной кровавой битвы многими годами позже повторил Нельсон в Трафальгарской битве, а затем уже в XX веке — Хэйхатиро Того в сражении в Японском море. Можно сказать, что в битве при Лепанто родилось современное военно-морское дело.

Корабли турецкого левого крыла атаковали венецианцев где могли. Там, где нападать не было возможности, они просто маневрировали. Эти суда добрались до вод, где Дориа при всем своем желании не мог проследовать, они направились к основным силам дона Хуана.

Три корабля рыцарского ордена Святого Иоанна с Мальты прикрывали правый край центра. Предводитель рыцарей проплыл на своем флагмане к дальнему правому краю, где стояли многочисленные корабли испанских и французских иоаннитов, готовых положить свои жизни в борьбе с неверными. В этот орден входили сыновья многих европейских аристократических семей.

Мусульманский же пират Улудж-Али, бывший христианин, не руководствовался какими-либо духовными соображениями. Единственной его целью было атаковать именно эти неприятельские суда. Он являлся правителем Алжира, и эта схватка между пиратами Алжира и рыцарями, защищавшими Мальту, имела дополнительное значение.

Улудж-Али принялся атаковать сзади мальтийские корабли, пока те помогали главным эскадрам. Рыцари на мальтийском флагманском корабле доблестно сражались, но все же к концу битвы на палубах лежали не мусульманские пираты в тюрбанах, а стройные люди, облаченные в доспехи. Сначала Улудж-Али взял рыцарский штандарт, а после захватил и сам флагман, хотя рыцари и их командующий все еще сражались на палубе.

Однако Улудж-Али в отличие от прочих «охотников в лесу» был одним из немногих истинных воинов Османской империи. Он не мог не заметить победные сигналы сначала на левом крыле, а потом и со стороны главных сил союзников. Тогда пират снова сменил положение своего корабля, который на этот раз тащил на буксире мальтийский флагман.

Улудж-Али развернул свое судно на сто восемьдесят градусов — носом к кораблю Дориа.

Алжирский правитель попытался было уйти, но и сейчас венецианские галеры из эскадры правого крыла разгадали замысел врага. Те из галер, что уцелели, сообща ринулись в атаку на турецкое левое крыло, суда которого как раз проходили мимо них.

Тем временем галеры других государств решили поддержать венецианцев. Суда из Флоренции и Савойи бросились на неприятеля. Да и капитан Дориа не мог стоять в стороне, спокойно наблюдая, как турки уводят мальтийский корабль.

Галеры христианского правого крыла перешли в наступление, уничтожая один за другим османские суда. Мальтийский флагман был освобожден, но флаг ордена все же остался в руках пиратов.

Наконец-то правое крыло, сплотившись, вступило в бой. Но Улудж-Али все же удалось убежать, хоть и всего с четырьмя кораблями. Он вернулся в столичный Константинополь и привел с собой двадцать семь судов, отставших от флотилии у Модона на южном побережье полуострова Пелопоннес. Можно было лишь пожалеть невольников на этих кораблях, которые продолжали грести под ударами плетей, когда у них на глазах были освобождены их соотечественники.

После сорокадневного плавания суда Улудж-Али вошли в гавань Золотой Рог. Они плыли, таща по воде штандарт рыцарей Святого Иоанна.

Воды Лепанто наполнили трупы и христиан, и мусульман. Тут и там в местах наиболее ожесточенных боев догорали корабли. Среди накренившихся галер шевелились лишь тела турецких солдат, которые из последних сил держались на воде в надежде спастись.

Было пролито столько крови, что темно-синее море теперь выглядело так, будто в него вылили красного вина. Но понемногу вода приобретала золотистый отблеск от садившегося на западе солнца. Казалось, победители забыли поднять победный клич. Над морем, где только что завершилось сражение века, царила зловещая тишина.

Лепанто. 7 октября 1571 года. Ночь

Медленно, но верно сумерки окутывали море. Ветер крепчал, волны вздымались все выше. Никто не ожидал, что с наступлением ночи погода так резко переменится. Оставаться на море было опасно.

Отсюда в шести морских милях к северо-востоку находился маленький островок Петрос. Несмотря на соседство греческих земель, он не принадлежал Турции. Таким образом, союзный флот мог хотя бы переночевать в гавани Петроса. Союзники прихватили с собой все более или менее уцелевшие корабли неприятеля, оставив волнам те, которые сгорели дотла.

По прибытии на Петрос все командующие собрались на флагмане дона Хуана, чтобы поздравить друг друга. Двадцатишестилетний главнокомандующий, окрыленный своей первой великой победой, кинулся обнимать Веньеро. Тот, несмотря на пропитанные кровью бинты, тоже был бодр и счастлив. Дон Хуан так увлекся, обнимая венецианца, что забыл о своем высшем ранге. Старый венецианский адмирал тепло ему отвечал, будто радовался победе родного сына. Вошел Колонна, а за ним племянник папы Пия V и остальные римские аристократы. Тесную каюту наполнили громкие хвалебные восклицания.

Однако когда появился Дориа, общее веселье немного сникло, как будто остыло от проникшего в каюту холодного воздуха. Все смотрели на доспехи наемного капитана без единого пятна вражеской крови. Одежды дона Хуана и Колонны тут и там были забрызганы кровью, а у Веньеро практически пропиталась ею насквозь.

Дориа подошел к дону Хуану и сухим голосом поздравил с победой, так, будто его самого это не касалось. Главнокомандующий коротко и холодно поблагодарил. Венецианские адмиралы смотрели на генуэзского капитана, едва сдерживая гнев. Всем были известны действия Дориа на правом крыле, а также их последствия. Позже, когда папа Пий V услышал доклад о сражении, он сделал замечание, выражавшее всеобщее на тот момент чувство победоносной армии.

— О Господи, — произнес он, — смилуйся над этим жалким человеком, который повел себя как пират, а не как подобает морскому капитану!

Дориа эта критика могла показаться чересчур резкой, но все же битва при Лепанто требовала сражений между галерами, а не состязания боевых кораблей, как это позже случилось при Трафальгаре.

Так или иначе, но ликованию победителей не было границ.

Они доказали: турецкую армию, которую все считали непобедимой, можно было разгромить. С тех пор как Константинополь пал в 1453 году, христианские силы и прежде сталкивались с турецким неприятелем. Но редко когда им удавалось с ним справиться. Фактически за последние сто восемнадцать лет это была первая настоящая победа над турками. Несмотря на то что Улудж-Али все-таки ушел, она стала полным триумфом.

Молодому дону Хуану не терпелось разделить со всеми свою радость. И даже поприветствовав Дориа менее чем тепло, он все же не произнес ни слова упрека. Внезапно молодой принц заметил, что на этот праздник не явился человек, который присутствовал на всех военных советах. Сопровождаемый только Колонной и Веньеро, он вышел из каюты и приказал подать к кораблю лодку.

Люди на соседних кораблях сразу заметили главнокомандующего и двоих адмиралов на палубе, моряки принялись победно кричать. К ним присоединились и все остальные — рыцари, стрелки, артиллеристы, матросы и гребцы. Особенно громко приветствовали командующих вызволенные с мусульманских кораблей рабы и бывшие осужденные, ставшие в этот день свободными. Больше не опасаясь быть замеченными врагом, они вовсю жгли факелы, так ярко озаряя огромную флотилию и маленькую гавань, что было светло как днем.

Лодка, на которой плыли трое командующих, остановилась у флагмана Барбариго. Из-за сильных повреждений корабль не мог плыть самостоятельно, поэтому его на буксире притащили в гавань. Малиновые мачты переломились пополам, нок-реи сгорели дотла, не хватало более половины весел. Адмиралы поднялись на судно и по палубе прошли к трюму, где лежал Барбариго.

Веньеро известили о тяжелом ранении его заместителя как раз в тот момент, когда битва уже подходила к концу. Он сразу же поспешил к кораблю Барбариго. Когда Веньеро прибыл, там уже был Квирини — адмирал, сражавшийся рядом с флагманом раненого. Оба венецианца явились немедленно, но доктор сообщил им, что смертельно бледный Барбариго уже безнадежен.

Поэтому дон Хуан узнал о крайне тяжелом состоянии венецианского адмирала до того, как убедился в этом воочию. Ни молодой принц, ни Колонна не могли найти нужных утешительных слов. Узнав главнокомандующего, Барбариго попытался подняться с кровати, но силы подвели его. Дон Хуан опустился на колени рядом с ним и легко положил свою ладонь на леденеющую правую руку Барбариго. Шепотом, наполовину на итальянском, наполовину на испанском он сообщил раненому адмиралу о триумфе союзного флота.

У дона Хуана осталось приятное впечатление о Барбариго еще с первой их встречи в Мессине. Даже когда они с Веньеро готовы были разорвать друг друга, главнокомандующий всегда рад был видеть Агостино: его спокойная манера, непоколебимая уверенность, сдержанность внушали молодому принцу уважение и восхищение. Смертельное ранение адмирала было единственным случаем среди высшего командования, и принц всем сердцем сочувствовал ему.

На добрые слова главнокомандующего Барбариго отвечал лишь слабой улыбкой. Затем дон Хуан поднялся на ноги, продолжая держать в ладонях руку раненого. После этого Квирини вывел дона Хуана и Колонну из трюма. С Барбариго остался один Веньеро.

Семидесятипятилетний командующий встал на место, где перед тем стоял дон Хуан. Он попытался опуститься на колени, но не смог из-за ранения ноги. Верный своей манере, Веньеро скорее умер бы, чем произнес что-либо утешительное. Вместо этого он коротко сказал:

— Если могу чем-либо помочь вам, то я к вашим услугам.

Барбариго сразу подумал о Флоре. Сначала он представил, что она, как обычно, положила голову на его правую руку. Затем он вспомнил, как искренне она отдавалась ему, обвивая руками его шею.

Он стал перебирать прошлое. Момент, когда он впервые встретил ее напротив церкви Сан-Заккариа, Агостино увидел так явно, будто это было вчера. Барбариго вспомнил мальчика, бежавшего за своей матерью, и то, как нежно и терпеливо она отвечала на детские вопросы.

