Алан Гордон

Тринадцатая ночь

(Средневековая мистерия — 1)

Глава 1

Мы безумны Христа ради…

Первое послание к Коринфянам, 4, 10.

Мы собрались в трактире отведать свежего пива. Я как раз сделал большой глоток, когда наше внимание привлек вошедший незнакомец. Сказать, что он выглядел как-то по-особенному, нельзя, потому что у него был самый обыденный вид: грязно-серый плащ поверх пропотевших штанов и усталые карие глаза над поникшими каштановыми усами. Но простой обыватель, попавший в компанию шутов, всегда будет выглядеть по-особенному — примерно так же, как серый воробей в окружении павлинов и попугаев. Облачением он походил на купца, а выправкой — на солдата; впрочем, в наши опасные и смутные времена от купца до наемника и обратно всего один шаг. Обмениваясь скандальными и пикантными новостями, старыми и новыми шутками, мы с коллегами оценивающе поглядывали на него, пока он пробирался между столами, прикидывая, кого из нас осчастливить вниманием. Наконец он присел рядом со мной и попросил прощения.

— Вы просите прощения? — удивился я. — Назовите сначала проступок, а уж тогда я решу, простителен ли он.

— Я тут ищу кое-кого, — сказал он на сносном тосканском диалекте, но с явным славянским акцентом. — Одного шута.

— А вы поищите вон там, где хозяин стоит, — посоветовал я.

Он посмотрел в ту сторону и увидел свое отражение в зеркале.

— Вот вы и нашли его.

— Я ищу одного особенного шута, — упрямо гнул он свою линию.

— Тогда вы не найдете никого, — сказал я. — Такого просто не существует. Если уж он стал шутом, то расстался со всеми особенностями. А ежели он особенный, то, значит, не шут.

— Какие-то у вас тупые шутки, — заметил он. — От члена гильдии шутов можно было бы ожидать большего.

— Сейчас я на отдыхе, — признал я. — Но в нужное время достану точильный камень разума и заточу свои остроты до остроты клинка. И все же какого шута вы разыскиваете? Возможно, я знаю его.

— Мне описали его как сумасбродного прохвоста в шутовском костюме и добавили, что его зачахшее остроумие оживляется после выпивки.

Его слова были встречены дружным смехом.

— Оглянитесь вокруг, и вы найдете здесь двадцать таких прохвостов. Да еще с полсотни прозябают в Доме гильдии.

Мои коллеги приветствовали незнакомца поразительным многообразием фырканья, хрюканья и прочих подобных звуков. Как я уже сказал, мы на отдыхе. Хороший материал приберегается для выгодных клиентов. Незнакомец слабо улыбнулся и вновь заговорил:

— Его зовут Фесте.

Сумбурная разноголосица продолжалась как ни в чем не бывало, никто даже глазом не моргнул при этом имени. Вот что значит многие годы учиться скрывать чувства.

— Мне приходилось слышать это имя, — задумчиво произнес я, — однако он давненько не заглядывал сюда. Не знает ли кто-нибудь, где он нынче кормится?

Никто, естественно, не знал. Я повернулся обратно к чужаку.

— Могу лишь сказать вам, что он появляется тут время от времени. И оставленное здесь сообщение непременно достигнет его ушей.

Мужчина внимательно посмотрел на меня.

— Я заехал сюда, желая оказать услугу одной даме. Мне некогда здесь задерживаться, меня ждут дела в Милане. А сообщение от нее короткое.

— Тем легче его запомнить. Выкладывайте.

— Орсино умер.

«Спокойствие, полное спокойствие», — приказал я себе.

— От естественных причин?

— Нет.

— Тогда от чего же?

— Его тело нашли у подножия скал. Многие знали, что он любил бродить по обрывистому скалистому берегу, погрузившись в свои мысли. Полагают, что он оступился на краю и полетел вниз. Несчастный случай.

— А герцогиня?

Он бросил на меня острый взгляд.

— Откуда вы знаете о герцогине?

— Где есть герцог, там обычно бывает и герцогиня. Как поживает эта дама?

— Она в глубоком трауре. Семь дней она не отходила от гроба, поливая цветы своими слезами. Потом удалилась во дворец и с тех пор не покидает его.

— Печальное состояние дел. А в каком состоянии дела государственные?

— Когда я оттуда уезжал, все пребывали в замешательстве. Молодому герцогу всего одиннадцать лет, и регента еще не назначили.

— Давно ли произошла трагедия?

— Недели три назад.

Я с безразличным видом хлебнул пива, делая вид, что запоминаю его послание.

— Что ж, если это все, что вы хотели сказать, то я передам ваше сообщение. Если ваш Фесте заглянет сюда в ближайшем будущем и окажется достаточно трезвым, чтобы услышать его, а я буду достаточно трезв, чтобы вспомнить, то я передам, а он услышит. Только это я и могу вам обещать.

Он оглянулся на трактирщика.

— Можно ли доверять этому человеку?

— О да, я полностью доверяю ему, — ответил трактирщик, — пока он платит вперед.

Я отсалютовал ему кружкой в знак одобрения.

— Эй, постойте-ка, сударь, — окликнул я направившегося к выходу незнакомца и, когда он обернулся ко мне, небрежно перекрестил его: — Прощаю тебя, сын мой. Иди и не греши больше.

Он удалился с недовольным видом. Шумное дружеское подшучивание завсегдатаев трактира проводило его до дверей и продолжалось достаточно долго для того, чтобы дать ему возможность убраться подальше.

— Никколо! — позвал я, и один из молодых шутов подкатился к стойке трактирщика. — Будь любезен, проследи за ним.

Он убежал, а я положил перед трактирщиком серебряную монету.

— Мы в расчете?

— До тех пор, пока ты не вернешься, — сказал хозяин, опустил монету в мою кружку и поставил ее на полку, рядом с кружками других шутов, отправившихся на задания. — Она будет дожидаться тебя.

Коротко попрощавшись со всеми, я поспешил к Дому гильдии. Первый год тринадцатого века ознаменовался на редкость холодным декабрем. Мы завершили двенадцатое столетие, так и не дождавшись конца света, и некоторых это сильно разочаровало. Одна исключительно благочестивая секта считала, что после Рождества Христова мир просуществует двенадцать веков, по числу апостолов. Теперь она уточняла свои вычисления. Согласно последним дошедшим до меня слухам, сектанты решили добавить еще одно столетие для апостола Павла. Мало кто рассчитывал протянуть столь долгий срок, и секта сильно поредела. Поскольку мне, когда настанет мое время, неминуемо придется жариться в аду, любая отсрочка делает меня просто счастливым. Особенно в те дни, когда привозят свежее пиво.

Тем не менее на морозе голова моя быстро прояснилась, и я мысленно вернулся к событиям пятнадцатилетней давности. Этот добрый малый, Орсино, однажды был выставлен дураком. А с нею… Но довольно. Сейчас не до воспоминаний.

Поселение наше находилось не так уж далеко от проторенных дорог. Строго говоря, одна такая дорога шла немного южнее через лес, укрывающий нас от мира. Мы обитали в ущелье в отрогах Доломитовых Альп, и любому страннику пришлось бы сильно отклониться от своего пути, чтобы отыскать нас.

Много веков назад наша гильдия без лишнего шума приобрела эти земли на средства, накопившиеся благодаря нерегулярным вкладам своих же членов и случайным завещаниям некоторых благодарных покровителей. Здесь было вполне достаточно сельскохозяйственных угодий и горных пастбищ, чтобы мы могли поддерживать наше существование, не слишком завися от торговли. В деревне имелся перекресток, вокруг которого сосредоточилось несколько лавок — в них трудились колесный мастер, плотник да аптекарь — и трактир, заведение первостатейной важности. Я направился к северу от него, туда, где находился сам Дом гильдии, большое нескладное строение, примыкающее к западному склону невысокой горы. Воздвигнутое несколько столетий назад, оно успело разок-другой сгореть дотла, несколько раз отстраивалось заново, увеличиваясь в размерах, и в итоге даже наши летописцы не смогли бы сказать, сохранилось ли в нем хоть что-то исконное. В главном зале, возвышавшемся метров на пятнадцать, обычно проводились учебные занятия и представления. За ним располагались спальные помещения, а справа от него — конюшня. Порой после вечернего кутежа кое-кто из нас сбивался с правильного пути и ночевал в стойлах.

Когда я вошел в главный зал, брат Тимоти проводил занятия по жонглированию. Новички с восторгом смотрели, как он подбрасывал в воздух четыре дубинки, постепенно усложняя способ жонглирования. Мне казалось, он не заметил меня, но, когда я проходил шагах в двадцати от него, одна дубинка будто бы случайно полетела мне в голову. Я машинально схватил ее и отправил ему обратно. Но ко мне тут же прилетела вторая, потом третья, и не успел я опомниться, как мы уже работали с ним на пару.

— На двух жонглеров должно приходиться как минимум шесть дубинок, — сказал брат Тимоти и, не прерывая жонглирования, ловко добавил еще две. — Все очень просто: вы делаете бросок не вверх, а вперед и ловите тоже не сверху, а спереди. Нужно одинаково тренировать обе руки…

Бросаемые дубинки перемещались справа налево и наоборот, и я с трудом успевал возвращать их.

— Теперь добавим седьмую…

— Подожди! — завопил я, но его помощник уже подкинул ему очередную дубинку, которая сразу же по идеальной дуге полетела в мою сторону.

— Главное — поймать ритм, — хладнокровно продолжал Тимоти. — Научиться чувствовать все семь дубинок разом, не деля их на пары и тройки. Тогда дело пойдет гладко. Ты не согласен, Теофил?

Недавно выпитое свежее пиво начало увлажнять мой лоб.

— Я привык воспринимать семь как восемь без одной, — пропыхтел я, слегка сбиваясь с ритма.

Тимоти неодобрительно покачал головой.

— Вы заметили его ошибку? Он потерял ритм, и ему приходится частить, чтобы постоянно удерживать дубинки в воздухе. Но раз уж он предпочитает жонглировать восемью…

— Я так не говорил… — начал я, но восьмая дубинка уже летела ко мне.

Я двигался со всей возможной быстротой, однако каждый раз, ловя дубинку, был на волосок от неудачи. Чтобы сбить Тимоти, я делал броски под разными углами, но Тимоти уверенно ловил дубинки и все быстрее швырял мне обратно.

— Теперь вступает девятая, — сказал он, скидывая сандалию и ловко подбрасывая дубинку ногой.

— Я не смогу работать с девятью! — взмолился я, но было уже поздно.

В отчаянии я подбросил две дубинки вверх над собой, одну отправил обратно к Тимоти, одну перебросил из левой руки в правую и поймал одну освободившейся левой рукой. Это означало, что шестая дубинка, брошенная особенно сильно, попала мне прямо в челюсть. Я споткнулся и упал назад, и остальные дубинки, к моему смущению, посыпались на пол.

— Да, ты прав, девять тебе не по зубам, — заметил Тимоти под смех учеников.

С превеликим достоинством я поднялся на ноги, шагнул вперед и тут же вернулся в лежачее положение, словно опять поскользнувшись на дубинке. Когда смех стал еще громче, я использовал инерцию падения и ловко сделал несколько кувырков, завершив их стойкой на руках. Все зааплодировали мне, уразумев, что второе падение было намеренным.

— На будущей неделе Теофил устроит нам блестящую демонстрацию дурацких падений, — объявил Тимоти, когда я встал на ноги. — А если кто-то угостит его выпивкой, то увидит их в любое угодное ему время.

— Сердечно благодарю любезную публику, — напыщенно произнес я и взмахнул шарфом. — А теперь я оставляю вас в умелых и ловких руках брата Тимоти.

Неприметная деревянная дверь привела меня в кладовую. Я зажег свечу и, отодвинув в сторону стенную панель, спустился по лестнице, уходившей в толщу горы, к которой пристроился Дом гильдии. Грубо вырубленный сводчатый туннель протянулся в скальной породе метров на сто пятьдесят, заканчиваясь в монастыре на восточном склоне. Я пошел по нему, время от времени пригибаясь, поскольку его сооружали люди явно ниже меня ростом. В конце туннеля я открыл дверь и, пройдя по коридору, добрался до обители отца Геральда.

— Заходи, — отозвался он на мой тихий стук.

Отец Геральд при свете свечи тщательно изучал ворох пожелтевших документов. Множество других бумаг заполняло полки, протянувшиеся вдоль стен. Все документы были разложены по системе, ведомой лишь одному отцу Геральду. Никто не знал его истинного возраста, хотя все признавали его старшинство. Судя по теперешнему виду, он мог быть современником тех старателей, что вырубили подземный ход, по которому я прошел.

— Теофил, ты-то мне и нужен, — сказал он и махнул узловатой рукой в сторону скамьи. — Спасибо, что избавил меня от необходимости посылать за тобой. Садись, сынок, садись. Ты пришел сообщить мне о смерти герцога Орсино.

— Вы держите в трактире своих шпионов? — спросил я, усаживаясь.

— Да, но они здесь ни при чем. Просто так случилось, что этот посланец сначала забрел с новостями в Дом гильдии. В поисках Фесте. Представляешь себе?

— Представляю.

Отец Геральд пристально взглянул на меня и спросил:

— Ну и каковы твои предположения насчет того, зачем ты мог кому-то понадобиться?

— Затем, что убили герцога Орсино.

— Допустим, хотя посланец этого не говорил. Но допустим. Ты подозреваешь того самого Мальволио?

— Естественно. Кого же еще?

Отец Геральд сверкнул на меня глазами.

— Кого еще? Неужели ты думаешь, что ни у кого больше не было иных причин для убийства Орсино?

Он жестом пригласил меня к столу и вытащил географическую карту. Не жди ничего хорошего, если ирландский священник берется за карту.

— Орсино, Орсино, — пробормотал он.

— Побережье Далмации, южнее Зары, севернее Спалато[1], — услужливо подсказал я.

— Ну конечно, — сказал он, постучав пальцем по карте. — Помнится, меня раздражало, что в донесениях ты называл те края Иллирией. Только ты мог использовать это устаревшее название. Уже сотни лет никто не вспоминает о существовании Иллирии.

— А мне больше нравится это название, — сказал я, пожав плечами.

— Начнем хоть с того, что Орсино подчиняется королю Венгрии. Но Венгрия далеко, а Венеция близко. Раз уж речь идет об Адриатике, то любые интриги с наибольшей вероятностью сплетаются во дворце дожа. Либо же в Пизе или Генуе, если там считают, что Венеция покровительствует Орсино. Но возможно — в Риме или Венгрии, если там полагают, что ему покровительствует Константинополь.

— Их также могут плести сарацины, по всем вышеупомянутым причинам либо просто чтобы затеять смуту. А возможно, католики решили, что он связался с еретической сектой катаров, или же катары решили поквитаться с католиками. Либо гвельфы сочли его гибеллином, либо гибеллины — гвельфом, — продолжал я, не обращая внимания на мрачнеющий взгляд старца. — А может быть, ему решил отомстить чей-то ревнивый муж. Или ревнивая жена, или любовница. Кроме того, у одного из его наследников могла преждевременно появиться жажда власти. Возможно, он умер случайно, из-за несчастного случая. К примеру, разбился по пьянке. А возможно, боги, глянув вниз, сбросили его со скал, чтобы самим поразвлечься да нас помучить. Только ничего этого не было.

— Почему ты так уверен, шут? — резко спросил отец Геральд.

— Потому что за мной послали.

Он задумчиво кивнул.

— Да, с этим не поспоришь. А прежде тебе приходили какие-то сообщения?

— С тех пор, как я ушел оттуда, прошло четырнадцать лет. В Дом гильдии доставили несколько писем, но последние десять лет ничего не было.

Откинувшись назад, отец Геральд взял стопку бумаг.

— Я перечитал твои донесения по этому заданию, но предпочел бы услышать их непосредственно из твоих сладкоречивых уст.

Я помедлил, собираясь с мыслями.

— Этот городок расположен вблизи речного устья. Доходы ему приносят прибывающие с верховьев реки барки да заходящие в порт корабли. Торговлей в основном заправляют два знатных рода, главой одного из них был Орсино, а другого — молодая дама, звавшаяся Оливией. В те времена, когда гильдия послала меня туда, покойный герцог сгорал от любви к этой графине. Но она отвергла его любовь, поскольку оплакивала смерть своего брата. Он так погрузился в мрачную меланхолию, а она — в свое горе, что оба совершенно перестали заботиться о городских делах. Гильдия, обеспокоившись, что этот стратегически выгодный порт станет уязвимым для грабежей сарацин или даже для их вторжения, послала туда меня.

— С целью устройства союза этих двух родов, — вспомнил отец Геральд.

— Да, но графиня отказала герцогу, и это было только к лучшему. Даже при самых благоприятных обстоятельствах они вряд ли смогли бы ужиться друг с другом. Однако такое положение ослабляло их силы. Хозяйством графини заправлял известный вам Мальволио, который, как мне удалось выяснить, имел на нее свои виды. Сначала я подумал, что он жаждет завладеть ее богатством, но, внимательно понаблюдав за ним, начал подозревать, что он чей-то шпион.

