Наталья Павлищева, Виктор Зименков

Злая Москва. От Юрия Долгорукого до Батыева нашествия

Наталья Павлищева

Юрий Долгорукий

Предисловие

О Георгии (Юрии) Владимировиче Долгоруком в «Историческом словаре» написано:

«…Был честолюбив, завистлив, хитер, храбр, искусный воин и Государь…»

Сын последнего собирателя Киевской Руси Владимира Мономаха при жизни отца не претендовал на Киевский престол, довольствуясь своими ростово-суздальскими землями, впрочем, немалыми и достаточно богатыми. А после смерти много лет и сил положил на то, чтобы сначала проследить законность очередности пребывания на этом престоле дяди, братьев или племянников, а потом и собственное княжение. Все не для себя, все же, когда подошла его очередь, был уже немолод, все для сыновей, для них, кровиночек своих…

Но сыновьям оказалось не нужно. Хотел бы быть Великим князем Киевским старший Ростислав, да умер. А второму сыну – Андрею Георгиевичу, будущему Боголюбскому – Киев был ни к чему, он предпочел Северо-Восточную Русь, свое Ростово-Суздальское, позже ставшее Владимиро-Суздальским, княжество.

Так что же, зря положил столько сил Георгий (Юрий) Владимирович, зря столько лет тянулись его длинные руки к Киеву, столько бессонных ночей думались думы о Великом княжении, столько совершено грехов перед сородичами?

В известной степени – да. И сам спокойно не правил, и киевлянам от его правления радости не было (напротив, ненавидели так, что отравили), и детям престол не оставил, и доброй памяти у потомков в качестве Великого князя не снискал. А все, чем славен Георгий (Юрий) Владимирович Долгорукий, – укрепление Ростово-Суздальского княжества, основание в нем многих городов, в том числе Москвы на месте Кучкова. Если разделение Руси на множество удельных княжеств было предопределено и без него, то именно его стараниями и стараниями его сыновей и внуков встала на ноги Северо-Восточная Русь, та, на основе которой позже окрепла Московия и Россия…

А ведь вполне могли и потерять эти земли, рядом был очень и очень сильный сосед – Волжская Булгария. И кто знает, как повернуло бы, не будь в Ростово-Суздальской земле сильного князя – Юрия Владимировича Долгорукого и его сыновей – Андрея Боголюбского, Всеволода Большое Гнездо… Может, была бы она под властью булгарских ханов…

Первый опыт

На Днепре буйствовала весна, было ей раздольно и широко… Знает весна-красна, что любят ее люди, больше всех других времен года любят за волю, которую с собой несет, за обещание такой воли и в будущем. Весной кажется, что вовсе не будет ни злых метелей, ни морозов, ни холода, ни голода. И хотя все прекрасно понимают, что будут, радуются каждому погожему весеннему деньку и стар, и млад.

В Переяславле творилось что-то необычное – князь Владимир Всеволодович Мономах собрал-таки сородичей для общего похода на половцев, с которыми то воевали, то роднились. Город полон ратников и конных и пешцев, всюду звон оружия, молодецкие выкрики… всеобщее возбуждение…

И только в княжьем тереме неладно – тихо и сумрачно. Умирала княгиня, вторая жена Владимира Мономаха. Нет, она не была ни старой, ни немощной, недуг свалил как-то вдруг. Князю бы в поход, но как бросишь супругу на смертном одре, ждал… Тем более все понимали, что оставшейся ей жизни уже не днями счет вести, а часами.

Видно, чувствуя последние минуточки, мать позвала к себе сыновей. Их двое – Георгий и Андрей. Княгиня была набожной и всегда называла детей их крестильными именами, словно не помня о княжьих. Старший назван в честь знаменитого предка Ярославом и крещен, как он, Георгием. Княжич уже подрос настолько, чтобы ходить с отцом в походы, да и жениться можно. Голос, правда, по-мальчишечьи ломался, оттого княжич старался пока больше молчать, но это временно.

В ложнице почти темно, священник, стоявший у изголовья, монотонным голосом читал молитвы, отчаянно борясь с сонливостью. В углу бестолково топтались княгинина приживалка и пара сенных девок с красными зареванными глазами. Пахло ладаном и смертью. Она еще не забрала женщину, но была уже рядом…

Перед самой дверью к Георгию по-щенячьи прижался хлюпающий носом маленький Андрей. Обычно старший брат не жаловал младшего своим вниманием, тот еще от мамок толком не ушел, где уж тут до старшего, но сейчас вдруг почувствовал щемящую жалость к малышу, придержал у своего бока рукой, так и вошли вместе…

Увидев сыновей, мать сделала слабое движение священнику. Тот замолчал с явным облегчением и даже отодвинулся подальше. Но княгиня снова махнула, чтобы вышли все, оставив ее с сыновьями наедине. Не дожидаясь, пока выполнят, знаком подозвала к себе мальчиков, показала, чтоб наклонились. Поцеловала в лоб сначала младшего, осенила крестом, благословляя, потом старшего, и уже слабеющими губами прошептала последний наказ:

– Двое вас осталось на всем белом свете… только двое… Отец женится снова, крепок еще… какова мачеха будет? А братья вам – не подмога, скорее супротивники на всю жизнь. – Немного помолчала, собираясь с последними силами, и попросила: – Помните о том, поддерживайте друг дружку в горе и радости… Только двое вас…

Хотела, видно, еще что-то сказать, но уже не смогла. Глаза горестно смотрели на сыновей еще несколько мгновений, а потом остановились.

В ложницу спешным шагом вошел князь Владимир, сунулся к ложу, быстро закрестился, шепча молитву. Рядом тут же засуетился священник, разом забегали множество людей, знакомых и незнакомых…

Поняв, что случилось, тихо завыл Андрей, снова уткнувшись лицом в братову руку. В другое время Георгий не стал бы жалеть реву, но сейчас отвел в сторону, присел перед малышом на корточки, вытер ему слезы:

– Не плачь, того, что случилось, не поправить, не плачь…

– Матушку жалко-о-о…

– И мне жалко.

Вокруг уже суетились, готовя умершую княгиню к отпеванию и похоронам, дело не ждало, и князь не мог позволить себе долго горевать из-за смерти жены.

Немного погодя братья уже стояли, слушая, как частит другой священник, отпевая их матушку.

Из старших братьев рядом только Ярополк, смотрел на них с Андреем неприязненно, почти презрительно. Младший от такого взгляда и вовсе сжался, ухватился за рукав Гюрги, вот-вот заревет. Княжич понял такую опасность, зашипел:

– Не смей здесь плакать!

– Мне мату-ушку-у… жалко-о… – все же всхлипнул пятилетний Андрей.

– Мне тоже. Здесь не плачь!

Малыш шмыгнул носом, но реветь действительно не стал.

У князя Владимира Мономаха сыновей много, но все они от первой жены – англичанки Гиты. А Георгий и Андрей – младшие, от второй жены, и словно виноваты в том, что Владимир с первой супругой развелся и бывшая княгиня постриг приняла. Георгий вдруг вспомнил слова матери: «Только двое вас…» Права матушка.

Она лежала такая строгая и незнакомая, сразу отдалившаяся, ушедшая туда, куда за собой не зовут. И даже для своих любимых мальчиков – Гюрги и Андрея – была тоже чужой…

Георгий снова поймал недобрый взгляд Ярополка и ответил таким же. Старший брат даже плечами передернул: «У, как глядит волчонок!» Даже смерть второй жены Мономаха не примирила его сыновей.

Они так до конца жизни и останутся чужими, родство по отцу не станет родством душ и скажется на жизни всей Руси. Не с этим братом, с другими, а вернее, с их сыновьями будет воевать и враждовать Юрий Владимирович, прозванный Долгоруким. А вот Андрея Владимировича за незлобивость и откровенную мягкость характера прозовут Добрым. Но это вовсе не означало доброту нрава, скорее неспособность рвать зубами свое. Не в отца пошел Андрей, Владимир Мономах при всей его разумности и вроде бы готовности поступиться своей выгодой ради общего дела (правда, в результате эти «жертвы» всегда оказывались выгодны именно Мономаху) мог при необходимости перегрызть противнику глотку. Не в отца… а в кого, в мать?

Есть версия, что вторая жена Мономаха (как и третья) была половчанкой, значит, Долгорукий – наполовину степняк?

Недобрый сыновий перегляд заметил и отец, вздохнул. Вот уж этой беды он не хотел бы совсем: свары между сыновьями. Неужто то, что они не единоутробные, может поссорить? Тогда плохо, у Георгия нрав ох какой уже ныне виден, этот спуску никому не даст, и братьям тоже. Владимир Мономах утвердился в своем решении посадить юного Георгия в Ростове. Лучше подальше от Киева и старших братьев, и ростово-суздальские земли старших Мономашичей пока не прельщали, они для себя земель за Смоленском не видели. Только Ростову князь не нужен, там бояре крепки, любого под себя подомнут, это и сам Мономах чувствовал, когда княжил…

Додумать князь не успел, прямо в собор скользнул посланец от воеводы, чуть помялся, но по знаку Мономаха подошел и зашептал на ухо. Видно, случилось что-то важное и недоброе. Владимир Мономах только вскинул глаза на священника, и тот, поняв его без слов, зачастил окончательно. Отпели княгиню быстро и похоронили – тоже.

Торопиться было отчего, словно чувствуя, что князю не до них, половцы не просто появились подле Переяславля, они захватили переяславльские табуны! Хан Боняк постарался.

Вот когда порадовался Мономах, что с ним рядом рати братьев и племянников, даже Олег Святославич, который раньше отговаривался немочью, и тот пришел.

На Руси уже много лет нет покоя и, наверное, не скоро будет. После смерти Ярослава, завещавшего сыновьям жить дружно, прошло не так много времени, когда разгорелась война между Всеславом Полоцким и старшим из Ярославичей Изяславом. И наступили тяжелые времена, которые никак не закончатся. Изяслав призвал на помощь поляков, Всеслав был изгнан, но и самого Изяслава младшие братья Ярославичи Святослав и Всеволод скоро прогнали из Киева, пришлось старшему князю искать доли на чужбине.

Но Святослав правил недолго – умер от неудачно разрезанного нарыва. Всеволод не решился занимать престол, отдав его старшему брату. Изяслав снова вернулся в Киев. Однако теперь племяннички покоя не давали, и через два года после возвращения дядя был в битве убит.

В живых остался только один из Ярославичей – Всеволод. По лествичному праву его Киев и Великое княжение его. Никто не противился. Князь правил пятнадцать лет, и особых потрясений Русь при нем не испытывала, если не считать половецких набегов. Но половцы, они как зеленый лук – стоит снегу сойти, тут как тут. С ними то воевали, то роднились, женясь на половчанках и отдавая своих дочерей ханам.

Старший из Изяславичей, Святополк, был женат на дочери половецкого хана Тугоркана, что не мешало самому хану воевать русские рубежи, и воевать успешно. В народе Святополкова тестюшку Тугарином Змеевичем прозвали. Да и у самого Всеволода старший сын Владимир после Гиты следующей женой половчанку взял…

Почти спокойно княжил Всеволод Ярославич, только в последние годы жизни сильно сокрушался о том, что Русь дальше ждет. Он последний из своего колена Рюриковичей, но потомство Рюрика столь разрослось, что теперь уже трудно понять, чье же право на Киев дальше. По уму отдать бы престол Владимиру Всеволодовичу Мономаху, он соправитель отца и авторитет среди князей имеет немалый, но не его право, Святополк – сын старшего из Ярославичей, Изяслава, Святополку княжить.

Святополка в Киеве не любили за руки загребущие, своекорыстие, прекрасно понимали, что тем же князь будет заниматься, и став Великим. Но по праву его очередь, потому, когда умер Всеволод Ярославич, Владимир Мономах и пытаться не стал отцово наследство оспаривать. Одного только добился разумный Мономах – удалось ему собрать двоюродных братьев на съезд в Любече, урядить споры меж собой – кому какое княжество, чтобы не воевали меж собой, еще и призывая в помощь то половцев, то поляков или угров. Крест целовали, клятвы давали, только не всегда они соблюдались. Уж очень большим было потомство Рюрика в этом колене, а в следующем и того больше. Кому как править?

По-прежнему власть в Киеве, то есть Великое княжение, переходила от брата к брату, а в следующем поколении к старшему сыну старшего из братьев. А дальше как? Кому Святополку ее передавать, когда время придет, – следующему из Изяславичей или старшему из Святославичей? А может, Всеволодовичу или Игоревичу? Все они внуки Ярославовы и каждый к власти рвется.

Особенно Олег Святославич и Давыд Игоревич. Но с Давыдом быстро разобрались, на съезде беспокойного князя, ослепившего родственника Василька Ростиславича, осудили и отправили подальше на Западный Буг. Вроде утихомирился.

А вот Олег Святославич, тот точно боевой конь под седлом, все удила грыз и копытом землю бил, ему тошнехонько спокойно жить, недаром даже прозвище получил – Гориславич, за то что половцев на русские земли водил себе в помощь. И как уж его жизнь ни била – и в Царьграде пленником был, и в Тмутаракани столько лет провел, и у половцев, но надежду на Киевский престол попасть не потерял. И ждет не дождется своей очереди…

А Русь тем временем словно лоскутное одеяло, хоть и есть Великий князь, но каждое княжество все больше само по себе. Князья без конца меняют места княжения, но хитрый Мономах первым понял, что, сидя сегодня здесь, а завтра там, многого не добьешься. На съезде князей закрепил за своими сыновьями ростово-суздальские земли. Сам сидел в Переяславле, а старший его сын – в Новгороде. Мстислава в беспокойном северном городе любили и другого себе не желали. Новгородские земли велики, ростово-суздальские – тоже немалы, да и Переяславль для Руси – не последнее княжество. Вот и получалось, что Мономах с сыновьями половину Руси держал.

В своей жизни Владимир Мономах сменил много уделов, он побывал князем и в Ростово-Суздальской земле, и в Смоленске, и во Владимире-Волынском, и в Чернигове, и теперь вот в Переяславле. Оставался только Киев, но пока Великим князем был Святополк, а за ним еще честолюбивый беспокойный Олег Святославич, и только потом он сам – Владимир Всеволодович Мономах. А Мономаху пятьдесят пять лет, и дождется ли своей очереди, неизвестно.

О том, что будет после, и вообще думать не хотелось, и у Олега, и у Мономаха много сильных сыновей и уже внуков.

Но пока правил Святополк, а остальные ждали свою очередь. И отбивали нападения половцев. После того как четыре года назад русские рати одержали сокрушительную победу над половецкими, одних только ханов уничтожили более двадцати, а Бельдюзя, попавшего в плен, Мономах казнил, отказавшись от выкупа, казалось, половецкие орды были лишены своих голов и можно облегченно вздохнуть. Но ханы появились новые, а старые Боняк и Шарукан оружие складывать и не думали.

И вот теперь они, договорившись меж собой, снова шли на Русь. Первым силы попробовал Боняк, сначала появившись у Заруба, а потом вообще захватив пасущиеся у Переяславля табуны.

Боняк уже стар, ему бы дома сидеть, да только где у степняка тот дом? Есть у них и городки, где иногда зиму пережидают, но не любят ханы на месте подолгу быть, рождены в степи, степью живут, в степи и помирают. А чаще погибают. Редко кто до старости, как Боняк или вон Шарукан, доживает.

А почему хан дожил? Потому что хитер, никогда напролом не пойдет, всегда знает, когда напасть, а когда отступить или вовсе бежать. Налетают ханские орды, как ветер, грабят и так же быстро в степь уходят. А ковыль следы недолго хранит, распрямился после конских копыт, и нет того следа… Поди поищи ветра в поле. Поговаривали, что Боняк и его верный военачальник Алтунопа умели по-волчьи разговаривать, выли так, что не только лошади на дыбы вставали, но и у людей волосы дыбом тоже.

Так и в этот раз – налетели половцы боняковские, захватили табуны, что у Переяславля паслись, и нет их. И снова сидел где-то в своей юрте Боняк на кошме, пил кумыс, охал, губами причмокивал, очередной набег планируя…

Два года назад русские решили уничтожить половецкие орды, по настоянию Переяславльского князя Владимира Мономаха собрались вместе и выступили по Днепру. Зная, что собираются, Алтунопа советовал своему хану ближе к остальным держаться, чтобы вместе и отпор дать. Но Боняк оказался хитрее, его загодя предупредили, посмеялся, поахал и… ушел правобережьем Днепра подальше, пересидел, пока остальных ханов били. Многие тогда погибли, очень многие, но орды Боняка да еще вон старого Шарукана остались целы. Получилось, что русские своими руками место Боняку расчистили. Хан смеялся, трясясь белым, точно у старой бабы, телом:

– Ой, хорошо! Я сам лучше бы и не смог!

Подождал и через два года напал на торков и берендеев – русских данников. Правда, на следующее лето воеводы киевского князя тот полон отбили, но Боняк сговорился с Шаруканом, чтоб в это лето снова на Русь идти.

Много собралось половцев, так много, сколько русские давно не видели. Подошли, встали у Лубна. Можно бы привычно пограбить да уйти, но и Шарукан, и Боняк стары уже, понимали, что вышло их время, а потому решили выманить русских и в одном бою побить, чтобы после можно было несколько лет безнаказанно, не боясь никого, их земли грабить и дань брать. Потому до самого августа, когда трава в степи жухнуть начала, стояли, ждали.

Дождались, донесли Боняку, что русские рати в Переяславле снова собираются.

С этим сообщением к хану пришел Алтунопа.

– Может, не дожидаться, когда все подойдут, сейчас побить, а остальных на подходе?

Хан поскреб через вырез богатого халата волосатую грудь, вздохнул:

– Нет, ждать будем. Пусть все идут. Всех сразу побьем, не надо будет бегать по лесам, вылавливая.

– А если их много придет?

– Сколько – много? А если и много, пока они Сулу перейдут и к бою изготовятся, мы не только кумыс попить успеем, но и с женами поспать…

Щеки Боняка колыхались от смеха, в горле что-то булькало… Алтунопа сокрушенно покачал головой:

– Они побили многих ханов Степи…

– Все потому, что глупы были твои ханы! Киевский князь в своем городе остался, а переяславльский что может? Только ко мне в плен попасть! Иди. Надо за округой внимательно следить, как только на том берегу Сулы покажутся, сообщишь, будем готовиться. Сегодня подойдут, завтра переправляться начнут, мы и будем бить при переправе. Мы хорошо стоим, выгодно. Как они половецких ханов побили, так мы их ныне побьем.

– За ханов мстить будешь?

– За ханов?! – расхохотался Боняк. – И не подумаю! Добычу возьму и данников, а за глупцов мстят только такие же глупцы.

Не до долгой грусти по почившей жене Мономаху, Русь не терпела, беда на пороге. И все же он позвал к себе младших сыновей. Они стояли такие одинаковые и непохожие одновременно, сироты теперь. Гюрги вроде даже князь Ростово-Суздальский, пора его в свои земли отправлять, да только как это сделать? В Суздале и вече сильно, и бояре таковы, что палец в рот не клади, всей руки лишиться можно.

Мономах вздохнул: а делать это придется, не то взбрыкнут, как новгородцы, можно и без удела остаться. А младшего как? Нет, Андрея нужно пока при себе держать, мал еще. По чести, так и Гюрги слишком молод, но выбора не было. Как и в том, что делать ныне. Только спешно собирать братьев и старших сыновей и идти на Боняка. Слышно, с ханом вместе Шарукан решил силу показать, чтоб не забыли.

И еще одна мысль у Владимира Мономаха появилась, но высказывать ее пока не стал. Половецких ханов сколько ни бей, у них, как у змея лютого, по две головы вместо одной вырастают. Пользуются и всегда будут пользоваться, что русские князья врозь, и нападать тоже будут. Святополк через себя переступил и на Тугоркановой дочери женился. Как самому сильному половцу супротив собственного дитя идти? Но степнякам законы не писаны, в тот год, как Гюрги родился, Тугоркан на Киев пришел и на Переяславль. Боняк в мае в Берестовом княжой дом пожег, Куря вокруг Переяславля все попалил, а потом и Тугоркан подступил. Смогли Мономах со Святополком одолеть половцев, и Тугоркана убили, пришлось Святополку тестя своего хоронить.

А сколько раз после того Боняк окрестности Киева разорял, монастырь печерский жег? Что ни весна да лето, то набег. Скоро опустеют земли киевские да переяславльские. А Олег, видно, за черниговские откупается, потому и в походы против половцев вместе с остальными ходить не желает.

Но ныне и Олег, укоряемый дружиной да черниговцами, тоже пришел.

Интересно, просто деньгами откупается или обещает что? Переяславльские земли к Степи ближние, им первым достается от нападений. Вот и задумался Мономах о том, что и самому бы пора с половецкими ханами родниться, да так, чтоб этим родством посреди них раздор посеять. Только как и с кем? Тут ошибиться нельзя…

Сам он уже ошибся, женился на половчанке, сыновей добрых родила, да только отец ее слабым оказался, погиб, и пользы от той женитьбы… только вон двое сыновей, что перед отцом стояли.

Ничего пока сыновьям не сказал отец, только посетовал на материнскую смерть да про поход скорый упомянул, мол, доля княжья такая: одной рукой слезу вытирай, а другой меч из ножен тяни. Что поделать?

Гюрги отец с собой в поход взял, пора уж, пусть привыкает к седлу не только на охоте, но и в сечи, хотя очень надеялся, что крепко биться не придется. Андрей брату завидовал до слез, но он был слишком мал, чтобы и себе на сечу ехать. Княжичей с семи лет от мамок в дружину забирали, чтобы ратному делу учились, и грамоте обучать тогда же начинали. Совсем стало обидно пятилетнему малышу.

Дружины собрались в Переяславль быстро, даже Олег Святославич пришел из Чернигова не последним. Они о чем-то долго говорили с Владимиром Мономахом, о чем, не знал никто, только заметно стало, что согласия достигли, а ведь раньше были точно кошка с собакой. Гюрги не знал, что речь шла в том числе и о нем, юному князю не до того, он впервые шел в настоящий поход.

Подпругу да стремена у коня проверял так, словно тотчас в седло, хотя выступать решено через несколько дней. Андрей крутился рядом, больше мешая, чем помогая. Хотелось его прогнать, но, глянув на брата, Гюрги вдруг отчетливо услышал материнский последний наказ: «Двое вас осталось… поддерживайте друг дружку…» – и стало даже стыдно, об Андрее он чуть не забыл. Решение пришло неожиданно, потянул за собой подальше от всех.

– Мы с тобой два брата, помнишь, как матушка говорила, что остальные братья – не подмога.

Андрей только кивнул, не понимая, чего ожидать от такого начала.

– Мы должны быть всегда вместе…

– Меня не беру-ут…

– Я не о том! Давай клятву друг дружке принесем, что помогать будем, что едины будем.

– Давай!

Они поклялись, что будут едины во всем, о помощи и поддержке, о том, что всем другим станут предпочитать верность друг дружке.

Андрей станет со временем достаточно спокойным и даже бесцветным князем, получив прозвище Добрый (зря такое не дадут), а Гюрги… сколько раз русские князья клялись и кресты целовали, а потом свои клятвы нарушали! И Юрий Долгорукий тоже. Но брата Андрея никогда не предавал и по возможности защищал, хотя возможностей таких просто не было, судьба (или отцовская воля) развела их надолго по разным сторонам большой Руси. Но тогда в Переяславле они еще были вместе, хотя один собирался на рать, а второй пока пережидал дома.

Лето явно шло на убыль, все же август. Золотисто отсвечивали поля, а в степи, напротив, зрелые метелки ковыля стали серебряными.

Но всадникам не до того, вышли быстро и шли так же, прекрасно понимая, что разведка половцев уже углядела движение русской рати и ханы готовятся. Теперь дело в скорости и неожиданном нападении. К берегу Сулы подошли к вечеру в шестом часу. Тут и встать бы на ночевку, но Мономах вдруг потребовал переправляться немедля и атаковать тоже:

– Ноне они нас как раз и не ждут, тоже думают, что мы ночевать встанем.

Мало того, он приказал и другое: шуметь как можно больше, чтоб казалось, что рать велика.

Все удалось, не ожидавшие срочной переправы половцы, к тому же сбитые с толку поднятым русскими ором и шумом, удирали, кто как мог – кто успел разрезать путы у стреноженных коней, тот скакал, но много было и таких, кто бежал пешим.

Гюрги было велено в первых рядах не лезть, но и в последних не держаться. Легко сказать, когда ты далеко от битвы, но когда все с гиканьем и воплями бросились в воду Сулы, князь забыл все отцовские наставления и пришпорил своего коня так, словно намеревался обогнать рать и побить половцев в одиночку. Если честно, то он мало что запомнил и даже понял в битве, только орал вместе со всеми, рубил мечом, стараясь догнать убегавших половцев. На его счастье, у тех не было ни времени, ни возможности схватиться за луки, потому что юный князь представлял собой отличную мишень.

Пронесло беду мимо, даже царапины не получил сын Владимира Мономаха в первом своем бою, зато и половцев порубил, и какого-никакого боевого опыта набрался. После Мономах выговаривал сыну, что это малый опыт, потому как сечи настоящей не было, половцы так не бегут, они наступают сами, а если и отступают, то лишь ложно, чтобы в ловушку заманить.

Но 12 августа 1107 года орды Боняка и Шарукана именно удирали, сами князья тоже. Шарукан ушел с трудом, одного брата Бонякова – Таза – убили, а другого, Сугра, попленили. И обоз свой немалый половцы тоже бросили. Их гнали почти до самого Хорола, гнали бы и дальше, да ночь настигла.

Хан Боняк успел уйти одним из первых, как только ему сообщили, что русские стали переправляться через Сулу.

– Их много, хан, шумят сильно…

Боняк чуть пожевал губами, дернул головой:

– Уходим.

Алтунопа подивился:

– Биться не будем?

– Биться будем потом.

Князь Владимир в тот вечер долго стоял на коленях перед образами, благодаря Господа. Гюрги прислушался: за победу благодарит?

– Господи, да будет земля Русская единой отныне и вовек. Да не поднимутся брат на брата, не позавидует один другому… В единстве сила наша, в розни – гибель.

Этого Гюрги пока понять не мог. Они так славно побили половцев, а отец все о своем – единстве. Разве сегодня только Всеволодовичи не могли бы разбить Боняка и Шарукана? Разве так уж велика в победе доля ратников, пришедших с Олегом Святославичем? Не удержался, спросил.

Владимир Мономах тяжело опустился на лавку, показал сыну, чтобы присел рядом, чуть подумал и попробовал объяснить.

– Владимир Святой когда-то заслон от Степи ставил, всех русичей привлекая, даже новгородцев. Почему? Потому как одним киевлянам, а ныне переяславцам и черниговцам ворога не одолеть. Много лет за то же борюсь – чтобы вся Русь против Степи вставала, тогда они не то что биты будут, но и сунуться не рискнут. Запомни, сын: мы до тех пор сильны, пока вместе. Будем вместе, никто нас не одолеет, но как только братья, неважно, родные или двоюродные, между собой враждовать начнут, так и побьют всех поодиночке.

Долго объяснял сыну немолодой уже Мономах, как мыслит себе жизнь на Руси. А Гюрги думал о том, что его же собственные братья не слишком его любят, что уж говорить об Олеговых сыновьях, а есть еще Давыдовичи… И всем уделы нужны, князей все больше, а уделов не прибавляется, и кому перед кем первым быть, тоже неясно. Но все мысли перебило неожиданное заявление отца:

– Женить тебя надумал…

– Женить?

Вот уж чего Гюрги пока и в мыслях не держал! Но тут отцовская воля сильней собственной, велит – и женишься.

Мономах усмехнулся:

– Тебя да Олегова Святослава. Надумали с половецкими ханами породниться, чтоб между степняками клин вбить. Не бойся, не на Боняковой или Шарукановой дщери, помоложе да покраше сыщем.

Гюрги даже головой замотал, им со Святославом уготовано в жены половчанок взять?! К чему?! Но отец был непреклонен:

– Тебе пора в Суздаль ехать, булгары ныне нападали, зная, что князя в уделе нет. Вот и поедешь с женой молодой.

Хотелось спросить, как Андрей, но что спрашивать, его-то отец пока от себя не отпустит, мал больно. А еще хотелось спросить, что он сам с женой делать будет, потому как и с княжеством не знает как справиться.

Но разумный отец решил за Гюрги все: и женил, и в Суздаль сам отвез, и наставника такого выбрал, чтоб дела в порядке держал и молодого князя воспитывал.

Такого не бывало, чтобы половецкие орды подходили к Хоролу зимой, снега да морозы – не лучшее время для набегов, но на сей раз половецкие ханы Аепа Осенев и Алепа Гиргенев шли не для захвата добычи, а, напротив, чтобы самим отдать. Отдавали ханы своих дочерей за русских князей Гюрги Владимировича и Святослава Олеговича.

Половцы города не любили, не понимали, как можно жить, не видя неба в отверстие верха шатра или просто над головой, как может быть взор ограничен стенами, потому остались стоять шатрами вне городских стен. Жутковато было хорольцам от такого соседства, когда горели костры, ржали кони и ревели верблюды, и только спокойствие князя Владимира Мономаха обнадеживало. И все же не раз поинтересовались бояре, не опасно ли вот так-то. Князь смеялся в ответ:

– Да ведь на свадьбу приехали, и не одну!

– Так-то оно так, конечно… – скребли затылки бояре, – только степняки все же…

Но половцы не безобразничали, хотя вся округа попряталась по лесам, зарыв кубышки от греха подальше и укрыв у родичей подальше женок с детьми и скотину.

12 января 1108 года от Рождества Христова в первое воскресенье после Крещения с утра по всему Переяславлю звучали колокола – два князя женили своих сыновей. Пусть не старших и на половчанках, но это-то и было дивно. Во-первых, князья – Олег Святославич и Владимир Мономах, много лет не знавшие покоя сами и не дававшие его своим дружинам. Святославич, даже прозванный Гориславичем за то, что много бед принес земле Русской, не столь уж давно согнал Мономаха с Черниговского стола, считая Чернигов своей отчиной, да еще и Мономахова сына, Изяслава, погубил в Муроме. И все же Мономах сумел переступить через свои обиды ради общего блага. И с беспокойным Олегом сговорился, и с половцами тоже.

Дивно было видеть этих двух князей рядом, но именно это внушало надежду на прекращение княжьих междоусобиц. И благодарили за то Мономаха, его тщанием, его волей все делалось.

Свадьбы играли широко по русским и половецким обычаям, чтоб надолго запомнилось, чтобы поняли половецкие ханы, что отныне дружны должны быть с русскими князьями – Владимиром Мономахом, Олегом Святославичем, Гюрги Владимировичем и Святославом Олеговичем.

Так и вышло, ни Аепа, ни Алепа на сородичей набегами не ходили, а Аепа даже много позже погиб, судя по всему, воюя с булгарами, мешавшими зятю – Гюрги (Юрию) Долгорукому.

Для начала невест крестили, потому как русская церковь, да и сами князья и не мыслили женитьбы на нехристях или без венчания. Это потом Святослав Олегович возьмет вторую жену при живой первой, а Юрий станет просто держать наложниц или любушек. Алепиной дочери, ставшей женой Святослава, дали имя Екатерина (так она упоминается в одном из Синодиков), а Аепиной, кажется, Елена.

Оба юных князя были страшно смущены и таким вниманием, и необходимостью вообще жениться. Для Гюрги это означало начало самостоятельного правления, отец собирался отвезти его вместе с молодой женой в Суздаль. У Гюрги ломался голос, и князь больше всего боялся пискнуть в самый ответственный момент.

Князь Владимир Мономах боялся иного – слишком юн князь, чтобы жениться-то (по одним данным, Юрий родился в 1090-м, по другим, в 1095-1097 годах, вероятнее второе), а в грязь лицом ударить в таком деле никак нельзя… Решил поговорить с сыном заранее. Вернее, сначала хотел попросить старшего брата Гюргева, Вячеслава, чтобы тот поговорил, но Вячеслав фыркнул:

– Я ему в няньки не нанимался.

Мономах только вздохнул, понятно раздражение сына, ведь Вячеслав старше Гюрги, намного старше, но у младшего княжение свое, а Вячеслав просто при отце сидит.

Пришлось самому с сыном разговаривать. На вопрос, имел ли дело с девкой или бабой, Гюрги густо покраснел и отрицательно помотал головой. Снова вздохнул Владимир, тоже ведь проблема, обучить требуется, не то может юный князь опозориться сам и весь свой род опозорить.

Когда бывала такая необходимость, среди дворни всегда находилась разбитная крепкая бабенка, которая могла помочь пройти житейскую науку. Нашлась и сейчас. Аннушка вопросов лишних не задавала, только кивнула и помотала головой. Кивнула в знак согласия, а помотала на спрос, не больна ли чем дурным. Научила хорошо, Юрий всю жизнь славился этим житейским умением, по Долгорукому многие и многие сохли, единожды испробовав княжью силушку.

Меды лились рекой, русские не слишком жаловали кумыс, а вот половцы охотно пили ставленые меды и греческие вина, нашедшиеся у князей в закромах. С каждой минутой застолья становилось легче разговаривать, уже забылось, что языка не понимают, сами языки развязывались все больше, и уже глядишь, русский боярин брал за грудки половца, притягивал к своему лицу и пытался втолковать, что вдругорядь убьет и не пожалеет, а ныне нельзя, потому как друзья и теперь даже сородичи. Половец, ничего не понимая в самих речах (пьяный язык заплетался у боярина настолько, что он и сам мало понимал), однако кивал, словно соглашаясь быть убитым… вдругорядь…

Степняки, не привыкшие к столь крепким напиткам, повалились первыми, только успев порадоваться красоте двух невест, отдаваемых ханами за молодых княжичей. Были ли те красивы? Бог весть, этого не могли сказать и сами женихи, потому как нарумяненные и разряженные, точно куклы, перепуганные всеобщим вниманием сотен собравшихся мужчин, невесты были близки к обморокам. Екатерина даже потеряла память ненадолго, только успели поддержать. Но это вызвало не презрение, а смех:

– Молода еще!

– Ага, боится!

– Да и княжич не больно стар!

И снова взрывы хохота заставляли беспокойно кружить стаи птиц, тоже перепуганных шумом и многолюдьем.

Мономах первым сжалился, махнув рукой:

– Пусть невест отведут в их покои, не то и впрямь девок до смерти перепугаем.

Дальше гуляли уже без невест. Никому не приходило в голову соблюдать традиции полностью, да и какие соблюдать-то, если, по русским, одно надлежало делать, а по половецким – другое. Главное – женок крестили и венчали. Теперь они законные жены, а уж как там сородичи пить да орать будут, неважно.

Гюрги на пороге супружеской ложницы вздохнул, незадолго до того отец просил показать удаль и не опозорить перед всеми:

– Ты, главное, бабой ее сделай, а там видно будет.

Все получилось просто и довольно легко. Жена уже лежала, укрытая меховым покрывалом до самых глаз. Вообще-то ей полагалось снять с мужа сапоги, но этого мамки, видно, не объяснили, а Гюрги требовать не стал. В висках билось только одно: «не опозорься».

Не опозорился. Елена была послушна любому его движению, только губу закусила, чтобы боль перетерпеть, а он, сделав свое, и не подумал сказать даже ласковое слово. Жена не была Гюрги нужна, он только выполнял требование отца. Но и половчанка, приученная, что жена должна мужу подчиняться, не обиделась, приняла все как должное.

Так началась их семейная жизнь.

У Святослава с Екатериной было похоже, Екатерина оказалась очень тихой, ласковой девушкой, готовой терпеть от мужа любые обиды, которых Святослав Олегович нанес ей немало, а в конце и вовсе упек в монастырь. Удалил, чтоб под ногами не путалась.

Но до этого еще было очень далеко. Пока два юных княжича женились на столь же юных половчанках.

Ростово-Суздальский князь

Отгуляли свадьбы, и Владимир Мономах поторопился отвезти сына с женой в Ростов. Там должен быть не посадник из бояр, которые каждый в свою сторону тянут, а князь. Свой князь – совсем другое дело, при князе дружина, его право – быстро собрать ополчение, чтобы не было беды, как случилось летом в Суздале, когда булгары, воспользовавшись именно отсутствием князя в Ростовской земле, разорили Суздаль, а Ростов не пришел на помощь своему пригороду. Будь князь, такого не случилось бы…

Половцы побиты, год-другой на Русь всерьез не сунутся, самое время и дальними землями заняться. Потому и спешил Владимир Мономах с сыном в Ростов. Умный Мономах, чтобы скрасить обоим младшим сыновьям расставание (они ведь очень дружны), не отправил Гюрги в далекий Ростов одного, а поехал с сыном сам и младшего, Андрея, взял с собой. Потому новоиспеченному мужу было не до жены. Он князь, ехал в свои земли, да еще и брат рядом…

На Руси издревле передвигались зимой санным путем и летом по воде, в весеннюю и осеннюю распутицу и реки не перейдешь, и по грязи не проедешь. Потому торопился Мономах после свадьбы увезти сына в Ростов, на месте все посмотреть и до распутицы вернуться обратно. Предстояло еще одно большое дело сделать – найти Гюрги толкового наставника, хотя князь Владимир уже знал, кто это будет. В Суздале всем заправлял суздальский тысяцкий – боярин Георгий Шимонович, скорый на расправу, но разумный сын варяга Шимона.

Георгия Шимоновича Владимир Мономах знал еще по Киеву да Переяславлю, был тот одновременно набожным (даже дружил с Феодосием Печерским), отменным воином и хорошим хозяином. Георгий Шимонович из тех, кто если бил, то насмерть, но прежде, чем занести кулак, хорошо думал. Лучшего наставника для молодого князя и не сыскать, да только как сделать так, чтобы заботился о князе, а не о своих сыновьях прежде всего, ведь при молодом и неопытном Гюрги так легко все взять в свои руки, чтобы князь у боярина на побегушках оказался.

Вот и ломал голову Мономах, что лучше – поручить сына Шимоновичу или попытаться отодвинуть того подальше. Отец Георгия Шимоновича, получивший от самого преподобного Феодосия христианское имя Симон, много помогал Печерской обители, на его средства была построена Успенская церковь монастыря. Георгий Шимонович три года провел слепцом, и казалось, вовсе видеть не будет, но молитвами Феодосия Печерского прозрел боярский сын, вот отец и пожертвовал на церковь. А после смерти был в ней похоронен – напротив гробницы самого Феодосия.

Этому-то Георгию, познавшему заботу преподобного Феодосия, и собирался поручить своего сына Гюрги Владимир Мономах. В семьях русских князей дядька часто значил больше, чем отец. От отца княжич рожден, а воспитывал его дядька. Георгий Шимонович разумен как никто, такому доверить можно без опаски, несмотря на то что княжич будет далече.

Из Переяславля сначала отправились в Киев – помолиться за успех поездки, а также за будущего князя земли Суздальской. И, конечно, в Печерскую обитель. У церкви Успения Богородицы князь Владимир остановился, разговаривая с каким-то монахом. Братья Гюрги и Андрей сначала терпеливо ждали в стороне, потом принялись беззастенчиво разглядывать монаха. Был тот сухощав, да на Руси в те поры и не бывало толстых монахов, постились честно и часто, жили почти впроголодь, а в Печерской обители еще не забыли наставления преподобных Феодосия и Антония, а потому чревоугодию не были подвержены. Большой открытый лоб и умные серые глаза выдавали в нем постоянную напряженную работу ума. Строгий лик говорил об отсутствии хитрости и любви к корысти.

Наконец отец кивнул сыновьям, подзывая. Уже в церкви Гюрги, оглянувшись на монаха, тихо поинтересовался:

– Кто это?

– Нестор. Разумен, книжен, кажется, все про минувшее знает и помнит. Вернемся из Ростова, скажу игумену свою задумку – чтоб Нестор записал то, что знает. Речь у него хороша, должно, и пишет так же…

Помолились, постояли у раки преподобного Феодосия, потом Владимир Мономах обернулся к другой плите:

– Смотри, Гюрги, здесь лежит тот, чей сын будет твоим наставником, так мыслю. Приставлю к тебе, если согласится, Георгия Шимоновича. Конечно, он Суздаль держит, не Ростов, но сильнее него и разумней никого в той земле не ведаю. Да еще такого, чтоб прежде с пользой для нас все делал, а потом для себя.

Сына пока мало заботили размышления отца, он еще не осознавал себя ни женатым, ни вообще князем. Да какой он князь? Хотя звался уже так к огромнейшей зависти младшего брата. Хорошо, что эта зависть, как и сам Андрей, была доброй…

Великий князь Святополк тоже напутствовал по-доброму, правда, быстро и не слишком вразумительно. Его явно заботили какие-то свои дела. Спрашивать, что за дела, Гюрги, конечно, не мог, а отец объяснять не стал, может, и сам не ведал. У Великого князя главная забота – набить свою казну, как только может в кубышку тащит, киевляне уже ворчат и насмехаются. Не открыто, конечно, но это пока.

Отроков куда больше беспокоила подготовка к отъезду и отъезд. Гюрги даже про жену забыл, благо отец больше ничего от него не требовал. Жила себе юная княгиня своей жизнью и жила.

Половчанка действительно жила непривычной для нее жизнью. Хорошо, что отец – хан Аепа сообразил приставить к дочери русскую служанку, не слишком давно попавшую в полон, но хорошо знавшую язык и обычаи половцев, чтобы объясняла, если что у юной княгини не так. Объяснять действительно пришлось с первого дня. Невесту передали от ее родичей разряженную, как куклу, так положено у половцев, за свадебным нарядом и девушки не видно. Но наутро пришлось переодевать в русское платье.

Княгиня на разные лады пробовала свое имя:

– Е-ле-на… Ел-ена…

Служанка Жданка рассмеялась:

– Олена!

– А?

– Оленой звать можно.

– Ол-ена… Нет, Ел-ена! Так лучше.

– Это уж как князь тебя звать будет, его слово главное.

Но князю было все равно, он и не запомнил, как крестили жену.

Утром служанки зачем-то притащили большую бадью и налили в нее воды. От воды шел пар, и та была явно горячей!

– Вымыться надо…

– Что?

– Вымыться. Здесь.

– Зачем, я смою жир!

Хорошо, что Жданка знала привычки, доходчиво объяснила:

– Здесь никто жиром не мажется.

– А как же защищаться от холода?

– Теплую одежду наденешь, меха дадут.

Сначала было совсем непривычно, но потом понравилось. Кожа после мытья стала тонкая-тонкая, почти прозрачная. Олена даже испугалась, что порвется.

– Нет, не порвется. На Руси моются каждую седмицу и перед праздниками обязательно. А еще перед важными делами… или чтоб не простыть… – рассказывала, вытирая свою хозяйку, Жданка. – Только не так, не в доме, а в бане.

Тонкая рубашка приятно прилегала к телу, за ней последовало еще несколько одежд, обувь и головной убор, укрывший волосы так, чтобы ни один черный волосок не выглядывал.

Когда молодую жену обрядили, как положено, одна из ходивших за ней боярынь удовлетворенно кивнула:

– Ну вот, теперь на человека похожа, а то была, как чучело огородное.

– Что она сказала? – тихонько шепнула княгиня Жданке.

Та усмехнулась:

– Сказала, что ты красивая в этом наряде. Нужно учить русский язык.

– Учи меня.

Княгиня и правда была хороша, только своей степняцкой красотой – красиво очерченные, словно чуть припухшие губы, гладкая, чуть желтоватая кожа, большие миндалевидные глаза…

Она не видела, как, выйдя из горницы, где купали и обряжали молодую княгиню, та же боярыня плюнула в сердцах:

– И что за обычай взяли – на половчанках жениться?! Точно своих красавиц на Руси мало! Была бы белая лебедушка, и телом справная, и чтоб румянец во всю щеку да синева в глазах, да такая, чтоб бедром качнула, проплываючи… А это что? Ни тебе рожи, ни тела, один срам и волосья черные.

Если честно, то с боярыней были согласны и остальные женщины тоже. Чернавка-княгиня им совсем не понравилась, даже когда переодели. Напротив, белая рубаха и жемчужное ожерелье на шее оттенили смуглую кожу, а височные кольца – черные глаза.

Женщины сочувствовали молодому князю из-за внешности его супруги, но, конечно, старались вида не подавать, все же сноху нашел Владимир Мономах, а Переяславльского князя уважали.

Наконец пришло время отправляться в далекий путь. Двух князей – старшего и младшего, юную княгиню и княжича сопровождала немалая дружина, все же ехать предстояло глухими лесами, Ростово-Суздальская земля лежала пока почти отдельно от Южной Руси. Это со временем будут и дороги прямоезжие, и трактиры на дорогах, а тогда не было ничегошеньки, и деревень по пути тоже.

Мономах даже не сразу решил, каким путем добираться – через Чернигов и Курск, а потом Рязань или по Днепру через Смоленск до волоков на Вазузу и Волгу, а там уж до Ярославля и Ростова. Заезжать ни в Чернигов, поменявший его когда-то на Олега Святославича, ни в Курск или Рязань не хотелось…

Хлопоты и сборы ни долгими, ни шумными не были, сказывалось, что ехали мужчины, из женщин только юная княгиня со своими служанками, но та пока не хозяйка, что скажут, то и делала.

В Киеве еще только занималось морозное утро, когда на княжьем дворе уже зазвучали голоса, холопы принялись запрягать коней, тащили к возам то, что не было уложено с вечера, укладывали, увязывали последнюю кладь. Дорога обозу Переяславльского князя предстояла дальняя, потому забыть ничего нельзя. Наконец на крыльцо вышел и сам Мономах – посмотреть, как собрались. Оглядел укладку, что-то спросил, в чем-то распорядился.

Отслужили молебен, истово прося удачи в долгом пути, разобрались по возкам и саням, еще раз перекликнулись, и вот Мономах, троекратно расцеловавшись с двоюродным братом, Великим князем Святополком Изяславичем, вскочил в седло, махнул рукой:

– Трогай!

Длинный обоз с княжеским стягом впереди (нашлось что везти и сыну в Смоленск, и в сам Ростов для Гюрги) тронулся в путь, вытягиваясь по улицам к спуску на лед Днепра. К тому времени погода подпортилась, небо нахмурилось и начал падать сначала легкий снежок, но бывалые люди уже знали, что скоро залепит сильнее.

И вот наконец золотые купола Софии остались позади, кони резво неслись вперед. Пока резво, еще не устали лошади, не замерзли всадники и седоки в санях и возках. Даже Андрей, глядя на отца и старшего брата, тоже ехал верхом. Мономах понимал, что мальчик долго не выдержит, место в возке было, но решил пока дать ему возможность почувствовать себя взрослым, двигались медленно, объясняя это тем, что жену Гюрги и остальных женок может растрясти.

Если честно, то верхом хотела ехать и сама юная княгиня, она даже не поняла, почему ей-то нельзя? Но спорить не стала, уселась в теплый возок, укуталась в шубу, укрылась волчьей полостью и дремала, потому как сквозь затянутое оконце возка ничего не было видно.

Даже страшно устав и набив себе седалище, Андрей отказывался тоже уйти в теплый возок. Пришлось садиться в сани всем троим – князю и сыновьям.

До Смоленска зимник по Днепру наезжен, добрались легко, хотя морозец не давал просто стоять. Постепенно устали и люди, и кони. Сначала удавалось становиться на ночевки в деревнях и даже городах, но после Смоленска это уже трудно. По берегам стоял сплошной лес, деревни – редко. Но как проехали волоки и река стала чуть пошире, на берегах снова появились признаки жилья.

Мономах кивал на прилепившиеся к берегу избушки:

– Смотри, Гюрги, это уже твои владения. Это твои смерды…

От увиденного настроение могло испортиться у кого угодно, юный князь недовольно хмурился. Однажды отец вдруг предложил:

– Хочешь глянуть, как живут-то?

Гюрги кивнул, сам не зная зачем. Хорошо, что они поехали в деревню только с отцом, не считая трех дружинников. Окончательно разболевшийся Андрей просто спал в санях, укрытый волчьей полостью с головой, а звать супругу Гюрги и в голову не пришло.

В деревеньке из десятка худых избушек сразу и не поняли, что за гости пожаловали. Гюрги оглядывался почти неприязненно, на душе кошки скребли. И это владения, это княжество?! Избы одна хуже другой, да половина и не изб вовсе, а попросту землянок, крыши прямо от земли торчат. Все крыто соломой, ни о каких храмах и речи нет. Бедно, если не сказать – нище. Мелькнула мысль: хорошо, что этого не видят старшие братья, вот Вячеслав небось посмеялся бы!

Еще хуже оказалось в избенке, куда они вошли. Князь Владимир выбрал самую крепкую, но и в ней так воняло, что Гюрги даже шарахнулся к выходу. В полутемной избе за жердяной перегородкой явно зимовали вместе со своими хозяевами и свинья с поросятами, и овцы, и куры… Гюрги подумалось, что только лошади и не хватает. Ну, еще коровы. Непонятно, то ли живность вместе с людьми, то ли люди при ней, изба и хлев заодно. Топилось по-черному, дрова к их приходу давно прогорели, потому в избенке было совсем темно.

Один из дружинников прикрикнул на хозяина, тот засуетился, подбросил в очаг дровишек, а сидевшая на лавке старуха с трудом поднялась и стала пристраивать в светец лучину. И все равно было темно и холодно, страшно воняло, нищета производила гнетущее впечатление.

Живность, в первую очередь куры быстро почувствовали, что от убогого очага потянуло теплом, заквохтали.

Мужик все вглядывался в нежданных гостей, пытаясь понять, кого это черт принес. Что уж там понял, неизвестно, только повел рукой, приглашая сесть, и извинился, что угостить нечем, потому как сами с утра только поболтиху и ели, а к обеду вовсе ничего не осталось.

Мономах нахмурился:

– А детей чем кормить будешь?

Из угла выглядывали три детские белобрысые головки. Вместо мужика ответила старуха, резко, неприязненно:

– А тебе-то, боярин, что? Хоть и помрут наши дети, так лучше помереть, чем так-то всю жизнь.

В ее словах была правда, так вот всю жизнь – и никакого наказания не надо.

– Чьи вы?

Названное имя боярина, которому принадлежала деревенька, ничего не сказало ни Гюрги, ни даже Мономаху. Но князь все же нахмурился:

– Чего так бедно?

– А с чего быть богатым? От половцев в эти леса удирали, думали, здесь своим горбом все поднимем, а не вышло. Лошаденка пала, а без лошади куда же? У боярина взяли зерна да лошадь, чтоб хоть как-то обжиться, а отдавать как? Кляча едва живая была, а плати за нее теперь всю жизнь. А уж как женка померла, не разродившись, так и вовсе все захирело. Мать вон больная, еле двигается, дети – мал мала меньше. Один не справляюсь, чтоб и своих кормить, и долги отдавать.

Он вдруг смутился своей вольной речи, видно, накипело, говорил, уже не думал, что и кому, а тут осознал, что перед ним, судя по всему, не простой боярин, а кто-то знатный, больно одежа богатая на обоих гостях.

Мономах присел на край едва державшейся лавки, детские мордашки высунулись подальше, вот будет о чем вспоминать всю зиму – таких гостей, поди, ни у кого не было. А Гюрги с ужасом думал о том, как же живут остальные, если таково в самом крепком из домишек.

– Что надо, чтоб переселенцы на ноги встать могли?

Мужик изумленно воззрился на странного гостя. Привычно полез пятерней в затылок, без этого русскому человеку никогда хорошо не думалось:

– Дык… лошадь бы и по первости хоть пару годков не драть три шкуры, чтоб обжиться могли.

– Понял? – неожиданно обернулся Мономах к сыну. Тот кивнул, хотя не понял ничегошеньки.

– Кто староста в деревне?

– Я, – развел руками мужик.

Князь вытащил из кошеля деньги:

– Вот даю на всех. Не одному тебе. Вскладчину пару лошадей купите и еще чего нужно. Только чтоб поля пустыми не стояли. А хозяину своему скажешь, что я велел в сей год оброку не собирать. Да я и сам из Ростова передам.

Мужик, получив в руки золото, согнулся в три погибели, намереваясь поцеловать руку у благодетеля, Гюрги, не выдержав, метнулся за дверь, казалось, нутро вот-вот вывернет наизнанку. Он взметнулся на коня и с силой огрел бедного плетью, словно тот виноват в увиденном.

Мономах тоже не стал дольше задерживаться, староста нищей деревеньки выскочил за ним следом:

– Да кто ты, мил человек, как величать?

Князь только рассмеялся, за него ответил дружинник:

– Князь ваш, Владимир Всеволодович Мономах.

Мужик ахнул и чуть не сел в снег, а потом почему-то мелко и часто закрестился, глядя вслед непонятному гостю:

– Охти, как же это?

Гюрги сидел в санях мрачней тучи. Отец, не говоря ни слова, пристроился поудобней рядом, погладив по голове проснувшегося Андрея:

– Спи, спи…

Некоторое время ехали молча, потом Мономах все же усмехнулся:

– Не нравится?

– Княжество!.. – не вынес Гюрги. То, что отец определил ему ростовские земли, теперь казалось насмешкой. Да уж, князь… в этакой нищете!

– А ты мыслишь, Киев сначала не таким был? А когда сюда князь Ярослав приехал, тут и вовсе ничего не было, лес один.

– Так, может, лес и лучше, чем такая нищета?

– Может. Земля здесь богатая, Гюрги, и леса, и реки, только людей мало, живут далеко друг от дружки. Наверное, и на Днепре когда-то так же было, только потом разрослось племя людское, а тут – нет еще. Кому города строить и пашни пахать? Ты слышал, что он сказал: переселились, от половцев убегаючи, а как на ноги встать?

– Так что ж делать-то? Не станешь же во всякой деревне вот так гривнами разбрасываться, чтобы лошадей себе покупали?

– Думать, сын, придется. Много думать. Тяжко, конечно, тутошним смердам, а каково тем, кто у Переяславля живет? Там что ни год, то набег, а после него то в полон половину деревни угонят, то пожгут, то просто поля вытопчут. Всей земле Русской трудно, и смердам, и князьям, всем.

Гюрги смотрел на заснеженные берега и с тоской думал, что ничего исправить невозможно и наладить жизнь в этой спрятавшейся в непроходимых лесах земле тоже.

Отец, видно, поняв размышления сына, усмехнулся:

– Гюрги, глаза боятся, а руки делают. Для Руси главное – мир. Будет мирная жизнь без набегов и разорений – что от половцев, что от междоусобиц, встанут города, появятся новые пашни, и вместо вот таких землянок построят избы и терема. – Он немного помолчал, молчал и Гюрги, просто не зная, что отвечать.

Юного князя не заразила отцовская уверенность, напротив, тоска одолела с новой силой.

– Гюрги, тебя сюда князем сажаю именно потому, что далеко за лесами эти земли. Никто не станет мешать, можно хоть какое-то время не одними ратными делами заниматься. Строить нужно, людишек привечать, может, и помогать на первых порах, чтобы шли из южных княжеств на поселение, землю давать, пусть пашут и сеют. Это не то что в Переяславле, где всякий год вместо пахоты рать стоит. В Новгороде брат твой сидит, он мешать не станет. С Олегом Святославичем уже воевали и сговорились, угомонился. От булгар борониться нужно, но за этим дело не станет, приедем, буду снова с боярами речь вести о новых градах…

Говорил, но уверенности в его голосе уже не было. В чем сомневался Владимир Мономах? В том, что эти земли нужно поднимать, в том, что смердам нужно помогать, чтобы встали на ноги и хозяйством обзавелись, или в том, что отправил сюда совсем юного сына, которому, кажется, не понравились ни земля, ни ее жители? Пожалуй, во всем, а больше всего в последнем. Слишком молод Гюрги, чтобы понять важность освоения ростовских земель.

Но дело сделано, не повернуть, Гюрги назван князем Ростовским, теперь его в Киев можно вернуть, только когда другие братья уделы поменяют. Покосившись на сидевшего с надутым видом сына, отец вздохнул: ладно, пусть посидит здесь под крылышком разумного Шимоновича пару лет, потом найдется предлог его забрать к Киеву поближе, а сюда посадить кого постарше и поразумней.

А юный князь смотрел на заснеженные берега и чуть не плакал, до того было досадно. И вдруг внутри постепенно стала расти злость, но не на отца, а на старших братьев, которые сидели себе в обустроенных городах и в ус не дули.

– Я докажу! Я им докажу!

Что докажет, не мог бы сказать, но юношеская обида на весь белый свет заставляла сжимать кулаки и клясться самому себе, только вот в чем?

Но чем безотрадней выглядели деревеньки по берегам заснеженных рек, тем краше потом показались города. Первым на Ростовской земле князя с сыновьями встретил Ярославль. Еще на подъезде Владимир Мономах рассказал, как в этих местах на князя Ярослава (крещенного Георгием, кстати) напала медведица, которую князь одолел в единоборстве. Сочтя это знаком, поставил сначала церковь, а потом и сам город.

Наверное, если бы Мономах вез сына в Ростовскую землю летом, все выглядело бы иначе. Летом волоки в Гнездове хорошие, купцы сновали, правда, по Вазузе до Волги их куда меньше, чем по Днепру, но все же. Но летом князь покинуть свое Переяславльское княжество никак не мог, как только становилось тепло, так налетали половцы, вот и приходилось пробиваться зимой через сугробы. Но даже бывавший уже в Ростове князь Владимир Мономах поражался переменам. Казалось, начала просыпаться от вековой спячки Ростовская земля, все чаще появлялись деревни по берегам, и Ярославль встал крепко, да и к Ростовскому озеру санный путь проторен. Значит, ездят и здесь, значит, не зря князь Ярослав Владимирович когда-то ставил города, недаром столько крови и пота пролито на этой земле.

Между Ярославлем и Ростовом зимник наезжен, катили быстро. Перед самым городом, когда уже были видны крыши теремов за стенами, князь решил пересесть в седло. Оба сына немедля последовали его примеру.

Почуяв остановку, из возка выглянула любопытная юная княгиня. Жданка кивнула ей на стены города:

– Видно Ростов уже.

– Уже видно, – согласилась Олена. Она знала значения многих слов, но пока все их понимала, как произносили.

Князя Владимира с сыновьями и снохой встречали торжественно, не забыли еще предыдущий приезд, когда он многое наказал ростовчанам, облегчил подати и обещал строго спросить, когда снова приедет. Вот, настало время спроса. Конечно, чуяли многие, что повиниться придется, какое дело князю до суши, что была прошлым летом, какое до булгарского набега? Ведь он твердил, что нужно Суздаль крепить так, чтобы никто взять не мог? Но в очередной раз Ростов не пришел на помощь своему пригороду, пришлось суздальцам по лесам прятаться либо в булгарский полон идти… Спросит Мономах, он за это со всех спрашивает, считая, что ничего нет важнее на Русской земле, чем тишина и мирная жизнь. Никто и не спорит…

Впереди большой толпы празднично разодетых бояр в огромных лисьих шубах под рыхлым заморским бархатом или тяжелым шелком стояли белый, как лунь, старец с непокрытой головой, волосы которого легкий ветерок развевал, точно стяг, и рослая, пышная девица с толстенной косой и румянцем во всю щеку. Девушка держала на вытянутых, изрядно замерзших и оттого красных руках большое блюдо с хлебом-солью.

Мономах соскочил с коня, передал поводья гридю из охраны и спорым шагом подошел к встречающим. Остановился, снял отороченную собольком шапку, поклонился в пояс. Принял хлеб, откусив, как полагалось, троекратно расцеловался с красавицей, млевшей от сознания, что ее целует князь, и тут же кивнул старцу, чтоб надел шапку на волосы:

– Благодарствую всему городу Ростову и земле Ростовской. – И уже тише: – Только, отче, надень шапку, студено ноне.

Старик и не расслышал, больно был стар, но его быстро увели родичи, шапку действительно надели. А князь с сыновьями отправились с боярами в городские ворота. Мономах успел сказать ростовскому посаднику:

– У меня в возке сношенька со своими сенными девками. Вели проводить на подворье и устроить, там должно быть готово.

– Все сделают, Владимир Всеволодович.

Купеческий Ростов показался большим, хотя Гюрги прекрасно понимал, что он несравним с Киевом. Мономах кивнул:

– Всему свое время, будет и Ростов Великим.

Слышавший это боярин почти обиделся:

– А Ростов и ныне велик!

Хотелось сказать, что назвать-то себя можно как угодно… Не желая спорить, князь снова кивнул:

– Я не о величии духа говорю, в этом всяк велик, а о размерах города. Пока Ростов куда меньше Киева, на то Киев и главный из городов русских.

Боярина передернуло, но спорить не стал, хотя в его несогласии сомневаться не приходилось.

Когда остались наедине, Владимир посоветовал сыну:

– Ростовское боярство сильно как нигде. Даже в Новгороде с ним вече справиться может, если уж князь не одолеет, а здесь – нет. Ростовским боярам и Великий князь – не указ, не то что мы с тобой.

– А как же мне с ними?

Похоже, юный князь совсем растерялся, но отец положил свою руку на его:

– Подумал о том. Жить станешь не здесь, уйдешь в Суздаль. Там Шимонович тысяцким, будешь и ты там с дружиной. Вот когда окрепнешь, тогда и за Ростов возьмешься.

Гюрги почувствовал, как внутри все сжимается. Ему предстояло править не просто далеко от Киева и вообще за лесами, но еще и в противостоянии с местными боярами. И отец, кажется, изменять свое решение не собирался. Стало просто тошно. Далеко, тяжело, да еще и жена-половчанка… Насколько же было легче сидеть за отцом, не взрослея. Хорошо Андрею, из всех забот – только чтобы в дружину взяли. Глупый, жил бы себе и жил, пока настоящие заботы не навалились.

И вдруг Гюрги почувствовал, что он уже взрослый… Теперь внутри началась почти паника, ну какой он взрослый?! Нет, он не справится, он все испортит, и бояре просто выгонят такого князя! Позора будет на всю Русь.

То ли отец уловил мысли сына, то ли просто понимал, что тот должен чувствовать, но Владимир Мономах снова успокоил:

– Гюрги, у тебя будет умный и опытный наставник. Георгий Шимонович давно бы бояр прижал, будь его воля, но он всего боярин и тысяцкий, с тобой вместе куда больше сможет. Только слушай его, разумен, как никто другой, дурного не подскажет, я его по Киеву помню. А уж если совсем не сдюжишь, пришлю Вячеслава взамен или вон Андрея.

Мономах думал задеть Гюрги именем младшего брата, но тот фыркнул из-за имени старшего:

– Чего это – Вячеслава?!

– Ну, если тебе слишком тяжело будет, если не сдюжишь.

– Чего это – не сдюжу?!

«Хорошо зацепило», – мысленно усмехнулся Мономах, а вслух спокойно кивнул:

– Ну, сдюжишь, и добре…

В Ростове встретили, как положено, но настороженности скрыть не могли. Вот оно, столько лет сидели сами себе хозяевами, только что дань полетную отправляли, а ныне князь объявился. Пусть молодой совсем, ясно, что с ним рядом наставника посадят. А это означало, что всякий день под приглядом, под присмотром. Кому же понравится? Тем паче бояре в Ростове строптивы, привыкли к своей воле и силе, не хуже новгородских.

По Ростову пошел слух, что дядькой при юном князе будет суздальский тысяцкий – Георгий Шимонович. Заворчали ростовчане, мол, столько лет жили не тужили, а теперь под варяга вставать? И забылось совсем, что Шимонович для Суздаля сделал уже немало. Что Ростову Суздаль? Так, пригород вроде Ярославля…

Сам Гюрги встречал когда настороженные, а когда даже вызывающие взгляды бородатых, сильных мужей и невольно ежился, становилось страшно: как же с ними справиться? Это хуже, чем под неласковыми взглядами старших братьев ходить. Владимир Мономах успокоил сына:

– Не оставлю тебя здесь, в Суздале жить станешь. А здесь только подворье оставим, чтоб приезжать мог.

– А в Суздале лучше ли?

– Да, там тебе будет спокойней…

Но в голосе Мономаха уверенности почему-то не было, видно, даже князь побаивался, что жизнь сына окажется непростой.

Сам он с удовольствием миновал бы Ростов и отправился сразу в Суздаль, но у Владимира Всеволодовича была еще одна забота – молодому князю Гюрги Владимировичу нужен свадебный пир и в своей земле, а не только в далеком для Ростова Переяславле и с половцами. И предстояло решить, где творить свадебную кашу – в Ростове или Суздале. По обычаю, конечно, в Ростове, да только не лежала к строптивому городу, вернее, к его боярам, душа у Мономаха. И в который раз он переступил через себя, а чтобы скрыть свое недовольство, закатил пир, какого Ростовская земля не видывала. Приказал гулять всем – от посадника до нищего у соборной паперти, чтоб ни одного мужика и даже бабы не осталось трезвыми.

Меды и заморские вина лились рекой, снеди на столах было столько, что даже такому числу едоков не справиться. На свадебный пир съехались все лучшие мужи земли Ростовской, кто только успел и в силе. Перед началом было явно заметно, что Мономах кого-то ждет, да, видно, не дождался. Но повеселел, когда к нему подошел человек, которого куда-то отправляли, что-то стал тихо говорить. Кивнул князь, приказал начинать.

Ростовские бояре понимающе перешептывались меж собой: суздальского тысяцкого ждал небось Георгия Шимоновича. Но у того ногу на охоте лось повредил, ходить-то ходил, а вот дальние поездки пока не совершал.

Снова было шумно, снова гуляющие, основательно напившись, отпускали скабрезные шуточки, снова сидела Елена ни жива ни мертва. Но Мономах напомнил гостям, что молодые уж венчаны в Переяславле, что пир нарочно для Ростова гуляют, потому нечего ждать полного обряда. Ростовчане махнули рукой: пусть себе, славно погуляли, напившись и наевшись вволю. Если и поминали княжью свадьбу, так только этим – богатым столом и повальным запоем. Многие и очнулись, когда князья уже уехали в Суздаль.

Облегченно вздохнули все: и князь Владимир Мономах, и суздальские бояре, и, конечно, Гюрги. Тем, каково молодой жене, ее супруг не интересовался, а свекру она ответила, что все хорошо. Елена уже кое-чему научилась, выучила несколько фраз по-русски, многое понимала, когда говорили ей. Конечно, княгине было обидно невнимание мужа, но Мономах успокоил, что это пока они в дороге:

– Не бойся, станете жить спокойно на месте, будет Гюрги ночевать у тебя в ложнице, пойдут у вас детки. Он добрый, хотя и строптивый.

Елена смотрела, широко раскрыв глаза и боясь спросить, что такое «строптивый». Надо запомнить, чтобы спросить у Жданки. Мономах догадался сам:

– Гюрги не терпит, когда не по его делают.

Это Елена уже понимала, закивала головой:

– Я делаю, делаю… по его…

– Ну и ладно, ну и молодец.

Это для Ростова просто свадебный пир, это для Мономаха женитьба еще одного сына, коих много, это для Руси брак одного из многих и многих князей, а для самих Гюрги и тем более Елены – самое важное в жизни. Вернее, оно еще не стало самым важным и теперь предстояло понять, станет ли… Князь Владимир понимал, каково это – жить с нелюбой или нелюбым. Так хотелось, чтобы сложилось у сына, ведь сноха и собой хороша, и неглупа, и нрав имеет добрый, просто Гюрги еще рано жениться.

Но Мономах ждать не мог, он задумал большое дело – собрать всех князей на половцев и прекрасно понимал, что если это удастся, то он сам может из похода и не вернуться. Как тогда жить младшим сыновьям? Андрей еще слишком мал, чтобы для него что-то делать, а вот Гюрги уже почти взрослый.

В очередной раз задумавшись над этим, Мономах вздохнул, ничего, перемелется, мука будет. Может, и лучше, что не тронуто сердце сына любовной маетой, полюбит сразу свою женку. Так-то лучше, чем тянуться душой к одной, а жениться на другой. Только бы в Суздале все сложилось…

Елена за время пути замучилась. Как ни хорош санный путь, а все равно тряско и беспокойно. Спать надоело, возок крытый, чтоб не обдувало студеным ветром, потому ничего не видно, когда вставали на ночлег, едва распрямляла ноги и затекшую от сидения спину. Вокруг стеной стоял темный лес, лежали огромные сугробы, и казалось, никогда не придет весна, снег никогда не растает. От этого на душе у юной княгини становилось совсем тоскливо. Она слышала рассказы, что есть земли, где снег лежит всегда, так не хотелось думать, что ее везут именно туда. А как же травы, рыба в воде подо льдом, что едят звери, птицы?

Жданка успокаивала:

– Нет, и снег растает, и ручьи побегут, и трава зазеленеет, дай срок. И летом жарко будет. Просто сейчас зима.

Жданка очень старалась, чтобы ее хозяйке было удобно и та ни в чем не нуждалась. На остановках требовала, чтобы их устроили получше, нажимая на то, что княгиня молода, к долгой езде и холодам не привыкла, запросто может занедужить.

Это понимали все, этого боялись, потому лучшее место всегда доставалось не князьям, а княгине с ее служанками. Но Елена не была требовательна, она стойко сносила все тяготы долгой дороги, ни на что не жалуясь, даже тогда, когда князь Владимир нарочно приходил к снохе с вопросами. Один вопрос был у Елены: почему ей тоже нельзя в седле. Мономах смущался, как сказать, что это не принято на Руси, к тому же молодая еще, может себе что повредить женское, как бы потом не жалеть.

Однажды все же сказал, Елена изумленно приподняла красивую черную бровь:

– Но у нас и девушки, и женщины верхом ездят, и ничего…

– Холодно, – чуть смутился Мономах. – Даже мы часто в сани садимся, чтобы не обморозиться.

Разговаривать со снохой было трудно, приходилось звать Жданку, да и о чем говорить? Но Мономах все равно старался, прекрасно понимая, что Гюрги сейчас совсем не до жены, со своими делами бы разобраться.

Суздаль встретил своего князя порошей, сметающей снег с верхушек сугробов, звоном колокола на звоннице единственной оставшейся целой церкви и лаем немногих собак. Приезд стольких гостей, да еще и князя, конечно, был для Суздаля событием из ряда вон выходящим, все население городка высыпало на улицы в праздничном облачении, мужики кланялись, срывая шапки с голов, но тут же выпрямлялись, с любопытством разглядывая санный поезд и самого Мономаха. Им бы на Гюрги прежде всего смотреть, но пока никто не знал, что именно этот рослый и еще нескладный отрок и есть их новый князь, потому разглядывали, оценивая, Владимира Всеволодовича.

Гюрги поразило количество большущих сугробов, словно бы на их месте когда-то были дворы и дома. Отец кивнул:

– Так и есть, не все успели новые хоромы поставить, большинство суздальцев в землянках зимует.

Вот успокоил, так успокоил! В Ростове бояре ворчат, точно псы на чужака, здесь народ в землянках. Нечего сказать, хорошо княжество…

Суздаль был маленьким, совсем маленьким, еще не отстроившимся после разорения сначала князем Олегом Святославичем, а потом вот булгарами. Но об этом Гюрги думал, только пока подъезжали, а немного погодя забыл и о размерах города, и о том, что тот за непроходимыми лесами. Все заслонил собой боярин Георгий Шимонович. С первого взгляда молодой князь понял, что перед ним настоящий наставник, у которого все в порядке, на все есть ответ, и что и как делать, он знает.

И сам тысяцкий тоже понял, что это его подопечный, хотя разговора с князем Владимиром пока не было. Но вот посмотрел Шимонович на Гюрги и нутром почуял, что с этим долговязым отроком, только что ставшим взрослым (скорее по названию, чем по сути), ему придется возиться, наставлять, ругать, воспитывать.

Георгия Шимоновича уже предупредили, что князь сыновей везет, все приготовил к встрече, были и столы богатые накрыты, и банька вовремя истоплена, и для ночлега приготовлено.

Навстречу дорогим гостям спустился с крыльца не только Георгий Шимонович, но и его наложница-половчанка, крещенная Марьей. Поклонилась, как полагается, поднесла чарку на блюде, облобызалась с Мономахом. Князь с усмешкой глянул на боярина: ишь какова! Тот также взглядом ответил, мол, вот так-то!

А красавица, скользнув темными глазами по молодому князю, но успев оценить его пока нескладную юношескую фигуру, обещавшую стать весьма крепкой, направилась к повозке, в которой ехала Елена. Княгиня, услышав родную речь, рот раскрыла от изумления. Вот радость-то! Обнаружить в далекой заснеженной, укрытой от людских глаз непроходимыми лесами земле половчанку, да еще и при боярине! Елена почувствовала, как камень свалился с души, взрослая, опытная женщина, да еще и почти своего рода, могла стать прекрасной наставницей. Так и получилось, Шимонович наставлял Гюрги, а его наложница-половчанка – молодую княгиню.

– Как ты тут? – Мономах обвел взглядом окрест терема, хотя было понятно, что имел в виду всю землю.

– Понемногу, – развел руками Шимонович, и Юрий ему не поверил. Понемногу здесь не было, двор вычищен, везде порядок, даже на подъезде чувствовалось, что живет хозяин. И приткнуться к такому как-то надежно и спокойно. На душе заметно полегчало…

Зато немного кольнуло ревностью у самого князя Владимира, уж слишком явно сын спешил под опеку боярина. Но разумный Мономах себя переборол, сам же решил этого сына сюда привезти, чего ж теперь к кому-то ревновать.

– Георгий Шимонович, поговорить хочу с тобой о князе молодом.

Боярин чуть усмехнулся в усы:

– Спешен тот разговор? Чаю, не ноне ехать дальше собрался или в Киев возвращаться, князь Владимир Всеволодович? Может, банька сначала да за стол, а там и беседа легче пойдет?

Конечно, так и сделали. Но прежде убедились, что пристроена юная княгиня. Это оказалось легче, чем думали, ею с удовольствием занялась наложница боярина. Узнав о такой удаче, Мономах даже порадовался:

– Вот и славно, так хорошо получается. А то Гюрги по-половецки ни слова, а женка его по-русски – лишь чуть.

Шимонович улыбнулся:

– Да нужны ли слова мужу с женой? Ничего, привыкнет и говорить научится.

Глядя, как о чем-то разговаривают два сына, оглядывая двор и терем, Мономах чуть вздохнул:

– Не рано ли женил да в князья определил? Вот о том и хотел речь вести, Георгий Шимонович.

Тот снова усмехнулся:

– Догадываюсь. Не бойся, князь, не обидим твоего сына, в обиду ростовским боярам не дадим, и что сам знаю и разумею, всему научу.

– Спасибо тебе, Георгий. Уж не знал, как и подступить с таким разговором.

– Да чего уж там, банька готова, после договорим, Владимир Всеволодович.

После знатной баньки долго сидели за столом, отведывая то одно, то другое. Мария на правах хозяюшки сначала потчевала дорогих гостей, потом ушла на женскую половину к Елене.

Князь Владимир Мономах с Георгием Шимоновичем долго вели беседу наедине, обговаривая и обговаривая, как воспитывать юного князя, как быть с ростовскими боярами, как поднимать Ростово-Суздальское княжество… Снова и снова убеждался Мономах, что доверяет сына разумному наставнику, что не допустит Шимонович, чтобы Гюрги бездарно прожил в Суздале, хотя бы и два года, постарается заинтересовать его не только ратными заботами, но и хозяйственными. Понимал отец, что это очень важно не только для Ростова и Суздаля, но и для всех княжеств Руси.

– Здесь земли не просто богатые, а сверх меры богатые, только взять то богатство не всякий может. И есть у тутошней землицы то, чего нет у Новгорода да северных земель, чего, может, и у южных нет тоже – черная она. Такая, что родить может хлебушек сполна, только не ленись, ухаживай за ней. И пахотных земель много, разве что сорной травой заросшие. Траву выводить все же легче, чем сводить лес.

Князь, слушая наставника своего сына, смеялся:

– Ты, я гляжу, Георгий Шимонович, знатным хозяином стал.

– Да какой же я хозяин, когда у меня тут и деревеньки нет?

– Дам. Выбирай какие.

Боярин недоверчиво покосился на своего князя:

– Это как?

– А так. К каким местам больше душа лежит?

Рука Шимоновича полезла обычным русским жестом в затылок:

– Дак…

Мономах расхохотался:

– А тебя варягом обзывают! Вон, как простой суздальский мужик репу чешешь.

Шимонович смущенно шмыгнул носом:

– С кем поведешься.

– Так какие земли тебе любы?

– По Нерли. Хороша больно землица, красиво… спасу нет!

– Значит, по Нерли и получишь. Скажешь, какие деревеньки любы, а позже летом приеду, посмотрю, как ты на своей земле распорядился. Ежели с толком, то добавлю.

Сказал и с хитрецой вгляделся в лицо тысяцкого – на что больше отреагирует. Тот фыркнул:

– Чего это – без толку? Да я уж все про то, как хлеб растят да убирают, знаю!

– Верю, верю.

– Только вот все голову ломаю: где людишек на ростовские земли брать? Даже если полон привести, он же работать не станет, только под плетью, а чтоб хозяином землицы себя почувствовать да рачительным хозяином, того не будет. И из южных княжеств приманивать тоже не след, там своих мало.

Мономах прекрасно понимал, что чуть хитрит Шимонович, ждет, чтоб разрешил из Переяславльской земли к себе принимать. Но такому разреши, он через десяток лет и сам Переяславль пустым оставит. Схитрил и князь, не ответил, вернее, ответил, но не про то, чего ждал Шимонович.

– А чем приманивать собираешься? Тут снега дольше лежат, новые поля распахивать надо…

Боярин попался на хитрость, стал говорить о помощи, которая новым поселенцам в первые годы нужна, что нужно не брать с них мытного два-три года вовсе, напротив, помочь в складчину купить лошадь, отсеяться, а уж потом вернут сторицей.

Мономах слушал наставника своего сына и дивился: Шимонович словно повторял его собственные мысли. Хорошо бы и Гюрги такие же внушить, да пока у княжича скорее недовольство из-за своего будущего княжения. Шимонович на эти слова Мономаха спокойно ответил:

– Молод он еще, Владимир Всеволодович, откуда таким мыслям взяться. Ничего, повзрослеет, а мы постепенно приучим…

Князь был доволен, не ошибся он в выборе наставника для своего сына, лучше и не найти.

И еще одно великое дело (он даже сам не подозревал, как это дело в веках отзовется) сделал Владимир Мономах в Ростовской, а вернее, Суздальской земле. Заложил в небольшом селе на берегу Клязьмы новую каменную церковь Святого Спаса и повелел ставить град и насыпь вокруг него, назвав своим именем. Так был основан город Владимир Залесский, при сыне Юрия Владимировича, Андрее Боголюбском, ставший не просто большим градом, но и центром теперь уже Владимиро-Суздальского княжества. Туда через полсотни лет перенесет свою столицу князь Андрей Боголюбский.

Если честно, то Гюрги не мог этого понять, к чему среди сугробов и вдали от других городов ставить новый град? Был бы на широкой реке, вон как Ярославль, тогда ясно, а так кому в сем граде садиться? Спросил у отца, тот кивнул:

– Подумал об этом. В Переяславле немало есть тех, кому уже невмоготу рядом с половцами жить, чую, вот-вот с места поднимутся и куда-нибудь утекут. Да многие уходят… А куда? Садятся недалече в черниговских землях. Святославичам пополнение, а нам – разор. От меня все одно уйдут, трудно рядом со степняками, так пусть лучше к тебе придут. Буду сюда переселять, помогу перебраться, а как придут, вы уж тут помогите. Вот будет и вам народец. Иного пути не вижу, полона вам не взять, да и полоняники – плохие насельцы, лучше своих, русских брать. Понял ли?

Гюрги кивнул:

– Понял.

– Здесь землицы отменной много, не жалей, позволяй косить да хлебушек растить. Надо еще подумать, как землю давать, чтоб она княжьей оставалась, но и в руки переселенцев надолго уходила. Если человек знает, что он на земле всего на год-другой, он так и ходить за ней станет, а вот если будет знать, что детям да внукам оставить должен, тогда другое дело.

Мономах чуть помолчал, а потом добавил:

– Но в город вам больше мастеровых присылать стану, чтобы свои ремесла были, не только ратаи. Не возить же горшки да бочки издали, своих горшечников да бондарей иметь надо. Да всех мастеровых своих. Следи, чтобы и у строителей все время ученики были, пусть помогают и учатся сразу. Ох, тяжкую ношу я на тебя, сын, взваливаю, но иначе нельзя. Руки чешутся самому здесь все поднимать, да никак, если я от Киева уйду, снова свара меж князей начнется, тогда никакие леса да болота от набегов не спасут, не уберегут. И некого мне, кроме тебя, здесь сажать. Запомни, Гюрги, за этой землей будущее, поставь новые города, охрани границы, насели людьми – и потомки тебе спасибо через много лет скажут. Земля богатая, эти богатства только взять надо умеючи и охранять тоже.

Гюрги слушал внимательно, перебивать или свое слово говорить и не мыслил сначала, и вдруг его точно прорвало:

– Я мало что знаю здесь, отче, да только мыслю, что тутошнее богатство иное, чем у Новгорода или Киева. Здесь землей брать надо, раз хлеб растет на ней отменно, так и пусть хлебушком да овсом живет княжество.

Князь даже с некоторым изумлением уставился на сына. Вот те на! Только что был мальчишкой-несмышленышем и вдруг рассуждает, точно государственный муж. Хмыкнул:

– Сам придумал или у кого услышал?

Гюрги чуть смутился:

– Что услышал да на ум взял, а до чего сам додумался. Шимонович верно говорит, меха у всех есть, у Новгорода – тоже, а хлеб не у всех хорошо растет. И если может Суздаль с Новгородом хлебом торговать, так и должно это делать.

Когда это он успел такие разговоры с Шимоновичем вести? – подивился Мономах, сердце снова кольнула легкая ревность, но князь взял себя в руки, порадовавшись, сколь толкового наставника сыну выбрал.

– Взрослеешь, Гюрги, на глазах. Вставай на ноги, сколь смогу – помогу. И навещу скоро.

Недолго пробыл в Ростове князь Владимир Мономах, все же своя земля стояла без присмотра, а там половцы рядом, скоро весна, снова ждать их нападок. Можно женить всех княжичей и князей на половецких княжнах, а дочерей выдать замуж к степнякам, но всегда найдутся ханы, не породнившиеся с русскими, да и те, кто породнился, своего не упустят. Вон у Святослава тесть, Тугоркан, еще как набегал на Киев, так что и сам голову сложил от русского меча. Кроме того, надо было успеть вернуться до ледохода и оттепели, иначе потом дороги так развезет, что не обрадуешься.

Перед отъездом снова сидели за разговором князь Владимир с боярином Георгием.

– Мыслю, то худо, что нынче здесь князь, а завтра в другой земле. Потому и не стремятся князья свои земли обустраивать. Надо, чтобы привязан был на всю жизнь, чтобы знал, что детям оставит, внукам, чтобы для них старался, а не только для себя. Тогда и будут все беречь свою землю да своих смердов, а не драть с них три шкуры, потому что скоро к другим.

– Согласен, только как это сделать? – вздохнул Мономах. – Как Киевский стол к следующему князю переходит, так и снова круговерть начинается. Удалось мне и при Святославе Ростовскую землю удержать, но только потому, что отказался я от распри за Киев и Чернигов уступил без свары. Святослав и Олег Всеволодович мне вроде как обязаны, а что дальше? Святослав недужен часто, кто за ним?

Мономах, задумавшись, смотрел на пламя свечи, чуть колебавшееся от его вздоха. Немного помолчали, потом князь снова посетовал:

– По уму бы Всеволоду сесть, да только мыслю, не пустят его киевляне. Святослав сколько сидит, столько свои закрома набивает, о горожанах и вовсе забыл, только и тащит к себе в сундуки, словно и на тот свет готов все утащить. Гориславичей в Киеве терпеть не могут, чуть подтолкни – и пойдет смута по Киеву.

Шимоновичу очень хотелось сказать: «Ну и подтолкнул бы!», ведь киевляне, да и не только они, явно хотели бы себе Мономаха. Но князь вдруг продолжил:

– Не хочу я того.

– А если после Святослава тебя крикнут?

Умен Шимонович, ничего и объяснять не нужно, сидит далече от Киева, а все понимает.

– На противостояние с Всеволодом не пойду, как не пошел с его отцом. Негоже ради своей корысти Русь в свары сталкивать. Единой она должна быть, а не розной… единой. Иначе погибель, по отдельности всех побьют, и самых слабых, и самых сильных. Столько лет уже не могу князей вместе собрать против половцев. Один бы раз собрались без зазнайства друг перед другом, вместе побили степняков, чтоб много лет потом жить спокойно.

– С тем, что бить надо, согласен. И что вместе – тоже согласен. А вот можно ли их на много лет побить, им же ровно числа нет, одного убьешь, два взамен нарождаются и сразу с саблей в руках и на коне.

Мономах невесело рассмеялся в ответ на удачную шутку Шимоновича.

– Да уж, они точно как грибы после дождя. Да только нам иного пути нет – только объединяться и бить сразу всех. Хоть какое-то время поутихнут. Хорошо хоть вам здесь спокойней.

– Да здесь грабить некого, не то давно бы нашлись те, кто спокойствия лишил.

– И все равно надо людишками земли населять, без них к чему и земля… Тебе волю даю, княжьим именем дело делать станешь, но своей мыслью. Гюрги учи, пусть привыкает, что это его земля, навечно его, пусть мыслит себя суздальским князем. Бояр ростовских пока не трогайте, сил маловато, после разберетесь. Я тоже мыслю, что князь должен долго на одной земле сидеть и своим сыновьям ее оставлять. Будь моя воля, так и было бы…

Самый младший из сыновей Мономаха, Андрей, так умаялся во время этой поездки, что не чаял, когда обратно до дома доберется. Главный вывод, который сделал для себя мальчик: жениться не стоит, потому что приходится сидеть дурак дураком на виду у всех и делать вид, что ты рад. Андрей точно знал, что Гюрги только терпел все это, тоже желая, чтобы скорей кончилось. А кто виноват во всем? Конечно, эта девушка, которая сидела рядом с братом! Елену Андрей уже не любил, она грозила отобрать у него любимого Гюрги.

И только когда Гюрги подтвердил, что ни за что не променяет брата на жену, Андрей успокоился. Почти успокоился, он все равно ревниво приглядывался к Гюрги и старался как можно больше времени проводить с ним. Именно ревнивое разглядывание позволило Андрею заметить то, чего не видел Гюрги. Не видел просто потому, что жена для него была чем-то вроде многочисленной челяди, крутившейся во дворе, есть и ладно.

Перед самым отъездом Андрей, прощаясь со старшим братом, вдруг шепнул:

– Твоя женка на мать нашу похожа…

Гюрги, которому мать была очень дорога, возмущенно фыркнул:

– Вот еще!

Братьев отвлекли, разговор был до поры забыт… Сам Гюрги напомнил Андрею другое:

– Нашу клятву не забыл ли?

– Помню, как забыть. Всегда верен буду.

– Со мной бы остаться…

– Не, отец сказывал, как приедем, в дружину возьмет, – глаза мальчика блестели. Конечно, переход от женского воспитания к отцовскому всегда важен и для ребенка крутой поворот в жизни. Переживания по этому поводу заслонили для Андрея даже мысли из-за разлуки с братом.

После отъезда отца Гюрги на время останется в Ростове, а вообще-то он будет больше времени проводить в Суздале, потому и княжество станет зваться Суздальским. Не имея возможности открыто бороться с ростовскими боярами, как и новгородцы, не желавшими подчиняться князю, Юрий Владимирович просто перенесет место своего стола в Суздаль (а его сын Андрей Боголюбский – и вовсе во Владимир).

Началось такое «переселение» с… дружины. В этом тоже был свой расчет, посоветовал Шимонович:

– Владимир Всеволодович, у Ростова своя дружина сильная, а у Суздаля только моя сотня да ополчение. Суздаль поднапрягся бы, да и свою дружину содержал, только как на то ростовчане посмотрят?

– А нужна Суздалю своя дружина?

– А то как же? Думаешь, одним знанием, что в Ростове князь отныне сидит, булгар испугаешь? Пока до Ростова дойдет, пока там расчухаются, Суздаль и округу снова пожгут. А будь и здесь дружина, не полезли бы.

– Это я понимаю, но не могу же я у Ростова дружину отнимать, чтобы тебе отдать.

Шимонович даже руками замахал:

– Упаси бог! Не нужна мне ростовская дружина, пусть себе. Я свою содержать буду, только чтобы Ростов не мешал.

– Ну и что ты советуешь?

Глаза боярина хитро прищурились, видно, успел подумать об этом:

– А ты либо ростовскую дружину себе потребуй, либо предложи Суздалю самому содержать. Только меня не поминай, я ростовским боярам точно кость в горле.

– Ну ты и хитер! Ладно, будь по-твоему.

Ростовские бояре и впрямь взвыли, только услышав о том, что дружину, ими вскормленную и вооруженную, нужно князю отдать:

– К чему это?!

Мономах был спокоен:

– Гюрги Владимирович у вас князем остается, а как князю без дружины?

Ну, молодого Гюрги бояре еще были готовы терпеть, но отдавать ему свое детище… Послышались разрозненные, не слишком уверенные возражения:

– Да если будет нужно…

– Мы дружину выведем…

– В дружине свой воевода есть…

Князь усмехнулся:

– Да то ростовская дружина, которая лишь Ростов и защищать станет, а Гюрги нужна своя, чтобы и к другим городам никого не пускала.

Бояре прекрасно понимали, о каком именно городе ведет речь Мономах, но как же не хотелось соглашаться, чтобы ростовские дружинники еще и за пригород свои жизни клали! Мономах тянуть не стал, предложил:

– Ну, тогда Суздаль свою дружину для защиты заведет и кормить станет.

– Ну да? – усомнился кто-то из бояр. – Это сколько ж деньжищ надо!

– Суздаль согласен, да и я свои княжьи тоже дам. Ростов не трону, пусть свою сам содержит.

– А коли сами содержать будем, так и сами распоряжаться!

Бояре попались в поставленную ловушку. Мономах вроде даже сокрушенно развел руками:

– В том ваша воля. Княжья дружина будет в Суздале, ежели вам понадобится, позовете, Ростов – моя земля, потому всех защищать станет. Ну, и князю придется в Суздале часто бывать.

И это пришлось по душе ростовчанам, им князь на своем подворье не слишком нужен, без него как-то вольготней. Пусть себе сидит в Суздале при Шимоновиче, лишь бы Ростову не мешал.

Получалось, что все по боярской воле сделано, но даже Гюрги понимал, что отец просто подвел бояр к такой воле, они решили, как князю было нужно. Георгий Шимонович шепнул:

– Учись, Гюрги, как надо людей заставлять делать по-твоему, но так, чтобы они думали, что делают по-своему.

И вот уже, как ни оттягивали этот миг, сани, увозившие князя Владимира и младшего из его сыновей, Андрея, выезжали из ворот. Конечно, Гюрги отправился провожать сколько можно, но не до Ярославля же. Немного проехали, встали, Мономах вылез из саней сказать последнее слово напутствия сыну.

– Сердце болит, Гюрги, что тебя здесь оставляю, но ты князь, здесь ли, в другом ли княжестве, все одно без отцовского пригляда править. Постарайся стать хозяином этой земли, а я постараюсь, чтобы она твоей была. Ежели, конечно, приживешься. Не дай бог, совсем тошно станет, пиши – заберу отсюда. И Шимоновича слушайся, он дурного не посоветует.

Глядя вслед обозу, увозившему князя с сыном и собранное полетное за этот год, Гюрги пытался понять, рад он своему княжению или боится его.

В Ростове после того пробыл недолго, у него нашелся еще один повод уехать в Суздаль, подсказал снова Шимонович: княгиня-то там… Если честно, то Гюрги попросту забыл о том, что женат, не до Елены молодому князю, только успевал головой крутить, чтобы впросак не попасть. Но за повод уехать ухватился.

Бояре согласно закивали головами:

– Как же, как же… молодо, горячо… к женке тянет… пусть уж едет, наследник нужен…

Им было на руку отсутствие князя, пусть и совсем молодого.

Самостоятельность

На сей раз дорога в Суздаль уже не показалась такой долгой, а сам городок не таким маленьким. Жизнь начала налаживаться.

Где дружина, там и тысяцкий. Конечно, им стал Георгий Шимонович. Теперь у Суздаля был повод держать своих воев, а у молодого князя – жить в Суздале.

По широким лавкам вдоль стен степенно рассаживались суздальские бояре, это, конечно, не Ростов и тем более не Киев, где бояре кичились своей знатностью, строго следили, чтобы никто менее знатный не опередил более знатного.

Пока собирались да рассаживались, Гюрги исподтишка разглядывал своих бояр, а те осторожно косились на молодого князя. Вот степенно, важно прошествовал, видно, на свое определенное место рослый, статный бородач, шел так, словно точно знал, что там, куда он направляется, никто сесть не посмеет. По ходу он так же важно кивал уже сидевшим, вернее, не всем одинаково, чем ближе к княжьему месту, тем важнее сидевшие и тем более радушными становились кивки боярина. Еще вчера он сидел со своими знакомыми, разомлев от съеденного и выпитого, в одной рубахе, а ныне смотрит на того же приятеля свысока, потому как здесь они сидят далеко друг от дружки.

Гюрги не рискнул в первый раз толковать с боярами сам, прятался за спину наставника. Дождавшись, пока все рассядутся, Шимонович встал и обвел бояр строгим взглядом.

– Князь Владимир Всеволодович назвал князем Ростовским своего сына Гюрги Владимировича, про то вам напоминать не надо… Ежели хотите, чтобы молодой князь сидел в Суздале, значит, надо раскошелиться.

Наставник князя не стал вести долгие речи, потребовал сразу в лоб, не давая опомниться. Не успели бояре крякнуть да затылки под шапками поскрести, как Шимонович продолжил:

– Чаю, желаете, чтобы князь Суздальским был, а не Ростовским? – глаза наставника смотрели на бояр с хитрецой. Конечно, он рисковал, что кто-то перескажет сии речи ростовским лучшим мужам, но Шимонович с ростовчанами и так не в ладу, одной обидой больше, одной меньше… – Но князю дружина нужна, без нее никак. Будет дружина в Ростове, будет и князь там. А…

И без слов было понятно, что речь идет о содержании своей дружины. Бояре переглядывались меж собой, потом несколько неуверенно стали приговаривать:

– Так-то оно так… только как же…

– Что вам дороже, спокойствие или куны? – нахмурил брови Шимонович.

– А сможет ли та дружина защитить?

– Это смотря какая дружина будет. Коли на сотню-другую денег дадите, то только от мелких воров и спасет, а коли будет крепкой, так и от булгар оборонит.

Суздальские бояре хоть и скрепя сердце, но на дружину и еще на многое денег дали. И сами суздальцы согласились на увеличение поборов: ежели на дело, а не кому в сундук, так отчего ж не заплатить. Все сошлись на одном: на толковое дело ничего не жаль, а пояса затягивать – не привыкать. Если дружина от разора оборонит, какой вон от булгар случился, так лучше ей заплатить и жить спокойно, чем возвращаться к горелым останкам своих домов.

И на строительстве каменного храма помогали, чем могли. До возведения стен, конечно, никого не допустили, но яму для основания рыли дружно, даже меж собой соревнуясь, кто больше да лучше. И после камни таскали, убирали лишнее, деревья рубили какие скажут. Нашлись среди суздальцев и те, кто не просто в помощники пошел к переяславльским мастерам, привезенным Мономахом, но учиться стал. Не все сдюжили, у кого разума не хватило, у кого терпения, но были и толковые, схватчивые.

И княжий клич поскорей поставить новое жилье взамен горелого тоже поддержали дружно. Пока все было сугробами прикрыто, еще ничего, а как снег сошел, гарь наружу вылезла, совсем тошно стало. Суздальцы бросились расширять свои владения за счет не вернувшихся после пожара соседей, да еще прирезать, сколько место позволяло.

Постепенно Суздаль расширился до самой Гремячки, а Юрий задумал и стену поставить по ее берегу, чтобы не только мыс у Каменки огородить. Рядом со «старым городом», не раз горевшим, стал расти новый – острог, куда больше прежнего.

Строительство так увлекло молодого князя, что о Ростове приходилось напоминать. Если бы не Шимонович, и вовсе там не показывался. Но умный наставник понимал, что нельзя так пренебрегать стольным градом княжества в пользу пригорода. Как ни лежит душа к Суздалю, Ростов забывать нельзя. Потому снова и снова заставлял ездить в город и даже встречаться с боярами.

Уже строился княжий двор, но пока его не было, Гюрги с Оленой все еще жили в тереме Шимоновича, вернее, каждый сам по себе, княгиня с Марьей, а князь под боком у наставника. Пришла весна, а за ней и весенние хлопоты…

Они сидели, обсуждая завтрашнюю поездку по округе, когда услышали шум, возбужденные людские голоса и птичий ор.

На дворе шум и гам, из общих выкриков особенно выделялись визгливые голоса двух баб. Гюрги испуганно оглянулся на наставника:

– Чего это?

Шимонович уже по голосу понял, кто явился, едва сумел сдержать улыбку, только кивнул:

– Видно, с чем разбираться пришли. Пойдем, князь, посмотрим.

– С чем разбираться? Кто?

– А бабы. Одна другой волосья повыдергала, вот и притащились княжий суд просить.

– Это что, я бабьи ссоры разбирать должен?

– Нет, но этих придется. Да и любопытно взглянуть. Бобриха к тебе всякую неделю ходить будет, ей неймется с кем-нибудь повоевать. Ох и баба, была бы не в юбке, хоть воеводой ставь! Пойдем, пойдем, посмотришь, каковы тут бабенки.

Во дворе шумели далеко не только бабы, толпа запрудила двор тысяцкого немалая, мужики тоже, видно, собрались поглазеть. Гюрги сначала хотел возмутиться, что пускают на княжий двор кого ни попадя, но потом вспомнил, что двор не княжий, а боярский и он здесь не хозяин. Нужно строить свой, только как это сделать, где взять мастеров, как распорядиться, откуда деньги, наконец. Вздохнул и отправился вслед за Шимоновичем разбираться с бабами. Не хозяин он пока здесь, ох, не хозяин, и как таковым стать, не ведает.

«Ладно, стану, всему свое время», – решил Гюрги.

А посмотреть действительно было на что. Впереди остальных, уперев руки в бока, стояли две бабы, являвшие полную противоположность одна другой. Одна была высокой и почти тощей, с крючковатым длинным носом, такой же длинной шеей, которую не могли закрыть никакие воротники, у нее было длинным все: руки, ноги, нос, шея и, кажется, язык тоже. Вторая – низенькая, толстенькая, переваливающаяся, как кубышка, шеи не видно вовсе, пухлые руки уперты в такие же пухлые бока, теряясь в складках то ли одежды, то ли собственного жира, курносый красный нос терялся в красных же щеках. Толстуха полыхала от возмущения, казалось, плюнь – зашипит, а тощая и шипела, разбрасывая вокруг капли яда. Низенькая едва доходила до плеча своей противнице, но готова была уничтожить ее!

Гюрги с трудом удержался, чтобы не расхохотаться. Но не успел. Завидев на крыльце Георгия Шимоновича, бабы завопили в два голоса, пытаясь оттеснить друг дружку боками. Что-то разобрать в этом визге оказалось невозможно, еще чуть-чуть, и Гюрги просто беспомощно оглянулся бы на боярина, но тот опередил, подняв руку:

– Теперь у вас князь есть. Юрий Владимирович разбираться станет, не я.

Спорщицы, на мгновение примолкнув, тут же заорали с новой силой, даже уши заложило. А остальной люд с любопытством уставился на молодого князя. Гюрги на мгновение замер, он никогда не оказывался вот так перед толпой, любопытно взирающей и ждущей его веского слова. Еще миг, и Гюрги просто смешался бы, но тут что-то взыграло внутри, и неожиданно, даже для самого себя, юный князь поднял руку и гаркнул, перекрывая даже галдевших баб:

– Тихо!

Мелькнула мысль: только бы голос не сорвался на петушиный крик. Нет, не сорвался, напротив, вышло громко и почти басисто.

От неожиданности притихли все, а тысяцкий сзади довольно усмехнулся. Гюрги зачем-то повторил, но уже спокойней:

– Тихо!

Окинул взглядом толпу, вычленив в ней впереди пару спокойных, явно разумных мужиков, и обратился к одному из них:

– Расскажи ты, в чем спор?

– Я?

– Ты, ты. Знаешь суть дела?

– Да знаю… – кивнул здоровенный детина с пудовыми кулачищами и густой бородой. – Бабы меж собой улицу не поделили. Одна другую задела ли, толкнула ли, бог весть, только сцепились, точно полоумные…

Договорить не успел, теперь бабы накинулись на мужика. Оскорбления вроде «полоумных» простить было невозможно, забыв о сваре между собой, товарки объединились против обидчика. Еще чуть – и у мужика борода полетела бы клочьями. Почувствовав такую угрозу, он поспешил спрятаться от разгневанных бывших противниц, а теперь союзниц, юркнув в толпу. Стоявшие тут же сомкнулись, под грянувший хохот обе бабы старались высмотреть своего обидчика среди людей. Та, что пониже, поднималась на цыпочки, а высокая просто тянула и без того длинную шею.

Это было так смешно, что Гюрги не сдержался, расхохотался во все горло. За ним последовал и Георгий Шимонович. Теперь смеялись уже все – и во дворе, и на крыльце. Зачем-то обернувшись в сторону, Гюрги заметил, что смеется и выглядывающая в окошко его княгиня. От неожиданности князь вдруг замолчал. Елена не видела, что муж смотрит, она с интересом разглядывала подпрыгивающую толстуху, а сам князь свою жену. Княгиня хороша, она уже научилась носить русские наряды и кику с платом, красивые узорчатые колты не болтались как попало, напротив, выгодно оттеняли нежный румянец щек и удлиненные глаза…

Хм, хороша… Пухлые губки чуть приоткрылись, обнажив белые ровные зубки, черные глаза лукаво блестели… Она обернулась, отвечая кому-то рядом, видно, своей служанке. Из-за шума на дворе Гюрги не слышал слов, да и от самой княгини его тоже отвлекли. Тысяцкий напомнил, что не мешало бы разобраться в деле.

Гюрги вдруг тоже озорно сверкнул глазами, поднял руку, призывая к вниманию. Снова мелькнула мысль о голосе – чтобы не подвел, сорвавшись на петушиный писк. Не подвел, прозвучал снова басовито и важно.

– Бабьи свары разбирать, некогда и дельным заниматься будет. Отныне так: коли бабы меж собой ругаться станут, наказывать буду обеих, не смотря, кто прав, а кто виноват.

Обе спорщицы мгновенно обернулись к князю и уставились на него широко раскрытыми глазами:

– Это как?! И невиновную тоже?!

– А которая из вас двоих виновная?

– Она! – пальцы женщин немедля ткнулись друг в дружку.

– Вот то-то и оно, что среди спорщиц ни правых, ни виновных нет. Потому и наказывать надо обеих.

До толстухи дошло скорее, чем до ее тощей подруги, снова уперла руки в пышные бока:

– А наказывать-то за что, ежели обе правые?!

– А за то, что столько людей от дела оторвали, заставили с вами разбираться и к князю приходить. Вот вам мой сказ: за любую свару на рынке или на улице прикажу пороть прилюдно!

– А ежели за дело?!

– Какая свара может быть за дело?

– Ежели кто и впрямь виноват?

Народ притих, слушая, как отвечает языкатой Бобрихе молодой князь. Гюрги понял, что это ему вроде испытания получилось, рассудит толково – будет у него авторитет.

– А если виноват, то надо идти на княжий суд, только не вот так толпой и с криками, – Гюрги кивнул на стоявших в полной тишине людей, – а как все остальные. И объяснить, в чем вина, видоков позвать, толково сказать, чего требуешь. – Он еще раз обвел взглядом толпу и добавил: – Надо, чтоб все по «Правде» было, а не кто кого переорет. Все, ежели не помиритесь, приходите в день суда. Но ежели вину у обеих найду, обеих и выпороть велю!

Народ загалдел, соглашаясь с князем.

– А ведь верно говорит князь.

– Да… чего же орать зря и людей от дела отвлекать?

– Кто тебя отвлекал? Сам небось попер на боярский двор поглазеть да послушать.

– А сам-то не так?

– Все так. Но прав князь, негоже из-за свары двух баб свои дела бросать.

Гюрги решил, что достаточно обсуждать, снова возвысил голос:

– Коли все согласны, то нечего столбами стоять, небось не бездельники.

Кто-то из молодых решил показать удаль перед любушкой, задиристо возразил:

– А ежели кому и впрямь делать нечего?

И снова толпа, собравшаяся расходиться, притихла, прислушалась.

– Кому там нечего делать? Подходи, мы с Георгием Шимоновичем вмиг найдем, у нас работы невпроворот. Топором махать али заступом… или вон камни таскать… Ну, где ты, бездельник?

Толпа хохотала уже над незадачливым шутником, забыв про баб, а тот смущенно отнекивался:

– Да я чево… у меня работа есть…

– Чего же стоишь, точно лодырь последний?

Расходились быстро, каждому вдруг стало стыдно просто так терять время.

Шимонович с задумчивым интересом смотрел на Гюрги. Вот тебе и дитя несмышленое…

Конечно, Ростов куда больше Суздаля, хотя с Киевом его не сравнить. Мономах и здесь заложил церковь каменную, и теперь строители словно соревновались меж собой, кто быстрее и лучше сработает. Гюрги Владимирович делил свое время между Суздалем и Ростовом, куда наставник его одного не отпускал.

Но на сей раз князь с наставником отправились на торжище, по воде уже пришли купеческие караваны. Были они куда скромнее киевских, все же Днепр давно стал гостинцем всей земли Русской, как и Новгород, а Ростову до того еще расти и расти. Но все равно на торжище есть на что посмотреть…

В любом городе, где есть торг, его легко найти по шуму. Точно пчелиный рой вылетел, людские голоса угадаешь лишь по отдельным выкрикам, остальное сливалось в единый гул. А глухому можно найти по запахам. Чем только не пахло на торжище! С одной стороны несло выделанными кожами, с другой – благовониями, которые сами восточные купцы сюда не возили, пока невыгодно, но перекупщики доставляли, пахло рыбой, копченьями из мясного ряда, стоял аромат лета от возов с сеном и вызывающий прилив слюны запах пирогов от лотков ловких хозяек, понимающих, что проголодавшийся мужик, да еще и выручивший денег за проданное и учуявший вкусный запах, не удержится и купит себе пирог-другой… От запахов и впрямь слюнки текли, даже Юрий с Шимоновичем, вроде не голодные, и те взяли по пирогу с зайчатинкой. Хозяйка не хотела брать денег с князя, но Гюрги возмутился:

– Мои куны тебе не нравятся?

Толстая тетка замахала руками:

– Что ты, князь, что ты! Кушай на здоровье!

Пироги оказались вкусными, князь и тысяцкий похвалили вслух, тут же вокруг торговки собрались желающие и себе попробовать вкусных пирогов. Торговля у тетки пошла так бойко, что та даже спешно отправила мужа за добавкой.

– А пойдем, Юрий Владимирович, я тебе еще что покажу, – вдруг позвал Шимонович князя в рыбный ряд.

Вкуснейший запах копчености забивал даже рыбный дух. Здесь тоже торговля шла бойко, рослый детина торговал маленькой копченой рыбкой.

– Смотри, князь, такая рыбка – ряпушка – только в одном озере водится, в Клещине.

Услышав эти слова, детина обрадовался, точно получил какой подарок:

– И правда, нигде такой вкусной нет! Попробуй, княже.

Юрий взял небольшую рыбешку, попробовал. Отказаться от такого удовольствия было просто немыслимо.

– А в Суздаль привозить можете?

– Да мы всюду можем, куда скажешь.

Договорились и об этом…

Шимонович напомнил, что надо привезти подарки своим любушкам. У него самого женка родами померла, жил с Марьей как с наложницей, мысля жениться. Половчанка оказалась доброй мачехой его детям, потому тысяцкий был спокоен, даже когда оставлял их под ее присмотром.

Юрий подумал, что и своей женке привезти что-то должен, только что? Кто знает, что нужно этим женщинам? Да еще и выбирать надо среди шумливых баб, которые, стоило появиться молодому князю, поглядывали больше на него, чем на сами товары. Те, что помоложе, так и стреляли в него глазками, улыбались, стараясь обратить на себя внимание.

Князь сначала смутился, но довольно быстро опомнился и стал разглядывать молодок даже с интересом. Вот это Шимоновичу уже не понравилось. Дома своя женка молодая, к которой Гюрги уже столько времени ни ногой, наставник даже беспокоиться начал, что князь девками не интересуется вовсе, а он вдруг стал на чужих заглядываться. Тысяцкий решил расспросить Марью, может, у Олены что не так, что Гюрги к ней столь холоден. Наверное, не так, ведь интересуется же Гюрги вон ростовскими красавицами…

Ох, беда, беда, что княжичей приходится на чужеземках женить. Но с другой стороны, Марьюшка вон – тоже половчанка, а как горяча, не всякой ростовчанке до нее дотянуть. Не в телесах и белизне кожи дело, значит, надо чтобы Марья свою подругу научила чему следует, чтобы не глазел князь смолоду по сторонам.

Не знал Шимонович, что это будет всегдашней бедой то ли княгини, то ли самого князя – Юрий Владимирович Долгорукий всегда будет заглядываться на женок и наложниц иметь тоже.

А тогда они выбрали по совету оказавшейся рядом знакомой Шимоновичу боярыни аксамитовых тканей для нарядов своим красавицам, потом выбрали серебряные наручи с самоцветами, тут уже Гюрги выбирал сам, прикупили колты с красивыми узорчатыми подвесами. Князь взял бы еще много чего, да не знал, понравится ли Олене, а потому сдержался. Да и Шимонович сказал, что серебро у своих суздальцев красивое купить можно.

Сказал тихо, чтобы кто из ростовцев не услышал да губы не надул. Каждый из городов считал князя своим, а потому ревниво относился к его словам «мои» и «наши». Это боярам Гюрги Владимирович со своим наставником только мешал, а простой люд был рад увидеть князя, молодого, красивого, взрослеющего прямо на глазах. Не у одной ростовской красавицы щеки румянцем залились при виде княжьего румянца, а сердечко забилось при виде его внимательного взгляда. Как жалели ростовчанки, что женат князь, да еще и на половчанке.

На торжище невольно оказались свидетелем воровства, вернее, того, как охала обворованная торговка. И уворовали-то немного, но уж больно обидно показалось торговке, что увели у нее куны, пока на князя заглядывалась.

К кому обращаться за защитой, как не к нему, ежели он рядом? Окружающие притихли, ожидая, как рассудит князь. Юрий чуть призадумался, потом поинтересовался, сколько украли. Торговка назвала явно больше, чем было в действительности, ее лживость выдавали забегавшие глазки, но князь кивнул, доставая куны:

– Возвращаю тебе украденное сполна, хотя ты сама виновата, что ротозейством занималась. И столько же дам тем, кто мне воришку приведет.

Народ ахнул, а Юрий чуть с хитрецой добавил:

– Украденное сам с воришки возьму. А тебе велю сходить к попу, покаяться во лжи.

Последнее было сказано уже совсем тихо, только для торговки. Баба заволновалась:

– Княже, вот, нашла часть денег-то. Прости уж, вполовину меньше украл, получается.

– Угу, – кивнул князь, спокойно принимая куны обратно.

Воришку привели мальцы в тот же день, но Юрию было некогда, уезжал по округе, отмахнулся от такой мелочи. Куны у вора были не все, потому мальцы получили куда меньше, чем должны бы, им и так хватило на сласти, но осадок остался нехороший, ведь ждали обещанного… Юрий об этом и не вспомнил бы, да Шимонович напомнил:

– Неверно думаешь, Гюрги. Запомни: твои люди должны безоговорочно верить твоим угрозам и обещаниям. Не знаешь, как поступить, лучше смолчи, а сказал слово – выполняй. Обещал наказать – наказывай, обещал помочь – помоги, чего бы это тебе ни стоило или как бы ни было жаль. Если станешь говорить одно, а делать другое, все слова втуне проходить будут.

– Да это я понимаю…

– Нет, не понимаешь! – вдруг загремел Георгий Шимонович. Гюрги даже глаза на наставника вскинул удивленно, чего это он? – Кто обещал наградить за поимку вора?

– Ну, я…

– Ты князь! Обещал и забыл! Как тебе дружина верить после того должна?

– Я дружину не обижаю и всегда выполняю, что говорю. А тут мелочь какая-то, да и привели воришку мальцы…

– Вот то-то и оно. Ты мальцов обманул, а у них сородичи есть, в малом обманул, а до большого дойдет, вспомнят и не поверят. Или скажут, что ты только дружину и бережешь. Но одной дружиной, Гюрги, жив не будешь, прошли те времена, когда можно было жить одними походами и новой данью, ныне вокруг уже либо сородичи, либо те, кто просто так данником не станет.

– Ну и где тогда дань брать? – Гюрги очень хотелось посоветоваться, что теперь делать с мальчишками, но он не знал как и потому перевел разговор на данников.

Шимонович не глуп, все понял, но разговор поддержал, такой тоже полезен.

– Настали времена, Гюрги, что дань уже только со своих брать можно. А для того нужно, чтобы были эти свои и чтобы у них было что брать.

– Ха! Видел я, как эти свои живут. Когда сюда ехали, зашли с отцом в одну халупу, насмотрелся. У них, кроме вшей, и взять нечего. Грязь, скотина прямо в избе вместе с хозяевами, нищета. Отец дал гривну в помощь, да только всех гривнами не озолотишь, самому где взять?

Тысяцкий слышал об этом случае от самого Мономаха, согласно кивнул:

– Вот это ты верно сказал, нечего у них брать. А надо, чтобы было!

– Как их заставишь работать?

– Заставишь? Никак! Станешь давить да обирать, сбегут подальше – и весь разговор. От половцев ушли, и от своих бояр да князей уйдут, а не получится, так вон в ушкуйники подадутся или станут купцов на пеших дорогах грабить. И золото всем давать не стоит, это отец твой разок так поступил, всем и правда не дашь…

У Гюрги метнулась в глазах тоска:

– Что же, выхода нет?

– Есть, только он нескорый да нелегкий. У каждого русского княжества своя беда да боль. На юге – половцы, на западе – поляки, а у нас нехватка людей и нищета. Но сладить с этим можно, людишек привлечь вон из Рязанского княжества, землицу определить каждому да на первое время помощь оказать, чтоб могли вспахать да отсеяться. А вот когда поднимутся, тогда и про дань с них думать.

– А золото на это с булгар взять! Сходить набегом и взять! – загорелся, как сухой хворост, молодой князь.

Шимонович задумчиво покачал головой:

– Тут палка о двух концах, Гюрги. Защиту от всех крепкую надо иметь, а вот в набеги самим ходить… как сказать… Надо границы с соседями определить, что с мордвой да булгарами, что со своими же рязанцами или новгородцами али смолянами. И чтоб они за нашу границу ни ногой. А если мы пойдем, так они ответят. Вот и помысли, что выгодней, сходить раз, взять дань и самим после того жить опасаясь или жить так, чтоб сунуться не рисковали, зато спокойно.

– Спокойно! Рассуждаешь, точно старик какой, который и на коня взобраться боится. Отец вон с князьями на половцев аж до Дона ходил, сколько добычи взяли.

– И в чем добыча? Князья не для того ходили, чтобы злато да серебро привозить. И не за полоном. Своих освободили – хорошо, но пуще всего показали половцам свою силу, отогнали половцев подальше. А мордву или булгар ты не отгонишь, уйдут в леса и на тебя же нападут после.

– Так что же делать?

Шимонович отхлебнул кваса, протянул второй ковш Гюрги, тот мотнул головой, мол, не хочу.

– Свою землю сначала крепи, населяй да помогай людям обжиться по-настоящему, не сразу с них три шкуры дери. А еще как князь спокойствие их храни, защищай от набегов. Если поверят в тебя, так и сами сядут, и других позовут, пойдет слух, что у тебя лучше, чем у других… А если еще и безопасней…

Со двора раздался клич, приехали купцы, которых ждали с утра. Тысяцкий поднялся:

– Пойдем, князь, надо посмотреть, что привезли. – И вдруг добавил: – А мальчишкам тем я сказал, что князь сам наградит, как из поездки вернется. Ты уж не забудь, меня не подводи, старого…

Гюрги только кивнул. Георгий Шимонович все чаще обращался к нему как к настоящему князю, если и советовал, так только наедине, когда никто не слышит, а на людях, когда Гюрги не знал, что сказать, вступал в разговор впереди него, вроде бы напоминая, мол, мы же с тобой, князь, вот как об том думали. Кто постарше да опытней, понимали Шимонову хитрость, но все равно уважительное отношение тысяцкого к молодому князю передавалось и остальным. Всем, кроме строптивых ростовских бояр. Но это был отдельный разговор, который не поведешь наспех, да пока и сам Шимонович не знал, как поступить.

Еще одна любовь у Гюрги была – охота. Как только подсохло и спешные дела не требовали его присутствия в Суздале, выезжал не столько за добычей, сколько ради самого удовольствия пострелять дичь, мчаться на коне во весь опор, слыша, как свистит ветер в ушах…

Иногда с ним выбирался и Шимонович.

Вот и в тот раз они с удовольствием поохотились, распорядились везти добычу на двор, а сами не спеша ехали в сторону города. Отменная погода, ласковое солнце, легкий ветерок, птичий пересвист, людские крики вдали… Но в криках не было тревоги, значит, можно наслаждаться спокойной жизнью. Хорошо…

Вдруг вдали показались всадники, двое из которых держались чуть впереди. По тому, как они ехали, было ясно, что это не гости, но и не гонцы, просто кто-то развлекался так же, как князь с наставником. Странно, фигурки точно юношеские, некрупные, тонкие…

Всадники погоняли лошадей, явно соревнуясь меж собой, но шли голова в голову. Гюрги чуть прищурил глаза, пытаясь разглядеть, кто это. Рассмотреть не успел, его окликнул сам Георгий Шимонович:

– Вот тебе и бабы, в седле сидят лучше многих отроков.

– Кто?

– Да наши с тобой бабы, – кивнул в сторону всадников боярин.

– Бабы?

Всадники, вернее, всадницы, повернув коней, уже приближались. Только теперь Гюрги разглядел, что это действительно переодетые в мужскую одежду женщины. Шапочки плотно прикрывали волосы, чтоб ни одна прядь не выбилась, а в остальном одежда мужская, легко принять за юношей. Обе тонкие, стройные.

Подъехав, Марья первой склонилась, приветствуя князя. Олена заметно смутилась, покраснела, все же ездила без ведома супруга. Она не видела в том ничего дурного, но помнила, что князь Владимир, отец Гюрги, запрещал ей садиться в седло. Вдруг и сам Гюрги так? От мысли о том, что сильно провинилась перед мужем, на глазах даже слезы выступили.

Это заметила повернувшаяся к ней Марья, тихо спросила, отчего плачет.

– Боюсь, князь ругать будет.

– Ругать? Ты же со мной.

– Марья, говорить по-русски! – нахмурил брови боярин.

– Да, господин. Олена боится, что князь будет ее ругать за то, что в седло села.

– С чего это? – пожал плечами озадаченный супруг. – Пусть ездит…

– Можно?! – слезы на глазах у Олены мигом высохли, а улыбка заискрилась радостью.

– Езди, коли нравится.

Мысли Гюрги были далеки от запретов. Он искоса смотрел на жену, поражаясь, как это не замечал ее стройности и ловкости. Но как мог заметить и когда? Когда она была разряжена, как кукла, в свадебный наряд или потом в темноте ложницы? А после и не смотрел, кажется. Приехал вместе с ней, перепоручил вон Марье и забыл об ее существовании. Если бы вот ныне не встретили, правда, и не вспомнил бы еще долго.

Обратно ехали вместе, но женщины, как полагалось, держались чуть позади, и возможности приглядеться к жене еще раз у Гюрги не было. Только во дворе, помогая сойти с коня, он снова глянул внимательней. В памяти всплыли слова брата Андрея о том, что Олена похожа на их мать. Тогда юный князь фыркнул, сравнивать кого-то с матерью казалось кощунственным. Гюрги осторожно покосился на жену… А и впрямь похожа! Возможно, степняцкая кровь делала ее таковой, но разрез глаз, пухлые губы…

У князя взыграло ретивое, он вдруг словно впервые увидел свою супругу, искоса приглядывался, а вечером и вовсе решил отправиться ночевать в ее ложницу, чем вызвал недоумение и у Жданки, и у самой Олены.

– Я это… не спишь еще?

Олена смотрела в ответ вопросительно, не понимая, с чего вдруг муж соизволил обратить на нее внимание.

Гюрги фыркнул:

– Спать ложись.

Но особого раздражения в его голосе не было. И свечу гасить не стал, втайне намеревался приглядеться к жене чуть позже, когда та заснет. Вышло совсем иначе.

Немного полежав, Гюрги осторожно приоткрыл глаза и покосился на Олену. И тут же встретился с ней взглядом. Жена сама тихонько разглядывала мужа.

– Ты чего смотришь? – Гюрги не ожидал этого разглядывания, потому даже чуть смутился.

– Краси-ивый… – прошептала юная женщина.

Князь смутился окончательно:

– Вот еще!

Олена поняла его слова по-своему, почти обрадовалась:

– Еще? Сильный… самый…

Половчанка все же плохо знала русский, трудный язык дался не сразу. Но под ее восхищенным взглядом и от произнесенных слов Гюрги даже покраснел.

– Да ну тебя!

– Меня?..

Смущенный муж сгреб жену в охапку:

– Эх, говорить тут… русского не знаешь…

– Я знаю.

– Угу…

Для Юрия уже было совершенно неважно, знает Олена русский или нет. Пухлые губы оказались вкусными, а от волос неуловимо пахло полынью и еще какими-то травами, как от материнских. И грудь у нее маленькая, но крепкая, не расползалась под мышки, и бедра сильные…

В ложнице у Марьи Георгий Шимонович хвалил свою любушку за проявленную ловкость:

– Ладно сообразила, не то он бы еще пару лет женку не замечал…

– Да мне Олену жалко, такая красавица пропадает. Молодые, красивые, любиться бы должны всякую ночь, а они отдельно спят.

– Угу, и мне из-за него поститься приходится. Может, теперь будет спать где положено и меня, старика, в покое оставит.

– Зато я не оставлю.

– А я и не против.

Князь больше не избегал супружеской спальни. Целых шесть месяцев, пока не стала Олена совсем кругленькой. Но и тогда любил прижать ее к себе спиной и, положив руку на уже заметный живот, чувствовать, как толкается внутри будущий сын. Очень хотелось думать, что именно сын. Наследник, его плоть от плоти, кровь от крови…

Из Переяславля привезли вести от отца, да еще какие! Гюрги читал, радостно блестя глазами, Георгий Шимонович только смотрел, ничего пока не выпытывая. Князь протянул ему письмо:

– Смотри что отец пишет!

Вести действительно были важные. Из Святой земли с честью вернулся ходивший туда игумен Даниил. Привез лампадку со Святым огнем от Гроба Господня и бесконечные рассказы о Святой земле. Решено записать все, чтобы не забылось и не потерялось в веках. Отныне путь русским паломникам ко Гробу Господню показан, будут ездить туда, как все остальные христиане.

В Печерской обители тот самый монах, которого Гюрги видел с отцом перед отъездом, начал писать свод о жизни на русских землях – «Повесть временных лет». Тоже книга нужная, не всякий может отдельные сведения в целую картину сложить, да и не всякий столько сведений имеет, как Нестор, Мономах еще тогда говорил, что монах знает столько, сколько и десяти другим не узнать за всю жизнь. Тоже радость.

И еще одна была – уже больше для Шимоновича. Феодосия причислили к лику святых, и не последнюю роль в том сыграло прозрение по молитвам праведника самого Георгия Шимоновича, три года не видевшего белого света. Рассказ о прозрении сына варяга Симона Африкановича тоже лег в основу признания святости Феодосия.

Боярин радовался, как дитя малое. Он-то всегда верил, что Феодосий – святой человек, а теперь и все знают! Следующие несколько дней Гюрги без конца выслушивал рассказы Шимоновича о Феодосии, теперь преподобном Феодосии. Рассказ о прозрении молодой князь знал уж назубок, что не мешало наставнику повторять и повторять.

А еще Мономах писал о своих попытках собрать русских князей на борьбу с половцами.

– Вот неугомонный! – смеялся Гюрги. – Пока Степь не побьет, не успокоится.

– Нет, князь, не все ты понял. Не в Степи тут дело. Главное для твоего отца, чтобы русские князья, междоусобицы забыв, вместе встали! Коли будут вместе, так и Степь побьют, и остальных соседей принудят с уважением на себя смотреть. Только, мыслю, и Мономаховой жизни на это не хватит.

– Отцу бы быть Великим князем! Он не то что Святополк, который знает одно – свои закрома набивать!

Шимонович с интересом смотрел на своего подопечного, Гюрги мужал не по дням, а по часам. Он уже не ныл, что земля его далеко и отдельно, скорее старался и ее обжить. Конечно, мало времени прошло, как Гюрги Владимирович князем стал, но уже видно, что толк из него будет. Наставник мог радоваться, его старания не пропадут втуне.

Одного не знал наставник – что нужно выкорчевывать из сознания Юрия Владимировича его стремление к Киевскому престолу. Пока Гюрги туда не рвался даже мысленно, ведь до него никоим образом очередь дойти не могла. И перед отцом старшие есть, и после отца перед самим Гюрги – тоже хватало. Именно потому Шимонович не заботился об отношении воспитанника к Великому престолу, а зря… Это рвение сыграет злую шутку с Юрием Владимировичем, даже прозвище ему даст – Долгорукий – из-за того, что якобы тянулся своими руками из далекого Суздаля к Киеву.

А если бы не тянулся? Возможно, суздальские земли раньше отдельным сильным княжеством стали и Московия раньше появилась. Но у истории не бывает сослагательного наклонения, суздальский князь Юрий Владимирович жил как жил, сначала все же в Ростове и Суздале, а потом в таком заманчивом и ничего не давшем ему Киеве. Надо честно сказать, что и сам князь мало что дал киевлянам, не считать же подарком бесконечные пиры и щедрую раздачу милостыни.

Но тогда до киевского княжения Юрия Долгорукого было еще очень далеко, пока он обживался в Ростово-Суздальской земле и становился отцом семейства.

Без конца ездил по округе вместе с Шимоновичем, вглядываясь в каждое распаханное поле, присматриваясь к смердам, к их жилищам в деревнях, к тому, как к земле и к своему хозяйству относятся.

Сначала это принимали настороженно, чего ждать от вот такого княжеского пригляда? Только повышения податей, косился народ, мол, ишь, смотрит, как бы больше заграбастать. А вот когда молодой князь с наставником речи вести стали о помощи тем, кто пашню расширять будет, да о том, что с этой пашни первые два года и брать ничего не станут, тут призадумались многие. Еще предлагал Гюрги Владимирович сородичей к себе звать на поселение, говорил, что землицу даст, построиться поможет и по первости тоже брать ничего не будет.

– А потом? Небось все сполна вычтешь, князь? С чего бы тебе прощать-то? – недоверчиво поинтересовался в одной из плохоньких деревень рыжий мужик, левый глаз которого, видно, пострадал в какой-то драке, был наполовину закрыт.

– Нет, и после буду брать только то, что определено для всех.

– С чего это ты такой добрый?

– Ах ты, Фома неверующий! Да ведь мне своя выгода, чтобы село как можно больше семей на моих землях, чтобы крепкими их хозяйства были.

– Да с чего? – все не верил мужик.

– А с того, что у крепкого хозяина и семья большая, и после подати больше.

– Так-то оно так, конечно… – продолжали сомневаться остальные, – только у бояр ныне – одно слово, а завтра – другое…

– Я князь! Я сын Владимира Мономаха и его заветом и словом живу! Сказал, не буду требовать, значит, не буду! Вот вам мое княжье на то слово!

Мужики смотрели на молодого и такого разумного князя, и им очень хотелось верить, но все равно в первый год не многие рискнули воспользоваться помощью Юрия Владимировича. А потом пожалели, потому что действительно на долгие годы для князя главным станут две вещи – заселение своих земель с помощью переселенцам и защита от набегов. Будет еще третье – борьба за Киев, но это Суздалю не нужно вовсе.

В первом и втором Юрий Владимирович преуспел, именно при нем Суздальская земля окрепнет, встанет на ноги, будут основаны многие города, в том числе и Москва на месте владений Степана Кучки.

Хотелось мужикам верить, да не могли вот так сразу…

Но после общего разговора к князю вдруг как-то бочком подошел тот самый рыжий недоверчивый мужик и поинтересовался:

– Откуда ты, княже, имя мое знаешь?

– Какое имя?

– А что меня Фомой кличут?

Гюрги с Шимоновичем рассмеялись от души, пришлось рассказывать сомневающемуся историю его недоверчивого тезки. Вокруг внимательно слушали притихшие селяне, время от времени изумленно качая головами:

– Ишь ты… вот оно как…

Гюрги вдруг обернулся к Шимоновичу:

– Пусть не церквушку им, но хотя бы часовенку, чтобы по праздникам поп приходил да речи разумные вел. А еще лучше, чтобы грамоте учил, Писание читал…

Мужики на такие речи просто ахнули:

– Нам?

– Подумаем о том, – осторожно остановил княжьи мечты наставник, не то наобещает, что придется во исполнение (сам же учил, что надо выполнять то, о чем заикнулся) каменную церковь строить.

Но Гюрги оказался настырным, в первый же приезд в Ростов пристал к епископу Ефрему, точно банный лист: найди, кто служить станет, я на свои куны в деревеньке часовню построю. Епископ хотел сказать, что лучше бы ему те куны дал, сам найдет на что потратить, но возразить не смог, пришлось обещать расплывчато.

Вечером князь мерил шагами свои покои, злясь на неповоротливого епископа.

– В другом месте найду!

– В каком это?

– В Печерскую обитель отпишу, небось скорее откликнутся, чем эти сони…

В Печерский монастырь Шимонович готов был за попом и сам съездить, заодно отцовой могиле поклониться, да и в самой обители помолиться. Но от этой мысли пришлось со вздохом отказаться, Гюрги слишком молод, чтобы одного так надолго оставлять. Князь без слов понял страдания своего наставника, пообещал:

– Ничего, Георгий Шимонович, вот чуть на ноги встанем, поедешь в Киев обязательно. А пока придется все же отписать…

Но ростовский епископ Ефрем оказался человеком дела, быстро и священников нашел для княжьих церквей, и вообще Юрию Владимировичу в вопросах становления епархии был хорошим помощником. Только вот оставался в Ростове, на все приглашения переехать в Суздаль с обещанием отстроить епископский двор уклончиво отвечал, что этого делать не стоит, нельзя противопоставлять Суздаль Ростову.

И все же противопоставление невольно получалось, в Ростове – бояре и епископ, а в Суздале – князь. Пока это противопоставление ничем не грозило, и ростовчане принимали его спокойно, хотя нашлись и дальновидные, ворчавшие, что князь поднимает пригород в ущерб городу. Но пригороду Суздалю было еще слишком далеко до города Ростова, бояться особо не следовало.

Часть дани привычно шла князю Владимиру Мономаху в Переяславль через Смоленск, правда, куда меньшая, чем раньше. Мономах прекрасно понимал, что требовать от сына и его наставника поднимать ростовские земли, обирая при том до нитки, не следует. Не был Мономах жаден до кун и дани, потому Гюрги Владимировичу тоже оставалось на что строиться и дружину содержать.

Олена ходила в тяжести легко, словно и не было под сердцем дитя, только в седло больше не садилась. Но вот пришел срок родиться первенцу суздальского князя. С утра еще Елена ходила как ни в чем не бывало, а тут вдруг переменилась в лице и схватилась за низ живота:

– Ой!

К ней тут же подскочили Жданка и Марья:

– Никак началось?!

– Кажется… – прошептала побелевшими губами княгиня.

– Ну и с богом! – обрадовалась Марья.

Из терема, особенно женской его части, прогнали всех, негоже многим знать, что дите рождается. По поверью, чем меньше людей о том ведает, тем роженице легче.

Но, конечно, уже через минуту весь Суздаль знал: началось! Хотя все старательно делали вид, что и не подозревают.

Сам будущий отец мотался по своей части терема как неприкаянный, не имея сил заняться каким-нибудь делом.

Шимонович смеялся над Юрием:

– Да полно тебе! Ходила легко, легко и разродится. Будет у тебя сын…

– Сын?! – подхватил князь, и боярин пожалел о неосторожно оброненном слове, а ну как родится девка, тогда получится, что он Гюрги обманул?

– Ну хоть бы и девка? Она тебе внуков нарожает. И у тебя еще много деток будет, вон вы как споро с Оленушкой сообразили живчика-то завести.

Мучения продолжались недолго, с женской половины примчалась заполошенная девка:

– Родила!

– Кого?!

– А?

– Кого, спрашиваю! – тряхнул ее Шимонович, а Гюрги уже мчался на женскую половину. Вслед ему неслось:

– Сына!

В висках билось: «Сын»! У него сын! Юрий вдруг остановился от этой мысли. Он стал отцом?! Он, Гюрги, совсем недавно еще сам сосунок, стал отцом?!

В спину подтолкнул Шимонович:

– Чего встал? Оторопь взяла от радости? Пойдем. Да не забудь женку поблагодарить за такой подарок.

– Ага…

Юрий взял протянутый ему сверток в руки с легкой опаской, в нем пищало что-то уж очень маленькое для крупных рук князя. Неужели вот это то, чего так ждали?! Юрий стоял, растерянно улыбаясь, попросту не зная, что ему нужно делать и даже что чувствовать. Должен бы радоваться, а ему немного страшно. И страшно не только из-за крошечного размера свертка, но и из-за затаенной мысли, что эта кроха и вовсе не похожа ни на него, ни даже на княгиню. Подменили? Но кто, где и как это могли сделать, если все происходило едва ли не на глазах?

И вдруг крошка-сын открыл глазки, ярко-синие, как у всех младенцев, и на князя пахнуло таким родным, что сердце невыносимо защемило, а на глаза навернулись непрошеные слезы. Свой, конечно, сын! Кровь от крови и плоть от плоти!

Боясь, как бы молодой князь сдуру не прижал кроху к себе и не поломал новорожденного, повитуха споро отняла дите у счастливого отца, а Шимонович подтолкнул к Елене:

– Иди уж, князь, к женке, иди.

Олена лежала измученная, но счастливая, черные, как смоль, волосы разметались по подушке, губы, видно, искусаны, чтобы не кричать, глаза блестели в ожидании. Гюрги наклонился к ней, еще не зная, что сказать, как благодарить. И вдруг его прорвало, сжал сильными руками плечи жены, почти всхлипнул:

– Оленушка…

И не надо было больше никаких других слов. У них сын, здоровый, крепенький живулечка, их плоть от плоти.

Юрий сидел на краю ее постели, уткнувшись лицом в плечо жены, а Олена гладила мужа по густым волосам, словно это не она, а он только что перенес мучения и боль, чтобы родился маленький княжич. И вдруг оба вздрогнули из-за требовательного крика младенца. Князь резко выпрямился, хотелось заорать: «Что же вы обидели моего сына?!», но не крикнул, потому что Марья, смеясь, подавала Олене сверток:

– Все, князь, уступай место сыну. Младенец есть требует.

– Есть? – почти растерялся Юрий.

Сверток подложили под грудь Олены, и малыш тут же присосался к ней, вкусно почмокивая. Стало смешно и радостно. Его жена кормила грудью его сына! Это ли ни радость?!

За дверью Шимонович с улыбкой вгляделся в счастливое лицо Гюрги:

– Да ты, никак, больше женки радуешься.

– Сын… – лицо князя просто расплылось от удовольствия, и ему никак не удавалось вернуть строгий вид.

Но не меньшее потрясение Гюрги испытал и чуть позже, когда в тот же вечер Шимонович вдруг начал говорить с ним о… самостоятельности.

– Какой самостоятельности? А ты как же? Ты уезжать собираешься?!

– Да нет, что ты, князь. Только отныне ты не малец, которому дядька-воспитатель нужен, теперь ты сам отец и князь самостоятельный.

– Нет, нет, погоди, – замотал головой Гюрги. – Не понимаю, ты что, бросаешь меня?

– Тебя бросишь, как же! – расхохотался Шимонович, потому что Гюрги, даже не заметив этого, попросту вцепился в его рукав. – Нет, только теперь я не твой дядька-наставник, а просто суздальский тысяцкий и при тебе советчик. Твое слово главное, а я лишь советовать буду, когда понадобится.

– А как же я?

– А что – ты? Неужто сам не справишься?

– Без тебя – нет.

– Я рядом, всегда рядом, но на шаг позади. Привыкай, князь Юрий Владимирович.

Донской поход Мономаха

Только сам Мономах знал, скольких сил, раздумий и бессонных ночей стоило ему убедить князей попытаться побить половцев если не навсегда, то уж надолго. Сколько раз костлявая рука отчаяния сжимала горло, сколько раз казалось, что все втуне, все зря, никогда не собрать больше Русь такой, какой была при деде – князе Ярославе. Досадовал: ну почему же князья не видят, что своими раздорами ввергают Русь и свои земли в страшную беду, ведь стоит разгореться очередной сваре – половцы тут как тут. Почему бы не попользоваться тем, что князья все врозь, мало того, друг на дружку их и водят!

И в Любече убеждал, и Долобе… Стоило объединиться – и у Сутени побили степняков так, что казалось, долго не опомнятся, двадцать ханов было уничтожено. Но в Степи их двадцать раз по двадцать насчитать можно, да и то, наверное, не всех сочтешь. Беда неизбывная, а бороться надо. Хитрому Боняку удалось тогда уйти, через два года он снова показал себя. Снова собрались вместе, даже Олег Святославич (Гориславич) пришел со своими черниговцами, еще раз побили, и снова Боняк ушел.

И снова Владимир Мономах внушал и внушал князьям, что пока все головы чудищу не отсекут, будет оно изрыгать пламя на Русь. Какими еще словами убеждать братьев и племянников?

Но была у князя Владимира Мономаха и радость – частые беседы с игуменом Даниилом Заточником, не так давно вернувшимся из паломничества к Гробу Господню. Конечно, ходил он не один, целую дружину, пусть и небольшую, отправляли вместе с игуменом, но кому же, как не ему, лучше других рассказать об увиденном и понятом!

К возвращению Даниила в Киеве заложили церковь Святого Михаила, в Новгороде начали заново расписывать Софию… Киев словно чистился пред частицей Благодатного Огня, что Даниил вез от Гроба Господня.

Даниил с сопровождающими пробыл в Иерусалиме целых шестнадцать месяцев, ставил от имени земли Русской лампадку на Гроб Господень, видел схождение Благодатного Огня. Он обладал даром повествования, а еще больше даром убеждения. Сухощавый, строгий, с умными, проницательными глазами, Даниил умел сказать одновременно просто и запоминающе, слова западали в душу, заставляя ее волноваться, переживать и самому увиденное и пережитое игуменом.

Даниил написал книгу о своем путешествии, чтобы чего не забыть (хотя как такое забудется?), он делал записи во время редких остановок по пути. У Владимира Мономаха был уже список этой книги, и хотя читать ее волнительно, слушать самого игумена – еще волнительней. Все знал уже до точки, каждое слово, но раз за разом переживал этот страх, словно сам стоял там у Гроба, и ужасался: «Неужто из-за моих грехов может не сойти Благодатный Огонь людям?!»

Нашлись глупцы, что сказали, мол, игумен Даниил для того ходил, чтобы самому прославиться или просто из любопытства. Даниил только сокрушенно качал головой на такие слова:

– Я ходил, чтобы помолиться пред Господом за землю Русскую, чтобы надоумил князей наших миром да единством жить. Всех поминал у Гроба, обо всех молился.

С игуменом в Иерусалиме побывал и княжич Изяслав Мстиславович, старший внук Мономаха. Это вызвало обиду у сына Гюрги, мол, и он бы мог, но отец решил, что Изяславу нужнее, просто потому, что его бабка, княгиня Гита, не вернулась из такого же паломничества. Внуку предстояло завершить ее дело.

В очередной раз у князя в горнице сидел игумен, снова размышлял об освобождении Иерусалима и Гроба Господня, о том, что дали и чего не смогли дать Крестовые походы. И вдруг глаза князя загорелись от неожиданной мысли:

– Не хотят князья супротив половцев моим чаяньем подниматься, подниму в Крестовый поход! Поможешь ли, святой отец?

Даниил внимательно всмотрелся в лицо Мономаха. Прекрасно знал князя, знал, чем тот живет, о чем думает, но все же спросил:

– Что тобой движет, князь? Почему с упорством на половцев зовешь, хотя сам с Аепой породнился?

– Породнился, потому что мира хочу. А князей на половцев зову, потому что поодиночке погибнем, не выживет Русь, если каждый сам за себя, растащат ее поганые, изведут. Отпор только всем вместе давать надо. Не о себе думаю, о Руси, о том, что детям и внукам оставим.

– Вижу, – кивнул игумен. – Помогу. Мыслю, и остальные поддержат, пройду по монастырям, поговорю.

11 февраля 1011 года сначала монахи Печерского монастыря, а потом и все киевляне проснулись, разбуженные… грозой. Гром и молнии в то время, когда надо бы быть метелям и морозам, поразили всех, но еще больше вставший над обителью огненный столб.

Первым заметил невиданное стражник у ворот, окликнув своего товарища, он истово закрестился:

– Глянь, Никола, чего это?

Над каменной монастырской трапезной появился светлый столб.

Видно, свет заметили и в других местах Киева, загудел колокол, призывая горожан на улицы. Выскочили быстро, боясь пожара, но гарью не пахло и пламени не видно, только вот этот свет, который теперь переместился на церковь, потом встал над гробом Феодосия и наконец удалился на восток. По толпе, завороженно наблюдавшей за необычным явлением, пронеслось: «Знамение!»

Несмотря на гремевший гром и сверкавшие молнии, страха почему-то не было, напротив, с каждой минутой росла уверенность, что знамение доброе.

И снова собрались князья, обговаривая новый поход против половцев, теперь вместе с Владимиром Мономахом речь вел и игумен Даниил, чье слово значило очень много. Даниил Заточник тоже твердил о единстве, о том, что истово молился об этом у Гроба Господня.

Все не прошло даром. Во второе воскресенье Великого поста киевляне провожали войско в поход. Снег еще не сошел, потому пехоту везли на санях (к чему людей утруждать да морозить, если можно подвезти?). Доспехи пока тоже везли на санях и возах.

Большой деревянный крест вынесли к городским воротам, и епископ с игуменом благословляли проходившее мимо воинство, которое возглавили Великий князь Святополк Изяславич и князья Владимир Мономах и Давыд Святославич со своими сыновьями. Душой похода, конечно, был Мономах, потому на него и оглядывались, хотя впереди – Великий князь.

Всеобщий настрой был совсем не таким, как тогда, когда ходили друг против дружки. На сей раз все чувствовалось, что почти вся Русь встала против Степи вместе, забыты вражда меж князьями, забыты обиды и раздоры. Это чувство единства, а еще – своей причастности к чему-то очень большому, какому-то общему делу очень поднимало боевой дух. Оглядываясь на воинство, князь Владимир Мономах чувствовал, как горло перехватывает от волнения, а на глаза невольно наворачиваются слезы. Было отчего, давненько Русь не вставала вот так вместе.

К Ворскле подошли в среду на Крестопоклонной неделе, чем сразу же и воспользовались, установив Честной Крест повыше на пригорке на виду у всех. Конечно, все равно всем не было видно и слышно, но передние передавали задним:

– Князья к Кресту подошли…

– Молебен служат…

– Крест целуют…

– У Мономаха на глазах слезы…

После князей к Кресту приложилось и все остальное воинство.

Наконец дошли до первых оседлых становищ половецких ханов. Князья приказали разобрать из обозов броню, вооружиться. Половцев можно ждать в любую минуту, хотя было ясно, что они поспешили уйти на соединение с остальными.

Разведка сообщила, что впереди городок Шарукань.

Непохоже, чтобы Шарукань собиралась обороняться, да и как? Невысокий земляной вал даже не прятал за собой, а просто слегка ограждал убогие глинобитные домишки и юрты. Воинов самого хана в городе явно не было. Мало того, понимая, что против объединенного русского войска не выстоять, жители Шарукани вышли навстречу, поднося князьям на большом серебряном блюде рыбу и вино, что означало сдачу города на милость победителя.

– Ишь, как испугались, когда мы под их стенами встали! Вырезать их всех до единого, чтоб остальные запомнили! – радовался Давыд Святославич.

Все обернулись на Мономаха, точно он главный. Князь смотрел на старика-половца, протягивающего дрожащими руками дары, и понимал, что убить вот этих безоружных и беззащитных людей не сможет и отдать приказ, чтобы убили, тоже не сможет.

– Повинную голову меч не сечет. Пусть знают, что мы со стариками и детьми не воюем, и с мирными людьми тоже.

– Да ты что, князь?! Они же в спину ударят!

– Эти? Не ударят.

– Эти, может, и нет, но откуда ты знаешь, сколько и какого войска у них по балкам да лескам припрятано?

– А мы позади не только обоз оставим, но и сильные полки, чтобы смогли продержаться, пока мы развернемся. Войско может быть припрятано в любой балке, все же по чужой земле идем. Но им, – Мономах кивнул на стоявших шаруканцев, – сказать, что если на нас нападут сзади, то мы вернемся и город уничтожим.

Старик, услышав слова толмача, замотал головой:

– Пусть князь не боится, здесь нет войска. Шарукан увел своих воинов в Степь. Далеко увел.

Город не тронули, а шаруканцы дали хороший выкуп. Воинам понравилось, вот бы все города так! Разумные качали головами: города-то, может, и так, только вот ханы не согласны и войско небось собралось уже немалое.

Следующий город по пути, Сугров, таким покладистым не был. Ворота заперли, ругались на русских, всячески их понося. Пришлось делать вежи (огромные щиты) и, прикрываясь ими, засыпать городок горящими стрелами. Когда ворвались в Сугров, он уже вовсю горел. Вот здесь Мономах и возражать не стал, вырезали всех, от мала до велика. Врагов, которые не сдаются, убивают, даже если это старики и дети.

Еще через день встретились с передовыми полками половцев. Когда разведка донесла, что половецкая конница близко, смех пропал, предстояла битва не на жизнь, а на смерть. Князья собрались вместе, снова отслужили молебен, обнялись, поклявшись стоять крепко:

– Помереть нам здесь. Станем крепко.

Стоять не пришлось, верные своей тактике половцы налетели, как ветер, но были встречены копьями и завязли. После недолгого ближнего боя, в котором степняки не сильны, их отбросили и погнали обратно. Видно, на это и было рассчитано, чтобы заманить преследовавших русских в ловушку, но на сей раз русские не поддались, были нещадно биты на месте, но преследования не произошло.

В Благовещенье праздновали первую победу русские полки прямо на месте битвы. Дух подняла она так, как никакими громкими речами не поднять. Наконец русские поверили, что могут бить половцев, если, конечно, будут стоять вместе и биться разумно.

Но долго праздновать не пришлось. Уже к вечеру перед Вербным воскресеньем разведчики снова сообщили об огромном числе половцев, которые недалеко подле Дона. Пришлось, несмотря на усталость от долгого перехода и битвы, двигаться вперед.

В Страстной понедельник у реки Сальницы увидели темную лаву, грозившую захлестнуть все поле. Насколько мог видеть глаз, кружили половецкие всадники, норовя охватить со всех сторон и уничтожить. Стало понятно, что немногие вернутся домой на Русь, но решения биться до конца это не изменило. Единственным выходом было навязать половцам ближний бой, в котором русские дружины куда сильней.

Владимир Мономах подозвал сыновей:

– Нельзя позволить половцам бить нас стрелами издали. Они отменные лучники, уничтожат еще до боя.

– А что мы можем, если они кружат, не приближаясь? Вот-вот начнут стрелять…

– Надо наступать самим.

Мономаху удалось собрать свои полки в единый кулак и пойти на прорыв. Сначала все получалось, половцев заметно потеснили. И тут разразилась страшная гроза. Гроза в степи всегда страшно, а когда еще помимо молний сверкают клинки, ржут лошади и кричат в пылу схватки люди, страшно вдвойне. Но ни половецких воинов, ни русских это не испугало. И все же Мономаху удалось развернуть свою дружину так, чтобы ветер с дождем били в лицо половцев. Но их было так много… Казалось, вместо одного порубленного тут же появляются двое…

Почуяв, что Мономаха не взять, половцы бросили основные силы против киевлян, и дружина Святополка стала пятиться, не выдерживая бешеного напора врага. Увидев это, Мономах подозвал сына:

– Ярополк, на тебя оставляю наши полки! Не отступать, половцы долго не выдержат.

– А ты?

– Я к киевлянам.

Появление Мономахова стяга в самой гуще киевской дружины заметно подняло ее боевой дух, Владимира Мономаха уважали все. Бой разгорелся с новой силой, теперь киевляне тоже не собирались отступать, зато начали это делать половцы. Расчет князя был верен – отменные всадники умели побеждать наскоком, но плохо бились в ближнем бою, тем более если тот продолжался долго. Ливень и то, что в рукопашной перемешались все, не позволяло половцам использовать луки, зато давало преимущество вооруженным секирами и боевыми топорами русским.

И все же половцы не выдержали, стали отступать к берегу Дона. И снова русские дружины догоняли и били беспощадно. В плен не брали!

Шарукану удалось уйти на другой берег с небольшим числом своих воинов. Разгром половецких полков, вышедших сражаться с русскими, был полным.

И все же пленных оказалось много, да и добыча богатейшей. С честью и добычей возвращались русские полки домой. Нет, они не смогли полностью уничтожить врагов, невозможно поймать всех до единого половцев в их родной стихии – степи, но поход надолго отбил желание у донских половцев нападать на Русь.

Конечно, героем похода был Владимир Мономах, его стараниями, в первую очередь, состоялся и сам поход. Его разумное поведение и личная храбрость во время сражения сыграли решающую роль, позволив навязать половцам именно тот бой, в котором русские сильнее.

Сам Мономах радовался, казалось, теперь-то князья должны понять, что единым кулаком они способны победить кого угодно, чтобы Русь была сильна, нужно всего лишь, чтобы она была едина.

Семейные хлопоты

В далекий Суздаль новости приходили с опозданием. Воинство было давно в пути, когда князь Юрий Суздальский узнал о походе. Нет, отец сообщал ему о том, что задумал такой, но с собой не позвал. Снова не позвал… Почему? Юрий чувствовал себя не просто обойденным, он был обижен. Считает слишком молодым, ни на что не годным? Конечно, остальные братья, кроме Андрея, куда старше, но все же… он тоже князь, тоже хотел бы участвовать. Кажется, когда перед женитьбой ходили на половцев, он показал себя с лучшей стороны…

И вдруг Юрия осенило: его не позвали потому, что женат на половчанке! Отец испугался, что сын станет плохо воевать против своих родственников или что вообще предаст?! На душе стало неимоверно тошно. Ведь не сам же он женился, все волей отца. Олена хороша, послушна, родила сына и еще вот-вот родит, повитухи говорят, снова сын будет. Но случись ему выбирать, разве взял бы половчанку? Старший сын на отца похож, а ну как младший получится в мать или в деда Аепу?

Раздумья подопечного заметил Георгий Шимонович:

– Что невесел, князь? Новость принесли: русские дружины побили половцев совсем. Загнали до Дона и разбили. Снова Владимир Мономах отличился, его стараниями и поход начали, он и в бою сумел всех как надо поставить и вперед повести. Герой Владимир Всеволодович, только так его и зовут ныне.

Юрий совсем нахмурился:

– Пошто меня с собой не позвал? Что, я не смог бы биться, как Ярослав или Вячеслав?

– Смог бы, наверное, смог. Слышал я, что ты в бою с половцами еще совсем юным не сплоховал, впереди всех бился. Да только подумай своей головой, хорошо подумай. Кто не пошел с Мономахом?

– Олег Гориславич! – невольно вырвалось у Юрия.

– Да, он, но я про твоих братьев речь веду. Мстислав не пошел. Потому что не захотел? Нет, не мог Новгород оставить. А ты разве мог бы Суздаль оставить?

– А почему нет?

– Гюрги, помнишь, когда ты женился и впервые сюда приехал, тебе о нападении булгар рассказывали? Камские булгары только и ждут, чтобы Суздальская земля без князя и его дружины осталась. Пока тебя тогда не было, хотя бы дружина была, а ныне увел бы ты свою дружину в половецкие степи… Вернешься ли, когда вернешься? Тут-то и взять Суздаль или Ростов!

Юрий понимал, что Шимонович прав, но строптиво проворчал:

– Что ж мне теперь всю жизнь в Суздале безвылазно сидеть?

– Пока да. Пока княжество не окрепнет, твое место на этих землях, в Ростове, Суздале, во Владимире вон.

– Так меня в Киеве забудут!

– А кто тебя там помнить должен? – глаза Шимоновича хитро прищурились. – Кто, кроме брата Андрея и отца, там у тебя есть? Другие братья? Так у них свои дела и заботы, не до тебя. Семья твоя – женка и сынок вон, да еще будут, здесь. У отца свои заботы, он верно сделал, что тебя подальше от остальных братьев посадил. Нет, Юрий Владимирович, твоя забота – ростово-суздальские земли, крепи их, обживай, ставь города новые да от нападений защищай, вот и будет тебе слава людская и память тоже. А что в Киеве забудут… так и ты Киев забудь.

Вроде и понимал Юрий, что наставник прав, но уж очень не хотелось принимать его правоту. Ночью он долго размышлял над словами Георгия Шимоновича, пытаясь и так, и этак примерить на себя роль заботливого князя, укрепляющего свое княжество. И снова умом понимал, что должно быть так, а нутро требовало мчаться на коне в бой рядом с отцом, рубить мечом, кричать от злости и восторга, требовало быть князем-воином, а не князем-устроителем. На булгар, что ли, сходить?

Эта мысль даже понравилась, отец бьет половцев, а он побьет булгар, чтобы не налезали больше, не смели нос сунуть на его земли! Но тут Юрий вспомнил о своих опасениях по поводу отцовского недоверия. Настроение снова испортилось. Решил поутру посоветоваться с Шимоновичем.

Боярин, заслышав такие речи, сначала даже головой мотнул, словно с досады, потом вздохнул:

– Юрий Владимирович, да если бы отец тебе не доверял, разве отправил бы сюда? Отсюда половцев кликнуть, что коня свистом подозвать.

– Ну да, меж нами Рязанское княжество лежит.

– И что? При желании с двух сторон Рязанское так побить можно, что и вовсе не очухается.

Сказал и подумал, что глупость говорит, а ну как князю и впрямь придет в голову такое совершить, ведь молод еще Юрий, в голове пока ветер? И самая большая забота у Георгия Шимоновича – тот ветер сдержать, чтоб в бурю не превратился, чтобы немалую свою силушку князь на дело расходовал, а не впустую и тем паче не во вред себе и Руси тоже. Пока эта силушка тратилась на охоту да на девок. Женка снова в тягости, вот-вот родить должна, князю без женской ласки тошно, все красивые девки его. Как бы этакое в привычку не вошло, отучать трудней, чем загодя позаботиться…

Умный наставник при молодом князе иногда важнее, чем отец. Мономах далеко, только письма шлет с наставлениями, а Георгий Шимонович – рядом, все приметить должен, все упредить вовремя. На счастье Юрия Суздальского, Георгий Шимонович был именно таким, пока наставник был рядом, Долгорукий глупостей не делал и ни в какие свары не ввязывался. А вот позже…

Но тогда князь был еще совсем молод, то ли двадцать один год, то ли вообще семнадцатый… И наставник у него авторитет имел непререкаемый.

Сердце рвалось на части. Дома Олена с детишками, она точно и не рожала, все такая же тонкая и хрупкая, выносит очередного сына – и в седло. Как ни ругались, что опасно, что скинет, степная кровь брала свое, снова птицей взлетала в седло и носилась по округе, пугая незнакомых. А Юрию все больше хотелось белой лебедушки, такой, чтоб и шейка полная была, и бедра круглые, чтоб сладко зарыться не только в пахучие волосы, но и в пышную грудь… Девки, конечно, были, где ни ночевал, везде находились такие – белые, сладкие, на все для князя готовые. Но это не то, хотелось, чтобы была своя, чтобы ждала, вздрагивая от каждого звука, чтобы прижималась пышным телом, обдавала горячим духом желания, а не просто подчинялась, потому что князь…

И однажды встретил во Владимире. Вдова поглядела синим глазом, повела полным плечиком да пышным бедром качнула – и зашлась княжья душа в полете, а тело от желания. На грех рядом оказался епископ Ефрем, приметил, но для начала вида не подал, только подозвал к себе служку да шепнул о чем-то.

Но вечером за ужином вдруг стал беседу вести с князем о греховном желании. Юрий, то ли поняв, что епископ заметил его интерес к красавице, то ли просто думая о своем, беседу поддерживал вяло. Ефрем поговорил, поговорил да вдруг и поинтересовался в лоб, каково, когда женка уж в тягости не первый месяц? Телесное, мол, своего требует.

Князь вскинул глаза:

– Требует! Знаю, что грех, но нешто терпеть по полгода, греховные мысли тая?

– Не надо, – помотал головой епископ. – Только и девок всех подряд щупать не стоит, блуд это.

– А что делать?

– Заведи себе любушку такую, чтоб только твоя была, и ублажай тело.

– А это не грех?

– Грех, но не блуд, разницу разумеешь, князь?

Юрий хмыкнул, ай да епископ!

– А вот и заведу! И к тебе, святой отец, каяться буду ездить.

– Приезжай, епитимью наложу, не согрешишь – не покаешься… Меж двух зол выбирают меньшее, потому и веду речь об одной взамен многих.

После этих речей, увидев за дверью красивую вдовушку, князь уже не удивился, только крепко обнял и поинтересовался:

– Тебя как кличут-то?

– Варварой, – просто и спокойно ответила красавица.

– Многих ублажала?

Ее глаза открыто глянули в его:

– Ты первый. После мужа.

Князь чуть смущенно хмыкнул, но спорить не стал, тем паче что совсем рядом было именно то, что ему так нравилось – ладное белое тело, пышущее здоровьем и жаром нерастраченной женской ласки. И шея у Варвары оказалась белая да полная, и бедра такие, что есть чем качнуть, и сама она была вся крепкая и ладная.

Но до ночи еще далеко, Юрий просто не знал, что и делать с красоткой. Выручила она сама:

– Банька готова, пойдешь ли париться, княже?

– А ты?

– Велишь – приду.

Юрий вспомнил о Ефреме:

– А епископ как же?

Вдова махнула полной рукой:

– Он уже отказался, сказал, не можется ныне. Так идти?

– Тогда идти.

– Приду, – глаза обожгли синим пламенем.

Она действительно пришла, нимало не стесняясь того, что тонкая рубаха мигом намокла и прилипла к телу, стала охаживать его веником, потом окатывать водицей, снова парить… Когда князь совсем разомлел, исчезла, точно и не было ее в баньке. Но Юрий прекрасно понимал, где сможет найти свою красавицу, вернее, где она ждет.

Так и есть, Варвара была в ложнице и снова вела себя спокойно, нимало не смущаясь. Не очень-то поверилось князю, что после мужа никого у вдовушки не было, но отказаться от ее объятий, ее тела, жаркого дыхания Юрий уже не мог.

Пришел в себя не скоро, сном забылся только к утру, а на рассвете вдовушки в постели уже не было. Ну и как ее теперь снова к себе приманивать? Не пойдешь же вечером еще раз в баню.

Епископ глянул пытливо:

– По душе пришлась?

– По телу. Грешен, каюсь.

– Каяться после будешь, когда греха поболе наберешь. А Варваре скажу, чтоб ныне снова к тебе пришла, если ты не против, конечно, – вскинул глаза Ефрем. Юрий только коротко кивнул. – И чтоб ни с кем не путалась, тебя в следующий приезд дожидаючи.

– А путалась?

– Нет, иначе не подпустил бы. Ты, князь, вот что, ты ее ключницей при своем дворе во Владимире сделай. Она баба толковая и, как видишь, ладная, она тебе и хозяйство в порядке держать будет, и тебя ублажать, когда тело потребует.

– Откуда тебе, святой отец, о ней известно?

Ефрем чуть хмыкнул:

– Жалобу ее разбирать приходилось. Поп тут по соседству к ней привязался, да так, что вдове прохода не было. Она его оглоблей проучила, а потом ко мне пришла заступничества просить. Пришлось попа убрать, а со вдовой поговорить.

– О чем?

– Как мыслишь, станет мужик, неважно, поп ли, простой мирянин, к бабе лезть, если сама того не желает? Вот и я не сразу поверил, что не привечала или глазами не заманивала. Но оказалось нет, честная вдовушка.

– А с чего ко мне пошла?

– А ты кого-нибудь вокруг себя видишь? Она с прошлого нашего приезда сюда на тебя пялилась, да так, что завидно стало. А ныне и ты ее углядел, все ладно вышло. Женке про то не говори, ей так легче будет. Люди все равно донесут, но женская душа обманутой быть жаждет, им так легче. Коли не станешь княгиню обижать, так и живи себе с двумя, только с другими не блуди, а этот грех мы отмолим.

Конечно, Олене сказали, что у князя на Владимирском дворе ключница появилась – красавица и приветлива очень. Княгиня была на сносях, двигалась хотя и легко, но не слишком споро, но все же поднялась и отправилась советоваться к Марье. К кому же еще, не жаловаться же на мужа Жданке?

Марья все знала, только коротко кивнула:

– Ты не о том ныне думай, а как дите доносить да родить. А любушка… куда ж, Олена, от них деться? Ты вон то и дело в тяжести ходишь, а у князя ретивое играет, куда ему деваться?

– Я понимаю, пока девок огуливал, не спорила, так ведь здесь зазноба завелась. Что делать?

– А ничего! Юрий Владимирович к деткам привязан выше всякой меры, погуляет и к тебе вернется.

– А если и у нее кто родится?

– Кто ты и кто она! К тому же столько лет с кузнецом своим жила, не понесла, с чего бы князю-то дите рожать? А хоть бы и родила? Твои дети законные, ее – нет. Ты всегда впереди будешь, ты женка, она полюбовница. Я вон с Георгием Шимоновичем и без женки уже жила, и деток его растила, а все одно, пока из полюбовниц в боярыни не вышла, покоя не имела.

– Не одна она…

– Как не одна, а кто еще?

– На боярскую женку в Ярославле заглядывается. Она им вертит, как лиса хвостом.

– Так вот пусть лучше к Варваре ездит, чем в Ярославль к боярыне.

– К кому?

– Варварой ее зовут.

– Ты и это знаешь?

Но закончить разговор не пришлось, княгиня вдруг согнулась пополам, схватившись за них живота:

– Ой…

Родился еще один княжич, правда, на сей раз Олена рожала тяжело, не как всегда, и мальчонка появился на свет больной. Едва выжила и сама мать, чуть кровью не изошла.

Она улыбалась как-то чуть покорно, чуть потерянно… Если бы жена хоть раз укорила его, пожаловалась, обругала, в конце концов, он никогда не посмел бы больше думать о другой. Но Олена была верной, тихой, терпеливой.

Юрий понимал, что жениться на другой при ее жизни никогда не сможет и в монастырь не пострижет. Но и верным не будет. И это будет даже не грех прелюбодейства, кто таковым не грешен? Это будет совсем другой грех – он станет ждать ее смерти! Понимал, что так нельзя, что само по себе это ожидание ничуть не лучше убийства, но поделать с собой ничего не мог.

Если бы она ругалась, если бы ненавидела мужа за измены, если бы даже изменила сама, ему было бы куда легче. Но Олена по-прежнему любила, была верна и терпеливо сносила все. И за это временами он просто ненавидел такую замечательную верную любящую жену!

Великий князь Владимир Мономах

Что-то недоброе носилось в воздухе, волновались и лошади, и собаки, и даже куры… Уже прилетевшие грачи и воронье и вовсе кружили с истошными криками, не садясь на деревья. Постепенно взволновались и люди, отчего-то стало жутко.

И вдруг в середине дня налетел ветер и как-то сразу потемнело. Теперь к голосам животных и птиц прибавились людские, заголосили бабы, заплакали дети, безостановочно крестясь, уставились в небо мужики. Было отчего – на солнце вдруг стала наплывать черная тень! Она обхватывала солнышко снизу, норовя закрыть его совсем. Большинство людей стояло на коленях прямо в стылой мартовской грязи, киевляне были поклоны и вопили, прося Господа о защите и милости.

Но казалось, спасения не ждать, тень пожирала солнце прямо на глазах. Мысль остаться совсем без дневного света была столь невыносимой, что единый вопль и плач несся по Киеву. Со всех сторон загудели колокола, и звон их был вовсе не праздничным, а набатным, добавляя свою толику ужаса во всеобщее настроение.

– Господи, помилуй! Господи, помилуй! Спаси мя грешного, Господи! – шептал, забыв о своих жене и детях, здоровенный мужик, бивший поклоны на торжище, прикладываясь лбом прямо в растоптанный и разъезженный грязный с примесью навоза снег. Но страдалец не замечал ни этого навоза, ни жижи под ногами, ни остальных людей тоже. Впрочем, не замечал не он один, все вели себя так же.

И только когда от солнышка остались одни рожки размером с молодой месяц и людей охватил уже не просто страх, а настоящий ужас, что-то неуловимо изменилось. Сначала никто даже не понял, что именно, но уже через мгновение начало светлеть! Тень отползала с солнечного лика с той же скоростью, как и наползала на него!

На звоннице звонарь сначала замер, но тут же, опомнившись, стал бить совсем другое. Теперь это была радость от закончившегося ужаса…

Некоторое время киевляне продолжали стоять на коленях в мартовской дорожной грязи, но постепенно один за другим поднимались, крестясь, и отправлялись в церкви – поставить свечу за спасение и пожертвовать, кто сколько сможет… Жертвовали много, куда больше, чем в обычный день, да и в праздники тоже. Слишком страшным знамением показалось исчезновение солнышка, слишком испугались гнева Господня.

У многих в тот день болели глаза, потому что, когда солнышко появилось, глазели на него до глазной рези, стараясь увериться, что не пропадет через минуту снова.

По Киеву пополз слух, что пропажа солнышка неспроста. Быть какой-то беде. Нашлись те, кто твердил, что знак хороший, потому как солнце победило мрак. Очень хотелось верить вторым, но чаще всего в годы, когда происходило что-то подобное, помирали князья.

Так и в этот год, в марте случилось затмение, а через неполный месяц 16 апреля помер Великий князь Святополк по пути из Вышгорода. Его тело привезли на лодке в Киев и похоронили в им же основанном Михайловском Златоверхом монастыре. О смерти князя пожалели разве что его ближние да те, кто кормился из его рук. Слишком не любили Святополка в Киеве и на Руси, слишком он был корыстолюбив и слишком покровительствовал ростовщикам. И только сильная рука Мономаха столько лет удерживала его на Великом престоле.

Следующим Великим князем быть бы Олегу Святославичу, прозванному Гориславичем, но уж очень не любили Святославичей на Руси, и Киев вдруг показал, что не один Новгород может выбирать себе князей! Киевляне собрали вече и кричали, что хотят князем только Владимира Мономаха. Было решено послать к нему в Переяславль послов с приглашением.

Так и поступили, но Мономах отказался, потому как очередь была Олегова. И тогда в Киеве заполыхали сначала двор тысяцкого Путяты, а потом и всех, кто связан с почившим князем. Киев бунтовал, желая своего князя. К Мономаху снова бросились послы:

– Приди, князь, в Киев, ежели не придешь, то пограбят уже не один Путятин двор или дворы сотских и жидов, но и обители киевские тоже. Твой грех в том будет.

Мономаху было шестьдесят, он и не чаял дождаться своей очереди на Великое княжение, не собирался биться за него со Святославичами, но киевское вече было непреклонно.

В Суздаль примчался из Киева гонец, рисковал, пробираясь лесными, малоезжеными дорогами, но обошлось. Вернее, гонцов было два, Мономах нарочно отправил в паре и с заводными конями, чтобы, если что недоброе случится, могли друг дружке помочь. Будут ли когда на Руси времена, чтобы дороги для гонцов да и всех остальных прямоезжие проложили, чтобы и передохнуть было где и коней поменять? Гонцы не ведали, что эта беда – дороги – останется с Русью, а потом с Россией на века. Больно велика страна, чтобы во все стороны отменные дороги проложить. Но пусть уж так, чем сидеть каждому в своем болоте безвылазно.

Но сейчас ни князю, ни гонцам не до того, слишком важную весть принесли. Глядя на гонца, достающего из-за пазухи грамоту, Юрий гадал, что за весть. По виду гонцов не тягостная, скорее наоборот.

Развернул, быстро пробежал глазами, вдруг рассмеялся, блестя глазами, протянул грамоту Шимоновичу и крикнул в сторону, прекрасно зная, что услышат и выполнят:

– Бей в колокола!

Боярин, стоявший ближе, ахнул:

– Набат?!

– Чего?! Радость у нас, мой батюшка, – Юрий тут же опомнился и поправил сам себя, – Владимир Всеволодович Мономах Великим князем Киевским стал! Сыновей на поставление сзывает. Еду!

Вот это было известие, вот это радость! Давно бы пора на Руси Мономаху Великим князем стать, да только по лествице все не его очередь. И ныне не его, впереди есть Олег Святославич, прозванный Гориславичем, но киевская чернь устала ждать, как помер Святополк Святославич, так и вздыбился Киев. В грамоте о том лишь два слова, потому Юрий Владимирович дал немного отдохнуть гонцам и к себе в горницу позвал, где кроме него только Шимонович.

– Говорите открыто, здесь лишних ушей нет, что за бунт в Киеве был?

Те рассказывали, как чернь принялась боярские дворы жечь и требовать Мономаха Великим князем. Тот сначала отказался, но потом по увещеванию митрополита и послов, спешно отправленных в Переяславль, все же пошел в Киев.

Юрий слушал рассказ о пожарах, о бунте, о том, что киевляне уже ни на что другое не были согласны, и думал об отце – вот кто сумел для всей Руси авторитетным стать. Пожалуй, против него и Олег Гориславич не рискнет выступить…

Юрий съездил в Киев к отцу и вернулся оттуда не просто окрыленный, но с такой мечтательной поволокой в глазах, что Шимонович вдруг возмутился:

– Ты не о Киеве ли размечтался, князь?

Юрий вздохнул:

– Да как же можно о нем не мечтать? Знал бы ты, как ныне Киев хорош… Великий град, поистине великий, второй после Царьграда.

Это вызвало почти обиду у наставника:

– А Суздаль и Ростов тебе ныне и не надобны стали?

Князь в ответ на эту ревнивую обиду расхохотался:

– Что ты, дядька! Не мечтать о Киеве не могу, это теперь не только дедина, но и отчина, сам град того стоит, но я помню о том, сколько передо мной в очереди, хорошо помню. И про Суздаль даже там не забывал, и про Ростов тоже. Можешь мне не верить, только ходил по киевскому торгу и думал, когда у нас такой будет. А еще думал, смогу ли поднять Залесье так, чтобы и в нем от деревни до деревни не два дня ходу было. Много народа в Киевщине, где бы и нам столько взять?

Вечером он снова жаловался Шимоновичу:

– Братья на меня свысока всегда смотрели и ныне так смотрят, точно я против них недоумок какой, медведь, из глуши вылезший. А ведь когда Мстислав Ростовскую землю под собой имел, и не мыслил ведь ее поднимать! Стоял Ростов, с него и того хватало. Теперь же посмеиваются, что мой терем по соседству с медвежьей берлогой, как бы не пострадал…

– Гюрги, тебя что беспокоит, что братья посмеиваются или то, что в наших землях и впрямь берлог больше, чем теремов?

Князь некоторое время смотрел на наставника, широко раскрыв глаза, а потом расхохотался:

– А ведь ты прав, теремов меньше. Ничего, будет и у нас наоборот, берлоги пусть остаются, я на медведей не в обиде, но и терема нужны. Будем ставить грады новые и земли заселять! – Он вдруг совершенно по-русски полез большущей пятерней в затылок. – Только кем их населять-то?

Шимонович был доволен, началось многотрудное, но такое полезное княжение его воспитанника – Гюрги Владимировича в Ростово-Суздальской земле (или теперь уже Суздальско-Ростовской?).

Хозяин земли Суздальской

Следующие годы Юрия Владимировича как князя, хотя и не отражены в летописях вовсе (не происходило ничего для летописцев приметного), были, пожалуй, едва ли ни самыми важными – закладывалось могущество нового Суздальского княжества, которое станет основой будущей Московской Руси, а затем России.

Такие дела не делаются враз, тут и целой жизни не хватит, но начинать кому-то нужно. Юрий Владимирович начал, сыновья, внуки, а потом и остальные потомки продолжили.

Раз за разом шли разговоры, что можно сколько угодно ставить градов. Но если вокруг не будет деревень, им не выжить, что нужны насельники. Только где их взять? Где взять смердов, чтобы пашню расчищали, чтобы хлеб растили, землю нетронутую осваивали? Вокруг с трех сторон княжества сородичей, половцы набегами на Русь ходить перестали, разве только окраинные земли щипали понемногу, потому беженцев с юга почти не стало. Оставалась только Волжская Булгария. Тем паче булгары вскоре сами дали повод на них напасть.

Нет, они не налезали на суздальские земли, но вот хана Аепу, тестя Гюргева, в стычке убили. Юрий плохо помнил тестя, все же видел несколько раз, да и не интересовался тогда им, как и Аепиной дочерью, собственной женой. Да и сама Олена уже давно привыкла, что живет на Руси, что вокруг русские порядки, полюбила баню и русскую еду, одна только половецкая забава для нее была неистребима – верховая езда. Стоило родить ребенка и до следующего, пока пузо не начинало торчать вперед, носилась по округе в паре с Марьей, точно и не баба вовсе. Окружающие привыкли и не протестовали.

И все же убийство отца сильно задело княгиню, плакала три дня, точно прощалась со своим половецким прошлым навсегда. Гюрги поклялся отомстить, но собрался только через два лета на третье.

Дружина походу была рада, собрались многие, не только княжьи, и Ростов свою дружину тоже прислал. И белозерские, и владимирские, и ярославльские полки шли. Собирались из разных мест в устье Оки, объединялись, часть шла лодьями, конные дружины берегом, чтобы не перебирать бесконечные повороты местных рек.

Когда все вышли наконец на волжский простор, от одного вида многих и многих лодей и тысяч всадников на берегах сердце защемило. Вот она, мощь нового Залесья! И пусть братья снисходительно морщатся, обзывая медвежьим углом, они просто не видели вот этой силы.

Обычно русские князья ходили в походы зимой, когда и санный путь легче, и речной лед вместо дороги хорошо использовать. Но Юрий Владимирович вдруг повел всех летом, видно, вспомнив отцовский поход против половцев, в котором, правда, сам не участвовал, но был уж много наслышан. Только отсеялись, тут и позвал князь менять плуг на топор.

Сила действительно собралась большая, булгар застали врасплох, потому грады сдавались на милость победителей без боя, платили знатные выкупы. Ханы спешно собрались на совет, судили-рядили меж собой, сокрушенно качая головами: вот оно, проглядели, когда за Волгой вдруг появился сильный князь, способный не только отпор дать, но сам набегом на них ходить. А давно ли…

Но теперь про собственные набеги на ростовские земли приходилось забыть, решили дань большую выплатить, чтобы не пришлось и голов лишаться. Дань, запрошенная явившимся в булгарские земли зятем погибшего хана Аепы, была большой, очень большой, но ее выплатили. Не ведали булгарские ханы, на что у Юрия Владимировича пойдет та дань, а если бы и узнали, то не поняли его задумки.

А задумка была хитрой. Юрий вдруг велел отпустить попавших в полон богатых мужей булгарских безо всякого выкупа, заставив поклясться, что не станут мешать русским купцам и тем паче сами ходить на Русь. Но это оказалось не все, каждый ратник получил наказ привести по паре пленных, причем работных людей, умельцев или даже просто холопов.

– Чего это? – дивились собственные дружинники. – Мы за купцов или вон тутошних бояр сколь золота да серебра возьмем, а за эту голытьбу, у которой ни кола ни двора, что? К чему князю те, с кого взять нечего?

Но князь, совсем уж странно, обещал сам заплатить ратникам за такой полон.

– Чего?! Нет чтобы с богатых булгар брать, он голытьбу сам выкупать будет? Мономахов сын, одним словом.

Но оказалось, что княжья хитрость была не одного дня. Смердов да холопов в полон брать куда легче, таких оказалась не одна тысяча. А князь вдруг еще одну милость явил: обещал ханам, что взамен на их клятву никогда больше на его земли не налезать отпустит сей полон через три года, но неволить не будет, уйдут только те, кто сам того пожелает.

Ханы тоже решили, что князь не в себе, кто же из полона обратно рваться не станет? Согласились на все условия, клятву дали и вздохнули с облегчением, но ненадолго.

Булгарская земля пришла в странное замешательство – даже те, кто и вовсе не воевал с русскими, вдруг пожелали стать полоняниками!

– Что?! – не поверил своим ушам хан.

– Да, коназ обещал пленным землю дать, а кто лениться не станет, тому кунами помочь и несколько лет подати большие не взимать, чтобы хозяйством обзавестись успели.

Хан, выругавшись, со своей силы хлестнул плетью собственный сапог. Хитер этот коназ, ох, как хитер! Кто же из безземельных откажется от такого плена?! Да и умелые мастеровые, которым обещали помочь поставить избы и наладить жизнь, тоже вдруг бросились сдаваться в плен. Так Булгария в одночасье останется без рабочих рук!

Но как ни злились ханы, а поделать ничего не могли, оставалось надеяться, что князь Юрий слово сдержит и большинство полоняников все же вернутся домой. Но князь слово сдержал во всем: прежде всего дал землю, а вернуть тех, у кого не было дома ни земли, ни воли, едва ли возможно. Терять в Булгарии пленникам было нечего, а в Суздальском княжестве они приобретали возможность нормально жить.

Так за один поход князь Юрий Владимирович умудрился населить немало новых деревень и пополнить новые города мастеровыми. Они с Георгием Шимоновичем немало поломали головы над тем, как расселить полон, не потому, что это было негде сделать, а чтобы полоняники не оказались рядом скученно, это опасно. Но земли и работы хватало на всех, потому раздоров не было.

Вот когда ростовские бояре поскрипели зубами, они по привычке брали в полон тех, кто побогаче, чтобы получить за них выкуп. Все обычно, но серебро и злато легло на дно сундуков, не все даже смогли пустить их в дело. А вот князь вдруг получил огромное число работных людей, готовых не жалеть сил для собственного и княжьего благополучия. Те, кто разумней, прекрасно поняли, что через пяток лет богатство князя просто умножится и будет расти дальше.

Но не только деревни насаживал Юрий Владимирович, они с наставником старались поставить и новые города. Расчет тут был двойной: во-первых, города вставали для защиты границ, прежде всего в устьях рек, чтобы торговать можно свободно, во-вторых, это были его города, где садился его посадник, где не было боярской воли и боярской силы. И чем больше становилось таких городов, чем больше земли распахивалось княжьими насельниками, тем богаче становился сам князь, тем легче ему разговаривать с ростовскими строптивыми боярами.

Не раз добрым словом вспомнил Юрий совет Шимоновича не вступать в открытую борьбу с ростовским боярством, а делать свое дело, вроде и не задевая Ростов.

– Не спеши, Гюрги, придет наше время, станет Ростов пригородом при Суздале.

В Киев шла от Ростово-Суздальской земли добрая дань, сын писал отцу, что старается поднять свои земли, Мономах мог быть спокоен за своего Гюрги. За время правления сына он ни разу не побывал больше в этих землях, ни к чему, тот справлялся сам.

Мономах был уже стар, его все чаще одолевали болезни, и все же ему довелось испытать то, чего не было ни у одного князя до него и не скоро будет после.

В Киев прибыло невиданное посольство из Царьграда – митрополит Неофит со знатными людьми привезли необычный дар греческого императора Алексея Комнина. Дело было не в ценности подарка, хотя в нем были и Крест из Животворящего Древа, и древняя, еще принадлежавшая императору Августу сердоликовая чаша, самым важным был третий дар – из Царьграда привезли царский венец, бармы и золотые цепи императора Константина Мономаха – деда самого князя Владимира. И этот венец митрополит Неофит возложил на голову Владимира Мономаха, назвав его царем. Византия признавала русского князя равным.

Почему же сам Мономах, хотя от дедова венца отказываться не стал, царем себя не считал? Разумный князь просто понимал, что одно дело – таковым зваться и совсем другое – быть. Великий князь хотя и был первым, но среди равных. К тому времени на Руси князья чувствовали себя настолько независимыми, что никакой царской власти быть не могло. Немного опоздали византийцы со своим признанием, авторитет Мономаха на Руси признавали, но единым правителем не считали.

Существует легенда, что Мономах передал свои бармы и венец сыну Юрию на хранение, сказав, что пока царя на земле Русской быть не может. Так это или нет? Какая разница.

Дни Мономаха сочтены, правил разумный князь лишь до 1125 года… Чувствуя скорую кончину, особенно старался оставить наказы сыновьям, чтобы жили мирно, по совести, чтобы не было их волей раздора на Руси. Сыновья выполнили, удержались, а вот внуки с дядьями не слишком мирились…

Без Мономаха

И снова плескалась за бортом вода, снова то налегали на весла гребцы, помогая движению ладьи, то поднимали их, отдаваясь течению и ветру. По берегам тянулись и тянулись леса, подступавшие к самой воде зарослями ивняка, укрываясь осокой или, напротив, открывая полянки, так и манившие пристать и посидеть на молодой ярко-зеленой травке.

Так бывало каждый год испокон века и будет дальше, независимо от их собственной жизни: весной земля покрывалась ковром разнотравья, а берега превращались в сплошную зеленую стену. Потом все отцветало, созревало, жухло на солнце, облетало желтой листвой, оголялось и уходило под снег, чтобы весной начать все сначала. Такова жизнь, и ей нет дела до человеческого горя, радости или смерти.

Умер Владимир Мономах… но ничего не изменилось. И от понимания вот этого Суздальскому князю Гюрги Владимировичу становилось не по себе. Так же все продолжится и без него?

Умер настоящий страдалец, труженик Руси, его стараниями, его волей, его ежедневным душевным трудом и терпением затихли междоусобицы на Руси, смогли помириться князья, жили спокойно люди… И смерть любимого князя была страшным ударом, хотя все понимали, что немолод, что часто недужен, что недолго осталось.

Зато следующим князем был без возражений назван старший сын Владимира Мономаха, Мстислав Владимирович. Никто слова против не сказал. Это согласовалось и с волей самого Мономаха, но, главное, Мстислав уже показал себя разумным, спокойным, но твердым и даже жестким князем. Таким его помнили новгородцы, таким успели узнать киевляне. Возражать не стали не только Мономашичи, все же Мстислав – старший из братьев, но и беспокойные Ольговичи. Самого Олега Святославича в живых уже не было, а его старший сын, такой же неугомонный, Всеволод, был зятем Мстислава и выступать против собственного тестя не рискнул. Спокойствие на Руси продолжалось.

Мстислав действительно оказался очень разумным князем, его современники прозвали Великим, такое не каждому выпадает. Русь он держал крепко, но справедливо, обиженных не нашлось.

Получив уделы, Мономашичи разъехались по своим княжествам. Следующий за Мстиславом – Ярополк – отправился в Переяславль, Вячеслав – в Туров, Андрей – во Владимир на Волыни, Юрий – в свой Суздаль, за ним осталось Ростово-Суздальское княжество. В Черниговском княжестве остались Ольговичи, в Новгороде сын Мстислава Всеволод, в Смоленске – тоже его сын, Ростислав. Большая часть Руси была за Мономашичами.

Для Юрия Владимировича Суздальского ничего не изменилось, кроме того, что в Киеве его больше никто не ждал. Юрий совсем отделился непроходимыми лесами, но пока был жив разумный Георгий Шимонович, князя это не сильно беспокоило. Он не участвовал ни в одном походе Мстислава, даже когда сразу после смерти Мономаха половцы решили, что настал их час, и пришли к Переяславлю. Его брат Ярополк Владимирович не нуждался в помощи суздальского князя, да и вообще сумел отбиться сам.

Но «забыли» Юрия и тогда, когда разбирались с беспокойными Ольговичами, когда Всеволод Ольгович выгнал из Чернигова собственного дядю, Ярослава, и сел там сам. Не ходил и на полоцкого князя, чтобы посадить там послушного воле Мономашичей Рогволода.

Андрей Владимирович был Великому князю Мстиславу Владимировичу не опасен, недаром Андрея прозвали «Добрым», возразить, тем более старшему сильному брату, который по возрасту годился ему в отцы, младший брат не мог. Это не беспокойный Юрий, которого с удовольствием отправили в далекий Суздаль.

Возвращался Юрий Владимирович к себе в Суздаль после похорон отца и размышлял, как относиться к такому положению. С одной стороны, хорошо, что его не трогали, князь уже обжился в своем уделе, переманил на свои земли немало людишек, бежавших кто подальше от половецких набегов, а кто и от собственных князей и бояр. Уже встали новые города, строились крепостицы для защиты от булгар, пусть медленно, но ведь строились. Богатела Суздальская земля, не знавшая за эти годы жестоких набегов и усобиц.

Но с другой стороны, жить словно отдельно от всех… Русь была где-то там за лесами, за Козельском, в не слишком обжитом крае это чувствовалось сильно. Страшно мешали булгары, не позволяя свободно ходить по Волге купцам. Юрий Владимирович понимал, что его княжество куда богаче Переяславльского, богаче и спокойней. Разумом понимал, а сердце рвалось туда, на юг, к остальным поближе. Конечно, ему ежемесячно привозили вести о происходившем, свои люди были и в Переяславле, и в Киеве. Но он-то сам далеко…

Юрий не мог рассчитывать на Великое княжение, перед ним за Мстиславом еще Ярополк, правда, он бездетен, и Вячеслав, Андрей младше, остальных Владимировичей уже не было в живых. Но он об этом и не думал. Пока жив и крепок Мстислав, который хотел бы посадить за собой своего сына Всеволода, но это было бы нарушением. Вспомнив спокойного, незлобивого Всеволода, Юрий подумал, что тот рваться к власти в Киеве раньше дяди не будет, можно не бояться.

Вот и получалось, что сидеть и сидеть Юрию Владимировичу на своем столе, заниматься Ростово-Суздальским княжеством, как советовал Георгий Шимонович. Да, варяг разумен…

Встречая вернувшегося из Киева князя, Шимонович внимательно вгляделся в его лицо, пытаясь прочесть, что решили меж собой братья-князья по поводу власти. Юрий понял его заботу, усмехнулся:

– Сначала Мстиславу править, как должно и как все хотят…

Но чуткий варяг уловил недосказанность в его словах. Ох, не все так просто, как твердит Юрий… Попросил рассказать все подробней.

Юрий Владимирович рассказывал о последних днях жизни Владимира Мономаха, о его «Поучении», его наказах сыновьям… И вот, наконец, то, чего ждал суздальский тысяцкий: о воле князя-отца по передаче власти.

– Киев оставить у Мстиславовых сыновей. К чему?

– Гюрги, мыслю, они сами решат. За Мстиславом еще двое братьев до тебя есть. Да и Всеволод Мстиславич не таков, чтобы впереди дядей лезть.

Князь чуть набычился:

– Всеволод не таков, а вот Изяслав…

Живо вспомнилось, каким недобрым был взгляд князя, когда смотрел в церкви. И душа заныла, словно чувствуя, что со временем именно с этим племянником будет воевать не на жизнь, а на смерть за Киев.

– Угомонись, князь, до Изяслава сколько в очереди! Забыл про Ольговичей? Один Всеволод Ольгович чего стоит, неужто Изяслава на престол пустит?

Конечно, одно упоминание о несправедливости задуманного отцом портило настроение и выводило из себя, но разум твердил, что Шимонович прав, ни к чему мыслить о том, что и быть не может.

Перевел разговор на другое, стал говорить о том, что не таков ныне и Печерский монастырь, словно бы забыли об обители. И игумен Даниил почти забыт.

– Я список «Хождения» привез. Все там читал и в дороге тоже. Точно с самим Даниилом беседовал. Эх, как жаль, что при его жизни не удалось!

Шимонович согласился:

– Вот про это жаль, ты прав. И про Печерскую обитель тоже. Давненько на могиле Феодосия не был… Знаешь ли, что он меня своим молением от слепоты спас?

– Слышал, да все спросить не решался.

– Да… Игумен Феодосий моего отца и весь наш род благословил, а я три года солнца не видел, лечцы ничего поделать не могли, только его молениями и прозрел. Мой отец тоже в Успенской церкви Печерской обители похоронен, аккурат напротив гробницы Феодосия.

– Захирела рака-то, – вздохнул Юрий. – Хотя и смотрят монахи, а все одно – проста слишком.

– Да и сам Феодосий не больно богат да вычурен был! – Георгий Шимонович о чем-то подумал и покачал головой: – Надобно бы денег дать, чтоб подновили… И обители самой тоже.

– И я дам, – кивнул Юрий.

Разговор перешел на церковные дела и в Суздальской земле. Юрий поведал наставнику то, о чем думал, коротая время в пути.

– Хочу церковь каменную поставить нашему с тобой покровителю. – И добавил несколько неожиданное для Шимоновича: – Во Владимире-Залесском.

Тысяцкий, конечно, хотел спросить, почему именно там, но предпочел благоразумно промолчать, пусть уж лучше в своей земле церкви строит, чем на Киев зарится. Столько лет уже Шимонович внушал Юрию Владимировичу, что своя земля дороже, что Киев далеко и не про него, за него всегда свары идти будут и стычки тоже. А уж о близости к половцам и говорить не стоило, сколько раз горел и бывал разорен? Да и княжество не столь богатое, чтоб за него цепляться, даром что Великим прозвано. Пусть себе…

Ничего, ты упрям, а я упрямей, Юрий Владимирович. Только бы успеть тебя к Ростово-Суздальской земле покрепче привязать.

Юрий привязался. Пока думал о своем княжестве, занимался строительством, судил да рядил людишек, пировал, охотился, вроде все хорошо шло. Но стоило вспомнить о несправедливом решении отца, как накатывали обида и желание вернуться в Киев и настоять на своем. Только вот на чем – не знал, потому как настаивать пока было не на чем, в Киеве на Великом столе сидел старший из Мономашичей, Мстислав, за ним еще были Ярополк, Вячеслав и старший из Ольговичей, Всеволод. Но все куда старше него самого, надежда пересидеть все же была.

Зачем ему Киев, не знал и сам, просто коробило от одного воспоминания чуть нагловатого злого взгляда племянника Изяслава, который возрастом ровня самому дяде. Этого Изяслава когда-то отправил Мономах с Даниилом молиться ко Гробу Господню, и в том тоже были зависть и чувство обиды у Юрия Владимировича. Он так хотел поехать с игуменом Даниилом, но Мономах решил в пользу Изяслава. Тогда отроки едва не подрались, все успокоилось, но взаимная неприязнь осталась. Изяслав кричал обидные слова про мать-половчанку и то, что сам Гюрги зачат незаконно. И хотя самому Юрию до Киевского престола было очень далеко, одно князь знал точно: никогда не допустит до него Изяслава, даже если придется переступить через слово, данное отцу.

Так и остались Мономашичи и их потомки поделены надвое – детей и внуков Гиты и Юрия и Андрея – сыновей второй Мономаховой жены. Но Андрей и слова против старших братьев и даже племянников не способен сказать, а вот Юрий все же не был доволен и своим сыновьям внушил то же.

Став после отца князем Суздальской земли (уже Владимиро-Суздальской), сын Юрия Долгорукого Андрей Боголюбский попросту разорит Киев и окончательно утвердит столицу Северо-Восточной Руси – Владимир. С него начнется настоящий подъем сначала Владимиро-Суздальского княжества, а потом и Московского, потомки его брата – младшего из сыновей Юрия Долгорукого, Всеволода, прозванного Большим Гнездом, – будут уже московскими правителями.

Но до этого было еще далеко, сама будущая Москва только-только превращалась в городок…

Мстислава Владимировича не зря при жизни прозвали Великим. Больших походов не совершал, земель не завоевывал, но правил так, что никто на Русь даже сунуться не мог и междоусобиц тоже серьезных не было. Крепко держал Русь старший сын Владимира Мономаха, Мстислав. Жаль только, выпало ему это ненадолго – всего семь лет прожил Мстислав после смерти отца… Но это были спокойные годы для Руси, а такие дорогого стоят, после Мстислава таких лет и не было больше.

Умер Великий князь Мстислав Владимирович, сын Мономаха, просидев в Киеве всего семь лет. Но память о себе оставил такую, какую многим и за жизнь не наскрести. Добрую память, его Великим при жизни назвали, такое мало кому удавалось. Было на Руси спокойствие все эти года, с внешними врагами он справлялся, а внутри Руси никто против старшего сына Мономаха не возражал, все по праву и по уму сотворено.