Барбариго от всей души улыбнулся. Пока сын рядом с Флорой, она сможет все преодолеть. И она знала, что даже после смерти (особенно после смерти!) Агостино всегда будет оберегать их. Такая двойная поддержка должна была помочь ей перенести любое горе.

Агостино Барбариго не мог просить присмотреть за ними Веньеро, презиравшего любое отступление от норм. Поэтому раненый, посмотрев вверх на старика, отрицательно помотал головой. Бывалый адмирал еще раз пристально посмотрел на Барбариго и покинул трюм корабля. Агостино остался один.

Он больше не чувствовал боли. Его охватило сильное желание уснуть. Барбариго снова попытался представить образ Флоры, но податливое еще секунду назад воображение теперь отказывало ему. Вдруг он ощутил ее тело в своих руках. Он гладил ее длинные волосы, мягкие, пышные волосы, касался ее влажного лба и тонкого изгиба шеи. А затем Агостино увидел ее улыбающуюся сквозь слезы и, утирая их, почувствовал ее слезы на своих пальцах…

Когда прислуга вошла в трюм, венецианский командующий уже умер. В «Отчете о битве при Лепанто», составленном правительством Венецианской республики, ему были посвящены следующие строки: «Пав смертью храбрых, генерал-проведиторе Агостино Барбариго вступил в ряды благословенных».

Остров Корфу, Осень 1571 года

Прибыв на венецианский аванпост Корфу, союзники начали подводить итоги сражения. Выяснилось, что в общей численности христианами было захвачено сто семнадцать турецких галер и сто десять мелких судов. Остальные неприятельские корабли (кроме тех четырех, с которыми сбежал Улудж-Али) либо потонули, либо сгорели.

Человеческие потери исламской стороны составили примерно восемь тысяч убитых. Среди них были и высшие командующие: Али-паша, капитан янычаров, правители Лесбоса, Хиоса, Негропонте и Родоса. Оба сына Барбароза, прославленного капитана старшего поколения, тоже погибли. Почти все основные командиры турецкой флотилии были убиты в сражении.

Союзники захватили в плен около десяти тысяч человек, среди них были оба сына Али-паши. Последних двоих дон Хуан решил преподнести в дар испанскому королю. Пират Сирокко тоже находился среди пленных, но скончался спустя два дня после сражения. В плен попали и многие придворные министры Турции. А около пятнадцати тысяч христианских невольников удалось освободить.

Трофеи разделили в соответствии с вкладом в битву каждого участника альянса. Так, король Испании получил пятьдесят семь боевых галер и соответствующее количество пленных. Большая часть золота и других драгоценностей, найденных на этих судах, тоже отошла испанскому королю, а остальная часть — дону Хуану.

Венецианская республика получила сорок три галеры, тридцать девять больших и восемьдесят шесть малых орудий. Кроме того, республике отдали 4162 пленных, двое из которых причитались лично Веньеро.

При дележке не были обижены Папское государство, орден рыцарей Святого Иоанна, герцогство Савойское и другие участники. Ранее у Папского государства не имелось ни одного собственного боевого корабля, теперь же оно приобрело семнадцать судов. Кроме того, ему отдали пятьсот сорок два пленника.

Вместе с тем нельзя сказать, что потери христианской стороны оказались незначительными. Число убитых по сравнению с исламской стороной было всего на пару сотен меньше: семь с половиной тысяч. Около восьми тысяч были ранены. Среди них был и Мигель де Сервантес, сражавшийся на одной из галер левого крыла и получивший огнестрельное ранение в левую руку. В таблице ниже представлены цифры по раненым и убитым из главных стран-участниц.

Достоверны лишь данные о Венеции, поскольку это государство вело точную статистику. Испания и Папское государство точно не подсчитывали личный состав с самого начала, когда экипировали корабли. Если во время переклички человек не отзывался, его считали убитым.

При оценке доли венецианских потерь из общего числа получаются впечатляющие цифры. Особенно поражает количество погибших командующих. Кроме двоих дворян Орсини на папском флагмане, практически все представители высшего командования, павшие при Лепанто, были венецианцами.

Все восемнадцать погибших капитанов кораблей тоже являлись венецианцами. Семья Барбариго потеряла четверых человек, из них три капитана; а семья Кантарини — двоих. Дома Соланцо и Веньеро потеряли по одному человеку, оба были капитанами судов. В списках убитых в битве при Лепанто — имена представителей самых благородных семей, прославивших тысячелетнюю историю Венеции. Педантичная в подсчетах Венецианская республика классифицировала список павших по рангам.

Не только аристократы боролись до последнего. А потому в цифрах упомянуты все — вплоть до коков, участвовавших в сражении.

Все убитые были преданы земле на Корфу, кроме тех, чьи тела унесли волны. А некоторых из погибших подданных других государств репатриировали. Прекрасный остров Корфу стал их последним пристанищем.

Могилы героев находятся на восточных склонах острова, целый день солнце заливает их своим светом. С тех пор большое кладбище на протяжении двух веков называли могилой сражавшихся при Лепанто.

Венеция. Осень 1571 года

Прибыв на Корфу той же ночью, Веньеро отправил скорый корабль с известием о триумфе. Когда эта галера пришла в Венецию, волоча по воде турецкое боевое знамя, среди местных жителей началось ликование.

Все знали, какой ценой христианам досталась победа, но даже для тех, у кого битва отняла родных, это было особенное событие. На протяжении века Венеция только и делала, что отсчитывала одно за другим поражения в борьбе против Османской империи. Стоило турецкому полумесяцу показаться на горизонте — и матросы иных стран сразу же отступали. Однако Венеция, будучи влиятельной державой Средиземноморья, не могла себе такого позволить. Каждый день и час венецианцы были начеку, ожидая от турок подвоха. Но на сей раз враг был полностью разбит.

Известные своей экспрессией венецианцы безумствовали от счастья. В домах допоздна горели огни, возбужденные толпы заполонили все улицы города. Таверны не закрывались до рассвета.

Узнав о триумфе армии, сановники плакали от радости. Но вместе с тем им требовалось принять меры, дабы обезопасить турецких и арабских торговцев города. Правительство поместило всех мусульман Венеции в одной резиденции в черте города, чтобы защитить их от возможных нападений опьяненных победой венецианцев. Так был основан Турецкий торговый дом.

7 октября правительство провозгласило ежегодным праздником в память о великом событии. Тициану, великому художнику республики, заказали большую фреску, которая бы изображала сражение. Но он отклонил эту просьбу, так как от короля Филиппа II уже принял заказ на тот же сюжет. В том году художнику исполнилось восемьдесят три, он являлся не только великим мастером Венеции, но и считался одним из лучших в Европе. В конце концов не венецианское правительство, а именно король Испании покровительствовал Тициану и выплачивал ему пенсию! Венецианцы это знали, им ничего не оставалось делать, кроме как поручить работу кому-нибудь другому.

Желающих принять заказ было немало. Вместо Тициана фреской занялся пятидесятитрехлетний Тинторетто, чья слава на тот момент находилась в зените. К тому же что касалось масштабных полотен, то здесь Тинторетто однозначно превосходил Тициана.

Художник сразу же принялся за работу. Его картина, предположительно изображавшая момент смертельного ранения Агостино Барбариго, была закончена три года спустя, в 1574 году. Работа украсила собой один из залов Палаццо Дукале, но, к сожалению, была уничтожена пожаром 1577 года. Позже Андреа Винцентино создал полотно на тот же сюжет. Сейчас работа находится в Сала-дела-Скрутинио — в избирательной палате Палаццо Дукале. В центре картины изображен Веньеро, Барбариго на ней нет.

Но несмотря на триумфальную осень 1571 года, Венеция не устраивала пышных празднований в честь прибытия адмиралов-победителей. Хоть сражение при Лепанто было выиграно, перед Венецией, как и прежде, стояла масса нерешенных проблем.

Греческие воды. Зима 1571 года

Веньеро планировал сразу вернуться на восток. Теперь, когда практически все Средиземноморье было открыто, а турецкий флот потерпел поражение и многие пиратские капитаны нашли свое последнее пристанище в водах у Лепанто, венецианцы могли смело потребовать обратно свои базы вдоль берега Пелопоннеса, некогда захваченные османами. Они могли вернуть и недавно потерянный Кипр, который еще не был полностью оккупирован. На Корфу Веньеро убедительно предлагал дону Хуану именно этот курс действий.

Но молодого главнокомандующего опьянила великая победа, которую называли его заслугой. И то, что этот успех не являлся результатом многолетнего скрупулезного планирования, а просто упал ему с неба, еще больше кружило голову. Все свои силы, а точнее, волю дон Хуан положил на победу у Лепанто. Теперь же молодой принц был более не в состоянии объективно рассуждать. Он не понимал, что эту удачу можно было развить в дальнейшие победы. Посланники испанского короля, как и раньше, утверждали, что сейчас не сезон для мореходства. Колонна, уже прикидывавший в воображении, какие награды он получит от Пия V, когда вернется в Рим, тоже не собирался снова выходить в море.

Веньеро был один. Дни шли, и, казалось, дон Хуан забыл о духе братства, который объединил их всех сразу же после сражения. Более того, он впал в ярость, узнав, что Веньеро отправил в Венецию корабль с вестью о победе, не спросив его позволения. Отношения между испанскими и итальянскими командующими снова испортились. Не хватало Барбариго, который умел одновременно отстаивать интересы Венеции и усмирять дона Хуана и Колонну.

Следующую встречу союзников назначили на весну 1572 года. На этот раз решено было встретиться не в Мессине, а на Корфу.

Как только этот вопрос был улажен, дон Хуан отплыл с собственной флотилией на запад. Колонна, взяв свою долю захваченных кораблей, направился к Анконе порту Папского государства на Адриатическом море. Оттуда он собирался добраться по суше до Рима, где его ожидало роскошное чествование, организованное самим папой. Корабли остальных стран, в том числе и галеры Дориа, тоже отправились домой.