— Тебе удалось узнать чей?

— Нет. Он вел себя крайне скрытно. Мне кажется, что он злоупотреблял доверием графини, усугубляя ее отчаяние. Возможно, он даже незаметно подпаивал ее какими-то снадобьями, ослабляющими волю. Я решил, что необходимо встряхнуть город вливанием свежей крови. Мне удалось найти подходящую пару близнецов, молодых брата и сестру из приличного семейства. Гильдия по моей просьбе устроила для них кораблекрушение, и наши помощники направили их к этому городку, надеясь, что прибытие новых действующих лиц встряхнет как герцога, так и графиню.

— Одна из твоих излюбленных безрассудных затей.

— Благодарю, святой отец. Однако произошло кое-что непредвиденное. Сестра, Виола, оказалась необычайно изобретательной. Опасаясь за свою безопасность, она переоделась мужчиной и устроилась к Орсино в услужение. Он отправил ее с поручением к графине, которая влюбилась в нее, вернее, в него с первого взгляда. А Виола соответственно влюбилась в герцога, но не смела открыться ему. Ситуация осложнилась, но, к счастью, на сцене вовремя появился ее братец, Себастьян. Я сумел перехватить его и направил к графине. Приняв Себастьяна за его сестру, она быстренько с ним обвенчалась. Орсино, когда пелена спала с его глаз, воспылал любовью к Виоле. Счастливое завершение к радости всех заинтересованных лиц.

— Кроме… — подсказал отец Геральд.

— Да, кроме Мальволио. Вывести его из игры удалось благодаря шутке, идею которой я подсказал сэру Тоби, родственнику графини. Разнообразными уловками он и прочие домочадцы убедили Мальволио, что графиня любит его и ждет от него придуманных нами дурацких поступков. Он попался на удочку, и вскоре его посадили под замок как сумасшедшего, где он и проторчал до успешного завершения событий.

Я помедлил, припомнив леденящие кровь проклятия вырвавшегося на свободу Мальволио: «Я буду отомщен! Вам всем воздастся!»

— А он догадывался о твоем участии?

— Вряд ли. По его мнению, я занимал слишком скромное положение. Он наверняка заподозрил Виолу. Раскрыв одного из наших людей, капитана того корабля, что привез ее, он упек его в тюрьму под каким-то предлогом. В уме Мальволио не откажешь, но он вел себя настолько самоуверенно, что его было очень легко одурачить.

— Ты расценивал его угрозы как серьезные?

— Несомненно. Мне казалось, что он наломает много дров после нашей хитроумной проделки. Но он просто упаковал свои пожитки и смотался из города куда-то в южные края, насколько я помню. Стоило, конечно, проследить за ним, но свадебные празднества требовали моих выступлений, поэтому я поручил городской страже убедиться в том, что он не затаился где-нибудь поблизости.

— И что же дальше?

— А дальше все как обычно. В то время в наших краях странствовал один трубадур, Пантолино, и мы с ним сочинили стихотворную версию этой истории, где я изрядно приуменьшил мою собственную роль. Он также захватил с собой описание Мальволио, чтобы распространить его среди членов гильдии на тот случай, если им придется с ним столкнуться. Больше я ничего о нем не слышал. Правда, через год я и сам покинул Орсино.

Старый священник вынул листок бумаги и протянул его мне.

— Это пришло через год после того, как я получил твое донесение.

Письмо было написано по-гречески. Бумагу усеивали чернильные брызги, словно писавший очень торопился.

«Дорогой дядюшка!

Заметил я тут одного парня, похожего на того Мальволио, которого ты мне описывал. Продолжаю следить за «Тигрисом», вошедшим в порт три дня назад. Корабль этот генуэзский, но открыто торгует с Айюбидами[2] и, судя по всему, шпионит для Саладина. Мальволио собрался ехать в Бейрут. Наверное, я поступлю так же. Команде полезно слегка повеселиться. По прибытии туда я сразу же свяжусь с нашими людьми. Должен бежать по делам.

Ваш брат во Христе Шейн».

Я взглянул на Геральда.

— Значит, Мальволио работал на Саладина.

— А вот это мы получили из Дамаска четыре месяца спустя, — сказал он, протягивая мне другое донесение.

«Решил написать вам об одной любопытной истории и моем в ней участии. Надеюсь, я поступил правильно. Все произошло так быстро, что только сейчас я начал задумываться о том, насколько странными выглядят эти события.

Вам уже известно о победах Саладина в Хиттинском сражении и в Иерусалиме. Учитывая усталость войск, он решил снять осаду Тира и вернулся в Дамаск, где я был вынужден ждать завершения похода. И вот, дождавшись султана, я вновь начал развлекать его, выясняя по мере возможности планы Саладина. Он выглядит усталым, и по городу ходят слухи, что недолго ему осталось жить в этом мире. К последней кампании его вынудили злодеяния одного крестоносца из Карака, известного как Реджинальд Шатильонский, князь Антиохии, итогом же ее стали огромные потери, понесенные армией султана.

Четырнадцатого марта, если я еще не потерял счет дням за время моего долгого пребывания у мусульман, к Саладину привели закованного в кандалы христианина, моряка, судя по одежде. Чернобородый и смуглолицый, с блуждающим взглядом, он выглядел как безумный. К моему удивлению, Саладин начал ругать его по-арабски, а заключенный бегло отвечал ему на том же языке. Его бранили за провал какой-то миссии — подробности не обсуждались. В общем, арестант просил султана о милости, умоляя дать ему еще один шанс доказать свою преданность. Я был готов счесть его одним из обычных шпионов, когда вдруг заметил среди перстней на его руках кольцо гильдии. Простое железное кольцо с голубым камушком, вставленным в ослиную пасть. Предположив, что этот парень входит в нашу гильдию, я стал искать случая поговорить с ним.

Однако легче сказать, чем сделать. Саладин заключил его в темницу, куда меня обычно не допускали, но я подольстился к стражнику и морочил ему голову до тех пор, пока он не разрешил мне навестить этого парня в камере. Я прошептал пароль: «Stultorum numerus…», но заключенный не ответил. Он подошел к решетке и долго смотрел на меня.

«Ты шут!» — потрясенно сказал он.

«Stultorum numerus…» — вновь прошептал я.

«…infinitus est!»[3] — ответил он и сжал мою руку.

«Я даже и не мечтал, что здесь может оказаться шут, — сказал он. — Хвала Господу нашему Иисусу Христу».

«Хвала, — откликнулся я. — Мало кто в гильдии знает о моем задании. Тебе повезло, что я оказался здесь и заметил у тебя кольцо гильдии».

«Гильдии, да. Конечно. — Он прошелся по камере, ероша пальцами шевелюру. — Прости меня, я сильно расстроен. Я не выдержал испытаний так достойно, как надеялся».

«Бедняга. Могу я чем-то помочь тебе?»

Он вцепился в прутья решетки и прошептал: «Можешь помочь мне выбраться отсюда?»

Я был ошеломлен. Традиции предписывают нам в случае провала мириться с любым концом, уготованным судьбой. Его освобождение могло подвергнуть опасности и меня самого, и мое задание. Я напомнил об этом парню.

«В конце концов, главное — дело гильдии. Извини».

«Но ты не понимаешь! Именно гильдия в опасности».

«Объясни».

Он продолжил хождение по камере.

«Меня схватили из-за предательства мерзавца, который прикинулся одним из нас и втерся ко мне в доверие. Слишком поздно я выяснил, что он сарацинский шпион, стремившийся проникнуть в гильдию и выведать ее секреты».

«Невозможно, — сказал я. — Чтобы стать шутом, требуется многолетнее обучение».

«В том-то и дело, — настаивал заключенный. — Он пел, играл на разных инструментах, сочинял стихи ex tempore[4] на нескольких языках и, кроме того, ловко жонглировал, исполнял всевозможные акробатические трюки, плясал и декламировал. Он полностью завладел моим доверием, а потом, когда меня заковали в кандалы на корабле, что доставил меня сюда, он посещал меня и хвастался своим планом. Говорю тебе, он член тайного мусульманского общества убийц, поэтому теперь вся гильдия в опасности. И только мне известно, как он выглядит».

Излишне говорить, что меня ужаснул его рассказ. Я согласился помочь ему выбраться на свободу. После тщательных наблюдений я выяснил, кто из рабов приносит еду стражникам. Подсыпав сонного зелья в их вечернюю трапезу, я дождался ночи, прокрался к камере и освободил нашего товарища. По одному из водосборных туннелей я вывел его из города, снабдив трехдневным запасом еды. Это было все, что я мог сделать.

Переполох, вызванный его побегом, быстро затих, и, к счастью, меня никто не заподозрил. Однако я много размышлял потом об этом человеке и его истории. Да и сам он, несмотря на кольцо и пароль, чем-то отличался от всех наших собратьев, хотя я прекрасно знаю, какими своеобразными могут быть люди в нашей гильдии. Возможно, суровые тюремные испытания испортили его характер.

Я посылаю вам это предостережение на тот случай, если ему не удастся добраться до Дома гильдии. Святой отец, в нашем обществе появился предатель. Будьте осторожны.

Аль-Мутабби».

Я отдал письмо старому священнику, печально смотревшему в камин.

— О Шейне с тех пор никто ничего не слышал, — тихо сказал он. — А Аль-Мутабби был обвинен в шпионаже по анонимному доносу и обезглавлен. Говорят, он смеялся, когда палач взмахнул топором.

— Шейн был вашим племянником? Я не знал.

— Я сам надел то кольцо на его палец, когда мы приняли его в гильдию. Шумный, заводной парень. Он был очень похож на моего брата в молодости.

Отец Геральд помолчал. Огонь в камине вдруг ярко разгорелся.

— Мы пошлем кого-нибудь в Орсино, — наконец произнес он.

— Мы пошлем меня, — сказал я.

Он отрицательно покачал головой.

— Тебя-то он и будет поджидать. Это слишком опасно.

— Это будет слишком опасно для любого шута, склонного к опрометчивым поступкам. Мне, по крайней мере, известны как место действия, так и действующие лица.

— Были известны, Теофил. С тех пор минуло пятнадцать лет. Время никого не пощадило, включая и тебя.

Мне не понравились его слова.

— Вы не доверяете мне.

Он не взглянул на меня.

— Как ты сказал, у меня есть шпионы в трактире. И, судя по их докладам, ты пристрастился к таким разгульным пирам, которые могли бы подточить силы даже легендарного Геракла.

— Это пока я на отдыхе. У меня творческий простой. Слишком много свободного времени. Почему бы вам все-таки не послать меня?

— Также поговаривают, что если ты не пьянствуешь, то погружаешься в задумчивость, а выход из нее вновь приводит тебя прямиком к выпивке. Из всего этого я делаю вывод, что ты еще не восстановил силы после предыдущего задания.

— Предыдущей неудачи, вы имеете в виду.

Он отрицательно покачал головой.

— Тео, дружок, тебе надо смириться с тем, что наша роль всегда предполагает лишь тонкое влияние. Если мишенью злодея стал старик, имевший несчастье превратиться в слабоумного до того, как лишиться власти, то не твоя вина, что дело закончилось так скверно.

— Мне следовало остаться.

— Это ничего не изменило бы. И пока ты не осознаешь этого и не станешь вновь похожим на самого себя, я намерен держать тебя здесь. Ты по-прежнему один из лучших моих людей, и я не поручу тебе нового задания до тех пор, пока ты не перестанешь грезить о старом. А туда я отправлю другого шута.

Я встал.

— В таком случае, святой отец, я вынужден сказать, что покидаю гильдию.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Я тебе не позволю.

— А это уже не имеет значения. Если вы не пошлете меня в Орсино с поручением от гильдии, я пойду сам по себе. Я беспокоюсь за старых знакомцев, и если к делу причастен Мальволио, то именно на мне лежит ответственность за их судьбу. Я ухожу.

Он снова повернулся к камину и задумался. Я терпеливо ждал его ответа.

— Кто-нибудь из них видел тебя без грима? — внезапно спросил он.

— Нет, святой отец, я был очень аккуратен на этот счет.

— Тогда я предлагаю следующее. Ты отправишься туда, но не в роли Фесте. О шутовском маскараде тебе придется пока забыть.

— Но…

— Не перебивай, дружок. Я думаю о твоей же безопасности. Ты пойдешь, нарядившись купцом. Придумай правдоподобную причину твоего появления в Орсино и запомни ее хорошенько. А через пару дней вслед за тобой я отправлю еще одного шута. Таким образом, мы подключим второго человека к нашему делу, и Мальволио сосредоточит свои усилия на нем.

План был хорош, хотя меня расстроило, что я вынужден буду отказаться от шутовского ремесла и действовать как обычный шпион. Зато мне предстояло проявить мои актерские способности.

— Кого вы пошлете за мной?

— Пока не знаю. Из Толедо должен вернуться один парень, он может подойти для этого задания. Ты его не знаешь. Кем бы он ни был, я дам ему вот такое кольцо. — Он показал мне замысловатое серебряное изделие с отделанной филигранью ослиной головой. — Встретившись с ним, не забудь о пароле.

— Прекрасно. Гм, но если мне предстоит играть роль купца, то понадобятся деньги. Больше, чем обычно.

Отец Геральд наклонился к столу и достал небольшой кошелек.

— Этого тебе хватит, чтобы добраться до Венеции. А там ты получишь деньги по доверительному письму. Брат Тимоти подготовит его.

— Но зачем мне в Венецию? Разумно ли делать подобный крюк?

— Более чем разумно. Даже в такие морозы там можно найти судно, чтобы добраться до места. Водные пути безопаснее, чем сухопутные. До нас дошли сведения, что сербы и хорваты опять начали враждовать друг с другом и пошаливать на дорогах.

— А какова позиция гильдии по отношению к ним?

— Ох, хотелось бы мне, чтобы кто-нибудь из них наконец победил и одной головной болью у нас стало бы меньше, — проворчал он. — Нет-нет, я этого не говорил. Гильдия пока пребывает в сомнениях. Мы пытаемся склонить их к соглашению. Однако дороги там сейчас опасны, поэтому следуй через Венецию. Когда будешь там, повидайся с Домино. У него наверняка есть какие-то сведения насчет истории в Орсино, если там хоть что-то неладно.

— Хорошо, святой отец. — Я направился к двери, но оглянулся, испытывая легкое чувство вины. — Жаль, что я пропущу праздник.

Отец Геральд печально кивнул.

— Я слышал, что ты собирался изображать меня, — сказал он. — Я буду с нетерпением ждать этого. Но возможно, тебе нечего будет пропускать.

Его слова смутили меня, и я спросил:

— Что вы имеете в виду?

Рассеянно потирая лоб, он вновь уставился на огонь.

— Формально Рим думает, что он руководит гильдией, и мы предпочитаем не разубеждать его. Но не только слабоумный парижский епископ всячески стремится очернить наш праздник. Церковь сейчас переживает тяжелые времена, поскольку народ наконец заинтересовался, почему он так беден, а служители Христа так богаты. Его святейшество Папа Иннокентий стал крайне щепетильно относиться к насмешкам. В том числе и к Празднику дураков.

— Что за нелепость? Это же безвредное увеселительное зрелище.

— Ничего подобного, Тео. Далеко не безвредное. Оно подрывает сами основы этого храма, счищая сусальное золото, которым покрыты его купола. Именно поэтому гильдия и придумала Праздник дураков. В Риме ни о чем не догадываются, но известно, что они не одобряют его. Мы используем все возможное влияние, чтобы избежать официального церковного запрета. Пока наш праздник вызывает простое неодобрение, все в порядке, но положение гильдии стало весьма шатким. Еще и поэтому, кстати, мне хотелось бы держать тебя под рукой. Однако я надеюсь, что смогу какое-то время обойтись без тебя. Когда увидишься с Домино, передай ему, чтобы он постарался использовать свое влияние в Венеции нам на пользу.

— Хорошо, святой отец.

Я повернулся к выходу.

— Тео. Есть еще кое-что.

Я вновь оглянулся. Он вышел из-за стола и взял меня за руку.

— Мне хотелось бы, чтобы перед уходом ты получил отпущение грехов, — сказал он.

У меня екнуло сердце.

— Это невозможно, святой отец. Я сам пока не простил себя. Как же я могу прийти к вам за прощением?

— Я беспокоюсь не только за твою жизнь, сын мой. Я беспокоюсь за твою бессмертную душу. И меня очень огорчает происходящее с тобой.

— Пока я не готов, святой отец. Возможно, после возвращения…

Он похлопал меня по руке и отпустил ее.

— Тогда, уж пожалуйста, постарайся вернуться.

— А вы тут постарайтесь мирно дожить до моего возвращения.

Отец Геральд впервые рассмеялся.

— Ладно, ступай, дружок. Договорились.

Я опять повернулся к выходу.

— И еще, Тео… — вновь окликнул он меня, когда я уже был в дверях.

— Да, святой отец? — сказал я, прислонясь к косяку.

— Найди Мальволио. Выясни, что ему известно о гильдии и на кого он работает. А потом устрой ему добрые христианские похороны.