Но, конечно, князю хотелось, чтобы за Мстиславичами остался Киевский стол, тем паче следующие за ним братья не возражали. Вернее, следующий сын Мономаха, Ярополк, был бездетным, а посему клялся умиравшему старшему брату, что примет его сыновей как своих и за собой власть передаст старшему Мстиславичу, Всеволоду, сидевшему к тому времени в Новгороде.

И это при том, что оставались трое сыновей Мономаха – Вячеслав Туровский, Юрий Суздальский и Андрей, сидевший во Владимире-Волынском. Переяславль в руках у племянника в обход дядей был пощечиной всем троим, но Вячеслав не противился, а вот Юрий с Андреем решили не допустить такого поворота дел.

На улице весна, обычно в это время князя Юрия Владимировича в тереме не сыскать, все мотался по округе, то проверяя, как идет сев, то намечая с древоделами, где и какие ставить хоромины, где подновлять старое, то объезжал будущие покосы, распределяя их между новыми поселенцами… И теперь он не сидел в тереме, а занимался совсем другим – собирался куда-то уезжать. Все наказывал и наказывал сыновьям, как быть и что делать, успокаивал княгиню, которая снова на сносях, перечислял тиуну его заботы, ходил на беседу к своему священнику. Княгиня только вздыхала: и к чему едет, зачем ему тот Переяславль, ведь так далеко… Но Юрий упрямый, если что решил, ничем не своротишь. Будь рядом разумный Шимонович, остановил бы, но этого старого сына варяга уже не было в живых.

Суздальцы с тоской смотрели вслед князю с дружиной, уходившему в сторону Киева. Неужели не вернется, все уже привыкли, что князь добр и милостив, что к нему можно обратиться за помощью, что за его дружиной как за каменной стеной, а что теперь? А ну как соседи, прослышав, что князя нет, набегут? Или бояре за старое возьмутся? Осиротел Суздаль без Юрия Владимировича.

А Юрию было некогда, он действительно спешил в Переяславль, чтобы не позволить собственному племяннику Всеволоду Мстиславичу, выехавшему из Новгорода, сесть в отчине Мономаха, из которой всего один шаг до Великого престола в Киеве. Нет, право на Переяславль у Мономашичей, а не Мстиславичей, не должно племянникам опережать дядей, даже если этого очень хочется нынешнему Великому князю Ярополку Владимировичу. Он может сколько угодно желать посадить в Переяславле племянника, но остальные дяди этого не допустят, лествица есть лествица.

Над Переяславлем, столько раз уже бывшим яблоком раздора князей и еще не раз таковым будущим, плыл колокольный звон. Переяславльский епископ Марк встречал племянника нового Великого князя и сына предыдущего, Всеволода Мстиславича. Марк был многим обязан нынешнему Великому князю, а потому особо ратовал за княжение в городе его племянника. За Переяславлем обычно следовал великокняжеский стол, потому к будущему правителю были особенно внимательны, да и отзывы о нем только хорошие – благостен, незлобив, милостив… Чем не князь? Зачем искать еще кого-то?

Под перезвон колоколов будущий князь въехал в город, получил благословение на княжение и объявил, что само возведение на престол будет завтра поутру, хотя в переяславльском соборе Архангела Михаила все было готово.

Знай, что произойдет дальше, епископ поторопил бы Всеволода Мстиславича, но… Знал бы где упадешь, соломки бы постелил. Не оказалось той соломки. Уже к обеду Переяславль принимал совершенно нежданных и нежеланных гостей – дружину Суздальского князя Юрия Владимировича.

Вот уж кого меньше всего ожидали увидеть в Переяславле, так это князя из далекого Залесья! И желали тоже, хотя он и сын Мономаха. Юрий Владимирович был чужим для всех, и в Киеве, и в Переяславле, хотя там родился, никто уже и не помнил сидевшего за лесами в медвежьем углу сына половчанки. Но противиться его немалой и хорошо вооруженной дружине переяславльцы не посмели, как и несостоявшийся князь Всеволод.

Пришлось бедолаге возвращаться сначала в Киев, а потом в свой Новгород. Но новгородцы на такое поведение обиделись, позже они припомнили князю то, что бросил их город ради Переяславля.

А в это время Великий князь Ярополк собирал рать, чтобы разобраться с нежданно появившимся из своего Залесья братом. Разобраться не удалось, хотя замирились, договорившись посадить в Переяславле не старшего, Мстиславича Всеволода, а следующего – Изяслава.

Это было плохое решение, и братья снова все поменяли, теперь в Переяславле сел следующий за Ярополком брат Вячеслав. Но в воздухе витало что-то такое, что заставило Юрия не возвращаться в свой Суздаль, а остаться в подаренном когда-то отцом Городце-Остерском. И не зря. Вячеславу быстро надоел беспокойный Переяславль, и он постарался вернуться в свой Туров.

Начался новый невообразимый передел Руси, при котором кто-то сумел закрепиться там, где и не ждал, кто-то, наоборот, все потерять. Так остался без дел Изяслав, которому пришлось уехать к старшему брату Всеволоду в Новгород. Этот сын Мстислава Великого, племянник Юрия, принесет еще немало хлопот и даже горя своему дяде.

Вообще-то они были ровесниками, но так получалось, что Изяславу всегда перепадало больше, чем его дяде, Юрию, именно он путешествовал с Даниилом в Святую землю, что вызвало у Юрия сильную зависть…

– Князь, – Кузьма смотрел просто умоляюще, – может, домой, а? Ну к чему тебе, Юрий Владимирович, этот Переяславль?

Сказал и едва успел увернуться от запущенного в голову кубка, следом загремел голос князя:

– Дурень! Это моя отчина и путь к Киеву!

– А Киев зачем? – уже совсем тоскливо поинтересовался Кузьма, на всякий случай убедившись, что под рукой у Юрия нет ничего тяжелого.

– Поди прочь!

Кузьма не ушел, он с укоризненным видом принялся вытирать лужу, пролитую из брошенного кубка, словно для этого мало холопов, ворча себе под нос, но так, чтобы князю было хорошо слышно:

– Вот сколько говаривал Шимонович, что хуже нет – на двух лавках сидеть, непременно свалишься, обе потерявши…

Юрий и без Кузьмы понимал, что делает не то. Его душа уже рвалась в Суздаль, посмотреть, как там его сыновья, как идет покос, строительство, но и бросить начатое он тоже не мог.

Не допустив на переяславльский стол племянников и убедившись, что Вячеслав в таком трудном городе править попросту не способен, Юрий Владимирович встал перед выбором: бросить все и вернуться или остаться в Переяславле самому. Вообще-то Мономах так сидел – был князем и Ростовским, и Переяславльским. Но у Мономаха не было таких бешеных племянников.

И все же Юрий сдаваться не собирался. Он взял Переяславль под себя, отдав дань от Ростова Великому князю Ярополку.

Новгородские дела

Страдалец Всеволод Мстиславич возвратился в Новгород и сразу почувствовал, что ему не слишком рады. Самолюбивые новгородцы не смогли простить князю то, что он так легко сбежал от них в Переяславль, и теперь смотрели на него косо. Единственной поддержкой стал приехавший туда же брат Изяслав Мстиславич. Все познается в сравнении, только поговорив с братом, Всеволод осознал, что его дела не так уж плохи, новгородцы хотя и ворчат, но терпят князя, а вот Изяслав и вовсе остался без удела.

Рослый, красивый, воинственный Изяслав, очень похожий на их отца Мстислава, казалось, должен бы очень глянуться Новгороду, ведь любили же новгородцы князя Мстислава, ох, как любили! Но быть похожим на отца – не значит снискать любовь так же, как он. Мстислава просто терпели.

Новгород-то терпел, а вот сам Мстислав – нет. Не мог он простить Юрия Владимировича, из-за требований которого остался без земли. Сам так вон сидит на двух княжествах – и в Переяславле, и Ростово-Суздальская земля под ним. Не раз говорили об этом братья за братиной, и с каждым днем все чаще звучала мысль отобрать у Юрия его Залесье, хватит с него Переяславля!

С княжьего двора такие мысли быстро перекинулись на вечевую площадь перед Софией. В Новгороде нашлось немало тех, кто готов был пограбить стремительно богатевших соседей, тем более когда их князь далече. Но на вече Новгород раз за разом делился на две части: тех, кто хоть завтра в поход, и тех, кто против. Крик стоял немыслимый, но переорать друг дружку никак не могли, а потому все лето медлили.

Прознав о непорядках, митрополит Михаил наложил на весь город епитимью за такие глупости. Сначала страшно смутились, испугались, но кого это когда попытка усовестить издалека останавливала? Накануне Троицына дня вечевой колокол снова звал к Софии. Собираясь, новгородцы заранее закатывали рукава рубах и подхватывали дреколье, понимая, что просто криком дело не обойдется. Так и есть, стычка произошла на мосту – самом обычном месте для выяснения отношений между несогласными.

В келью к новгородскому епископу Нифонту почти вбежал инок Исайя:

– Владыка, там…

Что именно «там», и объяснять не нужно – новгородцы даже до веча не дотерпели, начали драку прямо на мосту. Слово за слово, в ход пошли кулаки и дреколье. Уже держались за свороченные носы первые пострадавшие, уже летели в воду первые сброшенные, истошно кричала какая-то баба над своим лежавшим с разбитым лицом мужем, уже лица красные, а в глазах бешенство, и все равно кто кого и за что, главное – ударить!

– А ну разойдись, чертовы дети! – епископ с большим крестом в руке метнулся между самыми драчливыми на середине моста.

На мгновение новгородцы обомлели, замерли, но почти сразу кто-то посоветовал:

– Владыка, ты бы шел отсюда, ненароком зашибем…

– Я те зашибу! – голос Нифонта неожиданно перекрыл все остальные голоса, заставил замолчать. – Разойдись! Кто ослушается – прокляну!

Не сразу, но подчинились, только надолго ли?

А тут послание митрополита Михаила… Но новгородцы нашли выход, отправили в Киев целое посольство, а на ростовские земли все равно собрались.

Шли по Волге, ежедневно собираясь и ругаясь. Недовольные сами собой, на том же собранном вече отняли посадничество у Петрилы Микульчича и поставили на его место Иванку Павловича. Помогло мало, все равно половина упорно тянула домой. В конце концов решили вернуться и подготовиться получше.

Изяслав просто бесился, слушая все эти споры и шатания, а потому в Новгород возвращаться не стал, остался в Волоке-Ламском.

Юрий в это время помогал старшему брату, Великому князю Ярополку, в борьбе против черниговских князей.

Но ни новгородцы, ни князь Всеволод не успокоились. Их не остановило даже то, что митрополит Михаил сам приехал унимать ретивых любителей завоевывать чужие земли.

И снова шумело вече, пытались увещевать неразумных горожан митрополит и епископ, новгородцы словно с цепи сорвались, теперь уже сомневающихся почему-то не было, даже пророчества митрополита, что если пойдут, то будут биты, не помогло. Его самого силой задержали в городе, чтобы не сообщил о предстоящем походе в Суздаль.

Сообщили и без него, но в последний день декабря огромное войско все же выступило из Новгорода снова в направлении Волги. Сразу почувствовали, что поход будет нелегким, мороз, метель, бесконечный снег… А суздальцы справились и без князя Юрия Владимировича, были у них и силы, и воеводы…

Новгородцы, перемерзшие и измученные трудным переходом, и вовсе потеряли боевой дух, когда увидели войско, какое выставила против них Ростово-Суздальская земля на реке Кубре на Ждане-горе. Может, и хотели бы повернуть обратно, да поздно уже. Разгром новгородцев оказался полным, хотя и суздальцев погибло тоже немало. Но у новгородцев не вернулись оба посадника – и бывший Петрило Микульчич, и новый Иванко Павлович, да еще много кто. Князю Всеволоду удалось бежать с остатками своего войска.

А князь Юрий Владимирович был вынужден в это время разбираться с делами вокруг Переяславля и Чернигова. Воевать вместе с братьями, Ярополком и Андреем, против черниговских князей и против половцев. Конечно, это мало понравилось суздальцам, Шимонович даже отправил своему бывшему подопечному, который теперь редко слушал старого тысяцкого, гневное письмо с укором, что о делах брата думает, а о собственных забыл.

Но Юрий, считая себя обязанным помогать Великому князю, все же вернулся в Суздаль только тогда, когда с черниговскими князьями и с половцами был заключен мир.

В Суздале косились обиженные бояре и даже простые горожане, Юрий дал себе слово не бросать свое княжество, чтобы не было беды.

А в Новгороде происходили странные события. После разгрома на Ждане-горе прошло больше года, когда новгородцы, сговорившись с псковичами и ладожанами, вдруг встали против князя Всеволода Мстиславича. Такого еще никогда не было, князя могли не принять, прогнать, но чтоб под замок сажать…

Два месяца бедолага просидел взаперти, пока не решили отправить его из города.

Почему вдруг теперь новгородцы решили спровадить Всеволода Мстиславича, они и сами объяснить не смогли бы. Просто вдруг «вспомнили», что он «не блюдет простого народа», словно раньше этого не замечали. И до такой степени возмутились, что посадили под замок в Епископский дом всю княжью семью – его, жену, детей и тещу, а к Святославу отправили гонца с предложением занять Новгородский стол. Святослав Ольгович, тот самый, с которым одновременно женился Гюрги (Юрий) Владимирович, взяв каждый по половецкой княжне, долго не раздумывал, да и бедолага Всеволод от себя прибавил, чтоб приезжал поскорее, освободил его из-под стражи и позволил уехать.

Кто же от такого предложения откажется, тем более Святослав, сидевший словно нахлебником без удела? Обрадовался, подхватил свою Екатерину и двоих деток малых и помчался в Новгород. Казалось, жизнь начала налаживаться.

Семейная-то не задалась как-то сразу, за столько лет детей у них было всего двое – дочка Елена и сыночек Олег, в то время как у Гюрги сыпались, как горох, сыновья. Даром что его Олена маленькой да тоненькой была, а вон какой плодовитой оказалась! Екатерина снова в тяжести, но радости от не выживавших дочек у Святослава не было.

Но теперь он словно снова родился, ходил, поглядывая на всех вокруг свысока и вроде чуть заносчиво. Кто помнил о том, каковы новгородцы, только головами покачивали, ведь как позвали, так могут и прогнать. Но говорить об этом Святославу Ольговичу вслух как-то не хотелось, уж очень суровой была судьба в отношении этого князя.

С малых лет все не ладилось. Когда-то его отец Олег Святославич, прозванный за свое мыканье Гориславичем, связался с половцами, оказался в плену в Византии, но там судьба ему улыбнулась – женился на знатной гречанке Феофании. Пленником быть перестал, детки родились, в Тмутаракань вернулись. Но пришло время выбирать, и Олег Святославич предал свою Феофанию, вытащившую его из плена, чтобы… жениться на половчанке ради выгоды. Обретя родственные связи с половецким ханом, князь потерял умную, прекрасно справлявшуюся с хозяйством немалого города жену. Гордая Феофания ни укорять, ни умолять не стала, вернулась в Византию с одной дочерью, потому как сыновья уже были в дружине с отцом, им мать не слишком нужна.

Вот и получилось, что первые два сына, Всеволод и Глеб, родились от гречанки, а вторые, Святослав и Игорь, от половчанки, хотя Тмутаракани уже и не знали. Отец взялся отвоевывать Черниговское княжество, где сидел Владимир Мономах. Получилось, вернул, вернее, Мономах, чувствуя его силу и не желая воевать, уступил. Но Черниговский удел для четверых сыновей не слишком просторен, к тому же Олег Святославич не забывал, что его отец старше отца Мономаха, и после Святополка должен бы править он, Олег. Но все же князь чувствовал, насколько нелюбим киевлянами, и воевать с Мономахом за Киевский стол не решился. Укатали Сивку крутые горки, притих буйный Олег Святославич с годами, отвоевал Черниговский удел и успокоился.

Зато не успокоились его старший и младший сыновья – Всеволод и Игорь. Всеволод считал за Мономахом себя Великим князем, но его опередил Мономахов старший сын Мстислав. И снова здесь роль сыграли пристрастия киевлян, Мстислава захотели видеть Великим князем. Он и правил разумно семь лет, так что Великим прозвали. Всеволод Ольгович даже женился на его дочери и явно метил на место тестя, да не удалось. Великим князем стал брат Мстислава, Ярополк, а остальные Мономашичи, Вячеслав, Андрей и, главное, Юрий, поддержали.

Святослав на Киевский стол не метил, прекрасно понимая, что тот не по зубам, а потому был рад поехать в Новгород, оставив своих воинственных беспокойных братьев Всеволода и Игоря Ольговичей следить за Киевом. Следили черниговские князья не зря, после смерти Ярополка на престоле сел следующий Мономашич – Вячеслав, но Всеволоду быстро удалось с ним «договориться».

Но пока братья пристально наблюдали за Киевом, Святослав пытался прижиться в Новгороде. Зря он думал, что если сами позвали, то все сойдет с рук.

У Святослава Ольговича своего удела не было, а потому и княжьего дворца, полного барахла, тоже. Его обоз не отличался особыми размерами. Но княжий терем в Ракоме со времен князя Ярослава всем обеспечен, бедствовать не пришлось. Да и княгиня Святославова непривередлива, что есть, того и достаточно. Кроме того, Екатерина была на сносях, сразу по прибытии родила еще одну дочку – Анастасию.

В город въехал честь по чести, на вече показался, обещал хранить Новгород и судить по «Правде» и справедливости. Горожанам понравилось. Правда, не все желали ухода Всеволода, даже посадник был против и вместе со многими знатными горожанами вдруг подался в Псков. Святославу бы насторожиться, но он пока упивался своим новым положением – князя с уделом, да еще каким богатым, что легкомысленно махнул на все рукой.

Освобожденный из-под стражи новым князем Всеволод Мстиславич оставил в заложниках в Новгороде своего сына Владимира и уехал в Киев, где Великий князь выделил ему Вышгород, почетный, но очень небогатый. И тогда Всеволод решил попытать счастья во Пскове, тем более оттуда уже звали бывший посадник и другие его сторонники.

Святослав ходил по терему гоголем, поглядывая на дружину с усмешкой: вот, мол, я каков! Он готов был решать все споры в пользу новгородцев в благодарность за избрание, но быстро оказалось, что спорят они меж собой и еще с… его дружиной! Новый посадник Якун не мог найти себе места, нутром чуя крупные неприятности именно из-за вольности княжьих дружинников, больно задиристы и вели себя, словно варяги. Но у Новгорода и на варягов управа находилась. Пробовал говорить Святославу Ольговичу, но князь только отмахивался:

– Я без дружины – никто. Небось не обидят твоих новгородцев.

Ошибся, обидели, да еще как! И отличился сам князь.

К Святославу пришел с просьбой разобраться брат бывшего новгородского тысяцкого – Петрилы Микульчича. Дело вроде странное, такое, в какие и соваться не следует, но князь вмешался на свое счастье (или несчастье?). Причиной вмешательства оказалась виновница заварившейся бучи дочь погибшего тысяцкого – Мария Петриловна.

Дочери Петрилы Микульчича ставили в вину гибель мужа – новгородского сотника Громилы Силыча, которого, по совести говоря, угробили Святославовы дружинники. Но сородичи сотника обвинили в соучастии женку, мол, неверна была, и изгнали ее со двора. Чего хотел дядя красавицы, он, пожалуй, не знал и сам, защиты, и все тут. А какой? Заставить вернуть вдову в дом? Так ведь ей житья там не будет. Открыто наказать своих дружинников, да еще чтоб сказали, что Мария не виновна? Никогда князь на такое не пойдет. Куда ни кинь, всюду клин.

Но Святослав, глядя на крепкую, аппетитную вдовушку, которую, кажется, мало печалила мужнина смерть, думал совсем не о суде над дружинниками или созыве веча. Мария Петриловна пришлась ему по сердцу, да так, что объявил, мол, оставляет ее у себя в тереме, пока во всем не разберется. Сначала у брата тысяцкого взыграло: что ж это за защита, ежели бабу вот так при себе оставляют?! Такого позора в их роду не бывало, у князя больно масляно глаза на вдову блестели, для чего оставлял, и объяснять не надо. Но тут свое слово сказала строптивая Мария Петриловна, видно, решила, что с князем и наложницей лучше, чем на дворе у родни опостылевшего мужа. Вдова глазами на дядю сверкнула:

– Сказано, князь разберется!

Боярин хотел было пригрозить, что потом и на свой двор тоже не пустит, но чуть подумал и махнул рукой:

– А… с вами, бабами, тут!..

Глядя вслед уходившему дяде, Мария Петриловна поинтересовалась у Святослава:

– Пересказать ли, князь, каково с нелюбым мужем было?

И голос вдовы звучал так ласково да заманчиво…

Княгини она не боялась совсем, Екатерина все же с молоком матери впитала уверенность, что жен может быть много и мешать супругу любить их всех не следует. Но Святослав не на ту напал, Мария не собиралась становиться просто наложницей, у нее были совсем другие планы… Только перехватив масленый взгляд князя, шустрая вдова уже знала чего хочет и как будет этого добиваться.

– Расскажи, расскажи…

– Да тут ли при людях? – вроде даже смутилась вдова.

У Святослава еще были дела, потому пришлось назначить другое время и другое место для беседы, сгорая при этом от нетерпения.

– А до той поры что же, на крыльце сидеть да горевать?

– Нет, что ты, что ты!

Распорядился, чтобы и горницу выделили, и слуг дали. Успел шепнуть:

– Сам приду. Вечером.

До вечера он едва дотянул, князю уж шестой десяток, но в горницу к новой любушке скользнул, точно парень на первое свидание. Боялся, что встретит неласково, но Мария знала, что делать. У Святослава женка только родила, потому он истосковался по горячей ласке, разве что девки развлекали, но то девки, а она желала стать княгиней… На шею бросилась, точно прося защиты:

– Князь, спаси от пересудов людских! Недоброе уже и на твоем дворе обо мне говорят!

Почувствовав на своей шее крепкие руки, а вплотную молодое горячее тело, Святослав уже не мог противиться зову плоти.

– Кто смеет?

– Да кто я такая? Как тебя увидела, так и голову потеряла… муж нелюб стал, и свет не мил…

Если до сих пор он еще мог сопротивляться хоть мысленно, то теперь и эта преграда пала.

– Так ты из-за меня… мужа-то?

Мария подняла на князя большие, блестящие от слез глаза:

– А то?

– Ну… ты это…

Она оказалась горяча, ох как горяча! Стонала и губы закусывала так, что Святослав почувствовал себя снова молодым и сильным.

Ушел князь от вдовушки только под утро, шальной и готовый ради нее на все. А Мария Петриловна, глядя ему вслед, с удовольствием потянулась:

– Добро, князюшка, больше без венчания ты у меня такого не получишь. Да и после венчания тоже, придумаем, как отвадить.

Как она собиралась венчаться со Святославом, уже имевшим жену, пока не знала, но знала, что это будет.

На следующий вечер дверь в горницу оказалась заперта, а сама Мария после того утром объяснила:

– Грешно это – невенчанным так любиться. Я раз уступила и весь день проревела, каясь. Грех.

Говорила, а сама смотрела такими глазами, что хотелось снова повалить на постель и насладиться жаром ее тела.

Но Святослав не мог придумать, как быть с Екатериной. Она сама подвинулась бы, уступая супружеское ложе, да от венчания куда денешься? Как венчаться, будучи венчанным?

Князь отправился к новгородскому епископу Нифонту. Нифонт не слишком жаловал нового князя, и его надо было сначала задобрить. Епископ, как всегда в Новгороде, вес среди горожан имел большой, его слово значило многое.

Он с удивлением встретил Святослава, хотя и знал уже о Петриловой непутевой дочери и о том, что князь пригрел вдову у себя. Хотел пожурить, мол, непотребство это, но Святослав его опередил:

– Благослови, святой отец.

Нифонт хмыкнул:

– Это смотря на что…

– Мыслю твердый налог для церкви ввести и земельку выделить, чтобы не было спора ни в размерах, ни в сборе дани.

– Хм…

Нифонт прекрасно понимал, что это просто взятка, но отказываться от нее не собирался, действительно, неопределенность в сборе дани для церкви епископа тяготила, приходилось напоминать или просто ждать.

– Отобедай со мной, князь. Правда, ноне день постный, понравится ли?

– С тобой рядом, святой отец, и сухая корка яством покажется.

Ишь как запел! Чего хочет-то, развода? А ну как его княгиня не согласна будет, все же после стольких лет детки теперь есть, третьего вон родила…

За обедом говорили все о том, о сем. Епископ передавал жалобы новгородцев на самоволие дружины, напоминал, что горожане всегда честь своих женок блюли и в обиду их не давали, случись что, плохо может закончиться. Святослав кивал, соглашаясь, что грешно на чужое зариться, будь женка или добро. Воспользовавшись минутой, сказал и то, зачем, собственно, шел:

– Вот и я, хотя не первой молодости, женку хочу взять… Не жить же в грехе.

– Да ведь у тебя, Святослав Ольгович, есть княгиня.

Святослав вздохнул:

– Дитем совсем женили на половчанке. Столько лет тепла не чую, точно чурка какая рядом. Женку встретил по себе, венчай, святой отец, чтоб не блудил поневоле!

– А прежнюю куда?

– Половчанку-то? А никуда. Не в счет та, она так и осталась степнячкой. Деток не оставлю, будут во всем первыми.

Епископ встал во весь свой немалый рост, в глазах его появилось что-то нехорошее:

– Ты, князь, говори, да не заговаривайся. Перед свадьбой ее крестили? Имя Екатерина небось не ханом Алепой дадено было?

– Крестили, да только…

– Что – только? Венчан? Значит, и живи венчанным, а все остальное – блуд! И венчать тебя еще раз при живой женке не стану, не на то поставлен. Прости, Святослав Ольгович, неможется мне что-то…

Сказал и вышел твердой походкой, оставив князя одного. По этой походке отнюдь не чувствовалось, что епископу «неможется». Ах ты ж старый строптивец! Но отказываться от назначенной дани теперь нельзя, некрасиво…

Святослав злился сам на себя, чего бы сначала не завести осторожно разговор о возможной женитьбе? Но потом подумал, что епископ прав, негоже так-то. Оставалось уговорить Марию Петриловну жить невенчанной. А что, если уж так люб, то потерпит, а там, может, и епископа уговорить удастся или придумать что другое…

Но не на ту напал, почувствовав, что возможность стать княгиней под вопросом, Мария Петриловна решилась на отчаянный шаг. Вокруг действительно уже шептались, да и сама понимала, что в наложницах у князя долго не продержишься, горячих да ловких во всяком городе пруд пруди. Тихонько попросила Святослава прийти ввечеру.

Тот поспешил, однако предчувствуя непростой разговор. Святослав, как все мужчины, боялся женских слез и что сказать, просто не знал. Но вдова встретила его спокойно, сказала, что попрощаться хочет.

– Чего это? Али плохо тебе у меня в тереме?

– Хорошо, да только как могу дольше оставаться?

Она замолчала, ожидая, что скажет, а Святослав просто не знал, с чего начать, пришлось Марии самой, все самой.

– Мне теперь один путь – в омут головой. – Она подняла руку, останавливая его удивленное возражение. – В тяжести я, князь, а как дитю жизнь давать, ежели без мужа?

Пользуясь тем, что он обомлел от такого известия, вдова залилась слезами:

– Знаю, что грех великий, но куда мне? И здесь наложницей жить не смогу, плевать вслед станут.

– Да я им!

– На всякий роток не накинешь платок. А сыну как скажу, кто его отец? Нет, уж лучше в омут. Проститься вот хотела, в последний раз тебя поцеловать, обнять…

Святослав, почувствовав на своих губах ее горячие губы, а на шее – руки, снова потерял голову. И снова очнулся только к утру опустошенный, счастливый и несчастный одновременно. Он не мог отказаться от такой женщины, но и жениться на ней не мог.

Видя, что даже таким способом из Святослава не выбить обещание жениться, Мария задумалась, что же делать теперь.

– Прощай, Святослав Ольгович. Было мне с тобой хорошо, да ты сам нашу с сыном судьбу решил. Не поминай лихом. Иди, тебе пора. Да и мне тоже.

Она стояла, переплетая густые волосы, стройная, красивая… совсем не как немолодая уже годами Екатерина. Святослав обхватил сзади, горячо зашептал:

– Не уходи. Женюсь! К епископу ныне ходил, отказал он, так другого найдем. Повенчают.

Мария грустно покачала головой:

– Коли епископ отказался, кто повенчает?

– Духовника своего заставлю. Он без меня никуда, повенчает.

И вдруг его самого смутил такой поворот:

– А ты-то не боишься, все же у меня венчанная женка есть…

Мария, осознав, что задуманное получилось, обхватила его шею и прижалась, радуясь уже неподдельно:

– Я с тобой на все согласна! Не мне венчание нужно, а чтоб дите законным было да люди вслед не болтали.

Венчание состоялось, и провел его действительно княжий духовник, за что епископ Нифонт страшно на него гневался.

Мария Петриловна, став княгиней, родила, но не сына, а дочку, и чуть раньше срока. Отговорилась тем, что из-за переживаний раньше времени и получилось. Князю вовсе ни к чему было знать, что дите у новой жены завелось как раз тогда, когда и был погублен неугодный муж Громила Силыч.

А переживать было отчего. Пока князь Святослав Ольгович миловался с Марией, уламывал епископа да венчался, изгнанный Всеволод Мстиславич без дела не сидел. Его не устроил Вышгород, и князь решил сесть в Пскове.

Пригород (то есть зависимый город) Новгорода, Псков, всегда мечтал стать самостоятельным, и временами ему это удавалось. Потом на Новгородский стол садился сильный князь, и Псков снова становился зависимым. Но сейчас в Новгороде сильного князя не было, а псковичи получали одного из Мстиславичей, сила которых еще не избыла.

Дважды венчанному Святославу Ольговичу стало не до молодой жены. В Новгород принесли известие о приходе в Псков Всеволода Мстиславича с дружиной. И полоцкий князь пройти своими землями не помешал. Это было уже серьезной угрозой, тут не до жарких ласк новой жены. Но та и не настаивала, она занялась обустройством своей жизни. Первой супруге пришлось съехать не только из княжьего терема, но и вовсе в детинец, где ей помог найти местечко епископ Нифонт.

Угроза была нешуточной, и Святослав срочно отправил гонца к брату Глебу, княжившему в Курске, с просьбой о помощи, а еще к половецким родственникам, совсем забыв, что только что, по сути, предал собственную жену-половчанку. Как представлял себе проход половцев до псковских земель князь Святослав, неизвестно, но вот полоцкий князь не представлял никак! Да и Псков тоже!

Новгородский посадник Якун, поставленный князем Святославом, ходил хмурым уже который день. Из Пскова сообщили, что псковитяне решили за своего князя стоять насмерть, а потому завалили все дороги засеками, изготовившись к отражению нападения. В самом Новгороде пожгли дома сторонников Всеволода и обложили их большой данью, чтобы вооружить ополчение.

Князь Святослав вышел навстречу половцам, которую назначили в верховьях Ловати у Дубровны. Да только зря князь изображал деятельность, пропускать через свои земли черниговские и половецкие рати никто в Полоцком княжестве не собирался, а потому к Дубровне помощь новгородцам не пришла. Постояв немного и осознав, что в одиночку ему со Всеволодом не справиться, Святослав решил сделать вид, что не желает проливать кровь сородичей и судьбу вручает Господу.

Вернулись в Новгород ни с чем. После столь шумной подготовки и ухода это выглядело некрасиво. Псков остался самостоятельным, а вот с Новгородом поссорились все. Все остальные княжества, кроме Черниговского, где сидел брат Святослава Ольговича, Всеволод, оказались Новгороду враждебны. И как бы ни был богат город, хлебушек он получал с Юга.

А изгнанный Всеволод не просто пришелся по вкусу псковитянам, но и своим заступничеством, благотворительностью, незлобивостью заслужил быть причисленным к лику святых! Вот когда пожалели новгородцы, что выгнали князя… но было поздно.

Кучковна

Степан Кучка всегда держался среди ростовских бояр особняком. Он не любил сидения со знатными боярами, где больше времени уделялось выяснению, кто кого знатней и чей род старше. Кучку раздражало то, что бояре не желали видеть перемен, видеть свою выгоду в развитии Ростовской земли. И Степан часто понимал досаду князя Юрия Владимировича и его тысяцкого Георгия Шимоновича на медлительность боярства, для которого, кажется, главным было – не допустить перемен. Злился: им бы сидеть, точно свинье в луже, где тепло и грязно, только бы не трогали!

У самого Кучки владения были такими, что любой позавидует, но вовсе не из-за размеров, а потому что все с умом использовалось, всему свое место и время, от всего своя корысть.

Князь куда моложе боярина, но Кучка уже наслышан о том, что Юрий Владимирович сманивает на Суздальские земли переселенцев, которые готовы покинуть свои дома в южных княжествах, боясь половецких набегов. Знал и о том, что поддерживал сына в том сам Мономах, а князь на новом месте первые два-три года не брал с переселенцев полетного, напротив, помогал обзавестись немудреным хозяйством и только потом определял, сколько платить должно. Но и после не обдирал как липку.

Так же поступал в своих землях и Степан Кучка. И у него переселенцам были рады, помогали встать на ноги. Чем больше людей на твоих землях сидит, тем они богаче. Что толку с пустого Ополья? А у Кучки были все условия для доброго хозяйства – и для пашни места хватало, и для рыбной ловли речек, и леса богатые, и путь водный есть, не такой, чтоб на нем град, как Ярославль, ставить, но если волоки удобные сделать, так и град можно.

И семьей Кучка не обделен – два сына-красавца и дочь такова, что всякий чужой, кто видел Улиту, шею сворачивал. Свои не рисковали заглядываться, зная крутой нрав боярина. А еще у Степана Кучки молодая женка, потому как вдовцом в его годы быть рановато. И женка – тоже красавица, только для нее дальние владения мужа – скука смертная, женка все больше Ростов любила, как раз то, что сам Кучка терпеть не мог.

Но чего ни сделаешь для красавицы, тем паче любой? Приходилось частенько возить боярыню в Ростов то на торжище (а как иначе ей украшения да ткани для нарядов выбирать?), то просто родню проведать… Еще одна задумка у боярина была, брал с собой в Ростов и Улиту, ведь она девка почти на выданье, замуж, может, и рановато, отец подождал бы, а вот женишкам возможным загодя показать не грех.

Вот и на сей раз отправились всем семейством – людей посмотреть да себя показать. Ростовские хоромы Кучки знал всякий, боярин, хозяйственный во всем, сил на их содержание не жалел. А все потому, что понимал: по хоромам и о его делах судить будут.

На сей раз у Кучки и своя забота была. Охранные грамоты на свои земли он получал от князя Владимира Мономаха, и хотя их никто не оспаривал, кто знает, как завтра повернет. Великие князья меняются что погода весной, а в Ростовской земле столько лет уже не просто Мономашичи, а прочно сел Юрий Владимирович. Пару лет назад Юрий Владимирович уехал в Переяславль, решив, что отчину упускать грешно, да и завяз там в княжьих междоусобицах на несколько лет. За это время новгородцы дважды пытались прийти на ростовские земли, в первый раз с полпути вернулись, а второй были биты на Ждане-горе.

Переяславль Юрий Владимирович не удержал, хотя смог закрепить за собой Городец-Остерский, и вернулся в Ростов, вернее, привычно – в Суздаль. И вот теперь князь, вполне разумно решив, что границы Ростово-Суздальской земли не укреплены, начал ставить новые города в устьях впадавших в Волгу рек. Первым была очередь Кснятина на Нерли Волжской, за ним последовали Тверь на Тверце, Шоша и Дубна на своих речках, Угличе Поле и Молога… Ростовские бояре неодинаково приняли такую строительную активность князя, не всем хотелось, чтобы он оставался в княжестве.

Вот и Степан Кучка тоже задумался. Конечно, набег новгородцев ясно показал, что от них защищаться нечем, князь, верно, ставит крепости и от булгар, и от своих же племянников. Но, отгораживаясь от Новгородской земли, не закрывает ли он тем самым торговлю с ней? Куда будет идти суздальский хлеб, если его не примет Новгород? И что будет, если новгородцы волоки закроют?

Но еще больше Кучку все же волновали собственные вопросы с жалованными грамотами. Насколько серьезно сел в Суздале Юрий Владимирович, не потянет ли его снова поменять Ростов на Переяславль? Если сел прочно, уверовав наконец, что это его земля, то надо у него и просить возобновить грамоты, выданные отцом. А ежели нет, то и помолчать пока следует, мало ли что завтра случится?

Обычно Кучка ездил в Ростов раза два, иногда три зимой и столько же в начале осени. Но этой зимой прихворнул крепко, не был в городе, а потом дороги развезло, половодье широким было, и вот теперь уже в середине весны, когда сошла вода и стало можно и проплыть, не рискуя ни на что налететь, и даже проехать, собрался в город к радости жены и дочери, которым не терпелось повидаться с подругами и узнать новости.

Ростов встретил боярина, как всегда, шумом, гамом, многолюдьем, какого пока не бывало в его собственных владениях, заставив задуматься, а хочет ли он вот такого же или лучше сидеть за своими лесами тихо, лишь изредка вот так показываясь на люди. В глубине души он уже давно знал ответ: сам не хочет, и даже женку приучил бы постепенно к домоседству. Никуда не делась бы, сидела, глядя в окошко на Неглинную и окрест. Но вот для детей иное нужно, если мыслить о них и внуках, то надо расширяться, даже его владения внукам будут малы, значит, надо либо прикупить, либо, что гораздо лучше, получить охранные грамоты еще и на округу, благо пока она никому не нужна.

Вот об этом и размышлял боярин Степан Кучка, рассеянно оглядывая свой ростовский двор. Но долго бездумно глазеть не пришлось, взыграло внутри при виде непорядка. Всегда знал, что тиуны народ вороватый и бестолковый, вечно делали все не так, как сделал бы сам, но всякий раз ярился, когда получал подтверждение своей уверенности.

Вот и сейчас принялся орать, отчего на шее вздулись жилы, а лицо стало багровым. Орал, в общем-то, по делу, но супруга все равно поморщилась и потянула падчерицу в дом:

– Пойдем, пусть себе ругается.

Отношения у Улиты с Кучковной были сложными. С одной стороны, хитрая мачеха, прекрасно понимая, что дочь у отца любимица, старалась с ней не ссориться, напротив, всячески выказывала свое расположение, с другой – временами в сладком голосе Кучковны звучало столько лжи, что Улиту просто передергивало. Но и она старалась с мачехой ладить, все же отец и женку любил тоже. Негоже заставлять его выбирать между двумя женщинами. Кроме того, Улита хорошо понимала, что от мачехи в немалой степени будет зависеть, за кого выдадут замуж. Рисковать всем своим будущим из-за строптивости не следовало.

Пока хозяин распекал тиуна и челядь за нерадивость, боярыня и боярышня успели переодеться и даже чуть перекусить.

Кучка зашел в дом, нервно дергая плечом и даже щекой. Приставать к такому с расспросами значило быть обруганной даже жене или дочери, потому молчали. Но хозяин их словно не заметил. И все же, чуть подождав, Кучковна сладко пропела:

– Мы на торжище сходим, Улите лент нужно новых…

Она всегда отговаривалась надобностью падчерицы. Боярин фыркнул:

– Какое торжище, коли скоро темнеть начнет? Ждут вас там!

Конечно, им не хотелось сидеть рядом с сердитым хозяином, но он был прав, поздно уже. Выручила пришедшая родственница Кучковны, Анна. Кучка остался додумывать свои думы в одиночестве, женщины ушли на свою половину, у Анны накопилось множество новостей, которые требовали немедленного пересказа. Степан Иванович не запрещал супруге слушать, твердил только, чтобы сама поменьше говорила. Кучковна дивилась:

– О чем я могу говорить? О том, что нынче овес уродился или сколько меда накачали? Так это никому в Ростове не интересно.

Зато из болтовни подруг и родственниц супруги Кучка мог узнать иногда куда больше, чем из осторожных разговоров бояр.

Так и в этот раз. Уже разболокиваясь при помощи сенной девки, чтобы ложиться спать, Кучковна сладко зевнула:

– Анна много чего рассказала… У князя Юрия Владимировича перемены. Сказывать ли?

Боярин тоже широко зевнул и согласился, мелко крестя распахнутый в зевке рот:

– Сказывай…

Девка скользнула за дверь, плотно прикрыв ее, помнила, что хозяева не любят, чтоб подслушивали, можно и порку заработать.

– Княгиня его, половчанка, померла. Говорят, на охоте кабанище здоровенный сшиб, мол, кровью изошла. А я другое мыслю: скинула она, потому как в седле чуть не до самых родов мотается.

Эта новость мало заинтересовала боярина, вздохнул, перекрестившись и пожелав земли пухом, но не больше. Жена изумленно воззрилась на мужа:

– Ты не понял, что ли? Князь, говорю, ныне вдовый. Вдовый, понимаешь?

– Хочешь, чтобы я его пожалел?

– А еще говорят, что Кучка сообразительный. Ему женка будет нужна…

– Ну?

– А у тебя дочь почти на выданье…

– Тю, дура! Сколь ему лет и сколь Улите.

– И что? Старый конь борозды не испортит, а Улита старше своих годков выглядит.

– Да у него сыновья взрослые, давно женить пора. Князь на сколько Улиты старше?

– А ты меня на сколько? – только что не уперла руки в бока Кучковна.

– Вот дурная баба. Угомонись, не о том говоришь. Что еще? Или все новости таковы?

Конечно, резон в словах боярыни был, только как ей объяснить, что Юрий Владимирович – князь, а он, Степан Кучка, простой боярин не из самых знатных. С чего бы князю на боярской дочери жениться?

А супруга продолжала.

– А новгородцы выгнали князя Всеволода Мстиславича, тот сел во Пскове… а недавно помер…

Вот это была новость! Многого Кучка не знал, живя в своем имении. Он даже присел, уставившись в лицо жены. Боярыня не поняла, что именно так заинтересовало мужа, а потому замолчала. Он не верит, что ли? Так ведь за что купила, за то и продает, Анна так сказала про новгородцев…

– А в Новгороде кто?

– Кажется, Святослав Ольгович…

– Кто?!

– Ну, откель я знаю!

Она продолжила сыпать местными новостями: кто с кем поссорился, кто на кого плюнул, кто кому кумом стал… Это Кучка слушал уже вполуха, как жужжание попавшей в паутину мухи. И вдруг сквозь поток неинтересных ему слов уловил нужное:

– Хлеб в новгородские земли пока не возят…

– Кто?

– Все… и суздальские, и смоленские, и киевские…

Та-ак… На дворе апрель, если новгородцы просидели зиму без хлеба, то они скоро выгонят и этого князя. Кто следующий? Сколько ни думал, не мог угадать. Новгородцы таковы, что любого могут пригласить и любого же выгнать. Чем им не понравился Всеволод Мстиславич? Спокойней и добрей князя не найти, а что поход на Ростов не удался, так мало ли кто где поражение терпит…

Эта новость поважней предстоящей женитьбы князя. Боярыня так не считала, каждому – свое, она решила, что надо изыскать повод, чтобы встретиться с князем Юрием Владимировичем, ненароком показать ему Улиту, говорят, он любит молодых и красивых, вдруг глянется? Ну и что, что немолод, что она не ровня? Ровню выбирают по молодости, когда еще детям рождаться да для пользы дела нужно, а в таком-то возрасте можно и по любви жениться, чай, не мальчик уже. По расчету пусть вон сыновей женит.

У Кучковны даже сердце сладко запело от призрачной возможности стать княжьей тещей. Выслушав в пятый раз ее стенания, Кучка махнул рукой:

– Ну, ищи эту возможность! К тому же у князя сыновья есть, как раз Улите сгодились бы.

Жена фыркнула:

– Чего это – сыновья?! Кем они станут, князьями мелких уделов? Не-ет… нам нужен сам князь! Его окрутить, и все тут!

Кучка смеялся:

– Крути, крути…

Знать бы ему, чем обернется это его благодушие, загодя запретил бы даже смотреть в сторону князя, вспоминать о нем, увез бы своих женщин обратно в имение, а купцов с лентами и украшениями лучше привез прямо в Кучково. Но судьба распорядилась иначе…

Князь был в Ростове, ему некогда долго оплакивать свою Олену, и без того долго не жил в своей земле, дел накопилось столько, что и за десять лет не переделать.

Юрия Владимировича тоже заботили новгородские дела, свои люди из города сообщали о неурядицах из-за нехватки хлеба, а еще – из-за безобразий, чинимых дружиной Святослава Ольговича новгородцам. Главным пока было все же первое. Когда хлеб стоит столько, что не знаешь, есть его или любоваться, становится не до князя.

На княжье подворье Ростова примчался человек из Новгорода с новостью: новгородцы на вече крикнули, чтобы Святослава прогнать, а княжить позвать… самого Юрия Владимировича! Несколько мгновений князь недоуменно смотрел на гонца, стоявшего столбом. Верные люди не рискнули отправлять бересту, опасно, велели передать все на словах, гонец сказал и ждал ответа. Но князь повел себя странно, сначала молчал, а потом по терему вдруг разнесся его хохот!

Немного отсмеявшись, Юрий Владимирович махнул рукой:

– Иди, тебя накормят и устроят.

Гонец помотал головой:

– Я долго не буду. Вскоре гонцы от веча приехать могут, нельзя им на глаза попасться.

– И то верно. Все же поешь – и поедешь не водой, а верхами, коней дам.

Отправив гонца, Юрий Владимирович еще посмеялся. Вот она, нехватка хлебушка-то! Ненадолго новгородцев хватило. И то, ежели в животе пусто, любую вольность забудешь… Хорошо, что не поторопился, не стал с Ольговичами воевать, Шимонович всегда советовал в сложных случаях, особенно когда не понимаешь, что делать, чуть-чуть подождать. Он не понимал, к чему новгородцам, только что получившим по зубам на Ждане-горе, портить отношения с Ростовом совсем. Ведь не будь он во время нападения Всеволода Мстиславича на юге, в Киеве, то не только побил бы, пошел до самого Новгорода и заставил такую виру платить, что надолго запомнили бы. А ростовчане не рискнули без князя-то. Вот ему урок – свою землю забывать нельзя.

Ничего, вот поставит заслоны от новгородцев, как поставил от булгар, посадит младших сыновей в Суздальской земле, а со старшими возьмет под себя Переяславль, а потом и Киев. И будет вся Русь не просто Мономашичей, а его, Юрия, землей!

Но ныне Новгород шел в руки сам, не бросаться же таким…

Князь крикнул, чтобы позвали Ростислава. Княжич где-то в Ростове, это Андрея из Суздаля не вытащить, да не просто из Суздаля, второй сын больше Владимир, что его дедом поставлен, любит. Конечно, город на Клязьме хорош, спору нет, но самого Юрия слишком тянуло в Киев и Переяславль. Почему, и сказать не мог бы. Так и половинилось сердце – одна часть здесь, другая – там. А вот как бы все земли под себя взять, ну, кроме Черниговского княжества да вон Рязани…

С Черниговским княжеством почему-то одни дурные воспоминания связаны, это вотчина Ольговичей, туда он согласен не соваться. И в западные княжества тоже не пошел бы, не по сердцу ему ни Туров, ни Владимир-Волынский. Юрия Владимировича больше тянуло на северо-восток, свои земли он мыслил от правобережья Днепра до правобережья Волги…

Долго размышлять не пришлось, в дверь, едва не зацепив притолоку лбом, вошел его старший сын Ростислав. Телом в отца – рослый, крупный, а обличьем в мать, даже не просто в мать, а в деда Аепу или прадеда Осеня, чистый половец! Олена всем сыновьям такие черты передала, Андрей вон – тоже степняк степняком, не знали бы, что княжич, так и шарахались, как от половца. Сколько их мальцы исподтишка половцами дразнили… Ростислав сдачи давал, вечно дрался, а Андрей пытался все объяснить.

– Ростислав, сядь, речь вести хочу.

Искоса поглядывая на присевшего на край лавки сына, Юрий думал о том, кого ему дать в помощь, если Новгород позовет, но потом подумал, что сыну-то двадцать восьмой год, можно бы и самому, и так точно норовистый конь копытом бьет, свободы требует.

– Гонец весть принес, что новгородцы на вече кричали, мол, Святослава Ольговича прогнать, а на стол меня позвать…

Сказал и ждал, как отреагирует. Ростислав не смог скрыть своей радости: уйдет отец в Новгород, кто на Суздале и Ростове останется? Он сам был согласен посадить Андрея в Суздале, а Ростов взять под себя. Земли большие, богатые, обоим хватит, а младшие пусть ждут своего срока. Но отец ответа не спрашивал, и сын молчал, ожидая, что князь скажет дальше.

– Только я мыслю, что нельзя мне Ростов али Суздаль оставлять, стоит уйти отсюда, так кто-то обязательно нападет и разорит. Нет, останусь я в Суздале…

Юрий Владимирович вроде рассуждал сам с собой, хотя и в присутствии сына. И снова Ростиславу не удалось скрыть свои чувства, его захлестнуло разочарование. Только впереди мелькнула возможность самому стать князем, как оказалось, что снова предстоит сидеть под рукой отца. А ведь лет немало, сколько же ждать? Как дед Киева – почти до старости?

– Мыслю, тебе надо в Новгороде садиться… Справишься ли?

– Мне? – Кажется, Ростислав даже с трудом проглотил вставший в горле комок. Новгород… это же не просто город или княжество, новгородские земли куда больше и богаче не только многих княжеств Руси, но и нескольких вместе взятых. Княжичу не думалось о том, что город строптив, что если уж там не смог усидеть Всеволод Мстиславич, то кому другому и того труднее. Казалось, стоит только появиться в Новгороде, и новгородцы поймут, какого толкового, разумного и щедрого князя они получили!

Отец внимательно наблюдал за сыном. Ясно, Ростислав обомлел от возможности стать новгородским князем, да только сдюжит ли? Стал говорить о трудностях, о том, что в строптивом Новгороде надо быть Мстиславом Великим, чтобы не просто не прогнали, но и не позволили поменять. Рассказывал то, что помнил о своем старшем брате, Мстиславе Владимировиче. Помнил мало, потому что годился ему в сыновья, больше говорил со слов других, но и сам Ростислав должен знать, как уважали на Руси Мстислава Владимировича, что в Новгороде, что потом в Киеве. Отец, Владимир Мономах, и сын, Мстислав Владимирович, оставили о себе такую память, что позавидуешь.

Говорил и видел, что для Ростислава важнее другое – сам, он сам может быть князем огромного города, огромной земли. Юрий Владимирович вздохнул, у него не было второго Шимоновича, чтобы отправить с сыном, но пусть уж, прогонят так прогонят, тоже хороший урок будет.

Новгородцы подсуетились знатно. Сообразив, что Ярополку на Киевском столе долго не сидеть, хворый он, а дела рядом с ним вершит все больше Юрий Владимирович, как некогда делал его отец, Владимир Мономах, при князе Святославе, они поняли, что зря поссорились со Всеволодом и вообще с Мономашичами. Кто будет следующим Великим князем? Ясно, что Юрий приложит все силы, чтобы попасть на Киевский престол.

А уж после смерти Всеволода в Пскове новгородцы и вовсе почувствовали себя виноватыми. Потом добавилась нехватка хлеба, и решение мириться с Мономашичами, в первую очередь с Юрием, созрело быстро.

В Ростове гонцы, теперь уже не тайные, а нарядные и важные с поручением. По городу разнеслось:

– Новгородцы приехали нашего князя к себе просить…

Народ на торжище недоумевал:

– Вот те на! Давно ли воевали?

Знающие объясняли:

– Воевал князь Всеволод Мстиславич, и не против Юрия Владимировича, а просто супротив земли Ростовской.

Остальные уже все чаще называли княжество Ростово-Суздальским или вообще Суздальским, но не могли же ростовчане сами звать свои земли именем пригорода?! Нет, они продолжали гордо именоваться ростовскими.

– А то не все равно?

– Так Всеволода за то и выгнали из Новгорода.

– А Святослава за что?

– За то, что хлеба на торжище нет! Посидишь на сухарях, и не так запоешь небось.

– Да… у Новгорода одна беда есть всегдашняя – хлеб там не растет, слышно. Оттого и готов всем кланяться, чтобы в хлебушке не отказали…

Это было правдой, сколько раз позже Низовые земли, как будут называть княжества южнее новгородских земель, именно так станут наказывать город за неподчинение – прекращением торговли хлебом.

Послы держались важно и независимо, объявили, что прибыли к князю Юрию Владимировичу от Великого Новгорода. Их провели в терем, где уже ждали князь, его старший сын Ростислав и некоторые ростовские бояре.

– Господин Великий Новгород челом бьет тебе, князь Юрий Владимирович.

Посол склонился почти до пола, Юрий ответил таким же глубоким поклоном, мысленно дивясь: ишь как себя величают-то!

Выслушал призыв на княжение, чуть помолчал, потом чуть сокрушенно хмыкнул:

– Благодарствую на добром слове Господину Великому Новгороду, да только в своей земле дел невпроворот. Не могу княжество без пригляда оставить, и поднимать его надо после набега-то…

Послы почти обиделись:

– Кто старое помянет, князь.

– А я не поминал, то вы вспомнили. Просто сказал, что дел много. Но ежели вы согласны, то могу отпустить своего старшего сына, наследника, Ростислава Владимировича.

Видно, и эта возможность новгородцами обсуждалась. Не удивились послы, только зыкнули на княжича. Не слишком-то он глянулся – ну чистый половец, да только куда денешься, кивнули согласно. С другой стороны, княжич молод и не так силен, его можно и в бараний рог скрутить.

– Согласны принять к себе княжича, да только вече порешило ряд с князем заключить…

Вот те на! Вот почему они так легко согласились на замену Юрия на Ростислава.

– Что за ряд? – Юрий сделал все, чтобы его мысли не проявились на лице, как когда-то учил Шимонович. Удалось. Чуть обескураженные таким спокойствием послы принялись объяснять, что на вече было решено отныне князя приглашать по договору, а если не выполнит сего договора, так и «путь чист» указать в любой день и чтоб без обид.

– Хм… а если город тот договор не выполнит?

– А чего – город? Город князя зовет с его дружиной и земли на кормление дает. Да только чтоб не поступал супротив воли горожан, ни во что не ввязывался. И чтоб дружина себя достойно вела.

– Так вам князь или воевода нужен?

– Князь.

– Угу, жить отдельно, в походы выступать только по вашей воле, быть готовым, что за любое недовольство выгонят… Чем не воевода?

– Еще княжий суд судить…

– И то небось не без посадника?

– Дак…

– То-то и оно. Я бы не пошел, а пойдет ли княжич, спрашивайте сами.

Молчали и послы, и сам Ростислав, кажется, просто не зная, как быть. Юрий обернулся к сыну:

– Пойдешь ли?

– Как скажешь, отче… – а глаза в это время кричали: «Да! Да!»

Юрий кивнул:

– Княжич согласен. Только чтоб помнили: обида моему сыну – то мне обида. За племянника спрашивать не буду, сам виноват, что в свару ввязался супротив меня, а вот за сына, ежели что, спрошу.

– Господь с тобой, князь, кто же княжича Ростислава обижать собирается?

– Хорошо, урядимся по другим вопросам – сделаем дело.

Урядились, пришли к согласию и о том, где князю жить, как дружину содержать, договорились заключить мир с Псковом. А еще Юрий Владимирович настойчиво напомнил, что он супротив Ольговичей стоит и что сын должен стоять так же, иначе какой же он сын?

И на это был согласен Господин Великий Новгород (постепенно это гордое название станет для города привычным, но первым князем, на своей шкуре почувствовавшим настоящие ограничения новгородцев, был, пожалуй, сын Юрия Владимировича, Ростислав Юрьевич, после него этот ряд-договор с князем стал привычным).

10 мая 1138 года Ростислав Юрьевич стал новгородским князем, пробыв в таком качестве до 1 сентября 1139 года, когда ему пришлось бежать обратно к отцу, а на его место вернулся недавно еще опальный Святослав Ольгович.

Новгородцы решили воспользоваться своими правами и отныне меняли князей, как переборливая невеста женихов, ориентируясь на сильнейшего. Усилились Мономашичи – вон из Новгорода Святослава, позвать Юрия, принять его сына Ростислава, вступил на престол Всеволод Ольгович – обида на Святослава тут же забыта, грехи прощены, Ростислава – вон, а Святослава – в Новгород! Потом снова прочь Святослава, даешь Ростислава… И так надолго ни один князь после старшего сына Мономаха, Мстислава Юрьевича, долго в Новгороде не задерживался, звали, прогоняли, снова звали, снова прогоняли… И так до тех пор, пока Московский Великий князь Иван не приказал сбросить со звонницы вечевой колокол Новгорода. Но было это на несколько столетий позже…

Ростислав уехал княжить, Юрий, проводив сына, посмеялся:

– Пусть попробует на своей шкуре, что такое княжение. Легко все кажется, пока вторым за первым сидишь, пока не на твоей шее ярмо…

Старший княжич Ростислав уехал в Новгород, второй сын Китан (Андрей, позже прозванный Боголюбским) сидел во Владимире, а князь пока жил в Ростове, никуда уезжать, кажется, не собирался, чем немало раздражал ростовских бояр.

Но что одному досада, то другому – благо. Кучки, и муж, и жена, решили воспользоваться присутствием князя. Степан Иванович уловил день, когда вокруг князя Юрия толклось не слишком много народа, попросил разговора. Надо же было такому случиться, что рядом оказалась и Кучковна, да во всей своей красе. Супруги отметили долгий заинтересованный взгляд, которым князь одарил боярыню, понятно, что мужу он не понравился, а жену привел в нервное состояние.

– Ну, и чему радуешься? Эка невидаль, князь ее облапил взглядом! Да Владимирович, я слышал, ни одну смазливую бабенку не пропустит, а ты и довольна!

Конечно, Кучку душила досада, с чего это князю так смотреть на его молодую женку? Но недовольство пришлось спрятать, потому как Юрий Владимирович от княжения в Новгороде отказался и ростовские земли покидать не собирался, значит, и охранную грамоту все же просить у него. Пришлось забыть о недовольстве и идти к князю.

Конечно, отправился один. И сразу услышал вопрос:

– А чего же боярыню не привел?

– К чему, княже, я по делу…

– Ну, говори свое дело.

Настроение у Юрия было хорошим, почему бы не воспользоваться. Степан принялся рассказывать о своих владениях, о том, как радеет за земли, как трудится не покладая рук, как так же работал его отец, Иван Степанович, как хочется и детям оставить сильное хозяйство…

– Ты же такое, княже, по себе знаешь. Вижу, как о сыновьях радеешь.

Юрий слушал внимательно, пока не понимая, в чем дело, кивал. Кучка, ободренный таким отношением, наконец решился, сказал о грамоте охранной, о том, что с каждым Великим князем ту грамоту выправлял заново, что у него и от Владимира Мономаха сохранилась, упомянул о разумности и доброте Мономаха, считая, что этим польстит его сыну…

И снова Юрий слушал, словно Кучка ничего и не просил. Потом кивнул:

– Приеду в твои владения, посмотрю. Коли все так, как говоришь, дам новую грамоту.

Со вторым Степан Кучка был согласен, а вот первое ему почему-то не понравилось, почему, и сам не знал. Нутро чувствовало, что этим навлечет неприятности на весь свой род. Но назад не повернешь, сам напросился. Оставалось надеяться, что либо князь забудет, либо на Киевском престоле сядет кто-то из Ольговичей и просить придется у них.

Надеяться на второе не следовало, слишком близко подошел к Великому престолу Юрий Владимирович, слишком он хваток, чтобы упустить свое. Руки-то загребущие, – мысленно ворчал Кучка, – так и норовит всю Русь под себя забрать. Боярин напрочь забыл, что совсем недавно пел похвалы Владимиру Мономаху, который, по сути, занимался тем же, только под видом замирения русских князей.

Долго еще беседовал князь с боярином, казалось, того должна бы интересовать беседа, потому как шла о ростовских землях, о том, как лучше населять их, как хлеб растить да продавать, чем еще торговать можно прибыльно… А у Кучки в голове вертелась одна мысль: приедет князь в его Кучково – и тогда конец. Почему, и сам не знал.

Юрий заметил, усмехнулся:

– Ты, Степан Иванович, точно и не рад мне? Ладно, живи спокойно, не поеду, пока сам не позовешь. Али у тебя там сокровище такое, что и показать боязно? Так я не стану смотреть, что не покажешь…

Посмеялся, но узелок на память завязал. Что-то есть у Кучки, чего не хочет на глаза казать. А любопытство вперед толкает лучше любого толкача. Теперь уже оба знали, что при первой же возможности приедет в Кучково князь Юрий Владимирович.

– Так велишь подтвердить грамоту на мои земли, Юрий Владимирович?

– Сказал же: посмотрю, как ты там хозяйничаешь, и напишу новую грамотку. Живи спокойно, никто твое Кучково отбирать не собирается, своих земель невпроворот.

Расстались не слишком довольные друг дружкой.

Так бы все и забылось, да Кучковна покоя мужу не дала. Как услышала, что приедет князь к ним в Кучково, потеряла покой и сон, ей уже не до торжища, пристала к мужу, точно банный лист к мокрой коже:

– Зови князя сам, да не одного, а с княжичем Андреем!

– Сдурела?! К чему тебе княжич?

Двенадцатилетняя Улита смотрела на отца и мачеху во все глаза, чего они не поделили? Отец всегда потакал молодой жене, выполнял все ее капризы, а та не совалась в его дела. Но теперь то ли требовала чего-то запредельного, либо все же влезла не в свое, уж очень сердился Степан Кучка на свою супругу.

Есть бабы, которым проще подчиниться, чем от них отстать. Наступила минута, когда Степан Иванович плюнул в сердцах и снова отправился к князю на двор. Вернулся довольный – Юрий Владимирович уже уехал, некого было приглашать в Кучково.

Чтобы приставучая супруга забыла свои дурацкие мысли по поводу князя и княжича, Кучке пришлось основательно опустошить кошель, закупая и закупая строптивице на торжище все, на что только глаз ни лег. Обратно везли столько, что на десяток боярынь хватило бы. Зато в Кучково снова потекла спокойная, размеренная жизнь, когда боярин вставал рано поутру и весь день крутился, стараясь ничего не упустить, за всем приглядеть, а его супруга нежилась едва не до полудня.

Князю же было не до поездок по владениям своих бояр, довольно скоро его закрутила новая свара за власть в Киеве.

Киевская замятня

Спокойствия на Руси никогда долго не было. В феврале следующего года умер Великий князь Ярополк Владимирович, и на престоле оказался его брат Вячеслав. Именно он отделял Юрия от вожделенного Великого княжения, следующим Мономашичем в их роду был именно Юрий Владимирович. И хотя Юрий и Вячеслав никогда друг дружку не любили, потому как не были единоутробными, старшего брата суздальский князь все же признавал.

В Суздале долго не знали о том, что происходило в далеком Киеве и вокруг него, ранняя весна – не самое удобное время даже для гонцов, пока добрались, киевская свара пришла к своему завершению – Мономашичей на Великом престоле сменили Ольговичи.

Следующий за Великим князем Ярополком из Мономашичей был Вячеслав Владимирович, потому, почувствовав, что земной жизни осталось немного, Ярополк прежде всего сообщил брату. Но тайно одновременно с этим надежные люди отправили гонца и к Всеволоду Ольговичу Черниговскому.

Тайный посланник из Киева примчался в Чернигов студеной февральской ночью, его даже не сразу пустили в городские ворота. Только когда сказал нужное слово да объяснил, что спешно к князю, чуть отворили щелку, чтобы протиснуться смог. Гонец был замерзший, злой, потому ругался нещадно, пришлось впустить и его коня.

На княжьем дворе, только услышав: «Из Киева», больше вопросов не задавали, видно, ждал Всеволод Ольгович каких-то известий. И сам князь вышел быстро, хотя, видно, спал.

– Умер Великий князь Ярополк Владимирович. В Киеве вокняжился Вячеслав Владимирович.

– Добро, – кивнул Всеволод Ольгович.

Гонец, отряхивая снег с одежды и шворкая веничком по обуви, чтобы не натащить в гридницу, куда его пристроили ночевать, удивленно размышлял, к чему это сообщать так срочно. Все знали, что следующий Великий князь – Всеволод Владимирович, да только он слаб и тих, совсем не таков, как его почивший брат.

А князь Всеволод Ольгович, кивнув гонцу, скрылся у себя в ложнице. Жена приподняла голову с подушки:

– Что?

– Спи! – но все же добавил: – Ярополк помер.

– А-а… – разочарованно протянула княгиня. Эка невидаль, помер очередной Мономашич! Их вон сколько, надолго Великих князей хватит.

Женщина отвернулась, поглубже зарываясь в подушку. Уже через минуту она сладко спала, а вот ее муж до самого рассвета ходил по ложнице, размышляя.

Вот оно, пришло его время! Вячеслав столь слаб и нерешителен, что если Киев не взять ныне, то его не возьмешь никогда! Всеволоду Ольговичу, как и Вячеславу Владимировичу, шестой десяток, времени ждать, когда придет его очередь, просто нет. Сел же Владимир Мономах в обход его отца, Олега, почему бы теперь не вернуть отчее право себе? Когда дойдет дело до Юрия Суздальского, тот сделать этого не позволит.

Всеволод нервно покусывал ус, губу, снова и снова вышагивал от окна к двери и обратно. Конечно, рискнув, можно потерять все, как случилось с отцом, когда стал изгоем. Но если не рисковать, то и вовсе ничего не будет!

К утру под глазами князя от бессонницы было сине, но сам он бодр и решителен. Супруга, поняв, что муж собрался куда-то с рассветом, зевая, поинтересовалась:

– Хоронить поедешь?

– Кого?

– Ну… Ярополка. Помер же.

– Кто меня зовет? Нет, спи!

Еще немного погодя в разные стороны уже мчались гонцы – князь Всеволод Ольгович звал к себе брата Святослава Ольговича и двоюродного брата Владимира Давыдовича. Для себя он решил: пора возвращать Киев Ольговичам!

Торопились, в Киев надо бы поспеть, пока Вячеслав во вкус власти не вошел, как почувствует, может быть поздно… И дружину взяли малую, настоял сам Всеволод Ольгович:

– Если с большой придем, скажут, что войной на Киев, а так с малой вроде просто уговорить Вячеслава сойти с Великого стола добром.

Владимир Давыдович не понимал:

– Чего ты боишься, ежели сядешь, так кто тебя погонит? Разве только вон Юрий Суздальский, но он и так может, что с большой дружиной, что с малой…

– Киевлянам не все равно, если приведу с собой войско, окрысятся, не поверят, а мне потом как сидеть? Нет, Вячеслав должен добром стол уступить, как его брат когда-то сделал. И если уступит, то Юрию против меня головы не поднять будет.

Святослав вздохнул, по-хорошему завидуя брату. Он сам так не смог бы. Отовсюду гнали, вот и новгородцы тоже почуяли силу Мономашичей и позвали Ростислава, указав Святославу «путь чист». Видно, поняв невеселые мысли брата, Всеволод усмехнулся:

– Сяду на Киевский стол, новгородцы небось снова тебя позовут…

Святослав невесело огрызнулся:

– Ты сядь сначала!

– Митрополит Михаил помочь обещал.

Владимир Давыдович ахнул в догадке:

– Никак он тебе и весточку прислал?

Всеволод не дурак даже братьям свои тайны раскрывать, неопределенно пожал плечами:

– Может, он, а может, и не он…

Для начала они заняли Вышгород, в котором ни дружины, ни особой охраны не было, и в самом начале марта двинулись к Киеву. Святослав ежился: как собирается Всеволод воевать такой город с таким малым числом ратников? Но тот и не собирался, ему надо было испугать Вячеслава, вселить в него неуверенность. Насколько Всеволод знал дядю, тот отражать нападки не способен, он и в Переяславле-то княжить не хотел, потому как опасно, то и дело набеги.

У Киева стали жечь дворы. Запылал и Копырев конец, где не то что дворы, избы чуть не лепились друг к дружке, одну запалили, остальные сами занялись, хотя и было не сухо.

Из ближней избы выскочила седая старуха, у которой плат сбился на сторону, открыв реденькие волосы, запричитала, подняв тощие руки к небу:

– Что ж вы, ироды, делаете?! Креста на вас нет! Пошто своих же губите?!

Ратник остановился, не донеся факел до соломы на крыше, Всеволод зло блеснул глазами:

– Поджигай!

Вросшая в землю избушка занялась быстро. Старуха упала наземь, но ни биться в слезах, ни звать на помощь не стала, то ли поняла, что не помогут, то ли было уже все равно. Но, глядя прямо на Святослава, вдруг тихо сказала:

– Проклят ваш род, сгинете, аспиды…

Святослав, не выдержав, хлестнул коня, помчался в сторону, сам не зная куда. Сколько раз вот так от факелов своих же русских ратников горели дома в русских городах. Бывало, так разоряли, как и половцам не суметь. Мстили друг дружке князья, а горели горожане. Билась мысль: прокляли, нас всех давно прокляли. Он пытался возражать сам себе: но почему же тогда у других все получалось? Вон Всеволод жжет и не боится, а он мается из-за какой-то старухи.

Убедившись, что еще немного – и может заполыхать весь Киев, чего ему самому горожане не простят, Всеволод приказал прекратить и отправил к Великому князю предложение уйти из города… добром.

По всему городу давно звучали набатные колокола, сначала никто не мог взять с толк, что это. Половцы? Нет, полыхало с северо-запада, на Копыревом конце. Значит, просто погорели по чьей-то дури или неосторожности, такое тоже бывало нередко. Но к Великому князю вдруг примчался гонец от… Всеволода Черниговского. Осознав, что посад и Копырев конец жжет собственный племянник, Вячеслав чуть не рухнул на лавку, с трудом удержался, чтобы не показать своего страха гонцу. Сумел кивнуть, что понял, и сказать, чтоб подождал ответа.

Решить такое Вячеслав сам не мог, позвал митрополита Михаила. Тот словно знал, что позовут, пришел быстро и даже согласился отправиться переговорщиком к нежданному набежнику.

Вернувшись, он передал увещевания Всеволода: черниговский князь убеждал Великого, что Юрий Суздальский не даст ему сидеть в Киеве, непременно захватит и самого Вячеслава оставит совсем без удела.

Вячеслав от таких слов даже поежился, если честно, то он и сам этого же боялся, помня всегдашнюю свою распрю и нелюбовь с Гюрги. Вот навязалось Великое княжение на его голову! И чего было бы загодя не отказаться? По нему так лучше Туров, сидел бы себе спокойно, никого не трогая и чтобы его никто не трогал. И чем братьям да племянникам так нравятся Киев или Переяславль, где ни дня спокойно прожить нельзя? У Юрия есть своя Ростовская земля, тоже далеко и спокойно, булгар побил и жил бы себе. Так ведь нет, с ростовскими боярами только что не на кулачках, в Суздале все больше. Ну и сидел бы в Суздале…

От размышлений о брате Вячеслава отвлек митрополит:

– Коли, князь, не слишком лежит душа биться за Великий стол, так и согласился бы, чего же людскую кровь лить? Сейчас от Всеволода можешь потребовать, чтоб он за тобой крепко утвердил Туров или еще чего, он согласится.

– Будь по-твоему. Не хочу кровь лить, пусть себе идет пока в Вышгород, а я завтра уйду в Туров. Потом пусть берет Киев.

На том и порешили. На следующий день Всеволод Ольгович торжественно въехал в Киев и закатил пир на весь город. Погорельцам помог заново дворы поставить, чтоб обиды не держали, бояр, кто против него не был, обласкал, горожан поил-кормил три дня, чтоб надолго запомнили доброту и щедрость нового князя. Меды лились рекой, столы ломились от снеди, а горожане получали обещание доброго и справедливого правления.

Святослав попробовал найти ту старуху, но никто из соседей не знал, куда она девалась, сказали только, что у нее в избе сгорела больная внучка, а больше не было никого из родни, потому ушла куда глаза глядят, всем оказалось не до нее. И Святослав понял: ее проклятье будет висеть над ним всегда.

Митрополит успокоил:

– Сделай вклад добрый в обитель, покайся, прими епитимью, вот и полегчает.

Не полегчало, но постепенно просто забылось.

Киев перешел к Ольговичам, но головная боль у Всеволода только началась. И причиной тому стал вовсе не далекий Юрий Суздальский. Для начала начались разборки в собственной семье. Помогавшим ему брату Святославу и племяннику Владимиру Давыдовичу надо было как-то платить. Не гривнами, конечно, а землями. Владимиру как наследнику Давыда отошел Чернигов. На что тут же обиделись другие, в том числе собственный брат Игорь, которому Чернигов должен был перейти как отчина.

Игоря удалось уговорить и выделить Северскую землю в отдельное княжество со столицей в Новгороде-Северском. Худо, конечно, что черниговские земли делиться начали, но другого выбора не было.

Со Святославом получилось проще – его действительно снова позвали новгородцы, живо сообразившие, что стоять за сына Юрия Суздальского – не то, прислали гонцов, но не к самому Святославу. А к Всеволоду, мол, помоги брата обратно заполучить. Всеволод смеялся:

– А ты не верил! Помнишь, я тебе твердил, что как только на Великом престоле сяду, так и тебя обратно позовут?

– Они как позовут, так и погонят, – вздыхал Святослав.

– А ты меньше с ними волошкайся, меньше внимания обращай. Ты князь, и тебя слушать должны! Стой на своем. Надо будет – помогу.

Но для Всеволода была еще одна опасность – объединение Мономашичей меж собой. Вячеслав тих и слаб, так же тих и Андрей Владимирович, но были еще Юрий Суздальский и его племянник, сын Мстислава Великого, Изяслав Мстиславич. Вот уж кого хлебом не корми, дай повоевать за свое! Дядя с племянником – ровесники, друг дружку терпеть не могли, но против Ольговичей способны и договориться.

И перед Всеволодом стояла задача оставить Юрия Суздальского без поддержки. Для этого надо договориться с Изяславом, тот против дяди с чертом готов дружить. И тут его ждала неожиданность, Изяслав с детства не любил Юрия Владимировича, но объединяться против него с Ольговичем не стал.

Но это не обеспокоило Всеволода, воинственный князь был готов подмять под себя всех, причем сразу.

Всего этого пока не знали в Суздале. Вести в Залесский край приходили с опозданием, может, это и к лучшему, но спокойствия не добавляло.

Когда в Суздаль все же примчался гонец от верных Юрию, а вернее, умершему Ярополку, киевлян с рассказом о вокняжении сначала Вячеслава, а потом Всеволода, суздальский князь только зубами заскрипел. Сидя в Суздале или Ростове, он никак не мог дотянуться до Киева и Переяславля, а если больше жить там, то суздальские земли либо разорят, либо прихватят.

Вот и не поймешь, хорошо или плохо – иметь вотчину так далеко.

Сразу мелькнула мысль, что Ростислава непременно из Новгорода погонят, но это не было главным, как бы у Всеволода рука не поднялась для начала погнать Андрея из Переяславля или отдать его собственный Городец-Остерский кому-нибудь. Это отчина, городок Юрий получил от отца, чтобы была своя земля и подле Киева.

Китан (Андрей), услышав такие вести, нахмурился:

– Говорил же, что надо от Киева вовсе отделяться.

– Как это? Там средина Русской земли, как можно отделиться?

– А ты перенеси.

– Куда?

– А хотя бы сюда, в Суздаль или вон Владимир.

– Что говоришь-то? Белены объелся или голову напекло?

Сын упрямо мотнул головой, узкие глаза на скуластом, широконосом лице смотрели почти зло:

– Нету больше твоей Русской земли, неужто не видишь? И дед зря старался всех объединить. Вот есть у тебя Суздальское княжество, присоединил бы еще новгородские земли, и хватит. А в Киеве, Чернигове да Переяславле пусть себе грызутся. Неужто тебе не хватит?

– Нет, Андрей, – отец неожиданно назвал сына крестильным именем, обычно дома звали Китаном, – не могу я киевское княжение вот так бросить. И Переяславль не могу, отчина это.

– А для меня отчина вот здесь, так что ж? И для Ростислава тоже. Так что ж, нам тоже за Киев бороться и держаться?

– Да.

– Не хочу. Чужое там все.

– Это потому, что ты там не жил. Пожил бы, понял, столько хорошо и красиво.

Сын стоял на своем:

– Красиво и здесь, только ты все мечешься, ничего не видя.

Юрий изумленно смотрел на своего неожиданно взрослого сына. Вон оно как… И не мыслил, что у Китана интерес совсем другой, что ему Киев не нужен и даже Переяславль тоже.

Они так ни о чем и не договорились, да и как договориться, если каждого тянуло в свою сторону.

До конца дня и всю ночь Юрий не мог опомниться от этого разговора, все думал и думал. Получалось, что Китан вырос словно чужим.

Сенная девка, приученная ублажать князя ночами, сунулась было, но он махнул рукой:

– Поди, не нужно ноне…

Не хотелось ни женских прелестей, ни умных речей, зато захотелось меда либо вина, за что всегда ругал Шимонович. Приказал принести и долго пил в одиночестве, чувствуя, что действительно остается один. Стало себя даже немного жаль.

Но Юрий постарался взять себя в руки, Андрей не хочет в Киев или Переяславль, потому что всю жизнь провел здесь, сам Юрий тоже вовсе не хотел ни в Ростов, ни тем паче в Суздаль, а теперь вон как сердцем тянется. Все сильнее брала злость на Ольговичей, Всеволод всегда был воинственным, пошел в своего отца Олега Гориславича, которого только Мономах и мог усовестить. Но ныне такого Мономаха нет, Вячеслав слаб, Андрей тоже, а его самого загнали в суздальские леса и обложили точно медведя в берлоге.

С кем договариваться против Всеволода? Хитер Ольгович, ох, хитер… Стоит только что-то сделать, первым пострадает брат Андрей Владимирович в Переяславле. Но и просто сидеть, ожидая, пока Ольговичи, окрепнув, отнимут один за другим уделы, тоже нельзя.

Теперь Юрий Владимирович, может, и пожалел, что недружен с племянниками Изяславом и Ростиславом, да как исправить? Не идти же дяде к племянникам с поклоном, хотя ровесники…

И сыновья тоже слабы, Ростислав едва сидит в Новгороде, Китан вовсе ни в каких перебранках участвовать не хочет, Иван молод, остальные либо мальчишки, либо недужны…

Рассвет застал князя без сна в тяжелых раздумьях. Утром с трудом смог подняться, мутило от выпитого вечером, во рту было горько и противно. Пришлось вылить на себя не один ковш воды, чтобы голова хоть чуть посветлела.

Зато пришло решение договориться с Ростиславом, сидевшим в Смоленске (всегда же помогал), а еще с новгородцами. И сделать это нужно как можно скорее, пока с ними не договорился Всеволод. Конечно, если будет такая поддержка, то можно идти на Киев. На его стороне правда – Всеволод неправедно обидел Вячеслава, за водворение на Киевский стол старшего брата можно и побиться. Конечно, никого обмануть не удастся, остальные князья прекрасно поймут, что суздальский князь не за Вячеслава радеет, а за себя, но и выбора у Юрия Владимировича просто не было.

Распорядившись собирать рать, он сам отправился в Ростов, чтобы ехать в Смоленск лично. Юрий схитрил, чтобы не сразу поняли, что делать собирается, дружину поручил сыну Ивану, а сам двинулся вперед. Предстояло еще выдержать бой с ростовскими боярами, сколько лет уже он сидел на этом княжении, а бояре как были строптивыми, так и остались! А теперь и вовсе заупрямятся, почувствовав его слабость. Именно потому слабость показывать было нельзя.

Степан Кучка

Снова бежала наезженная уже дорога. Летом верхами ехать хорошо, в лесу прохладно, дышалось пока еще не тяжко, чуть позже пряный дух увядающей травы будет даже давить. Вокруг косили, и многие, завидев князя в малом сопровождении, решили, что он просто проверяет свои владения. Это тоже хорошо, ни к чему, чтобы в Киеве раньше времени узнали, что он задумал.

В Ростове привыкли к приездам князя или княжичей, всегда были готовы, разве только горячего не стряпали да баньку не топили, а в остальном чисто, опрятно… Это еще Олена приучила. Вспомнив об умершей супруге, Юрий вздохнул. Что ж ему теперь, всю жизнь сенными девками да ключницами довольствоваться? Хотелось, чтоб женка была разумная, добрая, домовитая, чтобы не носилась на коне по полям, гикая и пугая окрестных мужиков, но где такую взять?

Почему-то на ум пришел боярин Степан Кучка. Вот у кого женка-красавица и, видно, умница. Но Кучка – боярин, захочет и на купеческой дочери вон женится, а князю так нельзя. Но где же в Залесье разумную красавицу взять да еще чтоб родовитая была?

Мелькнула шальная мысль объявить в Ростове, что женку себе ищет, и посмотреть, как бояре суетиться станут, своих дочек предлагая и забыв о том, что в другие дни костерят его на чем свет стоит. Усмехнулся, не заметив, что в лицо напряженно заглядывает ключник, пытаясь понять, что вызвало у хозяина этот смешок.

Но дворовые свое дело знали, быстро было готово все, пока распрягали коней, пока пересказывали свежие новости, подоспела и банька. Юрий порадовался, что в Ростове пока ничего не ведают о сложных киевских делах. Или ведали, да помалкивали, выжидая, что князь скажет? И такое могло быть.

Ключник, отправляя в баньку, услужливо зашептал, что девку новую нашел, красивая… страсть! И ладная вся. Сам бы… да князю надо.

Юрию стало смешно:

– Ну, кажи свою ладную да красивую…

Девка действительно оказалась загляденье. И не воротила нос от него, напротив, глядела ласково. Угодила… Князь спросил:

– Чего хочешь?

Ждал просьбы про безделки разные или еще чего, а она ответила просто:

– С тобой быть.

– Как – со мной?

– Тебе не понравилось?

Юрий долго смотрел в ее лицо, но ничего не высмотрел, хмыкнул:

– Понравилось, да только я же в Ростове не живу, я на коне часто и в походе.

– И я с тобой.

– На коне?

Вот это Юрию уже не понравилось, живо вспомнил Олену.

– Нет, в походе.

Вот глупая!

– Как тебя зовут-то?

– Настасьей.

– Со мной, Настя, все время нельзя. А здесь жить будешь, ни в чем не нуждаясь, и меня ждать.

Губы девки дрогнули, вот-вот заплачет. Чтобы не заметил, отвернулась, тайком смахнула слезинку. Юрий удивился несказанно:

– Ты чего ревешь-то?

– Люб ты мне… давно люб… Я еще совсем девчонкой с тебя глаз не спускала, когда приезжал. Отец бивал даже, чтоб на князя не заглядывалась. А я не потому что князь, а потому что люб!

Он поверил, и потому что ничего для себя или родни не просила, и потому что вот так плакала от невозможности быть с ним вместе. Эх, Настасья, да если бы люди делали только то, что хочется!

Ключник Явид живо определил Настасью к житью поближе к князю, чтоб не бегать девке через весь двор, хотя ни для кого не было секретом, где она проводит ночи. Но рано поутру до света Настя всегда тихонько выскальзывала за дверь, он ее утром никогда и не видел.

А через два дня, когда Юрий еще не успел и с боярами потолковать, вдруг встретилась ему на торге Кучковна. Случилось это нечаянно, он пришел вовсе не для забавы, а торг посмотреть, приметить, что изменилось в этом году, как торговля идет.

Конечно, лето – не самая пора для торга, по реке везти легче, но многие бояре в своих деревнях за покосом наблюдали, хлеба оценивали. Вот чуть позже осенью, когда еще не наступит дождливая пора, и особенно зимой, когда работы куда меньше, торг зашумит во весь голос.

Может, будь народа побольше, Кучковна и не заметила бы князя, а тут как глянула, так и обомлела. В Ростове она была без мужа, Степану Ивановичу не до поездок по гостям, зато с двумя пасынками, приехала как бы полотна заморского на нарядные рубахи выбрать. Кучка ворчал, что свои умелицы не хуже делают, да разве бабу переспоришь?

Завидев князя, Кучковна едва не бросилась к нему, но вовремя себя остановила, что подумает? Нет, надо, чтоб сам приметил… Сделала круг, удивляя пасынков, стала смотреть то, чем никогда не интересовалась, – сбруи. Тыкала пальчиком:

– А это что?

А сама при этом косила в сторону Юрия Владимировича. Князь тоже заметил боярыню, подивился, что упряжь смотрит, подошел.

Кучковна, смеясь, созналась, что ничего в этом не смыслит, но хочет понять, что интересного находят мужи. Она разговаривала так легко и свободно, нимало не стесняясь князя, была так весела и приветлива, что Юрий невольно залюбовался. Обратил внимание и на красивых мальчиков:

– Твои?

– Нет, – замахала руками Кучковна, – то есть мои, только пасынки! Где уж мне…

Задела нужную струнку, князь стал убеждать, что у такой красавицы детки будут еще краше. И с мальцами поговорил, вгоняя тех от удовольствия в краску. Обещал взять к себе в окружение.

Между разговором Кучковна напомнила Юрию обещание заехать в их Кучково, посмотреть, как живут.

– А падчерица у меня как хороша, чудо!

– У Степана Ивановича, я гляжу, все вокруг красавицы и красавцы. Заеду, вскоре и заеду.

Кучковна не давала покоя мужу, и ведь с чем пристала-то? Почему ростовские бояре не любят князя Юрия Владимировича.

– Да что тебе-то с того?

– Не пойму, вроде и добр, и собой хорош, и не обижает никого… С чего не любят?

– А с чего его боярам любить? В Ростове бывает наездами, все больше в Суздале, бояр хоть и слушает, а делает все по-своему…

– Так ведь на то он и князь. И боярам так легче, когда князь в Суздале, а не у них под боком. А суздальские бояре его любят?

Кучка чуть задумался, потом мотнул большой головой на толстой, словно бычьей шее, от этой крепости загривка получалось, что не мотнул, а боднул воздух:

– Чаю, пока любят, потому как Суздаль над Ростовом поставил. Но это ненадолго.

– Почему?

Вот пристала! Хорошо, что у боярина настроение хорошее было, не то давно разозлился бы.

– А с того, что он и более суздальских бояр любит с простым людом знаться. Всегда вокруг него не знатных больше, а деловитых, то градостроители, то сотники, то вообще вчерашние холопы, что с его помощью в крепкие хозяева выбились. А каково при том знатным?

– Глупости про него говорят, что он толстый! – неожиданно заявила Кучковна. Муж даже обомлел:

– Когда это ты успела разглядеть, какой он?

– Так ведь в шубе и я толстая, и ты вон какой, глянешь – кажется, что на кобыле не объехать. А князь вовсе не толстый. И нос у него не кривой, а просто крупный, и он сам крупный…

– Тю, сдурела, князя обсуждать! Тебе что, за него замуж идти или дочь выдавать?

– Мне, может, и нет, а тебе?

– Замуж? – вытаращил глаза Кучка.

– Сам сдурел! Улиту за князя пристроить.

– Замолчь, чтоб я этих речей больше не слышал. И Улите голову не морочь, какая из нее княгиня, девке только двенадцать минуло.

Жена чуть помолчала, а потом все же возразила:

– А простой люд князя любит!

Кучка, отвернувшийся было к стене, повернулся обратно:

– Простой любит. Да только не волей простого люда на Руси дела делаются, как бояре скажут, так и будет.

– А в Новгороде? Там вече…

– А на вече кто громче всех кричит? Кто боярами куплен или должен им больше других. Князь, конечно, молодец, что земли свои крепит и населяет, только с боярами тоже дружить нужно, иначе может и погибнуть…

Кучковне от этих слов стало страшно. А муж ее снова отвернулся к стене и еще долго возился, устраиваясь своим упитанным телом поудобней.

Если бы только он знал, что так и будет, только через много лет и не в Ростове или Суздале, а в Киеве.

Что заставило князя ехать в Смоленск не привычным путем, а прямиком через леса? Неужели желание все же глянуть на владения Степана Кучки, а еще на его красавицу-жену? Наверное, и то, и другое вместе.

Несмотря на неприятности, настроение у Юрия Владимировича было хорошим. Он рассчитывал на поддержку племянника, Ростислава Смоленского, тот мог помочь договориться с остальными своими братьями против Всеволода Ольговича, даже с Изяславом, сидевшим во Владимире-Волынском.

Возможно, сыграло роль и третье – нежелание, чтобы Всеволода предупредили раньше времени, а так… поехал князь по владениям своих бояр и поехал… кто знает, где он и каким путем движется? Ивану пока приказано с дружиной подождать в Ярославле. Тоже дело, никому в глаза бросаться не будут.

Дорога оказалась, к удивлению, наезжена, видно, боярин Степан Кучка частенько возил в Ростов свои товары. Ну и женку в Ростов – развлечься…

Сказать, что и место, на котором стояло Кучково, и сами его владения понравились, значило бы не сказать ничего. Все то, о чем они столько говорили с Шимоновичем, то, что он старался ввести у себя в суздальских землях, Кучка ввел в своих. Так ладно да складно было все в кучковых деревнях, на кучковых полях, на дороге, на сходнях к реке, всюду, куда только мог дотянуться взгляд. Казалось, даже лес рос по хозяйскому замыслу!

Боярин исправно посылал князю дань, была она немалой и вопросов не вызывала, хотя Шимонович когда еще твердил, что Кучки недодают, у них хозяйство столь справное. Что брать можно больше. Но Юрию не хотелось тягаться с этим веселым толковым боярином, одним из немногих в Ростове, с кем не было вражды, пусть даже скрытной. Он дорожил хорошим отношением со Степаном Кучкой, которое стоило дороже большей подати.

Может, потому и в его землях на Москове да Неглинной никогда не бывал, чтобы не убеждаться, что Шимонович прав? Но пришло время и сюда добраться.

Полюбоваться было чем, а потому князь не торопился, к тому же давая возможность хозяину встретить. К Степану Кучке и правда примчался кто-то из челядников с криком:

– Князь едет!

– Кто?! – ахнул Кучка и тут же приметил, как блеснули глазки у жены. Все понял, рыкнул: – Ты позвала?!

– Нет, сам спросил и обещал.

Кучка не поверил, но делать что-то было уже поздно. Выскочил на крыльцо, краем глаза примечая, все ли в порядке. В порядке было все, у Степана Ивановича иначе не бывало.

А князь с малым числом сопровождающих (чего бояться в своей земле?) уже въезжал во двор. Навстречу бросился, заливаясь лаем, огромный лохматый пес. Юрий Владимирович рассмеялся:

– Неласково нас твой охранник встречает.

Кучка рассмеялся в ответ:

– Служба у него такая… – Цыкнул на пса и поклонился: – Милости прошу в дом.

Челядники подскочили к князю и его людям, принимая поводья лошадей, а из двери уже выплывала сама Кучковна с большим блюдом и чарочкой на нем:

– Милости прошу отведать нашего хлеба-соли…

Мысленно подивившись: и когда успела, Кучка поддержал супругу. В конце концов, что дурного в том, что князь заехал к своему боярину, с чего беды ждать? Напротив, может, сразу грамоту и выправит?

Приняв чарочку и сладко расцеловав хозяйку прямо в сахарные уста, Юрий довольно крякнул:

– Благодарствую…

Он с явным удовольствием разглядывал и двор Кучки, похвалил:

– Такого справного хозяина еще поискать надо. Вот все бы так…

Все шло хорошо, не понравился хозяину только поцелуй, вроде к чему и придраться, обычай таков, да и князь известен своей любовью к красивым бабам. Но вот показалось Степану Ивановичу, что не впервые они целовались, неизвестно с чего, но показалось… И мысль эта не давала покоя.

Потом они еще долго осматривали двор, сидели за богато накрытым столом, вкусно ели, сладко пили, смеялись и жаловались друг дружке на все подряд… И все равно что-то тревожило Кучку. А Юрию Владимировичу так понравилось, что решил задержаться на пару дней, все посмотреть.

От крестной из соседней деревни вернулись сыновья и дочь. Юрий Владимирович восхитился мальцами, и по тому, как приветствовали его сыновья, было понятно, что в Ростове они тоже беседовали по-доброму. А княгиня говорила, что только вскользь. Почему? От сплошных тайн вокруг становилось не по себе. Решил строго расспросить обо всем жену позже вечером.

А пока князь разглядел и Улиту, ахнул:

– А ведь женка твоя, Степан Иванович, правду говорила, краса писаная! Женишок-то есть?

– Что ты, князь, мала еще.

– Хм, а у меня сын Андрей неженат до сих пор.

Кучка вспомнил сразу и разговоры жены, и самого Андрея. Вот уж кого он вовсе не хотел бы для своей любимицы! Сыновья князя удались в деда Аепу, скуластые, носы широкие, глаза узкие. Кучка представил, что и у него внуки могут быть такими же, мысленно ахнул и решил пока время потянуть, отвлечь князя другим, а Улиту спешно отдать за кого другого.

Но Юрий Владимирович и не настаивал, видно, мысли были заняты другим…

Сам Кучка все размышлял, как бы напомнить про грамотку-то?

Уже вечерело, в небе появились первые звездочки, когда князь с боярином вышли на берег Неглинной, постоять, посмотреть вокруг. И тут Кучка вдруг понял: Юрий до сих пор не сказал ни куда, ни зачем едет! Не в гости же явился. Если бы так, то давно сказал бы, но князь явно собирался дальше, а куда дальше, если там лишь лес и дорога на Смоленск через него.

В Смоленск обычно шли водой, так проще, с чего вдруг князь поехал верхами? Юрий что-то говорил, спрашивал, Кучка отвечал, думая совсем о другом. Не хочет, чтобы его на волоках гнездовских видели? Почему? Степан Иванович понял: случилось что-то очень важное, о чем князь уже знает, но пока молчит. Почему и что это могло быть?

И вдруг Юрий Владимирович стал говорить, видно, поверив боярину. Он рассказал о том, что Всеволод изгнал Вячеслава и сам сел на Киевском столе. Об этом Кучка уже знал и ломал голову о том, как это надолго.

Но заботило суздальского князя совсем не то, живут братья и племянники далеко за лесами (хотелось сказать, что это они сами далеко), и пусть живут. Юрий Владимирович стал говорить о том, что не все пока получается в Суздальской земле, много сделано, но сколько еще предстоит.

Да уж, сделано было очень много, пустая, укрытая лесами земля заселялась на глазах, прослышав о помощи и податных льготах на первое время, сюда шли и шли люди. И из соседних княжеств, вызывая злость у черниговских, рязанских и муромских князей, и даже от булгар и мордвы. Кому же, не имеющему земли и хозяйства, не хочется пусть и тяжким трудом, но обзавестись таким, встать на ноги? Добрые люди труда не боятся, знать только должны, что не нападет враг завтра, что не сожгут свои же князья, придя на соседскую землю разором, что не заберет все боярин…

Набегов давно уже не было, как сходил Юрий Владимирович на булгар, так и сидят спокойно. Новгородцев и без него славно побили на Ждане-горе, ни черниговский, ни смоленский князья тоже не налезают, потому как у Юрия с ними никаких споров нет.

Такого спокойствия бы на сотню лет… На ноги встать можно так, что никаких походов с богатой данью не нужно.

Слушал Кучка мечты своего князя и посмеивался, но на ус мотал. Верно говорил Юрий Владимирович – трудом да тщанием большего достичь можно, чем набегом. Ты напал, значит, жди ответного разора. Хоть и привыкли к этому, особенно те, кто ближе к Степи жил, но каждый мечтал пожить без ежегодной рати.

– Вот ты, Степан Иванович, потому спокойно и хозяйствуешь на своих землях, что никогда их враг не разорял, и воля тебе дана большая.

Кучка напрягся: вот оно! Неужто князь такие долгие разговоры вел, чтобы заставить дань платить большую. Тогда к чему, сказал бы просто и прямо, а не ходил вокруг да около… Но Юрий добавил совсем другое:

– Хорошему хозяину и не жаль дать воли большой. Любо-дорого глядеть, как у тебя все разумно устроено, вот бы мне так во всем княжестве сделать?

Кучка облегченно выдохнул:

– Да… слышал я, Юрий Владимирович, и у тебя недурно устроено, в твоих владениях.

Сказал, а сам затаенно ждал, вдруг ответит, что все княжество его владения. И снова ошибся боярин.

– Тоже стараюсь. Еще Шимоновичем все заведено да налажено. – Юрий сладко потянулся. – Ничего, Степан Иванович, будет и наша Суздальская земля, а твоя вон, Кучковская, тоже заселена и обжита, как Киевская…

Что ж, после таких речей не грех и пир в честь князя закатить. Но Юрий от пира отказался:

– Ехать поутру пора, дела не ждут.

– Куда ехать-то, Юрий Владимирович?

– В Смоленск, – просто ответил князь. Он ничего не скрывал. – Нужно убедиться, что не предаст меня племянник, да с новгородцами снестись, чтобы позволили Ростиславу мне помочь в случае надобности.

Юрий Владимирович уехал на встречу сначала с сыном Иваном, который вел свою дружину из Суздаля, а потом действительно в Смоленск. Ему не удалось заручиться поддержкой племянника и новгородцев тоже. Новгородцы, почувствовав, откуда ветер дует, тут же переметнулись к Великому князю, слезно просили вернуть им на княжение Святослава Ольговича, а сын Юрия, Ростислав, не только не смог помочь отцу, но и вынужден бежать из такого строптивого и неверного города.

Разозлившись на непостоянный город, Юрий захватил Новый Торг (Торжок), стоявший на торговом пути Новгорода, и снова запретил возить туда хлеб. Но было лето, это не зима, новгородцы сразу запрет на торговлю не почувствовали, к тому же теперь они были друзьями с Великим князем и хлеб подвозили по Днепру. А к осени бог весть что еще будет…

Это была тяжелая потеря для Юрия Суздальского, он остался один против всей остальной Руси. Хотя он вовсе не был против, князь хотел одного – чтобы его не трогали, чтобы его Залесье жило спокойно и мирно. Это было время, когда Юрия Владимировича даже не интересовал Киевский престол. Позже за особое рвение в Киев из далекого Залесья он даже получит прозвище – Долгорукий. Но ведь тянуться будет только тогда, когда будет иметь на это право, ни у Мстислава, ни у Ярополка, ни у Вячеслава, ни даже у Всеволода Юрий Киев не оспаривал, бороться за него начал только тогда, когда на престол попробовал сесть его племянник Изяслав, с которым у Юрия были особые враждебные отношения.

С Изяславом еще до Киева ему предстоит столкнуться, и их противостояние развалит Русь на три части – Киевскую, Залесскую и Волынскую – окончательно. А Новгород снова будет, как капризная невеста, выбирать, к кому же выгодней преклонить голову. Метаться будет до тех пор, пока Московский уже царь Иван не увезет вечевой колокол в знак полного подчинения города.

А ведь могли еще тогда договориться с Юрием Суздальским, и была бы земля столь сильная, что никому и ничем не взять… У Низа (как чуть позже стали называть Залесье) был хлеб и Волга, а у Новгорода – меха и Ганзейский торговый союз. Но строптивый город предпочел иное…

Авдей приехал к Кучке среди ночи, даже не сразу пустили на боярский двор, все не могли понять, кто это. Кучка вышел к свату заспанный, осоловевший, тем паче предыдущий вечер провели со старшим сыном и зятем за медами и разговорами. Но даже им Кучка не раскрыл своих разговоров с князем, мало ли как после повернет…

Сват сипло кашлял, видно, застудился где-то, Кучка поморщился:

– Эк тебя разобрало. Может, баньку велеть истопить?

– Не-е… – помотал головой Авдей, – сначала поговорить.

– Чего случилось-то? – крестя зевок, поинтересовался боярин.

– Дело есть.

– Де-ело… Да какие дела посреди ночи могут быть? До утра подождать не мог?

– Недосуг, мне поутру надо обратно, чтобы успеть к Якиму.

– Чего это?

– Ты, Степан Иванович, лучше челядь свою отправь досыпать да послушай, чего скажу…

Разговор, видно, предстоял тайный, Кучка, ворча, что ежели хотел втайне, так не надо было и шуметь, точно на торгу, все же сделал нужные распоряжения. Его челядь свое дело знала, тут же на столе появилось холодное мясо в большой миске, куря верченное, кусками рыба, соленые грузди, рыжики и еще много чего, словно за стол собиралась сесть вся Кучкова родня сразу. Сват от медов или заморского вина отказался:

– Сказал же, что по делу приехал.

– Так после…

– Вот после и подашь.

– Ну, говори, с каким таким делом ты ко мне среди ночи прибыл.

Авдей чуть помялся, но потом вскинул свои крохотные колючие глазки и почти шепотом поинтересовался:

– Степан Иванович, у тебя грамотка на твои земли есть?

– Хм, нет, так будет.

– Откель будет?

Не хотелось Кучке говорить, но пришлось, уж больно прилипчив Авдей, не отвяжешься.

– Князь намедни тут был проездом, обещал написать.

– Во-о-от! – почему-то довольно ткнул в боярина пальцем Авдей. – Ты от Юрия Суздальского намерен грамотку получить, так?

– Ну, так, его же княжество-то…

Кучка не мог понять, к чему это клонит сват, а тот был явно доволен услышанным.

– А про то, что Мономашичи с Ольговичами издревле не дружат, знаешь?

– Эк удивил.

– Но нынче князь Всеволод Ольгович и Мономашичей к себе переманил, всех, кроме нашего Юрия. Во как!

– И что?

– А то, что когда супротив самого Олега Святославича все русские князья поднялись, то и выгнали его прочь с Русской земли, недаром же Гориславичем прозван.

– Ты не темни, говори толком. Мыслишь, и Юрия могут погнать?

– А как же! – снова обрадовался кучковской сообразительности сват. – Вот он ныне поехал в Смоленск, а племянники-то его не подде-е-ерживают… О том, что князь Новый Торг захватил, про то еще не ведаешь?

– Не ведаю. Ну, и молодец, что захватил.

– Ага, только кто ему тот Торг простит? Как навалятся все вместе, так и пропал твой Юрий.

– Да не мой он! Чего ты-то хочешь? Не страшилки же ночью рассказывать приехал?

– Нет, только завтра надежный человек поедет к Великому князю Всеволоду, письма повезет с просьбой грамотку написать на земли…

– Да ведь это предательство! Можешь не любить князя, только к чему предавать, крест же Мономаху за него целовали?

– А где предательство? Разве мы от Юрия отказываемся? Нет, только просим Великого князя подтвердить, что земли наши. Выстоит Юрий, и ладно, получишь и у него грамотку, будешь хранить обе. А ежели нет, тогда как? Придут на твои земли другие, покажут Всеволодову охранную – и иди отсюда? А так у тебя уже есть готовая и раньше свары выданная.

Кучка слушал Авдея и понимал, что тот прав, хоть как-то надо охраниться от загребущих рук, но все равно качал головой:

– Узнает Юрий, не простит, и того, что есть, лишиться можно.

– Откель узнает-то? С Великим князем он ныне в ссоре, им вместе не жить и мира не будет. Коли другой Великий после Всеволода Ольговича будет, так и грамоту можно будет сжечь. А человек поедет надежный…

– Ростовские бояре удумали?

– Не-е… ростовские умней нас с тобой, у них давно такие грамотки выправлены, как только Всеволод сел, так и сделали. На всякий случай… А ноне мы с Тимофеем узнали и себе решились. До утра только думай, после поздно будет. Завтра гонец через твое Кучково поедет, я решил вперед прибежать да тебе предложить.

– А с чего это ты ко мне приехал, сам-то отправляешь письмо?

– А как же! Тоже земли утвердить прошу да дары шлю.

Кучка задумался, Авдей пока рвал зубами мясо, хрустя луком и капустой. Он ловко подхватывал соленые рыжики и один за другим отправлял в рот, причмокивая:

– Хорошо у тебя грибки солят, ей-богу…

Кучка вздохнул, до рыжиков ли? Он понимал, что сват прав, если получить грамоту от Великого князя, это будет хорошей защитой перед другими, но перед Юрием совсем наоборот. Что делать, если Юрий Суздальский узнает? Тогда ничего хорошего не ждать.

– С огнем играешь, узнает Юрий – не простит. Голова полетит с плеч.

– Да откель узнает-то, ежели сам не скажешь?

– Ох, Авдей, не сносить нам с тобой головы…

У Кучки все нутро противилось такому делу, но сват раз за разом твердил одно: надо отправлять и себе письмецо с просьбой к Всеволоду подтвердить грамоткой земли, если этого не сделать, то, одолев Юрия, Великий князь или кто-то из тех, кто с ним, непременно отберут Кучково. А ежели Юрий выстоит, так и сам напишет грамоту. Как обещал.

Мял рукой бороду Степан Кучка, скреб затылок, ходил взад-вперед по горнице, кряхтел и маялся, но написал-таки уж под утро то, за что так ратовал Авдей.

Поутру у него глаза были красные от бессонницы. Голова, одуревшая от разных мыслей, может, потому и не заметил, как переглянулись отец с дочерью, когда Авдей собрался ехать и увидел свою Завею – сношеньку кучковскую.

– Ну, смотри, Авдей Ефремыч, коли что, на тебе грех будет…

Не выдержал сват, вздрогнул, чем добавил сомнений в душу Кучки, но тут же закрестился:

– Что ты, что ты, Степан Иванович, господь с тобой! Одной веревочкой же повязаны…

– Ладно, чему быть, того не миновать.

На том и разъехались.

Два гонца отправились вперед, один повез тайные письма к Великому князю в Киев, а второй… куда поехал второй, не знал никто, кроме отца и дочери…

У Юрия, когда прочел прошение Степана Кучки ко Всеволоду, в глазах потемнело. Давно ли сидели на берегу Московы. Князь перед боярином душу раскрывал, о своих планах рассказывал, как дальше мыслит ставить грады на земле Суздальской, как новых насельников расселять, льготы им давать, чтобы на ноги встали, как торговлю мыслит развивать… Говорили о том, что Кучково хорошо стоит, если постараться, то центром стать может, пусть не по рекам, неудобно, так дороги прямоезжие прорубить, просеки. Чтоб из Кучкова в одну сторону к Суздалю, в другую – через Козельск к Дебрянску и там к Чернигову быстро идти можно было.

И этот же Кучка, стоило только княжьей дружине скрыться за поворотом, написал к Всеволоду, прося у того грамоту на свои земли. Что это, не доверяет своему князю или… от следующей мысли стало совсем тошно на душе, неужели решил за спиной супротив выступить?!

Большая рука смяла письмо так, что и не расправить, но к чему оно Юрию? От тоски хотелось волком взвыть, крикнуть:

– За что?!

Разве он что плохого сделал тому же Кучке? Столько лет и не заглядывал в его владения, понимая, что обманывает его боярин, платить дань меньшую, чем должен бы, но закрывал на это глаза, оберегая Кучку от своего гнева. Но оказалось, зря…

А Ростову он что худого сделал? Сам в Суздале живет да новые грады ставит? Чем они Ростову мешают, да и боярам проще без князя в своем городе жить. В поход на булгар ходил удачно, добычу и полон большой привели все, кто хотел, бояре брали богатеев и выкуп за них, какой хотели, сам князь только работных людей да будущих насельников, кому как выгодней показалось.

Почему его так не любят в том же Ростове, почему предал Кучка? Из-за того, что не желает свою выю под боярскую волю гнуть? Но на то он и князь, самих бояр-то под себя не гнет, вольно жить дает.

Чем больше думал, тем обидней становилось, может, потому и рванулся вдруг с места в Кучково, сам посмотреть в глаза Степану Ивановичу, спросить, почему предал, почему не поверил. Была даже мысль, что обманом у боярина такое письмо выманили, что подговорил его кто дурной, неразумный, что если снова поговорить по душам, так и передумает Кучка, станет помощником и опорой, как совсем недавно сговаривались?

Князя с дружиной приметили далеко на подходе, пока он броды на реках искал да болотца обходил, к Кучке умчался человек предупреждать. Юрию бы задуматься, вдруг сбежит Кучка, но он, напротив, только хмыкнул:

– Пусть приготовится к приезду…

Юрий даже сыну Ивану, который вел с ним свою дружину, ничего про письмо не сказал, если поймет Кучка, что натворил, и разберутся меж собой, ни к чему остальным о его предательстве знать. А если сбежит, значит, делал все сознательно и никаким помощником никогда не будет. Тогда это враг, причем враг в своем же доме.

Человек от дальней заимки, увидевший княжью дружину, примчался и впрямь быстро, боярина нашел сразу, единым духом выпалил, что князь с дружиной близко и очень торопится…

Кучка понял все: князь либо узнал о послании Всеволоду Ольговичу, либо даже перехватил его. Это была гибель. Что он мог сказать в ответ? Что бес попутал? Что без всякой мысли написал только потому, что хотел застолбить за собой свои же владения?

И вдруг обожгла мысль: кто?! Кто его выдал?

Метнулся к жене, та смотрела на взъярившегося, красного от бешенства мужа с ужасом:

– Что случилось?! Ты точно с пожара…

– Ты?!

– Что – я?

– Князю ты про меня передала?

– Да что передала-то?

– О том, что я Всеволоду в Киев письмо писал?

Кучковна ахнула:

– Ты писал?! Совсем разума лишился, хочешь сам погибнуть и нас погубить?! Али не ведаешь, что Мономашичи с Ольговичами смертным боем бьются?

Он не поверил, ни на мгновение не поверил ее крику, за руку потащил к порубу:

– Туда ее и держать, пока не разрешу выпустить!

Княгиня орала благим матом, а рядом, не понимая, в чем дело, кричали младшие дети. Кучка грязно выругался непонятно на кого и с перекошенным лицом бросился прочь. Никто не рискнул его догонять, когда хозяин сердился, остальным лучше попрятаться.

Степан ушел на берег Московы, долго стоял, пытаясь хоть как-то успокоиться и понять, что делать дальше. Выход видел теперь один: пока не вернулся из Смоленска Юрий Владимирович, надо бежать. Прихватить детей и злата побольше и бежать. С тоской огляделся вокруг на свои поля, заливные луга, где шел второй уже укос, так хорошо встала в этом году трава. Невольно посчитал копны сена на другом берегу, приметил, что ближнюю полоску ржи сжали чисто.

Все вокруг было его, поставлено его волей, его разумом, его тщанием. Если бы не его отец, не он сам, разве был бы здесь такой городок, такие поля, переправа на Москове, огороды вон за Неглинной… здесь ничего бы не было, сплошной лес, ну, может, кое-где распаханные поля, но не так, как ныне!

И это все бросить? Оставить только потому, что сглупил, послушал свата, метнулся в сторону? Брала невыносимая досада на себя, на свата, на жену, на всю такую нелепую жизнь, заставляющую сначала совершать дурные поступки, а потом за них жестоко расплачиваться. Тоска захлестнула душу.

Но тоскуй не тоскуй, а уезжать срочно придется, князь не простит связи с его врагом после того, как открыл душу. Кучка усмехнулся: а сам он простил бы? Тоже нет. Начал понемногу успокаиваться, чем дольше и спокойней размышлял, тем явственней становилось понимание, что нужно не бежать, а просто покаяться, объяснить, повинную голову меч не сечет, простит его князь, не так много у Юрия Владимировича ныне верных людей. Снова усмехнулся: а он верный, выходит? Если такие верные, то никаких врагов не нужно. Еще раз обругал себя за бездумное следование чужим советам.

Но от этого ничего не изменилось, а день клонился к закату, пора было возвращаться, не сидеть же и ночь на берегу. Понимал, что в доме никто ни о чем не спросит, не рискнут. Что жену придется выпустить, но и ей ничего объяснять не собирался. Оставалось придумать, как оправдываться перед князем.

Ладно, утро вечера мудренее, может, что ночью в голову придет…

Он шел к своему двору и уже точно знал, что никуда бежать не станет, что ему слишком дороги вот этот терем, этот двор, все его хозяйство, его владения, вложенные труд, мысли и даже душа. Уже утвердился в намерении преклонить голову перед Юрием Владимировичем и просить пощады, только чтоб оставил жить вот тут, оставил за ним Кучково.

Дойти до двора не успел, увидел бегущего от околицы со стороны моста Игната:

– Князь едет!

Кучка был готов виниться, но не готов делать это немедленно. Ноги сами понесли его прочь от двора и дома. Но почти все на виду, даже спрятаться негде, и все же он ловко нырнул в густые заросли орешника на краю двора, выходившие прямо на берег реки. Мелькнула мысль: если придется, то можно и вплавь. Куда вплавь и почему придется, не подумал.

Нет, в Кучкове их никто не встречал, хотя боярин явно знал о подходе князя с дружиной. Наоборот, испуганно засуетились. У Юрия на лице заходили желваки, он с каждой минутой злился все сильнее, сбывались худшие опасения.

Кучково окружили сразу, хорошо что у самих кучковцев хватило ума не сопротивляться, все же князь. Полки Ивана Юрьевича встали так, что ни бежать из городка, ни даже просто выйти невозможно.

Сам Юрий Владимирович сразу проехал на боярский двор. Там суетились, побросав привычные дела, челядники. Хозяина не видно, и для кучковцев это было странно, потому как если Степан Иванович в Кучкове, то уж непременно встретил бы гостя, да еще и такого.

Только никто не сомневался, что князь приехал не гостем, слишком грозен и даже страшен был его лик. Таким злым Юрия Владимировича видели редко, даже когда сильно на кого гневался, быстро отходил, уже через час-другой от ярости не оставалось и следа, а тут…

На крыльцо выскочил ключник, низко согнулся, приветствуя князя, крикнул в сени, чтобы стол готовили. Юрий слетел с коня, зло бросил подскочившему тиуну:

– Где боярин?!

Тот слишком явно растерялся:

– Так… где Степан Иванович, не ведаю, ушел куда-то…

– Ушел, говоришь? – У князя даже желваки ходуном заходили от злости. – Не ведаешь? А вот мы тебя сейчас вздернем за руки на суку, может, память вернется?

Тиун упал в ноги:

– Не вели казнить, Юрий Владимирович, не ведаю, где Степан Иванович, вот те крест, не ведаю. Зол был, когда уходил, потому не сказал куда, а спрашивать нельзя…

– Уходил или уезжал?

– Ушел, пешим ушел.

– Давно?

– Давненько…

– А боярыня? Тоже пешей ушла? Пошто не встречает?

Не то чтобы князь начал успокаиваться, он просто понял, что Степана Кучку успели предупредить, значит, и среди своих есть предатели, и это было теперь важнее, чем поймать самого боярина. То, что ни за что не даст грамоту на земли, знал точно. Упади вот сейчас Кучка в ноги, повинись, как ни зол, а поверил бы, простил, но боярин бежал, чем подтвердил свою вину и злую волю. Рука Юрия невольно сжалась в кулак: убью!

– Дак… она…

– Что? Недужна? В Ростов уехала?

– Нет… в порубе…

– Где?!

– В порубе она, Степан Иванович, перед тем как уйти, посадить велел.

Юрий уже поднялся на крыльцо, но в дом входить не стал, остановился, оглядывая двор. Что-то здесь произошло перед самым его приездом, слишком перепугана челядь, заметно, что боялись не только дружину князя. Видно, сам Кучка что-то сотворил перед уходом.

Видя, что князь собирается задержаться на крыльце, ключник ловко подсунул ему большое кресло. Юрий оглянулся искоса, грузно опустился, кресло жалобно скрипнуло под крупным телом.

– А дети где?

– Там… – неопределенно мотнул головой тиун.

– Собери всех сюда.

– А… боярыню?

– И боярыню тоже приведи.

Пока по дому и двору собирали сыновей Кучки и челядь, пока из поруба освобождали Кучковну, и та хоть чуть приводила себя в порядок, поправляя одежду, князь сидел на крыльце, наблюдая и размышляя. Вот уже встали толпой ближние, опасливо оглядываясь друг на дружку и на княжьих людей, заполонивших весь двор. Вот пришли сыновья Кучки, тоже робко жались в сторонке, снова согнулся почти до земли тиун, мельтешил ключник. Не было только боярыни и ее падчерицы, это не считая самого Кучки.

И вдруг мимо сидевшего князя в сени попыталась проскользнуть какая-то совсем юная девушка, по виду так не сенная девка. Юрий загородил оставшийся узкий проход рукой:

– Куда?!

– Я матушке плат принесу, негоже боярыне выходить простоволосой…

Юрий глянул внимательней, дочка Кучкова, и не признал сразу!

– Стой. Где матушка? – Почему-то подумалось, хорошо, что падчерица мачеху матушкой зовет.

– В порубе она. Отец посадил.

– За что?

– Не ведаю.

Князь чуть подумал, согласно кивнул:

– Иди.

Боярышня метнулась в дом, потом – с крыльца куда-то в дальний угол двора, видно, поруб там.

Князь ждал. В том, что Кучка писал это злосчастное письмо, теперь сомнений не было, что отправлял – тоже, иначе с чего так пугаться? Но почему виниться не желает, неужто и впрямь на устах мед, а в душе яд? Стало больно, сердце сжало так, что свет помутился.

Но Юрий взял себя в руки, знаком подозвал ключника.

– Расскажи, за что боярыню в поруб?

– Не ведаю, княже. – И было видно, что не врет, сам поражен, Кучка, который выполнял любые прихоти своей молодой боярыни, вдруг взбеленился и так обошелся с ней. – Видно, сильно провинилась, Степан Иванович не кричал на боярыню никогда…

– А сам как ушел и куда?

– Куда не ведаю, а как?.. Просто ушел, вроде постоять на берегу вон, – ключник мотнул головой в сторону Московы.

Юрий уже знал, что сделает. Ни искать боярина, ни вылавливать его по лесам не станет, земли заберет себе, с предателями иначе не поступают, семью боярскую отправит в Ростов или даже вон во Владимир под строгий пригляд, чтобы, когда станет их искать Кучка, так и попался. В Кучкове оставит посадника, а позже здесь вообще поставит настоящий город, хороши места больно. Не обмани его так Кучка, был бы здесь его город, а теперь обратного хода нет.

Юрий чувствовал, что начинает успокаиваться, это заметили и все его люди, и ключник с тиуном, вздохнули чуть свободней. Но дальше произошло то, чего никто, в том числе и сам князь, не ожидал.

Со стороны поруба шли две женские фигурки, видно, мачеха и падчерица, сенные девки держались чуть поодаль. Юрий только взглядом скосил, дожидаясь, когда Кучковна подойдет и поклонится.

– Здрав буде, князь Юрий Владимирович…

Голос у Кучковны странный, шепелявый. Юрий вскинул на боярыню глаза и обомлел. Как ни прикрывалась, скрыть разбитую губу и ободранное лицо не смогла. Кучка в запале, притащив женку к дверям поруба, так яростно ее туда швырнул, что женщина, споткнувшись, полетела и расшиблась о столб. Оказалась разбита губа, выбит один зуб и поцарапаны щека и висок. Чуть покрепче – и не было бы в живых боярыни, тяжела рука у Степана Ивановича Кучки…

Князь зачем-то спросил:

– Кто?!

Кучковна только плечом дернула, мол, всем ясно.

– Убью-ю!.. Найти! – взревел Юрий во весь голос, даже птицы с ближайших деревьев взмыли вверх.

Никто не спрашивал, кого найти, и так ясно. Видно, не зря прячется боярин. Но где его искать, леса вокруг Кучкова стоят знатные, опытный человек может там и год прятаться, а уж у Степана Ивановича на случай каких нападений схронов достаточно, и на Яузе, и у Большого оврага, да много где, на то он и хозяин своей земли.

Подумав об этом, ключник вдруг понял, что уже нет. Если и вернется боярин Кучка, то князь ему чего-то там, из-за чего так зол, не простит. И как быть? Ключника Ефрема меньше всего теперь беспокоила судьба хозяина и куда больше своя собственная. Как остаться в чести у князя, чтобы не прогнал, здесь оставил? Иначе куда ему, хромому, податься? Степан Иванович за схватчивость да готовность услужить держал, только такие черты не всякий заметит и не сразу.

Ключник только угодливо наклонился, чтобы предложить князю кваску или вообще пока отобедать, как тот обернулся что-то сказать сам. Юрий даже вздрогнул, прямо рядом с его лицом оказалось приторно улыбающееся лицо с жиденькой бороденкой и бегающими глазками. Терпеть не мог такие лица, коробило, понимал, что предаст любого, даже самого Господа, если случится спасать свою шкуру. Вот и ныне готов притащить своего хозяина, прикажут – найдет его, как пес по запаху, и в зубах притащит. И князю сапоги лизать будет.

Юрий отвернулся, не став спрашивать, где мог спрятаться Кучка, даже злость на боярина оказалась слабее гадливости от присутствия рядом его ключника. И как Кучка такого терпел? Махнул рукой:

– Поди, потом позову…

Ключник ушел, но во дворе появилась еще одна семья, видно, старшего сына Кучки – хлипкий боярский сын и крепкая некрасивая женщина с дитем на руках. Мелькнула мысль: это вот наследник? Стало почему-то жаль, что богатые кучковские угодья наследует вот этот сморчок, растеряет ведь все, погубит! Окончательно созрело решение оставить все в своих руках. А этих? Им дать взамен что другое, поменьше, поплоше.

Князь перевел взгляд на прикрывающую платом лицо боярыню и ее падчерицу. Махнул рукой:

– Иди к себе, после поговорим.

Кучковна спешно удалилась, Улита – с ней.

Надо было что-то делать, искать Кучку могут долго, не сидеть же ему на крыльце до завтрева, а то и весь месяц? Юрий заметил злой взгляд кучковской снохи, которым та проводила мачеху и Улиту. Ясно, завидует…

Сноха перевела взор на князя, но глаз не опустила. И вдруг, как-то гадко усмехнувшись, произнесла, вроде сама себе:

– Чтой-то сорока нынче так расходилась…

Князь снова вскинул глаза на кучковскую сноху, и снова та не отвела глаз.

В следующий миг рука Юрия уже указывала на кусты орешника, что на краю двора и, видно, закрывали спуск к реке, где действительно беспокойно стрекотала длиннохвостая разбойница:

– Проверить!

И почти сразу кивнул на боярскую семью:

– В терем, пока не скажу выйти!

Сыновья Кучки и сноха подчинились, причем сноха шла мимо князя почти с усмешкой, видно, чувствуя себя уже хозяйкой на этом дворе. В углу двора осталась стоять челядь кучковская, но уж на этих Юрий внимания не обращал.

А еще чуть погодя во двор уже втаскивали упиравшегося боярина Кучку, с поцарапанным, красным от злости и натуги лицом. Он стоял перед крыльцом, набычившись, стиснув зубы.

– Что ж ты, хозяин, гостей так плохо встречаешь-привечаешь? Сам по кустам прячешься, женку в поруб посадил…

Был миг, когда еще все могло решиться добром, упади Кучка в ноги, повинись, наказал бы князь, но не до смерти. Юрий шагнул с крыльца, остановился прямо перед боярином. Он был выше Кучки почти на голову, а потому, чтобы глянуть в лицо, взял того за бороду и поднял вверх. Как холопа! Степана Ивановича «понесло», то ли, в кустах насидевшись, обозлился окончательно, то ли уже не верил в прощение, вскинул глаза на Юрия, ноздри раздулись, лицо побагровело…

Князь от взгляда, полного ненависти, даже отшатнулся. И это решило все, не мог больше верить Юрий Владимирович боярину, даже если бы тот и повинился. Глаза князя тоже стали злыми, ключник заметил, понял, что боярину пришел конец, не простит его князь, нет, не простит…

– Гости с дружиной не приходят, князь.

– Почему же? Ежели я мимо шел с дружиной, что ж мне, ратников своих в лесу держать? Или в своей земле я не волен ходить так, как хочу?

Кучка молчал, ноздри массивного носа раздувались, глаза бегали по земле, точно что-то выискивая. Юрий от собственных речей ярился все больше:

– А твое дело – холопье: князя своего встречать. Или ты теперь не мой? У Всеволода Киевского грамоту на эти земли просил, меня обойдя? Своими считаешь? А что княжество мое, забыл?

Кучка взъярился:

– То мои земли, князь, мои! Я здесь хозяин, моим тщанием все поставлено! И я у Великого князя Киевского грамоту просил, а не у кого попало!

Боярин почти плевал слюной, выкрикивая дерзкие слова Юрию в лицо. Князь багровел, ответно приходя в ярость, но Степану Ивановичу было уже все равно, он понимал, что это последние его слова, а потому осторожным быть не собирался. Вдруг вспомнил про жену, совсем зашелся:

– И женка моя, куда хочу, туда сажаю!

Князя почему-то добило упоминание о побитой боярыне, рванул на себе ворот, скорее просипел, чем крикнул:

– Взять!

И жест поперек шеи, объяснивший, что сделать дальше. Мгновение во дворе было тихо, потом одновременно буквально зарычал боярин, скидывая со своих рук и плеч вцепившихся дружинников, закричала, забилась какая-то баба, заплакал с перепугу ребенок у кого-то на руках, раздались крики ратников, оттесняющих потрясенных челядников от их боярина.

Ратники, конечно, справились с Кучкой, повалив на землю и скрутив руки сзади. Они все еще ждали, что князь прикажет просто увести, но не казнить, но Юрий Владимирович такого приказа не отдавал, напротив, отвернулся, словно подчеркивая, что передумывать не собирается.

Одновременно с женским криком (и не понять чьим) в воздух поднялась стая воронья, раздался предсмертный хрип боярина, заржал поднятый молодым ратником от неожиданности на дыбы конь. Боярин Кучка лежал на земле, заливая ее кровью из перерезанной шеи, а какая-то баба, прижав руки к груди, в голос причитала:

– Зарезали… как овцу зарезали…

Юрий резко дернул головой, крикнул:

– Уберите баб!

Но бабенку уже и так отпихнули, рот закрыли, чтоб молчала, не навлекала гнев княжий на остальных.

Юрий пару раз дернул головой и стал говорить громко и уже куда спокойней:

– Земли в Суздальском княжестве все мои, чтоб о том помнили. Боярина вашего казнил за измену, к Ольговичам переметнулся, а с изменниками у меня всегда разговор таков, – кивнул он на лежавшего Кучку. – Здесь справится мой тиун, станете мешать, пойдете за боярином вслед. Семья боярская будет жить по-прежнему, на сыновей за отца зла не держу. На женку тоже. Боярина похоронить, как положено, хотя и изменник, но вам хозяин был добрый, да и муж, чаю, изрядный.

По его знаку почти рысцой подбежал тиун, слушал, кивал, с чем-то соглашаясь. Потом Юрий так же знаком подозвал своего боярина Петрилу, снова оба, он и тиун, кивали, слушая князя.

Оставаться в Кучкове князь не стал, слишком тяжелым было пережитое, но в городке оставил в помощь Петриле часть дружины. Глядя вслед уезжавшим ратникам, кучковцы не знали, чего еще ждать. Разговоры вести опасались, все больше качали головами.

Но постепенно по городку и округе все же поползли слухи, ведь то, что знают двое, знают все. Князь прилюдно казнил боярина за измену, потому что к Киевскому князю Всеволоду Ольговичу переметнулся, правда, как такое могло быть, никто не понимал, где Киев, а где – Кучково. Но самые знающие твердили, мол, попросил у Великого князя грамотку на свои земли, а кто дает, к тому и дан отходит.

– Да как же, ведь совсем недавно здесь Юрий Владимирович был, гостил, добром его встречали… к чему же к Ольговичам-то? – не могли понять кучковцы.

– Вот за то и поплатился.

– Это его Авдей, змей подколодный, подбил, не иначе! Недаром же приезжал в ночи и рано поутру смылся вон, в гости али по путному делу так не ездят. Тот кого хошь на любую подлость подобьет! – рассудили кучковцы и были совершенно правы. Припомнили и поведение сношеньки, Авдеевой доченьки. Верно, она, змеюка подколодная, свекра выдала, она на сороку внимание обратила, не скажи эта поганка, может, и обошлось бы, пересидел бы Степан Иванович, а после сбежал. Пусть бы уж имения лишился, зато жизни нет.

А еще говорили, что князь позволил два года дань в половинной мере боярской семье оставлять, чтоб ни в чем не нуждалась. Долго рядили кучковцы, выходило, что и Кучковичей князь не обидел, и себя тоже, да и самим кучковским смердам и горожанам тоже облегчение вышло. Вроде и неплохо, хотя Степана Ивановича все равно жалко, добрый был хозяин, пусть и крутоват на расправу. Зато все по делу и на жесткий спрос были и похвала, и благодарность…

Теперь у Кучкова новый хозяин, теперь они княжьи. Каково-то будет? Как всегда, нашлись знающие, твердили, что в княжьих землях тоже порядок, еще со времен Шимоновича приучены. Люди вздыхали:

– Поживем – увидим…

Жизнь покатилась дальше, что с боярином, что без, хлеб убирать да льны мочить, пашню под озимые пахать, потом сеять, да мало ли работы людям на земле, а мастеровым – у себя?

И снова Новгород

Юрий тоже недолго переживал из-за казни Кучки, забот хватало и без изменника-боярина.

С приходом к власти, а вернее, с захватом власти в Киеве Всеволодом Ольговичем спокойствие на Руси закончилось. Это Мономах и Мстислав могли править спокойно, Ярополк сидеть с помощью своего младшего брата, Юрия Суздальского, править, не опасаясь быть выкинутым из Киева, Вячеславу помощь брата оказалась не нужна, за что и поплатился…

Всеволод Ольгович быстро показал, что сидеть спокойно в ожидании, пока его самого скинут, не собирался. Первым делом он, как и ожидал Юрий, попер на Переяславль, вернее, сам ушел на Изяслава Мстиславича, а против Андрея отправил Святослава Ольговича, сидевшего после неприятностей в Новгороде пока без дела. Суздальский князь ничем не мог помочь брату, вдруг оказавшемуся один на один с большой силой. Уйти из суздальских земель нельзя, Ростислав Смоленский поддерживать отказался, собственный Ростислав из Новгорода вынужден бежать, пришел, конечно, к отцу.

Но пока до Суздаля дошли вести, в Переяславле все закончилось… миром. Не отдал Андрей Владимирович город, хоть и был прозван брат Юрия Добрым, а за свою отчину встал крепко. Ответил Андрей Владимирович твердо:

– Лучше мне умереть с дружиной в Переяславле, на своей отчине и дедине, чем уйти на другое княжение…

Не испугался огромной силы, подошедшей к стенам, сумел не просто отстоять, но разбить осаждавших. А дальше получилось нежданно, вроде и разбил рать Святослава Ольговича, подошедшую к городу, решили крест целовать для замирения, но тут вдруг Переяславль загорелся. Случайно или все же постарались сторонники Ольговичей, неизвестно, только, увидев в том знак, Андрей решил совсем замириться с Всеволодом и признать того Великим князем.

Пока Всеволоду удавалось все: он помирился и с Андреем, и с половцами, заключив мир, и с Изяславом Мстиславичем, и даже с изгнанным им же из Киева Вячеславом Владимировичем. Он не столько воевал, сколько просто пугал, причем всех Мономашичей сразу, и те, будучи разделенными тем, что сидели далеко друг от дружки, но еще больше тем, что недружны, оказать общего сопротивления не могли, а поодиночке воевать не решались.

Новгородцы, вовремя почувствовав изменения в Киеве, снова прислали послов, прося Всеволода, чтобы вернул к ним в город ими же прогнанного Святослава Ольговича, и были готовы слушаться нового Великого князя.

Юрий Владимирович остался один против всех. Осознав это, он два дня метался по своим покоям, не желая никого видеть и ни с кем разговаривать и бессильно скрипя зубами. Идти на Киев и вообще выступать против Всеволода он не мог, если тот поднимет всех, то можно оказаться, как когда-то Олег Гориславич, изгнанным из Руси. Оставалось одно: пока затаиться и крепить свою землю и свои границы.

Временами приходила мысль, может, сын Андрей и прав, плюнуть на этот Киев, забрать под себя побольше новгородских земель и отделиться? Но душа такого не принимала, его родина – Переяславль, и пусть сейчас даже любимый брат Андрей признал Ольговича Великим князем, ничего, придут времена, когда все поменяется. Юрий хорошо знал, что ничего постоянного в мире нет, то, что сегодня кажется незыблемым, завтра может рухнуть в одночасье.

Этим Юрий Суздальский был пока крепок – умением признавать свое положение и отступать, если не можешь победить, отступать на время, чтобы не потерять все. Куда потом денется его разумность, когда он все же не на шутку вцепится в Великое княжение, ввергнув всю Русь в эту драку за власть, и в которой погибнет, хотя и будучи Великим князем?

Просто он так и не смог смириться с мыслью, что ушел Киев из рук Мономашичей, а когда все-таки в Киеве сядет его племянник Изяслав Мстиславич, не сможет простить тому ни нарушение лествичного права, ни дружбы с Всеволодом Ольговичем в ущерб родным дядям, Мономашичам.

Если честно, то Святослав Ольгович просто боялся возвращаться в строптивый Новгород, памятуя, как был изгнан, он все тянул и тянул время, надеясь, что что-то изменится в этом бурном мире и ему перепадет княжество поближе. Не слишком торопилась туда и Марья Петриловна, будто чувствуя что-то недоброе. Бабье сердце – оно вещун, бабу слушать надо.

Но как ни тянул, а ехать пришлось. Зато по пути Святослав Ольгович постарался припомнить всех, кто так или иначе обидел его, намереваясь, если уж вернулся, отомстить.

В Новгороде это хорошо понимали, потому, кто поумней да порасторопней, поспешили уйти. Только куда, если Псков с Новгородом замирился, это они за князя Всеволода Мстиславича горой стояли, а за бывших посадников так не встанут. Оставался один путь – Суздаль. Юрий принимал всех, прекрасно понимая, что за каждым боярином стоит его челядь и немалые деньги, а это всегда сила.

На княжьем дворе очередные новгородские беглецы, бояре не из последних – Судило, сын бывшего посадника, и Нежата Твердятич. Юрий Владимирович вопросов задавать не стал, если бежали, значит, припекло. Что ж, всякий недовольный Святославом – поневоле сторонник его, Юрия.

Вышел на крыльцо приветствовать сам, не чинился, на поклон ответил, позвал в дом. Но бояре чего-то мялись, потом объяснили: бежали хоть и в борзе, но, опасаясь расправы, с семьями. В обозе бабы и детишки.

Князь распорядился устроить всех до завтра, а там предстояло решить, где и кому жить. Убедившись, что родные будут в тепле (все же на дворе начался просинец), новгородские бояре тоже пошли в тепло.

Немного погодя они уже сидели за столом с суздальским князем и рассказывали, что происходило в Новгороде. Началось с того, что бывший посадник Константин Микульчич и ближайшие к нему бояре, кто не успел бежать, были схвачены и высланы в Киев в заточение, оставлять их в Новгороде Святослав побоялся. Посадив под замок тех, кого успел, и разогнав остальных недовольных им, Святослав Ольгович дал волю своей дружине, не забыв и себя самого.

Новгородцы рассказывали правду, в городе действительно очень быстро стало твориться такое, что оставшиеся просто пожалели, что тоже не ушли. Но хорошо – бояре, им есть куда уходить, а что делать купцам, у которых лавки и склады, мастеровым, простым горожанам? Святославовы дружинники, почувствовав княжью то ли защиту, то ли попросту беспомощность и нежелание навести порядок, стали вести себя совсем вольно.

Столкнуть кого с деревянного настила в грязь и посмеяться, наблюдая, как станет выбираться, – это было уже привычным делом. Начались драки, которые тоже затевали дружинники, это считалось молодецкой удалью. А потом началось и насилие над женками и дочерьми новгородскими. Пока дело касалось кого попроще, только кричали, но терпели, а вот когда стали насильничать над знатными горожанками и даже женками кончанских старост, дело дошло до веча.

Тысяцкий Якун вскинулся, прислушиваясь. Никак снова вечевой колокол сзывает? Снова будут ругать дружинников и самого князя, напоминая, что договора не выполняет, и грозя выставить вон безо всяких почестей. Если честно, то Якун, бывший приятелем и даже кумом князя Святослава Ольговича, и сам твердил ему, что пора урезонить дружину, Новгород не Курск и даже не Киев, здесь терпеть долго не станут. Святослав смеялся в ответ:

– А что сделают, выгонят? Уйду хоть завтра, надоел мне твой Новгород.

«Ты-то уйдешь, а я как?» – со вздохом думал Якун, понимая, что близости с этим князем ему не простят.

Пришлось поторопиться, пока на вече не распалились слишком сильно…

Так и есть, снова насилие, снова дружинники надругались над какой-то женкой, а ее муж не стерпел, подкараулил обидчика (а может, и не его, но дружинника) и убил поздно ночью. Князь зубами скрипел, требовал наказать, но кто именно убил, не видели, да и за обиженную женку вступились многие.

– Сколько можно надругательства терпеть?!

– Сколько еще над нами будут измываться?!

– На кой и князь такой нужен, коли от него не защита, а одна беда?!

Крик стоял такой, что даже воронье покинуло вообще пределы Новгорода, кружа где-то за Волховом ближе к Ильменю. Потому никто не услышал теньканье спущенной тетивы, даже не все заметили, как мимо уха Святослава, совсем рядом, просвистела стрела!

Это было уже совсем серьезно, но сколько тысяцкий ни вглядывался, понять, откуда прилетела стрела, не мог. Святослав даже и не сразу понял, что произошло, а когда осознал, стало по-настоящему страшно. В тот же день он отправил гонца в Киев к брату с просьбой перевести его из города. Всеволод Ольгович был согласен сделать это, но не успел.

Особенно доставалось новгородским гостям, их обирали больше всего, дочерей и женок бесчестили, не желая терять Новгород, именно торговые люди первыми и стали тайно говорить об убийстве князя, ежели уходить не хочет. Новгород встал перед выбором: либо этот князь со своей дружиной, либо торговые гости. Князья приходят и уходят, а вот гостьбой город всегда жил, ссориться с гостями никто не хотел. В Новгороде вызрел заговор против князя. Не хочет уходить добром, быть ему убитым! – решили горожане.

Тысяцкий Якун обсуждал с сотником Кудряшом кое-какие ратные надобности, потом посидели, просто поговорили, наконец сенные девки принесли на стол меды и съестное, беседа потекла под содержимое большой корчаги. Тысяцкий вздыхал, опасливо сетуя на самовольство княжьей дружины. Говорить откровенно он не рисковал, все же и у стен собственной горницы бывали уши. Сотник – тоже.

Но постепенно хмельное развязало языки, стало все по плечу, и оба принялись ругательски ругать и дружину, и князя заодно.

– А у князя девок сколько живет, а?! А я зна-аю… – втолковывал тысяцкому его давний приятель-сотник. С Кудряшом Якун был связан с давних лет, тот мог бы стать тысяцким и сам, но не попался вовремя на глаза кому нужно, зато теперь не слишком боялся, что пострадает, когда князя все же выгонят из Новгорода (в чем никто не сомневался).

– Сколько? – зачем-то уточнил Якун, точно сам не видел этих девок.

Кудряш подумал, морща лоб, и сообщил:

– Много!

– Эк сказал, это все знают.

– Во-от… При живой женке баб да девок при себе держать, это как, а?

Кудряш внимательно вглядывался в лицо тысяцкому, словно тот собирался скрыть еще одну девку, о которой сотник не знал. Тот кивнул и сокрушенно помотал головой:

– Кто думал, что Марья Петриловна такое терпеть станет?

Этого действительно не ожидал никто, бойкая, державшая своего первого мужа в руках и сумевшая заставить князя жениться на себе при живой жене-половчанке, Марья Петриловна почему-то терпела все его нынешние выходки.

Выпили еще, закусили хрустящим огурчиком, сотник подхватил тонко напластанный кусок мяса, сунул в рот и, не прожевав, пробурчал:

– Ниче… недолго осталось терпеть. Ноне его и уберут, аспида…

У Якуна даже хмель из головы вылетел, точно и не пил вовсе. На миг замер, а потом постарался сделать вид, что не понял, расхохотался:

– Да кого уберут?

– Князя твово, понял?

– Куда это князя можно убрать? Вот пришлет Всеволод Ольгович из Киева замену. Тогда пожалуйста.

Сотник, почувствовав себя оскорбленным в лучших чувствах (ему не доверяют?!), замотал головой, а потом и вовсе схватил тысяцкого за грудки:

– Ты чево? Сказано, ноне уберут, значит, ноне! Твово князя убрать, тьфу! – чтобы сомнений не оставалось, насколько тьфу, он смачно сплюнул на пол, отпустил одежду тысяцкого и вдруг махнул рукой: – А хрен с ним, убьют и убьют! Не больно жалко, сам виноват!

Тысяцкому стоило большого труда не выскочить из горницы, где сидели, сдержался, налил еще, снова выпили, потом еще, и только когда Кудряш соображал уже совсем плохо, Якун попробовал выяснить что-то подробней:

– А ты будешь убивать князя?

– Я? Без меня справятся.

– Кто?

Пьяный, пьяный, но Кудряш сообразил, что болтает лишнее, помотал головой:

– Того сказать не могу.

– Ну и ладно, – согласился Якун, чувствуя, что дальше расспрашивать опасно. Он сделал вид, что пытается встать, задел ендову с медом и смахнул ее на пол.

– Раззява!

– Погоди, еще принесу, у меня там еще есть…

Оказавшись за порогом, тысяцкий не стал отправлять гонца к князю и делать что-то еще, пока Кудряш не свалится без памяти, ничего нельзя, даже пьяный, он легко сообразит и все испортит. Потому Якун достал из сундучка маленький кошель с каким-то порошком, спешно сыпанул его в небольшую корчажку с заморским вином и вернулся в горницу:

– Вот, принес… Заморское, что князья пьют, только голова от него кружится и язык заплетается. Хочешь попробовать?

– Налей.

Налил. Вкус Кудряшу не понравился, но заявить об этом он не успел, свалился лицом на стол и захрапел на весь терем.

Вот теперь Якун торопился. Если жить князю осталось недолго, то и ему тоже. Тут же в две стороны отправились верные людишки, один понес Святославу кусок бересты с начертанными словами: «Князь, тебя хотят убить, спасайся», второй спешно звал к тысяцкому его брата, Прокопия.

Глухой зимней ночью из Новгорода выбирался обоз – князь Святослав с семьей, дружиной и его тысяцкий тоже с семьей и братом спешно покидали город. Въезжал князь торжественно, а удирал тайно.

Когда на рассвете убийцы приблизились к княжьему двору, то, увидев раскрытые ворота и брошенные как попало вещи, все поняли. Что было делать, поднимать весь город и гнаться за князем? Решили подождать до утра.

Святослав с обозом сначала двигался очень споро, но потом, когда стало ясно, что догонять их не собираются, замедлил, все же до Смоленска, где уже сидели его двоюродные братья, Давыдовичи, путь неблизкий, а зима в тот год встала неровная, лед в промоинах и полыньях, быстро не поедешь. Так и ползли – впереди князь со своим обозом, позади – Якун и Прокопий со своим. Будь иначе, может, и обошлось бы.

Утром новгородцы убедились, что вместе с князем удрал и его кум тысяцкий Якун, и брат Якуна, Прокопий. Где это видано, чтобы тысяцкий бросал своих ратников и удирал?! Это пахло уже предательством. Снова поорав на вече, решили княжий обоз догнать, тысяцкого вернуть и казнить! Брошенные ополченцы, словно мстя за кровную обиду, хотя особых прегрешений, кроме мздоимства и умеренного воровства (кто этим не грешен?), за Якуном не было замечено, бросились вслед за бывшим тысяцким.

Догнали, братьев отбили и вернули в Новгород.

Вече бушевало так, словно это Якун и Прокопий были виновны во всех прегрешениях не только дружины Святослава и самого князя, но и всех предыдущих князей. Приговор был жестоким: казнить, утопив в Волхове. Большая прорубь после последней казни двух татей еще не успела замерзнуть. Не подоспей на выручку епископ Нифонт, утопили бы, хотя Прокопий орал, пытаясь вразумить новгородцев:

– Я-то чем пред вами виновен?!

Его урезонили быстро:

– Ты пошто с князем бежал? Должон был в вечевой колокол грянуть, узнав, что побег замышляется.

– Окститесь, братцы, как можно супротив своего же брата? Как я мог?

Народ довольно хохотал:

– Вот вместе с братцем рыб-то и покормите.

Спас епископ, как часто бывало в последние годы, встал между новгородцами, держа большой крест в руках, принялся увещевать:

– Не творите суд неправедный, не лишайте живота, точно татей, не берите грех на душу. А коли виновны, так пусть виру выплатят.

Слова про виру новгородцам понравились. Якун и Прокопий были готовы заплатить большие деньги, но когда горожане стали кричать про виру кто больше, и сумма поднялась для Якуна до 1000, а для Прокопия для 500 гривен серебра, оба так и сели. Все, что за бытность тысяцким собрал, нужно было отдать. Рослый бондарь стоял, уперев руки в бока, и хохотал:

– Что, тысяцкий, серебра жалко? Ну, так прости…

Епископ тихо посоветовал:

– Лучше быть нищим, да живым, а серебро и так возьмут.

Якун вздохнул:

– Согласен на виру.

Брата он и не спрашивал, после того как Прокопий почти отрекся от него, Якуну не хотелось даже смотреть в сторону брата. К стоявшим связанными братьям пробрался сквозь толпу Кудряш, долго презрительно смотрел в лицо бывшему тысяцкому, а потом смачно плюнул тому прямо в бороду:

– У, вражья сила! Меня из-за тебя пороли!

Позже обоих братьев заковали в цепи и отправили подальше «к чуди». Вызволить бедолаг сумел Юрий Суздальский, забрав к себе вместе с женами и детьми. Постепенно Юрия стали воспринимать как защитника всех обиженных Ольговичами и вообще обиженных на Руси. Князю это было на руку.

Кроме того, на вече прокричали, что надо к князю Всеволоду послов отправить, сказать, чтоб заменил Святослава.

Святослава заменили на сына Всеволода, но не успел тот добраться до своего нового удела, как новгородцы, погорланив еще на нескольких вече, снова передумали и отправили в Киев послов во главе с Нифонтом, просить себе уже не Ольговича, а Мстиславича. Правда, упоминать сыновей Юрия Суздальского не рискнули, понимая, что с таким князем вернутся те, кому пришлось из города бежать, а вернувшись, могут обиды и припомнить…

Пришлось Всеволоду Ольговичу отправлять в Новгород Мстиславичей, благо тех было еще много. Изяславу предлагать строптивый город не рискнул, вдруг да сговорится с Новгородом и пойдет на Киев, а Юрий Суздальский поддержит…

Всеволод взъярился, вернул не успевшее далеко уехать посольство с Нифонтом во главе и посадил всех под замок. В темнице очутились и новгородские купцы, оказавшиеся в Киеве и других южных княжествах. Новгородское посольство сидело под замком в Киеве без малого год.

Новгород остался без князя. Конечно, можно бы обойтись и без него, ополчение у Новгорода такое, что никакая дружина не сравнится, тысяцкий только звался так, а под его началом была не одна тысяча. Но Юрий Суздальский не зря захватил Новый Торг и держал в своих руках всю южную торговлю Новгорода, он знал, что делать…

Князь снова отправился в Новый Торг посмотреть, как там дела. Он уже знал, как влиять на новгородцев, в Торге почти не было ладей, груженных хлебом, все собранное отправлялось в княжьи закрома в ожидании лучших времен. Это означало, что в Новгороде снова перебои с хлебом. Может, поймут, что опасно ссориться сразу со всеми князьями-соседями? Убедившись, что хлеб в строптивый город не идет, Юрий вернулся в Суздаль, и к нему тут же пришли бежавшие новгородцы.

Приглашая мужей в горницу, князь пытливо вглядывался в лица, неужто станут просить, чтоб разрешил возить хлеб? Понятно, людей жалко, на торжище, слышно, цены взлетели из-за перебоев, но как иначе? Хотят новгородцы жить только по-своему, ни с кем не считаясь, так пусть и кормятся сами.

Но Судила Иванкович и Нежата Твердячич, которых зимой прошлого года принимал уже вместе с семьями, низко поклонившись, речь завели совсем о другом:

– Из Новгорода гонец прибыл. Обратно зовут Судилу Иванковича вон посадником…

Смотрели неуверенно, почти вопросительно, что ответит Юрий Владимирович. Но должен же он понять, что в чужой земле хорошо, тем более пригретыми, а дома все равно лучше. Князь раскатисто захохотал:

– Очухались? А тысяцким к тебе Якуна?

– К чему мне он? – почти обиделся Судило.

– Ну, ну, не серчай, я так… Якуна больше в Новгород и на княжье место не заманишь, чаю. Пойдешь, коли зовут?

Судила глянул прямо, не опуская глаз:

– Пойду.

– Ну и добре.

– Благодарствуй, князь, за заботу и ласку. Пока буду посадником, не допущу, чтобы Новгород против тебя встал или что противное сделал.

Юрий усмехнулся:

– Не зарекайся, не все в твоей воле.

Так и вышло, правда, Судило все же постарался отблагодарить своего спасителя, новгородцы прислали посольство к Юрию, снова зовя того на княжение или прося прислать сына. Андрей ехать категорически отказался, зато согласился попробовать справиться с новгородцами еще раз Ростислав. Прокняжил он недолго, узнав о таком раскладе сил, Всеволод Ольгович захватил и совершенно разорил когда-то подаренный Мономахом Юрию Городец-Остерский – единственную землю Юрия Владимировича близко к Киеву. Разорили и сожгли не только княжий двор, но весь город и округу. Юрий потерял последнее пристанище, теперь у него не было земель в Южной Руси, оставался только брат Андрей в Переяславле.

Кроме того, Всеволод примучил новгородское посольство, все еще сидевшее в темнице Киева, вынудив Нифонта и остальных согласиться на Святополка Мстиславича, племянника Юрия. Судила Иванкович, как и остальные, ничего не смогли сделать, Ростислав, прокняжив всего пару недель, снова вернулся к отцу.

Разговор у них произошел тяжелый, между отцом и сыном впервые почувствовалось отчуждение. Ростислав говорил так, словно это отец виноват, что новгородцы сначала позвали его, а потом тут же прогнали, заменив Святополком.

Юрий фыркнул:

– Кто тебе мешал править, как Мстислав Великий? За того новгородцы были готовы горой стоять и заменить кем-то не позволили.

– А что я мог, если и пробыл только две седмицы?!

Отец хотел напомнить, что в прошлый раз и полутора лет, чтобы завоевать уважение Новгорода, не хватило, но, щадя самолюбие сына, промолчал, только глазами сверкнул. Зато сын никого щадить не стал, запальчиво выкрикнул:

– Ежели бы ты не сидел в своем Залесье, а как Всеволод Ольгович бился за Киевский стол, и новгородцы слушались бы! А ты здесь все растеряешь, станем после меж собой три города делить!

Это было справедливо и несправедливо одновременно. Юрий вздохнул:

– В Залесье меня посадил отец Владимир Мономах, то тебе ведомо. С Всеволодом воевать не мог, потому как он Вячеслава из Киева выгнал, а моя очередь только за Вячеславом, дед твой завещал очередь не нарушать и в зряшные рати не вступать.

– Вот то-то и оно! А Всеволод Ольгович нарушил и на Великом княжении сидит, пока вы с Вячеславом по разным углам! Побеждает тот, кто ничего не боится!

– Сам придумал или сказал кто? – вскинул на сына глаза князь. Он поднялся во весь свой немалый рост, сказал, словно припечатывая каждое слово в столешницу: – Против дедова обычая не пойду. А Всеволоду не перечу, потому как он старше, его отец старше моего, возражать ему может только Вячеслав. Пока он молчит, и я молчать буду.

Но запал Ростислава еще не закончился, видно, крепко обидели княжича в Новгороде:

– Вот вы и будете сидеть, пока Киев Мстиславичи не захватят или вон вообще Давыдовичи.

Юрий, уже шагнувший к двери, обернулся:

– Племянников впереди себя на Киевский стол не пущу, но со Всеволодом воевать не буду, если сам не нападет. А свою Суздальскую землю никому не отдам.

Потом он долго размышлял над обвинениями сына. Прав ли, что помнит отцовские заветы? Конечно, хорошо иметь спокойную совесть, не рваться к власти впереди тех, кто раньше право имеет, но как же тогда быть с сыновьями? Ростислав верно сказал, сыновей немало, а удел один, как после себя, неужто дробить? Южные княжества вон как раздроблены, скоро совсем крошечными станут, неужто и огромную Суздальскую землю такое ждет?

Не ладятся отношения меж князьями на Руси, потому что не хотят соблюдать лествичное право, к тому же стоит одному прийти к власти в Киеве, тут же норовит под себя уделы перераспределить. А он сам не так бы поступил? Где эта истина, как лучше? Так, как делал отец – терпеть, ждать, увещевать… или как Всеволод – брать силой и, запугав всех, заставить поступать по-своему?

Но при отце Владимире Мономахе и потом при старшем брате Мстиславе Владимировиче на Руси тишина была, все сидели по своим уделам и никто не воевал. Иногда наползали мысли, что, может, и прав был Мстислав, что завещал Киевский престол своим сыновьям, может, и должна власть переходить к старшему сыну? А как тогда остальные? А если старший такой, как вон Вячеслав? И сам не усидел, и другим впереди себя не позволит.

Юрий Владимирович усмехнулся: из этих других только он и остался, Андрей ни за что вперед не полезет. Трое их – Мономашичей, – они да Вячеслав. И пока Вячеслав жив, по лествице Юрий не имел права на Великое княжение. Всеволод об этом помнил и этим воспользовался.

У Юрия вдруг мелькнуло смутное воспоминание, как однажды о том речь шла в Киеве, Всеволод почему-то дотошно расспрашивал, сможет ли Юрий опередить старшего брата. Юрий тогда твердо сказал, что нет. Сказал и забыл, а Всеволод запомнил и расспрашивал, видно, тоже не зря.

Власть, власть, власть… Или нужно так, как твердит Андрей: расширять свои земли за счет новгородских, все равно они со своими дрязгами и перебором князей сопротивляться сильно не смогут. Тоже не дело, в Новгороде то и дело собственный сын вон сидит…

Но долго размышлять Юрию Владимировичу не пришлось. Из Переяславля пришло горестное известие – скончался любимый брат Юрия, Андрей Владимирович. Прочитав послание, Юрий долго сидел без света в своей горнице… Нет, не о новом переделе уделов думал он, не о Переяславльском княжестве, куда должен бы по праву сесть, а о том, что остался совсем один. Хотя и жили с Андреем всегда врозь, виделись редко, даже писали друг дружке тоже редко, но он всегда знал, что там, в Переяславле, живет человек, который не предаст, встанет на его сторону. Правда, случилось так, что ни он Андрею, ни Андрей ему помочь ни разу не смогли, но даже понимание о возможности такой помощи грело душу.

А теперь он совсем один. Брат Вячеслав терпеть не мог с детства, племянники волками глядят. Князь чувствовал себя плохо как никогда. Смерть Андрея словно развязала руки Ольговичам, теперь они навалятся всей сворой, станут рвать Суздальскую землю кусками, кто какой сможет… Андрей словно был той совестливой чертой, переступить которую нельзя, теперь его нет…

Один

В Киеве собирались князья – рядить уделы меж собой, потому как надо было решить, кто получит Переяславль. Там сесть бы Вячеславу или Юрию. Но Вячеслав, как всегда, оказался безвольным и отдал Переяславль своему племяннику, Изяславу Мстиславичу. Юрия на этот снем позвать просто «забыли». Суздальский князь узнал о том, что удел его единоутробного брата отдан племяннику, а не ему, только из слов верных ему людей. Нашлись те, кто бежал в суздальские земли не только из Новгорода, но и из Переяславля.

Юрий сетовал епископу:

– Ко мне скоро со всей Руси обиженные собираться станут, всех буду выручать, жалеть, а потом они будут возвращаться в свои уделы и поступать противно мне же.

Епископ качал головой:

– Ты, князь, Судилу Иванковича не кори, что он против веча?

– Да не вече там решило, а Всеволод!

– Тем паче, посадник супротив Великого князя – никто.

– Опять не так. За Мстислава вече встало, и Великий князь поперек не пошел.

– Для того надо быть Мстиславом…

– Все потерял, все! Переяславль Изяславу отдали. С чего? Племянник дядю обошел. Так он и на Киевский стол сядет.

– Так его Ольговичи и пустили…

– Ростислав вон корит, что я в драку не ввязываюсь, мол, Всеволод не побоялся ни пересудов, ничего, сел в Киеве, и все тут.

– А я мыслю, Владимир Мономах тебя одобрил бы. Не твоя очередь, значит, не встревай. И что с братьями не воюешь, тоже хорошо.

– А с племянниками что делать?

Епископ вздохнул. Как сказать князю, что у него такие племянники, что с ними воевать не хочешь, а придется. Один Изяслав чего стоит. Отец его, Мстислав, в Киеве сидел, значит, и сын имеет право. И этот сын не будет сомневаться, если возможность получит. Не хотелось епископу такие разговоры вести, что он мог посоветовать? Потому постарался перевести на другое, на нужды монастырские.

Но Изяслав, севший в Переяславле, оказался легок на помине.

Конечно, старший сын Мстислава Великого прекрасно понимал, что сел в Переяславле не по праву, даже если его дядя, Вячеслав, отказался, то должен бы сесть Юрий Суздальский, но уж очень хотелось быть рядом с Киевом, чтобы в нужный момент оказаться в нужном месте.

Он не решился выступать против Всеволода, отсиделся в своем Владимире-Волынском, а потом покорно и даже радостно принял предложенный Переяславль. Но сразу в городе не остался, отправился… в Суздаль.

Перед тем долго говорили с Великим князем Всеволодом Ольговичем. Сошлись на одном: супротив всех остался Юрий Суздальский, но он, в отличие от Олега Гориславича, ни на кого не нападал и половцев себе в помощь не звал, потому просто так нападать на его земли не с чего. И все же пока Юрий в силе, Всеволод спокойно себя чувствовать никак не мог. Да и Изяслав в Переяславле – тоже. Это объединило столь непримиримых родственников, против Юрия Суздальского они готовы были даже объединиться.

Изяслав намекнул, что в случае успеха хотел бы получить гарантии, что Киевский стол после Всеволода будет принадлежать ему, а не брату Всеволода, Игорю. Великий князь обещал, но только в случае, если Изяславу удастся убедить Юрия Суздальского признать нынешнее положение дел. Трудно, но Киев того стоил. Изяслав отправился в дальний путь…

Метель переметала все так, что если бы не речные берега, дорогу поутру не найти. Но княжий совсем небольшой обоз вели привычные к зимней дороге люди. От Киева до Смоленска вообще шли накатанным санником. Задерживаться в Смоленске князь не стал, обещал побыть подольше на обратном пути, невесело пошутив:

– Если жив останусь.

Брат Ростислав Мстиславич с досадой сплюнул, перекрестил:

– Что говоришь-то?!

На волоках хоть и не было шумно, но полностью жизнь не замерла. А вот на Вазузе и дальше Волге стало куда тише. Леса стояли по берегам густые, словно стена, дымов почти не видно, Изяслав, а это был он, даже поежился: верно говорят, что Залесский – медвежий угол. Нелюбимый его дядя Юрий Владимирович хозяин именно этого медвежьего угла.

Они с племянником – почти ровесники, Изяслав только чуть моложе, всю жизнь были соперниками, такими и остались. По обычаю Переяславль должен бы перейти к Юрию Суздальскому, если Вячеслав сесть на отчине не захотел, но Вячеслав уступил удел Изяславу, прекрасно понимая, что Юрий будет против. Понимал это и Всеволод, потому не позвал суздальского князя на снем. Он же посоветовал Изяславу:

– Езжай в Суздаль сам. Что может теперь сделать Юрий, если ты уже князь в Переяславле? К тому же объясни ему, что один против всех не попрет, а ныне все против него.

Изяслав поддался на убеждение и решил сам ехать в Суздаль к дяде. Хитрый Всеволод, как только Изяслав выбрался из своего Владимира-Волынского, тут же отдал город своему сыну. Теперь, если Переяславль пришлось бы возвращать, то Изяслав вообще оставался без удела. На это и рассчитывал Всеволод. Получалось, не хочешь сидеть без удела – либо убеждай Юрия согласиться с таким раскладом, либо дерись с ним.

Всеволод стремился поссорить всех Мстиславичей с Юрием Суздальским, и, кажется, ему это удавалось.

И все же по Волге до самого Ярославля прошли быстро, а там зимник хорошо наезжен, только успевай деревья вдоль дороги примечать. Изяслав крутил головой, пытаясь высмотреть и понять, как живет дядя. Он бывал в этой земле еще тогда, когда она звалась Ростовской, и княжил здесь дед – Владимир Мономах. Однажды дед брал с собой внука, это было также зимой, Изяслав помнил поездку не очень хорошо, но уже понимал, что изменилось многое. Жизнь явно оживилась, появилось много новых деревень и даже небольших городков.

Чтобы не было неожиданностей и не искать князя по всей его земле, к Юрию Суздальскому отправился гонец – предупредить о приезде Изяслава Мстиславича, ныне князя Переяславльского.

Услышав такую весть, Юрий с недоумением вскинул глаза:

– Чего ему от меня надо?

Кузьма, верный советчик княжий, хмыкнул:

– Вестимо, чтобы ты его право на Переяславль признал.

– С чего это вдруг? У них в Киеве уже давно все не по праву и не по-людски делается. Сел без меня, а теперь разрешение спросить решил?

– Да он не сел пока, только назвался.

Юрий вздохнул. Там, за лесами, Русь снова делили и из одного в другой удел пересаживали князей. Если Изяслав Мстиславич сел в Переяславле, значит, свой Владимир-Волынский оставил? На кого? Наверняка Всеволод сына посадил. Вот еще один удел Мономашичи упустили, потому как Переяславль переходит из рук в руки, и если не угодит Изяслав Великому князю, то удела лишится. Может, потому и едет, чтобы поддержкой заручиться? А когда самому Юрию она была нужна, даже смоленский племянник отказался, а уж этот и вовсе против дяди с Ольговичем сговорился.

Но выхода не было, оставалось только принимать Мстиславича у себя.

– Кузьма, а у нас со времен моего отца, князя Владимира Мономаха, никого и не бывало!

Кузьма тоже рассмеялся, зачем-то поскребя затылок, словно это могло помочь вспомнить приезд какого-нибудь князя в Суздаль.

– Дак… и верно, Юрий Владимирович, в Суздале, окромя твоего отца и тебя самого, давненько никого не видели. И не нужны они нам, пусть бы дорогу сюда забыли, спокойней жилось.

– Но-но, ты мне в грязь лицом не ударь, чтоб принял князя, как положено!

– Примем, еще как примем, накормим, напоим, девку доставим, а то и не одну…

– Я не про то, девку успеется, надо нашу землю показать, чтобы не только суздальский терем увидел и девкины прелести в баньке, но и то, как встала земля за это время, чтобы поняли, что Залесье живет мирно и никому не мешает. Пока его не трогают.

Но немного погодя Кузьма все же сообразил, что за князя нужно встречать, не ударив в грязь лицом. Вспомнил и возмутился:

– Юрий Владимирович, а чего это мы перед ним прелести казать должны?! Он же на нашу землю набегом налезал, хорошо, что на Ждане-горе разбили.

Князь снова рассмеялся:

– Экой ты злопамятный! Не было его на Ждане-горе, он дальше Волока-Ламского не дошел, да ходил-то в первый год. А побили новгородцев во главе с Всеволодом Мстиславичем, его старшим братом.

Кузьма убежденно кивнул:

– За дело побили! Будут знать, как на наши земли соваться без приглашения!

– Ладно, злопамятный ты мой, станешь встречать князя Изяслава с честью?

Кузьма остался непреклонен:

– По мне бы так нет, но коли велишь – встречу.

– Велю, велю. Кто старое помянет, Кузьма, тому глаз вон. Видишь, пришло время, когда не я к князьям стал ездить, а они ко мне. Значит, Залесье – уже не такой медвежий угол.

Изяслав переменам поразился, хотя и стояла снежная зима, было видно, сколько построено и сколько еще не достроено. Всюду слышался стук топоров, Залесье рубило новые и новые избы и терема. Глядя на то, как почти в каждой деревне по пути мужики сидят с топорами на будущих крышах новых изб, князь пытался понять, что это? Не может же быть, чтобы столько новых насельников было в Залесье? Вокруг Суздаля деревни, что твои грибы по осени, куда ни кинешь взгляд, всюду избы и даже церкви стоят.

Изяславу объяснили: может! Насельников в Залесье действительно очень много, кого-то князь в полон привел да землю дал, кто-то сам сбежал от половецких набегов, а кто и из других княжеств пришел, прослышав, что смердам у князя живется легче и порядка больше.

И это он готов был променять на беспокойный Переяславль? – мысленно дивился Изяслав, но потом вспомнил, что не променял ведь, оставил за собой и то, и другое. А дань, что обещал Великому князю платить от Суздальской земли, как только все переменили, выплачивать вовсе перестал. Сколько лет уже Юрий Суздальский ничего Киеву не платит? Получалось чуть не десяток! Конечно, ему есть на что строить…

Сам князь Юрий Владимирович встретил приветливо, вышел на крыльцо, ждал, когда Изяслав передаст поводья лошади, взбежит по ступенькам, но сам не спустился. И верно, слишком много чести, чтобы дядя ради племянника вниз спускался. И хотя они были ровесниками, положение младшего обязывало Изяслава самого подняться.

Ладно, ради Переяславля он готов и поклониться даже…

Сначала беседа шла общая, о киевских новостях, о житье-бытье, о жене и детях…

– А ты так и живешь вдовцом? Жениться-то не собираешься?

Юрий хохотнул:

– На ком? Кто мне свою дочь отдаст? Разве половчанку какую найти, да не хочется, была уже. – И вдруг озорно блеснул глазами: – А я вон, как отец, заморскую невесту себе сыщу, чтоб императорских кровей была!

Сказал и забыл, чтобы через некоторое время вспомнить и действительно жениться на византийской принцессе.

О сыновьях говорил с гордостью, как о своей надежде и опоре, мол, есть кому и княжество оставить, и за другие побороться. Сказал и смотрел, ожидая, что Изяслав ответит. Племянник своих мыслей не выдавал. Сходил в баньку, посидел за столом, много о чем поговорил и что выслушал, только главного, для чего проделал такой длинный путь, все не произносил.

Он ожидал увидеть неуверенного в себе князя-отшельника, ведь Юрий с тех пор, как вынужден был оставить Переяславль и вернуться в свое Залесье, в Киеве не показывался. Но одно дело – не показываться, когда о тебе просто не вспоминают, как бывало много лет, пока правил Мономах и тем более Мстислав, и совсем другое – теперь, когда в Киев ему и показываться опасно.

Смотрел Изяслав на своего крепкого, рослого, сильного дядю и понимал, что они равны и Юрий никогда не подпустит его впереди себя к великокняжескому престолу. И молчал Изяслав не потому, что не мог решиться начать трудный разговор, он не мог решить для самого себя – стать союзником Юрия Суздальского против Ольговичей или, наоборот, его противником в союзе со Всеволодом Ольговичем?

Юрий то ли понимал его колебания, то ли просто так смотрел с легкой усмешкой, но не торопил.

Потом они ездили на охоту, Кузьма расстарался, выгон получился хороший, поохотились славно, и банька была, и девка в ней… Но озабоченный взгляд не оставлял Изяслава.

Когда возвращались в Суздаль после очередной поездки по округе, с удовольствием вдыхая легкий морозный воздух, любуясь искрящимся снегом, укрывшим деревья огромными белыми шапками, и думать ни о каких делах не хотелось, Юрий вдруг поинтересовался:

– Ты чего приехал-то, про Переяславль спрашивать?

Изяслав напрягся и промычал что-то непонятное. Юрий усмехнулся:

– Переяславль держи под собой, возражать не стану, сам ушел, а вот в Киев не пущу. Вячеславова очередь.

Сказал и смотрел внимательно на племянника. Тот фыркнул:

– Вячеслав удрал оттуда и возвращаться не собирается, слаб он.

– Зато я силен!

– Тебя не пустят.

– Кто?

– Ольговичи.

– А Мономашичей со счета сбросил?

Изяслав понял, что союза не получится, дядя не собирается биться за него, как делал это за своих братьев.

– Из Мономашичей только вы с Вячеславом остались.

– А вы, значит, Мстиславичи и Мономашичами себя не признаете?

– Мы Мстиславичи!

– Изяслав, запомни одно: сам на тебя не полезу, Мономах так завещал, я его слова до гроба помнить буду, но и себя в обиду не дам, поперек не вставай, не посмотрю, что племянник. И Залесье не трогайте, Всеволод уже получил по зубам, это же и других ждет, даже если вы все вместе соберетесь. За мной не просто дружина, за мной все они, – Юрий показал на видневшиеся вдали дома какой-то деревеньки, лес за полем, за которым наверняка еще много деревень и городов, в этом Изяслав уже не сомневался. – В Залесье люди лучше живут, чем во многих других местах, и знают, что мне многим обязаны, а потому стоять за себя будут особо крепко. Запомнил?

Изяслав фыркнул:

– Посмотрим!

Глядя вслед пришпорившему коня племяннику, Юрий даже плюнул в сердцах! Всеволоду Ольговичу удалось отделить Мстиславичей от Мономашичей, и это было главной его победой, потому что можно завоевать города и земли, но, объединившись, князья могли отбить все обратно, а вот если меж собой дружбы нет, то и завоевывать не обязательно. Всеволод просто передавит Мстиславичей по одному, даже этого заносчивого и уверенного Изяслава.

Догнал племянника, поинтересовался еще одним:

– Ты с Всеволодом на чем сговорился? Небось, ежели меня уломаешь его Великим князем признать, то он тебя своим наследником назовет?

Изяслав мысленно ахнул от такой Юрьевой прозорливости, но не ответил, только головой дернул непонятно. Уже не радовал ни прекрасный зимний денек, ни яркое солнце, ни голубое небо.

– Пусть будет Великим князем, если Вячеслав усидеть не смог, право Всеволода, он старший из Ольговичей. Только ты зря надеешься, что станешь Великим князем вслед за ним.

– Ты не позволишь? – все же запальчиво выкрикнул Изяслав.

– Нет, Ольговичи не дадут. Мешая мне стать Великим князем, ты отсекаешь всех Мономашичей. Изяслав, запомни: есть Мономашичи и Ольговичи, Мстиславичей Ольговичи по отдельности передавят.

Изяславу надоело слушать поучения дяди, и он спросил в лоб:

– Станешь крест Всеволоду на Великое княжение целовать?

– Нет. Он и без моего целования Великий князь. К чему тебе-то за него стараться?

– Ты не боишься остаться один против всей Руси?

Наконец он выказал настоящую угрозу! Юрий даже коня остановил, пришлось встать и Изяславу.

– Всей Руси? Я никого не задеваю и впереди законных наследников не лезу. Всеволод рад бы со мной заратиться, да только повода нет и силу мою ведает. Я тебе не зря суздальские окрестности показал, ныне почти вся земля такова, не пустынна она, уже богата и деньгами, и людьми. Думал, увидишь главное, но ты ничего не понял. Нет, я не боюсь остаться один, потому как не один, со мной вон они, – князь снова кивнул на деревеньку.

– Скажешь, тебе и до Киева дела нет?

– Есть. Но эту землю никому не отдам, своим сыновьям и внукам оставлю. И несправедливости в Киеве тоже не потерплю, когда смогу – вмешаюсь, будь уверен. А пока я никого не задеваю, чего со мной воевать?

Он заметил, как у Изяслава даже кулаки сжались. Ясно, племянник приехал к дяде за поддержкой, а о том не подумал, что у самого дяди прав куда больше на Киев, чем у племянника. Э-эх… свернет тебе шею Всеволод и не поморщится!

Но все произошло немного не так…

Вечером Изяслав, трезво рассудив, что ссориться с сильным суздальским князем ему не резон, попробовал зайти с другой стороны.

– Ты вот о Мономашичах твердишь как о едином целом, а мы ведь врозь. Кабы объединились Мономашичи с Мстиславичами, так и сподручней против Ольговичей выступать.

Юрий вздохнул:

– Сам все время о том думаю. Да только как объединяться? Ты вон на Киевский стол стремишься, а очередь Вячеслава, потом моя…

Изяслав неожиданно вскочил из кресла, в котором сидел, почти забегал по горнице:

– То-то и оно, что сами с дядей не сидите и меня не пускаете! Одного под зад пнули, сбежал из Киева, точно вор от собак, второй очереди ждет, а Ольговичи тем временем всю Русь под себя взяли! Не моя очередь… Очереди ждешь? Ну, жди! Тогда мне не мешай!

Юрий только головой качал сокрушенно. Но кроме него в горнице были еще два слушателя – сыновья Юрия, Ростислав и Андрей. Смотрели они по-разному, Андрей – с легкой усмешкой, зато Ростислав так впился глазами в Изяслава, и только уважение к отцу заставляло его сидеть на лавке, а не бегать рядом. И все же не выдержал:

– И верно, отец, надо супротив Ольговичей всем вместе выступить и Киев отобрать у Всеволода! Дед же не в очередь правил. И Мстислав тоже.

– Не в очередь, говоришь? Для того надо быть Мономахом, чтоб самого позвали, или Мстиславом, чтоб одного имени боялись и уважали. А я в Залесье сижу, меня Киев и знать не знает, а Изяслав вон по всей Руси мотается, то там, то тут. Против Всеволода выступать не смогу, он вместо Вячеслава по лествице сел, он меня старше. И против Игоря, его брата, тоже не буду, а вот дальше моя очередь, тогда никого не пропущу. – Он вдруг поднял глаза на Изяслава, и племянник почти содрогнулся от твердости взгляда. – И тебя тоже. А дедину и отчину нарушать нельзя, стоит один раз нарушить, снова Русь кровью захлебнется. Станем меж собой биться, те же половцы снова придут. Киев должен передаваться по праву и безо всяких захватов.

Неожиданно из своего угла откликнулся Андрей, фыркнув:

– Дался вам этот Киев!

– Как это? – не понял его старший брат. – Там Великое княжение. Киевский князь Великий.

– Назови и себя Великим, кто тебе мешает?

Но Изяслава не интересовало то, что скажет сын Юрия, он гнул свое:

– Но и тебе, чтобы на великокняжеском столе усидеть, помощь сородичей будет нужна. Не боишься один остаться?

– Ты уж спрашивал. Не боюсь, у меня вон они есть, – кивнул в сторону сидевших сыновей. – А ежели все по правде делать буду, то кто меня укорить сможет? Кто против встанет?

– Я! Правды ищешь? Так вот, правда в том, что ныне Киев у сильнейшего, а не у старшего!

Суздальский князь остался спокоен:

– Вот я его и возьму, но только когда время придет.

Убедившись, что никакого сговора с дядей не получится, Изяслав только рукой махнул. Разговора и тем более уговора не получилось. Юрий желал все делать по лествице, а значит, сесть на великокняжеский стол после Всеволода и Игоря сам. Но Изяслав слишком хорошо знал Ольговичей, чтобы не понимать, что те будут держаться за Киев зубами, да и сам не собирался уступать дяде это княжение. Лествица… да этот дедов обычай – ровно железная чушка на ногах у утопленника, не дает воли никому!

Долго еще, до самого утра мысленно спорил с Юрием Изяслав, словно не ему, а себе доказывая собственное право сильного взять Киев после Всеволода Ольговича. Сидит себе медведем в Залесье, а руки тянет к Киеву! Земля ему тут нравится…

Изяслав не желал сам себе признаться, что его просто потрясло то, что сделал с Залесьем за прошедшие годы Юрий Владимирович, как встало княжество, как разбогатело. Ворчал: вот пусть бы и занимался своим княжеством, чего же в киевские дела мешаться? Утром попробовал снова сказать об этом Юрию, мол, неужто тебе Залесья мало, что на Киев метишь? Князь усмехнулся:

– Да ты к чему все разговоры ведешь? В Переяславле сел, меня не спрашивал, Всеволода Великим князем признал, тоже со мной не советовался. А теперь чего хочешь, чтобы я обещал тебя Великим князем в обход себя сделать?

И тут произошло неожиданное, Изяслав увидел перед собой здоровенный кукиш, скрученный Юрием:

– А вот это видел?! Как моя очередь до Киева дойдет, так и сяду, и никто, слышишь, никто, даже ты, не сможет меня не пустить! А Залесье… вон сыновьям оставлю, они у меня крепкие!

Изяслав, сначала обомлевший, после таких слов метнулся наружу, крикнул своим дружинникам, чтобы спешно собирались:

– Ноги моей здесь больше не будет!

Юрий произнес сквозь зубы:

– А я тебя и не звал…

Уже сев на коня, Изяслав вдруг обернулся к князю Юрию Владимировичу:

– Знаешь, как тебя в Киеве прозвали? Долгоруким! За то, что к южным землям тянешься из своего медвежьего угла.

Мстиславич тронул коня, не дожидаясь ответа, но все же услышал в ответ хохот Юрия:

– А я и южные к своему медвежьему углу присоединю! А тебе, так и быть, деревеньку поглуше выделю.

Изяслав стиснул зубы и изо всех сил врезал коню в бока, словно тот был виноват, что дядя не захотел уступить очередь племяннику и поддержать его против нынешнего Великого князя.

Глядя на облачко снега, взметнувшееся под копытами коней, уносивших Изяслава с его спутниками, Юрий вдруг заинтересованно спросил Андрея:

– Что ты там о Великом княжении говорил?

Андрей, не менее Ростислава похожий на деда Аепу, такой же скуластый, с узкими глазами под нависшими веками, большой верхней губой, чистый степняк, ростом удался в отца – высокий, крупный, был отменным воином, но держался всегда спокойно, вывести его из себя было трудно. Вот и сейчас едва ли не лениво откликнулся:

– Это раньше Великого князя все слушались, а теперь? Давно уж каждый князь – сам себе хозяин, к чему и Великое княжение? А хочется зваться, так назови сам себя Великим.

– Великий оттого, что под ним другие князья есть.

Юрий сказал просто, чтобы что-то сказать, он понимал правоту сына, но принять ее не мог.

– Суздальская земля велика, посади по разным городам сыновей, вот тебе и будут князья, которые под тобой.

– Как тебе такое только в голову пришло? Русь развалить предлагаешь? Да мы и едины только потому, что под Киевом ходим, а ежели каждый сам себя Великим в своем княжестве назовет, так и станем все врозь.

– А ныне не так?

– Тьфу! – Юрий даже плюнул, повернулся и ушел к себе.

Андрей остался стоять на крыльце, все с той же спокойной усмешкой глядя вдаль.

Изяслав Мстиславич приезжал только ради одного: получить от отца обещание поддержки, когда станет Киев воевать. Отец правильно сделал, что не обещал, ни к чему. Но и самому отцу ни к чему Киев, как он этого не видит? Лучше бы вон, как дядька Шимонович предлагал, объединился с Новгородом, взял бы его под свою защиту, было бы богатейшее княжество, и никакой Южной Руси не надо.

Да и без Новгорода Залесье давным-давно живет своей жизнью, так и дальше нужно. Зачем отцу Киев?

Из задумчивости его вывел старший брат, тоже вышедший на крыльцо.

– Эх, зря отец с Изяславом поссорился! И к Великому князю тоже лучше бы ближе держаться.

– Зачем?

– Удел даст. Князем будешь.

– Бери вон Ростов или вообще Кучково, ставь град и зовись князем.

– Чего?! В этом углу? Нет, туда, на Русь, надо…

– А здесь что?

– Не понимаю я тебя, Андрей. Сидишь в своем Владимире, точно медведь в берлоге, даже Суздаль для тебя не свой. И как может в Киев не тянуть?

– Я родился здесь, здесь вырос, здесь на коня сел.

– Да ведь Переяславль и Киев отчина и дедина.

– А отчина-то с чего?

– Ну, дедина.

– У нас с тобой дедина и степи половецкие, что, их тоже воевать? Нет, Ростислав, по мне так поставить еще грады по Залесью, и лучше ничего не надо, а за Киев пусть глотки друг дружке дерут. А еще лучше – вообще сжечь этот Киев, чтоб раздором не был!

– Тьфу на тебя! Что говоришь-то?

Никто тогда не знал, что Андрей Боголюбский так и сделает, став после отца Великим князем (к чему вовсе не стремился), он действительно разорит Киев и… уйдет в свое Залесье, объявив, что отныне Великий князь живет во Владимире! Но до этого пройдет еще так много лет и случится много событий.

Юрий задумался о другом: Андрея давно пора женить, только на ком? Почему-то вспомнилась дочка казненного им Степана Кучки, хороша девчонка! Боярышня ведь. Вспомнил и о самом Кучкове, давненько там не бывал, с тех самых пор. Кучковский посадник исправно возил дань, сказывал, что дела идут во всем хорошо, хозяйство крепнет.

Решено, надо съездить в Кучково и Андрея с собой взять. Что он там говорил о том, что сыновей надо по градам посадить? Кучково – не град, конечно, но можно ведь и поставить, а место отменное, предки Степана Ивановича не ошиблись в выборе, угол, который образовывала Неглинная, впадая в Москову, для крепостицы лучше некуда.

Сказано – сделано, не успел затихнуть топот копыт удалявшегося князя Изяслава, как Юрий уже отдавал распоряжения готовиться к поездке в Кучково. Андрей подивился:

– С чего ты вдруг собрался?

– И ты поедешь, твоя земля будет. Сбирайся.

Сын только плечами пожал.

В Кучкове действительно был порядок, посадник сумел не растерять достигнутого Степаном Ивановичем. Когда подъезжали, Юрий вдруг поморщился:

– Кучково… назвать бы как иначе. Как реку-то зовут?

– Москова.

– Вот и будет град Москов.

На боярском дворе тоже порядок, гостей, вернее, ныне хозяев, вышла встречать сама Кучковна. Рот старалась не открывать, скрывая дыру вместо зуба.

– А где боярышня и Степановичи?

– Сейчас будут…

Да, говор у Кучковны теперь шепелявый. Испортил такую бабу!

Сама Кучковна осторожно разглядывала Андрея Юрьевича. Телом высокий, крупный, в отца, а вот обличьем в деда по матери – степняк степняком, точно не русский князь, а половецкий хан. Кучковна никогда не видела половецких ханов, но самих половцев видела.

Первыми пришли младшие боярские сыновья, заметно подросшие за те годы, что князь их не видел. Поприветствовав, встали в сторонке, чуть смущаясь и кося глазами на Андрея. Они были совсем юными, но на подбородках уже начали пробиваться бородки. Князю понравились юные чистые лица, красивые у Кучки сыновья, и глаза умненькие, не то что у некоторых боярских детей, пока что разъяснишь, взопреешь. А не взять ли их к себе?

И тут в хоромы вошла девушка, вмиг показалось, что стало даже светлее. Гости как зачарованные смотрели на боярышню, светлая коса, змеей скользнувшая на грудь при поклоне, нежная чистая кожа с румянцем, темные пушистые ресницы, брови вразлет…

Юрий, хмыкнув, шагнул ближе, попросил:

– Глаза-то подними, не косая небось.

– Чего это – косая? – девушка почти возмущенно вскинула ресницы, сверкнув на князя большими голубыми глазищами.

– Ай, хороша! Пойдешь ли замуж за моего сына? Вон стоит.

Кучковна замерла, неужто случится? Но последовало то, чего не ожидал никто, боярышня отрицательно покачала головой:

– Нет.

– Почему? – Юрий все еще считал, что она красуется, но Улита снова вскинула глаза на князя:

– Ты убил моего отца.

Юрий взъярился:

– Ты!.. Не убил, а казнил, за предательство казнил!

Кучковна метнулась, закрывая падчерицу собой от князя:

– Не слушай ее, Юрий Владимирович, молода еще, неразумна!

Князь усмехнулся:

– Да нет, разумна, весьма… А то, что открыто говорит, а не таит зло в себе, – тоже хорошо. Но снохой моей будет, я строптивых люблю.

Сказал и вышел вон, махнув Андрею рукой, чтоб шел следом. Тот только глазом скосил на боярышню, вышел без поклона.

На крыльце отец спокойно, точно и не было минуту назад этого взрыва злости, обвел рукой вокруг:

– Твое будет все, Андрей. Женишься.

– К чему?

– Сказал – женишься!

– Добре, женюсь…

– Экой ты отстраненный, Андрей. Что в тебе такое, чего я понять не могу, куда тебя манит?

– Суета все, отец. К чему тебе Кучково?

– Москов, – строго поправил князь. – Тебе не нужен, другим отдам.

А в тереме мачеха выговаривала Улите:

– Ты что, головы хочешь, как отец, лишиться и нас за собой потащить?! Князь отца и впрямь за предательство казнил, тот его на Всеволода Ольговича променял. А князь Андрей Юрьевич – для тебя жених куда лучше-то?

Девушка стояла, молча опустив глаза в пол, но Кучковна прекрасно видела, что падчерица совсем не согласна с ее словами.

Князь с сыном в тот день долго ездили по заснеженному городку, который отныне звался Московом, присматривали, как и где рубить крепостицу, где ставить каменную церковь взамен маленькой деревянной, что была у Кучки. Но Андрей все равно передернул плечами:

– Хорош городок, но пока здесь кучковский дух во всем, точно без хозяина в его дом вошли. Не по себе.

Если честно, то и Юрию было не по себе, временами он корил себя за казнь Степана Ивановича, но потом размышлял и приходил к выводу, что верно сделал. Предать своего князя, да еще после того, как ему душу открыли… И Авдея он тоже разыскал и казнил, а вот дочку Авдееву, сношеньку кучковскую с мужем, подальше и от Кучкова, и от Ростова отправил, понимая, что яблоко от яблони далеко не падает, коли отец таков, так и дочь не лучше, тем паче это она про сороку намекнула…

Уезжая в тот же день (не хотелось оставаться), князь распорядился Кучковне с боярышней перебраться во Владимир, а сыновьям Степановым, Петру и Якиму, быть к нему в Суздаль для службы. Боярские сыновья рады, а вот дочь нет.

У Улиты не было никого другого на сердце, чтобы от замужества отказываться, но и к князю Андрею душа не лежала. Представить себе мужем этого степняка девушка была просто не в состоянии, а потому, даже переехав во Владимир, заперлась в своей светелке и лила слезы день и ночь.

За что ей любить князя Юрия и его сына Андрея? Отца, за которым жилось как за каменной стеной, убил, из родного Кучкова погнал, само Кучково и вовсе Московом назвал… Даже позже, выйдя замуж за Андрея Юрьевича и родив ему детей, став Великой княгиней и живя с мужем как за каменной стеной, Улита, когда появится возможность, отомстит за давнюю обиду, но не Юрию Владимировичу, которого давно не будет в живых, а своему мужу, Андрею Юрьевичу, участвуя в жестоком убийстве. Злопамятными оказались все кучковцы, Андрей Боголюбский будет зверски убит именно близкими людьми.

А тогда Юрий Владимирович задумался и о собственной женитьбе, негоже девок в постель таскать да с ключницами знаться. Варвару да Настасью давно сменили другие, которых было много, но ни одна следа в душе не оставила, как, собственно, и Олена тоже. Прожил, сыновьям радовался, но все время хотелось чего-то другого, такой, какой, по рассказам, была первая жена отца, Гита Уссекская, чтоб не только на ложе, а и днем поговорить можно, чтоб книги читала, чтоб разумна, а не только хозяйственна была…

Все чаще мысль возвращалась к Царьграду, там родня по отцу, может, там сыщется?

Действительно, сыскалась. Неизвестно когда, но примерно в эти года Юрий Владимирович женился на византийской принцессе Ольге, которая действительно была разумна, увлекалась чтением и рукоделием, подавая пример боярским женкам, и, обучая дворовых, отличалась весьма спокойным нравом и умением перетерпеть приступы ярости мужа, не теряя, однако, своего достоинства. После таких вспышек Юрию становилось стыдно, он винился перед женой, и жизнь текла дальше.

Всем удалась новая княгиня, но нашелся человек, невзлюбивший ее с первой минуты, и этим человеком оказался… Андрей Юрьевич. Княгиня Ольга родила мужу двух сыновей – Михалку и Всеволода, и двух(?) дочерей. Вскоре после смерти отца, став Великим князем, Андрей Боголюбский попросту выгнал мачеху с младшими братьями обратно в Царьград!

И только после смерти мачехи разрешит вернуться Михалке и Всеволоду. Этот младший из Юрьевичей, Всеволод, за немалую семью будет прозван Большим Гнездом, а его внук Александр получит свое прозвище Невский за ратные дела и на много столетий станет знаменем Руси.

Междоусобица

Андрей женился не сразу, настолько закрутила Русь новая княжеская междоусобица.

Всеволод смог договориться с Мстиславичами против их дяди, Юрия Суздальского, но не смог с собственными братьями и киевлянами тоже. Самого князя они терпели, а вот как быть дальше, не знал никто, вернее, каждый тянул в свою сторону. Ольговичи столкнулись с тем, что было и у Мономашичей, Всеволод желал оставить престол своим сыновьям, но братья с этим не были согласны, а братьям Ольговичам ратного запала не занимать.

Особенно отличался Игорь Ольгович, следующий за Всеволодом брат, того хлебом не корми, дай с кем повоевать. Понимая, что тот ввергнет не только Киев, но и всю Русь снова в междоусобицу, Всеволод решил смириться и назвать наследником именно Игоря. Для этого и собирались в Киев Ольговичи и Давыдовичи. Но… гладко сказка сказывается, да трудно дело делается.

У русских людей, как и у всех остальных, кто землей живет, на каждый день есть свои приметы, без этого никак. По приметам гадали, каким будет год, какой весна, а каким лето. Подошла Евдокия-Плющиха, принесло тепло с юга со степного края половецкого. В этот день особо внимательно смотрят, ведь если на Евдокию ясно, то и год прекрасный, а коли пасмурно, так наплачешься с неурожаем и бедами.

В тот год было ясно, но не растеплело, грачи еще не прилетели, значит, и весне быть дружной, и лету немокрому, и урожаю, что на пшеницу, что на рожь, что на травы, что на огурцы, быть хорошему. Бабы радовались, все сплевывая через левое плечо, чтоб не сглазить, чтоб не задождило к вечеру. Нет, все обошлось, и снег лежал, и на Герасима-грачевника грачи прямо в гнезда сели, значит, через три недели можно выходить на посев.

Но собравшимся в Киеве князьям было не до посева и примет, они, конечно, тоже радовались обещаниям дружной весны и доброго лета, но говорили о другом. Великий князь Всеволод Ольгович требовал, чтобы крест целовали за ним Игорю Ольговичу. Сам Игорь ходил молодцеватый, довольный, всем известно, что Всеволод в последний год часто недужить стал, больше болеет, чем Киевом правит, он словно держался враждой с Мономашичами, а как ее не стало, так и сник.

Всеволод и правда все управление Киевом отдал своим тиунам Ратше да Тудору, которые зло творили без счета, Ратша грабил Киев, а Тудор – Вышгород. Князьям бы задуматься, ведь киевляне и так не слишком жаловали Ольговичей, да и вообще черниговских князей, любые не Переяславльские им почему-то казались чужаками. Но Игорь был рад такому повороту дел, а остальные братья скрепя сердце целовали ему крест, обещая признать Игоря и быть тому опорой. Зато возмутились киевляне: чего это их, как хозяйство, передают по наследству, не спрашивая?!

Конечно, князь Всеволод чувствовал, что не все так гладко, потому через год перед самой своей смертью снова заставил киевлян принести клятву, что признают Игоря Ольговича своим князем. Киевляне крест целовали, но одновременно отправили послов в Переяславль.

Сразу после смерти князя Всеволода в городе поднялся почти мятеж, усмирить его на время удалось только Святославу Ольговичу, тому самому, которого то призывали, то изгоняли новгородцы. Горожане требовали на расправу Ратшу и Тудора и согласились признать князьями сразу обоих братьев: «Ты князь и ты князь». Сразу два Великих князя, такого Киев еще не видел!

А в Переяславле Изяслав, почувствовав, что настал его час, стоял молебен в соборной церкви Архангела Михаила. Епископ Евфимий освободил его от крестного целования Всеволоду и обещания признать Великим князем Игоря Ольговича. Теперь можно было бороться за Киев уже без сомнений. Изяслав Мстиславич двинулся со своей дружиной и при поддержке торков и берендеев на Киев.

Князя Игоря предали все еще недавно целовавшие крест на верность: свои родственники, кроме брата Святослава, киевский тысяцкий Глеб и воевода Иван Войтишич, простые киевляне… Блюдя свои интересы, тысяцкий и воевода во время боя перешли на сторону более сильного – Изяслава, ну и киевляне с ними, не класть же головы за Игоря со Святославом. У Игоря были больные ноги, передвигаться сам он не мог, четыре дня скитался по болотам, а потом попал в плен. Святославу удалось бежать в Чернигов, а потом пришлось еще дальше.

На Руси творилось немыслимое: Изяслав вел себя словно закусивший удила конь, он бросил в настоящую темницу князя Игоря, причем сразу в оковах и в поруб – монастырскую темницу без окон и дверей, стараясь поссорить Давыдовичей с Ольговичами, раздавал им земли Ольговичей, щедро осыпал подарками киевлян, обещая немыслимые послабления, отдал на разграбление дворы и имения Всеволода и Игоря, их тиунов и бояр… А ежели князь дозволяет, чего ж не пограбить? Грабили.