На Корфу осталась лишь венецианская эскадра. Венецианцы не могли в одиночку выступить на восток Средиземноморья, но вместе с тем только так они могли защитить Корфу (по сути — выход в Адриатику) и Крит (венецианскую базу в Эгейском море).

Позже, весной следующего года, союзники договорились снова собраться на Корфу Однако венецианская эскадра осталась у острова еще за полгода до этой встречи. Дело в том, что Венеция предчувствовала, что состав объединенной флотилии будущего года окажется уже иным.

Дон Хуан вернулся в Мессину 1 ноября. Здесь, на южном острове Сицилия, во владениях испанского короля, моряки собирались перезимовать, купаясь в лучах славы.

Несколькими неделями позже Веньеро один отправился обратно в Венецию, но не для того, чтобы поспеть к триумфальному чествованию. Его официально вызвало правительство.

Константинополь. Зима 1571 года

В Константинополе Барбаро все так же жил при заколоченных окнах. Хотя посол целыми днями работал при свечах, он даже не пытался собирать какую-либо информацию, с тем чтобы потом отправить на родину. До него дошло известие о возвращении пирата Улудж-Али и тридцати одного корабля. Это было 18 ноября, то есть спустя месяц и десять дней после сражения при Лепанто. Посол Барбаро логически догадался, что прибывшие корабли — единственные уцелевшие в битве. Как обычно, он тайно (шифровкой) направил эту весть в Венецию.

Несколькими днями позже Барбаро впервые за последние полтора года вдохнул свежий воздух. Он получил приглашение от великого визиря Сокуллу. Но если до этого посол привык общаться с великим визирем через еврейского доктора, то на сей раз его приглашали на официальную встречу.

Посланник оделся согласно придворному этикету, а затем, сопровождаемый тремя помощниками и переводчиком, покинул посольство. Шестидесятилетний Барбаро боялся, что с непривычки ему будет сложно ехать весь путь верхом. Но, спустившись со склона в направлении к Золотому Рогу, они увидели ожидавшую их личную лодку посла, которой тот давно не пользовался.

Они сели в лодку, пересекли Золотой Рог и высадились в Константинополе, прямо на противоположном берегу. Оттуда посетители поднялись на невысокий холм, повернули налево и вошли в главные ворота дворца Топкапи.

Барбаро и прежде слышал, что окрестности Золотого Рога переживают не лучшие времена, но убедиться в этом воочию было совсем иным делом. Хоть торговля никогда и не являлась сильной стороной Турции, все же упадок был очень заметен. Империя кое-как опиралась на греческих и иудейских подданных, но полное прекращение коммерческих отношений с Европой привело к невосстановимому экономическому регрессу. И если столица пребывала в столь плачевном состоянии, можно было лишь догадываться, как скверно обстояли дела в Сирии и Египте. Даже на Родосе, теперь входившем в турецкие владения, о былом процветании острова оставалось лишь вспоминать. Без сомнения, это ожидало и Кипр.

Иными словами, пострадали не только западноевропейские купцы. Турки тоже были ослаблены событиями, связанными с торговлей, хоть это не умаляло их стремления расширять свои территории. Такое положение дел вгоняло Барбаро, представлявшего интересы Венеции, в немое отчаяние.

Пройдя через главные ворота дворца Топкапи, он пересек широкий внутренний двор с многочисленными дорожками. Справа от него находился большой продовольственный магазин, снабжавший весь султанский двор. Налево стояли бараки гвардейцев. Пройдя по центральной дороге, можно было дойти до вторых ворот, за которыми находилась библиотека и приемные залы — так называемые публичные и церемониальные помещения султана.

Узкая тропинка слева вела к гарему — в личные покои, где жил султан со своими женами и наложницами. Никто, даже работники кухни, не имел права входить на эту территорию. Это был мир, в котором султан был единственным мужчиной, не принимая в расчет евнухов. Здесь его окружали многочисленные женщины и дети.

Придворным туркам, а также послам и прочим иностранным приглашенным была хорошо знакома тропа между той, что вела в гарем, и центральной дорогой. Дело в том, что в конце этой тропы, сразу за личными покоями султана, находился кабинет, в котором проходили все важные встречи.

Именно по этой дорожке и прошел Барбаро. Обычно здешний сад буквально утопал в зелени, но сейчас, в конце ноября, он выглядел довольно уныло. За садом хорошо ухаживали, но ничего нельзя было поделать с сухими опадавшими листьями.

И все же, несмотря на это зимнее уныние, сердце Барбаро ликовало. Даже для такого опытного дипломата, как он, победа при Лепанто оказалась столь неожиданной и приятной, что сама мысль о триумфе будоражила его кровь.

Великий визирь Сокуллу ожидал в кабинете для приемов вместе с младшими визирями, сидевшими по обе стороны от него. Барбаро узнал Пиали-пашу — известного антиевропейского реакциониста.

Раньше даже послы независимых государств были обязаны, подобно вассалам, при необходимости каждый раз падать ниц, находясь при османском дворе. Это же требовалось и теперь на приеме у султана. Но западные европейцы подобную манеру раскланиваться находили унизительной. Потому со времен предыдущего властителя, султана Сулеймана Великолепного, такие великие державы, как Испания, Франция, Венеция, а также империя германских Габсбургов, освобождались от этой церемонии. На встрече с великим визирем или иными визирями не нужно было раскланиваться, как перед султаном. Кроме того, европейцам предоставляли специальные стулья, к которым они привыкли у себя на родине.

Именно от турок пошла мода сидеть на стульях, скрестив ноги, благо сиденья были не только широкими и удобными, но еще и относительно низкими. Современная софа (кушетка) с различными обивками и из всевозможных материалов — это лишь модернизированный турецкий диван.

И в самом деле, нередко приемный кабинет турецкого дворца часто называли «диваном», поскольку вдоль стен этой комнаты стояли кушетки. Сегодня в Стамбуле даже есть гостиница «Диван» — скорее всего она названа в честь министерского кабинета, а не в честь обычной неуклюжей кушетки. В современном итальянском кушетку до сих пор называют «дивано», это же слово употребляется и для софы. Само же слово «диван» имеет арабские и персидские этимологические корни.

Такой вид кушетки стал популярен в Западной Европе только после XVII века, и уже в XVIII веке, в период рококо, начали изготавливать самые элегантные кушетки в истории. В XVI веке в Западную Европу кушетки завозили с Востока, так как здесь их еще не производили. Кушетка эпохи Возрождения по виду очень напоминала ствол дерева…

Посла усадили не на турецкую кушетку, а на мягкий стул в западноевропейском стиле. Однако у Барбаро было непреходящее ощущение, будто справа позади него кто-то стоял, хотя его помощники остались ждать за дверью кабинета, а переводчик находился слева от посла. Поэтому справа никого не должно было оказаться.

Барбаро не ошибся. Часть стены с той стороны, где, как показалось послу, кто-то находился, была украшена мраморной лепниной, а над ней висела штора. Барбаро чувствовал, что именно за этой занавеской кто-то находился.

Посланник слышал раньше, будто султан приказал специально встроить в стену окно, чтобы он мог незаметно наблюдать за своими визирями. Значит, этот некто, чье присутствие ощущал посол, был сам султан Селим. В отличие от своего отца Сулеймана Селим переложил всю ответственность за управление страной на визирей, ибо предпочитал все свое время проводить с гаремом. А его хитрая уловка с окном позволяла ему иногда присматривать за придворными министрами.

Судя по атмосфере в кабинете, Барбаро предстояло услышать нечто неприятное, посол это тоже предчувствовал. И даже попытайся он воззвать к присутствовавшим здесь о принципах взаимовыгодного сотрудничества, его бы никто не понял и не поддержал. Разумные переговоры, которые венецианский посол когда-то вел с великим визирем, остались в прошлом.

Как он и ожидал, великий визирь заговорил с ним холодным тоном:

— В морском сражении при Лепанто мы потерпели сокрушительное поражение. Однако же нам удалось занять Кипр. Иными словами, вы потеряли руку, а мы — бороду. И если борода со временем отрастет, то рука потеряна навсегда.

К собственному великому сожалению, Барбаро признавал абсолютную справедливость слов великого визиря. Вместе с тем он заметил, что Сокуллу смотрел на него так выразительно, будто пытался о чем-то спросить. Но венецианский посол помнил о своей главной обязанности — представлять свою страну и ее интересы. Поэтому он проигнорировал немой знак, сделав вид, будто ничего не заметил.

Затем посланник подчеркнул, насколько значимыми оказались итоги битвы, и с оптимизмом заключил, что альянс Западной Европы будет существовать и дальше. При этих словах лицо Пиали-паши побагровело от злости.

Заседание завершилось. Барбаро вернулся в заколоченное посольство, где собирался составить для правительства отчет в двух экземплярах о событиях дня. Первый он написал обычным образом на венецианском диалекте, а второй зашифровал. В закодированном отчете Барбаро упомянул о говорящем взгляде визиря и о предположительном значении этого взгляда.

Но, получив послания Барбаро, венецианский Совет Десяти не отправил в ответ указаний о проведении мирных переговоров с Османской империей. В 1572 году Венеция опрометчиво сделала ставку на дальнейшее существование альянса.

Итак, никаких директив от правительства не последовало. Несмотря на это, послу Барбаро было чем заняться.

Султан Селим никак не осудил Улудж-Али за побег домой. Напротив, он даже дал пирату (бывшему христианину) новое прозвище: Килич-Али, что означало «Али-Сабля». Барбаро этот факт сразу же насторожил. Султан назначил Килич-Али новым капуданом турецкого флота, поручив ему следить за восстановлением исламской военно-морской мощи.

Была зима, и мореходство было приостановлено. Но Улудж-Али воспользовался вынужденным бездействием остальных стран. Если христианские моряки отдыхали в своих южных портах, пиратский капитан трудился вовсю. Судостроительные верфи в Константинополе и Галлиполи работали на полную мощь. Султан пообещал Улудж-Али неограниченную материальную поддержку всех его проектов.