— Хорошо, святой отец.

Я вышел в коридор.

— Тео! — позвал он.

— Да, святой отец?

— Меня мало волнует, будет ли он жив или мертв, когда ты станешь хоронить его.

— Да, святой отец.

Дверь за мной захлопнулась, и я направился к подземному ходу.

Глава 2

Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби.

Евангелие от Матфея, 10, 16.

Когда я вернулся в Дом гильдии, брат Тимоти в одиночестве упражнялся с шестью дубинками, поскольку его ученики удалились на вечернюю трапезу. Он постоянно разнообразил способы жонглирования, его дубинки летали, казалось, хаотично, но хаос этот был математически точен. Заметив мое приближение, он кивнул, три дубинки отделились от его окружения и полетели в мою сторону. На сей раз я приготовился к такой встрече, да и протрезвел уже, поэтому легко поймал их и ловко подбросил вверх.

— Я не буду слишком сильно мучить тебя, — пообещал Тимоти. — Ну-ка, сделай вдох. И…

Каждый из нас работал только правой рукой. Мы прохаживались по кругу, перебрасываясь дубинками через его воображаемый центр.

— Были времена, когда ты мог запросто жонглировать восемью предметами, — заметил Тимоти.

— Были, — согласился я. — И были времена, когда я мог пробежать без передышки большое расстояние. Были времена, когда я мог перепить любого, все пьяницы первыми падали под стол. Были, да прошли.

— Тогда тебе лучше не покидать нас, — напрямик сказал он.

Я не стал спрашивать, как он узнал. Тимоти обладал способностью предугадывать события.

— Насколько серьезно его состояние? — спросил я, кивнув в направлении прохода к келье отца Геральда.

— Не понимаю, о чем ты толкуешь, — проворчал Тимоти и, чтобы отвлечь меня, изменил траекторию полета дубинок.

— Его глаза, — сказал я. — Когда он начал терять зрение?

— С чего ты это взял?

— Он не смог найти Орсино на карте. Попросил меня пересказать ему мое донесение, хотя оно лежало на столе прямо перед ним. Поручил тебе составить для меня письмо для получения денег. Прежде я не замечал за ним такого. Он ведь слепнет, не так ли?

— Слепнет или нет, его проницательность и ум остаются по-прежнему острыми. Если ты так переживаешь, то оставайся и помоги мне присматривать за ним.

— Не могу. Мне надо ехать в Орсино.

— Бросаешь гильдию в тяжелые времена из-за личных дел. Ты ведешь себя как мальчишка, Тео, хотя тут очень может понадобиться твоя помощь. Возможно, нам придется срочно перебираться в другое место.

— Неужели дела обстоят так скверно?

— Рим остается Римом. С ним шутки плохи.

Я поразился. Мне и в голову не приходило, что все зашло так далеко.

— Ты считаешь, что они разжились новыми сведениями? Что нам пора порвать с католичеством и присоединиться к нищенствующей братии вальденсов?

— Ох уж эти вальденсы, — нежно проговорил Тимоти. — Славная маленькая секта. Рим мог бы многому научиться у них, если бы пожелал. Я с гордостью вспоминаю, как мы это провернули.

— Мы провернули? Я и не знал.

— Это забавная история. Однажды в Лионе купец Петер Вальдес услышал трубадура, исполняющего «Балладу о святом Алексии», и нежданно-негаданно продал вдруг все свое имущество и начал проповедовать бедность. Трубадуром, конечно же, был один из наших.

Я рассмеялся.

— Ты хочешь сказать, что наша заслуга случайна?

— Нынче трудно отличить бесплодную землю от благодатной почвы, — важно ответил он. — Поэтому, уповая на лучшее, мы повсюду сеем наши семена. Уверяю тебя, если ты сбежишь к вальденсам, то я готов пойти с тобой. Однако если даже наши скромные деяния вызывают недовольство Рима, то Бог знает, что он сделает с конкурирующей сектой, особенно учитывая, что она проповедует церковную бедность. Кстати говоря, я полагаю, что тебе понадобятся деньжата для твоего нового приключения.

— Да. И лошадь.

— Не жадничай, шут, для твоих дурачеств вполне хватит и осла.

— Но мне придется играть роль купца. А тут не обойтись без лошади, приличной одежды и увесистого кошелька для достойного путешествия. Таковы предписания нашего доброго святого отца.

Тимоти нахмурился. Он крепкой хваткой держал в руках казну гильдии, и подобные траты явно представлялись ему чрезмерными. Но мне было досадно, что ради этого путешествия придется расстаться с шутовским обличьем, поэтому будь я проклят, если не заставлю заплатить за это.

— Ладно, Тео, — уступил он. — Ты поедешь через Венецию?

Я кивнул.

— Пойдем ко мне, и я выдам тебе доверительное письмо. Ты уверен, что справишься с таким заданием?

Он удивленно вытаращил глаза, когда мой кинжал внезапно пролетел в паре дюймов от его уха и вонзился в стоящий за ним столб. Дубинки продолжали спокойно летать между нами.

— Я далеко не полностью пропил свое мастерство, — произнес я с подчеркнутой медлительностью, потом опустил руки и, отступив назад, позволил дубинкам приземлиться на пол у моих ног.

Тимоти бросил последнюю дубинку, вытащил из столба кинжал и метнул его в мою сторону. Тот просвистел в дюйме от моего уха. Я отвесил поклон, признавая его мастерство, и извлек кинжал из стены.

Никколо перехватил меня на пути к конюшне, куда я направлялся с изрядно потяжелевшим кошельком, весело позвякивавшим на поясе.

— У вашего таинственного посланца отличная лошадь, — доложил он. — Гораздо лучше любой из наших. Он помчался по упомянутым им делам на просто-таки бешеной скорости. Я мог бы проследить за ним, если хотите, но сомневаюсь, что смогу догнать его на одной из тех горбатых кляч, что имеются в нашем распоряжении.

— Спасибо, но не стоит. Он не такая уж важная птица. Нужный мне человек будет ждать меня в конце путешествия.

Никколо протянул мне руку, и я пожал ее.

— Тебе придется сыграть роль отца Геральда на нашем празднике.

— Я не сумею изобразить его так здорово, как вы.

— У тебя все отлично получится. Почаще спотыкайся да наталкивайся на что-нибудь. Если он спросит почему, то скажи, что это я предложил. Он поймет.

Я зашел в конюшню, где брат Деннис, надев кожаный передник поверх длинного балахона и зажав гвозди в зубах, подковывал гнедую кобылу.

— Сейчас освобожусь, — прошепелявил он.

Кобыла нервно подергивалась, но он мощной хваткой держал ее ногу. С одного удара он ловко вгонял каждый гвоздь, а закончив, отпустил лошадь, легонько шлепнув ее по крупу. Она фыркнула и умчалась прочь.

— Чем я могу помочь тебе, Тео? У меня есть один осел, выдрессированный к празднику.

— Спасибо, но к сожалению, я не смогу участвовать в празднике. Завтра я уезжаю, и мне понадобится одна из твоих прекрасных арабских лошадок.

Он фыркнул почти так же, как подкованная им гнедая.

— Что за причуды? Неужели ты стал слишком грузен для осла?

— Я отправлюсь под видом купца. И мне, возможно, понадобится приличная скорость.

Деннис жестом поманил меня в глубину конюшни.

— Сейчас у меня тут в основном вьючные кобылы и тяжеловозы, но один коняга как раз подойдет тебе. Правда, шельмец упрям. Я с радостью избавлюсь от него на время.

Его слова не слишком порадовали меня. Шельмец оказался крупным косматым жеребцом серой масти, злобно косившимся в мою сторону.

— Ну, как он тебе нравится? — поинтересовался Деннис.

Я хотел погладить его, но едва успел отдернуть руку назад, сохранив в целости пальцы.

— И мне придется ездить на этом строптивце?

— О, не переживай. Ты же сказал, что тебе нужен скакун резвый и крепкий. Старина Зевс не подведет, как только ты найдешь с ним общий язык.

— А если не найду?

— Бегать он все одно будет резво. Правда, неизвестно, в каком направлении. К завтрашнему дню я подготовлю его в дорогу.

Поблагодарив Денниса, я осторожно вышел из стойла Зевса. По ближайшей лестнице я поднялся в располагавшуюся над конюшней просторную кладовую, где сестра Агата обычно занималась швейными делами. Она сидела за своим рабочим столом возле большого окна и, ловя последние лучи дневного света, дошивала какое-то несуразное белое изделие. Лет двадцать назад она освоила в гильдии шутовское мастерство, но вскоре обнаружилось, что в ней скрыт более ценный талант костюмера. За прошедшие десятилетия ее руки, конечно, изрядно огрубели от бесконечных булавочных уколов, но не потеряли былой сноровки, а ее круглое, краснощекое лицо, обрамленное косынкой, осталось таким же веселым, как в первый день ее появления в гильдии.

— Агата, возлюбленная моя дева, забудь обеты свои! Давай порезвимся в садах Купидона, если не хочешь, чтобы я зачах от горя.

Как обычно, она ответила улыбкой на мои заигрывания, и на щеках у нее появились симпатичные ямочки, мгновенно сделавшие ее моложе лет на двадцать.

— Порезвиться с тобой, — хихикнула она. — Можно подумать, такой старичок, как ты, сможет угодить мне.

Агата приподняла свою работу к свету, и я понял, что у нее в руках огромная разлапистая митра.

— Для потешного епископа, — сказала она. — Смотри. — Она потянула за какую-то веревочку у основания, открыв клапан потайного отделения. — Тут будут сидеть голуби. Когда их выпустят, они взлетят и рассядутся вон на тех верхних балках. Я лично не собираюсь садиться под ними и тебе тоже не советую.

— Блестяще придумано. К сожалению, я не смогу сесть ни там, ни в ближайшем соседстве с тобой. Утром я уезжаю.

Ее лицо вытянулось.

— И пропустишь праздник! Ну не стыдно ли тебе, мастер Тео? Мы все с нетерпением ждали, когда ты присоединишься к нам после затянувшегося отшельничества. Уж сто лет мы не видели, как ты играешь отца Геральда.

— Ах, душа моя, будем довольствоваться этими воспоминаниями. Остается лишь радоваться, что в мои преклонные годы я еще сподобился получить задание. Но для вдохновения мне нужны твои швейные таланты.

Она устало вздохнула.

— Мне нужно сделать еще кучу костюмов, а ты не можешь подлатать даже свой собственный шутовской наряд. В самом деле, Тео!

— Шутовской наряд? Он теперь не для меня. На сей раз я отправляюсь под видом купца, и мне требуется соответствующий гардеробчик.

Агата стрельнула в меня проницательным взглядом.

— Значит, новое задание далеко не шуточное?

— Да. Яркая раскраска хороша только для стрелковой мишени. Таково мудрое изречение нашего благочестивого отца.

Она встала, неодобрительно покачав головой.

— По-моему, с тобой скверно обошлись. Ты же один из лучших мастеров.

— Не пробуждай сладких воспоминаний, моя милая. Нынче требуется куда больше грима, чтобы сделать мой порочный вид приемлемым для публичного потребления. Слишком глубоки стали изъяны, трещины да расселины.

— Ну что ты несешь чепуху, — пробурчала она, уходя к костюмерным вешалкам. — Впрочем, это ведь твое амплуа, — добавила она, появляясь с охапкой блеклой коричневой одежды. — Стой спокойно. — Она вытащила пару штанов и оценивающе глянула на меня. — Придется слегка выпустить их. Тут как раз есть две пары: одни дорожные, а вторые — поприличнее, на выход. Блузы сошьем из немецкой бумазеи. Тебе подойдет роль немецкого купца?

— Выбор не хуже прочих.

— Да уж, не хуже. Так, тут есть еще новый плащ. Подбитый овчиной и отороченный лисьим мехом. Я устроила в нем несколько потайных карманов. Тебе понадобится денежный пояс?

— Нет, у меня есть.

— А что с твоей обувкой?

— Пока в приличном состоянии.

— Тогда обойдешься. На, примерь новый нарядец.

Плащ был черный, с большим капюшоном. Я накинул его на плечи и прошелся.

— Да не вышагивай ты, как солдат, — заметила Агата. — Купцы обычно выглядят усталыми. Они вечно сутулятся и то и дело проверяют, на месте ли их кошельки, ведь живут-то они только ради денег.

Я слегка сгорбился и закутался в плащ, как черепаха в панцирь. Агата с оценивающим видом обошла вокруг и накинула мне на голову капюшон.

— Много ли времени займет дорога? — спросила она.

— Наверное, дней десять.

— Тогда перестань бриться, — посоветовала она. — К тому времени, когда ты доберешься до места, у тебя отрастет приличная бородка. Похоже, она будет седой.

— Да, жизнь моя клонится к закату. Милая Агата, обещай, что будешь ждать меня.

— Ах, Тео, я уже давно дала обет другому. Но ты всегда будешь вторым в моем сердце.

— Я ценю такое соперничество, как высшую похвалу. Доброй ночи, сестра.

Покинув костюмерную, я отправился на кухню, чтобы выпросить какой-нибудь еды, оставшейся от вечерней трапезы. Новости, разумеется, уже разнеслись повсюду, и мои старые приятели пришли пожелать мне удачи. Многие из них давно вышли из игры и теперь делились секретами мастерства с подрастающей сменой. Трудно сказать, завидовали они моему новому заданию или считали меня безумцем.

При свете тонкой свечи в моей келье я собрал две большие седельные сумки. Настроенный оптимистически, я взял с собой весь мой шутовской реквизит: кто знает, куда меня занесет после этого рискованного предприятия? Потом достал из-под тюфяка залежавшееся в ножнах оружие. Вытащив меч, я тщательно осмотрел его и немного помахал им для проверки. Меч показался мне странно тяжелым, а давно не тренированные руки и плечи сразу пожаловались на необычное напряжение. В лучшие времена я слыл приличным фехтовальщиком, но все лучшее кануло в далекое прошлое. Оставалось лишь надеяться, что мне не придется обнажать клинок.

Я закрыл сумки, поставил их на пол и прилег на лежанку. Повернувшись на бок, я глянул в окно. Взошла почти полная луна, и яркие звезды щедро усыпали небо. Хотелось бы, чтобы горизонты оставались ясными, по крайней мере, пока я не пересеку Адриатику. Зимние переправы и так достаточно опасны, даже в хорошую погоду. Мне вдруг захотелось помолиться, но я подавил это желание. Следовало ожидать, что моим молитвам будет оказан заслуживающий их прием, поскольку каждый прожитый день был лишь очередной отсрочкой поджидающего меня адского пламени. Потом мысли мои устремились в минувшее, и перед моим мысленным взором прошла череда давних знакомых: покойный герцог и здравствующая герцогиня, толстый пьянчужка и тощий смехотворный рыцарь, пылкая графиня и удачливые близнецы, а также чернобородый злодей, управляющий их судьбами. Да и мне самому надо опасаться его. Поежившись, я провалился в сон.

Через мгновение (или мне так показалось?) раздался утренний петушиный крик. Превозмогая себя, я встал и прошелся по ледяным плитам пола. Меч покоился на поджидавших меня дорожных сумках. Я прицепил его к поясу и стал похож на дворянина.

Дотащив сумки до конюшни, я увидел, что брат Деннис уже суетится, разводя огонь в кузнице. Он поднял мои дорожные сумки, словно перышки, и закинул их на спину Зевса, отчего сонный жеребец дико заржал и заартачился, молотя воздух копытами. Ободряющий прищур Денниса ни на йоту не прибавил мне уверенности.

Я забрался по лестнице в костюмерную, где на утреннем морозце поджидала меня сестра Агата, греясь в первых лучах солнца. Она вручила мне дорожную одежду.

— Давай-ка, примерь наряды, — приказала она.

Я послушно пошел за ширму и переоделся. В дополнение к мечу я спрятал в рукав кинжал, засунул за голенище довольно большой нож, а потом, ссутулившись, изобразил изнуренного странника, что, честно говоря, не стоило мне совершенно никаких усилий.

— Благословите утомленного скитальца, — нараспев произнес я с немецким акцентом.

— Да поможет тебе Господь побыстрее завершить путешествие, — серьезно ответила Агата и, к моему удивлению, обняла меня и нежно похлопала по щеке. — Возвращайся, старый греховодник, и продолжай искушать меня.

И быстро отвернулась, чтобы я не увидел ее слез.

Деннис критически осмотрел меня, когда я явился к нему в новом обличье.

— Ты выглядишь заурядно, — сказал он. — Совершенно не похож на себя.

— Так и задумано, — ответил я.

Он помог мне сесть в седло и, быстро сориентировавшись, схватил узду, когда Зевс попытался сбросить меня.

— Таких скакунов можно полюбить за одну только бьющую через край жизненную силу! — тяжело дыша, воскликнул он, с трудом удерживая гарцующее животное. — Видишь, он уже рвет и мечет!

— Но порвать и разметать ему не терпится именно меня, — завопил я, сумев, однако, перехватить поводья и резко натянуть их.