В самом тяжелом положении, если не считать брошенного в поруб Игоря, оказался помогавший ему Святослав Ольгович. Невезучему князю снова не нашлось места на Руси. Но больше всего переживал Святослав за своего больного брошенного брата, словно чувствуя вину, что сам сумел бежать, а его не выручил.

Кто мог на Руси помочь бедолагам? Только один князь – сидевший в своем Залесье Юрий Суздальский. Тот самый Юрий, чьего сына вроде даже выжил из Новгорода Святослав и против кого воевал, но одновременно с которым женился.

В Суздаль полетело отчаянное послание Святослава, умоляющее о помощи.

Князь Юрий читал послание, скрипя зубами. Изяслав не только не внял его словам, но и решился на откровенное преступление – заковал в цепи и бросил в темницу человека, которому совсем недавно целовал крест, клянясь в верности.

– Ничего нет святого! Крестное целование превратили в ничто! Ныне поцеловал, завтра молебен отслужил, а то и просто в сторону плюнул и забыл и про крест, и про клятвы.

Конечно, он решил идти к Новгороду-Северскому на помощь Святославу, а потом и Игорю. Сам невезучий князь сидел в Новгороде-Северском, запершись, вместе со своим племянником.

Первыми к городу подступили братья Давыдовичи, но взять его не смогли. А в Суздальской земле уже спешно собиралась рать.

– Иван, пойдешь добывать себе удел.

– Я?! – ахнул сын Юрия.

– А то, пора. Я отписал Святославу, чтоб вернул Курск и Посемье, что Ярополк когда-то отдал самому Святославу. Отобьете Давыдовичей – будут твои.

– Отобьем, – заблестел глазами воинственный княжич.

Давненько суздальская рать никуда не вступала, пожалуй, с самой Ждани-горы, когда побили новгородцев, но ныне шли с радостью, хорошо помня, что за каждого работного человека, приведенного в полон, князь заплатит, так уже бывало…

В Киев примчался гонец с сообщением о том, что Святослав сумел снестись с суздальским князем и тот готовится в поход. Изяслав вспомнил жесткий взгляд дяди и его намерение помешать вокняжению племянника в Киеве. Этот мог… Залесье перестало быть медвежьим углом, и сил у Юрия достаточно, а повод Изяслав сам дал, посадив князя Игоря Ольговича в поруб.

М-м-м! Изяслав со злости так грохнул кулаком по столу, что едва не расшиб собственную руку. Одно дело, если бы сам сел в Киеве, не обижая прежних князей, как когда-то сделал хитрый Всеволод, и совсем другое вот так вот – бросив в темницу законного князя… Теперь Святослав имеет право мстить за брата, только Изяслав никак не ожидал, что он ринется искать помощи у Долгорукого. Ведь никогда не были дружны, не считая детства, у Долгорукого много обид на Святослава накопилось, но поводом обязательно воспользуется.

Изяслав почти бегал по горнице, шипя себе под нос:

– Ишь, заступник обиженных выискался! Кого ни обидят, всяк к суздальскому князю под крыло бежит. Новгородцы прибегали… Ольговичи… Давыдовичи… кого еще примет? А уж супротив меня так и булгар готов привечать!

Князь прекрасно понимал, что стоит Юрию Суздальскому подойти со своей ратью к Новгороду-Северскому, Давыдовичи дадут деру, а то и вовсе перейдут на его сторону. Вот этого допустить было никак нельзя.

А как он пойдет? Через Смоленск его не пустит сидящий там брат Ростислав Мстиславич… Не-ет… уже есть путь через вятичей, слышал о таком! Изяслав выругался! Вот послал Господь на голову воинственного дядю. Подумал о том, что дядя вовсе не воинственный, если его не трогали, не нападал, разве что на булгар вон ходил и все.

При мысли о булгарах пришло решение. Конечно! Как же он сразу не догадался? Надо заставить Юрия оборонять собственные земли, чтобы ему было не до Святослава или Игоря. Но как? Ростислав Смоленский – не помощник, после того как ростовчане и суздальцы побили новгородцев на Ждане-горе, против них ни за какие деньги и обещания не пойдет. Пойти-то не пойдет, а вот с угрозой стоять по границам может.

Были еще муромские и рязанские князья, те готовы рвать глотку у Суздаля, и им сподручно. Оставалось только отправить гонцов, да поскорее.

Изяслав так и сделал, радуясь: что, дядя, посмотрим, какой ты заступник, ежели твои земли будут воевать.

Юрий действительно успел дойти с ратью только до Козельска на Жиздре, когда получил весть, что на суздальские земли налезли муромские и рязанские полки. Теперь уже Долгорукий грохнул по столу кулаком, крепко выругавшись. Это могло быть только начало, ведь на севере и западе Новгород и Смоленск, оттуда тоже в любую минуту можно ждать нападения.

– Иван, придется тебе идти на помощь Святославу одному. Возьмешь часть дружины, коли не сможете противостоять, уйдете в Залесье, сюда даже Изяслав двинуться не рискнет.

Тяжко было на душе, муторно до невозможности, собственная родня обложила, точно медведя в берлоге, со всех сторон. Но Юрий сдаваться не собирался.

– Я вернусь в Суздаль и даже в Ростов, а Ростислав с Андреем пойдут на муромцев и рязанцев. Надо проучить, негоже позволять воевать свои земли, нельзя прощать такие обиды, я их не трогал.

Так и случилось, сам князь сидел, ожидая нападения с запада или севера, а сыновья разошлись со своими дружинами в разные стороны.

Рязанский князь бой с суздальскими дружинами сыновей Долгорукого принять не решился, бросил Рязань на произвол судьбы и бежал в Половецкую землю. Муромо-Рязанское княжество перешло под руку Юрия Суздальского. Все ждали, что присоединит к своему, но он только головой покачал:

– Не мое оно, и брать не стану. Только пусть сидит там тот, кто мне не враг.

Ни Смоленский князь, ни уже ученые новгородцы напасть не решились. А вот черниговские князья Давыдовичи земли Новгорода-Северского пограбили основательно, и к самому городу тоже подошло уже все войско Изяслава. Дружина Святослава посоветовала тому бежать в земли вятичей, иначе некуда. Пришлось князю следовать этому совету.

Далеко преследовать его Давыдовичи не стали, трезво рассудив, что могут столкнуться с самим Юрием Долгоруким. Но в этом походе произошло тяжелое для Юрия и Святослава событие – разболелся и умер сын Долгорукого, Иван. Прибывшие с отборной тысячей в помощь брату Ивану и князю Святославу еще два сына Юрия, Глеб и Борис, были вынуждены хоронить брата.

Но присланная Долгоруким помощь отрезвила Давыдовичей, уже понявших, что Изяслав просто их руками устраняет соперников, а наградит ли потом, бог весть. Поскребя затылки, Давыдовичи призадумались, решив пока выжидать.

Великому князю Изяславу снова было о чем задуматься. Неразумным поведением он дал Юрию Долгорукому повод стать заступником посаженного в поруб Игоря. Муром и Рязань после трусливого бегства своих князей теперь были под рукой суздальского князя и могли в случае необходимости прислать полки под его знамена. Давыдовичи явно колебались, оставалась надежда на Новгород и Смоленск.

И тогда Изяслав решил выбить из рук Юрия Долгорукого главный повод для наступления – князя Игоря, сидевшего в переяславльском порубе. К такому решению его подтолкнуло письмо переяславльского епископа Евфимия. Епископ сообщал, что князь Игорь так сильно разболелся, что уж и не чает выжить, и передавал письмо самого бедолаги-заключенного. Игорь, сам того не ведая, подсказал Изяславу выход из положения, он просил разрешить пострижение, как часто поступали князья перед смертью, чтобы уйти из жизни в схиме.

Это был тот самый так необходимый Изяславу выход! Приняв постриг, Игорь умирал для света, терял не просто права на княжение, но и вообще всякие права. Изяславу стоило труда не закричать от радости. Если Игорь будет пострижен, то у Юрия Долгорукого пропадет повод мстить за него.

В Переяславль помчался гонец со слезным письмом Великого князя, лицемерно сообщавшего, что хотел выпустить больного заключенного и так, но раз уж тот решился на пострижение… Отступать теперь нельзя ни тому, ни другому. Но Игорь действительно был между жизнью и смертью. Потом он еще пожалеет, что не умер в порубе.

Известие о том, что произошло с князем Игорем, а теперь уже Гавриилом, пришло в Колтеск, где Святослав с сыновьями Юрия, Борисом и Глебом, только что похоронили его же сына Ивана, с опозданием и стало еще одним ударом для бедолаги-князя.

В самом конце декабря с разрешения Изяслава несчастного, едва живого князя Игоря вытащили из поруба, сломав для этого крышу, потому как иначе достать его оттуда невозможно. Целую седмицу князь находился между жизнью и смертью, но потом судьба смилостивилась над ним, позволив чуть ожить. Переяславльский епископ Евфимий совершил постриг, но на воле бедолагу не оставили, отвезли под немалой охраной в киевский монастырь Святого Феодора. Даже в Печерскую обитель Изяслав своего противника отправить не решился, памятуя, что в этой обители особо относятся к Юрию Суздальскому, бывшему когда-то воспитанником Георгия Шимоновича, чей отец, да и он сам немало сделали для монастыря.

Игорь, а теперь Гавриил, оставался в Киеве заложником Изяслава. Великий князь, имея такого заложника, надеялся принудить его брата Святослава к повиновению, но просчитался. Зато теперь у Долгорукого не было необходимости выручать из темницы князя Игоря, потому как не было больше такого князя.

Юрий беседовал со своим духовником Даниилом. Священник смотрел на крупного, раньше всегда веселого князя, с лица которого сошла и уже давно не возвращалась улыбка. Они сидели у самого Даниила, на поставце горели всего две свечи, слабо освещавшие келью, в углах лежали густые тени, а еще большие метались по стенам при малейшем движении. Но ни князь, ни его духовный наставник этого не замечали.

– Отче, за что судьба так наказывает? Я ли хотел войны с племянником? Стоял за дедину, за правду, никому не мешал. Винят в том, что обиженных к себе принимаю, а можно ли того не делать? Как представлю, что вон Святославу и голову приклонить негде, все на него ополчились, что Игоря чуть не уморили в порубе, что стольких достойных мужей тогда из Новгорода бежать вынудили… Как могу не дать крова и защиты, если просят?

– О том не жалей. Думать ныне надо о том, как свои земли охранить от беды, ну и Святославу помочь, коли взялся.

– А Киев?

– Он тебе нужен ли?

– Помнишь ли, был у нас с тобой давний разговор, я твердил, что Всеволод спокойно сидеть не станет, обязательно против меня что-то делать начнет?

Даниил помнил тот разговор, прав был Юрий, когда говорил, что он точно бельмо на глазу у братьев, что у Мономашичей, что у Ольговичей, а теперь вот у Мстиславичей. У Всеволода просто времени не хватило с силами собраться и напасть, да и угомонился, когда понял, что против старшего брата, пусть и двоюродного, Юрий не пойдет, уважая лествицу.

– Но ведь не напал же…

Сказал, лишь бы что сказать. Князь хмыкнул:

– Ведаешь, как меня в Киеве прозвали? – И не ожидая ответа, добавил: – Долгоруким. За то, что, сидя в Залесье, к Киеву тянусь. Будто те, кто сидит во Владимире-Волынском или Новгороде, не тянулись никогда.

– Залесье считается медвежьим углом.

– Вот то-то и оно. А Изяслав, когда приезжал, не порадовался, что земли больше не дикие, а заселенные, а испугался, что с таким богатством могу и против встать. Боится, значит, нападет обязательно. Вон, в Новгороде, поди, Ждану-гору подзабыли, слышно, собираются снова… Что делать? Буду ждать – снова решат, что слаб. Нападу – обидятся.

– А ты далеко не ходи, верни себе вон Новый Торг, который потерял, и стой.

– А Смоленск?

– Пусть туда Святослав идет.

– Ох ты и хитер, отче.

– Давно не видел, как ты улыбаешься, князь. Как с женкой, ладите ли?

– Лажу, – с заметным удовольствием кивнул Юрий. – Получил, что хотел. Разумна, грамотна, толкова, не сварлива и терпелива.

– Ох, расхвалился! Не хвали третьего дня, а хвали третьего года.

– Да я не хвалюсь, но и впрямь по нраву пришлась.

– Андрея-то когда женить собираешься? Сколь ему лет уже?

– Много, первую женку и забыл, поди. Ладно, что деток не было, не то росли бы сиротинушками. А новую приглядел, не угадать тебе кого.

– Кого же?

– Младшую дочку Кучки Степана Ивановича.

Даниил нахмурился:

– Нужно ли это, князь? Всю жизнь память недобрая будет.

– Нужно, чтобы не думали, что я на детей в обиде за отца. И сыновей к себе взял, ты их ныне видел, один стольником, другой – чашником.

– Да я уж приметил. Гюрги Владимирович, я тебя никогда о сем не спрашивал, а ты сам не говорил, даже на исповеди не говорил… За что жизни лишил Степана Ивановича, была хоть вина-то?

– Исповедовался не тебе, потому и не говорил. И епитимью свою отбыл, как назначено. А казнил за дело, изменил он мне, да как! Точно в душу плюнул. Беседы с ним вел, о будущем Кучкова говорил, обещал град помочь поставить, торговлю наладить, грамоту на земли выправить. И о своих будущих делах тоже говорил, о том, что хочу Залесье поднять, какие и где города поставить, как людей расселить… Он все кивал, соглашался, а после, стоило мне отъехать, следом письмо к Всеволоду отправил с просьбой дать грамоту на его владения. Понимаешь, к Всеволоду как раз тогда, когда у меня с ним самое противостояние было! И за моей спиной!

Юрий впервые говорил об этом с Даниилом, и впервые наставник видел его таким взволнованным.

– Не казни себя. Коли за дело казнил, так и ладно, судьба его такая, грех свой отмолил. Но Андрея зря на его дочери женить надумал, не к добру это.

– Сказал уж, куда теперь.

– А сам Андрей, глянулась ли ему Кучкова дочь?

– Не ведаю, он вроде и не смотрел. Андрея, что ли, не знаешь? У него ничего не поймешь. А дочь Улитой зовут, и красива весьма.

– Ну, смотри, князь, твое дело, как решил, так и будет. Авось счастливы будут. И за тебя рад с княгинюшкой твоей. Слышал, она все рукоделием занимается, усидчива и умела больно?

– Да.

И снова в голосе Юрия слышалось удовольствие и даже гордость.

– Ну и слава богу, и слава…

– Так ты говоришь, самому вперед напасть, но далеко не ходить, чтоб видели, что меня голыми руками не возьмешь?

Даниил сокрушенно покачал головой:

– Сколь лет ты жил спокойно, все мысли о градостроительстве были, о заселении земель, об урожаях… А ныне что? И чего людям спокойно не живется?

– Скажи, если я на Киев пойду, ты будешь против?

– То не мое дело, князь, тебе решать, но душой против буду. Твое место здесь, в Залесье, а не в Киеве, сколь бы ты ни тщился туда уйти. Запомни: твое Залесье, ты суздальский князь, про Долгие Руки лучше забудь. Ни славы не добудешь, ни душе покоя.

– Ты как Шимонович речи ведешь, тот все меня здесь держал… – чуть смутился Юрий.

– Верно он говорил!

– Да ежели бы меня не трогали, я бы и сидел.

– Нет, князь, нет. Ты, Юрий Владимирович, не потому, что тебя тронули, полез, а потому, что о своем праве на Киев вспомнил, время подошло, и, как боевой конь, снова готов в бой. Только к чему?

– Ладно, поживем – увидим, – махнул рукой Юрий, поднимаясь. – Засиделся я у тебя, пора и честь знать.

На дворе и впрямь была глубокая ночь, за долгой беседой вечер пролетел незаметно. Даниил с горечью чувствовал, что князь на перепутье и готов ввязаться в драку, которая ему вовсе не нужна. Чувствовал и другое – непременно ввяжется, испортив жизнь не только себе.

Действительно ввязался. Но сначала выполнил совет Даниила – сам взял Новый Торг, а Святослава отправил на Смоленское княжество. Превентивные удары дали результат, никто нападать на Суздальское княжество не решился.

Град Москов

«Приходи ко мне на Москов…» Юрий приглашал Святослава Ольговича встретиться у него на Москове. Тот снова и снова недоуменно вчитывался в текст. Где это? Разъяснилось все просто – Суздальский князь назвал так городок, принадлежавший боярину Степану Ивановичу Кучке, по названию реки, на которой стоял. Самого Кучку казнил, его сыновей взял к себе, на дочери женил своего сына Андрея, а кучковские земли забрал себе.

Казнил и казнил, это никого не удивляло, напротив, подивились тому, что не всю семью, а детей – так и вовсе приветил. Чудной этот Юрий Суздальский…

Конечно, чудной, стал бы другой князь с почетом встречать того, кто ему самой жизнью ныне обязан – Святослава Ольговича! Для Святослава только он и был защитником. Мотался бедный князь со своей семьей и с женой постриженного в монахи брата Игоря. На реку Москову торопился, словно вызван был к Великому князю…

Сначала туда прибыл сын Святослава, Олег, привез дары богатые. На другой день, 4 апреля, в пятницу, перед днем Похвалы Святой Богородицы приехал и сам Святослав с малой дружиной. Смотрел виновато, и дело не в том, что обязан Юрию, а в том, что как раз пришлись сороковины Юрьеву сыну, Ивану. Иван Юрьевич умер на руках у князя Святослава, потому тот считал себя чуть не виновным в смерти.

Долгорукий, видно, поняв страдания бедолаги, обнял его:

– Не кори себя, не тужи о сыне моем. Знать, так Богу угодно было. Я тебе другого дал.

Заложили церковь каменную Иоанна Предтечи в память об умершем сыне, попечаловались, помянули.

Но вечно страдать живущим некогда, на следующий день Юрий Владимирович уже устроил пир в честь князя Святослава, его сына и племянника.

Рекой текли меды, столы ломились от яств, и казалось, что нет и не может быть никаких врагов у этого сильного, рослого человека, крепко державшего в руках свое Залесье. И спокойно стало Святославу оттого, что сумел получить такого князя в свои защитники.

А сам Юрий хохотал, расспрашивая:

– А расскажи-ка ты мне, как это Иван Берладник у тебя казну украл?

Святослав сокрушенно махал рукой:

– А! Все они воры, все тати…

– Экой ты невезучий. А про Марью Петриловну свою расскажи.

– А чего про нее сказывать? Баба и есть баба.

– Как она тебя на себе женила-то?

– А то баб не знаешь? Хитрые все, так и норовят сначала к тебе в постель залезть, потом в душу, а потом и охомутать.

Они вспоминали своих первых жен и то, как половецкие ханы валялись пьяными от русских медов.

– А все же добрых они нам сыновей нарожали.

– Да…

Жить Юрию Владимировичу, прозванному Долгоруким, оставалось всего десять лет, но что это было за десятилетие! Ни одного спокойного года, ни одного спокойного дня, и все из-за его племянника, Изяслава Мстиславича, захватившего великокняжеский престол.

Заручившись поддержкой Юрия Суздальского и получив в помощь дружину Ивана, которую теперь водил Глеб, Святослав почувствовал себя куда уверенней и решительно пошел в северские земли, тем паче и половецкие родичи тоже пришли на выручку.

Давыдовичи засомневались в том, стоит ли до конца поддерживать Изяслава Киевского.

А сам Изяслав понял, что пора начинать настоящую войну против Юрия Долгорукого, иначе его руки действительно дотянутся до Изяславова горла, тем более от черниговских князей Давыдовичей вдруг пришел призыв о помощи, мол, гибнем, спасай! Чего они испугались Святослава и Глеба Юрьевича, Великий князь пока не понимал, а потому решил, что на него идет сам Юрий Долгорукий.

Для такой войны своей дружины уже мало, надо поднимать киевлян. Пришлось вести долгие разговоры со знатными киевлянами и даже на вече. Результат был совершенно неожиданным. Собравшееся у Святой Софии вече объявило, что Ольговичам не верит, а против Юрия Владимировича, сына Мономаха, не пойдет! Изяслав не мог поверить своим ушам, киевляне не собирались поддерживать его против Юрия только потому, что он Мономашич?! Но ведь и он сам тоже Мономашич! Седой старик на вече, стоявший ближе всех, спокойно объяснил:

– Не серчай на нас, княже, не ходи с Давыдовичами на дядю своего, лучше уладь с ним миром.

Князь, ничего не добившись, объявил иначе: с ним пойдет только тот, кто пожелает, по доброй воле, а не по решению веча.

Таких нашлось немало, они не верили ни Давыдовичам, ни Ольговичам, зато верили, что воевать с Мономашичем не придется. С таким настроем пришлось считаться. Сначала казалось, что Юрию будет не выдержать напора со всех сторон, ведь Ростислав Смоленский должен напасть вместе с новгородцами с севера и запада, а Великий князь Изяслав вместе с Давыдовичами с юга. Если присоединятся оставшиеся в Рязани сторонники сбежавшего князя, то Юрий Суздальский получится зажатым в клещи.

Но тут пришло тайное известие о том, что Давыдовичи в действительности просто выманивают Изяслава к себе, они давно забыли крестное целование ему и замирились со Святославом. Известие прислал сидевший в Чернигове бывший тысяцкий Всеволода, Глеб.

Это был настоящий удар, вместо одного Юрия Суздальского воевать теперь предстояло с черниговскими князьями. Изяслав срочно сообщил о предательстве брату в Смоленск, прося со своей стороны вместе с новгородцами сдерживать Юрия Суздальского, сколько сможет. Сам вышел на Чернигов, намереваясь жестоко наказать предателей, чтоб другим неповадно было.

В Киеве остался под присмотром тысяцкого Лазаря совсем еще юный брат Изяслава, Владимир, просто как его представитель.

Над Киевом гудел колокол, созывая горожан на вече. Многие морщились, что-то слишком часто стало оно собираться. Что еще случилось у князя, он же в походе, с собой взял всех, кто пожелал, остальные остались дома. Значит, не хотят кровь проливать даже в борьбе с Ольговичами…

Собирались не слишком охотно, это зимой можно от нечего делать пойти покричать, в сентябре и своих хлопот хватает, кроме как на вече глотки драть. Но еще не успели собраться, как в толпе уже просочился слух о предательстве Давыдовичей. Киевляне начали возмущаться, постепенно собравшиеся люди загорались гневом все сильнее.

Киевский митрополит Климент Смолятич, не так давно поставленный на свое место Изяславом, появился перед возбужденной толпой, стараясь держаться за спиной у тысяцкого и без конца крестясь: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!» Тысяцкий Лазарь тоже почувствовал, что сдержать напор будет непросто, но радовался такому рвению киевлян, ведь Изяслав требовал поскорее прийти пополнению для войны с предателями – черниговскими князьями. Чего это боится Климент? А тот, видно, трусливым нутром чувствовал грядущие неприятности.

Так и вышло. Киевляне горячо поддержали просьбу Великого князя Изяслава выступить против черниговских князей, кричали, что и Ольговичи, и Давыдовичи смерти достойны и им никогда веры не было! Идти бить черниговских князей, казалось, готовы все, кого возьмут, от младенцев до ветхих стариков.

И тут… кому пришло в голову кинуть клич сначала убить сидевшего в монастыре и принявшего схиму бывшего князя Игоря, который никому помешать или навредить уже не мог? Да и зачем? А чтобы никто не смог освободить его и снова назвать князем, как когда-то сделали с Всеславом Полоцким!

Толпа действует, не раздумывая, в этом призыве не было никакого смысла, но его приняли. Не помогли ни увещевания юного Владимира, ни моление Климента, ни грозные окрики Лазаря, киевляне отправились убивать князя-инока. Зачем? Казалось, вот убьют и пойдут воевать против предавших Ольговичей и Давыдовичей. И никому не было дела до того, что и сам Великий князь Изяслав тоже предавал, ведь целовал же крест тому же Игорю, что предательство вообще было привычным для князей. Ответил за всех Игорь.

Над бывшим князем надругались, как могли, еще живого, привязав за ноги, протащили через весь город к старому княжьему двору, где он правил когда-то, пусть и совсем недолго, и там добили, оставив бездыханное тело валяться в грязи.

Потом рассказывали, что в церкви Святого Михаила в ту ночь сами собой зажглись все свечи, но митрополит Климент повелел это утаить.

Выплеснув злость, киевляне немного поутихли, но виновными себя не признали. Ныне память блаженного князя-мученика Игоря празднуется Церковью.

Святослав, узнав о страшной гибели брата, рыдал, как малое дитя, ему все казалось, что если бы был рядом с ним до конца, когда Изяслав напал на Киев, то ничего такого бы не случилось, но каждый из братьев выходил из боя сам, и Святослав сумел это сделать, а Игорь попал в плен.

Юрий тоже был в ужасе, можно воевать и убивать врагов в бою, бывало в бою убивали даже родных, но только не так. Тем более раскаявшегося, принявшего схиму.

Сам Долгорукий никак не мог решиться начать войну с племянником, все тянул и тянул, не наступая. Мало того, Юрия держала на месте угроза Ростислава Смоленского и новгородцев напасть со своей стороны.

Два года Изяслав воевал черниговские земли, но нанести решающий удар не мог, вмешивалась погода. Мало того, сын Юрия Глеб сумел вернуть принадлежавший когда-то отцу Городец-Остерский и явно замахивался на Переяславль, тоже дедину. Отдавать Переяславль троюродному брату Изяслав не собирался, а вот в Городце-Остерском оставить его согласился на условии, что признает его как Великого князя. И Глеб… признал! Изяслав радовался, ведь он рассчитывал вбить клин между отцом и сыном.

Юрий чувствовал, что его действительно обложили, точно медведя в берлоге, к тому же собачий лай доносился уже со всех сторон. Дошли сведения, что и булгары готовы выступить, урывая свой кусок.

Снова черная, звездная ночь раскинула свой полог над Суздалем, и снова ходил и ходил из угла в угол, а потом вертелся в постели без сна князь Юрий Владимирович, досадуя на жизнь. Столько лет собирал, населял, холил, лелеял свои земли. Для чего, чтобы это сейчас досталось тем же булгарам или смолянам? Почему он должен уступать Изяславу, только потому, что тот наглее и решительней? Но у Изяслава никогда не было своих земель, он скакал из одного удела в другой, ему неведома вот эта забота князя-волостеля.

Почему Изяслав не угомонится? К чему было так жестоко обходиться с Игорем Ольговичем? Почему племяннику не дает покоя его, Юрия, независимость? Почему он должен платить дань Изяславу Мстиславичу, если не признает его прав на великокняжеский стол?

Почему так тянутся руки у братьев, Изяслава Киевского и Ростислава Смоленского, к его землям, к его богатствам. А еще его самого зовут Долгоруким!.. Так кто из них Долгие Руки имеет, он или Изяслав?

Вдруг живо вспомнились слова разумного Шимоновича: «Ох, Гюрги, не пожалеть бы о том времени, когда о тебе и твоем Залесье не вспоминали…» Сейчас Юрий согласен с этими словами.

Тошней всего было не от разлада с племянником, а от разлада с сыновьями. Глеб уселся в Городце-Остерском, признав Изяслава Великим князем и права его потомства на такое же княжение. Конечно, крест целовал под давлением, но ведь целовал же!

Узнав об этом, Ростислав кричал, что Глеб – предатель, и если так, то всем надо признавать Изяслава и бить черниговских князей вместе с ним. Андрей привычно отмалчивался, на что Ростислав взъярился окончательно:

– Тебе что, у тебя хоть вон от жены Москов есть, а у меня что?! До старости доживу, удела своего не имея?!

Юрий обомлел:

– Какой тебе удел нужен? Садись в любом из городов, крепи его, а не нравится, ставь свой, земля большая.

– Ставь! Крепи! Я удел хочу, свой, самостоятельный, чтоб князем зваться, а не княжичем. Глеб правильно сделал, что Городец взял, хоть так князем станет.

– Суздальскую землю делить на уделы не стану! Начнем делить и вовсе пропадем поодиночке. Смотри, во что Черниговскую превратили, еще чуть – и уделы крохотными станут, что ни город, то самостоятельный князь, которому никто не указ. Тогда не то что половцы или булгары, нас даже торки бить будут.

Но Ростислав не слушал, и когда от Давыдовичей пришло требование прислать помощь, как обещано, Юрий почти с облегчением отправил к ним старшего сына. Хочет воевать, пусть воюет. Ростислав со своей дружиной уехал к Чернигову, а Юрий остался в Суздале, ждать нападений с разных сторон.

Они не знали, что сами Давыдовичи и даже Святослав Ольгович уже решили мириться с Изяславом.

Из Новгорода в Суздаль приехал нежданный и необычный гость – архиепископ Новгородский Нифонт. Вот уж кого Юрий не ждал и ждать не мог, так это владыку. Нифонт не был его сторонником, напротив, держался Мстиславичей, как и нынешний посадник Судило Иванкович. Но они с ростовским епископом Нестором сделали все, чтобы у владыки остались самые лучшие воспоминания о пребывании в Суздальской земле.

Лето уже подходило к концу, жара спала, по ветру летели тонкие паутинки, стояла теплая, хорошая погода. После теплой зимы природа не радовала хорошим летом, зато осень обещала быть сухой и щедрой. Радоваться бы жизни, но приходилось решать вопросы войны и мира.

Высокий, сухой, строгий Нифонт вышел из возка легко, несмотря на то что столько времени провел в пути. Благословил князя и бывшего в тот день у отца Андрея Юрьевича, сказал, что прибыл от новгородцев с посольством, пусть и малым.

Нифонт действительно прибыл с посольством, только вопреки воле новгородского князя – Изяславова брата. Потекли каждодневные долгие беседы, в которых каждый старался гнуть свое. Нифонт вроде стоял за Изяслава, но в одном был с ним не согласен – поставлении митрополитом Климента Смолятича. Хоть Климент и книжен, и разумен, но чувствовал в нем Нифонт какую-то червоточину, может, потому так противился избранию митрополита просто епископами, а не поставлению патриархом из Царьграда?

Здесь они с Юрием сошлись взглядами, князь, как и епископ, стоял за дедину и отчину во всем. Митрополита должно назначать патриарху цареградскому, Великое княжение передавать по лествице, как издревле было. Тогда не будет обид.

Часто при беседах присутствовал Андрей, самый разумный и спокойный из сыновей. Позже прозванный Боголюбским за свое рвение в строительстве храмов и помощи Церкви, он, когда нужно, оказывался крепким воином и разумным полководцем, битв не бежал, но и сам зря кулаками не размахивал. Был Андрей себе на уме, больше слушал, чем говорил, на все имел свой взгляд.

Вот и сейчас тихо сидел, чуть блестя своими раскосыми глазами, молча внимая словам старших. Но по тому, как смотрит чуть в сторону сын, Юрий знал, что не согласен с тем, что слышит. Это, видно, понял и Нифонт, поинтересовался мнением молодого князя. Андрей невесело усмехнулся:

– Так было при дедах ваших, а уже мой дед попробовал изменить. Не мне в церковные дела вмешиваться, только не Ярослав ли Иллариона митрополитом без патриаршей воли ставил? И не пожалел о том.

– Хм… и чем сие закончилось? Как только почил в бозе князь, так и прогнали Иллариона. Нет, без патриарха всегда ненадежно, прогнать могут.

– А с патриархом разве нет?

Нифонт мысленно подивился вольности мыслей князя Андрея, вот тебе и молчун! Но дальше епископа ждало еще большее изумление. Юрия больше заинтересовали слова Андрея о его деде:

– А что Мономах-то изменить пробовал?

– Кому он престол оставил?

– Мстиславу. Так ведь верно решил, кто лучше брата править смог бы? И Русь была довольна.

– Я не против, только по лествице ли?

– Нет, самому разумному.

– Значит, признавал, что Великое княжение может передаваться не самому старшему, а разумному?

– Да.

– Или сильному?

Юрий понял, что сын имеет в виду Изяслава, фыркнул:

– Что говоришь-то?

– Как вы не видите, что единой Руси уж давно нет? Каждый князь в своем уделе хозяином сидит и по своей воле может признавать или не признавать Великого князя. В чем величие тогда? В том, чтобы так зваться? Так назовись и ты, отче, Великим князем Суздальским.

– Ежели каждый станет себя Великим князем звать, то и вовсе развалится Русь! – возмутился уже Нифонт. Андрей только глазами блеснул в его сторону, но упрямо возразил:

– А она и развалилась. Княжьими сварами ее не удержать, другим надо.

– Чем? – этот вопрос задали оба старших, дивясь многоумию младшего.

– Верой. Пока Церковь едина, Руси быть. Вот какого развала не допустите.

Нифонт вздрогнул, как раз эта угроза и начала проявляться, епископы меж собой едва не сцепились по поводу Климента. А Андрей продолжил:

– А княжья власть передаваться должна от отца к старшему сыну и к внуку, а не по лествице. Лествица давно уж отжила свое. Кто в Киеве сядет, тому и сына за собой сажать, пусть не старшего, но самого сильного и разумного, а там внука… Так дед Мономах сделал, так и продолжать бы по уму, тогда Всеволода Мстиславича небось в Псков не погнали бы.

Несколько мгновений было тихо, старшие размышляли над словами Андрея, потом Юрий вдруг расхохотался:

– А мы так и сделаем! Только не Изяслав, а я на Киевском столе сяду и тебя разумного за собой посажу! Правда, вон Ростислав против будет, но ты ему объяснишь.

Андрей серьезно покачал головой:

– Не нужен мне Киев.

– Почему?!

– Вы точно слепые, ей-богу. Да он давно силы своей лишился, ушла сила-то, поделилась и в другие княжества ушла. Разве Новгород слабее Киева? Или твой Суздаль? А Владимир-Волынский, если им по уму распорядиться? Нет, отец, тебе не Киев брать надо, а свою Суздальскую землю крепить, чтобы и было новое великое княжество. А Киев? Да Господь с ним, пусть остается сам по себе.

Князь и епископ обомлели, перед ними сидел совершенно новый князь, из следующего поколения, со своим разумом, который рассуждал иначе, чем они привыкли, не по дедине, не по отчине, а по-новому, чего не принимали ни душа, ни разум старших.

Андрей, выговорив то, что накипело, вдруг сам смутился своего порыва, попросился уйти. Старшие не возражали, им нужно было понять, в чем правота или ошибка младшего.

Но и после того, как Андрей ушел, епископ и князь долго сидели молча, обдумывая услышанное. Он, этот молодой (хотя какой уж молодой, тридцать восемь годков, самый расцвет) князь, сказал вслух то, что нутром понимали, но не желали признавать старшие.

Русь разделилась на княжества? Да. Каждый князь сам себе хозяин, кого хочет, того и поддерживает? Да. Даже вон сам Юрий после смерти Всеволода, которого признавал Великим князем, платить дань Киеву перестал, тогда что его с этим Киевом связывает? Это раньше Киев был сильнее всех, коли надо, так и защиты у него просили, и в случае обиды разобраться – тоже. А ныне? Сам киевский князь у братьев да своих князей помощи просит, в одиночку ни с кем справиться не сможет, кроме разве слабых.

И впрямь, только одно русские княжества объединяет – вера.

И то, что Андрей Юрьевич про передачу власти говорил, тоже верно, если от отца к сыну, что посильней да поразумней, а потом к такому же внуку, то знали бы князья, что незачем из-за Киева воевать. Но как между самими сыновьями эту власть поделить? Как решить, кто из них сильней и разумней? Не станут ли они оспаривать, если не по старшинству передавать, а по чьей-то воле. Чья должна быть воля, отцова? Да, получалась, что отцова, но тогда никакого выбора, кроме как у самого Великого князя, ни у кого не будет. Но вон сами киевляне возмутились, когда Всеволод попробовал их Игорю вроде по наследству передать:

– Чего это нас, как задницу, завещать?!

Не желали быть имуществом, которое в наследство оставляют («задница» – недвижимое имущество).

Ох, вопросы, вопросы, вопросы… Они не давали покоя ни старым, ни молодым, только одни, как вон Андрей, пытались думать, а другие, как Ростислав, воевать.

В глубине души старшие понимали, что князь прав, и про разделение верно говорил, и даже про передачу власти, но принять это никак не могли, все внутри кричало против, не желало признавать эту его правоту.

Чуть посидев, епископ вздохнул:

– Трудно тебе, Юрий Владимирович, с таким разумным сыном…

– Нет, он редко вот выговаривает, больше молчит. – Помолчал, потом помотал головой: – Вот чую, что прав, а душа не приемлет! Может, время наше вышло, им дорогу уступать пора?

Нифонт вздохнул:

– Кому им, Юрий Владимирович? Таких, как твой Андрей, много ли на Руси? Куда больше таких, как Ростислав да вон Изяслав. А значит, не вышло твое время. Коли сумеешь на Киевский стол сесть, садись, у тебя на то право есть и по лествице, и по вон Андрееву рассуждению тоже. А кого за собой посадить, время покажет. Худо, что вы с Изяславом не договорились, когда он сюда приезжал.

– А он договариваться ли приезжал? Силу свою показывать, чтоб я понял, что за него все, а за меня – некому. А того, что я и сам горазд, не понял.

– Вот ты ныне и сам. Сдюжишь ли?

– Бог даст.

– С чего с Новгородом сговориться не хочешь? Была бы такая поддержка, что и Изяславу не по зубам.

– А в чем? В Новгороде брат Изяславов сидит, что за поддержка, неужто за дядю против брата встанет? Если бы я понимал, что меня не тронут, так и Изяслава бы не тронул, но он когда здесь был, дал понять, что двоим нам рядом не быть, либо я уступлю, его верх признав, либо он меня воевать станет.

– А верх признать не хочешь?

– Чего это?!

– И с Новгородом урядиться тоже?

– Я с Новгородом ссориться не хотел, чего было на мои земли ходить?

– Верни Новый Торг, открой торговлю, и будет мир.

– До следующего князя или пока вече кто-то не взбаламутит. – Юрий вдруг сверкнул глазами, Нифонт подумал, что эту особенность у него перенял Андрей, так же неожиданно окидывать взглядом. – Пусть посадят моего сына княжить, да так, чтоб, как вон Андрей говорил, власть сыну передать мог, тогда и ряд навечно будет.

– А вот ты Андрея дай – и будет. Твой Андрей что Мстислав разумен, новгородцы поймут. А что Ростислава гнали, так сам по сердцу прийтись не смог.

– Андрея… нет, Андрея не дам. – Юрий рассмеялся. – Самому нужен. А ведь он прав, владыка, во всем прав, только тошно сие признавать.

Еще не раз беседовали князь и епископ, но договор не заключили, одно обещал Юрий Нифонту: на новгородские земли самому не лезть и на Киев – тоже. Если Изяслав войной не пойдет, то сидеть в своем Залесье, ни во что не вмешиваясь, путь себе правит Изяслав в Киеве.

Провожая епископа, Юрий снова и снова заверял, что по-прежнему будет помогать ростовскому епископу заботиться о церкви, строить новые храмы и укреплять прежние, но полон отпустить отказался:

– Не в порубе, чай, сидят, не то что князь Игорь у Изяслава.

Речь шла о захваченном в последних стычках полоне и о новгородских купцах, которых волей князя Юрия посадили под замок и домой не отпускали даже за выкуп.

Возвращался епископ Нифонт в Новгород вроде и ни с чем, но почему-то довольный. И надежды свои на будущее Руси связывал с князем Андреем Юрьевичем.

Юрий Долгорукий тоже был доволен, потому как получил подтверждение своим мыслям, понял, что он не одинок. Одновременно князь дивился собственному сыну.

А ведь Андрей Юрьевич, позже прозванный Боголюбским, был прав. И став Великим князем, «отменил» Киев, попросту переехав в свой любимый пригород Суздаля, Владимир. С него началась история Владимиро-Суздальского, а потом и Московского княжества, одновременно закончилась история Киевской Руси.

Но выполнить свое обещание не воевать с Изяславом Юрий Долгорукий не смог, и виной тому был… его собственный сын Ростислав.

Отправленный на помощь Давыдовичам и Святославу Ольговичу, он сделал невероятное – перешел на сторону Изяслава! То ли к тому времени, когда дошел до жаждущих помощи черниговских князей, уже узнал об их решении просить мира у Великого князя, то ли сам так задумал, но Ростислав тоже попросил мира с условием, что Изяслав выделит ему свой удел, и немалый.

Что это было, действительно предательство отца старшим сыном или хитрый тайный ход Юрия? Наверное, мы никогда не узнаем правды, только Ростислав оказался в стане Изяслава против отца. И удел получил, но подальше от Суздаля и даже от Киева. И все же Ростислав сумел заполучить себе Городец-Остерский, попросту выгнав оттуда родного брата Глеба. Глеб вернулся к отцу в Суздаль.

Все это было странно, просто никому в голову не пришло присмотреться внимательней, не до того. Юрий Долгорукий не проклял сына-предателя, не объявил, что отказывается от него или лишает будущего наследства, даже не обругал за то, что тот выгнал Глеба. Суздальский князь вел себя так, словно ничего и не было – ни предательства Глеба, признавшего крестным целованием Изяслава, ни тем более предательства Ростислава.

Только Андрей усмехнулся, сказав отцу наедине:

– Ростислава к Изяславу отправил, чтоб изнутри развалил?

Юрий не ответил, только хмыкнул. И было непонятно, что в этом молчании – согласие или недоумение. Хитрый Андрей выяснять не стал, жизнь покажет.

Великое противостояние

А Изяслав собирался на суздальского князя уже не на шутку. Он сам отправился сначала в Смоленск, а потом в Новгород – поднимать боевой дух и собирать рать.

Изяслав был хорош, он всегда умел говорить красивые речи перед людьми, умел зажечь, объединить, повести за собой. Постарался и на сей раз. Новгородцам легко было припомнить все обиды от суздальцев – и нехватку хлеба, и то, что Новый Торг забрали, и то, что купцов под замком держат… Ну, и Ждану-гору. По словам Изяслава получалось, что ростовцы едва ли не заманили несчастных новгородцев туда, чтобы разбить, никто и не вспомнил, что князя в Суздале не было, что новгородцы с Всеволодом Мстиславичем отправились в суздальские земли сами, никто их не заманивал и не звал. Поражения всегда обидны, даже если виноват в них сам.

А тут получалось, что стоять надо за всю Русь и под знаменами Мстиславича! Никто на вече не спросил, почему за Русь надо биться с суздальским князем, который сидит себе в своем углу, никого не трогая, не наползали бы на него новгородцы сами, тоже не тронул бы. Вече решило, что Новгород будет участвовать в походе против Юрия Долгорукого, людям казалось, что его Долгие Руки тянутся и к Новгороду.

Симпатий к Изяславу добавило и щедрое угощение, выставленное князем для новгородцев. К новгородцам присоединились псковичи и корела. Чем этих-то обидел суздальский князь, и вовсе не понятно, но дурной пример, как известно, куда заразительней доброго.

Зимой 1148/1149 года в поход на Суздаль собралась огромная рать. Только одной дружины в ней не было – Ростислава Юрьевича. Видно, не слишком доверял крестному целованию своего нового союзника князь Изяслав. А еще черниговские князья должны подойти позже к устью реки Медведицы.

Собрав столь внушительную силу, Изяслав решил сначала предложить Юрию Суздальскому мир на своих условиях – отпустить новгородский полон, вернуть купцов, вернуть Новый Торг и выплатить немалую дань за обиды. Ну, и главное для Изяслава – признать его право на Великое княжение.

Шли день за днем, а ни послов обратно, ни просто ответа от Юрия Долгорукого не было. Он молчал, словно и не ведая о собравшейся против него силе. Собрал рать и сторожил главные города – Суздаль и Ростов. Чего ждал? Просто одновременно с Изяславом, смолянами и новгородцами от вятичских лесов могли ударить черниговские князья. Вот этого удара с двух сторон и боялся Юрий, а потому берег не граничные города на Волге, а главные, будучи готовым ударить и по Давыдовичам.

Первыми забеспокоились черниговские князья, они раньше других поняли, что, попытавшись пройти к устью Медведицы, будут попросту разбиты Долгоруким, а потому сидели в своих уделах, выжидая, что получится из похода Изяслава.

Получилось, но не то, чего ждал Великий князь. Конечно, пройдя по Волге, его дружины разорили все городки по пути, но внутрь Суздальской земли не сунулись. Конечно, был и большой полон, и добыча, но не было одного, что так ждал Изяслав, – столкновения с дядей, Юрий Долгорукий продолжал вести себя странно, он не вступал ни в какие сражения, оставаясь подле своих главных городов.

Март выдался теплым, вот уже закапали сосульки, снег стал рыхлым и тяжелым, двигаться по нему трудно, но самое страшное – вот-вот тронется лед на реках, тогда беда, тогда суздальцы всю рать могли взять голыми руками. Может, этого и ждал хитрый Долгорукий? Спешно отправив полон и возы с добычей в Новгород и Смоленск, Изяслав и сам поспешил туда же. Ему пришлось пережидать распутицу в Смоленске и гадать, почему черниговские князья не выступили против суздальского князя.

Изяслав, в отличие от новгородцев, не мог чувствовать удовлетворения. Это в Новгород привели семь тысяч полона, привезли множество возов добычи, взятой в ростовских землях, но Великий князь-то хорошо понимал, что разорил только городки по берегам Волги, а сами суздальские земли остались нетронутыми. До того, что давало главный доход Юрию Долгорукому, и до самой его дружины рать не дошла. Это означало, что Юрий не только не уничтожен, но и не поставлен на колени, он не признал себя побежденным, а Изяслава – Великим князем. Это значило, что дани в Киев от Суздальской земли по-прежнему не будет, зато угроза со стороны дяди сохранилась. Мало того, теперь у Юрия Долгорукого был повод ответить, и неизвестно, где и когда.

Князь просидел в Смоленске, пока сошел лед и немного подсохли дороги, и двинулся, но не снова на Суздаль, а домой в Киев, потому что вести, которые приходили оттуда, были куда серьезней и неприятней, чем он мог ожидать.

Казалось бы, чего ждать от покорного Киева и сидевших спокойно черниговских князей? Совсем недавно смоленские полки так потрепали черниговские города, что едва ли их князья снова рискнули бы выступать против Великого князя. Нет, Давыдовичи просто выжидали. Неприятности пришли откуда не ждал – Изяславу донесли, что сын Долгорукого, Ростислав, вроде предавший отца, в действительности готовит заговор против Великого князя, мол, в Городце и даже в Киеве подговаривает киевлян и берендеев выступить против Изяслава!

Какой тут Суздаль, пришлось мчаться в Киев, не то и возвращаться будет некуда. И хотя Ростислав твердил, что его оговаривают, Великий князь расправился с ним жестко. Нет, сажать в поруб и даже просто под замок не рискнул, но дружину его заковал, имущество отдал на разграбление, а самого вчерашнего союзника с великим унижением всего с четырьмя слугами отправил обратно, откуда пришел, – в Суздаль.

И снова Изяслав совершенно неосмотрительно давал Юрию повод к войне, не воспользоваться которым было глупо.

Ростислав в Суздале, повинившись перед отцом, но заверив того, что киевляне готовы его поддержать, да и многие вокруг Переяславля – тоже, заперся в своих хоромах, не желая никого видеть. Он остался без удела, без дружины, без денег и мог полагаться только на помощь отца, еще хуже, что он закрепил за собой славу отцова предателя.

Нам никогда не узнать, что было причиной такого странного поведения Ростислава, но свою роль, хорошую или дурную, он сыграл.

Юрия захлестнула обида, Изяслав не просто захватил великокняжеский престол, не имея на то права, не просто постарался окружить его врагами, топтал его землю, Великий князь унизил обоих его сыновей, да еще как унизил! Если одного Глеба Юрий, скрипя зубами, простил, то за унижения Ростислава (хотя тот и был виноват сам, позволил унижать себя) не отомстить не мог, иначе уже вся Русь считала бы суздальского князя даже не слабым, а никчемным. Среди собственных бояр и дружинников росло возмущение:

– Да доколь, княже, терпеть будешь? Скоро и вовсе Изяслав в твоем терему сядет и станет требовать, чтобы сапоги лизал!

Вот теперь Юрий решил выступить сам, а не посылать сыновей с дружинами, от которых толку оказалось чуть.

Юрий Долгорукий все сделал верно, он не торопился, постарался заручиться поддержкой либо просто обещанием не мешать всех бывших союзников, уже предававших его, позвал на помощь ближних половцев… Эта его неторопливость в сборах и уверенность действий вселяли страх. Юрий не произносил громких речей, как Изяслав на новгородском вече, не обещал златых гор, он просто поставил Русь в известность, что идет на своего племянника Изяслава по праву, потому как тот безо всяких оснований воевал его собственные земли, унизил его сыновей и вообще сел на престол вопреки обычаю, не спросив согласия старших.

Собравшееся киевское вече снова отказало Изяславу в участии в войне против Мономашича, требуя, чтобы Великий князь все решил миром. Изяслав сумел убедить киевлян, чтобы хоть отправились вместе с ним. Одновременно срочно вызвал к себе братьев из Смоленска и Новгорода, а также полки из Владимира-Волынского.

Северо-Восточная Русь сталкивалась с Южной и Западной. Такого противостояния еще не бывало, слишком грозные силы сошлись у Переяславля. И тут Юрий Долгорукий сделал последнюю попытку решить дело миром. Он сам предложил этот мир Изяславу, оставляя тому возможность быть Великим князем, но с собственного благословения, а также требовал отдать отчину – Переяславль, в котором собирался посадить своего сына. Все по «Правде», все по обычаю, суздальский князь ни в чем не переступал отчины и дедины, обвинить его было просто не в чем. Юрий не нападал на Изяслава сам, напротив, это Великий князь пришел незваным в его земли, он даже согласился уступить свое право на Киев, а требовал всего лишь отчину – Переяславль.

Изяслав, получив такое предложение, рычал, как зверь, и метался по шатру, не зная, на чем бы сорвать злость. Юрий вроде явил добрую волю, не приняв которую Изяслав ставил себя в невыгодное положение – его противник оказывался заведомо более миролюбивым и великодушным, он хотел небольшого – свою отчину. Но и согласиться Изяслав тоже не мог! Признать, что он получил право называться Великим князем просто по милости Юрия Долгорукого?! Да еще и согласиться иметь под боком в Переяславле его сына, от которого в любую минуту можно будет ждать неприятностей? Ну уж нет! Пусть его считают кем угодно, он не согласен и будет биться, а победителя не осудят, не посмеют. Зато это прекрасная возможность уничтожить суздальского князя, чтобы раз и навсегда забыть о том, что такой существовал. У него вторая жена – византийка? Вот пусть туда и отправляется со всем своим выводком, и от первой жены-половчанки тоже!

Они бились, и снова Юрий Владимирович сделал все, как нужно, не суетясь, не мельтеша, он разбил Изяслава наголову, но позволил бежать самому князю. Изяслав сумел уйти всего лишь с двумя воинами, добраться сначала до Канева, а потом до Киева.

К его изумлению, Юрий не бросился следом и даже не отправил в погоню. Долгорукий ждал, ждал, когда Киев сам свалится в руки, как перезрелый плод, он просто знал, что поступает по справедливости, по правде, по отчине и дедине, а потому был уверен во всем – в своей победе, в том, что все случится по его желанию.

Сначала Долгорукий сел в Переяславле. Три дня хоронили всех погибших подле Переяславля, не разбирая, суздальский или киевский, переяславльский или смоленский… Потом поставил на княжение в городе Ростислава, строго наказав никому прошлого не поминать. И переяславльцам о том же сказал, понравилось.

За это время Изяслав бросился к киевлянам просить помощи против Юрия. И получил на вече отказ, мол, наши сыновья да отцы уже сложили головы в битве, не хотим и мы погибать, поди, князь, прочь из Киева. Просто Изяслав забыл, что Киев – не Новгород, готов признать всякого, кто обещает их не обижать, но защищать всякого не станут. А тут приходил сын Мономаха, а то, что он выгонял Мономахова внука, так внук сам виноват.

По Киеву уже разнеслась весть, что Юрий Долгорукий предлагал Изяславу мир, да тот отказался. Мира не захотел, в бою был разбит, так теперь и должен идти прочь из Киева. По уходившему Изяславу Киев не страдал, хотя в городе осталось немало тех, кто стоял за него, не желая суздальского князя. Особенно много было таких среди бояр, нашлись те, кто поспешил за князем, но большинство осталось в надежде, что суздалец не тронет. А вот митрополит Климент уехал с Изяславом, хорошо понимая, что за лютую казнь князя-инока Игоря понесет заслуженное наказание.

Изяслав ушел во Владимир-Волынский – собирать силы против Юрия, а тот уже подходил к Киеву, который для встречи с князем открыл все ворота – и Золотые, и Михайловские, и Лядские, Софийские, Подольские, Жидовские…

Великий князь

Стоял конец августа, лето уже не просто близилось к осени, оно словно устало, пресытилось, добровольно уступая свой черед осенней поре. Пока еще жарко, но уже не пекло, как в июле. Все, что из земли растет, выбрало ее соки, вызрело, август он щедрый, сытый, даже если весь год потом будет голодным, в августе этого не чувствуется.

Таким же вызревшим, готов самому пасть в руки был для Юрия и Киев. Князь смотрел на золотые купола Святой Софии, видные издалека, на крепкие стены города, на саму Гору, и в голове крутилась одна мысль:

– Дождался!

Он никого не сгонял, никого не опережал, никого не убивал и не бросал в поруб, он все сделал по обычаю, и если бы Изяслав согласился на условия, то сейчас в город они въезжали бы вдвоем – племянник, как прежде, хозяином, а дядя гостем. Даже после битвы Долгорукий ждал, что Изяслав опомнится, что согласится, но тот удрал. Вернется, конечно, соберет силы и вернется, и биться с ним придется, но думать сейчас об этом не хотелось совсем.

Перед ним лежал такой желанный и долгожданный Киев.

Юрий оглянулся на сыновей, рядом ехали Андрей и Глеб, Ростислава не было, тот предпочел не появляться в месте, где не так давно испытал столько унижения. У Глеба глаза блестели, точно звезды в ночи – отец въезжал в Киев Великим князем! А Андрей смотрел чуть насмешливо и почти презрительно. Или у него просто из-за степняцкой внешности вид такой? Нет, встретившись с отцом глазами, усмехнулся:

– У меня во Владимире не хуже.

Это, конечно, было неправдой, тогда с Киевом не мог сравниться ни один город Руси, как бы ни старался. Позже Андрей Боголюбский поставит в своем Владимире на Клязьме такие соборы, которым будут завидовать все остальные города, дело князя продолжат следующие князья, умелые мастера украсят соборы каменной резьбой, сравнимой с дорогим кружевом, к небу вознесутся золотые купола краше киевских…

Но все это будет позже, а тогда Юрий понял, что сын просто завидует. Нет, не ему, а тому, что Киев имеет вот такую красу, а тот же Владимир пока нет. Улыбка чуть тронула губы князя:

– Ничего, будут и в Суздальской земле такие соборы да терема…

Киевляне встречали нового князя на Боричевом взвозе и на всех улицах города. Немало было тех, кто вспомнил его маленьким, когда приезжал из Переяславля вместе с матерью, кто-то помнил уже взрослым на вокняжении Мономаха, а потом и в горестный день его похорон. И все же давно не был Мономахов сын в Киеве, двадцать четыре года, за этот срок и сыновья стали совсем взрослыми, скоро внуков небось на коней сажать…

Юрий не стал въезжать в Киев победителем на коне, хотя мог бы, он сошел, мало того, перед Подольскими воротами вдруг остановился и, передав поводья лошади подскочившему гридю, низко поклонился Киеву. Это очень понравилось встречающим князя горожанам.

Владимиров город поразил многолюдством, очень хотелось остановиться, припасть к каждой церкви, к каждой пяди земли, хотелось коснуться руками, чтобы убедиться, что это не сон, что он действительно в Киеве и это его встречают богато одетые церковные иереи. Встречают, чтобы проводить в Святую Софию на торжественный молебен.

И хотя Юрий прекрасно понимал, что завтра, да нет, уже сегодня на него навалится куча забот обо всей земле Русской, что надо кормить огромный город, налаживать отношения с киевлянами, которые ныне, может, и улыбаются, кричат приветственные слова, а завтра строго спросят за любую оплошность, ныне был его день, его час, его время. И никто не вправе испортить праздник, к которому князь так долго и трудно шел.

Несмотря на многоголосицу, колокольный звон, пение иереев, ухо все равно выхватывало из общего гама не приветственные крики, а недоброжелательные, таких тоже было немало, киевляне выражать недовольство не стеснялись.

– Пришел небось мстить за князя Игоря. Изяслав-то сбежал, а с нас спросится…

– Ага, не гляди, что он ныне смирный, что завтра будет?

– Говорят, в Суздале толково все…

– Вот он сюда суздальцев и приведет, а наших, киевских, побоку.

– А чего ты своих бояр жалеешь?

– Они хотя и тати, а все ж наши…

Как им объяснить, что никому ни за кого мстить не будет, что обирать киевлян не собирается и ничего отнимать даже у бояр тоже. Он пришел мирно править в Киеве и всей Руси, что, как холил свое Залесье, не жалея серебра, населял и помогал встать на ноги, так будет и в Киеве, что суздальские киевским – не помеха, всякому, кто не ленится, дело найдется.

Но сейчас не до того, князь отправился на молебен в Софию, а потом был пир для всего Киева. Это неудивительно, всякий князь, приходивший в город, обязательно устраивал пир для киевлян, как же иначе? Но на сей раз Юрий не пожалел ни еды, ни питья, ему хотелось, чтобы в этот день, этот вечер не было ни сирых, ни голодных, ни недовольных. Хотя не бывает, чтобы все были довольны, но хоть были бы сыты и усы смочили в медах.

Пировал вместе с боярами да лучшими киевскими мужами Юрий, но дивился, что слишком мало бояр.

– Где остальные, али не хотят моего меда и пива пить, моего хлеба есть?

– Бежали, – откликнулся вместо чуть смутившихся киевлян Андрей.

– Куда?

– А с Изяславом. Кто же мог знать, что ты никого в поруб сажать не станешь, под замок для выкупа не посадишь? Надо было заранее сказать, что казнить не будешь, меньше бы суматохи людям было.

Юрий сверкнул глазами на сына:

– Ты откуда знаешь?

Тот лишь пожал плечами:

– Да все так поступают, каждый князь, как в город приходит, всех прежних прочь либо под замок, а выпускает только за выкуп.

– Андрей, надо всем объяснить, что я Киев не воевал и никого наказывать не буду, если только не тати и супротив меня ничего делать не будут…

Андрей посмотрел отцу в глаза долгим пристальным взглядом, хмыкнул:

– Не для пира та речь, отче, только мыслю, рано тебе радоваться, Изяслава ты не убил и в поруб не посадил.

– Сказал же: никого сажать не буду! – Но понял Юрий, что сын прав, не ко времени разговор затеян, до утра подождет, махнул рукой: – Ладно, завтра ратиться и ругаться будем, сегодня гуляем.

Юрий Владимирович будет при каждом удобном случае закатывать пиры, приглашая на них далеко не только бояр и лучших мужей. Это вызовет у бояр недовольство, а киевляне Долгорукого назовут любителем выпить и погулять. Было и такое, но меру-то князь всегда знал.

Киев гулял, кто-то, радуясь за нового, по словам суздальцев, доброго и щедрого князя, кто-то просто потому, что грех не погулять, если платы не спрашивают…

Но той же ночью во Владимир-Волынский, куда бежал Изяслав, отправился первый гонец с рассказом о том, что да как. Эти гонцы дорожку протопчут широкую, потому что прав был князь Андрей, Изяслав успокаиваться не собирался.

Утро застало князя стоящим над кручей подле Печерской обители, он смотрел вдаль, крепко задумавшись. Для Юрия Долгорукого начиналась новая жизнь, он пришел к тому, чего так жаждал и долго ждал, – стал Великим князем Киевским.

Он видел могучий Днепр, несущий свои воды далеко в Русское море, видел строго охраняющие его берега леса, вольно раскинувшиеся поля, видел Подол с его немолчным торгом, множество ладей у берега и по всей реке, теряющуюся вдали дорогу… Это был теперь его Киев, его река и его дорога.

Юрий Владимирович тогда еще не ведал, но догадывался, что жизнь отныне будет еще более беспокойной, чем была до сих пор. Изяслав не даст покоя Долгорукому, снова и снова воюя против него. Еще дважды будет уходить из Киева Юрий Владимирович и дважды возвращаться. Но возвращения уже не будут столь торжественными, хотя и бегства позорными тоже.

Одной из серьезных помех для Долгорукого неожиданно станет старший брат, Вячеслав, который до сих пор тихо сидел в Турове, словно забыв, что в мире есть Киев. Но стоило брату одолеть Изяслава, как Вячеслав появился снова с напоминанием, что, вообще-то, его очередь на Великое княжение. Конечно, отдать ему Киев, который получил с таким трудом, Долгорукий не сможет и посадит в Вышгороде, дав повод Изяславичу вдруг начать бороться за… обиженного дядю!

Много еще воды унесет Днепр, много дней и ночей пройдет, пока Юрий Долгорукий сможет снова вот так встать на горе, чтобы смотреть вдаль.

Через год Изяславу при поддержке половины Европы, с которой князь был в родственных отношениях, удастся изгнать Долгорукого из Киева. Вот тогда не успевшие бежать бояре действительно попадут под замок и будут платить выкуп, но город это Долгорукому не вернет.

Вскоре умрет его старший сын Ростислав, и наследником станет Андрей. А через два года Долгорукому придется и вовсе вернуться в свое Залесье, но мысли о Киеве он не оставит… Он поставит еще много городов в своей земле, будет новый Переяславль на берегу Клещина озера, где такая вкусная рыбка, встанет Юрьев-Польский, Дмитров, названный в честь родившегося сына Всеволода (в крещении Дмитрия), укрепится бывшее Кучково, а теперь Москов…

Вырастут новые церкви: Святого Георгия во Владимире, Святых Бориса и Глеба в Кидекше, что близь Суздаля, Святого Спаса в Переяславле-Залесском, Святого Георгия в Юрьеве… И камень для строительства белокаменных соборов будут возить именно от Москова. И снова будут бессильно скрипеть зубами бояре, даже киевские, понимая, что уходит работный люд к суздальскому князю.

Везде с ним рядом будет сын Андрей, ставший сильным и мудрым князем. Но только в одном не по своей воле поддерживал отца Андрей – в борьбе за Киев. Его сердце принадлежало Залесской Руси.

И только когда в ноябре 1154 года умрет Изяслав Мстиславич, а на его место сядет его брат Ростислав Мстиславич, Юрий снова начнет борьбу за Киев и в марте следующего года в третий раз въедет в Киев как Великий князь, но такой встречи, как в первый раз, уже не будет. Для Киева он все же так и останется чужаком из Залесья, медвежьего угла Руси.

И снова рядом в Вышгороде будет Андрей, душой рвавшийся во Владимир на Клязьме.

Пять лет понадобилось Юрию Долгорукому, чтобы вернуться на Киевский престол, но как за эти годы все изменилось, он стал Киеву чужим, и город ему – тоже.

И пусть горожане были рады Юрьевой щедрости, его нестяжательству, бояре-то вовсе не рады. Тот, кто сам в закрома да сундуки не тащит, и другим не даст, кому же такое понравится?

К вечеру из Вышгорода нежданно приехал Андрей.

– Что случилось, с княгиней, с детками?

– Нет, все хорошо. Поговорить надобно, отец.

– Пойдем, посидим, подумаем.

– Нет, пойдем на берег, там лучше думается.

И хотя на осеннем небе вот-вот покажутся звездочки, князь согласно кивнул, Андрей просто так ничего не делает, если приехал говорить, значит, есть о чем. А на берегу потому, что и стенам в княжьем тереме не доверяет, осторожен.

– Отец, поехали обратно в Суздаль?

– Что ты?

Разговор этот почти привычен, Андрей начинает его всякий раз, как только бывает возможность.

– К чему тебе Киев?

– Что говоришь-то! Я столько лет и сил потратил.

– Когда-то Шимонович тебе твердил, что не нужен Киев, лучше свою Суздальскую землю крепить, пока ты слушал, все добром было, а как за Киев с Изяславом сцепился, так и покоя не знаешь. Сидеть на престоле, зная, что все четыре ножки тайно и явно грызут сородичи, ждать напастей, заговоров, нужно ли?

– Киев моя отчина и дедина, я его заслужил.

– Убьют тебя здесь.

Юрий чуть помолчал, потом мрачно поинтересовался:

– Знаешь что?

– Нет, слышал, что бояр недовольных много.

– Бояр везде недовольных много, в Ростове вон сколько было, да видишь, выжил, – натянуто рассмеялся Долгорукий.

– Знаю я, кто тебя тут держит, мачеха проклятая! Ей Суздаль негоден, видишь ли, мал и далеко находится. Ей цареградские дворцы подавай. Погубит она тебя.

– Андрей, знаю, что Ольгу не любишь, только об одном прошу: если со мной что случится, братьев не обижай. Я сам был от второй жены, знаю, что такое быть последним.

Сын только мотнул головой, едва ли это было согласием. Юрий вздохнул:

– Вот то-то и оно, куда же я в Суздаль к тебе их привезу, пусть уж мы тут будем…

– Тогда я уеду!

– Куда?

– Во Владимир, куда же еще?

Князь долго молчал, потом вздохнул:

– Езжай.

Снова помолчали, потом Андрей тихо не то сказал, не то спросил:

– Из Вышгорода икону Божьей Матери, что Лукой писана, с собой заберу.

Князь невольно ахнул, это было почти святотатством:

– Кто ж тебе даст?!

– Сам тихо увезу, а там пусть догоняют. Суздальской земле тоже благодать нужна, не все Киеву.

Конечно, это справедливо, но Юрий понимал, что Андрею несдобровать, если пропажу обнаружат и попытаются вернуть.

– Не бойся, не попадусь. Тебе сказал, чтобы ты знал. Надеюсь, что не выдашь и дружину вслед не пошлешь.

Вот и все, вот и снова остался один… Андрей, самый разумный, иногда казалось, что это он старше, это он много прожил и все знает. Но теперь Андрей уедет, и останется только ждать, пока и впрямь не убьют или не придет новый Изяслав, чтобы прогнать из Киева.

А Юрий вдруг понял, что он не просто устал, он смертельно устал. Столько лет гнался, добивался, воевал, а теперь вот сидит прочно, и жить стало вроде незачем. От этой нелепой мысли стало смешно. Сын подивился:

– Чему?

Попытался объяснить, Андрей понял, кивнул:

– Потому и зову с собой, там дел непочатый край, там новое Великое княжество создавать надо, жить есть зачем.

– Андрей, придет время, не объявляй Суздаль Великим княжением, не разваливай Русь.

– Отец, ты то ли спишь, то ли нарочно глаза закрываешь. Нет единой Руси, и то, что ты сидишь в Киеве, не значит, что ты ее собрал. На части она распалась, соберется ли снова – бог весть. Но пока не собралась, надо свое княжество крепить, чтобы никто посягнуть не мог и никто моих сыновей и внуков оттуда не погнал.

Андрей не знал, что переживет своих сыновей, а править после него будут сыновья той самой ненавистной ему мачехи, которую он, правда, сначала выгонит вместе с маленькими братьями обратно в Константинополь. Младший из братьев Андрея, Всеволод, за большое число детей получит прозвище Всеволод Большое Гнездо, а один из его сыновей, Ярослав, станет отцом Александра, будущего Невского.

Сын так и не смог убедить отца бросить Киев и вернуться в Суздальскую землю.

Прощались они тепло, но уже немного отстраненно, словно любящие друг друга, но чужие люди. Юрий смотрел вслед сыну, слушал топот копыт его коня и понимал, что больше они не увидятся.

Через день из Вышгорода пришло известие, что князь из города уехал вместе с семьей, куда не сказал, к тому же пропала икона Божьей Матери, написанная самим Лукой. Эта икона исцеляла больных, калечных и избавляла от заикания.

Князь не стал отправлять кого-то искать икону, да и об отъезде сына тоже не жалел, то ли был готов к этому, то ли просто знал.

Андрею не удалось довезти икону до своего любимого Владимира, хотя его никто не догонял. Не «пожелала» сама икона. В нескольких верстах от города лошади, везущие драгоценный груз, вдруг встали и двигаться дальше не хотели ни в какую. Князь решил, что это знак, велел заложить новую церковь, а потом и новое село выросло, его любимое Боголюбово.

Сделал он и еще одно дело, о котором все говорили с отцом, да недосуг было – поставил в Москове крепость изрядную, чтоб уж городом было бывшее Кучково, а не городишком. Но то ли память об убитом тесте покоя не давала, то ли еще что, только Андрей не жаловал Москов, это позже город станет столицей нового княжества, а потом и всей Руси, и России.

С отцом они действительно больше не виделись. Бояре недолго терпели князя, при котором не было возможности воровать. Созрел заговор.

Снова в Киеве весна, снова все цвело, благоухало, звенело, пищало, кричало, радовалось жизни. Яркое солнце в чистом синем небе, свежий ветерок, такая же яркая зелень листвы и травы. Хорошо так, что хотелось раскинуть руки и кричать от радости. Или вообще полететь с кручи над Днепром, как птица.

Но и в такое благостное время ни Ростислав Мстиславич, ни Давыдовичи не забыли о Долгоруком, которого надо выгнать из Киева. От Владимира-Волынского к Киеву выступил сын князя Изяслава Мстислав Изяславич. После смерти отца он не оставил надежды когда-нибудь сесть на Киевском престоле. Не терял такой надежды и Изяслав Давыдович. А еще смоленский князь Ростислав, уже побывавший в Киеве, жаждал вернуться, если не сам, то хоть сына посадить.

Снова Мстиславичи объединились против Мономашича и готовы были помогать даже Давыдовичам, только бы убрать сына Мономаха из Киева.

Услышав об этом, Юрий Владимирович вдруг поморщился:

– Не успеют, раньше помру.

Княгиня испугалась:

– О чем ты?! Не болен ведь?

– Убьют, – спокойно ответил муж.

– Слышал что, знаешь?

– Уж очень настойчиво на пир звали.

– Не ходи! – вцепилась в его рукав Ольга. – Не пущу!

– Что ты? Ежели решат убить, так разве тем, что дома останешься, спастись можно? Андрей вовремя уехал, с собой все звал. Надо было вас с ним отправить.

– Да ведь он удрал тайно.

– Тайно? Не-ет… был, советовался, икону просил. Ольга, ежели со мной что, защиту сразу у митрополита Константина ищи или у ромеев, их не тронут.

И все же он отправился на этот пир, но прежде даже помолился и едва ли не исповедался.

В тот день не было праздника, потому и странно, что Петрила уж так настаивал. За столами только свои, кому доверял, но все равно Юрий ждал. Ждал, что ворвутся, пустят в ход мечи, ножи, что просвистит стрела… А чтобы не было заметно этого ожидания, веселился и пил больше обычного, особенно свое любимое просяное пиво. Многие не понимали этого пристрастия князя. Великий князь мог бы и ромейские вина пить, а он все точно смерд – просяное пиво.

Столы ломились от яств, ничего не пожалел для дорогих гостей осмянник Петрила. Да и как жалеть, если все его благополучие зависит от того, будет ли и дальше собирать дань Петрила или князь другого осмянника найдет. Но Петрила хитрый, он уже стольких князей пересидел, как в Киеве новый князь, осмянник и вперед не лезет, и рядом в нужное время оказывается, вроде все про Киев и знает, к чему менять такого человека?

Не поменял и Юрий, ни в первый раз, ни во второй, ни вот теперь. Не поменял, хотя прекрасно знал, что Петрила не просто Изяславу служил, а его доверенным человеком был. Но теперь уж что, Изяслава в живых нет, если и предавать, то ради кого? Юрию Владимировичу очень не хотелось задумываться над такими вопросами, он во всем полагался на волю Божью, коли Господь не убережет, то никто этого сделать не сможет.

Потому и ходил всюду без охраны, и на пирах вон тоже не осторожничал. Конечно, не успокоился Ростислав Мстиславич, хотя и сидел в Смоленске, но Киев из виду не упускал. Но Ростислав совсем недавно бит, небось еще не забыл урока?

Были еще Давыдовичи, но у тех сил куда меньше. Разве что все вместе объединятся? Кто еще мог к ним примкнуть? Наверное, Мстислав Изяславич, сын самого главного соперника Юрия, Изяслава, с которым столько лет потратили на вражду. Этот может, весь в отца нравом, сам спокойно жить не будет и другим не даст.

Но размышлять о племянниках и вообще об опасности в прекрасный весенний вечер, да еще и за пиршественным столом, не хотелось вовсе, потому Юрий пил вместе со всеми, правда, свое пиво, много ел, пел песни и смеялся. Ничего, мы еще поживем! Если не убьют…

Кузьма, которого княгиня попросила особо приглядеть за мужем, зорко всматривался в каждого входящего, но ничего необычного не заметил. Он стоял рядом с Юрием Владимировичем, готовый отбить любое нападение, собой заслонить князя от стрелы. Но не было ни мечей, ни ножей, ни стрел. Решив, что князю просто показалось, Кузьма чуть успокоился.

А вот когда возвращались, Юрию Владимировичу вдруг стало тошнехонько, выворачивало бедолаге нутро, аж побелел весь. Когда Кузьма кинулся на помощь, князь прохрипел ему почти на ухо:

– Это конец. Все…

Но это еще оказался не конец, Юрий Владимирович мучился еще пять дней, весь почернел, хрипел, никого не узнавая.

И в среду вечером, 15 мая 1157 года, Юрия Владимировича Долгорукого не стало. А уже в четверг утром его похоронили в Спасо-Преображенской церкви, хотя уверенности, что именно там, нет. Слишком уж торопились похоронить своего князя, точно он мертвый мог помешать еще в чем-то.

Есть версия, что и вовсе вынесли вон из Киева и закопали почти в чистом поле, чтобы могила затерялась.

Может, и так, потому что останки, считавшиеся его останками, едва ли принадлежат Долгорукому, рост не тот и телосложение – тоже. Неужели действительно вынесли прочь, но только не для того, чтобы выбросить, а чтобы скрыть, чтобы не разорили могилу? Лучше тайная да целая, чем на виду и разоренная.

Просто уже в тот же день в Киеве, как и говорил князь Юрий, начались погромы, разорили его двор и множество дворов верно служивших князю суздальцев. А через три дня у Киева уже был другой князь – Изяслав Давыдович, которому память о Мономашиче оказалась вовсе ни к чему.

Закончилась земная жизнь Юрия Владимировича, столько лет и сил положившего на то, чтобы стать киевским князем, прозванного за эту страсть Долгоруким. Но для потомков он остался прежде всего основателем Москвы, а еще созидателем на земле Суздальской. Кто знает, будь Юрий Долгорукий иным, как сложилась бы судьба Залесья, не было бы оно булгарским? Может, главная заслуга Юрия Долгорукого даже не в основании Москвы, а в том, что уберег Залесье, заселил, поднял, поставил множество городов, сделал сильным?

Но памятник ему все же стоит как основателю Москвы.

А его сына, Андрея Юрьевича, уже в том же году провозгласили князем Суздальским, Ростовским и Владимирским. Учтя печальный опыт отца, Андрей перевел столицу своего княжества во Владимир, чтобы иметь как можно меньше дел с боярами. К сожалению, это не помогло, потому что от смерти не спрятаться, Андрея Боголюбского через много лет убили близкие люди, хорониться от которых ему не приходило в голову.

Следующим князем теперь уже Владимиро-Суздальского княжества стал сын ненавистной Андрею мачехи-византийки, Михаил, а после него – Всеволод Большое Гнездо.

Но это уже была история Владимиро-Суздальской земли.

Приложение

КНЯЗЬЯ, УПОМИНАВШИЕСЯ В КНИГЕ[1]

Сыновья ЯРОСЛАВА МУДРОГО:

Владимир

Изяслав

Святослав

Всеволод

Игорь

Вячеслав

Сыновья СВЯТОСЛАВА ЯРОСЛАВИЧА

(внуки Ярослава Мудрого):

Глеб

Роман

Давыд (Давыдовичи)

Олег «Гориславич» (Ольговичи)

Ярослав

Сыновья ВСЕВОЛОДА ЯРОСЛАВИЧА

(внуки Ярослава Мудрого):

Владимир Мономах – отец Юрия Долгорукого

Ростислав

Сыновья ОЛЕГА «ГОРИСЛАВИЧА» – ОЛЬГОВИЧИ

(правнуки Ярослава Мудрого):

Всеволод (Ольгович) – выгнал из Киева Вячеслава Мономашича

Игорь – был зверски убит в Киеве, уже будучи иноком

Святослав Ольгович – приезжал «в град Москов»

Глеб

Иван

Сыновья ВЛАДИМИРА МОНОМАХА – МОНОМАШИЧИ (правнуки Ярослава Мудрого):

Мстислав (Мстиславичи)

Изяслав

Святослав

Ярополк – после него правил Всеволод Ольгович

Вячеслав – несколько раз выгоняли из Киева

Юрий Долгорукий

Роман

Андрей Переяславльский

Сыновья МСТИСЛАВА ВЛАДИМИРОВИЧА – МСТИСЛАВИЧИ:

Всеволод (Новгородский) – был разбит на Ждане-горе

Изяслав Мстиславич – главный соперник Долгорукого

Ростислав (Смоленский)

Святополк

Владимир

Сыновья ЮРИЯ ДОЛГОРУКОГО

Ростислав

Иван

Андрей Боголюбский – разорил Киев в 1169 году

Борис

Глеб

Ярослав

Мстислав

Василий

Михаил

Всеволод Большое Гнездо

Лествица, лествичное право – сложившийся обычай передачи власти старшему в роду. Власть переходила старшему в своем поколении, то есть сначала правили все братья по старшинству, и только потом князем становился старший сын старшего из братьев, за ним старший сын следующего брата и так далее. Таким образом, правили по очереди дяди и только потом – племянники, даже если бывали старше своих дядей или попросту разумней их.

Лествица была возможна, когда детей у князя было немного, но при большом потомстве лествичная очередь так увеличивалась, что Владимир Мономах, например, стал князем только в шестьдесят, да и то только в обход той же лествицы, опередив Олега Святославича (Гориславича), что потом дало возможность сыну Олега Всеволоду попросту выгнать из Киева сына самого Мономаха, Вячеслава.

Мономах попытался отменить это право, назвав наследником своего сына, Мстислава, а не брата. Против Мстислава никто не возражал. Но самому Мстиславу пришлось оставлять Киев брату Ярополку, передать власть старшему сыну, Изяславу Мстиславичу, не удалось, помешал Юрий Долгорукий.

Юрий, напротив, стремился соблюсти лествичное право и против княжения Всеволода Ольговича не возражал, тот был старшим сыном старшего из братьев.

Возможно, именно лествица сыграла свою отрицательную роль и сильно способствовала развалу Руси на отдельные княжества. Когда Русь снова собралась под рукой Москвы, власть передавалась уже от отца к сыну безо всяких дядей и племянников.

Виктор Зименков

Гибель Москвы

Глава 1

Великий князь Владимирский Юрий Всеволодович опалился на Василька за дерзкие речи, бранил брехом да погнал из стольного града в глухую пустошь.

Иной раз с удивлением вопрошал себя Василько: не приснилось ли ему веселое и удалое житие во городе, да во Владимире? Впрямь ли он пировал в сенях великокняжеского терема, тешился зеленым вином, обнимал разбитных и крашеных девок? Впрямь ли он врывался на верном коне в стан неприятеля, топтал в землю супротивников, а затем, истомившийся и израненный, со смущением внимал похвалу соратников? Впрямь ли иные славные мужи почитали за честь видеть его своим зятем, и мечта затмить славу Александра Поповича не казалась призрачной?

Но капризная память, выплескивая на мгновения те пресветлые денечки, пеняла ему за то, что по младости и скудоумию он так и не взял от светлой жизни ни окованных ларей с серебристыми мехами, ни злата-серебра, ни челяди многочисленной, ни тучных сел, ни жены высокородной.

И вот его удел изгойский: мир сузился до захудалого сельца на задворках Залесья, в лесах вятических, дремучих.

Василько, накинув на плечи кожух, вышел на сени. Отсюда, с господского холма, далеко простирался окоем. Он с первых дней своего заточения только и находил отраду в созерцании полегших перед ним лесов.

Здесь Русь не шла покойным мерным шагом, как на плоском Ополье, но озорно танцевала с холма на холм. Холмы те лесом поросли, и обложил тот лес плюгавое селишко Василька кругом, и манил тот лес в свои темные застывшие глубины, звал попытать силушку, поискать прямоезжую дороженьку в земли незнаемые, вольные и дивно украшенные. А еще меж холмов вдруг блеснет речная гладь, заискрится под ясным солнышком, укажет чистый путь к Владимиру. Только не поплывет Василько во Владимир, встретит его стольный град бесчестием и злобой, не будет он искать дороженьки прямоезжей, ибо сложит на той дороженьке буйную голову.

Все, сотворенное здесь человеком, казалось Васильку худым и нелепым. Неказисты были избы крестьян, подпертая столпом церквушка, плох был и тын, опоясывавший подворье Василька. Не перенесет тын лютую игру метелей и упрямую тяжесть сугробов – завалится и откроет всему честному миру скудность Василька.

Село досталось Васильку не от княжеских щедрот. Он выменял его у боярина, тучного и похотливого. О той мене много было пересудов в стольном граде. Где это видано, где это слыхано, чтобы за село красное с починками и деревеньками, чистыми водами, пожнями и пашнями давали рабу – девку вертлявую, злообразную, злоязычную? Но боярин и Василько охотно ударили по рукам.

Боярин тешился черноокой болгаркой – о вотчине не печалился. Село ведь захудалое, поотдалелое; нет от него прибытка ни в людях, ни в скотах, ни в мехах; и путь от Владимира до села тяжек: почти семь ден водою и горою.

Василько, совсем было потерявший голову от того, что кроме любовных утех раба любила сладко есть, носить паволоку, каменья драгоценные, и потому совсем истомила его просьбами, упреками и капризами, простился с ней без сожаления. Еще ему было по сердцу, что село находилось неподалеку от Москвы, города, где он народился и жили его мать и сестра.

До опалы Василько лишь однажды посетил свою землицу: привез мать ради сытого житья ее и догляду за селом, два дня томился от безделья и материнских поучений да отьехал прочь с легким сердцем, не чая быть накрепко прикованным судьбой к этому месту.

Вспомнив о матери, Василько вздохнул от сердца. Грешен был – мало заботился о ней. Мнилось ему, что многие печалования не к лицу удалого дружинника. Потому не скрасил он последние материнские дни словом ласковым, не услышал ее вздоха конечного, не увидел прощальной слезы на скованном смертным дыханием родном лике. Лишь холмик подле церквушки, да содрогание душевное, да память о теплом, сытом и ласковом – вот и все, что осталось от матери. И немного-то опоздал Василько, так как мать преставилась за две седмицы до его изгнания. Отошла тихо, скоро. Сейчас ее душа, верно, блаженствует на небеси: упокоилась она в храме Господнем.

Дворовые рассказывали Васильку, что в свой последний день мать стала перебирать рухлядь и немало опечалилась, заметив, что от длительного лежания потерлась на сгибах сорочка и потускнела ее белизна. В ней она когда-то шла под венец, и в ней ей надобно, обычая ради, предстать перед Богом. Затем она поведала ключнику Анфиму, что видела во сне печального Василька, и настойчиво убеждала, мол, этот сон не к добру и нужно в церковь идти, свечу поставить, помолиться и многие поклоны творить.

В полупустой холодной и пыльной церквушке мать не поднялась на хоры, но скромно встала подле иконы Богоматери и усердно молилась. Аглая, жена дворового Павши, молвила Васильку, что никто и не приметил, как она упала.

– Уже служба отошла. Я жду-пожду госпожу подле храма, а ее все нет и нет. Кинулась в храм – она лежит бездыханно, – рекла Аглая с удивленным и сокрушенным видом.

Она трепетно призналась, что заметила поднимавшееся над усопшей едва зримое облачко, и напоследок благоговейно поведала:

– Сказывал отец Варфоломей, что это ее душа вознеслась на небеси.

Не утешило Василька это странное признание. Часто грезилась ему одинокая мать, лежавшая с заголившимися ногами на истоптанном студеном полу в окружении чужих и равнодушных людей, со страхом и любопытством рассматривающих то, что так дорого, сокровенно и тягостно. И еще поднималась злость на Аглаю, которая, верно, точила у церкви лясы с товарками вместо того, чтобы оберегать госпожу.

Со двора послышался, обрывая печальные думы Василька, яростный лай собак. У ворот зашлись в быстром хороводе дворовые псы, брехали так зло и неистово, будто лихие люди ломились на подворье.

Послышалось дверное хлопанье, из дворской клети выскочил Павша. С утра суетился Павша: со скрежетом убирал с переднего двора нападавший за ночь снег, после обеда поутих и вот, на тебе – выполз на белый свет, идет важно, будто володетель степенный, а не обельный холоп.

Дворовой челяди у Василька раз-два и обчелся. Ключник Анфим – немощный старец, весь иссохший и побелевший от неправедно прожитых лет, более думающий, как бы дать роздых своему болезненному телу, чем об именьице господском. Очи бы Василька не смотрели на того Анфима, гнать надобно ветхого ключника прочь со двора.

Павша – приземистый, широкогрудый, косматый, немногословный и кроткий, несмотря на свое грубое крупное лицо, придававшее ему суровый вид и невольно заставлявшее настораживаться стороннего доброго человека; вечно ходивший по двору в драной сермяге да в колпаке на собачьем меху, более всего боявшийся не нахмуренных бровей господина, но злобной жены своей Аглаи.

Сухая и длинная, как приворотная жердь, Аглая слыла женкой сварливой, донельзя охочей на многие придирки, задирки, криканья непотребные; редкий день она не кляла мужа и непоседливых чад, которых у нее было то ли пять, то ли шесть. Василько не мог о том прямо сказать.

Сказывал Анфим, что были у прежнего володетеля еще холопишки, но иные вымерли, а иные разбежались розно. Есть у Василька еще один холоп, понаехавший в село вместе с ним из Владимира. Звали его Пургасом.

«Кого это несет в такую пору?» – встревожился Василько, наблюдая, как Павша открывает ворота. Он постоянно испытывал надежду и страх, когда на его подворье являлись незвано.

Страх он испытывал из-за опасения, что великий князь, вспомнив о нем, повелит отчину отобрать, а самого прикажет погнать под крепкой стражей в студеные тундрявые земли. И наедут с гиканьем и многоречивой бранью люди, надругаются над ним, затем бросят повязанного и посрамленного в сани, накинут на голову смердящую овчину и повезут по петляющей в лесах заснеженной дороге.

Он все поджидал гонца из Владимира с доброй вестью. Даже во сне ему снился этот гонец: ражий молодец с густыми заиндевелыми бровями и морозным румянцем на осунувшемся лице. В багряных портищах, вестимо. Смотрит весело и участливо, правит речи долгожданные. Ты-де совсем засиделся здесь, Василько; ты-де садись немедля на коня, ибо солнце наше, великий князь Юрий Всеволодович, нелюбье свое отложил и наказал тебе прибыть в стольный град.

Василько со смешанным чувством облегчения и разочарования увидел, как в раскрытые ворота вошел крестьянин. Он вел каурую лошаденку, запряженную в сани. В воротах не перекрестился, кобель борзой, шапки не заломил. Видно, крестьянин из села или ближних деревенек; из дальних починков людишки боязливы.

В крестьянине Василько узнал закупа Карпа. Карп сел на землю осенью. Вспоможения ради Василько дал ему лошадь, избу, зерно, землю. Теперь работать Карпу на Василька двадцать лет.

На краю саней Василько узрел то ли кадь, крытую рогожей, то ли человека, сидевшего согнувшись. Не усмотришь издали. А тут еще Карп с Павшей загородили сани и принялись между собой беседы творить. Вот и подмога им великая: сам Пургас выполз из хором на белый свет и, сутулясь, побежал к воротам.

Короткий зимний день угасал. Из застывших темно-серых туч повалила колкая снежная крупа. На колокольне, вспугнув крикливое воронье, пробили к вечерне. На село медленно опускались сумерки. Василько пошел прочь с сеней.

И этот день не принес ни успокоения, ни отрады. Как разорвать раздражавшее бытие, в котором все наперед ведомо? Доподлинно знает Василько, что будет с ним завтра, послезавтра, через седмицу. Как совладать с дурным предчувствием? Мнилось ему: опала, смерть матери, тяготившее одиночество – не предел его скорбям, это еще цветочки, а ягодки впереди будут. Как избавиться от часто посещавшего его жуткого видения?

По пути из Владимира он, уже опальный, зашел в храм, повинуясь не столько желанию утешить скорбную душу и отдохнуть от утомительной скачки, сколько подчиняясь необъяснимому внутреннему зову. Посередине храма увидел колоду с упокойником. Подле ее изголовья стоял священник и что-то поспешно говорил нараспев, размахивая кадилом. Вокруг колоды застыли люди со склоненными печальными лицами. Василько быстро и тихо прошел по стене, остановился у первой попавшейся иконы, сотворил крест и поклон и направился к выходу. Взгляд его случайно скользнул по колоде, и он заметил в просвете меж спинами обступивших ее людей продолговатое и крупное лицо упокойника, резко выделявшееся своей застывшей отпугивающей белизной среди золотистого одеяния священника и мрачно синих, черных одеяний скорбевших. В памяти Василька еще запечатлелись кустистые пепельные брови покойника, его большой покатый лоб, на котором подрагивали отблески свечных огней, длинный, нависший над верхней губой нос с широкими мясистыми крыльями и чуть задравшаяся вверх густая посеребренная борода.

Он вышел из храма, испытывая досаду и желая навеки забыть и эту церквушку, и усопшего, и все недобрые мысли, навеянные случайной встречей. Но видение не отпускало его. Оно приходило внезапно, чаще всего когда ночь окутывала своим густомрачным саваном землю, тишина давила на издерганную душу и еще более чувствовались одиночество и неприкаянность. Василько метался по горнице, крестился, молился неистово. Только укоряли его с иконы большие и строгие глаза Богородицы.

Вошел в горницу. Горница была для него и темницею, и отрадою. Она тешила теплом, питием, брашной, давила теснотой и одиночеством. А в горнице по левую руку от низкой двери – высокий и длинный ларь, печь полукруглая, глинобитная, а по правую руку – ларь расписной да конник, да в красном углу стол, лавки. А над столом – образ Богородицы, а в ларях – рухлядь Василька и Пургаса, а почивал Василько на коннике под овчиной, а Пургас на высоком ларе – под рогожей.

Василько прилег на конник и закрыл очи. Внезапно вспомнились подробности опалы.

Смутно, околицами и проселками, доходили до престольного града слухи, что объявились в Приволжских степях татары (те самые языцы, что киевских и черниговских князей побили на далекой реке Калке) и ну жечь, ну палить, сечь да побивать. Сказывали знающие мужи, что татары числом велики, на рати крепки и удалы, ворогов побивают без жалости, не щадят ни стариков, ни чад, млеко сосущих. Одни не верили жутким слухам, другие верили, но не остерегались. Мало ли что в диком поле творится, не один век бьют там сыроядцы друг друга, а к нам, в заокские дебри, степняки никогда не захаживали, разве только мордва побалуется на рубежах.

Так думал и Василько. Но вскоре прибежали болгарские послы и поведали о погибели своей земли. Послы просили великого князя Юрия принять уцелевших болгар под свою могущественную руку. Владимирский князь и его бояре возрадовались: буйный и непокорный сосед сам на поклон пришел; послов досыта кормили, допьяна поили, а людей болгарских селили на порубежные и пустынные земли по реке Оке.

Селил пришлых болгар боярин Жирослав, при котором Василько был. Жирослав вскоре разболелся: трясла его трясовица, напала на него огневица – лежал боярин в шатре день и ночь, едва его медом отпоили. Вместо боярина Василько сам-третей межу проводил, льготные грамоты давал, отводил землицу под пашни, пожни и подворья.

Василька поразило гнетущее состояние болгар, постоянное ожидание ими приближающейся беды. Их дети не смеялись, играли в полоняников, боялись огней. И спрашивали не единожды болгары, не придут ли татары на порубежье великого князя? И начался промеж них такой мор, что Василько едва унес ноги живым и невредимым.

С тех пор вошел в его душу страх. Он стал перечить именитым, глаголил, что пришло время отложить в сторону распри, замириться с князьями, совокупить все полки русских земель и выйти на татар в чисто поле.

Сначала над ним смеялись, затем, подивившись упрямству, советовали не плести негожие речи, напоминали, как почти двадцать лет назад пошли киевские, черниговские, галицкие и иные князья противу татар, да еще загодя переругались меж собой и были нещадно биты. Сами себе напакостили и татар озлобили.

Вспоминали владимирские мужи худым словом Мстислава Удалого: «Он первый распрю меж князьями затеял!», хвалили мужи Василька Ростовского: «И чести не потерял, и дружину уберег!», хулили мужи Александра Поповича: «А кто посылал этого шпыня противу татар? Сам голову сложил и сколько добрых молодцев подвел под татарские сабли!»

Василько вознегодовал от таких высокомерных и нелепых речей. Особенно пришлось ему не по нраву, что поносили Александра Поповича. Ведь не о себе пекся богатырь, а о земле Русской, не нужны были ему слава и богатство, хотел своим примером попенять князьям, что довольно лить кровь в пустых усобицах, пора о Русской земле помыслить. И как полегла его дружина? Ведь не поспела к сроку (уже бежали русские полки, гонимые ворогом) и могла, поворотив тыл, вернуться домой в целости, но кинулась на татар, закрыв собой бегущих воинов, и полегла вся за други своя. Да за это достоин Александр вечной памяти, а его поносят. Еще было обидно слушать, как посмехаются над тем, что выстрадано им не за один день, не за одну ночь.

И однажды Василька прорвало. Он вскричал, заглушив извечный страх перед высокородством:

– Зачем потешаетесь над моими речами? Не до смеха будет, когда в ворота постучится татарин! – Он с наслаждением отмечал, как вытягиваются в недоумении, искажаются злобой и краснеют лица бояр; его окрыляла их растерянность. – Александра Поповича поносите! Знайте, что пройдут века и забудут о тучных владимирских боярах, а Александра будут славить!

Он понимал, что переступил порог, за которым извечная и подчас скрытая борьба между старшей и молодшей дружинами великого князя превращается в схватку старшей, сильной и славной, дружины с ним одним и быть ему наверняка битым, если на его сторону не встанет князь Юрий.

Гневный княжеский окрик осадил не поднимающийся боярский ропот, а его пылкие речи:

– Замолчи, брех! Иди прочь, пес, ты мне более не надобен!

– Моли Бога, что легко отделался, – укоряли после Василька друзья-сотоварищи. – Да за такие речи можно головы лишиться. Зачем приплел Александра Поповича? Ведь Попович гонял князя Юрия на Липице! Верно, от заздравных чаш твой ум поистерялся!

От невеселых дум Василько закручинился. Он повернулся на бок, подогнул ноженьку и уснул, в чем был, непокрытый.

Глава 2

Василько проснулся от холода. Как он ни ворочался, как ни старался, подогнув ноги к животу и прижав руки к груди, согреться, не мог унять бившую дрожь. Он открыл глаза. В горнице было так темно и тихо, что ему показалось, будто жившие подле люди покинули его и он остался один-одинешенек среди непроходимых лесов и матерых сугробов. Василько сел на конник и застыл в ожидании Пургаса, которому в этот час полагалось быть в горнице и о здравии спрашивать, светильники зажигать, печь топить.

– Пургас! – возопил Василько и машинально топнул ноженькой. Никто не отозвался на его зов.

– Пургас! – в другой раз вскричал Василько и прислушался, надеясь уловить легкие шаги Пургаса или медвежью поступь Павши. К своему удивлению, он услышал женский голос, доносившийся со стороны поварни. То была не Аглая, которой своим утробным гласом токмо лошадей пугать да немощного ключника Анфима.

– Пургас!.. Пес смердячий! – что есть мочи вскричал Василько. Послышалось дверное хлопанье, заскрипели половицы в соседней клети, жалобно, будто малое чадо, взвизгнула дверь – в горницу влетел Пургас. В руках свеча. По мрачным стенам горницы поплыла уродливо вытянутая и изогнутая тень холопа.

– Где тебя носило, выблядок? – слегка попенял Пургаса Василько. Пургас принялся торопливо зажигать светильники.

– Горница словно три дня не топлена, совсем околел, – пожаловался Василько. «Паршивой свинье и Петровки мороз!» – подумал Пургас.

– Лампадку-то, лампадку не забудь… – раздраженно наказывал Василько.

Он едва сдерживался, чтобы не прибить холопа. Что-то случилось с Пургасом: не поклонился, о здравии не спрашивал, и не было на его роже и тени смущения; он явно поспешал куда-то и, зажегши светильники и лампаду, направился к выходу. Василько даже дар речи потерял от такого невежества, так и сидел с открытым ртом и тупым изумленным взглядом. У двери Пургас остановился, хлопнул себя по лбу, повинился:

– Не гневись, господине! Совсем ополоумел я. Здоров ли? Сладко ли почивал?

Верно, стало стыдно холопу: скалится виновато и в глаза Васильку смотреть остерегается. А может, не стыдно вовсе? Может, кривит душой? Совсем Василько избаловал Пургаса. Не нужно впредь с ним трапезничать сам-друг, а надобно бить его смертным боем, дабы страх в сердце носил, чтобы детям и внукам своим передал трепет перед государем. Но не стал Василько наказывать Пургаса, только посрамил многими поносными словами и еще похулил его мать и отца.

Не впервой приключалось размирие между Васильком и Пургасом. Порой приходилось холопу познать тяжелую руку господина. Но Василько был отходчив и спешно пытался загладить свою грубость то ли доверительной беседой, то ли одарив Пургаса собственными портами, либо предложив разделить трапезу. Пургас, напившись и насытившись, пел Васильку мордовские песни.

Холоп смиренно выслушал упреки; когда же иссяк господский бранный запал, робко спросил, что пожелает искушать Василько, и, выслушав господина, мотнул головой да был таков.

Обряд был соблюден: невежество холопа замечено и пресечено – Василько успокоился и стал ожидать ужина. Опять услышал незнакомый женский голос.

Голос был молодой, звонкий, чистый и доносился вновь со стороны поварни.

Стоял в поварне горьковатый чадящий дух, было в ней сорно, душно и тесно, копоть наросла на ее бревенчатых стенах черной жирной корой. Василько завсегда, будучи в поварне, то об угол стола ударится, то лавку опрокинет, кувшин побьет либо свитку запачкает так, что, сколько ни мой, ни три, все едино грязное пятно останется. Еще завелись в поварне наглые и юркие мыши, иные из них даже в горницу забегали. Не любил Василько бывать в поварне.

Да и хоромы были ему нелюбы. Сколько ни жил в них Василько, а все они казались ему чуждыми, все чудился ему оставшийся от прежнего хозяина дух. И грязно, пусто, студено. Стороннему человеку, наверное, подумалось бы, что не живут здесь люди, а лишь наехали нечаянно, дабы отсидеться от лютой стужи, перезимовать кое-как и по первому теплу покинуть их без сожаления.

Рассказывал ключник Анфим, что мыслилось сотворить те хоромы великими, предивно украшенными, не иначе как с теремом, повалушею, горницами светлыми, косящатыми окнами, кленовыми сенями, красным крыльцом и столчаковой избой – все на высоком подклете и непременно чтобы крыша полубочкой была. Для того нанял бывший володетель плотников из далекой рязанской земли.

Пока крестьяне лес возили на подворье, пока ждали косопузых плотников, пошли дожди. Володетель от скуки и тоски пил каждый Божий день; молвили дворовые, что по ночам ему мерещились косматые хвостатые чудища с малиновыми харями и кривыми мохнатыми ногами. Спохватившись, володетель дал Анфиму немного кун и побежал прочь из села. Тех кун, по клятвенному заверению Анфима, хватило только на подклет, горницу, клеть, поварню, сени кленовые, двухскатную крышу и переднее крылечко.

В подклете не только дворня, но и собаки находиться не могли. Бегают там какие-то гады. Третьего дня пустили в подклет кота и дверь за ним закрыли – сгинул кот.

А вот другое лукавство: поварню в хоромах срубили. Это видано? Любой добрый господин береженья ради рубит поварню на дворе, подалее от хором. И пребывает в страхе Василько, ожидая истошного крика: «Горим!», случись беда огненная – из горницы выскочить не успеешь.

Но более всего докучало Васильку отсутствие столчаковой избы. Коли прижмет нужда – беги что есть мочи на двор в стужу лютую, метель, дождливое ненастье. Догадались поставить в клети помойное ведро, но ходят в то ведро и Пургас, и Анфим, и даже Павша украдкой, и, верно, Аглая ходит. Оттого ползет вонь из ведра по всем хоромам, а пуще всего в горницу Василька.

А еще осенью, темной ночью, прохудилась над горницей крыша – промочили хляби небесные Василька до последней косточки. По утру он рассвирепел и погнал все село, все дальние и ближние починки ту крышу чинить. Более не текла крыша. Нет, не по сердцу Васильку эти хоромы.

На ужин Василька потчевали ухой карасьей, капустой крошеной с рассолом и сушью. Подивился Василько. Не привередлив он был к трапезе, но больно наскучила однообразная, наспех приготовленная Аглаей еда. То кисло, то сухо, то горько, то несолоно, то твердо. Но Пургас принес пышную, мягкую и еще теплую ковригу. Такую ковригу Василько ел только у матери. Еще Пургас поставил на стол кувшин с пахучим хмельным медом.

Василько ел быстро, пил много. Пургас стоял подле господина.

Пургас стал холопом Василька после скорого набега суздальской дружины в мордовские леса. Суздальцы взяли на щит укрывшуюся в дебрях мордовскую крепостцу. Среди огня, крови и насилия Василько отыскал прятавшегося в погребе юношу. Мордвин плакал навзрыд, размазывая слезы по перепачканному сажей лицу…

Поначалу Пургас тужил крепко, по ночам рыдал, зажав рот руками, но со временем пообвык, познал язык, окрестился, приняв христианское имя Михаил. Зело охочие на потеху товарищи Василька нарекли холопа Пургасом в честь мятежного мордовского князя. Он на то обиды не выказал, но обрадовался несказанно.

Пургас был росточка невеликого; очи, будто у татя, глубоко запали в глазницы, лик же скуластый, веснушчатый, лоб узкий и шишковатый, бородка реденькая.

Спроси какой-нибудь добрый человек у Пургаса:

– А что тебе надобно? О чем помышляешь?

Задумается Пургас, привычки ради, примется копать пальцем в носу, затем очи его зажгутся, и прямодушная улыбка смягчит душу собеседника.

– Хочу ожениться! Еще ключником быть хочу. Как помре ключник Анфим, ходить мне с ключом. Еще любы мне свитка суконная да соболья шапка, да сафьяновые сапожки, да кожух червленый, – скороговоркой молвит Пургас.

– Почему забыл родную сторонушку? – поинтересуется добрый человек. Пургас вздохнет сокрушенно, лик его помрачнеет. Он раздраженно скажет:

– А до того тебе, человече, дела нет! Ступай себе мимо.

Пургас, наблюдая за трапезой господина, испытывал все более усиливающееся желание разделить с Васильком и питие, и брашну. И не сказать, что был голоден, но больно хотелось отведать источавшей сытное благоухание ковриги. Василько же на ту ковригу особо напирал: кромсал ее вострым ножиком, запихивал в рот немалые куски и жевал беспрестанно.

«Может, попросить у него немного ковриги? – размышлял Пургас. – А даст ли? Ишь, как приложился… Господи, он опять от ковриги кусок отрезал, да большой какой! Чтобы тебе этот кусок комом в горле встал! Чтобы тебя скривило, окаянного! – внезапно Пургаса осенило: – Налью-ка я ему в кубок поболее меду. Ради меда он не только ковригу, но и родную мать забудет». Он взял кувшин с медом и наполнил порожний кубок Василька. Рука его дрогнула, и немного меда пролилось на стол. Василько с укором посмотрел на холопа, но мед выпил.

– Сказывала Аглая, будто и в постные дни рыбное ести не можно. Она о том у попа узнала, – сообщил Пургас.

– Князья да бояре едят в пост рыбное, а нам, сирым, сам Господь велел, – ответил после некоторого раздумья Василько.

Он пригорюнился. Покидая Владимир, находил утешение, что едет в вотчину и отныне волен творить и молвить все, что душа пожелает. Но оказалось, что и в собственном селе он не чувствует себя свободным, остерегается и попа, и сильных окольных людей, и крестьян, и даже собственных холопов.

– Ты садись, отведай со мной пития и брашны, – нарочито небрежно наказал Василько.

Как легок Пургас на пирование. Только Василько рот закрыл, он уже за столом восседает. Уселся напротив господина и ну мед пить, ну потчеваться, даже перекреститься забыл, чавкает, сопит и еще ухитряется рассказывать:

– На дальнем починке, что за Игнатовым ключом, приключилась немалая свара. Сидит там Афонька Нелюб с сыновьями Нечаем и Зайцем. Заяц взял в жены девку Янку. Сколько он жил с нею мирно, мне неведомо, только Заяц стал замечать, что его жена блуд творит с родным братом. И разодрались братья, аки псы свирепые. Насилу разнял их Афонька и попу Варфоломею о сваре поведал. Отец Варфоломей, блюдя на твоей земле тишину, взял Янку на церковный двор. А я, господине, раб твой, купил у Варфоломея ту женку за пять гривен. Живем ведь худо – порты пообветшали, в хоромах сор и паутина, мыши треклятые короб прогрызли и жито попортили, да и в поварне быть некому. От Аглаи прока мало: стонет она, вопиет, жалится на тяжкие работы и телесную хворь. Дозволь, господине, тебе меда подлить?

Пургас налил меда в кубок Василька и, подумавши, быстро наполнил и свою чашу. Выпили. Хмель бросал Василька из одной крайности в другую. Чего ему тужить? Разве голоден и несвободен? Все есть у него: село красное, конь боевой, меч тяжел, и скот, и холопы, и двор, вот, только тын покосился. Даст Бог, оженится он и заживет припеваючи, а людишки пусть мечутся, грызут друг друга наживы ради, их беды ему нипочем. Он сумеет отгородиться ото зла, всех переклюкает: и грозного великого князя, и злосердного боярина Воробья, посягающего на его земли и воды, и лукавого попа Варфоломея…

Здесь Василько припомнил о блуднице с Игнатова ключа. Показалась она ему далекой и заманчивой. Но когда до сознания дошло, что эта женка стала его рабой, то испытал смущение. Нет ли здесь лукавства? Той блуднице красная цена двенадцать гривен, поп взял за нее только пять. Он скуп и хитер, а здесь себя в такой протор ввел.

– Дозволь, господине, новой рабе в поварне быть, – гнул свое Пургас.

– Зачем без дозволения куплю сотворил? – возмутился Василько и ударил по столу кулаком. Зазвенели мисы, покачнулся горшок, чаша холопа опрокинулась, липкий медок залил порты своевольника. – Да за эту куплю треклятый поп с меня!.. – продолжал сокрушаться Василько.

Но от хмельных чаш заплелся язык, завертелась горница, замелькала застывшая гнусная рожа Пургаса, заплясали огоньки светильников. Василько покачнулся и с трудом сохранил равновесие, схватившись за край стола.

Верный Пургас, обхватив Василька, поволок к коннику, да не осилил (Василько тяжек собой и крепок зело) и оступился. Господин и холоп повалились на пол с таким грохотанием, что в поварне потряслась посуда, только что прилегшая раба Янка подняла голову и перекрестилась от страха, а дворовые псы ну по двору носиться, ну выть, ну лаять, иные промеж себя грызню учинили.

Тут бы Павше постегать разошедшихся собак, но побежал он в одном исподнем в хоромы, на крыльце поскользнулся, больно ударился коленкой, покривился и, прихрамывая, поспешил в горницу.

В горнице же приключилась неистовая возня. Схватились между собой Василько и Пургас. Не было промеж них злобы, но было единое желание подняться на ноги. Василько, упавши на Пургаса, не мог встать, потому что плохо слушались ноги и холоп прижал его руку к полу. Пургас не мог скинуть с себя тяжелого господина. Среди сопения, кряхтения, пыхтения слышалась пьяная перебранка.

– Зачем вместо меда зелья дал? – упрекал Василько.

– Дай подняться! – требовал Пургас.

– Руку… руку отпусти! – вопил Василько.

– Да кто же тебе мешает!.. На что мне она?

Наконец Василько выпростал руку. Он встал на колени и, оставив охающего Пургаса, пополз на четвереньках к двери. Влетевший в горницу Павша немало подивился, увидев ползущего навстречу Василька и лежавшего на полу Пургаса. Подумал, что в горницу проник лютый человек и ушиб Василька, прибил Пургаса, но ни крови, ни лютого человека не увидел; затем решил, что изодрались между собой господин и холоп, и кто кого осилил, сам Господь не разберет.

От нелегких дум Павшу оторвал отчаянный глас Пургаса:

– Что стоишь, как пень! Господина подними! Видишь, не в себе он!

Вдвоем Павша и Пургас кое-как подняли Василька, поволокли к коннику, уложили почивать.

– Ты, Пургас, почто мне зелья дал? – допытывался Василько. Но тут с ним приключилась икота. Он лежал с открытым ртом, и его лицо выражало удивление, ожидание икоты, досаду, когда изо рта вырывался короткий утробный звук, и мольбу избавиться от этой невесть откуда свалившейся напасти.

– Давай его на бок повернем, а то, не дай Бог, всю постель измарает… И сапоги надо снять: не любит он в сапогах почивать, – предложил Пургас.

Глава 3

На следующий день пожаловал поп Варфоломей. Вот кого принесла нелегкая – явился незвано, негаданно. У Василька, как ему поведали о внезапном госте, даже челюсть пообвисла. Нечасто хаживал к нему поп, и посиделки с ним заканчивались для Василька душевной смутой. Василько не любил попа. Варфоломей совсем извел его докучливыми просьбами, постоянно напоминал своим существованием о собственных грехах и что придется за эти грехи держать ответ. Но более всего Васильку было не по нраву неприкрытое желание Варфоломея возвыситься над людьми, володеть ими. А отчего бы попу чваниться? Собой сух, седина в полон взяла, дворишко худой-худой; ведь, почитай, шестой десяток поменял, вот-вот к праотцам отойдет, но все упрямится, все лукавствует, свою правду навязать хочет.

Пока он решал, где и как встречать гостя, поп тут как тут. Приперся, напустив в горницу холод, и сразу креститься, поклоны класть да бубнить. А что бубнит, не разберешь: то ли Бога славит, то ли нелепицу бормочет. Василько и так чувствовал себя перед ним виноватым, а тут еще эта Янка…

Поп заупрямился, в красном углу сесть не пожелал, опустился на самый краешек лавки, стоявшей у стола.

«Черт с тобой!» – подумал Василько и уселся напротив гостя. Варфоломей поджал губы и засопел. Молчал и Василько. Его потянуло в сон, и он с трудом сдерживался от зевка.

– Кой день в церковь не ходишь, господин. Не расхворался ли? – спросил поп и пытливо посмотрел на Василька.

Василько смущенно прокашлялся и уклончиво ответил: «Трясавица мучает, особо по вечерам», – и от стыда опустил очи. Иные, творя многие неправды, учиняют хлопанье грудное, ор великий, жгут очами масляными, Василько же смущается, краснеет, и неловко ему, и стыдно ему.

– Молитвами, постом изгоняют немощь, – принялся поучать поп.

– Да я молюсь и посты соблюдаю, – поспешил заверить его Василько.

Поп посмотрел на икону, Василько тоже. На образе лежала приметным слоем пыль. Нечто виноват Василько, нечто он должен горницу прибирать? Это же Аглаи и Пургаса забота. «После ухода попа прибью этого песьего выродка Пургаса и Аглаю, старую сучку, тоже прибью!» – поклялся мысленно Василько.

– Вижу, тяжко тебе двор устроить, сын мой, – начал витиевато поп. – Аглая немощна, Пургас молод… Потому, сын мой, блюдя на твоей земле тишину, дал я тебе вчера женку. Она к тяжким работам привычна и молода, ее еще на много лет хватит. Доволен ли?

«Я твою бабу и в глаза не видел. Нужна она мне больно!» – подумал Василько, но вслух поведал, что доволен и что женка ныне в поварне сидит. Однако насторожился: поп ранее с ним так не говаривал. Частое упоминание «сын мой», и сама речь, в которой поучение заглушало почтение, резали слух. Так с володетелем не глаголют. Либо Варфоломей ведает злые помыслы недругов, либо решил, что отныне за рабу Василько обязан ему меру великую.

– Совсем захудал Божий дом: покосился, столпами подперт, церковный двор замело, христианам ни пройти, ни проехать, – пожаловался поп. Далее молвил тот докучливый поп, что в храме студено и у него в избе студено, и люди церковные мерзнут, все оттого, что дров нетути.

– Ты бы повелел с церковного двора снег убрать, и лесу привезти, и дров наколоть, – напоследок попросил он.

– Дрова берите с моего подворья, а снег сами уберете, – ответил Василько. Варфоломей вздрогнул и нахмурил брови, тронутые синевой губы мелко задрожали.

«Только молви слово дерзкое, враз выбью со двора и тебя, и твою бесстыжую бабу!» – решил Василько и замер в ожидании.

Поп, помолчав немного, уже с другой стороны принялся смущать Василька. Мол, Рождество не за горами и надобно ему, попу, платить рождественскую пошлину; да еще в село на праздник пожалует сам десятник, которого нужно будет кормить и одаривать. Василько поморщился, только ему десятника и не хватало. Тянул поп из него меха и куны с великим упрямством.

– А намедни мой сторож человека Воробья видел. Сказывал тот человек, что Воробей задумал прибрать наши пожни за рекой, – елейным голоском рек поп.

У Василька заныло сердце. Воробей был соседом сильным, сутяжным, донельзя охочим на многие задирки и лихости.

– Придет время, и Воробью хвост ощиплю, – похвалился Василько, пытаясь скрыть смущение. – Ты бы взял у Пургаса два сорока белок да куницу, – небрежно предложил он.

Варфоломей распрямился, помолодел, веселые искорки забегали в его повыцветших очах. «Ишь, как возрадовался на дармовое, не ровен час, взмахнет руками и полетит», – зло подумал Василько.

Поп громко чихнул, Василько пожелал здравие его голове.

– Не гоже поступаешь, сын мой! – строго молвил Варфоломей. – В чох веруешь, дьявольскому суеверию предаешься, а надобно добрые семена сеять в душах крестьян. Не по-погански ли поступают они? Если встретит кто свинью или чернеца либо черницу, возвращается… На господские праздники соберутся пьяницы с кличем возле храма и бьются до смерти да порты с побитых сдирают. Срамословие чинят, всякие игры, дела неподобные. А храм Божий пуст! Еще веруют в волхование, чародейство, блуд творят. На твоей земле сотворили капище поганское. Ходят к нему крестьяне, кланяются идолам, костры палят, скотину бьют! Ты бы повелел то капище разметать.

– Не слыхал я о капище.

– За рекой, за Савельиным лугом то капище находится, – уточнил поп.

– То не моя земля: межа лежит сразу за Савельиным лугом, а за межой начинается земля Воробья.

– На капище твои крестьяне ходят, – не унимался поп.

– Холопы мои не ходят, а крестьянам – путь чист. Коли начну их силой к вере принуждать, побегут они с моей земли. И мне будет тогда накладно, и тебе не по сердцу.

Поп пригорюнился, призадумался, его и без того невеликое нелепое лицо стало походить на засохшую сливу.

– Пришел час нам крепко сгадать, как привлечь в церковь крестьян, – предложил Варфоломей.

«То твоя забота: ты – поп, ты и думай!» – решил про себя уставший от нелегкой беседы Василько.

– Это не только мне пригоже, но и тебе облегчение. Чем больше Бога будут славить, тем усерднее володетеля станут почитать, – рек прозорливый поп.

«Верно молвит, пакостник!» – мысленно согласился с ним Василько. Поп подался в сторону Василька грудью и чуть ли не зашептал:

– Мыслю я своим умишком: нужно на Рождество братчину учинить. Крестьянин церковь посетит, затем за стол сядет, поднимет первую чашу за Христа, последнюю за Богородицу. Пусть Рождество славит, а не бесовским козням предается, пусть в приделе храма восседает, а не подле него дрекольем бьется, пусть божественных словес послушает, а не скоморошье поганское пение, пусть молитву сотворит, но не изрыгнет скверное слово. За первой братчиной сотворим другую, за другой – третью, и потянутся крестьяне на церковный двор, забудут о капище.

– Кто братчину учинять будет? – спросил насторожившийся Василько.

– Староста Дрон с крестьянами (я о том с ними перемолвлюсь), и моя худость без дела не останется: придел уберу, столы и лавки расставлю, светильники зажгу. – Поп замялся, настороженно посмотрел на Василька, виновато улыбнулся и брякнул: – Ты бы пожаловал жита и борова, чтобы братчина весела была.

«Мне эта братчина боком выйдет. Попу, кроме белок и куниц, еще питие и брашна потребовались. И ведь не откажешь… Коли откажешь – ославит на всю округу. Чтоб тебя скривило, чтоб тебя медведь загрыз, чтоб у тебя бородавка на языке выросла!.. Попомни: вот улажу с Воробьем и за тебя крепко возьмусь!» – гневно размышлял Василько. Он тяжело вздохнул, покривился, как от зубной боли, и нехотя молвил:

– Жалую на братчину кадь жита да двух баранов, а борова не дам, хворый он.

Впрямь тяжек выдался день для Василька.

Глава 4

Еще ночью вьюга металась по полю, рыскала в неистовой злобе по селу, выла за бревенчатыми стенами хором от бессилия, жаловалась, что не может извести род человеческий, но утро выдалось на удивление тихим и солнечным.

В горнице топили печь, Василько, спасаясь от дыма, отошел к распахнутой двери. Он заметил, что через раскрытые узкие волоковые окна в горницу настойчиво врываются солнечные лучи. Подобно стрелам, они пронзали клубы прогорклого черного дыма и впивались в пол. Васильку показалось, что они дружно колеблются, будто кто-то незримый подергивал их, посмеху ради, через прозрачные нити.

И заглянувшее в горницу солнце, и проникавшие со двора звуки: оживленный воробьиный треск вперемешку со звонкими детскими голосами – все это не раздражало назойливостью, напротив, навевало бодрые мысли.

Он не мог оставаться в хоромах. Думалось, что, если он сейчас не покинет горницу, душевное благодушие исчезнет и опять полонят душу неприкаянность и скука. «Быстрее, быстрее оседлать коня и помчаться с холма на широкое поле», – подгонял себя Василько.

Едва он вышел во двор, как ему в лицо, обжигая и бодря, пахнуло холодом. Солнце светило так ярко, что своим веселящим блеском пропитало и снега, и воздух, и строения; казалось, что все они излучают здоровый и обнадеживающий дух. Он как бы убеждал Василька: «Отложи печали, ведь не за горами – Масленица, за ней Красная горка, а там и весна-красна, и ласковое лето, и желанные перемены».

Подле крыльца уже стоял оседланный Буй, гнедой жеребец с белой звездой на лбу. Пургас держал его за узды, поглаживал волнистую иссиня-черную гриву и что-то нашептывал на ухо. Буй косился на холопа, недовольно пофыркивая и потрясая головой. Почуяв Василька, Буй заволновался, затанцевал на месте и успокоился не от крика Пургаса, а от ласкового слова Василька, от прикосновения его ладони к гладкой, тронутой инеем шее.

Состояние чистоты помыслов и веру в добрые перемены Василько уловил и на лицах дворовых. Они, повинуясь тому же, что и Василько, зову, высыпали на двор и застыли, очарованные солнцем и величавым спокойствием природы. Василько не приметил на их лицах настороженности, озабоченности и недовольства. Улыбался обычно хмурый Павша. Не бранилась стоявшая подле предмостья дворовой избы Аглая; она, подперев рукой подбородок, задумчиво смотрела куда-то поверх Василька. Весело галдели кучковавшиеся подле матери чада Аглаи, схожие меж собой и русыми волосами, и округлыми личиками, и бесхитростными голубыми очами. Скалился Пургас, даже полуживой Анфим выполз на белый свет и, покачиваясь от слабости и потому ухватившись костистой рукой о столп предмостья, пытался сотворить на лице умиление. Будто свежесть заснеженных полей, хвойный дух лесов, ласковое солнышко, прозрачная чистота воздуха омыли от погани души христиан, выгнали всю нечисть далеко-далеко, и мнилось, что не бывать более меж людьми ни вражды, ни продаж, ни мздоимства, ни зависти.

Хотя не в обычае Василька открывать на людях душу, но и он, сев на коня, не мог удержаться от робкой улыбки. Ему казалось, что дворня любуется им и думает: «Какой удалой у нас господин, как твердо он сидит в седле, как грозно покачивается на его боку острый меч. Недаром добрые люди говорят, что немного отыщется на Руси таких пригожих витязей, как Василько!»

Внезапно померк белый свет. На дворе стало буднично, серо, тоскливо. Подул ветер, Аглая закричала на детей, гоня их в избу. Василько посмотрел на небо и увидел, что набежавшие облака упрятали ясное солнце. Их было немного, белесых курчавившихся островков, не предвещавших ненастье и даже придававших очарование небесному своду, они нежданно-негаданно разбухли, посерели и заполонили полнеба, помрачили душу.

Василько оборотился на крыльцо. Что он там забыл? Спроси его о том – прямо не ответит. Будто черт поворотил его лик.

На крыльце стояла новая раба Янка. Василько нахмурился и пытался придать лицу презрительное выражение, которое бы показывало рабе, как он недоволен удивительным и настораживающим рядом с попом, учинившимся без его конечного слова, и тем, что она, такая блудница, оказалась на его подворье. Но тут же черты его лица смягчились.

Раба улыбнулась. Ее лик, показавшийся Васильку вначале бледным и скованным, изменился и стал таким манящим, вызывающим желание любоваться им, что Василько оторопел. Он почувствовал себя так, будто испил зелена вина и это вино мгновенно опьянило его, сковало и вызвало прилив восхищения и нежности.

Василько не мог оторвать взгляда от рабы. Было в ней что-то притягательное и колдовское, заставляющее наслаждаться. Он впитывал и запоминал ее верхнюю, мило изогнувшуюся лукой алую губу, чуть раскосые, большие и темные, искрившиеся очи, небольшие ямочки на краснеющих щечках, даже не тотчас замеченные веснушки придавали ей особую привлекательность.

Ему показалось, что раба заменила скрытое облаками солнце, и вокруг ее покрытой плоской шапочкой головы образовался золотистый и сияющий круг, источавший тепло и ласковый зов в счастливую и заветную даль.

Васильку сделалось не по себе. Он закрыл глаза и сразу же открыл их. Ощутил облегчение, увидев, что золотистый круг исчез, но затем потужил, заметив, что раба улыбается Пургасу. Он молод и силен, охоч до ратного боя, слава о нем докатилась до мордовских лесов, а Пургас – холоп, мордвин, ростом мал, лицом нелеп, но так завораживающе улыбаются не ему, а щербатому холопу. Василько, может быть, весь свой век ждал, чтобы его одарили такой улыбкой.

Раба, заметив взгляд Василька, стыдливо наклонила голову, но через мгновение как-то резко, словно осердясь на свою слабость, подняла лицо и вызывающе посмотрела на Василька. «Я раба твоя, и волен ты делать со мной, что хочешь, но ты не властен над моей душой. Я не боюсь тебя!» – будто такую мысль, как почудилось Васильку, выражал ее взгляд.

Глаза рабы еще более почернели и смотрели на Василька так пристально, что молодцу показалось, будто его душа сьежилась, и, если он не отведет очей, она выскочит из груди и исчезнет в этих всевластных бездонных глазных глубинах.

Василько на своем веку посещал немало женок, но ни одна не имела власти над ним, не тронула его сердце, а эта бесстыжая женка с первого взгляда посеяла в нем великую смуту. И время подгадала: выскочила на крыльцо, когда вся дворня собралась на дворе. Зрит та дворня и дружно думает: «Другой бы добрый господин строптивую рабу враз бы наказал за такой дерзкий взгляд, а наш-то будто язык проглотил. То ли от рождения он умом прост, то ли век красных девок не видал?».

Василько ударил плеткой коня, крикнул Пургасу: «Догоняй!» и выехал со двора. Буй бежал с горы по накатанному санному следу. След петлял меж сугробов, мимо разбросанных у подошвы господского холма крестьянских подворий. Все вокруг бело, безлюдно и тихо. Только хлопнул кто-то вдалеке дверью и робко тявкнул встревоженный конским топотом дворовый пес. Солнце выглянуло из-за туч, и на душе стало веселей.

Как ни старался Василько, все думал о рабе. Ему было досадно за свое замешательство, и он твердо решил более не поддаваться ее чарам.

«То со мной от стоялых медов и тоски великой приключилось, – помышлял он. – Как в следующий раз увижу рабу, так тотчас нужно ожечь ее гневным взором и смутить окриком. Сразу пообмякнет… Все же не к добру купил ее Пургас. На кой ляд она мне сдалась? Строптива и костиста больно и для телесной потехи непригожа: как ее на постелю брать после такого блуда… А если оженить на ней Пургаса? Чада у них народятся, будет у меня пригожий прибыток в людях».

Такой свод и впрямь мог быть пользителен, к тому же хотелось унизить рабу, но Василько решил свадебной каши не чинить. Он представил, как Янка и Пургас будут миловаться в его хоромах, и ощутил зависть, раздражение и необъяснимую ревность.

Глава 5

Василько ехал по краю оврага, на дне которого протекала речка; весной мутная и бурная, летом обмелевшая, поросшая камышом и осокой, а сейчас в лед засеченная, сугробами укрытая так, что сразу и не приметишь ее русла. Эта речка – начало заветного пути в милое Ополье.

Сторона оврага, по которой ехал Василько, высока и обрывиста; другая, по правую руку, низменна, лениво поднимается порожками к опушке леса, вблизи опушки чернеет крытая снеговой шапкой куцая избушка. Кромка кустарника и редколесья слева от Василька расступилась, и перед ним распростерлось широкое поле, на котором горбились курганы. Островерхие и округлые у подошвы, они напоминали Васильку ратные шеломы. Кто в тех курганах лежит и когда те курганы насыпаны – один Господь ведает. Может, тлеют в них кости пращуров Василька, ведь недаром их вид вызывает у него душевную смуту.

Хорошо, погнавши прочь тоску и заботы, понестись стрелой по заснеженному полю. Буй, почувствовав знакомый и ожидаемый посыл, сорвется с места и помчится, поднимая сухую снежную пыль, кромсая жилистой грудью пухлые сугробы. Ветер свистит в ушах, обжигает щеки, бьет в лицо колючая белая крупа. Все вокруг, доселе застывшее, сорвется с места и понесется вслед, тем быстрее, чем резвее бег Буя.

Но опьянение длится недолго. Снег становится глубже, застоявшийся в конюшне Буй устает и замедляет бег. Вместе с тучами, вновь затмившими солнце, приходит уныние. Зима, снег, холода и метели – как все это длится долго. Вечная угрюмость природы указывает Васильку, что его удел – одиночество и бедность. С каждым днем тает его невеликое именьице, а с крестьян много не возьмешь; потянулись к его земле сильные и жадные боярские руки и вот-вот начнут отрывать от нее жирные ломти. Василько понимает, что не управиться ему с алчущими соседями и нужно идти в услужение, но как перебороть гордыню, как решиться стать подручником у простого вотчинника, когда сам великий князь поднимал чашу за твое здравие…

Что же делать? Кто утешит, подаст пригожий совет, пособит?.. Никто! Лишь Буй не покинет, не слукавит. Пургас?.. Кто знает, какие помыслы его волнуют. Может, радует его безвременье господина.

– Я, господине, насилу догнал тебя! – сказал Пургас, подъезжая на жеребой кобыле к Васильку.

– Видел я, как ты меня догонял, – съязвил Василько.

– Мне на кобыле за Буем не угнаться.

– А тебя хоть на княжьего коня посади, все едино будешь в хвосте плестись. Тебе только грязь месить. Ишь, какие ноги отрастил, будто колоды дубовые.

«Ты лепше за своими ногами смотри, – возмутился про себя Пургас. – Ноги мои ему не любы! Корми лучше, а то вчера меня пронесло на низ».

– Нос-то вытри… смотреть на тебя противно, – не унимался Василько.

Пургас зашмыгал носом и провел несколько раз рукавом по усам.

– Три еще, примерзло на усах… Вот, дал Господь холопа за грехи тяжкие!

Пургас снял рукавицу и стал неистово водить ею по усам.

– Не три так, прореху сделаешь, – насмешливо заметил Василько. Он осмотрелся и принялся заворачивать коня.

– Куда ты, господине! – удивился Пургас.

– По краю оврага поедем, – Василько показал рукой в сторону оврага.

– А мы куда путь держим? – спросил холоп.

– К Савелию… Я же тебе о том сказывал.

– К Савелию нужно лесом ехать: там дорога прямоезжая.

– Ты в прошлый раз тоже хотел к Савелию лесом проехать…

– Сам ведаешь, господине, что выехали тогда затемно, после ужина. От медовых чаш помутился мой разум, я и потерял дорогу.

– Потерял, потерял… – раздраженно передразнил холопа Василько. – Худому псу даже ситный калач не впрок.

«На себя лучше оборотись! Понесло его на ночь глядя… белого света дождаться не смог. Нашел себе б… за тридевять земель!» – мысленно огрызнулся Пургас. Он вспомнил, как рыскали по лесу под волчий вой; выбрались тогда из пустоши только на рассвете, стуженые и пуганые. А ему от Савелия ничего не нужно, то Василько бегает к крестьянину похоти ради.

– Во-он ель стоит, – Пургас указал на стоявшую у опушки высокую ель. – От нее санный путь к Савелию бежит. Савелий по нему завсегда ездит, а по оврагу никогда. Зачем, говорит, мне по оврагу ехать, коли прямиком можно.

– Опять в чащобу заведешь, в подклет посажу! – пригрозил Василько. Путь, к удивлению Василька, оказался легок. Ехали молча.

Пургас размечтался. Он желал ходить с ключом, но так, чтобы видеть постылого Василька от силы два-три раза за лето. Представил, как, будучи ключником, проснется поутру, потянется, зевнет, а вокруг уже людишки хлопочут; они берут его под белы рученьки, поднимают с постели, омывают личико гретой водицей, надевают другую суконную сорочку, ноговицы, свитку червленую с оплечьем, за стол сажают, сладко кормят; затем он ходит вразвалку по погребам, клетям и сушилам, мыслит, как добро приумножить и от Василька его приберечь, и непременно дворовых хулит, а особо нерадивых бьет батогом; потом он сидит в натопленной горнице и судит крестьян, сытно обедает, спит на мягких постелях, тешится с пригожими молодыми девками. Тут Пургас засомневался: как-то вкривь его мысли полезли. С этими девками одни беды и печали, из-за них погнали Василька из Владимира. Лучше он оженится на Янке. Она уже снилась ему вчера.

Василько же думал о Савелии. Савелий широкогруд и приземист, лицо – плоское, угловатое; зеленые очи то и дело бегают овамо и семо. Василько сразу же приметил и выделил Савелия среди крестьян. Только он понаехал в село, только отоспался после утомительного пути, Савелий уже стоит перед крыльцом, шапку ломает, часто кланяется поясным поклоном. Рассыпал крестьянин ожерелье почтительных словес, просил принять дары скудные, винился, что совсем захудал, молил посетить его убогий дворишко, рассказывал, деревенька его дальняя, подле лес дремуч стоит, зверя в нем видимо-невидимо и не пуган он, сулил обильную трапезу да меды стоялые. И пошли неближние гостевания.

Не звериной ловлей, не естьбой и медом Савелий приворожил Василька, но – вдовою сестрой. Была та сестра мягка, тепла и податлива; собою не сказать, чтобы лепа, но и нелепой не назовешь – только глаз один косил, и лик слегка пообрюзг. Да и не век Васильку с нею миловаться, он и имя ее не помнил.

«Накажет меня Господь за такой блудный грех, – каялся про себя Василько. – Сразу мне этот Савелий не показался. Все помышлял я, с чего это он так растекается? Вот, и додумался… Переклюкал он меня. Теперь к Рождеству дани не привезет; он уже намекал, что на Рождество понаедет в село вместе с сестрой. Неужто правду сказывают крестьяне, что та сестра вовсе не сестра Савелию, а его вторая жена? Первая, дескать, немощна, он другой женой и обзавелся».

Василько отложил невеселые думы и принялся созерцать зимний лес. Санный путь рыскал по лесу, будто след заячий. Казалось, он вот-вот упрется в высокую сосну либо пушистую ель и растворится среди горбатившихся снегов, тогда или плутай по сугробам меж деревьев, или поворачивай назад и брани, бей Пургаса; ан нет, свернула наезженная колея круто в сторону и побежала до нового поворота.

А вот ель стоит; как высока и стройна она, верхушка небосвод подпирает. Убери ель, покачнется небесный свод, покосится. Ветви ее разлаписты, широки, длинны, как рукава бабьих летников, и зелены так, словно подновляют ту зелень каждый Божий день. Наготу ветвей снег покрыл на вершок, заставил своей тяжестью их пообвиснуть. Все строго, величаво, лепо. Кажется, что это не деяние природы, а творение рук человеческих. Но разве может человек сотворить подобную красу? Ему бы только сечь да палить. Срубят эту ель, если не в это лето, так в другое, на дрова ли, на клеть, либо на тын, и останется от красы лишь пень, свежа щепа и немалая россыпь мелких игл. И никто не опечалится, не приметит утраты. Пень сгниет и развалится, щепа почернеет, иглы побуреют.

Из-за сугроба выглянула маленькая пушистая елочка. Зачем спряталась? Кто же тебя так напугал, сиротинушка? Может, зрела ты косматого лешего, болотную кикимору или иное чудище? Может, гулял подле тебя лютый зверь? Оттого и напугана, снежком ветви присыпала, за сугробом притаилась. Не пугайся, никому ты не нужна, расти тебе и расти, еще долго радовать белый свет своими красотами.

Ветерок прокатился поверху. Зашептали деревья, и Васильку показалось, что они переговариваются между собой о всадниках, посетивших их тихие светлицы. Мол, пока ведут себя люди смирно, дурных помыслов не выказывают, топоров за пазухами не держат, но, чтобы не баловали, дадим им о себе знать, присыплем легонько снежком. И падает лениво снежная пыль на шапку и кожух Василька.

Глава 6

Савелий не встречал у ворот дорогих гостей – встречала сестра Савелия.

– Ох, Васюшка, беда у нас приключилась! Ох, беда нежданная! – запричитала она, прижимаясь к ноге не успевшего спешиться Василька.

«Либо Савелий попал в беду, либо его жены в животе не стало», – решил Василько и почувствовал досаду, оттого что ехал на потеху, а встретился с кручиной. В который раз поездка к Савелию показалась ему ненужной и неразумной и вместе с этим вся прожитая жизнь представилась такой никчемной и беспутной, что захотелось выругаться и что есть мочи ударить себя по лицу.

Он нервно дернул ногой – женка отпрянула и взглянула на него испуганно, обиженно. Ее заплаканный лик выглядел сейчас обрюзгшим и постаревшим, более заметно косил глаз, из-под распахнутого кожуха назойливо выпирал бугрившийся живот. «С чего это я на тебя позарился?» – подивился Василько, всматриваясь в наложницу и ощущая стыд за то, что было между ними.

– Что приключилось, Улька? – спросил спешившийся Пургас. «Сестру Савелия Улькой зовут», – равнодушно отметил Василько.

– Что приключилось, что приключилось… – пылко передразнила женка Пургаса, одарив его таким ненавистным взглядом, словно холоп был причиной ее печали.

Она раздраженно махнула рукой на Пургаса и обратилась к Васильку:

– Нагрянула беда, откуда не ждали! Пришел к нам третьего дня чернец и с той поры сидит сиднем в избе, пьет да ест, и Савелия на многое питие подбивает. – Улька задумалась, глядя себе под ноги, на истоптанный в вязкое крошево снег, затем тяжело, с всхлипом, вздохнула и увлеченно продолжила: – А сегодня еще люди понаехали: какой-то муж с холопом. Теперь сидят все в избе и жрут, пьют! Уже сколько меда выпили, барана съели!

Василько заметил около сенника возок, подле которого стоял распряженный конь.

«Ты бы пожалел меня, разогнал треклятых питухов, унял бы разошедшегося Савелия», – молили серые очи Ульки.

Дверь избы, стоявшей в глубине двора, распахнулась, и на предмостье вылетел Савелий. Он был в одной неподпоясанной сорочке, тронутые сединой волосы всклокочены, лицо побагровевшее, опухшее.

– Господине! – с неподдельной радостью вскричал Савелий и взмахнул руками. Он пошатнулся и непременно бы упал, но в последний миг успел ухватиться за подпиравший навес предмостья столб.

Савелий имел тот веселый и прямодушный вид, когда все заботы и горести заглушены хмелем и хочется, чтобы и другие люди были так же раскованны и беспечальны. Он хотел встретить Василька, как подобает, но радость и мед так подействовали на крестьянина, что Савелий лишь выкрикивал бессвязные слова и размашисто махал руками.

«Как тебя… Славно попировал», – отметил Василько, удивляясь, что впервые видит Савелия в таком состоянии.

– Может, погреемся, а то закоченел я, – попросил Пургас. Василько спешился.

– Коней накорми, – наказал он Ульке и, ступая нарочито медленно, направился в избу.

Дворишко Савелия не бог весть какой. Изба стоит на низком подклете, крыша соломой крыта, но сама изба обширна и крепка. А во дворе – погреб, конюшня, сенник, хлев… Савелий однажды проговорился, что мог срубить двор попригоже, но опасается людской зависти; и еще рек Савелий: «Времена ныне беспокойные: сегодня – мир, а завтра – рать. Как наедут рязанцы или смоляне, как пожгут все в одночасье. Так что ныне добрый двор мне не надобен».

Взойдя на предмостье, Василько схватил Савелия за руку и поволок в избу. Савелий все пытался что-то сказать, но из его рта вырывалось протяжное «Господине!..» и далее только невнятные обрывки слов.

В избе было сумрачно. В освещенном лучиной красном углу стояли на полке деревянные краснорожие идолы. За столом сидел лицом к двери чернец. Напротив него, по другую сторону стола, восседал муж в багряной суконной свитке. По избе разносились возбужденный и низкий голос чего-то доказывающего чернеца и неторопливый приглушенный говор мужа в багрянице.

Беседовавшие не сразу обратили внимание на Василька. Лишь когда он усадил мычавшего Савелия на лавку, стоявшую подле двери, они приумолкли и согласно посмотрели в его сторону. Василько перекрестился, заметив краем глаза горбившиеся на столе чаши, кувшин велик и куски баранины. Чернец первым порушил установившуюся тишину.

– Садись, добрый человек! Отведай с нами, грешными, Божьего дара! – предложил он, поднявшись и указывая широкой ладонью на скамью подле себя.

Чернец был плечист и немал ростом, одет в поношенную рясу, на голове – клобук. Крупное лицо его выглядело обветренным и имело цвет дубовой коры. Выделялись длинный толстый сизый нос, широкая борода висла косо, словно ее так долго и основательно тянули в сторону, что чернец никак не мог сделать ее прямой. Но особенно поразили Василька большие карие глаза монаха; в них застыли грусть и немой укоризненный вопрос: «Эх, люди-люди! Почто сеете зло ближнему ради прибытка?»

Василько с некоторым смущением опустился на лавку подле чернеца. Тот сидел в красном углу, на его, Васильковом, месте. Не подобает володетелю сидеть ниже бродячего монаха.

– Али не узнал, Василько? – усмехаясь в усы, спросил муж в багряной свитке.

Василько где-то видел мужа, но где и когда – не мог тотчас припомнить.

– Ты бы уступил володетелю место, – небрежно и повелительно обратился муж к чернецу.

– Как это я запамятовал, – засуетился чернец. – Садись, господине, в красном углу! – Он поднялся, взял привставшего Василька под бочок и, слегка подталкивая, усадил на свое место, приговаривая: – По молодцу и место. А мне более мест не надобно, мне сам Господь место указал.

Усаживаясь, Василько задел мису с бараниной – полетела миса со стола, и куски баранины рассыпались по полу.

– Оно к добру, – принялся утешать Василька чернец. – У нас, в монастыре, завсегда изначально брашну поваляют по земле или полу, а потом вкушают вовсю. Пост велик стоит, а у братии от такой трапезы хари лоснятся.

Он, что-то бормоча себе под нос, стал собирать баранину с пола с таким видом, с каким любящая и потакающая во всем мать убирает за напроказившим чадом.

Василько осмотрел избу. Напротив, на лавке, спал Савелий, лежа ничком и уткнув большую кудрявую голову в сложенные крестом руки. На краю той же лавки сидели его чада, два ясноглазых отрока; они были так напуганы и изумлены наплывом гостей, что не решались даже пошевелиться. На полатях, нависших подле печи, изредка негромко стонала немощная жена Савелия. За дощатой перегородкой, у двери, лежал теленок. От животины и многого людского сидения в избе стоял такой тяжкий дух, что Василько поначалу сдерживал дыхание.

– За твое здравие, Василько! Чтобы старых товарищей впредь узнавал, – произнес муж в багряной свитке, поднимая чашу с медом.

– Петрила, да ты ли это? – подивился Василько.

– Признал-таки, – усмехнулся Петрила.

– Почему не пьешь? То нашему Господу не по нраву будет. Выпей, свет Василько, за свое здравие! – произнес чернец, поднося Васильку полную чашу. Пока Василько с Петрилой вспоминали былое, он ел обваленную сором баранину да на товарищей одобрительно поглядывал.

Петрила же в товарищах Василька не числился, в дальние походы не хаживал, в злых сечах не секся, видели его только на дворе великокняжеском, да в Печерном городе Владимира, да на владимирском торгу, да в Боголюбове. Кто таков Петрила, какой его род, откуда принесла его нелегкая в стольный град, никто толком не ведал. Одни молвили, что из княжьих людей он, другие утверждали – из попов, третьи намекали, что Петрила прижитый сын знатного владимирского боярина.

Да и собой Петрила неприметен. Невысок, лик простоват; встретишь его среди добрых людей, и если обратишь внимание, лишь потому, что Петрила был безбород и носил обвислые усы.

Незаметно, бочком объявился Петрила во Владимире, да так и остался в городе. Другой бы повертелся пару дней, пока люди его норов не раскусили, и сгинул бы, но Петрила не таков. Среди прочих он выделялся обхождением, вежеством, одеянием, и куны за ним водились, и поговорить был большой искусник, и книжной грамоте разумел. Говорил он тихо, без надрыва, и все складно, к месту. Речи творил, будто песни пел. Каждому собеседнику цену знал – с меньшими людьми беседовал не грубо, но свысока, посмеиваясь и подшучивая; сильным угождал, норовил молвить такое слово, чтобы им было слушать приятственно. А подойдя к кругу Васильковых товарищей, сначала скромно послушает, потом словцо вставит, другое молвит, затем третье и пойдет источать занятные речи: на красных девок перейдет, серебра в мал рост посулит, поведает слух занятный… Глядишь, он уже смеется, и собеседники тоже смеются, и кажется им Петрила своим в доску.

Он вел себя так, будто уже прожил одну жизнь, намотал на ус все житейские лукавства, познал беды и напасти, запомнил все крепко-накрепко, народился вновь и теперь пользовался с выгодой своим врожденным опытом.

– Каким ветром тебя сюда занесло? – спросил Василько у старого знакомого.

– По делам ехал да притомился. – Очи Петрилы казались лукавыми. «Задумал чего-то. Не просто он в наших краях оказался. Этот не Савелий, торговать женкой за нелепицу не будет», – мысленно насторожился Василько, но вслух поинтересовался:

– Давно из Владимира?

– Я во Владимире с весны не бывал, – небрежно отвечал Петрила.

«Ишь, разнесло-то его как: щеки, будто у хомяка, пообвисли. Видно, не худо живал», – думал Василько, разглядывая собеседника. Ему была не по нраву эта случайная встреча, он чувствовал в словах Петрилы тайный, касающийся его умысел; к тому же нежданный гость своим ухоженным видом больно напоминал ему о собственном плюгавстве.

«Худо живешь, – будто говорил пытливый и насмешливый взор Петрилы – Ранее боярами брезговал, а теперь в курной избе восседаешь; ранее сам великий князь тебе место указывал – ноне с пьяным чернецом из-за места тягаешься».

«Сам не лучше! Вместе в одной избе сидим, а места тебе совсем не дали», – мысленно огрызнулся Василько и перевел взгляд.

– Отчего молчите, молодцы! Не дело на пиру предаваться унынию. Выпьем меду пахучего, сотворим беседу добрую! – попытался развеселить застольников чернец.

Потекло томительное для Василька сидение. Даже Пургас не утешил. Сел холоп подле Петрилы и принялся так спешно и много есть да пить, будто седмицу не кормлен или поболее. Тут еще Улька стала досаждать. Она бесшумно вошла в избу – остановившись подле стола и скрестив на груди руки, источала косыми очами Васильку зов: выйди, мол, на двор, сокол ясноглазый.

«Нужна ты мне больно, нелюбая! Опротивела ты мне, опостылела! Зачем телесами водишь? Почто косыми очами играешь? Коли есть охота, выметайся одна на лютый холод. А мне и в избе не худо», – помыслил на ее призыв Василько.

Улька уже в открытую, кивком головы, показала Васильку на дверь. «Пристала как банный лист!» – подосадовал про себя Василько и поворотился к чернецу. Улька от великой кручины всплеснула руками и вон из избы. Она с такой силой хлопнула дверью, что храпевший Савелий на время поутих, а его жена протяжно и громко застонала.

Чернецу же все нипочем, пьет он меды стоялые и творит речи заумные. Чванливому Петриле не полюбилось, что так запросто, будто ровня, ведет себя чернец.

– Тебе бы в монастыре сидеть и молиться за нас, грешных, а ты все бегаешь по селам и починкам да смущаешь народец своими речами. Смотри: накажет тебя Господь! – с усмешкой упрекнул он.

– Правду глаголешь, гость честной. Грешен! – охотно согласился чернец, по-детски бесхитростно улыбаясь.

– Ты-то грешен, а мне через тебя доброго пути не будет! – с напускной строгостью сказал Петрила.

– Почему не будет? – подивился монах.

– Разве не слышал поверья? – спросил Петрила.

– Поверья? – переспросил задумчиво чернец.

Петрила посмотрел на Василька. «Как я его…» – говорил самодовольный взгляд гостя.

– Если каждому поверью верить, со двора шагу не ступишь. Одно поверье об ином предупреждает, другое о прочем предостерегает. Так со страха разум помутнеет. Поверья знай, но разум не теряй! – Чернец поднял указательный палец и простодушно улыбнулся.

– Ты ответь: по какой нужде постриг принял? Или девки красные разлюбили? – продолжал задирать чернеца Петрила.

– Нечто от девок живот человеческий зависит?

– А от чего же еще? – Петрила озорно подмигнул Васильку. Чернец с печалью и сожалением посмотрел на собеседника.

– Ну, еще от кун и мехов, – неуверенно добавил Петрила.

– А разве куны, меха да красных девок ты с собой на тот свет возьмешь?

– Иные берут… – хитро щурясь, ответил Петрила.

– Оттого берут, что в неведении пребывают, думают, что там им уготована такая же жизнь, как и на грешной земле. Потому и младых рабынь побивают да кладут в скудельницу вместе с усопшим господином, – пояснил чернец и сокрушенно прибавил: – Скудоумные слабые людишки, все мечутся ради прибытка, все надеются и на том свете обрести свободу неправедно нажитым именьицем.

– Ты молвишь так, будто на том свете побывал? – съязвил Петрила.

– И побывал. Видение мне было, – понизив голос, ответил чернец. Петрила громко рассмеялся; с трудом уняв смех, он прокашлялся, вытер навернувшуюся слезу и спросил:

– Ох и горазд ты лжу творить! Ох и горазд!.. Видение ему было. Когда же было тебе такое видение? Уж не после ли хмельного пирования?

Чернец обвел взглядом скалившегося Петрилу и насупившегося Василька. На его лике появилась смущенная улыбка. «Почему смеетесь и не верите мне? Разве то, что вы не разумеете, есть лжа? Разве мало причудливого и неведомого творится на белом свете?» – спрашивали его печальные глаза.

Васильку стало жаль чернеца, раздражал смех Петрилы, казавшийся недобрым и натужным, и он, желая досадить Петриле и подбодрить чернеца, попросил:

– Поведай о видении. Очень мне по сердцу твои речи.

– Расскажи, поведай! – задорно поддакнул Петрила.

Большие очи чернеца сделались влажными. Он несколько раз хмыкнул, перекрестился, невнятно прошептал что-то скороговоркой и только затем решился на откровение.

– Было то видение давно, – с такими словами приступил к рассказу чернец. – Вышли мы биться в чисто поле с татарами. О том, как посекли нас татары, молвить не буду. Тягостно мне, да и вы, верно, слышали о том. Только до последнего издыхания не забуду ту злую сечу на Калке-реке. Сколько молодцев погубили из-за княжеских раздоров! – внезапно вскричал чернец и ударил кулаком по столу.

Он некоторое время молчаливо сидел с отстраненным и напряженным лицом; резко выступившие морщины, особенно две глубокие борозды, протянувшиеся от глаз к уголкам рта, придавали ему состарившийся и злой вид. Чернец поспешно налил в свою чашу меду, разом осушил ее, вытер влажный рот рукавом рясы и сделал протяжный выдох.

– Побежали мы к Днепру, – продолжил он. – Земля ходуном ходит, пыль столбом стоит, воронье над головой кружит, отовсюду крики, ругань, вопли. Исстрелянный, доскакал я до Днепра, кровь моя коня омочила. А татары близко, отставших добивают, на задние полки наседают, уже топот их коней различим. Глянул я на реку и чуть не заплакал, потому что все лодки посечены. Мстислав Удалой, убоявшись погони, повелел лодки изрубить; свою голову уберег, а нас сгубил! – голос чернеца дрогнул; он смущенно кашлянул и отворотил лицо.

Василько подумал, что чернец не скоро придет в себя, но он ошибся.

– Мечутся ратники по берегу: переправляться-то надобно, а не на чем, – продолжил чернец приглушенным голосом, отстраненно глядя на середину стола, – а татары уже понаехали, и – сечь, стрелять. Я коня в реку погнал, он на воде еле держится, ослабы просит. А какая тут ослаба, коли я едва в седле сижу? Мнится, что будет мне погибель, как князю Ростиславу. Совсем отчаялся я, простился с женой, чадами и матерью. Конь мой на бок завалился, по воде ногами забил; я с головой в воду ушел, хочу ноги из стремени освободить, не могу. Закружилось все, поплыло, белый свет померк, стало темно, как в глухой клети, и душно… Все так быстро учинилось, что я толком испугаться не успел. Только почудился мне впереди белый свет; вначале неярок, а затем все сильнее становится и сияние лучезарное источает. Как-то легко и тепло мне стало: ни печали, ни боли, ни удушья не чувствую. Смотрю: впереди человече стоит, весь в белом, над головой нимб, и рукой мне машет, зовет да по-доброму улыбается, а в очах – слезы. Лик благообразен, светел, участлив. «Иди, – сказывает, – иди ко мне, добрый молодец!» Подхожу я, и здесь такой меня стыд велик обуял, что я очи потупил. «Ты не кручинься, – говорит мне, – не ты первый, не ты последний. Много вас проходят передо мной». Я очи поднял, он головушкой покачивает и говорит сокрушенно: «Сколько же христовых воев сегодня побито!» Вижу, жалеет он меня, жалеет и все воинство христианское, а избавить от поганых не может. От бессилия и кручины плачет, сердечный. «Уже сколько вас побито, посечено, потонуло, – глаголет он, – а все из-за гордыни князей, мелких страстишек, пустых нелепиц. Ах, бедные, сирые людишки! Жаль мне вас так, что хоть впору на землю возвращайся. Только будет ли толк? Который век Христово семя возрастает в чертополохе корысти и невежества?.. Что же мне с тобой делать? – сказывает он далее. – Знаю: немало ты душ погубил, сирых обижал, нищих сторонился, верил в силу, а дух призрел. И больно мне за тебя, ибо совестливый ты. Только совесть свою запрятал глубоко».

«Ты прости меня, виноват я крепко-накрепко, сеял зло я не по нраву, а по прихоти людей!» – взмолился я. А он мне по-отечески строго: «Ты зло привечал, а добрых дел сторонился». Я ему глаголю: «Я в храм Божий хаживал, молился». Он мне молвит печально: «Нам не столько ущемление плоти да показное усердие нужны, сколько мудрость и чистота душевная. Что толку стоять в храме, коли бродят в душе негожие помыслы!» Тут еще человече объявился, незаметно и внезапно. Как посмотрел я на него, так задрожал весь. Ноги сами по себе подкосились, упал я на колени. Сам Спаситель стоит передо мной. Лик его неясен, но каждой частицей своего тела чувствую, что передо мной Христос! Хочу повиниться и зарыдать, но не могу. А Спаситель с человеком в белом о чем-то переговариваются. Спаситель мне на голову руку опустил (его рука тяжелой показалась, я едва не согнулся) и молвит: «Встань, добрый человек! Прости меня, что ты во зле жил и злом обижен. Ведь народился ты с чистой душой, а непослушные сыны мои твою душу едва не погубили. Иди-ка ты опять на землю да добро твори, направляй людей на гожие дела. Да поведай детям моим, что, если не исправятся, придут на их землю злые языцы и учинят такую лихость, какую еще белый свет не видывал. О себе же крепко помысли: есть предел терпения моему!» Тут видение исчезло так скоро, как гаснет молнии свет. Смотрю: небо надо мной синевы и глубины необыкновенной, рядом вода плещется, внизу желт песок вьется, и радует слух птиц щебетание. Я голову поднял – Днепр впереди. На другом берегу кони мечутся, слышится треск копейный, стрелы небо помрачили, а здесь тишина. Будто там – ад, а на моем берегу райскому житию начало. Я на ноги встал – ни слабости, ни кружения не чувствую, хоть Днепр переплывай и на ворога бросайся. Только не исполнился я, а побрел в родную сторонушку. Три дня бегал по оврагам, остерегаясь татар, а затем встретил добрых людей, которые помогли добраться до милого Чернигова.

В избе стало тихо, даже Савелий в другой раз перестал храпеть. Слушавшие чернеца дружно пребывали в задумчивом состоянии.

«Лжу творил, – подумал Василько, но тут же его пронзил до содрогания душевного внезапно пришедший на ум вопрос: – А если правду глаголил?»

– И ты в чернецы подался? – первым порушил молчание Петрила, по лицу которого было заметно, что он не поверил ни одному слову монаха.

– Да, мил человек. Как объявился в Чернигове, так и принял постриг. Не сразу, ходил в послушниках лето, – отстраненно отвечал чернец.

– А зачем из монастыря ушел? – спросил Василько.

– Как отчего ушел? – задумчиво переспросил чернец и улыбнулся бесхитростно и трогательно.

– За пьянство да из-за девок выгнали! – чуть ли не вскричал Петрила и неестественно шумно захохотал.

Василько раздраженно махнул на Петрилу рукой. Петрила сразу сник, надулся и недовольно посмотрел на Василька.

– Вы не посетуйте на меня за молчание, – повинился чернец. – Нелегко мне о сокровенном сказывать. Одно молвлю, что иного пути для меня не было. Где же еще быть ближе к Спасителю, как не в монастыре?.. Простился я с родными и направил грешные стопы в монастырь. Вклад внес немалый. Сколько, сейчас не упомню. С Калки дал я себе зарок не владеть ни селами, ни людьми, ни кунами. Из имения своего отдал треть жене и матери, треть дочерям на приданое, а треть – в монастырь.

– Разве ты владел землями? – изумился Василько.

– И землями, и водами, и селами владела моя худость, – не без самодовольства отвечал чернец. – А в монастыре я бедных и сирых ублажал, братию поучал. И пошло у меня все наперекосяк. Братия себя постом морит, часами молится, я ей реку: «Чем изнурять свое тело, накормите лучше страждущих». Стали меня бранить. Иная братия сидит по кельям, жрет и пьет вволю, девок водит к себе на постелю – сказываю ей: «Почто Христовым именем прикрываете свои похабные обычаи?» Стали меня бить! А как кончились у меня куны, так высмеяли меня и погнали взашей за монастырские врата. И стало мне обидно, оттого что пошел в монастырь ради душевного очищения, хотел отгородиться от злого мира, но попал в тот же мир, только более лукавый… Помыслил я: может, не в праведном монастыре постригся? Кинулся в другой – без вклада не берут, прошусь в третий – то же самое. Везде требуют мзду великую. Плюнул я на такое поругание христианской веры да пошел искать правду. С тех пор и хожу по земле.

– Чем же ты кормишься? – спросил Василько.

– Да подаяниями.

– Не грешишь больше? – ужалил чернеца в какой раз Петрила.

– Как не грешить, пребывая в миру? Грешен! До хмельного пития зело охоч стал. Все нет душевного успокоения, воспоминания печалят, предчувствия тревожат. Одно только утешает: с той поры, как произошло со мной чудесное видение, я никого пальцем не тронул, худого слова никому не сказал, и все, что есть у меня, людям отдаю. Увы мне! Увы! Почему христиане о будущем не думают? Отчего призраками живут? Почему веселятся не красотами земными, а если ближнего обманут?

И слова чернеца, и сам чернец пришлись по нраву Васильку. Судьба чернеца немного напоминала его судьбу, а речи были непривычны и желанны.

– Приду, приду… Вот, поуправлюсь с работами и приду, – охотно откликнулся чернец на приглашение Василька посетить селишко.

– Какие работы? – изумился Василько.

– Обещал я Савелию лес рубить да свозить на подворье, скотницу убрать, конюшню подправить; совсем угол у конюшни просел.

Понял Василько, что недаром Савелий угощал чернеца.

Пока собирались в дорогу, стемнело. Пробовали разбудить Савелия, но крестьянин спал богатырским сном. Улька не отходила от Василька. Она то чистила его кожух, то поправляла ему пояс, то пеняла Пургасу, что господин худо одет. Васильку было неприятно ее обхаживания на глазах Петрилы и черница. Улька же совсем не хотела замечать ни состояния Василька, ни нагло посмеивающегося Петрилу, ни смущенно отводившего очи чернеца. Лицо у нее прискорбное, а в очах вина.

– Ты когда приедешь? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Заеду как-нибудь, – буркнул Василько.

– Как величать-то тебя? – спросил он у чернеца. – Вместе просидели полдня, а имя мне твое неведомо.

– Федором величают, а в миру звали Филиппом.

Глава 7

Обратно ехали по оврагу. Все бы ничего, но увязался за Васильком Петрила. С его возком намучились: не единожды застревал он во сугробах. Пока до села доехали, из сил выбились.

А ночь стояла тихая, морозная. Проказницы-звезды бойко водили хороводы, а забияка-месяц лукаво посмеивался над ними. Снега стлались внизу синими волнистыми коврами. Там, куда на них падал робкий лунный свет, серебрилась искристая тропа. Огни, которые держали Пургас и рыжеволосый холоп Петрилы, бросали на снега вихрастые багряные тени.

Как приехали в село, спать завалились; уснули вповалку, все четверо, прямо в горнице. Проснувшись, Василько долго не открывал очей; надеялся, что Петрила отъедет не простившись, желал подняться, когда гостя уже след простыл. Но только он приоткрыл один глаз, Петрила уже стоит над ним, мытый, чищеный, разодетый.

– Вставай, добрый молодец! На дворе уже светло, – ухмылялся Петрила…

Василько, вежества ради, показал Петриле свое подворье. В конюшне хлопал Петрила Буя по упругому крупу, смотрел зубы, упряжь руками мял.

– Мне твой Буй еще во Владимире по нраву пришелся, – признался Петрила и предложил продать ему коня.

Василько, с трудом скрыв возмущение, поведал, что скорее продаст село и всех холопов, но коня при себе оставит. Петрила на миг помрачнел, затем охотно вспомнил, какая у него была пригожая кобыла вороной масти и как он продал ту кобылу с большим прибытком.

«Видишь, я свою кобылу продал и хожу сытый, в багрянце, а ты за коня держишься и в овчине обретаешься», – говорил его лукавый и осуждающий взгляд.

В погребе Петрила хвалил битую птицу и просил в дорогу потрошеных гусей. Пробовал Петрила меды стоялые и тоже просил их в дорогу. Василько недовольства не выказал, повелел Пургасу уважить докучливого гостя. Петрила сам гусей и мед выбирал, да при этом чинил немалые капризы: «Не надобен мне мед из этого бочонка, дайте из другого!»

Насилу Василько вытащил Петрилу из погреба и повел в мыльню.

– Как я в мыльне париться люблю! – обрадовался Петрила. – Побьешь себя веничком, разгорячишься и – в снег… После ляжешь на лавку, и такая истома берет, будто все тело иглами покололи. Ты веников каких припас, березовых али дубовых?

В мыльне Петрила сидел раскрасневшийся и распаренный, пил из ковшика мутноватый квасок, жмурился и кряхтел от приятности, рассказывал, что живут на белом свете языцы, считающие мытье великим грехом.

– Уверовали они, что от омовения грозы случаются и сила у людей убывает, – пояснил Петрила.

– Поди, завшивели они, и дух от них тяжек, – заметил Василько. Он не чаял, когда это омовение кончится; и гость ему опротивел, и мытье было не любо (только третьего дня с Пургасом парились), и жаль пития, брашну, гусей и сена.

– Пообвыкли, – молвил Петрила. – Видел я по утру девку на крыльце. Кто такая? – поинтересовался он.

– Раба, Янкой величать, – буркнул насторожившийся Василько.

– Хороша девка!.. Как улыбнется, так на душе светлей становится. Откуда у тебя она?

– Поп продал.

– Сколько запросил?

– Пять гривен.

– То поп продешевил. Этой девке красная цена десять гривен. Ты с ней милуешься? – спросил докучливый гость.

– Много будет ей чести, костиста больно и собой невелика, – нахмурясь, ответил Василько.

– Ты бы мне продал эту девку за десять гривен, – предложил Петрила.

«Так ты меня совсем без портищ оставишь. Сначала коня запросил, потом естьбы и пития, теперь на рабу перекинулся, а затем, не ровен час, и все село запросишь. Может, ты за этим объявился?» – подумал в сердцах Василько. Ему было неприятно осознавать, что, пока он присматривается к рабе, Петрила пожелал нахрапом завладеть ею.

– Не могу я эту куплю сотворить! – заупрямился он.

– На что она тебе? Ты же сам только что сказывал, что не лежит к ней душа, – не унимался Петрила.

– Некому в поварне быть, и Пургасу женка нужна, – стоял на своем Василько.

– Я тебе за нее двенадцать гривен дам! – Петрила взмахнул растопыренными толстыми пальцами. – За эти куны ты себе любую девку купишь, да еще и Пургасу в придачу!

– Некому в поварне быть, и хоромы убирать некому! – не сдавался Василько.

Он вспомнил, как пробегала раба сегодня через двор в одной сорочке – лишь рогожку на плечи накинула. Весела и игрива была Янка, встретившегося Пургаса подзадорила: «Ты чего приоделся, как ветхая старуха? Али одно место отморозить боишься?» Озорничала Янка и не ведала, как круто может измениться ее судьба.

– Как знаешь, – обиженно процедил Петрила.

Василько почерпнул ковшиком воды из кадки, испил и выплеснул остаток на камни. Камни зашипели и исторгли едва заметные кольца каленого пара.

– Любо мне, любо! – закричал как ужаленный Петрила и стал неистово хлестать себя веником.

Нахлеставшись, Петрила попросил оказать ему невеликую услугу:

– Ты бы велел рабе мне спинку потереть.

– Нечего тут засиживаться. Пошли обедать!

Обедали в горнице. Нажравшись и напившись, Петрила вытер усы и посмотрел на сидевшего через стол Василька продолжительно и строго, как бы призывая его к решительному разговору.

«Что зришь, как волк на ягня? Сказывай, зачем пожаловал? – Василько внутренне напрягся в ожидании речей гостя. – Не есть ли Петрила тот самый давно ожидаемый посланник великого князя? Если же он прибыл с худой вестью, то почему один, без приставов? Если явился с доброй, почему молчит другой день? Или потешиться надо мной захотел, либо прибыл с никчемной весточкой и молчит о ней, дабы поболее из меня себе приятности повыбить?» – терялся он в догадках.

– Худо живешь, Василько! – воскликнул значимо он и тут же брезгливо поморщился. – И это убогое селишко. Скажи кому во Владимире, не поверит. А отчего такое с тобой приключилось? Да великий князь твоего усердия не замечал, все норовил льстецам и прислужникам потакать, а добрых молодцев сторонился. Ему старая дружина милей. Потому во Владимире не осталось удалых да разумных мужей; разбежались они розно на все четыре стороны. Ну, это теперь великого князя забота, пусть сам о своей головушке мыслит. Нам же нужно крепко о себе попечалиться.

«Как повернул, князя поносит. Видно, наехал по своей воле. А если душою кривит? Если подослан моими недругами? Коли надеешься, что я буду потакать твоим крамольным речам, не дождешься!» – решил Василько.

– А есть на земле государи сильные, многовоевы и грозные, – вкрадчиво и с умилением рек далее Петрила. – Им нужны молодцы, охочие до крепкого боя.

Таких они примечают, кличут и в чести держат. Ходят те молодцы у них в аксамите, носят злато, владеют землями обширными, имеют челядь многочисленную. Такому государю и послужить не грех, а здесь, – Петрила пренебрежительно махнул рукой, – ты куны не обретешь, а только последнюю свободу потеряешь.

– Нужен я им больно. У тех государей своих молодцев как снега в поле.

– Был бы не нужен – не сидел бы я перед тобой, – Петрила лукаво ухмыльнулся. Василько был ошеломлен; он жил в своем селишке и не ведал, что о нем думают, что в его услугах нуждаются. Не с пустыми руками приехал Петрила. Василько пожалел, что не продал ему Янку. Ведь гость желает ему добра, а он скаредничает. Еще Василько ощущал нетерпение и бодрящее предвкушение, будто собирался в дальнюю, но сулящую небывалую удачу дорогу.

– Я пожаловал к тебе с зовом. Зовет тебя на службу сильный государь! – с надрывом возглаголил Петрила и далее зачастил доверительно: – Только уговор будет один: как станешь государю служить, обо мне не забудь. Где доброе слово о Петриле замолви, где портищами либо кунами одари; а пожалует тебе государь за службишку, так ты от того пожалования мне десятину. Помни, кто был о тебе печальник.

Петрила говорил так, будто не сомневался в согласии Василька послужить неведомому ему государю. У Василька же голова шла кругом, мысли роились, перебивая и заглушая друг друга: «Где тот государь сидит и как его величать? Когда нужно к нему на службу ехать? Если ехать, то как с селом быть: продавать или оставлять на Пургаса? И что же это за службишка такая?»

Хотя слова Петрилы открывали заманчивое и сытое будущее, он почувствовал нарастающее несогласие менять устоявшийся быт. Стало жаль и дворишко, и селишко, и именьице, а более всего себя: «Жил себе да поживал, и на тебе, бросай насиженное гнездо, скачи неведомо куда. Если бы из Владимира пришел зов, я бы и не сомневался; там друзья-сотоварищи, и княжьего слова не ослушаешься».

– А как того государя величать?

– Я тебе позднее поведаю. Все одно он тебе неведом, – слукавил Петрила.

– Даниил Галицкий или Ярослав? – все допытывался Василько.

– Стал бы я ради Ярослава и Даниила тебя с места срывать. То князья не князья, а так, один шум да писк. Нашего Юрия ничем не лучше.

– Не к Михаилу ли Черниговскому зовешь?

– Нет сейчас на Руси государя, достойного тебя и меня! – высокомерно и уверенно рек Петрила. – С нашими князьями большой свободы не обретешь. А грозу и силу государя, к которому ты зван, скоро многие познают.

Василько призадумался. Исчез первый будоражащий порыв, слова Петрилы стали вызывать обеспокоенность, в них чувствовалось что-то недосказанное, заманивающе-коварное.

– Не мучься понапрасну. Отъедем к государю завтра же. Весь свой век меня возносить будешь! – продолжал искушать Петрила.

– На кого я село оставлю?

– Село лучше продай, все одно пропадет.

– Отчего?

– Оттого! – раздраженно сказал Петрила. – Сидишь в своем медвежьем углу и не ведаешь, что творится на белом свете.

– Зачем пугаешь? Меня аж потрясло от твоих слов, – полушутя-полусерьезно признался Василько.

– Я тебя не пугаю, а наставляю на путь к славе и богатству.

– В какую сторонушку ехать надобно?

– За Оку…

– А сколько ден ехать?

– Дней… – призадумался Петрила – Да за двадцать ден доедем.

«Какой сильный государь сидит за Окой? – усиленно помышлял Василько. – Двадцать ден… Рязань?.. Нет, мы до Рязани ранее бы поспели. Болгары? Далече они, да и попленены. Тогда мордва, или половцы, или татары?! – пораженный этим внезапным открытием Василько едва не вскочил с места. – Кому еще за Окой в силе быть? Не половцам же; они меж собой никак не поладят, да и биты-перебиты. Неужто знают обо мне татары?»

– Не татары ли? – с трудом произнес Василько. Уже от одной мысли, что неведомые и страшные татары ведают о нем, становилось не по себе. Обнажались оскорбляющие, в дрожь бросающие чувства собственного ничтожества и уязвимости. На огромном снежном сонном и лесном пространстве, среди тысяч и тысяч суздальцев татары из своего далекого далека разглядели именно его.

– Может, и татары. Да тебе не все едино, у кого в злате купаться? А помыслы у них великие, – облизнулся Петрила. – Они хотят полонить и Рязань, и Киев, и Новгород, и Галич, и иные земли до самого последнего моря. А нам что с того: пусть полонят, лишь бы в наших сумах позванивало.

– И Суздальскую землю хотят полонить?

Молчание Петрилы показалось Васильку зловещим. Он почувствовал, как нервный озноб пробежал по спине.

– О Суздальской земле не ведаю, а Рязанской точно пусту быть! Скучать тебе на службишке не придется, но и милость познаешь великую, – заверил Петрила.

Василько поднялся из-за стола и, скрестив руки на груди, зашагал по горнице. Петрила не сводил с него настороженно-вопросительного взгляда.

– А если не совладают татары с рязанцами?

– Такого быть не должно. Стоят татары подле рязанских рубежей и ратным духом злопыхают. Им уже вся степь покорилась.

Василько опять сел за стол, взял с блюда пирог и стал есть. Он был не голоден, но желал хоть на миг отвлечься от соблазнительных и тревожных речей Петрилы.

Его звали служить люди, которых он никогда не видывал, норов которых был загадочен, но о которых он так наслышан, что одно упоминание о них невольно заставляло настораживаться.

– Сидение твое добром не кончится! Покажи же удаль молодецкую, разомни резвы ноженьки. Соглашайся же! – продолжал настаивать Петрила.

– Негоже родную землю забывать! – веско рек Василько. Он не столько хотел донести до сознания Петрилы эту истину, сколько сам желал окончательно утвердиться в ней.

Петрила засмеялся дребезжащим и недобрым смехом.

– Что дала тебе твоя земля? На твоей земле куны не растут. Ты за нее с кем только ни бился и получил за свои труды бесчестие. Сидишь в сельце и дрожишь как осиновый лист. Помысли же о себе: один раз на белом свете живешь. Я зову тебя к великому и сильному государю, который даст тебе сотню, а может, и тысячу ратников. Будут у тебя честь и слава; тот же великий князь владимирский будет ползать у твоих ног! А ты такие речи глаголешь, о земле печалишься, как смерд вонючий. Я так мыслю, где в силе мы, там и земля наша.

– А отцов и дедов обычаи забыть? Что тогда обо мне люди скажут? Верно, нелестное скажут, осудят.

– Да отцы нашей славе радоваться будут! Какой родитель не возрадуется от удачи своего чада? А о том, что смерды о нас скажут, я знать не хочу. Как буду я в силе, приумолкнут злые языки.

– Как же мы уживемся среди татар? – не унимался Василько. – У них и повадки, и обычаи, и вера другая. Без людишек наших, без веры, без окоема, лесов и рек как прожить можно?

– Будет тебе много сел! – в сердцах вскричал Петрила. – И леса будут, и веру твою никто не отнимет (они к иноверцам терпимы), все будет, только служи честно и грозно.

– Кем же я буду тогда: суздальцем или татарином?

– Какая тебе охота суздальцем быть? Через месяц от того Суздаля, может быть, одни головешки останутся, – проговорился Петрила. – Ты же разумен, Василько! Потому и боялись тебя во Владимире. Боятся не столько сильного, сколько умного. Потому и подвели тебя под княжий гнев. Ты думаешь в селе отсидеться? Как бы не так. Подзабудут тебя твои владимирские доброхоты – встречай незваных гостей. Перед тобой сейчас две дороги: одна – по своей воле к татарам, другая – в изгнание либо соседи сожрут с потрохами и не подавятся. А ты все о земле печалишься, обычаи тебе дороги, холопы да смерды любы… Да те же смерды, видя твою слабость, будут изгаляться над тобой, тот же Савелий не только на порог, но и за версту тебя к своему починку не подпустит!

Петрила говорил увлеченно, словно думал о том не один раз и, найдя истину, крепко в ней утвердился; иногда повышал голос, придавая своим словам настойчивость и убежденность.

Будто гладко глаголил он, но чем более убеждал, тем сильнее Василько чувствовал несогласие и возмущение. Было в речах гостя что-то ненужное, мелочное, уже слышанное и отвергаемое. Думалось, что покусился Петрила на стержень, на котором родная земля держится; казалось, что поносит он не только князей и матушку-землю, но и Христа, Богородицу, предков, всех христиан и добро, что с таким трудом приживалось в мире.

Васильку было нелегко осилить пытливый взгляд Петрилы, так и тянуло отвести глаза. Но он сдержался. В очах Петрилы плясали желтоватые блестки; то ли от свечей такое играние учинилось, то ли сидел в них хитрый и наглый бес.

– Не нужны мне твои посулы! Не поеду я к твоему поганому государю! А тебе, Петрила, путь чист! – молвил Василько, чеканя каждое слово. Он облегченно вздохнул, оттого что осилил казавшееся дьявольским искушение. Петрила же был ненавистен ему; и обычаи его мнились похабными, и лик его казался мерзостным, и дух он источал донельзя тяжкий.

Петрила сидел как болван. Ни один мускул не дрогнул на его лице, только потух в очах бесовский свет. Наконец он не выдержал, покачал головой и рассмеялся. Смех его показался Васильку зловещим.

– Еще увидимся, – пригрозил он напоследок.

Уже давно отъехал донельзя беспокойный гость – Василько, как ни старался, не мог обрести душевного равновесия. Он спустился во двор. Тявкнул лежавший у ворот пес. Над головой закружилось в редком хороводе каркающее воронье. Либо вещали скорую перемену, либо кликали неслыханную беду. Кто его знает? Только неуютно и одиноко почувствовал себя Василько на белом свете.

Глава 8

Который день Карп пребывал на господском подворье. По воле Василька крестьяне валили лес, возили его на господский холм, метали покосившийся тын, тынили новый.

Карп просыпался затемно, поеживался, почесывался, творил зевоту, пил квас, ел хлеб, облачался в драный на локте овчинный кожух, нахлобучивал на голову шапку и вон со двора.

На востоке уже серел небосвод. Тускнеющие звезды молча расставались друг с другом до следующей ночи. Снег зло и назойливо поскрипывал под ногами. Редкие звуки, будь то воротный скрип, людской говор, хриплое петушиное пение, отчетливы и навязчивы. Дорога взбирается на гору, впереди растет и надвигается двор Василька. Казался он Карпу великаном, еще не пробудившимся от глубокой спячки, источал силу, грозу и достаток.

У господских ворот уже толпились крестьяне. Ждали старосту Дрона; переминались с ноги на ногу, размахивали руками и били себя по бедрам – ветрено и студено на горе, – чинили промеж себя гожие и иные речи. Сегодня крестьяне говорили о смерти ключника Анфима. Преставился старец третьего дня, ночью: вечером лег на бочок, а утром нашли его уже холодным. Дивились крестьяне, что как-то наспех, без должного почтения, снесли со двора ключника: даже кости его земле не предали – покоятся они в дубовой колоде на церковном дворе, ждут красной весны; вполголоса осуждали Василька, не пожелавшего проститься с Анфимом.

Завидев приближающегося старосту Дрона, крестьяне замолкли, почтительно расступились перед ним. Дрон небрежным кивком ответил на их разнобойные приветствия; у ворот остановился, озабоченно осмотрел собравшихся, нахмурился, увидев Карпа, и несколько раз негромко, но настойчиво постучал в ворота. Заспанный Павша отворил ворота – крестьяне потянулись за старостой на задний двор. Там навалено снега на девять пядей. Снег лежал мягким волнистым покрывалом; только узкие и кривые тропы портили его нежную гладь; и петляли они, скрещивались, заманчиво разбегались в разные стороны.

На дальнем, самом глухом конце двора, там, где господский холм нависал над кручей и тын валился, как пьяный, чернели и топорщились свезенные лесины. Вконец они порушили здесь снежное царство, придавили своей мерзлой громадой. Снег подле них усеян щепой, истоптан людьми в вязкое посеревшее крошево. Пахло бодрящим и чуть горьковатым хвойным духом.

Карп заготавливал лесины для тына: укорачивал, ошкуривал и заострял, да на господские хоромы поглядывал. Он знал, что в них яств и пития – в изобилии, и можно где уговорами, а где и лукавством ковригу добыть, или пирог с кашей, либо еще что-нибудь сытное, пахучее и мягкое, слюнное истечение вызывающее, живот раздражающее, взор вдохновляющее.

Карп задумал сегодня непременно проникнуть в господские хоромы. Может, оттого, что мысли его на стороне вились, а может, потому, что поленился он наточить лезвие топора, работа не ладилась. Бил Карп топором по древу – летело во все стороны ледяное крошево и норовило кольнуть в лицо, в самое око. К полудню Карп выбился из сил: в руках ломота, в пояснице боль. Карп бросил в сердцах топор и сел на бревнышко.

Солнце так разыгралось, что Карп даже почувствовал его тепло. Размечтался, как по весне подсохнет земля, а он ту землю будет пахать и жито сеять. Тотчас представились ему пашня, молодая зеленеющая трава, оживающий лес, и Карп явственно ощутил веселящий дух земельной сырости.

– Ты зачем топор повыбросил? – раздался над головой голос старосты Дрона. Карп поднял голову и не то что обомлел, а слегка растерялся. Дрон возвышался над ним, тяжелый взгляд побелевших очей старосты упрекал и унижал. Карпу стало совсем не по себе, потому что Дрон объявился нечаянно, потому что стих стук топоров и крестьяне согласно оборотились на него. Он поспешно поднялся.

– Почто предаешься лени? Или господское слово тебе не указ? – спросил Дрон.

Карп не любил и боялся Дрона за то, что крестьяне почитают старосту, а над ним посмеиваются, что Дрон тучен, а он перебивается с хлеба на квас, что осенью просил у старосты жита в долг, а тот не дал, что дважды бил его Дрон смертным боем.

Карп мал и тщедушен – Дрон собою велик и широк; Карп остронос и сухощав, и бородка у него мелким клинышком, у Дрона харя округла и мясиста, а борода густа, широка и с проседью.

Не сдержался Карп. Старые обиды и новые досады захлестнули страх перед могучими кулаками Дрона.

– Других тяжкими работами томишь, а сам топора в руки не взял! О господском наказе радеешь, а сам вместе с сыном свез на свой двор лес Василька! – запальчиво выкрикнул он.

Дрон сердито засопел, пригнулся и сжал кулаки.

– Вы что молчите? Нечто не видите лукавство Дрона? – обратился Карп к крестьянам. Дрон, испустив утробный звук, ударил хулителя. Карп, взмахнув руками, опрокинулся на спину. Пока он поднимался, вытирал выступившие слезы, сплевывал сочившуюся из десны кровь, приглушенно материл обидчика, вновь застучали топоры. Дрон отошел к тыну и, водя рукой, что-то наказывал крестьянам. Обидевшись и обозлившись не только на старосту, но и на крестьян, на Василька, на весь белый свет, Карп решил более не работать.

– Погоди, проткну я тебе толстое пузо! – пригрозил он старосте и направился к хоромам. Как ни хотелось ему держать себя так, чтобы и в походке, и в осанке чувствовались бы неуступчивость и вера в скорое возмездие, но ноги спешно несли его прочь, а слух неосознанно ловил шум ожидаемой погони.

Только на переднем дворе Карп перевел дух. Подле хором он увидел Аглаю. Женка выглядела озабоченной: подбоченилась, морщинистую шею вытянула, взгляд блуждающий, ястребиный. Карп подошел к Аглае и, выдавив заискивающую улыбку, спросил:

– Высматриваешь кого?

– А ты что здесь потерял? – раздраженно буркнула Аглая.

Карп оробел. «Вот жердина плоская, вся в прорехах, а туда же, возносится. Я тоже хорош: нечто можно с такой кикиморой любезничать. Не пора ли уносить ноги со двора?»

– Куда он только подевался, бесстыжий? – молвила Аглая.

– Кого высматриваешь?

– Беса своего… Павшу!

– Загулял? – Карп глупо оскалился.

– Что ты мелешь? – возмутилась Аглая. – Почто напраслину речешь? Да будет тебе ведомо, что мой Павша не только блудничать, но и зреть на распутных девок не может!

«А на твоего Павшу никто и не позарится», – подумал Карп. Его так и подмывало подзадорить, завести Аглаю; уже озорной блеск мелькнул в очах Карпа, но тут же погас, ибо слыла Аглая женкой необузданной, скорой на оплеухи, тычки и многие поносные брани.

– Верно болтают, что Пургас с ключом ходит? – спросил Карп о том, что, по его разумению, не должно удручать женку.

Аглая будто и не слышала его слов. Она все водила глазами по сторонам, выставив покляпый красный нос. «Пропадите вы все пропадом!» – совсем было отчаялся Карп. Он уже собирался покинуть двор, как Аглая заговорила.

Изъяснялась она поначалу нехотя, словно сомневалась, стоит ли доверяться худому и болтливому Карпу, но, видимо, так много обид накопилось на душе, что женка не выдержала, и слова посыпались из нее, как грибы из дырявого лукошка:

– Тому Пургасу я бы худую овцу пасти не доверила! Вместо него царствует на дворе Янка, женка беспутная! Чтобы того, кто привез ее на гору, черти молотили без передыха три дня и три ночи!

Карп машинально вобрал голову в плечи: это он привез Янку.

– Без году неделя на подворье живет, а уже с ключом ходит! Где такое видано?.. Где?

Аглая повернулась к хоромам и потянулась так, что короткий кожух ее задрался, обнажив прореху на сорочке.

– Может, блуд творит с господином? – робко предположил Карп. Он попятился от Аглаи, опасаясь, как бы разошедшаяся, размахивающая руками женка в сердцах не ударила его.

– Бес его знает, с кем она блуд творит. Может, с господином, может, и с Пургасом?

Карп сокрушенно покачал головой. Его лицо выражало осуждение и удивление, но в душе он был несказанно рад, полагая, что, если Янка ходит с ключом, ему непременно быть сегодня сытым, а то и хмельным. Более внимать речам Аглаи не хотелось, ноги несли Карпа в хоромы.

Аглая уже и до Василька добралась:

– Нечто такой господин должен быть? Сидит в горнице и мед лакает, а как напьется, так давай вопить на весь двор (чудится ему какой-то упокойник) или разоденется, влезет на коня и давай скакать по снегам! Одной Янки ему мало, так он еще женку Савелия к себе на постелю кладет! А до пития и естьбы до чего охоч стал – с утра до ночи только ест и пьет! Как его от такого ненасытного обжорства не разнесло?

Карп все пятился и пятился прочь от Аглаи, слова которой услаждали любопытство, но сеяли в душе немалый страх. А ну как Василько услышит ее поносные речи; а ну как выскочит, как очи-то повыпучит… Тогда и Аглае быть битой, и ему не поздоровится.

– У других крестьян господа именитые, добрые, а у нас… тьфу!

Карп даже зажмурился. Чем более распалялась Аглая, тем решительней поспешал Карп. Вот он уже на крыльце – она пуще бранится, он уже у двери – женке невдомек, что ее никто не слушает, Карп одной ногой в заветных хоромах (шапку снял), а до его слуха продолжают доноситься негодующие вопли Аглаи:

– И чего он в ней нашел? Из худобы же вышла, сучка!

Глава 9

Карп не тотчас отыскал Янку в хоромах. Он плутал в темных и холодных переходах, крался, как тать, всматриваясь, вслушиваясь, вздрагивая от малейшего шороха. Наконец будто пахнуло теплом и снедью, горечью дымной. Карп остановился перед чуть приоткрытой дверью. Он всмотрелся в узкую дверную щель, заметил тускло освещенные округлую печь и край стола, немного приоткрыл дверь и заглянул вовнутрь. В глубине закопченной горницы увидел Янку. Она стояла спиной к двери, наклонившись над столом. Более в горнице никого не было.

«Так я в поварню попал», – возликовал про себя Карп и нарочно слегка кашлянул. Янка посмотрела в его сторону. На ее хмуром, озабоченно-задумчивом лице появилась приветливая улыбка.

– Не стой в дверях, входи! – пригласила она, жестом показывая на лавку у стола. Карп заробел. Чумазые стены поварни внушали трепет. Он боком вошел в поварню и стал невпопад кланяться то на темный угол, то на печь.

– Садись! – мягко настаивала раба.

Карп сделал несколько шагов, но тут же испугался своей отчаянной смелости и воротился к двери. Янка подошла к лавке, стоявшей у входа в поварню, привычным движением смахнула тряпицей с нее пыль и вновь предложила:

– Присядь!

Карп уселся на самый краешек лавки – спину и голову держал прямо, мозолистыми руками прикрыл заплаты на костистых коленях. Но про себя неустанно повторял: «Ужо теперь я хлебушка откушаю…»

Янка вернулась к столу и встала так, что Карп видел ее лицо. На ней была серая длинная и просторная сорочка. «Бабьи сорочки что мешки – узел завяжи и что хочешь положи!» – вспомнил он пословицу.

На столе лежала коврига. Янка ту ковригу ножом резала. Как ни люб был Карпу хлебушек, но все же он невольно залюбовался рабой. Она со времени приезда на гору побелела, подобрела, черты ее лица смягчились, темные круги под очами поисчезли, а глаза, в которых Карп, когда вез женку на гору, разглядел несусветную тоску, посветлели и ожили. «Какая ладная и белая стала. На пользу ей пришлась поварня», – отметил Карп.

– С чем пришел, Карп? – голосок у Янки приветливый, нежный.

– Тебя проведать. Думаю, дай посмотрю, как моя крестница поживает.

Янка опять улыбнулась, и ее улыбка обожгла Карпа. Было в ней что-то притягивающее, душу увлекающее, печали разгоняющее. Карп почувствовал себя молодым и рожаистым молодцем; и восседал он не в поварне, а в тереме златоверхом – Янка же была не в убогой сорочке, не в сером повое, а в летнике, шитом золотом, и в венце, усеянном жемчугом…

Наваждение исчезло вместе с улыбкой Янки. Кроме сожаления, Карп ощутил зависть к тому, кто завладеет этой красой либо уже владеет ею.

Но хлебный дух помутил его разум, он проглотил слюну и сказал:

– Сегодня пошел я со двора, а чада мои как возопят на все село: «Отче, хлеба!», да рученьки ко мне тянут. Так я… – голос его дрогнул; он кашлянул раз-другой, шумно высморкался в полу овчины и гнусаво продолжил: – Порешил принять смертушку, ибо не в силах видеть страдания чад моих. В прорубь, чай, пролезу. Да напоследок надумал с тобой, красавица, попрощаться!

Здесь Карпу и впрямь стало так жалко своей незадавшейся жизни, что слезы сами по себе полились из его очей.

– Не тужи, Карпушка! Еще поправишься, – принялась утешать гостя Янка. Карп, закрыв лицо руками, плакал и приговаривал:

– Ох ты, головушка моя пропащая!.. И зачем только я на белый свет уродился?.. И как только носит меня мать сыра земля?

– Может, тебе хлеба дать? – предложила заметно смутившаяся Янка.

Карп замолчал и опустил руки. Янка взяла ухват, Карп решил, что она задумала пройтись тем ухватом по его бокам, вспомнил, как бил его Дрон, и весь сжался. Ни с того ни с сего заныли зубы.

Янка ухватом достала из печи горшок – и на стол его. Карп, почуяв долгожданный сытный дух варева, непроизвольно потянулся к нему всем телом. Когда же раба поставила подле горшка еще и кувшин с пахучим пивом, он поднялся и, как очарованный, направился к столу.

Карп не помнил, как садился за стол, плохо понимал, что сказывала ему Янка; он жадно ел и пил, а половину ковриги незаметно сунул за пазуху. Насытившись, Карп повеселел. С его напыщенного лица не сходила самодовольная улыбка.

– Спасибо, девка, за угощение! Отродясь так сытно не потчевался. Ты бы, Янка, еще пива мне поднесла. Без брашны обойдусь, а от пития не откажусь! – развязно рек он.

– Довольно тебе будет, – с напускной строгостью ответила Янка.

Но Карпу хотелось выпить еще пива и поговорить; он желал, чтобы Янка послушала его и подивилась его разуму.

– Зачем стоишь у печи? Сядь, потолкуй с дорогим гостем! – предложил он.

– Сидеть-то мне, Карпушка, некогда: скоро ужинать господину.

– Но и о добром госте забывать грех. Ты бы меня еще пивом угостила. Вспомни, как я тебя вознес!

– Как же ты меня вознес? – изумилась Янка.

– Забыла, кто тебя на гору привез? Ты зажила здесь привольно; недаром по селу слух прошел, что Васильку ты мила и потому с ключом ходишь!

Черные брови Янки сошлись на переносице; растерянность, стыд и обида отразились на ее белом пригожем лице.

Карп решил, что сейчас его выбьют из поварни, и пожалел о сказанном. Он настороженно наблюдал, как Янка усаживается напротив него, по другую сторону стола. Она посмотрела на него с такой по-детски неприкрытой укоризной, что Карпу на мгновение сделалось неловко.

– Я думала, что ты иной, чем другие, – с грустью поведала Янка.

– Вестимо, не такой, – согласился Карп. В его голосе сквозила неуверенность, но хмель порождал разудалые и чванливые словеса: – Неужто на селе найдется человече разумнее меня? – Карп ударил себя в грудь.

– Все бы тебе скоморошничать, а мне сейчас не до смеха. Где ты слышал, чтобы вольная птица, попав в клетку, веселилась? Как мне радоваться, коли я не вольна?

– Экая ты? Живешь в сытости и тепле; сама гладкая, белая. Да я бы продался заезжему бесермену, только бы утробу свою набить! Делай со мной, что хочешь: батогом лупи, в поруб сажай, но корми да пои вволю!

– Все вы такие… Ради утробы своей родную мать позабудете, – печально рекла Янка.

– Ты еще молода и неразумна, – затараторил Карп. – Послушай меня. Потом долго вспоминать мои речи будешь. Угождай во всем господину. Скажет он: «Люби меня!» – люби, ибо не кривой он, не чернец и не старец. Тогда придут к тебе веселье и сытость. А то, что ты невольна собой, позабудь. Мы в этом мире все невольны. Я сам с осени в закупах у Василька, и когда расплачусь за коня, дворишко и рухлядь – никто не ведает. И ничего со мной не приключилось: не окривел я, не обезножил, только никак брюхо свое ненасытное не набью. Угождай сильным, и не тощая ходить будешь, людьми повелевать будешь да меня веселить!

Зардевшаяся Янка вздрогнула так, будто ее ударили. Она поднялась.

– Гляжу я на тебя и дивлюсь без меры, – поспешно рек Карп. – Пребывала бы ты в девицах – иной сказ, но ведь ты была в замужестве. Через твой грех братья разодрались…

– Ступай вон, питух беспробудный! – оборвала его Янка. Она решительной походкой подошла к Карпу и, схватив его за руку, потянула к двери.

– Ты что, совсем взбеленилась? – растерянно бормотал Карп, поднимаясь.

– Иди вон! – Янка указывала на дверь.

– Отпусти меня, сам пойду! – Карп, пошатываясь, направился к выходу. В который раз он принимался за поучения и в ответ получал недовольство. Это сейчас его угнетало даже больше, чем исчезнувшая надежда в другой раз явиться в поварню.

Карп, выйдя из поварни, услышал смех Янки, который показался ему нервным.