Результаты оказались поразительными. На 5 января 1572 года (меньше чем по прошествии трех месяцев после разгрома у Лепанто) данные по восстановлению флота были представлены в докладе султану.

Кроме того, еще сто два корабля находились в процессе строительства в гаванях Малой Азии и Греции. То есть в сумме свежие ресурсы составляли сто девяносто девять кораблей. Этот флот на голову превосходил тот, что участвовал в сражении при Лепанто.

С приходом весны эта огромная флотилия должна была выйти в Средиземноморье под командованием Улудж-Али. Перо посла Барбаро печально скрипело, передавая бумаге мрачные факты. Венеции снова предстояло сразиться с неукротимым противником.

В исламской культуре борода считается символом мужской зрелости. Те, кто не носил бороды, были либо слишком молоды, и щетина у них просто не росла, либо не делали этого по причине гомосексуализма. Турецкому военно-морскому флоту, лишившемуся бороды при Лепанто, потребовалось всего полгода, чтобы восстановить свою мужественность.

А тем временем в Западной Европе здоровье шестидесятивосьмилетнего папы Пия V ухудшалось.

Рим. Весна 1572 года

По сравнению с 1571 годом, когда участники альянса постоянно пытались разгадать истинные намерения друг друга, понимая при этом, что пути назад уже нет, переговоры в 1572 году проходили намного спокойнее.

Все участники соглашались: если бы союзный флот продолжил атаки на ослабленных после Лепанто турок, то триумф христиан оказался бы однозначным. Все главные участники объединенной флотилии Священной Лиги (Испания, Венецианская республика, Папское государство) были крайне довольны выдающимися результатами прошлогоднего сражения. В связи с этим Папское государство перестало навязывать участие в союзе английскому, французскому и даже германскому монархам. Той весной папским специальным порученцам не пришлось скакать верхом по грязным дорогам Северной Европы, как случилось в предыдущем году.

Больше никто не оспаривал фигуру главнокомандующего: на этом посту все единогласно желали видеть дона Хуана. Даже венецианцы признали его талант руководства международной коалицией. Маркантонио Колонна оставался заместителем главнокомандующего.

И даже вопрос о дележе добычи не занял много времени. Захваченные турецкие корабли и пленные были распределены в соответствии с пожеланиями участников, дабы не возникло мелочных споров, как это произошло годом раньше. Теперь же каждая страна стремилась предоставить как можно больше кораблей и людей. Даже такие мелкие по численности участники, как Савойя и рыцари Святого Иоанна, за короткие сроки отремонтировали доставшиеся им турецкие суда. Поэтому не было нужды строить новые галеры для следующего сражения. К тому же на судостроительные работы уже не оставалось времени. Еще в 1571 году Папское государство не имело собственного флота. Но в обмен на официальное признание великого герцога Тосканского Медичи оно получило от тосканцев семнадцать кораблей, обладая теперь хоть каким-то своим военно-морским флотом.

В прошлом году Венеция страдала от недостатка экипажей — сначала из-за сильной эпидемии, а затем — из-за задержки пятитысячного войска рекрутов. Но на сей раз эта проблема более не беспокоила венецианцев. Во-первых, те пять тысяч людей так и остались дома, а потому теперь их можно было использовать. Во-вторых, тысячу турецких пленных венецианцы планировали посадить вместо своих гребцов.

Использование рабов в качестве гребцов обладало рядом преимуществ. В то время лучшими гребцами считались далматинцы и греки, за ними шли рабы, которые знали морскую работу лучше, а далее — неопытные североитальянские добровольцы. В таблице ниже указан национальный состав гребцов в венецианской флотилии перед самым сражением при Лепанто.

Поскольку добровольцы являлись свободными гражданами, им требовалось платить жалованье. С другой стороны, рабы и осужденные работали бесплатно. Но все же, несмотря на минимум затрат, Венецианская республика не могла доверить весла всех судов исключительно рабам.

На венецианских кораблях гребцы, как правило, сидели на палубе. Исключением были лишь галеасы — основные мишени для неприятельских артиллерийских обстрелов. А так как галерные битвы обычно подразумевали рукопашный бой, то когда корабль останавливался для схватки с противником, гребцы присоединялись к солдатам и сражались с ними наравне. Эта традиция поколениями практиковалась в итальянских городах-государствах, постоянно страдавших от нехватки людей. И Венеция в особенности применяла столь гибкий метод.

Доспехи, которые носили гребцы тех времен (нечто наподобие пуле- и стрелонепробиваемых жилетов), сегодня выставлены в зале вооружений Палаццо Дукале в Венеции. Эти жилеты изготавливались из плотной ткани, а сверху покрывались железом. Гребцы были вооружены острыми длинными шестами, покрытыми гвоздями. Известно, что венецианцы относились к своим гребцам как к полноценным солдатам. Если кто-то из них погибал в бою, то родным умершего назначалась пенсия. Она, кстати, не выплачивалась в случаях гибели семьям аристократов.

На протяжении веков Венеция заботилась не только о своих гребцах. Республика оказывала финансовую помощь тем регионам, где размещались венецианские военные базы и гавани. И потому неудивительно, что жители этих областей были верны Венеции, как родной стране. Так, в Далмации, на Корфу и других островах Ионического моря все признавали благотворное влияние республики на их территории. Жители этих земель оставались верны Венецианской республике вплоть до ее гибели.

Поэтому странно осознавать, что на территории той самой Далмации (ныне — распавшейся Югославии) сегодня население представлено в основном славянами, хотя все здесь, от колокольных башен до улиц, сохраняет венецианский стиль. Республика влияла на этот регион не только в экономическом и военном, но и в культурном плане.

Замена вольных гребцов турецкими пленными, кроме денежных затрат, повлекла за собой и другие последствия. Так, например, для рабов требовались надсмотрщики, что никак не соответствовало венецианским военно-морским традициям.

Еще в 1571 году Испания и Папское государство без особых трудностей набрали людей для союзного флота. В 1572 году рекрутировать солдат и матросов оказалось еще легче.

Весть о триумфе при Лепанто мгновенно облетела все побережье Средиземноморья. Те, кто раньше шел на войну, чтобы просто заработать, теперь, причастившись великой победы, смотрели на военное дело по-новому. Так, добровольцы прибывали не только из деревень в окрестностях Мессины, Неаполя и Генуи, но и из далеких Франции и Германии. За короткие сроки собралось огромное воинство новобранцев.

Эти обстоятельства предоставляли блестящий шанс, венецианское правительство намеревалось использовать его. И на этот раз сановники республики не желали повторять прошлогодних ошибок и ждать, пока до окончания мореходного сезона останется времени ровно на одно сражение. Венецианцы планировали использовать и лето, и осень. Таким образом, объединенный флот должен был выйти в море еще до начала лета.

Венеция постаралась заранее предвосхитить все проблемы, которые могли возникнуть. Для начала Себастьяна Веньеро сняли с должности главнокомандующего венецианским флотом. Поскольку это не являлось следствием пренебрежения служебными обязанностями, адмирала не судили. Вызвав Веньеро домой в Венецию, сенат сообщил ему: хотя он, без сомнения, проявил во время битвы героизм, достойный восхищения, правительство посчитало, что в интересах государства адмирал должен оставить занимаемый пост.

Все отлично понимали, что дон Хуан не очень ладил с Веньеро. И венецианский сенат скорее готов был устранить Крепость, нежели обидеть молодого принца. Пост занял Фоскарини — адмирал с миролюбивым характером.

Это обернулось самой большой ошибкой венецианского правительства. Республиканский флот потерял Барбариго и Канале, а теперь, после отставки Веньеро, единственным опытным командиром являлся Марко Квирини.

Но это не было единственным промахом Венеции. Ее сановники плохо продумали способ завоевания благосклонности дона Хуана. Так, они посчитали, что смогут подкупить его, тайно пообещав сделать его королем Мореи.

В то время Мореей называли полуостров Пелопоннес. Вплоть до начала XVI века венецианские базы располагались во всех стратегических точках полуострова. А два порта на юге Мореи, Модон и Корон, называли «глазами Венеции», поскольку они являлись наиболее важными военными базами республики после Крита, Кипра и Корфу. И даже сегодня в обоих портах (и дальше — в Нафплионе и Негропонте) остались венецианские крепости, привлекающие внимание моряков всех заходящих кораблей. Что касалось укрепления своих внутренних территорий, то венецианцев этот вопрос не столь беспокоил, как защита прибрежных баз.

И все же начиная с XVI века турки, разрушив Византийскую империю, начали понемногу захватывать земли полуострова Пелопоннес. Венеция же оказалась не в силах их остановить. Сначала внутренние, а позже и прибрежные регионы превратились из венецианских в турецкие. Поэтому земли Мореи, обещанные венецианцами дону Хуану, практически полностью принадлежали Османской империи. Однако венецианцы в скором времени планировали разгромить турок и вернуть эти территории себе.

Обещать территории, находившиеся в руках неприятеля, на первый взгляд казалось глупостью. Однако при условии хорошей подготовки армии Венеция вполне могла осуществить свои замыслы. Неудивительно, что и дон Хуан с воодушевлением отнесся к этой идее.

Хотя теперь дона Хуана прославляли как героя сражения при Лепанто, он все же не являлся престолонаследником. Ведь Филипп II далеко не из братской любви признал принцем незаконнорожденного сына своего отца, когда тому исполнилось четырнадцать. Это был возраст, в котором братья, которые росли вместе, нередко становились врагами. Часто родной брат доставлял куда больше хлопот, нежели чужой человек. Филипп II воспринимал своего сводного брата (который был на семнадцать лет моложе его) лишь пешкой в игре. Монарх, конечно, мог признать дона Хуана герцогом Австрийским или даже принцем, однако же он ни в коей мере не собирался делать его королем чего-либо.

Филипп II был выдающимся правителем, но его нельзя было назвать человеком открытым. Трагическая смерть его сына дона Карлоса, которая легла в основу одноименной оперы Верди, свидетельствует о сложных отношениях между отцом и сыном, виновником которых оказался не один лишь сын. Филипп II никогда не был откровенен с собственным отпрыском, потому неудивительно, что он не доверял и сводному брату, который, кстати, был почти ровесником сына короля. И если о братской вражде раньше только шептались, то после Лепанто эту тему все открыто обсуждали.