Жеребец дал задний ход к воротам конюшни и едва не разнес их, но все же сообразил, что я крепко держу повод и ему лучше делать то, что мне хочется.

— Похоже, поездка обещает быть забавной, — мрачно предсказал я.

— О да, эта коняга поддержит твой дух, — сказал Деннис. — Хотелось бы пожать тебе руку на прощание, но пока тебе лучше не отвлекаться от Зевса. Счастливого пути, Тео.

Бойкой рысью жеребец помчал меня во двор Дома гильдии. Там Никколо проводил с группой новичков утренние акробатические занятия. Он махнул мне рукой и тут же изобразил трясущуюся старческую походку, не преминув наткнуться на стоящее рядом ведро. Я одобрительно кивнул и проследовал дальше. Проезжая мимо трактира, я бросил на него горящий желанием взгляд, но заведение еще не открылось.

Перед самым выездом из городка случилось нечто интересное. Меня приветствовал едущий мне навстречу всадник.

— Эгей, сэр Валаам! — воскликнул похожий на трубадура молодой наездник, восседающий на прекрасном гнедом жеребце. Разумеется, он не был трубадуром, поскольку наряд его отличался богатым убранством и любому из нашей братии стоил бы, наверное, полугодового жалования. Он подъехал ближе. — С чего вдруг ты решил сменить осла на лошадь?

Его приветствие насторожило меня. Я использовал имя Валаам всего однажды, во время странствий по Умбрии. В конце концов я узнал всадника. Молодой де Бернадон, сын зажиточного торговца из тех краев. Я познакомился с ним несколько лет назад, и с тех пор мы иногда сталкивались от случая к случаю.

— Какая встреча, месье Франческо, — сердечно приветствовал я его. — Неужели вы наконец-то решили вступить в гильдию?

— Увы, нет, — сказал он. — Отец запретил мне. Зато разрешил съездить посмотреть на Праздник дураков, устраиваемый мастерами. Он сказал: «Это моя последняя поблажка твоим юношеским причудам». Только не говори мне, что ты уезжаешь.

— К сожалению, это так, — ответил я. — Новое назначение. Шуты не выбирают свои дороги и должны отправляться туда, куда их зовет фортуна. Но и без меня вас ждут здесь распрекрасные развлечения.

Глянув на меня с печальным сомнением, он спешился и подошел к моему коню.

— Но откуда взялось такое великолепное животное? Помнится, раньше ты странствовал на своих двоих.

— Великодушный дар богатого покровителя. Он прозвал коня Зевсом за молниеносную скорость и капризный нрав. Правда, до сих пор я видел, как он проявлял свою удаль лишь перед кобылами.

Франческо обхватил руками голову жеребца. К моему удивлению, Зевс стоял смирно. Юноша глядел ему прямо в глаза.

— Хорошо служи своему хозяину, — напутствовал он коня. — Он повидал за свою жизнь гораздо больше тебя и заслуживает пристойного путешествия. Относись к нему с почтением, ибо он мой друг. И тогда Господь будет охранять вас в пути.

Завершив это благословение, он подошел ко мне, и мы обменялись рукопожатием.

— Бог в помощь, старина Валаам. Заглядывай на обратном пути к нам в Ассизи, и мы всласть поболтаем.

Он вскочил на своего коня и продолжил путь. Задержавшись под аркой караульной башни, я постучал в дверь. Выглянул сонный стражник.

— Рановато ты поднялся, Тео, — заметил он.

— Молодой трубадур, проехавший здесь пару минут назад, не из нашей братии, — строго сказал я. — Сообщи о нем кому следует. Скорее всего, вреда от него не будет, но все же лучше поостеречься.

— Ладно, Тео. Все передам.

Я поблагодарил его и уехал. Самое удивительное, что Зевс успокоился и вез меня вполне послушно. Кто знает, может, и правда напутствие Франческо возымело действие? Могу только сказать, что некоторые люди знают подход к животным.

Глава 3

Дурость, сэр, гуляет повсюду, как солнце, и везде светит.

Двенадцатая ночь. Акт III, сцена 1.

Всего за день мы добрались до Вероны, где мне удалось найти небольшой караван из трех барок, груженных лиственницей и сосной, который намеревался идти вниз по Адидже, а затем морем до Венеции. Барочники с удовольствием взяли меня с собой, поскольку я предоставил в их распоряжение не только дополнительную плату, но и нелишний меч. Хотя пираты на этих реках теперь пошаливали реже, чем раньше, зимние холода согнали с гор волков, многие из которых ходили на двух ногах.

Зевс, к моему тайному удовольствию, выглядел самым несчастным в этом речном путешествии. Он боязливо ржал и фыркал, когда барку мотало по волнам. Достав потрепанную попону, я укрыл ему спину для защиты от ветра, гуляющего по палубе.

— Не волнуйся, мой славный грек, — прошептал я ему. — Дальше мы поедем на настоящем корабле.

Похоже, это его не успокоило. Я надел на его морду торбу с овсом и побрел на нос барки.

Наше продвижение шло обманчиво быстро. Должно быть, из-за кратковременной оттепели уровень воды поднялся, и мимо нас проплывали огромные глыбы льда. Барочники поддерживали хорошую ровную скорость. Я не вмешивался. Испытывая здоровое уважение к физически сильным людям, я отметил, что эти ломбардцы выглядели так, словно вместо шестов спокойно могли продвигать свои суда перевозимыми бревнами.

Вечером, причалив к берегу, мы разбили лагерь. Недостатка в топливе мы, конечно, не испытывали, принеся его с барок с большим запасом. Настал черед дежурить моей смене, и мы тихо болтали, время от времени подбрасывая в костер поленья. Запах горящей сосны и чистый воздух зимних ночей оказывал поразительно благотворное воздействие, и я чувствовал, что становлюсь все более живым и гибким с каждой следующей ночевкой, несмотря на наши походные каменистые ложа. Возможно, мне как раз и не хватало такого путешествия.

На третий день растительность на моем лице стала заметно гуще. Защитное покрытие на зиму, точно я был каким-то горностаем. Мы подходили к морскому побережью. Река расширилась, и наш караван все чаще проплывал мимо других кораблей и стоявших на берегу доков. За очередной излучиной я услышал отдаленный, но мощный гогот, словно некое ученое собрание гусей, решив отменить перелет на юг, занялось обсуждением философии Платона.

Когда мы подошли поближе, я понял, что эти звуки издавала настоящая армия говорливых прачек, которые вовсю чесали языками, не обращая внимания на ледяную воду и холодный ветер. Невдалеке расположился небольшой военный лагерь, украшенный знаменами и гербами, среди которых я узнал гербы Фландрии, Шампани и маркграфства Монтферрат. Небольшой отряд рыцарей вяло выгуливал своих лошадей, кое-кто упражнялся в фехтовании, а их оруженосцы, сбившись в кучки, грелись возле кухонных очагов.

— Гляньте-ка туда, — сказал капитан барки, показывая на другой бивак, устроенный по соседству.

Я увидел другую группу женщин, моложе и миловиднее тех, что дрызгались в воде перед нами.

— Очередные крестоносцы? — спросил я.

— А в арьергарде их святые блудницы, — сказал он. — Отдайте ваши души Христу, и красотки отдадутся вам. Не бесплатно, конечно.

— Неужели они собираются весной вторгнуться в Святую землю?

Он рассмеялся.

— Поживем — увидим. Если бы Папа платил так же щедро, как неверные, то я уверен, что мы все стали бы лучшими христианами.

Больше он ничего не добавил по этому поводу.

К полудню мы прошли Кьоджу и встали на якорь у берега. Таможенники вышли проверить, не перегружены ли наши барки. Капитан каравана спустил на воду лодку и отправился на поиски лоцмана, а я простился с моими попутчиками, и мы с Зевсом сошли на твердую землю. Временно определив его в ближайшую конюшню, я решил заняться делами в городе и переправился на traghetto[5] в Венецию.

Многие обожают этот город, находя романтичной саму идею жить на заливаемых приливом берегах островов. Но я терпеть не могу Венецию. Повсюду нечеловеческая грязь и жуткое зловоние, извергаемое котлами с кипящей смолой, стекловаренными печами, мыловарнями и оружейными мастерскими. Я выступал там как-то раз перед публикой в одном скромном приходе, и мне пришлось использовать все возможные средства, чтобы сохранить белизну моей напудренной физиономии. Хорошо еще, что сейчас стояла зима: по крайней мере, удастся избежать ядовитых болотных миазмов.

Я направился прямиком к докам Сан-Марко, где выяснил, что курсирующий по Адриатике корабль «Урсула» водоизмещением около ста двадцати тонн стоит в ремонтном доке, но завтра днем собирается отчалить и, уповая на постоянство ясной погоды, пройти по Средиземноморью, чтобы перезимовать на Кипре. На судне кипела работа, повсюду сновали конопатчики, плотники и матросы, делая последние приготовления: закрепляли бочки, спускали в трюм грузы, проверяли снасти. Я договорился о моей перевозке с корабельным начальством, которое, как и капитан барочного каравана, было просто счастливо заполучить платного пассажира в такое неприбыльное время года. Я сказал, что мне нужно попасть в Зару, и возрадовался, когда мне удалось за дополнительную плату препоручить одному из матросов заботы о Зевсе.

Проходя мимо других верфей по берегу Большого канала, я заметил, с какой лихорадочной поспешностью строится множество кораблей. По большей части они отличались широкими носами, позволяющими легко грузить на борт лошадей. Все эта суматоха, как я подозревал, была связана с замеченным мной ранее военным лагерем. Перейдя ряд деревянных мостов, я оказался в восточной части города, в Кастелло, где и снял на ночь комнату в излюбленной моряками малопривлекательной гостинице. Ненадолго задержавшись там, я написал короткую записку для Домино и, дав мальчику-посыльному пару монет за труды, поручил передать ее шуту во Дворец дожей, а сам направился к Риалто[6].

Под церковным портиком поблизости от разводного моста расположился ряд чиновничьих столов. За ними сидели толстяки, хмуро посматривая на проходящий транспорт. За каждым толстяком маячил тощий, щуплый человечек с гроссбухом и здоровенный вооруженный охранник с железным сундуком. Эти толстяки считались самыми важными персонами в Венеции. Они были ее банкирами, они предоставляли ссуды правительству, выдавая разнообразные ценные бумаги и порой даже живые деньги. Я представил мой аккредитив держателю счета гильдии. Он невозмутимо изучил его и подозвал своих помощников, которые подошли к столу со счетной книгой и денежным сундуком.

— Какие деньги вы желаете получить? — спросил толстяк.

— А что вы мне порекомендуете?

— Это зависит от того, куда вы направитесь.

— В Зару и, возможно, в Спалато.

Он кивнул и начал выкладывать передо мной стопки серебряных монет, аккуратно записывая суммы в гроссбух.

— Возьмите венецианских и генуэзских монет да немного пизанских. Серебро, оно и есть серебро, в каком бы месте вы его ни предъявили. Желаете взвесить деньги?

— Ну что вы, у меня и в мыслях не было так обижать вас. Стоит ли взять немного золота?

Он отрицательно покачал головой:

— Сейчас оно слишком неустойчиво. Никто не рискует. Держитесь за серебро, и оно не подведет.

Поблагодарив его, я пошел обратно в свою ночлежку.

Едва я улегся, чтобы вздремнуть, как услышал тихий стук в дверь. Вытащив нож, я спрятался за дверью и спросил:

— Кто там?

— Stultorum numerus… — донесся шепот из коридора.

— …infinitus est, — откликнулся я и распахнул дверь.

Домино тупо пялился на меня с минуту, а потом заорал:

— Господи, кого я вижу! — и кинулся обниматься. Он крепко сжал меня в объятиях, потом отстранился и окинул оценивающим взглядом мою наружность. — Ну, ты не особо постарел.

— Как и ты, — тактично ответил я.

Для его шестидесяти с хвостиком лет он выглядел прилично в своем роскошном — традиционно черно-белом — костюме с горностаевой накидкой, в которую он надменно завернулся, входя в номер. Я частенько задумывался, хорошо ли живут шуты в больших городах, особенно когда сам грелся у костерка в лесистой ложбине, ставя очередную нищенскую заплату на потрепанный костюм. Судя по всему, Домино уже лет двадцать не держал в руках иголку с ниткой.

— Какие же мы с тобой лгуны, Тео, — сказал он, когда я закрыл дверь. — Я отлично понимаю, что стою одной ногой в могиле. Хвала Господу, мое ремесло позволяет мне гримироваться. Ужасно не хочется, чтобы мое натуральное лицо омрачало наш славный мир. Клянусь Спасителем, нашим Главным шутом, я ужасно рад нашей встрече. Давненько мы не видались. Долго ли ты пробудешь в Венеции?

— Только до завтрашнего утра. Я отчаливаю на «Урсуле».

— Отчаливаешь? В такое время года? Ты соображаешь, что делаешь? И что за отвратительную растительность развел ты на своей дивной физиономии?

— Я путешествую инкогнито. Кстати, должен сказать, что ты выбрал на редкость изысканный способ для прибытия на тайную встречу.

— Ох, не болтай чепухи, — обиделся он. — Я же в Венеции. Веду себя так, как мне заблагорассудится. Если меня и заметили входящим в какую-то гостиницу в Кастелло, то просто скажут: «Ага, Домино опять пошел развлекать матросов!» А вот если бы я снял грим и шутовской наряд, то эти новости мгновенно долетели бы до ушей дожа.

— Ладно, извини.

— Принято. Итак, от кого ж ты здесь прячешься?

— Что тебе известно о смерти герцога Орсино?

Домино устроился на стуле и задумчиво потер подбородок.

— Интересный вопрос. Мы, конечно, слышали тут об этом. Вроде бы пару недель назад. Могу сообщить тебе, что никто не оплакивал его кончину, но она, похоже, застала всех врасплох, а посему я пришел к выводу: Венеция к ней не причастна.

— С чего бы вообще Венеции желать ему смерти?

— Ну, он считался сильным и умным правителем. А Венеция не жалует сильных и умных правителей на берегах Адриатики. Они имеют отвратительную склонность к независимости. Орсино мог бы весьма ощутимо помешать нашему грядущему предприятию.

— Что за предприятие?

— Уж не хочешь ли ты сказать, что ничего не слышал? — удивился он. — Чем же ты занимался в гильдии, залив уши воском? Я посылал донесения чуть ли не каждую неделю.

Я пробормотал что-то насчет славной компании в трактире, и Домино негодующе глянул на меня.

— Хорошенькое дельце! Надираться до отупения, когда в мире происходят критические события… Готовится настоящее преображение, да-да, именно преображение.

— Ты хочешь сказать, что грядет очередной крестовый поход?

Он запальчиво фыркнул, резко выпустив воздух.

— Милый мой, да ты понятия не имеешь о той изумительной афере, что вершится сейчас в Венеции. Мошенничество исторического размаха. В лучших французских традициях граф Шампани и ее маршал Жофруа де Вильардуэн задумали отвоевать Святую землю, решив направиться прямиком туда либо завернуть для начала в Египет. Все в восторге от их задумки. Папа дает им свое благословение, что вполне естественно для Его Христианского Святейшества. И вот новоявленные крестоносцы скачут во весь опор в Венецию и просят нас переправить их за море. «Когда?» — интересуемся мы. «Да хорошо бы будущей весной», — ответствуют они. «Отлично, — говорим мы, — а много ли у вас сподвижников?» Они, выпятив грудь, толкуют о тридцати трех тысячах отважных сынов Франции, захвативших с собой любимых лошадей. И тогда наш дож, который много выигрывает от своей слепоты, не моргнув глазом, заявляет: «Отлично. Но сначала заплатите нам за перевозку восемьдесят пять тысяч серебряных марок». И к нашему изумлению, они мгновенно соглашаются! — Он усмехнулся. — Ах, Тео, вот уж мы посмеялись после их ухода. Во всей Европе ни за что не набрать такой огромной суммы. Да к тому же и герои-то их поразбежались. В общем, в результате множество разочарованных французов, столпившихся на берегах Венецианской лагуны, стали должниками нашего дожа.

Домино вдруг содрогнулся.

— Это ужасно, Тео. Крестоносцев превратили в наемников. Оказывается, Энрико Дандоло только и ждал, когда его выберут дожем. Все думали, что раз уж этому старому слепцу перевалило за девяносто, то он долго не протянет. Но они рано радовались. Сейчас он готов захватить полмира.

— К чему ты клонишь? Они не собираются идти в Палестину?

— Разумеется, нет, дурень. Венеция распрекрасно торгует с мусульманами, лучшего и не пожелаешь. Нет, ей хочется отхватить куда более аппетитный кусок.

— Понятно. Она хочет заполучить в свои владения всю Адриатику. Зару, Спалато, Дураццо[7], Орсино и прочие города на побережье.

— О нет, Тео, твоим мыслям не хватает размаха. Забудь о былой скромности, будь пожаднее.

Я недоуменно покачал головой.

— Выкладывай.

Он подался вперед и прошептал:

— Константинополь.

— Что?