Глава 10

Была на сердце саднившая рана, Янка присыпала ее забвением. Карп растравил рану. Янка долго не могла обрести обычного душевного состояния, в котором были и временное примирение с положением рабы, и вера в скорую желанную перемену. Память настойчиво возвращала ее в прошлую, казавшуюся сейчас почти призрачной жизнь.

Утро выдалось ненастным и тихим. Туман гулял над землей седым хмурым воеводой. Он поднимался с реки, нависал над полем, елозил по ложбинам и оврагам. Нехотя накрапывал дождик, навевая тоску, лень и сон.

И туман, и нудный шум дождя, и первые пожелтевшие листья на березе, росшей на дворе – все это посеяло в душе у Янки неясную тревогу. Но к полудню подул ветер и разогнал тучи, выглянуло солнце, и сразу потеплело и повеселело.

Янка спустилась в погреб. Вчера муж подавил там пустой кувшин – она решила собрать из черепков кувшин, обвязать его лыком и хранить в нем сыпь. Янка присела на корточки и стала собирать черепки с земляного пола. Внезапно кто-то перенял свет. Янка оглянулась и увидела стоявшего в дверях Нечая, брата мужа.

– Зачем свет перенял? – упрекнула она.

– Собирайся, боярин твой заждался на поляне, – сообщил Нечай.

Черепки выпали из рук Янки. Она замерла, затем машинально поправила повой и встала.

– Куда же я пойду? Обед скоро, – развела недоуменно руками Янка, в то же время испытывая нарастающее желание бежать тотчас к милому другу.

– Сами управимся. Я скажу Зайцу, что ты за лозняком в лес пошла. Он поверит.

– А как не поверит? Что тогда? – спросила Янка, полагая, что именно такие слова и должна сейчас говорить.

– Иди, иди. Не бойся!

Янка поспешно сгребла черепки в угол погреба и, поднявшись, настороженно осмотрела двор.

– Полно тебе чужим красу дарить, дай и сродственникам попробовать, – игриво молвил Нечай и обнял Янку.

– Отстань, кобель! – Янка уперлась кулачками в грудь Нечая.

– Не упрямься, а то брату скажу.

– Пусти, дьявол! – осерчала Янка. – Как узнает Мирослав…

Нечай тотчас опустил руки и отошел; поглядывая исподлобья на Янку, криво усмехнулся.

Янка еще раз осмотрелась. По двору бегали куры, подле предмостья грелась на солнце кошка. Свекор подался в село и обещал воротиться только к ужину. Муж спал… Эх, был бы на ней вместо холщовой сорочки суконный сарафан, а на голове почти прозрачный и легкий волосник да узорчатый кокошник, а на руках – кольца витые серебряные, а в ушах – серьги златые.

Янка печально вздохнула, провела ладонями по подолу сорочки, еще раз поправила повой и пошла по знакомой петлявшей тропе через поле, просторную березовую рощу, поросший крапивой и малинником овражек, на дне которого бил Игнат-ключ и, не умолкая, мурлыкал ручей. Чем более она отдалялась от двора, тем быстрее становился ее шаг; на нагретую солнцем и покрытую густыми травами поляну она вышла чуть ли не бегом.

Сколько раз она тайком виделась с милым другом то здесь, на поляне, то в покосившейся лесной клети, где по углам висела паутина, пахло перепрелым листом и гудел под крышей заблудившийся шмель; сколько добрых слов было ей сказано, миловались с сердечным будто муж и жена, но все это было мало Янке. Ей хотелось не мимолетных свиданий, когда кроме радости ощущаешь тревогу, тоску и стыд за то, что нужно будет затем лгать мужу и поневоле сносить его грубые ласки.

Ведь отрада всю жизнь обходила Янку стороной, но досаждали жирные печали, многие скорби да тяжкие работы. В детстве ее окружали многочисленные братья и сестра, рано сгорбившаяся от непосильных трудов мать, озабоченный и грубый отец. Затем наступил глад, от которого начисто вымирали города и веси, – не убереглась и семья Янки. Первой преставилась мать, потом братья, а младшая сестренка поползла в поле, – ходить ей уже было не в мочь, набрала в кулачок мягкие ржаные зерна, но ко рту поднести не успела, заснула навеки.

Заяц объявился внезапно – гладкий и румяный, вечно улыбающийся и казавшийся степенным и добрым. После полуголодного обитания, попреков и побоев мачехи, после изматывающей обыденщины он казался желанным. Отец, хмурясь, наказал: «Выходи замуж, Янка! За Зайцем не пропадешь».

Потекла новая жизнь, поначалу насыщенная свежими впечатлениями и радовавшая относительным достатком, затем угнетавшая дремучим укладом, в котором светлые чувства заповеданы и властвует скупой похотливый свекор. Свекор стал первым изводить Янку: липнул ежедневно, нашептывал: «Ты мне покорись! Хочешь сукна али орехов в меду?» Янка противилась, он пенял ей в глаза, что из худой семьи взята, что ленива, неряшлива, не бережлива, да с издевкой насмехался над сыном: «Ополоумел ты, Заяц! Нищенку в жены взял. Будет нам от нее один разор. Да и собой нелепа: вертлява и костлява». Заяц недовольно сопел, прятал глаза, а по ночам бил Янку пухлыми кулаками. Он был уже бородат, но не решался без отчего позволения слова молвить, а как отъедет отец со двора, так плюхался на лавку и ударялся в храп.

Янка еще издали заметила милого друга. Его звали Мирослав. Хотя сердечко подгоняло, но она остановилась, одернула сорочку, сняла повой, озорно тряхнула рассыпавшимися по плечам и спине густыми вьющимися волосами…

Они лежали в углублении, сделанном в стогу сена. Он дремал на спине, Янка лежала подле, облокотившись о землю и подперев рукой голову, смотрела на безмятежное чистое лицо Мирослава; другой рукой гладила его высокий лоб и шелковистые русые волосы. Когда раздавался посторонний звук, она вздрагивала и замирала. Мирослав, чуть приоткрыв сонные глаза, успокаивал:

– Не бойся, коли это сторонний человек, ребята скажут.

Янка не видела ребят Мирослава, не знала, сколько их и где они прячутся, но слова молодца ее успокаивали.

Если бы Янке напомнили, что любовь ее недолга (только с весны миловались), то она бы не сразу поверила и даже возмутилась. Настолько крепко полонил ее душу светлый Мирослав, что жизнь до него казалась ей сжатой в сдавливающий обруч. Она иной раз спохватывалась: «Как же я могла жить без Мирослава?»

То, что Мирослав – сын боярина Воробья, богат и славен, красив, разумеет грамоте и никого не боится, тешило ее самолюбие. Но более всего он был ей дорог оттого, что казался верным проводником в ту свободную жизнь, в которую она стремилась и крохи которой тайком вкушала по его воле.

– Мирослав! – позвала Янка и нежно провела рукой по щеке молодца. – Мирослав! – громче повторила она.

Мирослав приподнялся, мотнул головой, отгоняя сон, протер очи и сладко зевнул.

– Разморило меня вконец, совсем было заснул. Ты на меня не кручинься, – повинился он.

Молодец лег на спину, обнял Янку. Янка отстранилась и посмотрела на Мирослава с укором.

– Все бы тебе миловаться! – упрекнула она и печально молвила: – Скоро конец придет нашим гульбищам: осень на дворе. Будет заповедано непогодой видеться на поляне.

– В клети будем видаться, – небрежно сказал Мирослав.

– Боюсь я, прознают про нашу любовь свекор либо муж, и тогда прощай, добрый молодец!

– Не убивайся зря! Отец зело кручинится на вашего володетеля Василька и хочет оттягать у него земли и воды у Игнат-ключа.

Янка подумала, что все ее беды происходят по вине Василька. Она не видела его, но множество раз слышала о нем. Он представлялся ей трясущимся стариком с длинными костлявыми руками, сидящим на высоком холме и хулы исторгающим, людей побивающим, лихие дела замышляющим.

– А осилит твой батюшка Василька?

– Седлами закидаем!

Янка довольно кивнула головой и, прикусив нижнюю губу, задумалась. Мирослав приблизился к ней и зашептал на ухо:

– Упрошу я тогда отца взять тебя в Воробьево. Как это сделать, он смекнет. Вместе будем…

– Эх, Мирослав! Все одно не будет нам счастья. У тебя же жена младая! – резко воскликнула она.

Янка обычно молвила такие речи, когда тускнело любовное опьянение и все сильнее начинало тяготить собственное двойственное состояние жены и наложницы. Но как изменить его, не ведала. На Мирослава надеялась и в то же время остерегалась показаться ему капризной и слишком навязчивой. Может, оттого и откладывала важную беседу с ним. Вот и сейчас она решила, что негоже более томить милого друга. Впереди еще будет много-много свиданий, и Мирослав непременно без ее многих и занудных понуканий сделает так, чтобы они зажили вместе.

– Ты помнишь, Мирослав, как наехал к нам нечаянно? Выспрашивал все, на чьей земле двор стоит и сколько верст до Москвы, ночевать напросился, посулил за постой куны немалые.

– Больно мне не по себе стало, когда узнал, что на чужой земле вепря затравил. Хотел домой поворотить, но дядька отговорил, – признался Мирослав.

– Мне тогда твой дядька не приглянулся. Все по двору ходит, высматривает, указывает.

– А ты мне сразу полюбилась. Смотрю: краса ненаглядная тужит в глухой пустоши. Я и наказал Нечаю свести нас.

– Много серебра ему даешь? – нахмурилась Янка.

– Что мне серебро – пепел, тлен! – заносчиво произнес Мирослав и обнял Янку… Вскоре они расстались. Янка жаждала новой встречи. Но Мирослав не объявлялся.

Осеннее хлюпающее ненастье сменили снега, льды и холода. Янка решилась на отчаянный шаг: засобиралась в Воробьево. Ей было уже все равно, что скажет муж и что подумают люди.

Однажды Нечай передал долгожданный зов. Янка побросала дела и принялась одеваться. «Надобно мне!» – грубо и резко отвечала изумленному Зайцу.

Ее ждала пустая и стылая клеть, подле которой не было человеческих следов. Янка бесцельно кружила по лесу, пока муж не отыскал ее. Пробовал Заяц ее бить, но Янка, сверкнув очами, пригрозила ножом.

За дверью поварни послышались шаги. С шумом захлопнулась дверь горницы. Кто-то прошел по клети, ступая твердо. «Принесло его…» – раздраженно подумала Янка, подразумевая Василька. Она уже могла по шагам определить всех обитателей подворья. Пургас шагал легко и резво; Аглая – будто крадучись, часто замирая; шаг у Павши был неспешный, тяжелый.

Надо приниматься за работу: печь топить, воду носить, брашну готовить. «Пургаса не будет сегодня», – печалилась Янка. Холоп был послан за чем-то на дальний починок, и ждали его только завтра. Поэтому Янке предстояло делать то, что обычно делал Пургас: господина кормить, его горницу убирать да постели ему стелить. Ей было боязно. Ранее она была в горнице Василька очень редко, да и то только в его отсутствие. Янке казалось, что Пургас умышленно делает так, чтобы Василько реже видел ее. Она и не противилась.

Янка относилась к Васильку со смешанным чувством настороженности, неприязни и любопытства. Он был повелителем не только ее судьбы, но и ее жизни, потому был неприятен, потому невольно вызывал у нее опасение. Но улавливала Янка в нем тоскующую, мечущуюся силу и неосознанно желала поболее знать о нем.

Иногда она замечала на себе пристальный взгляд Василька и смущалась, мысленно молила Господа, чтобы он поскорее оженился. Однако брала Янку досада, когда Василько, проходя мимо, делал вид, что не замечает ее. Будто вместо нее, такой молодой и пригожей, находился невзрачный и донельзя постылый человече, которого и зреть-то было ему в тягость.

Глава 11

Если Янку огорчила внезапная и длительная отлучка Пургаса, то Василько пребывал в том нетерпеливом состоянии, когда все заботы и помыслы меркнут перед ожиданием давно предвкушаемой встречи с милым человеком. Впервые он остался на ночь в хоромах один на один с рабой.

Василько одернул свитку и заново подпоясался новым кожаным поясом с запонами серебряными. Затем погладил бородку, пригладил волосы на голове, присел на лавку и задумался.

В последнее время тяжкий груз одиночества стал невыносим; вспоминались коварные речи Петрилы, настораживали угрозы Воробья, тягостное видение являлось по ночам и заставляло колотиться сердце. Потому Васильку хотелось, чтобы подле был близкий человек, которому можно без опасения открыть душу и услышать в ответ утешение и совет добр; хотелось любить и быть любимым; в кругу грубости, корысти и дикости хотелось светлых, нежных и сокровенных чувств.

И Василько стал помышлять о рабе. Он, поначалу не видя в Янке писаной красавицы, постепенно открывал в ней многие приятности и не заметил, как она целиком овладела его душой. Но мучительных страданий не было; было лишь открытие красы, очарование молодостью, трепет перед загадочной женской душой, стремление почаще лицезреть рабу. Он украдкой заслушивался ее голосом, любовался ее быстрой походкой, восторгался ее ликом, особенно улыбкой, от которой так заманчиво темнели ямочки на щеках.

Но однажды… Он оделся и вышел из горницы, как бы собираясь осмотреть свое хозяйство, но на самом деле желая увидеть Янку. Вместо того чтобы, миновав клеть, выйти к лестнице и спуститься во двор, он подошел к поварне. Ступал тихо, проклиная скрипевшие под ногами половицы. У двери поварни остановился, прислушался и с радостью услышал голос Янки. Она пела:

Выходила девица на зеленый луг,

Кланялась, кручинная, на ракитов куст:

Ты, ракитов куст, пожалей меня,

Ты, ракитов куст, выслушай меня,

Про печаль мою, горе лютое,

Ведь берут меня на боярский двор,

На боярский двор – рабой бесправною,

Ты скажи, скажи другу милому,

Не ходить мне в чужой волюшке…

Василько, не дослушав, на цыпочках отошел от двери поварни и воротился в горницу. Не сняв кожуха и шапки, прилег на лавку. Ему было стыдно: только что он нагло заглянул в душу Янки; ему было больно, ибо рассмотрел там тоску несусветную.

Песня Янки напомнила Васильку о прежней жизни рабы, в которой были и печали, и желания, и любовь. Она открыла ему истину, что подле него живет не бесправная и бездушная раба, а человек – мир сложный, полный загадок, противоречий, воспоминаний.

Так русская земля, открытая взору, кажется проста, изведана, исхожена, изъезжена, но внезапно возьмет и предстанет во всей красе, зальется солнцем, заговорит шелестом листвы, утешит журчанием вод, заведет, увлечет, зачарует, откроет дальние дали и вдруг, как обухом, ударит метелями, морозами, промозглым осенним ненастьем.

Скоро Янка войдет в горницу, а он не знает, как встретить ее. Может, неприветливо; сделать удивленное лицо: дескать, как ты здесь оказалась и что тебе нужно от меня. Пусть раба сразу почувствует, кто есть он, а кто – она, да от страха и осознания своего ничтожества покорится. А если радушием сразу же расположить к себе женку; молвить ей ласково: «Ты цвет очей моих!» либо «Нет краше тебя на всем белом свете!» Но тяжко Васильку источать такие словеса. В былые времена он говорил их только с пьяных глаз, а ныне одичал.

Василько поднялся и зашагал по горнице; ходил и мучился, затем гневаться стал; сначала на себя за то, что уже бородат, а женку приветить как следует не умеет, затем на Янку, которая повергла его в такую докуку.

И нечаянно возникший в сознании вопрос: «Да перед кем же я трепещу?» застал Василька врасплох. Стоит ли мучиться, мысленно возносить Янку? Добро бы была боярская дочь, добро бы в девичестве пребывала, а то ведь женка мизинная, за прелюбодейство наказанная.

Вспомнилась подслушанная песня Янки, и ревность помрачила разум. Умышленно разжигая в себе гнев, он стал глумиться над своими чувствами: «Кого возлюбил? Женку непутевую, блудницу, всеми презираемую! И перед такой преклоняться?.. Черт меня попутал, либо с тоски я совсем ополоумел. А может, она ворожея и поит меня непотребным зельем? Слышал я, что иные женки, желая приворожить любого молодца, дают ему водицы, в которой они обмывались. То-то я дивлюсь, что в последнее время недужится мне, и Пургас то и дело животом мается. Ведь она даже Пургаса приворожила – у холопа лицо поопало, чрево тоже… Зачем же я тогда медлю? Нужно силой взять то, что принадлежит мне. А то Пургас опередит!» – Василько поспешил в горницу.

Но перед дверью поварни злобная решимость стала покидать его; перед поварней он который день испытывал такое же чувство, какое бы испытывал перед животворящей иконой. И ныне гнев уступил место сомнению, сомнение – трепету.

В поварне было сумрачно, душно, привычно пахло дымом. Янка стояла у печи, наклонив набок голову и прижав ладонь к щеке. Василька поразило бесхитростное выражение ее лица, излучавшее необремененное лукавством и тревогами раздумье. Вот она, как бы не соглашаясь с кем-то или с чем-то, покачала головой. Янка вновь удивила его: предстала в тихом женском естестве и потому казалась еще более загадочной, недоступной и желанной.

Василько хрипло поздоровался. Янка повернулась в его сторону. Их взгляды встретились. Он более всего опасался увидеть на ее лице изъян не изъян, но черточку, может, и не портившую ее лик, но придававшую ему отталкивающую для него особенность.

Янка от растерянности чуть приоткрыла рот. Василько заметил крохотную родинку на ее правой щеке и белесый редкий пушок над верхней губой и довольно отметил, что родинка и белесый пушок красили Янку.

Она замерла, но затем вспыхнула вся, растерянность сменилась досадой. Казалось, что она вот-вот выплеснет дерзкое слово, но опомнилась, покорно наклонила голову.

– Пургас уехал… хоромы вот обхожу, – глухо произнес Василько и мысленно упрекнул себя: «Какую нелепицу глаголю!»

Янка вызывающе резко повернулась к нему спиной. Василько обомлел. Опять кто-то настойчиво и зло стал нашептывать ему: «Перед кем робеешь? Нечто так с рабою обходиться нужно? Ведь она за господина тебя не почитает, спиной оборотилась».

Как ни желал Василько отгородиться от похабных мирских обычаев, жить своим умом, а все бросало его на знакомую наезженную тропу. Крепко сидела в нем господская правда, наросла толстой корой еще во Владимире.

– Зачем оборотилась? Не приблудный муж перед тобой, но господин! – нервно сказал он, чувствуя, что переходит в яростное состояние, и не желая подавить его. – Или думаешь, что Пургас защитит тебя?! – закричал Василько, вытаращив побелевшие глаза.

Янка еще ниже пригнула голову. Василько вплотную подошел к ней, схватил за руку и с силой дернул. Раба вскрикнула и сморщилась от боли. «Так-то с вами надобно…» – самодовольно подумал он.

– Что нужно тебе от меня? – тихо и с досадой спросила Янка.

– Не возносись! Будь покорна и люби меня!

Янка отшатнулась. Васильку показалось, что ее всю передернуло от его слов. «Я ей противен!» – ужаснулся он; и как утопающий хватается за соломинку, подсознательно понимая, что это не поможет ему, так и Василько заставил себя подумать, что Янка неверно поняла его.

– Ты не думай, Янка, что я тебя своей наложницей вижу. Люба ты мне! Хочешь, женюсь на тебе? – взволнованно выпалил он и тут же смутился от такого нечаянного признания.

«Не очень ли прямо я сказал? Разве Янка достойна меня?» – сокрушался он, понимая, что молвил так не женитьбы ради, а чтобы Янка поверила и покорилась ему.

Раба недоверчиво посмотрела на Василька. Всего несколько мгновений, но Василько запомнил их на всю жизнь. «Разве можно такими словами бросаться?» – спрашивали и укоряли ее темные и расширенные очи.

За печкой, как бы желая порушить установившееся в поварне неловкое молчание, запел свою монотонную песнь сверчок. По двору метался ветер, в отчаянии бросался грудью на крепкие сосновые стены хором.

Василька так и подмывало поторопить Янку с ответом. В сознании роились пустые речи, вроде: «Да накапают с языка моего для твоих ушей ласкающие глаголы…»

И здесь Янка поправила знакомым и так нравящимся Васильку жестом руки повой; верхняя губа ее приподнялась, и так она показалась Васильку изящна, сочна и ярка, что он залюбовался ею и ощутил нестерпимое желание овладеть рабой.

Голос Янки разогнал сладостные грезы Василька. Она говорила медленно, как бы подыскивая нужные слова:

– Ты бы, господин… на меня… не кручинился. Не вольна я… сердцу своему, – Янка замялась и потупила очи.

«Почему она замолчала? – встревожился Василько, чувствуя, как в душу крадется осенним ненастьем сомнение. – Скажи слово согласное; скажи, не томи. Ведь я открылся тебе», – молил его взгляд.

На лице Янки отразились следы внутренней борьбы и волнения. «Ну что же ты молчишь? Молви!» – просил безгласно Василька.

– Мне другой люб! – произнесла она с вызовом, горделиво и, как показалось Васильку, оглушительно громко.

Василько покачнулся, словно от удара палицей. Томления, надежды, грезы – все оказалось посрамленным. Впервые он открыл женке душу и был отвергнут.

И от кого он понес такой срам? – от блудницы, рабы, не стоящей и мизинца его. Вот она стоит перед ним, потупила виновато очи, прикусила нижнюю губу и съежилась вся. Костлява, злообразна и пакостлива. И перед такою он распинался!

Гнев, погнавший его в поварню, опять полонил душу и просился на волю.

– Сука! – дико закричал Василько и наотмашь ударил Янку. Бил вполсилы, но раба как-то на удивление легко и быстро стала заваливаться. Раздался глухой стук. Повой слетел с головы Янки – густые длинные волосы ее разметались по полу.

Раба калачиком лежала подле ног Василька. Ему на миг стало жаль ее, но он вспомнил свое посрамление и вновь ощутил прилив умопомрачительного безудержного гнева.

Василько пнул безвольно распластавшееся тело Янки – оно податливо качнулось. И эта податливость, безответность и та легкость, с которой он наносил побои, еще более взъярили его. Он перешел ту грань, за которой уже не мог и не должен остановиться. Ударил раз ногой Янку, затем еще и еще… Только протяжный стон, будто шедший от сердца рабы, остановил его.

Василько подошел к кадке с водой и подрагивающей рукой зачерпнул ковшом воду. Долго и жадно пил, потом отбросил ковш в сторону, нагнулся над кадкой и умылся. Он чувствовал усталость, опустошенность и боль, будто не он только что бил человека, а его били жестоко.

Он покинул поварню, желая немедля лечь спать и напрочь забыть случившееся; на безмолвную и не шевелившуюся Янку даже не посмотрел.

Глава 12

В горнице решил выпить меда, и поболее. Но идти в погреб не хотелось, а послать за медом было некого. Случайно его взгляд упал на икону. Она была освещена лампадой. Василько равнодушно отметил, что, когда покидал горницу, лампада не горела. В другое время он бы наверняка подивился, всполошился, но теперь же смотрел на красный угол без всяких помыслов. Вначале Василько бесцельно зрел на колеблющийся огонек лампады, который успокаивал его. Затем он невольно поднял глаза.

Ему была хорошо видна нижняя часть иконы, верх будто был прикрыт темной пеленой. Только пристально вглядевшись, он различил лик Богородицы, ее печальные миндалевидные очи. «А если лампаду повыше повесить, то вся икона будет озарена», – подумал он и решил завтра же наказать Пургасу перевесить лампаду.

Внезапно Василько увидел на иконе вместо Богородицы Янку, неподвижно лежавшую на полу, согнутую в три погибели. Он закрыл очи рукой и стал внушать себе, что лежавшая Янка ему померещилась.

Опустил руку, чья-то тень метнулась вниз. Василько встревоженно огляделся и, убедившись, что в горнице никого нет, утешил себя: «То тень моя…»

Снова на него смотрела сверху Богородица, только взгляд ее показался ему осуждающим. Василько скороговоркой зашептал молитву, стал креститься. Но здесь его рука замерла, и из груди будто сам по себе вырвался протяжный и приглушенный стон.

– Что я наделал? – вскричал он, хватаясь за голову. – Забил, забил рабу сирую! Нет мне теперь прощения!

Он забегал по горнице, потом бросился на конник и, катаясь по нему, глухо выл. Осознание тяжести и непоправимости содеянного стало невыносимым. Жгучий ком лежал на душе и изъедал изнутри, гнал в поварню.

«Если в животе Янки не станет – не быть мне живу! Нельзя такому зверю ходить по матушке-земле. Коли перенесет она побои, на коленях буду молить о прощении. Все ей отдам: и село, и холопов, а сам последней затычиной подле ее ног буду. Если уязвлена будет шибко, сорочку последнюю продам, но подниму ладу на ноги!»

Лучина больше не освещала поварню. Мрак и тишина. Василько прикрыл за собой дверь, она жалобно скрипнула, будто оплакивая рабу. Василько прислушался, но, кроме учащенного биения собственного сердца, ничего не услышал. Он пошел на ощупь и, наткнувшись о стол, остановился и задумался.

Где могла находиться Янка? Она могла все так же лежать на полу. Хотелось крикнуть на все село: «Отзовись, Янка!», но убоялся Василько, что люди услышат его крик и, узнав о его побоях, будут судить сурово, но праведно.

Его глаза пообвыкли в темноте и стали различать неясные очертания предметов. Он заметил на лавке что-то белевшее и бугрившееся; на цыпочках подошел к ней и чуть ли не вскричал от радости.

На лавке лежала ничком Янка и мерно, едва слышно дышала. Василько бережно дотронулся до нее – раба ни звуком, ни движением не дала знать о себе. «Спит», – решил Василько и, опустившись на колени, провел ладонью по спине Янки. Он ощутил, как мелкая, едва уловимая дрожь побежала по ее телу. «Она не спит!» – возрадовался он.

– Ты бы на меня зла не держала. Прости великодушно. Сам не пойму, что со мной произошло, – робко повинился он.

– Уйди, уйди, лиходей! – устало прошептала Янка и едва слышно заплакала.

– Не гони, не гони, – взмолился Василько. – Дай слово молвить. Сам ведаю, что как лютый зверь с тобою обошелся. Никогда еще со мной такого не случалось. Сам дивлюсь…

Васильку хотелось, чтобы его покаянные речи утешили и разжалобили Янку, и, хотя виниться было непривычно и тяжело, он вновь заговорил:

– Уж как я свою вину искупить хочу. Хочешь, на свободу тебя отпущу? Хочешь женой моей быть? Ты не смотри, что я живу как затравленный зверь. То обида и досада меня придавили: ведь погнали меня, аки пса шелудивого, из города Володимера. Оттого и огрубел я сердцем, поистратил разум на кручину безмерную. Мне бы в челе полков ходить, ратной потехой упиваться, посвист стрел слышать, треск копейный… Недобрые завистники переняли желанный путь. Ты одна мне сейчас отрада. Не гони, дай надежду сердцу моему!

Не сказала Янка в ответ доброго слова, но и прочь не погнала. Василько поуспокоился, притупились стыд за содеянное и страх за жизнь рабы. Он опять принялся нежно поглаживать ее спину и не сразу заметил, как она уснула.

Тогда он осторожно пересел на край лавки и, сидя в ногах рабы, слушал ее ровное и едва уловимое дыхание. Замирал, когда она, шелохнувшись, стонала во сне; цепенел, когда ее дыхание обрывалось, и радовался, когда оно возобновлялось после глубокого вздоха.

Василько полагал, что, повинившись, сделал доброе дело и Янка должна простить его. Он решил поутру послать Павшу к матери крестьянина Волка, лечившей всю округу. Пусть старуха посмотрит Янку, обмоет ссадины, от боли заговорит… А он будет ту старуху кормить и в придачу барана пожалует.

Была глубокая ночь, но Василько не смыкал очей. Будущее уже не пугало его своей неопределенностью, оно обозначилось и казалось пригожим. Он верил, что поладит с Янкой и будут они жить в согласии.

Потекли медовые грезы. То Васильку представлялась Янка с их сыном на руках – счастливая, с чуть смущенной улыбкой, в бобровой шапочке и собольей шубке; затем крытый возок, в котором сидят он, она и малолетний сын; Пургас верхом на пристяжном коне покрикивает, посвистывает; налетевший ветер кружит падающий снег, норовит свалить возок набок, но им в возке тепло и уютно. То грезилось прощание: он отбывает на рать, и Янка выбежала на крыльцо в одной сорочке, уткнулась влажным от слез лицом ему в грудь…

Незаметно за добрыми видениями просидел Василько в ногах Янки всю ночь. Лишь под утро, когда пошла гулять по селу петушиная перекличка, он почувствовал усталость и, чтобы разогнать дремоту, спустился на двор.

Здесь все еще пребывало в затяжной глубокой спячке. С бездонного густо синего неба равнодушно посматривали звезды. Безветренно. Спокойно. «Вот так и надо жить – в тишине, не помышляя о многом, не возносясь, довольствуясь тем, что Бог дал. А нелепые страстишки, злоба, корысть и зависть – все это от лукавого, – размышлял Василько. – Вот и вся правда земли Русской! Нужно людей не обижать, беречь свой живот грозно. Нечто хорошо будет, если чада мои из-за моего небрежения не познают свободы?»

Василько утвердился в том, что определил свой дальнейший путь. Осталось только зажить по-новому. И порешил Василько перемениться.

Глава 13

Нужно было сделать первый и решительный шаг по новой жизненной тропе. Василько, поразмыслив, засобирался в Москву. Поездка в ближайший город показалась ему необходимой. Он желал удивить и расположить к себе Янку дорогим подарком и заодно навестить сестру; к тому же предстоял неближний путь, в котором ему будет отпущено довольно времени для глубоких раздумий, дерзких помыслов и приятных мечтаний.

Василько, наказав Павше седлать коня, зашел в поварню и возрадовался тому, что Янка была на ногах. Она посмотрела на него непривычно пристальным и осуждающим взглядом. На милом лице ни кровинки, нижняя губа припухла, а под очами легли темные тени. И вся она выглядела сгорбившейся, поникшей; делала все медленно, будто через силу, и даже заметно припадала на одну ногу.

«Что ты со мною сделал?» – такой упрек уловил он во взгляде рабы и виновато развел руками.

– Я в город собираюсь, – повесив голову, глухо сказал Василько, – куплю тебе предивное украшение.

Янка склонилась над столом и принялась вытирать его и без того начисто выскобленную поверхность.

– Ты бы меня накормила да в дорогу съестного дала. Я в поварне завтракать буду, – попросил Василько, не испытывавший голода, но желавший побыть перед отъездом подле Янки.

Янка подошла к печке. Он же сел за стол так, чтобы лучше видеть ее. Раба поставила на стол кувшин и горшок, положила ложку, предварительно обтерев ее о подол своей сорочки.

– Не подосадуй, что брашна холодна. Печь не топлена, – объяснила она. Васильку было по сердцу, что в ее голосе не проскользнули нотки обиды, раздражения, заискивающей и разделявшей бы их сейчас угодливости.

Пока он ел, исподволь наблюдая за Янкой, она собирала ему в дорогу съестное: положила в суму ковригу и горстку соли в тряпице, оглядела полки, открыла ларь и заглянула в него, затем озабоченно нахмурилась, опустила крышку ларя и, припадая на ногу, направилась к двери.

– Ты куда? – изумленно спросил Василько, увидев, что Янка надевает кожух.

– В погреб… хочу окорок принести, – пояснила она.

– Не надо, – отказался Василько. – Путь не дальний…

Янка нерешительно потопталась у двери, вздохнула и только потом сняла кожух. Василько вышел из-за стола; ему хотелось на прощание утешить рабу и еще раз повиниться перед ней, но он удержался, опасаясь, что она наговорит колких слов либо подожмет губы, отвернется и заплачет.

Кручинясь на себя за то, что вел себя сегодня скованно и неловко и не сказал того, что загодя надумал сказать, Василько в сердцах выкрикнул: «Жди!», схватил суму и выбежал из поварни.

Василько выехал еще в сумерках, и потому вначале его внимание было занято дорогой. Он с трудом различал меж вздыбившихся снегов санную колею.

Но на востоке, над мрачным, притаившимся лесом, уже загорелась заря. Она с ребячьим любопытством лизала бледно-розовыми языками невозмутимую ночную синь. Ей бы насторожиться, ополчиться, но синь, знай себе, застыла в непоколебимой уверенности своего вечного могущества и сгинула, охнуть не успела, как погасли звезды, затерялся месяц, окрасился окоем. А когда санный путь побежал по извилистому ледяному руслу реки, совсем рассвело, выкатилось капризное солнце и давай слепить, жечь снега холодно равнодушным, как ласки мачехи, ярким светом.

Василько целиком положился на Буя и отдался размышлениям. Вспоминал, как перед отъездом потчевала его Янка, как смотрела на него, что-то делала, двигалась, говорила, и опять огорчился, оттого что не увидит рабу сегодня и даже забыл спросить ее о здравии.

Тут же его поразило запоздалое и неприятное открытие: «Как же я подзабыл, что Пургас, пес смердячий, приедет в полдень и будет один на один с рабой!» Он представил, как возрадуется холоп, узнав о его отъезде: наверняка глупо засмеется, хлопнет себя по бедрам и побежит в поварню.

Припомнил тягостное для него признание Янки о том, что ее сердце занято другим, и добрые мысли совсем покинули его. И солнце уже мешало: проку от него почти нет, только слепит очи; и мороз не бодрил, но стягивал кожу на лице и студил ноги; и Буй плелся еле-еле, будто не ратный конь, а мерин ратайный.

Его, славного и удалого, коего весь Владимир славил, отвергли. И кто отверг, и ради кого отвергли? – да ради какого-нибудь вонючего смерда. Неужто он так низко пал с высокой, создаваемой с безжалостным усердием веками житейской лестницы? Неужто не подняться ему вновь?

Но взыграли самолюбие и упрямство. Василько вскинул голову, приосанился и чуть ли не во всю глотку закричал, поколебав застывший пропитанный солнцем и хладом воздух:

– Рано предаете меня забвению! Подождите, разнесется обо мне слава по земле Русской! А ты, Янка, еще будешь ползать у моих ног!

Он спохватился: стало не по себе от мысли, что его высокомерные речи могли услышать. Осмотрелся, кругом ни души. Только Буй да обступившие реку лес, да спящая под ледовой шубой река, да взлетевшая с ближайшей ели и каркнувшая в небеса ворона, да равнодушные снега. «Что это я на весь белый свет такой ор учинил? Нечто к лицу он удалому витязю? Хорошо, что от жилья далече и никто не слыхал меня, а то был бы мне срам велик… Надобно не потрясать воздух криканием, а поисправиться, духом взбодриться. С Янкой же впредь лукавить нужно: где лаской обойтись, где слегка попенять, а где и постегать маленько, чтобы видела во мне господина души своей и чтобы пожалела. Они, бабы, горазды жалеть», – рассудил Василько.

По мере того как Василько отдалялся от села, уже другие мысли овладели им. Янка, Пургас и чувства, связанные с рабой, – все это отхлынуло перед волнующим ожиданием встречи с Москвой.

Он приближался к городу, в котором впервые увидел белый свет. С Москвой у него были связаны первые проблески памяти, первые запахи, радости и печали. Из Москвы его погнали на рать жестокосердные бояре. Он чудом не отведал каленой стрелы и острого меча, познал бедовый мир, окреп, дослужился до свободы и жил себе не тужил без родного города, как и город обходился без него.

Но если Москве не было никакого дела до удальца, то Василька все чаще била кистенем тоска: внезапно нахлынет, вызывая душевную смуту, и нестерпимо захочется бросить все и прогуляться по знакомым улочкам, взойти на заборала, насладиться земными красотами, затем вдохнуть тепло родной избы, пройтись по полузабытому подворью.

К удивлению Василька, первая после длительной размолвки встреча с Москвой оказалась обыденной. Город принял его равнодушно; он как бы жил своей жизнью и не встрепенулся, по-отечески не возрадовался, когда узнал былого воспитанника. А может, не узнал вовсе либо сам воспитанник оказался суетливым, все торопился, не желая растравлять черствую душу.

Москва же обросла подворьями, расползлась вдоль реки и от реки. Кремник почернел и стал казаться ниже, лес подле посада поредел, попятился, и церквей заметно прибавилось, и монастыри обложили предградие, как ловцы медвежью берлогу.

Особенно прискорбной оказалась для Василька последняя встреча с Москвой. Лил нудный моросящий дождь. Было так сыро, грязно и мрачно, так горько на душе, оттого что почти в одночасье потерял и мать, и службишку, так не хотелось видеться с сестрой и выслушивать ее упреки за почившую в одиночестве мать, отвечать на огорчавшие расспросы знакомых и внимать их подчас равнодушным, сожалеющим речам, что он проехал через город, не остановившись.

А мать будто присутствовала на улочках Москвы. В каждой встречной пожилой женщине ему чудилась она, каждое знакомое подворье, церквушка напоминали о том, что она была, но отныне ее нет и никогда не будет. Оттого он не только еще острее ощущал потерю любящего и печалующего человека, но с душевной ноющей болью понимал, что оборвалась так мало ценимая связь с родиной, что теперь все будет в Москве не так, как ранее и как ему хотелось; останется память, но исчезнет уверенность, что он в Москве свой, что всегда найдется угол, где его накормят, обогреют и утешат и где он на миг может окунуться в безмятежную веселую сторонушку, величаемую детством.

Чувство огромной, невосполнимой потери до такой степени огорчало Василька, что он с трудом подавлял желание громко и протяжно завыть. Он проклинал себя за то, что не ценил матери и родного очага, он проклинал человеческое безжалостное существование, которое, повинуясь какому-то злому и мстительному наказу, гонит человека в жестокий иссушающий полон, именуемый одиночеством.

Глава 14

Бессонная ночь сказалась. Веки тяжелели и против воли закрывались; мысли поплыли, растворяясь и исчезая, словно лед в талой воде; шапка то и дело съезжала на лоб. Василько ехал в полудреме. Забытье менялось коротким пробуждением, удивленным взглядом мутных очей на медленно меняющуюся обстановку.

Помнит он подрагивающую шею и пофыркивание Буя, да изредка косящийся в его сторону сине-огненный лошадиный глаз, да искрящийся снег внизу и по сторонам.

Только подъезжая к городу, он смог осилить дремоту, так как спешился и натер лицо снегом.

Впереди показался холм, на котором угадывались очертания высоких стен и шатровых стрелен града. Он ехал по льду реки, но не той озорной и извилистой, что огибала его село, а многоводной, широкой, несшей свои студеные струи в земли дальние, незнаемые и заветные.

Когда-то она казалась самой великой рекой на земле – он с обидой узнал, что Москва-река меньше Оки и Волги, и испытывал к ней такую же жалость, какую бы испытал, обнаружив давно забытую и когда-то любимую игрушку.

Там, где река изгибалась лукою, правый берег горбился, полз круто на тянувшиеся с полверсты вдоль реки горы. В их сторону Василько посматривал неприязненно. На горах находилось село Воробьево, вотчина самого лютого его недруга, Воробья. Слева от Василька лежала низмень, вдававшаяся большой лукой в реку и простиравшаяся до самой Москвы. Летом на ней зеленели и источали томное благоухание поемные луга. Паслись на тех лугах скот да табуны коней. Сейчас же здесь белая пустыня. Снега сравняли берег и реку, их пронизывали людские и звериные следы.

Василько съехал с русла реки и направил коня по наезженной санной колее, пересекавшей низмень и бежавшей к городу. Чем ближе Василько подъезжал к Москве, тем больше она открывала его взору свое чрево.

Посад облепил вершину холма. Со стороны казалось, что посадские подворья силились скинуть в реку Кремник, дабы самим взобраться на холм и усесться на престоле в тишине и прохладе. Только лезли дворишки вразнобой, нестройно и, потонув в снегах, обессилев, завязли накрепко, удивляя сторонний взгляд великим безнарядьем: кто притих у подножия холма, кто – на его склоне, а кто совсем оплошал и замер в одиночестве, холодными ветрами обдуваемый, колкими снегами заметаемый.

Думалось, что город спит, разморенный вечным и однообразным унынием природы, и Василька встретит тихое, равнодушное царство. Но навстречу показался воз. Возница так закутался в кожух, что Василько едва различил его бородку и малиновый кончик носа. Его заиндевелая кобылка, увидя Буя, замедлила ход, но тут же от окрика седока спохватилась и побежала, обдав Буя и Василька снежной пылью.

Вскоре показалось первое подворье: утонувший в сугробах тын, устремившийся к небесам журавль, крытая толстой снеговой шапкой крыша избы. Потом – следующий двор, затем – третий, а там – малая, будто игрушечная, церквушка, уместившаяся под сиротливым и оголенным дубом. Пошли гулять по сторонам кривые и тесные улочки, голые пустыри и наглухо отгородившиеся от мирских соблазнов монастыри.

Шедший впереди низкорослый посадский, услышав топот и храп Буя, испуганно метнулся с дороги. Увязнув по пояс в снегу, он поспешно стащил с головы шапку, настороженно взглянул на Василька и призадумался: нужно или не нужно кланяться неизвестному всаднику? Порешил – не надобно. Он уже сделал движение, чтобы надеть шапку, но напоследок остерегся и остался в памяти Василька простоволосым, с занесенной над головой рукой.

Морозный воздух прорезал колокольный звон, вспугнув и подняв в небеса воронье. Над круто изгибающимся монастырским тыном показалась стена Кремника и более не исчезала из виду. Улочки стали оживленней и грязней, послышался приглушенный гул торжища, запахло дымом, смолой и навозом. За поворотом перед Васильком открылся торг.

Василько прикрыл очи, настолько ему показались непривычными людская круговерть, смешение ярких цветов, то воркующий, то пронизывающий и настораживающий шум. Он даже немного растерялся, с сожалением вспомнив, как ранее бодрило его многолюдье.

Василько спешился и некоторое время ходил по торгу не столько в поисках нужного товара, сколько заново впитывая звуки, дух и видения большого города. Постепенно он ощутил отличие от виденного и слышанного им ранее на торгах. Чего-то не хватало на московском торгу, чего-то привычного, отсутствие которого сразу же бросалось в глаза. Не было веселья: визгливых звуков гудков, бодрящего буя бубна, разудалых и насмешливых ряженых скоморохов.

Горожане выглядели озабоченными. В том, что они говорили и делали, чувствовалось покорное ожидание грядущей беды, которая будто затаилась в окрестных лесах и ждала своего часа.

У полок и лавок с житом, другими съестными припасами было людно. Василько, любопытства ради, приценился и узнал, что кадь ржи стоила аж десять гривен. Он прикинул, сколько крестьяне привезут ему на Рождество жита, рыбы, битой птицы и другого съестного припаса, сколько он сможет того припаса продать, и подивился возможному немалому прибытку.

Его дважды останавливали и торговали коня. Василько сначала отмахнулся, а в другой раз зло выругался.

Чем более он ходил по торгу, тем больше смущался из-за того, что каменья, драгоценности и иную блестящую рухлядь никто не продавал. «Это тебе не Владимир, это – Москва. Здесь славных и сильных мужей мало, а без них каменья и серьги никому не нужны. Ищи-ищи, раз обещал! – подгонял себя Василько, чувствуя, что начинает уставать от томительного хождения и гневаться на Янку. – Она, может, с Пургасом милуется, а я…»

Подле храма Параскевы Пятницы Василько увидел литейщика, продававшего нательные кресты, и, решив, что там, где предлагают кресты, могут продавать серьги, бусы или обручи, поспешил к храму. И впрямь, неподалеку от литейщика он заметил косматого мужа в нагольном кожухе, который держал в зубах серьги, и ощутил радостное возбуждение и лихорадочное нетерпение.

Серьги были делом рук искусного затейника. На серебряные колечки тот умелец нанизал бусины из скани и зерни. Представив, как Янка обрадуется такому подарку, Василько купил серьги не торгуясь.

Одно дело было сделано. Пора ехать к сестре. Сестра жила на Подоле. Чтобы добраться до ее подворья, нужно было обогнуть ров и стену Кремника с напольной стороны.

Василько взобрался на коня и направил его ко рву. Ехал не спеша, посматривая на покрытые инеем стены и ров. Казался тот ров глубины безмерной, а вал и стены – высоки и круты. Васильку отчего-то подумалось, что сейчас эта тяжелая сосновая громада с заборалами и стрельницами начнет с треском и скрежетанием заваливаться и мгновенно придавит его. Оттого он ощутил облегчение, когда стена, вал и ров круто повернули направо и побежали вдоль Москвы-реки к запертому льдами руслу Неглинной.

Перед ним открылся вид на реку и на плоское полое Заречье. Между рекой и градом высился серый шатровый верх храма, вокруг которого лепились посадские дворы. То был Подол – родное гнездовье Василька.

Когда у Василька спрашивали, есть ли у него братья и сестры, он морщился и сквозь зубы отвечал: «Сестра!» Если он встречал женку властную, упрямую, крикливую, то завсегда вспоминал о сестре, и все восставало в нем против коварного женского племени, помышлявшего, как бы при помощи кривляния и лукавства подмять под себя гожих и удалых молодцев.

С чего случилось размирие между ним и сестрой? Может, с того, что Матрена, так звали сестру, раздраженная громогласным и непрерывным плачем пеленочного Василька, заткнула его рот тряпицей – не подоспей вовремя мать, уже посиневший Василько наверняка бы задохнулся.

В детстве они грызлись между собой, как кошка с собакой. Матрена считала, что отец и мать безмерно балуют Василька, а ее обделяют вниманием, и потому сердилась на брата. Василько же николико сестры не боялся, перечить ей вошло у него в привычку. Брань и котора были частыми гостями в семье. Бились брат и сестра отчаянно, таскали друг друга за вихры, царапались и даже метали чем ни попадя.

Соседи, слыша те лихие свары, сокрушенно предрекали: «Сотворится меж Матреной и Васильком душегубство!» Они не знали, что были меж братом и сестрой мирные дни, не видели, как обстирывала Матрена меньшого братца, рассказывала ему байки, лепила пузатых снежных баб. Но стоило обидчивой сестре вновь почувствовать, что родители без меры потворствуют брату, вражда начиналась сызнова.

Занятый думами о сестре, Василько не тотчас приметил родной двор. Сначала он равнодушно обозрел его постройки, отметив, что вот еще один незнакомый двор объявился, но тут же его взгляд сделался беспокойным, и он почувствовал, как плотный ком подступил к горлу и защипало очи. Все в нем напряглось и стало подвластно одной мысли.

Он спешился и как завороженный направился к воротам родной обители. Буй постоял немного, пожевал влажными губами снег и покорно зашагал вслед за Васильком. Будто не сам Василько шел к воротам, а кто-то другой, еще не испорченный лживыми людскими обычаями, не познавший обид и глумления, не согрешивший. Какая-то сила гнала его, заставляя не замечать сторонних звуков, не досадовать на набившийся в сапоги снег, забыть о Буе и о нелегкой встрече с сестрой. Двор манил, глаза искали приметы детства.

«Неужто это моя березка?» – изумился Василько, подойдя к одиноко высившейся подле тына березе. Давным-давно он посадил на этом месте тонкий и хрупкий саженец. И выросла береза, стоит все на том же месте, летом листвой шелестит, злую Матрену ублажая, зимой спит, сладкие сны источая, и все ждет своего часа: то ли быть ей порубленной, то ли на корню погнить либо поломаться от шалых ветров. О чем только мыслит она? Какие предчувствия томят ее? Или по-иному, чем люди, мыслит древо? А Василька кидает судьбишка, как березовый лист в ненастье: то поднимет ввысь, то бросит оземь, то давай крутить так, что улетают прочь добрые мысли и полонят печаль, смятение и злоба.

Сирые, скованные ледяной скорлупой ветви древа покачнулись от дуновения ветра, услаждая слух Василька приглушенным нежным перезвоном. Васильку почудилось, что так березка привечает его.

Вот и ворота, крытые двускатной крышей; к воротам примыкает тын. Тын – новый, собранный из заостренных лесин, еще не утративших елового духа. На их гладко ошкуренной, едва утратившей молочную белизну поверхности застыли золотистые подтеки смолы. Среди свежих лесин выделялись несколько темно-серых кольев. Василько, проваливаясь по колено в снег, подошел к ним. Усеянные частой и мелкой сетью трещинок, поливаемые дождем, иссушаемые солнцем, продуваемые ветром, они высохли, подгнили, помрачнели. Это все, что осталось от старого тына. Верно, к ним прикасалась когда-то трепетная и чистая ручонка Василька.

Как хотелось сейчас Васильку повернуть вспять время и оказаться в ребячестве: привычно стоять, прислонившись к тыну, и невесело помышлять о том, что опять ослушался матери, не пришел ко двору вовремя и потому ждет его наказание. Ему тогда мнилось, что он есть самый разнесчастный человек на белом свете; как он тогда завидовал товарищам, которым не дают таких суровых наказов, и желал поскорее стать большим, сильным и свободным.

Василько вырос, дослужился до свободы, но с какой бы радостью поменял свою вотчину на миг беспечного солнечного детства.

Глава 15

«Пожаловал, наконец! Али тебя выгнали в шею из златоверхих теремов?» – услышал Василько знакомый голос. Подле открытой калитки стояла в накинутом на плечи кожухе сестра и смотрела на него так же насмешливо, с укоризной, как и в былое время его детства.

Она заметно постарела со времени их последней встречи. Под поблекшими усталыми очами обозначились мягкие припухлости, мелкие и частые морщины проступали над верхней губой – из повоя, плотно обтягивающего голову Матрены, выбилась вьющаяся и тронутая сединой прядь волос.

В то же время ее лицо напомнило Васильку родителей. Особенно бросался в глаза укрупнившийся подбородок с глубокой ямочкой. Такой подбородок был у матери, и Васильку сделалось грустно и жалко родителей, сестру и себя. Захотелось повиниться перед Матреной, молвить ей слово ласковое, но обида за насмешливые и укоризненные речи заглушила расслабляющие и нежные чувства. Он решил не принимать близко к сердцу ее колкость, не вспоминать о прежних обидах, держать себя отнюдь не робко и веселым бодрым словом гасить недовольство сестры.

– Не рада гостю, сестрица! – бойко рек Василько. – Ты бы меня проводила, за стол усадила, досыта накормила, а затем и порасспрашивала.

– Приехал незвано, и за то тебя корми и пои! – уколола Матрена.

Она вызывающе резко повернулась и вошла во двор, не закрыв за собой калитку.

Василько последовал за сестрой, ведя на поводу Буя. Буй с трудом протиснулся в узкую калитку; конь совсем присмирел, почувствовав недобрый прием. Откуда ни возьмись налетел пес; шерсть дыбом, лает зло, до похрипа и в то же время вертится у ног Матрены, побаивается пришлого и его коня.

– Пошел вон, псина!.. Пошел! – замахала рукой на него Матрена. Пес отскочил в сторону, сел на задние лапы, из его утробы доносилось негодующее урчание.

– Так и будешь, сестрица, держать братца на дворе? – подал глас Василько, оглядываясь.

– Заходи уж, – будто через силу буркнула Матрена.

После морозной свежести спертый, прокопченный и застоявшийся воздух в избе показался неприятен Васильку.

– Ну и дух у вас тяжек! – пожаловался он.

– Коли противно, иди прочь!

Васильку сейчас не до задирок сестры, он осматривал избу и испытывал разочарование. Внутренность избы и вся обстановка в ней мало напоминали множество раз снившиеся хоромы его детства. Все в избе будто стояло на прежнем месте, и крыша так же круто уходила ввысь, и половицы издавали под ногами поскрипывание, но все было по-другому, казалось чуждым и источало удручавшее равнодушие.

Изба была ниже и тесней прежней, его милой избы; печь поставили устьем не к двери, как ранее, а к противоположной двери стене; и стол оказался новым, еще не утратившим древесной белизны. Только одна лавка была ему знакома – он с содроганием увидел на ней отметины, сделанные им когда-то ножиком баловства ради, и изумился, что уже нет в животе родителей, а лавка стоит себе и стоит, напоминая своим постоянством о зыбкости человеческого бытия.

– Ты бы хоть перекрестился! Не в конюшню пришел, – съязвила сестра. Василько поспешно снял шапку и перекрестился.

– Кожух-то сними да с сапогов снег обмети, – проворчала Матрена и недовольно заметила после того, как Василько, раздевшись, обметал веником сапоги перед дверью: – Мог бы на предмостье выйти. Убирай за тобой потом!

От таких придирок Василько уже хотел вспылить, но в последний миг сдержался: «Погожу, но коли еще будет допекать, обзову непотребным словом и уеду. Только меня здесь и видели!»

Он сел за стол под образом. Матрена недовольно поморщилась. Уголья от лучины тонули в кадке с водой со злобным шипением.

– Зачем пожаловал? – спросила сестра. Она стояла посередине избы, прижав к животу и груди шапку, кожух и пояс с сумой Василька.

«Сейчас серебро из сумы посыплется», – испугался Василько. Он хотел о том предупредить сестру и еще попросить ее накормить и напоить Буя, но вместо этого выпалил:

– Хочу с тобой совет держать!

– Какой? – изумленно спросила Матрена. Она бросила, будто ворох сена, рухлядь Василька на лавку и уселась за стол напротив брата.

– Ожениться хочу! – нехотя выдавил из себя Василько.

– На ком? – Матрена замерла в ожидании ответа, приоткрыв рот и наклонившись в сторону брата.

Васильку расхотелось исповедаться от такого неприкрытого любопытства.

– Что же ты молчишь? – не терпелось Матрене. Она даже забыла о своей великой обиде на брата за почившую в одиночестве мать.

«Поймет или не поймет?..» – мучился Василько. Он подумал, что предполагаемая женитьба невыгодна сестре, являющейся пока прямой его наследницей; случись с ним худое, конечно, не все село, но кое-что из его именьица непременно перейдет к Матрене.

– На Янке, рабе моей! – выпалил он и удивился нелепости своего желания. Матрена молчала. Василько занервничал, стал перекладывать руки со стола на колени, с колен на лавку.

– Господи! – Матрена всплеснула руками. – Где это видано, чтобы господин на собственной рабе оженился.

В ее словах было столько изумления и осуждения, что Васильку стало не по себе, и он робко попросил:

– Только не сказывай никому.

– Не скажу! – небрежно и отвлеченно заверила сестра.

Странное желание брата показалось ей таким неожиданным и неразумным, что она не могла усидеть на месте. Встала из-за стола и подошла к печи. У печи обернулась и, потрясая руками, принялась вразумлять:

– Помысли сам, что тогда о тебе добрые люди скажут. Скажут: совсем ополоумел Василько. Принесет раба в твои хоромы срам велик! Да над тобой вся Москва изгаляться будет. Не моги этого делать! Вот тебе весь мой сказ!

Каждое ее слово больно ранило Василька. Он ощущал, как в душе нарастают стыд и недовольство собой, раздражение на сестру и желание немедленно отъехать со двора, забыть и этот тягостный разговор, и поездку в город, и свои сокровенные помыслы.

А Матрене нет дела до мучений брата:

– Я-то думала, хоть ты и бирюк, а все же володетель, у самого князя владимирского сидел в думцах; соседям про тебя все уши прожужжала: мол, вот каков у меня братец! А тебя куда понесло? Что я скажу людям? Ведь через твою женитьбу на меня, на чад моих какая поруха ляжет!

Вся она здесь, не переменилась, все норовит попользоваться слабиной, дабы пригнуть, прибрать мужское племя под свое бабье крыло. Совсем взбеленилась, плетет невесть что:

– Я твоей сучке-то очи повыцарапаю, косы повыдергиваю! Пусть знает свое место!

– Ты ведаешь, что речешь? – вскипел Василько. – Не суй нос в чужие дела! Без тебя как-нибудь сгадаю, что мне с рабой делать!

– Зачем кричишь на меня! Не я ли о тебе печаловалась? – пробормотала опешившая Матрена.

Но осознание того, что она находится в своей избе и кричит на нее младший брат, которому она когда-то вытирала нос, придало ей уверенности. Опять, как много лет назад, в избе поднялась свара. Как в старину, Матрена потянулась к печи за ухватом, а Васильку захотелось нырнуть под стол. И кто знает, чем бы закончилось очередное размирье, если бы в избу не вошли муж Матрены Савва и ее сын Оницифор.

Глава 16

Изба наполнилась хладом, многим топтанием и приветственными возгласами вошедших. Василько почувствовал себя неловко, будто он в отсутствие добродушного Саввы и его сына сотворил в избе донельзя гадкое. Срам гнал его со двора, и Василько стал порываться к отъезду. Но шурин и племянник так горячо упрашивали его заночевать, особо упирая на разыгравшуюся метель, что Василько заколебался. Когда же к ним неохотно присоединилась еще дувшаяся Матрена: «Зачем гордыню кажешь? Оставайся, не у чужих людей ноченьку скоротаешь!», он согласился погостевать до утра.

На дворе и взаправду мело, и как мело. С посвистом, подвыванием и стоном носился над землей ветер. Он срывал полегшие снега, наметал свежие сугробы, засыпал хоромишки по самые крыши, пугал честной народ и животину.

Слушая то оплакивающий, то угрожающий посвист ветра, Василько испытывал удовлетворение, что надежно укрыт от непогоды, что сидит в тепле, сытый и хмельной, в окружении близких людей, и что его конь накормлен. Ему было приятственно слышать неторопливую рассудительную речь Саввы, наблюдать за заметно смущавшимся Оницифором – даже ссора с Матреной позабылась.

Савва – невысок и сухощав. Его лицо с впалыми щеками, вздернутым носом и курчавившейся свалявшейся бородкой казалось привычным, простым. Портили только крупные потемневшие, росшие вкривь и вкось зубы. Но стоило Савве обстоятельно, с подкупающим участием заговорить, добродушно улыбнуться, как он начинал завораживать спокойной рассудительностью и степенностью – хотелось слушать и видеть его.

Василько помнил то время, когда Савва объявился на дворе. Он пришел издалека, из опустошенной половцами и усобицами Черниговщины, сказался дальним отцовским сородичем и стал поживать в семье, помогая отцу плотничать и удивляя всех непривычным аканьем. Юная Матрена поначалу посмеивалась над странным жильцом, но затем Василько стал примечать, что сестра при виде Саввы затихает и краснеет, а родители подолгу перешептываются между собой.

И вот смущенные, непривычно ярко разодетые Савва и Матрена сели в красном углу; перед ними – развеселые и хмельные гости, полупьяный отец, суетливая мать, и он, ошеломленный учинившейся кашей и множеством гостей, от которых стала тесной родная изба, шумом и громогласным пением, визгливым плясанием и тем, что Савва и Матрена, доселе никем не выделяемы, теперь возносимы и почитаемы. Он догадывался: в жизни Матрены и Саввы совершилась значимая и малопонятная ему перемена, будившая в нем воображение и множество смущающих вопросов.

– Ты, Василько, не тужи, что великий князь опалился на тебя. Дальше от князей – голова целей, – утешал гостя Савва.

– Что ему тужить, – вмешалась Матрена, – не изгой, не смерд какой-нибудь, а вотчинник!

Василько насторожился. Беседа, доселе состоявшая из воспоминаний и расспросов о былых знакомых, затронула его. Он не хотел, чтобы Матрена упомянула о его намерении жениться на рабе, и потому торопливо сказал:

– Как Оницифор-то подрос!

– Помощник добрый мой! Знатный плотник из него выйдет, – охотно откликнулся Савва, любовно посматривая на зардевшегося сына, который сидел напротив отца и Василька подле матери.

– Ты не сглазь, не сглазь! – прикрикнула на мужа Матрена. – Сколько раз я тебя просила: не гневи Бога неуемной похвальбой! От твоих слов либо Оницифор возгордится сверх меры, либо беду накличешь. И так троих схоронила…

– Видишь, Оницифор, как мне от матери досталось, – примирительно рек Савва. Было заметно, что он доволен сыном. И Василька занимал племянник. Он часто вглядывался в чистое, еще по-детски нежное лицо Оницифора, в его угловатую, только-только начинавшую вбирать мужскую твердь фигуру и завидовал этой еще не испорченной людьми юности.

– Дядя, верно ли молвят на торгу, что какие-то татары промышляют Рязанскую землю? – сказал окрыленный вниманием Оницифор. Юноша давно порывался спросить дядю о ратях и походах, но его робкие попытки заглушали своими речами родители, и к тому же не хотелось показаться невежливым. Решившись, он заговорил не о том, о чем желал, а о том, что слышал не один раз на торгу и на улочках.

Оницифор, сам того не ведая, затронул такую весть, какую взрослые знали, считали ее недоброй и старались не думать и не говорить о ней.

– Что же это мы, как малые чада, заболтались, а о злой вести забыли? – всполошилась Матрена. – Уже какой рязанский гонец через город во Владимир скачет!.. Ты, заступница наша, Богородица, спаси и сохрани! – она перекрестилась на икону и плаксиво запричитала: – Спаси и сохрани чад моих, мужа и брата, и меня, грешную, убереги от горькой беды и лютой напасти!

Решив, что все необходимое для оберегания семейства она проделала, и потому немного успокоившись, Матрена обратилась к брату:

– Ох, и боязно мне, Васька! Чую, что не за горами лютое зло затаилось и в нашу сторонушку поглядывает. Бога гневить не буду, как Оницифор стал отцу помогать, так зажили мы в сытости. Корову, порося держим, а все неспокойно на душе. Иной раз забудешься за делами, отвлечешься, будто кто-то ударит тебя исподтишка рогатиной, всколыхнешься вся и призадумаешься: «Почему я так спокойна и смиренна? Почему не печалюсь? Ведь беда у ворот!» И что дивно: такое не только со мной, но и со многими случается. Не одна, не две товарки мне о том сказывали, – Матрена, сжав кулаки и положив их на грудь, обратила очи вверх. – И за какие грехи наказуешь нас, Господи?.. Не дай Бог пережить такое, какое мы пережили: и чад родных хоронили, и мор испытали, и глад, и пожары…

– Тяжко, тяжко живется христианам на белом свете! Горя много… – поддакнул жене Савва.

– Летом, думали, погорим, – продолжила Матрена. – Ударили темной ночью в колоколы, выскочили мы кто в чем во двор, а там зарево на полнеба. Кремник полыхает вовсю, огонь уже на посад перекинулся, а у нас, на Подоле, хоромы серебренника Анастасия задымились. Как свой двор уберегли – ума не приложу! Я, почитай, до самых белых мух спокойно спать не могла: только очи сомкну, как чудится колокольный звон.

А голод какой приключился три лета назад? Ты же помнишь, Васька, что тогда из-за дождя весь урожай на корню погнил. На торгу за кадь ржи просили двадцать гривен!

– Рассказывали, что новгородцы своих детей иноземцам даром отдавали, – перебил ее Савва.

– Не встревай! – поморщилась Матрена, махнув пренебрежительно на мужа рукой. – От такой кручины не только иноземным гостям, а самому дьяволу родимое чадо отдашь. У нас, на Москве, христиане бересту, мох и солому ели, всех собак и кошек извели; иные подворья совсем пустые стали. Как приду в хоромы, сердце заходится. Лежат чада по лавкам и есть просят. Однажды я не стерпела, дала детям нож и говорю: «Нет у меня хлеба. Вот вам нож, режьте меня да ешьте!» А мор какой великий был. Помнишь, Васька, как трупы валялись на улицах, на торгу и по путям? В иной избе даже подать воды болящему было некому. Сколько горя, сколько мук видели!.. Еще эти усобицы треклятые! Почитай, треть города не воротилась с Липицы, отца там тяжко изранили! Тут еще какие-то татары на нашу голову объявились, уже который год ползут о них страшные слухи. Верно о них глаголют? Может, это наговоры все? Может, нет их вовсе?

– Слышал я о тех татарах еще прошлым летом от болгарских людей, – ответил Василько.

– Откуда они объявились? – не унималась сестра.

– Сказывали, что из стран полуденных.

– Может, лукавили болгары? – спросила Матрена.

– Нет, – покачал головой Василько, – прибежали болгары на наши рубежи, гонимые татарами. И на Калке-реке те татары посекли русские полки.

– Если бы наговаривали, не кинулись бы спешно укреплять град, – молвил Савва. Но Матрена, которой так не хотелось верить, что где-то на рязанской украйне стоит неведомая рать, от которой Москве может быть разорение и погибель, ополчилась на мужа и брата:

– Полно вам пустое брехать! Делать вам нечего, вот и выдумали татар! Что степнякам делать в наших дремучих лесах? А коли пожалуют, знаем, как встретить незваных гостей!

Она вся подобралась, выпрямилась, расправила плечи; ее лицо приняло задиристый и непримиримый вид. Казалось, объявись сейчас у ворот Москвы татары, Матрена, не медля, побежит на ворога впереди удалой суздальской дружины. Глядя на сестру, Василько едва сдержал улыбку.

– Матрена верно глаголет: татары пожгут рязанские украйны да поворотят в степь, – решил он успокоить родственников.

Матрена и Савва так легко поверили ему, что Васильку показалось, будто они ждали от него именно таких слов.

Глава 17

Скрипнула дверь, пахнуло студеным, и донеслось завывание ветра.

– Дверь закрывай! – не оборачиваясь, раздраженно сказала сидевшая спиной к двери Матрена.

Василько увидел вошедшую в избу девочку в длинной, до пят, овчине. Она с виноватой поспешностью кинулась раздеваться. Но, заметив Василька, замерла. «Кто это сидит под образами?» – говорил ее изумленный взгляд.

Это была племянница Василька, Оленька. Он видел ее всего один раз, когда приезжал за матерью. Мать, покидая родной двор, более всего тужила, что длительное время не увидит внучку. «С кем же я поговорю всласть?» – печалилась она.

– Ты хоть с дядей поздоровайся! – попеняла дочери Матрена, все так же не оборачиваясь.

Олюшка, смущенно опустив головку, тихо поздоровалась.

– Олюшка, садись с нами вечерять, – пригласил Савва, отодвигаясь к Васильку и освобождая для дочери место за столом. – Ничего, ничего… сегодня можно, мы уже насытились, – молвил он в ответ на недовольное бурчание Матрены о том, что маленькой Олюшке не следует сидеть за одним столом со взрослыми.

Девочка робко присела на уступленное отцом место, ела медленно и немного, низко склонившись и не смея поднять очей. Она напоминала Васильку маленькую Матрену, только, пожалуй, Оленька была более худа и повыше росточком. Он отметил ее толстую длинную русую косу и хрупкие изящные пальчики.

– Каждый вечер ходит наша Олюшка на соседнее подворье к немощной Василисихе. Ты ее не знаешь: она после твоего отъезда поселилась на Подоле, – пояснил гостю Савва.

– Делать ей, бесстыжей, нечего! – возмутилась Матрена. – У Василисихи своих внуков полон двор, могли бы сами о ней попечаловаться. А все ты, старый пень! Это по твоему наущению девка меня мучает! – накинулась она на мужа.

– Измаялась я совсем! – пожаловалась Матрена Васильку. – Как стемнеет на дворе, так бежит девка к старухе. Одних кормов столько перетаскала.

– Не сердитуй, мать! – попытался успокоить жену Савва.

– Ты же сама Ольге брашну даешь! – защищал сестру Оницифор.

Только Олюшка не могла или не хотела подать голос. Она все ниже склонялась над столом. Матрена же совсем взъярилась. Ее лицо покрылось красными пятнами, голос срывался на крик.

– Ты зачем из дочери черницу сделал! – упрекала она мужа. – Ведомо ли тебе, что она возмечтала в черницы постричься?

– Полно сердитовать, Матрена: гость в избе, – молвил растерянно Савва.

– Ты за Васькой не отсидишься! Васька, – Матрена в запале ткнула пальцем в сторону помрачневшего Василька, – отъедет, и поминай как звали.

– Отчего меж вами учинилось такое несогласие? – спросил Василько, желая прервать разошедшуюся сестру.

Матрена, Савва и Оницифор принялись вразумлять Василька. Они говорили спешно, взволнованно, разом, и Василько никак не мог понять их. Но Матрена вскоре забила пылкостью и многоречивостью своих домочадцев.

– Приключилась на нашу беду с Василисихой лихоманка: ни встать, ни сесть, ни внятного слова сказать не в силах; все лежит, старая, и плачет. Тут еще ее сын, Гавша, чисто обезумел: велел жене и детям не кормить мать. Пусть, говорит, помирает; от нее, говорит, нам один разор… Разве тут не заболит сердце? Ведь человек же. Стала я тайком от Гавши старуху прикармливать. Только он со двора, я тут как тут: хлеба принесешь, кваса, слово доброе скажешь… Нечто ей, старухе, много нужно. Затем вижу, что недосуг мне (своих забот хватает), и стала Олюшку к Василисихе подсылать. Олюшке полюбилось печаловаться; только стемнеет на дворе, тянется девка к старухе.

– Нечто тебя объела старуха? – спросил Василько.

– Да разве съестного жаль? Только стала Олюшка усердно в церковь хаживать и о монашестве возмечтала. Добро бы была увечной, а то ведь чадо неразумное, белого света еще не видела. А ведомо ли тебе, Василий, какое у них там, в монастырях, греховное падение учиняется?

– Нет правды в твоих речах! – возмутилась Олюшка тоненьким подрагивающим голоском.

– Ты матери родной перечить! – закричала Матрена.

Она привстала и, перегнувшись над столом, шлепнула дочь по лбу. Оленька закрылась ручонками. Савва проворно вскочил, обогнул стол и встал за женой.

– Полно тебе гневаться, мать! – принялся успокаивать он Матрену, положа на ее плечи руки.

– Умаялась я с вами, – пожаловалась Матрена плаксиво. Она покорно села и зарыдала. Василько хорошо знал ее повадки. Сначала сестра будет громко вопить, затем перейдет на нудное и протяжное нытье.

Олюшка также заплакала. Но не так вызывающе шумно, как Матрена, а почти беззвучно, изредка всхлипывая. Слезы медленно катились по ее бескровному лицу, а влажные широко раскрытые очи смотрели на икону с такой мольбой, будто просили у нее вразумить мать.

Савва, не отходивший от жены, виновато развел руками, показывая Васильку, что удручен приключившимся размирьем и не ведает, как развести беду. Оницифору было стыдно перед гостем, жалко мать и сестру, и, не будь в избе Василька, он бы кинулся утешать обеих.

Василько же затосковал, оттого что не удалось насладиться очарованием временных лет. И изба оказалась другой, и двор был подновлен, и сама жизнь здесь текла своим устроением, в котором ему не было места.

Наконец Матрена истомилась и перестала плакать. Она вытерла влажное лицо ширинкой, вздохнула и сказала:

– Хватит кручиниться, пора и ко сну отходить.

Домочадцы оживились. Оницифор поднялся из-за стола и, набросивши на плечи кожух, вышел из избы. Олюшка молча, не поднимая лица, принялась убирать стол. Матрена копошилась подле лавок, стлала постели.

– Ты пиво не убирай! – наказал Савва дочери и, хитро подмигнув, предложил Васильку: – Допьем: негоже такое пиво на другой раз оставлять.

«А будет ли другой раз?» – отчего-то подумал Василько.

Глава 18

Спят по лавкам Матрена и дети, Савва и гость полуночничают, допивают кисловатое пиво.

– Одна беда с этими бабами, – жаловался Савва. – Сам посуди, Матрена – женка с норовом, а Ольга – упряма. Сойдутся: жена кричит, руками размахивает, дочь насупится и сидит молчком.

– Неужто, Савва, тебе дочери не жаль? Ведь в монахини девка собралась.

– Как не жаль… Может, подрастет, одумается.

– Я мыслил, что только у меня одного заботы и печали великие, – признался Василько.

– Каждому мнится, что его печали жирнее, чем у ближнего. А кто их взвешивал? Ты сейчас, верно, сидишь и думаешь: мне бы твои заботы, а я мыслю, что твои печали насупротив моих ничтожны. Истина же здесь в том, что твоя беда – это моя беда, а моя беда – твоя. Ведь ты, печалью удрученный, можешь меня в сердцах обидеть ни за что, ни про что, а я из-за кручины могу нечаянно тебе какую-нибудь пакость сотворить. Ставим мы сейчас заборала в Кремнике вместо погоревших летом; от тяжких дум сделаю я их худо, и, когда мы в осаду сядем (не дай Бог такому случиться!), заборала завалятся и придавят тебя. Так и всякий человече живет себе, хлеб жует и не помышляет, что кроме собственных забот лежат на нем все горести рода человеческого. Иному христианину дела нет, когда вдалеке горе лютое по земле бродит.

Глуп он, наш человече! Толика того горя непременно его коснется. Все мы связаны между собой незримыми цепями, и, если пойдет по земле гулять зло, всех затронет.

– Мудрено глаголешь, Савва. Нечто мне будет плохо, коли помре какой-нибудь посадский человече?

– А как же! Тот посадский мог быть пригожим умельцем, и текли на твое подворье изделия рук его. А нет его, оскудел ты.

– А если помрет мой недруг? Нечто будет мне худо?

– Может, и будет!.. Может, его кончина облегчения тебе не принесет. Он сеял против тебя козни, и ты тоже не сидел сложа руки, все думал, как бы того ворога извести. И так не одно лето… И вдруг не стало его! На душе у тебя так пусто станет, будто не супротивника лишился, а собинного друга потерял. Будешь ты даже иной раз его добрым словом вспоминать, потому что новый недруг у тебя объявится, сильнее и коварней прежнего. Ведь завистники всегда найдутся, а там, где зависть, там и свара.

Василько, вежества ради, согласно кивал головой, ощущая тупое безразличие, и мысленно просил Савву перестать высокоумничать. А Савве внимание гостя пришлось по душе, и он сказывал далее еще увлеченнее:

– Житье наше не сладкий сон, а мытарства. Мучается человече, все спешит куда-то, завидует, о свободе мечтает и не ведает, что прохлада и покой ему заповеданы, и, кто бы он ни был, будет томим муками и заботами удручен. Вот я, грешный, от многих трудов прибыток имею, и подворье мое не хуже, чем у добрых людей, а все же неспокойно на душе. Ведь царствует на земле зло, живет меж людьми кривда, а правда хоронится по закоулкам. В церкви христиане наслушаются заповедей Христовых, а затем все напрочь забывают. Намедни забили до смерти на торгу одного смерда; то ли шапку он вовремя перед боярином не заломил, то ли посмотрел косо. Так холопы боярские давай его лупить батогами. За что же такая кара? Чай, своего пса тот боярин не велел бы убивать. Как же, хоть пес, а все же мой! А смерда чего жалеть, их вона сколько по земле бродит. Ты много видел, поведай, отчего люди не могут жить без злобы и зависти?

– Не знаю.

– Кто только о том знает? – сокрушенно молвил Савва.

Василько пожал плечами. Он был далек от подобных раздумий; принимал мир таким, каков он есть, не задумываясь, отчего так много горя кругом, и стараясь не замечать страдания христиан. Он признавал зло только тогда, когда чувствовал на себе его смрадное дыхание.

Весь род человеческий, по думе Василька, делился на злых и добрых. Злые хотят ему плохого – их нужно остерегаться и побивать. Добрые желают ему благо – их надо привечать. Но все же на его веку встречались люди, от которых он познал добро, а затем зло. Великий князь Юрий лелеял его и был добр, а когда погнал прочь, сделался злым. Черные людишки, крестьяне, холопишки тоже делились на добрых и злых, только грань, разделявшая их пакость и благость, казалась размытой, а их деяния – ничтожными. Василько посчитал, что Савва вплелся не в свое дело.

Пиво кончилось. Василька потянуло в сон, сказывались бессонная ночь и не ближний путь до Москвы. Он хотел признаться Савве, что устал, но удержался. Больно пристально смотрел на него шурин, видимо, желал молвить что-то очень важное, но никак не мог придумать, как это лучше сделать.

– Ты, Василько, зла на меня не держи, – начал издалека Савва, – я тебя постарше и на своем веку многое повидал. Мне Матрена рассказала, отчего не поладили вы. Ты бы на нее не кручинился; сам знаешь, что у нее на уме, то на языке… Удивили меня несказанно ее речи. Многое я повидал и слыхал, но такого, чтобы господин поял в жены свою рабу, не слыхивал. Образумься, Василько! Примешь ты через свою женитьбу срам велик. Люба тебе девка – живи с ней, но не губи себя. Вспомни: кто на рабе оженится, тот сам холопом становится.

Ты ведь тогда у себя в холопах пребывать будешь!.. А коли дети пойдут? Благочестивые христиане ради своих чад животов не жалеют, а ты еще загодя обретешь их на многие туги и печали.

Горько было слышать Васильку такие речи. Правду рек Савва: осудят люди его женитьбу на рабе. Как это он ранее о том не подумал?

Василько вспомнил когда-то услышанную еще во Владимире байку. Какой-то князь, погнав от себя княгиню, взял в жены поповну и принял через то многие беды. Поповну вскоре показнили, а ее прижитого от князя сына согнали из стольного града на вечные скитания и лишения. Еще было горько Васильку сознавать, что о его сокровенных чувствах и помыслах узнали Матрена и Савва. Пойдет гулять по Москве стараниями болтливой Матрены изумляющая и порочащая его весть.

Сон как рукой сняло, Василько лежал на лавке, пребывая в раздумьях. Чем более он помышлял о намерении взять в жены Янку, тем более это желание казалось ему поспешным и неразумным. Янка была ему не ровня, и грязь на ней была. Савва, узнав, как она оказалась на подворье Василька, припомнил:

– Беда с этими женками! У нас, в приходском храме, поял дьячок в жены дочь сыромятника Ильи. Она возьми и не девкой окажись. Дьячку бы запереть накрепко свои уста, он все попу выложил. Выбили тотчас его из храма. Какое у прихожан почтение к церкви будет, коли дьячок так осрамился. Теперь бедствует, а молчал бы, был бы сыт.

«Как же все нелепо я задумал! Кругом красных девок, как белок в лесу, а я кого захотел в жены взять? Теперь какой срам принимаю, – кручинился Василько; подумал о купленном им вчера дорогом подарке: – Совсем я ополоумел! На кой ляд рабе такие серьги? Для нее что серебро, что стекло – все едино, – и мысленно обругал себя самыми последними словами. Досталось и Янке: – Сучка бесстыжая и лукавая! Ишь, захотела госпожой стать! Сейчас творит блуд с Пургасом и надо мной посмеивается. Ну ничего: я ей покажу серьги, я из нее дурь повыбью!»

Утром он не пожелал и лишнего часу остаться у сестры. Матрена и Савва стали упрашивать его погостить поболее.

– Сейчас баньку истопим, отдохнешь, а придут с работы Савва и Оницифор – дадим обед силен, соседей пригласим, – уговаривала Матрена.

– Куда поспешаешь? Чай, никуда не денется твое село, – вторил ей Савва. Василько чувствовал, что их слова шли не от сердца, а были произнесены приличия ради. Он и сам, хотя пригласил сродственников на Рождество в село и даже обещал прислать за ними сани, сознавал, что саней не пришлет и видеть их у себя ему будет не любо.

Его провожали до ворот всей семьей. Василько сел на коня и бросил прощальный взгляд на родных. Его поразила Олюшка, которая выделялась среди провожавших не столько тем, что стояла поодаль от них, не столько своей хрупкостью, сколько отразившимся на тонком лице состоянием души. Если на лице Матрены проскальзывало сквозь вежливую улыбку нетерпение: «Поскорее бы отъехал… Нужно мне печь топить и тесто месить», если взгляд Оницифора выражал восхищение молодецким видом дяди и желанием быть таким же сильным, если Савва, смущенно наклонив голову, бесцельно разгребал ногой снег, и было заметно, что он уже пребывает мысленно на заборалах с топором в руках и одновременно испытывает неловкость, потому что тяготится затянувшимися проводами и потому что ослабли казавшиеся ранее такими прочными родственные связи, то на лице Олюшки Василько заметил сострадание. Будто Олюшка видела то, что не дано видеть другим, и видения эти были прискорбны. От ее печального и участливого взгляда у Василька содрогнулось сердце. «Она так же одинока, как и я», – подумал он, и ему стало жалко девочку за обиды, нудную серую жизнь и душевное одиночество.

Он спешился, подошел к Олюшке. Девочка смутилась и даже чуть подалась назад. Василько достал из сумы серьги и вложил их в крохотную ручку племянницы. Серьге показались Олюшке непомерно тяжелыми и большими.

Глава 19

На дворе – Филиппово заговенье. Некрепкие в вере люди, что еще плохо в сердце Христа держат, а веруют в поганых идолов и преклоняются бесовским обычаям, знай себе трескают скоромное, коли оно есть в погребах, да над христианами посмеиваются: «Вы, мол, там, на одном горохе да толокне сидите нелепицы ради, а мы всласть себе потчеваемся!»

Народ же православный кряхтит, морщится, на отступников косо поглядывает, но пост соблюдает крепко и грозно, сухую трапезу квасом разбавляет и ждет пресветлое Рождество и мечтает на то Рождество так разговеться, чтобы не единое лето о том помнить, чтобы некрепкие в вере люди лопнули от зависти. И думает народ православный: «Ужо я потерплю немного, на том свете мне за такие муки с лихвой воздадут, а тем, кто пост не приемлет, над Христовым именем посмехается, натрут в аду рыло кипящей смолой!»

Филиппово заговенье не Великий пост: и рыбное можно ести, и с женами совокупляться не возбраняется, поп о том в церкви сказывал, краснея и заикаясь.

Но смущают недобрые слухи о брани на рязанской украйне, и если эти слухи на ус намотать да крепко подумать, то будто бы и впрямь буйствуют на Рязани неведомые и злые языцы, рекомые татарами. Слово-то какое прыгающее, скачущее. И никто не ведает, что у тех татар на уме; а ну как, попленив Рязань, на Москву пожалуют? Ишь, как лепшие и сильные всполошились, своих слуг и холопов загоняли: мечутся те слуги да холопы как угорелые меж златоверхих теремов на заиндевелых конях, пугают народ честной. Тут ухо востро держи! Чуть что, смекай: или в осаду садиться, либо в бега ударяться – да наперед помысли, как нажитое именьице приберечь.

Как назло, в конце заговенья зима лютая встала. Такую зиму и врагу не пожелаешь. От морозов деревья трещали, птицы падали на лету и стояла плотная белесая мгла, сквозь которую едва просматривалось куцее сжавшееся солнце. Уже не один и не два крестьянина обморозились. В такие лютые холода только в избе сидеть да у печи греться. Ишь, как дрова попискивают; ишь, как постреливают.

Думать думу о том, что делать, если объявится татарин, тягостно. Может, не совладают поганые с рязанцами? Рязань-то кичлива и задириста, даже Всеволод Большое Гнездо с нею ратился, пыжился не одно лето, мечтая подвести ее под свою тяжелую и властную руку, да так и не усмирил, сердечный, махнул на нее рукой и раздраженно молвил: «А ну ее, эту Рязань, к лешему! Пущай живет в гордыне своей во мраке и невежестве!»

А если осилят рязанцев татары? Что тогда? Степнякам в наших лесах делать нечего, тут им простора нет, везде льды и сугробы – ни лошадей прокормить, ни самому насытиться. Испокон веков, как Суздальская земля стоит, они по ней не хаживали. Рязань была и жгла, новгородцы – тож, смоляне баловали, а половцам и другим поганым здесь чистого пути никогда не было.

По возвращении из Москвы Василько и словом не обмолвился с рабой. Он сидел сиднем в горнице, читал Псалтырь днями напролет, на Пургаса косился. Янка же, увидев впервые возвратившегося Василька, вспыхнула вся, словно отблеск огня лег на ее пригожий лик, потупила очи, и ее рука легонько содрогнулась; а как прошел мимо нее Василько, ни здравия не пожелав, ни доброго слова не сказав, она привычным жестом поправила убрус и пошла прочь, опустив голову и покусывая в раздумье нижнюю губу.

Но с той поры зачастила в горницу: стены и полы протереть, брашну и питие поднести, со стола прибрать. Василько при ее появлении ни одобрения, ни укора не выказывал, но делал вид, что не замечает рабу.

И к Савелию Василько более не ездил, и на двор почти не выходил. Так ему надоела такая келейщина, что он в сердцах пожелал, чтобы на его двор кто-нибудь наехал нечаянно. Заблудится какой-либо добрый человек – приезжай, приходи без страха, будь желанным гостем, поведай, что слышал и видел. Он бы сам ударился в гостевание, но не мог на это решиться, потому что вел с Янкой исхитростную игру.

Уже на дороге из Москвы, когда запал ярости и слепой ревности стал испаряться, он решил наказать рабу за все его страдания и посрамления. «Надобно мне вести себя с нею так, будто она для меня никто: не примечать, доброго и худого слова ей не сказывать. Пущай помучается. А то занозистая какая, как смотрит горделиво. Да я таких занозистых сколько обламывал во городе да во Владимире… Сказывала, что ей другой люб, ничего, будет сохнуть по мне так, что беспокровна побежит туда, куда я ей укажу. А как мне Янка на шею бросится, ни о какой женитьбе с нею больше не молвить, даже наказать ей строго-настрого, чтобы те слова, которые я ей за полночь в поварне сказывал, из головы выкинула. А не забудет, я из нее дурь-то повыбью!» – решил Василько.

Он не мог представить, что раба может и не пожелать броситься ему на шею. «Такого быть не можно, – самодовольно думал он, – еще в стольном граде липли ко мне девки, как мухи на гречишный мед». Лишь одно смущало: «Как бы Пургас не подгадил?», но, представив лицо и тщедушную фигуру Пургаса и мысленно сравнив ее со своей богатырской статью, он напрочь отметал возможность того, что Пургас может опередить его.

Поначалу все шло как по маслу. Янка стала захаживать к нему в горницу, да несколько раз на дню; и вид у нее был завсегда печальный, и казалось Васильку, что ее глаза излучали мольбу: «Уж ты пожалел бы меня, рабу сирую! Истомилась я без тебя, вся высохла».

«То-то, – торжествовал про себя Василько, – не то еще будет!» – и делал задумчивое, далекое от мирских страстей лицо. Но, как Янка отвернется, он глаз с нее не сводил.

Одно настораживало. Приснился ему сон. Он сидит за столом, а на столе яства дивные разложены, и не терпится ему их попробовать, но гордыня обуяла. Слишком мнят о себе те яства: вот какие мы пахучие; ишь, какие мы румяные и упругие. Так пусть полежат, слегка поморщатся, немного навязчивый дух потеряют. Смотрит на них Василько и радуется, что терпелив и крепкодушен. Но постепенно овладевает им беспокойство: пока он любуется и кичится, те яства и собака есть не пожелает. И чем более смотрит Василько на стол, тем все сильнее досадует: на плодах уже румяны поблекли, иные из них сморщились и дух уже они источают не такой пригожий. Не выдержал Василько, принялся за яства, а они уже мягки, горьки и кислы.

Глава 20

Чернец пожаловал внезапно. Он стоял у раскрытой настежь двери горницы и добродушно, заискивающе улыбался из-за плеча Пургаса.

Его появление было таким неожиданным, что Василько растерялся. Он недоуменно воззрел на чернеца, затем вопросительно на Пургаса, будто молчаливо допытываясь у холопа: «Что скалишься, пес? Ты кого привел?», и только потом признал Федора.

Василько поднялся с конника и поспешил навстречу гостю. А поспешать-то ему было не надобно: чернец не князь, не боярин и не явился в окружении заносчивых и крутых слуг, а приплелся один как перст, да не ко времени, после обеда.

Чернец, подталкиваемый в спину Пургасом, вошел в горницу. Не дойдя до Василька, остановился и давай креститься на икону, кланяться земным поклоном.

Он был в ветхой овчине, в рясе и клобуке. Лицо, казалось, еще более потемнело и обветрилось, борода стала длинней и круче, чем ранее, клонила в сторону.

– Проходи, добрый человек! Садись за стол! – пригласил Василько, указывая на красный угол. Ему было неловко от того, что принимает гостя неуклюже и неумело, и слова, которые говорил, будто шли не от сердца.

Федор под образами сесть не захотел, он вообще не хотел садиться. Василько чуть ли не силком заставил его опуститься на конник. Сам же сел под образами, по-господски. Пургас поместился на ларе и не спускал глаз с занимательного гостя.

Чернец обвел взглядом горницу и одобрительно сказал:

– Ладная у тебя горенка, свет Василько! И тепла, и просторна, и без всяких нелепиц, кои только женской светлице пригожи.

От такой похвалы Васильку полегчало, исчезла скованность, и он почувствовал себя так, словно перед ним собинный друг, с которым не нужно кривить душой или злобствовать.

– Почему долго не шел? – спросил он.

– Разве от Савелия так запросто уйдешь? То конюшню поправь, то сена с пожни привези, то лес вали… Так вцепился, так вцепился, ну чисто паук! Я ему о том прямо сказал: «Не Савелием тебя надо называть, а пауком! Как паук сосешь ты из меня силушку». Не обиделся, засмеялся, – молвил Федор, беззлобно улыбаясь.

– Добрый крестьянин Савелий? – спросил Василько.

– Пригожий! – охотно подтвердил чернец. – Савелий крестьянин не худой, крепкий. Только есть у него червоточина, и она-то весь его дальнейший путь испортить может.

– Какая? – подивился Василько.

– Все норовит не прямиками идти, а околицами. Больно лукав. Иное дело прямо сделать можно, так нет, Савелий все хитрит, изворачивается, и невдомек ему, что не столько своим лукавством другим людям досаждает, сколько себе пакостит. Ведь если бы он делал все честь по чести, то и душу в чистоте сохранил, и христиан не обидел, и прибыток его стал больше. А то на свои лукавства Савелий тратит непомерную силушку. Сказал бы мне прямо: «Помоги, Федор, рабу божьему Савелию! Я тебя за то кормить и поить стану», нечто я бы упирался. Так нет, поил и кормил меня Савелий три дня и три ночи, а потом и речет: «Ты ел и пил мое, теперь помоги мне!» Да я бы и без угощения подсобил. И наказал крепко-таки Господь Савелия: настолько привык он лукавить, что нелепое орудьице сделать прямо не может, все норовить исхитрить. Так и тратит свою силушку впустую; а на старости лет встрепенется, хлопнет себя по лбу, спросит: «Что же я получил за свои лукавства?» и поймет, что ничегошеньки-то он не получил. Взвоет тогда Савелий почище лютого зверя от бессилия, от осознания, что уже нельзя поправить свою загубленную жизнь.

– Ты ему о том сказывал? – спросил Василько.

– А то как же. Только мои слова ему не по нраву пришлись. Да он и не понял меня, обиделся, засопел, затем возглаголал: «Ты-де пил и ел у меня так много, что тебе нужно еще мой двор убрать». Наверное, подумал, что я куны либо брашну просить буду. Эх, Савелий, Савелий! жаль мне тебя, бедный человече, – чернец вздохнул, перекрестился и негромко забормотал: – Прости его, Господи! По скудоумию своему Савелий грешит. Наставь его на путь истинный…

«С чего это он печалуется о Савелии?» – удивился Василько и спросил:

– Что тебе тот Савелий? Почему печалуешься о нем?

Федор улыбнулся своей прямодушной улыбкой, но его глаза были печальны. Он как бы не понимал, отчего Василько не дойдет своим умом до того, что так просто и ясно.

– Жалко мне Савелия, – сказал он тихо.

– Нечто Савелий тебе сродственник либо друг? Таких, как Савелий, на нашей земле тьма-тьмущая, и если каждого жалеть, души не хватит, – молвил Василько, пораженный этим странным ответом.

– Да ведь человек – божье создание! – ответил чернец. – Тут собаку пожалеешь, а человека сам Бог велел.

– Человек в грехе зародился, в грехе и помрет! – веско сказал Василько. – Сам дьявол того не помыслит, что человек сотворит прибытка ради!

– Есть правда в твоих речах, – охотно согласился чернец.

Василько только сейчас отметил и поразился, что еще ни разу не слышал от чернеца встречного и несогласного слова.

– Верно речешь, зол человек! – продолжил Федор. – Только если об этом все время думать, то умом помрачишься, хуже лютого зверя будешь и ни постом, ни молитвами, ни поклонами души не поправить. Да, зол человек! Но сколько добрых дел им сотворено, сколько мудрых Христовых словес по земле посеяно, сколько невиданных красот понаделано. Был я в Боголюбове и дивился деянию рук человеческих; а Златые врата во Владимире? Да что Златые врата? Что было на том месте, где сейчас твое подворье стоит, лес дремуч, комары да мошки, лютый зверь, вепрь, медведь косолапый, а человек пришел, выбрал место строевое и хоромы срубил, землю вспахал, жито посеял. Сидим мы в горнице, и тепло нам, и светло, и приятственно, а кто печь сложил? Кто свечу сотворил? Кто клеть срубил? Человече! Принесут нам питие, брашну, и будем мы вкушать, славя Христа, а кто рыбу поймал? Кто тесто месил? Пироги пек? Человече! Нечто злому человеку добрые дела ведомы? Зло токмо губить может… Нет, больше на белом свете добра! Господь, верно, радуется, видя деяния рук человеческих, верно думает: «Хорошо же я сотворил человека! Каким ладным да прытким оказался, каким крепкодушным стал!»

– А сказывают, что слаб человек, – не унимался Василько, – что жаден, охоч на многие пакости.

– Слаб человек? – изумился чернец. «Неужто согласится?» – Василько насторожился; он поймал себя на том, что перечит гостю озорства ради: «Ты такой многоречивый и глаголешь красиво, а я вот сейчас скажу встречное слово и посмотрю, как ты изловчишься».

– Верно молвишь! Только слаб человече в нелепицах, а в добрых делах упрям. Вот, крестьянишки твои жито сеют, растят, убирают, а нечто им неведомо, что в наших местах крестьянствовать заповедано: кругом леса и топи, летом в чащобу не ходи, потому что комар доймет, зверь загрызет, и тепла нам по крохам отпущено, иной раз дней пригожих и ясных по пальцам можно пересчитать. Нечто можно здесь крестьянствовать? Уж лепше бежать в теплые края, к Лукоморью, да нежиться на солнышке, поганым угождая. Так нет, наш человече самого Господа перехитрил. Господь ему снега, морозы и метели, а человече – в клеть и к печи; Господь – лето куцее, а человече работу скорую; Господь – дожди и ненастье, а человече пироги жует, квасок попивает. Нет, силен человек! По грехам моим кажется мне, что сам Господь его крепкодушию поражается и дивится, что уже иной раз и совладать с ним не может! Господи, прости меня грешного за негожие помыслы! – Федор принялся креститься.

– Это он со страха так… – сказал Василько. – Страх его заставляет орать, косить, лес валить. Человече всего боится: глада, стужи, грозы, побоев, сильных мира сего тоже страшится, Бога, дьявола… Потому и мечется по земле, да все с оглядкой, как бы не споткнуться, как бы не попасть под крутую руку владык, как бы Божий гнев на себя не навлечь! От страха он тебе не только в Боголюбовском храме полы озолотит, но разметает этот храм, да еще и Владимир в придачу.

Чернец с печалью и сожалением посмотрел на Василька. «Как же ты, мил-человек, ущерблен!» – будто говорил его взгляд.

А Васильку все нипочем: «Ловко я тебя поддел! А то пришел проповеди читать, думал, я все проглочу. Но я тоже божественных словес понабрался, не одну ноченьку за книгой скоротал».

Он недолго обольщался тем, что так мудрено осадил чернеца. Ему стало не по себе от мысли, что, вот, пришел к нему гость с открытым сердцем и чистой душой, поведал о том, что думал, и был тут же одернут. Пусть бы себе глаголел дальше, все потешил, рассеял скуку. И чего это он так сегодня взбеленился? Ведь намедни слушал Савву полночи, мог и сегодня послушать.

И еще Василько с недоумением заметил, что вдруг все принялись его поучать. Матрена поучала, Савва поучал, чернец тоже поучает. «Может, оттого я сейчас так резок?» – подумал он. Ему стало жалко чернеца и захотелось порушить затянувшееся молчание. Он задумался над тем, как это попригоже сделать, но чернец заговорил:

– Со страха… Но разве, держа в душе страх, можно поставить Софию Киевскую либо терем великокняжеский в Боголюбове? Со страху великих дел не сделаешь, ибо он душу пустошит, разум помрачает, торопит. Со страха красот не сотворишь, а содеешь все нелепо и криво. В одном ты прав: страх должен быть в душе у человека – страх перед Господом, страх за то, как бы душу свою не погубить!

– Как это? – машинально спросил Василько.

– Человече должен жить так, чтобы его помыслы и деяния были чисты, чтобы память о нем была добрая, чтобы чада его не терпели лихо за отцовские грехи, чтобы не мучили его в аду бесы. Вот чего должен опасаться человек… Тепло-то как у вас, я даже вспотел.

Только сейчас Василько подумал, что гость сколько времени сидит в горнице, а не кормлен, не поен. Он предложил Федору отобедать – гость замахал руками, принялся отнекиваться, ссылаясь на то, что уже потчевался и ничегошеньки ему не нужно, и он уже засиделся. Васильку едва удалось уговорить чернеца погостевать поболее и испить кваса. Он наказал Пургасу принести кваса да орехов в меду. Пургас вскоре принес кувшин кваса и орехов в глубокой резной чаше.

– Садись, испей с нами! – пригласил Василько к трапезе холопа и пояснил чернецу: – Он теперь у меня с ключом ходит.

Пока молча пили квас и ели орехи, Василько размышлял над словами чернеца. Наговорил, наворотил Федор такого, что не сразу его речи забудешь. Какой златоуст оказался, а с виду не скажешь… И молвит ладно, и будто в его словах есть правда. Много великих дел и небывалых красот сотворено человеком, и упрям он, и силен, и умен; верно, что, подгоняемый страхом, красот предивных не сотворишь; верно и то, что надо душу хранить от черных мыслей и злых деяний, – все это верно, но больно просто. С такими помыслами всласть не проживешь, до свободы не дослужишься, с такими помыслами только ходить по городам и весям, кормясь Христовым именем. Васильку они вредны, потому что с ними он враз село потеряет, да и голову заодно. Ведь ежели чернеца послушать – человека возлюбить надобно, а он, человече, кусается. Ты к нему с умилением, а он – с лукавством да засапожником, да еще потом за похвальбу примется: «Вот я каков: ловко и быстро облапошил да разбогател! – станет посмехаться и поносить: – Какой же мне простофиля-дурачина попался!» О Боге тот человече не вспомнит, лишь, будучи одной ногой в могиле, спохватится, примется грехи замаливать, побежит в монастырь, и ведь, особо если куны водятся, замолит, уйдет в иной мир с покойной душой. А там, на небесах, кто его знает, какая правда живет? Может, и впрямь путь в рай доступен только страждущим да совестливым, а может, как и на Руси, чтят там только сильных и славных.

– Куда путь держать далее думаешь? – спросил чернеца Василько.

– Да под гору, к Карпу.

– На что он тебе? – удивился Василько, знавший, что Карп – крестьянин негожий, пустой, болтливый, и сожалевший, что осенью дал ему вспоможение.

– Да я ведь у него уже третий день живу!

– Что ты у него забыл? – встрял в беседу Пургас.

Василько почувствовал себя так, как чувствует человек, внезапно нашедший вещицу, похожую на серебро, несказанно обрадовавшийся тому и затем обнаруживший, что то серебро не серебро, а так, пустая нелепица.

Он думал о чернеце высоко, а тот с кем сдружился… Да как он мог после курной избы Карпа взойти к нему в горницу? И если зашел, то не поучать, сидя за столом, чернецу нужно, а стоять подле двери и с трепетом внимать слову Василька. Что с ним поделать? Гнать прочь, лаять его отца и мать блудным позором было как-то неловко. Да и сам чернец, бесхитростно улыбаясь и взирая на Василька своими большими печальными очами, был похож на безгрешное дитя. Ну как его выбьешь со двора…

Василько выплеснул гнев на Пургаса:

– Ты, брех, сиди и молчи! Только встрянь в другой раз, живо на конюшню отправлю!

Холоп покраснел и потупил очи. Чернец понимающе улыбнулся и участливо похлопал по плечу сидевшего рядом Пургаса.

– Встретил я Карпа на дороге в село, – пояснил Федор. – Уж больно мне его вид пришелся не по нраву. Так топиться идут. Я нему: «Что стряслось?» Карп принялся сердитовать и меня бранить. Я, к такой брани привычный, выслушал его и говорю: «Ты мне свои беды поведай. Может, я помогу тебе». Карп успокоился и стал жаловаться, что забижают его, что скотина у него худа и больна, а избенка ветха и жена криклива. Говорю ему: «Пошли к тебе. Чем могу, тем и помогу». Приходим. Жена на Карпа покрикивает, а на меня косится, скотина худа и мычит, блеет, визжит, и крыша избенки прохудилась. Только смотрю, что скотина его в грязи обретается – как же ей не выть смертным воем, да крышу соломой поправить можно. «Давай, – говорю, – скотницу очистим от навоза и грязи, а завтра крышей займемся». И впрямь в один день скотницу почистили, на другой – крышу починили. Глядишь, посветлел Карп, и жена его помолодела, и чада их повеселели, и мне хорошо.

– Охота тебе с Карпом дружбу водить? – недовольно пробурчал Василько.

– Да человек ведь, – сказал чернец и виновато улыбнулся.

– Не любят на селе Карпа. Крестьянишко он ленивый и шаткий. Все бродит по селу да норовит стянуть, где плохо лежит, – объяснил причину своего недовольства Карпом Василько.

– Верно мыслишь, Василько, – охотно отозвался Федор, – Карп – крестьянин худой и потому терпит невзгоды. Только нет в том вины Карпа, а есть его беда, – заметив недоуменный и вопрошающий взгляд Василька, он увлеченно продолжил: – Карпу крестьянствовать не надобно. Орать, сеять, жать, косить – все это не для него. Бог ему другое предназначение дал.

– Какое? – не утерпел Пургас, он тут же закрыл рот руками и опасливо возрел на господина.

– Ему бы скоморошничать, ходить с ватагой по торгам, пирам, братчинам да честной народ потешать. Карп прямо о том не ведает, но смутно догадывается, что не своим делом занимается. Потому и зол, буен, нерадив; потому все из его рук валится.

– Почему ты так думаешь? – спросил слегка ошеломленный Василько. Ему никогда не приходило в голову, что Карп плох, потому что занимается не тем делом, которым ему следовало заниматься.

– Думаю я, что каждому человеку Господь особое предназначение дает. Одному должно князем быть, другому – боярином, третьему – крестьянствовать, четвертому плотничать. Счастлив тот, кто Божье предназначение исполнит и принесет христианам много добра. Только не каждому удается найти в себе Божью искру. Нелегкое это дело. Иные всю жизнь маются…

– Отчего? – прервал чернеца Василько.

– Тут причины разные: кто из-за лени, кто из-за робости, кто – по грехам своим. Многие и не ищут, живут абы как, лишь бы свою утробу набить; сами горемычны и вокруг себя лихо сеют.

– А чтобы князем быть, надо тоже Божий дар иметь? – спросил Василько.

– А то как же… Нечто мало у нас неразумных князей? Все наши беды из-за них. У нас же князьями становятся не по голове, а от рождения. То, верно, слабоумные люди придумали себе на потребу. Ты у Господа попытай: быть ли княженку честным и грозным государем? Еще в младенчестве крепко высмотри, каков его норов да ум. Тогда и смекай… А то насажали беспутных князей на свою шею и маются, не знают, куда от них подеваться. Ведь удел ему дай, дружину дай, злато-серебро, тиунов и доводчиков тоже дай… и пошло, поехало!

Чернец будто белены объелся. Очи побелели, и нервная дрожь потрясла крупные и влажные губы. Он будто нечаянно дотронулся до больного места и принялся поносить тех, кто когда-то нанес ему рану. Василько же насторожился. Как бы чернеца не подослали его владимирские недруги? Наговорит он сейчас крамольных слов, а затем донесет кому нужно, что Василько его речи слушал и поддакивал. Как на грех у чернеца послух имеется – Пургас.

– Негожие речи плетешь! – повысил голос Василько.

Чернец смущенно посмотрел на Василька, обиженно поджал губы и стал поглаживать бороду.

– А ты что сидишь? – накинулся Василько на Пургаса. – Ступай вон!

– Совсем ополоумел я, – повинился чернец, когда холоп вышел из горницы. Очи его сделались влажными.

Чернец засобирался. Пошли винительные речи, молитвы, поклоны – все спешно, раболепно и виновато; словно опомнился он и горько сожалел о сказанном.

Василько подумал, что плохо верится, что когда-то Федор был володетелем, удалым и хоробрым ратником, а если и был, то через сколько мук и бед надо пройти, дабы опуститься до такого унижения: быть захребетником у скаредного Савелия, у негожего Карпа. Ему сделалось грустно, потому что он ждал этого человека, надеялся услышать от чернеца о былых ратях, а на поверку перед ним предстал многоречивый, назойливый и никчемный монах.

Он сухо, едва заметным кивком головы простился с чернецом и старался поскорее забыть и о своем разочаровании, о том, что ходит по белу свету чернец с большими темными и печальными очами.

Но кроме разочарования еще что-то удручало Василька; он призадумался и понял, что завидует чернецу, который не только много знает, но и много мыслит, и уже построил, судя из его слов, простую и стройную правду человеческого бытия, старается жить по этой правде и потому кажется счастливым.

А он до правды не дошел, все бродят в голове нелепые мыслишки, и страх томит душу. Случись с ним беда – кто пожалеет, кто скажет доброе слово о нем? Никто! А о чернеце скажут; тот же Карп, жена и чада его, да и Савелий – все вознесут бродягу.

Глава 21

Наступил канун Рождества. Мороз спал. На дворе стало тихо, безмятежно. Иной раз падал снег, но как-то нехотя, словно раздумывая, а не прекратить ли ему это ленивое, никому не нужное падение. По ночам на чистом небе высыпали звезды. Они безучастно смотрели на притихшую землю. Иногда, то ли заметя на ее неровной и грешной поверхности занимательное, то ли от скуки, они перекликались между собой, но не дружно и весело, а вразнобой и неторопливо. Люди не слышали их, но видели их мерцание. Вряд ли кого завлекли забавы ночных светил. Да кому они нужны? Их сияние ничтожно, и тепла от них не дождешься.

Только Пургас, пробегая по двору, остановился, задрал голову и некоторое время смотрел на незаметный хоровод холодных и белых огней. Он ощутил непонятный зов с высоты и почувствовал на миг, что будто нет никого и ничего: ни села, ни снегов, ни лесов, ни постылого Василька, ни желанной Янки, ни других людей, ни даже земли под ногами – есть лишь звезды, и он, и бездонная манящая пустота. И надо же такому быть, он не испугался и даже пожелал проникнуть в эту темную загадочную синеву. Пургас отчего-то почувствовал, что ранее был в ее пугающе зовущих глубинах и она настойчиво просит его вновь окунуться в свои беспредельные просторы.

Не время Пургасу заниматься нелепицами. Земные хлопоты враз погнали наваждение – осталась в душе лишь легкая смута.

Пургас совсем забегался в последние дни. Задумал поп учинить братчину, но как лукав и корыстен… Казалось, сам задумал, сам и готовь, но поп свалил все на Василька, который сидит сиднем в горнице, доброго слова не скажет, все косится и рычит. И приходится Пургасу одному тянуть тяжелый и громоздкий воз, называемой братчиной.

Если бы он задумал ту братчину, хлопот бы не было, но тут не поймешь, кто должен собирать ячмень с крестьян, пиво варить, естьбу готовить… Староста Дрон сразу на попятную: «Я ту братчину не учинял, я о ней вовсе не слыхивал». Василько на попа кивает, поп на Василька. Вот и бегает Пургас между ними, как взбесившийся пес. Спасибо чернецу, с ним расшевелили тяжких на подъем крестьян: прикинули, кому ячмень сбирать, кому пиво варить, кому естьбу готовить…

С пивом особых хлопот не было. Старосту Дрона уломали-таки, велено ему с каждого крестьянина взять ячмень по силе. Чернец взялся пиво варить и в помощники себе запросил Карпа.

Чернец сидел безвылазно в старой мыльне и пиво варил да похвалялся, что пиво получилось крепким и пахучим. А вчера прибежала жена Карпа и ну рыдать безутешно, ну причитать, что ее муж который день в избе не появляется и даже ночует незнамо где, оттого стоит на подворье безделица (даже дров наколоть некому), и если бы не чернец, который каждое утро к ним на двор приходит и избу топит да еще ячмень приносит, то сгинула бы она и ее чада от хлада и бескормицы. Женка просила Пургаса вернуть мужа на родное подворье, ругала на чем свет стоит братчину и в придачу срамила треклятое мужское племя. Пургас погнал Карпа домой, а чернецу слегка попенял, что негоже растаскивать по дворам братское зерно.

Более варка пива не докучала Пургасу. Иной раз захаживал он в мыльню и то пиво пробовал, хвалил и рассказывал чернецу, какое пиво варили в славном граде Владимире. Однажды, возвращаясь с очередной пробы, упал и ушибся Пургас, затем всю ноченьку стонал и охал от боли под матерный лай лютого Василька.

С брашной тоже кое-как порешили. Крестьяне обязались курей дать, а Василько – баранов. Поп, по правде сказать, просил заколоть свинью, но как-то нерешительно, и свинью оставили в покое. Хлеба доверили печь Янке, а крестьяне привезли две кади муки, да Василько наказал, что если не хватит муки, то взять ее из господских запасов. С соленьями, сушью и прочей снедью поладили с Дроном почти без препон. Но потом пошло-поехало все вкривь и вкось.

Решили устроить братчину в церковном приделе. Поп бил себя в грудь, божился, что придел уберет, покропит его святой водой и ладаном окурит. Пургас ему поверил и ходил себе спокойно по селу, посвистывал да себя похваливал: «Какой же я пригожий ключник! Как ладно я братчину устроил! Вот сотворим братчину – пойду к Васильку просить дозволения ожениться на Янке».

До Рождества осталось всего ничего, как прибежал на гору Дрон. Сам трясется, простого слова вымолвить не в состоянии, рукой на храм показывает. Оказывается, пошел Дрон в придел, а там… Придел нетоплен, кругом сор, пыль, паутина, пол обвалился, но горше всего, что стоит в одном углу гроб с Анфимом-упокойником, а в другом – еще один упокойник в гробу лежит. Пургас сам в придел бегал и те гробы видел.

Принялись в борзе придел мыть, новые полы стелить. Пургас полсела на скорые работы согнал. Крестьяне и женки шли неохотно, в приделе крестились, смотрели с опаской на мрачневшие по углам гробы. С ними намучились: не знали, куда их подевать; и перед упокойниками срамно, и перед христианами совестно, но не на костях же пировать. Не один день Пургас с Дроном помышляли, кто бы взял те гробы на сохранение до красной весны; в конце концов упросили за хмельное пиво Карпа и иных сельских питухов предать тела усопших земле.

Поп смотрел на сборы со стороны, иногда в придел заходил и советовал, где столы и лавки поставить, Василька хулил при крестьянах: «Я давно ему сказывал, что пришла пора новый храм ставить!», а как узнал, что упокойников без его согласия захоронили, осерчал, грозил Пургасу и Дрону епитимьей и на свежих могилках читал молитвы и кадил.

Пургас доносил Васильку о негожих речах и великой безделице попа. «Что ты меня гробами пугаешь? – накинулся на него неблагодарный Василько. – Мне и без них тошно!» Ну как с таким злобным господином сотворить добрую братчину?

Вскоре учинилась иная замятия. Однажды Аглая, подбоченясь и ехидно скалясь, спросила Пургаса: «Придел-то невелик, поди все не уместимся… Али без женок хочешь учинить гостьбу толстотрапезную?» Пургас на такие ее речи подосадовал и отмахнулся: «Иди своей дорогой! Не мешай добрым людям в горячий и скорый канун!» Но на другой день уже другие женки стали досаждать его. И Пургас смутился. Знал, что во Владимире пировали без женок, но припоминал, что удалое гостевание учинялось и с женками.

Он был не прочь, чтобы на братчине и женки пребывали, он бы сел тогда подле Янки и все за локоток ее трогал, шептал ей на ушко любительные глаголы и в чару ее пива подливал, но придел и для мужей был тесен. «Как бы мне не осрамиться?» – испугался Пургас и побежал к Васильку. «Почто нелепицами своими отвлекаешь от глаголов божественных?» – пенял ему Василько и с укором тыкал пальцем в раскрытую книгу. Пургас пошел к Дрону. Староста сопел, закатывал очи и разводил руками: «Бес его знает: с женками или без них?.. – после длительного раздумья признался: – По мне лучше без них, шума меньше». Поп глаголал прямо и твердо: «Не можно женок на братчину пущать! Учинится тогда вертеп велик. Не моги этого делать!» Пургас покорно согласился, но пожаловался, что женки своими просьбами извели его вконец. «Иди с Богом, сын мой!» – ответил поп. «Бес с тобой!» – мысленно огрызнулся Пургас и пошел прочь.

Ему сделалось грустно. Не так он представлял свое ключевание. Вместо того чтобы повелевать, он сам повелеваем, и не только господином, но и попом, да и Дрон иной раз молвит с ним свысока. Пургасу захотелось напиться, и он направился в старую мыльню.

Глава 22

Уже перед дверью он услышал голос чернеца и разозлился, подумав, что Карп опять сидит в мыльне. Пургас в сердцах рванул на себя дверь, влетел в мыльню и застыл как вкопанный. Он увидел того, кого менее всего ожидал увидеть. На лавке сидел, широко расставив колени и склонив голову, сам Василько. В руке он держал деревянную чашу.

Василько поднял голову и лениво посмотрел на застывшего ключника. Подле Василька, на лавке, лежал его колпак – из-под распахнутого кожуха алела свитка. В мыльне было душно и влажно, в ноздри Пургаса бил приторно пьянящий пивной дух.

– Вот и Пургас пожаловал! – раздался голос чернеца. – Садись, испей с нами пивца.

Из мрака на тускло освещаемую одной свечой середину мыльни вышел улыбающийся чернец. Он был красен, влажные волосы на голове и бороде торчали по сторонам, невольно приковывая взгляд ключника. «Неужто презрел заговенье?» – подивился Пургас, потому что давно не видел чернеца хмельным.

– Что стоишь, как идол? Садись! – прикрикнул на холопа Василько.

Пургас поспешно опустился на скамью и принял из рук чернеца наполненный пивом ковшик. Он пил пиво маленькими глотками, посматривая то на Василька, то на Федора.

Чернец наблюдал за пьющими с видом человека, от души угощавшего товарищей и испытывавшего потому нескрываемое наслаждение.

«Какой бес принес его сюда?» – недоумевал Пургас, подразумевая Василька. Василько уже который день не покидал горницы, а тут приплелся в мыльню и запросто беседует с чернецом, которого недавно так одернул, что Федор бежал с горы без задних ног.

После недоброго гостевания чернеца Василько наказал Пургасу разузнать, впрямь ли тот живет у Карпа, и если живет, то сколько ден? «Живет чернец у Карпа, почитай, третий день. Мне о том Аглая и дьячок поведали», – сообщил господину Пургас. Василько на такие речи ключника призадумался, затем раздраженно отмахнулся, будто от мухи назойливой.

Пургас решил, что Василько или не терпит чернеца, или опасается его. Когда чернец стал варить пиво, он строго-настрого наказал Федору из мыльни не вылезать. «Не ровен час, попадешься на глаза господину», – пугал он покорно молчавшего чернеца.

– Слышал, Пургас, недобрую весть? – спросил Василько.

Пургас в другой раз изумился, потому что господин давно не обращался к нему так просто и без раздражения. Не успел он ответить, что ни плохих, ни хороших вестей не слыхивал, как Василько сообщил:

– Татары посекли рязанские полки и обложили Рязань кругом.

Пургас не тотчас определился, как ему отозваться на эту весть. Его более всего сейчас докучала братчина (вот о чем он сейчас говорил без умолку), а в Рязанской земле ему жалеть некого, он ту землю не видывал, да и слыхивал о ней редко.

– Поди, много рязанцев полегло! – вот и все, что смог вымолвить Пургас. Василько пытливо посмотрел на Пургаса: либо допытывался, прям ли Пургас, либо дивился непониманию холопом последствий той далекой рати.

– Испей с нами, Федор, пивца! – обратился он к чернецу.

– Не могу, свет Василько: пост на дворе! Настанет пресветлое Рождество – тогда и выпью добрую чашу, – заверил Федор.

Василько со стуком поставил чашу на лавку и, поднявшись, зашагал по мыльне. «Шалый он какой-то ныне», – отметил про себя Пургас. Если бы Василько кричал, срамил, раздражался, понятно, но было в поведении Василько что-то это новое, и потому Пургас невольно насторожился.

Василько остановился подле Пургаса, повесил голову и задумался.

– Не возьмут татары Рязани! – брякнул Пургас, не потому что был уверен в крепости рязанского града, а потому, что желал порушить установившуюся в мыльне и тяготившую его тишину.

– Вот и я говорю: Рязань – град обширный, зело крепкий, стены у него высокие, рвы глубокие, валы крутые. А подле града много оврагов, широких да обрывистых. Я в той Рязани бывал, – охотно и поспешно поддержал Пургаса чернец.

«Где тебя только не носило? – подивился про себя Пургас. – Даже в Рязани побывал».

– А я не был в Рязани, – с сожалением поведал Василько и обратился к Пургасу: – Ты не вздумай меня на братчине подле попа сажать. Чтобы сидел я за опричным столом, а попа усади вместе с крестьянами.

Пургас без промедления заверил господина, что опричный стол для него уже приготовлен. Пургас возрадовался, что Василько упомянул о братчине. Ему захотелось поведать о своих великих мытарствах, и он рассказал о желании посельских женок участвовать в трапезе и о том, что поп запрещает им быть на братчине.

– Поп упрям и неразумен, – сказал Василько. – В его деле женки – великая опора. Через то коварное племя он может все село, все деревеньки и починки видеть насквозь, знать, кто чем дышит, что сказывает и думает. А он, по своему неразумению, тех женок от себя отводит.

«Витиевато глаголет Василько», – подумал Пургас.

– Верно сказываешь, господин! – поддакнул чернец. – Через их болтливые языки поп до всего дознаться может.

– Делай и для женок стол обильный, – наказал Василько, – только не в приделе, а либо у Аглаи, в дворской избе, либо у дьячка. Будет поп упрямиться, скажешь ему, что я так велел. Пива-то у тебя, Федор, на женок хватит? Думается мне, что им пива поболее, чем крестьянам, потребуется. Он ведь сегодня, Пургас, великое дело сотворил: пиво сварил.

– Истину речешь, свет Василько! – воскликнул чернец. – Как плотник радуется, добрые хоромы срубив, как гончар доволен, нехудой кувшин слепив, как рыбак веселится, большую рыбу поймав, так и я, грешный, возрадовался несказанно. И доволен я, что пиво доброе вышло, и по нраву мне, что будет от моего пива христианам утешение… Вы сейчас моего пивца испили, а мне так хорошо стало. Хоть я худой и многогрешный, а все же и от меня польза имеется!

– Мели, Емеля… – с напускной грубостью молвил Василько; он опять сел на лавку и, взяв свою чашу, передал ее чернецу. – Налей-ка еще, Федор, для утешения души.

Федор выхватил из рук Василька чашу и поспешил к печи, подле которой стояли в ряд, как витязи на порубежье, бочонки с пивом. Поднося Васильку полную чашу, изогнулся весь в страстном желании угодить. Затем вырвал еще не опорожненный ковш у Пургаса, наполнил его и поднес холопу, да чуть ли не с поклоном. Сел между пьющими да посматривал на них, сладко жмурясь и растянув свои пухлые и чуть вывернутые губы в довольную ухмылку.

– Ума не приложу, кто на братчине будет питие и брашну на стол подавать? Ведь женкам в приделе быть заповедано, – поделился сомнениями Пургас.

– Так ты на это дело Павшиных чад. Нечто не донесут питие и брашну до придела? А в приделе и носить долго не нужно, два шага сделал и – стол, – предложил чернец.

– Негоже речешь, Федор, – возразил Василько. – Павшины чада от рождения досыта не ели. У них от сытного духа голова закружится. Да и непривычны они. Нет, не годятся те чада!

– Может, Аглаю попросить? – молвил задумчиво Пургас.

– Ты с этой братчиной совсем ополоумел! От Аглаи будет братчина не в братчину. Меня от одного ее вида тоска пробирает. Чтобы ноги той постылой Аглаи на братчине не было! – осердился Василько.

– Злообразна и многоречива Аглая, – согласился чернец.

– Ты у попа да у Дрона поспрашивай, – велел Василько Пургасу и возглаголил в сердцах: – Как же ты мне надоел с этой братчиной! Знал бы, что будет мне от нее такая кручина, никогда бы не пошел на поводу у попа!

«Заварили с попом кашу, а я расхлебывай!» – затосковал Пургас. Он припомнил, как спокойно жилось ему до кануна, подумал, что придется идти за советом к попу и к Дрону, и еще больше пригорюнился. «Эх, напьюсь!» – решил он и разом опорожнил ковш.

– Меня другое томит, – признался Василько. – Татары треклятые спокойно спать не дают. Как прошлым летом о них услышал, так до сих пор томлюсь. Чую: неспроста они засели подле рубежей наших… Из-за них-то погнали меня из Владимира. Федор, я тебе о том рассказывал?

– Нет.

– Выгнали меня из стольного града, аки пса шелудивого! – простодушно признался обычно скрытный Василько. – Великий князь погнал… Заспорил я с боярами, что негоже сидеть сложа руки да татар дожидаться, а надобно с князьями всей Русской земли замиряться и всем миром навалиться на татар. Великий князь сторону бояр принял да погнал меня.

«Ишь, приплел татар, – подумал Пургас. – Последний шпынь во Владимире знает, что тебя из-за девок выгнали».

– Ничего бы из твоей затеи путного не вышло, – сказал в раздумье чернец. – Нипочем наши князья не замирятся, а если и замирятся, то опять, как на Калке, распрю учинят; и сами свои худые головы сложат, и христиан под погибель подведут.

– Тогда сиди и жди, чтобы татары, как ягнят, нас перерезали! – пылко молвил Василько.

– Не знаю, что тебе и сказать, – сокрушался чернец.

– То-то! – Василько хлопнул себя по колену и чуть ли не вскричал: – Все так: только отметают, а спроси, что нужно делать, – руками разводят!

– Может, не пойдут татары на нашу землю? – робко спросил Пургас.

– Опять… – Василько поморщился. – Недавно я, родную сестру успокаивая, подумал: почему убеждаю ее, что татары не придут к Москве?.. А если придут?! Да знаете ли вы, что их доброхоты уже давно по нашим городам гуляют!

Он с удовлетворением посмотрел на вытянувшееся в недоумении лицо Пургаса, на помрачневшего чернеца. «Эка я вас!..» – читалось на его тронутом хмелем лице.

– Все может быть, – пробормотал чернец, – и доброхоты, и соглядатаи… Не ради пустой забавы они из-за Камня пришли.

– Может, те доброхоты не доброхоты вовсе? Может, тебе показалось? – осведомился вконец оробевший Пургас.

– Какое… на службишку к тем татарам зван, сулили посулы великие!

– Ты? – подивился Пургас.

– Я! – вскричал Василько.

Чтобы хоть как-то унять страх перед неведомыми и донельзя лютыми татарами, Пургас поднялся, прошел к бочонкам и зачерпнул ковшом пиво. Он уже воротился на прежнее место и хотел сесть, но Василько попросил:

– И мне налей!.. Свитку не замочи, – предупредил он, принимая из рук Пургаса чашу с пивом.

– После Пасхи уйду за Волгу либо в Новгород, – задумчиво сказал чернец.

– Тебе можно, у тебя всего добра, что ряса да клобук. А нам куда село девать, землю, смердов? За собой такой воз не потянешь, – отозвался Василько.

«Нужен ты мне больно со своим возом! Коли встанет рать, побегу вместе с Янкой в Новогород. Только меня здесь и видели!» – решился Пургас, но вслух предложил:

– Может, село продадим?

– Да кто его купит? И в лучшие времена на него никто не зарился, а ныне и подавно… Ты бы поведал, Федор, о татарах? И обличьем они каковы? И в какой вере живут? – спросил Василько.

– Как поймали мы татарина, – молвил чернец, – портища с него поснимали и увидели на нем крест. Да… висит на шее крест немал.

Еще видел я их послов. Поганье поганьем, бубны бьют, кострам кланяются! Мыслю я так, что у них всякий свою веру держит. Кто хочет верить во Христа – во Христа верует, кто хочет иную веру держать – держит иную.

– А обличьем каковы? – не унимался Василько. – Говорят: на половцев похожи.

– То зря говорят. Татары росточка небольшого, но крепки и широки (вот как Пургас), очи раскосы, ликом скуласты. Больно кони мне их полюбились. Густогривы, выносливы, малорослы. Мы, от татар бегавши, притомились, а поганым все нипочем: знай себе скачут, посвистывают и постреливают. На конях же сидят – дивно смотреть, будто с конем с самого рождения не расстаются. А стреляют-то как! На полном ходу за много сажень попадают. Думается мне, наконечники стрел у них ядом намазаны. Моему товарищу стрела ударила в руку, и упал он с коня бездыханный.

– А какие ратники татары? – спросил Василько.

– Ратники добрые, не хуже половцев. Изловили мы в степи израненного татарина. Он потерял коня и схоронился в кургане. Были с нами половцы, и принялись они его пытать. Что только те половцы с татарином не делали: кожу с живого снимали, пальцы рубили, огнями палили – допытывались, где стан татарский, сколько татар конных и оружных. Ничего пленный не сказал, только стонал и морщился, – так и посекли горемычного… Да что мы, свет Василько, на себя грусть-тоску кличем! Еще татарина не познав, кручинимся. Давай, господине, справим пресветлое Рождество Христово, а там уж… А до конца светлого праздника – прочь печали и невеселые думы! Выпейте, разлюбезные, пива да позабудьте о татарах. Не пожалуют – хорошо, а пожалуют – окажем им честь великую, разобьем вчистую их силушку. Пейте-пейте, соколики! А я за вас сегодня усердно помолюсь!..

– А у нас вчера такое учинилось, такое… – нашептывала на следующий день Аглая жене дьячка. – Василько с Пургасом и чернецом так напились, так напились… Василько лыка не вязал и даже, прости Господи, колпак утерял – насилу его Павша в горницу привел. А Пургас взобрался на яблоню и давай звать эту беспутницу Янку. Едва его сняли с древа. И это в Филиппово заговенье!

Глава 23

Как дождь, ожидаемый из свинцово-серых туч, давно затмивших солнце и обширный небосвод, все норовит провести людей – настойчиво напоминает о себе безликой серостью дня, оглушающей и настораживающей предненастной тишиной, неистовым птичьим хороводом, торопит кажущейся неумолимостью и расхолаживает бездеятельностью, чтобы, когда его уже притомились ждать, обильно полить мать сыру землю, так и Рождество свалилось на обитателей села как снег на голову.

К нему загодя готовились; сначала нехотя, с трудом отвыкая от полусонного зимнего бытия, затем с лихорадочной поспешностью, но все надеясь, что есть еще время и дела переделать, и дух перевести; когда осталась малая толика предрождественских хлопот, праздник уже настойчиво стучится в ворота.

Крестьяне ждали Рождество необычайно согласно. Село будто притихло в сладостном ожидании обильного и веселого пирования. В ночь на Рождество даже, видано ли дело, колядовать не стали. «Как бы не осерчал за коляды отец Варфоломей и не отложил братчину», – перешептывались женки. Староста Дрон и другие добрые старожильцы хмурились: негоже забывать древние обычаи, но как было любо насытиться в лихолетье; ведь какое лето оказывалось куцым и на солнце, и на жито, а тут еще балуют какие-то татары. Поэтому хотелось поделить ход времени до удалого пирования, где много места светлому ожиданию и предвкушению, и после братчины, где все неведомо, зыбко и грозно.

Как на грех, по селу пополз слух, что Савелий видел в лесу тех татар. Василько стал ополчаться и уже хотел посылать Пургаса в сторожу.

На утешение крестьянам Савелий сам-друг пожаловал к Рождеству в село. Поведал Савелий, что никаких татар он не видывал; волков видел, лося – тож, медведь-шатун к нему на подворье хаживал, бился о тын, потрясал воздух звериным рыком. Татар же подле его починка отродясь не бывало.

К Рождеству возили крестьяне на господский двор дань: жито, битую птицу, рыбу мороженую, полтьи бараньи, белок. Церковь обряжали. Была она одним столпом подперта, так еще два столпа к ней приставили, чтобы, не приведи Господи, не завалился храм во время службы.

Церковный сторож намалевал над входом в храм лик Богородицы. Или рука у сторожа нетверда была, или краски негожи, только Пургасу его творение не по нраву пришлось. Лик получился протягновенным, нос – покляпый и красный, очи – кривы и узки, бровей же совсем нетути. Пургасу даже показалось, что намалеванная Богородица походила немного на Аглаю. Поп от такого рвения сторожа радости не выказал; он бранился не единожды и однажды при Пургасе оттаскал его за бороду.

Аглая же долго смотрела на намалеванный лик, крестилась, кланялась. После ходила по селу величаво, с самодовольной и мечтательной улыбкой.

Глава 24

Василько проснулся на Рождество затемно. Сон его был крепок и безмятежен, и он поднялся с сожалением, что не удалось еще немного понежиться в постели. Но предчувствие, что с ним непременно должна случиться сегодня добрая и желанная перемена, гнало из горницы. Он умылся, коротко помолился, наспех оделся и вышел во двор.

Там царило беззвучие. Ночная синь услаждала око своей чистотой и глубиной, снежная целина навевала покой и уверенность в постоянстве существующего бытия, легкий морозец бодрил.

Василько вместе с Пургасом осмотрел конюшню, скотницу, побывал в погребе, заглянул в подклет… Нужно было осмотреть привезенные крестьянами дары, прикинуть, насколько хватит припасов для сытного проживания до красной весны, порешить, что можно продать, а что нужно прикупить.

То, что крестьяне привезли меньше, чем ожидалось, естьбы, мехов и других пожитков, не опечалило Василька. Он лишь спросил у Пургаса, хватит ли жита до Великого дня.

– Хватит, хватит! Даже останется… – заверил Пургас.

Он заметно нервничал, ибо был не так настойчив, принимая дары от крестьян, и уже придумал оправдание своей оплошки. «Из-за постылой братчины я корма недобрал», – такие слова готовился произнести Пургас, если бы Василько принялся бранить его.

Но Василько только спросил, что привез Савелий. Пургас насторожился. Привез Савелий лишь три бараньи шкуры, кадь соленых грибов и сестру свою, Ульку. Бормотал крестьянин, что совсем захудал, да все очи в сторону отводил.

– Привез Савелий баранов и грибов воз! – выпалил Пургас. Он хотел сообщить, что в село понаехала Улька, но промолчал. Больно неприветлив был с ней Василько, когда в последний раз у Савелия гостевали.

Василько удовлетворился тем, что Савелий прибыл с дарами. Допытываться, привез ли он Ульку, не хотелось; ему было неприятно не только видеть ее, но и слышать о ней. Он желал, чтобы в этот день никто и ничто не напоминали ему о собственных грехах.

Пока Василько осматривал хозяйство, забрезжил рассвет. Дружно проснулось непривычно многолюдное и принаряженное село. Сначала голоса крестьян робко и вразнобой прорезывали еще трепетную тишину, вызывая отчетливое и далеко разносящееся эхо, потом, нарастая и множась, забили скрип санных полозьев, топот лошадиных копыт и другие звуки, перекинулись через тын и пошли гулять подле мрачных стен хором Василька.

У Василька свои заботы. Нужно было обряжаться, да так, чтобы и чести не потерять, и смутить крестьян своим одеянием. Потому все лари в горнице были пораскрыты, портища из них повынуты; иные на полу валялись в великом небрежении, ногами пинаемые, другие, для великих выходов пригожие, сложены на лавку.

Василько не любил долгое и нудное обряжание, когда, надевши сорочку либо свитку или кожух, надо не один раз оборотиться, потрясти руками, пошевелиться, дабы почувствовать, не жмет ли где, не трет ли, ладно ли сидит. А перед тем как поодеть, необходимо хорошенько осмотреть портище: не обветшало ли, не пачкано ли, не пообтерлось ли. Иначе, не усмотрев на портах изъяна, выйдешь из хором гоголем и понесешь срам велик. Народишко-то ведь злопакостный, завистливый и насмешливый; он тебе втихую не подскажет, что кожух пообветшал либо сапог поизорвался; он твои порты в глаза хвалить будет, а про себя посмеиваться, шушукаться, пальцем в спину показывать и долго о твоем позоре не забудет. Потому обряжаться нужно было неспешно, с опаской.

Натягивал Василько на босы ноженьки меховые чулки.

Одевал на холщовую исподнюю сорочку другую сорочку – суконную, с узкими рукавами, расшитую узором травчатым по обшлагам рукавов, подолу и вороту.

Холщовые мятые ноговицы с пятном на колене Василько одел без промедления; другие ноговицы, уже из плотного крашенного в голубец сукна, сначала на свет смотрел – гожие были ноговицы…

После ноговиц примерял Василько свитку. Свитка была червленая, с пристегивающим ожерельем, с синими разводами на груди.

Подпоясывался Василько поясом кожаным с серебряными застежками и булавидными бляхами по окружью. К поясу были приторочены ножны – в них вложил Василько нож с резной рукоятью из самого рыбьего зуба.

С сапогами у Василька забот не было. Те сапоги по ноге сшиты, мягки, с носами загнутыми, из желтого сафьяна сделаны.

Кожух молодец напялил на себя уже впопыхах. Кожух крыт парчовым голубцом, куньим мехом подбит. В таком кожухе ни мечом помахать, ни на коня резво сесть; в нем только сидеть да отдуваться, париться под его тяжелым покровом. Дай волю Васильку, он бы этот кожух повыбросил, но деваться некуда.

– Посмотри! – сказал Василько Пургасу, надевши кожух и распрямившись.

Пургас усердно забегал вокруг господина. Он даже присел и осмотрел подол его кожуха, не поленился несколько раз провести ладонью по спине и груди Василька, как бы сор отряхая. От гожих господских портищ холопа затерзали обида и зависть. «У доброго господина слуги ходят в аксамите да в паволоке, а у нашего… – кручинился про себя Пургас. – Как разоделся, как залоснился, раздобрел-то как! А про меня забыл – хожу в холсте да в овчине. Поэтому Янка охладела ко мне. А нет, чтобы одарить меня доброй свиткой либо кожухом. Надобно мне хитростью обрести немалое именьице и бежать с Янкой в Новогород».

Зазвенел звонко, весело и призывно колокол. «Радуйтесь, христиане, радуйтесь! Сын Божий родился! Спешите в храм, помолитесь милостивому Христу и Богородице-заступнице нашей!» Этот колокольный звон напомнил Васильку малое чадо, которое бежит к матери с доброй вестью и, не в силах скрыть восторга, уже издали взахлеб и пронзительно источает призывные слова.

Василько надел шапку и вышел из горницы. Спускаясь по лестнице, старался придать лицу и телу величественный вид. Василько понимал, что сейчас его ждет испытание перед миром и он должен показаться лучше, чем есть, – то есть делать то, что он не умел делать, не желал и считал неразумным. Раздрай того, что он делал и чувствовал, постепенно вызывал у него скованность, неловкость и раздражение.

У крыльца его уже ждал Буй. Конь был также принаряжен: на спине попона из заморского сукна, седло – деревянное, низкое, бархатом обитое, на уздечке позвякивали медные витые колечки. Пургас помог Васильку взобраться на коня. Под тяжестью седока Буй даже присел немного. Он оборотил голову и недовольно воззрел на хозяина.

Василько ехал по двору медленно. Хотя старался держать голову и грудь прямо, но все косил очами в сторону дворской избы. Там, у предмостья, стояли рядком Аглая, чада ее и Янка. Да на господина дружно поглядывали.

Аглая, казалось, разглядывала не только лицо Василька, но старалась рассмотреть даже швы на его портищах, ловила каждое движение молодца, увиденное впитывала и накрепко запоминала.

Подъезжая к воротам, Василько заметил, что женки и чада согнулись в низком поклоне. Больше всех Васильку запомнилась девочка лет десяти в просторной и длинной овчине, полы которой лежали на снегу, и в плоской шапочке, которая была так велика, что нависала над переносицей, и девочка беспрерывно поправляла ее.

Она поклонилась загодя, ранее других, едва Василько пересек середину двора, но не застыла в согнутом положении, а все сгибалась и разгибалась так размашисто и часто, словно самозабвенно играла в придуманную взрослыми и увлекавшую ее игру. Резкие движения девочки и ее худоба, которую еще более выделяли мешковатость и громоздкость одеяния, невольно привлекли внимание и потешили Василька. Она напомнила своими движениями колокол, раскачиваемый неумелой рукой.

Василько едва сдержал улыбку, проезжая в ворота. Исчезла скованность, не насторожил оценивающий взгляд Аглаи, даже Янка не вызвала обычного прилива нежности и восхищения. Василько только отметил, что раба нарумянена.

Глава 25

От ворот Василькового подворья до храма рукой подать. Проехал двадцать сажень и вот оно, место досточтимое. Здесь когда-то было поганское капище и жгли костры, били животину, а иной раз человеческую душу приносили в жертву – взирали на такое поганство в своем равнодушном угрюмом молчании деревянные идолы. Потом срубили храм, верно обыденный, по обету, да подле – колоколенку и подворья церковного притча.

Даже в поганские времена это место не было таким оживленным. Открытая площадка перед храмом, убранная загодя от снега, была запружена людьми, лошадьми и санями. Только портили впечатление столбы, подпиравшие церковь; они привлекали, отвлекали, наводили на крамольные мысли о непрочности храма, а у некоторых – о нетвердости и зыбкости самой веры.

По мере того как Василько подъезжал к церкви, среди крестьян, заполнивших пространство перед храмом, установилось движение, которое бывает на воде от плывущей по ней лодки. Крестьяне принялись кланяться, и образовавшаяся среди них волна согнутых тел покатилась от Василька к церковной паперти.

Василько силился выглядеть грозным и недоступным, но, как на грех, в носу защекотало и захотелось чихнуть. Он пыжился, сжимал губы, задерживал дыхание, давил тот треклятый чих.

У храма Василько спешился и направился к дверям, низко опустив голову.

Едва заставил себя остановиться, поднять лицо и перекреститься на намалеванный лик Богородицы. Ему пришла в голову шальная мысль, что Богородица похожа на Аглаю, и это удивило, позабавило и немного отвлекло.

Из храма вышел поп с тожественно-недоступным лицом в тяжелом золоченом одеянии. Поп осенил Василька крестом, бормоча что-то себе под нос.

Василько же был не в состоянии свободно дышать, лишь глотал крупицами воздух и все ниже склонял покрасневшее натужное лицо. Выскочивший со стороны дьячок, возбужденно размахивая руками и благоговейно, с надрывом, выкрикивая похвалу Богородице, повел Василька на хоры. На лестнице, ведшей на хоры, Василько не выдержал и чихнул так громко, что дьячок вздрогнул и пригнулся.

Василько вступил на хоры бережливо, с замиранием сердца ожидая под ногами нарастающего скрежетания. Полы поскрипывали. Василько застыл, намереваясь не делать резких движений, дышать легонько и не облокачиваться о перила хоров.

Он был удручен тем, что не удалось до конца преподнести себя людям, как подобает. Наказал Господь неистовым чихом. «За что же такое?» – недоумевал Василько. Вспомнил, что, поднявшись с постели, помолился кое-как, и решил, что именно за это понес наказание.

Между тем храм был переполнен. Началась служба. Василько стал рассматривать молящихся. Он заметил, что мужи стояли по правую сторону, а женки находились на левой стороне храма. Сверху это разделение просматривалось явно: с одной стороны – обнаженные головы: седые, кудрявые, прилизанные и плешивые; с другой – хороводы повоев, более всего серых и светло-серых тонов, меховых плоских шапок – еще мелькнут озаренные свечами витые серьги, и тускло заблестит стекло на кокошниках. И всюду овчины да грубошерстные вотолы.

А поп, знай себе, сыплет словесами; и не поймешь, о чем говорит, сам уже вспотел и часто потрясает головой.

Однажды заспорил с ним Василько. Он настаивал, что в Велик день нужно ходить вокруг храма посолонь. Поп принялся перечить да понес такую ахинею, в такие дебри залез, что Василько затосковал. Он убедился, что поп малокнижен и упрям и спорить с ним бесполезно.

Внизу стали дружно кланяться. Спохватившись, Василько поспешно поклонился и перекрестился. Он подумал, что грешит, осуждая попа и забывая, ради кого христиане сотворили такое превеликое и пресветлое торжество. Тотчас в сознании отчетливо возникли ясли, усталая и счастливая Богородица, похожая на Янку; на ее руках лежал младенец с пухленькими багряными щечками, с влажными редкими волосиками на голове; он улыбался нежным ротиком, семенил ножками и сбивал с себя покрывало. С какой нежностью и любовью смотрела на свое дитя Богородица, как мило улыбалась она. Улыбалась и не ведала, какие муки ждали ее безгрешное чадо.

За что же показнили Христа? Ведь нестяжателем был, добро сеял, учил пригожему – и принял тяжкие муки. Может, потому с ним беда учинилась, что знал правду и хотел, чтобы другие жили по ней. А Богородица, верно, мечтала, каким свободным и счастливым будет ее сын, сколько добрых дел сотворит и как люди за то добро будут почитать его. Не ведала Пресвятая Дева, что уже охотятся за ее младенцем сильные и властные, что вина сына не в том, что он плох, а в том, что народился на белый свет.

«Так и мы, грешные, – размышлял Василько, – живем, мечемся, помышляем, замышляем и не ведаем, что уготованы нам многие напасти и печали; и не потому, что плохи, а потому что пребываем в этом немилосердном мире. А ведь как вольготно можно жить на матушке-земле. Разве мало ее? Тянется она неведомо куда, и конца-края ей нет, и стонет она без печалования и заботы, просит распахать ее. Разве мало корма? Да лес полон зверем, ягодами, грибами и медом, реки – рыбой. На всех хватит.

Казалось, живи в тишине, работай помаленьку и радуйся Божьей благодати, но бьем, посрамляем, обижаем, унижаем себе подобных; и Христос нам не в пример, только делаем вид, что преклоняемся ему… Зло сеется по земле, жадность и гордыня полонили христиан. И зачем ты только сотворил нас, Господи?».

И тут, как бы невзначай, в потаенных глубинах разума Василька возник странный и смущающий вопрос: «А зачем тебе, Господи, понадобилась наша земля? Для чего ты сотворил ее и вместе с ней человека? Зачем так терпеливо очищаешь наши души от скверны? Любой человече, что-либо задумав, цель имеет: или ради прибытка, либо ради гладного утоления, душевного бережения, – размышлял далее Василько. – В Божьих деяниях также должна быть цель. Либо недоступна она нашему пониманию, либо все наши правды – неправды, и главное на земле – та Божья неведомая истина. А может, прописана та истина в божественных книгах, только я о ней не слыхивал? Нужно Евангелие перечесть и у чернеца поспрашивать. А с попом о том беседовать не буду, потому что от беседы с ним ум помрачится… Отчего же Господь прямо ту истину не открыл людям? Чтобы ему устами Христа ее и поведать. Так, мол, и так… Спас же говорил людям, как нужно жить, чтобы попасть в царствие небесное… Но для чего Господу все это надо? Для чего он подвергает людей испытанию? Для чего просеивает их, удаляя недобрые души, как крестьянин – негожее зерно?.. Как бы Господь не покарал меня за дерзкие думы? Поди, смотрит сейчас на меня и гневается: «С чего этот ничтожный червь призадумался? Зачем посягает на то, что ему знать не стоит?», и сделает так, что полы подо мной разверзнутся – полечу я вниз в своем тяжком одеянии, сотворю ног и рук ломание, крик велик и добрым людям смятение. Господи, прости меня за дерзкие помыслы, не из-за гордыни помышляю, а по скудоумию».

Василько поднял голову – сверху, с самой вершины храма, на него был устремлен величественный и грозный взгляд намалеванного лика Господня. Этот отеческий упреждающий взор посеял в нем безотчетный и трепетный страх. Он так самозабвенно стал креститься, класть поклоны и шептать молитву, что не заметил, как закончилась служба.

Покидал храм со смешанным чувством раскаяния, тревоги и смущения. К нему подходили поп, дьячок, Пургас и что-то говорили, он отвечал невпопад, рассеянно. Тут-то и добил его чернец.

Федор догнал Василька подле придела и, отстранив шедшего рядом Пургаса, шепнул на ухо:

– Татары Рязань взяли!

«Вот она, Господи, твоя кара!» – ужаснулся Василько и застыл как вкопанный.

– Служка митрополичьего волостеля прибежал к попу из Москвы. Он еще с попом не виделся, но мне поведал, – объяснил чернец.

– Где он? – машинально спросил Василько, оглядываясь.

– В поповской избе сидит. А ты, господине, иди… – чернец слегка подтолкнул Василька.

Василько вошел вслед за попом в придел, но ему казалось, что это не он идет, а кто-то другой. Он же в одних мыслях. И тяжко ему, что в такой день помрачила душу недобрая весть; и не можется ему, оттого что там, за густыми лесами, за серым горизонтом, верно, затаилась его погибель; и мечется душа, хочет вырваться из удручающего тоскливого плена, ищет утешения… Но покорно следует Василько за попом.

Глава 26

Василько, ожидая, пока поп творил молитву и кропил освященной водой столы и лавки, все старался взять себя в руки и гнал прочь мрачные мысли.

Его взгляд бесцельно бродил по приделу, отмечая его чистоту, тесноту и принаряженность. Столы холстом покрыты, на столах расставлены блюда, солоницы и чаши; по стенам светцы воткнуты, и в тех светцах лучины горят.

Постепенно ощущение необычайности происходящего, предвкушение сытного и веселого пирования, отразившиеся на лицах крестьян, передались Васильку и загнали в самые потаенные душевные глубины смятение. Он будто немного поуспокоился. Когда же в придел вошла Янка, разносившая вместе с Аглаей горшки с курой, Васильку совсем полегчало. Глядя на рабу, не хотелось думать о плохом.

Женки клали куски кур в одно блюдо на двух едоков, а Васильку и попу – в опричное блюдо. Василько не спускал глаз с Янки, завидуя Пургасу и чернецу, которые были подле нее и запросто говорили с ней. Поэтому он даже немного замешкался с приглашением садиться за стол. Только уловив на лицах собравшихся нетерпение, почувствовав, как в приделе стало непривычно тихо, спохватился, сел на свое место и просил крестьян славить Христа.

Его опричный стол находился у дальней от двери стены, в торце другого, широкого и длинного, почти перегораживавшего придел на две половины стола. На середине большого стола стояла просфора, и поп объяснил Васильку, что она предназначена Богородице.

Поп сел по правую руку от Василька, но не за опричным, а за общим столом. К удивлению молодца, поп вчера поладил с Пургасом на том, чтобы брашну в придел носили Аглая и Янка.

То, что Янка будет присутствовать на братчине, так обрадовало и в то же время опечалило Василька, что он даже забыл о своем запрете присутствовать в приделе Аглае. По сердцу ему было, что Янка будет подле, но брала досада, что любоваться ею суждено не только ему.

Крестьяне рассаживались робко, с натугой и понуканием, словно не до конца уверовали, что трапеза приготовлена не только для Василька и его людей, но и для них, сирых. Большинство из них толпились у двери, вполголоса переговариваясь, переминаясь с ноги на ногу. Другие, кто посмелее и подобрее, проходили в голову большого стола и усаживались неподалеку от Василька.

Придел был нетоплен – сидели, стояли в шапках, овчинах, кожухах и сермягах. Василько, хотя надеялся на тепло громоздкого кожуха, почувствовал озноб. Но молодцу все нипочем – он только повел плечами и все искоса поглядывал на Янку.

Янка стояла у двери и что-то объясняла Аглае. На ней была зеленая телогрея с беличьей опушкой по обшлагам, надетая поверх синей сорочки; лицо туго обмотано повоем, а на голове – отороченная серым заячьим мехом шапочка.

К женкам подошел озабоченный Пургас и что-то сказал. Аглая и Янка направились к двери. Василько смотрел вслед удаляющейся Янке и чувствовал, что не хочет, чтобы она уходила, что без нее потускнеет придел, а собравшиеся в нем люди будут казаться ему невзрачными, постылыми. У двери Янка обернулась и с улыбкой посмотрела на него так, как будто догадывалась о его думах и молчаливо благодарила за них. Василько поднялся со скамьи, повинуясь охватившему его желанию следовать за ней, только в последний миг спохватился, мотнул головой, отгоняя наваждение, и снова сел на скамью.

– Твой зачин, господине! – пробасил сверху чернец, ставя на стол перед Васильком немалую мису с нарезанными ломтями хлеба и солоницу.

Василько непонимающе посмотрел на него, но тут же спохватился, напустил на себя важный вид, поднял руку, указывая жестом крестьянам, что пора определиться с местом и приступить к веселому пированию. Но, увидев вспыхнувшую в середине стола свару, замер и осуждающе усмехнулся.

Хотя крестьяне были далеки от нравов сильных и именитых, но обычаи пращуров соблюдали твердо. Они принялись из-за мест браниться: одни норовили сесть повыше, поближе к Васильку, другие считали, что первые садятся так не по праву, не по старине, занимают их место и потому наносят им великое бесчестие. Смешно было наблюдать Васильку, как смерды лаются из-за мест, но он бы несказанно удивился, если бы братчина началась без свары.

Споры зарождались вначале на ближнем от Василька конце большого стола и постепенно перемещались к его середине. Пургас резким и грубым окриком и чернец терпеливыми уговорами да добрым словом вначале гасили эти несогласия. Но затем приключился бой.

Карп нипочем не соглашался сесть ниже незнакомого молодого крестьянина; он был уверен, что тот занял его место в середине стола.

– Иди прочь с этого места! – распалился Карп, стоя за спиной сидевшего за столом и нагнувшегося над блюдом молодца.

Это был брат мужа Янки Нечай. Нечай восседал подле отца и был удручен, напуган этим внезапным наскоком. Но едва он сделал попытку уступить место, как отец, больно схватив костлявыми и жилистыми пальцами его за плечо, прохрипел: «Сиди!» и, оборотив свое сухое морщинистое лицо на Карпа, зло сверля его маленькими тусклыми глазками, сказал:

– Кто таков? Ты еще не народился, а я уже бородат был и на этой земле сидел.

– Я тебя на селе не видывал! Твоя земля к селу не тянет, и на братчину ты явился не зван! – отозвался Карп и, вконец обозлясь, ударил по спине Нечая.

Карп загодя к братчине готовился: и кожух-то жена чистила, и чернец ему новую, на меху шапку шил, и поднялся он сегодня спозаранок, и в храме стоял с почтением, промерз до косточки, и получил такой срам. Было еще Карпу обидно, что он пиво варил и Пургасу подсоблял. Если бы его место занял Дрон либо кто-нибудь из старожильцев, Карп вида бы не подал, но тут худой незнакомый крестьянишко. Многие досады переполняли Карпа, и он сунул кулак в ненавистное рыло старика.

– Ужо убивают! – завопил старик, согнувшись и схватившись за ушибленную щеку. Нечай вскочил со скамьи и ударил Карпа в лоб. Карп упал бы, если бы его не поддержал чернец. К ссорившимся подлетел Пургас и принялся ругать Нечая. Старик держался за щеку и громко скулил. Иные крестьяне посмеивались, другие смотрели на Карпа осуждающе, третьи нетерпеливо поглядывали на остывающую еду, поп хмурился, Василько ухмылялся в усы.

Чернец отвел поникшего Карпа на другую сторону стола и, попросив крестьян раздвинуться, усадил товарища за стол да, на зависть другим, принес ему опричное блюдо с курой. Карп некоторое время тер ушибленный лоб и зло косился на обидчика.

Пургас дал Нечаю звонкую затрещину, Нечай, как подрубленный, опустился на скамью, спиной к столу, и догадался оборотиться только тогда, когда отец нервно дернул его за рукав и что-то запальчиво и визгливо сказал.

Оживление, порожденное сварой, стало затихать. Пургас поспешил к Васильку с вестью, что крестьяне расселись, брашна разложена по блюдам и настал миг дать чистый путь веселому пированью.

Василько взял ломоть хлеба, обмакнул его в солоницу и подал попу – поп поднялся, взял хлеб, поклонился Васильку, крестьянам. Василько взял другой ломоть, обмакнул его в солоницу и передал Дрону – Дрон вышел из-за стола, хлебушек принял, кланялся Васильку до пола и крестьянам тоже кланялся. Василько не дремал: брал другой ломоть, солил его и отправлял крестьянину Копыте – Копыто выходил из-за стола и кланялся, кланялся…

Если вначале движения Василька были неторопливы, нарочито величавы, то затем он заспешил: не ждал, пока очередной крестьянин, откланявшись, сядет за стол, но сразу посылал хлеб другому пирующему. Рука его устала – соль, казалось, не только скопилась под ногтями, но даже проникла каким-то образом под сорочку и свербила под мышками.

Наконец самый захудалый крестьянин, сидевший внизу стола, откланялся. Поп сотворил молитву, миром восславили Христа, застучали по столу опорожненные чаши – пированье началось.

То ли крестьян смущало присутствие Василька, то ли пугал строгий поп, но братчина потекла невесело. Крестьяне сидели, как послушные и напуганные чада, ели медленно и молча, настороженно поглядывая во главу стола.

Поп, обглодав куру и выпив чашу пива, вышел из придела. «Служка волостеля из Москвы пришел», – объяснил он Васильку причину своего ухода. Василько, хотя и сделал вид, что опечалился, был доволен. Его тяготило присутствие Варфоломея. «От такого попа ни взору отрада, ни душе успокоение, – размышлял он, глядя на согнутую спину семенившего к двери попа. – А есть же на русской земле попы пригожие, сердобольные и разумные. Епископ владимирский Митрофан каков! И собой леп, и умен, и незлобив».

Стоило Варфоломею покинуть придел, как крестьяне стали оживать, вволю есть, много пить, вести шумные беседы, учинять смех, а иной раз и срамословие.

Василька же не столько занимали яства, сколько сами пировавшие. Его удивлял их резкий переход от настороженной скованности к почти безудержному веселию. Он поймал себя на мысли, что впервые видит этих людей не просящими и кающимися, не за тяжкими работами, и находил в их поведении много схожего с поведением знати.

Василька занимал старик, которого ударил Карп. Понеси он сам такое бесчестие – немедленно поквитался бы с обидчиком или покинул братчину. А старик знай себе трескает, низко склонившись над столом; ест быстро, неряшливо, ловко подхватывая ладонью выпадавшие из впалого рта крошки; изредка он поднимал лицо и, не переставая жевать, осуждающе смотрел на пирующих. Было заметно, что он быстро насытился и глотательные движения даются ему с трудом, но жадные и беспокойные глаза показывали, что он еще до братчины твердо решил съесть и выпить столько, сколько душа примет, и даже поболе того. Василько знал бояр великого князя, которые на пирах ели так же жадно и много, да вдобавок норовили унести домой золоченые ложки.

Павша о чем-то беседовал с соседом, которого звали Копыто. Давным-давно крестьянина ушибла лошадь и сломала, искривила нос, обезобразив лицо. Павша говорил беспрерывно, и в запале то и дело трогал собеседника за руку. Как не похож был этот улыбающийся краснобай на придавленного заботами и забитого Аглаей холопа.

Васильку захотелось узнать, о чем так увлеченно рассказывает придверник. Но из-за шума братчины не расслышал голоса Павши. «Копыто – собинный друг старосты Дрона, а староста себе на уме. Наговорит сейчас Павша обо мне нелестных слов, дойдут они до ушей Дрона, который, как знать, может донести их Воробью», – насторожился Василько и, подозвав чернеца, велел ему от себя поднести Павше пивца в глубокой и широкой братине. «От такой братины Павша враз потеряет охоту молоть языком», – злорадствовал про себя Василько.

Чернец наполнил пивом братину, поднес ее Павше и обозрел пировавших с таким видом, который внушал бы им, что необходимо всем замолчать и прислушаться. Дождавшись, когда шумное многоголосье сошло на нет, чернец строго посмотрел на привставшего Павшу и сказал, придавая голосу значимость:

– Жалует тебя господин хмельным пивом!

Павша был настолько поражен и напуган нечаянной милостью, что побелел, потом покраснел, и его лицо приняло глуповатое недоуменное выражение.

– Выйди из-за стола, – негромко подсказал чернец.

Павша поспешно, как бы извиняясь за неловкость, покинул стол и остановился напротив чернеца.

– Пей! – потребовал чернец, пряча в густую бороду улыбку.

Павша взял подрагивающими руками братину, поднес ее к губам и стал тянуть пивцо под завистливые взгляды крестьян. Пиво вскоре потеряло для него вкус, плотным комом встало в горле, вызвав пресыщение и удушье. Он хотел немного передохнуть и отнял братину ото рта, но чернец шепнул:

– Пей до дна.

Павша, искривившись, вновь приложился к братине. Последние глотки давались ему с таким заметным усилием, что он услышал, как кто-то с сожалением сказал: «Не допьет!» Но Павша все же допил пиво, довольно вытер усы и вопрошающе посмотрел на чернеца.

– Кланяйся! – зашипел на него чернец, сделав притворно-сердитое лицо.

Павша стал кланяться господину, чернецу, крестьянам, благодарил заплетающимся языком за великую честь. Откланявшись, он нетвердой походкой вернулся на свое место и, ощущая, как хмельная муть приливает в голову, подпер лицо рукой и тупо уставился на середь стола.

– Мы такого господина давно ждали! – завопил над ухом Василька староста Дрон. Василько даже слегка содрогнулся от такого рыка. Он все потешался над захмелевшим Павшей и мысленно похваливал себя за то, что и сам повеселился, и крестьян позабавил, и Павшу напоил.

Дрон высился над ним: стоял, чуть покачиваясь, держа в приподнятой руке полную чашу, и слащаво улыбался крупными засаленными губами.

– Эх, господин, надежа наша! Будь здрав и грозно держи правду на нашей земле, лихих людей наказуй, а мы тебе – верная подмога! – крикнул Дрон; он шумно вздохнул, и его без того могучая грудь сделалась больше и прогнулась колесом. – А ну, христиане, пей за здравие господина! – рыкнул староста напоследок.

Крестьяне поднялись с мест и стали метать Васильку добрые слова. Василько тяжело встал, снял шапку и, взяв из рук Дрона чашу, разом осушил ее, поднял и перевернул над головой, показывая этим, что чаша выпита до дна, поклонился и сел.

Наступило время полупирья. В придел вошли Пургас и Янка. Они принесли пироги. Янка вместе с чернецом стала разносить их по блюдам. Чернец держал поднос, на котором лежали горой, будто каменья на свеженасыпанном кургане, еще теплые, испускавшие едва приметный парок пироги. Янка, кладя пироги на блюда своими тонкими, точеными пальчиками, с улыбкой предлагала не побрезговать и попотчеваться печеным.

Янка чувствовала, что пирующие любуются ею. Ей нравилось быть на виду и хотелось, чтобы ее красу и молодость видели да ценили. Янке стало постепенно казаться, что она овладевает умами пирующих и затмила собой не только Пургаса, но даже Василька. Осознание собственного величия было так ей приятно, что она не задумывалась о том, как ничтожно мало времени отпущено ей, чтобы властвовать над людьми.

Одно ее смущало: присутствие на братчине тестя и Нечая. Когда она впервые увидела их, то одновременно душу ее помрачили волнение, злость и сокровенные воспоминания. Захотелось, чтобы тесть и Нечай позавидовали ей. «Вы думали сделать мне худо, так посмотрите, как сытно и спокойно мне здесь живется, как все любуются мной», – говорил ее насмешливый с лукавинкой взгляд.

Когда Янка угощала бывших сродственников пирогами, тесть, будто угадав ее мысли, недовольно отвернулся, а Нечай, ухватив ее за руку, молвил, почти касаясь сальными губами ее лица:

– Смотрю, округлилась ты и побелела. А Заяц не поехал, все на лавке лежит. Вот дуралей! Ты бы меня не забывала.

Янка неестественно громко рассмеялась, отбросила руку Нечая и пошла за чернецом, нарочито выпрямив спину и подняв высоко голову.

Еще смущало Янку присутствие Василька. Она не понимала его: то скоротечное признание, то зверские побои, то, когда она призадумалась над его обещанием и уже тешила себя надеждой, презрительное высокомерие.

«Что же с ним случилось во время поездки в Москву?» – спрашивала она себя и терялась в догадках. Но постепенно уверилась, что Василько не так равнодушен к ней, как хочет показать.

На братчине Янка несколько раз с вызовом посмотрела на него, игриво призывая решиться на то, что мысленно ждала и уже тяготилась его отсутствием. Отойдя от Нечая, Янка хотела еще раз взглянуть на Василька, но тут подошедший Пургас загородил господина. Он принялся расспрашивать, что делается в избе дьячка, в которой пировали женки, не перепились ли они, не вцепились ли между собой, старые обиды деля, не поносит ли его за глаза Аглая.

Пургас успел полаяться с Аглаей. Даже сегодня досадила зловредная баба. Они переругались, потому что Аглая настаивала подавать к столу сначала печеное, а затем жареное; Пургас же мыслил сначала порадовать крестьян жареным, а потом печеным. И ведь права оказалась скверная баба, оттого было Пургасу еще горше.

По мере того как время неумолимо несло Пургаса к братчине, душа его распалялась, и желание сделать сытное веселье заслонило все, что ранее владело душой и разумом холопа. Ему хотелось, чтобы крестьяне долго помнили братчину и славили его, учинителя такой незабываемой потехи.

С начала братчины Пургас будто летал над землей, но ссора с Аглаей охладила его пыл, а далее пошли одни печали. Как здесь радоваться, когда подняли чашу за здоровье господина, но многие пьют сидя, а иные, и того прискорбней, вовсе не пьют? Вместо того чтобы испить в меру, вкусить скромно, крестьяне аки псы голодные набросились на еду, все мигом сожрали, пометали обглоданные кости на пол да еще попрятали естьбу в запазухи и шапки.

А это что за шпынь с бубном выскочил из-за стола, руками замахал, ногами задрыгал, головой затряс? Уже подле него две девки, стервы рыжие, закружилися, заголосили пронзительно, словно их покололи нечаянно, и в скакание ударились. «Да это женки на братчину пожаловали. Ну как здесь не опечалиться господину и отцу Варфоломею? Надеялись они увидеть приличие, вежество, степенность, но где там… Такой сором! Такой сором!» – затосковал Пургас.

Васильку же нравилось это бесхитростное пированье. Зажигательное плясание забавляло и радовало тем, что увлеченные им крестьяне не мешают ему украдкой наблюдать за Янкой.

Она смешалась с пришедшими на братчину женками и, стоя в их окружении у ближайшего к двери края стола, наблюдала за плясавшими. Но каждый жест ее, поворот головы и особенно чарующая улыбка сразу выделяли ее среди женок. Даже то, что она иной раз срывалась с места, дабы помочь чернецу убрать со стола порожние блюда, поднести пировавшим пивцо, зажечь лучины, не принижало ее в глазах Василька, но еще больше красило; хотелось кинуться к ней и делать то, что она делала, и делать так же озорно, споро и весело, как она делала.

Чем более пьянел Василько, тем сильнее испытывал желание видеть рабу; взгляд его становился пристальнее, и сильнее брала за душу досада, что до сих пор не сблизился с ней. Ему сейчас непременно хотелось о чем-либо спросить Янку; он желал услышать ее мягкий голосок, увидеть предназначенную только ему улыбку рабы.

Василько был так увлечен своим желанием, что уже открыл рот, собираясь окликнуть Янку. Но здесь раба всплеснула руками, как бы забыла что-то, и вышла из придела. Василько выругался про себя и в который раз приложился к чаше.

Несмотря на то что братчина затягивалась, а на дворе потемнело, все яства были съедены, а пиво почти все было выпито, что многие крестьяне были пьяны, а некоторых уже вывели из придела под белы рученьки, что даже Пургас махнул на все рукой, быстро напился и сидел с отрешенным видом, что-то напевая вполголоса, никто и не думал расходиться. Крестьяне пили, пели, плясали, веселились, как могли. В приделе, думалось, навсегда утвердились многоголосый, топающий, дребезжащий шум плясания и глуховатые звуки бубна, сквозь которые иногда прорывалось грустное пение.

Глава 27

С улицы послышался нарастающий конский топот. Услышав его, Василько не насторожился. Ему сейчас было море по колено: хоть толпу татар подавай, хоть весь двор великого князя Владимирского, хоть всю челядь Воробья – всех разогнать готов.

Топот оборвался. Из-за двери послышалась чья-то громкая возбужденная речь. И на нее Василько не обратил внимания, занятый думами, как бы по обычаю сотворить доокончание братчины. Он видел, что повернуть братчину на проторенную еще пращурами колею будет нелегко. Слитный дух ее раскололся: одни плясание учинили и так отбивали лаптями, что под Васильком подпрыгивал пол; иные сидели за столом по двое, по трое да небылицы сказывали, а некоторые оказались нестойкими к деянию чернеца и бездыханно лежали под столом, под лавками и у стен. Павша, горемычный, так тот и вовсе на столе поуснул.

Улька уже несколько раз прошлась мимо Василька; поравнявшись с ним, непременно плечиком подернет, игриво посмотрит косившим оком и моргнет бесовским обычаем. Видя ее, Василько ощущал врожденный, пронзающий душу стыд. Отворачивался.

И всюду мелькали повои, паневы, кокошники и кички женок, которые подобно лукавому ворогу, изъездом ворвавшемуся в город, нагрянули нечаянно в придел, рассеялись в нем, разбрелись и давай безнаказанно властвовать, разметав стройные ряды мужей.

К вечеру в клети похолодало, сизый дым от горевших лучин становился плотнее и легким покрывалом медленно опускался над столом.

Шумно хлопнула дверь. В придел ворвался тугой студеный ветер, и вместе с ним – какие-то люди, по-хозяйски громко стуча ногами и переговариваясь. Их появление вначале только подивило Василька. В клеть то входили, то выходили крестьяне, но делали это без навязчивого шума. В полумраке Василько не заметил лица пришлых, только машинально отметил, что они ни статью, ни одеянием не походили на крестьян.

Пришлые входили в придел поочередно, не закрывая двери и выпуская едва тлевшее тепло. Василько уже собрался попенять чернецу за распахнутую дверь, но быстро угасавшая бормота братчины и испуганно попятившиеся от двери крестьяне вмиг согнали с него безмятежное хмельное состояние.

Он убедился, что произошло то, без чего редко обходилась любая братчина: в придел пожаловали незваные гости. Их было пятеро. Они стояли у двери и с издевкой посматривали на пирующих.

Притихшие крестьяне дружно и недоуменно оборотились на пришлых. Даже Павша поднял на миг заспанное и припухшее лицо, тут же опустил голову и, прижавшись щекой к столу и закрыв очи, зачмокал, по-детски сладко и часто.

– Что притихли? Али гостям не рады? – насмешливо спросил один из вошедших. Голос у него был низкий, хрипловатый.

Он не спеша прошел на середину придела. Василько смог получше разглядеть его. Пришлый был коротконог, круглолиц, безбород – из-под его распахнутого кожуха виднелся широкий пояс, на котором висели ножны с ножом. На рукоять ножа пришлый предусмотрительно положил руку.

– Гляньте-ка, гостям-то не рады, потчевать нас не собираются! – игриво обратился он к товарищам, затем высокомерно осмотрел сидевших и стоявших крестьян, пугающе быстро покраснел, нахмурился и, топнув ногой, закричал: – А ну, пошли прочь, смерды! – и тут же, скривив рот в слащавой улыбке, отчего его очи сделались уже и длиннее, а лицо как бы сплющилось, произнес, растягивая слова: – А гожим женкам уходить не следует! Мы с ними весело попируем!

– Пошли прочь! Хватит, напировались! – раздался со стороны пришлых еще один повелительный голос.

Придел огласился руганью, топотом, криками и женским визгом. Пришлые стали изгонять из придела крестьян, не выпуская молодых женок.

Васильку показалось, что в придел ворвался сильный вихрь, сорвал с места пировавших, закружил и понес к двери. Он увидел, что круглолицый направляется в его сторону, ступая нарочито медленно и переваливаясь с ноги на ногу. Его лицо, показавшееся Васильку издали молодым, было усеяно множеством мелких морщин, поражало припухлостью, отдавало желтизной и потому невольно изумляло и настораживало.

Круглолицый, подойдя сбоку к столу, за которым сидел Василько, нагнулся над ним так, что Василько почувствовал исходивший от чужака противный чесночный дух.

– Настал час свидеться! – ухмыляясь и показывая гнилые зубы, произнес круглолицый. – Почитай, с самого Покрова в селе сидишь, а личико в Воробьево не кажешь! Мы люди негордые, у великого князя в гриднице не пировали, решили сами к тебе пожаловать!

«Какое Воробьево? Чего он плетет?» – совсем потерялся Василько. Заметив смущение Василька, круглолицый опять сделал гневное лицо и закричал так громко, что у Василька защелкало в ушах:

– Иди прочь с этого места! Здесь будет сидеть господин мой – Мирослав Иванович!

«Сынок Воробья на братчину пожаловал», – догадался Василько. Пронзительный, истошный женский крик, заставивший Василька содрогнуться, раздался у дальнего края большого стола, и тотчас что-то тяжелое и большое упало с грохотанием на пол.

– Ивашко! – в другой раз закричала женка.

Круглолицый лениво обернулся на кричавшую, на миг задержал на ней свой равнодушный взгляд и вновь уставился на Василька.

Василько увидел, как там, у противоположной стены, за большим столом, скопление обезличенных сейчас для него людей внезапно с еще большей яростью зашумело, задергалось, заметалось, и ощутил такое же смущение, которое бы почувствовал, увидев, как сваленные в беспорядочную кучу деревья вдруг ожили, заголосили, ударились в площадную брань, пришли в хаотичное движение вокруг одного места, размахивая ветвями, толкаясь, отбрасывая и цепляя друг друга. В этой двигающейся куче виделось что-то дикое, дьявольское и мерзкое.

Круглолицый схватил Василька за локоть красными и пухлыми пальцами и потянул в сторону.

– Что молчишь, собачий сын! Или тебя кольнуть в одно место! – пригрозил он, вновь приняв свирепый вид.

«Будто со мною уже было ранее такое? Но где и когда?» – затосковал Василько, напрягая память.

Грубый окрик круглолицего вернул его к действительности:

– Ты оглох, что ли? А ну живо выметайся с этого места!

Круглолицый обнажил нож и угрожающе помахивал им перед лицом Василька, продолжая другой рукой тянуть его вбок. Василько заупрямился. Он понимал, что круглолицый ему не соперник (ранее он таких мужей одной рукой повергал наземь), но лезть прямо на обидчика не решался; тронешь круглолицего – враз набегут его товарищи…

Его взгляд метался по приделу, искал подмоги. Ни Пургаса, ни чернеца, ни крестьян поблизости не было. На другой же стороне придела все так же боролись, толкались, ругались и кричали. И не было сейчас людям, еще недавно славившим Василька, до него никакого дела.

И здесь Василько увидел Янку. Она стояла по левую руку от него, ближе к середине придела. Раба смотрела на статного молодца в черевчатом коротком кожухе и собольей шапке, находившегося подле нее и что-то говорившего ей. Ее бледное лицо, с чуть приоткрытым ртом и застывшим взглядом, выглядело напуганным.

«Янка, Янка! что же будет с тобой?» – ужаснулся Василько. Но здесь круглолицый так сильно дернул его за руку, что исчезли и Янка, и молодец в коротком черевчатом кожухе, замелькали копошившиеся у дальней стены тени, покосились поверхность стола и усеянный остатками трапезы исхоженный пол.

Василько разгневался, потому что опасался за Янку и еще – от боли в руке. Взгляд его упал на кувшин из-под пива. Голос круглолицего отдалился, мелькание перед лицом острого ножа только раздражало и отвлекало, кто-то внутри него настойчиво звал показать силушку. Василько решился.

Он резко подался грудью назад, вынудив лиходея отпустить руку, затем схватил кувшин и наотмашь ударил им по голове обидчика. Кувшин разбился – черепки его посыпались на пол. Круглолицый замер, словно осмысливая, что же с ним произошло. Пошатнулся. Лицо его стало бледнеть, глаза закатываться, а на лбу, подле виска, заалела кровь. Василько, поднявшись, ударил круглолицего в грудь. Тот, охнув, стал заваливаться.

– Дрон!.. Пургас!.. Ополчайтесь, гоните лиходеев! – повелительно вскричал Василько. Он почувствовал прилив сил и знакомое по былым сечам состояние удалого веселья; он уже не кручинился внезапному наезду незваных гостей и желал, чтобы его ратное уменье видели Янка и крестьяне.

Василько стал торопливо расстегивать петли кожуха, чтобы избавиться от тяжелого верхнего одеяния.

– Цел ли, господине? – подбежал разгоряченный чернец.

– Помоги кожух снять! – потребовал Василько.

Пока чернец освобождал его от громоздкого кожуха, Василько смотрел во все глаза. Стоявший подле Янки молодец, увидев поверженного круглолицего, попятился к двери. Василько догадался, что он – сын Воробья Мирослав, и горел желанием поквитаться с ним.

А подле двери и примыкавшей к ней части придела все сильнее разгорался бой. Производимые им звуки повисли над ожесточенной толпой, которая постепенно перемещалась к середине придела и дробилась.

Внимание Василька привлек Карп. Крестьянин стоял на столе, наклонившись и согнув в коленях напружиненные ноги, и зрел по-ястребиному на широкую спину пришлого, медленно отходившего в его сторону. Вот Карп, испустив резкий звук, прыгнул на спину незваного гостя, сшиб его и вместе с ним полетел на пол.

Чернец сорвал с плеч Василька кожух.

– Брось на лавку! – крикнул ему Василько и, набрав поболее в себя воздуха, огласил горницу молодецким призывом: – Потянем, братие, за село наше красное! Бей незваных гостей!

Он обнажил нож и поспешил к Мирославу. Мирослав преодолел первый, заставивший его пятиться испуг и медленно приближался к Васильку. В вытянутой руке он держал меч.

Лицо Мирослава, еще не заматеревшее, с утонченными чертами, с девичьим румянцем на щеках и русой, не загустевшей бородкой выглядело шалым. На отца Мирослав походил небольшим птичьим носом, но был выше ростом и плотнее. Меч Мирослав держал неумело, не боевито.

Василько застыл в ожидании, когда соперник приблизится к нему. Краем глаза заметил одного из пришлых, высокого и жилистого, с длинной черной бородой. Пришлый стоял в нескольких шагах за спиной Мирослава и отчаянно размахивал перед собой кривым ножом, не подпуская к себе обложивших его полукругом крестьян. Василько почему-то запомнил его и даже мысленно окрестил чернобородым.

Желая смутить Мирослава, Василько стал задирать его:

– Что же ты не бьешься, Аника-воин?

Он пригнулся и вытянул вперед руку, в которой держал нож. Непроизвольно отметил, что правая нога Мирослава не выставлена вперед, и потому рубить и колоть ему будет несподручно. Но затем Василько целиком сосредоточился на слегка подрагивающем мече соперника. Едва меч метнулся к его груди, как Василько увернулся, заученным движением подался телом в сторону; краем глаза заметил готового броситься на выручку Пургаса и недовольно бросил холопу:

– Не лезь! Сам!..

Он шагнул назад и обратился к Мирославу:

– Смотри: уже бегут твои люди!

Мирослав обернулся – Василько кинулся на недруга. Мирослав дернулся, запоздало взмахнул мечом, но Василько был уже рядом и что есть силы ударил его свободной рукой. Мирослав выронил оружие и зашатался.

– То-то, – самодовольно произнес Василько и небрежно наказал подлетевшему Пургасу: – Вяжи его!

Пургас медленно и деловито, на ходу снимая с себя пояс, подошел к Мирославу. Василько, посматривая, как Пургас повязывает поникшего сына Воробья, попытался вслепую вложить нож в ножны. Острие ножа никак не попадало в прорезь ножен. Василько выругался.

Постепенно им овладело недовольство собой: думалось, что сегодня он был не так решителен, как нужно; раздражала громкая и отрывистая речь чернобородого, продолжавшего отчаянно размахивать перед собой ножом. Василько ощутил желание немедленно выплеснуть накопившуюся досаду.

Он вложил нож в ножны, поднял оброненный Мирославом меч и направился к чернобородому, расталкивая оказавшихся на пути крестьян. Из крестьян, окружавших чернобородого, отделился Копыто. Он держался за перепачканную кровью руку и морщился от боли.

– Задел-таки, – пожаловался он Васильку, показывая глубокий порез на запястье, и, кивнув на чернобородого, пояснил: – Заколол-таки нашего Ивашку до смерти.

Василько тупо кивнул головой. Перед ним покачивалась широкая спина Дрона. Староста, потрясая воздух короткой суковатой палкой, то пятился, то наскакивал на противника.

– Отойди! – потребовал Василько, оттирая плечом Дрона.

Дрон оборотил на Василька свое разгоряченное лицо и уже открыл рот, чтобы исторгнуть брань, но, опознав Василька, удивленно произнес: «Господин!» и покорно посторонился.

Чернобородый обложенным и затравленным зверем кидался из стороны в сторону. Шапка злодея съехала на затылок, обнажив спутанные мрачные и жесткие волосы, тело потрясалось мелкой дрожью.

Он заметил Василька, и на его перекошенном от злобной решимости лице произошла перемена. Он будто почувствовал, что Василько опасней и сильнее прочих нападавших, и посмотрел на молодца с мольбой и обидой. Но тут же его лицо преобразилось, сделалось гладким и плоским, похожим на обточенный речной волной камень, – чернобородый протяжно, дико закричал и замахнулся ножом на Василька. Василько бесстрастно ткнул мечом его в живот. Чернобородый ойкнул, словно нечаянно ожегся, схватился руками за рану…

Посрамление людей Воробья было полным. Четверых злодеев повязали, а поколотый Васильком и забитый крестьянами чернобородый медленно отходил. Он лежал на боку, согнувшись почти пополам, и зажимал руками рану. На его пальцах и на полу навязчиво алела кровь. Чернобородый часто икал, но постепенно голос его становился слабее.

Шум свары сошел на нет, но по приделу продолжали разноситься речи еще не успокоившихся крестьян. Василько почувствовал себя таким усталым и опустошенным, что не медля вернулся и сел на прежнее место.

Он сидел, бесцельно посматривая то на середину стола, то на лежавших повязанных полоняников, и невольно вспоминал подробности происшедшего. Вспомнил, как ожидал помощи, когда круглолицый размахивал перед ним ножом, и посетовал на Пургаса; кручинился, оттого что поднял руку на чернобородого и тем самым обесчестил себя. Посмотрел, прищурившись, на противоположную стену, у которой собралось большинство крестьян. Они стояли вокруг поколотого Ивашки и смотрели вниз. На груди убитого негромко и нудно плакала жена.

Янка тоже находилась среди скорбевших. Она склонила немного голову и задумчиво покусывала краешек нижней губы. Как не подходили ее молодость, красота, хрупкость к тому, что только что произошло в приделе. Василько особенно остро ощутил свою вину перед ней за то, что ей привелось видеть и слышать.

Чернец, накидывая на Василька кожух, рассказал, как был поколот крестьянин. Оказывается, чернобородый схватил молодую жену Ивашки и задрал ее сорочку. Крестьянин кинулся к жене на выручку, чернобородый, не говоря ни слова, полоснул его ножом по горлу.

– У Ивашки-то чада малые. Как его женка с ними управится, ума не приложу, – печалился чернец.

Василько спросил, где находится двор Ивашки, и, узнав, что убитый жил подле лесного озера, сокрушенно покачал головой. Он уже не раскаивался в том, что заколол чернобородого, и в который раз осмотрел полон. Пришлые лежали на полу, у боковой стены, посередине придела, повязанные и раздетые до исподних сорочек. Видя сейчас этих беспомощных избитых людей, трудно было представить, что совсем недавно они злобствовали, казались всесильными, похожими на слуг сатаны.

Круглолицый стонал, дергал головой и изредка жалобно и протяжно просил воды. Чернобородый уже умолк и замер. Мирослав лежал спиной к своим людям, словно желая показать, что даже в таком положении он должен быть выделяем.

– Тебя отец прислал? – спросил его Василько, когда, заколов чернобородого и возвращаясь к своему столу, наткнулся на повязанного сына всесильного Воробья.

– Нет, – отрывисто и зло произнес Мирослав и, отвернувшись, завыл не то от боли, не то от досады.

Васильку отчего-то сделалось стыдно, словно он только что управился не с вооруженным молодцем, а обидел несмышленого отрока.

– Отпусти Мирослава с миром и людей его отпусти, – услышал Василько над собой повелительный старческий голос, поднял очи и, к удивлению своему, увидел стоявшего вблизи попа Варфоломея.

– Разве я пришел незваным на братчину? Смотри, что эти душегубы над Ивашкой содеяли! – ответил Василько.

– За то душегубство их Господь накажет. Ты бы отпустил их, не брал бы греха на душу.

– Если отпущу, то только за немалый выкуп. Пусть Воробей потрясет своей мошной! – упрямился Василько.

Его постепенно стал раздражать настойчивый и дерзкий тон попа. К тому же слова Варфоломея напоминали о том, о чем думать и говорить не хотелось. Если бы Василько знал, как поступить с полоном, то он бы обругал и послал прочь настырного собеседника, но он не ведал. Поп был прав: зачем дразнить лютого и сильного зверя? Не лучше ли отпустить людей Воробья подобру-поздорову? Но настойчивость Варфоломея вызывала у Василька противление.

– Я пир учинил! Не отпустишь полон, на меня грех ляжет! – стоял на своем поп.

– Щенка Воробья и его холопов отпущу только за выкуп! – сквозь зубы процедил Василько. – Пусть посидят в подклете, померзнут. А ты, поп, мне не указ! Коли будешь перечить, выбью вон из села!

В мутно-серых очах Варфоломея заплясали злые огоньки, он скрипнул зубами и даже затрясся. Васильку показалась, что поп сейчас обрушится на него с руганью, и он сжал кулаки. Но поп вскинул очи на икону, висевшую сзади и сбоку Василька, перекрестился и заговорил:

– Прости меня, Господи! Не гневись на заблудших овец твоих! Накажи одного меня, неразумного, за то, что братчину учинил!..

– Отче, не гневайся на меня! – молвил примирительно Василько, растроганный внезапной и смиренной молитвой попа. – Отпущу я полон; ей-ей, отпущу!

Но поп будто не слышал раскаяния Василька. Он молился, часто упоминая людские неправды, и с каждым мгновением его слова и жесты произносились и делались с еще большей страстью.

Василько сидел пристыженный, очи поднять остерегался; он недоумевал и тосковал, оттого что его так умело переклюкал поп. Не плакал, не каялся, не жаловался, но все едино стало неловко. Василько в сердцах решил покинуть придел.

Глава 28

Первая ночь после Рождества выдалась тихая и ясная. В такую ночь добрый человек невольно отрешается от тяжелых мирских дум. Чувства его смягчаются, и на душе становится безмятежно – невольно возникает ощущение единения с природой, смутное осознание, что все происходящее на земле непрочно и худо, а главное – там, в глубинах вечного синего неба.

Под ногами Василька успокаивающе похрустывал снежок; на серебристой круглой луне угадывались серо-грязные отметины, делавшие ее похожей на полное добродушное лицо. Впереди и в стороне чернели постройки заднего двора: тын, мыльня, сенник… В их привычных очертаниях Васильку сейчас чудилось что-то необыкновенное и заманчивое.

Он часто задумывался, отчего зимней и ясной ночью земля и все, что создано человеком и природой, приобретали для него причудливый и притягивающий вид? Казалось, стоит только не полениться, подойти поближе, прислушаться и всмотреться, как взору откроются преизмечтанные и предивные чудеса. Хотя он понимал, что все это лжа и ничего причудливого не будет за прикрытой со всех сторон пуховым снежным одеялом мыльней, но что-то внутри него настойчиво звало пройти по узкой петлявшей в снегах тропе и, переборов прародительский страх, заглянуть за мыльню. Может, сидит там неведомый зверь и, высунувши длинный и влажный язык, дышит глубоко, судорожно и часто; может, лежит там икона чудотворная и излучает вокруг себя неземное, голубоватое и нежное сияние; а может, стоит там окованный, расписной ларец, в котором за семью цепями и печатями хранится чья-то смерть.

Со стороны переднего двора слышались зычный и гневный глас Аглаи, приглушенные голоса Пургаса и чернеца; из-за тына доносились скрип санных полозьев, лошадиный топот, хмельная перебранка, заунывная песнь – крестьяне разъезжались с братчины.

Здесь, на заднем дворе, никто и ничто не могли помешать уединению Василька, которое ему было необходимо, чтобы осмыслить случившееся.

Он уже выходил из придела, как внезапно почувствовал желание поворотиться. Обернулся – среди многих обращенных на него взглядов крестьян увидел глаза Янки. В них он уловил неприкрытый укор и сокровенный, проникающий, будто шедший от самого сердца зов. Он смутился, затем почувствовал, как трепетная волна разлилась по груди, разом заглушив заботы, печали и вызвав нестерпимое желание приблизиться к Янке, молвить ей, что она дорога ему. Если бы не было поблизости крестьян, Василько, как заговоренный, потянулся к рабе, но они были и следили за каждым его движением и жестом. Василько стрелой вылетел из придела.

Теперь же Василько желал утвердиться в правильности своих первых впечатлений. Он вспоминал, размышлял и постепенно убеждался, что сегодня наконец свершилось то, чего он так терпеливо ждал. И кроме радости от того, что вышло все, как он задумал, Василько был еще зол на себя. Ведь он не ответил на зов Янки, и раба может пообидеться, замкнуться – опять заноет его сердце под спудом душевных мук.

Василько старался поставить себя на место Янки и испытывал те же чувства, которые, по его убеждению, должна была испытать раба, когда он не откликнулся на ее молчаливый призыв. Он твердо решил как можно скорее увидеть красавицу и объясниться с нею.

Он поспешил на передний двор. У крыльца столкнулся с Пургасом и дрогнувшим голосом спросил:

– Где Янка?

– Придел прибирает. Поп велел.

– Что ты носишься со своим попенком? Кто дозволил ему помыкать моей рабой? Иди за Янкой! Вели ей быть у меня в горнице! – разгневанно сказал Василько.

Он слышал быстро удаляющиеся шаги холопа, но успокоиться не мог: ведь поп вздумал указывать его Янке. Он с болью представил, как Янка своими хрупкими пальцами убирает загаженный, истоптанный и окровавленный пол придела.

Из хором, тихо прикрыв за собой дверь, вышел чернец. Он подошел к Васильку и несмело спросил:

– Как бы, господине, не померзли ночью полоняники: в подклете студено.

– Пусть мерзнут! – раздраженно буркнул Василько, которому было сейчас не до полона.

– Славную мы братчину сотворили, – печально изрек чернец. – Как нашли в приделе двух мертвецов, так двух мертвецов оставили.

– Так поп пожелал… – витиевато сказал Василько.

– Не надобно было в приделе братчину учинять… Пойду-ка я завтра к Ивашкиной жене, поживу у нее до весны.

– Расстригой хочешь стать? – удивился Василько.

– Я о том и в мыслях не держал, – в голосе Федора послышалась обида. – Жалко мне ее. Как она в дикой пустоши одна чад поднимет?

– Ты крестьянствовать непривычен. Как предадут Ивашку земле, перевози его женку с чадами на мой двор. Пусть поживут в клети Анфима, – предложил Василько, удивляясь, как споро и ладно поладил с семьей поколотого крестьянина.

– Не будут ли они тебе в тягость?

– Какое… – небрежно махнул рукой Василько, – хлеба да кваса всегда для них найду. Так что вези хоть завтра.

– Доброе дело задумал, господин! Будет тебе за то от людей похвала, и от Господа…

– Ты бы лучше, – перебил чернеца Василько, не любивший, когда его хвалили в глаза, – постерег вместе с Павшей ночью полоняников. Не ровен час, собьют замок и убегут.

– Павша ноне не только других, но и себя поостеречь не в силах. Свалил ты его, господине, братиной накрепко. Едва Аглая затащила сердечного в избу, – пояснил чернец.

– Тогда с Пургасом… – сказал Василько.

И тут Василько услышал приближающиеся шаги и два переговаривающихся голоса: один хрипловатый – Пургаса, другой звонкий и чистый – Янки.

– Слава тебе, Господи! – прошептал он и, оставив изумленного чернеца, устремился в хоромы.

Никто и ничто не мешало Васильку любоваться Янкой. Пургасу и чернецу велено стеречь всю ноченьку полон. Бережения ради нужно послать сторожу на дорогу, но недосуг, да и некого. Крестьяне притихли, насытившись и охмелев, изведав лихо и познав веселье. Видит недобрые сны лукавый поп Варфоломей, часто ворочается и постанывает не единожды. В храме лежит заколотый Ивашко, а полупьяный дьячок силится читать над ним псалтырь. Заснуло село, замерла земля, одному Васильку неймется.

Он ждал Янку. И страшно ему, и неловко ему, и одолевали сомнения. «А вдруг Янка опять предстанет равнодушной и холодной? Только бы не это, только не взглянула бы гневно, не молвила сердито, одарила бы белозубой улыбкой, утешила добрым словом. Тогда я бы миловал ее, все простил ей, вырвал бы у того, кто худо обмолвится о моей голубушке, ядовитый язык. Я бы отгородился от мира, дабы не слышать злобного осуждения. Бог с ними, людьми; пусть живут в злобе и зависти, пожирая друг друга за куны».

Еще Василько опасался, что может ляпнуть Янке какое-нибудь слово не в лад, и она опечалится, осердится. Он уже не думал о том, кто – он, а кто – она. Янка казалась ему сейчас неземным творением, ангелом во плоти, той сказочной, мудрой и прекрасной девой, о которой он слыхивал в материнских сказках, и желаемая близость с нею виделась ему великой милостью с ее стороны. Все помыслы и поступки ее мнились ему сейчас чистыми и пригожими, а то, что было у нее греховное, приключилось не потому, что она плоха, а потому, что жесток мир.

Но вот по лестнице, а потом по клети послышались ее легкие шаги. Василько поспешно одернул свитку и вышел на середину горницы. Дверь отворилась – заколебались свечные огоньки. Янка вошла робко, боком, медленно прикрыла за собой дверь и остановилась у порога, опустив руки и наклонив голову. Весь ее облик излучал усталость и покорность. От волнения Василько забыл тщательно и долго обдумываемые слова.

– Ты звал меня, господин! – Янка первая нарушила неловкое молчание.

Василько, преодолев стыдливость, смотрел, не отрываясь, на рабу. Она была сейчас перед ним, и он видел, что едва заметный румянец смущения заиграл на ее щечках, и почувствовал, как сладостное томление, изгоняющее прочь из души все стороннее, овладело им. И как ночной мотылек тянется к свету, так и он потянулся к Янке.

– Янка, лада моя! – сказал он. Ему показалось, что весь огромный и многогранный мир сузился до пределов его горницы и застыл на время в таком состоянии, подчинившись его воле. Янка, еще недавно казавшаяся такой неведомой, отгородившаяся от него крепким тыном прожитых лет и своим загадочным внутренним миром, была подле. Ее лицо, глаза, губы, веснушки – все это преизмечтанное, неземное – вот оно!

– Янка, краса моя ненаглядная! – прошептал он и робко дотронулся до ее головы. Он опасался, что она воспротивится. Ему мнилось, что слова, которые он говорит, не выражают полностью его чувств и представляются грубыми и нелепыми по сравнению с тем, что творилось у него в душе.

Василько бережно снял с головы Янки шапочку, размотал повой и тоже снял его. И шапочку, и повой положил себе под мышку и прижал их к телу рукой. Ее пепельного цвета волосы разметались, рассыпались по плечам и спине. Янка встрепенулась, взглянула на него строго и вопросительно. «Чисты ли твои помыслы и чувства?» – такой вопрос он прочел в ее очах. Василько почувствовал, что придется когда-нибудь держать ответ и перед Янкой, и перед собственной совестью за все, что он сейчас скажет и сделает, и с трудом осилил вызванное этим взглядом смущение. Он обнял рабу за талию и принялся гладить ее голову, едва касаясь ладонью волос; беспрерывно сказывал ей слова ласковые, которые доносились до его слуха словно со стороны.

Он почувствовал, как легкая дрожь пробежала по телу Янки, и посмотрел ей в глаза. Янка не выдержала его пристального взгляда и опустила веки. Ему нужна была сейчас ее покорность, и, чтобы добиться ее, он слегка слукавил:

– Коли не люб я тебе, иди на все четыре стороны! Все, что пожелаешь, проси и иди, когда тебе будет пригоже. Ты не раба мне, но ангел! Ты для меня тепло печное, синь голубая, земля дивно украшенная… а я возьму меч и сотворю над собой лихо. Мне без тебя быть не можно! – Василько испугался: вдруг Янка и впрямь, поймав его на слове, захочет уйти из села, да с его пожитками; он торопливо и униженно принялся просить рабу. – А может, сейчас не люб, после люб буду? Нечто тебе хуже у меня, чем у смерда или холопа? Нечто нелеп и слаб я. Ты не думай, что я тебя за наложницу держать буду. В храме обвенчаемся! А не хочешь в церкви, так у воды. Что же ты молчишь, Янка? Скажи, не томи душу!