Действия венецианского правительства лишь усиливали подозрительность испанского короля. А дон Хуан, в силу своего характера, более не мог выносить подозрений могущественного брата.

И хотя на первый взгляд казалось, что организация крестового похода 1572 года успешно продвигалась, на самом деле кампания и на сей раз не обошлась без разногласий.

Более того, 1 мая скончался Пий V. Ему на смену пришел Григорий XIII, тоже итальянец. Однако новый папа был человеком мягким, которому была чужда любого рода борьба.

Мессина. Лето 1572 года

На Корфу Венеция собрала эскадру из ста боевых галер и шести галеасов. Таким образом, все приготовления к новой кампании были завершены. Новоизбранный венецианский главнокомандующий Фоскарини незамедлительно явился на остров Корфу.

Джованни Соланцо, занимавший теперь пост покойного Барбариго, отправился с Корфу в Мессину, ведя за собой двадцать пять галер. Он должен был встретиться с главнокомандующим доном Хуаном, который уже ожидал в Мессине. Говорили, что и папская эскадра во главе с Колонной тоже двинулась на юг. Командир испанской эскадры маркиз де Санта-Крус покинул Неаполь с тридцатью шестью кораблями. Еще два судна отправились с Мальты на север.

Однако когда венецианский адмирал прибыл в Мессину, возникла непредвиденная проблема. Как и в прошлом году, испанские посланники снова принялись оспаривать место сражения союзного флота. Они настаивали на том, чтобы на этот раз объединенная флотилия атаковала пиратов у Северной Африки. Венецианцы же хотели направить корабли на восток и там вновь разгромить турецкий флот. К тому же стало известно: османская армада под командованием Улудж-Али покинула Константинополь.

Испанцы не уступали, конфликт только разрастался. Тем временем в порт прибыл Колонна. Маркиз де Санта-Крус тоже явился и сразу принял испанскую сторону.

Наконец дон Хуан нашел компромисс. Он предложил Филиппу II сначала поддержать венецианцев в киприотской кампании. Взамен на это Венеция обещала передать Испании земли на востоке Средиземноморья. Но из Мадрида ответа не последовало. Тогда дон Хуан предложил атаковать летом только Алжир, где находились пираты Улудж-Али, а затем оттуда двинуться на восток Средиземноморья. Но и на это испанский король никак не отреагировал.

Дон Хуан, Колонна, Соланцо и Санта-Крус собрали военный совет, на котором было решено покинуть порт 14 июля.

Однако за два дня до назначенной даты дон Хуан неожиданно объявил, что отплытие откладывается на неопределенный срок.

Колонна и Соланцо были крайне озадачены подобным заявлением и потребовали объяснений от главнокомандующего. Поначалу дон Хуан отказывался назвать причины, но затем намекнул, что решение исходило от Филиппа II.

Дон Хуан и сам не мог понять, что происходит у короля в голове, почему он приказал остановиться именно сейчас. Но молодой принц передал в командование Колонны девять испанских галер, которые вместе с венецианскими кораблями отправились бы на восток Средиземноморья. Сам дон Хуан заявил, что остается в Мессине для приготовлений к атаке на Алжир.

Колонна сообщил принцу, что девяти галер недостаточно, он потребовал двадцать пять кораблей. Изначально Колонна надеялся, что на испанского короля будет влиять папа. Но теперь, когда новый папа был только что избран, эта тактика оказалась безуспешной. Дон Хуан посоветовался с испанскими посланниками и согласился выделить двадцать две галеры, тысячу испанских и четыре тысячи итальянских солдат.

Так образовалась флотилия, насчитывавшая сто тридцать четыре корабля. В нее вошли двадцать две испанские галеры, двенадцать папских, двадцать пять венецианских кораблей под командованием Соланцо и еще семьдесят пять венецианских судов, ожидавших на Корфу. К ним также присоединились шесть галеасов и несколько кораблей с Крита. В итоге собралось более ста пятидесяти кораблей. И хотя в прошлом году союзная флотилия насчитывала более двухсот судов, все же нынешняя казалась достаточно сильной, чтобы справиться с турецким флотом.

Итак, было решено двинуться к Восточному Средиземноморью на поиски врага. Пятнадцати испанским галерам пришлось немного отстать от остальных, поскольку они вынуждены были останавливаться и добирать солдат по пути. Но несмотря ни на что, венецианцы чувствовали облегчение.

15 июля они прибыли на Корфу, где их ждали семьдесят пять венецианских кораблей под руководством главнокомандующего Фоскарини. Объединенная флотилия покинула Корфу, обогнула полуостров Пелопоннес с юга и наконец-то взяла курс на восток. По дороге их догнала открепленная галера, сообщившая о том, что дон Хуан с оставшимися кораблями отправился из Мессины. Дело в том, что Филипп II отозвал предыдущую директиву.

Колонна и венецианские командующие принялись обсуждать, стоило ли им возвращаться на Корфу и там ждать дона Хуана, чтобы затем вместе отправиться на восток Средиземноморья, или же было разумнее плыть дальше, предложив молодому принцу догнать их, как только представится возможность. Но теперь, когда флотилия уже была в пути, венецианцы не хотели потерять столь драгоценный шанс столкнуться с противником и вернуться на базу в Мессине, которая по удобствам и безопасности намного уступала базе на Корфу. К тому же кто знал, когда они снова двинутся в путь оттуда?

Колонна согласился с венецианцами. Корабли проследовали дальше на восток, отправив дону Хуану ответное письмо.

4 августа флотилия остановилась у острова Цериго, расположенного у южного побережья полуострова Пелопоннес и принадлежавшего Венеции.

Было доложено, что турецкая эскадра из ста шестидесяти кораблей стояла в гавани Мальвазии. А так как это было в дне плавания от местонахождения христианской флотилии, союзники решили начать боевое построение.

Как и в Лепанто, формация получилась смешанной: корабли разных государств распределились по всем ее частям равномерно. Но в этом году венецианские суда составили подавляющее большинство. Поэтому было решено расположить галеры по группам из пяти: три корабля из Венеции, по одному — из Испании и Папского государства. Главная сила снова сосредоточилась в центре построения, вокруг флагманской галеры Колонны. С левого фланга от судна Колонны располагался венецианский главнокомандующий Фоскарини, а справа — командир испанской эскадры дон Андраде. Отсутствовал наемный капитан Дориа, чье поведение в прошлогодней кампании оказалось крайне подозрительным.

А тем временем Улудж-Али, узнавший о приближении христианской флотилии, решил не покидать гавань Мальвазии. Он оставался там до 10 августа, когда между противниками состоялась даже не битва, а незначительная стычка, в которой турки понесли больше потерь, чем христиане. Так, семь мусульманских галер были оставлены из-за невосстановимых повреждений. В итоге Улудж-Али с остатками своей эскадры удалился обратно в гавань.

Внезапно Колонна стал утверждать, что поскольку дон Хуан уже достиг Корфу, флотилия должна повернуть назад и встретиться с ним либо на Корфу, либо где-нибудь в другом месте по дороге от нынешнего местоположения объединенной флотилии. Свое решение Колонна мотивировал тем, что бывалому пирату Улудж-Али, знавшему Средиземноморье как свои пять пальцев, ничего не стоило ускользнуть от главной силы союзников и напасть на пятьдесят с небольшим галер дона Хуана. А пока этого не произошло, союзной флотилии необходимо без замедлений отправляться на помощь герцогу Австрийскому.

Венецианские командиры были категорически против, но на сей раз здесь не было Себастьяно Веньеро, который бы физически припугнул маленького и изящного Колонну, а словами заставил его сжаться от страха подобно голубю перед орлом.

Колонна воспользовался полномочиями главнокомандующего флотилии, которыми он располагал до объединения этих кораблей с галерами дона Хуана. Любезный венецианский адмирал Фоскарини, в свою очередь, уступил требованиям Колонны. В итоге флотилия, несмотря на то что враг был так доступен, решила уйти.

От острова Цериго они двинулись дальше, обогнув Пелопоннес. И даже достигнув острова Занте, они так и не встретились с доном Хуаном. Ничего не оставалось делать, кроме как продолжать следовать в северном направлении. Только у острова Корфу они наконец примкнули к кораблям молодого принца.

Дон Хуан был в бешенстве оттого, что венецианцы не подождали его, он даже грозился казнить дона Андраде, командира испанского состава. Затем герцог потребовал, чтобы часть испанских солдат перевели на венецианские галеры, на что венецианцы ответили решительным отказом. В прошлом году, когда на кораблях республики не хватало людей, они приняли предложение дона Хуана. Теперь же венецианские суда были полностью экипированы.

Но настойчивость дона Хуана можно объяснить скорее его тщеславием, нежели действительной надобностью предлагаемых действий. Молодой принц полностью вошел в роль главнокомандующего. Отказ венецианцев разъярил его. Колонна почувствовал, что в воздухе запахло грозой. Он предложил компромисс, который состоял в следующем: солдат с папских кораблей следовало перевести на венецианские, и тогда испанцы могли бы занять папские галеры. Венецианцы на это согласились.

В прошлом году подобный фарс был бы просто недопустим. Крепость Веньеро никогда не потакал прихотям дона Хуана, как бы тот ни злился. Наоборот, каждый спор заканчивался тем, что старый адмирал обрушивался с ругательствами на раздраженного герцога и озадаченного Колонну, а после выбегал вон из комнаты. Затем Барбариго приходилось снова все улаживать. Несмотря на то что Барбариго всегда при этом действовал спокойно и разумно, все же он никогда не поддавался капризам оппонентов.

К сожалению, среди высшего командования в 1572 году отсутствовала гармония «воды и огня», которая так чудесно срабатывала во время прошлой кампании. На этот раз венецианским командующим являлся человек недальновидный. Он постоянно шел на поводу у дона Хуана, все чаще уступая ему. В этом плане венецианский флот 1572 года напоминал поведение венецианского правительства в том же году.