— Да, Венеции так понравились ее былые привилегии в Византии, что она стремится вновь завоевать их. Подумать только, Тео! Впервые в истории готовится крестовый поход против христиан. Наши французские простофили с лихвой расплатятся с долгами за счет грабежей, Венеция станет владыкой морей, а Церковь, того и гляди, вновь воссоединится под началом Рима. — На опечаленном лице Домино впервые проступили все приметы прожитых им лет. — Я делаю все возможное для предотвращения трагедии, однако, боюсь, одной гильдии тут не справиться. Жадность и фанатизм — достаточно могущественные силы даже поодиночке, но ежели они объединятся… К походу готова целая армия погрязших в долгах воинов, у которых теперь появился отличный стимул к войне.

Он вздохнул.

— Ну да ладно, забудем пока о моих смешных заботах. Последнее время я что-то совсем приуныл. Вероятно, сезонное настроение. Нет ничего бесполезнее шута во время рождественского поста. Жду не дождусь Рождества. Я готовлюсь к праздникам, конечно. Мы не устраиваем здесь настоящего Праздника дураков, но зато у нас бывает вполне сносный Праздник осла, и, как обычно, я отвечаю за новогодние представления. А ты, значит, отправился расследовать смерть Орсино. Помнится мне, однажды тебя уже посылали в те края. Очаровательная тогда вышла история, я до сих пор частенько распеваю ее. Стихи тоже ты сочинил?

— Да, в основном.

— Я так и думал. Они в твоем стиле. Надеюсь, у тебя найдется время для легкой болтовни за трапезой? Тут поблизости за мостом есть одна приличная таверна на постоялом дворе.

Я согласился, и мы не спеша прогулялись под руку до Арсенала, где сосредоточились судостроительные доки, и зашли в одну из ближайших таверн, в зале которой целую стену занимали исходившие паром котлы, подвешенные над огромным очагом. Запивая отличную уху молодым вином, мы продолжали непринужденный разговор. Когда я коснулся вопроса об угрозах, исходящих от Рима, Домино грохнул кулаком по столу и воскликнул:

— Никогда!

Вокруг нас воцарилась тишина, Домино явно узнали. Тогда он мгновенно изобразил надменный поклон, так причудливо размахивая руками, что незамедлительно запутался в собственном плаще. Его старательные попытки распутаться вызвали легкий смех, перешедший в настоящий хохот, когда он наконец растянулся на полу. Когда Домино закончил этот номер, исполненный в присущей только ему манере, все посетители таверны, включая меня, дружно зааплодировали.

— Вполне достаточно для отвода глаз, — пробурчал он, вновь садясь за стол. — Да, дружище, расстроил ты меня своими новостями. При всей смехотворности нашей роли я сумею постоять за гильдию, можешь на меня положиться. У меня здесь влиятельные покровители, и мне известны кое-какие здешние секреты. Пожалуй, стоит получить от них выгоду прямо сейчас. Я слишком стар, чтобы ждать. Лучше всего начать обрабатывать замужних синьор. Моя репутация в этом городе настолько подпорчена, что мужчины сами поручают мне обхаживать их жен. И если я склоню на нашу сторону женскую половину, то и мужская, разумеется, последует ее примеру.

Домино замолчал, слегка помрачнев.

— Я совсем выдохся, Тео, — тихо сказал он. — Я уже подготовил себе замену, но тут слишком многому нужно научиться. Какой замечательной могла бы стать жизнь в этом городе! Самой лучшей со времен древней афинской демократии. Венеция чем-то даже напоминает Афины, но эта последняя сумасбродная затея…

Он умолк.

— К чему тебе замена? Вот глупости, у тебя впереди еще много лет.

— Нет, немного. Отец Геральд — благословенна его мудрая расчетливость — послал мне ученика. Все здесь считают его моим воспитанником, что должно помочь ему в будущем. Я учу его мило разговаривать с дамами. Он способный малый, но в этом деле слишком много разных нюансов и альянсов. Влияние Византии очевидно, что не удивительно. Нужно знать, о чем говорить с приверженцами Дандоло, Тьеполо, Дзано и множества других влиятельных семейств. Я постараюсь продержаться до тех пор, пока не склоню их на сторону гильдии, но после этого Домино удалится на покой.

— Ты заслужил спокойную старость.

— Неужели? — задумчиво сказал он. — Впереди еще так много дел, что кажется нелепым уходить со сцены в разгар событий. Но такова жизнь. Это нескончаемая драма. Только в сказках бывает счастливый конец.

— Да и то не всегда.

— Верно, не всегда. Что ж, Тео, ты помоложе меня, помоги же старому дуралею подняться на ноги. Нынче я испил до дна горькую чашу тоски по прошлому, и мне хочется еще разок обнять тебя на прощание.

Я вывел его на улицу, и мы прогулялись до моста, за которым начинались кварталы Кастелло. Мы постояли немного, глядя, как дрожащие отблески света играют на блестящих мраморных плитах.

— Не существует остроумного способа прощания с настоящими друзьями, Тео, — сказал он. — Не хватило бы и целой ночи, но такова уж наша жизнь. Возвращайся обратно тем же путем и порадуй меня известиями об успешном завершении твоего задания. Есть песни, которым я еще не научил тебя, есть несколько фокусов и хитроумных трюков, которые ты сможешь передать молодым шутам, чтобы я мог продолжать жить в них.

— Ты и так будешь жить в них, Модести, — заверил я его. — О тебе ходят легенды.

— Жаль, Теофил, что ты не видел меня в мои лучшие годы.

— Ты хочешь сказать, что в молодости был еще более великолепен?

Он улыбнулся, обнял меня и пошел на мост. Я провожал его взглядом, пока он не скрылся в темноте. Он уже стал легендой, подумал я, возвращаясь обратно в гостиницу. Его тайная деятельность привела к знаменитому примирению папы Александра III с императором Фридрихом Барбароссой. Какому бы дожу ни приписали эту заслугу, мы предпочитаем оставаться в тени. Но у нашего тайного общества есть свои легенды. Смогут ли они обеспечить его бессмертием? Важно ли это? Я задумался. Сохранятся ли легенды обо мне в истории гильдии?

На следующее утро, собрав сумки, я направился к причалу, у которого стояла «Урсула». Когда я добрался туда, мастер конопатчиков уже проверил работу своих подручных и нашел ее удовлетворительной. Владелец корабля расплатился с ним, и он ушел. Сонный священник приковылял к причалу и благословил корабль вместе с командой. После соответствующей оплаты он тоже удалился. Затем на пристань решительной походкой вышел представитель дожа, чтобы проверить экипировку команды и ее вооружение. В плавание на «Урсуле» отправлялось около тридцати человек. Я пристроился к ним и показал мой меч, когда этот чиновник подошел ко мне. Он пренебрежительно фыркнул.

— Не часто, похоже, вам приходилось ходить под парусами, — заметил он.

Я признал его правоту. Он показал на мое оружие:

— К тому времени, когда вам понадобится меч, будет уже слишком поздно. Главное — остановить врага, пока он не взошел на борт. Вы не захватили с собой лук?

— Нет, но я довольно метко стреляю.

— Тогда вам стоит раздобыть его. Учитывая, что вы единственный пассажир, я пропускаю вас, но постараюсь запомнить вашу личность.

Он удалился, и мы взошли на борт. Я спустился в трюм проведать Зевса. Его привязали в импровизированном стойле с хорошим запасом соломы, но по его виду было ясно, что если де Бернадон и усмирил его нрав на какое-то время, то это время давно закончилось. Пройдя на корму нижней палубы, я оставил там свои вещи и поднялся наверх, чтобы посмотреть, как мы отчаливаем.

Баркас с двадцатью восемью гребцами вывел нас от пристани в гавань. Рулевые весла были аккуратно опущены в воду, а на передней мачте подняли полотнище большого треугольного паруса. Он медленно надул брюхо, и нас понесло на восток.

Венецианский лоцман знал гавань вдоль и поперек и, ловко маневрируя, неспешно вел нас по фарватеру, пока мы не прошли мели Сан-Никколо. Большой парус спустили и подняли несколько маленьких. Судно заметно прибавило скорость и вскоре вышло в Адриатическое море.

Через полтора дня мы остановились на ночь в Каподистрии. Утром проходящий корабль забрал лоцмана обратно в Венецию, а мы отправились дальше. Не отдаляясь от берега, помощник капитана в соответствии с изменением ветра отдавал матросам приказы поднять или спустить паруса. На радость всем, плавание проходило спокойно. К моему удивлению, после наступления темноты корабль продолжал идти своим курсом, хотя звезды были полностью скрыты облаками. Я добрел до полубака и обнаружил, что штурман и его помощник склонились над маленькой коробкой, освещенной факельным светом. Приветливо кивнув, штурман жестом подозвал меня. Я заглянул внутрь коробочки и увидел металлическую иголочку, закрепленную на каком-то штырьке. Она слегка перемещалась из стороны в сторону, и штурман отдавал команды своему помощнику, который бежал вниз, к рулевым, чтобы подправить курс корабля.

— Арабское изобретение, — сказал штурман. — Я не понимаю, как оно действует, но острие иглы всегда показывает на север. Если вы достаточно смелы, чтобы довериться этому устройству, и достаточно сообразительны, чтобы понять, в каком направлении нужно идти, то вполне можете обойтись без звезд.

Я выразил свое изумление.

— Мы дойдем до Зары послезавтра, — продолжил он.

— Я хотел поговорить с вами об этом, — сказал я. — На самом деле мне нужно проехать немного дальше Зары.

— Правда? И куда же именно вы направляетесь?

— В Орсино.

Он ненадолго задумался.

— Меня это устраивает. Я не хотел останавливаться в Заре, там сложный проход. С Орсино будет проще. Если вы не против, я охотно доставлю вас туда на шлюпке.

— Я-то как раз не возражаю, только не знаю, обрадуется ли такой новости моя лошадь.

Он усмехнулся.

— Я полагаю, вы хотели прибыть туда тайно.

— По вполне очевидным причинам. У меня есть конкуренты, которых я предпочел бы держать в неведении относительно места моего назначения. В наши дни рынки весьма неустойчивы.

— Понятное дело. Их неведение вы себе обеспечили, а заплатив за перевозку, вы также купили и наше благоразумное молчание. Честно говоря, нас не особо волнует, чем вы занимаетесь. Ладно, если ветер не сменится, мы подойдем к Орсино вечером.

Перед нами расстилалось совершенно темное море. Внезапно на восточном берегу загорелся огонек, потом появилось еще несколько. Вскоре берег озарился отблесками целого ряда костров.

— Что это? — спросил я его. — Какие-то своеобразные сигналы?

Он странно посмотрел на меня.

— Ну да, естественно. Неужели вы совсем потеряли счет времени и не знаете, что происходит?

— Похоже, потерял.

— Сегодня ночью костры жгут по всей Европе. Канун Рождества.

На следующий день, поглядывая на проплывающие мимо нас прибрежные острова, команда обменялась пожеланиями счастливого Рождества. Кок приготовил роскошную вечернюю трапезу, главным блюдом которой стал бобовый суп, сдобренный кусками свиной солонины. Последовав примеру моих попутчиков, прежде чем съесть галеты, я проверил их на предмет червей. Один из матросов со смехом показал на меня:

— Смотрите-ка, а он бывалый путешественник, этот немец.

— Да, приятель, я бывал даже в путешествиях, где черви считались самой лучшей закуской, — с усмешкой ответил я.

— Значит, мы плавали на одних и тех же кораблях, — согласился он.

Именно тогда к нам спустился помощник штурмана и сообщил, что мы приближаемся к цели моего путешествия. Я поспешно собрал свои вещички и вышел на палубу, куда уже привели Зевса. Паруса были спущены, и, когда якоря опустились на дно, «Урсула» остановилась. Для нас подготовили шлюпку. Я обмотал шарфом голову Зевса, чтобы он не видел нового средства передвижения, и хитростью заманил его в утлую скорлупку. Непростая задачка, смею вас заверить, но как-то мне удалось ее выполнить. Потом я и сам забрался в шлюпку вместе с тремя членами команды. Поблагодарив всех оставшихся, я помахал им на прощание, и лебедка начала медленно проворачиваться.

Достигнув воды, мы отвязали веревки, и двое матросов сели на весла, а третий взялся за румпель, чтобы направлять нас в нужную сторону. Около мили мы покачивались на морских волнах и подошли к берегу с западной стороны от города. Я развязал Зевсу глаза, и он, увидев впереди твердую землю, мгновенно с радостным ржанием выпрыгнул из лодки. Расплатившись за последний этап моего лодочного путешествия несколькими серебряными монетами, я вытащил сумки на берег и водрузил их на спину Зевса. Лодка отчалила, и с тех пор я больше не видел ни «Урсулу», ни ее команду.

Зевс соизволил разрешить мне сесть в седло, и мы рысцой приблизились к юго-западным воротам обнесенного стенами города. Солнечный диск начал проваливаться в воду. Вскоре мы оказались на городской площади, и я увидел развевающийся на ветру флаг с изображением огромного, злобного на вид медведя, который покровительственно баюкал город в своих лапах и настороженно всматривался в даль — не рискнет ли кто напасть на него. Вряд ли он знал, что нападение уже началось.

Я вернулся в Орсино.

Глава 4

Труд глупого утомляет его, потому что не знает даже дороги в город.

Екклесиаст. 10, 15.

Мы рысью проехали по притихшей площади. Обычно шумный и оживленный рынок сейчас пустовал, лавки были наглухо закрыты, и цеховые знамена свернуты. Истинной проверкой религии является ее влияние на торговлю.

В основном, насколько я помнил, ничего здесь не изменилось, за исключением одного примечательного объекта. Рядом с церковью высился окруженный строительными лесами грандиозный портик с мраморными колоннами и впечатляющим лестничным маршем, который, как оказалось при ближайшем рассмотрении, заканчивался бездной. За величественным фасадом зиял огромный котлован, выложенный камнями и оснащенный множеством деревянных лестниц и пандусов.

Значит, к ним все-таки прислали епископа. Лет пятнадцать назад приобщение города к числу епархиальных было темой бесконечных споров и открытой зависти. Местные купцы, постепенно богатея, стремились добиться, чтобы Рим признал их процветание. Очевидно, они наконец получили благословение Папы, хотя я вздрогнул, представив, какой ценой. Судя по всему, строительство этого собора затянется на долгие десятилетия.

Проезжая на Зевсе мимо старой церкви, которая, несмотря на свой византийский купол, выглядела рядом с ее грандиозным соседом сдавленной и приземистой, я заметил, что вышедший из нее епископ, прищурившись, обозревает площадь в поисках заблудшей овцы. Увидев меня, он нахмурился, и я поспешил поздороваться с ним.

— Приветствую вас, святой отец, в этот святейший из дней, — спешиваясь, сказал я. — Благословите усталого пилигрима.

— Благословляю вас, сын мой, — ответил он. — Вы впервые в нашем городе, как я полагаю.

— Да, впервые, — согласился я. — Позвольте мне скромно представиться. Меня зовут Октавий, я купец из Аугсбурга.

— Да, да, так мне и показалось, что ваш акцент выдает происхождение из немецкой части империи.

Я мысленно похвалил себя за знание иностранных языков.

— Что занесло вас в такую даль?

— Торговые дела, — ответил я, неопределенно взмахнув рукой. — Но вряд ли стоит утомлять вас подробностями. Мне нужно подыскать временное жилье. Не знает ли ваше преосвященство убежища, где могла бы найти безопасное пристанище праведная христианская душа?

— Если бы, сын мой, вы были паломником, я направил бы вас в монастырь. Для студентов в нашем городе устроена гостиница, весьма и весьма скромная. Но поскольку вы похожи скорее на знакомых мне почтенных христианских купцов, то я предпочел бы, забыв о благотворительных заведениях, рекомендовать вам остановиться на постоялом дворе «Элефант». Там приличная кухня, которая устроит как вас, так и вашего великолепного коня. Кстати, вы можете привести его завтра к церкви. В честь дня святого Стефана мы будем благословлять животных.

— С превеликим удовольствием, — искренне ответил я. — Надеюсь, ему пойдет на пользу доброе благословение.

Я погладил Зевса по морде, и он едва не откусил мне руку.

— Да уж, — заметил епископ, боязливо отступая подальше. — А если оно не поможет, я проведу еще и обряд изгнания нечистой силы.

Крепко ухватившись за поводья, я опустил пониже голову Зевса.

— Благодарю вас, — переводя дух, выдавил я. — Очень жаль, что сегодня я пропустил утреннее богослужение. Могу я сделать скромное денежное пожертвование в честь моего удачного прибытия?

— Безусловно, — ответил он, и мои денежки быстро перекочевали в его карман.

Он рассказал мне, как пройти к «Элефанту», и я вместе с Зевсом направился в юго-восточный конец города.

Немного не дойдя до желанного приюта, я услышал за собой топот копыт. Обернувшись, я увидел какого-то рыцаря, скромно экипированного, но с ярко-красным плюмажем на шлеме.

— Приветствую вас, странник, — спокойно сказал он, положив правую руку на меч.