– Потом, потом, Василько… – едва слышно прошептала она.

«Верно, я ей по нраву пришелся, только сказать не решается. Боится, что я обману», – решил Василько.

Он преодолел сковывающее его осознание недоступности Янки и приблизил ее лицо, чувствуя, как все в нем замирает в сладостном ожидании скорого свершения давно лелеянного желания. Поцеловал ее в уста. Ощутил мягкую упругость ее губ, уловил теплое взволнованное дыхание и исходивший от рабы чуть горьковатый и душистый дух, напомнивший полуденный дурман лесных цветов. Янка закрыла глаза, руки ее легли на грудь Василька. Василько поднял рабу и понес к коннику.

Он не заметил, что шапочка и повой Янки, которые он держал под мышкой, упали на пол.

Глава 29

Дрон проснулся рано.

– Все тебе не покоится, спал бы! – спросонья заворчала на него жена.

– Молчи! – прикрикнул на нее Дрон. Жена повернулась на бок и мерно засопела. Дрон, почесываясь, направился к двери, подле которой стояла бочка с водой. Он ковшиком почерпнул воду и до ломоты в затылке жадно пил. Напившись, Дрон сел на лавку и стал неспешно одеваться.

Он всегда делал все неторопливо, основательно, вкладывая в свои действия особый смысл, удивлявший людей, и не желал, хотя ведал, что над ним порой и посмеиваются, изменять своей привычке. Не было Дрону от нее худо, а было одно добро. Хоромишки-то у него справные, а тын, срубленный из могучих кряжистых лесин, напоминал своим тяжелым плотным рядом зубы дракона; и нонешнее лето он проживет в сытости, и животина у него тучная и многая, а сыны послушны его, родительскому, слову. Спят сыновья без задних ног с причмокиванием, похрипом и зубным скрежетанием.

«Ладно я порешил не брать сыновей на братчину», – подумал Дрон. Остальное вышло неладно. На братчине Дрон преступил свою заповедь, множество чаш испил и дал волю обычно обузданному сердцу. Теперь горевал. И так голова шла кругом от хмельных чаш, а как вспомнит Дрон, что ввязался вчера в свару, – оторопь берет и мрачные мысли полонят душу. «И надобно было мне, старому мерину, поднимать руку на людей Воробья. Нажил себе врагов, накликал беду на свою шею!» Дрон с досады пнул тершегося о его ногу барашка, затем обвел взглядом избу и затосковал: «Неужто потеряю нажитое из-за пустой нелепицы?» Он набросил на плечи кожух, косо надел шапку и вышел на двор.

А там уже хороводил редкий падающий снежок и властвовал морозец. Морозец был ранний, задиристый, скорый, но не крепкодушный. Он лишь покусывал щеки, норовил забраться под кожух, но быстро утомлялся, капризничал и воротил тыл. Через малое время Дрон и думать о нем позабыл, но помышлял о другом, матером и жестоком, который пожалует на Крещение, и тогда от хлада легко не отделаться. Вот кто будет жечь, томить и сковывать, а потом без удержу гнать до самой печи, стеречь подле дверей избы, помышляя, как бы в хоромы залезть, печь остудить и властвовать, заставив этих непокорных и лукавых людей метаться от страха. В калитку несмело постучали.

– Кого это принесло? – недовольно выкрикнул Дрон.

– То я, Волк! Впусти…

Дрон открыл калитку. Во двор вошел крестьянин Волк и поклонился старосте. Волк жил вместе с матерью, женой и чадами одиноким двором на берегу реки.

Дрон не любил и сторонился Волка, как не любили и сторонились его многие крестьяне. Мать Волка слыла ворожеей и травницей; хотя она лечила и ворожила безотказно, но по селу шли слухи, что старуха напускает порчу на людей, что дважды в году уходит в лес и там оборачивается волчицей, собирает в стаю волков, и та стая нападает на деревеньки, починки, одиноких путников и животину. Перешептывались между собой сельские женки, что после одного из таких превращений вернулась ворожея в село непраздна и вскоре родила Волка. И сама старуха, и ее сын в Божий храм носа не казали и на братчине не были.

Сама внешность Волка вызывала неосознанную тревогу и желание не видеть его. Был он росту небольшого, сухощав, но в его фигуре угадывалось что-то от зверя.

Движения ловки и осмотрительны; лицо и голова так поросли густой и темной щетиной, что христианин, смотревший на Волка, не мог сразу найти очи и сморщенный вогнутый лоб.

– Зачем пожаловал? – спросил Дрон, умышленно разглядывая грудь Волка. Он хотел попенять крестьянину за то, что тот не был на братчине, хотя и привез свой сып. Но, вспомнив, что на братчине и без Волка встала замятия великая, промолчал.

Волк пожелал здравия дрогнувшим голосом. Дрон почуял неладное и подозрительно посмотрел на гостя. Лицо Волка выражало смирение и печаль.

– Совсем я, Дронушко, оскудел. Кобыла у меня подохла! Смилуйся, Дрон, дай мне старого мерина. Тебе он не нужен, а мне – подмога великая, – запросил Волк, так сморщив лицо, что и лоб, и глаза скрылись за растительностью, и Дрону показалось, что перед ним стоит диковинное существо, лицо которого сплошь поросло густой жесткой щетиной. Кроме отталкивающего чувства к гостю он почувствовал упрямую решимость противиться всему, что может привести к оскудению его живота.

– Да ты не думай, что я задаром мерина прошу, – тараторил Волк, – возьми моего сына Микулку. Он – отрок прыткий, смекалистый, к тяжким работам донельзя охоч. – Волк с каждым словом гнулся перед Дроном все ниже и ниже, умышленно либо нет, но с его мохнатой головы свалилась шапка.

Самодовольная ухмылка обозначилась на пухлых губах Дрона. Он уже было хотел согласиться, но, вспомнив дурные слухи о матери Волка, заколебался.

– Зачем пришел ко мне? Иди к Васильку или к попу, – посоветовал он.

– Сам ведаешь, что худ Василько, а у попа просить… Боязно. Попрекнет поп, что в храм не хожу, посты не соблюдаю, мать похулит.

Дрон, плохо слушая Волка, размышлял: «Будет ли мне прибыток, если я обменяю мерина на Микулку? Верно, будет: мерин ведь старый и непременно вскорости должен околеть, да и лишние руки на подворье не помешают. И не след мне матери Волка опасаться, мало ли что болтают о ней бабьи языки. А Волку за мерина никогда не расплатиться, и быть Микулке моим обельным холопом! А там, глядишь, еще другого холопа прикуплю. Так и до свободы дожить недолго: перебраться в Москву, накупить красного товара, поплыть в полуденные страны и вернуться оттуда раздобревшим».

Неужто сбудется заветное желание, зародившееся давным-давно, когда он впервые оказался на городском торгу и увидел знатного новгородского гостя. Сколько лет оно казалось ему неисполнимым, сколько раз он гнал его от себя, помышляя лишь об обыденном: как бы выжить, сесть на землю, построить подворье, прикупить животину… И так без конца: одно желание сменялось другим, таким же сбыточным, приземленным. И дождался-таки Дрон, когда заветное стало казаться осуществимым. Но боязно старосте переступить порог, что вознесет к желанной свободе. Не озлобит ли его прибыток крестьян, не растревожит ли мнительного Василька? И время тяжкое стоит на дворе: Воробей все чаще поглядывает на село, а Василько опасается каких-то татар.

– У господина коня проси. – Дрон, увидев вытянувшееся от удивления лицо Волка, коротко поведал, какая свара учинилась на братчине. – Так что Василько ноне разжился: все кони полоняников его, – закончил Дрон.

– Мне такие кони не нужны. На тех конях орать не можно.

– Ты все же попроси… А потом ко мне наведайся, – предложил Дрон.

Волк с обиженным лицом поднял шапку и, даже не смахнув с нее налипший снег, надел на голову. Вышел со двора сгорбленным, растерянным.

«Видно, шибко тебя допекло. А все же зря я ему отказал. Неужто более не придет мерина просить?» – подумал Дрон. Ему вдруг нестерпимо захотелось заполучить одного из коней полоняников. Кони их борзы, тонконоги и густогривы. Ни у кого из крестьян не будет таких коней, а у него будет.

Он пытался образумиться: «На что мне такой конь? Он для орания и обыденных работ не гож; да и узнает Воробей…», но желание скорой и легкой наживы пересилило сомнение.

«Конь Воробья не менее трех гривен стоит, а Василько наверняка запросит за него поменее. Те кони ведь ему задаром достались, да и не привычен он цену ломить. Если поторговаться, обойдется мне конь в гривну или в гривну с ногатой. Ради такого дела и поистратиться не грех. А может, даже без серебра обойдусь? Жалко серебра, копил не одно лето. Предложу-ка Васильку меда: он ведь мед любит. Одно саднит: как бы из-за этого коня не влезть головой прямо в петлю? Как бы не прогневать Воробья?.. Эх, была не была! А коли осердится Воробей, сам к нему пожалую и скажу, что купил у Василька коня не наживы ради, а для сохранения его, Воробья, животины».

Он чуть ли ни побежал в избу. Подгоняла мысль, что другие крестьяне могут перекупить коней полона: «Поди, тот же Савелий уже успел сотворить куплю!»

Дрон разбудил старшего сына и торопливо наказал ему: «Евсейка, запрягай сани! Да брось в них два бочонка меда. Поедем на гору!»

Когда сын выводил со двора запряженную в сани лошадь, Дрон, поспешая за санями, затосковал: «Что-то заносит меня. Как бы беду не накликать?»

Глава 30

Ворота господского подворья раскрыты настежь. Хочешь проезжай, хочешь проходи. Предчувствие не обмануло Дрона: кроме Волка, он увидел перед Васильковыми хоромами Карпа и Копыту. «Налетели на дармовое, будто псы на блевотину! – раздраженно подумал он и обругал себя: – Что бы мне, старому кобелю, раньше приехать!» Если, подъезжая к горе, он еще испытывал сомнения, то теперь решил сделать все возможное, дабы сотворить куплю.

Дрон наказал сыну поставить сани во дворе, подле ворот. К нему подошел чернец и, кивнув на обступивших Пургаса крестьян, сказал с простодушной улыбкой:

– Чисто ополоумел народ…

– Где Павша? – спросил Дрон.

– Спит, горемычный, – чернец безнадежно махнул рукой, – от братчины никак не отойдет.

Дрон поморщился. Напоминание о братчине было ему в тягость. Он не спеша, как бы нарочито показывая, что не торопится и на господском подворье ему нисколько не боязно, направился к крестьянам и Пургасу.

Пургас переминался с ноги на ногу, словно бы томим малой нуждой, и, смущенно скалясь, говорил:

– То одному господину ведомо. Как порешит он, так и сделаем. Пообождите, почивает он.

Дрон не стал открывать свои помыслы и на вопрос ключника: «Зачем пожаловал?» отвечал уклончиво:

– Дай, думаю, заеду. Может, есть во мне какая нужда?

К крестьянам присоединился чернец. Он встал подле Дрона, касаясь плечом груди старосты. Дрон, не любивший чернеца, отстранился. «Ходит по белу свету и все естьбу просит, смущает христиан своим похабным обычаем».

Дрон толком не понимал, зачем те чернецы надобны, отчего столько людей, вместо того чтобы кормиться деянием рук своих, расселись по монастырям и творят там неведомо что? Сказывают, что Богу молятся, но ведь и в миру Богу никто не заповедовал молиться. В его понимании в монастырь шли люди пустые, к трудам непривычные, до легких хлебов и дармового пития зело охочие.

Дрон заметил, что сын направляется в его сторону, раздраженно бросил ему:

– Иди к саням!

Чернец, не замечая беспокойного состояния, владевшего крестьянами, принялся рассказывать своим застуженным хрипловатым гласом. Копыто несколько раз пытался остановить его, но чернец клал свою широкую волосатую ладонь на его руку и басил: «Погоди!»

«О чем это он?» – прислушался Дрон, думавший, как бы подешевле купить коня.

– Тот новый игумен, – молвил увлеченно чернец, – стал вводить свой устав: велел всем заутреню, обедню и вечерню в церкви слушать, от пития хмельного воздержаться и скоромного не есть не только в посты, но и в среду и в пяток. Стало братии притужно: недоедаем, недосыпаем, от тяжких работ оборвалися. Лукавому игумену и этого мало: велит еще и в кельях молиться помногу, даже среди ночи вставать и тоже молитву творить. Мы ему жаловаться, что тяжко нам от такого устава, ослабы просим, он беса припутал, грозился карой небесной, бил посохом об пол, ругался непотребными словами. Стали помышлять, как же избавиться от такого злосердного игумена. Решили потерпеть немного, ибо игумен был стар, на носу зима лютая, которую ему нипочем не пережить. И точно, как вдарили морозы, слег игумен. Из кельи не выходит, лежит молчком и сопит. От радости мы себе послабление дали. На Филиппово заговенье скоромное ели и мед пили, а иные бегали по селам девок щупать.

Волк, слушая чернеца, испытывал зависть. Все у него выходило просто и легко, даже беды были какими-то другими, совсем несравнимыми с его бедами. «Ишь, рыло-то отрастил», – позавидовал Волк, поглядывая на сытое и довольное лицо чернеца.

«Пустомеля, бегает по селам да смущает народец, а мы корми таких», – возмущался про себя Дрон, с трудом подавляя желание осадить чернеца. Он часто поглядывал на крыльцо господских хором, ждал, когда на него выйдет Василько.

– Не ведали мы злосердного умысла игумена, – продолжил чернец. – Игумен только делал вид, что немощен, и через своих соглядатаев все знал о наших потехах. Я, говорит, вывел смутьянов на чистую воду; знайте, говорит, что не будет им прощения. И всех питухов выбил вон из монастыря, и меня тоже выбил. Немало я хаживал по монастырям, но такого злобного и пакостливого игумена не видывал.

Едва чернец закончил свой рассказ, как ударили в колокола. Звон учинился нежданный, бывшие на господском подворье люди переполошились.

– К обедне звонят? – спросил, растерянно озираясь, Пургас.

Чернец покачал головой и молвил, что к обедне звонить рано. Звон был не ленивый и размеренный, а частый и беспокойный; он торопил, тормошил и настораживал. «Может, татары нагрянули?» – одновременно подумали чернец и Пургас. Залаяли потревоженные псы. Чернец кинулся к воротам.

– Евсейка, поехали домой! – крикнул Дрон и поспешил к саням. Он ухватил лошаденку за узды и уже хотел вывести сани со двора, как хватился сына. Его не было на дворе.

Створы ворот стали медленно, со скрипом смыкаться, и когда казалось, они сойдутся, в узкий просвет между ними протиснулся Евсейка. Он с первым звоном незаметно для отца выбежал за ворота, чтобы узнать, из-за чего ударили в колокол. Посмотрел вниз, и там, где летом через речку был перевоз, а сейчас и реку, и берег сравняли льды да сугробы, увидел всадников. Они уже перебрались с реки на берег и поднимались на гору. Евсейке стало не по себе.

Глава 31

Василько проснулся раньше Янки. Он лежал некоторое время с открытыми глазами, удивляясь, что горница, доселе наскучившая своим непоколебимым однообразием, преобразилась, предстала перед ним по-новому, как будто он увидел ее впервые. Василько понимал, что Янка была тому виной, и спрашивал себя: «Неужели я провел такую неповторимую, предивную ночь?»

Он украдкой взглянул на безмятежное лицо спящей рабы. Она лежала на спине, закинув руку за голову, и дышала тихо и спокойно. Василько вспомнил подробности прошедшей ночи и невольно поморщился, потому что был поначалу нетерпелив, а Янка казалась холодной, бесстрастной, без девичьей стыдливости внимавшей его ласкам. А его будто прорвало: доселе не было с ним такого, никогда ранее он не источал так много и так горячо ласковых и нежных слов. Но мелкие досады забывались при воспоминании о том сладостном мгновении, когда разбуженная его пылкими ласками плоть Янки сбрасывала покров равнодушия, и он ощущал прикосновение ее губ, страстное дыхание, и исчезала незримая преграда, они сливались в одно целое и телом, и душой, и мыслями.

Василько подумал, что как не похожа Янка на остальных женок, но норов у нее все едино бабий: только ночь с ним переспала, а уже захотела его волей завладеть. Она спросила, как он мыслит поступить с полоняниками, и когда он, немало подивившись ее вопросу, ответил, что не ведает, бесстрастно посоветовала:

– Отпустил бы ты их с миром! Не бери греха на душу. Да и крестьяне боятся Воробья. А не хочешь всех отпустить, отпусти одного сына боярина.

Если за любовными утехами Василько не обратил внимания на ее слова, то сейчас, вспомнив о них, возрадовался. Ему подумалось, что Янка печалуется о нем и что отныне они в думах, в заботах и печалях будут едины. Он решил, что прошедший день принес ему перемену, которую так долго ждал, и то, что перемена эта произошла на Рождество, мыслилось, как доброе знамение.

Нежданно-негаданно на колокольне зазвонили. «Впрямь, попишко на пакости горазд: нашел время, когда учинить звон!» – покручинился Василько. Вмиг очарование дивного утра испарилось, и вновь стала воротить душу обыденщина. А звон звучал все настойчивей и сильнее. «Разбудит Янку», – забеспокоился Василько. Так и есть… Василько поклялся того злонравного попа запереть в холодной клети.

Янка открыла очи и некоторое время полусонно, непонимающе смотрела по сторонам, как бы спрашивая: «Где я? И как здесь оказалась? И что было со мной?» Василько, желавший продлить хотя бы немного счастливые мгновения, обнял Янку и привлек ее к себе. Даже заспанная, Янка не потеряла красы; было в ней так много бесхитростного, трогательного, первозданного, что она показалась Васильку еще милее. То была не принаряженная, лукаво заманивающая краса, а подлинная, напоминавшая материнское обаяние.

– Не пугайся, верно, к заутрене пробили, – успокаивал он.

Янка, легко, но настойчиво освобождаясь из его объятий, попросила:

– Пусти, господин! Уже светло на дворе, а у меня печь не топлена.

– Аглая растопит…

– Аглае не можно. У нее молодшее чадо в огневице. Пусти!

– Не пущу! – игриво заупрямился Василько.

– Пусти, лиходей! – с притворной строгостью сказала Янка. – Слышишь, как трезвонят. Как бы тот звон не к заутрене, а к обедне.

Со двора послышались громкие и встревоженные голоса, внизу хлопнули дверью. Василько разжал объятия – Янка по-кошачьи проворно и бесшумно покинула конник и принялась одеваться. Она едва успела облачиться в верхницу и накинуть на голову повой, как в горницу вбежал Пургас.

Он выглядел взволнованным: в расширенных очах тревога, дыхание частое, судорожное. Но, увидев одевающуюся Янку и Василька, возлежавшего на постели, застыл на месте, и его лицо выразило такое страдание, что Васильку стало стыдно и жалко холопа. Он почувствовал себя татем, который сотворил покражу и был тут же пойман с поличным. К его удивлению, Янка не смутилась. Она вела себя так, как будто не заметила переживания Пургаса. Приветливо поздоровалась с ним и сказала:

– Чай, заждались меня? А я у господина была, – Янка говорила так просто и без тени смущения, что Василько поразился; так же спокойно она поклонилась Васильку и спросила: – Дозволь идти в поварню, господин?

– Иди, – произнес Василько и, глядя вслед удаляющейся Янке, подумал: «Откуда такое спокойствие? То ли впрямь она не видит греха в том, что было между нами ночью, то ли умеет прятать стыд? Так и мне поступать нужно». Он нахмурил брови и недовольно спросил Пургаса:

– Что тебе?

– Беда! – выпалил Пургас; холоп, будто испытывая удушье, закатил глаза, глубоко вздохнул и выкрикнул: – Воробей со многими людьми наехал по твою голову!

В этих словах Василько ощутил укор и удовлетворение тем, что именно по его голову наехал Воробей. Он хотел ударить Пургаса, но звуки, продолжавшие проникать в горницу со двора, сорвали его с конника и погнали к волоковому окошку.

Василько рванул в сторону задвижку оконца. В разнеженное лицо ударил студеный порыв ветра и разметал волосы, вспучил на спине сорочку и вызвал озноб. Внизу, на переднем дворе, метались какие-то люди.

– Что же ты молчал, пес? – Василько закричал на холопа. Он с силой закрыл оконце и с помощью Пургаса принялся одеваться.

Василько никак не мог унять бившую его дрожь. Удручал не столько наезд Воробья, сколько осознание, что недруг напал в такой значимый для него день и что его Янке могут причинить лихо. Поэтому Василько не мог тотчас придумать, как сподручней оборониться.

– Доспехи, меч!.. – крикнул он холопу.

Пургас открыл крышку ларя и после шумного сопения и пыхтения извлек из него кольчугу. По мере того как Василько облачался в брони, им овладела привычная на ратях уверенность в своей силе и удаче. Узнав от Пургаса, что кроме челяди на дворе находятся четверо крестьян и чернец, Василько совсем успокоился. Он даже не стал надевать шелом, поручи и поножи, посчитав, что окажет тогда много чести Воробью.

Василько вышел из горницы кованый, грозный, неуязвимый. Половицы под ногами прогибались и поскрипывали более обычного, эхо от шагов гулко разносилось по клети. Он не обращал внимания ни на эхо, ни на скрип половиц, но все помышлял, как бы ему и двор защитить, и людей сохранить в целости.

Нужно было за короткий срок сделать многое. Аглаю и ее чад согнать в поварню, наказать Пургасу, чтобы вышел на сени и оттуда учинил стрельбу из лука, Павше – оседлать Буя и вместе с чернецом подпереть ворота санями, крестьянам – вывести полон из подклета и посадить на снег, перед крыльцом.

Глава 32

Он вышел на крыльцо и увидел толпящихся перед хоромами крестьян. Их вид озадачил Василька. Он уловил страх и сожаление о том, что они оказались в такой недобрый час на горе. Особенно насторожил брошенный исподлобья тяжелый укоряющий взгляд Дрона.

Крестьяне попятились от крыльца. Василько тоскливо помыслил: «Выдадут Воробью!» В ворота громко ударили чем-то тяжелым, тут же из-за тына послышался властный и гневный окрик:

– Открывай ворота! Иначе весь тын разнесем!

Василько, стараясь казаться спокойным, медленно сошел с крыльца, неожиданно для всех нагнулся, схватил пригоршню снега и стал натирать лицо. Внезапно повернулся, ровным, почти равнодушным тоном обратился к находившемуся на крыльце Пургасу:

– Что ты встал как вкопанный? Выводи полоняников из подклета, да перед крыльцом их на колени!

Он несколько раз провел рукой по влажному побагровевшему лицу, смахивая налипшую на брови, усы и бороду снежную зернь с таким видом, словно то, что он сейчас делал, занимало его более, чем наезд Воробья.

В ворота ударили в другой раз. Створы заскрипели, подались вовнутрь – приворотная жердь задергалась, заколебалась, но не обломилась.

– Задумал Воробей нас нечаянно взять, а мы ему не дадимся! – задорно обратился Василько к крестьянам, сгрудившимся в несколько шагах от него; в ворота опять сильно ударили, и Василько, поморщившись и помрачнев, спросил:

– Вы что стоите? Думаете, что Воробей не тронет вас? Думаете, что он не ведает, как вы на братчине его людей сладко потчевали? – и уже другим, властным, не терпящим возражения голосом стал указывать, кому что делать и где находиться: – Федор, живо седлай Буя! А ты, Копыто, вместе с Волком возьмите сани и поставьте их вплотную к воротам! Что смотрите? Сани в конюшне! Где Павша?.. Спит?.. Пьян?!. Иди-ка, добрый молодец, – он показал пальцем на Евсейку, – к Павше, в клеть, да разбуди его. А Аглае скажи, чтобы бежала с чадами в поварню… Что стоишь, Копыто? Али головы своей не жаль? Берегись: Воробей давно на нее зарится. А ну, бегом в конюшню!.. Карп, Карп, зачем к замету жмешься? Бери топор и стереги полон. Что очами захлопал? Топор тебе Федор даст… А ты, Дрон, не мешайся под ногами! Встал посредине двора, словно бык. Коли не желаешь ратиться, прочь со двора!

– Нечто я доброхот Воробья? Заробел, – отозвался Дрон.

– Заробел, иди в поварню, к женкам! – не скрывал раздражения Василько.

В очередной раз в ворота ударили, они вновь задрожали, заскрипели, но более сильно и протяжно, чем прежде.

– А вот и вы, голубчики! – воскликнул Василько, увидев полоняников, которых Пургас выводил из подклета. – Карп, сажай их на колени! Сюда!.. А если будут озорничать, поведай мне. Я им! – Он резко взмахнул правой рукой и, обратившись к Пургасу, продолжил: – Ты, Пургас, оставь полон, бегом на сени да стреляй оттуда по ворогам!.. Что головой завертел? Не помнишь, где лук? А кто помнить должен?.. Ты же его брал, когда в последний раз на зверя ходили!

Ворота продолжали содрогаться от частых ударов. Казалось, что скреплявшая их створы затворная жердь вот-вот затрещит, переломится и в образовавшуюся, быстро расширяющуюся щель устремится толпа, изрытая брань, насилие и погибель.

Из-за тына, заставив пригибаться непривычных до рати крестьян, просвистело несколько стрел. Они с глухим стуком впивались в волнистую темно-серую стену хором. Василько поспешил к воротам. Нужно было заговорить Воробья, дабы получше изготовиться.

Мимо него, охая и причитая, пробежала Аглая, прижимая к груди завернутую с головой в кожух больную дочь. Выпроставшиеся из-под кожуха тонкие и босые ножки ребенка как-то пугающе безжизненно висели и покачивались. За Аглаей, словно утята за уткой, бежали другие чада.

Бежавший последним мальчик с пухлыми, выпачканными сажей щеками поскользнулся и упал ничком у ног Василька. Он поднял голову, и на его лице отразились ужас и боль. Щеки его сделались шире и плотнее, нижняя губа опустилась и растянулась, мальчик горько заплакал.

Этот плач резанул по сердцу Василька. Он почувствовал жалость к мальчику и ощутил, что отвечает сейчас за каждую крестьянскую и холопью жизнь перед Богом ли, перед людьми ли – все едино. Василько поднял малыша, подтолкнул его в спину и некоторое время умиленно наблюдал за бежавшим и продолжавшим всхлипывать чадом.

Подойдя к воротам, Василько стал разглядывать притворную жердь. В щель между воротами и землей метнули сулицу. Сулица юркнула темной проворной змейкой, чиркнула о сапог и зарылась в снег. Василько вздрогнул и попятился. Он подумал, что крестьяне, заметя его испуг, могут передаться Воробью, и обернулся.

Подле сидевших на снегу перед крыльцом, спиной к воротам, полоняников стоял Карп. Он, задрав голову, наблюдал за пролетавшими над ним стрелами. Полоняники были по-прежнему наги, кроме Мирослава, и повязаны. Они не двигались и выглядели понурыми. Эта тупая покорность заставила Василька вспомнить рассказы матери о кровавых человеческих жертвах злым деревянным богам.

Он подумал, что не заметил старосту, и скорее не слухом, а всем телом почувствовал, что находившиеся подле ворот сани заскользили по снегу. Василько посмотрел в ту сторону и увидел Дрона, который вел за узды лошаденку к крыльцу. «На кой ляд ты оказался на дворе!» – подосадовал мысленно он, глядя в широкую и угловатую спину Дрона, и тут же подивился наступившей тишине.

Из-за ворот послышался старческий хрипловатый голос, который Василько мог отличить от множества других голосов и который вызывал в нем унизительное и мучительное осознание собственного ничтожества перед могуществом соседа. Лишь однажды он видел Воробья, но на всю жизнь запомнил его пронизывающий, надменный взгляд.

– Эй, Василько, открывай ворота, не противься! – кричал Воробей.

– А что мне будет за то? – спросил Василько, стараясь казаться бодрым.

– Цел будешь!.. Али своей головы не жаль?

– Кому же не жаль своей головушки? Один раз дадена, другой не будет. Тебе, старый пес, твоя птичья головушка тоже дорога! Ишь, понаехал с каким воинством!

– Собака! – яростно закричал Воробей. – Узнаешь сейчас, как сказывать мне такие слова!

– Кто на похвальбе стоит, сам посрамлен бывает! Смотри не посрамись на старости лет! – продолжал перебраниваться Василько, жестами подгоняя Копыто и Волка, которые волокли сани из конюшни.

Он был доволен передышкой. Уже чернец пересекал двор, ведя на поводу Буя; Пургас взошел на сени и, спрятавшись за подпиравший крышу столб, изготовился для стреляния.

– Васька, Васька! – хрипел в бешенстве Воробей. – Открой ворота, отдай сына и холопов! Коли будешь противиться, село спалю, пущу двор на разграбление, вырву твой нечестивый язык! Никто не остановит меня: здесь я – государь!

– Все бахвалишься, кобель борзой! Лучше выйди противу меня биться в чисто поле один на один. Твоя возьмет – забирай сына живого и невредимого, а если я одолею – не обессудь! – Вспомнив облик Воробья, Василько засмеялся. Был Воробей невелик ростом и тщедушен да летами годился Васильку в отцы.

– Не шути, Васька! – хрипел Воробей.

Василько, вобравши в грудь поболее воздуха, прокричал:

– Глуп и неразумен ты, коли думаешь, что я шучу! Сынка получишь, когда уйдешь со своими людьми из села! Да не даром, а за выкуп: двенадцать гривен возьму за каждую голову! – чтобы сильнее уязвить Воробья, Василько приравнял Мирослава с холопами.

– Смотри, Васька, висеть твоей голове на воротах!

– Как пойдешь на приступ, полетит голова твоего сына через тын! – пригрозил Василько.

Он воспользовался замешательством Воробья и взялся помогать Волку и Копыте. Вместе с крестьянами развернул сани и вплотную придвинул их к створам ворот.

– К крыльцу!.. Всем к крыльцу! – нетерпеливо подгонял он Копыту и Волка, отходя боком к хоромам и с опаской поглядывая на ворота.

У крыльца было тесно. На небольшом вытоптанном пространстве толпилась вся Василькова рать, сидели полоняники, стояли запряженные сани Дрона и высился Буй. Василько подошел к полоняникам. Их беззащитный и истомленный вид не тронул его. Как безмятежно ему жилось, и вот наехали они… «Ну, погодите, я на вас отыграюсь!» – зло подумал он и спросил у прятавшегося за спиной отца Евсейки:

– Где Павша?

– Павша пьян; будил, будил его, а он… он спит как убитый, – сбивчиво, часто моргая, объяснил Евсейка.

Василько тихо выругался, он подошел к Бую и взобрался на коня. Буй закружился на одном месте, заставив крестьян пятиться и сторониться.

– Да стой ты, леший! – прикрикнул на него Василько, и конь успокоился. Василько ждал, что предпримет Воробей. Он смотрел то на ворота, то на сени, предупредив жестом Пургаса, чтобы изготовился для стрельбы, то на обнаженные вытянутые шеи полоняников. Более всего ему запомнилась хрупкая, поросшая нежным серебристым пушком шея Мирослава.

Подошел Дрон и, отведя очи, предложил:

– Как бы Воробей с заднего двора не залез. Возьму-ка я Евсейку да Копыту и к пролому в тыне. Встанем подле него на стороже.

Василько согласно кивнул головой. Ему было неприятно присутствие старосты подле хором. Дрон стал поспешно выводить запряженную в сани лошаденку на задний двор. Сани застревали в калитке замета, Дрон сердился, покрикивал на сына и хлестал лошадь.

«Убежит или не убежит? – размышлял Василько, наблюдая, как Дрон с помощью Копыты выволок сани на задний двор. – С горы на санях не съедешь, а передаться Воробью может. Ну и бес с ним!» Он с тоской и завистью смотрел, как Евсейка, усевшись верхом на лошадь, гнал ее по сугробам, а за ним и за санями едва поспевали Дрон и Копыто. Они поторапливались туда, где в тыне зияла трехсаженная прореха и чернели сложенные лесины. «Может, взять Янку и – вслед за ними?» – подумал Василько и зажмурился, представив, как будет спускаться с Янкой с горы, а снег забиваться за пазуху, жечь лицо.

В ворота снова ударили, раздался треск, створы ворот настолько подались вовнутрь двора, что казалось, они сейчас сорвутся с верей.

– Разобьют ворота, нечестивцы! – удрученно молвил чернец.

– Пропадем! – упавшим голосом сказал Карп.

– Стреляй! – что есть мочи закричал Василько Пургасу.

Посланная Пургасом стрела косо промелькнула над двором и скрылась за воротами.

Василько подъехал к полоняникам, остановил коня подле круглолицего. Буй нетерпеливо забил копытами, взрывая слежавшийся примятый снег и осыпая им круглолицего. Тот зажмурился и отворотил лицо. «Вот-вот живота лишится, а снега убоялся», – удивился Василько и поморщился. Кроме шума приступа досаждали собственные псы; они бестолково бегали у ворот, источали злобный лай, смущая и без того растревоженную душу.

Надобно было исполнить угрозу. Василько решил, что первым познается со смертью круглолицый. Оставалось только обнажить меч. Он почувствовал, как нелегко ему будет порубить беззащитного человека, и с надеждой посмотрел на стоявших вблизи Карпа и чернеца.

Карп бесстрастно смотрел на круглолицего, он держал в опущенной руке топор не крепко, не боевито.

– Руби ему голову! – наказал Василько Карпу.

– Не могу я… – пролепетал Карп и попятился от Василька.

Василько посмотрел на чернеца. Чернец, поняв его немой посыл, ответил твердым и вызывающим взглядом.

– Эх, Аники-вои! Я, что ли, один за всех биться должен? – вспылил Василько. Круглолицый боком повалился в снег, покатился и протяжно завыл. Все в нем: и тело, и голос выражали отчаянное несогласие с тем, что над ним задумали сделать. Другие полоняники шарахнулись от него, как от зачумленного. Весь казавшийся еще мгновение назад придавленным и бессильным ряд узников расползался на глазах под ярое буханье в ворота и угрожающий посвист стрел.

– Куда! – закричал Василько, выпучив глаза и обнажив меч.

Краем ока заметил, как что-то быстро приближается к его голове, услышал знакомый едва уловимый посвист и почувствовал, что его слегка обдало тугой волной и какая-то сила сорвала с головы шапку. Он, не успев даже испугаться, непроизвольно посмотрел вниз. У ног Буя лежала его шапка, пронзенная стрелой. Василько только тут догадался, что заметен из-за тына, и пригнулся.

– Полоняников в хоромы? – спросил чернец, показывая рукой на крыльцо.

– Всех, всех! – согласился Василько.

Круглолицый поднялся и побежал к воротам, но как-то нетвердо, покачиваясь, утробно и порывисто дыша, словно внутри него находились меха, которые часто сжимали и разжимали.

На крыльце гулко затопали. Василько поворотился и увидел Карпа, который подталкивал к двери хором что-то кричавшего Мирослава, и взошедшего на крыльцо Федора, волокущего двух смиренных полоняников.

Василько натянул повод, Буй не тотчас, а как бы немного подумавши, засеменил за круглолицым. Полоняник на ходу обернулся. Лицо его выглядело напряженным и перекошенным, в расширенных, будто готовых через миг выпасть из орбит очах застыла такая мольба, что Василько был не в силах смотреть в них. Он, повинуясь не столько разуму, сколько знакомому, доселе скрытому в нем и ныне рвущемуся наружу жестокому исступлению, опустил меч на шею круглолицего.

Вновь в ворота ударили, и звуки, вызванные этим ударом, а также собачий лай заглушили предсмертный крик круглолицего. Василько спешился, подошел к посеченному; убедился, что он мертв, и одновременно огорчился, потому что не смог отрубить голову с одного удара. Он взял левой рукой убитого за волосы и приподнял его голову и плечи, затем, стараясь не смотреть в лицо жертвы, сделал шаг назад и отсек голову. На сапоги и ноговицы Василька брызнула кровь.

Он, подумав, что кровь будет трудно отмыть, брезгливо скривил лицо и вытянул в сторону руку, в которой держал голову. Из нее частыми и крупными каплями падала кровь, образуя на снегу петлявшую алую полосу.

Василько потрусил к воротам, стараясь не смотреть на то, что несет, и все так же отстраняя руку с ужасной ношей. Он внушал себе, что от того, как быстро перекинет голову через тын, зависит исход нечаянной осады. Держал волосы круглолицего так сильно, что заломило пальцы; слышал только свое частое дыхание.

Он добежал до вереи и, сильно взмахнув рукой, ощутил, как что-то влажное и нагретое упало ему на лоб. Голова взлетела – лицо круглолицего, показавшееся Васильку похожим на полную луну, закружилось и исчезло за тыном.

Здесь ворота подались, отбрасывая от себя подпиравшие их сани, – притворная жердь треснула, переломилась. Створы пошатнулись, уперлись в сани, со скрежетом потащили их перед собой, взрыхляя снега, и застыли. Между ними образовался узкий просвет, перегороженный опрокинутыми на бок санями.

Василько попятился в глубь двора, размахивая перед собой мечом. Над ним пролетела стрела, с наружной стороны тына послышался жалобный крик, тотчас заглушенный радостными возгласами. Пургас закричал с сеней, что на подмогу Воробью скачет кованая рать.

И Васильку стало обидно: ведь ему, пережившему столько злых ратей, придется сложить буйную голову в стычке с незнатным туземным боярином, которого во Владимире он бы и не приметил, да еще именно тогда, когда свершилось преизмечтанное.

Затем его полонило знакомое с детских лет угнетающее состояние. Оно посетило его, когда он впервые оказался одиноким среди огромного мира в окружении равнодушных и незнакомых людей. Тогда все вокруг, даже солнце, казалось холодным, скорым на обиды, и комкали душу смутные предчувствия о своем ничтожестве и грядущем вечном одиночестве, мучил животный страх перед показавшимся вдали необъятным вечным злом, одолевала жгучая тоска по беспечной жизни в родительском гнезде.

Ему стало жаль и себя, и Янку, и Пургаса, и всех добрых христиан, которые повстречались ему на жизненном пути. Как будто на мгновение все людское горе скопилось в его душе и силилось разодрать грудь, раздавить сердце; хотелось бежать, кричать во все горло, звать на помощь; хотелось в родительскую избу, прижаться к матери, пожаловаться на незаслуженные задирки и заснуть подле нее безмятежным сном. Но не было на белом свете ни матери, ни отца, и прародительская изба была уже не та, чужая и неприветливая.

Он провел рукой по лицу, на ладони увидел кровь и не сразу догадался, что это кровь круглолицего. Понял, что бежать некуда, а пощады не допросишься, и примирился со своей участью, направился к Бую.

До него не тотчас дошло, что за воротами произошла перемена. Люди Воробья не ломились во двор; напротив, их встревоженные голоса удалялись, а на смену им доносился приближающийся конский топот. Вскоре он стих, и из-за тына донесся полузабытый голос былого полчанина Добрыни:

– Смотри, Одинец, наш Василько опять заратился.

Глава 33

«Какие же они пригожие молодцы», – мысленно восхищался Василько, всматриваясь в розовевшие от мороза и быстрой езды лица товарищей.

В его горнице, за столом, восседали Добрыня и Одинец – ели, пили, вспоминали. А он будто помолодел на год и перенесся в одночасье из затертого снегами села в шумный и красный Владимир.

Если бы не тягостный наезд Воробья, он бы подумал, что верные сотоварищи по княжьей дружине ему снятся, но они сидели подле, он даже мог потрогать их рукой.

Они будто не изменились со времени последней встречи. Одинец все так же немногословен, мало ест, много пьет; Добрыня же по-прежнему так и сыплет глаголами, часто смеется, иной раз без нужды, да все подтрунивает над затворничеством Василька.

– Мы еще издали приметили, что у тебя неладно на селе, – рассказывал Добрыня. – Какие-то люди понаехали и бьют пороками в ворота, а село-то все повымерло: ни смерда, ни поскотинки не видать. Смекнули: и здесь нет нашему Васильку покоя! Так ли, Одинец? – спросил он товарища, который утвердительно кивнул головой. – Я робятам молвлю: поспешим, а то худо придется Васильку. Только мы в село наехали, как твои вороги сыпанули с горы кто куда. – Добрыня натужно хохотнул и посмотрел на товарищей лукаво и весело.

Добрыня выделялся среди молодшей дружины великого князя Юрия не силой и удальством, а живостью, словоохотливостью и веселым нравом. И сам его облик был словно создан для потехи. Особенно бросались в глаза его большой рот с пухлыми губами, всегда готовыми растянуться в широкой улыбке, серые очи, в которых так и мелькали лукавые искорки, и крупный нос с широкими плотными крыльями и округлым навершием. От него непременно все ожидали чего-то необычного, способного развеять скуку, рассмешить, и потому уже одно появление Добрыни вызывало у дружинников предвкушение веселья.

Одинец же поначалу подавлял и смущал своей высокой и плотной фигурой, тяжелым и грубым лицом. Он казался всегда чем-то озабоченным, погруженным в глубокие размышления, и Васильку временами думалось, что Одинец неосознанно готовит себя к новой, неясной для людей и смутно понимаемой самим Одинцом перемене. Он был храбр, смел, но никогда не похвалялся силой, не жестокосердствовал и, в отличие от Добрыни, не обдирал битых ворогов.

Чем более Василько всматривался в лица товарищей, тем более убеждался в неправильности своих первых впечатлений. Время и за такой короткий промежуток наложило на них свое неумолимое тавро. Свежий шрам пересекал лоб Одинца. Его привычное молчание казалось угрюмым, за ним скрывалось не то недовольство, не то усталость. Добрыня раздобрел, щеки его стали округляться, борода, ранее чахлая, служившая поводом для беззлобных насмешек, поросла, закурчавилась и загустела; по тому, как любовно поглаживал ее Добрыня, было видно, что он гордится ею. И в его речах, всегда обильных и разудалых, порой заискивающих, теперь проскальзывали довольство и уверенность. Он словно хотел казаться сейчас тем самым разбитным, не обремененным свободой молодцем, каким знал его Василько, но осознание своего нынешнего положения и желание поведать Васильку, которому, бывало, втайне завидовал, о своих удачах было так велико, что он не один раз небрежно обмолвился, как часто видит великого князя, сильно постаревшего и ставшего более нетерпимым и капризным, что боярин Жирослав одарил его златым перстнем, который оказался мал, и теперь нужно перстень продать, что поистратился, купил сельцо в стороне мещерской, но земли там оказались против Ополья скудны.

Он согнал привычную улыбку, обвел равнодушным и скучающим взглядом стены горницы и небрежно обмолвился:

– А ты не оженился ли здесь, Василько?

– Нет, – ответил Василько и весь напрягся в ожидании нудных и неприятных расспросов.

– А я оженился, – поведал Добрыня и с показным равнодушием пояснил, – и не сказать, чтобы жену взял с большим прибытком. Всего-то приданого, что село с пожнями, челядью, закупами, да суд, да пояс золотой, да три ларя портищ. Ты помнишь, Василько, боярина Игнатия? Он теперь мне тесть.

Слушая плохо скрытую похвальбу Добрыни, Василько испытывал зависть, невольное почтение к былому товарищу и, что было особенно тягостно, осознание собственной худости. Он понял, отчего среди них более всего возвысился Добрыня, не выказывавший никогда ни ратного умения, ни великих помыслов. Видно он, Василько, там, где нужно было говорить, молчал, а где нужно было молчать, говорил, и за то был изгнан из стольного града. Одинец же молчал там, где нужно было говорить, и там, где нужно было молчать, и потому редко видел великого князя, не оженился на дочери боярина и не имел ни кола, ни двора, спал в великокняжеской гриднице вместе с молодшими робятами. Хитрый же Добрыня глаголал там, где нужно было глаголать, и молчал там, где нужно было молчать, и, будучи худороден, заехал не только Василька и Одинца, но иных сильных и лепших.

Как ни старался Добрыня разудалым многоречием раззадорить Одинца, удивить Василька, но бывалого дружного веселого застолья не получилось. Даже воспоминания Добрыни о походе в мордовскую землю: «А помните, други, сладких девок мордовских?» – не подняли цепь разудалых речей; даже хмельной мед не сорвал завесу, сотканную временем и разделяющую ныне товарищей.

Василько стал расспрашивать о житье-бытье во Владимире, а особо об общих знакомых. Спросил не любопытства ради, а чтобы развеять повисшую в горнице неловкую тишину. Добрыня охотно поведал о них, упирая не на то, чем они жили, а на то, как они жили, и выделяя преуспевающих. Оттого, что среди удачливых было много мужей, которых Василько знал не с лучшей стороны, он помрачнел. И здесь подумалось Васильку: «Как славно, весело и беззаботно мы жили, как завидовали нашей дружбе, а теперь сидим, будто три сыча. Куда подевалось единение желаний, забот и тревог?»

А Добрыне не было дела до печальных раздумий Василька; он уже перекинулся на то, что занимало и волновало двор великого князя и, как казалось Добрыне, должно занимать Василька.

– Ты сидишь в лесу и в ус не дуешь! – сказал он так, словно Василько сидел в селе по своей воле. – У нас великая замятия приключилась, весь двор переполошился. Рязань покоя не дает, будь она проклята! Татары твои перед Рождеством Рязань взяли! На что она им далась?.. Мы к тебе потому и заехали. Великий князь послал нас на рязанские рубежи, остерегаясь татар. Даже пресветлое Рождество не дал отпраздновать, загодя послал в сторожевом полку! А воеводой у нас Дорож, помнишь его?

– Добрый воевода, – сказал Василько.

– Я у него сотню держу, а Одинец при мне, – поведал Добрыня скороговоркой, но многозначительно. – Вслед за нами большой полк должен из Владимира выйти. С тем полком идут княжич Всеволод да воевода Еремей Глебович… Лукавый Еремей! – Добрыня покачал головой, то ли сердясь на воеводу, то ли одобряя его хитрость. – После медовых чаш решил заратиться, нас же послал вборзе, едва собрались. Вот Дорож-то бранился, злобствовал, как лютый пес, до сих пор лает на всех. Кому любо скакать в малой силе к черту на кулички, когда весь честной народ пирует да бражничает?

«Не-ет! – передразнил Добрыня то ли великого князя, то ли воеводу Еремея. – Надобно вам наперед ехать и рубежи стеречь крепко и грозно, на Суздальскую землю татар не пущать до прихода большого полка!» Да еще послушай, Василько, собирают спешно пеший полк из москвичей, дмитровцев и жителей иных порубежных городов. Теперь нам в Коломне ждать этих пешцов целую седмицу или поболее! Помяни мое слово: мы в этой Коломне, ожидая пешцов, а потом татар, испроедимся, истомимся, изболеемся и воротимся без славы и добычи. Сдается мне, что не придут татары на наши земли, силы нашей убоятся, да и морозов, снегов… А ты чего сидишь? – внезапно спросил он Василька. – Собирайся живо да поехали! Наш полк уже из Москвы выехал, так мы околицами его и догоним. Собирайся, погуляем с девками и женками коломенскими! И великому князю о твоей службишке на рубеже ведомо станет, глядишь, и отложит старик нелюбье. А среди пешцов тебя никто и не приметит.

Удивительно было то, что Василько не испытал ни радости, ни облегчения от зова Добрыни; прирос к селу, свыкся с затворнической жизнью, не мог даже представить себе разлуку с Янкой.

Добрыня впился в Василька ястребиным взглядом. Ранее он не смотрел так на Василька, ранее его взгляд был или с лукавинкой, или просящий, либо веселый. Он словно напоминал Васильку, что сейчас перед ним сидит не разудалый младший сотоварищ, а разбогатевший и обремененный властью сотник.

Как Василько был далек сейчас от всего, что творилось в стольных городах и на прямоезжих дорогах; он был во власти своих забот и желаний, и стал таким не вдруг, а постепенно, по мере того как ощущение неприкаянности, тоски и скуки притупилось, и даже зависть к Добрыне и к другим бывшим полчанам не вызвала желания поискать честь и славу. Еще в юности он внутренне противился нечаянным переменам, а теперь, когда нашел желанную ладу, и подавно. «Вспомнили, – помышлял он раздраженно, – когда жареный петух клюнул. Бросай все и поезжай за тридевять земель! А как с селом быть, на кого Янку оставить, как уберечь ее от гнева Воробья? Нелюбье отложит… Великому князю нужно не меня прощать, а пенять тем, кто ему сладкие речи пел, поддакивал и проворонил татар, а теперь сидит подле печи, жрет, пьет и насмехается: «Пусть-де за нас другие пойдут на татар». Нет, не поеду!»

– Не время помнить обиды, Василько! – подал голос доселе молчавший Одинец. – Сдается мне, что не так все обернется, как Добрыня молвит. Одна дума у всех должна быть: как бы татарское воинство на нашу землю не пустить Если будем по пустошам сидеть и ковы друг другу строить, положат поганые нашу землю пусту. Вспомнят тогда потомки нас недобрым словом. Да ты же сам такие речи сказывал еще прошлым летом. Час грозный настал!

Одинец, как всегда, молчал, молчал, а затем выдал просто и прямо.

– Что ты все встреваешь? – накинулся на него Добрыня. – «Час грозный настал, час грозный настал…» – зло передразнил он товарища. – На что мы этим татарам понадобились? Какая дурная головушка полезет в наши леса? Нечто гуляли раньше степняки на Залесской земле? У нас у самих головы пухнут, как в такую пору коней накормить, а что же тогда многоконным татарам среди сугробов и льдов делать? Они не только до Владимира, до Москвы из-за бескормицы не доскачут! Смущаешь только Василька своими нелепыми глаголами. Молчи уж!.. А ты, Василько, чего кобенишься? Ведь эта злая собака, Дорож, сживет меня со света, коли я без тебя приеду! Ведь этот поганый червь отпускать нас к тебе не хотел; только и уломали его тем, что поклялись вместе с тобой воротиться. Да ты сам помысли: с нами не пойдешь, так все едино тебя через день-другой погонят с пешцами на рубеж. Легко ли тебе будет вместе с лапотниками быть? – Он говорил взволнованно и горячо, видимо, опасаясь воротиться в полк без Василька.

Осознание того, что Добрыня, который ранее заглядывал ему в рот, вознамерился распорядиться его судьбой как судьбой какого-нибудь смерда, возмутило Василька. «Да кто ты таков, чтобы решать за меня, где мне быть? Кто ты таков, чтобы помыкать мной?» – внутренне негодовал он.

Ему представилось, что же будет с ним, коли он согласится. Вот он с товарищами догонит сторожевой полк; Добрыня станет похваляться Дорожу и иным именитым людям, что сумел привезти тяжелого на подъем Василька, и примется унижать его на глазах молодых дружинников, круша с таким трудом добытую славу.

Все в нем воспротивилось замыслу товарищей. Василько нахмурился – его лицо приняло обиженный и задиристый вид.

– Ты говоришь: не время, – обратился Василько к Одинцу. – Спохватились, когда на рубеже рать встала, послали полки к Коломне. А кто во главе тех полков? Князь великий? Нет! Во главе полков княжич Всеволод да Добрыня у него в сотниках! – Здесь Добрыня шумно засопел и даже крякнул.

– И это великая рать? – продолжил пылко Василько. – В сторожевом полку дай Бог пять сотен наберется да в большом от силы тысяч пять воев. Ах, я про пеший полк забыл! Пешцы – ратники удалые, татар седлами закидают; только седел у них нет, и вооружены они кто ослопами, кто плотницкими топорами, кто рогатинами, да в последний раз ратились на Липице… А так ничего, славная рать собирается! Вот только меня в ней не хватает; со мной вы не только татар, но и половцев, литву, немцев – всех ворогов осилите! Но не больно мне по нраву сейчас свое удальство выказывать, без меня много охотников найдется силушку выказать. Ты, Одинец, чего губы поджал? А ты, Добрыня, зачем гневно брови воздвигнул? Поостынь, вьюноша, я пока еще не у тебя в сотне!

– Крамольничать вздумал! – вскричал Добрыня.

– Мне не впервой крамольничать, меня за крамолу выбили из Владимира!

– Неладное речешь, Василько! – попытался образумить товарища Одинец. – Обида тебе очи застлала, вытри их, посмотри, что на белом свете творится.

– Я вот сейчас скажу своим молодцам повязать тебя! Будешь знать, как молвить такие дерзкие речи! – распалился Добрыня.

– А ты попробуй! – ответил Василько. Он встал и в сердцах привычным движением руки попытался нащупать рукоять меча, забыв, что перед застольем снял с пояса ножны с мечом.

– Да вы что?.. – сорвался с места Одинец. – Вы что, как кобели, схватились? Или силушку некуда девать?

– А что он… – едва не поперхнулся от досады Василько.

– Ты, Добрыня, кому грозишь? – прервал его Одинец. – Кто тебя, когда с немцами секлись, от погибели спас? Кто свою грудь под рыцарский меч подставил, защищая тебя?

– Если бы не я, быть Васильку за Волгой в заточении! – оправдывался Добрыня. – Ведь я днями и ночами шептал великому князю, что не нужно Василька трогать, он-де еще нам пригодится. Да за это Василько должен мне кланяться в ноги, а он изгаляется! Кто ты теперь? – крикнул он, обративши на Василька свое побагровевшее и будто расплывшееся лицо. – Кал еси, стерво, пес смрадной!

– Я тебя за такие речи! – Василько кинулся на обидчика…

Через некоторое время сотоварищи сидели за столом и пили мед.

– Так-то лучше, а то полезли друг на друга, как петухи, – рек Одинец.

Он сделал все, чтобы разнять и примирить Василька и Добрыню, но если бой ему удалось предотвратить, то примирение не состоялось. Василько и Добрыня сидели надутые и друг на друга не смотрели.

Добрыне было неловко за свои запальчивые речи, в то же время его донимала обида. Василько, которому он сделал много добра, это добро не ценит и ведет себя так, словно ничего со времени его опалы не изменилось. Еще ему было боязно думать, что же теперь он скажет воеводе Дорожу, который его не любил и считал, что занимаемое Добрыней место не для его головы. Потому Добрыне не сиделось, и если ранее он думал заночевать у Василька, то теперь твердо решил сейчас же отъехать из села.

Васильку тоже было не по себе и за свару, и за брань, которой наградил его Добрыня. Брань будто так крепко пристала к челу, что казалось, сколько ни мой ее, ни три, все едино поносные глаголы будут оповещать честной народ о его сраме. Он думал, что никогда не простит Добрыне такого поругания, и хотел, чтобы Добрыня и Одинец, на которого тоже был зол, потому что товарищ был послухом его посрамления, поскорее покинули село.

Одинец же мучился от той тягостной тишины, от своих неуклюжих речей, которыми он хотел примирить товарищей. Когда Добрыня нарочито твердым и беспрекословным тоном заявил об отъезде, Одинец не стал перечить и заторопился.

Добрыня и Одинец наскоро собрали свое немногочисленное воинство (восемь, как на подбор, статных русых юношей), сели на коней и отъехали со двора. Василько, кроме стыда (он даже не предложил товарищам переночевать), смущения, ибо впервые на его памяти друзья отправились на рать, а он по собственной воле не поехал с ними, почувствовал тоску. С отъездом былых товарищей угасла хрупкая надежда вернуться с честью во Владимир.

«Так ли мне дорога свобода, которую я имел в стольном граде?» – спросил себя Василько и осознал, что тоскует не столько о свободе, сколько о навсегда ушедшей удалой и бесшабашной молодости и о том, что, кроме памяти, уже ничего не связывает его с ней.

Глава 34

Матрена припозднилась со сном: нужно было заштопать меховые чулки Оницифора. Переделавши дела, она присела на лавку и, подперев ладонью щеку, призадумалась.

У добрых людей отроки с пятнадцати, а то и с четырнадцати лет женаты; Оницифору нонешним летом семнадцать стукнет, но о его женитьбе ни она, ни Савва не могли сказать ничего хорошего. Найти сейчас пригожую жену трудно. Это в ее молодости девок воспитывали в строгости, сызмальства приучали ко многим бабьим работам, а сейчас посмотришь на молодух – ни стыда у них нет, ни совести. И ленивы они, и горласты, и строптивы. Попадется такая Оницифору – весь свой век с ней промучается. Матрена перебрала мысленно всех знакомых девиц и ни на одной не смогла остановить свой выбор. У каждой из них Матрена непременно находила какой-нибудь порок: одна была пригожа, но неряшлива; другая была из доброй семьи, но не охоча на тяжкие дела, третья – всем хороша, да на одно око крива… Нет сейчас на Москве пригожей невесты. А ожениться-то сыну нужно, иначе будет, как Василько, неухоженным и неприкаянным. Ваське, почитай, двадцать лет и еще пять минуло, а он все мечется, бросается то к одной, то к другой, а своего гнезда так и не свил.

«Вот, привалило забот, – потужила Матрена. – А там и Олюшке срок подойдет… Оницифора как-нибудь оженим, а с дочерью незнамо, что делать. Как бы не заупрямилась девка, не выбрала дороженьку в монастырь». Она с тоской вспомнила то времечко, когда ее дети были малы и, хотя забот было поболее, чем сейчас, она управлялась с ними быстро и легко. Так ничего путного не надумавши, но твердо решив более с женитьбой сына не медлить, Матрена легла спать.

Новый день начался так суетно, что Матрена напрочь забыла о заполуночных думах. Как только по окоему стал нехотя разливаться серый рассвет, ударили в колоколы. Звон поднял на дыбы весь посад. На улицы и проулки выбегали наспех одетые посадские и спрашивали друг друга о причине звона. Кто-то ляпнул со страха: «Татары!», и пошло это слово гулять по Москве-матушке.

Даже земля подивилась этому короткому, но похожему на истошный крик слову; когда же на нее обильно полилась христианская кровь и в ее недра пометали посеченные и пожженные людские кости, а человеческий жир стал смазывать ее сухую твердь, она вздохнула, опечалилась и навеки запомнила прискорбное сочетание этих букв, чтобы предостеречь новые поколения и передать им свое упрямство, стойкость и твердость. А ныне земля вслед за неслыханным словом услышала знакомое упоминание о вече и успокоилась, подосадовала на шумные людские потехи и залегла опять в глубокий сон.

На вече отправились Савва и Оницифор. Даже позавтракать, бедные, не успели, поспешно оделись и пошли прочь; и все молча, а в глазах смятение. Матрена проводила их до калитки и затем долго смотрела им вслед. Только когда муж и сын скрылись из вида, спохватилась: покормить забыла.

И тут ей стало страшно от мысли, что татары уже находятся вблизи от Москвы. Она пыталась заглушить страх, забыться в работах, но все валилось из рук. И в избе не сиделось, Матрена вышла во двор. Вокруг нее высились постройки, в угрюмом молчании застыл опустошенный огород. Оттого, что была зима, все бело, пустынно и сковано хладом и с огорода не доносилось беспечное птичье пение, но более всего потому, что на душе было муторно, подворье показалось ей неуютным. А ведь она выросла здесь, в эти простые срубы вложила силу и душу. Как радовалась, когда вместо подгнившей, покосившейся избы поставили новую; места себе не могла найти, все ходила вокруг нового сруба и гладила усмиренные лесины. Ей было по сердцу сознавать, что отныне у нее изба и двор не хуже, чем у людей, что обжились на месте отцов, нажили детей, и далее пойдет размеренная жизнь, в которой будут и дни легкого ненастья, но более всего солнца, тепла, счастья. Теперь же все могло порушиться. Почему? За что?.. Предки жили так же, грешили не меньше и не знали татар, а тут на тебе, каким наговором, чьей злой волей обьявился лютый ворог.

Савва и Оницифор вернулись к полудню и принесли весть недобрую, разлучную. Наказал великий князь послать к рязанским рубежам московский полк. Матрена подумала, что на брань погонят боярских слуг и холопей (вон сколько их пребывают в безделицах на обширных городских подворьях). Но каково же было ее изумление, когда муж, виновато пряча глаза, сообщил упавшим голосом:

– Порешили на вече выставить с трех посадских дворов одного ратника. Кинули жребий – выпало Оницифору ополчаться.

Все в ней противилось тому, чтобы чужие и грубые люди оторвали от нее сына и бросили неведомо куда, под татарские сабли. Она забыла, что еще ночью думала, что сын ее вырос и настало время оженить его; сейчас же он казался ей несмышленым, слабым, не способным противостоять злу.

– Нет!.. Нет!.. – повторяла Матрена и, прижав к груди Оницифора, часто и нервно гладила его волнистые светло-русые волосы. Но внутренне она все больше свыкалась с мыслью, что деваться некуда, и ей, как когда-то ее матери, придется смириться с тем, что сыну суждено отправиться на рать.

День, предшествующий отъезду Оницифора, показался Матрене и всем домочадцам донельзя суетливым, скомканным, отягощенным ожиданием скорой разлуки. Говорили мало и тихо, играли в странную, всеми молчаливо принятую игру, в которой было важно не то, что ожидало Оницифора, а то, как бы попригоже снарядить его в дальнюю дорогу.

Ожидали Василька. Верили, что он непременно должен заратиться, прибыть в Москву конно и оружно и к вечеру шумно постучаться в ворота. Матрене было бы тогда гораздо спокойнее, ведь сын будет на рати под присмотром удалого брата.

Оницифор крепился, сдерживал в себе горечь скорой разлуки и страх перед будущим. Он даже бодрился, убеждал родных, что ничего дурного с ним не может быть, что через седмицу он вернется, и потому не нужно ему в дорогу столько съестного, лишних чулков, запасных рукавиц, просторного и длинного кожуха. Потому напрасно отец точит ножик, чтобы заколоть борова, ему хватит и старого окорока; напрасно мать зашивает прореху на верхнице – в дороге порты и с прорехой сойдут.

Когда сборы были закончены и мать, в который раз убедившись, что ничего не забыто, задумчиво осмотрела горницу и сказала печально: «Будто все…», домочадцы дружно подумали: а соберутся ли когда-нибудь они вместе в родной избе?

Наскоро поужинали. За ужином слегка охмелевший Оницифор пытался шутить. Но или потому, что шутил он неумело, либо потому, что мать сидела за столом печальна и почти ничего не ела, или оттого, что Василько так и не обьявился, развеять уныние Оницифору не удалось.

Несмотря на то что за день все подустали (ведь даже после обеда очей не сомкнули), и Савва, и Матрена, и Олюшка не могли уснуть. Они лежали молча, стараясь не потревожить сон Оницифора.

Савва помышлял, как нелегко будет ему работать без сына, жалел родных, мучился, что мог пойти на брань вместо Оницифора либо нанять за куны биться стороннего человека, но не сделал ни того, ни другого. Ему было больно и стыдно. Хотя приключись все заново, Савва порешил бы так же. Он кормил семью, и, случись с ним беда, ждали бы родных разор, глад и рабство. Отдать куны тоже было не можно. Куны-то отдашь, а как жить дальше? Время-то какое… Нет, суждено едва оперившемуся Оницифору идти на брань.

Матрена стольких страхов натерпелась, так исстрадалась, наработалась, что находилась в том изнеможенном состоянии, когда печали притупляются и страдающему сердцу хочется покоя. Но когда она закрывала глаза и начинала забываться, с нею происходило что-то необъяснимое: будто множество иголочек слегка кололи внутри головы, и от их прикосновения она ощущала не столько боль, сколько зуд. Когда зуд становился непереносимым, она открывала глаза, и уколы исчезали. «Откуда такая напасть?» – недоумевала Матрена и мысленно просила Господа послать крепкий сон. Но стоило ей опять забыться, как покалывание внутри головы повторялось. Помолиться бы, а затем испить квасу, но не было сил подняться, да и тревожить Оницифора не хотелось.

Олюшка решила не спать. Она загадала, что, если не уснет, Оницифор вернется живым и невредимым. Чтобы легче совладать с дремотой, шептала молитвы. Поначалу сон не брал ее, и Олюшка радовалась, еще усердней просила Спаса, Богородицу, Николу-угодника, чтобы брата не тронули ни востра сабля, ни калена стрела, никакая хворь не взяла, чтобы не померз он в лютую стужу, не потонул в студеной воде и чтобы никто ему зла не чинил, чтобы лютый зверь не погрыз и медведь-шатун не помял. Незаметно усталость и ночь брали свое: очи против воли закрывались, и она падала в глубокую темную яму, тут же спохватывалась и, злясь на свое малодушие, больно щипала себя. Отряхнувши сон, вновь самозабвенно и упрямо шептала сокровенные святые глаголы и только под утро задремала. Лишь Оницифор спал. Сон его был крепок, когда почерневшая и осунувшаяся за ночь мать стала будить его, он спросонья попрекнул, что будят рано. Матрена показала рукой на дверь, и Оницифор уловил доносившийся с улицы людской говор, конский храп и ржание, а также унылый колокольный звон.

Провожали Оницифора у ворот родного подворья. Было еще темно, рассвет только-только обозначился за Москвой-рекой, холмистые сугробы исторгали синеву; и сугробы, и мрачный тын подворья казались больше; в их стылом молчании чудилось что-то угрюмо настораживающее. Подле них отец, мать и сестра выглядели тщедушными.

Оницифор покорно шел прочь от родных, удивляясь неведомой ему силе, которой так безропотно подчинились отец и мать и которая гнала его на брань. Ему было жаль родных и в то же время хотелось поскорее удалиться от них. Внезапно услышал зов матери, обернулся и увидел, что мать отделилась от отца и сестры и, пройдя несколько шагов в его сторону, остановилась, взмахнула рукой. Слезы сами по себе полились из очей Оницифора, захотелось бежать к матери и, отбросив стыд, вновь, как в детстве, прижаться к ней… Но не побежал Оницифор, лишь низко поклонился и побрел дальше, опустив голову и вытирая на ходу лицо.

Ох ты, страдальная земля Русская! Ох вы, прибитые люди русские! Что оставили вы своим потомкам, отгороженным от вас бурым от спекшейся крови ожерельем столетий?

Кости?.. Верно, источены они хладными водами, разбросаны по белу свету буйными ветрами, глубоко втоптаны в землю конскими копытами кочевых орд, пожжены, порублены, посрамлены.

Храмы?.. Эти белокаменные твердыни, главы позолоченные с солнечными крестами… Равнодушно взирают они со своих урезанных столетиями высот на быстро меняющуюся землю. Они не вызывают у равнодушного человека ни содрогания душевного, ни восхищения. Лишь, следуя моде, подивится он не от сердца их величию, отметит, что на века строили пращуры, умело выбирали строевое место.

Иконы ли?.. Перед ними сейчас принято восторгаться, но не тем, что скрыто за потемневшим угловатым рисунком, а самим изображением, странным и подчас непонятным; но теряешься от множества мелочей, поверхностной схожести и загадочных условностей. Лишь иногда чуткой и трепетной душе удается уловить волшебное озарение; с потемневшего лика внезапно запахнет волнующим теплом, и навсегда, до последнего своего мига, заразишься сладостной и мучительной болезнью. И тогда те далекие жившие в былые времена люди не будут представляться бесчувственными призраками; они оживут, их страдания будут печалить, радость – веселить, и все, что было ими пережито, как будто было с тобой, и в своих поступках ты будешь искать их немое одобрение. Только не каждому дано ощутить тот предивный миг.

Что же все-таки оставили нам эти люди?

Печаль, жалость, смирение; разлуку, проводы, которые каждому суждено пережить на нашей земле.

Ах, дальние проводы, долгие сборы! Сколько муки в вас, сострадания и горести! Сколько было вас на Руси – не перечесть! Сколько слов при этом сказано сокровенных, без лукавства и досады, с детской прямотой – не пересказать! Собрать бы те слова, высветить на бесконечной алой ленте – не перенесло бы участливое сердце порушенных надежд.

Изменилась земля, подсохли реки, поредели леса, уже другие облака плывут по небесам, и солнце палит по-иному; все зыбко, нетвердо, все меняется, только проводы вечны. Растянулись они неразрывной скорбной цепью со времен зеленой Киевской Руси до суматошных дней двадцатого века.

Глава 35

Как просто сказать: «Нет!»; нужно лишь вскинуть голову, взглянуть прямо в очи принуждающему делать то, к чему не лежит душа, и резануть громко и отрывисто.

Но как затем нелегко заглушить в себе боль и срам; память настойчиво возвращает к произнесенному отказу, и незаметно для себя убеждаешься, что сказанное в гневе «Нет!» есть самое горшее слово в твоей жизни.

Василько поначалу крепился, внушая себе, что поступил пригоже, но мысль, что в это время меж сугробов пробирается рать, в которой не счесть новоуков и сопливых ребятушек, и, верно, ждет ту рать грозное испытание, не давала ему покоя. Ведь не ради великого князя Юрия шли к рубежу суздальские полки, землю оборонять, стариков, детей и женок защищать.

Видно, есть предел обидам, хитроумным плетениям разума, в которых верх берет не то, что будет пригоже для всех христиан, а то, что принесет тебе более выгоды. И за этим пределом начинается святое, о котором часто и громко не сказывают, но которое понимают сердцем: долг перед теми, кто жил до тебя, дума о тех, кто будет жить после тебя, печалование о тех, кто живет рядом с тобой.

Если бы подле не было Янки, Василько бы не выдержал и заратился. Но она была, и он не мог покинуть ее. Нет, пусть будет так, как есть; зачем бросаться с тропы, которую охотно стелила перед ним загадочная судьба.

Уже давно играл на небосводе месяц. Утихомиривши совесть, Василько предался будничным заботам. Болела голова о полоняниках. Их нужно было отпустить, потому что не выдержит он второго наезда Воробья. Но было жаль освободить лихих людей без выкупа.

Вдвоем лежать на коннике было тесно. Янка спала на спине, у стены, и еще руку откинула в его сторону. Василько, чтобы не потревожить ее, повернулся на бок и едва не свисал с постели.

Янка пришла к нему без зова, молча помогла раздеться и покорно легла рядом. Его ласкам внимала бесстрастно, словно выполняла привычную и немного постылую работу. Василько решил, что холодная покорность рабы происходит от усталости. Он и сам притомился. День выдался злым, щедрым на кровь. Более всего печалило Василька то, что, несмотря на телесную близость, их души продолжали оставаться чужими, не было пока между ними единых мыслей и общих дум. Временами Васильку казалось, что раба опасается его.

Василько вскоре уснул, и приснился ему страшный сон. Он, словно птица, парит над землей. Внизу – снега, леса, ледяные реки. Он видит большое и ровное поле и зависает над ним, затем опускается все ниже и ниже, до тех пор, пока не замечает, что поле забито людьми. Их количество быстро увеличивается. Среди них Василько замечает ратников, до его слуха доносятся встревоженные голоса, конское ржание, визгливое гудение труб. Он уже различает лица и одеяния людей. Его взор выхватывает из толпы то Савву, озабоченно смотревшего вдаль, то бегущего к отцу Оницифора, то Пургаса, склонившегося над скорбно сидевшей на снегу женкой – простоволосой, босоногой, одетой в холщовую сорочку. Господи, да это Янка!

Несмотря на то что людей множество и иные из них конны и оружны, они кажутся ему ничтожно малыми среди широкого подпертого лесами поля. Еще он ощущает тревогу, которая исходила не только от людей, но и от снегов, лесов и воздуха. Он невольно обращает свой взор туда, куда смотрят Савва, ратники и многие люди, и, хотя не замечает ничего необычного, не может отвести очей. Думается, что именно оттуда покажется пока еще невиданная и неслыханная угроза.

Внезапно он различает среди приглушенного многоголосья детский плач. Так плачут дети, когда они нездоровы: протяжно, нудно и визгливо. Он посмотрел вниз и, к удивлению своему, увидел, что хаотичное движение людей прекратилось. Они застыли. Детский, уже начавший раздражать его, плач стих. Над полем повисла гнетущая тишина.

Будто злой волшебник заколдовал людей и заставил оборотиться туда, куда только что смотрел Василько. От этого необъяснимого людского согласия Васильку стало не по себе.

Он принялся разыскивать среди этого гнетуще-молчаливого человеческого скопища Янку и не обнаружил ее. Решил спуститься пониже, но не мог это сделать. Какие-то крепкие и незримые путы держали его на одном месте. От нетерпения и досады он закричал и не услышал своего голоса, но уловил множество голосов и топот велик. Там, внизу, люди пришли в движение; побежали так, как бежит поверженное войско: нестройно, суматошно и отчаянно.

Он почувствовал жар на лице и решил, что это не по-зимнему припекает солнце. Но солнца не было и в помине – плотные грязевые тучи заполонили небо. Он взглянул туда, куда до своего бегства смотрели люди, и весь содрогнулся.

Из лесу бежал неразрывной и широкой волной огонь; пламя пожирало на своем пути и снег, и редкий, почти скрытый сугробами кустарник, и мечущихся людей, оставляя после себя чадящую гарь. Мгновение, и Василько тоже стал метаться. Ему казалось, что огонь беспощаден и быстр; он замечал, как в разных местах ввысь взмываются багряные языки, которые вот-вот опалят его.

Вдруг из бурлящей и гонимой людской массы вырвался конный полк. Размахивая мечами и потрясая копьями, всадники устремились навстречу огню. Жар так силен, что на иных ратниках дымятся портища. Вот встал на дыбы конь, сбросил седока и взбрыкнул, громко заржал, словно просил помощи от огня, пожиравшего его густую смолянистую гриву. Задние ряды воев, прикрыв опаленные бороды червлеными щитами, поворотили коней. Только те витязи, что мчались впереди, презрели сатанинский жар, они скрылись в густом дыму.

Из дыма выехал лишь один ратник. Его фигура показалась Васильку знакомой. Да это же Одинец! Кто еще так умело держал меч в левой руке? Но где его товарищи? Неужто огонь в одно мгновение испепелил их? Пламя уже лижет точеные ноги серой кобылы Одинца. Витязь, свесившись с седла, яростно размахивает мечом, кромсает багряные колеблющиеся хвосты. Кобыла то пятится, то припадает на передние ноги. Ищет, ищет чистого места. Внезапно она валится на бок, и вместе с ней, взмахнув напоследок мечом, падает Одинец. Над ним смыкается пламя и столпом, с гулом и подвыванием, вздымается к небесам.

– Василько!.. Василько! – слышит он отчаянный зов товарища и бросается на выручку. Его порыв решителен; он не чувствует ни жара, ни боли, ни страха; хватает, рвет, ломает языки пламени. И огонь расступается, обнажая выгоревшую землю. Василько видит лежавшего на пали человека, но ни одеянием (Одинец был в бронях, а на лежащем – нагольный кожух), ни обликом он не похож на товарища. Странное дело, но портища его не тронуты огнем; он лежит ничком, поворотив голову набок. Василько приблизился к нему, вгляделся в лицо и… О Боже! Перед ним тот самый, виденный по пути из Владимира в Москву упокойник.

– Чур меня! Чур меня! – дико закричал он и побежал прочь. А за ним, будто опомнившись, устремился огонь. Он всем телом чувствовал его смердящее дыхание – дым и чад слепили и вызывали удушье. Он в изнеможении падает, пытается подняться и упирается руками о землю. Руки по локоть проваливаются в маслянистую жижу. Жар становится нестерпимым. Он силится кричать, но издает лишь протяжное хрипение. Судорожно пытается встать, в другой раз упираясь руками оземь, и замечает, как под сбитыми в кровь пальцами уходит вниз перемешанная со снегом земля, ощущает прикосновение к лицу чего-то студенистого, гадкого и холодного. И здесь безжалостная тупая сила вминает его с головой в землю, мутная жижа лезет в рот, нос и очи…

«Вот и пришла моя погибель!» – думает он и удивляется безболезненному переходу в небытие, и вместе с тем ощущает острую тоску по оборвавшейся жизни.

Здесь Василько проснулся. Он вытер навернувшуюся слезу и лежал некоторое время без движения, осмысливая и вспоминая подробности страшного сна. Постепенно он успокоился, но все же неприятный осадок остался в душе. «Нужно у Янки порасспросить, что этот сон означает. Нет, погожу… не дело доброго мужа рассказывать сны», – решил он и только тут подивился тому, как просторно стало ему лежать. Та сторона постели, где почивала Янка, была пуста.

Глава 36

Янка пропала. Ее хватились с рассвета и не нашли ни в хоромах, ни на дворе, ни в храме. Странно то было, еще вчера видели Янку, а Василько даже целовал ее теплые и упругие губы, еще постель, нагретая рабой, не успела остыть, а она словно растворилась. Вместе с Янкой исчезли и полоняники. Дверь подклета была раскрыта настежь, и через дверной проем на Василька смотрела густо-черная и морозная пустота. Замок не был взломан, его нашли в снегу, подле двери, и он имел такой вид, будто его открыли ключом. Пургас и Карп, которые должны всю-то ноченьку стеречь полоняников, клялись и божились, что их напоили зельем.

– Выпил я ковш квасу, и занедужилось мне. Прилег в поварне, и будто в яму провалился, – оправдывался Пургас, часто моргая и недоуменно разводя руками.

– Со мной такая же напасть приключилась. Сдается мне, что это недобрый человек нам зелья дал, – смущенно поведал Карп.

Павша и Аглая вконец запутали Василька. Павша рассказал, что всю ночь спал чутко, но лая собак, голосов и сторонних звуков не слыхивал.

– Павша верно молвит, – вторила мужу Аглая, – ночью на дворе такая тишина стояла, такая тишина – даже собак не было слышно.

Кинулись искать следы беглецов, но после вчерашней свары и передний двор, и пространство за тыном были исхожены вдоль и поперек – на заднем дворе снега тоже были помяты.

– Ушли треклятые вороги и коней своих из конюшни увели, – разводил беспомощно руками Пургас.

– Мне до них дела нет! Где Янка?! – перешел на ор Василько. Если поначалу он будто игрался сам с собой в щекотавшую нервы игру: найдется ли Янка тотчас либо объявится позже, стараясь при этом не допускать мысли, что с нею может приключиться худое, загодя предвкушая встречу с ней и подыскивая слова, которыми нужно слегка попрекнуть рабу, то по мере того, как поиски затягивались, он все явственнее понимал, что может навсегда потерять ее.

Василько сорвался и впервые открыл людям свои сокровенные чувства. Дворня, знавшая о его ночных потехах, но не привыкшая к такому душевному излиянию господина, поиспугалась и притихла.

– Что вы стоите? – кричал Василько – Почему не ищете Янку? Почему не сберегли ее? Да она одна всех вас стоит! – Он смотрел с крыльца на замершую внизу дворню ненавистным взглядом. – То деяния ваших рук! Это вы извели трепетную голубицу!

– Может, Янка к ворожее пошла, к бабке Ульянихе? – спохватилась Аглая, хлопнув себя по бедрам.

Дворня облегченно вздохнула. Василько поостыл – черты его лица смягчились. Он даже подивился, как ранее о том не сгадал, и вконец уверился, что, кроме как у ворожеи, Янке быть негде.

К Ульянихе был послан Павша. Пока ждали Павшу, Василько допытывался у Аглаи, хорошо ли она порасспрашивала о рабе у попа, не поленилась ли зайти к дьячку и церковному сторожу.

– И у отца Варфоломея была, и у дьячка была, и к сторожу наведалась. Никто нашу Янку не видывал, – охотно заверила Аглая, не смущаясь недоверчивого взгляда Василька.

Павша вскоре оборотился. Он молвил, что Ульяниха, услышав о Янке, крепко осерчала и принялась бранить рабу. «Я бы ту сучку на порог не пустила!» – повторил Павша слова старухи. Хотя было заметно, что говорит он беззлобно, Василько не сдержался и влепил холопу пощечину. Павша пошатнулся, но устоял. Васильку стало гадко: силен Павша, а овца овцой, его хоть дрекольем бей, будет безропотно терпеть, ударить его – все одно, что слабого обидеть.

Аглая подскочила к Павше; заворковала, словно горлица, принялась вытирать мужу окровавленный нос, а на Василька так взглянула, что тот подумал: «Она бы мне глаза повыцарапала, не будь я володетелем».

Остаток дня Василько провел в хоромах. Он забыл, что со вчерашнего дня не пил и не ел. Часто выходил в сени и, бесцельно трогая впившуюся в стену стрелу, смотрел вниз и вслушивался, не заскрипят ли ворота, не въехали ли во двор на взмыленных конях посланные на розыски рабы Пургас и Карп, не воротился ли чернец, ушедший еще вчера вечером в лесной починок.

Хотелось покинуть хоромы, но на дворе все напоминало о Янке: и крыльцо, и погреб, и дверь поварни, мимо которой он должен пройти, чтобы спуститься на крыльцо, и сам передний двор, по которому так весело пробегала раба. Василько боялся, что, увидев вблизи вещи и места, остро напоминавшие ему Янку, почувствует лютую, невыносимую тоску.

Ему иногда начинало казаться, что кто-то там, на небеси, грозный и проницательный, решил крепко наказать его за грехи. «Что ты замыслил, худой человече? – как бы слышал он голос с беспредельной высоты. – Свободы, покоя, сытости возжелал, собственное гнездо свить задумал, от мира отгородиться захотел крепким тыном. Как ты смел, червь ничтожный, перечить всевышним помыслам, противиться княжьему слову, ослушаться товарищей, презреть сильных? Вот и пожинай свои плоды! Ты ведь должен ратником добрым быть, ворогов побивать, христиан защищать, а ты все великоумничаешь!»

«Да я же сколько своей кровушки пролил за землю Суздальскую, сколько поганых извел! Неужто не могу сейчас дать роздых себе? – мысленно стал оправдываться он. – И что я за свою службишку верную получил? Брань, насмешки и посрамление. А другие на коня не садились и сейчас не сядут, а живут себе припеваючи, в чести и славе».

Это случайное упоминание о других немного утешило его. Он даже подосадовал, отчего ему часто бывает стыдно за дело и без дела, когда многие именитые столько согрешили, столько пакостей и зла учинили ближним, что им для искупления грехов собственной жизни не хватит? Почему он должен жить праведно, когда весь мир пребывает в злобе и дикости?

Василько принялся внушать себе, что исчезновение Янки не есть кара Господня за его душегубство, за отказ идти с полками к Коломне и что он вскоре непременно увидит свою ладу и сделает все для того, чтобы уберечь в это недоброе время и свою голову, и Янку, и скудное именьишко.

Поздно вечером он ужинал с Пургасом и чернецом. Только хлеб и соль не утешили Василька. Пургас и Карп возвратились ни с чем.

– Ты, мил человек, не кручинься! – пытался успокоить Василька чернец.

Слова чернеца, сказанные немного развязным тоном, не только усилили душевную боль, но и напомнили о том, что он открылся людям и отныне пойдут по селу пересуды: будут женки увлеченно перешептываться, а крестьяне усмехаться в бороды.

Ему уже чудился этот нарастающий смешок, который будто источал каждый двор на селе, каждый ближайший починок.

– Я завтра тайком в Воробьево наведаюсь. Думаю, там Янка. Более ей негде быть. Ты бы мне коня дал, – попросил чернец.

Василько задумчиво кивнул головой. Чернец поморщился; он решил, что погруженный в печали Василько плохо слушает его. Он поднялся и, перегнувшись через стол, зашептал на ухо сидевшему напротив него Васильку:

– Хочешь, господине, я тебе другую девку найду, моложе и краше? Не стоит тебя Янка.

– Замолчи! – в сердцах выкрикнул Василько.

– Ради твоей пользы пекусь, господин… – обиженно произнес чернец.

– Не нужно мне твое печалование! – прервал его Василько. – Сам о себе как-нибудь помыслю!

– Лепа Янка, но крута и горда сверх меры; сказывают злые языки, что не один ты ее красой тешился, – не унимался чернец.

Василько стукнул по столу кулаком. Чернец поспешно опустился на свое место.

– Других поучаешь, а на себя оборотиться не хочешь! Чем ты лучше Янки? Какая от тебя польза? Только жрешь да пьешь! – молвил Василько одеревеневшим голосом.

– Коли не по нраву пришелся, уйду прочь! – обиженно пробубнил чернец. Его рука, было потянувшаяся к чаше с медом, замерла.

«Нелепицу молвил, куском хлеба попрекнул», – огорчился про себя Василько и примирительно произнес: – А по мне, живи в селе сколько душе угодно. Ты мне не в тягость. Давай еще меда выпьем?

Рука чернеца, плетью лежавшая на столе, напряглась, сильные и толстые пальцы обхватили чашу. Он заулыбался:

– Выпьем, господине, за то, чтобы никогда не браниться! Будем дружны – любых ворогов одолеем, рассоримся – накличем беду!

От таких напыщенных речей заворочался уснувший за столом Пургас, пытался улыбнуться Василько, только улыбка у него вышла грустная и жалкая. Выпив чашу, чернец крякнул, вытер усы и посмотрел на Василька. Будь Василько трезвее и поспокойнее, он бы приметил на лице чернеца сомнение человека, который хочет поведать собеседнику весть, но опасается, что эта весть придется тому не по нраву.

– Не пойму я, кто же нас вчера зельем напоил? – начал издалека чернец. – Ведь какой мертвецкий сон на меня напал; хоть вяжи, хоть на цепь сажай! Едва дошел до починка. Ивашкина жена вокруг меня бегает (поиспугалась голубушка), просит взвару испить, а мне только бы до лавки добраться, – и, откашлявшись, многозначительно посмотрев на Василька, добавил скороговоркой: – Только Янка меня квасом перед дорогой угощала.

Чернец ушел из села еще затемно. Он пропадал день и ночь и объявился только под утро, когда уже Василько разуверился, что он вернется.

– Не вернется он! Ему более в селе делать нечего, все, что мог, выпил и съел. Может, это чернец напакостил господину? – молвила Пургасу Аглая, на дух не переносившая чернеца.

Пургас передал ее слова Васильку. Василько насторожился, вспомнив, как нечаянно объявился чернец у Савелия.

Чернец вернулся осунувшимся, еще более взъерошенным, оборванным. Он отдал коня Павше и, не замечая вопросительного взгляда холопа, направился к крыльцу.

– Тебя не медведь ли в лесу драл? – насмешливо скалясь, спросила его выбежавшая из дворской клети Аглая.

«Никто меня не драл, злая и сутяжная женка. Мне сейчас не до тебя. Я знаю, где находится Янка, и спешу о том поведать господину. Потому не приставай ко мне с нелепыми расспросами!» – ответил Аглае тяжелый и недовольный взгляд чернеца.

Только на крыльце Федор остановился и молвил ожидавшему его Пургасу:

– Как я тебе сказывал, так оно и вышло. Сама, злосердная, сбежала и полон за собой утянула. Оно, может, и к лучшему.

Пургас непонимающе смотрел на чернеца. Когда же смысл услышанного дошел до ключника, он обиженно и растерянно всхлипнул. Ну как дитя малое.

– Не печалься, Пургас! Не тужи, мил-человек, – утешал чернец Пургаса, положив ему руку на плечо. – Время все излечит. Через месяц-другой ты о Янке и думать забудешь… Что же ты в плач ударился? Вытри слезы, ключник! Увы, мне, увы, старому! Что же мне делать с вами, неразумными? Что же вы из-за беспутной девки так сбесились? Ведь вам радоваться нужно, что живота вас не лишили, а они кручинятся! – Чернец, подняв голову, озабоченно спросил: – Как он?

– Все мечется, ждет, – отворачивая лицо и вытирая слезы, ответил Пургас. – С ним вчера такая нелепица приключилась. Он поутру без нательного креста встал. Тот крест едва под конником нашли. Втроем искали: сам, Павша и я. И что удивительно: крест у него на цепи висел, а на ней обрыва не нашли. Как крест с цепи снялся – ума не приложу!

Чернец сокрушенно покачал головой и, глядя на пол, задумчиво произнес:

– То знак недобрый Господь подал. Васильку крепко о себе помыслить надобно… да и нам тож.

Василько, услышав доносившиеся с притихшего двора звуки и решив, что воротился чернец, поднялся с конника. Он так и провалялся всю ночь в верхнице, временами впадая в чуткое настороженное забытье, но более удрученный мучительными думами о своей горькой доле, о тягостном одиночестве, вспоминая рабу и кляня себя за то, что не отпустил полон тотчас после братчины.

«С чем пришел чернец? – мучился он и тут же взмолился: – Только бы Янка невредима была! Пусть надругаются над ней псы Воробья, лишь бы в животе была моя краса!» Но тут же спохватился: как бы тогда не поостыли его чувства. Ведь Янка в который раз окажется замаранной, и люди будут о том знать да насмехаться над ней и над ним. Он ощутил обиду и за себя, и за Янку.

– Ну! – только и смог нетерпеливо вымолвить он, когда чернец вошел в горницу.

– Жива, здравствует и тебе велела кланяться, – устало и буднично произнес чернец. Он правил речь, стоя у двери.

– Где она? – нетерпеливо выкрикнул Василько. Как ему хотелось, чтобы чернец, сделав удивленное лицо, поведал: «Да где же ей еще быть, как не в поварне». Он бы тогда влетел в поварню и увидел ее, истомленную и печальную, съежившуюся, как израненная лебедушка…

– На дворе твоего местника, Воробья! – выпалил чернец.

– Зачем? Отчего? – только и смог произнести побелевший Василько. Чернец прислонился к стене и сказал:

– Принес я тебе, господин, недобрую весть. Видел я Янку. Наказала она передать тебе… чтобы ты простил ее и не поминал лихом. Еще поведала она, что ей Мирослав люб!

– Врешь! – дико закричал Василько.

– Измаялся я, – пятясь к выходу, произнес чернец, – притужно мне, старею. – Он шмыгнул в дверь и чуть ли не побежал по клети, негромко повторяя: – Господи, спаси и помилуй раба своего Василька! Господи, изгони бесов из его души!..

А вслед ему неслись отчаянные вопли Василька:

– Врешь, пес! Врешь!..

Глава 37

Потекли серые, бездушные дни. Хотя Василька окружали люди и он говорил с ними многажды и даже иной раз смеялся, но никогда молодец не ощущал такую душевную пустоту, не чувствовал так остро свою никчемность. Чтобы хоть как-то заглушить тоску, Василько стал много пить.

Пить сам-перст он не мог. Одиночество томило и пугало его. Пировал с Пургасом, Павшей и Карпом. Чернец, после того как облаял его Василько, не появлялся на дворе. Пировали так, что сторонний человек не тотчас бы определил, кто из сидевших за столом господин, а кто – холоп или закуп. Быстро и незаметно между пировавшими стерлась грань, которую так долго и тщательно возводили люди.

Пировали обыкновенно с рассвета и до обеденной поры, потом спали, затем снова садились за стол и сидели до глубокой ночи.

Это время почти беспробудного пьянства слилось для Василька в один нескончаемый день. Одни и те же лица… Пургас то, не таясь, вслух горевал о Янке, то, напившись, бессвязно бормотал либо пел заунывные родные песни. Павша был молчалив и застенчив. Ошалевший от дармового пития и от осознания, что стал своим на господском подворье, Карп потчевал Василька пространными и грубыми байками; иногда и он подчинялся царившему в горнице унынию, тогда его лицо искажалось злобой, и он принимался поносить своих недругов и похваляться, как с этими недругами посчитается.

Пиршества обычно заканчивались, когда Василько ложился почивать. Спал, не раздеваясь, на засаленной и смятой постели. Затем были беспокойный сон, миг пробуждения, липкий приторный мед, Карп, весело вспоминавший, как лет пять назад он умыкнул лошадь, тоскующий Пургас, глупая улыбка Павши и покрытый камчатной скатертью стол, на котором в беспорядке стояли порожние мисы, чаши, кувшины, разбросаны остатки трапезы: кости с почерневшими мясными наростами, огрызки моченых яблок, надкусанные соленые огурцы – желтели вытянутыми кругами подтеки меда, на которые то и дело садилась неведомо как объявившаяся зимой назойливая муха. Снова валился под лавку обессиленный Пургас, Павша смотрел на Василька мутными восторженными очами, а Карп глаголал, что ни кун, ни мехов у него нетути и что он все едино проткнет толстое пузо старосты Дрона.

Иногда до Василька доходило понимание невозможности и пагубности такого бытия. Это бывало тогда, когда голова шла кругом от хмельных чаш и, страдая от немощи, он замечал, что который день не видел белого света, что порты и постель замараны, что в друзьях-сотоварищах собственные холопы. Он клялся изменить хмельной уклад, пойти в мыльню, отомстить Воробью и Янке, а затем поспешить к Коломне и испить до дна ратную чашу. Но ту чашу пригубить никак не удавалось, зато медовых чаш было выпито изрядно. Приходил разгоряченный Карп, взахлеб хвалился, что опять выпросил у попа меда. Василько сдавался: вставал, растирал руками онемевшее лицо и садился за стол…

Такое же состояние было у Василько и в этот день. Вновь после пробуждения он решил раз и навсегда покончить с пьянством – тут дверь горницы отворилась, и в дверном проеме показался чернец. Уже одно его появление удивило Василька: он думал, что чернец крепко пообиделся и более на подворье не заявится.

– Василько! – едва переступив порог, сказал он и, подбежав к сидевшему на коннике Васильку, взволнованно поведал: – Вот и пришла жданная беда: татары посекли наши полки под Коломной! Вчера гонец из Москвы прибежал, до тебя не достучался, злую весть отцу Варфоломею поведал и вместе с ней княжий наказ.

Он помог Васильку одеться. Василько бесстрастно слушал его торопливые речи. Ему сейчас было все едино, что творилось на белом свете; ему хотелось выпить добрую чашу меда и улечься спать, забыться; и чтобы непременно его сон был безмятежен и долог, чтобы проснулся он красным летом, когда поутихнут страсти и будет солнечно и тепло.

Воздух на дворе был так чист, свеж и прохладен, что Василько после длительного сидения в душной, пропитанной гарью и хмельным духом горнице почувствовал головное кружение. Он кое-как, нетвердо ступая, дошел до края крыльца.

Осмотрел стоявших перед хоромами крестьян. Их было не так много, как он ожидал. Дрон, Копыто, Карп, Волк и еще жившие в селе на ближних починках и в деревеньках люди. В стороне от крестьян стоял поп в окружении дьячка и церковного сторожа. То, что на дворе собрались не все крестьяне, сидевшие на его земле, пришлось Васильку по душе. И кружение головное прошло. Он решил не заискивать перед смердами, а сразу же смутить их, спросить строго, почему пожаловали без зова.

Крестьяне о чем-то переговаривались между собой. Поп рассеянно смотрел на хоромы; может, мечтал, как, изгнавши из села Василька, вольготно заживет в них, а может, замысливал новую пакость.

Увидев Василька, крестьяне обнажили головы и стали кланяться. Поп небрежно осенил Василька крестным знамением. Василько нетерпеливо махнул рукой. Крестьяне расступились, вперед вышел Дрон. Он остановился в нескольких шагах от крыльца. За спину старосты спрятался Копыто.

Стало тихо. Дрон мял руками колпак, его волнистые, побитые сединой волосы трепал ветер. Староста, опустив очи, смотрел на обледенелые ступени крыльца. Василько тоже посмотрел на ступени и увидел на них толстый и неровный слой синеватого льда. Вчера Аглая так навернулась с крыльца, что полдня со двора доносились ее стоны и охи. «Павша, шалый пес, совсем от рук отбился, только и знает, что пьет да спит», – подумал он. Молчание Дрона стало раздражать Василька.

– Что тебе нужно? – процедил он сквозь зубы. Дрон вздохнул всей грудью и поднял голову.

– Господине! – произнес он взволнованно. – Совсем людишки изошлись от страха. Силу суздальскую побили под Коломной! В Москве плач велик стоит: из сотни воев лишь один воротился.

Только сейчас весь ужас происшедшего дошел до сознания Василька. Дрон все говорил, но его речи обходили стороной пораженного молодца. Ему представились посеченные и исстрелянные товарищи; их безжизненные очи пугающе открыты, застывшие уста залеплены снегом, и вместо тризны метель поет им посмертную хвалу, поспешая скрыть от воронов и волков их затвердевшие тела. А вороны уже беспокойно кружат над ними. Некоторые стервятники садятся вблизи и настороженно косятся, выжидают, не шелохнется ли, не взмахнет ли рукой этот безмолвный и неподвижный человек, а затем с алчностью набрасываются на того, кто был силен и храбр, дружил и бранился с тобой, и клюют, рвут в исступлении то, что еще не скрыто снегами, не окаменело от хлада.

– Ты бы, господине, о людях своих порадел. – Дрон настойчиво пытался поворотить разум Василька на нужную тропу.

«Совета просит: в осаду садиться либо хорониться по лесам, – догадался Василько и тут же опешил от догадки: – А если не столько совета просит, сколько внушает: опомнись, брось пить, вспомни о нас, о земле и веди против татар. А не вспомнишь, Бог тебе судья!»

Он пристально посмотрел на Дрона, и ему показалось, что упрямая решимость обозначилась в очах старосты. «С ними станется. Возьмут и погонят в шею, а сами вместе с землей и водами передадутся Воробью», – затосковал Василько.

Ему стало тягостно, что порушена пьяная вольница и опять нашлась сила, заставлявшая его делать то, что не хотелось. Он-то, нелепый человече, находил утешение в свободе: мол, хоть и слетел с Золотых ворот Владимира, зато – государь, володетель; и было ему невдомек, что не только сидевшие на земле крестьяне должны повиноваться ему, но и он должен печаловаться о них.

– Что же ты молчишь, Василько? – подал голос лукавый поп. – Поведай, что нам делать? – Он протянул в сторону Василька руки, как те святые на иконах, всем своим видом показывал, что озабочен за судьбу прихожан.

Васильку же показалось, что поп более всего желает насладиться его растерянностью. Поэтому он не стал спешить с ответом.

Он не знал, как угодить крестьянам. Скажешь, чтобы садились в осаду, будут укорять, что не люба ему земля, потому и скор на ноги, а у них подворья, семьи, животина и еще кое-какие пожитки, которые в осаду не возьмешь; молвишь, что лучше переждать лихолетье в лесу, подумают, что некрепок он стал и убоялся осады.

– То дело непростое, здесь крепко помыслить надобно! Давайте за неторопливой беседой, хмельным медом сообща порешим, как свои головы поберечь, – уклончиво ответил Василько и облизнул пересохшие губы.

Поп словно ждал от Василька таких слов. Он с укоризной произнес:

– Не время сейчас пировать да бражничать!

«Дернула меня нечистая сила упомянуть о меде, – подосадовал про себя Василько. – Поп меня, как несмышленыша, осадил».

Окрыленные невежественными глаголами попа, крестьяне принялись охотно поддакивать ему:

– Не время сейчас разгулью предаваться!.. Верно глаголет отец наш!.. Надобно животы спасать, а то досидимся!.. Воробей, сказывают, уже два дня назад в осаду сел!

Поп довольно кивал, его лицо сделалось надменным.

Василько покраснел, опять взглянул на обледенелые ступени и испытал желание сбежать с крыльца, вытащить из клети сонного Павшу и выместить на нем накопившуюся злобу. Мучаясь от нараставшего в груди гнева к этим неразумным и унижавшим его сейчас людям, Василько посмотрел на попа так сердито, что тот вздрогнул.

– Совета просите!.. – решился Василько. – Ну, коли так, слушайте: если хотите свои животы поберечь, собирайтесь вборзе и бегите в дальние леса. Коли мыслите в осаду садиться, быть вам побитыми! Рязань не чета Москве, но пожжена.

Слова Василька смутили крестьян. Никто из них не мог вымолвить и слова. Копыто аж рот раскрыл и вопросительно смотрел то на попа, то на старосту, и на его поглупевшем лице застыл немой вопрос: «Что же будем делать, братцы?»

Волк уставился на дальние леса, словно прикидывал, где найти среди безмолвной глуши глубокую и недоступную берлогу. Каменное величие исчезло с лика попа, уступив место задумчивому выражению.

«Это тебе не в храме крестьян байками развлекать», – довольно подумал Василько.

Дрон тяжело, исподлобья, смотрел на Василька. Вдруг его хмурое лицо посветлело, живые искорки заплясали в очах. Дрон полуобернулся так, что мог видеть и крестьян, и Василька.

– Видимо ли дело, в такое время по лесам бегать? – обратился он к крестьянам. – А коли татары Москву пожгут, что тогда? Куда жито повезем? Где возьмем сошник, топор, косу? – Он решительно махнул рукой, повернулся к Васильку и твердо сказал: – Нет, нельзя нам без города жить!

Вздох облегчения прокатился по нестройному ряду крестьян. Осмысл Дрон направил мир на истинный путь.

– Не будет нам жизни без Москвы! Повязаны мы с ней одними путами! – сказал Волк.

– Да придут ли еще татары? – робко произнес Копыто.

– Татары придут и уйдут, а нам здесь жить! – глубокомысленно изрек поп. Крестьяне во всем были заодно со старостой. Даже Карп, полностью зависевший от воли Василька и не вылезавший в последнее время из его горницы, принялся славить Дрона.

Как бы ни повторялись крестьяне, ни переходили на волновавшие их мелочные заботы, в главном же были едины: без Москвы не будет им жизни и потому надо садиться в осаду.

«Неужто совсем обезумели?» – изумлялся Василько, глядя на посветлевшие и повеселевшие лица крестьян. Он никак не мог понять, почему они думают не о том, как уберечься от татарина, а о том, как будут жить после татарщины?

– А ведомо ли вам, что Москва нарядила в Коломну пеший полк? Теперь полк побит, и в городе почти не осталось ратников! С кем Москву оборонять будете? Или сами думаете город держать?.. Нечто вам ведомо ратное ремесло? – попробовал Василько еще раз образумить крестьян.

– С нами сила крестная! Не допустит Господь погибели верных своих сынов, – уверенно возразил поп и добавил, что было бы пригоже сотворить крестный ход и учинить строгий пост.

– Так и нужно содеять. С Богом в сердце любого недруга одолеем! – дружно согласились крестьяне.

Василько затосковал. Им овладело тупое безразличие, хотелось в горницу, напиться меду и завалиться спать. «Да будет все так, как желают эти люди. Все одно, чем ближе конец моего живота, тем лучше. Устал я, покоя хочу!» – решил он и молвил:

– Как хотите… Садиться в осаду, так садиться. Мне все едино… Завтра и снимемся всем миром.

Он направился в хоромы. В дверях столкнулся с чернецом и Пургасом. На вопросительный взгляд чернеца в сердцах махнул рукой, а Пургасу наказал:

– Завтра в осаду садимся. Меня сегодня не тревожь, я почивать буду.

Глава 38

Мало радости принесла Васильку вотчина, а все же, покидая село, он невольно загрустил. Вспомнились и тепло горницы, и мать, которую видел в последний раз на сенях хором, и те счастливые мгновения, которые подарила ему Янка. Еще было жаль своих помыслов и мечтаний, ведь не черные были они, не желал он зла людям.

Но когда, уже съехав с горы, он бросил прощальный взгляд на хоромы, то подивился тому, как мрачно и одиноко нависали они над селом. Что-то отталкивающее и пугающее чудилось в их стылом молчании, представилась их внутренняя холодная пустота и то, как по-хозяйски медленно расхаживает по горнице кто-то неведомый и страшный.

Двор Василька находился в голове поезда. Впереди – Василько верхом на Буе, в бронях под кожухом и в шеломе. Он исплечился, надел кожух так, что в рукав его была продета только левая рука, правая была свободной. Позади Василька Павша вел запряженную в сани лошадь, подле которой шагал чернец. На тех санях покоилось все добро Василька: два ларя с портами, мехами, серебром и оружием. Вслед за Павшей шла Аглая, которая вела за узды конька, тащившего сани с именьицем дворни. Далее растянулись неровной серой лентой крестьянские обозы.

Впереди, за сто сажень, скакала сторожа: Пургас с двумя робятками, сыновьями Дрона и Волка. Пургасу велено все примечать и, если заметит татар, либо других ратных людей, либо полынью, либо засеку, немедля дать о том знать Васильку.

Люди ехали и шли молча. Даже животина, псы – и те притихли, словно им передались от людей боль расставания и страх перед грозным будущим. Только чернец никак не мог угомониться. Василько слышал его похрипывающий басок:

– Павша, как мыслишь: совладаем мы с татарами либо они нас одолеют?

– То мне неведомо, – нехотя ответил осунувшийся от пития и суеты последних дней Павша.

– А мне думается, что не возьмут татары Москву на щит. Не сядь мы в осаде, быть беде! А теперь – нет. Куда им, тщедушным, противу Василька! Да и я, грешный, тоже обиды не стерплю.

– Откуда только принесло этих татар? – отчаивался Павша.

– Ты понапрасну не печалься, а послушай меня. Вчера вечером, стемнело уже, вышел я на крыльцо и заметил на дальнем конце заднего двора некое сияние. Будто огни палят на снегу. Подивился я, хотел тебя позвать, да раздумал и пошел к тому месту. Боязно мне, а все же иду… Вижу, подле самого тына костер горит, а у костра два человека сидят.

«Что это он плетет? Какие еще два человека объявились на моем дворе?» – изумился Василько и прислушался.

– Молодцы ликом ясны, – увлеченно рек чернец, – меж собой схожи, а над их головами нимбы светится, и творят они беседы, не замечая меня. Говорят молодцы, что не допустят погибели Русской земли и христиан. «Хоть и грешат люди и христианскую веру держат некрепко, а все же единоплеменники нам», – сказывают они. Тут я не выдержал, кашлянул, чтобы приметили меня. Человеки оборотились в мою сторону, но удивления не выказали. Меня и осенило: да это же святые Борис и Глеб! Тут ноженьки мои подкосилися, рухнул я на колени… А Борис и Глеб сказывают мне любительно: «Встань, раб Божий Федор! Зри и слушай. Передай людям, чтобы крепкодушия не теряли, татарам не потакали, а стояли бы против них грозно и крепко. Мы же в обиду своих братьев не дадим. Коли станет вам притужно, погоним прочь злое племя!» Не успел я и рта раскрыть, как Борис и Глеб поисчезли Только осталась после них перстяная рукавица, а на снегу – ни головешки, ни пепла. Хочешь, рукавицу покажу?

Любопытства ради Василько обернулся и увидел в руках чернеца рукавицу из яркого фряжского сукна.

– Господи, надо же такому приключиться! – воскликнул Павша.

Он отошел от лошади и словно зачарованный смотрел на рукавицу. Рука его невольно потянулась к ней, но чернец не грубо, но твердо отстранил ее.

– Не замай! Не для твоих рук… Еще святых осердишь!

«Брешет чернец, – решил Василько, – ишь, видение ему было. У Савелия одно видение рассказывал, сейчас другое».

Его душой погоняла тоска; думалось, что он уподобляется скотине, которую ведут под нож. Скотина безропотно бежит за хозяином и все жует, жует свою жвачку; и он едет в Москву по воле крестьян, только вместо жвачки – мнимое послушание. Добро бы тешила надежда, что отсидишься, но с таким воинством только зайцев ловить. Приговорили выехать еще вчера, но едва-едва тронулись сегодня, в послеобеденную пору. Вечно крестьяне жаловались на худость, но возов набралось столько, что поезд растянулся почти на полверсты. Конца не видать. Теперь дай Бог доехать до Москвы засветло. Не по нраву Васильку предстоящее осадное сидение, чует он многие погибели. Хотя все одно: либо от татар погибнуть, или без них сгинуть от тоски.

Черные думы постепенно оставили Василька. Он ехал без помыслов, бесцельно созерцая дорогу. Внезапно почувствовал, что происходящее сейчас было уже им когда-то пережито. Был такой же зимний проторенный путь по засеченной в лед и прикрытой сугробами реке, был такой же безветренный и пасмурный день, были леса, то вплотную подступавшие к реке, то уходившие в глубь берега, оставляя после себя низмень или горбатившиеся холмы, были и душевная пустота, и обреченность, а за спиной лениво катился санный обоз. Василько усиленно стал вспоминать, когда же случалось такое с ним, но память не открывала ему сокровенных тайн.

– Господин! Господин! – услышал Василько зов Пургаса и поднял голову. Пургас спешился и, стоя посреди едва заметной санной колеи, показывал рукой в сторону поезда. Только сейчас Василько заметил, что поезд остановился и он уже отъехал от него.

Подле передних саней было многолюдно. Чернеца и Павшу обступили крестьяне. «Не выпускают ли черева из Федора?» – забеспокоился Василько, знавший, как не любят чернеца иные крестьяне, и поскакал к поезду.

Чернец о чем-то увлеченно рассказывал. С уст его не сходила смущенная улыбка. Василько понял, что Федор говорит о своем необычном видении. Крестьяне молча слушали. Только Карп, трогая чернеца за рукав, то и дело повторял:

– Не почудилось ли тебе? Может, это были не святые?

Дрон стоял в стороне от толпы и недоверчиво смотрел на чернеца. Дьячок, высокий и костистый, с плоскими плечами и узкой грудью, направлялся к передним саням, бережно неся в полусогнутых руках икону.

– Посторонись! Видишь, Богоматерь несу, заступницу нашу! – деловито говорил он. Вслед за ним спешил поп, поправляя на ходу рясу. Массивный крест на толстой медной цепи болтался на его животе, задевая острыми углами крестьян. Подойдя к толпе и узнав о причине остановки поезда, он стал растерянно озираться. Заметив, что Дрон, махнув решительно рукой, направился к своим саням, Варфоломей насупился, недобро взъярился на чернеца. Василько подумал, что поп примется обличать Федора во лжи. Но здесь легкая дрожь пробежала по лицу священника. Он поднял руку и торжественно произнес:

– То знамение доброе! Будет нам отныне спасение! – Затем изучающе и будто лукаво осмотрел на крестьян и с надрывом в голосе рек: – Помолимся же миром Господу да святым Борису и Глебу!

Крестьяне разом поснимали колпаки и стали поспешно креститься на икону, которую держал дьячок. Чернец тоже перекрестился и даже запел псалом.

– Что сидишь как пугало? Шапку долой! – услышал Василько чей-то негодующий голос.

«Опять смерды между собой задираются», – решил он и принялся искать глазами старосту, надеясь, что Дрон может успокоить крестьян. И здесь он заметил, что крестьяне смотрят с укором в его сторону, и осознал, что только что именно ему говорили так грубо.

Василько покраснел, скривил рот и сжал кулаки. Крестьяне поджались и сгрудились у передних саней. К ним направлялся Дрон с решительным видом человека, потерявшего терпение. Василько догадался, что сейчас не его время. Он спешился, обнажил голову и перекрестился.

Опять громко и протяжно запел низким голосом чернец. Крестьяне, забыв о Васильке, вновь предались молитве. У Василька злость кипела на крестьян, попа, чернеца и даже весь род человеческий. Была бы уверенность, что он совладает с толпой, вынул бы меч и рассек ее надвое, натрое. Но недоступны сейчас крестьяне, нет сейчас для них господина, а есть предивное и доброе знамение.

Вынужденная заминка окончилась, и по общему согласию поезд тронулся в путь. Толпа подле передних саней поредела, но все шла за дьячком, который продолжал нести икону. Федор, лукавый чернец, гордо следовал за образом. Павша вел лошадь и безотрывно смотрел в спину дьячка, изредка крестясь.

«Что я забыл в этой Москве? Погибель везде можно найти, – в сердцах думал Василько. – А если покинуть крестьян, пока не поздно? Конь резв, пропитание всегда найду, а челядь, рухлядь заново наживу». Он колебался. Так и подмывало пустить вскачь Буя, прибежать в село, переночевать, а поутру отъехать к Савелию, который в осаду не сел. Но удержала от бегства дума о том, что он будет чувствовать, когда отойдут татары. Если татары перебьют крестьян, ему будет тяжело; если крестьяне отсидятся в осаде, срамно станет. Пугали и опустевшее село, и пустота хором. Василько представил, как встретят его хоромы гулким эхом от шагов, давящей тишиной, темными углами и редкими неясными звуками. Так и держался он в голове поезда, проклиная крестьян, татар и эту бесконечную зимнюю дорогу.

До Москвы осталось совсем немного (вышли к излучине Москвы-реки), когда сумерки косматым медведем навалились на землю. И все вокруг покорно помутнело, посинело и застыло в холодной дремоте.

Василько наказал остановить поезд, чтобы подоспели отставшие сани. Пока поджидали, совсем стемнело, подул ветер, поначалу слабо, будто предупреждал о надвигающейся метели, затем рассвирепел, завыл пугающим диким многоголосьем. Со стороны поросших хвоей холмов послышался протяжный и тоскующий волчий вой. Василько приказал зажечь огни и двигаться далее. Сам же не тронулся с места. Мимо него выплывали из мрака понурые лошадиные морды, измученные и напуганные дети жались к матерям, крестьяне охрипшими голосами погоняли скотину, кляли ночь, зиму, непогодь и неведомых ворогов. А то вдруг с саней жалобно заблеет ягненок, либо пробежит, наклонив заиндевелую голову, корова. И казалось, не будет конца этой вереницы из саней, животины и людей. Василько уже чувствовал, как холод терзает его тело. Он пожалел, что надел в дорогу брони – грудь будто опоясал тяжкий ледяной панцирь.

Наконец проехали последние сани, и шедший за ними крестьянин, весь облепленный снегом, прохрипел: «Никого!» Василько просунул в рукав кожуха свободную руку, озябшими пальцами долго застегивал петли кожуха. Поезд спешно двигался к городу; шум, производимый им, отдалялся, смешивался и постепенно растворялся в сердитых завываниях вьюги и волчьего воя.

Василько остался один, и ему стало не по себе. Страшно ему без людей, тянется он к ним, хочет видеть и слышать их, и забывается, что люди нравом круты, на язык остры, злопамятны, кичливы, что еще днем помышлял в сердцах покинуть поезд.

Василько нервно дернул повод и вел Буя, внимательно всматриваясь вперед и по сторонам. Сквозь метель угадывались очертания темневших холмов за Москвой-рекой. На тех холмах стоял двор Воробья, и совсем недавно в нем жила Янка. А сейчас там пусто – недаром осмелели, заиграли свои дикие песни волки.

Глава 39

Как ни притужно было крестьянам от нелегких раздумий, а все же, когда поезд, проехав мимо безжизненных посадских подворий и миновав лижущую Боровицкий холм и затертую льдами Неглинную, полез на гору, все повеселели. Тяжкий вьюжный и студеный путь был позади, а Кремль – вот он, показавшийся в темноте таким неприступным и обширным.

И впрямь стоило облегченно вздохнуть: дошли подобру-поздорову, ни христианина, ни скотинки не потеряв, и отныне есть где отсидеться от каленой стрелы и острой сабли.

Шумную и пеструю дружину Василька впустили в Кремль без препон. Воротники тотчас откликнулись на зов, и окованные, громоздкие створы Боровицких ворот лениво распахнулись.

Воротники показались Васильку существами неземными, вылепленными по одному образу исхитростным кудесником, который, вдохнувши напоследок в них жизнь, наказал им идти в Москву и защищать ее, не щадя живота своего. Все они, как один, были на полголовы выше Василька, тяжки собой, бородаты, в бронях и шеломах, с копьями и мечами. В их суровой непроницаемости и гордой недоступности угадывалось превосходство сытых и сильных людей, знающих себе цену. Они вызвали у Василька невольное почтение к тому, кто повелевает этими богатырями.

Воротники молчаливо и оценивающе взирали на въезжавший в ворота поезд, благословения Варфоломея словно и не приметили, на расспросы крестьян не отвечали. Только один из них, казавшийся немного старше и могучее своих товарищей, преградил дорогу Васильку и беспрекословно сказал:

– Зван ты к князю! Поспешай, не медля!

В детстве Василько редко бывал в Кремле. Остерегался бывать там, где жили сильные и нарочитые, которыми его то и дело пугали взрослые и которых они побаивались сами. Он до сих пор помнил, с каким трепетом смотрел на красный двор княжеского наместника. Казался тот двор великим, дивно украшенным; думалось, что живут там люди благочестивые, таится сила преславная и премудрая, все грехи примечающая, зло наказующая, страх нагнетающая.

Ныне на том красном дворе жил не наместник, а сам князь московский Владимир Юрьевич, младший сын великого князя Юрия. Но уже не смутит Василька княжеский двор своим величием – пообтерся он, доподлинно ведает, что в нем живут такие же люди, как и на посаде, и властвуют те же нравы; только зависть, сребролюбие и злоба осели на том дворе настолько прочно, что не развеять их буйными ветрами.

Василько изумился: не успел толком отъехать от ворот, как впереди показался храм Рождества, а подле него – княжеский двор. После твердынь Владимира Кремль показался настолько мал (сто сажень не отъехал от Боровицких ворот, как уже Маковица показалась), что невольно заныло сердце.

Вначале княжеское подворье напомнило ему великокняжеский двор во Владимире. Может, это ночь и падающий снег укрупнили и размножили постройки. Но любопытство быстро покинуло Василька. Ему поневоле передалось ощущаемое здесь во всем скорбное ожидание осады.

Несмотря на глубокую ночь, на дворе было многолюдно. Перед высоким резным крыльцом застыли запряженные возки, слышалось частое и гулкое дверное хлопание, топанье ног по дощатому настилу крыльца и возбужденные голоса. В глубине двора, у длинного приземистого сруба, горел костер, подле которого грелись люди.

Василько еще у ворот спешился и передал Буя сопровождавшему его Пургасу. По мере того как Василько шел к крыльцу, он все больше ощущал беспокойство и усталость.

Кремль и все находившиеся в нем люди испытывали то же состояние, которое испытывает человек в последнюю ноченьку перед казнью. Несмотря на истому и изнеможение от голодного сидения взаперти, измученное, задерганное сознание потрясает истина: завтра его в животе не станет; и гаснет призрачная, но тщательно лелеянная надежда, что происходящее есть чья-то бесовская игра и люди одумаются, поругают, постегают маленько, а затем сжалятся да простят; и хочется молить Господа, чтобы эта последняя ночь тянулась бесконечно долго, и вместе с тем подсознательно торопишь расправу, повинуясь неясному, но зовущему желанию испить общую для всех смертную чашу.

Неразговорчивый челядин, высокий и худой, как одинокая сосна, вел Василька по бесчисленным лестницам, переходам, горницам и светлицам княжеских хором. Шаг у него был скорый, широкий, и Василько едва поспевал за ним. «Здесь свод низок, пригнись!» – предупредил он и, распахнув дверь, исчез в проеме. Василько пригнулся и направился за челядином.

Он оказался в просторной, светлой и натопленной палате со сводами. От яркого и навязчивого света множества светильников невольно зажмурился; лишь спустя некоторое время смог различить сидевших на лавках, стоявших вдоль боковых стен мужей и у противоположной стены – ступенчатый трон, на котором сидел юноша в меховой шапке и в парчовой с отложным воротником свитке. Своды были расписаны травчатым узором, да так причудливо, что Васильку показалось, будто те завивающиеся травы вот-вот вопьются в него своими зелеными гибкими отростками.

На покрытых сукном лавках восседали как-то без привычного раболепия сильные града сего. Василько отметил яркую красоту и тяжесть их одеяния, а также то, что по одну сторону палаты сидели именитые, пожившие и нагрешившие на белом свете, а по другую – почти безусые молодцы либо его однолетки. Старая городская знать так и не перемешалась с молодой дружиной, прибывшей вместе с князем из стольного града.

Княжича Владимира Василько узнал сразу. Сколько раз во городе да во Владимире он наблюдал за его детскими шалостями, стоял рядом с ним в церкви, а один раз даже усадил княжича на Буя и покатал по двору.

Князь повзрослел, вытянулся, лик его утратил округлость. Но было в нем еще много юношеского: нежное, без морщин и шрамов, безусое лицо, хрупкие и тонкие, еще не познавшие как следует тяжесть меча руки.

Узнал Василько и стоявшего подле трона приземистого, бородатого и дородного мужа с выпученными темными очами. В прошлом это был угрюмый, вечно озабоченный княжий слуга, не отличавшийся на ратях, но и не показывающий тыл перед неприятелем, с которым Василько если не дружил, то и не пребывал в размирье, а когда ему было суждено стать пестуном юного княжича Владимира, не позавидовал, даже решил, что это единственный путь к большой свободе для недалекого, но усердного Филиппа, прозванного затем Нянок. Ныне Филипп сидел первым воеводой на Москве, в его руках находится немилостивая судьба Василька.

– Кланяйся, Василько! – строго указал Филипп.

Василько снял шелом, поклонился князю, коснувшись рукой пола. Ему было не по себе оттого, что находившиеся в палате мужи разом уставились на него. Иные перешептывались, и его обостренный слух улавливал отдельные слова: «Татары… Великий князь… Опала…» Из угла, где сидели молодшие слуги, послышался приглушенный смешок. Княжич молчал; Василько приметил, как слегка подрагивали его колени.

– Князь гневается на тебя! Почему долго не шел? – грозно рек Филипп.

«Сейчас браниться будут», – затосковал Василько и в который раз потужил, что пошел на поводу у крестьян. Он хотел слукавить, пожаловаться на неподатливость и неповоротливость крестьян, но мысль о том, что он будет оправдываться перед Филиппом, которого во Владимире считал ниже себя, помрачила разум.

– Больно не хотелось с белым светом расставаться! Подавят нас здесь татары, как пчел в дупле, – признался он, чувствуя, как с каждым произнесенным словом из тела вылетает живой дух.

На мгновение и княжич, и Филипп, и пришлая дружинушка, и туземные бояре призадумались.

Бояре опасались осады, но было жутко ослушаться наказа великого князя Юрия: «А Москву оборонять не щадя животов своих!», подвергнуться поруганию черни, которая зорко и ревниво следила за сильными: «А нет ли у лукавых бояр крамольных помыслов? Не захотят ли они бежать из Москвы, оставив нас наедине с татарами?» Пробовал было Ерофей Тонильевич тайно бежать из града, но был мизинными людьми пойман, бит и брошен воеводой Филиппом в поруб. Нет, некуда деваться. Может, смилуется Господь и отведет поганых от Москвы! Недаром какой день христиане молятся о победе суздальского преславного воинства. И когда уже улеглись последние сомнения, этот худородный Василько опять посеял душевную смуту.

Молодшей же дружине подавай рати и сечи. Ей слава нужна, а вместе с ней красные села, холопы да куны. Да что им татары? Подумаешь, степняки! Пусть только сунутся, враз полетят клочки по закоулочкам! Хлипкая Рязань не чета сильному Владимиру.

Тишина сменилась бормотою, затем ропот стал возрастать, забиваемый отдельными негодующими выкриками:

– Ишь, как возглаголал!.. Да он доброхот татарский!.. В поруб его!.. Не зря его погнали из Владимира!..

Василько был подавлен таким согласным и гневным напором. Но крепился, пытался не показать, что растерян, и потому вызывающе усмехнулся; только усмешка получилась робкой и жалкой.

Он не различал бранных слов, они слились для него в единое злобное лаянье. Бояре казались ему сейчас мерзкой сворой чудищ с потными красными харями и извивающимися жирными перстами, готовые сорваться с места и наброситься на него. И впрямь, сутулый и грузный боярин с длинной седой бородой вскочил со скамьи, проворно подбежал к Васильку и, ударяя посохом об пол, пронзительно закричал:

– Пес смрадной! Смерд! Как смеешь ты молвить такое?

Василько схватил его за рукав; заметил, как в зеленоватых очах боярина мелькнул страх. Это придало ему смелости. Он хотел уже оттолкнуть от себя хулителя, как услышал истошный, перекрывший другие голоса, окрик:

– Замолчите!!!

Свечные огоньки поколебались. Так кричал юный князь. И бывшие в палате люди притихли, потому что это был крик отчаяния.

Василько поневоле отпустил руку боярина, тот испуганно попятился. И младой, и старой дружине стало не до Василька. Бояре вопросительно переглядывались между собой. Кто-то несколько раз смущенно кашлянул.

Княжич поднялся с трона и устало сказал Филиппу:

– Пойду я: неможется…

Филипп бережно взял княжича под белы руки и повел к двери, которая находилась за троном. Облегченный вздох прокатился по палате. Бояре шумно и дружно потянулись к выходу. Обходя Василька, они недобро косились на молодца. Но не задирали, не бранили. Они как бы согласно утвердились в том, что участь его решена и отныне он уже никогда не будет смущать их своим видом и своими непотребными речами.

Глава 40

Василько тоже хотел выйти, но тот самый челядин, что водил его по хоромам, взял за рукав и негромко произнес: «Велено тебе остаться». Странный то был челядин, ненавязчив, незаметен, а видно, служил умело и усердно.

Васильку бы встревожиться, но истома притупила другие чувства, хотелось забыть обо всем и улечься спать. В палате было натоплено и душно. Сейчас бы снять сапоги, скинуть брони… Тяжко ему в бронях, давят они на грудь, взопрел он в них.

Вернулся Филипп. Он сильно раздобрел со времени их последней встречи, чрево раздулось и навязчиво останавливало на себе взгляд Василька, жировые складки заметно отвисали под заплывшим подбородком.

К удивлению Василька, Филипп, не долго думая, взобрался на трон, нагретый княжичем, и уселся на нем так основательно, словно этот трон был предназначен для него. Одну ногу вытянул, а о другую, согнутую в колене, облокотился. Он посмотрел на Василька заносчиво и самодовольно, как бы говоря: «Зри, кем я стал, как возвысился!»

«Неужто начнет спесь выказывать? Моченьки нет, который час на ногах! Господи, хотя бы толику соснуть!» – затосковал Василько.

Филипп быстро потешил самолюбие. Он нахмурился и раздраженно сказал:

– Ты зачем плетешь такие негожие речи? Али захотел головы лишиться? «Подавят, как пчел!» – зло передразнил он Василька. – Я тебе подавлю! Я тебе так подавлю, что проклянешь день рождения своего! Да стоило бы мне слово молвить, как ты бы сейчас во рву валялся. Моли Господа, что пожалел я тебя.

Василько покорно опустил голову. Филипп еще некоторое время продолжал браниться, но уже не так гневливо, а будто не мог сразу остановиться.

– Ты забудь, что когда-то пребывал в милости у великого князя! Теперь твой живот и дрянной белки не стоит, – рек он напоследок и перевел дух.

«В другое время я бы с тобой не так, а ныне нужен ты мне», – размышлял воевода, глядя на смиренного Василька.

«Пугай, пугай… Больно я тебя испугался. С кем тогда Москву защищать будешь? Или те старые и тучные псы, что брехали на меня, сами на заборала полезут?» – думал Василько. Он хотел объяснить, что говорил о неизбежности погибели Москвы с умыслом, дабы сильные и славные сняли с себя меха и аксамиты, взяли в руку тяжелый меч. Ему думалось, что, молвивши так, он и Филиппа осадит, и себя выгородит.

– Видело мое сторожье татар на другом стане от Москвы, – удрученно сообщил Филипп, и враз все, что до этих слов занимало Василька и Филиппа, показалось им пустым, ненужным.

– Сколько их? – спросил Василько.

– А кто их знает? – махнул рукой Филипп. – Гонец передал, что конные татары жгут села на другом стане, и более ничего. – Он поморщился, то ли от того, что татары уже жгут села в двух станах от Москвы, то ли недовольный сторожьем, не узнавшим, идут ли татары на Москву со всей силой либо пока балуют по окольным станам их отдельные ватаги.

– Как же побили наши полки у Коломны? – спросил Василько, желая знать причину неудачи и надеясь, что Филипп ведает о судьбе его товарищей.

– Как, как… – вновь передразнил его Филипп. – Ты моли Бога, что тебя к Коломне не погнали вместе с пешим полком. Добрыня, спаси Господи его грешную душу, вот на этом месте клялся, что заберет тебя в сторожевой полк. Оттого, когда пеший полк наряжали, тебя не тронули. А то бы клевало сейчас тебя воронье. Весь сторожевой полк полег! – выпалил он. – От большого полка, дай Бог, десятая часть уцелела! Еремея убили, князя коломенского с рязанским полком посекли, пеший полк так разметали, что пешцы до сих пор из-под Коломны бегут!

– Еремея убили?

– Убили Еремея Глебовича! – подтвердил Филипп. – Но княжич Всеволод уберегся. – Воевода сильно ударил кулаком по трону и по-ребячьи задорно выкрикнул: – И язву понесли татары немалую! Сказывают, что даже одного из ханов побили.

В его словах послышались гордость за суздальские полки, которые хотя и полегли, но учинили врагам немалую досаду, и уверенность, что татар можно побивать.

– А как же Еремей Глебович? Как же он позволил перемочь суздальские полки? – не унимался Василько. Он окончательно уверился в погибели товарищей, ему было жаль старого Еремея, но более всего угнетала мысль, что в первой же сечи с татарами разбит самый искусный воевода великого князя.

Вспомнился Еремей, плотный, седой, смахивающий с лица нечаянно навернувшуюся от слепящего солнца слезу, и его слова, сказанные с сожалением, когда он, уже опальный, покидал великокняжеский терем: «Сколько раз я тебе говорил, Василько, перед тем как молвишь великому князю, подумай крепко!»

– Что Еремей мог сделать? Что?! – вскричал Филипп. – На верную смерть шел и сам это понимал. Он мне так и говорил перед отбытием из Москвы: «Укрепляй Кремль, Филипп! Думается мне, что сильно припозднились мы!»… Что мог сделать Еремей? Они ведь даже толком исполниться не смогли, когда татарин из-за Оки повалил. Еремей сторожевой полк послал на татар, а сам принялся ратников ставить перед городом, у самых надолб, с напольной стороны. Татары в силе тяжкой навалились на сторожевой полк, смяли его и на неизготовившиеся полки наехали.

– А сторожа-то где была?

– Про то мне неведомо! – опять вскричал, морщась, как от животной боли, Филипп. – Только знаю, что Еремей в ратной деле поболее нас разумел и без сторожи станом у Коломны не встал бы. Сдается мне, что не было у него времени загодя сторожу посылать либо перехватили ее татары. Да вестимо тебе, что пеший полк только к началу сечи подоспел к Коломне? Думаю, что по частям били. – Филипп резко махнул рукой. – И за что Господь нас так наказует? – тяжело вздохнув, закончил воевода.

– Я о татарах еще летом сказывал, а меня за то в шею, – обиженно сказал Василько. Его так и подмывало попенять Филиппу, что воевода тогда принял сторону старого боярства.

– Что ты все о своем прозрении речешь? Кому ныне нужно твое прозрение? «Совокупляться спешно с русскими князьями и идти противу татар!» – с насмешкой повторил Филипп слова Василька, сказанные им владимирским боярам. – С кем совокупляться? Сейчас на Руси князей много, а сильных – раз, два и обчелся. Даниил Галицкий и Михаил Черниговский друг друга терпеть не могут из-за Галича, да и нашего князя Юрия остерегаются. С ними если и поладишь, то только на время, а затем пойдут наговоры, сплетни и которы, и еще похуже Калки выйдет… Смоленские князья слабы и также нелюбье к нам держат. Чтобы всех князей подручниками сделать, надобно силушку их искоренить да перевешать каждого второго, тогда и остальные крепко под рукой ходить будут. А земли как примиришь? Когда татары Рязань пусту положили, вся Москва радовалась. Спрашиваю, зачем веселитесь? Отвечают, что нам-де Рязань много зла сделала, потому и радуемся, тешим себя, что ослабнет Рязань и более зла нам чинить не будет. А сколько у суздальцев недругов? С Новгородом мы ратились, со Смоленском тож, в Черниговскую землю ты сам с мечом хаживал, у мордвы оттягали земли по Оке и Волге… Всем соседям нашкодили! Кругом если не недруги, то обиженные. А чтобы земли примирить, много времени надобно. Да что здесь говорить о рязанцах и черниговцах… Уже который гонец из Владимира в Новгород скачет, великий князь зовет своего меньшого брата Ярослава поберечь родное гнездо. Дождется ли он кованых полков переяславских? Вряд ли! Ярославу по нраву придется, если татары освободят для него владимирский стол. А ты говоришь: совокупляться! Не на кого нам надеяться, неоткуда помощи ждать. Так что от твоего пророчества пользы мало. – Филипп настойчиво посмотрел на Василька и спросил: – Злишься?

Василько пожал плечами.

– Мне передали сведущие люди, что ты спьяну великого князя бранил. Смотри! – Филипп пальцем пригрозил Васильку.

– Мне терять нечего: все потерял, – дрогнувшим голосом ответил Василько.

– Сам виноват! Что проку от твоего упрямства? Все нахрапом, все нахрапом… Княжий двор тебе не поле брани, его изметом не возьмешь. А нет, чтобы, видя великие сомнения князя Юрия и ближних бояр, присмиреть, послушаться сильных да принять их сторону. Вот это было бы гоже.

– Не приучен лукавить… – заупрямился было Василько.

– Потому и нуждишку терпишь, – оборвал его Филипп. – Худым умом живешь, норовишь никому не кланяться, лика своего к княжичу не показываешь, с соседями задираешься. А с чего тебе заноситься? Все знают, что слаб ты и худ. Ведь если бы не татары, сожрал бы тебя Воробей с потрохами! Слышал я, что его сынок у тебя девку умыкнул.

– То не твоего ума дело! – вспылил Василько. – Лучше о Москве пекись!

Отвыкший от прямых речей, Филипп оторопел. Так и застыл с похотливой усмешкой на губах. Но постепенно печать властности и недоступности легла на его лик, и казавшиеся неестественными из-за густоты брови переломились и сошлись у переносицы.

– Ты, Василько, забудь Владимир! Так мне более не сказывай, – предупредил он.

«Сейчас стражу позовет, – думал Василько, опустив голову и тупо уставившись на пол. – Коли он велит меня повязать, убью, собаку!»

Либо Филипп почувствовал решимость Василька, либо была у него иная причина, но он быстро успокоился и далее говорил примирительно:

– Не время сейчас свару затевать, поминать былое. Тебе обида лижет душу, а мне тяжкая дума покоя не дает: как бы Москву от нечестивых агарян сберечь?

– Силу откуда возьмешь? – Васильку было по нраву, что воевода так запросто и доверительно поведал о своей кручине. Он даже пожелал служить Филиппу не за страх, а за совесть.

– Нет той силушки, вся полегла у Коломны, – задумчиво произнес Филипп. – Вот у великого князя остались хоробрые полки.

– Дивлюсь я на него.

– Что так? – насторожился Филипп.

– Зачем князь развел ратников по городам? Зачем бесценные силы распыляет и бросает в малом числе на ворога? Надо собирать со всей земли полки в одно место и только потом ратиться. Князь же разбросал силушку по рубежам и сидит один во Владимире.

– Князя нет более во Владимире! Уехал он за Волгу собирать полки.

– Поздно спохватился.

– Ты, Василько, не шуми! Я даже княжичу еще не сказывал. В Москве о том знают ты да я.

– Не пойму: то ли от небрежения такое получилось, либо от скудоумия, либо крамолу творят? – гнул свое Василько.

Филипп прищурил левое око так, что правая бровь изогнулась лукой, и спросил:

– Разве не надо города защищать? Уж не ополоумел ли ты?

– Зачем их оборонять, коли все едино пожгут татары? Не надобно в городах сидеть и погибели дожидаться. Бог с ними, с городами, другие срубим. Самим надобно города и посады жечь да всем миром поспешать туда, где великий князь раскинет стан.

– Это в лютые морозы, с чадами и женками, стариками, поскотинкой, по снегу в девять пядей? Да ведомо ли тебе, сколько христиан сгинет от холода и глада?

– Ведомо! – стоял на своем Василько. – Только я доподлинно знаю, что татары христиан не милуют. Лучше немногих потерять в бегах, чем всю землю пусту положить!

Филипп не сразу заговорил. Он сидел, опустив подбородок на грудь, и пальцы его выдавали душевную сумятицу. Они то сжимались, то переплетались между собой, то опять распрямлялись. Наконец он шумно вздохнул, отчего его плечи поднялись, нахмурился, лицо опять стало непроницаемым и холодным.

– Сколько людей в Москву привел? – строго спросил он.

Василько ответил, что с ним пришло более ста крестьян, женок, стариков и детей.

– А для ратного боя пригоже сорок восемь голов, – сообщил он, немного подумав.

– Лапотники, – усмехнулся Филипп.

«Откуда я тебе ратников возьму?» – обиделся Василько, но промолчал.

– Много ты здесь высокоумных глаголов молвил, а теперь меня послушай напоследок, – беспрекословным тоном сказал Филипп. – Сядешь на прясло у Тайницкой стрельни, и чтобы держать стены крепко! Коли еще раз услышу от тебя такую нелепицу, не сносить тебе головы! Мне предаваться побасенкам некогда, мне Москву оборонять надо. Татары придут и уйдут, а князья останутся, и после татарщины спросят строго, как я их землю защищал. Мне пригоже лишиться живота от татарина, чем понести срам от сильных и меньших за нерадение и трусость.

Глава 41

Осадный двор Воробья находился подле угловой стрельни. Хотя двор не тесен и хоромишки в нем не малы, но все же куда ему до загородного, что в вотчинном селе Воробьеве. В Москве же Воробей мало живал, не любил быть подле княжеского ока. Иное дело просторное Воробьево, где никто не смел ему перечить.

Воробей, покинув княжеские палаты, вышел на крыльцо и поискал взглядом своих слуг. После нудного сидения в душной палате было пригоже вдыхать студеный воздух. Боярин поправил сбившуюся набок меховую шапку и осторожно стал спускаться с крыльца. Подле крыльца его уже поджидали слуга, брал за толстую и круглую от портищ руку, вел бережно к возку, опасливо косясь на посох господина.

У ворот – замятия. Сильные града сего спешили покинуть княжье подворье в одночасье и потому учинили затор. Прежде, до татар, они бы побранились между собой, поднялась над Маковицей такая великая ругань, что всполошилась бы воронье. Теперь же не то, бояре лишь выглядывали из возков и нудно торопили возниц. Честь не мила, коли вскоре живота можно лишиться.

Воробей тоже прикрикнул на возницу, но как-то беззлобно, устало. Наконец возок кое-как выехал из ворот. Несмотря на то что была ночь, Кремль не спал. Вся площадь перед княжьим двором, называемая в простонародье Маковицей, была забита людьми, лошадьми и возами. Горели костры. Возок часто петлял. Воробью показалось, что ехал он долго.

И здесь пришлось унять гордыню, молчаливо сносить укоры и насмешки обиженных голодным и холодным сидением смердов. Ноне смерды осатанели, смотрят дерзко, молвят грубо. Не до обид сейчас Воробью, ибо полон он скорбными думами.

Он как-то быстро почувствовал на себе всю тягость татарщины. Брошено село, покинута вотчина, сын не воротился из-под Коломны, в Кремле тесно. Воробей послал тиуна с двумя людьми в Коломну, за сыном, с наказом привезти его живого или мертвого. Тиун молчал, но в его доселе по-собачьи преданных очах застыл жуткий страх. Они молили: «За что посылаешь меня в логово кровожадного зверя? Смилуйся, не губи!» Воробей, глядя поверх головы тиуна, безжалостно изрек: «Иди же. Коли привезешь сына – озолочу! Но без Мирослава не возвращайся». Исчез тиун с людьми в синей мгле. Где-то они бродят сейчас?

Не по нраву Воробью осадное сидение. Непривычно, суетно, бедно. На переднем дворе неприбранно, дворня болтается без дела, скотина не кормлена.

Воробей взошел на крыльцо своих хором, а оно шатается, будто готово обвалиться под сухим боярским телом. Это обозлило Воробья, и он обернулся, желая на ком-нибудь сорвать зло, но слуги поотстали, а спускаться с крыльца не хотелось…

Воробей заворочался. Сон все не шел; и перина, и подушка казались такими жесткими, словно в них положили плоские каменья; мучили духота, старые хвори и еще стены, темной глыбой нависавшие над ним. Какой там сон, когда столько бед навалилось в одночасье. И к бедам прицепилась одна забота, на первый взгляд ничтожная, но именно она более всего ныне занимала Воробья.

Вчера он голодным волком ходил по двору, по хоромам. Прибил отрока, пнул ногой в брюхо привратника, обругал нещадно жену. Уже дворня, сторонясь его, разбежалась по темным углам, со страхом ожидая господского зова и поспешных господских шагов. А он все никак не мог успокоиться.

Его донимало то же чувство, которое он испытывал, когда нечаянно причинял себе боль и гневался на себя и на других не только потому, что сам был неловок, сколько от того, что еще совсем недавно ему было хорошо, а сейчас стало больно из-за пустяковой нелепицы, и он не в силах изменить этого состояния.

«Чем же я помешал татарам? Чем обидел их?» – спрашивал себя Воробей и не находил ответа. Жил себе тихо в лесной пустоши, и вот на тебе, как гром с ясного неба, объявились неведомые и злые племена. Он многого ранее боялся: князей, их дружин, мора, холодов, но о татарах и подумать не мог. Ему сейчас казалось, что они пришли издалека для того, чтобы именно ему учинить зло, разорить именно его земли, попленить его людей.

Он направился на женскую половину, которая находилась наверху хором. Поднимаясь по лестнице, Воробей подумал, что как-то трудно дается ему подъем – даже посох сделался тяжелым, и эта лишняя тяжесть печалила и раздражала. Наконец последняя ступень, еще усилие, и он наверху, на ровной дощатой площадке перед дверью.

Как будто беспричинно его осенило одно открытие. Прожитая жизнь напоминала подъем по только что преодоленной лестнице. Чем выше поднимаешься, тем труднее дается следующий шаг, и впереди дверь – неизбежные врата, за которыми то ли рай, то ли вечные муки, то ли бездонная пустота.

Он замотал головой, пытаясь избавиться от скорбных дум. Нет, он не Мирослав, покорно голову под татарские сабли подставлять не намерен; он всех обманет, всех переживет.

Воробей бодро взошел на лестничную площадку и потянул пухлую руку к дверному кольцу. Но здесь дверь распахнулась и, едва не задев его лицо, ударила по руке. Это произошло так неожиданно, что Воробей вздрогнул и попятился. Он стал терять равновесие, но в последний миг ухватился о выступ стены.

В дверях он увидел женку. Они некоторое время смотрели друг на друга. Вначале Воробью показалось, что перед ним стоит старуха. На ней темный повой и мрачная сорочка, она сгорбилась и наклонила голову. Нужно было ту женку проучить, чтобы не смущала. Он хотел дать волю гневу, но остерегся: как бы та старуха не была боярыней, навестившей его жену.

Здесь огоньки светильников заколебались, и вместе с ними заплясал и расширился исторгаемый ими желтоватый свет. Его трепетное сияние коснулось лика женки – Воробей увидел, что перед ним стоит не старуха, а Янка. Он заметил, что она после отъезда Мирослава на брань исхудала, помрачнела, и в ее очах застыла боль сердечная.

Янка слегка поклонилась и отошла в сторону, освободив дверной проем. «Бесстыдница! – зло подумал Воробей. – Печаль свою не скрывает, ходит кручинная! Будто Мирослав ей муж, будто не раба она». Он покраснел и, обнажив редкие и черные передние зубы, возопил:

– Что стоишь, блудница! Почему беспричинно бродишь по хоромам? Почто дерзко зришь?

Он поднял посох, который заколебался вместе с его трясущейся рукой, и ударил им по плечу Янки. Он бил и бил посохом по плечам, голове и рукам Янки, распаляясь с каждым ударом все больше, выкрикивая брань, будто желал утвердить себя в состоянии неисчерпаемого гнева. Янка подалась от двери в глубь горницы, из которой выходила, но и там ее доставал длинный посох. Тогда она сжалась, наклонила голову и закрылась руками.

– О сыне печалишься! – нервно и мстительно неистовал Воробей. – Женой его захотела быть!.. Блудница! Потаскуха!

На шум сбежались дворовые и, как на забаву, смотрели на сжавшуюся Янку; радовались, что не на них сорвал досаду господин, что потешились. Но они изумились и напугались, когда Янка, резко выпрямившись и поймав посох рукой, вскричала:

– Зачем меня бьешь? Я не твоя раба, а Василька.

Воробей вырвал посох из рук Янки, вновь замахнулся им на рабу и… к изумлению дворни, опустил посох. Он ощутил такую истому, что немедленно пожелал лечь.

– В подклет эту суку! – едва смог вымолвить Воробей.

Встречные слова Янки сейчас вспоминались Воробью. Его напугал нечаянный приход Василька на княжий двор, особенно как дерзко вел себя перед князем его заклятый недруг и то, что Филипп остался с Васильком наедине. Воробью уже успели донести: беседовали Филипп и Василько долго и тихо. Неужто простили Василька? Ведь даже за свои дерзкие глаголы он наказан не был.

Эх, татары, будь они неладны! Все перемешали, все перевернули, не поймешь, какому Богу кланяться, кто силен, а кто слаб, от кого беды ждать.

Что прибил он сегодня Янку за дерзость, нет в том его вины, но то, что раба Василька живет на его подворье, подлежит суду. Кликнет Василько на торгу закличь, быть тогда княжьему суду, многим докукам и большому протору. Верно, дьявол захотел ему досадить и наслал эту беспутницу Янку. Не будь ее, не попал бы Мирослав в Коломну, просидел у Василька в подклете недобрый час.

А с Филиппом у Воробья мир худой, косо посматривает воевода на вольницу нарочитого туземного боярина. А чем такое нелюбье кончается, Воробей знал, о злой судьбишке боярина Кучки наслышан с юных лет.

Нужно от Янки избавляться: проку от нее мало – одни беды и досады. Воробей оживился, заворочался, было подступившую дремоту как рукой сняло. Он всегда, размышляя о продаже ли, купле ли, испытывал нетерпеливый зуд. Он умел и желал ловчить, изворачиваться, лукавить прибытка ради.

«Ноне времена недобрые, – размышлял Воробей, – доспех пригожий, порты теплые, брашна, дрова – вот что в цене, а девки и женки – нет. Может, какой добрый человек купит Янку? За пять гривен, задаром, отдам беспутницу».

Воробей решил завтра поискать купца и успокоился. Вспомнил о сыне: «Коли вернется Мирослав и спросит о Янке, скажу, что утекла со двора».

Янка в эту же ночь тоже долго не могла уснуть. Она лежала в темном и холодном, пропахшем мышиным пометом и сушеными травами подклете, куталась в овчину и плакала. То был не скорый, шумный плач, после которого очищается душа и забытье норовит опустить набухшие веки; то был плач отчаяния, приглушенный и продолжительный, не приносящий облегчения, но обнажавший обреченность и одиночество. Ей было стыдно перед Васильком, жаль сгинувшего Мирослава, но более всего ей было больно за свою поломанную жизнь.

Еще до женитьбы она мечтала о добром и сильном муже, за спиной которого жизнь потекла бы спокойно, счастливо и на обширном семейном дворе ее слово было бы первым, а ее дети никогда бы не познали голодного и ненастного детства, которое познала она.

Янка не раз спрашивала себя, откуда у нее, взрослевшей в курной и худой избе, редко видевшей сильных и сытых людей, такие горделивые помыслы. И находила ответ, разве что вспоминая осторожные намеки матери, в каком-то ноющем и будоражащем желании, в холодности отца, в тех ссорах между родителями, когда отец, срамя мать, упоминал о неизвестном муже и тыкал пальцем в ее сторону. Она смутно догадывалась, что отличается от братьев и сестер не только внешне, не только потому, что мать больше других детей ласкала ее, но и своей странной уверенностью, что рождена не для сирого существования.

Замужество оскорбляло ее. Она была огорчена не тем, что Заяц ленив и нелеп, а тем, что постепенно убеждалась: муж просто недостоин ее. И когда объявился Мирослав, Янка кинулась к нему с верой, что сбывается преизмечтанное – ей казалось, что она любила его. Счастье мнилось близким, осталось только проявить изворотливость, женское лукавство, приворожить крепко-накрепко молодца… Но случилось такое, о чем Янка даже и помыслить не могла.

Разбитой и опустошенной ее привезли на подворье Василька. Она осознала посрамление своих преизмечтанных желаний и покорилась злой судьбе. Иначе, думалось, что люди посрамят вконец, погубят. Но в душе будто само по себе зарождалось противление всему, что толкало ее на рабское дно.

Когда на братчине объявился Мирослав, Янка не столько подивилась, сколько испугалась. Все в ней противилось тому, что произошло в приделе. Ей, живущей для того, чтобы даровать жизнь, было страшно видеть этот противоестественный жизни разгул дикости, в котором так быстро и зверски норовили погубить то, что рождается в муках, что трудно вскормить, выпестовать и поставить на ноги.

Она ведь старалась забыть Мирослава. В памяти ее остались лишь светлые мгновения да обида, оттого что поигрался с нею боярский сынок да бросил, как приевшееся, докучливое, ставшее ненужным. У нее на уме был Василько. Она желала попригоже преподнести себя всеми поступками, словами и жестами. Но только сейчас, лежа в студеном подклете, Янка призналась себе, что после братчины покорилась Васильку не потому что он был ей мил, а потому что он победил Мирослава.

Тогда ей казалось, что она сделала свой выбор, но спокойствия не было; что-то сидевшее в ней, настырное и подгонявшее, напоминало, что Василько прост и слаб, и потому непременно и себе шею сломает, и, что горше, будущих ее детей пустит по миру. Янка пыталась сопротивляться этому крепко сидевшему в ней и вечно напоминавшему о себе ненасытному зверьку, но он был упрям.

Наезд Воробья еще более приоткрыл для нее слабость Василька. Сопротивляться сидевшему в ней зверьку более не было сил; он все нашептывал ей, что у Мирослава она заживет вольготно, через год-другой станет государыней обширных земель, что свобода Василька призрачна. «Смотри, – нашептывал он, – Мирослав не попрекал ни замужеством, ни твоим положением, а Василько бил и срамил тебя, да еще намекал, что ты не ровня ему. Не верь, что он осчастливит тебя».

Подсыпав чернецу, Пургасу и Карпу сонного зелья, задобрив Аглаю, Янка побежала вместе с Мирославом и его людьми в Воробьево.

Иногда ей казалось: сидевший в ней ненасытный зверек есть дьявольское наваждение, когда-нибудь погубящее ее. Но даже теперь, в холодной клети, его голос настойчиво звучал из душевных глубин и просил не сокрушаться, утешал, что судьбишка ее все едино предрешена и от нее лишь требуется послушание ему.

«Не печалься о своей тяжкой доле, не тужи о Мирославе, не вспоминай Василька, которому ох как нелегко придется на белом свете, – нашептывал он. – Будут у тебя мужи сильнее и славнее этих молодцев».

Глава 42

В первую ночь осадного сидения приснился Васильку сон.

Приснилось, что мать умерла не прошлой осенью, а только что. Но на дворе почему-то летний день и о татарах никто и не слыхивал.

Ночью прошел проливной дождь, затяжной и теплый, воздух пропитан влагой, небо затянуто неподвижными и плотными облаками. Безветренно. На погосте многолюдно. Лица людей кажутся размытыми.

Василька тяготит вид погоста. Он ощущает давящую тесноту от множества могильных холмиков, покосившихся деревянных крестов и густо разросшихся деревьев, застывшие ветви которых кажутся восковыми. Ему больно от того, что не стало матери; кажется, что еще никогда он не переносил таких душевных мук.

Внезапно Василько спохватывается. Где же колода с телом матери? Есть свежевырытая могила и подле нее бугорок рыже-бурой земли, от которой так остро и навязчиво тянет земельной сыростью, но нет колоды. Он лихорадочно озирается, смотрит так, словно потерял что-то дорогое и важное, без которого жизнь не мила будет, и успокаивается только тогда, когда видит перед собой дубовую колоду.

В колоде лежит усопшая. Лицо ее обмотано повоем. Она чем-то напоминает мать, и в то же время Василько начинает замечать, что будто не мать лежит. Он хочет закричать, но в последний миг успевает крепко сжать зубы и еще раз пристально всматривается в усопшую, чтобы убедиться, не ошибся ли он. Может, от безмерной кручины помутился его разум и надобно только внимательно вглядеться?

Он видит женку с молодым и чистым лицом, на котором даже заметен румянец. Она как бы застыла на вдохе, и вот-вот ее чуть приоткрытые губы разожмутся, грудь поднимется и дрогнут веки. Лежит без воздуха и покрова, одетая в простую холщовую сорочку.

Люди, собравшиеся вокруг колоды, не замечают странной пугающей подмены. Сзади Василька заголосили плакальщицы, нудно и протяжно. У изголовья колоды встала сестра. Матрена – в черном повое, темно-синей свитке; лицо пухлое и покрасневшее от слез. Согласный плач усиливается, кажется, что вслед за плакальщицами заголосили все находившиеся на погосте люди. Плачет и сестра; плачет, не сдерживая своих чувств, машет бессвязно руками; склоняется над лицом покойной и целует ее.

Один он не может источить слезу. Василько не понимает, отчего так скорбит сестра, почему причитают по матери плакальщицы, когда в колоде лежит незнакомая женка. Он остерегается сказать сестре и людям о подмене и желает, чтобы похороны быстрее закончились.

Его взгляд робко падает на лицо умершей. И здесь Василько видит, что в колоде лежит мать. Она плачет. Слезы катятся из-под ее сомкнутых век по изрезанным морщинами восковым щекам. И сестра, и плакальщицы, и собравшиеся люди воспринимают ее слезы как должное. Василько заставляет себя не выказать испуга и растерянности.

Сестра выпрямилась и отошла в сторону. Подчиняясь не столько желанию в остатний раз увидеть мать и проститься с ней, сколько пониманию того, что это нужно сделать, он подходит к изголовью колоды. И здесь он видит, что мать открыла глаза и привстает; хочет бежать, но не может пошевельнуться. Ему невыносимо страшно и еще горько, потому что это произошло с его матерью, и люди, заметив движение покойницы, всполошились – отовсюду слышатся возгласы удивления и смятения.

Внезапно люди будто растворились в душном, насыщенном влагой воздухе. Он остается один на один с матерью, пытается позвать сестру, но исторгает только протяжный нечленораздельный звук. Он слышит топот ног, треск обломанных сучьев, видит, как трепещет потревоженная листва. Лицо матери все приближается. Утратившее печать смерти, оно все во власти чувств: любви и скорби. От плача оно сжалось, слезы медленно катятся по знакомым морщинам.

Такое родное, милое лицо. Как бы он обрадовался, встретив живую мать. Непременно обнял бы и поцеловал ее, попросил прощения, пожаловался, как ему грустно и тяжко без нее и как много людей хотят ему зла. Но теперь, когда мать испила смертную чашу и внезапно ожила, он боится ее. Будто сама смерть, принявши облик дорогого человека, пытается увести его в свой вечный полон.

Лицо матери приближается, она уже тянет к нему руки – Василько закрывает глаза, кричит и просыпается.

Весь день Василько находился под впечатлением жуткого сна. Был на кремлевской стене, выезжал верхом с Филиппом за город, обучал крестьян ратному делу, но воспоминания о ночном кошмаре неотступно преследовали его. Что это было: материнское предостережение или предсказание скорой погибели? Одно было ясно Васильку: этот сон не к добру.

От кручины великой Василько зашел под вечер в церковь. Пора уже о душе подумать. Может, не поздно еще?

Храм был переполнен. От духоты, которую не смог разогнать даже студеный, проникавший через открытые врата воздух, гасли свечи и царствовал полумрак. Поблекли оклады икон, потемнела роспись на стенах.

«Господу миром помолимся!» – громовым гласом пел в глубине храма дьяк. Василько пытался пройти вперед не столько для того, чтобы занять место среди молящихся согласно своему положению, сколько желая подойти к иконе Богородицы и приложиться к ней. Он изумился тому, что мужи и женки не соблюдали устоявшегося обычая и не стояли раздельно, но еще более подивился и даже озлился, когда ощутил дружное ожесточенное противление людей его желанию. Они толкали его, оттирали назад, злобно ругали сквозь зубы. Люди будто переменились, не было среди них ни меньших, ни сильных; собольи шубы и овчинные тулупы, сафьяновые сапоги и лапти перемешались и не стыдились близости.

«Первый раз после Рождества пришел в храм, и даже приложиться к иконе не пускают. Вспомнили о Боге, когда горюшко привалило», – раздраженно думал Василько. Он воззрел на стоявших впереди себя, высматривая слабого и малого. «Вежеством не вышло, силой к образу подойду!»

И здесь Васильку внезапно подумалось, что все эти усердно молящиеся люди будут непременно вскоре побиты. Неужто будет лежать обнаженная и с распоротым животом на истоптанном окровавленном снегу эта лепая молодица с длинной и толстой косой, чей мимолетный упрекающе-изучающий взгляд заметил он на себе? Ужели захлебнется собственной кровью длиннолицый голубоглазый отрок в нагольном кожухе, так усердно и часто молящийся? Неужто этот тучный и громогласный дьякон будет валяться, исстрелянный, у церковных врат, и огонь с сосновых стен храма перекинется на его портища и коснется густой бороды? Неужели весной от всех собравшихся в храме людей останутся одни кости да черепа с пустыми глазницами? И от него останутся кости, и кто-то брезгливо пнет ногой его череп? И над тем, что было когда-то Москвой, строилось летами, обживалось с муками, повиснет смрадный дух тления.

Василько выскочил стрелой из храма. Ему чудилось, что тягостный дух тления уже витает над Кремлем, проник в храм, но люди почему-то не ощущают его. Он же чувствовал его смрадное дыхание; оно становилось все нестерпимее, вызывало тошноту и желание бежать прочь из Москвы.

На Маковице, перед храмом, шумно, кучно, тесно. Чадили костры, подле которых грелись осажденные. Большинство из них – жители тянувшихся к Москве сел и покинутого посада. Студено. Разыгрался ветер, поднял белую порошу и пошел швырять ее по улицам и переулкам, наметать немалые сугробы, засыпать хоромишки, людей и животину. Казалось, что всему живому лучше переждать озорные и бедовые игры Деда Мороза под прочной крышей, в тепле, но на Маковице дневали и ночевали под открытым небом сотни людей; голодали, мерзли, тужили и умирали. За храмом уже лежали первые жертвы осадного сидения. А рядом, за высокими и крепкими частоколами, бояре и вольные слуги думали крепкую думу, как бы ворога в Кремль не пустить да свое злато и серебро сберечь.

Но жизнь и в скованном ожиданием предстоящей осады городе оставалась жизнью. На дальнем конце Маковицы, у самого тына обширного боярского подворья, крестьяне умудрились за один день срубить хоромишки. Среди уныния, скорби и страха слышался смех, готовилось на кострах скудное брашно, меж расставленных где попало саней бродили потрепанные скоморохи и вовсю насмехались над татарами, а вдовая женка Устинья в самый полдень родила девку, и многие гадали, от кого же та девка родилась, и потешали друг друга затейливыми и грубыми рассказами о блудницах.

Из раскрытых настежь ворот двора, что находился в саженях десяти от Маковицы, вышел широкогрудый муж в зеленой свитке. Беспокровен, русые завивающиеся волосы задирал ветер. Он пошатнулся и непременно бы упал, если бы не успел ухватиться за верею. Некоторое время он стоял без движения, рассматривая помутневшими очами Маковицу, затем распрямился и подбоченился, тряхнул кудрями и протяжно завопил:

– Эй, христиане! Кто хочет вдоволь испить зелена вина да стоялых медов, ходи на Федоров красный двор! Всех угощаю!

Он, полуобернувшись, показал рукой на середину двора. Там холопы выкатывали и выносили из погребов пузатые бочонки, длинные и узкогорлые корчаги. И бочонки, и корчаги ставили перед высоким и резным крыльцом господских хором.

Поначалу этот странный зов смутил христиан. Бывшие подле ворот люди попятились; мол, лучше уйти от греха подальше. Федор продолжал громогласно источать призыв. Подле него стали собираться осажденные. Они поглядывали то на середину двора, то на приглашающего мужа, то на купол храма и перешептывались.

Побагровевший от натуги Федор схватил ближайшего крестьянина за шиворот овчины и толкнул в ворота. Крестьянин, по инерции сделав несколько шагов, потерял равновесие и упал. Он быстро поднялся и уже было подался со двора, как тут взгляд его упал на одного из холопов Федора, который, присев на колени, пил из корчаги вино. Крестьянин поколебался, но затем резко махнул рукой и поспешил к бочонкам и корчагам. Приложившись к корчаге, он довольно провел рукой по усам и, поворотившись в сторону толпившихся у ворот товарищей, крикнул:

– Козьма, Сорока! Идите сюда! Здесь вина, меда…

Сначала несколько человек прошли во двор, и чем ближе они были к вину и меду, тем быстрее становился их шаг. Вслед им люди уже побежали к крыльцу, едва не столкнув ухмыляющегося Федора.

«Пойти ли мне?» – размышлял Василько, привлеченный многолюдьем и криками Федора. Хотелось залить кручину хмелем, требовал услаждения сохранившийся после беспробудного пьянства в селе муторный осадок, но он не решался войти во двор из-за боязни быть замеченным.

Питухов перед крыльцом становилось все больше, они уже закрыли от Василька бочонки и корчаги. «Будет что будет!» – решился он, собираясь отнюдь не упиваться, а только немного испробовать заморского вина. Осмотрелся. Будто знакомых лиц не заметил. Это придало ему смелости.

Василько прошел к воротам, держась тына. В воротах сжался, сгорбился и бросился к питухам с такой отчаянной решимостью, с какой обычно нырял в непрогретую воду. У бочонков и корчаг уже не осталось свободного места. Мелькали разгоряченные и злые лица, сермяги и овчины, сапоги и лапти; плыл перед очами вдавленный в землю, хоженый и пачканный медовыми подтеками снег, валялись на боку порожние бочонки и побитые корчаги. От людей, снега, бочонков и корчаг несло хмельным, сладковато-приторным духом.

Если поначалу Василько еще тешил себя желанием только испробовать дармовых питий, то теперь, увлеченный общим порывом, он ни о чем не думал, кроме того, как бы не отстать от питухов и поболее выпить меда. Он как бы сросся с этими безрассудными и увлеченными людьми; так же исступленно пробивался к питию, взгляд его стал таким же лихорадочным и нетерпеливым, как у последнего шпыня. Он кого-то толкнул, кому-то пригрозил, ударил наступившего ему на ногу посадского.

Запомнились: розовощекий молодец в распахнутом кожухе, бережно державший в руках шапку, из которой, словно из дырявого кувшина, лился мед; опрокинутый бочонок с выбитой крышкой; старик, хватавший пригоршнями пропитанный вином и медом снег и с жадной поспешностью заглатывавший его беззубым впалым ртом; насмешливо глазевшие на питухов дворовые Федора.

Василько отбросил стоявшего перед ним долговязого посадского, уронил рукавицы, руками почерпнул из накренившегося бочонка мед и стал что есть мочи втягивать в себя быстро убывавшую жидкость.

– А ну, прочь со двора! – раздался поблизости властный окрик.

– Прочь, псы шелудивые! – вторил ему другой, такой же повелительный и грубый. Василько поднял голову и оцепенел. Он увидел, как над поникшей и суетной толпой высятся всадники в заиндевелых бронях. Они часто размахивали согнутыми руками, в которых держали плети.

– Я тебе покажу меды стоялые! – насмешливо и зло пригрозил ближайший к Васильку ратник. Он несколько раз ударил плетью жевавшего снег старика. Тот слабо вскрикнул, схватился за голову, как-то круто согнулся, упал на бок и затих.

– Забили, христиане! Забили! – заголосил кто-то.

– Бежим, братцы! – отозвался стоявший вблизи Василька питух.

Питухи, побросав бочонки и корчаги, кинулись к воротам. Василька толкнули, и он упал на колени. Тотчас поднялся и, увидев, что в воротах образовалась толчея и над жавшимися питухами нависли гибкие плети всадников, забежал за угол хором, затаился.

Всадники были людьми воеводы Филиппа. Василько видел их утром, когда вместе с воеводой объезжал Кремль и посад. «Заметили или нет?» – волновался он. Остерегаясь, выглянул из-за угла. Старик лежал без движения на боку. Чуть поодаль от него сидел на снегу еще один питух. Он закрыл лицо ладонями и, раскачиваясь взад и вперед, громко стонал. Хозяина двора, Федора, уже повязали. Он с пьяным упорством старался зубами разорвать пеленавшие его путы, багровея от натуги, тянул могучую бычью шею вперед и вниз. Василько приметил, что концы пут держали два всадника. Они равнодушно посматривали, как их товарищи разгоняли скопившихся в воротах питухов. Но как только пространство в воротах освободилось, раздался пронзительный свист – всадники тронули коней, и путы мгновенно натянулись. Федора, стоявшего боком к всадникам, тут же развернуло к ним спиной. Он подался вперед, на его лице отразилась борьба с непомерной животной силой. На какой-то миг он сдерживал ее напор, но затем голова его резко откинулась, тело обмякло, наклонилось к земле. «Собаки!!» – успел выкрикнуть Федор. Он тяжело упал на спину и поволочился по снегу.

Василько кинулся бежать. Обогнул хоромы, через заднюю калитку покинул двор и понесся по узкому, огороженному по сторонам непролазными тынами проулку. Остановился только тогда, когда проулок перегородил чей-то сруб. До его слуха доносились приглушенные голоса со стороны Маковицы и беспрерывный и нудный лай собаки.

Он посмотрел на руки. Ладони были липки и пахли медом. Василько стал натирать их снегом, вскоре пальцы покраснели и набухли. Но он все тер и тер, словно пытался поскорее очиститься от пережитого позора. Только когда пальцы заломило от боли, он расстегнул петли тулупа и просунул ладони под мышки.

«Рукавицы потерял, старая тетеря! Оставил на проклятущем Федоровом дворе», – внутренне подосадовал он и стал припоминать, было ли клеймо на рукавицах. Будто бы не было. А жаль рукавиц, легких и теплых, сшитых из заморского сукна.

День угасал, мрачнел воздух, крепчал мороз. Василько был один в этом глухом проулке, а впереди – бесконечная ночь, боль, кровь и погибель. Странно было у него на душе: белый свет опротивел, но смерть пугала.

Он позавидовал отшельникам, которые сейчас познают Христову истину в уединении, в каком-нибудь медвежьем углу. Вот кто крепко отгородился от злобы, силы, корысти. Им и татары нипочем. Трясется он, кручинятся христиане, а отшельник сидит себе в затерянной среди вековых лесов клети, жжет огни, молится. Отрекшись от мира, он познал спокойствие; душа его свободна от черных помыслов, нет над ним князей и бояр, и счастлив он поболее всесильного владыки.

А может, не нужно вовсе надолго запираться от людей? Если покинуть их только на малое время, в уединении переждать татарскую рать? Вот это было бы любо! Положат татары землю пусту, поворотят отягощенные полоном в свои степи, и придет его черед; заживется ему тогда среди повырубленного людского племени просторно, легко и свободно. Только седмицу переждать нужно, ну – две, три от силы. Где схорониться? Да хотя бы здесь, в этом проулке. Выдолбить в мерзлой земле нору, заложить ее сверху лесинами, присыпать снежком, натаскать в нее пития и еды, теплых одеяний да предаться медвежьей спячке. А люди пусть мечутся среди дыма и огня. Почему Василько должен печаловаться о них? Разве они его миловали, славили?

В срубе, перегораживавшем проулок, хлопнули дверью, и совсем близко послышались шаги и сухое покашливание. Люди были рядом; они и здесь напоминали о себе своим присутствием.

Мороз заметно усилился, Василько почувствовал, как коченеет. Он решил уйти с этого места.

Глава 43

Воевода посадил дружину Василька на прясле, примыкавшей к Тайницкой стрельне. О Тайницкой Василько в детстве слышал немало баек. Рассказывали: из стрельни прорыт подземный ход чуть ли не в Воробьево; намекали: в стрельне есть потаенный колодец; товарищ Василька по детским шалостям Бунятко утверждал, что в стрельне сидит нечистая сила.

После таких слов Василько обходил стороной Тайницкую. Часто зимними ночами, свернувшись клубочком на лавке и радуясь, что надежно укрыт от царившего на дворе ненастья, он прислушивался к доносившемуся шуму метели, и в жутких завываниях ветра ему чудился плач нечистой силы с Тайницкой.

Днем же, приземистая и широкая, покрытая сверху снегом так, что был едва приметен еловец, стрельня невольно пугала и привораживала своей угрюмой и загадочной пустотой. Однажды Василько отважился подойти к ней со стороны реки и долго рассматривал ее седые от инея стены, вглядывался в черные и узкие бойницы. Пытался заметить в них нечистую силу, но ничего, кроме мрака, не видел; прислушивался, но слышал только потрескивание льда на Москве-реке.

Теперь же, вспоминая о детских страхах, он находил в них предостережение о том, что именно Тайницкая будет свидетелем его последних страданий.

Подле стрельни, как и на Маковице, было людно. Здесь расположился лапотный полк Василька. Только если на Маковице старики, женки и чада терпели холод и метель под открытым небом, то крестьяне разместили свои семьи в тесной избушке, находившейся подле стрельни и предназначенной для сторожи, а также в подошвенном мосту стрельни. В избушке была каменка, в подошвенном мосту жгли огни в пузатом и глубоком котле. Палили огни и подле стрельни. У костров грелись крестьяне. Дым от костров поднимался и растворялся в холодном синем небе, отблески огней ложились на городскую стену, рисуя на ней чудных страшилищ. Воздух был пропитан малиновым светом, который окрашивал лица крестьян, освещал снега, срубы, поленницы дров.

– Ты ли это, господине? – окликнул кто-то из крестьян Василька, когда он проходил мимо костра. Василько пригнул голову, ему хотелось пройти незамеченным. – Мы уже с ног сбились, тебя искавши, – поведал тот же крестьянин.

Василько молча, стараясь не смотреть в сторону крестьян, прошел к лестнице, которая вела на заборала. Он уже поднимался по ней, когда другой крестьянин изумленно спросил своих товарищей:

– Уж не пьян ли?

Он поспешно поднялся на мост и вошел в стрельню. В стрельне было так же студено, как и снаружи. Смягчали ее замороженную пустоту робкий лунный свет и бездонная небесная синь, проникавшие через бои. Шаги Василька громко и навязчиво сокрушали настороженную тишину. Василько хотел заночевать в стрельне, но она настолько показалась ему мрачной и холодной, что он засомневался. Потоптавшись немного, вышел на стену.

Василько оборонял прясло между Тайницкой и Безымянной стрельнями. Стены были здесь худые, к осаде мало гожие. Летом погорели на прясле заборала и два верхних венца, и ров был внизу неглубок. Перед Рождеством кинулись углублять ров, но снег в нем смерзся, и потому углубили плохо.

Филипп, заметив, что Василько приуныл, принялся утешать, обещать подмогу немалую, коли навалит татарин. Еще дал Филипп своего отрока, Анания, которого нахваливал и утверждал, что тот зело охоч до ратного боя. Еще польстил воевода, что негоже быть у Тайницкой никому, кроме Василька. От такой лести Василько пообмяк и согласился защищать прясло. Он вскоре пожалел о том: посадил его воевода на самое худое прясло, посулил с три короба и отбыл, а ему же расхлебывать эту кашу. Да и хваленый Ананий оказался едва оперившимся вьюношей. Низкорослый, остроносый, непоседливый, с вечно спадающим на глаза шеломом, Ананий смотрел на Василька по-собачьи преданно, и его бесхитростные голубые глаза просили: «Что хочешь, прикажи, все исполню как надобно!» Стоило Васильку молвить слово, как Ананий срывался с места и лихо семенил по мосту на своих кривых и коротких ногах.

После дневного бдения, когда крестьяне укрепляли ветхую стену, чинили скрипучую и шаткую лестницу, что вела на прясло, поливали водой обращенную к Подолу стену, готовили впрок дрова для костров, насаживали на рукояти наконечники копий, рогатин и сулиц, носили каменья на стену, на прясле было непривычно тихо. Только двух крестьян узрел Василько. А ведь наказывал Ананию, чтобы ночью стерегли прясло не в малом числе и сторожа лясы не точили бы, глаз не смыкали, а смотрели бы во все глаза за реку.

Так поди ж ты, всего двое на заборалах, да и те побросали рогатины и переговариваются.

Несмотря на то что Василько старался идти шумно и даже нарочно кашлянул, крестьяне заметили его лишь тогда, когда он подошел к ним почти вплотную. Он еще издали опознал сторожей, Волка и его сына, Микулку, круглолицего и веснушчатого отрока лет пятнадцати. Волк не сдвинулся с места, только посмотрел выжидающе на Василька; Микулка ойкнул и спрятался за спину отца.

– Почему прясло не стережете? Зачем спиной к реке оборотились? – раздраженно упрекнул Василько. Он решил непременно проучить Волка, чтобы другим крестьянам было неповадно «воронье» ловить. – Что стоите аки идолища поганые? Кланяйся, кайся, пес! – замахнулся он на Волка.

Василько надеялся, что Волк смиренно согнет перед ним голову; тогда бы он вцепился пальцами в заросшую жилистую шею и стал бы часто и резко гнуть хребет Волка да приговаривать: «Знай, где находишься, смерд!» Так поучал когда-то нерадивого ратника воевода Еремей. Василько был по молодости потрясен и удручен увиденным, но крепко запомнил и сейчас вознамерился так же показать свою силу и власть.

Волк отпрянул. Из-за его спины жалобно пропищал Микулка:

– Умаялись мы, без роздыха стоявши.

«Сейчас ты у меня поклонишься!» – злорадно помыслил Василько. Но Волк неожиданно запальчиво молвил:

– Чем лаяться, пришли вместо нас других! Который час торчим на прясле, словно вороны, ног не чуем!

От такого предерзостного бреха Василько сначала растерялся и опустил занесенную руку, а затем разгневался. Он решил, что, если сейчас не накажет Волка, крестьянин возгордится, будет дерзить и далее, да еще поведает другим, как он осадил лютого господина.

– Ты как возглаголил, смерд? – сквозь зубы процедил Василько и обнажил нож. «Как попятится Волк, так и нужно его колоть», – решил он. Но Волк пятиться не стал; он пригнулся, напружинился, будто кошка перед прыжком. Не успел Василько сделать рукой колющее движение, как Волк оказался рядом. Василько почувствовал, что пальцы крестьянина впились в его руку, в которой он держал нож. Перед очами мелькнул заросший лик Волка, его шапка заслонила небо, исходивший от крестьянина дух, какой-то кисельно сладкий, ударил в ноздри. Он пытался освободиться, изо всех сил гнул руку в сторону и вниз, но рука подавалась в ту сторону, куда тянул ее Волк.

– Не замай, не замай, сыч! – назидательно произнес Волк.

– Прочь, прочь! – хрипел Василько. Он взмахнул свободной рукой и сбил с головы крестьянина шапку, поверх головы Волка заметались звезды. Он ударил Волка по лицу, тот покачнулся, но руку не выпустил.

– Микулка, держи его! – запросил помощи Волк, и тонкие, почти детские пальцы впились в кисть свободной руки Василька.

– Убью, щенок! – пригрозил Василько.

– Так его, так! – довольно сказал Волк.

Микулка тихо повизгивал, но продолжал держать руку Василька.

Несмотря на то что Василько и Волк схватились не на жизнь, а на смерть, никто из них не поднимал шума и не пытался позвать крестьян. Не хотели, чтобы люди узнали об их лютой сваре. Василько было стыдно просить помощь, Волк же знал, что, тронув господина, порушил свято оберегаемый обычай, и потому не желал огласки.

– Что скалишься, Василько? – зло и насмешливо спросил крестьянин и вдобавок пригрозил: – Сейчас разложим тебя на мосту и батогами…

– Опомнись, Волк! Да тебя за это… – примирительно рек уставший Василько.

– А ты не пугай, кроме татар, теперь страшиться некого!

Волк выкручивал руку Василька и оттеснял его к стене. Василько истомился. На одной руке висел крестьянин, на другой Микулка.

– Отпусти меня, – взмолился он. – Не буду я тебя поучать.

– То-то, – высокомерно молвил Волк. Он отпустил руку Василька и сделал шаг назад. Микулка тотчас забежал за спину отца; отрок впервые посягнул на величие и честь господина, это было непривычно, предерзостно и потому страшно.

– Смотри, Васька, более ножиком не играй! – заносчиво сказал Волк и пригрозил пальцем.

Его слова и весь самодовольный вид больно язвили самолюбие Василька. Он почувствовал, что если сейчас не поуправится с обидчиком, не перенесет позора. Он сказал что-то бессвязное, желая этими словами подстегнуть, разъярить себя. Затем, не раздумывая, ударил ножом Волка в живот. Волк испустил протяжный приглушенный звук. «Убил!» – подумал Василько без сожаления и радости. Крестьянин опустился на колени, зажимая руками рану. Микулка позвал отца, и, будто в ответ, Волк захрипел, забился в судорожных движениях, затем покачнулся в сторону, выпрямился и повалился вперед головой.

– Тять, вставай! Вставай! – припал к нему Микулка. Он уцепился руками в овчину отца и тянул его вверх. От каждого рывка голова Волка билась о помост.

«Бежать, бежать прочь!» – одно было сейчас на уме Василька. Хотелось, чтобы случившееся было только злым сном. Но лежавший подле его ног крестьянин и поднимавший отца Микулка настойчиво напоминали Васильку, что это не сон и что, кроме того, что у него будут угрызения совести, о его душегубстве узнают люди.

«А если предать смерти Микулку да тела убитых побросать в ров? Тогда не будет видоков моего тяжкого греха. На Микулку много сил тратить не нужно». Василько осмотрелся. Стена была безлюдна. Он медленно подошел к Микулке. Как невыносимо громко звучали его шаги, как шумно стучало его сердце. Микулка вздрогнул и стал медленно распрямляться. «Только бы не кликнул крестьян», – мысленно взмолился Василько. Микулка попятился. Ему бы бежать, криком поднять на ноги людей, но он, бедненький, растерялся, уперся спиной о выступ стены и затаил дыхание.

Василько схватил Микулку за волосы и запрокинул голову отрока. «Надобно его кончать, а то завопит», – торопил себя Василько. Если бы Микулка задергался, закричал, Василько ударил бы его ножом. Но Микулка молчал, и эта покорность остановила Василька. Он отошел от отрока и поспешно, словно боясь, что может снова поддаться дьявольскому искушению, спрятал нож в ножны.

– Поклянись, что никому не поведаешь, как я отца!.. – сказал он, и в его голосе было больше мольбы, чем угрозы.

Микулка стал тихо подвывать.

– Замолчи! – раздраженно прикрикнул Василько.

Микулка закрыл лицо руками и отвернулся. Волк лежал, перегородив мост; из-под его тела медленно расползалась лужа крови. «Как вино на Федоровом дворе», – подумал Василько и стал примериваться, как бы ему скинуть тело крестьянина в ров и при этом не замараться кровью.

– Пошел вон! – погнал он Микулку.

Микулка стал осторожно, боком, пробираться вдоль выступа стены к Тайницкой.

– Чтобы я более тебя у Тайницкой не видел! Где хочешь хоронись, хоть к татарам беги, а мне на глаза не попадайся, – вдогонку пригрозил Василько.

Затихли осторожные шаги Микулки, Василько остался один на один с убитым. Он подошел к Волку и брезгливо ткнул его сапогом.

Тело Волка покачнулось и вновь застыло. Васильку померещилось, что за ним следят. Он посмотрел на Тайницкую, у двери в стрельню темнела тщедушная фигура Микулки.

– Я тебя!.. – сказал он и пригрозил кулаком.

Микулка метнулся в стрельню, издалека на Василька глянула черная пустота ее внутреннего пространства и тут же затянулась, слилась с темно-серой громадой Тайницкой. Василько нагнулся, одной рукой обхватил Волка за шею, а другой – за ноги, приподнял его и сбросил в ров. Тело Волка оказалось донельзя тяжким. Руки дрожали от напряжения, и в груди будто все ходило ходуном. Но более чем собственное состояние, его занимало, заметен ли Волк со стены. Он всмотрелся в ров. Вначале ему показалось, что снег поглотил заколотого, но потом почудилось, что он видит во рву скрюченное тело. «Надо завтра рано утром послать в ров Пургаса. Пусть присыплет тело снегом, – решил Василько, но тут же передумал. – Нет, самому нужно спуститься в ров».

Он уже собрался уходить, осмотрел напоследок мост и спохватился. На мосту осталась кровь и валялась шапка Волка. Василько стал поспешно и суетливо вытирать шапкой кровь. Шапку выбросил в ров, а место, где была кровь, присыпал снегом.

Глава 44

Если Васильку казалось, что Москва доживает последние дни, так как татары сильны и жестокосердны, а стены пообветшали, погорели и добрых ратников мало, и народишко напуган, ищет утешения в долгих и нудных молитвах, но в Кремле если и было уныние, то оно смягчилось после его же появления. На следующий день после приезда Василька в городе пронесся слух: в осаду сел самый удалой витязь великого князя Юрия.

Как мало нужно людям, чтобы развеять кручину. Стоило родиться молве о прибывшей подмоге, как она дружно была подхвачена и пронеслась по Кремлю подобно порывистому весеннему ветру. Сказывали вначале, что пришло с Васильком сто ратников, затем – уже триста, потом – пятьсот, пока с чьей-то легкой руки не утвердилось ласкающее слух и бодрившее число: тысяча воев, да не простой, а кованой рати. Еще заговорили о том, что явились к одному чернецу святые Борис и Глеб и посулили спасение от поганых. Христиане порешили сотворить крестный ход по стенам, да те стены кропить святою водой и молебны петь, и пост строгий однодневный учинить.

С появлением в граде Василька почувствовал облегчение и Филипп. Но то было не облегчение человека, желавшего переложить на кого-нибудь тяжкую ношу и наконец нашедшего сильные плечи, но было облегчение человека, увидевшего подле себя знающего помощника.

Филипп впервые готовил град к осаде и много мучился от разом навалившихся забот, от диких слухов татарского разорения, множества разноречивых советов, местничества и лукавства сильных людей.

Советы давали все: от крикливого Воробья до ветхого монастырского игумена. И если он принимал совет одного, то другие начинали перешептываться, усмехаться и обиженно косились на того, чей совет принял воевода. Если же Филипп делал по-своему, то советники неодобрительно покачивали головами и вели промеж себя пространные речи о том, что как худо бывало, когда не прислушиваются к словам добрых и знающих мужей.

Улавливал воевода глухое недовольство местной знати, сидевшей веками на Московской земле, однако явной крамолы не было. Скрипела местная знать зубами, хмурилась, но ослушаться не смела, помня казненных отцов и дедов своих.

И это еще крепче убедило Филиппа в верности его помыслов установить в Москве такой устав, когда его слово, хотя бы не очень гожее, стало бы строгой заповедью для всех, без помышлений о том, как оно отзовется на судьбе каждого.

Его мысль должна быть мыслью для всех, его воле обязаны покорно повиноваться, слепо идя на многие лишения, позабыв о ближних и пожитках, поставив во главу угла лишь то, что более всего заботило его и должно, по его твердому убеждению, более всего заботить осажденных: как бы Москву поостеречь!

Он подсознательно понимал, что, наказывая держать Москву не щадя живота своего, великий князь не столько печаловался о граде и москвичах, сколько обо всей Суздальщине и для него Москва не есть огороженное стенами пространство, не тысячи людей, у которых своя судьба, свои помыслы, заботы и малые радости, а крепость, которая должна как можно больше задержать татар и дать столь необходимое время для сбора за Волгой дружин младших братьев и племянников и всей, еще не тронутой вражеским копьем, земли. И в этом Филипп видел единственную мудрую, хотя и жестокую правду, которая была необходима для сохранения такой дивно украшенной и привольной Залесской стороны.

Помыслы же Василька о том, чтобы, все побросав, подняв в дорогу только животину, необходимые пожитки, с чадами и детьми идти на общее для всех христиан место сбора, он отвергал не только потому, что они не были согласны с замыслами великого князя и грозили многими потерями от холодов, метелей и бескормицы, но и оттого, что они были непривычными, трудновыполнимыми и потому казались нелепыми.

Филипп уже другую ночь не смыкал очей. Усталость пока не брала его, только лицо поосунулось, очи покраснели, и от них потянулись к переносице темные круги. Он даже шутил, что благословил его Господь на бессонные очи. Но сегодня он столько ездил верхом, столько наказывал, бранился, смотрел и ходил, что к концу дня истомился вконец. Оттого он не поехал, как было задумано, на княжий двор, а поворотил коня на собственное подворье.

В пути воевода старался не смотреть по сторонам, а все глазел на подрагивающий круп идущей впереди кобылы слуги. Он невольно слышал властные голоса сопровождавших его людей, приказывающих освободить дорогу. С каждым их окриком ощущал на себе множество вопрошающих и просящих взглядов черни и остерегался, как бы кто-нибудь из христиан не вцепился бы в стремя и не запросил хлеба, тепла, вспоможения. Он на то и ответить толком не сможет: осадные дворы малы и уже забиты осажденными, а жита мало, и бережет он его крепко, надеясь на длительную, изнурительную осаду.

Иной раз Филиппу казалось, что он находится меж двух огней: с одной стороны именитые, с другой – посадские и крестьяне с окольных сел. Ранее он остерегался только сильных, но теперь, когда мизинное племя выросло числом, все более чувствовал в нем могучую и буйную силу, пока притаившуюся, присматривающуюся, но готовую вот-вот сорваться с места и в один миг расплющить его вместе с семейством и дружиной. Он утешал себя тем, что некому возглавить это шумливое, пестрое воинство, но именно сейчас на него нашло озарение: «А Василько? Разве он не из черных людей, не из посадского предградия? Сметут меня и бояр, а его посадят на Москве воеводой! Ищи потом, кто прав, кто виноват. Только пойдет ли он за крамольниками? Больно поослаб духом Василько».

Жена воеводы, Верхуслава, услышав голос милого друга, выбежала из хором на крыльцо в чем была: в летнике, душегрее, убрусе. Встретила мужа низким поклоном, в котором кроме заведенного обычая угадывались радость и преклонение перед славой, силой и годами мужа.

– Устал я, – вяло улыбнулся Филипп, заметив, как озабоченно посмотрела на него жена.

Верхуслава гораздо моложе его; отец ее, ростовский боярин, был в молодости так высокомерен и многоречив, что попал в немилость к великому князю и потому был рад отдать дочь за неродовитого, но стоявшего подле великого трона владимирского Филиппа.

Глядя на красный лик Верхуславы, Филипп подумал, что же станется с его голубушкой, если произойдет непоправимое, и даже покачал головой, дабы рассеялись недобрые мысли.

Они прошли в хоромы. Сначала Филипп, ступая по-хозяйски шумно и твердо, за ним жена. Перед дверью опочивальни он обернулся и в упор посмотрел на Верхуславу, она засмущалась и потупила очи.

– Подойди ко мне, – негромко молвил Филипп. Жена приблизилась и несмело подняла голову. – Устал я, – пожаловался он, – которую ночь не смыкаю глаз.

Верхуслава уткнулась лицом в грудь мужа и заплакала.

– Полно тебе, полно… – неумело стал утешать ее воевода.

– Боюсь, – подавив плач, призналась Верхуслава, – за чад наших боюсь, а более за тебя. – Она, смотря на мужа снизу, запричитала так, что у Филиппа заныло сердце: – Ой, чувствую, что не отсидеться нам! Все примем злую погибель! Ой, уходить нужно с этого места, пока не поздно!

– Замолчи! – вскричал Филипп и оттолкнул жену. Глаза его выпучились, побледнели и смотрели с ненавистью.

Верхуслава вскрикнула и отпрянула, пораженная не столько криком мужа, сколько его страшным видом, и даже поднесла руку к лицу. Но вместо удара она почувствовала прикосновение его теплой ладони, и до ее слуха донесся примирительный и чуть назидательный голос Филиппа:

– Не любо мне слышать от тебя такие речи. Коли я побегу, побегут и другие, возмутятся смерды, станет в Кремле великая смута.

Верхуслава схватила его руку, прижала к своей груди и быстро, опасаясь, что Филипп перебьет ее, заговорила:

– Страшно мне! Страшно! Быть нам побитыми! Видела я сон, что лежишь ты убиенный, а вокруг огни горят. А нам без тебя жизни не будет…

– Богу молись, – оборвал ее Филипп. Он поморщился: только что произнесенные им слова показались бездушными.

– Страшно мне! – воскликнула Верхуслава. – Все чудится кровавое ненастье, и нет тебя со мной, некому душу открыть. Если обо мне забыл, о чадах подумай!

– Богу молись! – громче сказал Филипп. – Не оставит он нас, сирых. Слышала: явились к одному чернецу святые Борис да Глеб! А о себе и чадах не тужи, я о том помыслю… Устал я от трудов непомерных, спать хочу. А ты помолись за меня. – Он молвил последние слова нежнее.

Не обратив внимания на то, что тень недовольства пробежала по лицу жены, он слегка подтолкнул ее в плечо, давал понять, что беседа закончена. Она послушно отстранилась от него и, глядя печально, перекрестила мужа.

Филипп вошел в опочивальню и позвал Кощея. Кощей, высокий и бледный юноша с сонными очами, помог Филиппу раздеться.

– Иди! – нетерпеливо и устало сказал ему Филипп, присаживаясь на широкую, застланную медвежьей шкурой лавку. Хотелось немедля улечься и сомкнуть отяжелевшие веки, но он умышленно противился сну. Находил удовольствие в предвкушении долгожданного забытья, мечтая, каким крепким, сладким и длительным будет сон.

Ему показалось, что он только что прикрыл очи и заснул, как кто-то потряс его за плечо, сначала робко, а затем все решительней и сильней. Филипп принялся бессвязно роптать. Но назойливое подергивание плеча не прекращалось, и до его разнеженного слуха все явственней доходил торопливый и взволнованный голос:

– Проснись, господине!

Филипп с трудом открыл очи и наказал хриплым недовольным голосом:

– Зажги свечи!

Кощей зажег свечи, и опочивальня осветилась неровным, тусклым светом. Филипп вытер потное лицо и сел на лавку. Над ним склонился Вышата.

Был Вышата в одном лице и ключник, и дворский, и главный оберегатель воеводы и его именьица. Сколько помнит себя Филипп, столько подле него терся Вышата. Вначале проворный непоседа, руки в цыпках, нос и губы обветрены, зеленоватые глазки так и бегают по сторонам, высматривают, где бы найти съестное, как бы сотворить великие шкоды; затем помнит раздавшегося вширь и ввысь молодца, покорно ломавшего к месту и не к месту шапку; и вот уже перед ним стоит сутуловатый матерый мужик с округлившимся и отяжелевшим лицом и тронутой сединой густой бородой.

– Почто явился без зова? – набросился Филипп на Вышату. Вышата покорно склонил голову, но ухмылку спрятал в пышных усах. Он знал, что Филиппу нужно излить гнев; выругавшись, он поостынет, и тогда сказывай ему любые речи.

Так и есть, Филипп задумался, будто спрашивая себя: «А всю ли я досаду выплеснул на Вышату?», затем озабоченно спросил:

– Али татары объявились?

Хотя в опочивальне не было более никого (Кощей вышел вон), Вышата зашептал на ухо Филиппу:

– Шатание учинилось в людях. Вчера Федор, сын Ярослава, выставил на дворе мед и зелено вино, да принялся черных людишек спаивать. Ребята мои того Федора повязали, а питухов со двора выбили. Что прикажешь делать с этим Федором?

– В поруб его! – наказал Филипп. Он покручинился, что Вышата потревожил ради такого пустячного дела, но гневаться не стал, только подумал, что не дано ему более понежиться. Он вновь ощутил на своих плечах неимоверную тяжесть, и нервный зуд вновь стал терзать душу.

– От сторожи нет вестей? – спросил Филипп.

– В обеденную пору от сторожей гонец прискакал…

– Я про то знаю, – прервал Вышату Филипп.

Вышата осмотрел опочивальню. Он даже пытался, вывернув шею, заглянуть себе за спину и оттого покраснел от натуги.

– Боярин Акиндин да Гаврило Иванович подбивают князя бежать из Москвы, – одним духом выпалил он.

– Кто о том поведал? – Филипп встрепенулся и схватил холопа за руку.

– Евсейка Кривой.

– А князь?

– Князь бежать не захотел.

Филипп одобрительно кивнул головой, а про себя подумал: «Коли Акиндин с Гаврилкой собрались бежать, то побегут и без князя».

– Еще, господин, некая весть: среди питухов и шпыней, что лакали на дворе Федора мед, видели Василька. Сказывают про него, что он мало о Москве радеет. Как ушел после обеда с прясла, так до полуночи не объявлялся на стене. Боюсь я, как бы не сговорились с ним Акиндин да Гаврила.

– Дивлюсь я на тебя. Поседел уже, а ума не набрался. С Васильком теперь ни один боярин в думе ходить не будет. Татарина боятся, а великого князя – поболее. Что видели Василька среди питухов, то для меня не ново. Василько смел и дерзок с мордвой был, а татар загодя испугался. Ну да ладно, и такой сгодится, на безрыбье и рак рыба. Ты Василька из головы выбрось! Поезжай тотчас за Акиндиным и Гаврилкой.

– Куда их? – спросил Вышата, заметно волнуясь.

– Нечто не знаешь? – лукаво прищурившись, сказал Филипп.

– Боязно.

– Дурак!.. Помоги лучше одеться.