Компромисс Колонны мог бы сохранить целостность союзного флота, если бы командование не тратило столько времени на пререкания. Лишь спустя десять дней христианская флотилия снова вышла в Ионическое море. Но к тому времени проворный Улудж-Али уже ушел. К тому же плохая погода убивала последнюю надежду на победу. Враг был окончательно упущен. Поэтому когда дон Хуан предложил вернуться на Корфу, с ним все единодушно согласились. Впоследствии между христианами и мусульманами возникали незначительные схватки (в основном между разведывательными эскадрами обеих сторон).

Дон Хуан с испанской эскадрой вернулся в Мессину, а Колонна отправился в Рим. Филипп II направил папе письмо, в котором пообещал предоставить еще более мощную флотилию в следующем году, однако венецианцы ему уже не верили.

Потеряв доверие к испанцам, Венеция тайно решила начать переговоры с турками. По этому поводу посол Барбаро получил сверхсекретную директиву от Совета Десяти.

Константинополь. Зима 1572 года

Мирные переговоры должны были проводиться в полной конфиденциальности. Ранее Венеция, Испания и Папское государство в хартии Священной Лиги условились не заключать мира с турками, не сообщив о том предварительно двум другим участникам. Может, Венецианская республика и перестала верить своим союзникам, но отрицался сам факт нарушения ею соглашения.

Так как секретность должна была соблюдаться и внутри самой Венеции, данная тема не обсуждалась в сенате, являвшемся международным форумом страны. Вопросом занимался Совет Десяти, известный своей конфиденциальностью и быстротой в принятии решений.

Мирные переговоры всегда были делом нелегким. В данном случае процесс еще больше усложнялся наличием измены союзникам. Соблюдая абсолютную секретность, венецианское правительство созвало расширенный Совет Десяти. В обычный Совет входили десять советников и дож с его шестью депутатами, то есть всего семнадцать человек. Все участники являлись дворянами старше тридцати, они состояли в сенате. Еще двадцать венецианских аристократов формировали так называемую «зонту», которая присоединялась к основным семнадцати членам, образуя расширенный Совет Десяти.

Подобные меры предусматривались венецианским законом в случаях, представлявших особую важность для республики. «Зонта» была представлена людьми, опытными в военной и дипломатической областях. Каждый из них имел право быть избранным в обычный Совет Десяти — главный исполнительный орган венецианской республиканской системы.

В соответствии с законом Венеции десять советников и шесть депутатов Совета Десяти ежегодно переизбирались. Однако в трудные для республики времена столь частая смена управленческого состава являлась не только бесполезной, но и пагубной для политики страны. Но что бы ни случилось, власть в республике регулярно сменялась, за счет чего соблюдался фундаментальный принцип венецианского правительства: препятствовать концентрации политической силы в отдельных руках. Эту систему оказалось крайне сложно изменить.

Система «зонты» являлась продолжением уникальной управленческой структуры Венеции. Несмотря на то что каждого нового советника через шесть месяцев сменял следующий, уже бывший советник мог остаться при высшем исполнительном органе, став одним из участников «зонты». А сановники из «зонты» позже снова могли быть избранными в Совет. Такая система позволяла стране удерживать относительно постоянный политический состав, а также экономила время, которое в ином случае требовалось бы на введение новичков в курс дела.

Итак, Совет Десяти и «зонта» приказали венецианскому послу в Константинополе возобновить мирные переговоры с турками касательно Кипра. Венецианцы желали вернуть себе остров взамен на значительное увеличение ежегодной подати (до войны она составляла восемь тысяч дукатов).

Расширенный Совет Десяти решил отправить послу Барбаро дискреционную сумму в пятьдесят тысяч дукатов для осуществления задания. Взяточничество считалось обычным делом при переговорах с турецкими министрами.

Совет Десяти и «зонта» планировали вовлечь в мирные переговоры и французов, сыграв на враждебности французского короля к Испании и на его сильном желании внести раздор в венециано-испанские отношения.

Тем временем переговоры в Константинополе проходили в нескольких направлениях одновременно: Барбаро встретился с великим визирем Сокуллу, Сокуллу — с французским дипломатом, а тот, в свою очередь, с Барбаро.

Хоть турки и потерпели сокрушительное поражение при Лепанто, от этого вести с ними переговоры оказалось не легче. Турция отлично понимала: Венеция больше не может положиться на Испанию, а своими силами республика уже ничего не сумеет сделать.

В битве при Лепанто Османская империя лишилась бороды, но благодаря усилиям Улудж-Али отрастила новую. В отличие от Барбаро турки снова были уверены в себе. Венецианский посол лишь надеялся, что поражение у Лепанто как-то повлияет на османов, что они все же согласятся на переговоры, несмотря на столь демонстративную самонадеянность.

С возобновлением переговоров окна венецианского посольства в Пера распечатали. Янычарский отряд покинул здание. Теперь оно по крайней мере не выглядело как вражеское представительство.

Неудивительно, что переговоры продвигались с трудом. Сейчас, когда Кипр был в руках у турок, они вряд ли собирались возвращать его даже в обмен на увеличение ежегодной подати за пользование островом.

С другой стороны, Венеция тоже не хотела окончательно покидать Кипр. Тридцать четыре года назад она таким же образом потеряла Нафплион и Мальвазию на полуострове Пелопоннес, однако же по степени военной и экономической важности эти две базы не шли ни в какое сравнение с Кипром.

Таким образом, стороны не шли на компромисс. Переговоры приостановились.

Почти сорок участников Совета Десяти и «зонты», затрудняясь действовать самостоятельно и дальше, обсуждали возможность посвящения сената в данный вопрос. Так по крайней мере ответственность за принимаемые решения ложилась бы на двести человек. Но за это предложение проголосовали только двое. Остальные же осознавали, насколько важно было сохранять секретность этой темы.

19 ноября, когда переговоры окончательно зашли в тупик, Совет Десяти дал послу в Константинополе указание прекратить требования Кипра обратно. До того как это письмо было отправлено, еще один человек проголосовал за передачу дела сенату, но три голоса все равно ни на что не повлияли.

Получив новый мандат, посол Барбаро снова окунулся в сложные переговоры. Дипломат уворачивался от ветров, дувших с Черного моря через весь Босфор… Приближалась суровая зима. Несмотря на разгром при Лепанто, антизападные реакционисты при турецком дворе с каждым днем приобретали все больше политической весомости.

Венеция. Весна 1573 года

7 марта 1573 года в результате переговоров стороны наконец-то пришли к официальному соглашению. Однако условия мира были крайне невыгодными для республики, хотя она и являлась победительницей в сражении.

Кипр официально признали турецкой территорией, поэтому Венеции больше не надо было платить ежегодную подать. В то же время в ближайшие три года венецианцы пообещали выплатить так называемый «торговый налог» в триста тысяч дукатов. Ежегодная подать за пользование островом Занте увеличилась с пятисот до тысячи дукатов.

Со своей стороны турки обязались вернуть имущество, отнятое у венецианцев, населявших турецкие земли, а также предоставляли венецианцам полную свободу экономических действий на территории Османской империи. Заключенный мир длился семьдесят два года (до 1643 года). Поэтому уступки, на которые пошла Венеция в 1573 году, и кровь, пролитая в сражении при Лепанто, обеспечили венецианцам несколько десятилетий мира и экономического процветания.

О венециано-турецком пакте публично объявили лишь после его официального подписания. Даже в сенате Венеции о мире стало известно только за день до оглашения. Несмотря на расформирование объединенного флота в октябре минувшего года, венецианские государственные судоверфи почти ежедневно спускали на воду новые военные корабли, параллельно для их экипировки набирались люди.

До того как о заключении мира стало публично известно, другие страны, да и сами венецианцы были уверены, что республика намерена продолжать войну Впрочем, у них не было никаких оснований полагать иначе.

В Западной Европе заявление о соглашении с турками встретили с осуждением. Единоличное заключение пакта называли изменой всему христианскому миру. Но ни одна страна не предложила создать против турок новый объединенный флот (уже без участия Венеции).

Тайно заключив мирное соглашение с Турцией, Венеция избежала участия в борьбе за власть, развернувшейся между наиболее влиятельными государствами Европы. Так, Франция и Испания имели виды на Северную Африку, в частности, на Алжир. От этого вражда между двумя могущественными государствами только разгоралась. Кроме того, при помощи турок Венеция могла защитить Средиземноморье от амбициозных намерений Испании.

А тем временем переговоры между французским послом в Константинополе и турецким двором продолжались. Обе стороны договорились о том, что французская армия нападет на Фландрию, а гурки, в свою очередь, отправят в Средиземноморье армаду из трехсот галер, чтобы атаковать земли Испании. Чтобы ослабить последнюю, Испанию и Венецию следовало поссорить, чему как раз и поспособствовал турецко-венецианский союз, окончательно изолировавший испанцев.

Но, подыгрывая французским махинациям, венецианцы не собирались становиться открытыми врагами Испании. Скорее, пакт с Османской империей позволял Венеции сохранять нейтральные отношения как с Испанией, так и с Францией — двумя великими державами Западной Европы XVI века.

После подписания мира Венеция принялась восстанавливать свою торговую структуру, в особенности в водах на востоке Средиземноморья. Но нельзя сказать, чтобы республика отодвинула военно-морской флот на задний план. Беспечность в этой области в прошлом уже сделала Венецию уязвимой для территориальных амбиций соседей, и такой опыт послужил ей хорошим уроком. 7 октября венецианцы провозгласили государственным праздником в честь славы всего венецианского флота, а не только отдельной победы при Лепанто.

Неистовое ликование в честь триумфа при Лепанто прозвучало эхом даже в далекой от Средиземноморья Англии. Сражение при Лепанто стало не только самой крупной, но и последней в истории галерной битвой. Более того, это был последний крестовый поход. После Лепанто более никто в Западной Европе не призывал к войне во имя Христа.

Западная Европа стала мировым центром, сменив в этой роли Средиземноморье. Дальнейшие исторически значимые битвы происходили уже не в Средиземном море, а в водах Атлантического океана. А на смену галерной эпохе пришло время парусных кораблей.