— Приветствую вас, славный воин, — ответил я.

— Вам следует называть меня капитаном.

Только теперь я заметил его знаки отличия.

— Примите мои извинения, капитан. Я не знаком с военной символикой вашего города. У меня и в мыслях не было вас обидеть.

Он пристально посмотрел на меня. На вид ему было около сорока лет, и он, похоже, гордился своими великолепными, браво закрученными вверх усами. Слегка напряженная поза капитана словно показывала, что ему совсем не трудно сохранять отличную выправку, несмотря на тяжесть доспехов.

— Ваша одежда выдает германское происхождение, — заметил он. — Как и ваша речь.

— Вы кругом правы, почтенный капитан. Я родом из Аугсбурга. Зовут меня Октавий. Я из купеческого сословия.

Продолжая откровенно разглядывать меня, он сказал:

— Вы слегка опоздали на ярмарку. Она проводилась в июле. Но поскольку у вас нет при себе товаров на продажу, то, возможно, вы приехали за покупками.

— Возможно, — уклончиво ответил я, решив посоревноваться с ним в скрытности.

— Вы прибыли из Зары, я полагаю? — спросил он наконец.

— Нет, путешествовал по морю.

— Что-то я не заметил никаких кораблей в нашей гавани.

— Меня доставили сюда на шлюпке. И корабль ушел своим курсом, дальше на юг. Я высадился на берег к западу от города.

— И где же вы сели на корабль с такой любезной командой?

— В Венеции, несколько дней тому назад.

Его брови удивленно изогнулись, но он воздержался от комментариев. На сей раз я сам нарушил молчание:

— Капитан, я собираюсь остановиться в «Элефанте». В любое время вы сможете найти меня там, и я надеюсь уехать из вашего города, как только покончу с делами.

— А что у вас за дела?

— Все мои занятия по торговой части. И поскольку вы, несомненно, также занятой человек, я не смею отнимать ваше драгоценное время.

Направившись с Зевсом дальше, я чувствовал, как взгляд капитана буравил мне спину до тех пор, пока я не скрылся за воротами.

Город раскинулся на северном берегу реки, которая становилась шире по мере приближения к Адриатике. В окружавших его древнеримских стенах, уже не раз перестроенных с тех пор, как здесь обосновались первые наемные солдаты, сохранилось шесть надвратных башен: три были обращены к порту, одна — к речному берегу, и еще две — к главным дорогам, ведущим вдоль побережья в Зару и в северо-восточную область страны. «Элефант» находился за юго-восточными воротами, удобно расположившись в непосредственной близости от грузовых причалов, принимавших как пришедшие по реке барки, так и морские торговые корабли.

Старая вывеска, как и прежде висевшая на втором этаже постоялого двора, явно нуждалась в покраске. Изображенный на ней огромный слон[8] с темнокожими воинами, которые подобно муравьям ползли по его спине, очень напоминал одного из военных слонов Ганнибала во время его перехода через Альпы. Мне вспомнилось, как в детстве я читал иллюстрированную историю Пунических войн, где имелось похожее изображение чудовищного зверя с человечками, болтающимися на его боках, и маленькой башней, примостившейся на его спине. Этот образ долгие годы преследовал мое воображение. Когда я, будучи уже двадцатидвухлетним, находился по заданию в Александрии, туда прибыл странствующий цирк и его зазывалы обещали показать настоящего слона. Я мгновенно забыл все свои обязанности и поспешил на окраину города, чтобы купить билет на представление. Войдя в изрядно потрепанный цирковой шатер, я увидел не чудище из моих ночных кошмаров, а вызывающее жалость животное с коротко спиленными бивнями и обвисшей, как тряпка, кожей; вокруг застарелых грязных ран, нанесенных железными цепями, приковывавшими его к платформе, вился рой мух. Слон стрельнул в мою сторону затуманенным пожелтевшим глазом и негромко заревел в ответ на тычок палкой, полученный от мальчишки, который тут же протянул мне руку, рассчитывая на дополнительную плату за свою услугу. Я не стал там задерживаться. Жестокий героический образ в моих снах сменился этим новым жалким воспоминанием, и мне больше никогда не удавалось восстановить оригинал.

Постоялый двор представлял собой двухэтажное бревенчатое строение с разместившейся внизу таверной, лестница из которой вела наверх, к гостевым комнатам. В честь этих зимних праздников крыльцо было увешано лавровыми венками, а за окнами маняще горел огонь. Я привязал Зевса к забору, снял дорожные сумки и вошел в таверну. На столике возле двери лежал украшенный крестом рождественский пирог. В передней половине зала стояли три длинных стола, в дальнем конце пылал большой очаг с камином, а рядом с ним на стеллажах у стены громоздилось несколько бочонков.

Хозяин показался мне незнакомым, и, к счастью, он тоже не узнал меня. Это был дородный мужчина цветущего вида, в старом переднике, материал и расцветка которого не поддавались определению. Он явно удивился приходу незнакомого человека в такое время дня. Или даже года, уж коли на то пошло.

— Есть ли местечко на вашем постоялом дворе? — спросил я.

— Заходите, добрый господин, — сказал он, мгновенно оживляясь. — Мы рады видеть вас в «Элефанте». Счастливого вам Рождества. Вас интересует ужин или жилье?

— И то и другое, — ответил я. — Да еще конюшня для моего коня.

— Ньют! — вдруг отвернувшись, громогласно пробасил он.

Я взглянул в дальнюю часть зала, где занавес отделял помещение таверны от хозяйских жилых комнат. Оттуда мгновенно вылетел мальчуган лет десяти, утирающий рот рукавом.

— Возьми лошадь этого господина и отведи ее во второе стойло.

Парнишка неуверенно обвел глазами зал, хозяин слегка шлепнул его и вразумляюще сказал:

— Конь во дворе, Ньют, во дворе.

Лицо парнишки озарилось пониманием, и он пронесся к выходу мимо меня. Сначала до нас донесся испуганный вопль, но в результате ему, похоже, как-то удалось совладать с Зевсом.

— Что ж, сударь, — продолжал хозяин, вновь обратив на меня внимание. — Меня зовут Александр. Давайте я покажу вашу комнату, вы устроитесь там и спуститесь обратно на ужин. Путь из Зары не близок, и я уверен, что вы изрядно устали.

— В общем-то, я прибыл… — начал я, но остановился, поскольку он уже подхватил мои сумки и потопал вверх по лестнице, продолжая бурчать что-то себе под нос.

Я проследовал за ним в короткий грязный коридор.

— Как вы видите, сударь, места у нас, конечно же, хватает, — провозгласил он, с преувеличенным энтузиазмом разводя руками. — Нет нужды посылать вас спать на конюшню. Вы будете ночевать в лучших условиях, чем наш Господь, отмечавший свой первый день рождения. Как удачно, что вы прибыли в такое затишье. Можете выбрать комнату по своему вкусу. С видом на гавань или с видом на город?

— На гавань, пожалуй, если здешние ставни надежно защищают от ветра.

— О, не сомневайтесь, сударь. Они вам хорошо послужат. Скоро наверняка пойдет снег. Видите, что делается на небе? На нас надвигается шквальный ветер, Бог знает, откуда его принесло. Он может задержать вас здесь не на одну ночь.

— Я рассчитываю на это.

Мой ответ вызвал довольное мычание. Он открыл дверь справа, показывая мне узкую каморку с кроватью, рядом с которой вполне мог протиснуться человек средней упитанности.

— Вон ваш ночной горшок, — продолжил он, показывая под кровать. — Сейчас я пришлю к вам мою дочь Агату с тазиком для умывания. Кстати, если вы голодны, то у нас сегодня приготовили наваристое рагу. А в наших погребах всегда есть вино, пиво, грушевый и яблочный сидр да еще медовый напиток, приготовленный специально к празднику. Не желаете ли, чтобы я подогрел сидра? После зимних странствий он бывает как нельзя кстати.

Предложение звучало заманчиво. Я поспешил согласиться еще и для того, чтобы остановить поток его красноречия. Александр удалился, оставив меня распаковывать вещи. Первым делом я подыскал приличное потайное место для шутовского костюма. Мало ли кому взбредет в голову порыться в моих пожитках, и, хотя встретившийся мне капитан выглядел вполне независимым человеком, неизвестно, каких шпионов мог завести здесь Мальволио. Решив, что тайник под половицами будет слишком очевидным, я забрался на кровать и ухватился за стропило. Там, где оно упиралось в скат крыши, я и пристроил свой пакет. Спрыгнув на пол, я с удовлетворением отметил, что снизу ничего не видно.

Девочка лет двенадцати, постучав в дверь, внесла тазик воды и полотенце. За ее спиной болтались неряшливо заплетенные каштановые косицы, а коричневое платье она явно натягивала в спешке.

— Отец хочет узнать, достаточно ли вам будет краюхи хлеба, — с беспокойством сказала она. — Если мало, то он пошлет меня к пекарю, хотя я не уверена, осталось ли у него что-нибудь в запасе.

— Передай отцу, что мне вполне достаточно, — успокоил я ее. — Я отлично пообедал и просто хочу чего-нибудь горяченького для сугрева. А ты, должно быть, Агата?

— Да, сударь, — сказала она с изящным поклоном. — Мы сберегли для вас отличное рагу. Оно уже разогрелось.

Я спустился за ней вниз и сел за стол возле камина. Передо мной поставили миску с тушеными кальмарами, мидиями и кусками какой-то рыбы, а также кружку сидра, приправленного лимоном и специями. Если не считать суетившихся по хозяйству Александра и его дочери, трапеза моя проходила в гордом одиночестве.

Я размышлял над тем, каким прямым или окольным путем смогу приблизиться к моим бывшим покровителям, когда дверь таверны распахнулась, и проблема решилась сама собой.

— Хозяин! — проревел сэр Тоби, наклоняясь и ловко протискивая свои обширные телеса в дверной проем. — На дворе Рождество, Александр, а в такой день, сам понимаешь, грешно брать плату за выпивку. Хотя на тот случай, если в тебе не осталось ни капли милосердия, мы привели нашего доброго Исаака, готового заплатить за нас.

Он втащил за собой длиннобородого еврея, примерно моего ровесника, который принужденно улыбнулся. Следом за ними порыв ветра внес в зал спотыкающегося сэра Эндрю.

В те времена, когда я знался с ними, эту парочку называли толстым и тонким, и нынче каждый из них соответственно усугубился в своем качестве. Сэр Тоби Белч[9] проводил так много времени за обильными трапезами, непрестанно выпивая за чужое здоровье, что теперь выглядел так, словно мог бы месяц кормить весь город, если бы позволил приготовить жаркое из собственной туши. Сэр Эндрю, с другой стороны, стал подобен тростинке, мяса на его костях вряд ли хватило бы даже на сносную похлебку. Эгьючик — так обычно его называли — мог бы выступать в качестве скелета на занятиях в медицинских школах, настолько заметно выпирали все его кости. Заметная дрожь так сотрясала все его тщедушное тело, что оставалось удивляться, почему он не гремит костями при ходьбе. В его жидкие соломенные волосы вплелись серебряные пряди. Но что касается сэра Тоби, палитре времени не удалось обработать его шевелюру, поскольку он просто-напросто лишился ее. Этот пьянчужка полностью облысел, и отблески пылающего в камине огня весело отражались от его блестящей макушки. В таверне стало заметно светлее.

— Добрый вечер, сэр Тоби, сэр Эндрю и господин Исаак, — приветливо произнес Александр, выставляя на ближайший к очагу стол три высокие пивные кружки.

Вынырнувшая из-за прилавка Агата наполнила кувшин из ближайшего бочонка.

— Ну-ка, покажись нам, моя милашка, — крикнул сэр Тоби, усаживая ее к себе на колени и лапая за блузу.

Агата покраснела как свекла, однако стоически вынесла проверку.

— Жаль, но пока еще не созрела для женитьбы, — сообщил толстяк. — Ничего, мы все равно начнем подыскивать для тебя муженька. Ты еще изрядно не дотягиваешь до своей канонизированной тезки. Груди мученицы Агаты были великолепными и целомудренными, если верить легенде.

— Неужели? — удивился сэр Эндрю. — А мне всегда казалось, что яблочки Агаты достались какому-то законнику.

— Нет, это совсем другая история. Ту святую вроде бы звали Кларой или как-то еще.

Я прочистил горло. Похоже, настал подходящий момент.

— Простите, что вмешиваюсь в вашу благочестивую и ученую беседу, но упомянутая вами святая звалась Доротеей. Она обещала неверующему законоведу, что по прибытии в рай пошлет ему оттуда означенных фруктов. И когда райские яблочки после ее смерти появились у его постели, он уверовал и сам стал святым мучеником.

— Святой законовед! — воскликнул сэр Тоби, хлопая Исаака по спине. — Тогда у тебя, Исаак, еще есть надежда. Сотвори же святое деяние, старина, и заплати свой долг нашему Спасителю, купив выпивку для этого доброго господина.

— Я ничего не должен вашему Спасителю, — сказал Исаак. — И никому из вас тоже. На самом-то деле именно вы все — мои должники. Но я рад приветствовать этого господина, как любого странника. Сударь, меня зовут Исаак. Я служу помощником управляющего у герцога. Пожалуйста, если желаете, присоединяйтесь к нам.

— К вашим услугам, — с поклоном ответил я и, забрав свою кружку, пересел за их стол. — Я Октавий из Аугсбурга.

Сэр Эндрю сбивчиво приветствовал меня по-немецки. Я бегло ответил ему на том же языке. Он непонимающе глянул на меня и покраснел.

— Ну не замечателен ли наш рыцарь, скажите на милость! — воскликнул сэр Тоби. — Говорит на дюжине языков да к тому же отличается недюжинным остроумием и, несмотря на свои годы, может еще вскружить голову любой даме. Разве я не прав, Агата? Прав, конечно. Вот мы и выдадим тебя за него замуж. Как ты смотришь на такое предложение, дорогуша?

Агата смотрела так, словно от сэра Эндрю у нее началось кружение не в голове, а в животе.

— Скажете тоже! Он гораздо знатнее меня и заслуживает лучшего, — польстила ему находчивая девочка.

Она соскочила с колен сэра Тоби, чтобы наполнить вином мою кружку.

— Я совершенно не знаю, чего заслуживаю, — погружаясь в задумчивость, произнес сэр Эндрю. — Никогда не думал, что я заслуживаю лишь холостяцкой ученой жизни, однако, увы, пока она именно такова…

— Возможно, ты слишком много времени тратишь на дьявольские эксперименты, — проворчал сэр Тоби. — Попусту протираешь штаны в своем подземелье, изготовляя всякую вонючую дрянь. Слоняешься по лесам, таская оттуда какие-то коряги да камни. — Он наклонился ко мне и проревел по секрету: — Парень числит себя чародеем.

— Я занимаюсь алхимией, — возразил сэр Эндрю, — и стремлюсь познать вечные ценности этого мира. Можно ли сыскать более возвышенное призвание?

— А-а, теперь ты уже стал алхимиком. А ведь прежде вроде бы увлекался огранкой драгоценных камней, не говоря уже о более ранних увлечениях: гидромантии, пиромантии, некромантии…

— Не забудьте еще гаруспицию[10], — добавил Исаак.

— Брр, хотелось бы, наоборот, забыть. Ты заставил нас созерцать бесконечное множество внутренностей. Говорю вам, друг Октавий, наш тощий рыцарь готов следовать за любой «мантией», какая только взбредет в его сумасбродную голову.

— Но алхимию не назовешь сумасбродством, — возразил я. — Это настоящая наука.

— Натурально! — вскричал сэр Эндрю. — Отлично сказано, чужестранец.

— Да ладно, хватит об этом, — громогласно заявил сэр Тоби. — Брат Октавий, я предоставляю вам, как заезжему гостю, право следующего тоста.

— Вы так любезны, — сказал я, поднимая кружку и быстро соображая, что сказать. — За наше новое содружество, за ваше радушное гостеприимство, за наш одухотворенный праздник и, наконец, в память о вашем покойном герцоге.

Они уставились на меня, пока я осушал кружку вина. Отвисшая челюсть сэра Эндрю в сочетании с блеклым цветом лица окончательно сделала его похожим на рыбу. Исаак откинулся на спинку стула, поднеся свою кружку ко рту, и задумчиво наблюдал за мной, прикрыв глаза. Сэр Тоби опустил взгляд.

— Что ж, сударь, — сказал он, впервые со времени своего появления понизив голос. — То были добрые слова. Герцог был моим другом и свойственником. Мы вместе выпивали, странствовали, сражались бок о бок в Святой земле против армии Саладина. Я пью за его светлую память.

И он залпом осушил свою кружку.

— Вы знали покойного герцога? — поинтересовался Исаак.

— Я не сказал бы, что знал его, — ответил я. — Но много лет назад мне довелось однажды встретиться с ним. Я заехал в ваши края, и он был так добр, что пригласил меня отужинать с ним. Он попросил меня рассказать о моей жизни, что является признаком обходительного хозяина. При ближайшем знакомстве я счел его знающим и великодушным человеком.