Глава 45

Под утро разбушевалась метель. Она сыпала снега на притихший, заждавшийся недругов город, билась о стены тугим обжигающим ветром, вызывала кого-то на смертный бой, а то жалобно, будто потрясенная от горя мать, причитала по русской земле, ее сыновьям и дочерям.

В середь непогодья учинился в Кремле шум немал. Он всколыхнул засыпанный город, повис над утонувшими в сугробах улочками, просыпающейся Маковицей и затем стал медленно затихать. Поутру все только и говорили о приключившейся замятие.

Дрон, Копыто и иные крестьяне еще затемно принялись разметывать тын. Тын огораживал осадный двор загородного монастыря и так близко подступал к крепостной стене, что Василько повелел его снести. «Как полезут на приступ татары, так будет нам от этого тына теснота великая и препоны многие», – рассуждал Василько.

Работающим досаждали морозец и монахи, но особенно мерзлая земля. Крестьяне разложили подле тына костры, отогревали землю. Костры стали испускать такой дым и чад, что нельзя было видеть стены. Монахи заголосили, запричитали и стали угрожать, что призовут воеводу. И впрямь, вскоре наехал Вышага, который принялся бранить крестьян, отходил плеткой Карпа, наказал погасить костры, а менее чем наполовину разметанный тын оставить в покое.

Крестьяне, загасив костры, решили поотдохнуть. Они не тронули только один костер, подле которого сели греться.

– И что это наш господин будто взбеленился? Дома сколько мучились, когда его тын метали, и здесь не успели дух перевести после тяжкой дороги, как он опять за свое, – пожаловался Копыто.

– Нелепицу задумал, – было охотно присоединился к товарищу Дрон. Но спохватился, поджал губы и настороженно посмотрел на Павшу.

Павша тяжело вздохнул и стал палкой ворошить уголья в костре. Костер зачадил и выпустил сноп искр.

– Зачем ворошишь? – проворчал Дрон и отворотил лицо.

– А по мне хоть тын разметать, хоть новый град городить – все едино, только бы от татар уберечься! – признался Павша.

Дрон шумно сплюнул и выругался.

– Я, как ударили затемно в колоколы, порешил, что татары пришли, – поведал Копыто и после некоторого раздумья признался: – А страх меня какой обуял, аж сейчас поджилки трясутся!

– И с чего это такой шум подняли? – спросил Павша.

– Нечто не ведаешь? – живо спросил Карп. Сам он не только знал причину переполоха, но уже успел побывать на месте, откуда разносился шум. Ему не терпелось рассказать, что увидел; он был доволен, что многие крестьяне не знают, отчего шумели. – Ночью переветников ловили! А как поймали, вздернули на деревах! Висят те переветники высоко. Я уже хотел сапоги с них снять, да куда там… А всего переветников двое, сами из бояр, собою зело страшны. Один, такой тучный, рот так раскрыл, что твой кулак войдет, и наружу язык вывалился.

Карп посчитал, что его слова не передали крестьянам тех чувств, которые испытал он, рассматривая повешенных. Потому он выпучил глаза, свесил голову набок, раскрыл рот, высунул к углу губ розовый кончик языка и застыл в таком положении, не догадываясь, что вид его не столько страшен, сколько смешон. Крестьяне заулыбались.

– Что рожи-то скалите? – обиделся Карп. – Славные родом мужи висят, словно тати, а вы насмехаетесь!

– Да что… я так, – смутился Копыто и отодвинулся от Карпа.

– И поделом тем боярам! – молвил Дрон. – Как стоит на земле тишина – проходу от них нет: то одному дай, то другому; а как рать встала – не у кого обороны поискать!

– Я тех бояр знавал: лихоимцы и нечестивцы, – подал голос дьячок. Он сидел на корточках ближе всех к огню и потому морщился и часто вытирал выступавшие слезы.

– Лихоимцы и нечестивцы! – передразнил дьячка Карп. Он уже хотел было распалиться, но желание дорассказать увиденное пересилило досаду: – А подворья тех бояр людишки вчистую разграбили, – пылко продолжил он. – И клети, и погреба, и подклет – все опустошили. А на дворе жита, сена понасыпано… Хотели было хоромы пограбить, но воевода не дал. Теперь в этих боярских хоромах кучковские поживают.

– Повезло им, – с завистью рек один из крестьян. – Теперь кучковцам и осада всласть.

– Как это мы проспали, – потужил Павша.

– Чья бы корова мычала, а твоя молчала! Мои чада в холодной стрельнице зябнут, а твои подле печи сидят! – раздраженно упрекнул Карп.

Павша покраснел. Аглаю с чадами приютил в своих тесных хоромишках приворотный сторож, что вызвало зависть крестьян.

– Да разве я один такой? – робко стал оправдываться Павша и невольно посмотрел на Дрона, которому за меха удалось найти для семьи теплый угол.

Дрон удрученно покачал головой и сказал:

– Беды, беды… как в осаде сидеть будем? Жито вздорожало сверх меры. На Маковице кадь ржи продают за двенадцать гривен! Видано ли такое?

– Соли нетути, – добавил Копыто.

– Глядишь, изомрем и без татар от глада, – тяжело вздохнув, продолжил Дрон.

– И мороз донимает так, что моченьки нет, – поежился дьячок. – Когда только это осадное сидение кончится?

– Погоди, придут татары – не так запоешь! – зло сказал Карп.

– А может, не придут татары? – Копыто затронул сокровенную, еще теплившуюся у многих крестьян надежду.

– Спаси, Перун-громовержец! – воскликнул крестьянин. Его звали Киянин, потому что он несколько лет назад пришел в село из Киева.

– Ей-ей, я бы тогда избенку добрую поставил! – размечтался Копыто.

– Вестимо, не придут! Уже другой день на стороже сидим, а их все нет и нет, – встрял в беседу Евсейка и тут же осекся, заметив гневный взгляд отца.

Подле костра повисла тишина. Верно, крестьяне размечтались, что и впрямь татары поворотят в свои степи, и тогда они поедут всем миром домой, и путь в село покажется им скорым и веселым, и по-доброму они заживут на земле. Но Дрон разом отрезвил односельчан:

– Нет, придут татары! Коли бы поворотили они прочь, не стали бы тогда бояр вешать.

– Пусть только объявятся, я из того Батыги черева выпущу! – расхрабрился Карп. Здесь Микулка, стоявший поодаль от гревшихся, всхлипнул и убежал.

– Чего это он? – удивился Копыто.

– Отец его пропал этой ночью, – объяснил тихо Карп.

– Как? – насторожился Киянин.

– Стоял в сторожах и пропал, – поведал Карп.

– Удивительно мне это исчезновение, – сказал Дрон.

Копыто, щурясь, посмотрел на стену и произнес:

– Может, с заборал свалился?

– Пьяный он, что ли, был? – молвил Дрон.

– Может, это татары балуют? – озираясь, пролепетал Копыто.

– Какие там татары! Думается мне, что не поладил Волк с кем-то из сильных, – ответил Дрон.

– А если Микулку попытать? Он же с отцом на стене был, – предложил Карп.

– Допытывался я у него. Молчит он, – поведал Дрон. Со стены послышалось согласное пение.

– Господи, да это же крестной ход! – встрепенулся дьячок. Он мгновенно поднялся и побежал к лестнице. Вслед за ним оставили костер крестьяне. Только делали они это не так споро. Разошлись кто куда: одни, крестясь и поглядывая на заборала, направились к лестнице; другие – в подошвенный мост стрельни; третьи – в сторону погромленных ночью боярских дворов.

– А по мне вместо крестного хода лучше бы попотчевать всласть Перуна! – вслух признался покинувший последним костер Киянин.

Глава 46

Василько спал на среднем мосту Тайницкой стрельни, на ворохе сена, под кожухом. С рассвета голоса, топот ног на прясле, а также холод порушили его неспокойный сон. Но после того, что произошло ночью, он никак не решался подняться. Лежал, притворясь спящим, и все ожидал, что крестьяне заметят исчезновение Волка и поднимут переполох.

А лежать уже не было сил. Холод гнал прочь от дышавших стужей заиндевелых стен стрельни; и сколько бы Василько ни тянул кожух то с ног на голову, то с головы на ноги, ни сжимался, ни ворочался, не мог унять бившую его дрожь.

Ожидаемого переполоха не было. Василько задумал подняться, когда крестьяне уйдут с моста. Но они, как назло, не расходились. То из-за двери, ведшей на стену, доносился голос Анания, то Пургас, стоя над головой Василька, пространно и нудно изъяснялся с кем-то, то вслед за назойливым поскрипыванием лестницы на мост врывались многий топот и громкие оживленные голоса крестьян.

Когда же наступила долгожданная тишина, Василько открыл очи, осмотрелся и быстро поднялся. Кроме Пургаса, стоявшего к нему спиной и смотревшего в бойницу, на мосту стрельни никого не было. Василько, не желая, чтобы его видели заспанным и раздетым, протер лицо, надел кожух и нагнулся, чтобы поднять шапку. Шапка помялась и была облеплена сеном. Василько несколько раз ударил ее по бедру.

– Сладко ли почивал? – услышал он голос Пургаса и потупил очи, опасаясь заметить на лице холопа плохо скрытое осуждение.

– Звали? – спросил Василько, желая скрыть смущение.

– Никому мы не нужны, – ответил Пургас, и в его голосе Василько уловил сожаление. Он недоверчиво посмотрел на холопа. Пургас простодушно улыбнулся.

– Что скалишься? На Заречье смотри, а то татар прозеваешь! – раздраженно приказал Василько и вышел на стену.

На стене ему показалось гораздо теплее, чем в стрельне. С земли тянул дымок от костров, и Василько чувствовал их согревающее дыхание. Захотелось спуститься со стены и, устроившись подле огня, поочередно отогревать грудь, спину, бока, ноги.

Но он стал смотреть в ров, искал на его дне Волка. Опасался увидеть среди снега чернеющее скрюченное тело, но в то же время было даже страшно подумать, что он может не заметить следа своего душегубства.

«Где же Волк? – размышлял он, пристально вглядываясь в ров. – Ведь должен же он лежать. А если ожил? Недаром не любили и боялись его матери. А ну как бродит Волк по лесу да ждет темной ночи, дабы предстать передо мной? Дернул же меня сатана поколоть Волка. Господи, спаси и помилуй!»

Сколько Василько ни смотрел вниз, Волка во рву не увидел. От напряжения зарябило в очах. Василько протер глаза, осмотрелся и только теперь заметил на мосту свежий, еще нетронутый слой снега. «Его снежком присыпало. Снега много навалило под утро. Верно, кто-то на небесах радеет за меня. Иначе и быть не должно: нет моей вины в смерти Волка. Крестьянин сам свару затеял и был наказан за дерзость. О том на небеси знают и потому мне потворствуют», – решил Василько и почти успокоился.

Он еще раз подивился тому, как переменился Волк: до осады – послушен и робок, а в Москве – криклив и заносчив, и подумал, что впредь с крестьянами нужно вести себя осмотрительно.

Размышления Василька были прерваны крестным ходом. Он увидел, что из Водяной стрельни вышли люди. Число их все увеличивалось, вскоре они полностью заполонили мост и потянулись в сторону Тайницкой. А чрево Водяной все рождало новые и новые толпы, узкий проход на стене превращал их в плотную и пеструю ленту, повторяющую изгибы стены.

Впереди крестного хода шел чернец Федор, держа на вытянутых руках икону в позолоченном окладе и всем своим видом показывая важность и неповторимость происходившего. Он виделся сейчас Васильку напыщенным и заносчивым, захотелось вырвать из рук чернеца икону и вдарить ею по его раскрасневшемуся лицу. За Федором шел посельский дьячок, который размахивал кадилом и громогласно пел. Легкий дымок курился из кадила, поднимался, расплывался, сворачивался в колечки и растворялся. Еще увидел Василько священника – высокого, дородного, в тяжелом золоченом одеянии, державшего в приподнятой руке литой крест. Поверх христиан – пестрые хоругви, стяги.

– Идут! – пронзительно прокричал кто-то подле него. Мимо пробежали, тяжело громыхая ногами, в сторону хода трое крестьян. Они были простоволосы и так увлечены и взволнованы, что почестей Васильку не оказали, и один из них даже толкнул его. «Погодите, пройдет ход!..» – разозлился Василько.

Он вышел на лестницу и уже почти спустился со стены, как увидел, что навстречу ему поднимается воевода. От тяжести облаченного в брони тела Филиппа, а также от людей, сопровождавших воеводу, лестница сильно прогибалась и громко скрипела. Василько прижался к стене, к которой была прикреплена лестница, освобождая воеводе проход. Филипп молча прошел мимо, Василько уловил только легкое движение воздуха, поколебленного могучим телом воеводы. Вслед за воеводой и его малой дружиной на стену поднимались бояре. Многие из них были в бронях и тяжки собой, но лестница не издавала под ними скрип, а только слегка пошатывалась; и смотрелись бояре мельче, не было у них ни той осанки, ни уверенного спокойствия, которые проглядывались у воеводы. Они прошли мимо Василька, как бы не замечая его, лишь Воробей злорадно ухмыльнулся.

Никто не наказывал Васильку следовать за сильными, но он покорно стал подниматься вслед; сделал несколько шагов и уперся в чью-то спину. Два человеческих потока: один многолюдный и торжественный, другой небольшой, тяжелый и озабоченный – встретились и остановились на среднем мосту стрельни.

Из-за этой заминки Васильку пришлось делать то, что так не хотелось делать. Он тоскливо стоял на лестнице, смотрел в боярские спины и повторял за ними все движения: снял шапку, крестился и кланялся. За его спиной, на лестнице, никого, а на земле кучковались крестьяне и другие осажденные. Наблюдали, как Василько стоит в хвосте, и, видимо, переговаривались, отмечая его плюгавство и худородность.

Василько покраснел, сжался и с ненавистью смотрел на стоявшего впереди боярина в собольей шапке и крытой золотистой парчой шубе.

Наконец наверху зашевелились, кто-то нетерпеливо спросил: «Пошли, что ли?» Заколебались плечи бояр, опять заскрипела лестница – Василько последним поднялся на свое прясло.

Он думал, что Филипп пожелает возглавить крестной ход. Но воевода остался на стене. Это встревожило и озадачило Василька.

Филипп остановился на том же самом месте, где Васильком был заколот Волк, и посматривал на Заречье. Ветер трепал его алую вотолу и теребил бороду; на лице воеводы ни гнева, ни упрека. Одни бояре перешептывались и искоса посматривали на Василька, другие смотрели в ров. Воробей аж на цыпочки встал, казалось, вот-вот он сорвется и полетит со стены вниз головой.

Воевода обернулся и рассеянно посмотрел на обступивших его людей, будто искал кого-то. Василько поспешил спрятаться за спину боярина, на которого он с ненавистью смотрел на лестнице. Боярин сделал шаг в сторону, и здесь Василько обнаружил, что все смотрят в его сторону, а воевода подзывает его своим толстым пальцем. «Что им от меня нужно? На кой ляд сдалась мне эта Москва?» – тоскливо подумал он.

– Нечто не видишь, что тебя воевода зовет? Иди! – прошипел ему на ухо ненавистный боярин. Василько приблизился к Филиппу, встал в двух шагах от воеводы.

– Молви! – сказал Филипп.

«Что молвить-то?» – подумал Василько, растерянно водя головой. Он только раскрыл рот, чтобы сказать первые пришедшие на ум слова, и тут же замер, увидев, что Филипп смотрит на Воробья. Воробей стоял, заложив руки за спину, и выжидающе молчал, как бы давая понять и вольной позой, и своим молчанием, что будет говорить не с поспешной угодливостью, а так, как приучен, или распалялся Воробей, разжигал в душе гнев и ждал, когда тот гнев придаст ему больше решимости. Вот он покраснел, нервно задергал губами – Васильку показалось, что не закрытые шапкой седые волосы боярина вздыбились.

– А ведомо ли тебе, воевода, какие злые дела творит Васька? – вскричал Воробей так сердито, будто не воеводе говорил, а своему обельному холопу. И его тон, более чем слова, напугал Василька. – Не иначе, как татарам доброхотствует! Да он куплен татарами еще прошлым летом! – распалялся Воробей, показывая рукой на грудь Василька. – Посмотри, надежа-воевода, какие пакости содеял в Москве Васька: костры палит великие, помышляя стены поджечь, князю не радеет, стены не укрепляет, а ходит по граду, словно медведь-шатун, да смотрит, где бы меду и пива испить.

Василько хотел перебить Воробья и поведать всем, что боярин – его недруг и потому творит лжу, но от волнения не мог вымолвить и слова. С подергивающихся, непослушных губ срывались только приглушенные неясные звуки, тотчас заглушаемые злобными наветами Воробья. Лишь когда Воробей поведал о поколотом Васильком крестьянине Волке, он выкрикнул:

– Не было этого! Наговоры!

Воробей не дал Васильку более молвить слово:

– Крамолу пресечь надобно, показнить Ваську! А то идет по Москве слух: Васька татарам град передать замыслил, – Воробей перешел на хрип; казалось, его напрягшиеся и резко обозначившиеся на дряблой шее жилы сейчас лопнут и Воробей истечет кровью и задохнется в злобе. Он кашлянул раз-другой, перевел дыхание и уже совсем мирно добавил: – Послушай, надежа-воевода, силу московскую! Мы худого совета не дадим. А если ослушаешься, Бог тебе судья!

«Зачем он хочет погубить меня? Ведь я же не стал убивать его сына», – изумленно думал Василько. И тут, словно для того, чтобы вконец смутить его, бояре дружно принялись поддакивать Воробью:

– Воистину доброхотствует Василько татарам!.. Верно Воробей речет, любы нам его речи!.. Казнить Василька нужно! Пусть другим будет неповадно пьянствовать! Акиндина да Гаврилу за малую вину казни предали, а перед Васькой распинаемся!.. Гуляет да бражничает только!

«За что вы меня так? Чем же я обидел вас?» – спрашивал бояр ошалевший взгляд Василька. Как ему сейчас хотелось услышать утешение, увидеть хоть на одном лице сострадание. Он бы тогда немного успокоился и поведал, какие помыслы правят сейчас Воробьем. Но немилосердны бояре, а молодшие дружинники воеводы равнодушны; и ведь не подумают молодцы, что их вот так же могут очернить без вины; и воевода смотрит исподлобья.

Филипп размышлял, как ему быть. Слова Воробья не были для него новы: через Анания он ведал каждый шаг Василька. Он не знал лишь об убиении Волка, но сейчас не время печаловаться о смерде. Филиппа пугало дружное и настойчивое требование бояр. Он оказался перед выбором, кого предпочесть: либо Василька – пившего, одичавшего, но все же в ратном деле искусного, либо нарочитых бояр – людных, конных и оружных. Подумав немного, он решил, что ныне не тянет Василько против сильных и славных.

– Быть по-вашему, – согласился Филипп. – Сам вижу, что не больно печалуется о граде Василько.

– Нет! – вскричал Василько и с размаху ударил Воробья. Ябедник деревянным кубарем рухнул на мост. Отпрянул побледневший Филипп, негодующий ропот пробежал по пряслу. Василько потянулся к мечу, но здесь что-то тяжелое и громоздкое обрушилось ему на голову.

Враз все поплыло и закружилось: лица бояр, выступающая над мостом стена, затянутое серыми завивающимися облаками небо. Голоса и звуки ожидавшего осаду града слились в назойливое посвистывание в ушах. И сквозь этот свист и разливающуюся по телу тошнотворную слабость Василько ощутил громкие и частые удары сердца. То, что с ним сейчас делали люди, более не занимало Василька. Они заламывали ему руки за спину, перевязывали запястья крепкими путами, волокли со стены на землю, бросили в сани и повезли на Маковицу. Они лишь мешали ему осмысливать и ощущать постепенно овладевшее им состояние тишины и покоя.

Глава 47

После полудня произошло то, чего так опасались осажденные.

На прясле, которое обороняли крестьяне, было малолюдно. Среди немногих находился Карп. Он смотрел за реку. Если там, куда падал его рассеянный взгляд, произошло бы какое-то движение, то Карп не тотчас заметил его. Он пребывал под впечатлением приключившейся между ним и чернецом ссоры. Карп сам затеял ее и никак не мог успокоиться, потому что повздорил с ним именно чернец, которого он кормил во время осадного сидения. Размирье произошло из-за того, что Карп поведал чернецу, будто Василько и впрямь доброхот татарский и потому его нужно непременно показнить.

– Вестимо, продался! – уверенно доказывал Карп. – В осаду садиться не хотел, Волка погубил, заставлял нас без нужды пребывать в тяжких работах…

– Полно нелепицу нести! Ополоумел ты совсем, Карп! – перебил его чернец.

Если бы Карпа попрекнул Дрон или Копыто, то он бы и ухом не повел, но его осадил чернец, которого он считал своим сердечным другом.

– Ты сам пировал с ним, оттого и защищаешь! – вскипел Карп, запамятовав в запале, что он также сидел не один раз за одним столом с Васильком.

Федор покраснел, сжал кулаки и шумно засопел; казалось, еще немного, и он сметет широкой грудью хлипкого Карпа. Карп испугался и принялся совестить чернеца:

– От детей отрывал скудную брашну, дабы насытить твое ненасытное чрево! С женой из-за того сколько бранился!

Федор скрипнул зубами, рыкнул что-то бессвязное и пошел прочь. Карпу стало обидно и одиноко. Чернец был его опорой, мыслился верным защитником, с ним он самого Дрона не боялся, именно через Федора Карп стал своим на Васильковом дворе. Надобен был такой товарищ, особенно в осаде. Теперь же нет с ним чернеца, ушел. Ничего, Карп и без него отсидится. Не впервой… Поклонится кому нужно, найдет, на чье плечо опереться. Хотя бы на Анания… А что, пошепчет с ним наедине, подаст добрый совет, где нужно, льстивое слово молвит, где можно, услугу окажет, глядишь, и подружились. Чернеца же Карп более привечать не будет.

Карп уже мысленно предвкушал свою месть. Сегодня вечером он будет хлебушек ести, пить кисель овсяной, а Федор подле ходить и облизываться. Чтобы сильнее досадить бывшему товарищу, Карп кинет хлеб бродячему псу и посмотрит на чернеца. Чернец тоскливо взглянет на Карпа и уйдет несолоно хлебавши. А коли не уйдет? Если приблизится, помнется с ноги на ногу да попросит прощения? Что тогда? Тогда станет ворчать на чернеца жена, но Карп прикрикнет на нее, затем взглянет в бесстыжие очи Федора и молвит: «Думал, что ты добрый человек, да обознался. Пакостник ты мерзостный, вот ты кто! Иди своей дорогой, пока цел!»

Карп оборотился и посмотрел вниз, внутрь града, разглядывая среди крестьян чернеца. Чернец сидел у костра, свесив голову; печальный вид Федора разжалобил Карпа. «Не буду его гнать, а поделюсь хлебушком», – решил он.

Карп вновь принялся рассеянно разглядывать предградие, русло реки, Заречье. Его внимание постепенно привлекли мчавшиеся снизу реки всадники. «Что это они? Ведь коней загубят!» – удивился он. Всадников было пятеро, и по их обличью острозоркий Карп опознал своих дружинников. Он встревожился и перекрестился.

Несмотря на то что Карп редко хаживал в церковь и делал это не столько ради душевного спасения, сколько повинуясь назойливым уговорам жены, он часто, порой не к месту, упоминал и Господа, и Христа, и Богородицу и крестился. Бога, по его разумению, придумали сильные и славные, чтобы притеснять меньших людей. Он верил в Велеса, в Макошу, ходил тайком к идолам, что стояли в полузабытьи в трех верстах от села, подле лесного озера.

Всадники растянулись более чем на сотню сажень. Передний влетел в пустой, частично порушенный Подол. Он что-то крикнул на ходу и замахал руками. Ветер дул в сторону Кремля, и Карп услышал всадника, который кричал то ли «Спасите!», то ли «Спасайтесь!». У Карпа похолодело внутри живота, он стал растерянно озираться. Как на грех, мост был безлюден, Карп увидел только спины крестьян, входивших с моста в стрельню. Он кинулся к внутренней стене и, не сгибая головы, выкрикнул: «Эй!.. беда, что ли?» Затем тотчас воротился на прежнее место. Кроме волнения его угнетала досада, что именно в его присутствие за городом происходит что-то странное, а он не знает, что делать.

Между тем еще три всадника въехали на Подол. Последний их товарищ отстал. Даже издали Карп заметил, что он сидит в седле нетвердо, все клонится на одну сторону.

Но тут же Карп забыл на время об отставшем всаднике. Он заметил, что из редкого чахлого леса, находившегося на другом, правом берегу Москвы-реки, почти напротив устья Яузы, показались верховые люди. Сначала робко, словно испугавшись той напряженной тишины, которую излучали снега, леса и притаившийся град, из леса выехал один всадник. Он остановил коня у самой кромки реки и осмотрелся. Конь под всадником показался Карпу неказистым и лохматым, сам всадник – приземистым и широкоплечим; и сидел он в седле непривычно вытянув вперед ноги, шапка на его голове была пушистой и плоской.

Карпу показалось, что всадник смотрит на него словно для того, чтобы хорошенько запомнить. Он поспешно пригнулся и спрятался за выступ стены. Сидя на корточках, боком, продвинулся немного вдоль стены, перевел дыхание, осенил себя крестным знамением и только тогда поднялся.

Из редколесья уже выехали другие всадники. Они, будто потешаясь над осторожностью первого всадника, весело, с гиканьем и посвистом, рванули к реке. «Они!» – догадался Карп и почувствовал, как у него перехватило дыхание.

– Татары! Татары! – несколько раз вдохнув полной грудью, вскричал он, не оборачиваясь. Ему показалось, что он крикнул не так громко, чтобы его услышали находившиеся внизу крестьяне. Он хотел вскричать в другой раз, но разворачивающиеся на реке события так увлекли Карпа, что он забыл, для чего поставлен на стену.

Татары бросились наперерез отставшему дружиннику. Они быстро выехали на середину реки, переняв путь воину. Дружинник поворотил к левому берегу, холмистому и поросшему кремлевым лесом. «Резвее, резвее давай, малый!» – мысленно торопил его Карп. Дружинник подъехал к берегу и, видимо, разуверившись, что сможет верхом одолеть крутой подъем, спешился, тотчас упал и мучительно долго не поднимался. А вороги, разъехавшись полукругом, будто волчья стая, приближались к нему.

– Ну что же ты? – не выдержав, крикнул Карп и, топнув ногой, прибавил повелительно: – Вставай же!

Наконец дружинник поднялся и, пошатываясь и прихрамывая, побежал на холм. Он раздвигал грудью сугробы, падал, вставал и вновь карабкался вверх. Татары не погнались за ним. Одни поворотили коней и медленно потянулись по реке в сторону града; другие остались на месте, наблюдая за дружинником. Так сытые волки смотрят с молчаливым сожалением и любопытством на уходящего от погони израненного лося.

Карп облегченно вздохнул. Он почувствовал себя донельзя утомленным, словно только что сам убегал от безжалостных недругов. Дружинник скрылся за первыми, подступившими к вершине холма деревьями; на миг его фигура мелькнула из-за могучих елей и тут же потерялась за густым хвойным частоколом.

Неожиданно отчетливо и ясно Карп услышал непривычно гортанный голос и пронзительный свист. Он посмотрел вниз перед собой и обомлел. Вся поверхность реки была покрыта незнакомым воинством. Татары неслись на мохнатых коньках подле стен Кремля. Число их увеличивалось с такой быстротой, что Карпу показалось, будто сама земля рождает эту причудливую и пеструю конницу.

Поразившись мысли, что у Подола разъезжают татары, а в граде из-за его оплошки о том не знают, Карп на негнувшихся ногах побежал к стрельне. Поднявшись на ее верхний мост, он что есть силы ударил в колокол.

На стенах и башнях Москвы разом рванули другие колокола, которые заверещали звонкой и частой дробью, забились, словно пойманная в сеть рыба. Если их призыв, напугав и смутив, еще не убедил до конца москвичей, что порушилась зыбкая мечта избежать прихода татар, то затем потрясшие воздух глухие и печальные удары большого колокола с колокольни храма Рождества Иоанна Предтечи развеяли у христиан последние сомнения. «Пришли!» Это слово в одно мгновение облетело Кремль. У одних оно вызвало страх и отчаяние, у других – упрямую решимость, а у иных – покорность судьбе.

«Пришли!» – бросив скудную трапезу, побежали на прясла мужи. «Пришли!» – плачущие женки поспешно и нервно гнали напуганных детей в хоромы. «Пришли!» – обмороженный юродивый поднялся с паперти, воздел к небесам руки и завопил:

– За что наказуешь, Господи?

«Пришли!» – воевода Филипп сбежал с крыльца, мысленно кляня себя за то, что приход татар застал его в собственных хоромах, за обедом, что пришли татары тогда, когда еще осталось всего несколько дней, чтобы пригоже подготовиться к осаде.

«Пришли!» – первый татарский гостинец, стрела с чудным наконечником и оперением, воткнулась в крытую дранкой крышу священника Игнатия.

«Пришли!» – юный князь схватился за голову и зашагал по горнице, мучаясь от бессилия, страшась будущего и завидуя сидевшим во Владимире братьям.

«Пришли!» – боярин Воробей схватил трясущимися руками кубышку с кунами, драгоценностями и побежал прятать ее на задний двор.

Глава 48

Василька привезли на чье-то подворье и посадили в клеть. Клеть была пропитана сенным духом, но не душистым и умиротворяющим, а застоявшимся, тронутым гниением. Он зарылся в сено и уснул, а когда проснулся, то подивился резкому пробуждению, будто кто-то внутри него заставил открыть очи.

Он лежал без движения, отмечая давящую тишину, от которой ломило в ушах. Он всматривался в темноту, желая увидеть хотя бы едва заметный лучик света, уловить голоса и другие звуки, но ничего не увидел и не услышал. Пошевелил рукой – руки были свободны, и это показалось ему странным, так как он не помнил, когда развязали стягивавшие запястья путы.

Василько услышал шорох, который постепенно стал все различимее. Должно быть, где-то поблизости резвились мыши. Он позавидовал им, потому что мышам не страшны ни немилосердные бояре, ни воевода, ни даже лютые татары.

Василько припомнил подробности своего пленения – искал среди злобы и брани взгляды, жесты и слова, которые могли бы посеять в нем надежду. На прясле им как бы торговались: Воробей и бояре требовали казни в обмен на послушание, воевода согласился с ними, но живота его лишать не стал. Это обнадеживало. Сейчас Василько находил, что его пленение было мало похоже на пленение обреченного человека. Ведь не сняли с него портищ, даже на цепь не посадили и о татарах не пытали. Его будто бы припрятали на время.

«А что, если утра поджидают? – усомнился он и тут же стал опровергать сомнение: – Зачем им утро? Ныне время немирное, поторапливаться нужно: вот-вот татары нагрянут. – Здесь Василько припомнил, что все казни, которые происходили на его глазах, были непременно утром. – Вот лукавые людишки, пожелали дневными заботами стереть жуткие впечатления от увиденной насильственной смерти и встретить темну ноченьку в душевном покое. Ведь ночь для мужей, особенно чутких, подчас тяжела и без прожитых за день страхов».

Василько вспомнил о том, что еще недавно он был володетелем, его слова боялись, его кормили, ему угождали, а он все капризничал, белый свет был не мил, и казалось, что он самый разнесчастный человек на свете. Но, видно, зло пошутил над ним Господь – уже нет ни села, ни холопов, ни чести и славы. За что такая напасть? Ведь не доброхотствовал он татарам, не желал Москве зла, не обижал ни меньших, ни добрых мужей.

И здесь словно кто-то толкнул его, Василько схватился за голову и испустил протяжный стон. Есть же на нем грех! Есть!.. Но отчего же только он так строго наказан? Ведь другие тоже побивают себе подобных и не принимают мук. Воробей на что лют, а ходит в соболях и всеми возносим.

Вспомнились подробности прошедшей ночи; особенно ясно и больно представилось, как покачивалось на его руках отяжелевшее тело Волка. И как всякий человек, задумавший сделать зло либо уже сотворивший его, желает успокоить свою совесть, так и Василько пытался утешиться. И чем более очерствел человек, тем скорее успокоится.

Василько поначалу каялся вслух: «Ты только прости, Господи! Епитимью приму: новый храм поставлю на селе, сто поклонов каждый день класть буду, пожалую немалый вклад в монастырь по душе Волка. Только не дай пропасть, Господи!»

Затем раскаяние уступило место хладнокровному раздумью. Волк сидел на его земле, и надлежало крестьянину его кормить и почитать. Волк поднял на него руку и был за это наказан. Василько все более убеждался, что нет в его душегубстве большого греха. Ведь бояре не столько упрекали убийством крестьянина, сколько обвиняли в измене. Когда же он вспомнил множество раз слышанную истину: мир так зол и тесен, что прожить жизнь, не сгубив души, невозможно, вконец успокоился и решил более о Волке не вспоминать.

Тяжко жить человеку на белом свете. Всюду зависть, корысть, зло и насилие, а душа мучается, хочется ей преизмечтанного, и гложет тоска по прожитому в один миг детству.

Василько горько пожалел, что в юные лета не знал цену своему детству, все торопил счастливые мгновения. Детство казалось ему сейчас сотканным из бодрящего и ласкающего солнечного света, лишь иногда застилаемого душевным ненастьем. В одно из таких ненастий он впервые открыл себе, что смертен.

То было красным летом, мирным и сытым, с буйными и скорыми грозами, нагретыми лужами на избитых неровных дорогах. Он играл с товарищами на лугу. Один из них упал в скрытую высокой травой и наполненную водой яму. Раздался шум потревоженной поднятой вверх воды и испуганный возглас упавшего отрока. Ему помогли выкарабкаться из ямы. Он стоял, смущенный и пристыженный, мутная вода стекала с волос и лица на темную от влаги сорочку, и ядовито-зеленая тина шапкой висела на его голове. Отрок был так напуган, растерян и смешон, что, глядя на него, все стали смеяться. Смеялся и Василько.

Вдруг он сделался серьезным. Его поразило нашедшее на него откровение: то, что он сейчас видит, слышит и чувствует, все это неважно, а главное же в том, что он смертен. Ему стало не по себе, им овладел такой жуткий непереносимый страх, что он не мог даже заплакать. Хотелось уединиться, чтобы своим крохотным, детским умишком осмыслить и хоть как-то совладать с нестерпимым внутренним жжением. А вокруг текла жизнь: стрекотал в траве кузнечик, высоко в небесах пел жаворонок, шелестела листва на деревьях, громко перекликались рыбаки на реке, и весело подшучивали над упавшим в яму сотоварищи. Но эта жизнь только раздражала Василька, и красное солнышко не тешило, и чистое небо не радовало – все только обостряло скорбное ощущение одиночества и бессилия перед жестоким человеческим бытием. Он заспешил домой, надеясь найти утешение у матери. Но чем ближе подходил к родному подворью, тем яснее понимал, что она не поможет. Оттого ему сделалось еще горше и стало так жалко себя, родных, весь род человеческий, что если бы он мог заплакать, то разрыдался до судорожного всхлипывания и боли в горле. И он понял, что притупить смертный страх и забыть о нем нужно самому. Стал внушать себе, что не такой, как все, а особый, наделенный Господом вечным житьем; затем, чувствуя надуманность и неисполнимость такого утешения, успокоил себя тем, что его смертушка далека и скрыта годами безмятежного счастливого жития.

Василько утешился, но этот новый жуткий страх остался с ним навсегда, только притаился в глубинах трепетной и уязвимой души. И если раньше он боялся боли, то отныне стал еще бояться смерти; стал более пуглив и сторонился тех мест, где умирали люди. Он не мог спокойно пройти мимо оврага, на дне которого нашли однажды безжизненное окровавленное тело приблудного человека. Бежал, зажмуря глаза, мимо двора кожевника Анфера, восьмилетняя дочь которого за несколько дней сгорела от неведомой болезни; чудилось ему, что с тех пор смерть затаилась за тыном Анферова двора и высматривает новую жертву.

С тех пор смерть шла в ногу с Васильком. Он рос, набирался сил, дослужился до свободы, а смерть то опаляла его своим дыханием, когда забирала в свой вечный полон отца и мать, верных товарищей, либо напоминала о себе видом усопших. Время равнодушно и неуклонно катилось своей дорогой, подвергая людей новым испытаниям, притупляя горечь, стирая в памяти лики почивших, их поступки и слова, и уже не один раз Василько мысленно спрашивал себя: «Были ли они вообще, эти люди? Не пригрезились ли мне они в затяжном и беспокойном сне?»

«И мой черед не за горами, – невесело сейчас размышлял Василько. – Хотя и пожил немного, а пора собираться. Если не Филипп да бояре, так татары все едино живота лишат. А жалко. Хотя бы еще одну весну пережить, на траве поваляться и подивиться красе цветущих яблонь. И как я ранее такой лепоты не замечал? Хотя бы до осени дожить! Уж я бы за лето вдоволь погулял, бросил бы село, и – айда бродить по матушке-земле. Вот было бы мне тогда вольно, любо. Но вряд ли до весны дотяну. Да и зачем понапрасну на судьбишку роптать: особо не бедствовал, из мизинных людей выбился в володетели».

Как ни старался Василько убедить себя, что жил неплохо, не мог простить себе одной оплошки. Оплошка эта не столько досаждала окружавшим его людям, сколько вредила ему. «Почему я всегда был душевно одинок? Даже во Владимире редко с кем сближался, был не такой, как все, – размышлял он. – Может, от того, что более мечом и копьем упражнялся, чем копил серебро. Считал, была бы рука тверда, остальное приложится. А может, я был одинок потому, что не тужил, не печалился ни о ком? Поначалу был скрытен и робок, а затем заносчив и зол; и за обидами и тщеславием не видел людей, не любил никого, тратил силу и время на нелепицы. Как не любил, а Янка?»

«Более всего ты любил не Янку, а свои чувства к ней и надежду, что красна девица разгонит твои печали», – отозвался в нем какой-то ехидный голос.

«Неправда! Я ее любил, больше себя любил! Ради Янки был готов село бросить», – не согласился Василько.

«Если любил, то зачем избил нещадно?» – вновь отозвался ехидный голос.

«То было моим ответом на ее предерзкие речи. Осерчал я. Исстари так повелось, что муж побивает свою жену за прегрешения».

«Так то муж».

Василько в сердцах ударил себя по лицу, желая заглушить в себе пересмешника.

Тут же он услышал колокольный звон, частый и тревожный. Василько догадался, что это звонят неспроста, и не испытал беспокойства, а даже легкое удовлетворение тем, что вот его посадили в клеть и получили татар. Вспомнились ненавистные рожи бояр, особо красная надменная харя Воробья. Он представил, как они поспешно несут свои холеные тела на городские стены.

Здесь за стеной клети послышались торопливые шаги. Он услышал скрип открываемой двери и увидел в проеме двери столп света. В клеть вошел отрок, как показалось Васильку, во всем белом, и произнес негромко, но так отчетливо, что Василько услышал и запомнил на всю жизнь каждое его слово:

– Выходи, человече. Князь и воевода прощают тебя.

Василько вышел из клети и оказался на обширном красном дворе. По двору металась дворня, у ворот сидели верхом облаченные в брони дружинники. Все они были высоки, громоздки и грозны. Среди них, выделяясь разве только своей алой вотолой да белой мастью коня, находился воевода. Вид у него был нетерпеливый и озабоченный, будто он желал как можно быстрее выехать со двора, но задерживала досадная нелепица. Он торопливо озирался, словно искал кого-то.

Василька подвели к воеводе. Филипп посмотрел на молодца долгим проникающим взглядом и сказал примирительно:

– Кто старое помянет, тому око вон! Иди же на прясло: татары пришли.

От того, что не столько повелевал Филипп, сколько просил, у Василька пропала обида. Душу невольно тешило осознание, что пришло его времечко и что в ратном деле он заткнет за пояс не только бояр, но и любого осажденного.

Глава 49

Выпущенный из клети Василько не направился к своему пряслу, а почему-то поспешил к ближайшим Боровицким воротам. Он поднялся у ворот на заборала и пошел к Тайницкой не ближайшим путем, а дальним: через Владимирскую, Угловую и Безымянные стрельни.

На пряслах, прилегающих к Владимирской стрельне, было особенно многолюдно. Василько еще издали заметил среди осажденных алую вотолу воеводы. Подле Филиппа толпились сильные града сего. Он хотел спуститься со стены, не желая встречаться с боярами, но, увидев, как на непривычно безлюдный торг, который находился напротив Владимирских ворот, выехали татары, остался на месте. Татары остановили коней подле храма Параскевы Пятницы. Василько вспомнил, что именно у храма он покупал серьги для Янки.

Татар было с десяток. Один из них гордо держал в руке высокое древко, на котором, на самом верху, на концах короткой перекладины, висели конские хвосты. Василько отметил, что татары одеты в длинные и пестрые одеяния, казавшиеся тяжелыми и плотными. На одном из татар поверх одеяния был панцирь, на другом – круглый железный щит, висевший на середине груди. Почти у всех недругов на головах – низкие и островерхие шапки с меховой опушкой. Лишь у двух татар он приметил шеломы с навершием – невысокие, украшенные топорщившимися в стороны пучками конского волоса. Щиты у татар оказались округлыми, видимо, сплетенными из прутьев, обшитыми яркой материей; на щитах, в середине и по окружности, тускло блестели железные бляхи.

«Наши-то щиты покрепче будут», – довольно отметил Василько.

Из середины татар выехал всадник и медленно, настороженно поглядывая на заборала, подъехал к воротам, остановился в саженях тридцати от них, замахал руками и закричал что есть мочи. Ветер относил голос татарина, и Василько не услышал, что он говорил. Ему сделалось потому досадно; он прошел несколько шагов в сторону Владимирской стрельни и остановился рядом с посадским, которому так хотелось рассмотреть получше татар и услышать их, что он высунулся с головой из-под заборал.

Посадский поворотил свое оживленное и обветренное лицо к Васильку и нетерпеливо спросил: «Что он кричит?» Затем, не дождавшись ответа, вновь уставился на татар. Со стен послышались крики и свист. Кто-то из осажденных так зычно и неистово бранился, что Василько смог различить его слова среди общего шума. «Должно быть, татарин предложил сдаться – вот христиане и осерчали», – решил он. Посадский как-то резко и визгливо закричал: «Ату, ату вас, поганых!», засвистел и затопал ногами. Василько поморщился: его раздражал и отвлекал неспокойный сосед.

Он заметил, как в сторону кричавшего татарина полетела со стены стрела. Стрела не задела татарина, и Василько решил, что стрелок или был неискусен, либо только хотел попугать нечестивца. Татарин пригнулся, затем поворотил коня и поскакал к товарищам. Шум на заборалах усилился. Сосед Василька, видимо, не в силах сдержать обуревавших его чувств, опять обратился к нему: «Вишь, не по вкусу пришелся поганому наш гостинец!» Он довольно и заносчиво улыбался, Василько с трудом подавил желание одернуть его. Посадский тут же прокричал в сторону татар бранное слово и еще сильнее затопал ногами. Василько всем телом почувствовал потрясение моста.

Татары, державшиеся кучно, разъехались, давая товарищу место в своем ряду. Один из них, бывший в шеломе, обернулся и что-то прокричал. Из-за храма Параскевы Пятницы выехал приземистый всадник, за которым как-то безвольно и неловко, то прямо, то боком, бежал человек. Руки его были связаны спереди путами, другой конец которых держал выехавший всадник. Одеяние повязанного против воли останавливало на себе недоуменный взгляд: как может он пребывать на ветру, на морозе, на снегу беспокровен, бос и почти наг. На нем была только одна ветхая, порванная на боку сорочка; ветер надувал и пузырил ее, обнажая наготу полоняника и разметывая его слипшиеся русые кудри; лицо казалось одеревеневшим, густо покрытые инеем брови и жидкая борода делали его похожим на необычное сказочное существо.

Гул на стенах стал стихать.

– Кто это? – нетерпеливо спросил посадский.

– Полоняник, – нехотя ответил Василько.

Ему сделалось опять досадно на шумного соседа и захотелось получше рассмотреть полоняника. Он направился в сторону Владимирской стрельни, с каждым мигом убыстряя шаг из-за боязни, что там, на торгу, сейчас случится очень важное, а он его проглядит. Он сейчас подсознательно видел в этом полонянике свое будущее и желал познать его. И душевное состояние, владевшее Васильком, дружно охватило других осажденных. Их возбужденные и нервные голоса стихли. Василько подошел к толпившейся подле воеводы знати и стал робко в стороне от нее, едва протиснувшись к внешнему краю стены около двух облаченных в брони, с личинами на лицах дружинников.

Он увидел, что тот самый татарин, который ранее подъезжал близко к воротам и был обстрелян, опять замахал руками и стал вопить горожанам, чтобы не стреляли. Затем он нехотя и с опаской, словно был понуждаем, подъехал к Владимирской стрельне, остановил коня чуть подальше от того места, откуда ранее кричал. Изо рта его мохнатого, покрытого инеем коня вырывался густой, быстро растворяющийся пар. Василько пристально вгляделся в татарина, который был первым вестником давно пугавшего воинства и потому невольно занимал.

Василько ожидал увидеть непривычный и неприятный облик, но, к своему удивлению, ничего необычного в нем не обнаружил. Его продолговатое лицо с дужкой усов кого-то напоминало. Василько решил, что этот татарин не есть посланник из далеких порождающих ненасытных и жутких ворогов земель, а напоминает ему хорошо знакомых болгар. «Да это – толмач болгарский!» – догадался он и затосковал от того, что татары, задумав положить русскую землю пусту, подготовились изрядно: отобрали среди униженных и полоненных народов и толмачей, и проводников, и, наверное, ратников.

Он понял, что приход татар не есть легкомысленный и стремительный набег ради пожитков; еще теплившаяся в душе призрачная надежда, что вороги убоятся задуманного и поворотят прочь при виде высоких стен, глубоких рвов и крутых валов Москвы, ощутив невозможность прокормить ратников и коней в лесистом холодном и заснеженном краю, осознав необъятность земли, которую они пожелали покорить, оказалась призрачной.

Василько сейчас не только в который раз подумал о близкой погибели, но впервые утвердился в том, что татары сядут на родной земле надолго и прочно.

К толмачу приехал другой татарин, тянувший за собой повязанного полоняника. Лицо недруга показалось таким широким и плоским, что Василько вспомнил полную луну на ночном небе. Очи татарина почти не были заметны, будто вместо них были две широкие и узкие прорези.

Татарин держал себя удручающе свысока, как бы давая понять осажденным, что не только не боится их, но даже презирает за худую и тесную жизнь в лесах, за слабоумие и податливость, а также за нерадивость и малодушие их правителей. Он не обращал внимания на полоняника, горделиво посматривал на стены.

Полоняник же встал чуть в стороне и сзади татарина, съежившись и низко наклонив голову, будто стыдился своей наготы и посрамления. Его лицо и высокая угловатая фигура показались Васильку знакомыми. Он внимательно всмотрелся в него, мучительно напрягая память и пытаясь опознать, как его слух резанул голос Воробья.

– Мирослав! Мирослав! – кричал Воробей так, словно своим криком силился поставить вокруг сына незримую и плотную стену, способную обогреть и защитить его.

На пряслах зашумели. Василько посмотрел туда, откуда раздавался голос Воробья, но не увидел закрытого людьми боярина.

– Мирослав!.. Сын! – еще раз крикнул Воробей. – Да что же это? – недоумевающе и с надрывом добавил он.

Татарин, который держал за путы Мирослава, обнажил саблю и повернулся к полонянику. Мирослав поднял лицо и посмотрел на татарина. Васильку показалось, что Мирослав и татарин смотрели друг на друга нестерпимо долго. Он ощутил себя на месте несчастного, и по его спине пробежал сковывающий озноб. Мирослав поднял вверх связанные руки так, что его локти оказались на уровне лица, а кулаки закрывали голову.

– Сейчас зарубит! – мрачно и уверенно произнес стоявший рядом с Васильком дружинник.

– Мирослав, сын! – уже хрипел неподалеку Воробей.

Татарин привстал в седле и, перевесившись в сторону полоняника, взмахнул саблей. Крики негодования и изумления пронеслись по стене.

– Миро!.. – возопил Воробей и резко осекся.

Дружинник, напророчивший гибель Мирослава, выругался, оттолкнул Василька и со словами: «Я им сейчас, псам!» вскинул лук. В татар роем полетели стрелы. Они уже мчались по торгу прочь от ворот. В круп коня, на котором восседал зарубивший Мирослава татарин, попала стрела. Конь замедлил бег, взбрыкнул. Татарин зло и отчаянно принялся его хлестать, конь, повинясь наказу, вынес седока за храм.

Перед воротами остался лежать зарубленный Мирослав. Оттого что его сорочка почти сливалась со снегом, Василько не сразу разглядел, что он лежит ничком, подогнув ногу и отбросив в сторону руки. Подле его головы и плеча расползалось бурое пятно. Васильку почудилось, что пальцы Мирослава с затухающей частотой скребут потоптанный копытами татарских коней снег.

Глава 50

Пургас после пленения Василька сидел безвылазно в подошвенном мосту Тайницкой стрельни. Он забился в угол, загородился от стороннего взгляда детьми, женками и стариками и все опасался, как бы его тоже не повязали и не увезли неведомо куда.

Ему было стыдно прятаться за слабых и немощных, ловить на себе их вопросительные и любопытные взгляды. Особенно донимали Пургаса чада; чумазые от чадившего в огромном котле огня, закутанные в овчины и повои, они собирались вокруг Пургаса и в упор рассматривали сидевшего на корточках взрослого дядю. Копали пальчиками в носу, облизывали губы, сосали персты, доверчиво улыбались. Самый бойкий и смелый из них, круглощекий, с перепачканным сажей лбом и носом карапуз, спросил: «Зачем сидишь, дядя?» Пургас, густо краснея, сказался больным, а про себя проклинал немилосердную холопью долю, пожелал немедля выбежать из подклета, но никак не мог осилить страх. Только весть о приходе татар сорвала его из немилого убежища.

Он выбежал на воздух и поспешил к лестнице. У лестницы ему пришлось пообождать, когда поднимутся крестьяне. Еще вчера они бы пропустили его, но сегодня, когда Василько то ли сидел взаперти, то ли его вообще лишили головы, никто не мог доподлинно сказать, кем же ныне приходится Пургас. Стал ли мордвин вольным, либо продолжал пребывать в холопах, а может, ищут его люди воеводы, дабы тотчас лишить живота, или оказался Пургас изгоем, и будет его поникший вид вызывать у крестьян сожаление, и ходить тогда Пургасу неприкаянным до тех пор, пока либо татарин голову отрубит, либо найдет он себе нишу на самом дне глубокого житейского моря.

Крестьяне стояли на прясле, выстроившись нестройным колеблющимся рядом, и смотрели на реку; мороз красил багрянцем их сосредоточенные и смурые лица. Вместе с людьми колебались и навершия рогатин, которыми были вооружены многие крестьяне. То тут, то там слышались возбужденные голоса:

– А татарове не тяжки собой и не велики!.. Кричат что-то!.. А что кричат? Где?.. Да во-он, видишь, у Угловой стрельни всадников?.. Они все верхом, пеших нет!.. А что кричат?.. Бес их разберет!.. Уж больно много их!.. Я думал, поболее будет. Не одолеют они нас!.. Не одолеют?.. Протри очи-то, глянь: по реке еще верховые едут!..

И у Воробьева тоже они!.. Может, это великого князя рать?.. Нет, это татары; наши не так в седле сидят!

Пургас, стараясь нечаянно никого не задеть и не толкнуть, прошел чуть ли не на цыпочках к Павше и чернецу. Ему было неловко, потому что крестьяне уже ополчились, а он безоружен, они находились уже который час на стене, а он грелся в стрельне.

Между чернецом и Павшей затесался Карп. Он никак не мог забыть, что одним из первых в граде увидел татар, и испытывал нестерпимое желание рассказать, как вовремя опознал нечестивцев и ударил в колокол.

– А я не ведаю, что и делать: то ли в колокола бить, то ли за татарами посматривать. Кругом никого, все с прясла походили, – молвил он увлеченно. Его оживленный взгляд передавал то, о чем умалчивал язык: «Вы меня за нелепого почитали, я вот каков: татар не испугался».

Чернецу и Павше торопливо-сбивчивые излияния Карпа стали надоедать. Чернец повернулся к Карпу боком и безотрывно смотрел на реку; Павша вежливости ради часто кивал головой, но то и дело бросал нетерпеливый взгляд в сторону стрельни, словно поджидал кого-то. Он первым увидел Пургаса и молвил ему с приветливой улыбкой:

– Я сбился с ног, разыскивая тебя. Куда ты подевался?

Пургас только удрученно махнул рукой; рассказывать, как отсиживался в стрельне, не хотелось. Ему стало сейчас хорошо от того, что он вновь оказался среди своих, что Павша радушно приветил его, что чернец по-дружески похлопал по плечу и, посторонившись, освободил ему место, а Карп, оттирая в сторону Павшу, все норовил поведать, как пришли татары. Подошел непривычно дородный и грозный от броней и шелома Ананий.

– Слышь, Пургас! – взволнованно обратился он. – Видано ли дело, в такой час прясло без воеводы оставить? Василька-то увезли! Как же быть? – Он беспомощно развел руками. – Что делать, коли они, – Ананий кивнул на реку, – полезут на стены?

Клок русых волос Анания выбился из-под шлема – это, вместе со звонким голосом, а также румянцем на щеках, неприкрытым волнением, согнало с Анания навеянный броней налет твердости и силы.

В Тайницкой стрельне ударили в бубны.

– Что это они в бубны забили? – Ананий метнул настороженный взгляд в сторону стрельни. – Уж не случилось ли худого? – спросил он Пургаса и, не дожидаясь ответа, побежал к стрельне. За ним понеслось поскрипывание поколебленного его тяжестью моста.

Пургас тоже хотел ринуться вслед, но, вспомнив, что ныне он уже не ключник, остался на месте. Внизу же резвились татары, скакали толпами по реке, свистели, рассекали воздух саблями, что-то кричали по-своему. Некоторые подъезжали ко рву и махали руками. Мол, зачем затворились? Идите к нам. Пургас выделил из всех татар, как показалось ему, самого удалого: статного и грудастого, сидевшего в седле прямо и будто сросшегося со своим вороным конем. Он более других подъезжал ко рву, выкрикивал что-то низким гортанным голосом и даже кулаком грозил. Пургасу показалось, что этот татарин кричал и угрожал именно ему, он смутился и сделал шаг назад от выступа стены. Чернец также приметил статного татарина:

– Видал, какой прыткий! Вот бы сейчас стрельнуть его!

– Может, стрельнешь? – обратился к Пургасу Павша. – Твои лук и стрелы здесь. – Он показал себе под ноги.

У ног Павши увидел Пургас свой лук и колчан со стрелами. Он щелкнул языком и зажмурился от предвкушения возможности сделать привычные, полюбившиеся движения. Но стрелять не стал. Не мог преступить пока сохраняемое и татарами, и осажденными мнимое безратие. Еще тлела не только у Пургаса, но и у многих москвичей надежда, что, если не задирать татар, они образумятся, спросят себя: «Зачем же мы так далеко зашли?» и повернут морды коней.

– А одеты легко, мало на ком брони. Ты бы стрельнул вон в того татарина, что грозился нам! – Карп слегка подтолкнул Пургаса. Пургас сделал рукой несогласный жест.

– Ну, как знаешь, – вздохнул Карп и с досадой молвил: – Нелепо все как-то у нас выходит: татары под стенами, а внизу только-только костры запалили. Пойдут они на приступ, поплачемся! Эх, нет Василька! Он бы не дал поганым разгуливать подле рва.

– Где он сейчас? – тоскливо рек Павша.

Чернец недобро покосился на Карпа. Карп немого укора не выдержал: потупил взгляд, надул щеки и затем разом выпалил:

– Любо мне, Федор, что ты сторону Василька держишь! Был бы здесь Василько, легче нам дышалось!

Между тем татар все прибывало. Они бежали верхом к граду по реке и со стороны Заречья многими неиссякаемыми потоками. Эти буйные потоки, наткнувшись о Кремль, замедляли ход, раздваивались, охватывали город и, обойдя его, расползались вширь и оседали. От множества коней, людей, животины, повозок у христиан рябило в очах; девственные снега, мнившиеся такими вечными, в мгновение ока были истоптаны, подавлены и превращены в грязно-серое месиво. Даже леса, что могучей заставой стояли перед Москвой, будто попятились, сделались меньше и реже. Воронье, племя непоседливое, крикливое и назойливое, и то притихло, попряталось.

По мере того как число татар увеличивалось, усиливался шум, производимый ими; он нависал над городом, превращался в монотонный непрерывный гул, который ложился на стены, заставляя ратников переходить на крик, затем сползал вниз и незримо струился по узким коротким улочкам на Маковицу, забирался в хоромишки, залетел в храм, забивая пение и плач молящихся христиан.

А на плоском Заречье, как грибы, вырастали шатры, приземистые и округлые внизу, вспыхивали костры, обозначавшиеся поначалу легкой трепетной дымкой, затем робким желтым свечением, переходившим в красные трепещущие языки.

– А это что за чудища? – изумился Карп, показывая на мерно и широко шагавших по реке косматых животных с длинными узкими ногами, двумя вялыми горбами на спине и небольшой головой, посаженный на круто изогнутую шею.

– То верблюды, – уверенно пояснил Пургас. – Я их у болгар видел. Говорят, в тех горбах верблюды припасают воду и естьбу и потому могут не пить и не есть седьмицу и даже поболее того.

– Ишь, твари какие; до нас дошли в целости, не околели, – задумчиво молвил Карп, скребя затылок.

– Будто наши идут? Зрите туда! – воскликнул Павша, показывая рукой на противоположный берег реки, но не прямо перед собой, а правее.

Пургас увидел скорбную людскую толпу. Как-то безвольно, по-животному покорно, она шла со стороны Воробьева густой колышущейся серой лентой по низменному сугробистому берегу Москвы-реки. Люди в ней были в одних сорочках, беспокровны и босы. Пургас даже содрогнулся от осознания, что в нескольких сотнях саженей от него брели раздетые люди и ветер раздувал их отвердевшие тонкие одеяния и схваченные инеем волосы; с прясла было заметно, что они жались друг к другу, норовили спрятаться в середине толпы, чтобы от студеных ветров загородиться, избежать побоев конной стражи, которая редким ожерельем опоясала несчастных.

– Так это же наш полон! – во всю прыть закричал Карп.

Чернец, обративши на Пургаса застывшее гневное лицо, прокричал:

– А ты их жалеешь!

Павша стал креститься и шептать молитву.

– Сейчас начнется замятия! – с надрывом сказал чернец и накаркал.

Над головами крестьян промелькнула стрела, затем еще одна, потом еще и еще. Пургас заробел и пригнул голову.

– Кажись, попали! – возбужденно сказал Карп.

– В кого? – спросил Павша, который с головой спрятался за выступ стены.

– Да, во-он, у Угловой понесли кого-то, – пояснил Карп, который не сторонился стрел, а напротив, стал во время обстрела еще оживленнее. Он вел сейчас себя так, как ведет себя несмышленый отрок, каким-то образом попавший на жестокую мужскую потеху, увлеченный необычным зрелищем и не понимавший его жестокости. Даже осторожность и боязливость товарищей не озадачили Карпа, он и не думал хорониться от стрел и рассказывал увиденное:

– И в нас метают!.. Смотри, Павша, стрела прямо под нами в стену попала!.. Другая стрела в город полетела!.. Неужто сейчас пойдут на приступ!

– Они сюда не пировать явились! – упавшим голосом молвил Павша.

– Не должны, – засомневался чернец. – Им переметы, самострелы надобно изготовить. На это время требуется.

«Карп не боится, а я…» – досадовал на себя Пургас. Он, решив не сторониться стрел, выпрямился и только сейчас отчетливо разглядел, как носившиеся вдоль реки татары стреляли на ходу в сторону настороженно притихшего града.

– Да я их сейчас камнем, сыроядцев! – решительно сказал Карп.

– Куда?.. Далече больно, не достать, – отговаривал его чернец.

Павша нервно тряс руку Пургаса и кричал:

– Что ты стоишь, как истукан? Стреляй же, стреляй!

Он отпустил руку Пургаса, взял лежавшие у ног лук и колчан со стрелами и передал их Пургасу.

– Стреляй! – гневался чернец.

– Стреляй! – вторил ему Карп.

– Стреляй!.. Стреляй!.. Стреляй! – слышалось Пургасу отовсюду. Ему показалось, что все крестьяне оборотились в его сторону и раздраженно, нетерпеливо выкрикивают это слово. Он растерялся и особенно остро почувствовал отсутствие Василька, который враз бы развеял у него всякие сомнения.

Первый раз стрельнул Пургас второпях, поэтому даже за полетом стрелы смотреть не стал, знал – промахнулся. Вторая стрела помрачила белый свет и потонула в снегах. Третья же – сорвалась и, завертевшись, будто пьяная женка, упала в ров.

– Ты что, белены объелся? – упрекнул Карп и тут же принялся поучать. – Ты не дергай тетиву, не замай!

Пургас, затаив дыхание, целился – рука, которой он натягивал тетиву, стала уставать, и заслезились глаза. Татары, как назло, не стояли на месте, но носились на конях взад и вперед, и Пургас терялся от множества подвижных целей. Он все ждал мгновения, когда кто-нибудь из врагов замедлит ход коня, выделится из одноликой сросшейся с лошадьми массы.

Он заметил того самого статного татарина, чье удальство и ловкость удивили ранее его и товарищей. Татарин более не бранился на москвичей, но ближе других подъезжал ко рву. Взгляд Пургаса уловил ранее не замеченные подробности одеяния статного татарина: лисьи хвосты, притороченные по бокам плоского шлема, длинный, ниже колен, стеганый халат, на котором на груди и спине тускло мерцали железные круги. Вот татарин замедлил ход коня, он даже приостановился, чтобы прицелиться… Пургас оттянул тетиву… Он не сразу почувствовал тот миг, когда онемевшие пальцы отпустили тугую режущую нить; услышал знакомый нарастающий посвист стрелы и понял, что так свистела не его стрела, а татарская. Она глухо и сердито воткнулась в стену против его живота, и привлеченный ею Пургас потерял из вида статного татарина.

– Упал, окаянный! Упал! – возбужденно закричал Карп.

Пургас недоуменно посмотрел на Карпа. Карп бил себя по бедрам и срамно ругал татар. Дружное оживление прокатилось по пряслу – многие крестьяне улыбались и показывали рукой на реку. Помолодевший чернец, одобрительно похлопав по спине Пургаса широкой и тяжелой ладонью, пробасил:

– Знай наших!

– Погодите, еще не то будет! – грозился Павша и показывал татарам кулак.

Пургас посмотрел туда, где еще мгновение назад восседал на коне статный татарин, и поразился, потому что на том месте собрались более двух десятков всадников. Одни татары часто и спешно метали стрелы в осажденных, другие образовали вокруг статного круг и, не спешиваясь, что-то делали. В середине круга Пургас опознал статного. Шлем слетел с понурой головы татарина, обнажив гладко зачесанные назад и вплетенные в две куцые косички рыжеватые волосы.

Пургас понял, что татарин уязвлен и окружившие всадники не дают ему упасть с коня. Он успокоился и испытал знакомый нетерпеливый зуд. Он уже без понуканий принялся расстреливать врагов; за полетами своих стрел не следил, пораженных татар не подсчитывал. Его не пугали злые татарские гостинцы, он не замечал, как попятились и согнулись крестьяне, спасаясь от роя стрел. Лишь услышав властный окрик: «Прочь со стены! Все прочь со стены!», он опомнился. Голос был донельзя знакомый. Пургас решил более не стрелять, но в колчане осталась еще одна стрела.

«Негоже стрелу оставлять», – подумал он и нагнулся, чтобы взять стрелу из колчана, но здесь кто-то сильно толкнул его на мост. Падая, Пургас успел заметить нависшего над ним Василька.

Глава 51

Наконец долгожданная ночь опустилась на Москву. Сначала сумерки, крадучись, полонили край неба, затем они, все густея и темнея, поползли по небосводу, пожирая мутно-серую даль.

Василько стоял на стене и смотрел вниз, в сторону Заречья, на бесчисленное множество полыхавших огней. Огни простирались до самого окоема, и это было чудно, потому что еще утром за рекой отдыхала земля, скрытая белой девственной пеленой, и никто и ничто, казалось, было не в состоянии порушить ее безмятежный покой. Мнилось, что вечны эти снега, вечны беспредельная пустыня и родное сонное полузабытье. Но прошел день, и словно по воле злого кудесника все изменилось: снежная пустыня порушена, и царствуют чужие, не смущаясь того, что впервые ступили на эту землю и эти снега, не страшась своих негожих помыслов, не пугаясь возмездия.

А возмездие придет. Оно уже зарождается в недрах попранной земли и непременно коснется своей карающей десницей сеющих зло. Уже печать ее лежит на каждом всаднике многоликого воинства, и посмехается оно, наблюдая, как веселятся ничтожные покорители Вселенной от предвкушения обладать тем, что не вскормлено, не сотворено, не выращено и не пережито. И видит оно мщение и скорое, и неторопливое, которое будет во сто крат горше сотворенного лиха, ибо коснется не только лиходеев и душегубов, но даже их поколений. Разбросает оно те поколения по белу свету, раздерет по частям, оставит в рабстве и дикости на сотни и сотни лет.

Василько, словно в наказание себе за дармовое питие на Федоровом дворе и убийство Волка, не покидал прясла. Даже множество вражеских стрел и все более крепчавший к вечеру мороз не сломили его терпения. Он будто бы был заговорен – стрелы летели в него, но в последний миг отворачивали в сторону. Так казалось крестьянам. Только однажды стрела скользнула по кольчуге и упала на мост. Василько лишь повел плечами и поправил шлем. Он почему-то думал, что с ним сегодня не случится худого.

Гораздо больше, чем татарские стрелы, Васильку досаждали невеселые раздумья. Они были навеяны числом татарской рати, обложившей Кремль. Созерцая раскинувшийся внизу вражеский стан, Василько пришел к убеждению, что при правильной осаде осажденным вряд ли более седмицы продержаться. Еще во Владимире он узнал от болгарских беженцев многие татарские хитрости, слышал от них немало слов об их бесчисленной силе и, как ему думалось, представлял ее. Но такого многолюдного сборища увидеть не ожидал. Это была не рать, это был народ, тронутый железной волей со своего места. Потому жалость сдавила сердце Василька, не только к себе, но и к крестьянам, москвичам, и ко всем добрым христианам.

Что же ты за такое странное существо, человече? Зачем не желаешь жить своим трудом? Почему все думаешь добыть свое счастье за счет себе подобных? Ведь только малое возьмешь, а большее погубишь; и зло сотворишь, и через то зло много горя принесешь другим и себе навредишь: детям, внукам, правнукам твоим придется твои грехи кровью и горем смывать. Отчего ты так немощен разумом? Отчего не думаешь о будущем и не смущает тебя загадочная вечная пустота времени?

И несчастен ты, человече! Все радуешься деяниям рук своих, смотришь с надеждой в будущее, но не разумеешь, как легко может быть порушено другими твое благополучие.

Крестьяне еще перед первым снегом тешили себя грядущей спорой весной, молили о теплом красном лете, о спелой ржи на полях, а тут навалили татары… Наверное, надеются они на своего господина, думают, что уж Василько-то знает, как отсидеться от татар. А может, не надеются, поняли – обречены, и пойдут гулять у Тайницкой страх и отчаяние.

Все же правильно Василько решил согнать крестьян с прясла. Татары на приступ не пошли, только стреляли. Его сермяжная и лапотная рать почти вся уцелела. А подле Угловой стрельни стена была черна от посадских людей, и Василько видел, как метались и гибли они от стрел. Он уже собирался уведомить Ратшу, который сидел воеводой на Угловой стрельне, чтобы тот согнал с прясла москвичей, но не уведомил, вспомнив, как днем был обвинен в крамоле, и поостерегся накликать на себя другую беду.

Да и сам как ни уберегал крестьян, а все же понес потерю. Татары поразили троих: двух мужей изранили легко еще до прихода Василька на прясло, а молодую женку убили шальной стрелой, которая влетела в бойницу нижнего подошвенного моста стрельни. Теперь лежит убиенная на снегу, подле сторожевой избы, рогожей прикрытая, а подле нее тужит, сидя на коленях, старая мать. И хотя Пургас хвастался, что нанес татарам немалую язву, и еще, кроме Пургаса, иные крестьяне постреливали (среди них есть и такие, которые издалека белке в око стрелой попадают), все же потеря Василька была более тяжелой, чем татарский урон. Ведь, по разуменью Василька, на каждого крестьянина выходили сотни и сотни привычных к ратному делу ворогов. Нужно было сотворить степнякам пакость, одержать над ними хоть малую победу, чтобы не давил на душу невыносимый груз бессилия и обреченности.

А внизу, на реке и ближе ко рву, шла великая работа: невидимые во тьме люди стучали, тесали, били; гортанные подгоняющие крики перемешивались со многим тихим и боязливым говором. Васильку показалось, что не только земля покорно изменила облик под натиском пришельцев, но даже воздух уступил неприятелю. Вместо морозной ядреной свежести и едва уловимого запаха хвои он чувствовал горьковатый привкус от чадивших огней и сладковатый, с кислинкой, чуждый степной дух.

Василько подумал, отчего христиане были так непростительно легкомысленны к тем знамениям, которые стали посещать их в последнее время? То аж целую седмицу ярко светила на ночном небе хвостатая звезда; то встала на земле лютая засуха и горели леса, болота, и сотворилась мгла, и птицы падали на лету мертвыми; то наваливался мор, который был так свиреп, что иные города делались пустыми; то беспрерывно шли дожди и жито гнило на корню; то рыбаки вытащили из воды страшного и неведомого урода; то изыдет из реки огромный змей и давай пожирать людей и животину. Все это происходило на веку Василька с пугающей частотой и удивительным постоянством, будто там, на небеси, упрямо предупреждали христиан о скором всеобщем несчастии и призывали образумиться, поостеречься да подумать о себе крепко-накрепко. И сейчас Василько изумлялся, как же это он ранее не связал Божьи предостережения с ожидаемым татарским нашествием.

«Хотя и сказывают на Маковице попы, что Господь наказал христиан за грехи татарами, а все же не так уж он грозен. Ведь не одно лето хотел своими знамениями показать людям, как нелепо и неправедно они живут. И только видя многие грехи тяжкие, досадуя на человеческое неисправление и слабоумие, порешил-таки покарать Русскую землю», – думал Василько.

Это открытие так потрясло его, что захотелось поделиться им с чернецом. Он осмотрелся, пытаясь увидеть Федора среди редкой цепочки крестьян, стерегших прясло, и не приметил его плотной фигуры и островерхого клобука. Видно, в стрельне сидит или греется внизу, у костра.

Сегодня чернец удивил Василька. Он погнал Федора в стрельню и наказал стрелять оттуда. Федор взмолился, забормотал об обете, который дал Господу после своего чудесного спасения, и сказал, что лучше будет поднимать каменья на прясло. Весь день носил чернец каменья, стрелам не кланялся, на татар косо поглядывал и что-то бубнил про себя. За время осадного сидения чернец как-то отдалился от Василька, который на него крепко надеялся. И что удивляло: Федор и не пытался выказать ратного умения. «Лжу творил, – мыслил сейчас Василько, – и о том, что володетелем был, и о Калке, и о видении своем, и Бориса да Глеба тоже приплел. Откуда на моем подворье святым быть? Верно про него Дрон молвит…»

Василько помрачнел. Оживление, навеянное размышлениями, сменилось гнетущими мыслями о будущем дне и беспокойством о том, все ли им сделано, чтобы не пустить татарина на прясло. То, что он уберег крестьян от стрел, было пригоже, и то, что он разбил свой мизинный полк на половинки, дабы одна стерегла прясло, а другая – отдыхала и чтобы переменялись они, – было тоже хорошо. Остальное же мнилось худым. Удручало, что на прясле не было заборал, погорели они красным летом. И стояла на мосту Василькова рать, стрелами посыпаемая, ветром обдуваемая, снегом заметаемая. Сделали наспех неширокий замет, который прикрепили над внешним краем стены, будто немного полегчало на душе Василька. Если ранее у крестьян грудь была открыта татарским стрелам, то сейчас лишь плечи и голова. Но все же мучило ощущение ненадежности его прясла, и потому он чувствовал себя виноватым перед москвичами и крестьянами. Ведь если бы не бегал по улочкам московским, не сидел на хмельном подворье Федора, то наверняка попригоже подготовил прясло к приступу.

Да и припозднились в осаду сесть. Первую кремлевскую ноченьку не о татарах думали, а о том, куда бы голову приложить; затем пока у Тайницкой разместились, пока разобрались, что к чему, день прошел. А на следующий день крестный ход учинили… И Филипп, воевода собачий, не преминул напакостить. «Тому Филиппу не воеводствовать, а малых чад нянчить, – раздраженно подумал Василько. – Говорил же ему: надо жечь посад. Заупрямился, упрекать стал, что так Кремль спалить можно. Теперь татары смотрят на посад и веселятся, как же, из клетей, хором и тынов сколько переметов да самострелов сделать можно».

Василько с тоской посмотрел на Подол. Подворья Подола, вызывавшие еще вчера пресветлые воспоминания и содрогание душевное, теперь настораживали застывшей, угрюмой пустотой. Они будто пообиделись за то, что их побросали, и мстительно помышляли сейчас, как бы передаться пришельцам и сотворить зло бывшим хозяевам.

Даже вид родного гнезда, которое, скрытое церквушкой, едва просматривалось, не вызывало у Василька никаких чувств, кроме мысли, что так и не нашел время, чтобы повидать родных. И они тоже не пожелали встретиться с ним. Верно, до них дошла весть о его посрамлении, и они, застыдившись, решили навеки забыть о нем.

Глава 52

Василько услышал, что к нему обратился Ананий. Он разгневался, потому что отрок подошел незаметно и оторвал от глубокого раздумья, потому что был человеком Филиппа и наверняка следил за ним.

– Что тебе надобно? – спросил он так громко и грубо, что стоявшие на прясле крестьяне оборотились в его сторону.

Ананий пошатнулся. Его лицо было почти не видно в темноте, но по тому, как оно застыло, как невнятно и сбивчиво заговорил отрок, Василько понял, что напугал. Ему стало неловко и жалко Анания.

– Говори громче, не слышно! – доброжелательно сказал он, показывая руками на уши и кивая головой в сторону реки.

– Внизу… шатание учинилось! Крестьяне творят негожие речи, – взволнованно поведал Ананий.

«Только мне этого не хватало. И здесь учудили, крамольники. Это Дрон да поп воду мутят», – затосковал Василько.

Он наказал Ананию быть неотлучно на прясле. Напоследок слегка ударил по шлему Анания, давая понять отроку, что не гневается на него и скоро утихомирит крестьян.

Размышляя о причине волнения своих людей, Василько находил, что оно могло произойти от холодного и тесного сидения. После прихода татар, когда сидеть в подошвенном мосту стрельни было никак не можно (именно там была поражена стрелой женка), старики, чада и женки набились в сторожевую избу и мучились в ней от тесноты, духоты и дымной горечи. Василько краем уха слышал, что уже заболели малые чада.

Едва он сошел с лестницы, как заметил направлявшуюся в его сторону толпу крестьян. Впереди размашистым шагом шел Дрон, за ним едва поспевал, семеня, Карп. В середине толпы Василько приметил клобук чернеца.

– Господине! Господине! – оповестил крестьян Карп, увидев Василька. Крестьяне остановились. Оказавшийся впереди толпы Карп поспешно забежал за спину Дрона.

– Зачем бродите скопом без нужды? Али думаете, что завтра татарин даст вам бездельничать? – упрекнул Василько. Он умышленно первым заговорил, чтобы огорошить крестьян. Пока они будут оправдываться, запал-то у них поиссякнет.

– Как здесь сомкнешь очи, когда старики, жены и дети наши в нужде пребывают. Ты бы, господине, помыслил о сиротах своих! – рассудительно молвил Дрон.

Васильку было по душе, что в голосе старосты не было злобы и обиды, что не требовал Дрон, а просил. Он задумчиво наклонил голову и обратился в слух, показывая, что разделяет печали крестьян, которые, как стрелы, сыпались на него с трех сторон:

– Совсем измаялись!.. Да что нам татары, коли наши чада терпят такие муки!.. Уже женку расстреляли!.. Лепшие и сильные попрятались по своим подворьям и греются у печи!.. Смилуйся, господине, пожалей сирот своих горемычных!.. Вон, двор купца Тарокана совсем пуст!..

Среди голосов крестьян все настойчивей прорывались выкрики женок. Если в словах мужей еще слышалось почтение, то женки говорили дерзко и требовательно. Как водится, подскочила Аглая и пошла так причитать и голосить, что даже заглушила шум татарского стана.

– Сани наши у ворот без догляда стоят – уже покражи были, а у Копыты коня свели! – не преминул сообщить Дрон.

– Вчера… после прихода татар, – сокрушенно пояснил невесть откуда выскочивший перед Васильком Копыто.

Василько кинул продолжительный взгляд на подворье Тарокана. Мрачные мысли лезли в голову: «Тронешь купца – Филипп тотчас голову снесет».

Он посмотрел туда, где между сторожевой избой и городской стеной лежала застреленная молодица. Зарево костра красило ее вытянутое, наполовину покрытое рогожей тело. Василька удивило, что женка лежала в одной сорочке, и неприятно поразило, как пугающе назойливо смотрелись ее оголенные, чуть раздвинутые ступни. Старая мать уже не причитала над дочерью, не бросалась с распростертыми руками ей на грудь, а сидела, сгорбившись, так неестественно неподвижно, что казалось, она за тяжкой кручиной не заметила, как замерзла.

– Как бы не быть беде: осерчали крестьяне, – пробубнил над ухом Дрон.

– От стужи и тесноты вконец притомились! – голосила Аглая.

– Пожалей христиан, измаялись они, – услышал Василько голос чернеца. Его просьба развеяла последние сомнения.

– Пошли! – решительно сказал Василько.

Вот он, наглухо огороженный двор Тарокана. Крепок и высок его тын, заперты ворота. По тому, как намело подле них сугробов, видно: давно не открывали их массивные створы. Осада не для всех злая мачеха – кто нужду терпит, видит горе, грудь татарским стрелам подставляет, а кто притих за дубовым частоколом и дрожит, забившись в дальний угол теплой горницы, жрет и пьет без меры, дабы не обезуметь от страха, а затем, осатаневший от такого сидения, опухший и опротивевший сам себе до ненависти, укладывается почивать на мягкие постели.

Двор купца Тарокана Василько приметил, как только в осаду сели, и повелел Пургасу кланяться купцу, просить приюта на время сидения для немощных и малых крестьян. Только Пургаса на двор не впустили, а величали брехом, собаками пугали. Василько, услышав от холопа, какую честь ему оказали люди Тарокана, ничего не сказал. Не до того молодцу было.

Тогда он еще побаивался богатого Тарокана, который даже князьям серебро в рост давал; теперь тоже побаивается, но после прихода татар, дружного ропота крестьян намерен поквитаться за унижение. Ведь с крестьянами ему стену держать, посылать их под стрелы.

Нужно было брать подворье Тарокана приступом. Василько зло стукнул кулаком в ворота и разудало крикнул:

– Навались, ребята! Вышибай начисто ворота!

Он отошел в сторону и не столько наблюдал за тем, как торопливо крестьяне бьют толстым бревном туда, где соприкасались собранные из широких и тяжелых досок полотнища, сколько посматривал на икону, висевшую под двускатной крышей ворот. В темноте едва различал на ней образ Спасителя, державшего в одной руке раскрытую книгу – поднятый палец другой руки как бы угрожал Васильку. Странное дело, но эта застывшая опушенная внизу снежком икона не вызывала сейчас у Василька предчувствия скорой божественной кары.

Створы ворот подались вовнутрь и с треском распахнулись. Во двор пугающе упрямо и молчаливо побежали крестьяне. Он показался безлюдным, в глубине его темнели высокие хоромы с резным крыльцом…

Двор и хоромы Тарокана были взяты крестьянами легко и быстро. Долго искали купца. Уже было отчаялись его найти, как один отрок, первенец Павши, обнаружил в погребе тайный лаз. Он убоялся лезть в него в одиночку и позвал отца и Пургаса. Втроем они проверили лаз и нашли в нем Тарокана, да не одного, а с какой-то молодицей. Из дворовых купца никто не оказал сопротивления. Одно удручало Василька: поднялся шум велик, всполошились осажденные, к Тайницкой набежали посадские, которые стерегли Угловую стрельню.

Татар подле Тайницкой посадские не встретили, зато обнаружили раскрытые настежь ворота подворья Тарокана и устремились к богатым хоромам, кто любопытства ради, а кто – почуяв легкую наживу. Крестьяне, считавшие двор купца своей добычей, набросились на посадских. Вспыхнула злая перебранка. Василько вместе с чернецом, Пургасом, Дроном и Павшей едва смогли успокоить людей. Незваных гостей выбили за ворота, и крестьяне почувствовали себя хозяевами на красном и богатом подворье. Они радовались как чада, все ходили ватагами по натопленным горницам и светлицам и дивились, видя многие богатства, красоту и чистоту.

Василько же познал срам. Он стоял на крыльце, подле которого двое крестьян слушали Карпа.

– А в горницах лари стоят позолоченные, а стены-то как чудно расписаны, а косящатые окна разноцветной слюдой забраны, и светильники позолочены! – взахлеб восторженно рассказывал Карп.

– Так уж и позолочены? Да неужто эти хоромы богаче, чем у нашего господина? – спросили крестьяне Карпа.

Карп презрительно фыркнул:

– Нашли с чем сравнить! Да как мерин ратайный от боевого коня разнится, так и хоромы Василька от терема Тарокана! Вы сами о том узнаете. Чего встали? Путь в терем никому не заказан.

– Боязно, – тихо вымолвил один из крестьян.

Василько поспешил незаметно удалиться в хоромы. Его терзали обида и досада: «Ведь для них же старался, а Карп еще насмехается. Ведь мог же я приукрасить свои хоромишки».

В хоромах властвовал Дрон. Он собирал праздно гуляющих по горницам крестьян и наказывал им готовить покои к прожительству детей, женок и стариков. Мимо Василька то проносили лавки из одной горницу в другую, то протащили угловатый дубовый стол, то прошел Копыто, прижав к груди меховое одеяло. Со стороны входной лестницы слышался повелительный голос Дрона:

– В эту палату поместим матерей с малыми чадами, здесь потеплее им будет.

Василько хмурился. Пугала неминуемая расправа за самоуправство. Раздражало, что крестьяне не привечают его, как надобно, и Дрон в его присутствии по-хозяйски распоряжается в горницах. Он ощущал себя лишним среди этого дивного богатства. Чтобы крестьяне образумились и поняли, что и в этих хоромах он остается для них господином, Василько решил погнать их на прясло.

Он увидел Пургаса. Холоп шел навстречу и мечтательно улыбался. Заметив господина, поспешно согнал улыбку, на его лице обозначился испуг, словно то, о чем он только что думал, касалось Василька.

– Скажи Дрону, чтобы шел с крестьянами на стену! Да гони женок и стариков из сторожевой избы в терем! – наказал Василько, подивившись беспричинному испугу холопа.

Едва Пургас удалился, как Василька окликнули. Он повернулся на зов. Перед ним стоял Савва.

– Савва! – изумился Василько, поймав себя на мысли, что не испытывает радости от встречи с родственником, а только сковывающую неловкость.

– Я тебя по всему граду ищу, – сообщил Савва.

– Я… вот, здесь… – запинаясь, сказал Василько. Он заметил, что Савва со времени их последней встречи постарел, стал суше и будто ниже ростом. – Пойдем, посидим; давно не виделись, – предложил Василько, чтобы не быть на виду крестьян.

Они сели на скамью, в затемненном углу горницы.

– Так ты, оказывается, совсем неподалеку от меня… – оживленно повел беседу Савва. – Я ведь с нашими у Наугольной…

Было заметно, что Савва волнуется. Он то и дело клал ладонь на колено Василька и тут же убирал ее.

– Я про тебя еще вчера услышал. Все жду, пожду, когда ты дашь о себе весточку, – продолжил он.

Василько виновато улыбнулся. Он хотел сослаться на занятость, но, решив, что оправдание будет неловким, промолчал.

– А у нас знаешь, беда какая? – дрогнувшим голосом спросил Савва. Он, сжав плотно губы, издал гортанный звук, будто что-то застряло у него в горле и мешало говорить.

– Нет, – ответил Василько, досадуя на себя за то, что участие и тревога, которые он пытался отразить на лице, получаются неестественными.

– Оницифор-то наш… – Савва на миг замолчал, видимо, собираясь духом, чтобы произнести неприятное, – не вернулся из-под Коломны. Не знаю, что и делать? Я уже собрался ехать туда, да какое там! – он сокрушенно махнул рукой и посмотрел на Василька так проникновенно, будто был уверен, что молодец знает о судьбе сына.

– Ты же был под Коломной. Не видел ли Оницифора? – с мольбой в голосе спросил он.

– Я не был у Коломны!!! Болел, – глухо произнес Василько.

Ему сделалось нестерпимо стыдно и гадко. Перед ним сидел отец, чей сын был послан на бойню и не вернулся, в то время как он, обильно кормимый христианами только для того, чтобы защищать землю, работных людей, их семьи и таких юнцов, как Оницифор, жрал, пил и спал. Василько внутренне напрягся, ожидая от Саввы упрека. Но Савва только изумленно поднял брови и задумался, видимо, пытаясь разобраться, отчего его сына, не искушенного в ратных потехах и слабого, погнали на сечу, когда такой удалой витязь и не думал садиться на коня? Он, казалось, даже хотел спросить о том, но передумал, горько вздохнул и повесил голову.

– Ведомо мне, что дружина князя Всеволода прибежала во Владимир. Может, к ней Оницифор примкнул? – сказал Василько, желая порушить тяготившее молчание.

– Я тоже слышал, что не все ратники побиты, – оживился Савва.

– Мне знающие люди поведали, что татары только сторожевой полк посекли да рязанскую дружину, а пешцы даже к сечи не поспели, – сообщил Василько, желая не только утешить Савву, но и успокоить свою совесть. Он стал рассказывать, как много ратников прибежало во Владимир невредимыми, что еще больше воев разбитой татарами рати прячутся сейчас по лесам. Говорил так уверенно, словно не только слышал о последствиях злого и несчастного коломенского побоища, но и сам видел его, успел побывать не только во Владимире, но и среди скрывавшихся в лесах ратников и не встретил среди уцелевших Оницифора только потому, что был донельзя занят и находился в окружении таких мужей, к которым Оницифора и за версту не подпустят. Василько сейчас позволил себе то, что делал только по младости, но, повзрослев, твердо решил не источать пустых слов. И что дивно: он и не испытывал угрызения совести.

Савва же охотно внимал его речам. Было заметно, что он поуспокоился.

– Только одно плохо, – пожаловался он. – Что с Матреной делать, ума не приложу. Совсем разболелась, бедняжка. За несколько дней так высохла, что тебе и не узнать ее. И все молчит, плачет… Ты бы поговорил с ней, утешил. На глазах тает наша Матрена.

«Что скажешь ему? – размышлял Василько, глядя на прожженный в нескольких местах кожух Саввы. – Он хочет, чтобы я утешил Матрену, а нужно ли ей мое утешение? Оницифора не вернешь, татар прочь не прогонишь. Все желают, чтобы я помогал и утешал: Савва, крестьяне, воевода, князь… Никто только обо мне печаловаться не желает. Все молвят: дай! Но никто не скажет: возьми! Ведь Савва не вспомнил обо мне, когда я метался, будто лютый зверь на цепи, после исчезновения Янки; крестьяне не погнали бояр, когда те оболгали меня и повязали, но вспомнили обо мне, когда их детям потребовалось тепло и кров. Выходит, чем более о себе радеешь и менее думаешь о других, тем спокойней и свободней живется на белом свете. Как зол и коварен мир, как лукавы и переменчивы люди. Да пропадите вы пропадом, сгиньте под татарскими саблями! Дайте дорогу младой, еще не испорченной поросли!» Лицо его сделалось строже, глаза холоднее, голос тише.

– Навещу, Савва. Навещу. Как только полегчает немного на прясле, так навещу Матрену и утешу, Олюшку приласкаю и с тобой изопью добрую чашу, – бесстрастно сказал он.

– Ты сходи, Василько, поговори с Матреной, – еще раз попросил Савва, не потому что не верил Васильку, а потому что хотел убедить его, как необходима сейчас Матрене поддержка. – А у нас на прясле столько сегодня христиан постреляно, – поспешно сообщил он и стал перечислять имена убитых и израненных посадских, упоминая, где они жили, и особенно отмечая тех, кого должен быть помнить Василько.

– Вы своему воеводе скажите, что не бережет он людей, – молвил Василько – Ты на прясле особо не показывайся, а то и тебя достанет татарский гостинец. Полезут татары на стену, тогда и потчуй их крепко-накрепко. А перестреливаться с ними – дело пустое. Они сегодня даже из реки на мое прясло стрелы метали, да бьют без промаха и, что чудно, не целятся, окаянные!

– Как ты с рабыней поладил? – поинтересовался Савва.

– Продал! – буркнул Василько и поднялся со скамьи, показывая Савве, что торопится. Глядя в спину покидавшего горницу Саввы, Василько внезапно вспомнил то добро, которое сделал Савва для него и матери, а также какой раньше Савва был сильный и неунывающий муж, что казалось, кого-кого, а Савву не обломаешь. И от того, что с ним сделала жизнь, как быстро постарел Савва под натиском навалившихся бед, как одинок он сейчас в своем горе, Васильку стало нестерпимо жалко его и так стыдно от осознания, что был неприветлив сейчас с дорогим и близким человеком и даже не удосужился узнать, где сейчас находится Матрена, что он решил догнать Савву и как-то смягчить свою черствость.

Он выбежал на крыльцо и увидел того, кого менее всего хотел видеть. Перед крыльцом на коне восседал грозный воевода.

Глава 53

Всю ночь над Москвой, рекой, полями и лесами светило багровое зарево. Оно заполонило полнеба и утром сошлось с еще трепетным и робким рассветом. Зарево учинилось от множества огней татарского стана и горения окольных сел, починков и деревенек.

По небу быстро и бесшабашно неслись пухлые тучи. Иногда они расходились, тогда взору открывалась бездонная странно розовеющая синева.

Лес, удивленный и потрясенный от вчерашних беснований, просыпался медленно и нехотя. Там, где рассвет касался его затаившихся вершин, просматривались темно-зеленые навершия елей. Они как бы всю ночь лезли розно на небосвод, да так и застыли у самого его края, испугавшись зарождения нового дня.

В воздухе явственно пахло гарью. Изредка зловеще покрикивало воронье. Москва молчала, но на городских пряслах стояли люди; они наблюдали за полусонным движением татарского стана и ждали приступа.

Василько тоже ждал приступа. Ему было зябко. Но не столько потому, что утренний сиверко холодил тело, скованное в тяжелые и тесные брони, сколько от мысли, что вороги уже занесли над его головой острый меч. Там, за рекой, они были зримы и бесчисленны (вон сколько их сидят подле костров, прячутся в шатрах, расхаживают между тучными табунами коней и множеством повозок). В их действиях просматривалась уверенная неторопливость, словно ведают они, что Москве от них никуда не деться и через несколько дней они будут пировать на ее холмах. Они не знали Василька; для них он всего лишь беспокойная пчелка, которую нужно раздавить, дабы полакомиться медом. Опьяненные желанной и близкой добычей, они только поморщатся от его предсмертного укуса, досадливо прихлопнут и забудут о нем.

Другие вороги Василька засели в Кремле. Им известна его поступь и сила; для них он будто заноза, сидящая в холеном и гладком теле, которая все напоминает о себе и вызывает желание побросать все дела да в лихорадочном исступлении вырвать ее с болью и кровью. Вороги в Москве коварнее татар, они нанесут смертельную язву из-под полы.

Ночью Василько крепко побранился с воеводой Филиппом. Брехались, как два цепных кобеля. Филипп первым налетел на Василька. Лаял его многими поносными речами, наказывал немедля выметаться со двора Тарокана и грозился спустить на молодца свою закованную в брони богатырскую дружину.

Но крестьяне за Василька встали, Тароканово подворье покинуть отказались, пеняли Филиппу, что не блюдет их, держит в тесноте, в холоде. Филипп от такого согласного напора приуныл и поскакал прочь несолоно хлебавши. Вслед ему раздались смех, бранные слова и полетели комья снега.

«Чудно, – размышлял сейчас Василько, – еще вчера казалось, что с сельчанами у меня крепкое размирье и никто, ничто нас не сблизит. Как быстро оно порушилось». Поэтому он не так остро ощущал свое одиночество, притупились обида, подозрение и ощущение обреченности. Ему хотелось верить, что крестьяне даже простили ему убиение Волка.

Но остался горький осадок от ночной свары с воеводой. Слишком распалился он, так распалился, что не заметил, как перешел на негожую, недостойную для него брань. Остаток ноченьки крестьяне куражились, а он хмурился и помышлял о том, что за наезд на подворье Тарокана и брань с воеводой придется заплатить немалую цену.

Василько попытался смягчить сердце Филиппа. К воеводе был послан Ананий с каменьями драгоценными Тарокана. Ананий вернулся под утро и поведал, что воевода дары принял. Но на вопрос Василька: «Отложил ли воевода нелюбье?» отрок отмалчивался и прятал глаза.

Ананий тоже в это время находился на прясле. Его не столько занимал вид пробуждающегося татарского стана, сколько удручал последний и строгий наказ воеводы Филиппа, хозяина его юной жизни. Ведь он послан воеводой к Васильку не подмоги ради, а для догляду. То Вышата надумал, нашептал воеводе, что нужно приставить к Васильку человека, и на Анания указал. А по силам ли Ананию сдерживать буйный нрав Василька, о том не помыслил.

При взятии Тароканова подворья Ананий сидел на прясле и даже смотреть внутрь града опасался. А когда к Тайницкой понаехал сам воевода, прятался отрок на верхнем мосту стрельни. Все ожидал, что призовет его воевода и спросит, показывая тяжелой десницей на вытоптанный и разоренный купеческий двор: «А ты где был? Почему о разбое не доложил?», и, не дожидаясь ответа, примется пребольно стегать плеткою. Страшен он в гневе, воевода, бояр не жалеет, а уж собственных холопов и подавно.

Воевода со срамом отьехал, Ананий совсем закручинился. Уже верхний мост стрельни ему не всласть, веселье крестьян жалило, как стрела татарская, и было неведомо, то ли оставаться на прясле, то ли бежать к воеводе и поплакаться, понаушничать?

Он испытал облегчение, когда услышал из уст Василька: «Пойдешь к воеводе. Скажешь ему, что низко кланяется Василько, просит забыть обиды да каменья драгоценные взять!» Спешно покинул прясло. Сума, на дне которой лежали завернутые в ширинку каменья, била его по бедру. Думал только о том, как встретят его Филипп и обширный красный воеводский двор.

Там, за огородом, у самого тына, стояла покосившаяся избенка, в которой жил Ананий с матерью и где простился с ней навеки, когда ее до смерти зашиб за малую провинность лютый ключник.

Для него господский двор был воистину красным, но не столько от замысловатой красоты строений, сколько от крови холопской, от многих незаслуженных обид и побоев.

Перед высоким крыльцом господских хором Анания встретил сам Вышата. Стоял, широко расставив ноги, подбоченясь и недобро, мстительно скалился. Он ни слова не сказал Ананию, только бил отрока наотмашь по бокам и голове, да, больно вцепившись толстыми пальцами в загривок, поволок в хоромы. Впихнул в горницу, бросил под ноги сидевшего на лавке воеводы.

Филипп, узнав о дорогих поминках Василька, поморщился и небрежно кивнул Вышате. Вышата так судорожно и торопливо рвал суму с пояса Анания, что повалил отрока на пол.

– Зачем на нем зло срываешь? – попенял Вышате Филипп.

У Анания от этих слов горюч камень с души свалился. Он уверился, что уйдет от господина живым и невредимым, и верным псом смотрел на тяжелое и задумчивое лицо воеводы.

– Отдашь каменья жене, мне не до них, – раздраженно произнес Филипп Вышате.

– Надо Василька казнить, дабы в граде мятеж не учинился! – потребовал Вышата. Ананию показалось, что Вышата глаголет с господином предерзко, и он зажмурился в ожидании гневного окрика Филиппа. Но воевода только устало попенял Вышате:

– Ты совсем умом оскудел! Чтобы сейчас с Васильком поуправиться, надо много добрых ратников извести. Они мне против татар надобны.

– Неужто не накажешь Ваську за дерзость? – удивился Вышата.

– За меня его стрела татарская показнит.

– А коли до того он успеет татарам передаться?

– Не передастся, не таков. Да и его люди не дадут… А коли обойдет его татарская стрела… – Филипп задумался. Глубокие морщины пролегли от крыльев носа к уголкам рта; глаза, утратив усталость, оживились и расширились; рот искривился в злой ухмылке. Ананий почувствовал на себе взгляд воеводы и неосознанно поднялся.

– Для этого тебе нож острый, – услышал Ананий голос Филиппа, и его рука содрогнулась от соприкосновения с гладкой рукоятью ножа. Он сжал нож и отвел руку в сторону, убоявшись нечаянно пораниться о его лезвие.

– Иди же, Ананий, на прясло и знай: если до вечера Васька не примет смерть – не быть тебе в животе! – грозно наказал воевода.

Ананий не тотчас понял, что от него хотят. Испытывал те же чувства, которые испытывает человек, только что избежавший строгого наказания. Он не тотчас последовал к Тайницкой, а заглянул в поварню. Там был угощен пирогом со стерлядью, медведяным квасом и некоторое время рассказывал собравшейся дворне о зело страшных и диких татарах, о том, как вчера он настрелял из лука тех татар с дюжину и как нелегко ему приходится с буйным Васильком да упрямыми крестьянами.

Только подходя к мрачной громаде Тайницкой стрельни, он всерьез задумался о воеводском наказе и до конца осознал его греховность и как трудно ему будет решиться на душегубство. «Как же я поколю Василька, когда он не снимает брони и всегда на виду крестьян? Да мне и ножа поднять не дадут», – отчаивался он. Грезились Вышата с недоброй ухмылкой и надменное каменное лицо воеводы.

Он провел остаток ночи на стене и встретил рассвет на ногах, невольно позавидовав крестьянам, которые за такую злую для него ночь успели и богатый двор пограбить, и свои родных в тепле разместить, да нашли время для роздыха. Он додумался до того, что искал утешение в непременном и скором взятии татарами Москвы, и, только убоявшись последствий татарского разорения, отмел эту мысль.

Ананий нашел взглядом Василька. Тот стоял, упершись грудью о выступ стены, и оборотил лицо в сторону Заречья.

Присмотревшись, Ананий заметил, что глаза Василька закрыты; его тяжелая, закованная в брони фигура застыла ледяной глыбой – накинутый на плечи овчинный кожух медленно сползал на дощатый мост. И здесь решение пришло само собой, простое, не требующее усилия и коварства: «Погожу Василька колоть, наверное, его татары стрелой ударят. Вон их как много внизу: все Заречье и луга по нашему берегу заполонили. А Василько с прясла не уходит и стоит на мосту, не остерегаясь».

Василько и впрямь задремал. Он почувствовал, что устал, и решил хотя бы немного постоять с закрытыми очами. Но назойливый шум с Заречья и поднявшийся студеный ветер разбудили его. Он машинально покачнулся и открыл глаза.

Происходившее внизу не сразу дошло до его сознания. Он сделал усилие, чтобы скинуть с себя остатки дремы. Огромный, бестолковый и шумный человеческий улей бурлил за рекой; казалось, сама земля поднялась, заколебалась и сейчас накроет крутой громадной волной и Кремль, и людей в нем. Сонливость и усталость как рукой сняло, уступив место напряженному ожиданию.

Татар было множество. Они не только покрыли собой землю на низменном Заречье, но также луга и холмы на городской стороне реки. «Да их поболее стало», – удивился Василько.

Он не знал, что конные татары прибывали до полуночи в уже и без того разбухший вражеский стан; не знал, что среди недругов находится большой полон, который издали сливался с воинством. Но он понимал, что, если вчера еще теплилась надежда отстоять Кремль, сегодня ее почти не осталось.

Его пугало количество врагов, но еще более настораживало другое. Он замечал в казавшемся беспорядочном движении татарских стай внутреннее согласие и подчинение единой воле. Как он ни всматривался в это человеческое скопище, не примечал привычных в русском стане стычек и брани между ратниками. «Может, потому я не заметил размирья у поганых, что они далече?» – засомневался он.

Еще дивился Василько, когда его взор выхватывал среди вражеских костров, повозок и табунов половецкие шатры, когда около сотни осаждающих как-то разом и резко упали на колени и принялись часто и вразнобой класть поклоны на восток, когда среди звуков и голосов татарского стана он улавливал по-рязански акающую брань.

Внезапно он припомнил гибель Мирослава и задумался о том, примирила ли эта смерть его с Воробьем, простил ли он боярину все его зло. Поначалу он решил, что не гневается на боярина, или, может, не столько утвердился в том, сколько заставил себя так думать.

Но чем более он вспоминал злые, унижавшие его проказы Воробья, тем сильнее в нем рождались злорадство и уверенность, что не столько татары нанесли вчера Воробью тяжкую душевную язву, сколько сам Господь покарал боярина за многие неправды.

Васильку стало досадно, что случившееся у Владимирских ворот всколыхнуло в нем с новой силой доселе приглушенную татарами боль о потерянной Янке. Он даже обозлился на покойного Мирослава, словно тот умышленно попал в полон и прилюдно подставил под саблю свою голову для того, чтобы напомнить ему о рабе. Василько впервые подумал, что Янка должна тоже пребывать сейчас в Кремле. Захотелось найти ее, еще раз увидеть желанное лицо и завести с ней сокровенную беседу. Но Василько решил сыска не чинить, представив, как нелегко будет найти ее, осознавая, что недостойна раба таких поисков, и остерегаясь людских пересудов. В то же время он отчего-то испытывал уверенность, что непременно встретится с Янкой, и эта встреча будет нечаянной и печальной.

Василько заставил себя забыть о Янке и немного успокоился.

Глава 54

На стену шумно, будто так до конца не осознав могущества пробуждающейся за рвом вражьей силы, взбирались крестьяне. Они, поотдохнув в тесной, прокопченной, но теплой сторожевой избе, еще не отошли от радостного состояния, которое овладело ими, когда был силой взят Тароканов двор. Поднимаясь по шаткой лестнице, оживленно обсуждали подробности ночного скоропалительного приступа. Отмечали, что отныне их семьи будут пребывать в тепле и сытости; сожалели, что Василько строго-настрого запретил им отдыхать в богатых хоромах купца; посмеивались над Павшей и другими крестьянами, которые разместили родных по дымным избенкам знакомых горожан и прогадали. Они чувствовали себя хозяевами и Тарокановых хором, и обширного подворья купца. Скажи им кто-нибудь, что ночную добычу у них все едино отберут либо татары, либо воевода с боярами, они бы не поверили и даже осерчали.

Особенно было весело Карпу. Он не умолкая подшучивал над Павшей: «А захочешь Аглаю с детьми перевезти на наш красный двор, не пустим!» и простодушно смеялся. Один раз даже решился уколоть Дрона: «Ты, Дронушка, не тужи; мы и твоим домочадцам выделим темный угол в тереме!» Дрон нахмурился и отвернулся. Кто-то из крестьян шепнул Карпу, что, пока он дремал в сторожевой избе, Дрон свез свое семейство в заветные хоромы и разместил в самой натопленной горнице.

Взойдя на стену и видя, как прибыло татар, крестьяне принялись дивиться и ругаться. Василько, не любивший никчемное топтание на мосту, наказал Пургасу и Ананию гнать лапотную рать на многие спешные и нужные работы.

А работы эти никогда не переделаешь; всегда кажется, когда наступает конечный срок, что не хватило малую толику времени для того, чтобы быть во всеоружии, что еще бы полдня, ну денек. Кроме того, Василько по собственному опыту ведал: страшна не столько сеча, сколько томительно ожидание ее. Потому он и погнал крестьян на работы, а сам усиленно размышлял, готово ли его прясло к отражению приступа?

Все крестьяне вооружены топорами, рогатинами, ослопами, луками и стрелами; знают они крепко, где им находиться во время приступа и что делать; и котлы с водой греются внизу на огне, и каменья подняты на стену, даже проход по мосту затруднили; и замет к стене приставили; и стрельцы расставлены у бойниц… Только каменьев для такой осады маловато, да и котлов не мешало бы поболее, и сулиц не дал зловредный воевода, да у крестьян броней и шеломов нет. С каменьями прямо беда! Но их можно заменить бревнами. Потому повелел Василько ломать до конца тын монастырского подворья. Все же продолжало тяготить предчувствие, что он что-то недоглядел, и эта оплошка непременно скажется во время приступа. «Нужно всех гожих женок, что прячутся в хоромах, погнать к стене. Пусть они внизу огни палят», – решил он и поискал взглядом Пургаса.

Пургас стоял неподалеку и беседовал с чернецом. Васильку их заговорщицкая беседа показалась не к месту, и он рассердился. Ему неймется, а они лясы точат. Но когда до его слуха донесся отрывок их беседы, он насторожился.

– Та женка, что вместе с Тароканом поймана… – увлеченно рассказывал Пургас.

То ли ветер переменил направление, то ли Пургас заговорил тише, но Василько, как ни старался, ничего более не услышал. Он не мог объяснить себе, отчего его так заинтересовали никчемные глаголы Пургаса, но, сам того не замечая, даже подвинулся в сторону беседовавших. И здесь ему почудилось, что Пургас будто упомянул о Янке, тотчас обнажились глубоко спрятанные в душевных глубинах страдания. Чернец, заметивши внимание Василька, толкнул Пургаса и притужно, неестественно громко закашлял. Пургас покраснел и смущенно наклонил голову.

«О чем это они беседуют?» – недоумевал Василько. Он было решился расспросить Пургаса, но в последний миг удержался, посчитав, что признание холопа будет ненужным и удручающим.

– Зачем в пустословии пребываешь, пес смрадной? – накинулся он на Пургаса. – Не ровен час татарин на стену полезет, а ты языком мелешь. Поспешай же тотчас в хоромы да гони всех женок к кострам! Пусть они огни немалые держат да воду греют!

– Почто прикидываешься немощным старцем? Почему я не видел в твоих руках лука и стрел? Ты ведь сам сказывал, что привычен к ратному бою? – тут же набросился Василько на чернеца.

Чернец кротко улыбнулся, беспомощно развел руками и забормотал:

– Не могу я, свет Василько, ей-богу, не могу! После Калки дал себе крепкое слово: не губить человеческую душу.

– Не губить, не губить! – передразнил его Василько. – У меня каждый ратник на счету, искусных воинов раз-два и обчелся. А ты мнишь из себя… Зачем тогда в осаду садился?

– Куда я без тебя, без крестьян? – смущенно пробормотал чернец. – Да я, свет Василько, сиднем не сижу: поднимаю на прясло великие поленья и каменья.

– Да эта работа женкам под силу! Ты свою душу бережешь, а людей не жалеешь!

Внезапно со стороны татарского стана с хрипом задули трубы. Василько осекся и оборотился на Заречье. Испуганно метнулось в небе воронье и закружилось над Кремлем рваной и галдящей тучей. Послышался быстро нараставший гул.

Татарский стан пришел в движение. Густые толпы пестрыми языками поползли к Кремлю. Не успел Ананий подумать, что начался приступ, как стрелы затмили низко бежавшие к морю-океану свинцовые тучи и посыпались на Москву. Ананию было и дивно, и жутко видеть множество всадников, заполонивших ледяное русло Москвы-реки и беспрерывно метавших стрелы. «Почему они не лезут на стены? Почему только стреляют? Неужто хотят перебить нас издали?» – спрашивал он себя и не находил ответа. Стрела впилась в стену, Ананий с удивлением заметил на ее наконечнике трепещущие огненные язычки. Догадался, что горит не сам наконечник, а вспыхивают привязанные к нему узкие и длинные полоски ткани.

К Наугольной стрельне медленно ползла, будто бы сама по себе, высокая вежа, облепленная у основания полунагими людьми. Верхушка вежи слегка покачивалась, вызывая у Анания тревожное чувство, что она вот-вот покосится, а затем с устрашающим шумом завалится на стену и проломит ее. Вот вежа как бы застыла, потом опять задвигалась. Что-то было зловещее в этом почти неприметном, но настойчивом движении высокого и тяжелого строения. В вежу стреляли со стены, полунагие люди, толкавшие ее, заметались, и тогда в них стали пускать стрелы татары.

Ананию показалось, что диковинная вежа не есть наскоро срубленная людьми высокая клеть, а есть страшное и непонятное чудище, которое пока повинуется татарам, но вскоре непременно обозлится и на них, и на осажденных, взъярится, изрыгнет испепеляющий огонь, спалит и Москву, и татарский стан и будет медленно ползти по земле, все сокрушая на своем пути.

Ананию стало не по себе. Подле него пролетела стрела, обдав лицо тугой волной. Ананию захотелось быть подле людей, питаться их крепкодушием, услышать от них участливое слово.

На прясле редкой цепочкой стояли крестьяне и, остерегаясь, отстреливались. Только Василько и чернец стояли открыто, не хоронясь за выступ стены и не кланяясь стрелам. Василько лишь выставил перед собой округлый червленый щит, прикрывая им не столько себя, сколько грудь Федора. Ананий вспомнил о немилостивом наказе воеводы и о своих мучительных раздумьях – все это показалось ему сейчас донельзя нелепым.

Опять вблизи мелькнула стрела, Ананий непроизвольно согнулся и в таком положении направился к Васильку.

– Что это? – спросил он.

Василько обратил на отрока усталое и осунувшееся лицо. Ананий показал рукой на вежу.

– Экое диво! – насмешливо отозвался Василько. – Подтащат ту вежу к Наугольной и станут кидать с нее каменья в град либо перекинут с нее на стену переметы да полезут по ним на прясло.

– А ты что думал? – повысил голос Василько. – Татары сюда не бражничать пришли! – Он крепко выругался, обругав либо Анания, либо татар, либо сильных и именитых мужей, ведавших загодя о неприятеле и не сумевших подготовиться к обороне.

– Говорил я этому воеводе, что нужно посад выжечь! – пылко обратился он к чернецу. – Не послушался, кобель борзой, заупрямился! Теперь посмотри: и дня не прошло, а татары такую махинищу срубили. Да, здесь только нерадивый оплошает. Кругом леса – бери не хочу! И с заборал не видно, что за посадскими дворишками творится. Может, татары попрятали там за ночь силу великую? Сейчас полезут на стены, а мы и ахнуть не успеем!..

Ананий попятился от Василька, слова которого не утешили, но еще более смутили. «Не догадывается ли он, что мне велено убить его?» – встревожился он. Вновь захотелось уйти с прясла. Ананий посмотрел в сторону лестницы и увидел только что поднявшегося на стену Вышату.

Дворский был сейчас мало похож на лютого и властного человека. Татарские стрелы и слава Василька скинули с него покров уверенности. Взойдя на мост, он сгорбился и все силился прикрыть рукой голову.

Вышата безмолвно прошел мимо Анания. Его беспокойный взгляд уперся в усталый и озабоченный лик Василька.

– Воевода повелел тебе послать к Наугольной крестьян! Там татары много посадских постреляли, – поспешно молвил он, подойдя к Васильку.

– Ни одного не пошлю, – сквозь зубы процедил Василько, продолжая поглядывать на татар.

– Ты же не желаешь Москве зла? – спросил Вышата, повысив голос и выпрямившись.

– Потому и не пошлю никого.

– Крамолу чинишь, доброхот татарский! – запальчиво выкрикнул Вышата. Он приметил пролетавшую вблизи стрелу и нервно пригнулся.

Василько с презрительной ухмылкой пригрозил:

– Ты бы шел отсюда, выблядок боярский! Скажу крестьянам – живо без портов к татарам спустим!

Вышата густо покраснел, задергался. «Сейчас сцепятся», – ужаснулся Ананий и зажмурился. Шума ожидаемой брани не последовало. Ананий открыл глаза: Вышата спешно покидал прясло.

– Может, и впрямь подсобить нужно. Ведь если татары залезут на обезлюдевшую Наугольную, то и нам несладко придется, – несмело посоветовал чернец.

Василько сделал вид, что не слышал его слов; он продолжал смотреть на реку, упершись грудью о край замета. Чернец обиженно засопел, ветер колебал его выбившиеся из-под клобука густые и волнистые пряди, упрямо тянул в сторону заиндевевшую бороду.

Ананий беспричинно пошел в сторону Тайницкой. В который раз неподалеку воздух помрачила стрела. Отроку показалось, что сегодня все стрелы непременно нацелены в него. Впереди мелькнуло яркое пятно. Ананий метнулся в сторону, но тут не спереди, откуда он ожидал, а сбоку ему в глаз впилось что-то донельзя острое, твердое и раскаленное.

Ананию показалось, что это не стрела, а громадное и заостренное пылающее бревно ударило в око и смяло, разорвало хрупкую глазницу, вонзилось в потаенную внутренность головы и порушило ее.

Он вскрикнул и упал не потому, что обессилел, а от резкой, пронзившей все тело боли и от осознания, что только что с ним произошло ужасное и непоправимое. Пока огненно-заостренный наконечник стрелы рвал око, выпуская из неволи багряные, усеянные бледно-желтоватыми сгустками струйки на искаженное от страданий и страха лицо, у Анания еще теплилась надежда, что все обойдется; он решил, что нужно лишь устранить причину боли. Он приподнял руку и коснулся ею лица. Пальцы ощутили липкую студенистую слизь. Ананий испугался еще больше. Он с трудом открыл веки неуязвленного глаза, которые как бы сами по себе сомкнулись при попадании в него стрелы, и увидел серую пелену, за которой угадывалось очертание стены и просматривалось что-то неясное, округлое и переходившее в тонкие скрюченные отростки.

«Это же моя рука», – догадался Ананий и пошевелил ею. Боль внутри головы усилилась. Он попытался закричать, позвать людей, но из полураскрытого, искривленного рта вырвался только протяжный хрип. «То мне наказание Господнее за то, что я согласился убить Василька», – подумал Ананий. Тьма, густая и вечная, пожирала серую пелену. Ананий пошевелил пальцами и нечаянно коснулся древка уязвившей его стрелы. Оно едва поколебалось, но Ананию почудилось, что внутри головы кто-то ударил железной занозой. Нестерпимая боль пронзила его с головы до пят – отрок застонал и дернулся. Откуда-то из глубин тьмы появилось скорбное и жалобное лицо матери и тут же стало уменьшаться и отдаляться. Боль сжимала сердце и раздирала грудь. Ананию думалось, что он, желая хоть как-то ослабить муки, рвет с себя тяжелые брони и кричит что есть мочи. Но на самом деле он испускал все более затихающий хрип и едва шевелил и дергал руками. Ему мнилось, что мучения продолжаются долго, но его агония длилась почти мгновенно. Едва Василько с чернецом подбежали к нему и склонились над его скрюченным телом, как Ананий навечно затих.

Глава 55

Василько после короткой перебранки с Вышатой долго не мог успокоиться. Тут еще чернец растравил душу своим советом.

«А добро ли я содеял, отказавшись исполнить волю воеводы?» – то и дело спрашивал он себя и мысленно искал оправдание в том, что крестьяне ему здесь надобны, да и незачем их посылать на верную погибель. К тому же обида лизала душу: воевода послал к нему своего холопа предерзкого.

Убили Анания. Жалость к загубленной юной душе кольнула сердце, но Василько постарался не думать об отроке, а все с беспокойством наблюдал, как приближается к стене татарская вежа, как стрелы разят защитников Наугольной стрельни и примыкавших к ней прясел.

«Какой грех на душу возьму, коли татары поднимутся на стену», – все чаще думал он и в конце концов не выдержал, решил сам посетить Наугольную и убедиться, впрямь ли там так тяжко христианам.

Покидая стену, он едва-едва не наткнулся на тело Анания. Отрок лежал на спине. Его лицо, волосы соломенного цвета, скрюченные судорогой руки с растопыренными, будто только что пытавшимися ухватиться за воздух пальцами, мост подле тела – все было в крови. Кровь бросалась в глаза, подавляла, заставляла думать о собственном будущем.

Василько крикнул чернецу:

– Убери Анания со стены! И панцирь не забудь снять, панцирь-то добрый!

Он решил не затруднять себя пешим ходом, а сесть на коня. И пока Павша седлал Буя, пока Копыто, которого Василько задумал взять с собой, с трудом уселся на коня Тарокана, пока наказывал Пургасу, как стеречь в его отсутствие прясло, прошло немало времени. Потому Василько отъехал с тяжелым сердцем, мысленно моля Господа, чтобы татарин без него не приступил к граду.

Но по мере того как перед ним открылось обширное пространство перед Наугольной, огороженное с двух сторон впившимися в стрельню стенами, Васильком завладело то, что он видел и слышал.

Наугольная стрельня еще в детстве изумляла его мощным крепким подножием, головокружительной высотой и порождала уверенность, что за такой громадой и он, и родные отсидятся от любого ворога.

И ныне его поразило, что количество находившихся здесь людей, саней, лошадей, костров, дров и каменьев было гораздо больше, чем у Тайницкой. Василько почувствовал себя так, словно приехал из затертого лесами городка в шумный и людный стольный град, и невольно ощутил зависть.

Но постепенно он все чаще стал замечать нестроение во всем, что видел. Казалось, и сложенные в кучи каменья, и поленницы дров, и распряженные, запряженные сани, и лошади, и костры были разложены, расставлены и собраны так, чтобы затруднить христианам движение, помешать им. Но люди словно не замечали безнарядья. Они то спускались со стены, то поднимались на нее, то хаотично метались по пространству перед стрельней. Во всем здесь чувствовалась лихорадочная непродуманная поспешность обреченных. Василько подумал, что такую суматоху он видел в последний раз на пожаре.

Мимо него пробежал чернец с ведром, из которого поднимался пар. Двое посадских в одинаковых овчинных кожухах вели навстречу израненного товарища, который смотрел на свой окровавленный живот и часто приглушенно икал. Над головой Василька дружно и стремительно, словно стрижи перед непогодой, пролетали стрелы, исчезая во чреве улочек и насторожившихся подворий. Со стены доносились крики, ругань, стоны и многий топот бегущих по мосту людей. Подле стены горели костры, испуская дым и чад. Пахло снегом и гарью.

Копыто, ехавший за Васильком, затосковал, вспомнив родных и товарищей. Он решил, что Василько взял его с собой, чтобы оставить у Наугольной, и ему придется ратиться в окружении незнакомых и охочих на многие задирки людей; и если, не дай Бог, он будет поражен стрелой, то его вот так же, как сейчас какого-то посадского, понесут по лестнице за руки и за ноги; он будет ударяться спиной о ступени, морщиться и охать.

Копыто увидел всадников, кучно расположившихся между стеной и невысокой клетью, и скорее почувствовал, чем определил в них сильных града. Когда Василько направил коня в сторону клети, Копыто ощутил врожденный страх перед слепой и безжалостной властью и окончательно уверился, что пропал.

Василько еще издали приметил воеводу по его плотной фигуре и по белому жеребцу, на котором восседал Филипп, а особо по ярко-алой вотоле. Подле воеводы застыли в ожидании всадники – его дружина, тяжкая собой, в бронях. Это были те ратники, которые встречали Василька и его крестьянский поезд в Боровицких воротах. Они и сейчас показались Васильку великанами, сотворенными неземной силой, не знающими страха, боли, жалости.

Воевода кричал на стоявшего подле его стремени высокого сутуловатого и дородного мужа в бронях, шеломе и в вотоле мрачно-синего цвета. Василько признал в нем Ратшу и почувствовал удовлетворение, что его недруг с владимирских времен услышит о себе то, что ему давно пора услышать. Он остановил коня в нескольких саженях от Филиппа и хотел уже спешиться, но в последний миг передумал.

Филиппу, видимо, было так горько лицезреть происходящее у Нагольной, столько зла накопилось на нерадивого Ратшу, что он был не в состоянии быстро излить праведный гнев. Ратша, тупо смотря под брюхо коня воеводы, покорно выслушивал упреки. Подле Ратши стоял Вышата, нахмурившись и всем видом показывая необходимость и значимость того, что делает сейчас его господин, а также готовность немедленно исполнить любое его пожелание.

– Еще татары на прясло не полезли, а у тебя уже столько людей побито! Где я тебе еще ратников возьму? Ты не вниз смотри, ты сюда зри! – Филипп показал на лежавших ломаным длинным рядом за клетью побитых москвичей.

Василько заметил, что на него смотрит Вышата, и насторожился. В глазах Вышаты сначала мелькнуло изумление, доселе напыщенный вид дворского сменился злорадным предвкушением скорого мщения. Он подошел к воеводе, собиравшемуся с духом для очередной брани, и принялся что-то нашептывать. Филипп оборотил на Василька свое разгоряченное лицо.

– Почто Вышату не послушал и людей не дал? Почто твои смерды прячутся по темным углам, а на прясле не стоят? – набросился он на Василька с такой яростной поспешностью, будто ожидал прибытия молодца и загодя к нему приготовился. Он уже казался не грозным, а страшным: космат, красен, очи побледнели и расширились.

– Ты не бранись, Филипп, – примирительно рек Василько.

– Татарам потакаешь! Возвыситься захотел! – не унимался воевода.

– Зачем поносишь меня без вины? – вскипел Василько, удрученный не столько руганью воеводы, сколько тем, что его срамят прилюдно.

– А что мне с тобой делать? – в голосе Филиппа слышалось отчаяние. – И в клеть тебя сажал, и бранил, и наставлял по-хорошему, а все едино!..

– Да твоего Вышату сам сатана не разберет, – перебил воеводу Василько. – Как залез на прясло, так согнулся в три погибели, потрясся, загнусавил.

– Не было такого, наговоры! – возопил оболганный Вышата.

– Зачем мне крестьян под стрелы подставлять? У Наугольной сколько мужей побито, а у меня только двое легко изранены! – молвил Василько.

– Ананий где? – внезапно спросил воевода, и его неожиданный вопрос смутил Василька.

– Только что убили, – приглушенно сообщил он.

Здесь и переборовший собственный гнев воевода, и ощутивший себя виноватым Василько, и порывавшийся оправдаться Вышата, и Ратша, довольный, что поносят уже не его, а нелюбимого и заносчивого Василька, и замерший от страха Копыто, и следившие за перепалкой дружинники воеводы – все, кто знал отрока, дружно вспомнили Анания. Скорбь полоснула по их еще не очерствевшим до конца сердцам.

– Ну, Василько, счастлив твой Бог, – задумчиво произнес Филипп.

Он посмотрел по сторонам, как бы высматривая среди собравшихся нужного человека, затем медленно и тяжело спешился при помощи Вышаты.

– Иди ко мне, – сказал он устало Васильку.

Василько тоже спешился. Он терялся в догадках. А ну как сейчас голову снесут?

Филипп отошел к стене стрельни и терпеливо поджидал Василька. Молодец остановился в двух шагах от воеводы, широко расставив ноги и внутренне напрягшись. Вышата встал у него за спиной так близко, что Василько слышал его дыхание.

– Что делать будем? Как Москву оборонять-то? – моляще спросил воевода. – Скажи, ты же в ратном деле искусен!

Слова воеводы донельзя озадачили Василька. Он ожидал всего, но только не этого признания в беспомощности. Было приятственно сознавать, что как ни пытался Филипп унизить его, а все же пошел на попятную. Захотелось покуражиться: заносчиво повести речи о том, что хватит смущать криком добрых молодцев, а нужно град укреплять, да татар побивать, да москвичей беречь. Но как ни подмывало почваниться, Василько понимал, что слова его будут пустым звуком.

Прямо же сказать о том, что думал, Василько не решался. Ведь стоя на своем прясле и наблюдая издали за тем, что происходит перед Наугольной и на ближайших к ней стенах, он мысленно ставил себя на место воеводы.

А будь Василько воеводой московским, он бы сделал вот что. Погнал бы с Наугольной брехливую собаку Ратшу, и чем быстрее, тем Москве на пользу; а на прясла, у Наугольной, сам бы сел с полсотней пригожих ратников; а как стемнеет, выехал бы из Кремля со многими людьми и татарскую вежу спалил. Вот так мыслил Василько. Но когда пришло время изложить свои думы, он понял, как ему будет несладко покидать Тайницкую, крестьян, с которыми пообтерся, и лезть в смердящую татарскую пасть.

Василько так и не решился поведать воеводе свои помыслы. Зачем спешить? Ведь положение у Наугольной еще пока терпимое, вылезти за стены Кремля он всегда успеет, а если даже и отобьет татарина от города, его честь и славу переймут князь Владимир и воевода.

Он сказал то, что в этот миг пришло ему в голову:

– Не кручинься, воевода! Даст Бог, отсидимся до ночи, а там видно будет. А для того чтобы пополнить людьми прясла, надобно Вышате почистить боярские хоромы. В тех хоромах еще много сытых отроков от безделья маются. Все едино от Вышаты на стенах мало толка будет.

– Только бы до ночи выстоять, – охотно поддакнул воевода.

Это пожелание показалось всем, кто слышал Василька, сбыточным. Василько не гнался за журавлем, но желал иметь синицу в руках. Отсидеться от татар казалось немыслимо тяжело, но продержаться до ночи было по силам.

Воевода тотчас принялся распоряжаться с таким решительным видом, словно слова Василька вконец развеяли его последние сомнения:

– Вышата, возьми Петра Носатого да Онежку и каждую улочку, каждый двор, каждую клеть обыщи! Всех, кто прячется по темным углам, гони на стены. А кто заупрямится, предавай лютой казни!

– Исполню, господин! – поспешно заверил его Вышата. Он был доволен. Ведь вместо того, чтобы сидеть на стене под татарскими стрелами, будет делать привычное и сызмальства полюбившееся ему дело.

– Ты же, Василько, – доверительно и негромко обратился к молодцу Филипп, – порадел бы за христиан. Как падет вечерняя заря, выйди из града с удальцами да спали эту треклятую вежу.

Василько, почувствовав, что внутренности живота будто окатили студеной водицей, непроизвольно кивнул головой. «Вот твоя месть, пес лукавый! – кручинился он про себя, отъехав от воеводы. – Знает, что не совладает со мной, так порешил подвести меня под татарские сабли и стрелы. Ведь меня татары живо за рвом прихлопнут!» Сердце и разум его противились наказу Филиппа. Он клял себя за покорное, рабское согласие выехать из Кремля. Но затем Василько стал доверять свои чувства не только сердцу, но и разуму. Все, что он видел у Наугольной, подсказывало: нужно укрепить души христиан, посеять в них веру, что татары тоже уязвимы, да непременно спалить ту бесовскую вежу. «Но почему я? Неужто другого нельзя послать? – противился Василько и тут же спрашивал себя: – А кого же?.. Воеводе не можно, ведь он голова всему. Вышату?»

Василько даже ухмыльнулся, вспомнив, как обрадовался Вышата, когда был послан тормошить кремлевские подворья.

Глава 56

Стрела впилась в плечо Саввы. Савва вырвал стрелу из раны и, несмотря на жгучую боль и кровотечение, не захотел покидать прясла. Но боль становилась все нестерпимее, кровь из раны продолжала сочиться, а по телу разливались гнетущий жар и тошнотворная слабость. Савва спустился со стены и присел подле лестницы на округлый валун. Он чувствовал себя виноватым перед исстреленными товарищами, стоявшими на стенах ратниками, перед женой и дочерью и всеми москвичами. «Матрена и Олюшка думают, что град обороняю, а я в бездействии обретаюсь», – потужил он и решил немедля возвратиться на прясло.

Но только он поднялся и сделал шаг, как острая боль пронзила его от плеча до живота. Савва протяжно застонал и присел на прежнее место. Он сосредоточился, мысленно упрашивая хворь отпустить его, затем прошептал молитву. Но молитва не помогла, боль усилилась. Савву охватил страх, что он никогда не оправится.

Поникший вид Саввы вызвал жалость у проходившего мимо посадского. Он остановился и участливо молвил:

– Как тебя скрутило! Иди в клеть, отлежись.

Савва сумел выдавить жалкое подобие улыбки и скорчился. В нем сидел кто-то злой и пакостливый, с наслаждением дергающий изнутри простреленное плечо. Это подергивание стало учащаться, и Савве стало совсем худо. Он с трудом поднялся и нетвердой походкой направился в сторону клети.

Василько уже покидал усеянное стрелами пространство у Наугольной, но, вспомнив о Савве, воротился, отпустив Копыту. После долгих расспросов узнал, что Савва изранен и находится в клети, возле которой его принародно бранил воевода. «Он лежит в клети израненный. Лежит в клети израненный…» – мысленно повторял Василько, подъезжая к клети. Чувствовал тоску, потому что придется говорить и делать не то, что думаешь и хочешь, а то, что нужно делать и говорить, посещая немощных. Он поднялся по шатким и скрипевшим ступеням, ведшим на предмостье, и, с усилием преодолев несогласие видеть боль, мучение, испытывать стыд за то, что здоров и силен, толкнул дверь.

Хотя клеть не топили, но дух в ней был спертый и тяжелый. Не столько освещавшая, сколько чадившая в дальнем углу лампадка едва позволяла различать темные с проступавшим по углам инеем стены, исхоженный пол, на котором вповалку лежали люди, и белевшую в глубине клети печь. У дальней от двери стены кто-то тихо и жалобно стонал. Василько осторожно прикрыл за собой дверь.

Все это царство запустения, смрада и боли вызвало в нем растерянность и желание поскорее выйти вон. Он едва сдерживался, чтобы не открыть дверь и не впустить в клеть свежего воздуха. Постояв некоторое время у двери и немного пообвыкнув к полумраку, Василько негромко позвал Савву. Никто не откликнулся на его зов. Василько вновь позвал шурина и прислушался. Он решил, что если Савва не отзовется, то его нет в клети и можно будет со спокойным сердцем уйти и постараться поскорее забыть увиденное.

Но ему ответили. «Здесь он», – слабым голосом отозвались из дальнего угла клети. Осторожно, смотря напряженно под ноги, Василько стал пробираться между израненными на голос. В самом углу он и нашел Савву.

Савва лежал на боку, прислонившись спиной к заиндевелой бревенчатой стене; одна его рука с обмотанным тряпицей плечом была прижата к груди, пальцы другой руки бережно касались раны. Лицо Саввы выглядело серым; новые, ранее не замечаемые черты проступили на нем, придавая ему отсутствующее выражение. Савва спал беспокойно, как спит измученный болью человек.

– Савва, Савва, – негромко позвал Василько, согнувшись над раненым.

Савва тотчас открыл глаза и поспешно огляделся. Увидев Василька, он не выказал ни радости, ни удивления, но воспринял его приход так, как будто был уверен в нем. Он с трудом лег на спину и, поморщившись и застонав, пытался подняться, опершись здоровой рукой об пол.

– Господь с тобой! Ложись! – взволнованно сказал Василько и мягко надавил рукой на грудь Саввы. Савва лег на спину.

– Изранен я, – едва выдавил он и чуть улыбнулся посиневшими, непривычно резко очерченными губами.

– Давно ли? – спросил Василько, чувствуя неловкость и скованность. Он старался избежать тягостного молчания, при котором его глаза и лицо будут выражать не заботу, а навязчивую мысль, что Савве уже никогда не выбраться из этой душной и холодной клети.

– Поутру, – сообщил Савва, сморщив лоб, и тут же спросил. – Как на стенах?

– Отобьемся, – заверил Василько и отвел в сторону глаза, не решаясь встретиться с пристальным взглядом Саввы.

Он задумался, отчего москвичи с тревогой говорят о Наугольной. Ведь стены подле нее высоки и крепки, и, несмотря на частое мелькание стрел, на пряслах стоят ратники. Да, татарская вежа должна настораживать, но не порождать уныние. И разгадка осенила его. Не столько татары были тому виной, сколько тот тягостный дух безысходности и тупой покорности, что витал у Наугольной.

Василько, остерегаясь дальнейших расспросов раненого, нарочито бойко возглаголал о том, как он с крестьянами побивал татар, что только-только виделся с воеводой Филиппом, и они вместе бранили Ратшу за многие потери да думали, как бы татарам досадить.

– Пригоже, – вымолвил Савва.

Васильку показалось, что его слова прозвучали как-то безразлично. Савва не смотрел на него, а зрел прямо перед собой. Казалось, что его не столько занимал рассказ Василька, сколько внутреннее и не совсем понятное другим людям раздумье.

Наступило так тяготившее Василька молчание. Как ни старался он, не мог подобрать нужных слов. Позади него кто-то застонал. Со стороны стены, забив назойливый гул татарского стана и шум осадных работ, донесся низкий и гневный голос: «Я тебе, собака, покажу, как брехать негожие речи!» Василько почувствовал, что заломило в пояснице и одеревенели ноги. Он выпрямился. Его не покидали неловкость и досада на себя. Беседа с Саввой мнилась ему неискренней, не нужной ни ему, ни Савве. Он с трудом осилил охватившее его оцепенение и тихо спросил:

– Что, тяжко?

– Отлежусь.

– А то поехали со мной к Тайницкой. Я тебя в натопленных хоромах положу, женки рану обмоют, накормят, – горячо стал уговаривать Савву Василько, довольный тем, что наконец нашел нужное слово. Ему и впрямь показалось, что так и надобно сделать и что тогда люди будут за это хвалить его.

– Негоже товарищей бросать в такой час… отлежусь немного и… подсоблю им, – ответил Савва запинаясь и бесстрастно.

– У Наугольной и без тебя христиан не перечесть! Со всего града согнали, – начал было уговаривать Василько, да спохватился. Ведь Савва мог подумать, что на пряслах стрельни совсем худо, и опечалиться.

– Все одно не уйду. И Матрена должна навестить, – молвил Савва тихо и твердо.

– Как знаешь, – сказал упавшим голосом Василько.

Он стал прощаться, сердясь на себя, что в произносимых словах не чувствуются ни сочувствия, ни тепла, и его сейчас более занимает не судьба Саввы, а желание покинуть клеть.

Но Савва не дал ему договорить. Он приподнял голову, с усилием повернул в его сторону лицо и жестом здоровой руки заставил замолчать.

– Ты, Василько, сослужил бы мне службу великую. А не призрел бы ты немощную сестру единоутробную да сирую племянницу, Олюшку. Не бросил бы их в нужде, защитил бы от татарина. А обо мне им ничего не сказывай, а будут допытываться, видеть не видывал, слыхать не слыхивал, – сказал он строгим голосом.

Василько собрался уходить. Но тут его взгляд остановился на инее, проступившем на стенах, он заметил, как изо рта Саввы поднимался парок. Василько решительно скинул с себя надетый поверх кольчуги кожух и бережно укрыл им Савву.

Глава 57

После возвращения Василька с плеч Пургаса свалилась непосильная ноша. Где то видано, чтобы обельный холоп воеводствовал? Хорошо еще, что татары не решились на приступ. И без них забот у Пургаса было множество. А тут, как назло, Карп нашел в погребе меды стоялые, и Пургас совсем пал духом, опасаясь, как бы не перепилось его воинство, и тогда лезь на стену татарин, жги, грабь и секи. Но крестьяне сами порешили, чтобы каждому испить только по одной чаше, а раненым – меда без меры, сколько душа примет, и ту заповедь блюли строго.

– Когда Карп пожелал потаенно испить еще меда и попался, чуть батогов не отведал. Насилу я умолил крестьян, чтобы его не трогали, – взахлеб рассказывал Пургас.

Василько обедал в просторной столовой палате Тарокановых хором. Ему было как-то не по себе восседать за огромным, предназначенным для многочисленного пирования столом. К тому же обедавшие здесь крестьяне оставили мелкий сор, порожние чаши и серые пятна загустевшего бараньего жира. Он не стал, как в былые времена, срывать зло на Пургасе, только попенял ему, что крестьян нужно кормить на прясле или в сторожевой избе.

– А если бы татарин полез? Что тогда? – строго выговаривал Василько.

– То моя вина, недоглядел, – покаялся Пургас.

За обедом Василько только и думал о том, что надобно разыскать Матрену и перевезти Савву в хоромы Тарокана. Размышлениям мешал Пургас. Он говорил без умолку:

– Когда увидели крестьяне, что татары свою вежу почти ко рву подтащили, зело опечалились. Насилу я утешил их вместе с отцом Варфоломеем.

Василько поперхнулся и закатился в частом кашле.

– Кто таков? – спросил он, отдышавшись и вытирая слезы.

– Да наш, посельский.

«И этого принесла нелегкая на прясло», – затосковал Василько. Он не желал видеть попа; ему казалось, что Варфоломей объявился на прясле только для того, чтобы порушить с таким трудом сотканное единство с крестьянами, и опять начнутся за его спиной осуждающее перешептывание, косые взгляды, и вновь среди крестьян зародятся недоверие, упреки и несогласие с его помыслами.

Живо вспомнились последние дни перед осадой, долгий зимний, нудный путь в Москву, озлобление на всех христиан и ощущение одиночества.

– Где тот поп? – спросил он раздраженно.

– Почивать лег в хоромах.

«Уже почивать лег. Теперь его с Тароканова подворья и от Тайницкой стрельни не выбьешь. Почивать лег, будто государь! У-у, рожа бесовская!»

За стеной, в соседней горнице, так шумно играли крестьянские дети, что их голоса проникали в столовую палату. Испугавшись и истомившись от первых студеных и тесных осадных дней, дети отогрелись в натопленных и просторных хоромах; если у матерей еще не исчез страх перед дородством Тарокана, и потому они говорили вполголоса, даже остерегались притронуться к расписным сводам, то чада забыли и об осаде, и о том, кому принадлежат хоромы, и заигрались настолько, что один из них, убегая от ловивших его товарищей, влетел с захлебывающимся, по-детски непосредственным смехом в столовую палату и побежал вокруг стола с визгом и криком, а за ним с гиканьем, смехом, потешными угрозами вбежали другие дети. Поднялась неистовая и веселая кутерьма, от которой и дым столбом, и шум велик, и стороннему человеку голова кругом.

Василько, только-только окончивший есть, застыл от удивления. Мимо него, бесцеремонно задевая, проносились дети, смеялись, пихались, визжали, кричали, не желая знать, кто сидит за столом и не обращая внимания на окружавшее их знатное убранство палаты; они как бы негласно установили между собой, что хоромы принадлежат им. От бесхитростного детского беспорядка смягчалась душа, невольно хотелось быть добрее и моложе, и забывалась жестокая действительность.

И тут из-за приоткрытой двери послышался знакомый женский голос:

– Зачем побежали в столовую? А ну идите в горницу!

Василька будто студеной водицей окатили. Он взглянул на дверь и увидел, что в дверях стоит Янка. Она исхудала и побледнела, поопали некогда округлившиеся щечки, заострился нос, а глаза, большие и темные, резко выделялись на лице.

Перед ним стояла та же Янка, но были в ней доселе не замеченные глубокая скорбь и равнодушная покорность. Их взгляды встретились, и Васильку, чем больше он всматривался в Янку, тем сильнее казалось, что ее глаза стали еще крупнее и как бы заслоняют другие черты лица.

Янка отвернулась и по-особенному привлекательно прикусила нижнюю губу. Затем посмотрела с вызовом на Василька, но тут же потупила очи и отвесила размеренный и глубокий поклон. Василько, когда она выпрямилась, увидел на лице Янки румянец. Он приметил, что голос рабы подрагивал, когда она стала выпроваживать детей из палаты, и что она оступилась на ровном месте и покачнулась.

Янка направилась вслед за детьми из палаты, и Василько подумал, что вот сейчас за ней закроется дверь и исчезнет сказочное наваждение, уплывет легким и едва зримым облачком под детский затихающий гам и он уже никогда не увидит ее.

– Постой, Янка! – выкрикнул Василько. Ему показалось, что это не он кричал, а душа исторгнула из себя этот зов.

Янка остановилась. Ее плечи дрогнули, и застыла в воздухе потянувшаяся к дверному кольцу рука. Она неуверенно обернулась, чуть наклонила голову и опустила руки. Какие у нее были красивые и нежные руки; издали они казались белыми и изящными, с узорчатыми синими прожилками и редким молочным пушком. Их вид вызвал у Василька прилив нежности и желание повиноваться ей. Янка была сейчас для него не рабой, но госпожой. Эти хрупкие, чуть согнутые пальцы были предназначены для утешения и материнской ласки, и при виде их Васильку как-то стало спокойно на душе. И еще было приятно вспоминать, что когда-то руки Янки покоились в его грубых и больших руках, он вновь ощутил их приятный холодок и гладкость, которую не портили даже ссадины и шероховатые наросты, учинившиеся от тяжких работ.

За плечом смущенно кашлянул Пургас. Василько тотчас вспомнил, что холоп находится в палате и наблюдает за ним. Он поморщился и сказал грубо, громко:

– Пошел вон!

Пургас легкой, молодцеватой походкой направился к двери. Проходя мимо Янки, он глупо улыбнулся ей. Янка искоса посмотрела на холопа и опустила голову. Василько заметил улыбку Пургаса и ответный взгляд Янки. Его особенно неприятно поразила Янка; он усмотрел в ее очах потаенную блудливую искорку. Этот взгляд словно еще раз слегка приоткрыл завесу с закрытой для него лукавой женской души, вызвал в нем прилив ревности, тоски и бессилия.

– Ну здравствуй! – хрипло сказал он, дождавшись, когда за Пургасом закроется дверь. Сам же подумал: «Сейчас станет виниться». Ему не хотелось видеть сломленную Янку, он не мог представить ее жалкой, рыдающей, просящей. Он мог тогда пожалеть ее, но любить… Она бы тогда сама напомнила о своей вине и о том, что вина ее не подлежит сомнению. Он желал услышать сердечное сдержанное покаяние и убедиться, что не только он принял муки, но и Янка страдала. Но Янка все так же стояла, опустив вниз руки и наклонив голову. Василько поднялся и подошел к ней.

– Почему убежала? – спросил он, глядя сверху на чуть вздернутый нос Янки.

Она подняла лицо, и Василько приметил так ранее бесившую его упрямую решимость рабы. В ее глазах не было страха, они будто говорили ему: «Ты волен делать со мной все, что хочешь, но я не боюсь тебя и не раскаиваюсь».

Василько отвернулся. Бес зашевелился в нем и требовал выпустить нараставшие в душе гнев и обиду. Но Василько совладал с собой; помнил, как ему было стыдно, когда избил Янку. Он шумно заходил по палате, пытаясь совладать с тем сложным и бурным водоворотом чувств, который сейчас мутил душу.

Он хотел от Янки признания в том, что побудило ее к бегству из села, и в то же время боялся его; хотел благотворить ее и в то же время испытывал звериное желание грубо унизить рабу; хотел поведать, как тужил без нее, и опасался, что подобное откровение не вызовет у Янки сочувствия, а вызовет презрение и скрытое торжество.

– Пусти меня, господин, – тихо попросила она.

Василько сел на лавку и обхватил голову руками. Он не так мыслил встречу с Янкой. Сколько раз по-доброму думал о ней и испытывал затем сожаление и робкую надежду. Уйдет сейчас Янка, и навечно поселится в нем безысходная тоска. Его не покидало предчувствие, что теперь-то он наверняка больше не увидит ее. Потому он пересилил себя и решил заговорить прямо. Он улыбнулся и мирно сказал:

– Подожди, Янка! Может, больше не увидимся. Сядь подле!

То ли потому, что его слова были сказаны как-то по-особому дружелюбно, то ли потому, что его лицо выглядело смягченным и беззащитным, то ли Янка не осмелилась ослушаться, но она покорно села рядом с ним.

Настал желанный, неоднократно предвкушаемый Васильком миг. Янка была совсем близко. Ее сарафан касался его свитки, и он видел в этом доброе знамение. Плотная и теплая волна поднялась в его груди, и все происходившее за стенами палаты как бы утратило значимость перед тем, что он сейчас видел, слышал и ощущал. Янка казалась ему загадочной, неповторимой и желанной. Он был готов возносить ее, признавая особенность ее и свое ничтожество.

Слова, которые собирался только что сказать, вылетели из головы, волнение сковывало разум, горло будто перехватило удавкой.

– Зачем убежала? – хрипло произнес он, мучаясь, потому что сказал совсем не то, о чем думал.

– Видно, так Богу было угодно, – задумчиво сказала Янка.

– Угодно Богу, – повторил Василько, – угодно Богу… – Он внимательно посмотрел на рабу и увлеченно заговорил: – Ему много чего угодно. Сейчас ему угодно нашей погибели… А я не хочу жить, как Богу угодно, а желаю жить, как мне угодно! – Он заговорил далее примирительно: – Скажи: как жилось тебе без меня? Как оказалась на дворе Тарокана?

– Розно было, – едва слышно произнесла Янка.

«Видно, о дурном молвить не хочет, намаялась», – решил Василько.

Янка отвернулась, но ее лежавшие на коленях руки выдавали волнение. Пальцы не переставая разглаживали складки сарафана. Василько взял ее руку. Он опасался, что она воспротивится, но Янка не шелохнулась. Василько ощутил, как внутри ее руки что-то часто бьется, и вспомнил, как сидел темной ночью возле Янки в поварне и от прикосновения его руки легкий трепет пробегал по ее спине.

– Хотя ты и осрамила меня, а все же не могу тебя забыть, – признался он, решив быть откровенным. – Уж как я кручинился, искал тебя. О том только Пургас и Федор ведают. Когда Федор мне рассказал, что ты убежала к Воробью, белый свет для меня померк. Не было мне тогда утешения, и такая тоска взяла, что хоть в прорубь бросайся. Я пить без тебя стал, без роздыха, думал медом тоску залить. А все надеялся, что увидимся. Может, эта надежда помогла мне тоску осилить? А сейчас сижу перед тобой и дивлюсь: в мыслях я тебе столько любительных слов сказывал, а ныне куда подевались они?.. Как с тобой быть, ума не приложу. Хоть ты раба и за твое бегство надобно тебя наказать немилосердно, не могу взять греха на душу. Простить тоже не могу: много я сраму через твой побег принял. Как подумаю, что тебя другие ласкали, как ты на те ласки отвечала, лютым зверем становлюсь. Выгнать тебя вон?.. Куда пойдешь? Время сейчас не то. И не по-христиански это, потом сам себе не прощу. Да и как я тебя погоню, коли у меня одна осталась в жизни отрада: на тебя поглядеть. Так бы и зрел с утра до ночи.

Василько внутренне сжался в ожидании ее слов. Но не мог до конца совладать с собой, чувствовал, как в душу настойчивым татем лезет уязвленная гордыня. Опять принялась досаждать коварная мысль: «Да перед кем же я так расстилаюсь, душу обнажаю? Да как она могла убежать от меня?» Он пытался заглушить ее, но она крепко поселилась в его сознании, вызывая настойчивое желание уязвить женку и потешиться над ней. Вдобавок он никак не мог отделаться от предчувствия, что происходящее сейчас уже было с ним и все опять выйдет нелепо и неуклюже.

– Не знаю, верить тебе или нет. То ты так возглаголишь, словно я не раба бесправная, а боярская дочь, то продать меня помышляешь, – чем больше Янка говорила, тем отчетливей на ее лице проступала выстраданная боль, тем резче, злее и уверенней звучал ее голос. – Ты у меня совета спрашиваешь? Это у рабы бессловесной! Да я ведь хуже скотины: ту побьешь и боишься, что околеет, а обо мне незачем печалиться. Помру, другую прикупишь!

– Замолчи, замолчи! – вскричал Василько. Он только что открыл Янке свои душевные язвы в надежде, что она исцелит их. Но облегчения не произошло, его слова не вызвали у рабы жалости к нему, а посеяли раздражение. Василько почувствовал себя так, словно он, находясь на краю пропасти, позвал Янку помощи ради, но она, вместо того чтобы дать ему руку, толкнула вниз.

Очи ее сделались холодными и с такой ненавистью жгли Василька, что он поостерегся смотреть в них.

– Ты совета у меня спрашиваешь? А раньше спрашивал, когда для потехи рабой на свой двор взял, когда бил? Или ты думаешь, что я бесчувственная такая, как все? Только помани, обогрей, накорми, безропотной и покорной стану! – Янка резко выдернула руку из ладони Василька и провела ею по своему лицу. Будто незримую паутину сняла. Она часто и глубоко задышала, из груди ее вырвался клокочущий звук. – У меня… как у всех, сердце есть… Кто меня спросил, что желаешь, о ком думаешь?

Василько поднялся и беспричинно пошел к двери. Он желал хотя бы таким образом унять жегшее его волнение, навеянное упреками Янки. В них была правда, еще до конца не принятая им и не понятая, но уже вызывавшая стыд. Он считал, что Янка плоха, потому что убежала от него, что взята за прелюбодеяние на церковный двор, но он не задумывался о том, что она не обязана его миловать, что, может, ей не столько дороги рабская покорность и сытость, сколько желанна свобода. Как он мог не заметить, что одновременно благотворил ее и смотрел, как на почти даром доставшуюся вещь? Это странное раздвоение сейчас донельзя удивило его.

Василько подумал, что он никогда не станет для Янки желанным другом, и уверенность, что в этом есть его вина, вызвала в нем с трудом сдерживаемое желание схватиться за голову и истошно закричать на всю Москву.

Янка тихо всхлипывала у него за спиной. Василько помыслил, что она еще поплачет немного, затем утрет слезы и устало выйдет из палаты. Он же посмотрит ей вслед и пойдет, опустошенный и истерзанный, на стену. Может, не станет его сегодня в животе и вместе с ним погибнет все, что было преизмечтано, выстрадано, потом порушено. Но Янка притихла, а затем встревоженно молвила:

– Что это там, на дворе, расшумелись?

В прихожей кто-то громко и часто затопал сапогами, дверь распахнулась, на пороге застыл взъерошенный и бледный чернец.

– Василько, татары приступают к граду! – крикнул он, и его голос сорвался на визг. Василька словно ослопом вдарили. Там, на прясле, уже клокотала беспощадная сеча, а он сидит в хоромах; уже, верно, множество лестниц, облепленных татарами, впились в стену, а он в сорочке и в свитке.

– Янка, кольчугу! – срывающимся голосом возопил он, кляня себя за то, что разнежился, поснимал брони, не понимая, как мог забыть, где находится и какая беда навалилась на Москву. – Не мешкай же, Янка! – торопил он рабу, помогавшую ему надевать ставшую тесной кольчугу, пояс с мечом и шлем.

Чернец нетерпеливо топтался у двери. Шум приступа стал угрожающе настойчивым. Чернец все громче сопел и кряхтел.

– Что стоишь? Кого ждешь? Я и без тебя как-нибудь до прясла добегу! – крикнул ему Василько.

Федор выскочил из палаты, тяжелое буханье его сапогов раздалось в прихожей и скоро стихло.

Василько ополчился. Подле него бесшумной и беспокойной птицей порхала Янка, норовила поправить брони. Нужно было бежать, но уйти, не попрощавшись, Василько не мог. Он пересилил овладевшее им смущение, посмотрел рабе в глаза и опять утонул в их бездонной глубине. Осознание, что они всегда останутся холодными для него, заглушило на миг тревогу за Москву и за свою жизнь.

– Прости, Янка, коли не так все промеж нами вышло! Не по злобе я, – вымолвил Василько и, низко поклонившись, выбежал из палаты.

Глава 58

– Не дай, господин, сирот твоих в обиду! – кланялись Васильку тоскующие подле крыльца хором старухи. Он на бегу отмахнулся, мол, успокойтесь, постоим крепко, костьми ляжем.

– Лезут, господине, татарове в тяжкой силе! – жаловались стоявшие у костров крестьяне. Он накричал на них: «Что стоите? Несите вар, каменья!» и крепко выругался.

– Моченьки нету, света белого из-за стрел не видно! – гнусавил бежавший по лестнице навстречу Васильку неказистый крестьянин. Молодец ударил его и побранил: «Куда бежишь, бл… сын! А ну, на стену, на стену-у!» Крестьянин опомнился и, вытирая разбитый в кровь нос, побежал за Васильком.

Мелькнуло угрюмое лицо Дрона; раскрасневшийся Пургас в съехавшем на затылок шлеме Анания пускал вниз стрелы; двое крестьян, присев на корточки, тоскливо смотрели на Василька; чуть поодаль от них со скрипом топтал мост чернец, поглядывая из-под руки на татар.

Вражеское воинство пришло в движение. Все, что было у них: и люди, и кони, и повозки – задвигалось; только цветастые шатры, разбитые в Заречье, стояли непоколебимо, как бы давая понять осажденным, что поставлены на эту землю надолго и прочно.

Огромные толпы с диким воплем и пронзительными звуками труб устремились к Кремлю. Толпы неслись к Тайницкой, Наугольной, Водяной и Безымянной стрельням. Та часть пространства перед рвом, на котором ранее резвились только сотни татар, и потому снега кое-где сохранили девственную белизну, в один миг стала чернеть и сереть.

Татары подбежали ко рву и замерли. Но не успел Василько порадоваться столь нужной передышке, как эта людская гладь разбушевалась, взорвалась шумным многоголосьем, в воздухе мелькнули множество рук. В ров, вдруг показавшийся узким и неглубоким, полетели лесины и безжизненные нагие тела людей.

– Стреляйте, стреляйте! – кричал до похрипа Василько.

Ему казалось, что татары все делают слаженно и быстро, а крестьяне подавлены и напуганы. Чем ближе поганые подбирались к Кремлю, тем больше убеждался Василько, что защитники Москвы слабы и ничтожны перед этой могучей и умелой силой.

Ухватившись за верхний край замета и беспрерывно поглядывая по сторонам, он криком подгонял своих людей:

– Да что же вы еле ползаете?.. Дрон, куда крестьян подевал? Почему мало их подле тебя?.. Федор, иди в стрельню и выбивай оттуда мужей на прясло!.. Пургас, что медлишь? Сыпь, сыпь стрелами!..

Как он ни считал нужным следить за крестьянами и подгонять их, но ров и пространство перед ним невольно приковывали его взгляд. Там уже замелькали в воздухе лестницы, они повисли над рвом и в мгновение ока скрылись под множеством облепивших их людей. Миг – татары оказались на валу. Еще миг – поганые потянулись вверх по впившимся в стену длинным и кривым приметам.

– Бросай камень, лейте вар! – закричал Василько до боли в горле.

Он схватил лежавший у ног плоский и широкий, с острыми зазубренными краями камень и, не ощущая его тяжести, метнул в бездну. И вместе с камнем его стало покидать состояние обреченности; вновь, как во времена буйной молодости, он почувствовал прилив силы, желание показать удаль. Словно не было подле лапотников, а были товарищи по княжескому полку, с которыми и горы свернешь, и славу добудешь; и отчетливо вспомнился клич Одинца: «Потянем, братие!» Этот клич показался ему настолько к месту, что Василько возопил:

– Потянем, христиане, за нашу землю!

– Потянем! – нестройно и как-то робко откликнулись крестьяне.

Этот несогласный и вялый клич немного отрезвил Василька. Он озабоченно обозрел прясло, но, увидев, что крестьяне не поослабли душой, что они все в движении и клубится пар над мостовой, не прерывается цепь подносчиков, доставлявших на стену пузатые прокопченные, источавшие жар и дым котлы, поуспокоился и опять переключил внимание на татар.

Он увидел внизу бурлившее людское море, которое, ударившись о кремлевскую стену, вздыбилось, взметнулось вверх множеством тонких подвижных языков; и от этого, а также оттого, что внизу и вокруг него все дымилось от низвергаемого вара, Васильку почудилось, что это не люди приступили к Кремлю, а огромный многоголовый и жестокий змей протянул к стене огненно-красные языки жала и перед тем, как низвергнуть огонь, пахнул из всех глоток обжигающим и ослепляющим дымом.

Василько бросал каменья, не замечая их тяжести и величины, но этот огромный и упрямо лезший змей проглатывал их. Василько, обжигаясь, низвергал вар, и варево, как сквозь сито, лилось вниз через тянувшиеся к нему языки. Казалось, что его потуги и отчаянное усердие крестьян бесполезны, все едино это многоликое чудище будет подниматься, ощетинившись железом, прикрывшись плотной завесой из стрел, которые уже густо истыкали стену, залетали на прясло и разили осажденных.

Василько же не признавал их мелькания. Они, беспрерывно проносясь над ним, напоминали о себе стонами исстрелянных крестьян. Он знал им цену, их беспощадный выбор и мыслил: как ни хоронись от них, а коли суждено – познаешься…

Сейчас его томили длинные щупальца, что протянулись по стене к пряслу. Василько заметил внизу, прямо под собой, приставленную к стене лестницу, подле нее другую, затем еще одну… Внезапно как будто пахнуло огненным смерчем: на Наугольной стрельне, на самой вершине остроконечной крыши, реял ненавистный татарский стяг. Сердце рвалось к Наугольной, чтобы схватиться с ворогом, уже опоганившим преславный град, но оставить крестьян Василько не решился.

Подле Василька совершалась спешная, тяжелая и донельзя опасная работа. Крестьяне метали вниз каменья и бревна, опрокидывали на головы поднимавшихся ворогов котлы с варом. И котлы, и каменья, и бревна подносили по шаткой лестнице распаренные мужики в распахнутых сермягах и влажных лаптях. Оставив на мосту свои тяжкие гостинцы, они украдкой смотрели вниз, качали удрученно головами и, придавленные стрелами, торопились к лестнице, унося с собой израненных, а то и побитых товарищей.

А под стеной, внутри Кремля, суетились у дымных костров женки, старики и смышленые отроки. Над огнями висели котлы с пузырившейся мутной водой. Когда по лестнице несли пораженных защитников прясла, люди у костров замирали, их глаза всматривались в пострадавшего до тех пор, пока не всплеснет руками одна из женок, не поколеблет воздух протяженным и безутешным плачем, не устремится, потрясая руками, к тому, кто был ей мужем, сыном или отцом. У огней прокатится горестный сочувственный говор, и вновь под скорбный плач продолжится нудная работа. И огням угаснуть не можно, и дров надобно поднести, и пудовые каменья подтащить к лестнице.

А те, кому выпало стоять на прясле, не скупясь, угощали поганых крутыми гостинцами. Уже прошло то время, когда крестьяне следили за полетом сброшенных ими камней или бревен да, заметив среди татар потерю, радовались, как дети, и спешили поделиться своей радостью с товарищами. Их чувства притупились, осталось только желание поскорее если не сбить, то хотя бы остановить обильный вражеский поток, захваченный прихотью подняться на прясло и слизать сладости разбоя и насилия.

– Ты почему не разишь? – накинулся Василько на Карпа, указывая на взбиравшегося по лестнице татарина.

– Пусть повыше поднимется, – отстраненно молвил Карп. Он застыл с поднятым топором и не отрывал очей от настойчиво лезшего на него ворога.

– Чего ждать? Чего ждать? – обозлился Василько и, схватив округлый валун, бросил его вниз.

Валун мелькнул в воздухе серым коршуном и скрылся в ревущем человеческом половодье. Татарин, в которого метился Василько, продолжал подниматься. Вслед за ним, словно гусеницы по тонкому стеблю, ползли, пригибаясь, другие татары. Передний татарин был уже близко – на его голове заметно покачивалась плоская меховая шапка. Рядом просвистела стрела, раздался протяжный стон и вслед за ним – озабоченный хриплый голос:

– Держи его за руки! Ишь, как разворотили грудь, сыроядцы!

Татарин в плоской меховой шапке все поднимался, часто запрокидывая голову. Васильку показалось, что он злорадно улыбается. Василько выхватил из ножен меч, чуть отошел от выступа стены. Татарин в меховой шапке по грудь высунулся из-за замета и стал заносить над ним ногу. Василько взмахнул мечом, но татарин подался телом в сторону. Меч Василько лишь рассек воздух. «Я тебя!..» – обозленно крикнул Василько и вновь замахнулся мечом. Но здесь что-то длинное и громоздкое мелькнуло поблизости. Василько невольно отпрянул и весь напружинился, посчитав, что татары проникли на прясло и рвут с тыла цепь крестьян. Опять что-то длинное и громоздкое рассекло воздух и опустилось на голову татарина. Василько услышал тупой удар и увидел, что татарин обмяк, лицо его будто сплющилось, из раскосых очей, носа, рта, из-под плоской шапки брызнула кровь. Татарин свесился на сторону и исчез.

– Знай наших! – раздался на ухом Василька восторженный голос Федора.

Он держал огромный каплевидный ослоп. Выбившийся из-под клобука клок волос придавал ему по-мальчишески задиристый вид. «Так это он меня чуть на тот свет не отправил, – отметил Василько и невольно залюбовался плотной и сильной фигурой чернеца. – Будто глыба каменная! Поди, мне его ослоп и поднять не под силу, а он играючи…»

– И тебя тоже угостить? – крикнул Федор и ударил ослопом показавшегося над заметом другого татарина. Рядом с ним помахивал топором Карп, что-то пронзительно выкрикивая.

«Подле Федора мне делать нечего», – решил Василько и поспешил к Дрону. Дрон вел себя так, как будто не было ни татар, ни осады, а была привычная работа в селе. К той части стены, над которой стоял староста, прилипли лестницы. По ним поднимались татары. Но Дрон и не думал спешить. Василько не один раз проклял старосту, видя, что никто не препятствует подъему ворогов, которые были поодеты в брони и потому, видимо, в ратном деле искусны. Вместо того чтобы загодя сбить их с лестниц, Дрон мешкал. Собрал вокруг себя крестьян и что-то втолковывал им, подставляя вражьим стрелам; уже одного из крестьян, обступивших Дрона, ударило стрелой, и он от боли запрыгал на месте, вцепившись в простреленную руку.

– Дрон! Дрон! – во всю мочь закричал Василько, уверенный, что староста наверняка оплошает и впустит ворога на стену.

Не успел Василько добежать до старосты, как увидел, что крестьяне быстро разбежались и встали рядком по стене; через миг они согласно нагнулись, приподняли толстый и длинный столп, поднесли его к заборалам. Дрон резко махнул рукой – крестьяне приподняли столп и бросили вниз.

Столп падал тяжело, словно раздумывая, стоит ли ему падать либо будет пригоже замереть в воздухе и напугать этих будто бы взбесившихся людей.

Он сбил татарина, уже поднявшего руку, чтобы ухватиться о край замета, ударил по лестнице, по которой ранее лез сбитый татарин, и переломил ее, и только потом стремительно понесся вниз. Едва Василько успел помыслить, что столп метнули худо, как прясло оглушили радостные крики. Крестьяне возбужденно замахали руками. Дрон улыбался во весь рот и указывал перстом вниз. Там Василько увидел падающую мешанину из обломков лестниц, людей, оружия и щитов, шеломов и шапок. Вся эта тяжелевшая и убойная круговерть вонзилась в татар, поднимавшихся по валу, вдавила их в снега и покатилась нарастающим комом в ров.

Василько утер пот с лица. Ему нестерпимо захотелось пить – он поднял щепоть снега и, несмотря на то что снег впитал в себя грязь от крестьянских лаптей и кровь, положил его в рот.

Думалось, что, как ни удало бился чернец, как ни хитрил Дрон, как ни старались другие защитники прясла, а все же положение осажденных было худым. Что-то свербило душу, напоминало о том, что крестьяне радовались преждевременно.

«Да что же это я? А Угловая? – спохватился Василько и только сейчас увидел, что над Угловой стрельней более не трепещет поганый стяг. – Неужто скинули ворога? Крестьяне мои крепко татар побивают, и посадские тоже не посрамили: очистили от поганья Наугольную».

Но другой рассудительный голос внутри него заставил окинуть взглядом предградье, и сердце невольно сжалось при виде необъятного человеческого моря, заполонившего и русло Москвы-реки, и пространство между рекой и рвом, и Заречье. И еще было Васильку не по душе, что крестьяне дерутся без его наказов; он будто бы был сейчас не нужен им.

И собой был недоволен Василько: ведь только метался с одного места на другое, даже еще вострого меча не замочил вражеской кровью.

Глава 59

Незаметно скатился к закату этот грозный день. Над станом недругов сгущалась кромешная тьма. Задымило, вспыхнуло огнями Заречье. Там, где затаилось заброшенное село Василька, зажглась холодная вечерняя заря.

В светлые и крепкие души осажденных поселилась надежда на скорый отдых. По пряслам пошли гулять речи о том, как молодецки бились москвичи и положили много поганых, и теперь пришло время утереть пот от невыносимых трудов, перевязать раны, обогреться и накормиться.

Сшибленные и обваренные татары отползали через дымившийся ров в Заречье. На валу и во рву темнели побитые вороги. Их было не так много, как показалось во время приступа.

Шум сечи стихал, и уже из лесу слышался протяжный волчий вой. Василько хотел наказать Пургасу и Дрону, чтобы они посчитали, сколько на прясле изранено и побито людей, чтобы заповедали мужам прясла не покидать да велели бы им натаскать на стену еще лесин, костры бы палить, не переставая, да глаголать бы тихо, спать чутко. Еще он горел желанием побывать у Тайницкой стрельни и убедиться в крепкодушии посадских; хотел повидать Савву и поведать ему, как отбили приступ, во время которого, как ему показалось, татары не столько показали силу, сколько попытали стойкость защитников Кремля.

«Вы едва в силах пот утереть, а у нас еще множество ратников дожидаются своей очереди приступать к граду», – молвили Васильку бесчисленные огни татарского стана.

«Худо, худо, – тревожился Василько, взирая на побагровевшее Заречье. – Коли завтра они пойдут всей силой на город, не хватит нас».

Его невеселые раздумья оборвали встревоженные голоса, кричали со стороны Безымянной. «Что это они? Неужели опять полаялись?» – забеспокоился Василько. На соседнем прясле, примыкавшем к Безымянной стрельне, сидели монахи того самого монастыря, осадное подворье которого Василько медленно разносил руками крестьян. Потому между крестьянами и иноками стояло нелюбье.

Он видел холодно-мрачные стены Безымянной стрельни, верх ее приоткрытой двери и толпившихся перед Безымянной крестьян и иноков. Они стояли спиной к нему и размахивали топорами и ослопами, их движения были поспешны и суетливы. К Безымянной бежали по мосту крестьяне, побежал за ними и Василько.

Широкоплечий инок, подняв топор, отшатнулся, привалился к выступу стены и сполз по нему на мост. Остальные осажденные попятились от Безымянной. За их спинами показался высокий ратник в кольчуге, в русском шлеме и вотоле. Ратник неистово размахивал мечом, опуская его на головы осажденных. Один из них завалился боком на выступ стены и, перегнувшись через него, полетел во внутрь града.

Василько заметил за спиной высокого ратника других воев, одетых также в русские брони. Они ломились на прясло Василька из Безымянной стрельни. Все эти невесть откуда-то взявшиеся ратники в знакомом одеянии побивали его крестьян и монахов. Неужто они являются теми людьми, которых так лукаво и настойчиво набирал на татарскую службу Петрила?

«Я вам покажу, упыри московские!» – донесся до Василька голос высокого ратника. Мысль, что вороги засели на его прясле, заставила Василька ужаснуться. Прорвался-таки, окаянный, видимо, малой кровью, обольстив своим знакомым одеянием. Как скинуть его со стены? Как спасти свою честь? Ведь москвичи надеялись на него. «Лепше смерть принять, чем срам!» – решил Василько и, расталкивая крестьян, бросился на высокого ратника.

Под ноги Васильку, вскричав и взмахнув руками, завалился крестьянин. Василько почувствовал, что наткнулся на его тело. «Только бы не упасть. Тогда пропал!» – едва успел подумать он и против воли стал валиться. Падая, успел схватиться рукой за выступ стены.

Не знал, радоваться ему или кручиниться. Радоваться потому, что не растянулся по мосту всем телом, а лишь припал на колено и не выронил меч; кручиниться потому, что подставил недругу свою головушку и что оставил там, где впервые увидел высокого ратника, щит.

Время как будто остановилось для Василька. Исчезли крестьяне, стих шум приступа. В сгущающихся сумерках он отчетливо увидел сапоги с загнутыми носами высокого ратника и сделал попытку подняться. Ему показалось, что он поднимается невыносимо медленно и потому приближает свою погибель. Он даже вобрал голову в плечи и зажмурился. Тут же почувствовал удар по голове. В глазах потемнело, и в сознании замелькали кровавые полосы вперемешку с густой синевой.

Василько услышал, как упал на мост сбитый шлем, и почувствовал, что ветер треплет его волосы. Он пошатнулся и, превозмогая навалившуюся слабость, повинуясь не столько разуму, сколько выработанной привычке, поднял меч над головой. Тут же его рука, в которой он держал оружие, содрогнулась от повторного удара. Меч врага врезался в его меч.

Василько быстро поднялся и, сквозь застилавшую глаза розовую пелену, увидел перед собой соперника. Ратник шумно дышал и, замахиваясь мечом, исторгал из утробы короткий грудной звук. Он теснил еще не пришедшего в себя Василька, норовя то ударить его по голове, то метил ему в грудь острием меча.

Василько увертывался, пятился и защищался. Его раздражал неприятный посвист в ушах, болела голова, особенно лоб и затылок – ветер бросал волосы на лоб и слепил.

Недруг все наседал, его вытянутое мясистое лицо выражало после каждого неудачного удара мечом досаду и злобное нетерпение. Панцирь на нем поднимался вместе со взмахом руки, шлем дергался на большой стриженой голове.

Эти мелкие подробности Василько примечал, и они мешали ему сосредоточиться. Он никак не мог осадить напиравшего соперника. Все ему мешало: и теснота моста, и взыгравшийся ветер, и осознание, что за спиной полусидит порубленный крестьянин.

– Ты что же, кобелина, на своих! – попрекнул он.

– Я тебе покажу сейчас, стерва суздальская, своего, – рассвирепел соперник и занес меч.

Василько, защищаясь, поднял меч. К его изумлению, соперник отбросил уже было занесенное оружие и поймал его свободной, левой, рукой; он весь вытянулся, лицо его перекосились, из раскрытого рта вырвался пугающе гортанный и громкий звук. Вражеский меч опустился на оторопевшего Василька.

Удар пришелся по плечу. Василько услышал хруст рассекаемых и сминаемых колец своей кольчуги. Он уловил то мгновение, когда соперник опустил меч и раскрылся, и, гневаясь на себя за то, что так легко обманулся, с решимостью человека, оставившего всякую осторожность, полоснул мечом по горлу нечестивца.

Василько почувствовал боль в плече и схватился за рану. Затем заставил себя взглянуть вперед и едва не вскричал от радости. Соперник стоял, пошатываясь и запрокинув голову. Он хрипел, прижимая рукой вспоротое горло. С меча Василька сочилась кровь. Как было ее много на мосту; она лужами застыла подле скрюченных и неподвижных тел. «Вот, собака, тебе мой гостинец!» – прокричал Василько и в другой раз поразил переветника.

Трудная победа окрылила его. Он забыл о ране, о стекавшей по руке крови, о том, что без шелома и щита, и видел перед собой только теснившихся перед дверью в Безымянную стрельню ворогов.

«Потянем!» – призвал крестьян Василько и потряс высокоподнятым мечом.

«Потянем!» – дружно откликнулись крестьяне.

Василько не различал лица противников; все эти невесть откуда приставшие к татарам люди были сейчас для него одноликим гадким скопищем, пока еще окончательно не сломленным, но донельзя подавленным. Каждый удар его меча или страшил, или повергал недругов. Но более всего Василька окрыляла дружная поддержка соратников. За спиной слышался глас чернеца; Пургас, невесть как оказавшийся на среднем мосту Безымянной, через открытую дверь в упор расстреливал нечестивцев; рядом, плечом к плечу, бился рогатиной Дрон.

Жмущиеся друг к другу обезличенные вороги, звон собственного меча, глухие удары ослопа Федора, возбужденные голоса крестьян, вой, стоны, ор, разгоряченное лицо Пургаса, усталый голос Дрона: «Посигали нечестивцы в ров себе на погибель!», удивление, наступившее от навалившейся на прясло тишины и темноты, тяжесть во всем теле и неприятное ощущение, что под мышкой и по руке растекается что-то липкое, – вот чем запомнилась Васильку кровавая развязка первого приступа.

Татары же вконец присмирели, их последние нестройные толпы отходили по льду к озаренному Заречью.

Несмотря на то что много крестьян было постреляно, посечено, но на прясле не унывали. Уцелевшие радовались, что ворог сшиблен со стены и что не нашлась еще для них калена стрела и востра сабля, что впереди долгая ночь, обещавшая желанный отдых и сон, что со всех прясел града доносятся добрые вести: татары повсюду отражены с немалым уроном. Окрыляла зародившаяся надежда, что, убоявшись такого дружного и неистового усердия москвичей, татары поворотят от города прочь.

На прясло поднялись женки и чада с едой и питием, послышались взволнованные расспросы о ближних, радостные восклицания. Они миловали и угощали валившихся от истомы отцов, мужей, братьев и сыновей. Но иногда над мостом повисал чей-то горестный и безутешный плач. Еще потекли между крестьянами речи о том, как не щадя живота своего защищали они град, вспоминали подробности приступа, особо как скинули с моста переветников. Крестьяне хвалили Дрона, Пургаса, гордились Васильком. Каждый из них непременно старался вставить свое, только им замеченное и оцененное, показывающее его с лучшей стороны.

Василько же в изнеможении сел на мост, прислонившись спиной к выступу стены. Он положил на согнутые колени руки и уткнулся в них лицом. Как ни хотелось ему немного забыться, но пережитое за день не отпускало. То мерещились сбившиеся в кучу люди с неясными, размытыми лицами, то выплывало искаженное предсмертной судорогой лицо зарубленного им высокого ратника, то чудилось, что он стоит на стене и смотрит в ров, который находится глубоко внизу, настолько глубоко, что почти закрыт медленно плывущими белесыми облаками.

Видения удручали и нервировали. Василько испытывал от них головное кружение и беспокойство. Он поднял голову и уперся затылком о стену. Чувствовал, что мерзнет, внушал себе, что нужно скинуть с себя усталое оцепенение и безразличие, но истома брала свое. Она будто вкрадчиво нашептывала: «Посиди еще немного, посиди», – и он покорно последовал ее зову.

Еще Василька удручало, что сапог его стоял в луже крови; еще ему было одиноко и обидно, потому что ко всем крестьянам приходили родные, приносили не только естьбу, но и радость, нежность и утешение, а к нему никто пока не подошел. Василько сейчас даже Аглае был бы рад. Он бы встретил ее грубовато, в упреках его непременно проскользнуло бы раздражение за то, что ему пришлось слишком долго ждать ее, что одинок и некому о нем позаботиться не по принуждению и из-за страха, а по зову сердца. Но где-то в глубине души он был бы благодарен Аглае.

Василько не помнил, сколько времени провел в забытьи. Вдруг почувствовал, как чья-то нежная и легкая рука дотронулась до его головы. Он едва ощутил ее прикосновение к заиндевелым волосам и ко лбу, ему показалось, что от этой руки по всему телу разлилось живительное тепло и светлые добрые думы забили боль, обиду и зависть. Как-то особенно отчетливо и внушительно прозвучал мелодичный голос Янки: «Василько, проснись!», и он открыл глаза. Перед ним высилась раба. Она вся преобразилась: лик ее посветлел, взгляд был участливым и нежным, а одеяние на ней было впору княгине. Шубка меховая, парчовая, вся в блестках, а блестки заманчиво и чарующе играют при лунном свете; на голове – шапочка, соболем опушенная, которая молодит и красит желанную ладу.

Василько смотрел во все очи на Янку и не мог насмотреться. Было в ее ответном взгляде восхищение его удальством и женская покорность. Он ощутил гордость, так как именно к нему пришла писаная красавица и крестьяне любуются ею да по-доброму завидуют ему. «Встань, Василько, замерзнешь!» – попросила Янка. Он растянул скованные морозом губы в повинной ухмылке, сделал попытку подняться, но боль в израненном плече и отекшие ноги сковали тело. Морщась, Василько оперся рукой о мост и подался телом вперед. Лицо его коснулось шубки Янки – Василько почувствовал, как множество холодных иголочек больно впились в лицо. И здесь он проснулся.

Глава 60

Он открыл глаза, его обступили крестьяне. Они озабоченно смотрели на него, и в их робкой почтительности угадывалась тревога.

– Не обморозился ли, господин? – участливо спросил Пургас.

– Мы насилу тебя отыскали, – поведал чернец.

– Не замерз, – сипло буркнул Василько.

– Пошел бы в хоромы, поспал малость, – послышался бас Дрона.

Если бы в пору буйной молодости Василько был так же изранен, то он бы махнул рукой на немощь. Но сейчас, когда тишина повисла не только над Кремлем, но и над преградьем и так хотелось тепла, освободиться от кольчуги и растянуться на лавке, он дал себя уговорить.

– Ты не тревожься за прясло. Ворога не подпустим! – увещевал его чернец. Он уже выпил немного меда, и ему стало хорошо и весело. Он даже пожалел о том, что татары отошли от града и нельзя будет показать силушку. Ему захотелось спуститься в ров и проучить крепко-таки сыроядцев либо сотворить что-либо предерзкое. Чернец знал, что Василько не даст ему своевольничать, и потому желал спровадить его со стены.

Дрон тоже хотел, чтобы Василько ушел с моста. Но не потому, чтобы сотворить что-либо из ряда выходящее, а чтобы отдохнуть спокойно. «Как Васька уйдет в хоромы, так я половину крестьян оставлю на прясле, а другую пошлю в сторожевую избу почивать. И сам с ними пойду», – размышлял он, заботливо поддерживая Василька. К тому же ему было приятственно, что в отсутствие Василька он останется на прясле за воеводу и в его руках будет находиться судьба не только Тайницкой стрельни, но и всей Москвы.

Внизу, у стены, продолжали жечь огни. У костров грелись подносчики. У многих из них и сейчас перед очами плыла шаткая лестница и явственно слышалось ее поскрипывание. Василько прошел мимо огней тихо, съежившись и низко наклонив голову. Не хотел, чтобы подносчики видели, как он покидает прясло.

Чем далее он удалялся от стены, тем более его брало сомнение, что вправе ли он в такой лихой час нежиться в хоромах. Чем сильнее досаждала рана на плече, тем он все больше убеждался, что поступил пригоже. Но стоило боли хоть немного ослабнуть, как сомнения и стыд опять начинали мучить его. Так, колеблясь, он добрался до хором Тарокана.

В хоромах было тепло и темно. Он поднялся наверх и прошел в столовую палату. До его слуха донесся детский плач, заставивший насторожиться и ступать тише. В палате неясно просматривались лежавшие на лавках люди. Пронзительно и нервно закричал младенец. У стены мелькнула тень, и раздался недовольный женский голос: «Носит кого-то… Спи, дитятко!» Василько юркнул в опочивальню. Он ощущал себя виноватым перед спящими, потому что нарушал их покой и потому что предпочел пряслу тепло хором.

Вот и опочивальня, безлюдная и натопленная. Здесь было даже теплее, чем в столовой палате. Едва освещаемая сальной свечой, она напоминала Васильку свою горницу.

Он сел на лавку и запрокинул голову, упершись затылком в стену. Стоило ему закрыть очи, как в голове забегали, закружились колющие точки.

В опочивальню вошли Павша и Аглая.

– Дай, господине, кольчужку сниму, – предложил Павша, и его голос разогнал изнурительные блики.

Василько поднялся и покорно поднял руки – Павша принялся снимать кольчугу.

– Потише! – вскрикнул Василько, когда холоп нечаянно задел рану. Он пожалел, что оставил Пургаса на прясле. Павша, никогда не раздевавший господина, делал это неумело, часто с мольбой поглядывая на Аглаю.

Аглае же было не до мужа. Она отбирала из ларя чистые порты для Василька. Вывезенный из села ларь с господской рухлядью был под ее присмотром, и потому к осадным тягостям у Аглаи прибавилась забота охранять содержимое ларя.

– Куда Пургас положил сорочку, крашенную в синь? – ворчала Аглая, вытаскивая из ларя и рассматривая на свету портища.

– Павша, сходи за Янкой, – невольно вырвалось у Василька. Его раздражало, что у Павши и Аглаи ничего не ладилось.

Аглая многозначительно переглянулась с мужем. Василько заметил их обоюдный взгляд и почувствовал себя неловко. Он утешил себя тем, что его отношения к рабе известны и дворне, и крестьянам, и ощутил равнодушие к тому, что думают сейчас о нем Аглая и Павша. Помыслил, как коварны и несправедливы его люди; будь он с ними жесток, его бы остерегались и почитали сверх меры, но он не был зол, не лез в дела крестьян, не помогал им, был ленив и податлив, и потому его не чествовали и за глаза смеялись над ним.

Павша, с грехом пополам снявший кольчугу с Василька, покинул опочивальню. Василько рассматривал свою замаранную свитку, особенно кровавые подтеки на ней и через узкую прореху рану на плече, в глубине которой проглядывалось что-то розовеющее. Затем, разморенный теплом, закрыл глаза – в сознание опять ворвались звуки и видения приступа. Он открыл очи и замотал головой, дабы избавиться от них.

Василька ранее никогда не тешило поле брани. Но хотелось казаться мужественнее и удалее, он старался нарочито спокойно взирать на убитых, подходил к безжизненному телу врага с намерением вынуть из его холодных рук оружие не иначе, как с прибауткой. Ему приходилось делать над собой усилие, казавшееся не замеченным товарищами, внушать себе, что тягостная муть от увиденного скоро рассеется. Впрямь, достаточно было веселого пирования, и в памяти сохранялись только довольство собой, товарищами и радость победы.

Теперь же ему дорого дался отраженный приступ. Ни питием, ни весельем, ни внушением не заглушить навеянные боем чувства. Видно, потерял Василько личину напускной удали, и обнажилось податливое, уязвимое нутро. Как ни носи ту личину, а все же придется со временем расстаться с ней, то ли для того, чтобы надеть другую, то ли она просто нестерпимо язвит чело.

Опять тишина, сумрачный свет, мрачные стены, и Аглая что-то бубнит.

– Неужто, господин, до сих пор люба тебе эта девка? – спросила она, наклонившись над ларем и продолжая перебирать рухлядь.

– Какая девка?

– С коей ты миловался в селе.

Василько помрачнел.

– Будто не знаешь? – уколола его Аглая и тут же воскликнула: – Слава тебе, Господи! Нашлась-таки сорочка! Ишь, на самое дно ее положил, мордва окаянная!

Незаметно появилась в горнице старуха. Сгорбленная, высохшая, с дергавшимся загнутым вверх острым подбородком. Она бережно держала двумя обнаженными до локтя костлявыми руками кувшин.

Старуха подошла к Васильку, поставила подле него на лавку кувшин, затем издала глухой звук и показала на молодца пальцем. Василько смутился: было во взгляде старухи что-то безумное, властное и пугающее. И ее незаметное появление, и ее жесты, и странные звуки, которые она издавала, и то, как безропотно выполняла наказы старухи строптивая Аглая, – все это озадачило Василька.

«Что тебе от меня нужно?» – хотел спросить он незваную гостью, но не мог раскрыть рта. Пытался отстраниться от нее, не мог, будто одеревенел. Так и сидел на лавке, не отводя очей от страшной и странной, похожей на ведьму старухи.

Старуха вновь издала непонятный звук и показала пальцем на израненное плечо Василька. Палец у нее был длинный и загнутый, желтовато-глянцевый, с почерневшим и окостеневшим ногтем. Аглая подошла к Васильку и безмолвно стала снимать с него свитку, а затем сорочку и исподницу. Василько и не думал противиться. Он остался в одних ноговицах и невольно поежился от холода. Старуха медленно подняла руку, ее пальцы слегка подрагивали. Это замедленное движение руки напомнило Васильку движение змеи перед мгновенным и резким броском. Ему показалось, что сейчас старуха вопьется ему в горло своими почерневшими и отросшими ногтями. Он зажмурился и невольно подался немного назад, ожидая чего-то жуткого и удивляясь, что так покорно подчиняется незнакомой молчаливой воле.

Он вздрогнул от прикосновения ее холодных и шершавых пальцев. Она водила ими вокруг раны и невнятно шептала. Странное дело, но тупая боль, доселе неотступно преследовавшая его, поутихла. Василько открыл глаза – старуха склонилась над раной и все шептала. Он чувствовал тепло ее дыхания, ему показалось, что рана быстро затягивается. Старуха подняла голову, и Василько решил, что закончилось это жуткое наваждение и она исчезнет так же незаметно и быстро, как появилась. Но старуха взяла из рук Аглаи холщовую тряпицу, опустила ее в кувшин и вынула, уже влажную и потемневшую. Из тряпицы часто западали капли на пол, на лавку и ноговицы Василька. Старуха обтерла тряпицей рану и опять принялась что-то шептать, низко наклонившись над больным плечом. Лицо ее показалось Васильку еще более отталкивающе нелепым: с ввалившимся беззубым ртом, искривленным и высохшим носом, тонкими посинелыми губами; страшна была и ее тень, вытянутая и искривленная, с круто загнутыми, похожими на рачьи клешни руками. Уходя, старуха потрясала головой и беззвучно шевелила синими губами. Подле двери она обернулась, что-то пробормотала и, искрививши лицо, внезапно плюнула в сторону Василька. Уже за ней затворилась дверь, а Василько все сидел без движения и дивился.

– Кто такая? – спросил он едва слышно.

– Мать сгинувшего Волка, – тихо поведала Аглая.

Эта старуха, ее плевок (Васильку казалось, что он ощущает его на лице), упоминание Аглаи о Волке заставили Василька вспомнить о своем грехе. «Неужто никогда-никогда не отпустит меня этот грех? Неужто даже сегодня я не заслужил прощения? – отчаивался мысленно он, одеваясь при помощи Аглаи. – И так все в тягость, а тут еще эта старая ведьма измывается. Да не поколол бы я тогда Волка – он бы меня запросто живота лишил! Откуда только старуха узнала? Верно, от Микулки… Погоди, волчий сын, только попадись мне на глаза!»

Пришедшая в себя Аглая, которая не менее Василька была смущена старухой, спросила:

– Ты с Янкой виделся ли сегодня, господин?

«Откуда она знает, что я видел Янку?» – насторожился Василько.

– Будешь, господин, брони одевать, – допытывалась Аглая, складывая рухлядь в ларь, – будешь?.. Тогда не обессудь: я впервые облачаю доброго молодца в брони… Ты ее, наверное, лебедушкой величал, а не спросил ли, как она оказалась на Тарокановом подворье? Кабы ты знал, что Янку с Тароканом нашли в погребе, не ласкал ее, гадюку бесстыжую! Ей у Воробья не по нраву пришлось, так она ради своих дьявольских утех побежала к Тарокану!

«Так это про нее Пургас сказывал Федору на прясле», – догадался Василько. Вспомнился Тарокан: хлипенький сморщенный старикашка с непомерно большой головой и густой рыжеватой бородой, со слезящимися и впалыми очами; вспомнилось то чувство отвращения, когда он увидел трясшегося и багрового Тарокана, елозившего перед ним на коленях и сулившего за свою жизнь златые горы.

Василько представил Янку в объятиях этого старика, и ему стало больно и противно. Слова Аглаи язвили горше, чем длинный меч татарского доброхота. А она не желала замечать его состояния и продолжала поносить Янку.

– Полно тебе! – вскричал он, задыхаясь от переполнявшей его кручины.

За стеной заплакал младенец, дверь отворилась, в опочивальню вошли Павша и Янка. Они прошли на середину. Павша выжидающе посматривал на Василька и, как показалось молодцу, с усилием сдерживал довольную улыбку. Янка встала поодаль от него, склонила голову и опустила руки.

«Вот она – блудница, чаровница, ведьма! – мысленно распалялся Василько, увидев рабу. – Колдовская девка! В ней моя погибель! Я призраков, убийц подосланных страшился, татар боялся и не ведал, что сам возлелеял свою погибель. Так надобно ее живота лишить, пока она меня вконец не погубила! Надобно посечь!»

В опочивальню вошел запыхавшийся Пургас.

– Господине! – обратился он. – Прибежал гонец от воеводы. Зовут тебя к Наугольной!

– Девка блудливая! Сука! – запальчиво выкрикнул Василько, не отводя от рабы ненавистного взгляда и не в состоянии понять смысла слов, сказанных Пургасом.

Янка пошатнулась, как от удара, и еще ниже опустила исказившееся от душевной боли лицо.

«Такое уже было со мной…» – подумал Василько и вспомнил, как бил смертным боем рабу, а потом каялся. Вот и сейчас он побьет ее крепко, затем сжалится и простит, а нужно не прощать, но предать лютой казни. Но вместе с безудержным гневом в душе Василька зарождалось сострадание к Янке при виде ее неподдельного волнения; неясно то всплывали, то тонули в мутном, гневном порыве думы о том, что затеянное им сейчас есть мерзкое и дикое деяние. Но Янка была поругана, ее грехи были так велики, что не заслуживали прощения. Укрепляла веру в задуманное мысль, что ему вряд ли суждено уберечься от татарской сабли, а Янка улыбнется какому-нибудь татарину, задерет перед ним сорочку и избежит погибели, что, может быть, сам Господь избрал его для того, чтобы искоренить эту богомерзкую женку, может, он для того и народился на белый свет.

Василько кинулся искать среди сваленных на лавке окровавленных одежд пояс с мечом. Он усмотрел оторопь и страх на лицах дворни и еще более утвердился в необходимости совершить душегубство. «Вот он, меч-кладенец! Не единожды служил ты мне верно и сейчас послужишь», – Василько вынул меч из ножен и решительно направился к Янке. Шаги его звучали отчетливо и гулко.

– Будет тебе смущать людей бесовскими чарами! – подойдя к рабе, произнес он.

Она подняла голову, изумленно и вопрошающе посмотрела на него, будто пыталась убедиться, серьезен ли он в своем намерении, и презрительно ухмыльнулась. Василько же дивился, как глухо раздались его слова, словно не он их сказал, а кто-то другой, равнодушный и жестокий, спрятавшийся в дальнем темном углу и мысленно наказывавший, что ему говорить и делать.

Он медленно занес над головой Янки меч, но здесь притихшая дворня всполошилась. Кто-то схватил его руку, державшую меч, другой накинулся сзади и принялся оттаскивать от рабы, заголосила Аглая. За стеной, в столовой палате, раздались встревоженные голоса. В опочивальню, широко распахнув дверь, вбежал чернец.

– Не надобно, господин! – кричал на ухо Васильку Пургас, пригибая его руку с мечом.

– Опомнись, Василько! Сам себя потом изведешь, – басил чернец, расположившись между Янкой и Васильком.

Если бы Василька укрощали не прилюдно, он бы остепенился, но в опочивальне была Аглая, и завтра непременно весь град будет знать, как его усмирили собственные холопы; Павша, ранее такой прибитый и смирный, видя его посрамление, возгордится и станет предерзок. Василько приметил, как из приоткрытой двери за происходящим в опочивальне наблюдали женки.

– Пошли прочь, смерды! – возопил он, пытаясь вырваться из крепких рук Пургаса и Павши. Его налитое кровью лицо казалось уродливым. Он дергал плечами и руками, мотал головой и был похож на пьяного буйного человека, который считал плохим не то, что он пьян и буен, а то, что люди унижают его и мешают покуражиться.

– Псы смердящие!.. Кого унять захотели! – негодовал Василько. Ему удалось вырваться из рук холопов. Он сделал шаг назад и со злобной решимостью человека, которого только что тяжко посрамили, смотрел, тяжело и часто дыша, то на одного, то на другого обидчика, выбирая, на ком выместить досаду.

Пургас… Пургас, пятившийся от Василька, казался более других испуган и потрясен. Василько решил, что именно он должен быть наказан первым. Будь у него в руке плетка или камень, он бы ударил камнем или плеткой, но у него в руке был меч.

Василько подлетел к Пургасу и со всей силой ударил плашмя мечом по лицу холопа. Пургас жалобно ойкнул и закрыл лицо руками. Из-под его пальцев выступила кровь.

– Злодей! – услышал Василько гневный голос Янки. Она кинулась к Пургасу, обняла его, затем обернулась к Васильку и с ненавистью произнесла: – Зачем ударил безвинного? Или своих бить легче, чем татар? Что очи-то повыпучил? Не боюсь я тебя!

Она решительно направилась к Васильку. Хрупкие пальчики ее сжались в маленькие кулачки. Тусклое свечное сияние озарило ее лицо, на котором отчетливо обозначились изогнутые от ярости брови. Внезапно Янка сорвала с головы повой – мягкие и густые волосы рассыпались и легли на плечи. Один локон лег посередине лба, раба тыльной стороной руки поправила его.

– Ударь!.. На, ударь! – мстительно и вызывающе сказала она, пронизывая Василька своими расширившимися черными очами.