В 1645 году между Турцией и Венецией разгорелась двадцатипятилетняя война за остров Крит. Но на тот момент Средиземноморье утратило мировую весомость, война уже не рассматривалась как исторически важное событие, как было с битвой у Лепанто. Независимо от ее длительности и от пролитой крови к этой венециано-турецкой войне все отнеслись как к одному из локальных конфликтов.

Венецианская республика гордилась своей тысячелетней историей. После падения Византии в 1453 году Османская империя стала главной исторической силой. Но именно сражение при Лепанто положило начало краху ее могущества. Венеция тоже стала стремительно терять свою влиятельность. Это объяснялось не только ослаблением обоих государств, но и спадом мировой важности Средиземноморья — центра их действий и влияния. Это влияние уходило вместе с XVI веком.

Увяданию Средиземноморья по большому счету способствовало то, что все дальнейшие значимые битвы на море происходили в иных водах.

Военные достижения союзников в битве при Лепанто утратили какой-либо вес в следующем же году, когда альянс был расформирован.

И все же устрашающее кровопролитие не кануло бесследно в Лету.

Если бы в сражении при Лепанто победили турки, они тем самым еще больше утвердились бы в собственной непобедимости, а Средиземное море стало бы внутренним озером Османской империи. Кроме того, в случае победы турок нет уверенности, что дальнейшая османская экспансия остановилась бы около Вены и не простерлась бы дальше.

Сражение при Лепанто имело скорее психологический, нежели фактический эффект, лишний раз доказав историческую важность подобного психологического последействия. В итоге Венеция добилась семидесятилетнего мира, на протяжении которого она оставалась одним из богатейших и утонченных государств в Европе. Так, творения искусства и ремесленные изделия, выносившиеся на площадь Сан-Марко во время праздничных процессий, чтобы удивить приезжих иностранцев, оценивались в десять миллионов дукатов.

Благосостояние Венеции особенно поразило гостей с Дальнего Востока. Четырнадцать лет спустя после сражения при Лепанто, в 1585 году, в Венецию прибыли четверо японских юношей, посланных сюда в качестве иезуитских миссионеров тремя христианскими предводителями с острова Кюсю. Они намеревались посетить испанского короля Филиппа II и папу римского Григория XIII.

Судьбы участников битвы при Лепанто в последующие годы

В мае 1572 года, когда воспоминания о триумфе при Лепанто были еще свежи, а христианский союз, так и не решившийся на очередную битву, пока еще не расформировали, ушел из жизни папа Пий V. Вскоре после смерти его канонизировали, церковь признала покойного святым Пием.

Организация крестового похода и его успех поспособствовали решению о канонизации. В XIII веке французский король Людовик возглавил множество крестовых походов, все они увенчались неудачей. Но несмотря на это, монарха тоже возвели в святые. В Западной Европе святость и борьба против неверных становились взаимозависимыми понятиями.

Успехи дона Хуана закончились на победе при Лепанто. Вражда между ним и Филиппом II усугубилась, молодой принц без особо примечательных событий дожил до тридцати трех лет. В 1578 году дона Хуана не стало. Он ни разу не был женат.

Маркантонио Колонна после Лепанто тоже исчез с исторической сцены. С 1577 года он служил генерал-губернатором Сицилии, а в 1584 году умер в возрасте сорока девяти лет вдали от родной Испании.

Несмотря на массовую критику, Джованни Андреа Дориа до самой смерти продолжал карьеру наемного капитана. В 1606 году в возрасте шестидесяти семи лет он ушел из жизни. А поскольку важность Средиземноморья постепенно увядала, никто из его наследников более не достиг выдающихся карьерных высот.

Возможно, в качестве компенсации за отставку с поста адмирала венецианского флота Себастьяно Веньеро избрали дожем Венецианской республики. Это случилось шесть лет спустя после сражения при Лепанто. Во время его пребывания в новой должности у республики практически не возникало сложностей в отношениях с турками, поэтому Веньеро уже не так часто давал волю своему необузданному гневу.

К четырехсотой годовщине битвы у Лепанто от имени итальянского флота на стене его скромного дома на площади Фармоза повесили мраморную мемориальную табличку с указанием имени выдающегося морского командира.

С подписанием мирного соглашения с турками венецианскому послу в Константинополе Маркантонио Барбаро разрешили вернуться домой после пятилетней службы. Обычно вернувшийся на родину дипломат обязан предоставить сенату отчет. И Барбаро не был исключением из этого правила. В своем отчете он подверг безжалостной критике политику правительства, отчего собравшиеся сенаторы и администраторы побледнели: «Стабильность и устойчивость государства не зависят исключительно от его военного потенциала. Крайне важным является и то, как нас воспринимают другие страны, как мы относимся к ним. На протяжении вот уже многих лет турки считают, что мы, венецианцы, всегда избираем легкий путь компромисса. А все потому, что наше отношение к ним характеризуется не обычной дипломатической вежливостью, а скорее подобострастием. Мы побоялись окончательно убедить турок в их слабости, не смогли показать собственную силу. В итоге туркам больше ни к чему подавлять свое высокомерие, дерзость и заносчивость. Теперь они могут дать полную волю своим диким импульсам. Мы позволили им отобрать у нас Кипр взамен на клочок бумаги, доставленный каким-то греком. Разве это не доказывает позорности венецианской международной политики?»

Но даже после подобного отчета венецианское правительство не преминуло наградить Барбаро за все его достижения. Вскоре он получил пост (по важности второй после дожа) руководителя собора Сан-Марко.

Уполномоченные послы не должны были по возвращении отчитываться перед сенатом. Как было сказано ранее, в 1572 году коллега Барбаро, Джованни Соланцо, сменил погибшего Барбариго, став адмиралом венецианского флота. Четырьмя годами позже он руководил разведывательной эскадрой в Средиземноморье. Тогда же его корабли вступили в схватку с судами, принадлежавшими мальтийскому рыцарскому ордену Святого Иоанна. Во время военных действий Соланцо был убит. Дело в том, что после заключения мира между Венецией и Турцией орден настолько ополчился против республики, что стал нападать на республиканские корабли, будто они принадлежали неверным османам.

Улудж-Али дожил до семидесяти пяти лет. В 1595 году он скончался в своей постели в Константинополе. В моем сборнике «Любовные хроники» есть один рассказ под названием «Изумрудное море», в котором описан эпизод из романтической жизни пирата Улудж-Али.

Еще во времена сражения при Лепанто ходили слухи о намерении испанского короля Филиппа II переманить Улудж-Али на свою сторону. И судя по всему, позже монарх предпринимал подобные попытки. Однако бывший христианин с юга Италии ни разу не предал турок, которые, в свою очередь, ценили его так высоко, что даже назначили великим адмиралом османского флота.

Все свое состояние Улудж-Али потратил на возведение прекрасной мечети в Константинополе, которой передал многие сокровища, а после спокойно умер во сне, до последнего вздоха оставаясь мусульманином. Говорят, при жизни он держал венецианский флот в постоянном страхе.

Венеция. Зима 1571 года

Венецианское правительство запретило семьям погибших при Лепанто носить траур. Столь великое событие должно было вызывать лишь радость, а не печаль. На улицах повсюду висели только праздничные флаги, не было ни одного черного. И дож с сановниками Венецианской республики нанесли визит дому Агостино Барбариго, чтобы отпраздновать победу, а не выражать соболезнования. Вдова погибшего, как и полагалось, не в трауре, достойно приняла гостей. Весь город, в том числе и особняк Барбариго, охватило ощущение триумфального восторга, подавлявшего боль от потери любимых.

Но в Венеции была одна женщина, которая более чем кто-либо погрузилась в траур — и душой, и разумом. Она не могла носить траурную одежду, так как официально никого не потеряла.

Она даже ни разу не появилась в церкви, где находился фамильный склеп Барбариго. Эта женщина знала, что там захоронен лишь локон волос Агостино. Но не в том была причина.

Она не хотела идти на его могилу, потому что этим приравняла бы его смерть к гибели остальных.

Буйные празднования за окном были для нее лишь шумом, никак не относящимся к ней. Она могла понять людей, испытывавших радость победы, но не имела сил разделить с ними эту радость.

Старая служанка знала, что женщина была слишком потрясена, чтобы плакать, когда одновременно стало известно об успехе при Лепанто и о смерти ее любимого. Оказалось возможным лишь поддержать ее заботой. Не имея никого, чтобы разделить с ним свое горе, Флора запрятала боль глубоко в сердце.

У нее оставалось кое-что из его вещей. Это не были предметы, специально подаренные им на память. В основном это вещи, которыми они пользовались в домике, который он снял для нее, — изысканные венецианские бокалы, стеклянный кувшин для вина, рубашки, скатерти и салфетки, украшенные легкими, словно облака, кружевами, другие мелочи в том же духе.

Узнав о его кончине, она в тот же день отправилась в тот домик и унесла с собой все эти вещи. После этого она больше никогда не появлялась в этом месте, снятом на его имя.

От него у нее осталось еще кое-что: как-то провожая ее домой прохладной ночью, он накинул на нее свой плащ. Это была обычная одежда венецианских мужчин того времени — черный шерстяной плащ с меховой подкладкой. И теперь, надевая его, она успокаивалась, будто укрываясь любовью Агостино.

Ее горе было невыразимо, но она не чувствовала себя одинокой. Если однажды мужчина всем сердцем полюбил женщину, она уже никогда не будет страдать от гнетущего одиночества. Ей было больно лишь оттого, что она не может вернуть любимого. И она готова была терпеливо переносить эту печаль — столько, сколько потребовалось бы.

Хотя она ни разу не посетила склеп Барбариго, Флора, как и прежде, ходила с сыном в церковь Сан-Заккариа, стараясь бывать там после обеда, когда не было народу. В храме она молилась за Агостино.

Однако Флора не молилась за упокой его души. Ведь он погиб с осознанием победы, а потому (она в этом не сомневалась) ушел из жизни умиротворенным.