— А как вы оценили герцогиню?

— Насколько я помню, тогда он еще не обзавелся супругой, хотя был какой-то разговор о графине, жившей в этом городе. Неужели они в итоге поженились?

— Вы хотите сказать, что не знаете эту историю? — воскликнул сэр Тоби. — Ну так я расскажу вам ее. Она меня близко затронула.

И он угостил меня своеобразной версией давних событий, надругавшись над моими воспоминаниями о сыгранной им роли.

— Потрясающе, — сказал я, когда он закончил. — Весь город обязан вам, сэр Тоби, своим счастьем.

Исаак и сэр Эндрю помалкивали, тараща глаза.

— Но остался ли у него наследник?

— Остался, — ответил Исаак. — Юный герцог Марк унаследовал титул и владения своего родителя. Чудесный мальчик. Когда-нибудь он станет прекрасным правителем.

— Сколько же ему лет?

— Одиннадцать.

— Ему уже назначили регента?

— Пока нет, — отрывисто бросил сэр Тоби.

Я догадался, что он потерпел фиаско, предложив себя на эту роль.

— К сожалению, кончина герцога стала огромной потерей для города, — пояснил Исаак. — По традиции регентшей могла бы стать герцогиня, но она чужеземка и не пользуется доверием состоятельных семей нашего города, за исключением графини Оливии. И управляющий герцога, Клавдий, тоже недавно поселился в наших краях.

— Хотелось бы мне познакомиться с ним, — вставил я. — Может быть, он присоединится к вам сегодня вечером?

— Ха! — фыркнул сэр Тоби. — Этот парень не подвержен человеческим слабостям. Я ни разу не видел, чтобы он хоть что-то ел или пил. Он исчезает в своей конторе и выходит оттуда лишь на следующее утро. Если бы у него не было отличной деловой хватки, то я бы подумал, что он настоящий анахорет.

— Вы недалеки от истины, сэр Тоби, — заметил Исаак. — Он глубоко религиозный человек и проводит много времени в уединении и молитвах. Хотя я исповедую иную веру, но уважаю его как сведущего и благочестивого человека. Если желаете, я попробую устроить вашу встречу с ним. Не сегодня, конечно. Как раз сейчас он молится в часовне.

— А что насчет завтрашнего дня? Могу я зайти к вам в контору?

— Пожалуйста, пожалуйста. Она находится в дальнем конце рыночной площади. Если Клавдия там еще не будет, мы обсудим ваши дела до его прихода. Наверное, удобнее всего это сделать после вашей мессы. Днем вас устроит? Так и договоримся. Господа, теперь мой черед произнести тост. — Он поднял свою кружку. — За мир и процветание, ибо одного не бывает без другого. За долгую жизнь и славную смерть. За герцога, ушедшего в мир иной, и за ныне здравствующего юного герцога. Пусть он станет таким же мудрым правителем, как его отец!

Мы снова выпили, и сэр Тоби не преминул опять наполнить наши кружки, пролив на стол немного вина и неловко попытавшись вытереть лужицу рукавом.

— Моя очередь, — сказал он и высоко поднял свою кружку. — За женщин! — воскликнул он. — За будущего мужа Агаты, кем бы он ни был, и за ту очаровательную милашку, которая все еще делит со мной супружеское ложе по причинам, известным лишь ей одной. За мою Марию!

— За Марию, — поддержал сэр Эндрю. — А сейчас настал мой черед. — Он поднял свой кубок и озадаченно произнес: — Господи, вы уже сказали все хорошие тосты. За Церковь, за Папу и за всеобщее здоровье!

Мы прикончили кувшин, и славная троица собралась на выход. Пока еврей расплачивался с Александром, я похлопал сэра Эндрю по плечу. Он вопросительно глянул на меня.

— Я хотел бы посетить вашу лабораторию, — тихо сказал я. — В студенческую пору я тоже приобщился к тривиуму и квадриуму и даже пошел немного дальше по медицинской и богословской части.

— Замечательно! — пылко воскликнул он. — Я уже так давно не общался со сведущими и умными собеседниками. Если вы никуда не спешите, то заходите в конце недели.

— Да, я располагаю временем.

— Только приходите после полудня. По утрам я отправляюсь на поиски камня.

Я дал ему обещание, и троица наконец удалилась. Проводив их, Александр начал убирать со стола, а я продолжал спокойно сидеть, допивая вино.

— А что приключилось с покойным герцогом? — небрежно спросил я.

Хозяин печально покачал головой:

— Упал с берегового утеса, что возвышается над городом. Вы увидите его, если прогуляетесь в сторону моря.

— Случайно или решил свести счеты с жизнью?

Он огорченно вздохнул.

— Грешно вам так говорить, сударь, и я надеюсь, вы не станете повторять это в городе. Вне всяких сомнений, то был несчастный случай. У нас тут видел один, как это случилось.

— Правда? Как интересно. И кто же он?

— Старина Гектор. Он живет в лачуге на берегу, за гаванью. Выпаривает соль, собирает прибитый к берегу плавник да забрасывает сети во время приливов. Таскает сюда по корзине крабов каждую неделю, поэтому я обычно посылаю к нему Агату с бутылкой горячительного, чтобы поддержать его силы. Короче говоря, именно он видел, как упал герцог, поэтому мы знаем, что это был несчастный случай.

— А чего ради герцога вообще понесло на скалы?

— О, он частенько гулял там на закате. Все смотрел на морские просторы, на корабли, а иногда на город. Обозревал, наверное, свои владения. И к чему это его привело? Сошел в могилу, как любой смертный. Но при жизни порядочным был человеком.

— Он всегда гулял там в одиночестве?

— Обычно его сопровождали либо герцогиня, либо тот управляющий. Своеобразный ежевечерний ритуал. Но в тот день он гулял один, так уж вышло. А могу я спросить, с чего у вас такой интерес к этому случаю?

Я пожал плечами.

— Меня интересуют городские новости. Я просто хотел услышать последние сплетни, да и вообще… весьма любопытная история. Человеку моего ремесла никогда не мешает выяснить, что происходит в городе. Может, мне стоит побеседовать с Клавдием?

— Да, в отношении дел я мог бы вам посоветовать это. Кстати, есть еще Фабиан. Он управляет владениями графини, а она — второе лицо в нашем городе, если говорить о родовитости и богатстве.

— Полезные сведения. Однако могу я рассчитывать на ваше благоразумие в одном щекотливом вопросе?

Он сел напротив меня и подался вперед.

— Зависит от того, что вы спросите. Я не содержу здесь публичный дом.

— Успокойтесь, почтенный хозяин. Я не опозорю вас. Мне только нужно, чтобы вы помогли мне найти одного человека, когда он прибудет сюда. Моего брата, в сущности. Мы договорились с ним встретиться в Орсино после Нового года, но мне удалось быстрее решить все мои дела, и я приехал немного раньше. Он примерно моего роста, но помоложе, и, когда мы в последний раз виделись, его украшала черная шевелюра и бородка. Однако с тех пор минуло уж три года, и он мог поседеть, полысеть, сбрить бороду, лишиться одной ноги, — в общем, скажем так, мог подрастерять часть своих достоинств. Возможно также, что он будет путешествовать под вымышленным именем. Но изначально его звали Генрихом.

Александр пожал плечами.

— Не слышал ни о ком подобном. К чему такая таинственность?

— Из-за наших конкурентов. Некоторым венецианским colleganza[11] ужасно не понравится, если мы преуспеем в торговле, а ставки слишком высоки, чтобы не думать об осторожности. Я чувствую, что вы человек порядочный, и рассчитываю на вас.

Он встал с сияющей улыбкой.

— Что ж, есть счет, а есть и расчет, если вы понимаете меня. Я буду держаться настороже в ближайшее время.

Я поблагодарил его и решил пойти размять ноги, прежде чем прозвучит сигнал к тушению огней.

Пройдя через городские ворота, я свернул на север. Не задумываясь, я побрел вверх по улочкам и вскоре оказался перед герцогским дворцом. Он стоял на вершине холма, и оттуда открывался отличный вид на гавань и окрестные имения. Дворец представлял собой великолепное каменное строение с трехэтажным главным зданием и длинными пристройками по бокам. Восточное крыло начали строить еще во время моей бытности здесь и, похоже, до сих пор так и не завершили. Возле открытых центральных ворот слуги раздавали бедным еду и мелкие монеты. Самый надменный из них, как я заметил, сердито прогнал женщину, чересчур навязчиво выражавшую благодарность. Очевидно, он руководил раздачей милостыни. Я подошел к нему.

— И вам также счастливого Рождества, — пробормотал он, сунув мне в руки жареный окорок.

Я отдал его обратно.

— Оставьте это нуждающимся, — сказал я. — Дома ли герцогиня?

Он впервые взглянул на меня, оценил мой купеческий наряд и усмехнулся.

— Герцогиня не принимает посетителей. Она в трауре, как вы, несомненно, уже слышали.

— Слышал, и мне хотелось бы выразить ей соболезнование. Когда-то я знал покойного герцога.

Он вновь глянул на меня.

— Что-то я вас не припоминаю, — сказал он.

— И я вас тоже. Одного из слуг герцога звали, по-моему, Валентином. А его управляющим в те времена был Курио. Подзабыл вот только имя дворецкого, но, помнится, он уже тогда был пожилым человеком и теперь, наверное, либо умер, либо удалился от дел.

— Умер пять лет назад. Его звали Малахий, как и меня. Я его сын.

— Примите мои запоздалые соболезнования по поводу утраты вашего родителя. Надеюсь, вы стали таким же образцовым управляющим.

— Честно говоря, сударь, я превзошел его. Герцогиня никого не принимает. Всего наилучшего.

Он закрыл ворота, и я услышал, как их заперли на засов.

— И вам счастливого Рождества, — пробурчал я.

Не представляя, чем еще сегодня заняться, я вернулся в «Элефант» и провалился в глубокий сон.

Глава 5

Знайте же, что жизнь мира сего — лишь игра и забава, бахвальство и похвальба между вами…

Коран, Сура 57, 20[12].

Ночь выдалась вьюжная, и снег толстым слоем покрыл улицы. Александр любезно позволил мне позаимствовать из свободных комнат лишние одеяла. Зарывшись в них, как в нору, я оставил лишь малюсенькую щелочку для доступа воздуха. Но сила привычки разбудила меня на рассвете. А сила другой привычки доставляла мне особое неудобство. Мой когда-то гладко выбритый подбородок противно чесался и зудел. Неужели мелкой живности, обитающей в одеялах, вздумалось переселиться ко мне в бороду? Я решил вымыть ее, если смогу раздобыть горячей воды в такой холод.

Снаружи доносился тихий, но непрестанный глухой шум. Я оделся, открыл ставни и увидел странную картину. За городскими стенами на рыночной площади царила необычная суета, поскольку количество животных значительно превосходило людей. Коровы, лошади, козы и овцы толпились на площади наряду с собаками, покусывающими их за ноги, и детьми, бесстрашно шныряющими повсюду. Я удивленно прищурился, но быстро вспомнил, какой сегодня день, и поспешил вниз по лестнице, чтобы отвести Зевса к церкви.

Кроме Праздника дураков мне больше всего нравится этот праздничный ритуал благословения животных в день святого первомученика Стефана. Мы воздаем благодарность и признаем заслуги простых тварей, которые отдают нам свои жизни. С особым удовольствием я увидел, что, вопреки Евангелию от Матфея[13], козлы тоже окружены почетом. Мне не раз приходилось, бедствуя и голодая, находить приют в козьем хлеву. Нет ничего лучше, чем прижаться холодной ночью к теплому козьему боку. А если повезет, то удастся поутру украдкой надоить кружечку молока, прежде чем хозяин обнаружит вас. Овцы же никогда не делали мне ничего хорошего. Надо будет как-нибудь переписать кой-какие притчи, придав им более житейский смысл.

Я пробрался через эти толпящиеся стада к группе всадников. На мой приветливый поклон капитан ответил хмурым взглядом. Красивая девочка лет восьми подъехала к нам рысью на белой кобыле, великолепно украшенной лентами и высушенными цветами. Простоту наряда маленькой наездницы подчеркивал изысканный белый плащ, отделанный горностаем. Девочка очень серьезно смотрела по сторонам широко распахнутыми глазами. Заняв место впереди прочих всадников, она дожидалась, пока все остальные выстроятся за ней.

Двери старой церкви открылись, и на пороге появился сам епископ.

— Сначала пойдут лошади! — провозгласил он.

Лошадка девочки осторожно поднялась по ступеням. Мы на почтительном расстоянии последовали за ней.

— Кто она? — спросил я скотовода, едущего рядом со мной.

— Селия, дочь герцога, — ответил он, потом спохватился: — То есть, я хотел сказать, сестра герцога. Никак не привыкну, что старый герцог умер.

Этот старый герцог был слегка моложе меня, но я решил не заострять на этом внимания.

Епископ поклонился девочке. Она важно кивнула в ответ и, к восторгу толпы, заставила свою кобылу тоже склониться перед ним. Народ одобрительно загудел. Епископ взял у нее поводья и подвел их к алтарю. Там перед простым деревянным распятием он окропил святой водой бочонок, благословляя его, а потом достал оттуда пригоршню овса. Он протянул угощение кобыле — она с жадностью проглотила его — и перебросил другую пригоршню через лошадь с наездницей. После чего герцогская лошадь отошла в сторонку, а мы по очереди стали подъезжать для повторения ритуала.

Взглянув на передние скамьи, я увидел двух моих вчерашних сотрапезников, устроившихся рядом с густо нарумяненной женщиной, в которой я с удивлением узнал Оливию. Натуральная красота недолговечна… Сидящий вместе с ней Себастьян выглядел раздобревшим и несчастным, а справа от него ерзал целый выводок их отпрысков.

Я повернулся к скамье герцога. Облаченная в траур женщина сквозь полупрозрачную вуаль наблюдала за маленькой наездницей. Виола не потеряла миловидности и выглядела по-девичьи стройной. Рядом с ней хмурился сурового вида мужчина с гладкими каштановыми волосами, тронутыми сединой, и с такой же, как у меня, седеющей бородкой. Лицо его озарилось сияющей улыбкой при взгляде на дочь Виолы, но вновь нахмурилось, когда он заметил, что я смотрю в их сторону. Клавдий, догадался я. Молодого герцога мне обнаружить не удалось. И я вновь переключил свое внимание на епископа.

Он улыбнулся, увидев меня.

— Доброе утро, пилигрим. Ну как, вы одобрили наш постоялый двор?

— Да, вполне, ваше преосвященство. Мы оба благодарим вас за рекомендацию.

Он повернулся к Зевсу, который злобно косил на него глазом.

— Во имя этого осла, осла и его потомка, и во имя явления этой белой лошади благословляю тебя именем Спасителя и святого Стефана, — нараспев произнес он и смело протянул руку к моему строптивцу.

Зевс подозрительно обнюхал ее, но овес сожрал. После того как нас обсыпали сверху, мы направились к выходу вслед за остальными всадниками.

— Вперед, обретшие святое благословение! — крикнул капитан. — Объедем трижды нашу церковь, как водится!

Мы тронулись умеренным галопом, неизбежно слегка отклоняясь в сторону и сталкиваясь на поворотах. Мне вспомнилось, что по местному обычаю эти традиционные три круга превращались в дружеские конные состязания. Интересно, на что же способен Зевс? Оказавшись в хвосте кавалькады, первые два круга мы бежали вместе с более слабыми и осторожными лошадьми. Всадники, не сумевшие совладать со своими животными на поворотах, отступили к ближайшим домам или скрылись в толпе. Чудесным образом не произошло никаких особых несчастий, хотя один солдат свалился-таки в котлован, перелетев через недостроенную стену собора. Судя по его смеху, я понял, что он удачно приземлился либо же его веселье вызвано пьяной беспечностью.

На третьем круге капитан вырвался далеко вперед, и в толпе на площади уже вовсю заключались пари. Я слегка натянул поводья Зевса, чтобы узнать его реакцию. Он радостно вздрогнул и, резко рванувшись вперед, быстро догнал капитана. Тот оглянулся, увидел, что мы у него на хвосте, и пришпорил свою лошадь.

— Вперед, старый упрямец! — завопил я. — Получишь мешок яблок, если выиграешь!

Толпа взревела, когда мы ноздря в ноздрю вылетели из-за угла церкви. Капитан так сильно пришпоривал своего жеребца, что бока его окрасились кровью. Он отчаянно охаживал животное поводьями, проклиная его самого и все его потомство. Придерживаясь другой тактики, я вообще отпустил поводья. Люди бросились врассыпную, завидев наш бешеный галоп, но в итоге Зевс на голову опередил своего соперника.

Нам удалось остановить разгоряченных коней только на другом конце площади. Я запыхался сильнее моего скакуна. Капитан удивленно приглядывался к нему.

— А он резвее, чем кажется, — сказал он.

Я кивнул, пытаясь восстановить дыхание.

— К тому же вас не отягчали доспехи. Так что вы имели преимущество.

Я еще раз кивнул.

— Однако оно не всегда спасает.