И тогда, поддавшись охватившему его мимолетному желанию уйти прочь из опочивальни и никогда не видеть находившихся сейчас в ней людей, знавших его заветные мысли, ведавших все дурное, что было в нем, одним своим присутствием вызывавших у него немилые воспоминания, стыд и осознание своей никчемности, и подсознательно считая их повинными во всех его бедах, он вскричал:

– Опостылели вы мне! Словно пчелы облепили мою душу и жалите ради своей ненасытной утробы! Из-за вас томлюсь денно и нощно, из-за вас посрамлен, из-за вас остатние дни пребываю на белом свете! Вы заставили меня сесть в осаду! Сейчас разбежитесь по горницам и предадитесь сну, а мне из града нужно вылезать, татарскую вежу палить! Пропадите же вы все пропадом! Я вам более не господин!

Глава 61

Отбитый приступ недолго радовал воеводу. Когда гонцы со всех прясел сообщили, что татары побежали в свои станы, он послал людей поведать о том князю и в храмы. Но стоило воеводе побывать на еще не остывших от приступа стенах и собственными очами увидеть, во что обошлась победа – множество побитых и израненных москвичей, радость сменилась озабоченностью. Благо, что стены остались в целости, но какой в этом толк, коли они вскоре будут беззащитны. А на женок воевода не питал надежды. И неоткуда мужей взять: уже и так согнали со всех дворов стариков да безусых юнцов.

«Как учинят татары другой приступ, обезлюдят прясла», – невесело размышлял воевода. Правда, была еще княжья дружина и княжья дворня. Эту невеликую, но крепкую силу он берег не для того, чтобы она охраняла юного князя, а для решающего момента, когда татары пойдут на решительный приступ, после которого им либо попирать кремлевский холм, либо убираться восвояси. Теперь же нужда заставляла его просить у князя дружинушку для задуманной вылазки.

А татары, видимо, только поигрались с москвичами. Все ратники согласно рассказывали воеводе, что на прясла поднимались где половцы, где болгары, где мордва, а на прясло Василька даже какие-то русские вои пожаловали незваными. Сами же татары в сечу не вступали, огромными толпами стояли поодаль от града в грозном ожидании.

Все же он был прав, задумав вылазку. Воевода в этом убедился, посетив в другой раз за день Наугольную. Татары с вежи перелезли по переметам на стену и посыпались внутрь града. Растеклись по улочкам, посекли израненных в клети, овладели верхним мостом Наугольной. Насилу его хоробрая дружинушка переняла ворога, потеснила и в ров сбросила. Только поредела наполовину.

Еще кручинился воевода на Василька, которому татары особо не досаждали, а он все же недоглядел, обольстился, пустил на время недругов на прясло.

Юный князь Владимир поднялся с трона и поспешил к воеводе. Его тонколикое продолговатое лицо было таким бледным, что на висках просматривались синие прожилки.

– Почто забыл о нас? – упрекнул он дрогнувшим голосом. Князь целый день провел в мучениях от тягостного ожидания исхода приступа, от жутких и противоречивых слухов и угрызений совести. Последнее более всего удручало его. Князю с детских лет хотелось быть смелым и удалым, но когда пришел грозный час, он просидел в тереме подле жены и боялся всего: взглядов, звуков, слухов, неизвестности. И не у кого совета спросить, некому душу излить.

Князь так желал видеть воеводу, что, нарушив обычай, первым побежал ему навстречу; было, опомнился, замер, но, махнув рукой, кинулся к Филиппу и прижался к его широкой, пахнущей дымной горечью груди.

«Совсем ты, князь, дитя малое, – трогательно подумал воевода, – а попал в такую замятию, что врагу не пожелаешь. Да и я тож». Его рука сама по себе потянулась погладить густые волосы юноши и тут же одернулась. Не время сейчас для нежностей. Филипп отстранился от князя.

Княжеские покои, теплые и светлые, подействовали на воеводу размягчающе. Он сделал то, что давно себе не позволял: сел при стоявшем князе на лавку, потянулся и прислонился спиной к стене, вытянув усталые ноги. Князь присел подле него, нетерпеливо потряс за руку и спросил:

– Как татары? Ушли ли прочь али все станом стоят?

«Что же мне с тобой делать? – невесело размышлял воевода, разглядывая юное лицо князя – Будь моя воля – отослал бы к отцу, и вся недолга. А здесь… Не дай Господи худому приключиться!»

– Зачем молчишь? – голос князя стал нетерпеливей и требовательней. Филипп уловил в нем знакомые отцовские нотки и, как всегда, когда князь Владимир напоминал отца, великого князя Юрия, почувствовал зыбкость своего положения. Хотя и далек великий князь, и несметная сила обложила Москву, а все таился в душе воеводы страх перед княжьей властью; от нее много хорошего перепало Филиппу, но она пугала непостоянством и жестокосердием.

– Не ушли татары от града, отошли в свои станы, – с поспешной угодливостью сказал Филипп и с вздохом сожаления выпрямился, подобрал ноги.

– Что делать? – спросил князь.

– В осаде сидеть, – молвил Филипп, насторожившись. Его смутил вопрос юного князя. Уже не нашептывают ли Владимиру угодливые прислужники крамольные мысли? Не последует ли сейчас от него предложение сдать Москву? Воевода строго посмотрел на князя, тот стыдливо потупил очи. Филипп внутренне собрался, сбросил с себя ласкавшую волну сонливости и мысленно перечислил тех мужей, которые были вхожи к князю и способны внушать ему крамолу.

А юный князь спросил, не думая передаться татарам, а потому, что нужно было что-то сказать, и еще потому, что желал услышать от воеводы бодрящие глаголы.

Филипп же был твердо уверен, что борьба за Москву совершается не только на ее пряслах, но и внутри Кремля. Он считал, что измена уже занесла над ним острый нож, и мыслил опередить ее. Воеводу донельзя удручало, что, если татарским доброхотам удастся склонить князя Владимира к измене, он будет почти бессилен: его дружина уже наполовину повыбита, а люди князя целы и крепки.

– Больно притомились христиане, приступ отбиваючи. Иные недоумки стали смущать народец речами непотребными: призывают передаться татарам. – Филипп издалека повел свою речь. Хитрил, хотел попытать юного князя. Он мог бы и не лукавить, а спросить напрямую, но всосавшаяся в кровь привычка заставляла воеводу даже перед своим хотя и высокородным, но пока простодушным воспитанником кривить душой.

Князь Владимир покраснел. В словах воеводы он почувствовал упрек за свое затворничество. И чтобы Филипп не заметил его смущения, он поднялся и направился к трону. Сел на трон, и только тогда воззрел на воеводу, надеясь, что тот не заметит издалека его состояния.

– Люди мои тех недоумков изловили. Что прикажешь делать с ними, княже? – Впервые, как Москву обложила поганая рать, воевода спрашивал повеления у Владимира. Князь взбодрился и старался походить сейчас на отца. Забылись татары; одна дума овладела им, и эта дума не должна быть скоротечной; и чем длительней раздумья, тем больше власть показывает тягость княжеской ноши и ее отличие от тревог и забот остального суетного мира. Князь и впрямь стал походить на батюшку. То же удлиненное лицо, хотя его черты тоньше, меньше и мягче; те же почти сходившиеся у переносицы темные брови и те же большие очи. От такого сравнения Филиппу стало не по себе, и он поднялся.

– Повелеваю тех смутьянов показнить! – голос Владимира прозвучал торжественно и грозно.

Воевода выпрямился и втянул в себя выпиравшее чрево. От этих слов на него пахнуло воспоминаниями молодости, в которых переплелись и ощущение новизны, восторга от роскоши великокняжеского двора, и зависти при виде свободной и сытой жизни именитых, и желание самому дослужиться до такой свободы, и трепет перед великим князем, заносчивое и бесстрастное лицо которого вызывало в нем осознание собственного ничтожества.

«Али оперился? – мысленно затосковал воевода. Вместо привычного хитросплетения разума, направленного на то, чтобы обуздать спесь юного князя, он с сожалением подумал: – А может, я зря старался слепить из Владимира верного послушника моей воли? Подрастет он, надоем я ему, и тогда жди другого любительного советника. Свято место пусто не бывает».

Князь, довольный тем, что воевода не осадил его, а послушно внимал речам, молвил оживленно:

– Утром приходил ко мне Воробей и такого наговорил, что мне и слышать его было прискорбно. Сказывал, что объявился в Кремле некий своевольник – что пожелает, то и содеет. Пожелал боем взять двор купца Тарокана – взял! Самого Тарокана в подклете гноит. Молвил Воробей, что тот своевольник – наш старый знакомый Василько. Будто нет на него управы, он даже тебя выбил со срамом с Тароканова подворья; так вознесся в гордыне своей, что и меня грозится прогнать со двора! Правдив ли Воробей?

«Уже нашептали», – подосадовал Филипп, но вслух печально изрек:

– Не дай Бог жить под одной крышей со злыми завистниками и безумцами! Знаешь, княже, отчего татары топчут нашу землю? Все от жадности, скудоумия и зависти. Коли бы все стояли заодно, давно загнали татар за Камень! А пока ломят они нас по частям: Рязань пожгли, суздальские полки побили под Коломной, теперь наш черед… Наказывают нас нечестивцы за то, что более о своем прибытке тужим, чем о земле родной; ведь похваляются у нас не удалью и храбростью, а кунами и тучными селами; все ковы строим ближнему, изводим меньших людей продажами… Вот и сейчас Воробью нужно о Москве радеть, а он все норовит досадить недругу своему Васильку.

Филипп так увлекся, что даже повысил голос. Он любил витийствовать, высокоумничать; завсегда начинал речь издалека, когда ему приходилось говорить то, о чем не хотелось говорить прямо, либо когда спросят что-либо нечаянно. Застигнутый врасплох, он пускался в пространные рассуждения, про которые нельзя было сказать, что несет околесицу, но и нельзя было решить, что он молвит о нужном. Пока собеседник напрягал свой ум, пытаясь отделить из витиеватого потока слов дельное, Филипп про себя соображал, как без зазубрин преподнести то, что требовалось.

Но сейчас, не желая распространяться обо всем, что касалось Василька, и мучительно мысля, как бы полуприкрыть правду о нем, он вспомнил свои неоднократные раздумья, когда среди суеты предосадных дней задавался вопросами: отчего приключилась беда на Суздальской земле? Впрямь ли в разорении виноваты только татары? Ответ на них давала сама жизнь, и он охотно соглашался с ней, не задумываясь, что является одной из холеных, раскормленных лошадок, которые тянули суздальский воз прямо в объятия злому татарину.

В храмах, на торгу, в хоромах христиане сказывали: «Это Господь наказует нас татарами за многие грехи!» Это размытое определение каждый понимал по-своему. Священники утверждали, что наказует Господь христиан за игрища бесовские, преклонение идолам, волхвование, блуд, обычаи поганские; сильные и именитые мужи видели причину злой беды в нерадении, лени, лукавстве и баловстве холопов и мизинных людишек; мизинные же люди считали виновниками разорения сильных мужей.

Только сейчас воевода подумал, что, если бы ранее брал себе немного и отдавал бы большее земле, ему бы ныне жилось гораздо спокойнее и лучше. Он поразился своему открытию, удивился, как не пришел к нему ранее.

– Ты что думаешь, княже, – продолжил он, – мне тот Василько люб? Было бы другое время, висел бы этот молодец на самом высоком московском столпе. Но сейчас не можно без него, – Филипп развел руками, – ибо смышлен он да дерзок на рати. При нашей худости на ратных людей нет сейчас ему цены! Так что потерпи, княже, понеже свой живот дороже.

Князь от волнения вскочил, потоптался на месте и снова сел. Успокоиться даже не пытался. Он то вскидывал руку, то убирал ее, то постукивал слегка ногами по ступеням трона. Более всего он был поражен тем, что всемогущий Филипп терпит Василька из-за того, что так явственна погибель Москвы.

– Дядя, неужто мы не отсидимся? Неужто придется принять лихую погибель? – с надрывом в голосе спросил он.

– Про то один Бог ведает. Молись, княже! – строго молвил воевода и с глубоким вздохом пояснил: – У Наугольной тяжко: подтащили татары к ней вежу донельзя высокую, перелезли с той вежи на стену и побили посадских множество, да и моих людей тоже побили крепко.

Если завтра поутру татары всей силой учинят приступ, быть беде! Нужно вылазку учинить сегодня же ночью да сжечь непременно ту поганскую вежу. Ты бы, княже, дал для того свою дружину.

– Возьми, – не задумываясь, ответил князь. Но тут же, спохватившись, спросил: – А Василько меня не обидит?

– Нет, княже. Василько сегодня тяжко изранен, – не мог удержаться от лукавства Филипп.

Он покинул княжеский двор, недовольный собой. Ему было неловко, как бывает не по себе мужу, который ради собственной выгоды обманул доверчивое чадо; и задуманное сделано, и можно радоваться, но свербит червь недовольства, меркнет радость, становится немилым прибыток и больно от порочности собственных дум и поступков.

Глава 62

Удар хлыста больно и лихо, до выступивших слез, ожег спину. Задремавший Оницифор жалобно вскрикнул. Впервые за время своего пленения он так согрелся, что смог уснуть.

Во сне он видел родную избу: мать пекла пироги, отец, сидя на лавке, склонился над ветхим сапогом, Олюшка молилась; от этой привычной домашней картины веяло уютом, теплом, спокойной и размеренной жизнью, и Оницифор, чувствуя голод и радуясь, что вскоре насытится, отгонял назойливую необъяснимую тревогу. Еще его донимал студеный напор ветра, который все настойчивей дул ему в спину. Холод проникал в избу через неплотно прикрытую входную дверь, но домочадцы не замечали его или замечали, но ленились подойти. Оницифор сам закрыл дверь, но замерзал все больше и больше. Он решил, что так происходит потому, что он сидит далеко от пыхавшей жаром печи, и уже собрался подвинуться к ней, как резкая боль обожгла спину.

Он пробудился и открыл глаза. Вместо знакомой избы и родных увидел трепетное пламя костра перед собой, вокруг которого толпились раздетые и изнеможенные люди, а над головой – густую синеву с бездушными звездами. «Где я? – с ужасом подумал он. – Неужели это явь, а милая изба и родные лица – сон? Господи, да я и взаправду в плену!»

Второй удар плеткой, еще более сильный, заставил Оницифора подняться с деревянного обрубка, на котором он сидел. Оницифор увидел, что гревшихся у огней полоняников сгоняют в одно место, и поспешил туда, желая не навлечь на себя за опоздание скорую расправу лютых татар.

Оницифор бежал по розовеющему от костров снегу, а в его сознании все навязчивей возникали тягостные воспоминания пережитых в неволе дней, более всего злой путь от Коломны до Москвы, застывшие в ужасе лики забитых татарами полоняников, их вмерзшие в снега тела.

Он подбежал к кучно толпившимся полоняникам и с разбегу, отчаянно работая руками и пригнув голову, стал пробираться в середину скорбной толпы. Спрятавшись за спинами и отдышавшись, молча плакал от беспросветной тоски по ушедшим мирным дням и гнетущего предчувствия неминуемой и скорой погибели.

Опять высокий и дородный татарин с будто надутыми изнутри округлыми щеками, делавшими его похожими на хомяка и потому так прозванного полоняниками, что-то говорил по-своему так быстро, что стоявший подле него толмач в длинном и пестром халате едва успевал переводить:

– Багатур говорит, что из вас, паршивые и вонючие овцы, плохие работники! Мало леса натаскали.

Толмач был мал ростом, и Оницифор едва видел из-за спин и голов полоняников его остроконечный колпак. Между полоняниками никак не могло установиться согласие, откуда был родом толмач. Его худощавое лицо с двумя пересекавшими щеки резкими и глубокими морщинами мало походило на облик татарина, но кожа у него была смуглая; потому он не походил на выходца из русских земель. Но его свободная русская речь невольно вызывала удивление и тоску. Слишком тягостно было слышать родные слова из уст этого чуждого отчей земле человека.

– Багатур говорит, что за нерадение показнит сейчас десять полоняников! – сообщил толмач равнодушным голосом. – Коли хотите остаться в животе, работайте без лукавства и лени.

Из-за спины злорадно скалившегося Хомяка выскочили татары и набросились на полон. Скорбный и приглушенный гул пронесся среди полоняников. Они сначала будто сжались, затем, по мере приближения татар, зашевелились, забегали, затолкались; их привело в движение желание не оказаться с краю, укрыться от насильников за телами таких же горемык. Татары будто медвежьей лапой вырывали из сжавшейся толпы обреченных и бросали их к ногам палача.

Палач, тяжкий собой и настолько широкий в плечах, что их размах казался поболее, чем было в нем росту, с видимой легкостью пригибал голову жертвы и, не обращая внимания на ее отчаянные и судорожные движение, ударял ножом в горло, при этом издавая утробный звук. А когда полоняник валился в снег, татарин, широко подняв чуть согнутые в локтях руки, смеялся гортанным смехом. От такого смеха у Оницифора стыла кровь, и он чувствовал боль, словно это ему только что перерезали горло.

Насытившись кровью, татары собрались в кружок и стали переговариваться. Они вели себя так, словно были довольны, что порезали беззащитных людей, и казалось, напрочь забыли об оставшихся в живых полоняниках. Но стоило одному полонянику отойти немного от других несчастных товарищей, как татары с криком наскочили на полон и погнали его в сторону Кремля.

Было много брани и жаливших ударов; и темнели впереди затаившиеся кремлевские стены, и падали на колючие снега обессиленные и помороженные люди. Они скребли руками снег, просили охрипшими голосами пощады, но мелькали татарские сабли, и предсмертный вопль вместе с хрустом порубленного тела оглашали пропитанный дымом и гарью морозный воздух. От пинка убийцы катилась по рыхловатому снегу бородатая голова, но тело не застывало тотчас, конечности бились в недолгих, затихающих судорогах, приводя в ужас еще живых узников.

Тела посеченных полоняников велено было нести с собой. Хомяк показал рукоятью кнута на Оницифора и что-то свирепо прокричал. Оницифор опрометью бросился к ближайшему обезглавленному полонянику. Он спешил не только потому, что его могли жестоко наказать за промедление, но и потому, что желал поспеть к телу первым и нести его, ухватившись за ноги. Он бы тогда не испачкался кровью, которая была на шее посеченного, и потратил бы меньше сил, чем если бы ухватился за его руки.

Обезглавленное тело еще хранило тепло, так усердно изгоняемое зимой и погаными. Взявшись за костистые ноги с обнаженными и широкими ступнями, Оницифор поджидал напарника. Он пытался унять частое от стремительного бега дыхание и собраться с силой. Напарником его оказался долговязый молодец с косо посаженной и казавшейся небольшой головой. Он бросил на Оницифора пытливый взгляд, молча ухватил убитого полоняника под мышки, приподнял его грудь и понес, держась боком; сначала шел медленно, а затем, подгоняемый недовольным окриком Хомяка, побежал так, что Оницифор едва мог угнаться за ним.

О горькая, скорбная доля полоняника! Прощай, жена, дети, братья и сестры! Прощайте, матушка и батюшка! Прощай, родная сторонушка!

Никто не пожалеет, не утешит, не скажет ласкового слова. Прощай, живот! Медленно умирает подтачиваемое стужей, голодом и непосильными работами тело. Прощай, надежда! Никогда злой татарин не смилуется, и Суздальская земля не соберется с силой, не отобьет бесчисленный полон, не придут на подмогу силы небесные, не показнят сыроядцев за великие поругания христианской веры. Здесь ходит лютая смерть с длинной косой и бьет без промаха тех, кто поослаб телом и душой, кто молвил ворогу резкое слово, посмотрел косо, возрадовался при виде того, как жрут снега неисчислимые татарские полчища. И от такой напасти живые завидовали мертвым, зверям и птицам.

«Только бы не упасть, только бы не упасть», – твердил про себя Оницифор. Подкашивались ноги, одеревенели руки, биение сердца сбивало дыхание – жуткая ноша казалась непосильной; тело убитого прогнулось так, что задевало землю, и заметно тяжелело. Оницифор возненавидел напарника, с ненавистью смотрел ему в спину и просил у Всевышнего, чтобы тот замедлил бег долговязого. Покатились, закачались под ногами снега, удары сердца заглушали сторонние звуки. «Все, более не могу!..» – отчаялся Оницифор и хотел отпустить ношу, упасть и, закрыв глаза, ожидать погибели, но тут долговязый так резко остановился, что Оницифор подался вперед и едва не завалился на убитого.

Он бросил скорбную ношу, в изнеможении присел на корточки; жадно хватал губами пушистый снег, который таял во рту и вызывал ломоту в затылке. Успокоившись, Оницифор поднял лицо и увидел, что напарник также бросил ношу и теперь лежит ничком на снегу; было заметно, как от частого и глубокого дыхания колеблется его спина.

Среди изуродованных тел, разбросанных по снежной синеватой равнине, горели костры. Между кострами неторопливо расхаживали татары с невозмутимыми медными лицами. Над кострами висели, слегка покачиваясь от дуновения ветра, огромные котлы.

Чья-то рука легла на спину Оницифора, он поворотился и увидел перед собой сухощавого седого старика.

– Вставай, молодец! Не то беду накличешь на свою голову, – молвил старик.

– Хуже не будет, – горестно произнес Оницифор, но все-таки поднялся и покорно пошел вслед за стариком.

У одного из костров грелись полоняники.

– Где остальные? Ведь многих сюда привели? – подивился он, подходя к огню.

– Кого к порокам и самострелам погнали, кого – к лесу, а нас, сирых, здесь оставили. А ты, молодец, не тужи, может, все к добру обернется, – утешил старик.

От его участливых слов у Оницифора потеплело на душе. А старик-то был щуплый, востроносый, в драной, надетой поверх исподней сорочке и плотно обтягивавшей его сутулую спину свитке.

– Кто это там о добре возглаголил? – раздраженно отозвался на слова старика чей-то голос. – Ты уж, старый пес, Бога не гневи, медовыми словесами душу не кручинь! Всем нам суждено испить смертную чашу! Слышишь, всем!

Пламя костра своим заревом красило позолотой почерневшие и исхудалые лица полоняников. Старик украдкой подсел к костру, подле него разместился Оницифор и осмотрел греющихся. Татарщина всех сравняла: возле огня поместились и старцы, и вьюноши, и солидные мужи.

Оницифора заинтересовали два полоняника, которые стояли чуть поодаль от костра. Они явно принадлежали ранее к числу именитых и славных. Удивляло, как эти полоняники еще живы: татары знать не миловали, казнили без промедления.

Один из них – высокий, с курчавившейся бородкой, заметным шрамом на лбу и густыми, ниспадающими на плечи белесыми волосами. Он выделялся среди полона осанкой и надменным взглядом. Даже то, что его одеяние не отличалось от одеяний других полоняников, – одна сорочка, отвердевшая от холода, – не принижало и не равняло его с другими горемыками. Оницифор мысленно прозвал его меченым.

Другой же вызывал у Оницифора жалость, граничившую с отвращением. Дородный, с обвислыми щеками, мрачно-серым лицом, он стоял подле меченого и что-то бормотал.

– Дайте мне хлеба! – повысив голос и скривив лицо, громко запросил он. – Я так не могу… я помру! – Он вкладывал в произносимые слова столько отчаяния, словно убеждал, что с его смертью и другим будет плохо.

– Намаялся, бедный, – пожалел его старик.

– Пусть поплачет, не нам одним слезы лить! Пришел и их черед, – опять раздался раздраженный, ругавший ранее старика голос.

Дородный полоняник замолк. Он будто задумался, пытаясь еще раз уяснить смысл услышанного; наконец он осознал их злобное содержание и, затопав, гневно возопил:

– Как смеешь ты, собака, глаголить такие срамные речи? Да за то князь повырвет твой нечестивый язык! – Он, вытянувши шею в ту сторону, откуда его бранили, прошипел: – На дыбе вздерну, холоп! В поруб заточу!

– Это тебя завтра татары посекут! Попьешь тогда своей кровушки вдоволь, а нашей подавишься! – молвил насмешливо его хулитель.

С дородным началась истерика, он упал на колени и с воем стал биться головой о мерзлую землю; затем затих, сел наземь и уставился на костер. Его товарищ, молчавший на протяжении всей короткой перебранки, вдруг осерчал:

– Ты, охальник! Дай взглянуть на тебя, али забоялся?

– Почему забоялся? Ноне меньшему человеку нечего окрика сильного пугаться, смерть за каждым придет! Дайте, робята, мне пройти.

Сидевшие и стоявшие у костра расступились, и к костру прошел говоривший.

– Кто таков? – спросил его меченый, и Оницифору показалось, что будто нет злой татарской ночи, а есть златоверхий боярский терем, соболий парчовый кожух, столбунец на горлатном меху, грозный боярин и застывшая в ожидании гневных речей дворня.

– Меня Угрюмом величать. А тебя как? – вызывающе спросил соперник меченого.

Он, казалось, во всем уступал меченому; был неказист, сутул и космат, и не было в нем той степенной врожденной повадки, и голос имел не зычный, а стуженый, сипловатый. Но в том, как он молчаливо и твердо выдержал испепеляющий взгляд соперника и сжал кулаки, усмехаясь в густую бороду, проявлялось столько упрямой решимости не уступить, что Оницифору стало не по себе. Меченый возьмет и кликнет татар, расскажет им о своем посрамлении, и татары примутся сечь полон без разбора.

– Негожие речи плетешь, смерд! – отчеканил меченый.

– Ты гордыню свою усмири, не возносись! Был ты когда-то сильным, а сейчас – никто!

– Что мелешь, пес! – вскричал меченый. – Как смеешь ты сказывать мне такие негожие речи? – Он потянулся к поясу, видимо, привычно желая обнажить меч. Но, словно ожегшись, одернул руку, затем растерянно стал озираться, будто искал затерявшихся в ночи послушных и готовых на все слуг.

– Татарская сабля всех сравняет! – насмешливо произнес Угрюм.

– Попался бы ты мне ранее, – пригрозил упавшим голосом меченый.

– Да и я бы тебя не миловал! – съязвил Угрюм. Он уже раскрыл рот, чтобы вновь посрамить соперника, но меченый перебил его:

– Из-за вашего нерадения терпим такое бесчестье! Вы, лежебоки, источили христианский корень, отдали нас на съедение поганым языцам. Будет вам за то наказание господнее!

Чем больше говорил меченый, тем больше волновался и начинал походить на своего слабодушного товарища.

– Нелепицу баешь, боярин! Самому небось срамно от таких слов стало. Нечто не вы изводили нас поборами и продажами, били на правеже до смерти? На наших же хлебах тучнели и плодились, а то, что надобно защищать христиан, вас же кормивших, и в мыслях не держали! И жрали вы, пили до блевоты да возомнили о себе: какие мы родовитые, сильные; и все старались насытить свои ненасытные очи красными селами, челядью, животиной, златом. Вот и проспали татар! Когда же пришло горькое времечко, засуетились, видя погибель живота своего, и, словно затравленные волки, кинулись защищать свое логово. Не вышло, припозднились. Тогда вы стали искать виновников такого разорения и, конечно, нашли. Кто еще повинен в бедствии, как не холопы, не меньшие люди. Это они не секлись прехрабро… Эх вы! Нечто под Коломной пешцы первыми тыл показали? Разве не сторожевой полк побежал первым и смял остальные дружины? А еще себя витязями нарекали!

Меченый и не пытался возражать Угрюму. Он повернулся к нему спиной, желая показать, что перебраниваться со смердом ему не пристало.

– Брось, Угрюм, понапрасну людей травить. И так татары нас донимают, а ты… – примирительно рек старик.

– Ты, старый, совсем обезумел, кого защищаешь? – набросился на него Угрюм.

– Да мне какой резон защищать, – растерялся старик. – Смотри, какая беда по земле ходит.

– То-то, – Угрюм ожег старика ненавистным взглядом.

– Что ты, пес, лаешься на людей! – встал на сторону старика один из полоняников.

– Не томи старика! – накинулся на Угрюма другой.

– Полно пустомелить! – подосадовал третий.

Угрюм растерянно посмотрел по сторонам и удрученно махнул рукой.

– Эх, увы мне, увы! – сокрушенно молвил он. – Я мыслил, что хотя бы перед погибелью вы скажете правду сильным мужам!

Более никто не глаголил сердитых речей. Большинство полоняников молчали, иные между собой речи творили, жалуясь на наготу, холод и голод, гадали, что будет с ними завтра, рассказывали, откуда кто родом.

Оницифор не отходил от старика. Ему было с ним покойней и надежней; думалось, что старик поможет разумным советом уцелеть. Старик спрашивал у Оницифора о той прошлой, казавшейся сейчас сказочной жизни до татарщины, часто при этом повторяя: «Не молчи, молодец, говори, иначе замерзнешь».

С Воробьевых гор задул студеный пронизывающий ветер. Оницифор совсем продрог. Он съежился, подвинулся ближе к костру и чуть ли не ступал лаптями на раскаленные угли. Старик подивился, узнав, что Оницифор родом из Москвы.

– Горькая долюшка выпала тебе видеть пустой и разграбленный родной двор, – сказал он. – Тебя, молодец, где татары полонили?

– У Коломны. – Оницифор сбивчиво поведал, как выпало ему по жребию идти на рать, как шли москвичи торным зимником по реке, как раскинули стан у Коломны, как был он послан в лес за дровами да пойман там татарами.

– Беда, беда… – приговаривал старик, слушая Оницифора. Из его прищуренных очей катились слезы, и неведомо было, то ли старик оплакивал горькую участь Оницифора, то ли вспоминал о своих мытарствах.

– Хватит вам нелепицы баить! – вдруг подал голос сидевший рядом полоняник. – Ты лучше поведай, – обратился он к старику, – почему татары пригнали нас сюда и еще велели посеченных принести?

– Может, велят захоронить? – неуверенно предположил Оницифор.

– Ишь, пророк нашелся! – молвил полоняник. – Я какой день в полоне, а не видывал, чтобы татары хоронили нашего брата.

– Верно речешь, – согласился старик.

– Вот и я все помышляю: что же такое задумали татары? Пригнали нас под стены, велели посеченных принести и огни палить… Эх, больно помирать неохота! Как бы умыкнуть отсюда? – понизив голос, спросил полоняник и, настороженно оглянувшись, перешел на шепот: – Москва – вон она, а не добежишь.

– Близок локоток, а не укусишь! – сказал старик.

– И взяли меня в полон по моему недомыслию, – пылко стал рассказывать полоняник. – Как смяли татары наши полки – побежал я в Коломну, а надобно было мне в село родное подаваться. И что я в той Коломне забыл? Ни кола, ни двора у меня там не было. Я сам посельский тиун, а село мое в двадцати верстах от Коломны. Больше всего мне обидно, что татары мое село не тронули. Я о том доподлинно знаю. У меня в селе жена и чада. Поди, сейчас скорбят, не чают меня в животе увидеть. Все господин мой: «Пойдешь со мной противу татар, вместе потянем за нашу землю!» Вот и потянули: сам голову сложил и меня под татарина подвел. Сейчас он в раю нежится, а я околеваю здесь.

Оницифору сначала пришелся не по нраву этот полоняник, которого он про себя называл коломнянином. Но, поразившись его прямодушной горячностью, проникся к нему доверием.

– Была бы моя воля, ушел бы от татар. А ведь не уйдешь, – печалился коломнянин. Мысль о побеге не посещала забитого и ослабленного Оницифора, а коломнянин сказывал о нем, вызвав у юноши изумление и уважение.

– Может, отобьет приступ Москва? Ведь сегодня татары как посрамились, – молвил Оницифор, с надеждой поглядывая в сторону затаившегося Кремля. Ему показалось, что на стенах он заметил фигуры ратников, и он стал пристально всматриваться, надеясь увидеть среди обороняющихся знакомый облик отца.

– Сладко попотчевали москвичи татарву, – заметил незнакомый Оницифору полоняник.

– У татар, почитай, все воинство копало пальцем в носу, – возразил коломнянин. – Кто сегодня лез на стены? Мордва да половцы!

– Неужели и ночью окаянные будут приступать к граду? – забеспокоился старик.

– Хомяк идет! – воскликнул коломнянин и вскочил на ноги.

Глава 63

Воздух, стылый, насыщенный розоватой дымкой и синевой, прорезали гортанные выкрики татар. Оницифор поднялся и спрятался за спину старика. Ему стало горько: впервые после пленения он согрелся, и немного притупились голод и страх, но немилосердные татары тотчас напомнили, где он находится и какая судьба его ожидает.

Чужие и гневные голоса приближались. Оницифор опустил голову и затаился. Он опасался своим взглядом напомнить татарам о себе, выделиться среди настороженной и молчаливо покорной толпы пленных. «Господи, спаси и помилуй!» – мысленно повторял Оницифор.

Старик тронулся с места, и Оницифор поспешил за ним, не думая, куда и зачем бежит, но все мысленно повторяя про себя молитву.

Старик остановился, Оницифор тоже остановился. Оглядевшись, он увидел, что вместе с пленными находится подле побитых товарищей.

Над убитыми суетились вороги; они, размахивая саблями, часто нагибались над трупами, издавая при этом звуки, напоминавшие Оницифору хруст разделываемого мяса. И он догадался, что татары разнимают убитых по частям. Несмотря на то что, казалось, уже ничто не может поразить его, Оницифор ужаснулся и остолбенел.

– Что делают, сыроядцы, – осуждающе произнес старик.

Голос Хомяка заглушил другие звуки, полоняники пришли в движение. Оницифор тоже заспешил, опять не ведая, что от него хотят, лишь сознавая, что должен делать то, что делают другие, и что не дай Бог ему замешкаться.

Он увидел, что полоняники подходят к разрубленным телам, поднимают жуткие окровавленные обрубки, относят их к кострам и метают в котлы, висевшие над огнями. И хотя это было дико, не видано, не слыхано, как земля встала, не было такого поругания, Оницифор стал делать то же.

Он старался не смотреть на розовеющие куски. Лишь краем ока примечал их на снегу и сдерживал дыхание, дабы не чувствовать исходивший от них дух, похожий на запах свежеразделанной скотины, страшивший до тошнотворного чувства и манивший до животной боли, звавший схватить зубами мясо и рвать его, глотать большими кусками, не думая ни о чем, кроме как бы поскорее утолить тягостное и ни с чем не сравнимое чувство голода. Он брал обрубки, подносил к костру и влажной от снега и крови рукой бросал их в котел. Вода в котле, пузырясь и приливая к его краю, принимала темно-бурую окраску.

Оницифор услышал гневные голоса татар. Он подумал, что это бранятся на него, и поднял голову. Татары дружно кричали на старика. Тот стоял, потупившись и свесив руки. «За что это они его?» – было удивился Оницифор, но спустя мгновение догадался, что старик заупрямился и решил не осквернять своих рук богомерзким делом.

К старику подошли два татарина. «Сейчас посекут», – решил Оницифор и невольно предостерег старика: «Поберегись!» Тут же убоялся, что татары услышали его и непременно показнят. Он посмотрел на Хомяка. Хомяк, сморщив лоб, что-то прокричал. Татары, подошедшие к старику, не сговариваясь, стали делать то, что им велено. Молча схватили старика и поволокли к костру. Старик обернулся в сторону Оницифора и взмахнул рукой.

Татары бросили старика подле костра. Над его тщедушным стянутым узкой свиткой телом навис огромный пышущий зноем и дымом котел. Еще миг – Оницифор не поверил своим глазам. Возглас изумления, ужаса и сострадания непроизвольно вырвался из его уст. Татары разделились: один из них схватил старика за грудь, другой – за ноги; они подняли старика, руки которого беспомощно рассекали пропитанный заревом огней воздух, и опрокинули вниз головой в котел. Послышались мгновенно оборвавшийся истошный крик и шум от всплеска воды, поднявшиеся брызги обожгли татар и заставили их отвернуться.

Все тело старика, голова и плечи которого скрылись в кипевшей воде, застыло, затем изогнулось; несмотря на то что татары держали его за ноги, оно будто подалось вверх, судорожно задергалось, но затем обмякло, скривилось и стало погружаться в кипяток. Вскоре на поверхности воды виднелись только подергивающие ступни ног. Но затем и они скрылись.

Не стало больше старика. Только бездонное небо, равнодушная стылая ночь да пузыри на воде.

На глазах у Оницифора было столько загублено христиан, что, думалось, все добрые чувства притупились. Но тут… Жил человек, старый и немощный, мучился от глада, мороза, кручинился от разорения собственного очага и родной земли, старался утешить, примирить, участливо внимал речам Оницифора – не стало его. И небо то же, и снега те же, и люди, злые и измученные, тут же, а старика, который только что сидел подле и голос которого еще не померк в памяти… Старика нет. И не осталось от него ни следа, ни косточки. А что он пережил, когда лицо обожгло и очи ослепило дымным и жгучим варом? Ведь не сразу отошла его душа, позналась с тяжкими мучениями, огненным жжением, удушьем.

Оницифор был так потрясен увиденным, что на время перестал осознавать окружающее и свои действия. Он продолжал бросать в котел обрубки посеченных, но делал это бессознательно. Он даже не сразу заметил, что все обрубки покиданы в котлы, и некоторое время шарил рукой по снегу, не поднимая глаз.

Он не уловил мгновения, когда доселе притихшая Москва ожила, ворота Наугольной стрельни раскрылись, осел ранее вздыбленный мост через ров. Из мрачного чрева стрельни вылетели всадники и понеслись вниз, в сторону порушенного Подола.

Татары, находившиеся перед Наугольной, смешались. Они уже стояли плотными рядами и ждали властного и зычного клича, который должен бросить их на стены. Но вместо позыва на них налетела конница и пошла безжалостно сечь и топтать. От ее напора татарские сотни побежали к реке, бросив чуть наклоненную к городской стене вежу.

Привычный и размеренный гул татарского стана прорезался ором. В ночной, окрашенной заревом огней синеве метались по берегу реки и между порушенными постройками Подола неприятельские толпы. Задымилась подожженная осажденными вежа.

– Москва вылазку учинила! Побежали! – коломнянин дернул Оницифора за руку. – Что же ты стоишь? Или хочешь быть заживо сваренным?

Оницифор непонимающе посмотрел на его искаженное, обезображенное резко проступившими морщинами лицо. Переполох, произошедший среди татар, потряс юношу, толкал на предерзкий шаг, но мерещилось тянувшееся из котла тело старика.

– Как знаешь!.. Я побежал! – крикнул коломнянин и отпихнул Оницифора. Его облаченная в сорочку фигура растворилась в темноте.

Оницифор было направился за коломнянином, но остановился, осмотрелся и, увидев справа от себя всадников, от которых, крича и размахивая руками, бежали татары, поспешил к ним. Его внимание вначале привлек бегущий к реке кривоногий татарин, затем показался меченый полоняник, тыкавший в неловко пятившегося Хомяка раскаленной, разбрасывающей искры головней, в стороне пронеслись неясные изогнувшиеся тени всадников. Ему показалось, что он уже различает впереди сорочку коломнянина, но тут же он услышал сбоку шумное порывистое дыхание, и что-то большое и плотное налетело на него и сшибло с ног.

Он вскрикнул не столько от боли, сколько от нечаянности этого сильного толчка и ощутил, как его почти нагое тело колет и студит снег. Неподалеку послышался многий конский топот, беспорядочные выкрики и звон оружия. Оницифор весь сжался, закрыл голову руками, подогнул ноги и притих; он даже дыхание затаил, терпел сколько мог, до боли в груди, до помрачнения.

Ему показалось, что прошла целая вечность, когда эта дико кричавшая, испускавшая треск и звон людская круговерть удалилась. Установившаяся тишина казалась настораживающей. Оницифор, не отнимая рук от головы и не меняя положения тела, несколько раз глубоко вздохнул, подавился и изошелся в частом надрывном кашле. Он бился головой о жесткую и тонкую, схваченную морозом кромку снега, затем встал на колени – некоторое время его тело содрогалось от грудных судорог.

Когда же он успокоился, вытер влажные очи и осмотрелся – не увидел никого подле. И коломнянин пропал, а ведь совсем близко был. С досады, что упустил желанного напарника и что одинок, Оницифор едва не заплакал.

Со стороны Подола, откуда слышался шум неистовой сечи и где снега да ночная синева над ними помрачались мечущимся людским и конским клубком, Оницифор уловил знакомое бранное слово, и прислушался. Его слух явственно улавливал родную речь. «Там наши вои!» – догадался он и устремился к своим.

Чем ближе он подбегал к постройкам Подола, тем чаще ему попадались татары. Это были не те татары, которые измывались над полоном, надменные, сытые, злые, похожие на служителей сатаны. То были настороженные, а то и пуганые вороги, и тень Оницифора их пугала так же, как пугали выехавшие из Кремля витязи.

Число татар между кремлевской стеной и Москвой-рекой быстро увеличивалось. Многие из них уже не бежали, а стреляли в сторону Кремля. Через их головы Оницифор видел всадников в знакомых бронях и шеломах. Татары приметили Оницифора, что-то прокричали ему и даже пустили стрелу в его сторону. Оницифор не видел ее полета, только заметил, как в него прицелились. Он тотчас упал и пополз в сторону реки. Он знал место, где сейчас находился. Здесь должен быть овражек, на дне которого застыл скованный льдом ручей. Овражек начинался у рва и тянулся через луг к реке. Оницифор сейчас полз к нему.

Несколько раз поблизости пробегали татары, Оницифор замирал, уткнувшись с головой в снега. С радостью он почувствовал, что снег уходит из-под него вниз, и, зажмурившись и прижав руки к груди, покатился вниз.

Мягкий сугроб принял его тело. Он был так глубок, что Оницифор едва освободился из снежного полона и направился по дну оврага к реке. Здесь было безветренно, снег доходил юноше только до колен. Оницифор был с головой укрыт от людей, но звуки продолжавшейся сечи настойчиво доносились сверху и торопили, бросали в бег.

Он заметил черневшую на дне оврага головешку. Она назойливо приковывала его взгляд и манила. Когда Оницифор поближе подошел к ней, то обнаружил, что это не головешка, а подошва сапога. Оницифор схватил сапог, но мерзлая кожа не подавалась вовнутрь. Он приподнял сапог, и оттого, с каким усилием ему удалось это сделать, а также потому, что вместе с сапогом из снега показалась нога, догадался, кто лежит перед ним. Он разгреб снег, обнажив скрюченное промерзшее тело. По плоскому колпаку на заиндевелой голове, по длинному, до пят, халату опознал в покойнике татарина.

Если бы Оницифор увидел мертвого человека до пленения, то он бы и смотреть в его сторону не решился. Но сейчас желание облачиться в порты татарина заставило его преодолеть отвращение. Подрагивающими от нетерпения руками он стягивал приросшие к ногам татарина сапоги, изодрал в кровь пальцы, даже всплакнул от досады, но не стянул-таки. Принялся сдирать халат – мешали скрюченные руки убитого, тяжело было переворачивать отвердевшее тело, нестерпимо хотелось есть, и подгонял блуждающий шум сечи. Кое-как Оницифор снял халат и тут же облачился в него. Халат – узок в плечах и жал под мышками. Он был подбит мехом, но Оницифор не испытывал тепла. Он подумал, что если даже уйдет от татар, то непременно померзнет, и усталость, равнодушие к своей судьбе овладели юношей. Захотелось лечь и, закрыв очи, предаться вечному пресекавшему страдания сну. Он присел и сомкнул веки. Услышал голос матери. Она словно была где-то рядом и, как в детстве, напевала печальную и протяжную песню. Ему захотелось непременно увидеть ее, он стал озираться, но вместо матери увидел отца и сестру. Их лица были бесстрастны и неестественны белы.

Вдруг, изгоняя милые видения и песню матери, сверху послышался знакомый глас: «Поворачивай коней! Все назад, в град!»

Оницифор очнулся: потряс тяжелой головой и открыл глаза. Опять раздался тот же знакомый голос: «Поспешайте же, а то татары путь переймут!» – «Дядя!.. Дядя Василько!» – опознал кричавшего Оницифор.

Он полез вверх по склону овражка, визгливо выкрикивая Василька. Наверху как-то пугающе громко послышался великий топот, скрежет, звон, ржание, брань, крики. Но эти звуки отчаянной и злой сечи стали затихать так быстро, что когда Оницифор выбрался из овражка, то увидел лишь побитых.

Звуки сечи перемещались к Кремлю, и за ними катился темный и плотный клубок людей и коней. Там, где находился Оницифор, было на удивление безлюдно. Но со стороны реки и со стороны низмени, которая тянулась вниз по речному берегу, доносился согласный топот татарской конницы. Земля содрогалась от множества мчавшихся коней, воинственный клич степняков: «Урракх!» все сильнее резал слух. Оницифор понял, что опоздал. Надежда поманила его и тут же погасла в темном звездном небе.

Оницифор заметил оседланного коня. Изогнув шею и медленно перебирая стройными ногами, конь подошел к лежавшему ничком ратнику и прикоснулся к нему губами, затем шумно фыркнул, потряс головой так, что зазвенела сбруя, и медленно направился к другому лежавшему ратнику. «Наш конь, хозяина ищет», – обрадовался Оницифор. Он убедился, что поблизости нет татар, подбежал к коню и схватил его за повод. «Не дай пропасть, родимый!» – с мольбой в голосе сказал он содрогнувшемуся коню. Тот, услышав знакомую речь, присмирел. Оницифор взобрался на коня.

На Наугольной стрельне заскрипели ворота, со скрежетом стал подниматься мост через ров. Внутри окутанной дымом татарской вежи раздался треск. Множество искр разлетелись по округе, высвечивая полегшие и истоптанные синие снега. Огонь с гулом устремился к небесам из дымящихся глубин вежи.

Топот приближающейся татарской конницы нарастал. Оницифор что есть мочи ударил ногами коня и выкрикнул: «Выноси, родимый!» Конь вздыбился, протяжно заржал, словно прощался со своим почившим в бою хозяином, затем, повинуясь слабой и неопытной юношеской руке, понесся мимо источавших хлад, пустоту и поруху посадских подворий.

Глава 64

Васильку не столько запомнилась короткая и злая сеча перед Наугольной стрельней, сколько свое состояние перед вылазкой.

Он сидел на Буе. Сзади растянулись ряды конных ратников, за которыми изготовились пешие зажигальщики. Он находился между внешними и внутренними воротами Наугольной стрельни. Над ним – сводчатый верх сдерживал уходящую ввысь громаду стрельни, с боков напирали глухие бревенчатые стены. Темно, тесно и тоскливо. Впереди двое воротников открывали ворота. В руках одного из них факел, тусклый огонь которого едва освещал нужное воротникам место ворот.

Тишина давила на уши, темень стесняла. И люди, и кони, находящиеся под глыбой Наугольной, присмирели. Как по команде молчали. Только слышны звуки, производимые воротниками.

Бую тоже передалось состояние Василька и его товарищей. Он поначалу пару раз недовольно фыркнул, но затем притих, только косился в сторону Василька. Будто хотел дознаться, отчего хозяин так присмирел.

Васильку же только здесь, под сводами Наугольной, стало по-настоящему страшно. Он чувствовал себя так, как будто перед ним сейчас откроются врата преисподней.

«Отчего я не воспротивился желанию воеводы?» – спрашивал себя не единожды Василько и не мог найти ответа; все дивился своей тупой покорности, все пытался утешиться тем, что надобно же когда-нибудь умереть.

Но вот воротники стали раздвигать тяжелые, покрытые инеем створы окованных ворот. Василько услышал пронизывающий душу и сердце тягучий скрип, почувствовал, как в лицо ему ударил студеный, перемешанный с гарью напор воздуха, и уже хотел наклонить лицо, чтобы заслониться от него, как здесь увидел высокий, удручающе отрешенный сводчатый небесный купол с множеством звезд и освещенное заревом от множества костров русло реки.

И бездушное небо, и кровавое русло реки, и свое состояние перед тем, как открыли ворота, – вот что более всего запомнилось Васильку во время вылазки.

Хотя вылазка оказалась удачной: была спалена вежа, порублены и разогнаны изготовившиеся к приступу татары, почти все отъехавшие вместе с Васильком из града ратники вернулись невредимыми, довольство тем, что не посрамился и даже не уязвлен, быстро покинуло Василька.

Стоило ему оказаться в холодной клети, в которой он еще вчера беседовал с израненным Саввой, и увидеть там посеченные до неузнаваемости тела христиан, среди которых был его сродственник, как вновь предчувствие близкой погибели града помрачило его разум. Лицо Саввы было так обезображено татарскими саблями, что он узнал мужа сестры только по своему кожуху…

За прошедшие день и ночь после вылазки Василько истомился донельзя. Когда татары перед рассветом отхлынули от стен и вернулись в станы и немного поутих шум, непрерывно висевший над градом, он в изнеможении опять уселся на мост у двери, что вела в Тайницкую стрельню.

Была на исходе третья осадная ночь, и Василько, вспомнив подробности пережитого дня, только сейчас уверился в том, что хотя ни он, ни его люди не выказали сегодня никаких ратных доблестей, но истомились так, как еще не уставали с начала осады. И к граду татары не приступали, но крестьян на прясле поубыло примерно столько же, сколько позавчера, когда вороги взобрались на его прясло. Он понимал: подобное произошло потому, что крестьяне вконец измаялись и меньше стали остерегаться злых татарских гостинцев.

А татары еще более взъярились. Они денно и нощно не давали покоя христианам. От их стрел днем нельзя было на стене поднять головы. Ночью же поганые запускали огни, от которых на прясле становилось светло, и вновь учиняли стреляние. Они будто осерчали на москвичей за многие потери и дерзкую вылазку и своими деяниями намекали осажденным, что хватит, поигрались мы с вами, потешились.

Они то и дело изумляли москвичей новыми, ранее неслыханными шкодами. Еще до рассвета принялись метать в град горшки. Ударяясь, горшки раскалывались – из их порушенного чрева выползала белесо-желтая, дурно пахнущая жижа. Стоило попасть в нее татарской стреле с полыхавшим наконечником, как жижа воспламенялась. Всю ноченьку Василько с крестьянами метались по пряслу, по примыкавшим к стене постройкам и тушили трудногасимые огни. В горшках находился топленый человеческий жир.

В полдень вдруг потряслись стены, под Васильком заходил мост. В ответ на шалые взгляды крестьян он смог лишь сокрушенно пояснить: «Самострелы!» Вскоре Василько заметил напротив Наугольной диковинную, странно горбатившуюся постройку, одна часть которой резко вздымалась вверх, и вслед за этим стена потрясалась от могучего удара. Васильку казалось, что каждый такой удар выбивает из него частицу души.

Он прошел на прясло, примыкавшее к Наугольной, и еще раз поразился хитрости татарской. Сыроядцы били каменьями в то место стены, где она примыкала к стрельне. Знали лукавые, как нелегко будет заделать образовавшийся пролом.

Эти татарские шалости еще более, чем бессонница и усталость, измотали крестьян. Но они еще не ведали того, о чем ведал Василько. К Владимирским воротам татары тянули приземистую вежу с пороками.

Раздался грохот, стена потряслась так, что Васильку показалось: она вот-вот завалится. Он даже ухватился одной рукой за замет. Им овладело равнодушие и к своей судьбе, и к судьбе Москвы. Хотелось забыться, немного соснуть. Он почувствовал раздражение на татар и своих крестьян, которые собрались в стрельне и так громко переговаривались между собой, что их голоса мешали ему дремать.

– Ишь, как камнем шибанул! Я уж подумал: завалимся.

«То Копыто глаголет», – равнодушно отметил Василько.

– Надобно заново вылезти из града и посечь татарские самострелы!

«Вот ты, Карп, и вылезай», – помыслил Василько.

– С кем вылазить? – послышался рассудительный голос Дрона. – Скоро на пряслах совсем мужей не останется.

– Намаялся наш господин, свалился, будто исстрелянный, – сказал Копыто. – Может, отведем в хоромы, а то как бы не замерз?

– Не надо… Вдруг полезут татары? Нам тяжко без него тогда будет, – воспротивился Дрон.

– Опять огни начали метать! – воскликнул Карп и выругался.

Снова по стене ударили каменьем – Василько ощутил, как под ним потрясся мост.

– Проломят стену, сыроядцы! – взволнованно рек Карп.

«Ну и пусть проломят, – отрешенно думал Василько – Пусть делают все, что пожелают. Мне все едино, мне только бы уснуть. Какая это радость для души – сон! Как я ранее не замечал этого?»

Голоса крестьян стали отдаляться, удары каменьев о стену уже не волновали Василька. Забытье, казалось, прочно овладело им, но настырный холод пробрался через вотолу, кольчугу, свитку и сорочки до тела и заставлял сжиматься, двигать попеременно руками и ногами, вызывал во всем теле дрожь.

Едва Пургас коснулся его руки и произнес: «Пробудись, господине!», как Василько тотчас поднялся на ноги. Пытаясь совладать с дрожью, поразившей его до зубного лязганья, и немного согреться, он направился в стрельню. Крестьяне посторонились, освобождая ему проход, а затем согласно повалили на прясло.

– Отец Варфоломей зовет тебя, господине! – поспешно сообщил Пургас, едва последний крестьянин покинул стрельню. Из его рта исходил пар, при виде которого Васильку стало еще холоднее.

– К-какой Варфоломей? – спросил он, не в силах унять зубного лязгания.

– Да наш… из села. Изранен он тяжко, помирает!

– Когда же его изранили? – нахмурился Василько.

– Утром, – ответил Пургас. – Варфоломей только на прясло взошел, как его ударила стрела за пазуху.

Был бы здрав Варфоломей, Василько и не подумал бы спуститься со стены, но теперь смерть творила над попом свой мрачный и жестокий урок, и не навестить его было как-то не по-людски.

Василько раздраженно выпалил:

– И тут, старый пес, досадил: поспать не дал!

И он, и Пургас не вспоминали об учинившейся меж ними другой ночью ссоре. Но как только Василько замечал на лице Пургаса розовевший рубец, пересекавший лоб и плоский кончик носа, так невольно ощущал стыд.

Глава 65

Опять приевшаяся дорога на Тароканово подворье. Костры, красные всполохи на снегу, изможденные лица крестьян, серый тын подворья, распахнутые настежь ворота, усеянный щепой и клочьями сена двор. Опять в горницах теснота и духота, детский плач, многие причитания, робкие голоса, настороженные и молящие взгляды.

Варфоломей лежал в молельне, на лавке, под образами. В молельне было так же душно, как и в других горницах хором, но кроме духоты Василько уловил здесь запахи ладана, воска и уже привычный – крови.

Варфоломей лежал на спине, сложив на груди руки и закрыв очи. В переплетенные между собой пальцы воткнута горевшая свеча. Лицо Варфоломея, неестественно бледное, с заострившимся носом и блеклыми губами, казалось спокойным; реденькая бородка смешно топырилась, и назойливо останавливала на себе взгляд жилистая поросшая седой и жесткой щетиной шея.

Кто-то в черном одеянии прошел мимо Василька к умирающему и остановился у его изголовья. Василько узнал в нем церковного сторожа и помыслил, что негоже такому крепкому мужу сидеть сиднем в молельне, когда уже на иных пряслах бьются женки и вьюноши. Это среди крестьян убиенных не так много, а на других пряслах повыбито изрядно христиан.

Василько чувствовал себя скованным при виде умирающего попа и всей этой прискорбной обстановки, когда и лишнего шага не сделай и, не подумавши, слова не скажи. Он все старался понять, зачем же Варфоломей позвал его: неужто для того, чтобы услышать от него повинные речи да напоследок сказать поучительные глаголы? Нужно было хоть как-то утешить Варфоломея, пустить слезу, но кривить душой не хотелось.

Церковный сторож нагнулся над Варфоломеем и зашептал ему на ухо. «Куда же тебя стрелой ударило?» – подумал Василько, и его взгляд поплыл по полу, ухватил дрогнувшую бородку попа…

Перед Васильком лежал его недруг, и он не испытывал сейчас к нему ни гнева, ни жалости, ни раскаяния, а только трепет перед смертью и вину за то, что попу вот-вот суждено испить смертную чашу, а ему еще не сподобилось. «И мой конец скоро придет. Долго ли ждать?.. День, два? А может, часы?» – предался невеселым раздумьям Василько и удивился тому, что он, видевший в последние дни много смертей, так чувствительно воспринимает близкую смерть человека, которого не любил и остерегался.

Он решил не докучать себя мрачными мыслями. «Как испустит поп дух, так погоню сторожа и дьячка на прясло! Отведу их к Дрону, тот не даст им спуску», – решил он.

– Отхожу, Василько, – внезапно молвил, не открывая очей, Варфоломей. Голос у него был слабый, дребезжащий, и говорил он так, как будто по своей воле покидал белый свет.

«И так видно, что ты не жилец», – помыслил Василько и усиленно принялся подыскивать нужные глаголы для утешения.

– Вот… видишь… отхожу… с грешной земли, – снова рек Варфоломей. Ему будто не хватало силы, чтобы высказать свою мысль. Израсходовав ее малый запас на одно слово, он замолкал, как бы для того, чтобы найти в потаенных углах хиреющего тела немного усилия, произнести еще слово и в другой раз искать силу.

Лицо попа и тусклые глаза, которые он только что немного приоткрыл, – бесстрастны, как казался бесстрастен голос. Думалось, что Варфоломей уже на небеси, но напоследок вспомнил, что негоже уходить в лучший мир с отягощенной душой. Может, он сейчас поморщился только потому, что опять предстояло окунуться в греховные мирские дела и, окончательно уверившись, что без этого не обойтись, собрался с духом и заговорил сильнее:

– Отхожу… нет на душе покоя… Грешен я, грешен… Сколько лет наставлял паству на путь истинный, дела добрые, а сам… Надобно душу спасать, пока не поздно… Будто про меня сказано: в чужом глазу соринку узрел, а в своем бревна не приметил. Срамно и тяжко мне. Потому и маюсь.

Варфоломей повернул немного голову набок, чтобы получше видеть Василька. Его очи смотрели так трогательно и беспомощно, что Василько не перенес его взгляда и потупил взор.

– Как ты приехал на село, так помутился разум мой, – продолжил Варфоломей – Не по сердцу мне был твой приезд… Наехал, думаю, новый володетель, и пришел конец моей вольницы. То бес в меня вселился.

Варфоломей глубоко вздохнул, и что-то заклокотало в него в груди. Он застонал и забился в кашле; его лицо исказилось, на губах запузырилась кровь. Сторож встал между ним и Васильком и принялся поправлять свесившуюся с лавки голову Варфоломея. Поп продолжал кашлять надрывно и с похрипом; думалось, что с кашлем душа покидает умирающее и сделавшееся ненужным тело. Иногда, в те мгновения, когда кашель отпускал попа, он успевал кликнуть Василька, но тут же его вновь начинало трясти и подбрасывать; ноги, как бы желая облегчить телесные страдания, то подтягивались к животу, то распрямлялись.

Василько бесцельно рассматривал широкую спину церковного сторожа и чувствовал, что его качает от усталости и от спертого воздуха. Он на время забыл, где находится: кашель Варфоломея становился все отдаленнее и глуше, сумрачный свет лампадки разбивался на множество светящихся точек, которые кружились и колебались. «За какие мои грехи пристал ко мне поп? Истомился я вконец, а тут зри на все это. Немало досадил мне поп и еще напоследок измывается», – внутренне негодовал он.

– С той поры принялся… я тебе… ковы строить, – вновь заговорил Варфоломей. Он уже будто пришел в себя, но молвил так, будто ему не хватало воздуха. Он был весь в крови, которая затаилась в уголках губ, красила нижнюю часть лица, седенькую бороду и низкий ворот сорочки.

Сторож отошел чуть в сторону, остановился в самом изголовье, между лавкой и иконами, и принялся неторопливо вытирать с лица Варфоломея кровь, мешая попу говорить. Васильку показалось, что сторож это делал с таким прилежным усердием, словно считал важным не то, что происходит сейчас на стенах, а то, что происходит в молельне.

Скрипнула дверь, Василько обернулся и увидел, что в молельню вошел дьячок. Вслед за ним в молельню вошла женка. Василько обомлел: это была Янка.

– Ты пришла, – сказал Варфоломей, увидев Янку и жестом наказав сторожу отойти от него. Васильку показалось, что поп хотел произнести эти слова как можно теплее.

Янка опять была подле Василька. Она остановилась чуть сзади него. Скосив очи, Василько увидел ее бледное лицо, синюю, чуть подрагивающую паутинку на виске и тронутую пушком ушную мочку.

– Я виноват… перед вами, – с трудом произнес Варфоломей, – вижу: затосковал в одиночестве Василько, и сгадал подсунуть ему норовистую красную девку… Чтобы помучился.

Василько не тотчас понял Варфоломея. Он вопросительно посмотрел сначала на отрешенное лицо попа, затем на зардевшуюся Янку. Вспомнил ненастный зимний день, лениво падавшие снежные хлопья, сани подле открытых настежь ворот, сидевшую на них спиной к хоромам сгорбившуюся Янку, простодушно улыбающегося Пургаса, его сообщение о покупке рабы и растерялся от дикой догадки, что все его мучения, сладкие грезы, надежды были заранее обдуманы попом; и в то время как он страдал от мук ревности, как высоко парил в светлых мечтах, его недруг втайне потешался над его чувствами и смотрел с недосягаемых высот на него так же, как грубый и опытный конюх наблюдает над любовными играми буйного жеребца.

– Ты не сердитуй, Василько… Уже зубами… заскрежетал… За тот грех покарает меня Господь… тяжкими муками. Ты о себе… о себе помысли: за твое… душегубство, за убийство… неповинного Волка примешь многие муки, – молвил злорадно Варфоломей; он резко поднял руку и визгливо прокричал: – Господь-то все видит!

Василька всего трясло. Он едва сдерживался, чтобы одним ударом не выбить из попа дух, и так сильно топнул ногой, что пол под ним содрогнулся.

– Собака!.. Пес, пес! Подыхай же! – гневно вскричал Василько и выбежал из молельни. Даже на смертном одре поп учинил ему великую досаду. Исповедь его была для Василька горше увечья.

Глава 66

Василько остановился на верхнем мосту лестницы, которая выходила на крыльцо. Ждал Янку. Поп опять связал их судьбы своим неожиданным признанием, и Василько желал поведать Янке свои печали и обиды.

– Собакой жил, как собака и издохнет! – выпалил он Янке, когда она вышла на мост. Ему хотелось, чтобы раба тоже вознегодовала на Варфоломея, а затем спросила сокрушенно: «Как же нам теперь быть?» Но Янка задумчиво попеняла ему:

– Негоже так говорить об умирающем.

– Может, мне перед ним на колени встать? – раздраженно спросил Василько.

– Оставь его в покое. Не злобствуй. Грех это… – молвила Янка все так же отвлеченно.

– Что это вы все мои грехи считаете? Вы свои посчитайте! – вспылил Василько.

– Негоже, господин, браниться на лестнице. Идем прочь отсюда, – попробовала осадить молодца Янка.

– Браниться, браниться… – передразнил Василько рабу. – Великоречивы все стали: и ты, и твой поп, и все твои доброхоты, а там, – он указал рукой в сторону стрельни, – не больно говорливы! Там мне за вас биться нужно!.. Про то, что я Волка в сердцах поколол, вы помните, а что которую ночь очей не смыкаю, что изранен, да на татар выезжал в чисто поле и вежу их спалил, вам до того дела нет!

Василько был недоволен тем, что Янка не потакает ему, и не пытался скрыть своего недовольства. Будь сейчас вместо Янки его мать, и так же не соглашайся она с ним, он бы и ей выказал обиду, а затем устыдился бы своей несдержанности.

– Досада великая сердце лижет, – продолжил он уже примирительно и простодушно. – Сколько себя помню, только однажды со мной такое было: бородатый человече игрушку отобрал, свистульку. Как сейчас помню его слова: «Поигрался, малец, теперь пусть мои детки позабавятся!» А было мне три или четыре года от роду.

Приоткрытая дверь, ведшая в горницу, захлопнулась от дуновения ветра, и на мосту, а также на лестнице, которую теснили с двух сторон стены, стало темно. Только едва белела сорочка Янки и угадывался овал ее лица. И то, что на лестнице никого не было, что было темно, что сейчас они снова были близки – все это толкало Василька еще раз поведать Янке о сокровенном, убедить, что он прям с ней и простил ее.

– Вот как нас коварный поп переклюкал! – сказал он. – Я уже не знаю, серчать на него либо благодарить. Не будь этого злобного Варфоломея, не увидел я бы тебя никогда!

Янка молчала. Он слышал ее взволнованное, едва уловимое дыхание.

– Не надобно нам друг друга сторониться: повязаны мы навеки попом. Хочешь, сейчас же обвенчаемся назло татарину? Всем покажем, что не страшимся поганых. Не понуждаю тебя, вольна ты, – просяще и увлеченно молвил Василько.

– Больно поздно ты речешь мне такие слова! Татарин стучится в ворота, а ты венчаться задумал! – зло усмехаясь, ответила Янка.

«Почему она злится? Или татары тому причина, либо не верит моим словам?» – подумал Василько.

– Не сказывай мне так! Все для тебя сотворю, татар обману. Хочешь, уйдем из града тайком?

– А крестьян бросим? – насмешливо спросила Янка.

– До них мне дела нет! Что мне эти погрязшие в пороках людишки. Хватит, я уже им свое отдал. Если бы не я, гулял бы сейчас татарин по Кремлю!

– Похваляться ты горазд; послушаешь тебя, и впрямь покажется, что град на тебе держится. Только, сдается мне, не милы тебе люди, никто тебе не мил, и я тебе не люба! Да что с тебя взять, сирый ты! Если даже от татар убережешься, никогда себе чести и славы не добудешь. Не верю я тебе, не верю!

Василько схватил Янку за руку.

– Пусти! – крикнула она в сердцах и, вырвавшись из его рук, стала спускаться по лестнице.

– Янка, Янка! – закричал он. До сознания Василька никак не доходило, что Янка отвергает его не потому, что он господин, а она его раба, и не потому, что боялась обмана, а потому, что считала его недостойным ее. Ему казалось, что она просто не верит ему и нужно еще раз молвить ей любительные глаголы, после которых она непременно должна расчувствоваться, понять его, повиниться и обласкать.

Он хотел догнать рабу, но здесь дверь горницы с шумом распахнулась, и на мост выбежал дьячок. В руках у него свеча, он шало посмотрел по сторонам и, увидев Василька, вскинул руки и возопил, что есть мочи:

– Отошел наш пресветлый отец Варфоломей! Закатилось красное солнышко! Ужо погибаем!

Васильку показалось, что дьячок только сейчас, после смерти Варфоломея, осознал неминуемую погибель Москвы. «Да что это я? – спохватился он. – Господь с ним, с попенком!»

Ему нужна была сейчас Янка. Она необходима была ему до татарщины, но в эти дни лютой осады стала нужной, как воздух. Будь она рядом, бесцельность собственного существования не томила бы его. Для чего, для кого он сидит безвылазно который день на прясле? Этот вопрос не раз заставлял его глубоко задуматься. Крестьяне охраняют жен и детей, а он кого? Свою никому не нужную жизнь. На что она ему, коли приносит одни страдания?.. Если даже татары со срамом уйдут от Москвы, что будет с ним тогда? Опять потекут тоскливые, наполненные обидами дни, и коварный Воробей будет неустанно плести, как паук, предназначенные для него жестокие сети, а великий князь разом припомнит его отказ идти к Коломне, да и воевода Филипп не забудет, как он своевольничал в осаде.

Усиливающийся шум со стороны прясла не тревожил Василька. Он не хотел думать о том, что там происходит. Ему даже почудилось, что он находится не в зажатой татарами Москве, а в собственной вотчине, на своем подворье.

Василько выбежал из хором Тарокана и будто бы увидел Янку. Чья-то женская облаченная в сорочку фигура мелькнула на заднем дворе. Он устремился на задний двор. Кто-то окликнул его, но Василько лишь махнул рукой. Его занимало сейчас одно: найти рабу.

Задний двор почивал под рыхлыми сугробами. Он был не так обширен, как на Васильковом подворье, и потому что все в нем: и земля, и строения, и деревья были покрыты снегом, казался пустынным и куцым.

Если бы не торчавшие кое-где оперения татарских стрел, не долетавшие сюда назойливый треск и пугающее грохотание, ничто бы здесь не напоминало об осаде. На слегка присыпанной снежной порошей тропе, что вела к низкому срубу, были заметны следы. «В том срубе она схоронилась», – решил Василько и побежал по тропе.

Вот и сруб. Василько рванул на себя дверь, переступил порог и замер, приоткрывши рот. Перед ним на лавках и на полу лежали побитые крестьяне: заиндевелые каменные лица, вытянутые неестественно прямо и ровно ноги, сложенные на груди руки и донельзя жуткая тишина.

Васильку стало не по себе, но он заставил себя пройти на цыпочках мимо убитых, стараясь не задеть их и не потревожить даже взглядом. Он направился к двери, которая вела в горенку сруба, и постоял перед ней некоторое время, собираясь с духом и вслушиваясь. Затем осторожно приоткрыл дверь, поморщившись от того, что она издала звук. Заглянул в образовавшийся просвет.

Первое, что он увидел, было открытое и узкое волоковое оконце, сквозь которое в горенку проникал свет. Далее узрел угол каменной печки и черные от копоти стены. Василько осенил себя крестным знамением и прошел в горенку. Взгляд его упал на широкую лавку, на которой неподвижно лежал муж. Руки его были сложены на широкой груди косым крестом. Портища: зеленые и широкие ноговицы, лазоревые сапоги и атласный кожух – припорошены снежной пылью. Но его лик… Это был тот самый упокойник, которого видел Василько в придорожном храме и который ранее грезился ему. Знакомый лик все так же пугал и манил застывшей и холодной маской; опять этот гладкий и выпуклый лоб, эти неестественно густые темные брови и длинный нос, нависший над верхней губой… Все крупно, все глыбенно. Кажется, что пухлые синие губы будто застыли в едва уловимой злорадной ухмылке. Эта ухмылка как бы внушала Васильку: «Полно тебе суетиться, пришел твой черед испить смертную чашу».

Василько в ужасе подался назад и наткнулся на стену. Он хотел бежать, но никак не попадал спиной в дверь. Оборотиться и помыслить не мог: мерещилось, что тогда покойник вскочит с лавки и вопьется в него. Впрямь, подле лавки на полу что-то зашевелилось. Плотно сбитое, тяжелое, волосатое. Василько не тотчас признал в этом странном существе Тарокана.

Тарокан раскачивал непомерно большой головой и что-то бубнил себе под нос. Обметал рыжей бородой исхоженные половицы. Заметив Василька, он громко расхохотался, затем сморщился, задергал влажным ртом и завизжал:

– Пошел прочь! Это мои хоромы.

– Чур меня! Чур меня! – непроизвольно вырвалось из уст Василька. Он прижался к стене и расширенными, полными ужаса очами смотрел на Тарокана.

Тарокан яростно замахал руками, неловко приподнялся, живо подскочил к Васильку и, брызгая слюной, закричал:

– Прочь! Прочь! Здесь я господин!

«Вот она, твоя погибель!» – убеждал шедший из глубин сознания Василька чей-то вкрадчивый обезличенный голос.

– Нет! Не хочу! – возопил Василько и, ударив Тарокана ногой, стремглав выскочил из клети. Он бежал по заднему двору, не разбирая дороги. Бежал с грудным похрипом и клокотанием.

Бежал, повинуясь желанию не слышать преследовавших угроз Тарокана: «Все одно не уйдешь, смерд! Все одно показню тебя!» Его голос казался Васильку громоподобным, доносившимся не только сзади, но и с других сторон, с неба, из-под земли.

Потом он сидел на крыльце какой-то полуразрушенной избы, обхватив руками понурую голову. Все пребывал под впечатлением увиденного и услышанного. Горевал.

Да и как ему не томиться, коли еще раз он убедился, что дни его сочтены, коли жизнь его оказалась такой искрометной и нелепой, так и не давшей ему сполна тех мимолетных радостей, которые вкусили другие.

Он сейчас и не желал многого. Он желал только жить, видеть Янку, хотел любоваться земными красотами, тишины хотел. Ему было жутко помыслить, что наверняка его помыслы призрачны, что никто не узнает, как и где он сложил несчастную головушку, о чем помышлял в последний миг, что никто не поплачет о нем, не предаст его кости земле и не помолится о его грешной душе.

Глава 67

К полудню татары опять привалили к граду в тяжкой силе. Пошатываясь от усталости и ран, крестьяне спешно поднимались на прясло. А там уже метался Пургас, звал осипшим гласом Василька:

– Покличьте Василька! Что он, уснул, что ли? Скажите: прет татарин всем воинством!

– Не нужен нам сейчас Василько! Он нам ранее был нужен, а сейчас и без него управимся, – успокаивал его чернец.

Карп, не отходивший ни на шаг от чернеца, согласно кивал головой и еще крепче сжимал рукоять плотницкого топора.

Татары не пошли на приступ. Они встали перед рвом плотной цепью, края которой загибались и терялись из вида за высокими и широко посаженными в землю Угловой и Водяной стрельнями. Карпу даже показалось, что поганые обнесли город низким, но крепким тыном. И так на душе у крестьянина было муторно, а тут от вида этого настырного многовоевого ворога сделалось совсем худо. Он подумал, что этот день не кончится для него добром. Живая, сотканная из множества людей изгородь чего-то ждала, дышала: то двигалась ко рву, то подавалась в сторону реки.

– Уж не сам ли это окаянный Батыга? – закричал чернец, показывая рукой на Заречье. Там, на плоском и низменном берегу, около сотни конных татар кружили вокруг всадника в ярко-пестрых портищах.

– Я в него сейчас стрельну! – загорелся Пургас и взял стрелу из колчана.

– Куда ты, дурашка! – попытался остановить его чернец. – Не достанешь же.

Пургас упрямился, натягивал тетиву, прицеливался.

– Далече больно, – поддакнул чернецу Карп. Увидев, что Пургас продолжает целиться, он раздраженно пробубнил: – Вот мордва упрямая; говорят, далече, так нет, все стрелы переводит.

За спиной Карпа раздался негодующий глас Дрона:

– Что собрались в одном месте? Да сейчас вас татарин в един миг всех перебьет! «Неймется ему», – раздраженно помыслил Карп, но все же отошел от Пургаса. Он и в дни осады продолжал остерегаться старосты. Правда, вначале Дрон присмирел, и Карпу думалось, что времена засилья старосты канули в Лету, но с каждым осадным днем Дрон преображался и, особенно в отсутствие Василька на прясле, становился все более властным, нетерпеливым и недоступным. Указывая крестьянам, Дрон выставлял вперед свое чрево, тыкал пальцем и изрыгал высокомерные речи. И еще лукав больно. Как брали приступом Тароканов двор, так Дрона в первых рядах не было, но при дележе добычи он сразу же объявился и разжился несказанно, где хитростью, а где и нахрапом. Вот и сейчас все бурчит староста. Все ему не любо, все не так. Уже и к чернецу привязался:

– Зачем высовываешься? Смотри, татары живо твой красный нос прищемят!

И будто накаркал: татары принялись метать стрелы в великом множестве. Такого стреляния крестьяне еще не видывали. Стрелы летели частым косым дождем, затмевая небо и слепо поражая всех, кто не успел попрятаться. Впиваясь в стену, в Тайницкую стрельню, они издавали дробный перестук, который все учащался, пока не слился в один монотонный шум, перекрывший даже гул татарского стана.

Пургас в сердцах стал отстреливаться, его тут же изранило в руку. Он сидел на мосту, широко раскинув ноги и, кряхтя и морщась, что-то бубня себе под нос, силился вытащить из раны жаливший татарский гостинец. А в трех шагах от него шумно хрипел Копыто, дергал черными от копоти пальцами прострелившую насквозь горло стрелу. Но движения его рук становилось слабее, лицо быстро покрывалось синевой, расширенные очи мутнели, а большое и сильное тело стало заваливаться на мост. Копыто подхватил чернец и, успокаивая: «Потерпи малость, сейчас полегчает», – поволок к лестнице.

Этот невиданный обстрел все не убывал. Уже отмучился навеки Копыто, израненный Пургас забылся в сторожевой избе, крестьяне, находившиеся в Тайницкой, разметали из бойниц свои стрелы и принялись разить ворога его же стрелами.

Карп, сидя на корточках и спрятавшись за выступом стены, кручинился. Ему думалось, что, если бы татары пошли на приступ, он бы напрочь забыл свои печали; сейчас же, мучаясь от холода и усталости, томясь от безделья и дурных предчувствий, он невольно вспомнил жену и детушек, и ему стало до слез жалко родных. Опять татары стали шибать каменьями городскую стену подле Наугольной, и с каждым ее потрясением Карпу становились все горше и горше.

– Ты бы попечаловался о моих, коли меня ударит стрелой, – попросил он подсевшего рядом чернеца.

– Эка, куда тебя потянуло, – осуждающе рек чернец.

– Да ведь все может быть, – неопределенно молвил Карп и признался: – Что-то тягостно мне сегодня. Так смутно на душе и тоскливо, что рад заплакать, да не могу.

– Ты негожее молвишь, – не сразу ответил чернец. – Ты грешишь! Пока в животе пребываешь, не вели себе раскисать. Гони от себя дьявола. Он ведь нарочно тебя изводит, дабы погубить. А ты ему не поддавайся, думай, что сильнее лукавого. Только Господу твои деяния и думы ведомы, а лукавому твои помыслы неведомы. Он ведь только напакостить тебе может, а осилить тебя, коли ты крепкодушен и божью искру в сердце держишь, – никогда!

– Все так… – нехотя согласился Карп, – а все же, коли случится со мной худое, попечалуйся о жене и чадах моих.

Чернец согласно кивнул головой. Он был недоволен тем, что его слова не укрепили Карпа, и мучительно искал новые доводы. Внезапно для себя вместо поучений он вымолвил то, что в последнее время все чаще тяготило его:

– Ты, Карп, не мучься. Коли с тобой случится непотребное, я твоих чад не брошу. Но и ты мне дай слово крепкое, что, если исстрелят меня поганые, не бросишь в нужде жену и детей поколотого на Рождество Ивашки.

– Где же они? Я их во время осадного сидения не встречал, – удивился Карп.

– Я же тебе рассказывал: перед тем как в осаду садиться, отвез я их к Савелию. Савелий ведь в осаду не сел.

– Что-то не припомню… И охота тебе было с этим Савелием связываться. Не люблю я его. А почему ты их в Москву не повез? – спросил Карп сердито, словно говорил не о малознакомых ему женке и чадах, а тревожился о судьбе дорогих людей.

– Да… пожалел, – ответил чернец, и в его голосе проскользнула неуверенность, будто он сомневался в правильности содеянного – Жалко мне их стало. Пуганые они, малые и слабые. Как, думаю, осилят путь до Москвы и осадное сидение. А сейчас не знаю, что и думать: и Савелию не больно верю, и в осаде тягостно всем.

– Коли случится с тобой худое, непременно Ивашкину жену разыщу, – заверил Карп. Он почувствовал себя уверенней; ему даже показалось, что все его страхи не страхи, а так, пустые нелепицы и он непременно отсидится вместе с крестьянами и чернецом от татар.

Глава 68

Карп услышал Микулку. Отрок стоял на верхней ступени лестницы и, пригнувшись от стрел, жестами и словом призывал крестьянина.

– Ну чего тебе? – раздраженно отозвался Карп.

– Внизу замятия учинилась. К стрельне понаехали какие-то люди и собираются потайным ходом уйти к татарам. Никитку уже покололи!

– Какие люди? – пробасил чернец.

– Думаю, люди Воробья. Ой, поспешать надобно: у стрельни только Павша остался.

Чернец широким шагом направился к лестнице. Карп схватил лежавший в ногах топор и кинулся вслед за товарищем.

Спускаясь по лестнице, Карп посмотрел вниз, в сторону Тайницкой стрельни. К своему удивлению, он обнаружил, что перед дверью, которая вела на нижний мост стрельни, находились запряженные возок и сани. Возле лестницы стояли женки; повернувшись лицом к возку и саням, они шумно галдели, размахивая руками. Со стороны казалось, что женки с кем-то перебраниваются и перебранка в самом разгаре. От горевших костров к стрельне спешили подносчики. Добежав до женок, они останавливались в нерешительности.

На санях располагались два огромных обитых железными пластинами ларя – рогожа, прикрывавшая их, наполовину сползла наземь. Гнедую лошадь, впряженную в сани, удерживал за узды приземистый дородный человек в островерхой шапке; должно быть, конюх, потому что в другой руке он держал кнут. Лошаденка нервничала: била копытами оземь, мотала мордой и норовила встать на дыбы. Конюх не только не прилагал усилия, чтобы сдержать ее, но даже не обращал внимания на потуги животного. Он, насмешливо скалясь, переругивался с женками.

Еще Карп заметил, как из крытого возка выглянул старик в собольей шапке. Его лицо показалось Карпу красным, злым и знакомым.

По мере того как Карп спускался по лестнице и перед его взором открывалось пространство, ранее закрытое выступавшим углом стрельни, он все более смущался.

Справа от двери Тайницкой стрельни лежал, уткнувшись лицом в снег, рыжеватый парубок, которого все звали Никиткой. Парубок пристал к крестьянам уже в городе и со дня прихода татар не покидал стену. На его затылке, на припорошенных снегом огненных спутанных волосах расползалось багряное пятно.

Перед дверью, на крохотном пятачке между стрельней, санями и возком, теснились четверо незнакомых молодцев в нагольных кожухах и в шеломах. Все они были вооружены мечами.

– Хотят залезть в подошвенный мост! – возбужденно пояснил Микулка, кивая на молодцев. Он уже спустился со стены и остановился подле лестницы.

Карп замедлил шаг. Ему стало не по себе от мысли, что придется браниться с наглым конюхом и неведомыми вооруженными молодцами.

Конюх лениво сделал несколько шагов в сторону женок и со злобным озорством замахнулся на них кнутом. К нему, держа ослоп обеими руками наперевес, устремился Федор. Карп отбросил сомнения и побежал за товарищем.

Мимо него бросились врассыпную с визгом женки. Над головой чернеца мелькнул изогнувшийся проворной змейкой кнут. Федор вскрикнул, коротко выругался и приподнял ослоп. Конюх попятился к саням.

Чернец остановился подле лежавшего Никитки и стал резко и часто размахивать перед собой ослопом. Перед ним зашлись в пьяном замедленном танце молодцы, суматошно размахивая оружием. С одной стороны стрельня, а с другой сани и возок мешали им обойти Федора.

Карп затаился за спиной чернеца и некоторое время пребывал в растерянности. Происходящее было для него настолько неожиданным и угнетающим, что казалось дурным скоротечным сном. Более всего удручало Карпа, что приходилось биться со своими, да еще внутри града, и что никто из крестьян не кинулся на подмогу Федору. Им овладело сковывающее обреченное состояние. Карп еще раз позвал крестьян, повинуясь не столько желанию совладать с переветниками, сколько неосознанно пытаясь вывести себя из этого состояния.

Чернец задел ослопом одного из молодцев и сшиб с его светловолосой головы шлем. Молодец прижал руки в громоздких черевчатых рукавицах ко лбу, привалился плечом к заиндевелой стене стрельни и застонал.

И здесь Карп увидел Павшу. Павша стоял, прижавшись спиной к двери стрельни. Его застывшее лицо с чуть приоткрытым ртом, сдвинутыми к переносице бровями и обозначившимися глубокими морщинами на обычно гладком лбу выражало по-детски неприкрытую гримасу боли, обиды и изумления. Казалось, что он замер только потому, чтобы собраться с духом и упрекнуть своих обидчиков: «Что же вы делаете? За что вы меня так? Да побойтесь же Бога!» Но более всего Карпа поразили руки Павши. Они были прямо и во всю ширину раскинуты поперек двери и прижаты к ней. Карпу вначале показалось, что Павшу распяли. Он машинально окликнул товарища. И только тут его внимание привлекла длинная и прямая палка, один конец которой свободно висел в воздухе, а другой терялся в груди Павши. «Да это копье!» – догадался Карп и уже собрался поспешить на помощь Павше, как почувствовал, что его кто-то сильно толкнул.

Карп отлетел в сторону, но устоял на ногах. Он увидел, что к чернецу подкрадывается толкнувший его конюх, и отрешенно следил за его движениями. В руке переветника тускло блеснуло загнутое лезвие ножа. «Сейчас поколет Федора, – думал крестьянин, – и более не будет чернец сказывать заумные речи, утешать. А мне станет жалко его и срамно, потому что мог спасти товарища, оробел». А рука конюха, красная, в синих бугрившихся прожилках, уже стала заносить нож над спиной все так же махавшего ослопом чернеца.

Карп откинул мешавший ему сейчас топор и бросился на конюха. Он был куда тщедушней ворога, но все же сбил его с ног. Конюх упал на бок, обронив нож. «Сейчас я ему задам!» – насев на ворога, решил окрыленный Карп. Но не успел он ударить соперника, как конюх легким движением руки скинул его с себя в снег и в мгновение ока оказался верхом на крестьянине.

Белый свет, воздух, людей, Москву – все перенял Карпу конюх. Все в нем было противно Карпу, особо исходивший от портищ и тела запах конского пота. Конюх не обращал внимания на то, как Карп в злобном отчаянии рвал почерневшими ногтями его лицо, норовил укусить солоноватые руки. Крепкие и тяжелые кулаки переветника кромсали Карпа, вызывая тупую расслабляющую боль. Крестьянину мнилось, что его лицо превращается во что-то кровавое, пышущее жаром, что нос, подбородок, зубы и скулы – все искрошено, что вместо очей вспухли саднящие нарывы, и в воспаленном сознании пугающе запечатлелось оскаленное, рыкающее и беспощадное лицо обидчика.

Карп смирился, он более не желал сопротивляться – движения его стали вялыми и затихали с каждым мигом. «Вот и конец живота моего», – подумалось ему, и тихая грусть всколыхнула душу.

До его слуха донеслись утробный крик Аглаи: «Павша! Павша!», затем приближающийся скорый топот ног. Вдруг конюх захрипел, и Карп почувствовал, что тяжесть, давившая его грудь, сошла на нет.

Ослепленный побоями, Карп не видел, что происходит вблизи него; все настойчивее доносившиеся голоса мешали ему забыться, он против воли отмечал и завывания Аглаи, и рассудительную речь чернеца, и ругань крестьян. Чьи-то сильные руки подняли его. Карп прошел несколько шагов, сослепу наткнулся на сани и в изнеможении сел подле них на снег. К нему подбежали крестьяне и женки, стали утешать, уговаривать подняться, но он лишь тряс головой, то и дело с надрывом и отчаянием в голосе повторяя, что не видит белого света, и беспрерывно вытирал ладонями кровяное лицо.

– Уведите его в хоромы, – сокрушенно вымолвил чернец. – Он более не пригож к рати!

Глава 69

Лютая и быстротечная сеча у Тайницкой произошла так стремительно, что Федор смутно помнил ее подробности и не приписывал себе удальства. Он даже корил себя за то, что не уберег Карпа.

Когда бился с переветниками, знал, что за спиной находится Карп, и было ему оттого спокойней помахивать ослопом. Но едва побежали прочь люди Воробья, напуганные спускавшимися со стены крестьянами, как запросил подмогу Микулка.

Микулка пытался вытащить из возка Воробья. Отрок ухватил старика за полу кожуха и тянул на себя – Воробей пытался оттолкнуть его, ругался непотребно, показывая искрошившиеся почерневшие зубы. Федор одним усилием поверг старика в снег.

Он уже повязывал визжавшего боярина, когда закричали женки, что Карпа бьют смертным боем. Федора будто ветром сдуло от возка. Карп лежал неподалеку, угнетающе неподалеку, за сугробом, наваленным, когда чистили проход к подошвенному мосту Тайницкой. Верхом на Карпе сидел конюх и в мстительном исступлении бил его кулаками. Будто гвозди забивал. Чернец ударил его ослопом. Через мгновение конюх лежал на спине и изредка подрыгивал ноженькой.

– Ишь, как побежали прочь сытые хари!.. И без Василька управились!.. А добра-то сколько!.. Чего же им было нужно?.. К татарам убежать пожелали!.. Павшу как жаль! – слышал чернец возбужденные речи крестьян. Он бесцельно расхаживал между возком, санями и стрельней, не выпуская из рук ненужный сейчас ослоп.

Крестьяне и женки обступили сани, убитых, повязанного Воробья и ушибленного чернецом молодца. Подле саней хозяйничала низкорослая и дородная жена Дрона. Товарки помогли ей открыть лари, и теперь она, нагнувшись над ларем, бережно вынимала оттуда куньи и собольи портища, рассматривала их на белый свет, качала головой и восторженно охала.

Павшу уже уложили на рогожу, сложили на груди крупные испещренные ссадинами руки. Выражение на его стылом лице, которое ранее удивило Карпа и которое накрепко запомнил Федор, показалось чернецу уже другим: оно как бы передавало мучительные страдания.

Подле изголовья убитого сидела Аглая и, часто нагибаясь над головой мужа, визгливо вопила, потрясая воздух воздетыми руками. Федору подумалось, что Аглая еще не до конца осознала потерю близкого человека и плачет неистово и прискорбно потому, что так было заведено. И ему стало еще горше.

Он помыслил о том, что почти все крестьяне, с которыми он сблизился в последнее время, или поизранены, или поубиты. Вглядываясь в лица окружавших его крестьян, Федор не увидел ни добродушной улыбки, которой бы его непременно одарил Павша, ни спешившего поделиться с ним последней вестью Карпа… Он ощутил такое состояние души, которое испытал и накрепко запомнил, когда впервые переступил порог монастырской кельи и отчетливо осознал, что люди, бывшие ранее подле него, и все, что его окружало, отныне навсегда исчезли из его жизни.

– Нет в том моей вины! – донесся до слуха чернеца чей-то слабый голос. Он невольно прислушался и понял, что это оправдывается ушибленный им молодец. Молодец сидел на снегу подле возка и, прижав к ушибленному лбу розовеющий снежок, униженно просил:

– Вы бы не трогали меня. То он, – молодец указал на лежавшего на боку и повязанного Воробья, напоминавшего издали изумляющий большой кокон, – то он нам приказал… Он!

Кто-то тронул Федора за рукав. Чернец, обернувшись, увидел подле Киянина и еще несколько малознакомых ему крестьян.

– Что будем с ними делать? – спросил Киянин, показывая на Воробья и его отрока.

– В ров низвергнуть Воробья!.. Кончать его надо!.. Дай, я с Воробьем поквитаюсь! – закричали крестьяне.

– Не замай! – предостерег Киянин и, подняв вверх руку, посмотрел по сторонам, призывая крестьян замолчать и послушать его. Дождавшись, когда крестьяне умолкли, он произнес: – Пусть Федор скажет, что с ним делать.

– Верно молвишь!.. Как чернец порешит, так и содеем!.. Он среди нас самый разумный!.. Решай, Федор, как нам с этими переветниками быть!.. Говори, чернец! – одобрительно отозвались крестьяне.

Дрон прошел со стены на лестницу, посмотрел вниз на собравшихся, покачал головой и вернулся на прясло.

Федор смущенно прокашлялся. Ему пришлось по сердцу доверие крестьян, но в то же время удручало сомнение, что вправе ли он решать судьбу Воробья и его человека? Но согласные призывы крестьян заглушили нерешительность. Он еще раз помыслил, как же на небеси воспримут его скорый суд, и утвердился в том, что непременно там одобрят его.

Федор посмотрел на Воробья. Боярин все так же безмолвно и неподвижно лежал на боку, и эта смиренная покорность вызвала у чернеца жалость к боярину. Слышал Федор и скорбные завывания Аглаи. Вскоре Павшу отнесут на подворье Тарокана, положат в промерзшей клети на заднем дворе. Уже Микулка прикрыл его тело камчатной скатертью, повынутой из ларя Воробья. Павша при жизни и помыслить не мог, что его укроют такой красой.

Две женки ввели под руки поникшего и едва переставлявшего ноги Карпа в ворота Тароканова подворья.

«Свидимся ли? – затосковал чернец, глядя вслед Карпу, и тут же спросил себя: – Кто больше всех виноват в том, что учинилось такое мракобесие? Кто? Павша, который закрыл грудью вход в стрельню, чтобы не дать переветникам чистого пути к татарам? Либо боярские люди, разъевшиеся на легких хлебах?.. А сам Воробей? Обижал христиан, соседей притеснял, а когда пришла беда, задумал переметнуться, порешил за черную свою душу отдать Москву на съедение поганым. Он – главный смутьян! И холопы его тоже повинны, только их вина особая, та вина их повытрясет, окутает страхом и одиночеством, бросит в объятие злому татарину. Воробья же надобно казни предать, и как можно быстрее, чтобы сильные не спохватились. Они своего брата мучить не станут – поведут с вежеством в теплые палаты, уложат в постели мягкие».

Он задумался, какой смертью показнить Воробья, и, посчитав, что пусть то решают крестьяне, откашлялся, дабы унять досаждавшее его волнение.

– Слушайте, люди добрые, слово мое! – громко молвил он, и его голос, вначале нетвердый, с каждым произнесенным словом крепнул. – Кланяюсь вам, христиане, за то, что мне, грешному, такую честь оказали! – Он поклонился крестьянам, затем на икону, что висела над воротами Тароканова подворья. – Сгадал я своим скудным умишком и порешил отпустить холопа подобру, ибо увечен он и не был волен противиться господскому наказу. А Воробья предать лютой казни! Через него мы осиротели! Он досадил нам поболее татар! Так принять ему погибель от наших рук! – закончил чернец и решительно взмахнул рукой.

Воробей закричал. Он пытался подняться, но, повязанный по рукам и ногам, смог лишь перевернуться на спину. Страх и ненависть обезобразили его лицо. Оно вытянулось, раскрытый влажный рот искривился; боярин испустил утробный протяжный вой, забил повязанными ногами оземь, задышал глубоко и порывисто.

Крестьяне рванулись к нему, и его тело затерялось посреди плотного круга людей, неистового, немилосердного, изрыгающего брань. Только однажды отчаянный глас Воробья забил негодующие выкрики крестьян:

– Прочь, прочь!.. Сме-ерды!

Крестьяне расступились – подле саней лежал окровавленный и изодранный труп старика. Его широко раскрытый рот был забит снегом. Это все, что осталось у Воробья от земных богатств. Были села, но они пожжены и пограблены; были земли, но они полонены снегами и мирно почивали до красного лета, и недосуг им знать, кто их володетель. Они жили своей жизнью, не такой суетливой и искрометной, как у людей.

Федор утер выступивший отчего-то пот со лба и перекрестился. Он находил оправдание себе в том, что не сошел с места и в убиении Воробья не участвовал.

Глава 70

Матрена огорчалась от того, что пошел уже четвертый осадный день, а она еще ни разу не навестила мужа. Лишь однажды Олюшка виделась с Савкой, но то было еще до первого приступа. Савва наказал дочери более к нему не приходить и еще велел передать Матрене, что он видел Василька, который сидит у Тайницкой стрельни и обещался непременно навестить сестру. Услышав о брате, Матрена не испытала ни чувства радости, ни желания увидеться с ним.

Матрена то и дело думала о сыне. Ей было так жалко его, что она поневоле принималась тихо и долго плакать. Жалость переполняла ее грудь; она не притуплялась под влиянием быстро наслаивающихся один за другим грозных событий, но все накапливалась, оседая в груди плотным иссушающим комом.

Матрена, насильно обнажая прожитую жизнь, удивлялась своему бессердечию. Ведь из-за пустяков обижала сына, досадливо отмахивалась от его расспросов, иной раз била без вины… Теперь Матрена кляла себя за то, что была не так добра к сыну, как было надобно, что Оницифор не получил от нее столько тепла и внимания, которое должен был получить.

Она не верила в его погибель. Ее разум не воспринимал эту невыносимо скорбную и дикую мысль. Когда она вспоминала, сколько же вложено усилий, сколько бессонных ночей проведено, сколько слез выплакано, чтобы вырастить сына, то ей казалось, что если бы он погиб, то мир бы содрогнулся, реки потекли вспять, небо упало на землю, что Господь не может допустить такой великой несправедливости.

Матрена стала замечать, что ей неприятно видеть ровесников сына. Они напоминали ей Оницифора и заставляли невольно задумываться, отчего же эти отроки ходят по Москве живыми и невредимыми, в то время как ее Оницифор сгинул?

Узнав о несчастной сечи под Коломной, она отрешилась от всего; приближение к Москве вражеской рати и предосадные хлопоты казались никчемной суетой. Даже Савва и Олюшка будто отдалились, и не потому, что стали сторониться жены и матери, а потому, что Матрена обижалась на них.

Она винила мужа и дочь в несчастии, постигшем Оницифора. Ведь Савва не смог или не пожелал заработать столько кун, сколько хватило бы для найма на сечу стороннего человека вместо Оницифора. Ведь Олюшка своими капризами отняла у нее время, которого она недодала сыну. Она, узнав, что Василько сидит в осаде, осудила и брата.

Она и воеводу, и князя мысленно бранила, она вознегодовала на весь белый свет. Но более всего она винила себя, твердо уверившись в том, что не должна была отпускать свою кровинушку на сечу.

Матрена так замучила себя упреками и скорбными думами, что ослабела. А когда опомнилась, то с ужасом осознала, что потеряла все именьице и может потерять не только свою жизнь, но лишиться мужа и дочери, что ей в тягость ощущать свое разбитое немощью и ставшее ненужным тело. Спохватившись, она задумала непременно совладать с телесным и душевным недугом, но не смогла тотчас перебороть состояние слабости и отрешенности. Однако, видя, как мятежны и суетливы находившиеся подле нее люди, и понимая, как тяготит их ее слабость, Матрена вознамерилась во что бы то ни стало встать на ноги.

В Кремле она вместе с дочерью проживала на дворе воротного сторожа, жену которого хорошо знала. И хозяин двора, и его старшие сыновья безвылазно сидели на заборалах. В тесной и продымленной избе коротали осадные дни только хозяйка, ее малолетние чада, немощная Матрена и Олюшка.

Матрена не вставала с лавки. Каждое утро она замышляла подняться, но стоило ей только привстать, как тотчас она падала в изнеможении. Донимали головное кружение, сухость во рту и тошнотворное состояние; раздражали и мешали находившиеся в избе люди, их участие. Матрене хотелось одного: остаться наедине со своими думами и хворями. Ей уже и дочь была не мила, особенно когда докучала просьбами искушать хлеба и испить кваса. Она не испытывала голода, и если ела немного, то только потому, что нужно было есть, что как-то пугливо и изучающе смотрела на нее хозяйка, перед которой Матрене было совестно.

Еще Матрена ждала Савву, но он не приходил и не подавал о себе весточки. С каждым осадным днем у нее росла тревога за жизнь мужа. Олюшка несколько раз порывалась навестить отца, но о Наугольной рассказывали столько жуткого, что Матрена поостереглась ее отпускать.

Олюшка если и уходила со двора, то только в храм. Она просила благословения посетить церковь с такой упрямой решимостью, что Матрена понимала: если она и воспротивится, то дочь все едино уйдет. Олюшка крепко верила, что ей необходимо быть в храме и чем более она будет там молиться о спасении отца, брата и христиан, тем больше будет надежды, что родные останутся живы, а татары поворотят прочь несолоно хлебавши.

Несколько раз в избу вваливались усталые ратники; с порога звали на стены, рассказывали о больших потерях; увидев в избе малых чад, пожилую хозяйку и немощную Матрену, досадовали и уходили восвояси. После их ухода Матрена молча плакала и мысленно молила Господа наслать на нее скорую погибель.

Но в ночь на четвертый день осады с нею произошла перемена, которую Матрена страстно желала. Сначала Матрена хватилась ушедшей в церковь дочери. Беспокоило, что на дворе уже давно стемнело, а Олюшка все не обьявлялась. Она даже поднялась на ноги и заставила себя пройти к двери, упираясь одной рукой о стену, стараясь не разбудить хозяйку и ее чад. Всю-то ноченьку Матрена стояла перед дверью, надеясь уловить легкие и торопливые шаги дочери. Слышала близкий лошадиный топот, встревоженные выкрики и то, как содрогаются городские стены под ударами каменьев. Но более всего ее слух улавливал гул татарского стана, напоминавший ей отдаленный шум торжища.

Проснувшаяся перед рассветом хозяйка удивилась и возрадовалась, увидев Матрену на ногах. Проведав о причине ее тревоги, хозяйка принялась успокаивать гостью тем, что Олюшка, верно, находится в храме и что сейчас она пойдет на прясло, навестит своих, а на обратном пути непременно заглянет в церковь и отведет Оленьку домой.

Но дочь сама объявилась вскоре после ухода хозяйки. Явилась усталая, намокшая и промерзшая. В ответ на взволнованные расспросы матери рассказала, что ее погнали из храма тушить загоревшийся двор на Маковице.

Хозяйка оборотилась неожиданно скоро. Она резко распахнула дверь, замерла на пороге, посмотрела на Матрену, на Оленьку, на своих проснувшихся детей, на внутреннее убранство избы так шало и непонимающе, как будто ожидала увидеть другую избу и иных людей. Затем нетвердым шагом прошла на середину избы, еще раз осмотрелась, внезапно всплеснула руками, вцепилась себе в волосы и заголосила: «Убили! Осиротели!» И побледнела, повалилась на пол.

Матрена кое-как подошла к лежавшей без движения хозяйке, наказала дочери принести воды и побрызгала ею лицо упавшей. Хозяйка открыла очи – Матрена помогла ей подняться.

Хозяйка прискорбно заговорила о том, что вчера вечером убили ее мужа и что она видела лежавшее на снегу подле городской стены его окровавленное тело. Матрена уложила хозяйку на лавку, на которой промучилась сама несколько дней. Она не удивлялась тому, что ее движения становятся уверенней; не столько собственные хвори занимали ее сознание, сколько желание утешить и помочь, а также особенно остро нахлынувшая тревога за судьбу Саввы.

Хозяйка никак не могла забыться. Сквозь рыдания то и дело жаловалась, что муж был убит вчера, а она о том не ведала, и даже сердце ее не подсказало о приключившемся всего в двухстах саженях от нее несчастье, что он был раздет и разут, и даже сыновья не помогли поведать ей, кто же из осажденных сотворил над родным человеком такой грех. Еще хозяйка поведала, как много мужей исстреляно на стенах.

Каждое ее слово так больно ранило Матрену, будто хозяйка говорила не о незнакомых и малознакомых побитых москвичах, а о Савве, Оницифоре и брате. За переживаниями и хлопотами Матрена напрочь забыла о собственном недуге. Если бы не ощущение слабости в ногах, она бы совсем почувствовала себя здоровой.

Глава 71

Матрена, решив, что внезапное исцеление есть промысел Божий, засобиралась к мужу. Олюшке наказала ухаживать в свое отсутствие за хозяйкой и ее детьми. Она взяла с собой немного окорока, хлеба и покинула избу, стараясь не смотреть на молчаливо и, казалось, обиженно наблюдавшую за ее сборами хозяйку.

Когда Матрена вышла во двор, ей в лицо ударил студеный, перемешанный с едким запахом гари воздух. Она остановилась, перемогая слабость. Через двор, а затем по узкой улочке, зажатой с двух сторон глухими частоколами, шла медленно, ступала с опаской. И все думала о муже.

Она все сильнее чувствовала себя виноватой перед Саввой. Если бы муж сейчас внезапно оказался перед ней, Матрена была бы готова на коленях просить у него прощения.

«А если поганые исстреляли Савву?» – мелькнула в сознании жуткая мысль. Может, он сейчас страдает от боли, мучается, что одинок и нет подле родного человека, который бы утешил, перевязал рану, накормил, да завидует тем израненным, подле которых находятся близкие. Матрене стало так невыносимо горько, что она внушила себе: подобного с Саввой не может произойти, ведь Господь уже наказал ее сверх меры.

И размечталась Матрена, как подойдет к Наугольной и непременно встретит какого-нибудь соседа, который обязательно справится, отчего она долго не приходила, и поведает, что Савва уже заждался ее, а затем укажет, где поискать мужа. Савва не подаст вида, что пообижен, примется расспрашивать об Олюшке, о ее хворях, но в его речах и в выражении лица нет-нет, а проскользнет недовольство. Чем ближе Матрена подходила к Наугольной, тем отчетливей до ее слуха доносились звуки осадных работ.

Ей даже показалось, что она подходит не к знакомой с детства городской стене, а к каменоломне, в которой находятся множество работников, непрерывно бьющих по каменьям тяжелыми молотами, – эти звуки заставляли Матрену тревожиться за судьбу мужа и его товарищей.

Она вздрогнула, увидев впившуюся в сугроб стрелу, и скорее не разумом, а сердцем почувствовала, что это есть первый замеченный ею татарский гостинец, предназначенный не только ратникам, но и ей, и ее близким. Она жила себе и не ведала, что татары куют эти стрелы в мрачных и дымных кузницах; она ломала голову над тем, как бы оженить сына, а незнаемые и дикие языцы загодя помышляли разорить ее родное гнездо; она печаловалась о дочери, а похотливые степняки уже предвкушали встречу со светлоокими женками и девами; она временами сердилась на Савву, а там, за высокими горами и бескрайними густыми лесами, помышляли, когда и как им будет сподручней погубить его. Эта невеселая догадка породила в Матрене осознание слабости и уязвимости ее мира, казавшегося совсем недавно таким непоколебимым. Она посмотрела на татарскую стрелу как на дьявольское творение, перекрестилась и чуть ли не побежала от нее.

Ее внимание привлек наполовину сожженный тын подворья, и особо – пролом в нем, в котором виднелся убитый муж, лежавший на боку, спиной к пролому – немного согнутая в локте рука его пугающе и предупреждающе указывала на небо.

Изумляло и настораживало множество расколотых горшков, чьи черепки буквально усеяли улочку, по которой она шла. Иногда Матрена видела, как над ней и в стороне пролетали горшки, и слышала треск от их падения. Она пугалась, крестилась, и шаг ее становился осмотрительным.

Все чаще попадались разбитые и сожженные постройки. Вера, что все будет хорошо, которую Матрена ранее настойчиво внушала себе, почти покинула женку.

Вскоре ей открылось пространство перед Наугольной, и Матрена остановилась как вкопанная, потрясенная увиденным. Она ранее не часто, но бывала у Наугольной и хорошо помнила и саму стрельню, и круто изогнутую около нее городскую стену, и сторожевую клеть подле стрельни, и другие ближайшие к ней строения; и если не рассчитывала увидеть все эти постройки в целости, то надеялась, что нанесенный татарами разор не будет большим.

Возглас изумления невольно вырвался из уст Матрены. Если бы не сама стрельня, все так же поражавшая своей высотой и мощным основанием, то она бы не узнала этого места.

Сторожевой клети не было более; вместо нее беспорядочное нагромождение обугленных бревен и жердей и гнетущий дух паленого мяса. Все открытое пространство между Матреной и стрельней завалено огромными каменьями, битыми черепками, утыкано стрелами; все здесь дымилось и исторгало трепещущие язычки огня. Дым от них и от костров, ярко горевших подле стены, нависал над стрельней, вызывая у Матрены невольное сравнение с преисподней. Сквозь дым просматривались люди, движения которых казались такими безрассудными и вялыми, что Матрена решила: перед ней находятся обреченные люди, знающие, что их ожидает, но не покидавшие стены от безысходности либо повинуясь какой-то жестокой силе.

Матрена пошла к Наугольной не прямым путем, а вдоль городской стены, оберегаясь от стрел, горшков, а также от каменьев, непрерывно залетавших в город и падавших на открытое пространство перед стрельней. Она ощущала боязнь и с трудом сдерживалась, чтобы не убежать подалее от этого мрачного места.

Постепенно кто-то незримый стал настойчиво внушать ей, что с Саввой непременно случилась беда. Хотелось спросить защитников стрельни: «Где мой муж? Куда же вы его подевали?», но у них были такие усталые и озабоченные лица, что Матрена не решалась на расспросы.

Ее настораживало то, что она не встречала знакомых. «Куда же подевались посадские?» – недоумевала Матрена, ведавшая, что на пряслах, примыкавших к Угловой, с начала осады сидели жители московского посада, которых она знала. В ее сознании не укладывалась истина, что почти все они повыбиты. Она набралась смелости и стала расспрашивать о муже. Ратники либо равнодушно пожимали плечами, либо отмахивались. Отчаявшись и чувствуя, как стынет сердце, Матрена принялась искать Савву среди убитых. Они лежали там, где их застал злой татарский гостинец. От того, что не было привычного скорбного и смиренного почтения перед сложившими головы христианами, Матрене было особенно горестно рассматривать убиенных.

Внезапная насильственная смерть была страшна, отталкивала и удручала и застывшей предсмертной судорогой на лице, и неестественной неподвижностью, и видом смерзшейся крови, и скрюченными, странно раскиданными конечностями.

Тяжко достались Матрене эти скорбные смотрины, особенно когда видела еще юных отроков, женок, убранных сединами, и молодых посадских, с которыми еще недавно здравствовалась. Почти все почившие были исстреляны, только несколько человек побиты каменьями; лежат во снегу, и некому поплакать над ними, принарядить в последнюю дороженьку. Здесь им снег – мать сыра земля, а впившаяся в тело стрела – посмертное ожерелье, вместо скорбного плача – непрерывное буханье в стены, и грохот, и скрип, и ругань, и стоны, и дуновение ветра через зияющий пролом в стене. Она узнавала среди погибших немало посадских, но не находила среди них Савву.

– Почто убиенных побросали в небрежении? – не выдержав, Матрена попеняла ратникам.

– Монахи еще вчера носили убитых в одно место, но к вечеру и их татары постреляли, – ответил ей усталый молодой ратник в панцире и в шеломе.

– Ты бы шла отсюда подобру-поздорову! – погнал Матрену его почерневший от копоти товарищ.

Матрена поспешила прочь от ратников. Ей стало не по себе: бывшие подле стрельни люди пребывали в тяжких работах, только она ходила праздная, да еще норовила отвлечь их нелепицами.

Матрена только сейчас подумала, что за стеной, все лишь за одной стеной, находятся страшные татары. И ей впервые за время пребывания у Наугольной бросился в глаза пролом. Ранее примыкавшая к стрельне верхняя часть стены была оторвана от нее и прогнулась вовнутрь града. Будто какой-то неведомый, донельзя огромный зверь, посланный на Москву потусторонними силами, вырвал ее своими когтями и теперь почти беспрерывно молотил и молотил по ней мохнатыми лапами, заставляя бездушные сосновые кряжи издавать скрежет и треск и еще более прогибаться внутрь града.

От каждого удара каменьев в стену потрясалась земля. Матрене показалось, что не только татары озлились на москвичей, но и всевышние силы махнули рукой на христиан, потому и мрачные небеса, и холодная земля охотно передались ворогу.

– Ты почто здесь встала? – услышала Матрена раздраженный и властный окрик. Подле нее стоял ратник. Он был из именитых, в бронях, куньей вотоле, длинноног и тучен. Матрена кинулась сбивчиво объяснять, что ищет мужа, собиралась упомянуть о Васильке.

– Лучше о чадах подумай! Не то достанутся они поганым на потеху, и ты, – он оценивающе посмотрел на Матрену и неуверенно произнес: – тоже достанешься. Иди к кострам!

Матрена, устыдившись его слов, пошла к кострам, на которых женки и старики топили в больших закопченных котлах вар. Она на ходу подобрала длинную щепу и бросила ее в огонь.

– Ты бы еще лучину бросила, – раздраженно попеняла Матрене приземистая женка с ввалившимися щеками. – Во-он откуда нужно дрова носить. – Она показала на стоявшего в стороне и бившего топором по бревну монаха.

Со стены прокричали, что татары приближаются ко рву в тяжкой силе. На прясле забегали. Посвист стрел стал более частый и дружный. Темный, показавшийся Матрене округлым предмет ударился оземь вблизи ее ног. Матрена с трепетом увидела, как из-под черепков расползается по снегу густое, сальное дымившееся месиво.

– Опять поганые принялись нас травить! – сокрушенно прокричал кто-то за спиной Матрены.

Пронзительно заголосили трубы. Бывшие у костра женки кинулись к стене. Матрена пребывала в растерянности, не ведая, как ей быть.

– Что встала на открытом месте? Прячься! – кричали ей находившиеся у стены женки. «Это мне кричат, чтобы я без дела не стояла», – решила Матрена. Она взяла длинную жердину и понесла ее к пролому. «А не попеняют ли мне, что я взяла легкую ношу?» – подумала она и тут же изумилась, потому что у пролома осажденных и след простыл. На прясле они стоят, в стрельне сидят, за стеной попрятались, а у пролома нет ни одной живой души.

Ее окликнули со стены. «Эта жердина нужна на прясле», – посчитала она и направилась к лестнице. Мелькание стрел стало настолько частым, что Матрена пригнулась. Она представила, что сейчас стрела ударит ей в лицо, вопьется в самое око, и будет ее томить нестерпимая боль, а Олюшка поиспугается, увидев мать изуродованной.

И тут ей почудился голос дочери. Матрена распрямилась и посмотрела по сторонам. По опустевшему пространству перед Наугольной бежал в сторону стрельни отрок в червленом кожухе. Он был простоволос – русые волосы ежиком торчали на макушке. У Матрены отлегло от сердца, но облегчение сменилось тревогой. Отрок бежал прямо к пролому, навстречу косому рою татарских стрел.

– Исстреляют, окаянные, чадо! – воскликнула она. Немного поколебавшись, Матрена бросила ношу и устремилась к отроку.

У чада было пухлое и румяное личико. Он бежал, чуть наклонив голову вперед и путаясь в длинных полах кожуха.

Подле виска Матрены пролетела стрела. Шум от осадных работ, пролом в стене, кричавшие ей женки и ратники, судьба мужа, Олюшка – все, что волновало и занимало Матрену, уступило место желанию уберечь дитя. Матрене было жалко его, нерадивого и несмышленого; хотелось, как родного сына, заслонить от погибели. Верилось, что ее Оницифора вот так же уберегла чья-то сердобольная душа.

Когда до отрока остались считаные шаги и Матрена уже раскинула руки, чтобы обхватить его, что-то толкнуло ее под лопатку. Она вскрикнула и упала, подмяв под себя мальчика.

Глава 72

С утра татары метали со стороны реки каменья и горшки, учинили многое стреляние, а с напольной стороны пошли на приступ. Если бы Филипп не поставил на прясла возле Владимирских ворот княжью дружину, быть беде. Дружинники вместе с посадскими побили немало татар. Ворогов полегло во рву столько, что он сровнялся с землей. Осажденные тоже понесли потери: из княжей дружины многих недосчитались.

Надобно было помочь молодцам, но воевода гнать ратников с других прясел к Владимирской стрельне не велел. Он был убежден, что самую лютую пакость татарскую надо ожидать со стороны Москвы-реки.

И бегал Вышата со слугами по дворам, был на Маковице, в храмах, и где уговорами, а где и силой гнал вьюношей и женок, чернецов и черниц, гнал стариков к Владимирской стрельне. Иногда в его сети попадались изнеженные боярские холопы и мордастые тиуны. Глядя на них, воевода помышлял, что если еще раз хорошенько прочесать боярские подворья, то пять десятков крепких мужей набрать можно.

– Господине! От князя гонец прибежал. Спрашивает князь: отбились ли?

Воевода устало посмотрел на спрашивавшего отрока. На щеках у отрока играл румянец, очи будто молили: «Выдели меня, воевода! Поручи дело великое, какое Васильку поручил!» «Все вы едины, – помыслил воевода, – по младости жаждете чести и славы, а в старости – богатства и покоя».

– Скажи гонцу, что погнали от стен окаянных, – ответил воевода. Филипп находился на прясле, примыкавшем к Владимирской стрельне. Его окружали люди, только что вкусившие плоды нелегкой победы, а внизу, на посаде, был ворог, страшный в своем неистовом и диком разгуле, но на время подавленный очередной неудачей. О том, что его можно осадить, узнали княжьи дружинники, но не знал этого князь Владимир и потому гнал гонцов, искал успокоения своей издерганной душе.

Филипп со стены наблюдал, как отрок, спустившись по лестнице, подошел к сидевшему на саврасом жеребце княжьему гонцу. Гонец, дюжий молодец, выслушав отрока, погнал коня на Маковицу. «Сколько таких по дворам сидят? С полсотни или поболее того? – опять задумался воевода, имея в виду гонца. – Мне бы еще сотни три крепких воев, и не взять Москвы татарам».

А все болела у воеводы душа о Наугольной. Нужно ему быть там. Здесь же, у Владимирских ворот, молодцы из княжьей дружины сильны, их еще на день и ночь хватит, а там – рана кровоточащая, муки душевные.

Он спустился со стены, сел на коня и в сопровождении двух отроков поехал к Наугольной не ближним путем, а кружным, через Маковицу, намереваясь заглянуть на короткое время домой, увидеть жену и детушек.

«Все-таки конец града близок», – помыслил воевода не столько оттого, что силы ворога были велики, а число осажденных таяло не по дням, а по часам, а потому, что его сопровождали всего два отрока. Исстари повелось: чем более холопов сопровождало господина, тем более он славен и именит. И в мыслях Филипп никогда не держал, что может опуститься до такого оскудения. Но сейчас ему не до чести – одни скорбные мысли и кручина, горестный путь к Наугольный, тягостные видения.

Вот и Маковица. Запустение. Сор. Брошенные сани. На сердце воеводы невольно давил вид обезлюдевшей площади. В храме Рождества шла служба. Филиппу почудилось в доносившихся из церкви звуках пения что-то безнадежное и погребальное.

«Увы мне, увы! Худо и тяжко! Сколько еще простоит Москва? Людей на пряслах хватит где на день, а где всего на полдня, – печалился воевода. – А дальше что?» Он даже зажмурился, представив торжествующие выкрики победителей, татарскую стрелу, боль и мрак…

Впереди мелькнула человеческая тень. У обочины дороги Филипп увидел парубка и узнал в нем своего дворового Ждана. Воевода остановил коня. Разум его пытался найти причину, погнавшую ленивого и нескорого на ногу парубка со двора. На Ждане не было лица. Филиппа будто острым ножом, резануло недоброе предчувствие.

– Ну! – нетерпеливо выкрикнул воевода и свесился с коня в сторону сгорбившегося парубка.

Ждан повалился на колени.

– Что молчишь, пес?

– Сын твой, господине, пропал! – выпалил Ждан и, закрыв лицо руками, заголосил на весь град.

«Вот оно, – ужаснулся Филипп, – и мой очаг затрепетал от мерзкого татарского дыхания. Сын… неужто он первый! Чадо родимое, малое, слабое… не уберегли!»

– Почему не уберегли! – гневно вскричал воевода.

– Пощади, господине! То не моя вина, то по небрежению воротника учинилось! Пощади! – хрипел Ждан, катаясь в снегу подле точеных ног кобылы воеводы.

Парубок вызывал у воеводы отвращение. Рука его как-то сама по себе потянулась к мечу. В другое время Филипп пожалел бы холопа, но ныне всем одна цена. Ждан завизжал, сквозь утробный вой то и дело молил о пощаде, норовил поймать трясущимися руками сапог господина и облобызать его.

Воевода спиной почувствовал укоризненные взгляды сопровождавших его отроков. Он резко обернулся. Отроки смотрели в сторону, показывая своим видом, что происходящее сейчас их не касается. «А что тогда мои люди скажут? Скажут: сегодня Ждана, а завтра нас…» – насторожился Филипп.

– Иди прочь! Иди на подворье да скажи боярыне, что я скоро буду! – сквозь зубы наказал он Ждану.

Разум воеводы более не был занят татарскими кознями. В глазах стоял сын, но не тот, повзрослевший, кареглазый, многократно просившийся на заборала и похвалявшийся, что проткнет пузо окаянному Батыю, а беспомощный младенец с кривыми дергающимися ножками, жировыми колечками на пухленьких ручках.

Сколько раз вглядывался Филипп в сына и печалился, потому что как-то неприметно для него произошло взросление первенца, что помнит он так много ненужного, а вот первые слова сына не удержались в памяти, первые шаги его тоже забылись. Еще было не по себе воеводе, когда он смотрел в чистые глаза сына и помышлял, что наверняка придется этим глазам видеть многие неправды и печали, что со временем сотрется их чистота, придут лукавство и страх.

И эти часто посещавшие его в последнее время чувства и думы Филипп сейчас вспомнил и еще острее ощутил отцовскую боль.

Он направил коня к Наугольной, думая, что если сын по своей воле убежал со двора, то направит стопы непременно к этой стрельне.

Пахнуло паленым. Навстречу воеводе спешили Ратша и ратники.

Наугольная… Богом проклятое место; сколько здесь побито христиан; и стена-то здесь проломлена, и ближайшие хоромишки дымятся, и снега кровью обагрены.

Среди тех, кто бежал навстречу, воевода узнал сына. Кроме несказанной радости, Филипп почувствовал жалость к еще несмышленому первенцу. Как он был мал и слаб на виду ратников и нависавших городских стен. Сын бежал, размахивая руками и чуть наклонясь вперед и еще издали звал воеводу. Лицо его казалось бледным и испуганным. Филипп почувствовал, как запершило в горле и защекотало в носу; он хотел окликнуть сына, но тут же одернул себя, не желая выказывать на людях слабость.

Ему было прискорбно видеть родимое чадо среди адского столпотворения, напоминавшего, что желанная встреча не есть окончательное избавление от всех напастей, а есть лишь грозное напоминание о грядущих жутких переменах. И здесь впервые Филипп обозлился на великого князя Владимирского, оставившего Москву, его и его семью один на один с татарами. Он окончательно осознал, что Москва обречена. «Неужто пресечется род мой? Для кого же я тогда старался, хитрил, грешил, богател?» – ужаснулся воевода.

Он спешился и медленно, повинуясь привычке быть выше изнеженных чувств, направился к сыну. Думал о том, о чем никогда не смел ранее помыслить:

«А может, Москву сдать татарам за животы жены и детей? Или напоить родных зельем, чтобы они уснули навеки и не испытали на себе поганского мракобесия?» Он не сдержался и, презрев окружающих, обнял сына.

Отрок заплакал на груди у отца, показывая этим плачем, что напуган, раскаивается в своем бегстве, но более всего удручен еще до конца не понятым, но жутким открытием. Мир, созданный, как думалось его наивным детским умишком, только для того, чтобы ему жилось сытно, спокойно и весело, на самом деле оказался равнодушным к его судьбе и даже безжалостным; отрок смутно понимал, что он есть только хрупкая и ничтожно малая частица этого мира, которая в любой миг может быть смята и раздавлена так же, как он вчера расплющил выползшего на лавку паучка.

Ратша рассказал воеводе, что мальчика наверняка бы поразило стрелой, не прикрой его в последний миг посадская женка:

– Вон она, греется у костра. Ее стрелой ударило, только на излете. Так, лишь кожух порвало и спину поцарапало…

Ратша показал на сидевшую у ближайшего костра женку. Ее крупное, сухощавое и болезненное лицо напоминало воеводе кого-то. Филипп вынужден был сделать над собой усилие, чтобы не думать, кого же она напоминает.

– Что хочешь проси, – предложил Филипп, приблизившись к женке.

Матрена поспешно вскочила и замерла перед воеводой, опустив смущенно очи и большие, казавшиеся неестественно длинными руки. Лишь когда Филипп объяснил ей, что желает одарить ее за спасенного сына, Матрена поняла, что от нее хотят.

Она покраснела. Застыдилась. Люди могли подумать, будто она из-за корысти защитила боярского сына. Матрена решила ответить, что ей ничегошеньки не нужно, но вспомнила о муже.

– Мне бы мужа найти… Савву, плотника с Подола. Он здесь находился с первого дня… который час ищу… Может, знаешь, где он?

Воевода вопросительно посмотрел на Ратшу, который стоял за его спиной. Ратша недоуменно пожал плечами.

– Уже всех исстрелянных посмотрела – нет его, – сокрушалась Матрена.

– Он, верно, сейчас у Владимирских ворот, – пояснил сопровождавший Ратшу кривой ратник с темной волнистой бородой. – Вчера после обеда туда погнали трех плотников. Говорят, там заборала обвалились.

От его слов и Матрена, и Ратша, и окружавшие их немногочисленные ратники дружно испытали удовлетворение. И Филипп был доволен, что отыскался след мужа этой женки; он уже не чувствовал себя обязанным перед Матреной.

– Посылал я плотников к Владимирским воротам, – охотно подтвердил Ратша.

– Он у меня плотник пригожий, – простодушно похвалилась Матрена. – Чуть нужда какая, его зовут! – Ей так не терпелось отправиться к Владимирской стрельне, что она едва не забыла поклониться воеводе.

Но Филипп не обратил бы внимания на невежество Матрены. Он все помышлял, как бы уберечь родных. Эта мысль не давала ему покоя в течение всего времени, которое он провел вблизи Наугольной.

Уже слуги отвели домой сына, поднялся ветер, повалил крупный снег, поутихли немного татары, а Филипп все не унимался. Метался по пряслу и на мостах стрельни, внизу, подле костров. Ратша, не понимая состояния воеводы, все бегал за ним, жаловался на татар и просил людей. Филипп только рассеянно кивал головой. Лишь однажды он выразительно посмотрел на Ратшу, будто спрашивая: «Зачем кручинишь меня своими нелепыми речами? Неужто сейчас об этом думать нужно?»

Филипп не искал себе спасения. Мысль о том, что ему суждено сложить голову на стенах либо подле них, не вызывала у него ни животного страха, ни сожаления.

Но щемило сердце, когда он пытался представить разгул завоевателей в покоренной Москве. Воевода все более приходил к убеждению, что должен не столько помышлять о Москве, сколько позаботиться о семье.

Филипп подумал о Тайницкой стрельне, в которой находился потаенный лаз из города на берег Москвы-реки. Еще прошлым летом его человек Коста был в том лазе и после уверял, что лаз сохранился в целости. Косту побили татары не то вчера, не то сегодня поутру, но и без него можно попытаться покинуть незаметно град. Воевода окончательно уверился, что путь к спасению жены и детей найден. Он посветлел ликом, распрямился и приказал подать коня.

Глава 73

После полудня, едва стих снегопад, татары привалили к Москве со всех сторон. Толпами потянулись к городской стене с лестницами, бревнами, щитами и оружием. Вмиг оказались перед рвом – вскоре их колеблющиеся изогнутые ряды покрыли вал. Взметнулись вверх лестницы – поганые потянулись к заборалам.

А там уже остерегались. Хотя и поубавилось на пряслах москвичей, и подле Наугольной стена была порушена, и к Владимирской стрельне татары тянули приземистую вежу – осажденные решили стоять честно и грозно.

Крестьяне также приготовились встретить незваных гостей. Прибежал на прясло и Василько. Он взошел на стену не грозным воеводой, а робким вьюношей. Шел крадучись, остерегаясь смотреть людям в глаза и невнятно отвечая на их расспросы. Даже израненный Пургас не тотчас узнал господина. Когда крестьяне показали ему на поникшего Василька, он решил, что господин либо уязвлен, либо занедужил.

Это был другой Василько, таким Пургас его еще не видывал. Этот Василько выглядел растерянным, на его лице застыл страх, и во всем облике угадывалось безволие и безразличие к происходившему. Будто стержень потерял, на котором душа и тело держатся. Ступает нетвердо, перекосило всего. Вот-вот развалится.

«Что с тобой?» – такой вопрос едва не сорвался с уст Пургаса. Василько посмотрел на холопа так, как будто впервые видел его. «Что тебе от меня нужно?» – спрашивал его шалый взгляд, и мелкой дрожью потрясалась рука, которой он то и дело поправлял вотолу.

– Неможется, господин? – спросил участливо Пургас.

Василько присел и потянул подол кожуха Пургаса вниз. Пургас сел. Они смотрели друг на друга, холоп и господин, недавно еще так далеко стоявшие друг от друга на крутой и высокой житейской лестнице и теперь посаженные татарами и случаем рядком на мосту.

Застывший лик Василька содрогнулся, уголки рта опустились, придав его лицу жалобный и плаксивый вид. Он хотел что-то сказать, но лишь беззвучно раскрывал рот, затем кашлянул раз-другой, его теплое дыхание коснулось лица Пургаса.

– Пургас, – наконец произнес Василько, – опять бесовское наваждение посетило меня. – Он говорил с надрывом; его расширенные очи так впились в Пургаса, что холопу стало не по себе.

– Устал ты, лечь тебе надобно, – пролепетал Пургас первое, что пришло ему на ум. Ему не люба была эта странная беседа; татары уже на вал взобрались, крестьяне недобро косятся, а тут еще выслушивай страсти и трясцою исходи. Он был бы рад покинуть Василька и в меру своих сил угостить неприятеля березовой или сосновой кашей либо варом, но уйти без повода не решался.

– Давеча пошел я на задний двор Тарокана искать Янку, – продолжил Василько нетвердым голосом, – а там, в клети, лежит умерший, которого мы с тобой видели в придорожном храме. Помнишь, из Владимира в село в последний раз ехали.

Пургас никак не мог припомнить, когда они видели в храме у Владимирской дороги упокойника. Он почувствовал разочарование в Васильке. Ведь был же господин удалым и хоробрым витязем, а сейчас, будто дитя малое, ищет утешения, пугается какого-то призрачного упокойника, когда их сейчас в граде не перечесть. Да и полно им сидеть и обретаться в пустословии, когда татары уже на валу и слышно, как глухо лепятся к стене их лестницы.

– Вару! Вару несите! – кричал неподалеку охрипшим голосом Дрон. – Все ли на месте?.. Топоры! Топоры!.. Только разом!.. Скажу, тогда бей!

– Вару несите! – разносились по стене требовательные выкрики крестьян.

– Замаялись мы, нам бы подмогу! – жаловалась утомленная подносчица.

– Давай котел! Вишь, татарин повалил! – оборвал женку какой-то крестьянин. Послышался шум выливаемой из котла воды, и пахнуло паром. Затем визжащий и скрипевший под ногами крестьян мост дрогнул от упавшего тела.

– Робята, Мину стрелой вдарило! Да он уже не дышит! – послышалась речь сердобольного крестьянина.

– Почему не бьешься? А ну подними топор, песий сын! – раздался злой и грубый окрик.

– Навались! – выкрикнул Дрон, и тут же послышался частый и согласный перестук топоров. – Навались! – повторно прокричал Дрон, и за пыхтением, руганью крестьян раздались треск, грохот и многие вопли.

Длинный, в две связи, весь утыканный с одной стороны впившимися в него стрелами замет (наращенный поверх стены крестьянами ночью) полетел вниз. Он, круто изгибаясь, необузданно играя своими размашистыми краями и сбивая нараставшей тяжестью преграды, вонзился в вал и поднял белесую пыль.

Ветер, ранее разбивавшийся о замет, теперь хлестал по головам Василька и Пургаса. Совсем близко над ними замелькали стрелы. Сидеть далее Пургасу было невмочь, он поднялся и, морщась, оттого что задел израненную руку, побежал в стрельню.

Встал и Василько. Но не так скоро, как холоп, а неохотно и тяжело. Ранее он, на зависть товарищей, мгновенно обнажал меч, теперь же рука его не сразу нашла рукоять оружия и сам меч показался донельзя тяжелым.

Он посмотрел вниз и отшатнулся. И вал, и ров, и берег реки, и сама река, и низменная снежная равнина за рекой – все было покрыто движущимися и кричавшими татарами. Васильку сделалось совсем тоскливо. И некому было излить печаль: Пургас убежал, исчезла Янка, куда-то подевался Федор, крестьяне поведали ему, что люди Воробья убили Павшу.

Исхитростная задумка крестьян лишь придержала первые ряды приступающих; подпираемые сзади бесчисленными толпами, они с еще большим рвением полезли на стену. Замелькали в воздухе топоры крестьян, пар от варева заклубился над мостом и на время закрыл взбиравшихся татар. Сквозь шум приступа едва слышался печальный звон колоколов.

К Васильку подбежал Дрон и остановился так близко, что его заиндевелая борода касалась кольчуги Василька. Он тронул молодца за рукав и прокричал на ухо:

– Нужно женок из хором погнать на прясло! Иначе не осилим! Видишь, какая силища прет!

Василько едва успел кивнуть головой, как Дрон нетерпеливо сорвался с места и побежал к лестнице. «Зачем все это? Если и отобьемся, то все едино татарин залезет на стену у Наугольной либо с напольной стороны», – подивился Василько безрассудному упрямству старосты.

Василько все находился под впечатлением так поразившего видения. Злой приступ не притупил его душевных мук, но даже сделал их еще сильнее.

Он чувствовал лихорадочное жжение внизу живота. Его душа сжималась от предчувствия скорой погибели и толкала на любые действия, дабы избежать смерти. Потому ему не стоялось на месте. Хотелось сговориться с кем-то, сообща подумать о себе, но крестьяне не подходили для того, они были обречены, на их разгоряченных лицах Василько усматривал печать скорых предсмертных мук.

Он торопливо заходил по стене. Что-то говорил, наказывал, советовал. Но делал это не столько потому, что считал нужным, а для того, чтобы оправдать свое присутствие на прясле.

Татары все настойчивей лезли на стену. Лестницы их накрепко впивались в верха стены. Над пряслом плыл со стороны Наугольной черный клубившийся дым.

Толпой, как-то по-домашнему мирно, пугливо поглядывая на Заречье, на мосту появились женки, пригнанные Дроном из хором Тарокана. Пока они приглядывались, примеривались, потеряли несколько товарок. Дрон стал разводить их по пряслу. Сермяги и кожухи до пят, плотно обвязанные повоем лица, и пальцы, слабые тонкие и багровые от мороза, к крови непривычные. Как-то покорно, молчаливо и обыденно принялись женки за тяжкую опасную работу – только их лица выражали телесные и душевные страдания. Лишь короткий полустон-полукрик передавал смертельную боль – и падет женка, неся в хрупком теле стрелу, предназначенную крепкому и дородному мужу, а в образовавшемся просвете в цепочке защитников прясла появится на месте пораженной женки робкое чадо и подгоняемое окриком Дрона или Василька будет вместе со взрослыми метать вниз пудовые каменья либо лить кипяток на татарские головы…

К закату татары так и не забрались на кремлевские стены. Мороз к ночи усилился. Тела побитых ворогов быстро коченели, низвергнутая со стен вода, замерзая, превращала горы трупов в горбатившиеся ледяные глыбы. С Напольной стороны, где особенно докучал неприятель, удалая дружина князя полегла почти вся, но ворога на прясла не пустила.

Ночь незаметно для москвичей навалилась на Кремль. Вокруг израненного города зажглось множество костров. Отдыха осажденным не было. Татары еще чаще стали кидать в стены каменья, они вплотную подтащили к Владимирским воротам вежу и под ее прикрытием стали бить в ворота пороками. Подле Наугольной зачадил и вспыхнул злым огнем двор. Тушить огни было некому.

Глава 74

«Завтра нам в животе не быть», – думал Филипп, подъезжая к Тайницкой стрельне. Он только что побывал на пряслах с напольной стороны и не мог забыть положенных скорбным рядом на снегу убиенных молодцев из княжьей дружины. Все они были как на подбор крепки и ликом светлы, еще днем он слышал их молодческие голоса, а ныне уста их навсегда сомкнуты. Трижды они скидывали поганых со стены, но и сами не убереглись.

Защищать стены более некем, на иных пряслах дети заменили побитых отцов, старших братьев и матерей. Сам князь Владимир бился вместе со своей дворней у Боровицких ворот и, сказывали, стрелам не кланялся.

Все же участь Москвы была предрешена; еще приступ – повыбьют всех мужей; еще ноченьку покидают камни татары – завалится стена подле Наугольной.

– Ведомо ли тебе, что твои люди Воробья убили? – воевода смотрел в упор на Василька.

– Ведомо, – буркнул Василько. Он отворотил лицо и сделал вид, что рассматривает Заречье.

Они стояли на стене, выделяясь среди худо одетых защитников прясла своими коваными одеяниями. Лунный свет тускло освещал лужи крови на мосту. Гул татарского стана и грохот от ударов каменьев о стену напрочь забивали приглушенные речи находящихся на прясле крестьян.

– Пьяному чернецу потакаешь? – насмешливо допытывался воевода.

Василько недовольно и шумно засопел. Он не понимал, отчего воевода спрашивает об убиении Воробья, когда Москва может не дотянуть до утра.

– Дался тебе этот Воробей! – грубо ответил он. – Помысли лучше о себе.

– Негожее речешь, – обиделся воевода.

Василько уловил в его голосе неуверенность. Будто Филипп пенял ему скорее по привычке, но держал на уме что-то очень важное.

Филипп тронул бережно руку Василька, как бы давая понять, что все сказанное им ранее – пустое. Он посмотрел по сторонам и, убедившись, что подле нет крестьян, рек доверительно:

– Думаю, что тебе ведома наша участь. У Наугольной стена повыбита, на пряслах напольной стороны уже женки и чада стоят на заборалах, и бьют татары без роздыха пороками во Владимирские ворота.

Он будто поедал очами Василька. Допытывался, как молодец воспринял его речи. Василько затаил дыхание.

– Тут как ни лезь из кожи вон, а все же придется испить смертную чашу! – резко и отрывисто выпалил воевода. Филиппу сделалось стыдно перед москвичами, положившими за город свои головы, перед детьми, не представляющими, что их ожидает, перед Васильком, которому он только что признался в беспомощности. Опять в его сознании мелькнули грядущие картины разорения и насилия, и он ощутил удушье. Филипп отрывисто и громко закашлял.

– Одно тебе скажу, – продолжил Филипп после заминки, – жаль мне князя Владимира. Молод он еще, ему бы окрепнуть, а не подставлять голову на отсечение татарам. Да и великого князя Юрия, нашего с тобой доброхота, крепко помню наказ: беречь Владимира пуще собственного ока. Хочу, чтобы послужил ты великому князю. Знаю… – Филипп заметил, как напрягся Василько, и заговорил льстиво: – Знаю, что без тебя Москве худо придется, но более медлить нельзя.

Воевода вновь посмотрел по сторонам и, убедившись в другой раз, что крестьяне не подслушивают, попросил едва слышно:

– Из Тайницкой стрельни проложен подземный лаз к реке. Я хочу, чтобы ты вывел тайно князя и княгиню из Кремля и довел до Владимира. За то пожалую тебя сверх меры: что хочешь с собой бери.

У Василька даже дух перехватило. Спасительный луч забрезжил вдали, прорезав черную густую мглу.

– Куда тот лаз ведет? – непроизвольно спросил он.

Филипп облегченно вздохнул, почувствовав, что Василько не заупрямился и даже загорелся надеждой спастись.

– Ведет тот лаз на берег реки, – пояснил он. – Сказывали мне, что лаз проложили после того, как рязанцы Москву пожгли.

– Давно то было, – поморщился Василько – Как бы не завалило.

– Летом мой человек был в нем. Потому и прошу тебя вывести князя. Согласен ли?

– Выведу, – поспешно заверил Василько и тут же съязвил: – Надо же сполна воздать великому князю за доброту его.

– Не то глаголешь, – нахмурился Филипп. – Не время сейчас старые обиды вспоминать. – Посуровевшее лицо воеводы смягчилось, он приблизился к Васильку и заговорил заискивающе: – А от меня будет к тебе просьба великая. Хотя и не было промеж нас крепкого мира, а все же не выдал я тебя боярам на растерзание. Уж как они меня о том просили.

– Знаю.

– Ты бы, – продолжил воевода, – вместе с князем и княгиней вывел из града моих детушек и жену.

«Так вот куда ты клонишь!» – догадался Василько и в ответ на настороженно молящий взгляд Филиппа послушно наклонил голову.

– Что молчишь? – недоверчиво спросил Филипп упавшим голосом. Василько старался не смотреть в лицо воеводе. Ему вдруг стало не по себе, что грозный воевода унижается сейчас перед ним, что он так воспрял духом и Филипп о том, верно, догадался. Он почувствовал себя так, как чувствует человек, покидающий находившихся в опасности близких людей ради спасения живота своего.

– Скажи мне, по сердцу ли тебе моя просьбишка? – допытывался взволнованный Филипп.

– Отчего не веришь мне? Разве я не господин слову своему? Сказано тебе: выведу князя и княгиню, значит, и твоим родным животы сохраню! – ответил Василько, стараясь, чтобы голос его звучал бодро.

– Лаз тебе укажет мой человек, Нелюб. Жди здесь, Василько, князя, княгиню и других людей.

– А ты? – невольно вырвалось у Василька.

– Что я?.. Мой удел – Москву защищать! – ответил отстраненно Филипп.

Он с тревогой посмотрел в сторону Наугольной. Там клубившийся столп дыма густо марал и без того потревоженную заревом ночную синеву. Затем он положил руку на плечо Василька и простодушно, трепетно молвил:

– Прощай, Василько! Боюсь, более не увидимся. Береги князя, жену мою и детей моих.

Глава 75

Последняя ночь Москвы прошла под нескончаемый бой каменьев о стену и пороков во Владимирские ворота. Все сильнее полыхало пламя у Наугольной, пожирая одно за другим строения и настойчиво приближаясь к самой стрельне. Багряные всполохи выхватывали из ночного мрака москвичей, которые поспешно заделывали пугающий пролом в стене. Черный дым стлался над Маковицей. В Кремле никто не спал, многие осажденные прощались друг с другом, в храмах молили Господа о спасении. Последняя ночь Москвы тянулась для осажденных нестерпимо долго.

Пургас с трудом отыскал чернеца. Нашел товарища на другом прясле, начинавшемся за Безымянной стрельней. Чернец сидел на корточках, прислонившись спиной к выступу стены. Пургас в темноте не обнаружил бы его, но Федор сам подал голос.

Пургас присел подле чернеца. Он был взволнован последним и тайным наказом Василька найти Янку и чернеца и вместе с ними поспешать в подошвенный мост Тайницкой стрельни для побега из града. Его не очень увлекла эта призрачная надежда на спасение, ему просто хотелось поменять обстановку, потому что крестьяне постепенно убеждались в тщетности своих усилий отстоять град и впадали в уныние. Уже сам вид продымленного и окровавленного прясла и его обреченных защитников, среди которых так мало осталось знакомых лиц, вызывал у Пургаса такую смертную тоску, что хоть бросайся со стены вниз головой.

– Где ты целый день пребывал? Я тебя какой час ищу, и Василько тоже спрашивал, – упрекнул Пургас чернеца.

– А я здесь татар сладко потчевал, – лениво похвалился чернец.

– Али без тебя монахи не обошлись бы? – раздраженно попенял Пургас.

– Заметил я, что монахи совсем приуныли, и поспешил к ним на выручку. У нас на прясле и Дрон, и Василько, и ты – есть, кому татарам досадить. А здесь одни немолодые монахи, да и тех побито и поизранено едва ли не две трети.

Он хотел далее сказать, что если бы татары взобрались на прясло, защищаемое монахами, то и крестьянам, и Пургасу пришлось бы несладко. Еще Федора так и подмывало пожаловаться на усталость, из-за которой ему тяжко пошевелить руками и хочется спать. Но в стену в очередной раз ударили камнем, и она потряслась так сильно, что товарищи притихли.

Чернец приподнялся и увидел бесчисленные огни на противоположном берегу, тускло озаряемое ледяное русло реки и – внутри града, напротив Угловой стрельни – освещаемую огнями местность, на которой были заметны суетившиеся подле полыхавших строений люди. Федор опять присел и нервно повел плечами.

– Наказал Василько, чтобы ты сейчас же шел в подошвенный мост Тайницкой. Он хочет уйти вместе с князем подземным ходом из города и нас с собой взять намерен, – заговорщицким тоном сообщил Пургас.

– А крестьяне? – тотчас спросил чернец.

– О них он мне ничего не сказывал, – уклончиво ответил Пургас.

– Бегут уже именитые из града, мизинных людишек побросав, – молвил задумчиво чернец и негромко, но твердо сказал: – Не пойду!

– А ты о себе помысли, – принялся за уговоры Пургас. – Ведь завтра быть татарину в граде!

– Лепше на миру смерть принять, нежели задохнуться в тесном лазе. А беглецам от татар не скрыться: как только покажут нос из-под земли, тотчас попадут в когти поганым. Сам посуди: берег – место ровное, взору открытое. Не надобно мне такой участи, не хочу я христиан оставлять в беде и еще один грех брать на душу.

– Ведомо ли тебе, что татары нас не помилуют? Если же уйдем через лаз, то, может быть, и спасемся. И к тому же князь с нами идет, – настаивал Пургас.

– То все едино… с князем или без князя. Меня сейчас не столько томит собственная участь, сколько беспокоит, как примет меня Спаситель. Ведь опять спросит, как жил и чем жил? Скажет: я вернул тебя на землю, а ты что содеял? Вот что тяготит… Уже сколько раз спрашиваю себя: все ли мною сделано для душевного спасения? Чувствую, что сотворена только малая толика того, что мог. Ничтожно малая толика! И тяжко мне, и прискорбно, и злость на себя берет, и в то же время понимаю, что не мог я один повернуть людей на путь истинный. Слаб я перед силой, златом и пороками человеческими… Ишь, как опять в стену ударили… Я все помышляю, отчего с нами такая злая беда приключилась. Сначала все на сильных да именитых кивал: они-де в этом повинны. А вчера доверился мне Киянин, и понял я, отчего учинилось разорение нашей красной земле. Признался мне Киянин, что не держит он Христа в сердце: «Как веровали мы в наших богов, так жили сообща родом, помогая друг другу, а как пришли на Русь попы, так разделились мы на именитых и меньших. Ваш Бог только именитым потворствует, а нам он ненадобен!» Теперь-то я смекаю, отчего нас татары побивают. Нет меж нами единения. Одни в Христа веруют, другие в старых богов, а большинство от прежней веры отбилось, а к новой не пристало. Вот и за то наказует нас Господь! Нет, не полезу я в лаз! А ты иди за Васильком, такова твоя холопья доля.

– Я теперь не знаю, как мне быть. До тебя я твердо решил бежать с Васильком, а сейчас не знаю. Истомился я, и рука у меня болит, опухла вся. Пойду-ка я лучше на двор Тарокана. Может, снимет бабка Ульяниха боль? – Пургас поднялся и ушел с таким видом, как будто находился во власти боли и потому даже не простился.

Федору стало совсем грустно. Ему хотелось выговориться; он желал поведать Пургасу о нерадивости и слабодушии князей и бояр, допустивших разорение родной земли. Федор опустил голову на колени, закрыл очи и стал мысленно готовиться к встрече со Спасителем, которому, а он в этом убедился после слов Пургаса, ему предстоит вскоре кланяться.

Глава 76

На нижнем мосту Тайницкой стрельни старались не шуметь. Даже когда голоса находившихся здесь людей заглушались сторонними звуками, они не переходили на крик и изъяснялись жестами.

Здесь правил холоп воеводы Нелюб, седой старик с крупным угловатым лицом. Он вовсю распоряжался двумя молодцами, разбиравшими мост. Эти молодцы были так свежи и сильны, что Василько, подивившись их здоровому виду, пришел к убеждению, что воевода еще загодя помыслил об этом лазе и потому сберег молодцев.

Василько молчаливо наблюдал за работающими. Ни во что не вмешивался, хотя его так и подмывало подогнать. Еще он испытывал раздражение, потому что задерживались князь и другие беглецы. Но более всего удручало витязя отсутствие Янки, Пургаса и чернеца.

Уже почерневшие и тронутые плесенью половицы были разобраны посередине моста и отброшены к стене. Василько прислушался, остерегаясь, как бы издаваемый молодцами шум не привлек внимание крестьян.

Пахнуло земельной сыростью. В лицо Василька ударил плотный и студеный напор воздуха. Заколебались огни, которые держал Нелюб и один из молодцев.

Черная, казавшаяся бездонной яма манила своей неизведанностью, указывала путь к спасению и в то же время пугала, ибо вела туда, где восседали страшные и дикие татары.

Нелюб спустился в яму. Скрипнула дверь, Василько настороженно посмотрел в ее сторону. Опасался, что в подошвенный мост хлынут крестьяне. В стрельню молча и робко, опасливо обходя то место, где находилась яма, прошли беглецы. Их богатые и мирные, обшитые золотом, опушенные мехом одеяния не вязались с холодным и грязным мостом стрельни, с его голыми прокопченными стенами и с могильной прохладой, исходившей из лаза. Их лица были бледны и скованны. Васильку показалось, будто все они собрались здесь не столько для того, чтобы убежать из обреченного Кремля, сколько для того, чтобы не дать татарам поглумиться над ними, живыми или мертвыми; потому они предпочли насилию возможную участь быть заживо погребенными.

Василько не сразу узнал среди беглецов князя. Владимир скромно встал в дальнем от Василька углу. Его худощавое утомленное лицо пересекал свежерозовеющий шрам. «Это ему татарин вчера оставил отметину», – решил Василько, вспомнив рассказ воеводы о том, как князь храбро оборонял Боровицкую стрельню.

Князь Владимир был одет в нагольный овчинный кожух. Василько подумал, что Владимир оделся по-простому, дабы, на худой конец, не выделяться роскошью среди беженцев и не обратить внимание татар. Князь, не поднимая очей, смотрел на середину ямы. Он словно стыдился и за себя, и за других беглецов. Как мало он сейчас напоминал вьюношу, восседавшего на ступенчатом троне, слушавшего странные речи Василька, а затем сорвавшего гнев на боярах.

Подле князя, прижавшись нежным лицом к его плечу, стояла княгиня. Она была так юна и хрупка, что Василько поначалу подумал, что это малолетний отрок уткнулся от истомы и страха в плечо князя.

За княгиней стояли в ряд перед ямой мужи и женки. Василько видел их впервые и не мог разуметь, отчего им, таким принаряженным и изнеженным, позволено уйти из обреченного города. Среди них он невольно отметил одну женку, низкорослую, с широкими, как у доброго мужа плечами, которая так пристально и с такой надеждой смотрела на него, что Василько невольно подобрался.

Дверь в другой раз отворилась. Василько с сожалением и любопытством наблюдал, как в стрельню вошел круглолицый мальчик, вслед за ним – девочка, закутанная так, что ее лицо едва было заметно из-под повоя, за ней высокая, державшая гордо голову молодица с пеленочником на руках; последним вошел дородный муж с красным лицом, на котором застыла виноватая и заискивающая улыбка.

Василько узнал в нем человека воеводы и окончательно утвердился в том, что молодица с детьми и есть семья Филиппа, и даже невольно позавидовал воеводе. Жена воеводы встала в нерешительности подле двери – Василько подался к стене, освобождая ей проход. Она прошла мимо него, неся на руках запеленованного в меха младенца. Василько увидел вблизи ее бледное, припухлое от слез лицо и подосадовал на себя за то, что позавидовал воеводе в такой час. Он посочувствовал боярыне и ее чадам, которые гуськом проходили перед ним, и решил сделать все возможное, чтобы спасти племя Филиппа.

Из ямы показалось голова Нелюба. «Дай руку!» – требовательно и сердито сказал он одному из молодцев и с его помощью поднялся на мост. Он, не замечая, с какой надеждой беглецы ловили каждое его движение, принялся неторопливо стряхивать с кожуха налипшую землю. Нелюб этими размеренными движениями как бы давал понять именитым беглецам, что они более не властны над ним, более того, их судьба зависит от его прихоти. Васильку показалось, что холоп умышленно медлит со словом, чтобы более потешить свое самолюбие и выместить на богатых давно копившуюся злость.

Отряхнувшись, Нелюб медленно осмотрел полутемный мост. Его взор остановился на Васильке. «Чего это он?» – забеспокоился Василько; ему подумалось, что Нелюб сейчас решительно махнет на него рукой и скажет: «А ты в лаз не полезешь!»

Старик направился в его сторону. Несмотря на то что, обходя яму, он задевал беглецов, на его лице не было и тени смущения. Даже князь, уступая дорогу Нелюбу, попятился к стене и увлек за собой княгиню.

Нелюб остановился перед Васильком, его лицо казалось строгим и величественным. Он снял треух, перекрестился, поклонился Васильку и произнес:

– Дай Бог вам удачи! Путь в лаз чист!

– А ты?.. – машинально спросил Василько, невольно отмечая, как оживились доселе притихшие беглецы.

Глубокая морщина прорезала лоб Нелюба, белесые очи его смотрели куда-то поверх головы Василька.

– Мне из Москвы бегать не след! – веско сказал он – Сыновей в Москве вырастил и вчера похоронил у Наугольной. – Нелюб немного помолчал, затем резко и визгливо выкрикнул: – Не поминайте лихом, люди добрые! – и, низко наклонившись, направился решительным шагом к двери.

Василько уловил в его словах осуждение. Он нервно зашагал по мосту. Его донимали стыд, нетерпение и страх. «Не тревожься понапрасну, – утешал он себя. – Забудь о страшном упокойнике. Не стыдись и не кручинься: такова воля Божья. Бился я с татарином не на живот, а на смерть и сильно ему досадил. Теперь выпал мне жребий бежать из города, но не для того, чтобы сберечь свой живот, а для спасения князя с княгиней и малых детушек. Да ведь не в райские кущи бегу, а в самое пекло, прямо Батыю в пасть».

Его раздумье порушил пронзительный и резко пресекшийся крик. Бывшие подле Василька люди всполошились. Заплакал младенец, и тут же послышался поспешный умоляющий глас жены Филиппа: «Молчи, родненький! Успокойся!»

Сверху, с дощатого настила на головы беглецов закапала кровь. Шумно затопали на среднем мосту стрельни.

– Бежим, Василько! – воскликнул князь.

– Еще не время, – ответил Василько.

Ему не хотелось лезть в лаз. По шуму, доносившемуся сверху, он догадывался, что татары пошли на приступ, и ведал: поганых сейчас на берегу Москвы-реки ведомо-неведомо. Соваться сейчас на берег им не следует. Нужно спускаться в лаз немного погодя, когда татары поднимутся на стены.

Но более всего он не хотел бежать тотчас, потому что подле не было Янки.

Глава 77

Оленька целый день не видела матери. Матрена еще вчера отправилась навестить отца, и с тех пор не было от нее весточки. К вечеру девочка не выдержала и сама поспешила к Наугольной стрельне.

Увидев стрельню и пространство перед ней, она растерялась и испугалась грохота, множества непонятных и страшивших звуков, куда-то бегущих людей, дыма, огня, стрел и не решилась поискать мать.

Она возвратилась. Но, подходя к избе, где целый день слышала плач хозяйки и ее детей, решила не сидеть за четырьмя стенами, а пойти в церковь. Оленьку мучил стыд, оттого что она испугалась звуков приступа в то время, когда ее сверстницы стоят на заборалах. Поспешая в храм, девочка внушала себе, что только изнурительной молитвой может спасти животы пропавших отца, брата и матери, заглушить в себе стыд, а также поддержать христианское воинство.

Оленька направилась в храм Рождества, но там было так многолюдно, что она пошла в другую церковь. Это был небольшой храм, располагавшийся неподалеку от Владимирских ворот. Одна клеть с луковкой на высоком подклете.

В церквушке было не так много молящихся, как в храме Рождества. Оленька почему-то решила, что отсюда не будут гнать молящихся на стены либо на другие неотложные осадные работы. Еще одно заботило девочку: у нее были припрятаны в запазухе завернутые в холстину серьги, которые подарил ей Василько. Она задумала схоронить серьги в храме, хотя бы под половицей.

Олюшка не заметила, как пролетела ночь. Она привыкла к голым стенам церквушки, к ее полумраку, к затемненному иконостасу, к развешанным у дальней от нее стены портищам и расставленным вдоль стен ларям. Она заметила между стеной и примыкавшей к ней половицей отверстие. Присела и, сделав вид, что поправляет неловко сидевший на ноге сапог, быстрым движением просунула холстину с серьгами в отверстие.

Некоторое время она думала не о том, что нужно усердно молиться, а о том, как ей после татарщины извлечь из-под половицы серьги. Забеспокоилась от мысли, что это будет сделать непросто. «Господь мне поможет!» – в конце концов решила она и заставила себя не думать о серьгах.

Оленька продолжала верить, что чем усерднее она будет молиться, чем больше и искренней будут молиться христиане, тем больше надежды, что Господь услышит призывы москвичей и избавит град от татар. Поэтому она сердилась, когда замечала, что не все молятся усердно, что иные ведут промеж себя скорбные речи, переругиваются, плачут, либо, постояв немного, выходят из храма. Ей так и хотелось крикнуть: «Почему молитесь небрежно? Не уходите из храма, отрешитесь от мирских дел! Только молитвой заслужим милость Господню!» Взрослые люди не понимали того, что казалось девочке таким простым.

Церковь стояла полупустая. Только тогда, когда по Кремлю пошел гулять жуткий слух, что татары взобрались на стены, многие вспомнили о Боге, а славные и сильные – еще о том, что в церкви находятся их драгие портища и иное именьице, другие же положились на крепость дубовых стен церкви, на обитую железными пластинами дверь и еще на слабую надежду, что татары поостерегутся трогать Божий дом. Осажденные устремились в храм с рухлядью и чадами. В церкви стало людно и тесно.

– Миром Господу помолимся! – гремел почерневший от усталости и душевных мук дьякон. И вслед ему надрывно и отчаянно вскричали молящиеся. Лишь открытая дверь храма и проникавшие с улицы вместе с дымной горечью звуки отчаянной резни на стенах соединяли этих людей с кровавой действительностью. Они с боязнью поглядывали на дверь и продвигались к алтарю, поддаваясь отчаянному напору вбегавших в храм москвичей. Все громче и настойчивей раздавались голоса, требовавшие накрепко запереть храм. Наконец, к всеобщему облегчению, дверь закрыли, и сразу потемнело, стало душно, закоптили свечи. Заголосили чада.

Оленьке не хватало воздуха, от великой тесноты болело тело и ныли отдавленные ноги. У нее возникло желание выйти на свежий воздух. Ей стало казаться, что все вокруг: и теснившиеся люди, и голые бревенчатые стены, и массивные лари – непременно сейчас сдвинутся, приблизятся к ней, и она будет постепенно ощущать их непереносимое давление. Ей сделалось страшно от предчувствия, что она уже никогда не избавится от этого давления, никогда не покинет храм, и то, что она сейчас видит, слышит, о чем думает, будут последними ощущениями в ее жизни.

Поэтому, когда после требовательного стука дверь распахнулась и вместе с порывом леденящего ветра, озорно забегавшего по всему полутемному и забитому народом пространству храма, раздался повелительный призыв поспешить на стены, так как ратники повыбиты, а татары лезут в град в тяжкой силе, она, с трудом протиснувшись к выходу, вышла вместе с немногими женками из храма.

– К Владимирским воротам идите! – наказал женкам ратник с грязной перевязью на лбу.

Оленька бежала вслед за женками. До ее слуха еще некоторое время доносился требовательный клич израненного ратника. Только подле Владимирской стрельни, когда ее взору открылась задымленная шумная стена, Оленька забыла и о раненом ратнике, и о церкви, и все старалась не отстать от женок. Ей было не так страшно и одиноко, когда она держалась их. Думалось, что эти пожившие женщины укажут, что делать, и в случае нужды помогут.

Оленька вслед за другими добровольцами поднялась на прясло. Когда она взошла на мост, то увидела редкую цепочку женок, стоявших лицом к посаду и совершавших движениями руками и телом, напоминавшие ей действия людей, гасивших пожар. За их спинами ходили подносчицы с огромными ведрами, котлами, каменьями и бревнами. Оттого на мосту было тесно. Лица у защитниц прясла были усталыми и озабоченными. Несколько раз они сердито покрикивали на замешкавшуюся Оленьку.

Внезапно в одной из них Олюшка узнала мать. Матрена только что бросила камень в ров и теперь следила за его полетом. Обрадовавшись, Оленька побежала к матери. Уже находясь почти за ее спиной и собираясь окликнуть, она почувствовала, как что-то острое и горячее ужалило ее в горло. Она упала, задергала руками, забила тельцем по мосту и попыталась позвать мать, пожаловаться ей на боль, на помрачавшее удушье и попросить помощи. Но из широко раскрытого рта вырывались лишь сдавленные, хрипящие и постепенно угасающие звуки.

Глава 78

Матрена и у Владимирских ворот не нашла мужа. Она, повинуясь общему желанию не пустить татар в город, осталась на стене и впряглась в осадную работу.

К рассвету пятого осадного дня на пряслах у Владимирских ворот почти не осталось мужей. Татары беспрерывно били пороками в ворота, метали стрелы, лезли на стену. Матрена сначала подносила наверх каменья, вар и лесины, а когда поредели ряды защитников стрельни, встала на мосту стены.

– Господи, девочку убили! Совсем малое чадо. Да это же… – услышала Матрена голос соседки, которую знавала еще до осады.

Она покручинилась за то, что ее отвлекают. И хотя в голосе соседки было много сочувственного отчаяния, Матрена не подумала, что ей говорят о той, которую она когда-то носила под сердцем, пестовала, которая доставляла ей столько хлопот и о будущем которой она так часто задумывалась. Матрена гневно воззрела на плоское и распаренное лицо соседки и смутилась. Уж больно жалобным был ее ответный взгляд.

– Олюшку убили, – пролепетала соседка, и Матрена не столько слухом, сколько по выражению ее лица и движению губ поняла, что ей говорят о близком человеке. Она застыла, затем медленно попятилась, не сводя своих больших и поблекших очей с соседки. «Как могла Олюшка оказаться на прясле? Ведь я вчера оставила дочь в избе. Или погнали мою кровинушку силой на заборала?» – подумала она. Нужно было обернуться и увидеть дочку, но сделать это Матрена не могла, да ей и не верилось, что с ее Олюшкой могло случиться несчастье. Она только махнула на соседку рукой, как бы призывая ее одуматься и не говорить такое.

– Ой! – вскрикнула соседка и, схватившись за грудь и наклонив голову так, что ее подбородок касался груди, стала медленно оседать на мост.

– Господи! Господи! – заметалась Матрена. Она подбежала к соседке, но та уже не дышала. Испачкавшись ее кровью, Матрена повернулась, чтобы взять чистый снег и стереть с себя кровь, и увидела девочку, которая навалилась на невысокий обращенный во внутрь града выступ стены. Бросилась к ней.

Сомнений уже не было. Это была ее Оленька. «Может, она только изранена?» – ухватилась Матрена за призрачную надежду. Она уложила дочь на мост и опустилась подле нее на колени. Голова Оленьки безвольно покачивалась из стороны в сторону, когда мать пыталась вернуть ее к жизни. Целовала в еще теплые губы, тормошила, звала, норовила вытащить прошившую горло стрелу.

Подле Матрены, среди роя летевших стрел, клубов едкого дыма, поднимавшегося над Наугольной стрельней и разносимого ветром по всему граду, среди звуков неистовой брани, бились женки, мучаясь, что не только мужей, сыновей и отцов не хватило на разъяренную и бесчисленную иноплеменную рать, но и их, женок, скоро всех постреляют и посекут. Горе матери, причитавшей над бездыханным чадом, не помрачило их сознание, потому что каждая из них уже пережила такое горе и так же оплакивала близкого человека, и потому что нужно было оборонять прясло.

– Полно горевать!.. Ох, горюшко-то какое!.. И тебя Господь наказал!.. Что сидишь? Только проход загородила!.. Уже и так нас мало осталось. Вставай!.. Вставай, помоги! – говорили они скорбевшей матери.

Матрена, всхлипывая, осторожно подвинула дочь к выступу стены, чтобы ее впопыхах не потоптали. Она поднялась с колен и, продолжая всхлипывать, бросила продолжительный взгляд на русую косу дочери, выбившуюся из-под шапочки. Только тут заметила, что голова Оленьки лежит на грязном мосту и испачкана кровью. Крови было много, ох как много. Это была кровь дочери, эта была и ее, Матренина, кровь. Матрена сняла с себя повой и, сложив его вчетверо, нагнулась над дочерью, приподняла ее за плечи и опустила милую, родную головку на сложенный повой. Голова будто поддавалась ей, но Матрене показалось, что она чувствует противление; словно душа Оленьки тотчас не осознала себя свободной от тела и досадовала на раннюю и скорую погибель.

Матрена обратила внимание, что глаза дочери не закрыты и безучастно смотрят на обгоревший выступ стены.

– Погоди, дитятко! Пого-оди, чадунюшко! Вот управлюсь с татарами и закрою твои ясные очи, – нараспев и продолжая плакать, сказала она.

Матрена отошла от дочери и принялась делать то, что делали ее товарки. Рябило в очах либо от наворачивающихся слез, либо от множества татар, заполонивших склон вала и пространство перед рвом. Каждая выраставшая внизу лестница настораживала и торопила. Каждый камень, принесенный и бережно уложенный у ее ног длинноногой и худой девочкой с облупленным носом, она бросала вниз и, затаив дыхание, следила за его полетом. Каждый котел с варом, жегший руки и опалявший лицо, она поднимала с приглушенным стоном, показывавшим, как ей тяжело. Сшибленный с лестницы ворог не приносил Матрене ни радости, ни удовлетворения. Ей было досадно, что она простоволоса, и неловко, когда ветер трепал ее густые, в одно мгновение поседевшие волосы.

Она потеряла счет времени. Казалось, что этот ветреный и пасмурный день длится нестерпимо долго, и если бы ей поведали, что еще не наступила обеденная пора, Матрена бы изумилась.

Вдруг Матрена приметила, что до ее слуха перестали доноситься голоса товарок. Она огляделась и не увидела на всем обозримом пространстве моста невредимых защитников прясла. Исстрелянные женки лежали и полулежали, раскинув натруженные, изодранные в кровь руки. Неподалеку от Матрены сидела товарка, широко раздвинув ноги в кожаных чоботах, она прижимала руки к животу и громко икала. Матрена позвала людей, но никто не отозвался на ее зов.

– Что же это, я одна невредимая осталась? – вслух спросила себя Матрена. Казалось, что ее уже ничем нельзя было удивить и опечалить, горе так наглумилось над ней и настолько притупило чувства, что не страшила собственная погибель. Но одиночество было для нее таким же тягостным, как потеря дочери.

Она подошла к внутреннему выступу стены и стала звать людей. Внизу – никого. Только дымились костры, подле которых в беспорядке были раскиданы котлы и дрова, мрачно чернели на снегу тела исстрелянных горожан. Чья-то фигура мелькнула перед Владимирскими воротами и скрылась за углом. Матрена бросилась к другой, выходящей на посад, стороне стены. Городской вал был облеплен поднимавшимся вражеским воинством.

Она почувствовала легкое сотрясение моста. Перед ней стояла знакомая длинноногая девочка с облупленным носом. На ней – просторный волочащийся по мосту кожух. Он был так широко распахнут, что виднелась сорочка с влажными округлыми пятнами. Девочка держала на вытянутых руках покатый валун, облепленный снизу комьями снега. Он был величиной с телячью голову, и девочка так напряглась, что от одного ее вида Матрена ощутила тяжесть камня.

– Давай! – попросила она и протянула руки. Но камень вырвался из рук девочки и, глухо ударившись о мост, покатился под ноги Матрены.

– Поди, чадо, покличь людей! Скажи: нет никого на прясле, одна я осталась, – наказала Матрена. Девочка посмотрела на нее просяще. – Иди же! – с мольбой в голосе повторила наказ Матрена.

Девочка кивнула головкой и побежала к лестнице. Перед тем, как сойти с моста, она остановилась и вновь вопрошающе посмотрела на Матрену. Она хотела спросить об отце и матери, бившихся здесь и теперь куда-то исчезнувших, но в последний миг не решилась, посчитав, что просьба этой старой женщины куда важней ее волнения за близких. Матрена нетерпеливо махнула ей рукой, девочка робко улыбнулась и скрылась из вида.

Близкий, исходивший снизу шум потревожил Матрену. Она увидела, что по лестнице, приставленной к стене, прямо под ней, резво поднимаются татары. Передний татарин уже был неподалеку. Он цеплялся одной рукой за кривоватые ступени лестницы, ходившей под ним из стороны в сторону, а другой – прикрывал круглым плетеным щитом голову и плечи.

«Господи, что же это я?» – спохватилась Матрена. Ей стало казаться, что она сотворила донельзя великую и непростительную оплошку: разговорилась с девочкой и упустила время, когда можно было остановить поганых. Она схватила лежавший вблизи валун и с легкостью, удивившей ее, метнула его вниз. Камень попал в середину щита татарина, прогнул его и, скатившись по нему, упал в ров. Матрена надеялась, что татарин сорвется с лестницы, но он продолжал взбираться; по тому, как замедлилось его движение, как косо и некрепко он держал над собой щит, было видно, что ворог уязвлен. Этот неуверенный, но упрямый подъем татарина донельзя встревожил Матрену. Ее внимание привлекла другая лестница, приставленная к стене подле той лестницы, по которой уже не поднимался, а скорее полз ушибленный ею татарин. По другой лестнице быстро лезли поганые, что-то выкрикивая.

Матрена засуетилась, забегала по мосту, вскидывая руки и причитая утробным срывающимся гласом: «Да что же это делается? Ни вару, ни каменьев нетути! Чем же бить татарина!»

Обстрел прясла прекратился из-за боязни поразить татар, бывших уже вблизи заборал. Краем глаза Матрена успела заметить, что уже не две, а четыре лестницы вонзились в стену подле того места, где она стояла.

Все в ней подчинилось одному желанию: не пустить ворога на прясло. Она была уверена, что, окажись татары сейчас на мосту, москвичи и их потомки на том и на этом свете дружно проклянут ее.

Ее беспокойный и затравленный взгляд упал на соседку, лежавшую полукружьем, на боку, подле выступа стены. Тут дикое желание овладело ей. Она даже попятилась и неуверенно отмахнулась. «Упаси меня, Господи!» – пробормотала скороговоркой. Но это желание и улавливаемые из общего гула приступа торжествующие выкрики поднимающихся татар торопили и подхлестывали на премерзкое дело.

Матрена решительно подошла к неподвижной соседке, взяла ее под мышки и подтащила к заборалам, к тому месту, где была приставлена лестница, по которой взбирался ушибленный татарин.

– Прости меня, Господи! – воскликнула она и, перекрестившись, запричитала, глядя на сжавшийся подбородок соседки. – А ты, соседушка, не кори меня за такое глумление. Не о себе помышляю.

Она приподняла соседку, ухватив ее одной рукой за шею, а другой – за ноги, и, стараясь не смотреть ей в лицо, сбросила бездыханное тело вниз на головы ворогов.

Даже не посмотрев, сбило ли нехристя падающее тело соседки, она засеменила к купчихе, лежавшей на мосту ничком в темной, казавшейся маслянистой луже крови.

Купчиха была высока и дородна. Матрена поволокла. Ей было нелегко не только потому, что купчиха была очень тяжела, но и потому, что ранее Матрена была с нею не в ладах.

– Уж больно тяжела ты… Ты бы зла на меня не держала. То я не в отместку тебе, сама видела, что творится! – повинилась она безмолвной купчихе.

Купчиха только безвольно мотала головой и скребла толстыми ягодицами по мосту. На ее лице Матрена заметила привычную угрюмо-недовольную гримасу и отвернулась. Так, поворотивши лицо, Матрена подтащила убитую к стене. Отдышавшись, она приподняла купчиху. От великой тяжести резкая боль полоснула по животу. «О-ох! О-ох!» – протяжно застонала она и едва не выронила из ослабевших и одеревеневших рук громоздкую ношу. Торжествующие голоса татар подгоняли. Матрена, приподняв ногу и подперев коленом тело купчихи, толчком подняла его. Широкая купчиха не проходила между выступом стены и навесом заборала. Матрена скривила побагровевшее от натуги лицо, подала ноги назад, упершись ими о мост, и двумя руками толкнула купчиху. Она почувствовала, как руки подались вперед, и грудью ударилась о выступ стены. Внизу, совсем близко, раздались отчаянный крик, треск, вопли.

Далее Матрена уже не стыдилась перед мертвыми товарками. Она волокла побитых женок к выступу стены и сбрасывала вниз, досадуя только на то, что быстро слабеет, а тела кажутся невыносимо тяжелыми, испытывая облегчение, когда сшибала ворогов, кручинясь, когда видела под собой все больше кривоватых и узловатых лестниц.

Матрена настолько предалась своему отчаянному порыву, что не обратила внимания, как одна из неподвижных и безмолвных женок внезапно застонала, когда она подтащила ее к стене и стала поднимать. Едва Матрена толкнула ее вниз, как женка вскричала. Только тут Матрена поняла, что же означал этот мешавший ей стон.

– Что это со мною делается? Вконец озверела! – сжав руками голову, заголосила она. И тут же замерла с открытым ртом. Обернулась. Там, где должна лежать ее Оленька, – никого.

То, что дочь, хотя и убиенная, лежала подле, придавало ей уверенности и силы. Казалось, что она защищает не только прясло, но и тельце своей Оленьки. И вот нет его. Лежит Оленька в глубоком рву, среди поганых, низвергнутая с крутизны своей же матерью. Родная кровинушка. Теперь будет она лежать неоплаканная, непогребенная, с раскрытыми очами.

К ней, к дочери, рвалась душа матери; пусть Оленька недвижима, пусть бездыханна, но ее лик, остающийся своим даже в вечном полоне смерти, ее хрупкое тельце – все это принадлежало Матрене.

Матрена заметила на другом конце прясла татарина. Он, видимо, только-только оказавшись на мосту, огляделся и завизжал от радости. Тотчас на мосту показался другой татарин. «Не уберегла!» – ужаснулась Матрена.

Ее мир погибал. Осталось только одно утешение: лечь во рву подле дочери. Матрена посмотрела вниз, мысленно определяя расстояние, которое ей предстояло пролететь. Увидев бежавших к ней и размахивающих саблями ворогов, подошла к тому месту, где она могла сбросить дочь, размашисто перекрестилась. Глубоко вздохнула. В последний раз она зрела дальнюю кромку леса, хмурое студенистое небо. Закрыв очи и чувствуя, как плотный ком поднимается из груди и давит на горло, Матрена мешковато, боком, перелезла через выступ стены и полетела вниз головой.

Глава 79

Участь Москвы была решена. Пестрая, шумная и многовоевая татарская волна, остановленная у Наугольной стрельни не столько обессиленными москвичами, сколько полыхавшим огнем, накрыла стены Кремля с напольной стороны и, перевалившись через них, потекла мутным и все сокрушающим потоком по куцым и кривым улочкам.

Опережая ворогов, полетела к Маковице страшная весть. Забились в частом и скорбном перезвоне колокола. Немногие оставшиеся в живых защитники Москвы стали разбегаться по граду. Кто кинулся защищать родное подворье, кто – в храм Божий, а кто бросился искать родных среди разом навалившихся на Москву бед.

Василько метался в поисках Янки. Судьбы крестьян и москвичей не занимали его. В подошвенном мосту стрельни молодца ожидали у входа в лаз князь с людьми.

Василько, измученный томительным ожиданием Янки, Пургаса и чернеца, подгоняемый шумом последнего и решительного приступа, покинул подошвенный мост. «Вы меня пообождите. Я скоро… только поднимусь на заборала и гляну на Заречье», – попросил он князя. Василько более всего опасался, что не найдет Янку и что беглецы спустятся в лаз, не дождавшись его.

Янки нигде не было. Он уже два раза прошел по пряслу; видел на среднем мосту Тайницкой стрельни израненного Дрона, который сидел на коленях под бойницей и так изумленно смотрел на оперение стрелы, пробившую его могучую грудь, так трепетно трогал ее древко своими толстыми пальцами, словно не мог понять, что с ним произошло; видел, как сгибались натруженные бабьи спины от непосильных ратных трудов; видел лужи крови на мосту; топтал ногами истыкавшие прясло татарские стрелы. Несколько раз обежал опостылевший Тароканов двор, побывал в хоромах, а там – перепуганные чада, скорбные старики, израненные крестьяне. Старухи обступили его, просили уберечь малых детушек, иные пали ниц.

– Что вам от меня надобно? – набросился на них Василько, донельзя недовольный тем, что его задержали. – Я вам что… Христос? Господа молите!

Ему показывали побагровевших от неистового плача младенцев, хватали за руки, норовили лобызать сапоги. «Может, сказать им про лаз?» – засомневался было Василько, но, представив, как побежит к стрельне эта вопящая толпа, увлекая за собой метавшихся сейчас по пряслу крестьян и женок, какая невиданная давка учинится в подошвенном мосту, решил промолчать.

– Бога молите! – только прохрипел он, стараясь не видеть влажные и безумные старушечьи глаза. – Идите на Маковицу, в храм, и просите Господа о спасении! Он милостлив!

Воспользовавшись мгновенным оцепенением старух, он вырвался из их окружения и выбежал на двор, ощущая облегчение и в то же время стыд. Он опять вознамерился взобраться на стену, но на полпути ему показалось, что похожая на Янку молодица вбежала в проулок, который вел на Маковицу. Он последовал за ней.

В проулке не было ни души. Лишь кривые ленты изгородей, подпертые дремотными сугробами, да промеж них в середине проулка протоптанная петляющая тропа. И это безлюдье, эта почти спокойная размеренная отрешенность от лютых человеческих шалостей показались Васильку такими диковинными, что он замер и с удивлением взирал на бывшую вокруг него пустоту. Ему даже на миг подумалось, что он попал из адского столпотворения в прежний и почти безмятежный мир, и тотчас захотелось биться головой о мерзлую землю, раздирать стывшими руками грудь, завыть протяжно.

– Татары в Москве! Татары! – донеслось до Василька. Навстречу ему бежал по проулку горожанин. Он тяжело дышал и так нервно дергал головой, что шапка слетела с него. Ветер вздыбил редкие белесые волосы.

– Что ты мелешь? – вырвалось у Василька, когда горожанин поравнялся с ним.

– На Маковице они! – горожанин показал на гору.

Свершилось то, о чем Василько предрекал еще в селе. В его сознании мелькнули отрешенное лицо Янки и темный, остро пахнущий земельной сыростью, пышущий хладом лаз. Василько побежал к Тайницкой стрельне.

Подле стрельни он увидел Пургаса. Пургас поспешал к подворью Тарокана, припадал на ногу и размахивал, как плетью, повисшей израненной рукой. Холопа обогнали кричавшие крестьяне. Среди них Василько узнал Микулку.

Микулка остановился, поднял лук и, почти не целясь, выстрелил в сторону стены. На прясле хозяйничали татары. Иные из них сыпали стрелами по бегущим крестьянам. Рядом с Васильком упал Евсейка, сын Дрона; он тут же вскочил, сделал несколько нетвердых шагов и опять завалился. На верхнем мосту стрельни часто и отчаянно забил вестовой колокол.

– Пропали! – закричал кто-то из крестьян. И словно в подтверждение правоты этого крика звон вестового колокола резко оборвался.

– Пургас! – окликнул Василько холопа.

Пургас покорно приблизился к Васильку. Улыбнулся виновато, будто просил прощения за то, что изранен, что татары овладели пряслом, что не выполнил господского наказа.

– Где Янка? – ощерившись, спросил Василько.

– На стене была.

– А сейчас где?

– Не ведаю.

– Что же ты? – опалился Василько и в сердцах дернул израненную руку Пургаса. Пургас вскрикнул, схватился за больную руку и протяжно застонал.

– Изранен я, – едва выдавил он, сморщившись так, что его лицо сделалось заметно меньше.

– Где хочешь, но найди мне Янку!

Пургас, как в старое и доброе время, покорно кивнул головой и, продолжая морщиться, тихо скуля, побежал к воротам подворья Тарокана.

За спиной Василька потряслась городская лестница. Татары, крича и помахивая саблями, спускались со стены и разбегались по обезлюдевшему пространству перед Тайницкой. Они уже облепили сторожевую избу и рвались в приземистую дверь, ведшую в подошвенный мост Тайницкой стрельни. Путь к спасению был перекрыт для Василька. Яркая, манившая звездочка меркла, густо-черная бездушная мгла обволакивала и давила со всех сторон.

Стрела вдарила Василька в грудь и, не пробив кольчугу, упала под ноги. От неожиданного толчка он присел.

– Вставай, господине! Татары близко! – раздался сверху голос Микулки, который стоял неподалеку и прицеливался для стрельбы.

– Пропали мы, Микулка! – прохрипел Василько. Он вспомнил убийство Волка и весь напрягся, решив, что отрок будет сейчас мстить за отца.

Микулка отпустил натянутую тетиву и посмотрел на застывшего Василька. В его взгляде Василько уловил нетерпеливое желание сразиться с татарами. Микулка будто не понимал, что участвует не в потешной веселой сече между робятами, после которой побитая сторона отряхнется, разомнется и разойдется по теплым избам.

– Бежим, господине! На подворье отсидимся! – уверенно и торопливо сказал он. Микулка помог Васильку подняться, и они устремились к уже закрывавшимся воротам подворья купца Тарокана.

Глава 80

В огне, смраде и дыме покидала жизнь красный Боровицкий холм. От преславного града осталось только пропитанное гарью и кровью пожарище. Те, кто растоптал, разграбил и пожег этот доселе крепнущий жизненный корень, не могли даже и помыслить, что на берегах Москвы-реки когда-нибудь возродится жизнь; не потому, что они были настолько злосердны и желали не только покорить, но и вовсе извести христиан, но потому, что больно опустошенным и растерзанным выглядел холм.

Зима медленно и неохотно заканчивала свой разбег. Уже первые весенние ветры, порывистые и тугие, прошли над землей, сдавили и очернили снега; уже первые стаи птиц, красивых и гордых в своем строгом и однотонном одеянии, прилетели с юга на родную землю. Увиденное удивляло и пугало их. Удивляли эти безжизненные, остро пахнущие пожарищем развалины на месте града, множество полуобъеденных трупов, ожиревшие и обнаглевшие звери и вороны. Удивлял и пугал согбенный и донельзя исхудавший человек в ветхом, прожженном кожухе, время от времени появлявшийся на городище и непременно обходивший его.

Уже несколько дней человек не посещал пепелища. Воронье и волки лениво доедали дармовую добычу, солнце светило по-весеннему ярко и весело, постепенно освобождая из матерых сугробов онемевших свидетелей Батыевого погрома. В нежной и чуть сладковатой воздушной прохладе все отчетливей и назойливей ощущался пресный дух тления. Но вдруг лазоревое небо стало хмуриться, задул ветер, набежали тучи – понесло снежное крошево.

Человек вышел из лесу, остановился, оперся на кривоватый посох, вскинул припухшие, в красных прожилках очи на истерзанный холм, коротко вскричал, рухнул на колени и, смотря на небеса, взмолился. Потом затих и сидел неподвижно, повесив головушку, до тех пор, пока падавшие белые хлопья не присыпали подошвы его сапог. Он поднялся и направился на пожарище.

И лютый зверь, и одичавшие собаки, бродившие на пепелище, не только не тронули его, но даже отходили прочь с его пути, испуская клокочущее рычание и поднимая шерсть дыбом.

Человек, не обращая внимания на зверей, шел не спеша. Он направлялся не прямо на Боровицкий холм, а огибал его подножие слева. Не доходя до ледяного покрова реки, застыл над почти полностью прикрытыми снегами остатками строения и, обнажив голову, смотрел то вниз, то на покосившиеся черно-серые колья, последки крепкого неперелазного тына.

Постояв немного, он, так и не надевая ветхой шапки, побрел в гору. Чем более он поднимался, тем чаще попадались ему человеческие кости, обглоданные и растасканные зверем по всему холму и предхолмью; иной раз и череп взглянет на него пустыми глазницами и двойным полукружьем почерневших зубов.

Там, где была проездная Наугольная стрельня, теперь горбатились высокие и причудливо изогнутые сугробы. Подле них разбросано множество костей. Вдруг показалась из-под примятого, ноздреватого снега чья-то рука в полуистлевшем одеянии. Против бывшей стрельни высилась гора черепов, на которую будто набросили тонкое снежное покрывало.

Издали эта пирамида казалась гладким шатром с чуть скошенным навершием, но вблизи она бугрилась множеством полуокружий. Это были черепа удалых защитников Москвы. Подле них человек остановился и поясные поклоны сотворил.

Затем его путь лежал вдоль пожженных, присыпанных снегом дворищ, обгорелых стволов деревьев с навсегда оголенными ветвями, мимо покрытых белым саваном пустырей. Он старался не сходить с протоптанной им когда-то и сейчас едва различимой тропы, зная, что, если сделает шаг в сторону, наступит на кости.

На Маковице, где в мирные времена высились красные терема именитых мужей, теперь ровное пространство, накрытое белым волнистым полотном, через которое местами проглядывались серые пятна. Здесь татары жгли своих воинов, побитых москвичами.

Человек, старательно обходя это место, принялся плеваться и гневно потрясать рукой. Будто с невидимым и кровным недругом бранился. Он вспомнил, что когда в первый раз прошел через еще кое-где дымившееся кострище, то провалился по колено в податливую темную и гадливую жижу. Воспоминания эти были так неприятны ему, что он остановился и затопал ногами, словно отряхивая с ног прах поганых.

Татары, разграбив престольный храм Рождества Иоанна Предтечи, зажгли его. То ли они делали свое премерзкое дело спешно и спустя рукава, то ли в морозное затишье огонь быстро утолил свою ненасытную утробу, но погорел только верх строения да придел; внутри же храма, на заснеженном полу разбросаны кости, куски мяса, обрывки тряпья, уголья и кучи животного кала; здесь же находились ожиревшие и одичавшие псы. Все это, вкупе с ободранными, закопченными стенами, на голой поверхности которых кое-где висели, покачиваясь и поскрипывая от малейшего дуновения ветра, иссеченные и обгоревшие образа, еще более подчеркивало ужас невиданного и неслыханного разорения.

Человек замахнулся посохом на собак, задравшихся из-за мрачно-бурого куска мяса, и те, недовольно рыча, лениво разошлись по углам. Он, прокашлявшись, обозрел еще раз растерзанный храм и негромко произнес: «Простите меня, люди добрые! Простите за грехи мои тяжкие! Простите, что с вами не ушел, а живу! Тяжко мне живется на белом свете, притужно мне видеть ваши обглоданные кости!»

Он взволнованно заходил по храму. Плечи его содрогались, хриплые и протяжные звуки вырывались из груди. Человек испугался своей слабости, машинально воззрел по сторонам, чтобы удостовериться, что его никто не видит и не слышит. Но зверям не было никакого дела до него. Человек прикрыл лицо ладонями и некое время стоял, вздрагивая и издавая приглушенные звуки.

Более всего этот человек бывал подле остатков Тайницкой стрельни, а вернее, на пепелище подворья купца Тарокана. Он по обыкновению садился на лежавшее неподалеку от бывших ворот бревно и водил посохом по снегу, изображая на нем какие-то замысловатые рисунки. В своем почерневшем кожухе, согнутый, истощенный, с резко выступавшими чертами лица, он издали походил на большую и больную птицу, уже не пытавшуюся взлететь от слабости и покорно ожидавшую неотвратимую погибель. Оттого в его одинокой и нелепой фигуре было что-то отталкивающе скорбное. Это был Василько.

Уже сколько раз посещал он развалины Тароканова подворья. Отсюда хорошо были видны сохранившиеся нижние венцы Тайницкой стрельни и разметанные огнем и жестокими сыновьями степи срубы кремлевских стен. Ранее он бы непременно сходил к стрельне и долго рассматривал темную щель в полу. Это был тот самый лаз, давший ему надежду на спасение. После взятия града татары забили лаз телами осажденных.

Но Василько давно не хаживал к стрельне. Слишком тягостно было видеть немых свидетелей дикого разгула поганых и своей измены. Знай он до татарщины, какими душевными муками заплатит за свое малодушие, бросился бы грудью на татарские сабли; ведал бы в молодости, как посрамится в зрелости, выпил без колебаний чашу с горькой отравой. И что дивно, казалось, уже никто не мог попенять ему за измену: москвичей поубивали, а татары позабыли напрочь о нем; казалось, сделай он над собой усилие, дабы навсегда позабыть тяжкий грех, и радуйся, что удалось избежать погибели, что побито множество нарочитых и сильных мужей, да набирай дружинушку, присовокупляй соседние выморочные земли к своему селу и живи в сытости и довольстве. Но не мог он забыть студеных осадных дней, размеренного жития в селе, Янку, не мог утихомирить больно жалившие всплески стыда, радоваться при виде обезлюдевшей родной земли.

Он даже не мог надолго оставить погибнувший город. Сколько раз клялся не возвращаться на пепелище и безвылазно осесть в селе, но какая-то сила настойчиво гнала его обратно. Эта сила иссушила его.

Каждый раз, находясь на подворье Тарокана, Василько неизменно прокручивал в памяти прожитую жизнь. Осадные дни вспоминались со всеми подробностями, сиденье в селе и служба великому князю Владимирскому – менее ясно, детство же помнилось смутно, короткими обрывками, в радужном солнечном сиянии. Дни, которое он прожил после разорения Москвы, слились для него в одно долгое изнурительное ненастье. Вот и сейчас он прокручивал в памяти картины последнего осадного дня.

Глава 81

Торжествующие голоса ломившихся в город татар настойчиво проникали на подворье Тарокана. На переднем дворе виднелись редкие фигуры крестьян, спешивших в хоромы. Рядом с Васильком постанывал Пургас, поддерживая здоровой рукой израненную. Запыхавшийся Микулка отрывисто спросил у Василька:

– Будем тын оборонять али подадимся в хоромы?

– В хоромы! В хоромы! – надрывно сказал Василько.

Он схватил Пургаса за невредимую руку и увлек к хоромам. Сзади шумно топал Микулка. Над тыном, то здесь, то там, мелькали лисьи шапки татар. Их стрелы уже пронзали передний двор. Кое-как добрались до хором, вбежали на крыльцо. Микулка, поднявшийся на крылечко последним, обернулся, зорко окинул взглядом тын и пустил стрелу в сторону ворот.

В палатах Василька не покидало ощущение обреченности, овладевшее им, когда татары переняли путь к Тайницкой стрельне. Оно усилилось, когда он увидел, как мало с ним здоровых крестьян и как они худо вооружены, как много в хоромах стариков, детей и израненных. Но еще тлела надежда найти Янку. Не все женки были порублены и исстреляны на прясле и под городской стеной. Василько видел, что несколько женок вбежали в хоромы. Янка была ему нужна. Один вид ее укрепил бы его.

Микулка закрыл изнутри на засов дверь, ведшую на крыльцо. Василько подумал, что ему дано немного времени изготовиться к осаде до той поры, когда татары начнут ломиться в дверь. Он поднялся наверх. Там, в передней и столовой палатах, в спальне, стоял безутешный плач.

– Неужто мы пропали, дитятко? – вопила узколицая и худощавая молодица, склонившись над посиневшим от натуги и уже охрипшим от длительного плача младенцем.

– Дядя, дядя! Прогони татар! – то и дело повторяла белесая и синеглазая девочка, обращаясь к Васильку.

Вся столовая палата была заполнена женками, старухами и детьми. Тесно, суетно. Плач велик стоит с причитанием, подвыванием, повизгиванием. Как на похоронах. Васильку стало не по себе от множества устремленных на него молящих очей. Он еще острее почувствовал весь ужас происходящего. Наскоро осмотрел палату и скорее не убедился, а чутьем понял, что Янки в палате нет.

Он прошел в спальню. На лавках лежали убитые крестьяне. В дальнем углу голосила женка, стоя на коленях и часто припадая к лежавшему неподвижно телу.

Подле нее стоял согбенный дьячок и что-то говорил тихим сдавленным голосом. За спиной Василька кто-то протяжно застонал и запросил воды. Прочь, прочь отсюда…

Василько влетел в молельню. Здесь было непривычно тихо. Лампадка чадила. На коннике лежал поп Варфоломей. Лицо его казалось спокойным, синие и тонко очерченные губы плотно сжаты, заостренный костлявый подбородок задран вверх. В неподвижном отрешенном спокойствии недруга было что-то леденяще жуткое и пугающе потустороннее.

Василько вернулся в столовую палату. Подле него были люди, которые молвили ему какие-то слова, но он не пытался понять, что они от него хотят, и только раздраженно отмахивался. Пургас, сидевший на лавке и корчившийся от боли, увидев Василька, улыбнулся. Улыбка у Пургаса вышла жалкой и виноватой. Василько не только не утешил холопа, но даже накричал на него. «Зачем ты кричишь на меня? – отразилось на страдающем лице Пургаса. – Ведь мне и так худо!» От этого взгляда Васильку стало не по себе, и он хотел подбодрить Пургаса. Но здесь к нему подбежала запомнившаяся белесая девочка; она потянула его за вотолу и, смотря не по-детски серьезно и настойчиво, взволнованно спросила:

– А татары не придут сюда? Ты их не пустишь в хоромы?

Василько нервно вырвал из ее тонких пальчиков вотолу и пошел прочь.

Поднялся ветер, засвистел удало среди пожарищ, зарыдал, будто оплакивая побиенных христиан, заревел могучим мохнатым зверем. От его яростного дуновения поднялась белесая снежная пыль и пошла кружить, осыпать уже было обнаженные весной кости, наметать взамен осевших новые сугробы. Жердь, едва державшаяся на обугленных кольях бывшего тына, под напором ветра заскрипела, закачалась и рухнула на припорошенные снегом полусожженные бревна, сотворив немалый грохот.

Звук напомнил Васильку частые удары в переднюю дверь хором. Они потрясали стены и холодили сердце. Это татары били пороками, рвались за душами христиан и его хлипенькой душонкой. То ли потому, что дверь постепенно поддавалась этим ударам, либо от вида крестьян, посеревших и замерших в скорбном ожидании, то ли потому, что все более усилился плач и вой в палатах, но в его измученном и затравленном сознании мелькнула мысль, показавшаяся ему настолько спасительной, что он даже глупо рассмеялся.