В один из таких дней она, помолившись, вышла из церкви Сан-Заккариа и остановилась напротив типичной венецианской купели, стоявшей посреди площади. Светило убаюкивающее зимнее солнце, Флора далее не сразу осознала, что остановилась. Она закрыла глаза и слегка подняла голову к солнцу, как будто загорая.

Она почувствовала, как кто-то сзади нежно обнял ее.

Это был ее сын.

— Мама, он умер командиром в великой битве…

Она с изумлением посмотрела на него. Флора считала его всего лишь ребенком, но он смог понять, что творилось у нее в душе. Еще она удивилась, как высоко он ее обнял — мальчик определенно подрос за последний год или два. Голос его стал ниже и спокойнее.

Она не смогла сдержать улыбки. Прежде Флора воспринимала его ребенком, но теперь он стал достаточно взрослым, чтобы поддержать ее. И осознание это скорее было забавным, чем приятным.

Удивительно, как незаметно дети взрослеют. Он всегда бегал за ней, как щенок, — и вот скоро ему должно исполниться тринадцать. А через три года предстояло сделать выбор между освоением искусства навигации и торговли в качестве стрелка на торговом судне и учебой на юриста или медика в университете в Падуе. Через семь лет, когда ему исполнилось бы двадцать, юноше, как сыну венецианца, должны были предоставить место в республиканской ассамблее. Таким образом, в последующие семь или максимум десять лет он не мог обойтись без матери.

— Мама, давай как-нибудь съездим на Корфу.

Флора кивнула.

Она посмотрела на сына, который был уже выше ее.

«Возможно, это как раз я в нем нуждаюсь», — подумала Флора. Впервые с тех пор, как она узнала о несчастье, у нее на глаза навернулись слезы и потекли по щекам.

Они покинули территорию церкви. Флора купила цветок у женщины, постоянно стоявшей около храма с деревенскими цветами. Женщина сказала Флоре, что если она будет ухаживать за цветком, он буйно разрастется, а к весне даже придется пересаживать его в горшок побольше.

Даже если бы ее сын выбрал путь мореходца, можно было с уверенностью сказать, что его никогда не прельстила бы турецкая сабля.

Агостино Барбариго передал свой талант сыну любимой.

К читателю (вместо эпилога)

«Илиаду» Гомера я впервые прочла тем летом, в которое мне исполнилось шестнадцать. Мир вокруг буквально преобразился на моих глазах.

Но непонятно, что именно во мне изменилось. Возможно, все, что я с тех пор написала, оказалось своеобразной попыткой ответить на этот вопрос. Скорее всего я буду искать его до конца дней своих.

Именно «Илиада» пробудила во мне интерес к миру Средиземноморья. Меня всегда завораживала перспектива описания войны — особенно подобной той, где, как в «Илиаде», сражались разные цивилизации. В эпоху Возрождения, период, который я исследовала, в Средиземноморье произошли три такие войны: падение Константинополя в 1453 году, осада Родоса в 1522 году и битва при Лепанто в 1571 году.

К несчастью живших в то время людей, были и другие войны, кроме названных трех. Но в плане исторической важности, другими словами, по степени изменений, которые они за собой повлекли, эти три представляются наиболее значимыми.

Естественно, идея написать о перечисленных трех конфликтах не посетила меня тем же летом, когда мне исполнилось шестнадцать. Я не планировала ничего подобного и десять лет спустя, когда издала свою первую книгу «Женщины эпохи Возрождения». Впервые мысль рассказать читателю о трех войнах посетила меня целых двадцать пять лет спустя, когда я работала над книгой по общей истории Венецианской республики. Она называлась «Сказка морского города».

«Падение Константинополя» и «Битва при Лепанто» напрямую касаются Венецианской республики. «Осада Родоса» не могла быть написана без венецианских исторических документов. Подробные и достоверные записи, до сих пор сохранившиеся в Венеции, поведали мне многое об этих трех битвах, изменивших историю. После этого у меня в голове начало складываться повествование. Появилась блестящая возможность осуществить свою давнюю мечту, которую я вынашивала с того лета, когда мне было шестнадцать, — написать о войне в Средиземноморье. Книга «Сказка морского города» подвигла меня на сотворение этой средиземноморской трилогии.

Я несколько раз перечитывала Гомерову «Илиаду» в надежде найти нечто, что помогло бы в написании трилогии, однако, кроме центральной темы человечества, я не обнаружила ничего подходящего. Книга Гомера основана на восхитительной идее разделения богов на два противоположных лагеря. Первый лагерь с Афиной и другими богами во главе оказался на стороне греков, а второй, представленный Посейдоном и его командой, поддерживал троянцев. Это очень интересный прием повествования, но он совершенно не подходит для книги, посвященной времени Возрождения. Поэтому я оставила тщетные попытки найти какие-либо подсказки в творении Гомера.

Еще одной уникальной чертой «Илиады» является то, что повествование в ней начинается с десятого года десятилетней войны. И чем больше я об этом думала, тем очевиднее становилась для меня гениальность и неповторимость Гомера. Оборона Константинополя, столицы Византийской (Римской) империи, продолжалась около пяти десяти дней, осада Родоса — примерно шесть месяцев, а битва при Лепанто и подавно заняла меньше пяти часов. Поэтому, несмотря на всю выразительность гомеровской техники, я просто не могла ее применить. Именно начав «Илиаду» с десятого года, минуя описание всего военного десятилетия, автор добился блестящего эффекта.

В итоге я рассказала о каждом из трех конфликтов, выбрав технику, наиболее подходящую для описания и пятидесятидневной войны, и шестимесячной осады. А в книге о пятичасовом сражении при Лепанто я попыталась создать крещендо, подводящее к битве, а после окончания битвы продолжила повествование в форме декрещендо.

Ни в одной из книг трилогии не предоставлена библиография. Основные источники, на которые я ссылалась, перечислены в приложении к «Продолжению сказки морского города». Этот довольно внушительный список дает понятие о колоссальной работе, проделанной при написании двух томов венецианской истории и сделавшей возможным появление данной трилогии. И чем больше я читаю сохранившиеся архивные документы Венеции, тем яснее понимаю: подробное и достоверное описание событий — лучший способ обращения к будущим поколениям.

Флоренция, весна 1987 года

Content

Нанами Шионо
«Последний час рыцарей»

ПАДЕНИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Главные действующие лица

Глава 1 ДВА ГЛАВНЫХ ГЕРОЯ

Город Константинополь

Султан Мехмед II

Глава 2 ОЧЕВИДЦЫ

Венеция. Лето 1452 года

Тана. Лето 1452 года

Сербия. Лето 1452 года

Рим. Лето 1452 года

Константинополь. Лето 1452 года

Константинополь. Лето 1452 года

Галата. Лето 1452 года

Константинополь. Лето 1452 года

Адрианополь. Осень 1452 года

Глава 3 ВСЕ КАК ОДИН — В КОНСТАНТИНОПОЛЬ

Глава 4 ОСАДА НАЧИНАЕТСЯ

Глава 5 ПОБЕДА НА МОРЕ

Глава 6 ПОТЕРЯ БУХТЫ ЗОЛОТОЙ РОГ

Глава 7 ПОСЛЕДНИЙ НАТИСК

Глава 8 НА КРАЮ ГИБЕЛИ

Глава 9 ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Глава 10 ЭПИЛОГ

ОСАДА РОДОСА

Глава первая ДРЕВНИЙ ОСТРОВ ЦВЕТУЩИХ РОЗ

Прибытие

Французский рыцарь

Первая встреча

Глава вторая ИСТОРИЯ ОРДЕНА СВЯТОГО ИОАННА

Крестовые походы

Годы изгнания,

Период лишений

Переселение на Родос

Глава третья ЛОГОВО ХРИСТИАНСКИХ ВИПЕР

Древний Родос

Приход рыцарей

Заново отстроить гнездо

Госпиталь

«Христианские виперы»

Мехмед II Завоеватель

Султан Сулейман I

Глава четвертая НАКАНУНЕ БИТВЫ

Инженер Мартиненго

Продуманный план

Мой дядя-рыцарь

Городская крепость

Пушка против замка

Римский рыцарь

Греческое море

На восток

Исчезающий класс

Глава пятая ЛЕТО 1522 ГОДА

Приближающаяся туча войны

Палаточный город

Начало осады

Сила в численности

Осень

Проникновение в лагерь врага

Добытые сведения

Непредвиденный поворот событий

Вулкан в море

Приступ

Рана

Мартиненго выбывает из строя

Изменник

Смерти во славу Христа

Глава шестая ЗИМА 1522 ГОДА

Народные волнения

Предложения о мире

Гибель

Сдача крепости

Победитель и побежденные

Отъезд рыцарей

ЭПИЛОГ

Годы скитаний

Мальтийские рыцари

Месть

Другой путь

Орден Святого Иоанна сегодня

БИТВА ПРИ ЛЕПАНТО

Венеция. Осень 1569 года

Константинополь. Осень 1569 года

Венеция. Весна 1570 года

Эгейское море. Весна 1570 года

Рим. Весна 1570 года

Эгейское море. Лето 1570 года

Венеция. Весна 1571 года

Корфу. Весна 1571 года

Константинополь. Весна 1571 года

Рим. Весна 1571 года

Мессина. Июль 1571 года

Мессина. Август 1571 года

Мессина. Сентябрь 1571 года

Ионическое море. Сентябрь 1571 года

Греческие воды. Октябрь 1571 года

Лепанто. Октябрь 1571 года

Лепанто. 7 октября 1571 года. Утро

Лепанто. 7 октября. День

Лепанто. 7 октября 1571 года. Вечер

Лепанто. 7 октября 1571 года. Ночь

Остров Корфу, Осень 1571 года

Венеция. Осень 1571 года

Греческие воды. Зима 1571 года

Константинополь. Зима 1571 года

Рим. Весна 1572 года

Мессина. Лето 1572 года

Константинополь. Зима 1572 года

Венеция. Весна 1573 года

Судьбы участников битвы при Лепанто в последующие годы

Венеция. Зима 1571 года

К читателю (вместо эпилога)