– Ломайте лестницу! Отсидимся наверху! – крикнул он крестьянам, имея в виду лестницу, которая вела в жилые палаты и на мосту которой он в последний раз говорил с Янкой. – Что встали? Ломайте лестницу!! – дико возопил он.

Василько и двое крестьян с топорами стояли на верхнем мосту лестницы. Крестьяне били топорами по древу, Василько подгонял их. Микулка крушил топором ступени лестницы, стоя на нижнем мосту. Щепа летела во все стороны. Находившаяся за спиной Микулки входная дверь все сильнее потрясалась под частыми ударами пороков. Лестница казалась неподатливой, стояла крепко, словно вросла в стеснявшие ее мрачные и холодные стены. Нетерпение и досада Василька были так велики, что он приказал выгнать из прихожей и столовой палат всех женок, чад и стариков, досаждавших ему своим плачем.

– Да в спальне убиенные лежат. Негоже детям их зреть! – отозвался на его наказ один из крестьян.

– Велено вам гнать всех! Перечить задумали! – Василько угрожающе потряс мечом. Он был в таком состоянии, что мог посечь любого за недобрый взгляд, за не так сказанное слово.

Наконец лестницу разметали. Микулке спустили путы. Он стоял внизу, едва освещаемый падавшим сверху свечным сиянием, и казался тщедушным, одиноким.

Васильку стало нестерпимо жалко его. Будто Микулка был ему младшим братом, вечно обижаемым и гонимым.

– Не мешкай, Микулка! Не мешкай!.. Слава тебе, Господи! – воскликнул Василько, когда Микулка поймал путы.

Но здесь в дверь ударили особенно сильно. Послышался резкий раздирающий душу треск. Дверь сорвалась с петель и шумно стукнулась о стену. Столп света, ворвавшийся со двора, заставил Василька на миг зажмуриться. Лицо опалил студеный напор ветра. И крыльцо, и глухая клеть, в которой находилась лестница, огласились торжествующим ревом. Давившиеся в дверном проеме татары переняли свет.

Лицо Микулки побледнело и исказилось настолько, что стало неузнаваемым. Было в нем столько ярости и ненависти, что Василько решил: Микулка не желает взобраться на верхний мост.

– Микулка, Микулка! Держи, держи! – просил он, опустившись на колени и протягивая отроку руку.

– Окаянные, окаянные! – крикнул Микулка. Он схватил с пола обрубок от ступени лестницы и метнул ее в поганых.

– Микулка, Микулка! – звал Василько.

Микулка взревел затравленным зверем и с поднятым топором устремился на проникших в хоромы татар…

Крестьяне оттащили Василька внутрь прихожей палаты и закрыли на засов входную дверь. Дверь заложили лавками, рухлядью, вплотную пододвинули к ней тяжелый дубовый стол. В спальне еще громче и отчаянней заголосили женки. Пургас вскричал, показывая рукой на крышу:

– Татары по крыше ходят!

Василько заметался в туманном лихорадочном исступлении от раскрытого волокового оконца к заложенной двери, от двери в столовую палату, над которой татары разбирали крытую дранкой крышу. Он не осознавал, зачем суетится, не различал окружавших его крестьян.

Только запомнился Пургас. Холоп подошел к волоковому оконцу и стал медленно оседать вниз. Когда Василько подбежал к нему, то увидел на его безжизненном лице знакомую виноватую улыбку да воткнувшуюся в грудь стрелу с длинным подрагивающим оперением. Стрела показалась Васильку живым мерзким существом, и он брезгливо и испуганно отдернул руку, нечаянно коснувшись ее древка.

«Здесь всем нам погибель!» – вконец уверился он. Жалости к Пургасу не чувствовал, только видел в его погибели свою участь. Ему стало так страшно и тесно, что он несколько раз едва слышно непроизвольно произнес: «Не хочу, не хочу!»

Василько подлетел к двери, которая вела на верхний мост лестницы, отбросил в сторону рухлядь и лавки, отодвинул стол, со скрежетом рванул в сторону задвижку, дернул на себя дверь, выбежал на мост. Его появление смутило татар, находившихся внизу, перед разобранной лестницей, – они разом замолчали и изучающе поглядывали на Василька. «Вот ты каков!» – будто говорили их непривычно скуластые и узкоглазые лица.

Словно чьи-то цепкие, сильные пальцы сжали горло Васильку. Он, чувствуя удушье, задышал глубоко и часто. Он страшился сделать шаг вниз, в бездну. Но пути назад не было. Все отчетливей раздавались за его спиной звуки, издаваемые разбиравшими крышу татарами. Он не мог сидеть в палатах среди обреченных людей, мучиться от стыда, что не может защитить их и постоять за себя, и покорно ждать вражеской сабли или стрелы.

Он поднял меч, собираясь сделать шаг в пустоту, но страх сковал его. На мгновение Василько застыл с повисшей в воздухе ногой, и ему показалось, что он находится в таком положении очень долго. Зависшая нога так отяжелела, что он с трудом сдерживал равновесие. И тут Василько отчетливо, словно это было вчера, вспомнил далекое детство.

Он, будучи еще наивным чадом, оказался по какой-то причине с отцом на Москве-реке. Река, широкая, полная загадок и очарования, плескалась у его ног. Он стоял на мостке, далеко вдававшемся в реку, за спиной что-то делал отец. Как завороженный Василько смотрел на чистую голубизну вод, веселую игру крохотных рыбок и чувствовал, что его зовет эта прохладная стихия, манит хороводом солнечных зайчиков и белизной донных камешков. Он охотно покорился этому наваждению и по щиколотку опустил в воду ногу.

Тут же наваждение исчезло. Ему показалось, что кто-то поднялся из речной глубины, схватил за ногу и принялся тянуть ее вниз. Как ни пытался он вытянуть ногу из воды, но не мог поднять ее. И ему сделалось страшно. Но отца он не позвал, то ли пораженный этим страхом, то ли покоренный низвергающей силой. Мерещилось там, под водой, бородатое чудище с коротким и плотным туловищем, впившееся в ногу сильными и мохнатыми руками. Удручавшая покорность овладела им – он упал в реку. Сильные руки отца тотчас подхватили его и подняли на мосток. Он так до конца и не понял своим крохотным детским умишком происшедшего и с недоумением смотрел на смеющегося отца.

Васильку сейчас подумалось, что с ним происходит то же, что когда-то он пережил на реке. Будто в ногу впилось напрочь забытое чудище и тянет, тянет его в преисподню. Он слабел и не в силах был противостоять неведомой силе. Кто-то крикнул за спиной: «Опомнись, господине!» Василько ощутил, что теряет равновесие. Он зажмурился, позвал отца и полетел вниз. Но отца подле не было.

Глава 82

Василько не помнил, что с ним делали татары, как выволокли во двор и поснимали брони и портища. Он лежал на снегу подле крыльца. Все в нем: и тело, и лицо, и душа – саднило и болело. До его слуха доносился закатывающийся детский плач. Мимо него пробежали, обдав снежной пылью, какие-то люди. Думы о жизни и смерти сейчас не занимали его, поглощенного желанием хоть немного унять нестерпимую боль. Затем снова наступило забытье.

Сколько оно длилось, Василько не мог сказать. Он ощутил удушающий прогорклый запах, и густой черный дым затмил очи. Пополз прочь. Но ему казалось, что он находится на одном месте, только двигает руками и ногами. Хотел подняться, но нестерпимая боль пронзила все тело, сознание стало угасать. Была только боль, боль, боль…

Василько пришел в себя, когда два татарина грубо поволокли его. Черный дым поднимался над головой и плыл к небесам, сворачиваясь в кольца, плавно изгибаясь. «Откуда он? – спрашивал себя Василько. – Откуда этот невыносимый с детства жуткий дух паленого человеческого тела? Откуда этот нестерпимый жар, что жжет мою спину?» Он обернулся – горели хоромы Тарокана.

Его, полуживого и полунагого, повели на Маковицу. Василько равнодушно отметил, что улица, по которой его волокли, забита татарами, конными и пешими. Он запомнил лежавшего ничком с разрубленной головой москвича, сжимавшего в откинутой руке нож с загнутым лезвием. Подле зарубленного лежала женка, голова которой с растрепанными волосами упиралась в тын – сорочка ее задрана до живота, гладкие и белые, в кровавых подтеках, ноги согнуты в коленях. Пройдя еще немного, увидел трех чернецов в изодранных рясах, без клобуков, стоявших в ряд с завязанными за спинами руками и тупо взиравших на целившихся в них из луков татар. Эти татары что-то прокричали татарам, волочившим Василька, и, не дожидаясь ответа, стали расстреливать чернецов.

Более всего Василька поразил один татарин. Невысокий и узкогрудый, с вогнутыми наружу ногами так, что они походили на приплюснутое колесо, он держал за ноги уже не кричавшего младенца в разорванной кровавой сорочке и с тупым упрямством бил его маленькой головкой о верею.

На Маковице было тесно от людей и лошадей. Навстречу Васильку конные татары гнали, злобно крича и часто помахивая плетьми, босых и нагих христиан. Полоняники походили на грешников, познавших первые муки ада. Из раскрытых настежь дверей храма Иоанна Предтечи слышались пронзительные крики и грудной, переходивший на визг женский плач.

Василька повели на княжий двор. Здесь было кучно и шумно от множества галдящих, стоявших, бегущих, сидевших на конях татар. Все здесь было так непривычно, так угрожающе бездушно к его боли и судьбе, что Василько потупил очи, внутренне сжался и только вслушивался в чужие и непонятные голоса.

Любопытство пересилило. Бросая исподлобья короткие взгляды, он приметил перед теремом множество мехов, сложенных в несколько горок на снегу. Рядом с ними на разложенных пестрых коврах тускло блестели небрежно разбросанные драгоценности. Мохнатые и низкорослые лошаденки зло косились на Василька и презрительно фыркали. У крыльца княжеского терема высился тот самый ступенчатый трон, который Василько видел, будучи в княжеском тереме, и на котором восседал тогда юный князь.

Василько шел, кривясь от боли, которая словно обручем сдавила ему голову, пошатываясь и наклонясь вперед. Его остановили посреди двора. Один из провожатых что-то сказал своему товарищу и поспешил к молчаливо гнувшейся подле трона толпе. Василько еще ниже склонил голову. Думалось, что множество глаз следят за ним, и, сделай он резкое движение, его тотчас разнимут по частям.

Но желание видеть страшных чужеземцев, с которыми он бился и в руках которых находилась сейчас его жизнь, превозмогло страх. Василько посмотрел в сторону трона. Ему показалось диковинным то изменение в жестах и движениях татар по мере приближения их к трону. Они, поравнявшись с могучей редкой цепью вооруженных и одетых в брони воинов с невозмутимыми, словно выточенными из красного камня лицами, становились ниже, придавленные тяжестью величия и силы; на их рожах появлялась слащаво-приторная улыбка; огонек беспокойства, почтения и смирения загорался в доселе жадных и озлобленных глазах, и шипящий угодливый шепот срывался с обветренных пухлых губ.

Они застывали перед троном в почтительно-согнутом положении и покорно внимали словам восседавшего на троне молодого татарина с удлиненным, сухощавым и бледным ликом, на котором застыло капризно-брезгливое выражение. Василько на всю жизнь запомнил лицо молодого татарина как олицетворение бесчувственного, властного, лютого существа.

Василько повели не к трону, а к избе, бывшей в глубине двора. В избе Василько увидел сидевшего под образами старика с широким, скуластым, цвета осеннего березового листа лицом. Старик горбился, клонился вперед и жег Василька раскосым недобрым глазом. На месте другого глаза у старого татарина была впадина, неплотно прикрытая дряблыми веками. От этого взгляда у Василька затрепетало сердце. «А вот и погибель моя!» – подумал он какой раз за эту злую зиму.

Старик был так страшен Васильку, что он не замечал других людей, находившихся в избе. Даже опустив глаза, молодец ощущал на себе этот колючий пронизывающий и испытующий взгляд. Он не только пугал Василька, но и, казалось, обнажал прожитые им годы, сокровенные помыслы и желания.

От толчка в шею Василько полетел вниз и, больно ударившись локтем об пол, коротко вскрикнул. «Сейчас порубят!» – отчаялся он и замер, ожидая, как в шею вонзится холодный и острый клинок. Чьи-то сильные руки грубо подняли его. Василько стоял, пошатываясь, не в силах четко различать лица татар через яркие точечные всплески, назойливо плясавшие в очах. Утомлял посвист в ушах, заглушивший на время сторонние голоса.

Его стали трясти за плечо, и Василько невнятно забормотал, покачивая головой назад и вперед. Внезапно пахнуло морозной свежестью, студеное и колючее крошево обожгло кожу. «Это – снег», – догадался Василько. Его лицо нещадно натирали снегом. Голова до боли в затылке запрокинулась назад. Когда он немного пришел в себя, опять почувствовал, как его жгло пронизывающее око старика.

«Что ему от меня нужно? Почему не убивают? Неужто восхотели, чтобы я передался им? Не дождетесь!» – решился он. Но все же, как ни старался Василько внушить себе, что горький полон более тяжек, чем погибель, в его доселе подвластной одним страданиям душе зародилась надежда.

В установившейся тишине он отчетливо услышал приглушенный хрипловатый говор и насторожился. Лишь заметив на себе взгляды татар, Василько понял, что обращались к нему, и ощутил, как мгновенно пересохло во рту и низ живота налился чем-то плотным и холодным. Он мотнул головой и молвил непослушным языком: «Не разумею». Выдавил жалкую и заискивающую улыбку. Никто не попенял ему; страшный старец даже не пошевельнулся, только посмотрел в сторону двери. Вслед за ним в ту же сторону посмотрели находившиеся в избе татары.

Хлопнула дверь, потянуло студеным. Пригревшийся Василько почувствовал, как холодный ветер забрался под сорочку. За его спиной послышались шаги, Василько услышал чье-то хриплое тяжелое дыхание. Не смея поворотить головы, он, насколько мог, скосил очи и увидел Микулку.

Василько с трудом признал его. Лик Микулки был обезображен и окровавлен; глубокая кровоточащая полоса прорезала щеку; на месте правого ока – вздувшийся огненный волдырь.

Сколько мало осталось в Микулке от того боязливого и покорного вьюноши с кроткой улыбкой, которого Василько знавал на селе. В том, как Микулка старался принять гордую осанку, с какой ненавистью смотрел единственным оком на татар, как зло молвил: «Проклятые… душегубы!.. Василько, они детей в хоромах Тарокана пожгли», – чувствовалось упрямое желание не поддаваться поганым.

Слова Микулки и его заносчивый вид напугали Василька. «А что, если за его дерзость татары осерчают и предадут отрока лютой казни, а потом и меня заодно?» – забеспокоился он и, еще ниже пригнувши голову, прошептал:

– Образумься, Микулка: сейчас не наше время.

– Что мне, перед этими собаками лебезить? Была бы моя воля, глотку бы каждому перегрыз! – ответил Микулка так громко, что у Василька заныло сердце. Он даже отвернулся, показывая, что ему не любы такие предерзкие речи.

Василько заметил, что к нему приближается татарин в собольей шапке и в голубом, с блестками, кожухе. «Неужто сейчас… хотя бы не здесь. Господи, пощади!» – мысленно взмолился Василько. Ему не хотелось прощаться с белым светом в этой мрачной избе. Он почувствовал облегчение, когда татарин остановился подле Микулки, и даже осмелился осмотреть ворога. Кожух на татарине был явно с чужого плеча… Постепенно ему стало казаться, что он уже видел недруга, да не единожды; и голос его был донельзя знакомым. Обличьем подошедший ну никак не был похож на татар. Василько резко дернулся и удивленно приоткрыл рот. Да это же Петрила из Владимира! Вестимо он, только со времени последней встречи щеки поопали, а очи будто стали раскосее.

Петрила внимательно всмотрелся в лицо Микулки, будто припоминая что-то, и затем обратился к нему:

– Скажи, смерд, где князь и княгиня? Куда они подевались? В граде их нет и за градом нет. Скажешь правду, воитель (Петрила отвесил одноглазому старику глубокий поклон) отпустит тебя на все четыре стороны.

Василько уловил в его ровном, чуть растянутом голосе незнакомые, резавшие слух интонации. Он не ведал, тужить ему либо радоваться. Вспомнил, как гостевал у него Петрила – крепла уверенность в спасении; на ум пришла угроза Петрилы, сказанная им перед отъездом из села, – показалось, что надо готовиться к худшему.

Микулка стоял, широко расставив ноги и нагнув так низко голову, будто хотел боднуть Петрилу. Внезапно он резко выпрямился, ощерился, показав розовевшие зубы, и весь напрягся, его закинутые за спину и перевязанные у запястьев руки задергались. Затем отрок жалобно застонал, обмяк и опустил лицо.

Василько решил, что Микулка, уняв гордыню, сейчас расскажет о том, как князь и княгиня перед рассветом вошли со многими людьми в подошвенный мост Тайницкой стрельни, и сообщит, кто должен вывести князя из града. Представил бледного князя, его юную жену, заплаканную боярыню, детей воеводы и мысленно поклялся о тайном лазе ни за что не сказывать.

– Князя поймать хотите? Мало вам наших голов. Так на тебе!.. – вскричал Микулка и плюнул в лицо Петриле.

Петрила отшатнулся, поспешно вытер лицо. Василько еще ниже склонил голову. Оттуда, где стоял Микулка, послышались возня и крики.

– Зри! Зри! – заорал Петрила. Он подлетел к Васильку и наотмашь ударил его.

Василько застонал. Ему стало досадно, что его ударил тот самый Петрила, который во Владимире даже косо посмотреть на него не решался, которого он поил и кормил. Петрила продолжал хлестать его по лицу, мстительно приговаривая:

– Зри! Зри! Куда харю воротишь?

– Зачем бьешь? – едва произнес Василько, мучаясь от боли и еще от того, что честь и слава, которыми он так гордился, безжалостно и в одночасье порушены.

Опять наступила тошнотворная слабость, учинилось головное кружение, и в очах заплясали огненные искры. Василько, желая разом избавиться от мучений, повалился на пол. Он не столько чувствовал падение и то, что лежит на полу, сколько ощущал, как его бьют ногами. Побои отвлекали от еще не осознанной, но мучившей загадки, которую он, как и все люди, пытался сейчас разрешить. Сознание его меркло, темно-синяя пустота манила беспредельностью, покоем и тишиной.

Он очнулся, потому что его трясли. Открыл очи. Вновь перед ним предстала уже опостылевшая изба и похожие друг на друга лица татар. Старик хищно, по-волчьи, косил на него своим студенистым проникающим оком. Слышалась негромкая непонятная речь, которую все настойчивей заглушало чье-то мычание. И здесь Василько увидел ползающего в ногах, среди густой, сдобренной снежной зернью лужи крови, липкое и грязное существо, в котором были и голова, и тело, и руки, и ноги, но было в нем еще что-то жуткое и донельзя уродливое. Существо замерло, перед этим уткнувшись лицом в кровавую лужу, затем вновь замычало и подняло голову.

– Ох! – машинально ужаснулся Василько.

– Зри! Зри! – прокричал ему мстительно и будто с наслаждением Петрила. Василько узнал в ползающем существе Микулку. Лицо отрока утратило человеческий облик. Оно было покрыто кровавой маской, на которой бугрился нос и выделялись липнувшие ко лбу волосы; на месте глаз была одна сплошная рана, на которой отчетливо проглядывались желтовато-белесые сгустки; от уголков рта к ушам потянулись два разреза, делившие щеки на половины, отчего верхняя часть лица висела над нижней, испуская на подбородок и сорочку Микулки множество кровяных струек.

– Скажи, Василько, куда подевался князь? А не то и тебя так же! – пригрозил Петрила. Василько покачал головой. Он не то чтобы заупрямился, а просто не мог представить, что татары могут с ним сотворить такое же лихо.

Два татарина подняли Микулку и поднесли к Васильку. Уже не мычание, а утробное клокотание доносилось из уст Микулки; окровавленные пальцы юноши потянулись к груди Василька и вцепились в его сорочку. Подбородок Микулки вздрагивал, разрезанные щеки потрясались.

– Скажи, Василько, куда спрятался князь? Не то свяжем тебя с этим смердом и в колодец, – донесся со стороны чеканный голос Петрилы.

– Не знаю, неведомо мне, – Василько отпрянул, но его так сильно толкнули в спину, что он ударился головой о лицо Микулки.

– Не надо! – морщась и закрыв очи, вскричал Василько. – Уберите его, уберите!

Он отбросил от себя Микулку. Его жгла кровь юноши, он чувствовал ее на лице, руках и груди; она вызывала в нем отвращение и ненависть к отроку, а также желание, чтобы быстрее прекратились эти муки.

– Скажи, где князь? – настойчиво требовал Петрила.

«Может, сказать? – засомневался Василько. – Скажу, и конец моим тягостям. Как легко и просто, только сказать».

– Воитель в последний раз спрашивает тебя: где князь?

«Скажи, скажи! – все настойчивей и явственней слышался из глубин измученного сознания Василька вкрадчивый голос. – Зачем же погибать? Может, князь с людьми уже ушли в леса?»

– Тогда приготовься принять смертные муки! Вяжи их! – наказал Петрила. Душа Василька содрогнулась. Мысли, чувства смешались, противившаяся татарам сторона растворилась в нем, уступая место ужасу и покорности.

– Знамо мне! Все поведаю! Только уведите его отсюда! – Василько, брезгливо искрививши лицо, показал на Микулку.

Когда исчез с глаз Микулка, Василько, отводя в сторону очи, рассказал Петриле о последней просьбе воеводы Филиппа и о том, что происходило в подошвенном мосту Тайницкой во время решительного приступа. Лишь о Янке не поведал Василько недоверчиво и строго взиравшему на него Петриле.

Он говорил поначалу неохотно, витиевато, часто запинаясь. Но Петрила лютым зверем выгрызал у него мельчайшие подробности побега князя и других москвичей, и Василько податливо отвечал ему.

Петрила вел себя так, словно впервые видел Василька. В его взгляде Василько улавливал просьбу не проговориться о том, что они знакомы, и одобрение за то, что Василько исполняет его желание.

Василько же, отвечая, то виновато смотрел на Петрилу, то заискивающе и униженно на старика. Он не чувствовал облегчения и не ощущал себя после такого сущего признания своим среди татар. Татары сейчас были для него не столько супротивниками, сколько могучей силой, которой надобно потакать, хотя бы для того, чтобы спасти свой живот и приглушить уже начавший опалять душу стыд. Он искал оправдание своему поступку в их очах, жестах и словах. Но пронизывающий взгляд старика был по-прежнему недоверчивым. Подле старика стояли татары, готовые разнять его по суставам. И в словах Петрилы, и в действиях татар не было ни довольства от его признания, ни понимания его поступка, ни намека на то, что они отныне доверяют ему. Потому срам и отчаяние вконец овладели молодцем.

Глава 83

Василька повели к Тайницкой стрельне. Гнали так же грубо, словно не было его подлого признания. Вновь картины разорения и насилия предстали перед ним, но смотреть на них Васильку было во много раз тягостнее. Теперь ему казалось, что он сам причастен к погибели Москвы.

Подле Тайницкой стрельни лежали исстрелянные и посеченные крестьяне. Василько почувствовал себя виноватым перед ними. Он взмолился про себя, чтобы в лазе не оказалось беглецов. Ведь если татары не найдут их, то его измена не измена, а только досадный приступ малодушия.

Он забыл сейчас о своей ране и наготе – затаивши дыхание, во все глаза смотрел, как татары вошли в подошвенный мост стрельни. Время тянулось для него мучительно долго. Раздражала и заставляла сдерживать дыхание дымная горечь, которой был пропитан воздух. За его спиной огненные языки с треском и завыванием пожирали притихшие хоромы Тарокана, унося вместе с дымом в небеса души Пургаса, Карпа, малых детушек и других христиан.

Наконец из стрельни вышел татарин, за ним другой… На их лицах Василько не заметил ни радости, ни удовлетворения и с довольством подумал, что беглецы успели покинуть лаз и укрыться в лесу.

Татары о чем-то оживленно заговорили. Василько насторожился и внимательно всмотрелся в стоявшую перед стрельней толпу, все увеличивающуюся по мере того, как из раскрытой настежь двери стрельни выходили люди. Среди неброских поношенных кожухов и округлых лисьих шапок мелькнула крытая парчой соболья шуба; ее владелец выделялся среди грубых, смуглых и скуластых татар своей полуобморочной бледностью. Затем показалась женка в шубке, крытой сукном осиного цвета. Потом еще и еще…

Как было много преданных им людей, как были они смертельно напуганы, безмолвны и беспомощны; и среди них – дети воеводы, совсем затерявшиеся среди обступивших беглецов татар, жмущиеся к обессиленной и растерянной матери, не сводившие своих напуганных и изумленных очей с этих невесть откуда объявившихся, недобрых, о чем-то говоривших пришельцев.

Петрила, доселе не отходивший от Василька, выругался и кинулся к татарам и знатным пленникам. Он громко и властно заговорил на незнакомом языке. Татары сначала принялись спорить с ним, показывая руками на беглецов, потом, будто по чьей-то команде, стремительно набросились на полон. Замелькали сабли, искривленные руки, толпа перед Тайницкой стрельней суматошно задергалась и задвигалась. Чуждые, отрывисто-злорадные возгласы перемешались с криками побиваемых пленников.

– Не дам дитятко! – огласил окрестность истошный женский голос.

– Мама! Мама! – пронзительно закричал ребенок.

– Отпустите княгиню!.. Убили, убили!.. Спасите, люди добрые!.. – голоса выданных им на поругание и побиение людей больно язвили сердце Василька. Он не мог более слышать и видеть эту лютую расправу. Зажмурился, закрыл очи руками и глухо застонал, как бы желая этим стоном притупить мучительный приступ срама.

Сколько потом дней и ночей Василько провел наедине с одичавшими собаками и волками… Холод не сковывал его члены, зверь обходил стороной, он не опасался уже за свою жизнь, но внутри него стыд настырно точил душу, заставлял множество раз прокручивать невыносимо скорбные воспоминания, испускать протяжный и глухой вой, дабы хоть как-то подавить усиливающуюся день ото дня боль души.

Из города Василька вели люди Петрилы. Один из них был среднего роста, широкогруд, звали его Нерадец. Другой – высок и худ, и имел такое остроносое и узкое лицо, что, если на него посмотреть сбоку, оно бы показалось совсем плоским.

Василька не повязали; может, потому, что он едва переставлял ноги, а может, оттого, что бежать ему было некуда. Занятые беседой холопы Петрилы иной раз опережали медленно шагавшего Василька. Тогда Нерадец оборачивался и лениво подгонял:

– Что же ты, падаль московская, едва ноги волочешь?

Василько поначалу не признал Нерадца. Но когда шапка холопа невзначай сползла на лоб и на затылке обнажились жесткие рыжие волосы, он опознал в нем гостевавшего у него в селе молчаливого слугу Петрилы.

Нерадец был чем-то озабочен. Он всю дорогу делился с товарищем, которого величал Шило, своими сомнениями и горячился, когда тот не выказывал такой же озабоченности.

Василько, занятый скорбными раздумьями и не отпускавшей, терзавшей все тело болью, поначалу не обращал внимания на слова Нерадца, но затем стал прислушиваться к ним. Не столько любопытства ради, сколько желая узнать, какая же участь его ожидает.

– Не любо мне все это, – жаловался Нерадец. – Думал, что в паволоке и аксамите будем ходить, а что вышло. Почитай, две седмицы на конине сидим. Татары и сами впроголодь живут, а нас-то… Да что ты все плетешься, как старый облезлый пес? – раздраженно бросил он приотставшему Васильку и, поднявши над головой руку, пригрозил: – Сейчас как посеку тебя!

– Не по нраву мне, что почти всех москвичей, которых в подземном лазе нашли, перебили. Как бы Петриле не пришлось за это ответ держать, – сказал Нерадец после того, как Василько приблизился к нему.

– Разве по его слову беглецов перебили? – спросил Шило.

– Да кто станет разбираться: по его наказу либо нет… Этим все едино, – Нерадец кивнул в сторону княжьего двора. – Дознаются, учинят сыск и повесят на нас все грехи. У них разговор короткий: показнят Петрилу, да и нас заодно с ним! Вот чего боишься.

– Кому те беглецы сейчас нужны? Кто будет из-за них сыск учинять, когда сегодня столько москвичей побито!

– Как же ты не разумеешь, что посекли не мизинных людишек, а именитых: слуг князя московского да еще какую-то знатную женку с детьми. Такое своеволие хану не любо. И как это наш Петрила оплошал? Уж я ему так верил, так верил. Не нужно было нам с туманами ходить (я о том Петриле не один раз сказывал); остались бы в Рязани либо в Коломне, землю для татар оберегая. Вот это было бы пригоже.

– Не должны Петрилу показнить, – неуверенно сказал Шило.

Впереди показалась громада проездной Боровицкой стрельни. Подле стрельни лежало множество побитых москвичей.

– Больно много их, – изумился Шило.

– Сегодня поутру вырваться из Москвы задумали. Татары их и приласкали, – молвил довольно Нерадец. – И перед рвом их побито изрядно. В полдень по мосту через ров пройти нельзя было. А сейчас расчистили.

Василько еще ниже нагнул голову, дабы видеть только узкую полоску земли. Как только он замечал под ногами убитого, шарахался в сторону.

«Отчего я так покорно иду за этими переветниками? – задумался он – Почему у меня нет желания бежать? Почему холопы Петрилы даже в мыслях не держат, что я могу скрыться? Может, потому, что презирают меня? Господи, сделай так, чтобы это был только дурной сон, либо покарай меня сейчас же! А может, это и есть дурной сон? Может, я сейчас проснусь, лежа у себя в горнице, позову Пургаса… Пургаса нет более в животе, и Федора, верно, нет, а Янка… Где она, моя любушка?»

К удивлению Василька, на посаде еще сохранились в целости иные подворья. Из раскрытых настежь ворот выезжали конные татары и посматривали на Василька. В их очах угадывался один и тот же недоуменный вопрос: «Отчего понадобилось брать в полон это измученное и окровавленное чучело?»

Глава 84

Василька подвели к избе, стоявшей на самой окраине посада. За избой – голое заснеженное поле. Здесь властвовал задира-ветер: тормошил обледенелые кудри Василька, норовил сбить его с ног, трепал заиндевелую сорочку, бросал тело в мелкую и частую дрожь. Нерадец, открыв дверь избы, подозвал его, схватил за шиворот сорочки и с силой толкнул вовнутрь избы. Василько ударился о стену, застонал и сел в изнеможении на пол.

– Молчи! – прикрикнул на него Нерадец, сделав злое лицо. – И без тебя тошно!

Нерадец и в избе находился в состоянии нервного гнетущего ожидания. Он то ходил от стены до стены, то делал круги вокруг середины избы, причитая: «Господи, спаси и помилуй нас! Как же это Петрила оплошал? Говорил я ему: сторонись именитых татар!»

Шило уселся за стол и, подвинувши к себе стоявший на нем закоптившийся горшок, стал есть варево.

Василько же постепенно отогревался. Он сейчас испытывал удовлетворение, что сидит подле нагретой печи. Ему показалось странным, отчего ранее он не ценил тепло солнца, печи, материнских рук? Отчего никогда не думал, что тепло не есть обыденный и почти дармовой дар, а есть Божья милость, которую нужно ценить?

То ли от тепла, то ли потому, что он сидел неподвижно, но боль, бывшая спутницей Василька со времени пленения, стала затихать. Тело совсем перестало болеть, но продолжала донимать голова, особенно ее левая часть. Василько решил дотронуться до больного места. Пальцы коснулись влажных, слипнувшихся от крови волос, он испуганно отдернул руку.

Тут Нерадец замер, затем с надрывом выкрикнул: «Идет!» Шило поспешно вскочил, отодвинул от себя котелок и повернулся лицом к двери.

В избу влетел Петрила. Он быстро прошел к столу, бросив на ходу в сторону Василька короткий пытливый взгляд. Усевшись за стол, он отрывисто сказал:

– Иди сюда!

Василько увидел, что Петрила обращается к вошедшему вслед за ним мужу, который держал в вытянутой руке наполовину пропитанную кровью суму. В суме было что-то округлое, потому что низ ее отвисал и плавно горбатился.

Муж направился к столу, чуть согнувшись и осторожно ступая на носки. Как только он прошел середину избы и стал более освещаем свечой, горевшей на столе, Василько узнал его. Это был Вышата.

Его не столько удивило появление в избе человека воеводы Филиппа, сколько поразило то, что порты и лицо Вышаты имели такой вид, будто не было изнурительной осады, злосчастного последнего приступа и беспощадной резни на улочках Кремля. Казалось, что Вышата только-только покинул свои хоромы, где вдоволь отдохнул, тщательно умылся и оделся в другие одежды.

– Давай его сюда! – нетерпеливо наказал Петрила Нерадцу.

Нерадец грубо поднял Василька на ноги и, зло приговаривая: «Что расселся? Не у себя в хоромах!», толкнул к столу.

Петрила смотрел на Василька, прищурив один глаз и расширив другой. Его взгляд напомнил Васильку взгляд старого кривого татарина. Он почувствовал себя так, как будто с него сняли последнюю сорочку да вытолкнули на свет, и захотел исполнить любую волю Петрилы, чтобы опять оказаться подле печи.

– Что уставился? Зри! – Петрила ехидно скалился.

Василько недоуменно посмотрел на него. Тут же Нерадец резко и больно повернул его боком к столу. Василько оказался лицом к лицу с Вышатой. Вышата спешно опустил руку в суму и через мгновение извлек из нее окровавленную голову. Это была голова воеводы Филиппа.

Рот воеводы был приоткрыт, и Василько подумал, что Филипп перед гибелью кричал, увлекая за собой ратников. Особенно запомнились Васильку обнаженные верхние зубы Филиппа. Они удивляли и своей белизной, особенно бросавшейся в глаза при виде окровавленной нижней части лица, и еще тем, что придавали лику воеводы насмешливое и мстительное выражение. Оно как бы задирало и угрожало, как бы безмолвно говорило. «Вот и вывел я тебя на чистую воду. Теперь не будет пощады ни тебе, ни Вышате!»

Василько виновато потупился и едва слышно произнес:

– Это голова московского воеводы Филиппа.

– Немедля к хану! – вскричал возбужденно Петрила и от радости стукнул кулаком по столу.

– Это я воеводе голову-то снес, – торопливо объяснил Вышата. – Филипп задумал из града вырваться и для того оставшихся в целости ратников собрал в одно место. Они уже Боровицкие ворота открыли и собрались выйти из града, как я воеводу сзади мечом!.. – он засмеялся мелким гадливым смешком.

Василько вызывающе повернулся к Вышате спиной и направился к печи. Уселся на прежнее место, положив руки на согнутые колени и уткнувшись в них лицом. Постарался уснуть. Но голоса находившихся в избе людей возвращали его к тем мыслям и чувствам, которые хотелось навечно забыть.

– Наденьте на меня пояс с серебряными застежками! – потребовал Петрила.

– Ты бы, господин, не показывал голову хану. То не по их обычаю. Как бы хана не прогневить, – несмело посоветовал Нерадец.

– Молчи, молчи! – прикрикнул на него Петрила и безоговорочным тоном наказал Вышате: – И ты с нами пойдешь!

– Мне бы жену и детушек сыскать, – униженно попросил Вышата.

– Потом, потом… – быстро и небрежно ответил Петрила. Вскоре голоса в избе стихли. Василько уснул.

Его разбудили студеный напор ветра, проникавший в избу через приоткрытую дверь, торопливые и тяжелые шаги, а также тревожный голос Нерадца:

– Бежим, Шило!

Василько открыл глаза и поднял голову. Нерадец стоял напротив сидевшего на лавке Шилы.

– Петрилу живота лишили! – выпалил Нерадец, указывая протянутой рукой на дверь. – Бежим, пока с нами такое же лихо не учинили!

– Когда!.. Куда! – пролепетал Шило, растерянно озираясь.

– Бежим на Воробьевы горы, – пояснил Нерадец. Он подошел к кадке с водой, зачерпнул ковшом воду и принялся пить. Ковш подрагивал у него в руке – вода, переливаясь через края ковша, падала на пол. – Там… Гуюк-хан стан раскинул… к нему и побежим! Одному из нукеров хана Гуюка Петрила много добра сделал. Я того нукера знаю.

Нерадец отбросил ковш, который со звоном ударился об пол и покатился. Шило заметался по избе. До него, видимо, только теперь дошел смысл сказанного Нерадцем, и он вконец поистерялся.

– Может, не убили его? Может, это тебе показалось? – спросил он с дрожью в голосе.

– При мне татары такую лихость над Петрилой сотворили, – ответил присевший перед раскрытым ларем Нерадец. – Прямо у крыльца княжеского терема… Сначала переветника, который нам голову московского воеводы принес, разняли по частям, а затем и Петриле шею свернули. Петрила и вскрикнуть не успел. Говорил я ему: не нужно голову воеводы татарам показывать! Все жадность великая.

– А с этим что делать? – Шило показал на Василька.

– Пусть сидит… не до него… сам подохнет! – раздраженно отозвался Нерадец. Когда Нерадец и Шило выбежали из избы, Василько не ощутил облегчения. Он почувствовал недовольство, так как убежавшие не закрыли за собой дверь и ему опять стало холодно. Можно было закрыть дверь, но вставать не хотелось. Он подвинулся по стене поближе к печи.

Глава 85

Плененный и сожженный Кремль был вскоре оставлен татарами. Богатство и слава Владимира гнали их прямохожей дорогой к Клязьме. Но еще некоторое время разношерстный и длинный хвост лютой татарской змеи отдыхал на берегах Москвы-реки. В граде же дымились остатки строений и обширное кострище на Маковице.

Василька нисколько не пугало, что татары неподалеку и он отчетливо слышит, как гудит их многолюдный стан. Он, не таясь, ходил по Кремлю. Его более не волновало, убережется ли он от поганых, перенесет ли бескормицу и хлад. Им овладело навязчивое желание найти Янку и обязательно предать земле жертвы своей измены. В сердцах Василько замышлял похоронить всех убиенных москвичей, но их оказалось так много, что ему пришлось пойти на попятную.

Как ни искал он днями и ночами Янку, не мог даже обнаружить ее тела. Он спустился в ров, прошелся по нему, дивясь большому количеству побитых христиан, особенно у Напольной стороны. По его разумению, татары после взятия Москвы убрали с Маковицы и ближних к ней подворьев тела москвичей и покидали в ров.

Почти на виду у татар он принялся разбирать во рву благочестивые кости. Но скоро убедился в бесплодности своих усилий – не потому, что тела смерзлись, а потому, что стал опасаться за свой рассудок. Каждое тело, которое он рассматривал, вызывало в нем нестерпимую душевную боль и непереносимое чувство вины. Все убиенные казались ему донельзя знакомыми, даже близкими, и их погибель Василько воспринимал, как личную утрату.

Именитых беглецов Василько все же захоронил, и не где-нибудь, а подле храма Рождества Предтечи, в выдолбленной им в мерзлой земле скудельнице. Над ней холмик насыпал невелик, в который воткнул наспех сколоченный крест. На кресте начертал угольем, что здесь погребены чада воеводы Филиппа, его жена и люди князя Владимира. Ни князя, ни его юной княгини Василько не нашел и потому сильно тужил. Не нашел он и праха чернеца Федора.

Он, бывая в истерзанном Кремле, не один раз замечал, что время здесь бежало быстрее, чем текли его прискорбные мысли. И на этот раз Василько не приметил, как наступил вечер, быстро окунувшийся в ночь с заморозками, стылыми звездами и глухой тишиной. Пришлось палить огни и греться, пребывая в зыбкой дремоте.

Под утро Василько совсем уснул, а когда проснулся, то подивился той перемене, что происходила на небосводе. По краю мрачного небесного купола пробежала бледная тень, затем он стал заливаться позолотой, голубизна все настойчивей проступала над головой, гася потускневшие звезды и изгоняя корытообразный месяц. Брызнули во все стороны веселые и согревающие лучи – солнце повисло ласковым кругом над притихшими и зачарованными лесами.

Внезапно он услышал человеческие голоса. Настороженно огляделся. Поспешил к сожженным городским стенам, вбежал на выстриженный пламенем вал и засмеялся, затем заплакал.

Внизу, из-за поросшего хвоей яузского холма, показался санный поезд. Поезд двигался по льду Москвы-реки и мнился многолюдным. Люди сидели на санях, ехали верхом, шли подле саней. Василько сначала почувствовал, а потом определил, что это были не татары, это были свои.

Он донельзя возрадовался. Ведь поганые извели не всех христиан, и как будет пригоже повстречаться с ними, повыспрашивать о татарах, о судьбе суздальских городов, поведать о стойкости москвичей. Он было уверился, что искупил свою тяжкую вину, сторожа вечный покой горожан, и именно потому Господь порушил его мучительное одиночество.

Василько бессвязно закричал, замахал руками. Но тут, будто случайно, его взгляд упал в забитый телами ров. Радостное возбуждение сменилось отчаянием. Ведь придется отвечать добрым людям, отчего он остался в животе, ловить на себе их подозрительные взгляды, чувствовать недоверие, замечать, как сторонятся его христиане. Ведь изувечен он (татары отрезали ухо), страшен и опустился так, что редкие захаживающие на пепелище люди пугались его и бежали прочь.

«Никто не ведает о моей крамоле. Буду угождать христианам, замолю свой грех, заслужу прощение», – принялся утешать себя Василько. Но упрямый голос внутри него настойчиво убеждал, что нельзя ему быть среди людей. Он сейчас не только опасался расспросов и возмездия, он был не в силах видеть их и говорить с ними.

Василько спустился с вала. Подле высокого и угловатого сугроба, бывшего на месте сторожевой избы, поскользнулся и упал на бок. Быстро поднялся и, морщась от боли, поспешил на Маковицу, оттуда почти бегом к наполовину сгоревшей Боровицкой стрельне. Вслед ему семенил волк, долго пировавший на мертвых развалинах и почуявший теперь приближение хозяев этой земли.

Когда голова поезда поравнялась с тем, что когда-то было Подолом, Василько достиг леса. Он остановился на опушке, уселся на пень и сидел некое время, ни о чем не думая, только тупо смотря на усеянный иглами чернеющий снег. Откровение, озарившее его затуманенное усталостью и кручиной сознание, заставило Василька дернуться и подняться.

Своим признанием он не столько погубил младого князя и других именитых людей (они бы и так попали в руки татар: в задымленном лазе долго не просидишь, а подняться на берег – верная погибель), сколько поломал свою волю и покалечил душу.

Василько бросил продолжительный взгляд на кремлевский холм. Там нашли погибель родные и близкие ему люди, навсегда исчезла Янка, там он познал себя и понял, что даже собственная смерть есть не самое горшее для человека.

На опушке показался волк. Бежал, потрясая отвисшим, раздувшимся животом. Наткнувшись на Василька, волк взвизгнул, отпрыгнул в сторону и, запрокинув морду, протяжно завыл.

Глава 86

Колеса повозки назойливо поскрипывали под ногами. Сама же повозка то мерно покачивалась, то внезапно припадала на одну сторону. Тогда внутри нее все сдвигалось и наклонялось туда, куда клонилась повозка. Ордынский посол чувствовал, что теряет опору и что внутренности его резко опускались – он будто падал в бездонную пропасть. Но колесо тупо ударялось оземь, посол через мгновение ощущал на себе всю тяжесть удара и недовольно морщился.

Если в начале пути он находил эту поездку не только необходимой, но и занятной, способной оживить уже порядком надоевшую своим однообразием жизнь в медленно просыпающейся после погрома Москве, то теперь его стали раздражать и неровная петляющая дорога, и тянувшиеся по ее обочинам густые леса.

Судьба, повинуясь своим непонятным для людей законам, связала его, выросшего на берегах быстрого Онона, с Москвой. Этот город он когда-то брал на щит короткими студеными днями, на Боровицком холме он впервые встретил любимую жену.

Собственно, ради нее он и решился на поездку в Москву. Жена была родом из московских мест, прожила здесь первую половину жизни, и ее невольно тянуло освежить уже тускнеющие воспоминания да поклониться могиле матери. В последнее время она стала хворать: болели низ живота и голова. В Орде ее чем только не лечили, но больной становилось все хуже.

Когда хан отправил его на Суздальщину, посол не только не опечалился и не пострашился этой дальней и опасной посылки, но даже возрадовался. Поездка пришлась очень кстати. Можно было переждать вдалеке от Сарая ту кровавую резню, которую учинил хан Берке противникам новой мусульманской веры; так хотела жена; среди лесов, обложивших Москву, жил старец Вассиан, слух о целительстве которого докатился до низовьев Волги.

В Москве жене посла стало лучше, и она отправилась с сыном по знакомым селам и починкам. Воротилась кручинная, всю ноченьку плакала, серчала, а под утро застонала от навалившейся боли.

Посол решил не медлить. Он хотел вызвать старца в Москву, но тот сказался больным. Надобно было ждать, когда целитель поднимется на ноги и придет в город. Привезти Вассиана силой посол не осмелился, остерегаясь обозлить его. После беспокойной ночи, когда жене было особенно плохо, посол решился на гостевание и отъехал с женой, с сыном, слугами.

Его сопровождал московский наместник владимирского князя со своими людьми. Потому поездка оказалась многолюдной и хлопотливой, и это раздражало посла. Он чувствовал себя неловко при виде тронувшихся с места многих людей ради его сердечной и семейной заботы. Ведь впредь ему будет уже нелегко обижать, наказывать и обдирать христиан, которым он открыл сокровенное и перестал казаться им недосягаемым.

Посол был уже немолод. Прожитые годы пообтесали его, сняв с души чуждый его натуре налет бессердечности. Он за свою беспокойную жизнь проехал насквозь столько земель, погубил столько людей, что если бы ему приказали заново повторить жизнь, то он бы заколебался.

Посол имел в Сарае обширный дом и густой сад, в степи паслись тучные табуны его коней, и скота у него было без числа, и он уже потерял счет рабам, но нажитое и награбленное именьице постепенно как-то приелось, воспринималось без довольства. Также перестало тешить душу осознание, как высоко он воспарил над другими людьми. И все чаще возникало несбыточное желание оказаться на берегу Онона с любимыми женой и сыном и жадно вдыхать почти забытый, но так манивший свежий воздух родины.

Посол часто в последнее время задумывался. Отчего люди обижают и губят себе подобных, когда кругом столько пустоши, столько воды, тепла и света? И находил ответ в том, что они неразумны и податливы злым духам. Вот если бы они были рассудительны, добры и прилежны, то как славно и мирно жилось бы им на тучной и бескрайней земле. Он даже иной раз стыдился своего ратного прошлого и едва находил утешение в том, что, не твори он зла, вороги и завистники сгубили бы его и весь его род.

Он приподнял полог, закрывавший заднюю часть повозки, и посмотрел наружу. Подле повозки ехал верхом его слуга, за которым взгляд посла невольно приковывал близко подступавший к дороге лес. Он еще тогда, в зимнем и тяжком походе, испытывал страх перед лесными бесконечными глубинами и той незнаемой жизнью, что тлела в этих густых, затаившихся в недобром молчании чащобах, и ощущал тяготившее его чувство тесноты. Лес будто бы сдерживал его волю и лукаво направлял ее в нужное ему русло. Посол и сейчас не избавился от незримого лесного давления на тело и душу, удивляясь при этом, что жена и сын не испытывают подобных чувств.

Посол в который раз припомнил подробности морозного и ледяного похода через Суздальскую землю и невольно почувствовал волнение. Казалось, все тогда было против них: и туземцы, и леса, и реки, и снега – все они пакостили на каждом шагу, забирая в вечный полон товарищей, переламывая многовоевые тумены. Уже то, что они сумели выбраться из этих непроходимых лесов и медвежьих сугробов и, хотя и в малой силе, все же добрались до милой сердцу степи, мнилось сейчас ему чудом. Посол затем сколько раз дивился, как они отважились в трескучие морозы посягнуть на Суздальщину, и признавался себе, что ведай они, с какими столкнутся трудностями, – никогда бы не вступила татарская конница на заснеженный лед Москвы-реки. Но в то же время он понимал, что, может, потому, что они нагрянули так нечаянно в середине зимы, им удалось застать врасплох сильного недруга и положить его землю пусту.

Посол потрогал рубец на щеке, который оставил ему на речке Сити молодой дружинник, скрывшийся затем в лесах и потому оставшийся неотомщенным. Ранее он думал о нем со злобой, но сейчас пожелал найти его и вместе вспомнить те удалые годы.

Ордынскому послу наскучило сидеть в повозке. Он чувствовал, как затекли ноги и усиливается боль в пояснице. Посол еще раз выглянул из повозки и хрипло прокричал слуге. Повозка остановилась, тут же остановилась другая повозка, в которой вместе с рабыней находилась его жена. Сопровождавшие посла всадники тоже остановили коней и терпеливо наблюдали, как посол покидает повозку, ступая ногой на услужливо согнутую спину спешившегося слуги, и как медленно несет свое тяжелое и плотное тело на кривых и слабых ногах.

Послу и впрямь было трудно ходить, потому что затекли ноги, болела поясница и еще потому, что за свою долгую беспокойную жизнь он не столько ходил, сколько сидел в седле либо на пухлых подушках.

Он не обращал внимания на поспешные раболепные взгляды и действия окружавших людей, ибо давно понял, что с таким же усердием эти люди снесут ему голову, если его время пройдет и более сильный и властный владыка прикажет расправиться с ним.

Из всего хоровода низких поклонов, общего пресмыкания и показного трепета он выделил сына. Сын сидел на коне подле повозки матери и смотрел на отца. Посол ощутил расслабляющий прилив нежности и в какой раз подумал, что среди этих послушных людей он до конца может довериться только сыну.

Посол спросил сына о жене, и не столько из его слов, сколько по озабоченному выражению его чистого и ясного лица понял, что она страдает. Он сокрушенно покачал головой и, медленно и тяжело подойдя к повозке жены, откинул ее полог. Увидел обеспокоенную рабу и потухшие глаза жены.

Она сидела, согнувшись и прижав руки к животу. На ее лице было столько страдания, что посол растерялся и умоляюще посмотрел на застывшего в нескольких шагах от него в почтительном полупоклоне московского наместника. Он спросил у наместника, долго ли еще ехать? Узнав, что проехали только половину пути, недовольно поморщился и несколько раз чмокнул почти бескровными сухими губами. Он негромко и как можно участливее поведал жене, сколько им еще осталось ехать, и спросил, не будет ли ей лучше покинуть повозку и провести остаток пути на носилках? Жена, немного подумавши, отказалась. В ее коротком отрывистом ответе он уловил раздражение и почувствовал себя виноватым за ее страдания. Посол бережно, будто стыдясь своей беспомощности, опустил полог и, потупивши очи, отстраненно наказал слугам подать ему коня и продолжить далее движение поезда.

Посол ехал подле повозки жены. Когда лес близко подходил к дороге, острые и колючие иглы елей задевали его лицо. Посол не нагибал головы при виде нависавших над ним разлапистых ветвей, а только наклонялся в сторону повозки и закрывал глаза.

Янка же, а это она была женой посла, не только не приметила на лице мужа сострадания, но даже тотчас забыла, что он говорил ей. Боль внизу живота так мучила ее, что происходившее вокруг только мешало и раздражало. Даже вид сына, несколько раз заглядывавшего в повозку, не вызывал обычной теплой волны любви и жалости. Она только отметила про себя, что сын посмотрел на нее печально, и почувствовала, что он остался по ту сторону хвори и потому отдалился от нее.

Янка молила Господа, чтобы он унял эту боль. Но боль не отпускала. Она решила, что, если переменить положение или сесть по-другому, боль ослабнет. И действительно, когда она либо садилась по-иному, либо ложилась на живот, то чувствовала себя лучше. Но от резкого вздрагивания повозки или от собственного неловкого движения муки становились сильнее, и тогда Янка тихо стонала.

Ей все чаще приходила мысль, что недуг уже никогда не покинет ее. Тогда Янка думала, что все свои наряды, все накопленное злато и серебро она отдала бы за то, чтобы избавиться от немощи. В те редкие мгновения, когда боль затихала, Янка спрашивала себя, за какие же грехи она так наказана Всевышним? И находила ответ в своем безропотном послушании тщеславию, глубокой занозой засевшему в душе.

Янка только сейчас, сидя в повозке, призналась себе, что стремилась на родину, не только надеясь, что родной воздух исцелит ее, но еще из-за желания показать своим соплеменникам, как из всеми понукаемой и презираемой рабы стала женой человека, перед которым трепещут все князья земли Русской, и что даже к ней те князья похаживают и заискивают, одаривают. Где-то неосознанно она чувствовала себя владычицей родной стороны и гордилась этим. Ведь через какие напасти прошла, пока не оказалась женой всесильного ордынского посла.

Приехав в Москву и посетив те места около града, где жила до Батыева разорения, Янка, кроме нахлынувших воспоминаний и тоски по ушедшей молодости, ощутила разочарование. Она не увидела знакомых лиц, соплеменники не оценили ее сказочного возвышения. Все те люди, которые ранее окружали ее, разом канули в Лету, оставив после себя пустынные земли и зыбкую, почти безымянную память. А другие, осевшие после погрома, стали заново осваивать родной край и создавать уже иной мир. Что-то надломилось в их сознании и изменилось в повадках, хотя они были одного корня с теми, кто сгинул в пламени татарщины, и будто бы жили так же. Янка с изумлением отмечала, что они даже смотрят по-особенному: подобострастно, боязливо и недоверчиво.

Еще Янка, подъезжая к Москве, отчего-то была уверена, что не увидит следов погибели прежнего града. Но первые впечатления неприятно поразили ее. Москва стала меньше, ниже, беднее и хуже.

На многочисленных пустырях еще угадывались следы небывалого погрома. И починок, где она жила с первым мужем, погорел, запустел и зарос кустарником. А на месте села Василька стояли только два крестьянских подворья, жители которых попрятались при ее появлении; там же, где возвышалась ветхая церквушка, паслись овцы, а где находились господские хоромы – росли чахлые и кривоватые березки. Их листья привечали Янку тихим и скорбным шелестом, словно понимали ее состояние и так же сожалели по ушедшим летам ее молодости.

Янка поинтересовалась у московского наместника, много ли на Москве осталось христиан, живших в городе и в окольных селах до прихода войск Батыя? Наместник, подивившись ее вопросу, а также тому, что вместо ожидаемой старой монголки видит хотя и пожившую, но еще сохранившую следы славянской красы женку, слышит из ее уст знакомую и правильную речь, ответил не сразу. Подумавши, он рек, что такие люди и на посаде, и в самом граде есть; пояснил, что они спаслись потому, что не сели в осаду, а бегали по лесам. Закончив рассказ, наместник спохватился: как бы его прямая речь не вызвала у жены всесильного ордынца недобрых мыслей? Янка же с трудом подавила желание похвастаться перед ним, что она, может быть, единственная оставшаяся в живых свидетельница московского разорения. Настороженно наблюдая за Янкой и не приметив на ее лице недовольства, наместник хотел поведать, что тот самый старец, у которого Янка намерена лечиться, будто бы чудом спасся в распятом татарами Кремле. Но помыслив, что об этом он узнал не от самого старца, а от недругов целителя, что его откровение может только навредить Вассиану, порешил о том умолчать.

Вместо ожидаемого душевного утешения и телесного облегчения поездка на родину оказалась для Янки тягостной, принесшей смутное осознание неправедно, нелепо прожитой и растраченной в погоне за ложными желаниями жизни. Она подумала, что поэтому ей стало так худо, и решила после лечения у старца непременно упросить мужа отъехать из Москвы в стольный град. Во Владимире и мужу бы нашлось, чем заняться, и она была бы при деле.

Янка мечтала женить сына непременно на княжеской или, на худой конец, боярской дочери. В этом она видела свою последнюю обязанность на грешной земле, по исполнении которой не было более причин, связывавших ее усталую и больную душу с белым светом.

Глава 87

Когда солнце стало садиться за горизонт и вечерняя прохлада исподволь забираться за пазуху, поезд остановился. Ордынский посол тоскливым и усталым взглядом обозрел жмущиеся к дороге леса. В глубь леса, напротив того места, где стоял его конь, уходила тропа, обозначенная голой серостью среди пестрого разнотравья и зеленых кустарников. Над головой беззаботно и весело пели птицы, слышался частый комариный писк. Посол в который раз за день пожалел, что сорвался с места и потратил столько сил на то, чтобы вместе с больной женой оказаться ночью в этой угрюмой пустоши. Он поискал очами суетившегося неподалеку наместника, и на его озабоченном лице появились жесткие складки.

Он уже было хотел направить коня к наместнику и, исторгая ругань, отхлестать его плеткой. Но тут из леса вышел человек с посохом, в свитке мышиного цвета, с черным клобуком на голове. На клобуке так ясно и отчетливо виднелся белый крест, и послу показалось, будто крест источает сияние. Внезапное появление человека, а особо светящийся на его клобуке крест смутили посла. Он почувствовал, что это и есть тот самый старец, ради которого он целый день томил немощную жену.

Старец постоял немного, рассматривая путников. Посол заметил, что он даже покачал сокрушенно головой. Затем старец низко поклонился, быстро выпрямился и, повернувшись так, что оказался боком к дороге, сказал какие-то непонятные послу слова и показал рукой на тропу.

Посол еще загодя представлял старца. Старец мыслился ему сухим, согнутым стариком с седенькой бородкой клинышком, поджатым лицом. Перед ним же стоял высокий, хотя и сутуловатый человек с окладистой и посеребренной бородой, останавливающий на себе взгляд какой-то природной моложавостью, спокойным и уверенным выражением очей, в которых угадывается не только осознание своего независимого положения, но и понимание смысла обитания человека на этой грешной земле. Послу показалось, что перед ним стоит сам володетель этой угрюмой пустыни, он ощутил оторопь и смутное желание вести себя с ним учтиво.

К послу подошел толмач и, запинаясь, поведал, что старец приглашает к себе только его, посла, да жену, да наместника, да немногих слуг, потому что принять всех путников ему не по силам. Посол хотел согласиться, но здесь на время притихшая в нем гордыня, а также былой страх перед лесом заставили заупрямиться. Он молвил не допускающим возражения тоном, что без всех людей к старцу не поедет. Ему показалось, что по устам старца пробежала усмешка. Он почувствовал, как в груди поднимается удушающий гнев, и с ненавистью посмотрел на стоявшего вблизи наместника. Толмач поспешил к старцу и, вскоре оборотившись, с трепетом сообщил послу, что старец готов разместить всех людей, но просит извинить его за тесноту, не губить лесного зверя, который гуляет по двору, и остерегаться медведя, который непременно пожалует к нему завтра поутру.

Посол тронул коня. Поезд растянулся по тропе за быстро и легко шагавшим старцем. Едва различимая в сумерках тропа резко и неожиданно петляла, листья хлестали по лицу посла, пугали их шелест, треск сучьев под копытами коней и какие-то странные протяжные звуки, доносившиеся из глубины леса. Когда за спиной внезапно заухало, посол вовсе ощутил свою уязвимость и ничтожество.

Вскоре поезд выехал на поляну, окруженную со всех сторон плотным частоколом вековых елей. У посла отлегло от души, потому что он увидел на поляне несколько срубов, огороженных невысоким, но крепким заметом. На поляне было не в пример светлее, чем в лесу, здесь стояла такая умиротворяющая тишина и так пригоже пахло медом, что посол почувствовал необъяснимый прилив сил. Ему показалось, что он находится в раю, и то, что эту райскую легкость он ощутил на земле, донельзя обрадовало его.

Другой старец, одетый в овчину мехом наружу, казавшийся моложе Вассиана, отвел посла и Янку в избу, чисто убранную, с белой печью, каменкой, дощатым столом, широким конником, лавками и образами в красном углу. Янка села на конник, пристально осмотрела стены, печь и образа, будто изучая внутренность избы либо припоминая что-то. Ее спокойствие обрадовало и несколько озадачило посла, потому что было в облике жены что-то незнакомое.

Слуги посла разложили на дворе большой костер и принялись готовить ужин. Послу не сиделось в избе. Он вышел во двор. Стемнело. Посол увидел бездонно-манящую густую небесную синь, дымчато-серебристую тропу Млечного пути, томное сияние звезд. Ему захотелось упасть на колени и, как когда-то его предки, молиться небу, земле, воде…

Но осознание, что, если он так сделает, в Орде о том непременно дознаются, отрезвило посла. Его лицо посуровело. Он решил, что нужно вести себя как подобает посланнику грозного царя, и недовольно прикрикнул на своих людей, не в меру развеселившихся у костра.

Глава 88

Не сиделось также московскому наместнику великого князя Владимирского боярину Михаилу. Он все ходил кругами вокруг мыльни, в которой ему и его людям пришлось разместиться на ночлег. Мыльня мала, стены в копоти, и дух в ней тяжел от многого людского сидения. Собачья конура лучше.

Но не столько от тесноты и духоты не сомкнул очей боярин, сколько от томления душевного. Какой здесь сон, коли наместник, с тех пор как свалился посол ордынский на его голову, пребывает в ожидании брани, побоев, а то и погибели?

Татарин же злой, как черт, от этого сыроядца всего ожидать можно. А с ним еще жена понаехала, капризная и немощная донельзя, к тому же, на беду, нашего роду-племени. С ней ухо востро держи, понеже все ей подай да покажи, да еще в придачу любопытство ее бабье услади. Извела вконец!

Из-за нее, бабы крашеной и костлявой, наверняка выскочки худородной, приходится муки терпеть: к старцу Вассиану через дебри тащиться, гнев посла переносить да пребывать в лесной пустоши, бок о бок с медведями. Какой сором! Какой сором!

Старец Вассиан наместнику московскому хуже горькой редьки. Давно ждал боярин Михаил от этого старца скверны и вот дождался.

Тот старец не только Михаилу поперек горла встал, он и другим добрым и сильным мужам московским не люб, инда некоторые смерды его осуждают.

Ведь возгордился Вассиан сверх меры. Живет собственным умом, не как принято, не по уставу, не по сгадце. Никого не боится – князья и архиереи ему не указ. И монастырь-то его – не монастырь, даже не скит, а так, невесть что. Забился он в пустошь глухую, и кому поклоняется, никто толком не ведает. Ни храма Божьего не поставил, ни даже часовенки не срубил. Может, он вовсе не христианин, а идолопоклонник поганый?

И прознать о сем не удается: учеников у Вассиана раз-два и обчелся, да и те будто в рот воды набрали. Недавно люди наместника поймали человека Вассиана на московском торгу, попытали его водой и огнем, так, легонько, – тот человече о старце худого слова не сказал, только визжал недорезанным поросею, а потом возьми и дух испусти.

Будь старец не именит, наместник бы ему все припомнил, и люди митрополита тож. Прибили бы в един миг. Но не можно этого сделать, потому что старец – целитель искусный. Ходит к нему на излечение вся Москва, все окольные станы и волости, а иной раз из Владимира, из Ростова, из Твери понаедут. Даже в Орде о нем прознали. Уверились христиане, что, ежели старец не поставит на ноги, никто уже не излечит. Ну как его тронешь?

И еще никак не разумеет боярин Михаил: то ли старец лукав сверх меры, то ли умом прост. За труды свои с меньших людишек плату не берет, с добрых и именитых берет по силе. Сам живет худостно, даже лошаденки не прикупил. Куда же он тогда именьице складывает? Молва утверждает, что платит он за смердов ордынские дани-выходы. Оно, может, и так, потому что недоимок по Москве и окольным землям среди подлого люда при наместничестве боярина Михаила не было.

Все ходит Михаил вокруг постылой мыльни. Клянет он свою судьбишку горемычную, костит на чем свет стоит кровопийственного посла ордынского, его квелую бабу и этого мерзостного затворника Вассиана. И все чаще задумывается о том, что же будет с ним, коли старец не излечит женку. Наверняка не поздоровится.

«Убереги, Господи, от гнева сильных мира сего!» – шепчет боярин, крестится и обращает взор к небесам.

Глава 89

Отужинав и уложив жену спать, посол, довольный тем, что она уже не жалуется на боль, а только ссылается на усталость, покинул избу. Он желал непременно заночевать на дворе и испытывал удовлетворение, что вновь окунется в дремотные посиделки у костра и ощутит бесшабашное дыхание молодых лет.

Он решил переговорить со старцем Вассианом. Ему было не любо, что Вассиан не оказал ему должных почестей. Посол находил в этом не только пренебрежение к себе, но и равнодушие к больной жене. Еще он понимал, что поддался влиянию старца, поэтому, скорее по привычке, желал видеть Вассиана напуганным и сломленным.

Учитывая упорство и упрямство здешнего народца, а также то, что Вассиану завтра надобно исцелять жену, посол не хотел прибегать к силе. Он помыслил сделать сына единственным свидетелем его беседы со старцем. Пусть сын, которому ведан от жены здешний язык, будет вместо толмача; пусть юный сын поучится, как подавлять людей не только напором и гневом, но и лукавством.

Посол присел у костра и небрежным жестом руки отогнал слуг. Слуги покорно попятились и почтительно замерли в нескольких саженях от костра. Посол довольно хмыкнул, удовлетворившись не столько их послушанием, сколько порядком, заведенным еще Потрясателем Вселенной и позволившим его народу не только выжить, но и дойти с победами до самого последнего моря.

Он дождался сына, за которым следовал Вассиан; затем показал юноше, куда ему сесть у костра, и крикнул слугам, чтобы они еще отошли от огня и повернулись к нему спиной. Затем посол пронизывающе и грозно посмотрел на стоявшего Вассиана, желая этим взглядом выказать ему свое недовольство. Он процедил сквозь зубы сыну, чтобы тот наказал старцу садиться, и, резко, вытянув руку, показал, куда следовало сесть Вассиану. Этот властный жест и небрежно сказанные слова должны, по разумению посла, еще более смутить и унизить непонятного гордого старца.

Вассиан молча сел, но не туда, куда ему было указано, а напротив посла, рядом с сыном. Посол почувствовал недовольство старцем и собой. Он, нахмурившись, взглянул на Вассиана тем привычным гневным взором, которым часто потчевал князей и которым пользовался умышленно, дабы без слов навязать свою волю.

– Неужто для того, чтобы выказать мне свое нелюбье, стоило ехать из Москвы за тридевять земель и везти больную жену? – молвил Вассиан так спокойно, словно хотел показать послу, что не страшится и понимает, как сейчас необходима его помощь.

Сын еще только принялся переводить слова Вассиана, но посол уже догадался, что ему не удалось с налету смять старца. Ему стало неловко перед сыном. И тогда посол сделал то, чего уже давно не делал: рек гневно не потому, что считал нужным, а потому, что был раздражен.

– Почему сказался больным и не пришел в Москву по моему зову? – торопливо сказал он, недовольно отмечая про себя, что его голос сорвался на визг.

– Мне пути в Москву нет! – ответил Вассиан, спокойно глядя в глаза послу. – А на мой убогий дворишко всем добрым людям путь чист.

– А знаешь ли ты, старец, кому метаешь такие предерзкие слова? Да передо мною князья и бояре трясутся, а ты мне перечишь! А коли я тебя показнить велю? – распалился посол, отмечая, что говорит совсем не то, что хотел.

– Разве можно показнить того, кто уже был казнен? Разве можно испугать того, кто уже вдохнул смертный смрад? – бесстрастно отвечал Василько.

Пока посол раздумывал, как ему быть, стараясь при этом придать своему лицу напыщенный вид, старец резким движением руки, заставившим посла напрячься, а его сына встрепенуться, сдернул с головы клобук и повернул голову так, что посол увидел неровный узловатый бугорок на месте уха и догадался, что старец когда-то побывал в руках его сородичей.

Посол отметил, что это могло быть не иначе, как во время Батыева похода, и невольно ощутил уважение к старцу, бывшему видоком, а то и прямым участником тех лютых игрищ. Взгляд его смягчился, и лицо расплылось в довольной улыбке. Посол был рад встретить былого недруга, свидетеля его удалой молодости; захотелось вместе вспомнить те искрометные и нелегкие дни. Он повелел сыну передать старцу, что с первого взгляда определил в нем былого воина. Вассиан, немного поколебавшись, ответил, что служил великому князю Юрию, да затем прибавил скороговоркой, что службой своей не гордится.

– Разве служба своему князю не есть главная доблесть для мужа? – искренне удивился посол.

– Надобно знать, какому князю служишь и как служить нужно, – уклончиво рек Вассиан после некоторого раздумья.

Со старцем, по мере того как посол становился миролюбивее, произошла перемена. Та спокойная уверенность, владевшая им в начале беседы, постепенно стала исчезать, уступая место плохо скрываемому волнению и неуверенности.

Посол спросил, где старец был той лютой зимой, когда он с сотоварищи воевал Суздальскую землю. И старец с такой мольбой в глазах, с таким бесхитростным открытым выражением на лице посмотрел на посла, как будто его принуждали рассказать о потаенных и донельзя язвивших душу переживаниях. Он смущенно кашлянул и так поник, так сгорбился, что посол повелел передать Вассиану, что если тот не в силах молвить о тех временах, то пусть не сказывает.

Посла беспокоило то, что старец заинтересовался сыном. Привыкший к тому, что был всегда в центре внимания, он подивился, заметив, как старец все настойчивей наблюдает за юношей. Посла особенно поразило, что, когда он говорил о мужской доблести, сын презрительно и высокомерно ухмыльнулся, выказывая таким образом осуждение и пренебрежение к здешнему народцу, не сумевшему постоять за себя. Здесь старца всего передернуло, он резко, как бы пораженный внезапным открытием, отвернулся. Посол, помня слухи о способности Вассиана предсказывать будущее, встревожился, решив, что старец уловил на лице сына дурной знак. Он опять ощутил зыбкость и своего существования, и существования родных в этом немилосердном мире.

Посол без высокомерия и прямодушно поведал о длительной болезни жены и пожелал, чтобы старец непременно исцелил ее. За исцеление посулил немалые дары. Вассиан отвечал как-то отрешенно, словно думая о другом, что он, ничтожный раб, если и берется изгнать недуг, то только с помощью трав и молитв. Обещал старец завтра непременно у жены посла быть и нарочито поспрошать, что ее тревожит, давно ли открылась боль, и от того, какой у нее вид и что она расскажет о своей болезни, определит, какие травы ей нужно принимать, да поведает, как из них отвары готовить и в какое время эти отвары ей пить. Старец также обещал молиться за исцеление жены посла, да помногу. Он добавил, что не всесилен и не может поручиться, что его лечение будет на пользу, что все люди ходят в воле Божьей, и если захочет Господь забрать душу, исцеляй, не исцеляй – все едино ничего не поможет.

Посол недовольно хмыкнул и велел передать старцу, что не хочет даже слышать о том, затем в другой раз повторил об обильных дарах и, давая понять старцу об окончании беседы, поднялся.

Глава 90

Давно Янка не спала таким спокойным и глубоким сном. Она открыла глаза и, всматриваясь в круто уходящую к небесам крышу, чувствовала себя так, будто на ней не висел груз прожитых лет, будто не донимала ее никакая хворь.

Ей почему-то почудилось, что она пробудилась в горнице Василька и вся жизнь еще впереди, и она молода, хороша собой, и, несмотря на людские неправды, ее ожидает счастливое будущее.

Но голос рабыни вернул ее к действительности, и Янка, вместе с раздражением, почувствовала печаль, подосадовала на приближающуюся старость и на то, как быстро пролетели ее годы. Раба помогла Янке одеться и умыться. Через открытое волоковое оконце виднелся залитый утренним солнцем двор. Янке захотелось подойти к окну и, как в детстве, подставить лицо теплому и ласковому дуновению ветра.

Янка целиком прониклась ожиданием необычного и важного события, которое должно с нею непременно случиться. Она ведала, что к ней должен прийти старец Вассиан, и надеялась, что он исцелит ее.

Вошел муж и, шумно ступая кривыми ногами, подошел к ней, внимательно посмотрел в ее глаза, и, хотя Янка, пребывая в раздумье, отвечала на его расспросы рассеянно, было заметно, что он остался доволен ее видом.

Янка не то чтобы любила мужа, она притерлась к нему, как привыкает человек к нежданно подаренной или случайно обнаруженной вещи, которой поначалу тяготишься, но которая оказалась такой необходимой и принесла столько удачи, что, несмотря на ее громоздкость и нелепость, уже не представляешь без нее своего существования. Но в то же время Янку не покидала уверенность, что муж недостоин ее, что он не дал ей всего, что она могла и должна получить от жизни, и что тот чуждый мир, в который он ввел ее, не позволил ей быть такой, какой она могла быть.

Муж спросил у Янки, когда она желает принять старца. Упомянув о Вассиане, он слегка поморщился, и Янка, давно изучившая все его привычки и жесты, поняла, что муж недоволен старцем. Послу же было неприятно, что Вассиан увидит жену; он с приобретенной годами и так часто выручавшей его в последнее время прозорливостью почувствовал какую-то незримую связь между старцем и женой.

Его продолжало беспокоить, что он так и не познал старца. Он знал, чем озабочены и что хотят его люди, мог распутать хитроумный клубок козней, сплетенный вокруг сарайского ханского дворца, наперед ведал, о чем будет просить его великий князь Владимирский, но старец не открыл ему своей души, хотя после ночной беседы не казался недоступным. Вассиан будто состоял из двух ликов, один из которых поклонялся Христу, а другой пребывал во власти собственных чувств, сомнений и угрызений совести.

В одном посол был уверен: старец не боится погибели, пугать его бесполезно, но есть у него червоточина, и через эту червоточину подмять старца не составит труда. Он, скорее не в силу необходимости, а повинуясь давней привычке, мысленно полноченьки искал ее. Вспомнил, что старец смутился, когда он упомянул о Батыевом походе и когда заметил на лице сына ухмылку, и не мог ни объяснить причин смущения, ни связать их между собой.

Посол раздраженно подумал, что стареет, и более о старце мыслить не пожелал. Заснул. Разбудил его раздавшийся поблизости жуткий медвежий рев. Посол увидел стоявшего на задних лапах матерого медведя, бегущих от медведя слуг и старца, спокойно подходившего к зверю с хлебом в руках. Старец принялся кормить медведя, поглаживая его и что-то говоря, а затем проводил до опушки леса; возвращался с таким видом, будто ничего необычного не произошло и он делал сейчас то, что было ему в охотку. Посол еще раз уверился в какой-то непонятной ему силе старца и решил его остерегаться.

Может, потому посла заботило, кто же будет рядом с женой, когда старец пожалует в избу. «А быть в избе мне и рабыне», – поначалу задумал посол. Но, посчитав, что в последнее время он вел себя не так, как подобает ордынскому послу, часто обнажал окружавшим сокровенные чувства, решил вместе с наместником потешиться охотой. Он наказал сыну оберегать жену, внушив юноше смотреть в оба глаза, дабы старец какого-нибудь лиха не учинил над Янкой, чтобы не дерзил, не высокоумничал, а вел себя скромно и учтиво.

Сын ожидал старца на предмостье избы. Он был взволнован и обрадован доверием отца и в какой раз мысленно прокручивал тот порядок, который ему необходимо установить в избе и строго поддерживать. Юноша загодя наметил, что он, как войдет старец, будет стоять посередине избы, положив руку на рукоять сабли, и строго укажет Вассиану, чтобы тот низко поклонился, да на колени бы опустился, да внимал материнским речам с умилением; а рабыня должна сидеть на полу, на войлоке, в ногах у госпожи, и отнюдь головой не мотать, рта не раскрывать, а с трепетом ожидать повеления.

Янка в это время сидела на коннике. Она была довольна отьездом мужа, ей думалось, что он будет только отвлекать и мешать своим присутствием. Она чувствовала так, как чувствует себя принаряженная невеста, ожидающая прихода жениха.

Невесту нарядили, как подобает, соблюдены все обряды. Но она все находится во власти навязчивой мысли, что будто забыла надеть нужный наряд либо исхитростно скрыть портивший ее лицо небольшой изъян. Это ощущение нервирует и пугает тем, что жених, заметивши этот изъян в одежде либо на лице, помрачится, озлобится, и такой желанный и значимый день будет испорчен, оставив на всю жизнь тягостные воспоминания. Поэтому невеста не дает себе и другим покоя, все рассматривает свои наряды, глядит на себя в зеркало, нервничает, суетится и капризничает да поглядывает на дверь, мысленно умоляя жениха не спешить и в то же время неосознанно торопя желанную встречу.

Так и Янке думалось, что она оделась не так, как пригоже, и потому выглядит худо. Она ведь решила облачиться в привычные одеяния, а именно в летник с просторными и длиннющими рукавами, собранными у запястьев кольцами, в кокошник, усеянный мелким жемчугом, в повой малинового цвета. Решила обойтись без украшений, но, подумав, а затем печально вздохнув, указала рабыне достать из ларя золотые перстни и бусы с изумрудными и сердоликовыми каменьями, тяжелое золотое монисто.

Янка, то и дело смотрясь в зеркало, поняла, что ее состояние неготовности и раздражения происходит не потому, что она худо принарядилась и не приукрасилась, как подобает, а потому, что уже не молода и не в силах изменить это помрачневшее, потерявшее девичью упругость и пухлость осунувшееся лицо, не в силах устранить эти морщины, коварно выступившие на лбу, подле очей и над верхней губой, не в силах оживить эти потускневшие и усталые глаза.

Глава 91

Занятая своими мыслями, Янка не сразу заметила вошедшего в избу старца. Она окинула вопрошающим взглядом его фигуру в поношенной, но опрятной свитке, равнодушно восприняла его поклон. Спохватилась только тогда, когда сын сказал старцу нетвердым голосом, где ему встать. Она поняла, что пришел тот самый человек, на помощь которого так надеялась.

Янка, повинуясь выработанной привычке, пытливо и оценивающе посмотрела на старца и застыла. Она глубоко вздохнула, так как внезапно почувствовала удушье. Ее и без того болезненное лицо сделалось белым, как снег, затем на нем выступили пунцовые пятна. Устыдившись того, что с нею происходит, Янка повернула голову в сторону и принялась водить рукой по коннику, на котором сидела, как бы вытирая с его поверхности пыль, при этом слегка прикусывая краешек нижней губы.

Сын, смущенный странной переменой матери и тем, что задуманный им порядок рушился, не ведал, как ему быть. Вначале он подумал, что Янке стало плохо, и хотел кинуться к ней, но, увидев, что она поглаживает конник и прикусила губу, догадался, что мать только сильно взволнована. Он растерялся, потому что перемена эта произошла по незнакомой ему причине, следы которой, видимо, вели в прожитую ею жизнь и которая уже тем, что в ней не было отца, вызывала у него грустные и ревностные мысли.

Он услышал, как мать тихо, но твердо наказала ему и рабе выйти вон, и, не в силах перечить, направился к выходу. Был уже на предмостье, когда уловил зов Янки и поспешил обратно. Увидев ее запретный жест, догадался, что она только просит не закрывать двери. Он пропустил рабу, выбежавшую из избы, и с шумом распахнул дверь, желая, чтобы мать, услышав этот шум, поняла, что он не одобряет ее желания остаться наедине со старцем.

Юноша стоял перед раскрытой дверью и смотрел в сумрачную глубину избы. Там, на коннике, сидела мать, а напротив нее стоял, чуть склонив голову, старец. Они о чем-то беседовали. Он был готов немедленно броситься к матери, если старец приблизится к ней либо сделает угрожающее движение рукой. Его удручало, что он не слышит, о чем они говорят.

– Вот и свиделись, Василько, – задумчиво сказала Янка, продолжая смотреть сторону.

– Я… – было заговорил Василько; он, как бы подавившись, издал гортанный звук и только затем продолжил, – знал… что нам суждено свидеться.

Ему хотелось поведать, как бессонными ночами он представлял себе эту встречу, как мысленно оправдывался перед ней, молил ее простить, как много раз она снилась ему, молодая и пригожая, и, просыпаясь, он ощущал волнующий душу отголосок того состояния, когда был очарован ею, и вместе с тем больно коловшие всплески непоправимой вины перед Янкой и досады на себя за то, что был так глуп и заносчив.

Но, видя ее богатые наряды и украшения, а также ее иссушенное годами и болезнями лицо, осознавая, что перед ним сидит жена ордынского посла, ненавистного ему человека, сломавшего вместе со своими соплеменниками его душу и тот мир, в котором он хотя и страдал, но знал: это его мир, Василько испытал разочарование. Ему показалось, что он любил не эту Янку, а другую, похожую на нее, но сотворенную его разумом девицу; желал увидеть не эту властную, но постепенно гаснувшую женку, а молодую и печальную красавицу-рабу.

Однако постепенно, наблюдая ее полузабытые и так нравившиеся ему ранее привычки, он ощутил прилив нежности к ней и огорчение, потому что она состарилась и больна, и он тоже постарел, потому что так незаметно улетело в никуда полное надежд и сладких грез времечко. Он подумал, что тогда, до татарщины, и он, и она мечтали, веселились, кручинились из-за сущих нелепостей, не разумея, как все ниже и ниже опускается на них гнет времени, как все труднее им будет сдерживать его тяжкий груз. Потому, что время безжалостно потешилось над ними, ему стало так обидно и за себя, и за Янку, что, выкажи сейчас она к нему участие, не будь распахнута дверь, в проеме которой застыл юный ордынец, он бы бросился к бывшей рабе, припал к ее ногам и, может быть, горько заплакал.

Янка, поборов волнение, так строго посмотрела на него, что Василько потупил очи и едва слышно произнес:

– Прости… прости меня. Я ведь так долго тебя искал.

– Что же не нашел? – спросила она с наигранным укором. – Коли бы хотел найти, отыскал.

– Я искал тебя в последний день осады и Пургаса посылал… Хотел вместе с тобой уйти из города подземным лазом.

Янка заметила, с каким трудом говорит Василько. Она одарила его высокомерным взглядом. Перед ней стоял с поникшей головой, будто виноватый холоп, тот самый человек, который, как ей казалось, не страшился ни Воробья, ни воеводы Филиппа, ни иных нарочитых московских мужей, ни даже самих татар.

Она вспомнила потаенное желание, с которым ехала на Суздальщину, и разочарование, посетившее ее, когда на родине не оказалось свидетелей ее былого унижения и не перед кем было похвастаться богатством, властью. Только теперь она призналась себе, что именно Василька искала, именно о нем пыталась дознаться у наместника, и когда казалось, что Василько сгинул навсегда и память о нем стерлась, она встретилась с ним, уже не с володетелем, а одиноким и сирым старцем. Она подумала, что вся ее жизнь после пленения была неосознанно подчинена одной цели, и теперь, когда цель была достигнута, осталось только наглумиться над Васильком. Ей захотелось поставить его на колени и долго-долго смеяться над ним, чередуя смех с поношениями и угрозами.

– Что же ты так худо живешь? Где же твои красные села? – спросила она, не в силах сдержать самодовольную улыбку.

Он поднял грустное лицо. Янка решила, что он растерян и кручинен, потому что уязвлен ее величием и осознанием своей худости. Василько же чувствовал стыд за причиненное им когда-то зло Янке и еще больше – удивление, потому что она не разумеет того, что казалось ему таким простым и доступным.

– Люди ищут свободы в силе и богатстве, не догадываясь искать ее в чистоте душевной, – сказал он запальчиво.

В его очах Янка уловила знакомые гневные искорки и ощутила страх. Тупая боль стала исподволь ласкать низ живота. И здесь все, чем она только что упивалась, все ее торжество показались ей сплошной нелепицей. Янка с удивлением и безотчетным ужасом подумала, что, как и прежде, боится Василька. Это открытие так поразило ее, что она застыла с открытым ртом и широко выпученными очами; ее лицо сделалось таким простым и даже глуповатым, что Василько поразился.

– Если ты приехала не исцеления ради, а для потехи надо мной, знай, что мне не страшна погибель, глумления ордынцев меня не тронут, а земли и богатства мне не надобны. Я другим живу! – все так же пылко произнес он.

Янка поморщилась – первый приступ острой боли пронзил ее живот.

– Что ты меня все поучаешь? – молвила она жалобно и чуть капризно. – Лучше скажи, как мне от хвори избавиться.

«Вот я какая стала, немощная и старая», – говорил ее болезненный и виноватый взгляд.

Василько властно посмотрел на Янку, будто вознамерившись проникнуть своим взором в ее душу, и, сомкнув брови у переносицы, округлив и расширив очи, молвил размеренно и глухо:

– Смотри на меня! Смотри!.. Тебе не больно, не больно!..

Глава 92

Посол вернулся с охоты в дурном настроении духа. Охота оказалась неудачной. Полдня облава скакала по полям, топча робко пробивающее жнивье, – все понапрасну. Не только неудачная забава расстроила посла. Его слуги потоптали копытами коней случайно оказавшегося на их пути мальчика. Ранее о таком душегубстве посол бы вскоре забыл, но теперь он видел в этом дурное предзнаменование. Верно, потому, что постарел и помудрел и пришел к убеждению, что причиненное зло непременно затем отзовется на том, кто его содеял.

Спешившись, посол направился в избу и, столкнувшись в дверях с сыном, торопливо спросил о матери. Узнав, что после беседы со старцем она уснула, он помолчал некоторое время, затем легонько отстранил сына, приоткрыл дверь и осторожно, ступая на одни носки, прошел к коннику.

Янка лежала калачиком, повернувшись лицом к стене и положив ладонь под щеку. Дыхание ее было размеренным и спокойным. Она спала в привычной для себя позе, которая так нравилась послу, что невольно обостряло в нем чувство умиления к жене. Когда он наклонился над Янкой и внимательно посмотрел ей в лицо, то ему показалось, что ее губы изогнулись в мечтательной полуулыбке.

Посол покинул избу, находясь в странном, раздвоенном состоянии, одновременно испытывая радость и печаль. Ему было по сердцу, что жена успокоилась в то время, когда ее обычно мучила боль в животе и она каталась по ложу с перекошенным лицом и тихо, протяжно стонала. Но ему было горько сознавать, что жена испытала облегчение не от общения с ним, а от беседы со старцем. Понимание того, что он уже не может влиять на жену, чувства которой оказались податливы какому-то чужому и ничтожному человеку, больно язвили самолюбие посла. Он был так огорчен, как будто старец сразил его в потешном ратном поединке.

Посол подозвал сына и, снисходительно положив ему руку на плечо, наказал подробно поведать, как же происходила встреча жены со старцем. Слушая сына, он несколько раз сокрушенно покачивал головой и чмокал губами. Затем спросил, где сейчас находится старец, и, когда сын показал на отдаленную приземистую клеть, крытую не как все срубы пустоши дранкой, а тесом, направился к той клети.

Посол застал старца за молитвой. Вассиан, сидя на коленях, клал поклоны на тускло освещаемые свечой образа, висевшие в противоположном от двери углу. Вся клеть была так мала, что в ней поместились лишь стол и лавки. При каждом движении посол и его сын непременно задевали друг друга.

Старец, обернувшись на шум и увидев вошедших, поспешно поднялся. Он имел вид человека, которого нечаянно застали за сокровенным делом, требующим одиночества и отрешения. Старец суетливо раскланялся и предложил гостям садиться на скамью. Посол медленно и тяжело присел. Он обвел очами клеть и, прищурившись, посмотрел на старца надменно и пронзительно.

Василько вспомнил, как жег его единственным оком старый монгол в грязной избе на московском княжьем дворе.

«Что же это я? – мысленно изумился он, чувствуя, как унижающий страх постепенно овладевает им. – Разве для того я истязал себя больше двадцати лет, чтобы опять татарин покуражился надо мной? А ну, воззри смело в очи татарину! Воззри, убогий смердишко! Подними очи, смрадный кал!» Василько распрямился и с вызовом посмотрел в глаза татарину. Безмолвный поединок взглядов затянулся.

«Ты, ничтожный червь, должен повиноваться мне, грозному владыке сей земли! Я знаю, что ты не тот, за кого себя выдаешь, и ты должен мне в этом признаться, припасть передо мной на колени. Не делай вида, что не страшишься погибели. Смерти все боятся. Покорись мне или распрощайся со своей головой!» – будто такие речи передавали устрашающие глаза посла.

«Не надобны мне твои посулы, и тебя, злой татарин, я не боюсь! Все, о чем ты и твоя жена так печетесь, для меня прах. Ты горд своей силой и славой, но на самом деле ты гораздо беднее меня. Мне тебя жалко, и твою жену жалко. Ты ничтожен передо мною!» – отвечал ему взгляд старца.

Стоявший подле посла сын Янки, сбитый с толку этим молчаливым поединком и потеряв терпение, смущенно кашлянул. Заметив, что отец посмотрел на него, юноша почувствовал удовлетворение. Ему показалось, что он помог отцу.

Посол закрыл глаза и сидел безмолвно, выпятив плотно сжатые губы. Напевал что-то протяжное и грустное. Он внезапно открыл глаза, разжал губы, удивленно посмотрел на старца и стены клети, словно припоминая, как он оказался здесь, и молвил:

– Когда блистательный Бату-хан повернул морды коней на восток, то, покидая выжженную землю, бросил я последний взгляд на нее, и сердце мое радостно забилось. Запел я песню степей и возликовал, оттого что впредь буду господином этой земли и все люди, живущие на ней, будут служить мне и роду моему. Сейчас я опять в этих местах, и все мне честь воздают сполна, волен я казнить и миловать, и мысли русских князей мне ведомы, но лижут сердце многие печали. Что мне моя сила, что мне мое богатство, что мне слава, если ждут мои сарайские недруги своего часа, дабы погубить. Тогда мое богатство, сила, слава прахом пойдут!.. Жена моя любимая сохнет от тяжкого недуга, и потому мне прискорбно. И еще тягостно мне: я, грозный посол, остерегаюсь тебя, худого и сирого. Отчего так? Поведай! – посол говорил вначале нараспев и почти равнодушно, будто пересказывал услышанное еще в детстве предание, затем голос его крепнул и становился страстнее.

– Ты не меня остерегаешься, а земли русской! Чувствуешь ты, что на земле этой нарождается в муках новый народ – не чета нам, суздальцам, – который не только всю землю соберет, но со временем подомнет под себя Орду. Тебя не злые наговоры сарайских недругов пугают, но грезятся великие смуты и многие раздоры. Тебя страшит сотворенное тобой зло, ибо ведаешь ты, что придется твоим потомкам за те грехи принять большую истому. Опомнись, не делай больше зла! – ответил старец так пылко и уверенно, что послу показалось: то не Вассиан его поучает, а божественное создание, снизошедшее с небес; поучает для того, чтобы открыть перед ним истину.

– Он молвит так зависти ради и от гордыни своей! Вели его показнить! – взволнованно рек сын, коснувшись руки отца. – Вели его тотчас разнять по частям!

Посол что-то коротко и раздраженно сказал сыну. Тот вспыхнул, отошел к двери и исподлобья, с ненавистью, посмотрел на Вассиана. Он не понимал, отчего отец не оборвал словесный ядовитый поток старца.

За стеной сруба громко перекликались слуги, послышался чей-то гортанно-протяжный смех.

– Откуда тебе ведомо, что твоя земля соберется силой? – спросил посол.

– Откуда мне ведомо, говорить не буду. Только верь моему слову. Да и зачем мне перед тобой душой кривить? Зачем другой раз тебя кручинить?

– Разве можно твоему народу воспрять? Нечто можно представить, что Орда разодралась? – сын поспешно пересказывал Васильку слова отца.

– Моему народу воспрять не можно: сильные побиты, а слабые думают не о свободе, а о том, как бы выжить. Я ведь не о суздальцах реку, а о другом народе молвлю, который сейчас среди нас в муках зарождается… Еще дивлюсь я, что не можешь ты предвидеть грядущую замятию в Орде. Разве не от резни ты, такой сильный, побежал на Суздальщину?

– Говоришь много, а подле тебя церкви нет! В церковь не ходишь. У вас все чернецы должны в церковь хаживать. За что же тогда твой Бог наделил тебя даром провидения? – посол хитро и недоверчиво посмотрел на старца.

– Бог не столько веру, сколько правду любит! – ответил Василько. Его лицо сделалось гордым и отрешенным.

Послу показалось, что происходящее в клети есть затянувшийся недобрый сон и стоит ему только сделать над собой усилие, как он проснется в просторной пахнущей кожей и войлоком юрте; подле спит Янка; он, приподнявшись, посмотрит на нее участливо и нежно, затем поднимется, накинет на себя пестрый и потертый халат, выйдет из юрты и тут же зажмурится от брызнувших в лицо искрящихся солнечных лучей, поежится под напором тугого и свежего степного ветра. Но сон не проходил, и он вновь восседал в тесной клети, а подле стоял удивлявший и пугавший старец.

Посол был удручен и тем, что услышал, и тем, что теперь обязан старца казнить. Какой бы внутренней силой ни обладал старец, ему более не следовало быть в животе. Не потому, что он, посол, так жесток, а потому, что в Орде непременно дознаются, что он слушал дерзкие глаголы, и строго спросят с него, если Вассиан останется безнаказанным. А о том, что в Орде дознаются об их беседе, посол не сомневался.

– Спроси у своего Бога, старец, сколько лет моей любимой жене быть госпожой в моей юрте? – молвил посол, не столько веря в проницательность старца, сколько желая увести разговор подалее от опасных мыслей и речей. К тому же он остерегался, как бы старец не понял, что отныне обречен, и не поостерегся, не призвал на помощь злых лесных духов.

– Разве не под одним Господом живем? – изумился старец, и на его губах промелькнула ухмылка.

Посол весело рассмеялся. Произошло то, чего он уже другой день безуспешно добивался.

– Передай ему, – наказал он сыну привычным властным тоном, – что у меня с ним не может быть одного Бога. Мой Бог силен и добр: дал мне богатство, власть, пригожую жену, сына. Его же Бог плох и скуп: позволил истребить здешний народ.

Он поднялся и направился к выходу с таким удовлетворенным видом, словно определился в сложном и донельзя мучительном клубке раздумий. «Сила его не от Бога, а от лесных духов. Как старец покинет лес – станет беспомощным и неразумным», – размышлял посол, испытывая легкую досаду. Ведь слишком долго познавал старца.

Уже покидая клеть, посол услышал за спиной поспешную и тревожную речь сына:

– Чернец сказывает, что мать дотоле будет пребывать в животе, пока ей белый свет станет не мил.

Глава 93

Оставшись один, Василько беспокойно зашагал по клети. Он был уверен, что отныне судьба его предрешена и вскоре навсегда сгинет созданный его воображением и тяжкими трудами мир. Он не столько страшился жуткого, не укладывающегося в сознании перехода в небытие, сколько горевал по матушке-земле, ясному солнцу, чистому небу, заманчивому лесу и добрым пригожим людям.

Если бы посол спросил, почему он именно так думает о будущем Янки, Василько прямодушно бы ответил, что его слова не есть отголосок божественного промысла, а есть вывод из длительных наблюдений и раздумий. Но ему было стыдно за то, как растерянно, неосознанно заискивающе он поведал послу о Янке. Посетившая душевная слабость еще раз напомнила, что, несмотря на свое подвижничество, он находится во власти страстей и чувств, таких нелепых и дурных перед бездной вечности.

Еще одна забота тревожила душу. Надобно было передать племяннику и сподвижникам свою последнюю волю. Василько сел на лавку и, облокотившись о стол и подперев голову руками, задумался. Живших с ним трех старцев он, не колеблясь, еще до прихода татар отправил в ближний монастырь, с игуменом которого много спорил, но поддерживал связь. Позавчера его посетил племянник Оницифор, живший с семьей на московском посаде и нередко навещавший. Но и сродственника Василько отослал в Москву вчера поутру.

Василько не хотел, чтобы его предавали земле. Он уже мысленно представлял, как, прослышав об отьезде ордынцев, старцы воротятся в пустошь, увидят его безжизненное тело среди дымящихся остатков строений и с плачем примутся обмывать от крови, копоти и грязи то, чего он более всего ненавидел: свое омерзительное, старческое, полное пороков и мерзких страстей обличье; затем тело обернут в чистый саван, уложат в колоду и с пением, под вопли набежавших из окольных сел женок опустят в землю. Он же задумал отдать на растерзание диким зверям и птицам свою ненавистную плоть.

«Пусть меня отнесут в чащобу да бросят, ничем не покрывая и не забрасывая. Пусть навсегда позабудут того, кто был так горделив, жесток, ленив и малодушен».

Василько вспомнил, когда его посетило такое странное желание. Однажды ему привезли немощную девочку. Чадо билось в горячке, и ее зрачки уже стали закатываться. После многих бессонных ночей удалось излечить ее.

Отдыхая от кропотливых трудов, Василько стал припоминать, сколько добра сотворил людям, и понадеялся, что, верно, там, на небеси, о его подвигах наслышаны и подумывают об искуплении его грехов. Он возрадовался, сотворил самодовольную улыбку и успокоился. Но в первую же ночь ему приснился сон.

Сон был какой-то рваный, тревожный, оставшийся в памяти скомканными, размытыми отрывками. Он лишь помнил дымившиеся развалины, ходивших подле них и что-то делавших людей. Он тоже ходил и кого-то искал, а под ногами хрустели человеческие кости… Проснувшись, Василько задумался, что же мог значить этот сон, и не нашел ответа.

За многими обыденными работами тягостные ощущения от сна притупились, и он почти забыл о нем. Но в следующую ночь ему опять приснилось мрачное. Он будто катил с Пургасом и Федором сани с мертвецом. Сани были тяжелы – они втроем выбились из сил…

Василько встревожился. Решил, что сны – недоброе знамение и нужно крепко сгадать, для чего они ниспосланы. Он думал о том не один день, не одну ночь и додумался отдать свое грешное тело на растерзание зверям, дабы спасти душу.

Васильку сейчас нужно было довести свое желание до людей. Отдавши ордынцам избу, он ничего не взял с собой, кроме Евангелия, – самой дорогой и необходимой вещи. Будь при нем береста и писало, он бы тогда нацарапал писалом на бересте буквицы и положил ее в потаенное место, о котором ведали только его старцы и Оницифор. Но не было ни писала, ни бересты, и он не мог приложить ума, как пройти за ними в избу.

Внезапно настолько простая догадка поразила его, что он даже подивился, как не сгадал о ней ранее. Он попросит бересту и писало у татар, как будто бы для того, чтобы записать, какие травы Янке надобны, как из них отвары готовить и когда те отвары пить надобно.

«Нужно выйти во двор, найти юного ордынца, так похожего на Янку, и у него попросить бересту и писало», – решил он и тут же замер, пораженный мыслью, что юный ордынец – сын Янки. Почувствовал ревность, обиду и печаль. Опять прожитая жизнь показалась беспутной и бесцельной. Захотелось завыть, биться головой об пол, рвать руками ненавистную плоть. Ведь висит на нем еще один великий грех: загубил он в себе дар Божий сначала необузданной гордыней, затем бездельным сидением в селе, страхом.

Вспомнил свое страстное желание стать таким же удалым и сильным богатырем, как Александр Попович. Сколько лет минуло с той поры. Но не о нем сейчас складывают былины, не о нем рассказывают на торгу скоморохи, а о каком-то рязанце Евпатии Коловрате. В то время как он исходил трясцою перед кривым и старым татарином, Евпатий со своей малой дружиной великую язву поганым учинил.

Чернец Федор еще до татарщины утверждал, что Господь дает каждому человеку особый дар, и сколько надо тому человеку приложить усилий и разума, чтобы этот дар расцвел в его душе на благо христианам, для украшения земли Русской. «А может, мой дар в том, чтобы людям добро приносить? Да ведь я тем и занимаюсь не один десяток лет… Может, плохо?.. Кто знает? – размышлял Василько, представив лик чернеца. – Перед татарами, на самое Рождество, я, стоя на хорах своей покосившейся церквушки, задумался об истине человеческого бытия. Что-то ухватил, будто немного приоткрыл плотную завесу, да так и опустил ее. Потом думал о том не раз, да все пустое в голову шло. А может, напрасно я думал о том, о чем мне знать не нужно? Может, надо человеку делать то, что наказал ему Господь: душу от зла беречь, детей растить да наставлять на путь истинный и, найдя в себе божественную искру, не дать ей угаснуть, разжигать ее на пользу христианам и матушке-земле. Как все просто, и как все сложно, трудно. Кто из людей, которых я знал, исполнил этот урок?»

Он попытался припомнить всех людей, с которыми знался за свою жизнь. Безмолвные родные и знакомые лица с трудом возникали в сознании. Василько усилием воли заставлял их на мгновение замирать. В памяти всплывали их деяния – иногда он даже слышал их голоса.

Василько перебрал почти всех, кого хотя бы немного помнил, и выделил из этой длинной череды только мать, да и то с некоторыми сомнениями.

От многих раздумий у Василька разболелась голова, и он решил выйти на двор. Но едва он открыл дверь и переступил порог, как перед ним вырос могучий и высокий татарин с круглым мясистым лицом и редкими обвислыми усами. Татарин что-то прокричал и ткнул наконечником копья в грудь Василька.

При тускнеющем свете угасавшей вечерней зари его узкие и маленькие глаза напомнили Васильку безумный и беспокойный взгляд медведя. Он вернулся в клеть, лег на лавку и уснул.

Глава 94

Иногда Василько задумывался: изменилась ли его душа с тех пор, как он покинул родительский кров? И приходил к убеждению, что будто бы не изменилась, только утратила веру в свое высокое предназначение и правоту заведенного людьми порядка, юношескую мечтательность, накопила усталость и мудрость.

Все, что было заложено в его душе от рождения, хорошее и дурное, осталось с ним. И если плохое под влиянием той жизни, что окружала его во Владимире и которой он жил в собственном селе, ранее часто проявлялось в нем, обжигая и обижая людей, то теперь оно притаилось, заглушенное совестью и желанием устроить душу.

Перемена произошла с ним потому, что он старел и все чаще думал о смерти и уже сторонился полного пагубных страстей мира. Но более всего он ощутил желание перемениться после гибели родного города, Москвы.

Если бы у него не было совести, то он наверняка бы забыл о горестной осаде и своей измене. Но душевные муки оказались такими невыносимыми, что только вера во Христа удерживала его от попытки наложить на себя руки. Он желал для себя лютой погибели и в то же время опасался, что не искупит ею своих тяжких грехов. И Василько решил жить. Покинул московское пепелище, дав себе слово никогда не видеть Боровицкий холм.

Он направился в свое село. Пришел, донельзя обессиленный, стуженный. А там уже привычная картина: следы разорения, запустения и огня. До темноты безуспешно пытался найти съестное. Просидев у костра звездную и холодную ночь, он, как только рассвело и прекратился отдаленный волчий вой, отправился к Савелию. Брел уже из последних сил, гонимый надеждой, что хитроумный крестьянин избежал погибели.

Дворишко Савелия был пожжен, но на пожарище уже высилась невеликая, наспех срубленная клеть. Савелий встретил гостя у порога клети. Ни радости, ни удивления не выказал, вел себя так, словно ожидал Василька и к встрече готовился. В клеть гостя не пригласил. Рассказал, как отсиделся от татар в лесу, поведал, что в бегах бесследно исчезла Улька, а жена померла, молвил, что живут у него вдова поколотого на Рождество Ивашки да дети ее; жаловался на великую нужду, бранил нещадно татар. Затем замялся, несколько раз смущенно хмыкнул, отвел глаза в сторону и со стыдливой улыбкой намекнул Васильку, что ему нужно возвращаться, дабы успеть засветло добраться до села.

Василько был уверен, что не дойдет до села. Шел прямиком, по лесу, его кружило и качало. Снег будто умышленно цеплялся за ноги. Деревья вплотную подступали к дороге, и их полусонная угрюмость угнетала. От холода деревенели и ныли пальцы.

Кроме слабости и нестерпимого голода еще обида лизала его сердце. Ведь собственный крестьянин погнал прочь, даже гнилыми хлебами не угостил. Казалось, что он находится на дне жизненной ямы, из которой уже не выбраться, и что страдания его и есть наказание Господне.

Василько пал на колени и, подняв лицо на затянутое облаками хмурившееся небо, вскинул руки. Каялся в грехах, молил прощения, просил дать ему силу. Внезапно услышал протяжный и высокий, похожий на жалобный стон звук, перешедший затем в нараставшие скрежет и треск. Обернулся. Стоявшая неподалеку, подле дороги, высокая и с виду крепкая ель стала клониться и падать. Ему почудилось, что она придавит его. В сознании промелькнули удивление, потому что ель падала будто бы беспричинно (ведь было безветренно), потом догадка, что вот она, кара Божья… Он повалился, прикрыл голову руками и зажмурился. Ель рухнула вблизи от Василька, обдав его снежной пылью и ударив по ногам колючими и упругими ветвями.

Тут же лучи солнца пробили толстое небесное покрывало, подожгли золотистым светом усеянный иглами снег, седое одеяние берез и похожие на наконечники копий верхушки елей. Все, что окружало Василька: и лес, и снега, и дорога, и небо, и казалось ранее таким неприветливо-грубым, равнодушно-угрожающим к его судьбе, теперь преобразилось. Оно бодрило, навевало надежду, рождало силу, звало отыскать ту заветную сторонушку, о которой он столько слышал еще во младенчестве.

Василько дошел до села. На дворище старосты Дрона нашел немного жита и несколько дней, пока не окреп, питался им.

Он считал, что Господь не то чтобы простил его, но дал ему время для искупления грехов и он должен покинуть село, чтобы зажить по-новому.

Постригся. В захудалом монастыре прожил несколько лет. Постепенно стал замечать, что испытывает нарастающее недовольство и порядками обители, и братией, и игуменом. Потому вновь раздражение, нетерпение и гордыня овладели его душой.

Василько покинул монастырь. Долго блуждал по селам и починкам, пока не нашел неподалеку от Москвы сухую и ровную поляну, срубил клеть и зажил, кормясь лесом и огородничеством, занимаясь целительством и печалуясь о навещавших его сирых людях.

Он жалел немощного, голодного и страждущего не потому, что так было нужно, а оттого, что знал цену страданиям и невольно представлял себя на месте пришедшего к нему за помощью человека. Он даже переборол присущую ему ранее брезгливость; внушал себе, что ожидающий от него хлеба, доброго слова и облегчения уродливый калека и есть сам Спаситель.

Спас же был для него не столько Богом, сколько человеком, ходившим по одной с ним земле, дышавшим одним и тем же воздухом, совсем недавно погубленным злыми людьми, затем воскресшим и ныне пребывающим в миру в разных ликах.

Василько желал с ним повстречаться, тянулся к нему так же, как чадо тянется к матери. Подле Христа он бы жил в ладу с совестью и со всем миром, дышал бы воздухом искренности, нестяжательства и добра. Потому что Спас так и не объявлялся и Василько не мог заставить себя бросить насиженную пустошь и отправиться на его поиски, он испытывал неудовлетворение собой. Тоска все чаще брала его в свой тягостный полон.

Однажды к нему пожаловал Савелий. Крестьянин настолько постарел, настолько оборвался, что Василько не тотчас узнал его. Жаловался Савелий, что изгнан из родного починка собственными детьми; признался, что, видимо, так наказал его Бог за то, что продал он сирот, Ивашкиных детей, в рабство. Василько гостя кормил, поил и спать уложил в теплой избе. Савелий плакал, прощения просил. Но, не проживши и пару дней, крестьянин тайно покинул пустошь. Василько решил, что Савелия погнал стыд.

Он еще крепче утвердился в правоте своей догадки: за всякое совершенное зло непременно наступит расплата. И возгордился, что именно своим умом додумался до того, о чем люди и не помышляли. Ходил некоторое время донельзя довольный собой, но вскоре был одернут. С ним приключилась на первый взгляд ничтожная досадливая нелепица. Но Василько, подумавши, воспринял случившееся как Божье предостережение. И подобное происходило не раз. Дурное, бывшее в нем, настойчиво лезло наружу, вызывая мучительную внутреннюю борьбу, чувство стыда и недовольство собой.

Еще тяготила память, всплески которой не только напоминали о великом предательстве и совершенных в молодости многих душегубствах, но даже о мнившихся ему ранее малозначительных поступках, когда он обижал и унижал, был заносчив и невежлив. Память не давала ему покоя, заставляла думать о прегрешениях и навевала сомнение, что он сможет искупить их. И Васильку казалось, что, несмотря на многие усилия, он не очистился от скверны и многие годы нелегкого подвижничества прожиты почти впустую.

Глава 95

Василько проснулся, потому что кто-то настойчиво тряс его за плечо.

– А-а! – произнес он сонно и растерянно и, открыв очи, тотчас зажмурился.

– Вставай, старец! – донесся сквозь сонную пелену настойчивый голос.

Он в другой раз открыл глаза и, прищурившись, потому что свет от свечи слепил его, едва различил юного ордынца.

– Вставай, старец! Поднимайся! – голос ордынца становился все настойчивей и раздраженнее. – Мать зовет! Матери моей совсем худо! Помирает!

Василько поднялся. Юноша, держа в руке свечу, отошел к двери и все торопил:

– Иди же, не мешкая! Матери совсем худо!

Василько направился к двери, на ходу поправляя задравшийся подол свитки.

На дворе уже стемнело. Сквозь низко стелившиеся по небу облака едва прорывался лунный свет. Посередине двора горел костер, вокруг которого сидели ордынцы. Другие ордынцы стояли у предмостья избы, в их неподвижном молчании чувствовалось напряженное ожидание. На противоположном конце подворья также горел костер, подле которого находились татары и угадывались тени стреноженных коней.

Ордынцы, стоявшие подле предмостья, поспешно и почтительно расступились перед Васильком. Он взошел на предмостье, его сапоги глухо застучали в застывшей и казавшейся прискорбной тишине. Женский плач, доносившийся из-за двери, заставил его торопиться.

Он открыл дверь и подивился спертому духу, стоявшему в избе, а также тому, что от множества свечей, расставленных на столе правильными рядами, в ней было непривычно светло. Прошел в избу. На коннике увидел Янку.

Она, потеряв терпение от боли, двигала руками и ногами, но бывшее на ней тяжелое меховое одеяло гасило эти судорожные движения, принимая меняющийся бугристоподобный вид. Еще он приметил, как слипшиеся и поседевшие волосы Янки взметнулись вверх. Она подняла опухшее от слез лицо, и в ее влажных посеревших очах Василько уловил укор. Мне так больно и тяжело, а тебя нет!

Янка закрыла глаза и уронила голову на подушку. Со скамьи, стоявшей подле конника, в ногах у Янки, поднялся посол. На его застывшем лице угадывались гнев и отчаяние.

– Ты ей зло сотворил! – хрипло сказал посол по-русски, жестом руки указывая на Янку. – Если ей легче не станет, полетит твоя голова в бурьян!

Василько подошел к изголовью конника. Янка опять открыла глаза и с мольбой смотрела на него. По ее лицу текли слезы, в которых отражались свечные огоньки.

– Все вон из избы! – крикнул Василько, оборотившись в сторону посла. Увидев, что посол замер от растерянности, раздраженно махнул на него рукой. Посол покорно удалился из избы.

Янка едва прошептала побледневшими губами:

– Тяжко мне… Ох, как тяжко, Василько! Сделай что-нибудь, приглуши боль.

Василько же дивился, как состарили ее годы и болезнь и уже мало осталось от той красы, что помрачила и его, и Пургаса, и сына Воробья, и еще немало других мужей. Он, внутренне собравшись, пристально воззрел на нее, задумав применить открывшийся в нем после пострижения дар усыплять. Не все люди подчинялись его воле, но тот, кто засыпал по его желанию, чувствовал затем облегчение.

– Пожалей меня, погладь… Помнишь, как тогда в поварне, – робко и виновато попросила Янка.

Он взял ее руку и ощутил, что она холодна, влажна и как кровь учащенно бьется внутри нее.

– Устала я… После твоего ухода я спала, – сказала она, морщась, – а потом разбудил муж, – Янка замялась, глаза ее беспокойно забегали, и Васильку показалось, что она что-то недоговаривает, – и вновь мне стало худо. Да так худо, что сил моих больше нет. Ты бы помог мне, Василько. Ты ведь всегда обо мне печалился. Помоги, муж тебе заплатит. Уж я ему весь медный лоб продолблю, заставлю его не поскупиться…

Она закрыла глаза и опустила подбородок. Василько бережно освободил ее руку и, стараясь не шуметь, отошел к столу.

Янка уснула. Василько затушил все, кроме одной, свечи и вопрошающе посмотрел по сторонам. Вспоминал, где же могли находиться писало и береста. Он ведал, что писало и береста лежали в ларе, который задвинут под конник. Но не хотелось тревожить Янку. У него было другое писало и чистый кусок бересты, которые он впопыхах положил то ли за икону, то ли за печь.

Он осторожно направился к иконе. Его изломанная и вытянутая тень напоминала огромного причудливо-отталкивающего паука. Писало и береста лежали за иконой. Василько взял их, вернулся к столу и присел на самый краешек скамьи. Ему показалось, что он нашумел. Потому он сидел некоторое время, не шевелясь, вслушиваясь в спокойное размеренное дыхание Янки.

Василько припомнил, что вот так же Янка спала в поварне, а он верным псом сидел подле нее. И вновь ощутил те же чувства: умиление, робость, досаду, стыд и волнующую веру в счастливое и свободное будущее. Он мечтательно улыбнулся и с нежностью воззрел на Янку.

Пожалел о том, что был неразумен и неловок. Не надобно было ему отъезжать в Москву, открываться перед сестрой, не каменьями драгоценными пленил бы он сердце Янки, а словом ласковым, вниманием и участием. Не надобно было после возвращения из Москвы делать вид, что он сторонится ее, а нужно было, пересилив гордыню и трепет, терпеливо ублажать женку. Но мысли, что Янка не достойна его томлений, страданий и будоражащих воспоминаний, что если бы он вел себя с ней грубо и нагло, то быстрее узнал ее и более не печалился, вернули его к действительности.

Дверь избы медленно приоткрылась, и в образовавшемся проеме показалась чья-то голова. Василько раздраженно махнул рукой. Дверь поспешно закрылась, и опять в избе установилась глухая тишина.

Он заторопился, упрекнув себе за промедление, пустые и негожие думы. Придвинул к себе свечу, положил перед собой бересту, привычно прищурившись, взялся за писало, призадумался на миг и принялся за письмо.

«Я, грешный и недостойный раб Божий, Вассиан, будучи во здравии и доброй памяти, находясь в конце живота своего, повелеваю племяннику моему Оницифору и своим товарищам, – он перечислил их имена, – не предавать мое тело земле, а в лес отнести и, изодравши на нем порты, бросить в землю, да тотчас уйти, да более туда не хаживать, да добрым людям заказать путь в то место. Ибо недостойно мое многоглумливое, многогрешное и любострастное тело христианского погребения, а достойно его отдать диким зверям на растерзание, – бойко выводил писалом Василько, чувствуя тем более удовлетворения, чем более чернил себя. – А нести меня по тропе, по которой хаживали к роднику, мимо ельника, а как кончится тропа, поворотить к оврагу, где бежит лесной ручей, и, пройдя вдоль оврага триста шагов или поболее, идти к яме, в которой медведь в другую зиму спал, и в ту яму бросить мое нечистое и гадливое тело, да листвой и лапником не забрасывать, а тотчас уйти, не оборачиваясь, со многими поруганиями и хулениями. Обо мне если и вспоминать, то только недобро. А жить вам без меня в дружбе, Бога в сердце держа, да добро сея среди христиан. Коли не любо жить в этом месте – идите розно на все четыре стороны, славя Христа. А Оницифору жену свою любить, детей наставлять на путь истинный и радовать христиан своим рукодельем. А что останется от меня, то поделите меж собой по уговору. Помните: ни один ваш грех Господь не забудет. За свои прегрешения будете перед ним держать строгий ответ».

Глава 96

Четвертый день посол с женой, сыном и слугами пребывали на подворье старца. И доселе глухая, зажатая лесами поляна преобразилась, сделалась людной, шумной, вытоптанной и загаженной. Даже медведь, ранее каждое утро навещавший старца, ныне обходил поляну стороной.

Посол повелел разбить напротив избы шатер, который своими обширными размерами, а также багряным цветом резко выделялся среди деревянных, темно-серых построек пустоши. Казалось, не лес, не небосвод, не солнце вечны и непоколебимы, а этот цветастый шатер, и люди в непривычных одеяниях с незнакомыми, подчас удивлявшими повадками, стали во главе всего, что окружало поляну, а солнце, небо и леса словно сотворены для того, чтобы ублажать этих людей, давать им дань теплом, воздухом и водой.

Понаехавшие в пустошь люди считали пребывание в этом медвежьем углу случайным и обременительным, но, сами того не замечая, все больше обживались и привыкали к этому месту.

Посол считал свое пребывание унизительным для себя и для огромной и пестрой Орды. Он не мог понять, отчего он, такой всесильный, живет против воли в этих глухих лесах вместе со старцем, которого непременно нужно показнить за дерзость и гордыню.

Янке три раза в день подносили горьковатую, цвета дубовой коры жидкость, которую она, сморщившись, пила. Ей стало лучше: приступы резкой, нестерпимой боли прекратились. Правда, донимала слабость. Василька она не видела уже другой день. Янка догадывалась, что муж задумал погубить старца, и мучилась. Она верила мужу, ибо все его деяния непременно ранее приносили пользу и ей, и сыну, но было в его помыслах столько коварства и жестокости.

Сын Янки, а его звали Якубом, в честь убитого послом в ратном поединке мусульманского богатыря, чувствовал себя неприкаянным. Привыкший к вниманию родителей, он теперь ощущал, что они как бы отстранились от него, занялись собой. Это было непривычно, сильно кручинило, особенно от смутной, но настойчивой догадки, что новые отношения не есть что-то временное и непрочное, а есть начало его самостоятельной трудной жизни, в которой у него уже не будет таких печальников.

После того как Василько погнал посла из избы, властный татарин делал вид, что не замечает старца. Василько же примирился с неотвратимостью скорой погибели. Но ему было в тягость ее ожидание, лезли в голову тягучие и скорбные мысли о том, что он еще не содеял на матушке-земле всего, что мог содеять, полностью не искупил своего тяжкого греха.

Однажды он сильно осердился на татар за то, что они сотворили с его тихой и красивой поляной. Определил причину всех невзгод в болезни Янки и уже было принялся мысленно поносить ее. Да призадумался. Смирился. Раскаялся. Посчитал, что происходящее есть промысел Божий.

К Янке его более не звали. Он почти не покидал клети. Проводил время, готовя настои трав либо за Евангелием, молитвой. С ним общался только юный ордынец Якуб.

Оницифор застал Василька за чтением Евангелия. Племянник влетел в клеть, напустив прохладу и сырость и, даже не пожелав здравия, пожаловался на разыгравшееся ненастье. Он выглядел разгоряченным и обиженным.

Василько обрадовался приходу племянника и в то же время забеспокоился. Ведь татары и ему могут причинить зло.

– Едва пропустили, окаянные! – пожаловался Оницифор, скинув с головы и плеч намокшую рогожу. Василько почувствовал влагу на лице.

– Что-то по-своему лопочут, кричат, копьями потрясают и даже бить принялись, – Оницифор протер губы тыльной стороной ладони, потом осмотрел ее. – Хоть не до крови… Уж я им и так и сяк, даже на колени опустился, – быстро и раздраженно пояснил он, садясь на скамью. – Хорошо, что хоть один разумный ордынец отыскался… А люди наместника смотрят издалека и посмеиваются. У-у, псы шелудивые!

– Зачем же ты пожаловал? – Василько едва сдерживал улыбку при виде простодушной горячности племянника. – Я тебе наказывал: пока татары не отъедут, ко мне ни шагу!

– Коли нужда припрет, любую заповедь порушишь! – Оницифор так настойчиво посмотрел на дядю, будто заметил на его лице что-то необычное, потом пожелал здравия и спросил, как он уживается с татарами.

– А что нам делить? Они на дворе сидят, а я здесь… Вот и разошлись.

– Кормят ли?

– Да я их сам накормлю! – пренебрежительно ответил Василько. Ему не терпелось поведать о своем завещании; он едва сдерживался, чтобы не прервать племянника.

Оницифор был немного выше Василька, длинноног, но не так плотен. Несмотря на прожитые годы, он оставался таким же подвижным и хлопотливым, как в юности. В нем как бы сидел мельничный жернов, который все торопил, озадачивал и будоражил. И в то же время Оницифор оставался на удивление участлив. Он спрашивал о здравии не потому, что так было заведено, а потому, что доподлинно хотел о том знать. Василько, поначалу немало дивившийся такому норову племянника, попытал его и понял, что, настрадавшись в татарском полоне и во время скитаний по лесам, Оницифор познал премудрость, которая многим людям приходит только в старости, а иных она и вовсе обходит стороной.

Племяннику открылась истина, что время искрометно и немилосердно. Он решил не тратить свою жизнь на нелепицы, уразумел, как много нужно сделать при жизни, дабы в старости было спокойно на душе, осознал, что один человек, будь он хоть семи пядей во лбу, ничего путного не сотворит, и только вместе с миром можно и насытиться, и от лихих людей уберечься, и своих детей поставить на ноги.

Даже сейчас Оницифору не сиделось на месте. Он то шевелил ногой, то смахивал с лица дождевые капли, то оправлял свитку, то приглаживал широкой и мозолистой ладонью влажные волосы.

– Говорил я тебе: давай клеть повыше и шире срубим, – сказал он, чувствуя себя в тесной клети неловко, и от обиды за то, что его дядя, такой незаурядный, вынужден томиться в тесноте.

Василько улыбнулся, вспомнив былые споры с племянником, и полушутя-полусерьезно махнул на него рукой. Мол, не время сейчас глаголать о пустом.

– И храм Божий давно нужно было поставить. А то срам-то какой! Уже на Москве о том судачат, да с осуждением, – никак не мог угомониться Оницифор.

– Храм – дело пригожее, святое. Но кто ставить его будет? Мне с товарищами такой воз не поднять. И серебро на такое богоугодное дело надобно. А у меня куны не задерживаются.

– Да всем миром поставим!

– Всем миром нужно свою землю беречь да украшать ее! – в запале рек Василько. – Не о том сейчас думать пригоже. Какой здесь храм, когда татарин на дворе?

Оницифор подумал, что своим упреком огорчил дядю, и виновато опустил очи. Он продолжал, как в былые времена, относиться к дяде с юношеской восторженностью и благоговением. Не только потому, что считал себя обязанным почитать его вместо сгинувших в Москве отца и матери, но и потому, что на всю жизнь запомнил то радостное состояние проснувшейся надежды, которое охватило его, когда он услышал зычный глас Василька на забитом татарами московском Подоле.

– На Москве великое неустроение! – торопливо поведал он, желая объяснить, какая причина заставила его пренебречь запретом дяди. – Христиане всполошились. Великие неправды в граде творятся! Татарский посол у тебя сидит, а корм для него и его псов, – он на миг запнулся, так как Василько приложил палец к губам и показал очами на дверь, и продолжил свой рассказ уже не таким запальчивым тоном, – собирают не с именитых людей, а с посадских. Еще велено давать послу дани тяжкие, какие ранее не давали. А именитые, собаки, разбросали те дани не по силе, а поровну. Народишко вот-вот вспыхнет… Вчера пришли ко мне многие люди и давай с порога просить меня: «Сходи-де к старцу Вассиану, пусть он попечалуется о животах наших, попросит у ордынского посла ослабы. А не то придется нам собственными детьми расплачиваться». А иные, – Оницифор подался всем телом в сторону Василька, молвил приглушенно, – которые в Кремнике сидят, на тебя клепают. Это-де из-за старца Вассиана мы нужду терпим, это к нему понаехали татары. Ты бы, дядя, попросил у татар об ослабе. Совсем посадские люди помешались от такой беды.

Оницифор пытливо посмотрел на дядю, затем хлопнул себя по колену и принялся отряхивать испачканные ноговицы, приговаривая:

– Где же это я так угваздался? Ох ты, мать честная!

– Если у тебя только такая просьбишка, – начал Василько, задумчиво поглядывая на противоположную стену клети и поморщившись от того, что звуки, издаваемые Оницифором, мешали ему сосредоточиться, – то я сумею утешить христиан. Хотя, – на его лице отразилось сомнение, – нечто можно татарину верить. Сулил мне посол за исцеление златые горы, а как расплачиваться будет, не знаю. Ты завтра скажи добрым людям, что я их нужду ведаю и у посла ослабы для них просить буду. – Он хитро ухмыльнулся и спросил: – А если дани и корма люди наместника собирают не столько по воле посла, сколько для своих животов, татарином прикрывшись? А?

Оницифор изумленно округлил глаза.

– То-то, – назидательно сказал Василько. – Там, где сильные, все может быть! Их злогорькое времечко ничему не научило. Ну, Бог с ними. Буду я просить ослабу христианам.

Глава 97

Оницифор, донельзя довольный, что исполнил просьбу посадских людей, засобирался в Москву. Но дядя остановил его.

– Куда ты? Все тебе не терпится, все торопишься на свою голову… Ты где находишься? Если себя не жаль, помысли о жене и чадах! – пенял он заматеревшему племяннику.

Василько был удручен не только легкомыслием племянника, но и собой. «Как я мог похвалиться Оницифору, что вхож к татарам? Как разверзлись мои уста, когда я обещал выпросить у татар ослабу для москвичей? Сколько раз учил меня Господь, сколько раз одергивал… Недаром глаголют: горбатого могила исправит!» – он едва слышно выругался, удивив и озадачив племянника.

– Мне завтра непременно нужно быть в Москве, – стал оправдываться Оницифор. Василько подвинулся к краю стола, над которым висела икона, приподнялся и извлек спрятанную за образом бересту.

– Переждешь у меня до вечера, – беспрекословно молвил он глухим и отстраненным голосом, садясь на скамью, – а там видно будет. После ужина сгадаем, как тебе уйти от татар, а пока читай! – наказал Василько, передавая Оницифору бересту.

Оницифор читал бересту вслух, часто запинаясь, комкая и перевирая слова. До него не сразу дошел смысл написанного; он, замолчав, еще некоторое время шевелил губами, тупо уставившись в бересту. «Зачем дядя заставляет меня читать? – недоумевал он, стесняясь прямо спросить. – Страсти-то какие…»

– А где тело-то? – спросил он, стараясь придать лицу глубокомысленное выражение.

– Перед тобой, – тихо произнес Василько.

Оницифор изумленно поводил очами и, не увидя ничего, кроме стены напротив, дощатого стола, на котором лежали береста и книга, вопросительно посмотрел на Василька, как бы спрашивая: «Здесь нет тела… может, оно тебе показалось?»

– Вот оно, перед тобой, – сквозь зубы сказал Василько, затем не выдержал, сорвался, закричал: – Я!.. Я! – и несколько раз ударил себя в грудь.

– Так ты… живой, – едва сумел вымолвить потрясенный Оницифор.

– Сегодня – живой, а завтра в животе не станет, – бесстрастно сказал Василько, глядя отрешенно на середину стола.

Оницифор совсем растерялся. Его крупное овальное лицо приняло такое недоуменное выражение, что Василько улыбнулся.

– Татары завтра живота лишат, – объяснил он так просто, словно говорил не о себе, а каком-то стороннем человеке.

– За что они тебя?

– Им была бы шея, а сабля всегда найдется. Так ты уразумел, как с моим телом поступить? – строго спросил Василько.

– В лес отнести? – переспросил Оницифор. Только теперь до него дошло, что дядя просит отнести в лес именно свое тело и что он уверен в своей скорой погибели. Он бросил на Василька шальной взгляд, руки его суматошно задергались, словно силились поймать незримое насекомое. Он сделал глотательное движение, отчего едва приметный кадык содрогнулся.

Все в нем было так бесхитростно и естественно, что Василько приметил на его лице черты, напомнившие ему мать и сестру, и волна нежности, жалости и печали растрогала его. Он наклонил голову, пряча повлажневшие очи. В клети установилась тишина. Со двора все так же слышался равномерный и нудный шум дождя.

«Что с ним произошло?» – недоумевал Оницифор, глядя, как разбегаются и сжимаются буквы на бересте. Услышанное было так не по сердцу Оницифору, так сильно обнажало глубоко хранимые в душе чувства, что он и не нашелся, что ответить.

– Ты моим старцам передай: наказал-де Вассиан сделать так, как на бересте прописано, и грозился, что если не послушаются, то примут грех велик, – услышал он голос Василька.

– Да как мне на такое решиться! – внезапно взорвался Оницифор. – Отцу, матери, сестре последнюю честь не воздал, даже костей их не нашел! И с тобой такое же…

– На все воля Божья, – примирительно сказал Василько. – Не один ты такой, многие своих сродственников не смогли земле предать. Тебе не о том думать нужно, а как чад вырастить, душу сберечь, землю нашу поднять. Думается мне, что большой срок тебе отпущен на белом свете и тяжек будет твой путь, но не тягостен. Береги душу свою, чтобы под старость… не мучиться бессонными ночами, чад своих воспитывай в строгости, жену люби, но не давай ей власти над собой, татар остерегайся, но знай: придет время, когда наша сила переломит, людей жалей, добрых людей поболее будет, чем злых. А обо мне не печалься, – добавил он устало, – грешен я, грешен! Много по младости и глупости душ погубил, много негожего содеял. Потому и отдаю свое тело на растерзание.

– Так давай убежим, – предложил Оницифор. – Мы и не в таких переделках бывали.

– На все воля Божья, – не тотчас уклончиво рек Василько.

Дядя и племянник еще некоторое время поспорили. В конце концов Оницифор согласился исполнить волю дяди. Он почувствовал себя так, как будто получил благословение от матери и отца.

Василько поднялся, показывая, что собирается покинуть клеть. Оницифор тоже встал и вышел из-за стола. Василько спрятал бересту за пазуху и молвил, что хочет положить ее в потаенное, известное Оницифору и старцам место.

Оницифор вспомнил, как иные московские бояре клепали на дядю. Он-де после взятия Москвы передался татарам и поэтому был пощажен. Оницифор хотел сообщить о лживых наветах Васильку, но в последний миг раздумал.

Глава 98

С утра небо хмурилось. Ветер так усердно гонял стаи плотных серых туч, что они, намаявшись, обессилели, застыли и расплакались. Природа пропиталась влагой. Вода лилась сверху, брызгала из-под ног, ею были насыщены воздух и затаившиеся леса.

К обеду у посла разболелись ноги, и потому он твердо решил покончить с тяготившей его обстановкой. Отъехать завтра со всеми людьми, напоследок разграбив, порушив и запалив давшую им приют пустошь.

Посол вышел из шатра и, переваливаясь, понес свое грузное тело в избу. Оттого, что он пребывал в дурном расположении духа, а также потому, что шел дождь, на дворе почти не было людей. Лишь на предмостье стояли два ордынца, которые при появлении посла поспешно подобрались и, оборотивши в его сторону лица, постарались изобразить на них смирение и готовность немедля выполнить любую волю. Посол прошел мимо ордынцев, смотря себе под ноги. Он задел висевшую на поясе у одного ордынца саблю, отчего послышался шорох и сабля несколько раз покачнулась. Как только посол вошел в избу, ордынец поправил ее, выразительно посмотрел на товарища, который будто выдохнул столп воздуха, и потому тотчас пообмяк, уменьшился в росте.

Войдя в избу, посол почувствовал, что в ней стало прохладнее. Сын, сидевший за столом и смотревший на мать, бросился к отцу, но посол наказал ему покинуть избу. Сын, подождав, когда отец приблизится к матери, вышел во двор. Вслед за ним из избы выбежала рабыня, пряча за поднятой рукой обиженное и напуганное лицо из-за брошенного на нее послом гневного взгляда.

Янка лежала на коннике под двумя пуховыми одеялами и вопросительно смотрела на мужа. Потому что ее лицо не было обезображено болью и казалось спокойным, посол почувствовал себя уверенней. Он спросил Янку о здравии, и она сухо ответила, что ей лучше и если бы не кружилась голова и не было бы слабости в ногах, то она непременно встала бы и прошлась по двору. Посол машинально отметил, что жену старили бледность, переходившая подле глаз в желтые круги, и так ранее красившие ее, а ныне глубоко ввалившиеся ямочки на щеках.

– На дворе дождь, – сказал он и поморщился. Ненастье навевало ему печальные мысли об одиночестве и старости. Он смотрел куда-то поверх головы Янки, беззвучно шевеля губами или причмокивая. Янка, изучившая все его привычки, насторожилась. «Он сейчас скажет то, что будет мне не любо», – подумала она.

Посол заговорил витиевато и так пространно, что Янка стала уставать. Желая, чтобы он понял ее состояние, она несколько раз закрывала глаза. Посол же молвил о том, что их поездка в Москву затянулась, ему давно пора быть во Владимире, такое промедление несказанно обрадует его сарайских недругов и что теперь, когда она чувствует себя лучше, настал час покинуть эту полную злых духов пустошь. Потом он замолчал, вновь посмотрел куда-то поверх головы Янки, учинил губное шевеление и причмокивание, словно ощутил во рту приятный и любимый вкус.

Янка чаятельно смотрела на мужа. Думала о Васильке и о том, что его ожидает. Ей хотелось, чтобы подле был Василько, с ним она чувствовала бы себя спокойней и уверенней. Он напоминал ей нагретую в избе печь. Войдешь в избу, стуженая и напуганная великими холодами и тем, что небо затянуто мглой, а тусклое солнце не греет, только молчаливо жалуется на бессилие (кажется, что от мороза нет спасения), но скинешь овчину, прижмешься к печи, отогреешься, и долго еще не покидает довольное и волнующее ощущение, что ты надежно прикрыт от леденящего непогодья.

Но в то же время его присутствие напоминало Янке о той жизни, которую она хотела временами начисто забыть и которая огорчала смутным признанием, что все, к чему она стремилась и чего достигла, было совсем не то, что ей нужно. Болезнь, недовольство собой, старение, раздражительность, посещавшая ее при виде мужа, а также соприкосновение с чуждыми обычаями есть отголосок неправедного жития. Янке иногда представлялось, что сидевший внутри нее голос, ранее так настойчиво звавший любой ценой вкусить свободную и богатую жизнь, теперь зло посмехается над ней.

– Не по нраву мне этот старец, – продолжил посол. – Злыми чарами да наговорами возжелал обольстить тебя и меня. Теперь ты без него шагу не сделаешь… Еще глаголет предерзкие речи, Орду поносит, плетет невесть что. Верно, он с другими так же откровенничает. – Его лицо приняло нервный, боязливо-обиженный вид, который Янка стала часто замечать после того, как посол возвысился и обогатился. – Как бы в Орде о том не прознали. Тогда полетит моя голова с плеч, – посол произнес последние слова тихонько, вытаращив глаза и проведя ребром ладони по своей дряблой шее.

Янка почувствовала, как по телу тугой волной расползается страх.

– Собака! – с ненавистью сказал муж. – Таких под корень изводить нужно.

Он помолчал некоторое время, видимо, стараясь унять охватившее волнение. «Я силен, почитаем и жил во славе, но ты заболела, и объявился старец, который может порушить все накопленное, выстраданное и заслуженное», – такие мысли отразились на его лице, собранном в обиженную гримасу. Посол едва не признался, что побаивается старца и этих обширных лесов, но спохватился, промолчал, посчитав такое признание недостойным для себя.

– Отъезжать надобно с этих мест, и как можно быстрее, – заговорщицким тоном сообщил он. – Завтра поутру и отъедем… А ты переговори с ним, попытай его крепко, какие травы он для тебя собирает и как из них настои готовит. Как о том узнаешь, так старец нам более не нужен! – посол притужно улыбнулся и уверенно сказал: – Ты сможешь выведать, ты обо всем сможешь выведать.

Покидая избу, посол не мог отрешиться от мысли, что говорил с женой о дурном. Он призадумался и решил, что впрямь те порядки и нравы, установившиеся в Орде, заставляют его двурушничать и жестокосердствовать.

Глава 99

Васильку удалось незаметно спрятать бересту в потаенное место, в полусгнившем пне, в нескольких шагах от клети. Осталось только исполнить просьбу москвичей, но как это сделать, как подступиться к ордынцам, он не ведал. Посол сидел в шатре, из которого носа не казал. У шатра стоял стражник с копьем, такой громадный и такого свирепого вида, что Васильку становилось не по себе от желания подойти к шатру. В избу, к Янке, поганые тоже переняли путь. Оставался сын Янки. Василько сейчас терпеливо поджидал, когда юноша объявится на дворе.

Он стоял под высокой березой. Береза одиноко покачивалась на поляне еще до того, как Василько осел на ней. Сначала – тонкая, хрупкая, чахлая, она своим видом не красила поляну и вызывала у Василька желание срубить этот казавшийся больным и ненужным стволик. Но что-то останавливало его даже тогда, когда он брал топор и с решительным видом направлялся к деревцу. Василько старился и сгибался – береза росла, крепла, крона ее неприметно становилась выше и шире. И вот на тебе, пригодилась, родимая, пригодилась, сиротинушка.

Василько стоял в полный рост, прислонившись к стволу дерева; ее ветви сотворили над ним зеленую сень. С листьев на плечи и клобук Василька только изредка падали дождевые капли. Когда задувал ветерок, листва шевелилась, издавая приглушенный и трепетный шелест, и он ощущал на лице ее влажное, робкое прикосновение. Воздух был пропитан сыростью и мягким, чуть навязчивым запахом влажной зелени.

Береза находилась между шатром и клетью, в которой сейчас томился Оницифор. Стоя под ней, Василько мог видеть и шатер и пространство перед избой. Двор был почти безлюден, но Василько ведал, что, кроме стражников, не одна пара глаз наблюдает за ним. Он удивлялся тому, что сегодня сняли охрану у клети, в которой он жил.

Поджидал Василько, поджидал и любовался березкой. Как кудрява она, какой пригожий дух источает да какой у нее ствол красивый – матово-белый с черными и косыми подпалинами. Будто все просто, но хорошо-то как, как величаво. Радовался Василько, что на жизнь ее в свое время не посягнул. Ведь она и его мир украсила, и взор вдоволь потешила. А погуби он ее – ни очам отдохновения, ни духа пригожего, ни крыши от ненастья, ни томной прохлады в солнцепек. И здесь ему подумалось, что вот зарежут его татары, и никто уже не будет исцелять сирот, платить за них царевы выходы и другие поборы – мир христианский оскудеет.

Ну никак Васильку не хотелось с земными красотами расставаться, не был он готов к этому решительному переходу ни телом, ни душой. Не искупил он еще своей тяжкой вины, не отдал людям все, что мог. И незнаемо все там, за роковой чертой, страшно, уму непостижимо…

«А с чего это я возомнил, что пришел мой черед смертную чашу до дна испить? – недоумевал он. – Нечто во сне мне пригрезилось, либо тоска смертная совсем помрачила, либо нет у меня надежды на спасение? Зачем же тогда другой раз воле татарской покоряюсь? А если покорность моя – такой же грех, как грех человека, наложившего на себя руки? Ведь как самоубийца по дьявольскому наущению лезет в петлю, так и я безропотно поджидаю убийц. Раболепствую так же, как раболепствовал после падения Москвы перед кривым татарином. Да я ведь в уныние впал!»

Василько вконец уверился, что он на пороге нового тяжкого греха, который не менее тяжек, чем давнее предательство. Пораженный этим открытием, он вновь убедился, что не заглушил до конца негожих чувств и помыслов. И озлясь на себя, на посла и всех ордынцев, на Янку, он решительно воспротивился предполагаемой казни. «Нет, так просто ты, Янка, меня не возьмешь. Я и обещанные дары за твое исцеление возьму, и от твоего поганого кривоногого мужа уйду». Обреченность вконец покинула Василька, и он стал мысленно готовиться к испытанию, которое когда-то не преодолел и которое ныне ему необходимо осилить.

Василько незаметно промок: волосы на голове и бороде сделались влажными, сорочка прилипала на плечах к телу. Когда он увидел, как из избы выбежал Якуб и, пригибаясь, широко размахивая руками, побежал в его сторону, – возрадовался. Хотел было позвать ордынца, но, помыслив, что своим зовом может разгневать заносчивого юношу, сам поспешил ему навстречу. От влажной травы намокли и отяжелели подолы свитки и сорочки. «Почему я так поспешаю? Зачем раболепствую?» – изумился он и остановился.

Ордынец едва не сбил Василька с ног. Посмотрел настораживающе настойчиво, будто только что думал о нем, тут же стыдливо отвел очи и отрывисто молвил:

– Иди, мать зовет!

Якуб шел за Васильком, и старец слышал, как хлюпает вода под ногами ордынца. Не оборачиваясь, он спросил юношу о Янке. Якуб ответил, что она лежит. Василько подивился раздраженному тону ордынца и подумал, как было бы отрадно, если бы сейчас за ним следовал родной сын, да вздохнул от сердца.

«А других щадишь, Господи! Ордынский посол, поди, сколько зла сотворил, и верует не знамо в кого, а ты ему славу, власть, богатство, Янку, сына… Зачем так наказуешь меня?» – мысленно возроптал он, да спохватился, посчитал, что опять поддался гордыне.

– Ты прости меня, Господи! Прости великодушно, – едва слышно бормотал Василько, проходя мимо уступивших ему дорогу стражников.

Янка сидела на коннике в летнике, кокошнике и в повое. Сидела прямо и смотрела как-то отрешенно перед собой. На произведенное Васильком дверное поскрипывание даже не шелохнулась. Осунувшееся лицо казалось бесстрастным. Эта каменная холодность делала Янку недоступной.

Из-под ног Янки вспорхнула и метнулась к противоположной стене маленькая рабыня. Василько успел заметить ранее тщательно скрываемое легким и почти прозрачным покрывалом лицо рабы. Рабыня оказалась немолода. Мелкие и частые морщины на лбу, дряблая кожа на хрупкой шее гляделись неестественно при виде ее гибкой и подвижной фигуры.

Василько прошел на середину избы и, опершись на посох, поклонился Янке. Она так же тупо смотрела перед собой в какую-то одной ей ведомую даль. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Василько решил, что она либо обижена на него, либо захотела показать, кто есть она, а кто есть он.

Еще Василько приметил, что сын Янки не последовал за ним в избу. Он обернулся на дверь и, убедившись, что она плотно прикрыта, немного взбодрился.

Он был смущен неприветливостью Янки. Но еще больше его смущала необходимость просить за москвичей, да к тому же у Янки. Он редко когда бил челом, не умел и не любил это делать.

Василько справился о здравии Янки, отметив про себя, что его голос звучит неуверенно, и весь напрягся, дабы заглушить волнение. Янка отвечала коротко, равнодушным голосом.

Занятый думами, Василько плохо слушал ее. Все помышлял, как бы попригоже и половчее ударить челом. Было бы не худо сначала разжалобить Янку, а затем напирать на то, что ей стало лучше и пришло время расплаты.

И здесь Янка с вызовом посмотрела на него. Этот знакомый, не единожды ранее раздражавший, упрямый взгляд смягчил Василька. Он увидел в Янке не жену лютого ордынского посла, а постаревшую, немощную и некогда обожаемую женку.

Она поведала о скором отьезде, и ее лицо внезапно покрылось багровыми пятнами. Янка поспешно принялась объяснять причину отъезда. Еще обмолвилась Янка, как ее муж силен и богат, сколько у него дел, как его боятся и почитают русские князья, – словом, рекла о том, что было не по нраву Васильку, что она знала наизусть и всегда говорила, когда нужно было похвалиться, либо попугать, либо найти оправдание какому-нибудь деянию посла.

Василько на такие ее речи ни удивления, ни понимания, ни досады не выказал – подобную скороговорку он много раз слышал от других женок. Как только Янка замолчала, он сказал с вызовом:

– Я сяду!

Он прошел к столу и, нарочито медленно, опираясь на посох, опустился на скамью, упершись спиной о край стола.

Его самодовольный вид показывал, как ему сейчас удобно и пригоже. Янка не нашлась, что сказать на такую дерзкую выходку. Они молчали некоторое время, посматривая друг на друга. Василько – насмешливо, Янка – изумленно и настороженно.

Она вспомнила наказ мужа и спросила, что же ее ожидает в будущем. Василько ответил, что ее болезнь неизлечима, но она может жить долго, если не будет сильно горевать и если, а на это особенно напирал Василько, жизнь не станет тяготить ее.

Янка задумалась, привычно покусывая нижнюю губу. Резко обозначившаяся угловатость и сухость лица еще больше старили ее. Васильку показалось, что под очами Янки легли темные тени, и он ясно представил, как она будет выглядеть на смертном одре.

Янка смущенно хмыкнула, принялась поглаживать ладонью конник и попросила пояснить, как он понимает состояние человека, которому жить в тягость.

– Это когда никто и ничто не любо и собственное тело раздражает, становится ненавистным, – поспешно и увлеченно пояснил Василько.

Янка спросил о травах, настои которых ей помогли.

– Я о том твоему сыну поведаю, – заверил Василько.

– Скажи, Василько, а как убили Пургаса? – вдруг задумчиво спросила Янка.

– Стрелой ударили, когда заперлись от татар в хоромах Тарокана. Он к окошку подошел, и его стрела поразила.

Василько заметил, что при упоминании о Тарокане тень недовольства пробежала по лицу Янки. Она отняла ладонь от конника и смущенно потупила глаза.

– А Карпа? – спросила Янка, немного помолчав.

– Карп остался в хоромах. Его татары пожгли вместе с крестьянами.

– Татары при мне надругались над Аглаей, а затем вспороли ей живот, – с тихой грустью поведала Янка.

Василько представил костлявую и высокую фигуру Аглаи, ее нелепое лицо с покляпым носом и подивился: никогда он не видел в ней женку и всегда был недоволен ею. В сознании смутно промелькнули лица Аглаи и Павши. Жалость и раскаяние на мгновение так сдавили сердце, будто они были его ближними сродственниками и много добра ему сделали, а он за то добро отплатил забвением.

Василько подумал, что татары, верно, также надругались над Янкой. И только сейчас он признался себе, что искал Янку в последний осадный день не столько ради спасения ее, а потому, что не мог представить милую женку в руках завоевателей. Зло усмехнулся от этого признания – ведь все пережил: собственное падение, исчезновение Янки…

Он настойчиво посмотрел на нее и заметил в поблекших, будто припорошенных пылью темных очах женки просьбу не напоминать ей о страшных днях московской порухи. И она поняла его молчаливый взгляд и не спросила, как ему удалось спастись.

– Скажи, отчего такое разорение сотворили над нами? Неужто мы так сильно согрешили перед Господом? За что же он многих истребил, а немногих покалечил и рассеял? Неужто никто не вспомнит о нас? Неужто забудут, что когда-то цвела земля Суздальская? – Янка удивилась своим словам. Ведь заговорила о том, о чем всегда желала начисто забыть и будто забыла.

– Нечто мне ведомы помыслы Божьи? Но своим худым умишком разумею, что Господь, – Василько на миг поднял очи и перекрестился, – все видит, долго терпит, но страшна его кара!.. Ведь как жили, чем жили? Сатанинским мерзостям преклонялись, а о добре – о нем забыли. Каждый жил только ради своего живота, думая лишь о кунах, селах, прибытке, меньших угнетая, кровь невинных проливая, сея печали жирные. Один возглаголет: «Это мое!», другой: «Нет, это мое!», и пошло, поехало все вкривь и вкось, в жадности, злобе, лютости. На Липице десять тысяч христиан побили из-за чего? Да ради удалой потехи, ради власти призрачной, тленного именьица, славы искрометной… Жили так, словно нужно немедля обрасти именьицем, ибо завтра великий потоп грянет. О родной сторонушке не думали, над мизинными насмехались, глаголили: то смерды, людишки никчемные, дурачины-простофили. Господа не боялись, но сребролюбию кланялись! Стоило же ворогу объявиться, враз помешались и смутились. Оказалось, что одни обороняться не хотят, а другие не могут, и землю отчую некем защищать… Когда татары на мое прясло взобрались, на стене более женок было. А куда мужи подевались? Только ли татары постреляли их, поизранили?.. Считай, меня, грешного, не было на прясле: бегал по подворьям, разыскивая тебя. Пургас по моему наказу тоже тебя искал. Карп сидел в хоромах, побитый людьми Воробья. Павшу и Никитку, парубка с посада, предали смерти те же люди Воробья. Волка, помнишь такого, я в запале на прясле поколол. Ивашку еще в селе на Рождество зарезали… Посчитала. Семь добрых мужей должны быть на прясле, но их не было! А сколько крестьянишек из дальних починков в осаду со мной не село? Твой тесть с сыновьями, Савелий, остальных не упомню. Сколько сильных мужей зова воеводы и князя не послушались да в осаду не сели?.. Вот и вышло, что на пятый день осады Москву некому было оборонять! Да если бы не татары, мы сами бы себя извели. А тут… – Василько резко взмахнул рукой. Он уже открыл рот, дабы продолжить речь, но Янка опередила его:

– Так не всех же татары побили? Остались же христиане?

– Ты спрашиваешь, отчего Господь не предал смерти всех христиан? Да потому что он умен и великодушен. Ты мыслишь, что смерть есть зло? А если не зло, но душе облегчение? Ведь не столько погибели страшится человек, а неизвестности. Да еще ему жаль с земными красотами расставаться, ближних покидать. Ты ведь тоже, верно, печалилась, когда в татарском полоне оказалась, а сейчас ничего, сидишь некручинная: ордынская жизнь тебе по сердцу, – Василько с такой укоризной посмотрел на Янку, что она почувствовала себя виноватой. – Думается мне, что Господь с умыслом иных людей от татар уберег. У одних столько грехов за душой, что на искупление их он положил не один десяток лет, а другим наказал в тяжких трудах новых людей пестовать, вырастить не народ, но народище, который не только поднимет землю, но и всех ворогов под себя подомнет.

– Где же те люди!

– Да здесь, – обвел рукой Василько, – среди нас. Ты их встречала.

– Уж не ты ли? – задорно спросила Янка.

– Да какое там… До сих пор грехи искупаю, – невесело усмехнулся Василько. – И тебя Господь, мыслю я, для того в животе оставил. Только ты согрешила поменее моего, и дал тебе Всевышний сына, а мне…

– Так ли тяжки твои грехи?

– О том Господь ведает, – не прямо ответил Василько.

– Неужто все, что было до татарщины, сгинуло навечно? Неужто конец нашему народцу пришел? – горячо сказала Янка, вспомнив свои впечатления от поездки по окрестностям Москвы. – Ведь все порушилось! На месте твоего села ныне стоят только два худых крестьянских двора, овцы пасутся, да березки растут. Я даже могилу матери не нашла. Ничего не осталось!

– Что же делать, – помрачнел Василько – Сами такую участь себе выбрали… Нет, что-то останется. Будут знать те новые разумные люди, что с ними произойдет, коли только о своем именьице помышлять станут, а не о земле Русской, о душе, о сиротах, о гневе Господнем. Будут они силушку копить, Русь вокруг себя собирать да в бережении жить, ибо много еще христиан из нашего племени, Господом проклятого, по земле ходит. В нас же все зло. Но все едино! – вскричал он. – Новый народ всех переборет!

Только теперь Янка вспомнила, что она – жена ордынского вельможи и то, что она слышит, есть поруха ее мужу, сыну и народу, среди которого она много лет живет во славе. Душа ее пока находилась в прошлом, но холодный расчетливый разум настойчиво убеждал в необходимости подняться выше забот и чаяний местных насельников. Янка досадливо поджала губы.

Василько чувствовал себя опустошенным, будто вместе со словами исторгнул из себя силушку. Он сидел, склонивши голову. Заметил, что с его свитки и сапогов на пол натекла вода, огорчился. Опустошение и докука смешались с неприятным ощущением ненужности и даже вредности беседы с Янкой. И тут он окончательно утвердился, что навсегда потерял рабу не в Москве, а в день ее бегства из села, и ныне перед ним сидит другая Янка, живущая на чужой земле и, верно, думающая чужими словами.

«Чего это меня понесло? На кой ляд Янке мои измышления. Да и не поняла она ничего. Ишь, сидит, глазами хлопает… Ведь знает, что посол задумал меня показнить, а не скажет, даже намека не подаст. Нарядилась. Смотрит-то как, словно в душу влезть хочет…

Ничего они мне не дадут, их посулы ложные. Пообещают, а потом зарежут темной ночью меня и Оницифора. Не буду я ничего просить у Янки».

– Ногами я ослабла. Не подскажешь, как ту слабость ножную превозмочь?

– А ты ходи, каждый день ходи, – буркнул Василько. Ему стало весело и хотелось сотворить такое, о чем Янка и ее муж будут долго вспоминать. – Что сидишь? Али думаешь, что я буду тебя заново обучать ходьбе? – произнес он так уничижающе насмешливо, что она оробела и против воли поднялась на ноги.

– Иди, иди… – озорно поторапливал Василько, наблюдая, как Янка медленно и неровно ступает по полу, выставив вперед руку. – А ты чего сидишь? – накинулся он на притихшую и едва дышавшую рабу. – Помоги госпоже!

– И мне тоже идти надобно, – молвил Василько, вставая. – Вы здесь походите, а мне на двор нужно.

Он нарочито громко зашагал к двери, в дверях обернулся, строго и придирчиво глянул на Янку, напомнив ей прежнего Василька. Будто хотел проверить, как Янка выполняет его наказ и выполняет ли.

Пряча улыбку, оттого что Янка и поддерживающая ее рабыня словно одеревенели и смотрели на него с трепетом и вопрошающе, во все глаза и даже приоткрывши рты, Василько сказал напоследок:

– Ходите, ходите… Как двести раз вокруг стола обойдете, слабость тебя и покинет. А обо мне более не вспоминай! Нам с тобой видеться заповедано.

Василько с решительным видом вышел на предмостье. Столкнувшись с Якубом, он раздраженно попенял юноше:

– Что стоишь, как пень? Иди, помоги матери!

Глава 100

– Все свечу палишь! А ведома ли тебе цена такой свечи? Мне татары свечу дали, а ты палишь!.. Зачем свечу хочешь гасить? Разве я тебе наказывал гасить свечу? Нам еще эта свеча пригодится, – с таким словами вернувшийся в клеть Василько набросился на сидевшего за столом племянника. Василько выглядел задумчивым, подвластным одной, не дававшей покоя заботы.

– Что очами хлопаешь? – пенял он растерявшемуся Оницифору. – Или ордынских поминков ждешь? Не жди от них ни поминков, ни ослабы москвичам, а жди своей погибели! Не о поминках думай, а о том, как бы сыроядцев обмануть. Бежать нам надо, Оницифор! Бежать, чадунюшко!

Оницифор был совсем сбит с толку. Он никак не мог понять, дядя посмехается либо говорит прямо. Его поразила перемена в обличье Василька. Вместо унылого и смиренного старца – беспокойный и оживленный человек, в порывистых движениях которого было что-то от посаженного на цепь медведя, не понимавшего, что оказался в неволе, и в отчаянном исступлении желавшего оборвать сковавшую его цепь. Одно только понял Оницифор: от татар подмоги не будет, и донельзя опечалился. «Уж ты бы, белый свет Оницифор, поведал дяде о наших бедах. Только его злой татарин послушается», – тотчас вспомнились слова старой соседки, провожавшей его до околицы.

– Ты не о том тужишь, – упрекнул Василько, нахмурившись. – Посол завтра съезжает, во Владимир торопится. Более ему корма ненадобны, он теперь владимирцев трясти будет. А то, что дани тяжкие поровну разметали среди больших и меньших, пусть твоих соседей более не кручинит. Я им помогу. Возьми! – Василько показал на Евангелие, лежавшее на столе. – В Москве отнесешь его в Богоявление, что за рвом, да кликнешь чернеца Петра (этот чернец давно у меня Евангелие просил) и скажешь, что велел-де я тебе, Оницифору, ему свое Евангелие отдать и взять у него, Петра, куны по уговору. За те куны пятьдесят коров купить можно. Возьмешь из полученного серебра малую толику себе, а остальное людям отдашь. Вот тебе и ослаба! – Василько озорно подмигнул племяннику. – А сейчас надо о себе помыслить.

– Жалко мне Евангелие, – признался он, расхаживая взад и вперед по клети. – Эта книга для меня как звезда путеводная. Коли я задумаю что, так обязательно в Евангелии справлюсь. Подтверждения ищу: можно ли мне на такое дело решиться? Ну да ладно… Христос ради людей на какие страдания пошел, а мне, грешному, и Евангелием можно не поскупиться.

– А ты некрепок оказался, – тут же упрекнул Василько. – Стоило мне немного попытать тебя, как открылось твое лукавое нутро. Так-то ты почитаешь дядю? Даже его тело земле предать не пожелал, помыслил кинуть в лесу, аки околевшего пса. Где то видано, где то слыхано?.. Что руками замахал, что заверещал? Нет у тебя оправдания! Да будь я на твоем место, то, услышав такое странное желание, на колени бы упал, ноги лобызал, умоляя отложить непотребную прихоть. А ты чуть ли не вскричал от радости: ни тебе колоды готовить не нужно, ни тебе могилки рыть, ни тебе отпевать. Все бы тебе только бражничать!

– Да я… – принялся оправдываться Оницифор.

– Ты не о том мыслишь, – перебил Василько племянника. – Что с тобою приключилось? То свечи жжешь беспричинно, то о каких-то покойниках глаголешь. Ты о себе подумай. Ведь полетит твоя дурная головушка, коли будешь, сидя в клети, пустые словеса источать.

– Да я… я… – совсем замешался Оницифор.

– Что я? – Василько назидательно посмотрел на племянника.

Он присел подле Оницифора, положил доверительно ладонь на его руку, виновато улыбнулся и молвил:

– Не принимай к сердцу мои слова. Посмеху ради я их рек. Давай спасаться. Коли не побежим, не оставят нас татары в животе. И бежать-то надо немедля, а бежать-то нелегко: поганые кругом. Вот что я задумал. Давай сейчас рогожу твою запалим и, когда от дыма не продохнешь, вылетим из клети со многими воплями: «Горим!» Да побежим не к тропе, которую татары стерегут, а к мыльне. От нее до леса поболее будет, чем торной тропой. Но если нас тотчас не поймают, то добежим в целости. За мыльней татары не заметят нас, кустарник скроет. А в лесу мы господа! В лесу не то что ордынский посол, сам медведь нам не страшен. Как в лес войдем, так спустимся в овражек и по нему дойдем до черного озерка, а оттуда бежит к Москве дороженька прямохожая. Так что пали рогожу… Стой! Куда за свечу взялся, сначала Евангелие положи в суму. В бегах за мной держись. Я тебя знаю: такого стрекача дашь, что не токмо мне, но и конному татарину за тобой не угнаться… Подожди!

Василько крадучись подошел к двери, слегка приоткрыл ее и осторожно посмотрел наружу; затем он прикрыл дверь и почти шепотом произнес:

– Ну, с Богом! Пали рогожу.

Глава 101

Ночь. Туман клубился над черным озерком; затем, оседая, стлался по земле, струился по овражку, окутывал густые заросли кустарника и подножия уснувших елей белой пеленой. Небо очистилось от надоевших туч. Земля и воздух так пропитались влагой, что казалось, ее дух не испарится никогда. Вода была везде: стекала с разлапистых еловых ветвей, хлюпала под ногами, даже воздух будто был тяжелее и плотнее.

Подле озерка просматривались трепетные огненные язычки. Дым от них, перемешиваясь с туманом, разносил по округе едкий запах гари. Когда ветерок дул со стороны костра, можно было услышать отрывки беседы.

– Отогреемся, отдохнем маленько и далее побредем, – произнес Василько.

Он сидел на поваленной осине и, ежась от холода, смотрел на огонь. Подле стоял Оницифор и подкидывал в огонь поленья.

– Дрова-то сырые, – щурясь, пожаловался он. – Уже сколько палим, а костер едва разгорелся. А дыму-то, дыму… Может, пойдем далее, а то, не ровен час, татары нагрянут.

– Куда им… – пренебрежительно отозвался Василько. – Они леса боятся. А если сунутся, живыми не выберутся.

– Коли на овраг наткнутся? – не уступал Оницифор.

– Что они возьмут с того оврага? Ты же зрел: он раздваивается. Как пойдут они в другой рукав, упрутся в бурелом. И оврага они не знают, полезут по дну, а там навалено, накидано деревьев.

– Упрямы и дерзки татары, – никак не мог успокоиться Оницифор. Его смущало не столько упрямство татар, сколько насторожила та легкость, с которой они убежали с поляны. Дыму-то наглотался, аж затылок заболел.

– Дымной горечи не претерпев, тепла не видать.

Внезапно в костре что-то громко и резко треснуло, вверх метнулся небольшой столп огня, снопом посыпались искры.

– Ишь, полыхнуло, – сказал Оницифор, отклоняя от костра лицо. – Как меня тот татарин, что из мыльни выскочил, копьем не заколол – ума не приложу.

– Да он тебя и колоть-то не хотел. Татарин выскочил на крик и наставил копье без умысла. Татары, татары… – передразнил Василько племянника. – Они упрямы, а мы еще упрямее. Кого захотели показнить, нечестивцы! Мы от Батыги убереглись, а от плюгавого ордынского посла сам Бог велел! Как мы их: они даже охнуть не успели, а нас уже и след простыл.

– Избу жалко; добрая была изба и клеть… – Оницифор извлек из сумы хлеб и покручинился. – Намок хлебушек, – разломив хлеб пополам, он передал половину дяде, а другую надкусил. – Все же прискорбно, что татары тебя с такой поляны согнали. Уж больно хорошо мне на ней было.

– Ничего, – ответил также жевавший Василько, – я себе еще краше срублю с твоей помощью. А что татары пустошь пожгут, мне наперед было ведомо. На то они и татары, чтобы жечь да палить. Да все едино меня бы свели с обжитого места или люди княжеские, или слуги митрополичьи. Но, сдается мне, не зарастет наша поляна. Будущей весной придет на нее крестьянин и рожью засеет. На пали пригожая рожь уродится.

– Где же ты ныне сядешь? – допытывался Оницифор.

– В своем бывшем селе… Сказывают, что теперь там только овцы пасутся. Мне это не по нраву.

– Вот ты мне все речешь: жалей людей, жалей людей… Только я никак не разумею, как это попригоже содеять. Ведь ты человеку добро делаешь, и он за добро благодарен, но затем тот человече может так избаловаться, что только и будет подношений ждать и осерчает, не дождавшись их либо если они ему малыми покажутся. Разленится тот человече вконец, и вместо добра ты ему только зло причинишь.

– Так все нужно с умом делать. А то заставь дурака Богу молиться, он себе и лоб расшибет. Ты помоги страждущему, но так помоги, чтобы из него трутня не получилось, чтобы не смотрел он тебе в глаза с одним желанием: «Дай!», чтобы не опустился до того, что и корки хлеба поднять не захочет. Ты помогай бескорыстно только немощному, а от здорового да работного требуй подмоги, да не себе в корысть, а людям на потребу. Ты хлебца ему дай и скажи: «Возьми хлеба, добрый человек, угощайся. Если еще пожелаешь, то приходи тогда-то и туда-то. Мы будем всем миром делать то-то и то-то, и в тебе нуждишка будет. А после трудов учиним обед силен». Вот как пригоже делать. Человеку ведь участие надобно, ему только руку протянуть, истинный путь показать.

– Нелегкое это дело.

– Кто же тебе сказал, что это легко. Но на то и живет человек, чтобы добро и зло различать. На то тебе и голова дадена.

– А ты сам-то, – оживился Оницифор, – Евангелие мне отдал без всякой корысти, без ряда.

Василько хитро ухмыльнулся:

– Кто тебе сказал, что без ряда? Вот приду в село, обживусь немного и позову тебя с людьми тын тынить да кельи срубить, часовенку… Но не столько для себя я буду кельи ставить, сколько для братии моей, для старых и немощных христиан, коим под конец живота своего новая обитель очень даже пригодится. Так-то мое добро обернется на пользу людям, да не один раз. За все на этом свете надо платить меру немалую. Даром ведь у нас только вода, да и то ее найти нужно, подойти к ней, наклониться… Остальное же у нас тяжкими трудами добывается. Ты бы подбросил дровишек в костер: закоченел я… Вот так, еще… Задымил, окаянный! Да сел бы, а то стоишь как журавль, даже неловко мне стало!

Оницифор присел подле дяди. Он поморщился и отвернул лицо в сторону от чадившего дыма.

– Посердился на тебя наш приходской священник, – поведал Оницифор. – Лечил ты сыромятника Николу и велел ты Николе не поститься из-за недуга. Никола на исповеди твои слова священнику выложил. Тот на тебя распалился. Дескать, что это старец Вассиан высокоумничает, дескать, зачем он христиан смущает негожими словесами, дескать, пора его осадить.

– То священник ваш глаголет не по уму. Господь-то милостив. Ему не столько ущемление плоти нужно, ему очищение души от скверны любо. Пост, чтение молитв и всякое усердное богослужение не спасает души без борьбы с дурными помыслами, деяниями непотребными. Потому не стоит изнурять себя, особенно хворому, а пригоже вкушать все, но с воздержанием. Я свою правду не навязываю. У каждого христианина собственная дорога к Христу, ибо разнятся меж собой человеки. Кому любо – пусть постится.

– Говорят про тебя на Москве именитые мужи нелестное, – начал издалека Оницифор.

– Что так? – насторожился Василько.

– Будто при взятии Москвы татары тебя пощадили за некую измену.

– Тебе-то что с того? – вспылил Василько и, спохватившись, мрачно произнес: – Мало ли что злые завистники болтают.

Он помолчал, изредка поглядывая на смутившегося Оницифора, затем неохотно, словно пересиливая себя, заговорил, отстраненно глядя поверх костра на мрачные лесные глубины:

– После взятия Москвы я, израненный, оказался в руках переветника Петрилы. Петрилу я еще во Владимире знавал, а перед татарщиной он сам-друг ко мне в село пожаловал, гостевал да все уговаривал татарам передаться. Мне бы Петрилу повязать да в Москву отвезти, а я его отпустил по-доброму. За то наказал меня Господь: уж тот Петрила поиздевался надо мной, покуражился. Но его татары посекли за некую вину. И не стало надо мной повелителя, и побежал я. Вот и весь мой сказ! Не подосадуй, что осерчал. Больно мне вспоминать те дни… Давай подремим немного. Истомился я с этими татарами. И не смотри ты так на меня. Правду я тебе сказал, не всю правду, но все же…

Глава 102

Вспоминая позднее подробности сна, который ему приснился в лесу, Василько не мог отрешиться от мысли, что вовсе не спал – какая-то неведомая сила заставила его душу оставить тело и перенестись.

Василько закрыл глаза и только утвердился в желании немного подремать, как тут же забылся и оказался в каком-то странном мире. Здесь не было солнца. Здесь было так пасмурно, как бывает душным летом, когда небо затянут грозовые тучи и природа затаится в ожидании грома, молний, ливня. И так же, как и перед грозой, обволакивающая тишина.

Василько оказался среди людей. Он не мог потом припомнить их одеяний (может быть, они были или совсем наги, или одеты в длинные сорочки), но он мог с уверенностью сказать, что его совсем это не занимало. Люди безмолвно ходили или стояли. Он не различал их лиц, но будто чувствовал их душевное состояние. Ему показалось, что все они находились в ожидании чего-то важного, способного решить их будущее.

И здесь Василько приметил донельзя знакомое лицо, обладатель которого отличался от остальных тем, что его не томило ожидание.

– Федор! – радостно воскликнул Василько и поспешил к чернецу.

Федор не сдвинулся с места. Он посмотрел на Василька так, как строгая мать смотрит на своего напроказившего и неразумного сына.

– Федор, разве тебя не убили в Москве? – спросил Василько.

– Как видишь, – отрешенно ответил чернец.

– Где же ты ноне пребываешь? Отчего весточки не подашь?

– Оттуда, где я сейчас пребываю, вести не подашь, – немного раздраженно ответил чернец.

– Неужто ты там? – Василько поднял вверх руку. Чернец неохотно кивнул головой.

– Ну как там? – не унимался Василько, волнуясь.

– Да так, – неопределенно ответил Федор, и Василько не разумел, доволен он либо удручен.

– Ты же должен в раю пребывать? – продолжал допытываться он. Федор вместо ответа укоряюще посмотрел на него.

– Или грехи твои велики? – встревожился Василько, переживая не столько за чернеца, сколько за свое будущее.

– Оказался я там, куда всем добрым людям путь не заказан, – пояснил чернец. Васильку показалось, что он уловил в словах Федора скрываемое довольство.

«Значит, и мне в рай путь не заказан», – облегченно подумал он и спросил, что верно ли хорошо в раю.

Чернец недовольно поморщился. Василька не покидала догадка, что Федор тяготится его расспросов, потому что они заставляли его мыслить и говорить о том, о чем ему не хотелось думать и говорить и что он считал совсем нелепым.

– Ты, наверное, без препон в рай попал? – продолжал допытываться Василько, держа на уме, что и ему придется пройти нелегкое испытание.

– Одно тебе молвлю: не чаял я, в животе пребывая, что так тяжко мне будет пройти через это сито.

«А как же мне тогда? У меня грехов поболее будет. А если Федор согрешил более меня?»

– Ты наших-то видел? – торопливо спросил Василько, опасаясь, что этот насупившийся, озабоченный человек может уйти.

Чернец непонимающе воззрел на Василька.

– Ну, Карпа, Павшу, Аглаю… – пробормотал подавленно Василька.

– Видел, не видел… – недовольно буркнул Федор. – Вы думаете, что мы в праздности пребываем? А у нас то же, что и на земле: борьба с дьявольскими кознями, силами зла.

Федору, видимо, стало неловко за свое раздражение – его жесткий взгляд смягчился. И вдохновленный этим Василько отважился заговорить о сокровенном.

– Ты скажи, поведай, друг мой собинный, как мне душу спасти! – горячо молвил он. – Ибо грешен я, так грешен, что уже не чаю быть в царствии небесном. Грех-то тянется за мной со времен пленения Москвы. Татарин злой обольстил меня, угрозами да побоями заставил выдать на поругание и лютую погибель христиан.

Василько уже было хотел перечислить погубленных им людей (московского князя, его княгиню, жену воеводы Филиппа и детушек ее, прочих именитых хороняк), но это признание показалось ему настолько ужасным, что не повернулся язык. Подумалось, что чернец, прознав о жертвах его малодушия, обругает да проклянет его.

– Уже не один десяток лет пытаюсь добром свою тяжкую вину искупить. Да не знаю, достоин ли вообще прощения; может, все едино заведомо указан мне чистый путь к адским вратам. Ты бы мне поведал, Федор, есть ли у меня надежда?

– Господь милостив. Нет такого греха, которого бы он не простил. Разве что хуление духа святого… Только заслужить прощение надобно. Раскаянием, молитвой, милостыней. Потому не отчаивайся и христианам усердствуй. Господь-то о тебе помнить еще не разуверился. Он и немалое время тебе отмерил для искупления тяжкого греха. Век твой еще не окончен. Ведь Господь каждому человеку свой век отпускает для испытания, души строения. О том человек должен помнить; как должен помнить, что не судья он своему веку, не обличитель, не созерцатель и не хвалитель, что веком своим он торит путь детям и внукам…

Внезапно чернец резко оборотился, словно на чей-то зов, затем опять, но уже беспокойно, посмотрел на Василька и впопыхах заговорил:

– Так что, Василько, уповай на Бога, унынию не предавайся, добродетелью искореняй зло на земле, чтобы нам здесь легче было. И грехи свои тяжкие искупай да новых сторонись. Боюсь я за тебя: больно заносчив ты, больно гордыня тебя обуяла. Своей дорогой к Христу идти хочешь, поучения отцов церкви в сердце не держишь, иерархов сторонишься. Вот что худо…

Голос чернеца стал отдаляться, а его облик тускнеть, исчезать. До Василька все настойчивей доносился зов, который вспугнул Федора. Он показался Васильку странным, потому что звали не Федора, а кликали его.

Глава 103

– Дядя, вставай! Проснись же! – Оницифор все сильнее тряс его за рукав. Василько открыл глаза и увидел перед собой темный лес, потухший костер с раскаленными углями.

– Светает уже, – сообщил Оницифор и показал на небо.

– Побредем, – отозвался Василько, тяжело поднимаясь. – Путь не близок.

Оницифор раскинул тлеющие уголья по мокрой траве. Уголья злобно шипели, испуская дым и чад.

Они пошли вдоль озера, давя и пригибая высокую мокрую траву. Василько, знавший дорогу, шел впереди. Его порты быстро намокли, в сапогах хлюпала вода.

– Как придешь в Москву, иди сейчас же домой да схоронись с женой и детьми у Петра в Богоявленье. Не ровен час, как бы на твое подворье незваные гости не пожаловали, – поостерег Василько.

– А ты нечто в Москву не пойдешь? – подивился Оницифор.

– Нет! Я в свое село пойду.

– Замаешься…

– Господь поможет! Ишь, комарье одолело… Вот кто наш самый лютый ворог, а ты речешь: татары… А все же обидел ты меня! Ох, как обидел! Нет чтобы умолять меня отложить непотребную прихоть. Такую ты мне досаду учинил! Все скажу твоей Олене, как ты хаживал к кривой Фекле похоти ради.

– Когда хаживал? К какой Фекле?

– О том весь посад московский ведает. И ко мне, грешному, приходили добрые люди и сказывали: лезет твой Оницифор каждый Божий день в избу к кривой Фекле и блуду с ней предается.

– Не кривая она, и не Фекла! – вскричал Оницифор.

– А-а! Все-таки похаживаешь, старый хрыч, к чужим женкам, – довольно рек Василько – Попался! Ну, тебе за то на небеси сполна воздадут: как сдерут порты, как отхлещут по голой заднице крапивой. Враз ты кривую Феклу проклянешь да свой похабный нрав в придачу!

– Не ведаю я никакой женки! – в голосе Оницифора слышалось отчаяние.

– Обо мне не спрашивай, – внезапно переменил тон Василько. – И не ищи меня. Я тебя сам найду. А посадским так и скажи: спровадил Василько татарского посла восвояси и вам куны на вспоможение дал. Слышишь меня? Что головой киваешь, словно голодная корова?

– Все сделаю по-твоему, – заверил Оницифор и обиженно засопел.

Они вышли на опушку леса, и перед ними открылось зеленое и чистое поле, полого поднимающееся на гребень холма. Поле выглядело настолько ровным и зеленым, что казалось сотканным преискусной мастерицей.

Василько и Оницифор остановились, хотя никто и ничто их не задерживало. Все вокруг: и ветер, и робкое птичье пение, и раздражавший комариный зуд, и другие сторонние звуки – смолкло в ожидании чего-то донельзя величественного и сущего. Это согласное оцепенение природы, а также открывшийся перед ними простор заставили Василька и Оницифора тоже безмолвно ожидать того, что они уже не раз видели, но не так, в другом месте, и в другом состоянии духа.

Из-за гребня холма показался солнечный круг, который на чистом небе казался ярче и больше. Его золотистые лучи легко пронзили чистый и податливый воздух, упали на землю, коснулись деревьев и украсили их. Весело запели птицы, заиграло красками и заманило зелено поле, оживился лес. Тепло постепенно забило утреннюю свежесть. На душе и у Василька, и у Оницифора стало так хорошо и спокойно, что напрочь забылись усталость, татары и вместе с ними все мирское зло. Будущее представлялось им не иначе, как безмятежным, в добрых трудах и согласии с людьми.

– Хороша ты матушка Русская земля! – не столько с восхищением, сколько с умилением произнес Василько. – Смотри и запоминай, Оницифор. Только беречь ее нужно от бедовых и дурных голов, а то все пожгут, все испоганят… Как будто дымом потянуло? – встревожился он, глубоко втягивая в себя воздух и закинув вверх голову.

– Да это твою пустошь татарин запалил, – догадался Оницифор.

– Быстро они… – с сожалением сказал Василько и, печально вздохнув, предложил: – Ну, побредем уж.

Они покинули опушку, пошли полем.

– А птицы-то, птицы-то как распелись, – Оницифор с улыбкой поглядывал по сторонам.

– Если бы не татары – сейчас бы сам запел… Как же это я запамятовал поведать им, какие травы жене посла надобны? А ведь обещал, – сокрушался Василько.

– О чем печалишься: татары нас убить хотели.

– Все одно: раз обещал, исполни! Опять согрешил. Прости, Господи, неразумного и заносчивого раба твоего Вассиана!.. И Янку мне ох как сейчас жалко стало, хоть плачь. Ведь нелегко ей придется, голубушке!

– Кто такая?

– Да так… знавал когда-то, – неохотно рек Василько и тут же быстро поправился: – Еще до гибели Москвы.

Беглецы не заметили, когда стояли на опушке, затаившегося зайца. Зайчишко, серенький подергивающийся комочек, сидел на задних лапах и, высоко подняв длинные и заостренные уши, ловил пугавшие и странные человеческие голоса. Он еще загодя почувствовал людей, насторожился и спрятался под низенькой пушистой елочкой. Ему было жутко и любопытно слушать их. Немного сдерживало его волнение то, что люди беседовали мирно и тихо, без бросающего в дрожь крика, и что они стали удаляться. Вскоре зайчик перестал различать их голоса среди звуков просыпающегося леса. Он скакнул в сторону и забыл об этих непонятных и страшных великанах.

Эпилог

Во Владимире Янка женила сына на дочери знатного и богатого боярина великого князя владимирского. Но к ее удивлению, ни ожидаемого успокоения, ни новых желаний она не почувствовала. Сын же так увлекся молодой женушкой, что все менее и менее оказывал матери должное внимание. Янка почувствовала обиду и, что особенно ее удручало, одиночество. Она часто сравнивала свое состояние с тем душевным состоянием, которое было у нее, когда она оказалась рабой Василька. Но если тогда она была молода, и голос, будто находившийся внутри нее, уговаривал не отчаиваться, указывал на то, что она хороша собой и что все у нее впереди, то теперь молчание внутреннего голоса указывало, что ей не на что более надеяться и ее кончина не за горами. Янка замкнулась в себе – животная боль уступила место душевной. Однажды Янка поняла, что более никто и ничто не удерживает ее на земле. На пути из Владимира в Орду Янка умерла.

Опечаленный потерей жены ордынский посол, вскоре после возвращения в Орду, был оклеветан недругами и попал в немилость к хану. У посла отобрали имение, рухлядь, табуны коней, скот, отогнали слуг, наложили на шею колоду и вскоре удавили.

Сын Янки, Якуб, вместе с молодой женой бежал в Причерноморские степи к Ногаю и служил ему верой и правдой не один десяток лет. На исходе жестокого века он принял вместе с Ногаем смерть от меча удалого и недалекого русского воина, пытавшегося заслужить милость всесильного царя Золотой Орды. Один из сыновей Якуба, внук Янки, пришел на службу в Москву. Его потомки стали боярами московских царей.

Оницифор, как и предсказывал Василько, прожил долгую и трудную жизнь. Если поначалу о нем говорили как о ближайшем родственнике старца Вассиана, то затем стали о нем молвить не иначе, как о добром и работном человеке. Еще сказывали, понизив голос, что он во время Батыева погрома убежал из татарского полона, а затем, много лет спустя, обманул лютого ордынского посла. Умер Оницифор в одночасье, без предсмертного томления. Хоронили его всем посадом, много плакали о нем за доброту его.

Василько же при помощи Оницифора срубил в своем бывшем селишке монастырек. Молва о бескорыстии и целительстве Василька долго разносилась по окольным селам. Но через десять лет он ушел из монастыря и пропал. Никто доподлинно не ведал, отчего старец покинул родной край. Сказывали о нем розно: то ли не ужился с братией старец, то ли разругался он с митрополичьими людьми; иные молвили, что наскучила ему эта земля и пошел он вниз по реке искать ту сказочную, дивно украшенную и свободную сторонушку, о которой слышал еще в детстве от матери. Пытались узнать о судьбе Василька у Оницифора, но тот отмалчивался.

Правда, на Москве однажды о старце вспомнили. Будто уже покойный боярин владимирский Михаил, тот самый, что в свое время наместничал на Москве и однажды возил к старцу Вассиану грозного царева посла, перед смертью своей проговорился. Видел-де он в самом Сарае, на паперти православного храма, одного христианина, кормящегося именем Христовым. Он был так ветх, грязен, уродлив и косноязычен, что на него нельзя было смотреть без мерзостного содрогания; но предсказаний его боялись и христиане, и басурмане, и даже царевы люди, и прочее поганье. Померещилось боярину, что этот опустившийся человек и есть старец Вассиан. Но все добрые мужи ведали, что боярин Михаил был охоч на многие небылицы и негожие словоплетения. Потому на московском торгу почти никто не поверил былым боярским россказням.

Примечания

Глава 1

Великий князь Владимирский Юрий Всеволодович (1188-1238) – на великом княжении в 1212-1216 гг. и в 1218-1238 гг.). В 1221 г. заложил Нижний Новгород. В 1216 г. потерпел поражение на реке Липице. Убит татарами в битве на реке Сити.

Опала – гнев, немилость.

Владимир – столица Владимиро-Суздальского княжества.

Пустошь – незаселенная или малозаселенная местность.

Сени – крытая галерея верхнего этажа.

Терем – верхний этаж княжеского дворца.

Александр Попович – знаменитый богатырь. Служил ростовскому князю Константину Всеволодовичу (1185-1218); прообраз былинного Алеши Поповича. По преданию, погиб в битве с татарами на реке Калке.

Ларь – ящик с навесной крышкой.

Челядь – дворовые люди, слуги.

Окоем – горизонт.

Ополье – равнинная малолесистая местность вблизи г. Юрьева Польского.

Починок – выселок, новоселок.

Глава 3

Рождественская пошлина – налог денежный или натуральный с церковных приходов.

Волхвование – лечение, гадание, колдовство, ворожба.

Капище поганское – божница язычников.

Братчина – складчина, праздник.

Скоморохи – бродячие музыканты и артисты.

Придел – пристройка.

Глава 4

Волоковые окна – узкие окна, закрываемые изнутри задвижкой.

Глава 5

Подручник – подвластный, подчиненный.

Ноговицы – узкие брюки.

Червленый – красный.

Сушило – помещение для сушки сена.

Лютый зверь – волк.

Глава 6

Возок – крытые дорожные сани.

Питухи – пьющие люди.

Предмостье – деревянный помост перед входной дверью избы.

Клобук – головной убор монаха.

Печерный город – одно из укреплений Владимира.

Торг – рынок.

Боголюбово – княжеское село под Владимиром, основанное Андреем Боголюбским.

Живот – жизнь, имение.

Скудельница – могила.

Князь Ростислав – брат Владимира Мономаха, утонул в реке Стугне во время битвы с половцами.

Исполчиться – приготовиться к бою.

Постриг – посвящение в монахи.

Послушник – мирянин, готовящийся стать монахом.

Вклад – денежное или иное приношение в монастырь при пострижении в монахи.

Глава 7

Упряжь – ременный, воровенный и иной прибор для впрягания упряжного коня.

Мыльня – баня.

Пристав – должностное лицо княжеской администрации

Даниил Галицкий (1201-1264) – князь галицкий и волынский. В 1254 г. получил от Римского папы титул короля.

Ярослав Всеволодович (1191-1246) – княжил в Переяславле, Галиче, Рязани, Новгороде, Киеве. С 1238 г. – великий князь Владимирский. Отец Александра Невского.

Михаил Черниговский (1179-1246) – князь черниговский, убит в Орде.

Глава 8

Передний двор – прилегающая к хоромам парадная часть усадьбы.

Задний двор – участок усадьбы, служивший для хозяйственной деятельности, обычно огороженный от переднего двора заметом.

Глава 9

Переходы – узкая связь покоев одного дома, коридор.

Рожаистый – красивый.

Повой – плат.

Летник – женское платье с длинными широкими рукавами.

Брашна – еда, пища, снедь.

Бесермен – бусурманин.

Батог – палка, хворостина.

Поруб – темница, место заключения.

Глава 10

Волосник – род шапочки, надеваемый под повой или платок.

Кокошник – женский головной убор, изготовленный на твердой основе в виде гребня.

Колты – семилопастные серьги.

Глава 12

Лада – возлюбленная.

Глава 13

Ратайный мерин – пахотная лошадь.

Кистень – ручное оружие; ядро, гиря, рогулька на ремне либо на короткой рукояти.

Предградие – часть города, примыкавшая к крепостной стене.

Глава 14

Стрельня – башня, вежа.

Посад – оседлое поселение вне города или вне крепости.

Безнарядье – беспорядок.

Журавль – длинный рычаг для подъема воды из колодца.

Гудок – музыкальный инструмент, род скрипки без выемки с плоским дном и покрышкой.

Скань – ажурные узоры из тонкой золотой, серебряной или медной проволоки.

Зернь – мелкие золотые, серебряные или медные шарики, которые припаивались на ювелирные изделия.

Подол – подгорье, подошва горы или холма, на котором находится крепость.

Котора – брань, ссора.

Глава 15

Поруха – разрушение, уничтожение, помеха, порча, вред.

Глава 16

Усобица – внутренняя война.

Промышлять – воевать.

Глава 17

Черница – монахиня.

Глава 18

Намедни – недавно, незадолго.

Черные люди – люди низшего происхождения.

Поял – взял.

Глава 19

Филиппово заговенье – рождественский пост с 14 ноября по старому стилю.

Кичливый – надменный, высокородный, самоуверенный.

Всеволод Большое Гнездо (1154-1212) – великий князь Владимирский с 1176 года.

Псалтырь – одна из книг Библии, содержит 150 псалмов.

Убрус – головной женский убор, плат.

Глава 20

Орудьице – мелкие делишки.

Златые ворота во Владимире – каменная проездная башня с надвратным храмом Ризположения; построена в 1158-1160 гг.

Вепрь – кабан.

Орать – пахать.

Успенский собор – построен во Владимире в 1158-1160 гг. В 1185-1186 гг. перестроен. Шестистолпный храм с пятью главами.

Засапожник – нож.

Курная изба – изба с печью, топившейся по-черному.

Нерадивый – ленивый, небрежный, вялый, беззаботный.

Тиун – должностное лицо при князе, боярине: управитель, приказчик, судья.

Доводчик – сыщик, следователь.

Норов – нрав, обычай, личное свойство человека.

Глава 21

Вборзе – второпях.

Епитимья – церковное наказание.

Глава 22

Дьячок – служитель церкви.

Рязань – столица Рязанского княжества. В декабре 1237 г. была разрушена татарами.

Опричный стол – отдельный стол.

Шпынь – колкий насмешник, балагур, шут.

Камень – Уральские горы.

Глава 23

Коляды – сочельник рождественский; колядование – обряд хождения по домам в Рождество с поздравлением, песнями для сбора денег и пищи.

Старожильцы – коренные жители, издавна сидящие на земле поселенцы.

Ополчаться – вооружаться, приготовиться к войне.

Сторожа – разведка.

Полтьи – полтуши мяса.

Глава 24

Пожитки – нажитое добро, имущество, вещи.

Великий день – Пасха.

Ожерелье – нарядный ворот.

Рыбий зуб – моржовый клык.

Сафьян – выделанная козловая кожа различной краски.

Попона – покрывало на лошадь.

Глава 25

Поганство – язычество.

Обыденный – однодневный.

По обету – по клятве.

Паперть – крыльцо, площадка перед входом в храм.

Хоры – открытый полуярус галереи в церкви.

Вотола – плащ, накидка.

Посолонь – по солнцу.

Скверна – мерзость, гадость, пакость.

Волостель – властитель над волостью.

Глава 26

Епископ Митрофан – епископ Владимирский. Один из руководителей обороны Владимира от татар. Погиб при взятии татарами города в 1238 году.

Сором – срам.

Глава 27

Панева – юбка.

Кичка – женский убор; шапочка с твердой передней частью в виде рогов или лопатки.

Гридница – просторное помещение в княжеских хоромах.

Глава 29

Крещение – церковный праздник в память крещения Спасителя.

Непраздна – беременная.

Сып – доля.

Ногата – денежная единица.

Глава 30

Скоромное – пища от теплокровных животных.

Пяток – пятница.

Глава 31

Верхница – верхняя одежда.

Поручи, поножи – защитные доспехи.

Глава 32

Замет – забор из горизонтально уложенных бревен или досок.

Сулица – короткое копье.

Верея – столб, на котором навешивалось полотнище ворот.

Глава 33

Наезд – внезапное и стремительное нападение.

Пороки – стенобитное орудие, баран, таран.

Замятия – возмущение, смута.

Княжич Всеволод – сын великого князя Владимирского Юрия; погиб в 1238 г. при взятии татарами Владимира.

Суздальская земля, Залесская земля – междуречье Волги и Оки, великое княжество Владимирское.

Рать – войско, война.

Глава 34

Вече – городской сход, собрание жителей города или части города.

Седмица – неделя.

Глава 35

Новоук – новый, неопытный человек.

Глава 36

Зелье – яд, отрава.

Дреколье – колья для побоища, драки.

Горлица – самый малый вид диких голубей.

Взвар – компот.

Глава 37

Осмомысл – предусмотрительный.

Глава 38

Засека – искусственная преграда из поваленных деревьев.

Черева – брюхо, живот, брюшная полость.

Глава 39

Кудесник – волшебник.

Воротники – стража у ворот.

Князь Владимир Юрьевич – сын великого князя Владимирского Юрия; удельный князь московский; погиб в татарском плену зимой 1238 года.

Пестун – воспитатель.

Глава 40

Истома – усталость.

Стан – воинский лагерь.

Князя коломенского посекли… – коломенский князь Роман Ингваревич был убит татарами в сражении у Коломны.

Сказывают: одного из ханов побили… – в коломенском сражении погиб сын Чингисхана Кулькан.

Агаряне – татары.

Глава 41

Осадный двор – двор, находящийся в крепости и предназначенный для проживания в нем осажденных во время осады.

Заклич – громогласное объявление или заявление на торгу.

Кучка – былинный боярин, первый владелец московской земли; по преданию, был убит Юрием Долгоруким.

Глава 42

Погост – кладбище.

Воздух – тонкая и почти прозрачная легкая ткань.

Корчага – высокий глиняный горшок, похожий на амфору.

Глава 43

Прясло – участок крепостной стены между двумя башнями.

Еловец – стяг на вершине стрельни.

Заборала – дощатые заграждения, устанавливаемые на городской стене.

Бои – бойницы.

Рогатина – ручное оружие, род копья с широким обоюдоострым ножом на древке.

Глава 44

Кащей – раб.

Глава 45

Препоны – препятствия.

Перун – языческое божество грозы; в IX-X вв. – покровитель князя и его дружины, глава языческого пантеона.

Глава 46

Мост – дощатый настил. Мост устраивался по всему периметру городских стен для движения по всей их окружности.

Глава 47

Велес – скотный бог в славяно-русской мифологии, покровитель домашних животных и бог богатства.

Макошь – женское языческое божество, «мать судьбы», «мать урожая».

Глава 49

Панцирь – защитный доспех.

Глава 50

Подошвенный мост стрельни – настил, установленный в нижнем, подошвенном ярусе стрельни.

Перемет, примет – лестница.

Самострел – метательное орудие.

Колчан – кобура, сума для стрел.

Глава 53

Десница – правая рука.

Поминки – подарки, приношения.

Медведяной квас – легкий хмельной напиток, изготовлялся из рассыченного (разведенного на медовом взваре) в воде меда, процеженного, с примесью калача вместо дрожжей.

Глава 74

Как рязанцы Москву пожгли… – в 1177 году рязанский князь Глеб наехал осенью на Москву и сжег ее.

Глава 86

Онон – река в Монголии, правая составляющая Шилки.

Хан Берке (1209-1266) – хан Золотой Орды, младший брат Батыя.

Хвалынское море – Каспийское море.

Тумен – отряд монгольского войска, численностью около десяти тысяч воинов.

Сить – приток Мологи; 4 марта 1238 г. на р. Сити Суздальско-Владимирское ополчение было разбито татарами.

Глава 89

Потрясатель Вселенной – Чингисхан, основатель монгольского государства.

Глава 93

Писало – металлический стержень с заостренным концом.

Береста – березовая кора.

Евпатий Коловрат – легендарный богатырь, рязанский боярин. В 1237-1238 гг. с полком в 1700 человек нанес поражение татарам в Суздальской земле. Убит в бою татарами.

Эпилог

Ногай – убит в 1300 г. Татарский правитель территории от Дона до Дуная. Имел большое влияние в Золотой Орде, выдвигал на ханский престол своих ставленников. В борьбе с ханом Тохтой потерпел поражение.

Примечания

1

Подчеркнуты те, кто были Великими Киевскими князьями.

Content

Наталья Павлищева, Виктор Зименков
Злая Москва. От Юрия Долгорукого до Батыева нашествия

Наталья Павлищева Юрий Долгорукий

Предисловие

Первый опыт

Ростово-Суздальский князь

Самостоятельность

Донской поход Мономаха

Семейные хлопоты

Великий князь Владимир Мономах

Хозяин земли Суздальской

Без Мономаха

Новгородские дела

Кучковна

Киевская замятня

Степан Кучка

И снова Новгород

Один

Междоусобица

Град Москов

Великое противостояние

Великий князь

Приложение

Виктор Зименков Гибель Москвы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Эпилог

Примечания

Примечания