Не успел я моргнуть глазом, как его меч сверкнул у моего горла.

— Ваш выигрыш, торговец, обошелся мне сегодня в кругленькую сумму.

— Любезный капитан, — выдавил я. — Это всего лишь игра. В честь святого дня, в честь праздничка. С моей стороны не может идти и речи о какой-либо непочтительности. Я просто хотел узнать, на что способно это животное.

Медленно, на мой взгляд, чересчур медленно он убрал меч обратно в ножны.

— Было бы грешно вызывать вас на поединок в праздничный день. Но у нас еще будет время. Ладно, мой игривый торговец, на сегодня вы спасены. Надеюсь, вам удастся завершить свои здешние дела до Двенадцатой ночи. Иначе, придется вам принять вызов и встретиться со мной на поединке.

Если позволительно сравнить всадника на лошади с ураганом, то капитан унесся прочь именно таким манером.

Я отругал себя за то, что опрометчиво привлек внимание к своей особе. Для начала надо бы разобраться, кто здесь участвует в игре, а не приобретать врагов глупыми выходками. Хотя, похоже, он принадлежал к тому типу людей, которые без труда находят повод для вражды.

Радостные спорщики, выигравшие пари, предложили отпраздновать мою победу трапезой. Я не стал отказываться. Мы с трудом продрались обратно к «Элефанту». Послав Ньюта прикупить для Зевса сушеных яблок, я устроился за столом, предвкушая добрую пирушку в приятной компании. Быстро выяснилось, что капитана не слишком любят в городе, и такое отношение едва ли вызывало удивление.

— По крайней мере, пока был жив старый герцог, он сдерживал его порывы, — заметил скотовод. — А нынче он совсем распоясался.

— Потише! Неизвестно, кто тут развесил уши, — предупредил осторожный рыбак.

— Неужели мне действительно грозит опасность? — спросил я.

Они пожали плечами.

— Он поставил на сегодняшний выигрыш изрядную сумму, — сказал скотовод. — Но это едва ли дело чести. Чистейшая глупость. Разве принесет ему славу поединок, устроенный из-за денег?

— А он уже присягнул на верность молодому герцогу?

— Конечно, — сказал кузнец. — Да только герцог наш еще ребенок, и к тому же сейчас болеет. Капитан не желает подчиняться приказам Клавдия или герцогини, а регент еще не выбран.

— Мальчик болен? Я не слышал об этом.

— Тут и слышать нечего. Он всегда был болезненным, а недавно его прохватила сильная простуда. Да еще говорят, он никак не оправится от потрясения, вызванного смертью отца.

— Нет, он приболел еще раньше, — возразил рыбак. — Я слышал это от одной из их кухарок, когда она заходила к нам купить рыбы.

— Бог ты мой, какое несчастье, — сказал я. — Мои дела требуют участия городских властей. Я надеюсь, что заключенные мною сделки будут действительными после назначения регента.

— Ну, это уж будет зависеть от регента, — заметил скотовод.

— Однако, пожалуй, мне надо прогуляться, — сказал я. — Еще раз спасибо вам за щедрое угощение.

— Спасибо за то, что утерли нос капитану, — с усмешкой сказал рыбак. — Хоть я не держал пари против него, но с удовольствием поглядел сегодня, как с него сбили спесь. Будьте настороже, приятель. Да и мне не помешает держать ухо востро.

Я пожал всем руки и вышел на улицу.

Зевс, набивший брюхо сушеными яблоками, выглядел сонным и вроде бы даже обрадовался, увидев меня. Я погладил его по шее.

— Ты самый несчастливый конь среди всех моих бывших знакомцев, — сообщил я ему. — Даже выиграв скачку, ты принес мне несчастье. Давай-ка пойдем проветримся после еды.

Оседлав его, я поехал вдоль берега к причалам и вскоре достиг того места, где высадился с лодки.

Ветер пригнал снег к городским стенам, оставив берег относительно чистым. Когда мы проехали город, справа начались скалистые утесы, уходящие ввысь более чем на тридцать метров.

Перебирая воспоминания о моем прежнем житье в Орсино, я не находил в них никакого «старины Гектора», хотя, возможно, тогда его еще не называли старым. Судя по всему, он был одним из тех выброшенных на берег моряков, которые, не имея сил расстаться с морем, живут тем, что оно им пошлет. А посылает море не так уж много. Это я понял, подойдя к лачуге ненамного больше собачьей конуры, построенной из случайно прибитого к берегу плавника. Сбоку высилась куча каких-то жалких сетей, а рядом валялось несколько вместительных посудин. На грубо сколоченном настиле примостилась жалкая лодчонка. Она выглядела такой хлипкой и несуразной, что я не рискнул бы забраться в такую колымагу даже на суше, не говоря уже о том, чтобы пройтись в ней по опасно-игривым морским волнам.

Увидев поднимающееся из-за хижины тонкое облачко дыма, я прошел туда и обнаружил небольшой очаг. Возле него сидел на корточках тощий старик, укутанный в одеяла, настолько изодранные, что он мог с тем же успехом накинуть на себя и сети. Он запекал на костерке небольшую рыбу, поглядывая на нее скорее с вялой покорностью, чем с аппетитом.

— Приветствую вас, Оборванец, — сказал я, слезая с Зевса. — Я ищу мудрого старца по имени Гектор.

— Вы нашли его, — сказал он. — Каким это словом вы обозвали меня?

— Так почтительно обращаются к старейшинам в моих родных краях.

— Да? А то мне показалось, что вы изрекли что-то оскорбительное. Но не принесли ли вы чего-нибудь выпить, добрый пилигрим?

Подойдя к Зевсу, я развязал седельную сумку и извлек оттуда бутыль с вином и полкаравая хлеба. Открыв пробку, старик принюхался и одобрительно кивнул.

— Из «Элефанта», — сказал он. Это было утверждение, а не вопрос. — Вы потратили время попусту, если решили поразвлечься, докучая мне какими-то сказками.

— Разве я отрываю вас от дел?

— Да нет, какие уж зимой дела. Болтовня — мой единственный товар в это время года. Для крабов и мидий слишком холодно, холодновато и для выпаривания соли, а корабли убрались на юг вместе с птицами, сообразив, что здесь нечем поживиться. Поэтому народ, располагающий временем, приходит навестить безумного старину Гектора, чтобы послушать его болтовню.

— Никто не называет вас безумным.

— Но старым-то называют, — огрызнулся он.

Я пожал плечами.

— Ну да, я стар. Дряхлый старик, и ноги болят с наступлением холодов. Но глаза еще зорки, как прежде. Вы с вашей лошадью прибыли сюда вчера на лодке с какого-то торгового судна.

— Верно.

— Значит, у вас водятся деньжата.

— В моих кошельках больше надежд, чем звонкой монеты.

— А у меня нет ни того ни другого. Стоит ли говорить о моей жизни? Забытое начало, захватывающая середина да унылый конец.

— Не такой уж унылый в последнее время, судя по тому, что я слышал. Мне говорили, вы видели, как погиб герцог.

Он решил проверить жаркое, поднес рыбу к носу и стал обнюхивать ее со всех сторон, подозрительно поглядывая на меня.

— Ну видел, — грубо сказал он. — И предпочел бы больше не вспоминать об этом. Чистый ужас. А с чего вы вдруг так заинтересовались?

— Вы рассказываете истории. А я собираю истории. Обещаю не вторгаться на вашу территорию, но мне хотелось принести новые истории моему господину.

— Зачем?

— Он любит послушать заморские сплетни. — Я подбросил монету. — Нужен ли более веский довод?

Старик жадно проводил ее глазами.

— Что ж, раз такое дело, попробую еще раз пережить это тяжкое событие. — Он отклонился назад и устремил взгляд в небеса, притворяясь, что воскрешает свои воспоминания. — Герцог любил гулять по верхней скалистой тропе, поглядывая на морские просторы. Иногда с ним бывала герцогиня или сын его, а иногда и управляющий. В тот раз он дошел вон до того места. — Он показал на мыс, где обрывистые скалы подступали к морю, а потом, отклоняясь назад, уходили дальше на северо-запад. — На закате дня я обычно кручусь здесь по хозяйству. Проходя поверху, его светлость, бывало, говорил: «Добрый вечер, старина Гектор». Ну и я отвечал: «Добрый вечер, ваша светлость». Потом он спрашивал, к примеру: «Ну как здоровье, Гектор?» И я говорил: «Отлично, ваша светлость, благодарствую за внимание», хотя порой самочувствие у меня было отвратное, но не стоило отягощать его моими сложностями, ведь он наверняка спрашивал из одной вежливости. И все-таки, если пораскинуть мозгами, приятно, что человек подобной знатности проявляет интерес к такому, как я. Иногда он спрашивал, не приметил ли я чего-нибудь особенного, и я сообщал ему о чужеземных кораблях и других странностях, о диковинных вещах, прибитых к берегу, или о погодных предзнаменованиях. Он был хорошим человеком, старый герцог, и посылал мне время от времени еды да вина. Я часто вспоминаю те далекие прекрасные времена, когда…

— Это все очень интересно, но меня интересуют не далекие прекрасные времена, а недавнее печальное происшествие.

Он пристально глянул на меня.

— А вы вот доживите до моих лет и тогда поймете, что добрую историю надо уметь рассказывать. И если вы доживете до моих лет, то вам не понравится, когда вас будут перебивать. И если вы доживете до моих лет…

Я уже подумывал, что доживу до его лет к тому времени, когда он закончит историю, но, не рискуя прерывать его снова, ждал окончания этих разглагольствований.

— М-да, так на чем я остановился? — спросил он.

— На том вечере, когда умер герцог, — попытался подсказать я.

— Да. Я занимался починкой сетей. Он махнул мне рукой, и я ответил ему тем же. Он крикнул: «Добрый вечер, старина Гектор!» А я крикнул в ответ: «Добрый вечер, ваша светлость!»

Я скрипнул зубами, но промолчал. Он распрямился и встал во весь рост.

— Потом он вдруг закричал: «О Гектор, я умираю!» — и согнулся вот так. — Гектор наклонился вперед, раскинув руки в стороны. — Он как будто летел, словно падший ангел. «Я обречен на смерть, Гектор», — донесся до меня его полный ужаса крик, от которого кровь застыла в моих жилах. Когда он падал на берег, его последние слова были: «Передай герцогине, что я люблю ее». Но он разбился о скалы, и его голос затих навсегда. Тогда я побежал к нему, я бежал изо всех сил, на которые способны эти подагрические конечности, но все было бесполезно. Он уже отошел в мир иной. На лице его застыло выражение ужаса, какое я видывал у тех, кто узрел перед собой грядущую и далеко не радующую вечность. Я закрыл его лицо и побежал в город. Вот так все и произошло. Давайте монету.

Он схватил меня за руку, но я зажал монету в кулаке и освободился от его хватки.

— Вы что, решили меня обдурить? — простонал он.

— Попросив вас рассказать о том происшествии, я имел в виду, что мне нужна правдивая история, — пояснил я. — А смехотворные речи, возможно, хороши для того, чтобы какой-нибудь простофиля раскошелился вам на выпивку, но для меня они не имеют никакой ценности. Мне нужно только то, что вы лично видели и слышали. Без всяких прикрас. Никакой фальшивой высокопарности и героизма, никаких вымышленных диалогов. Тогда, и только тогда, вы получите плату.

Старик все еще не сводил глаз с желанных денег. Искушая его, я немного поиграл монеткой, перекатывая ее между пальцами, и показал фокус с ее исчезновением и удивительным появлением в другой руке. Его глаза завороженно следили за моими манипуляциями. Я повторил фокус другой рукой, ловко спрятал монету и, незаметно перекинув ее обратно в первую руку, неожиданно прищелкнул пальцами. Он вздрогнул от этого звука и с любовью глянул на монету, зажатую теперь между большим и указательным пальцами.

— Еще одна ложь, и обещанная монетка исчезнет навсегда, — предупредил я.

— Кто вы такой? — севшим голосом спросил он.

— Профессиональный болтун, умеющий развлекать народ байками и фокусами. Следите внимательно за монетой — и увидите, как она бесследно исчезнет прямо у вас на глазах.

Я начал перекрещивать руки.

— Не надо! — воскликнул Гектор.

Я спокойно ждал. После зримой внутренней борьбы он взялся за ум.

— Не надо! — шепотом произнес он. — Будь по-вашему. Я ежедневно видел его, но мы никогда не разговаривали. Да он бы и не услышал меня на такой высоте, ведь голос все равно заглушили бы крики чаек да шум прибоя. Но я махал ему, и он махал мне в ответ, тут никакого вранья.

— Давайте о дне его смерти, — поторопил я.

— В тот день он гулял один. Я не чинил никаких сетей, а выпивал для сугрева. Холодноватый выдался вечерок, первый мороз, и пальцы у меня так закоченели, что в них ничего не держалось, кроме кружки с вином. Я заметил его там наверху. Он глянул на меня и махнул рукой. Я тоже помахал ему. И вдруг его колени подогнулись и он полетел вниз. И не издал ни звука, пока не ударился о скалы. Я подумал, что мне это привиделось. Побежал туда, где он упал на скалы, но уже ничем не мог помочь. Лицо у него было разбито, и грудь тоже. Я приподнял его с камней, оттащил повыше на ровный берег и побежал в город. Потом пришли стражники и унесли его. Сначала этот зловредный капитан подумал, что я убил его, но кошелек и все драгоценности были при герцоге. Капитан облазил всю мою лачугу в поисках оружия, только ничего не нашел. Наконец он решил, что я говорю правду, как оно и было и как есть сейчас, поэтому гоните эту проклятую монету.

И он вызывающе протянул руку.

— Не торопитесь, — сказал я. — Покажите-ка мне, где он приземлился.

Он привел меня к ближайшим прибрежным скалам, до гладкости окатанным морем, но достаточно прочным, чтобы стать причиной смерти падающего на них герцога.

— Покажи, как он лежал, когда ты нашел его.

Гектор осторожно улегся, пристроив лицо на камень размером примерно с голову, а грудь — на более объемистый валун, и раскинул в разные стороны руки и ноги.

— Покажи, как именно он падал, — велел я.

Он встал на берегу лицом к морю и медленно начал клониться вперед, раскинув руки.

— Он просто летел или без конца ударялся о выступы?

— Просто упал, — сказал старик. — Вот именно упал. Не спрыгнул, не нырнул или еще что-то. Не знаю, что там случилось, но герцог упал и шмякнулся о скалы лицом вниз, ничком, и таков был его конец. Довольно. Я больше ничего не знаю.

— Вот вам за мучения, — сказал я и, вытащив монету у него из-за его уха, положил на протянутую ладонь.

— После встречи с подобными вам фокусниками стоит проверять карманы, — проворчал он, проверив монету одним из немногих уцелевших зубов. — Вот только карманов у меня нет, да и красть-то нечего. Уходите отсюда поживей и не приставайте ко мне больше. А за вино спасибо.

Слегка отъехав в сторону города, я оглянулся, но лицо Гектора уже скрывалось за бутылью с вином, и он, видимо, не собирался отпадать от нее.

— Ну, и что ты думаешь о рассказанной им истории, повелитель грома? — спросил я Зевса.

Жеребец фыркнул.

— Возможно, соврал, а возможно, и нет. Ему не хватает воображения, чтобы быть искусным вралем. В отличие от меня. Что ж, мой повелитель, я злоупотребил твоим благодушием в посвященный тебе день. Позволь мне отвести тебя в укрытие, способное защитить от непогоды. Ветер дует, куда ему вздумается, как говорится в одной умной книге, но можно защитить от него задницу, закрыв хорошенько дверь.

Оставив Зевса в конюшне, я побрел на площадь разыскивать контору Исаака. Она разместилась на северной стороне в скромном двухэтажном деревянном доме, над входом в который красовался резной герцогский герб. Стряхнув снег с сапог, я вошел внутрь.

Исаак сидел за большим дубовым столом в ближайшей части комнаты, в окружении переплетенных в кожу толстенных книг. Он просматривал пачку документов, делая пометки на краях листов. Не отрываясь от своего занятия, он жестом предложил мне сесть.

— Я почти закончил, — сказал он. — Сделанная в апреле пустяковая ошибочка выросла по моему недосмотру в погрешность катастрофического размера. Теперь вот приходится восстанавливать равновесие этого изменчивого мира.

Сделав еще несколько пометок, он подчеркнул что-то, поставил точку и отложил перо.

— Итак, мой чужеземный брат, что привело вас из Зары в такое непутевое время года?

— С чего вы взяли, что я прибыл из Зары?

Он улыбнулся.

— Я ввел себе за правило выяснять все, что происходит в нашем городе. Хозяин постоялого двора поведал мне об этом. Чудное местечко. Может стать перекрестком главных торговых путей, если избавится от венгерской опеки. Что там произошло за последнее время?

— Боюсь, милостивый господин, вас ввели в заблуждение. Я приехал из Венеции, а не из Зары.

В его глазах сверкнул огонек, и он подался вперед.

— Прямо из самой Венеции? Что ж, тогда дело приобретает иной оборот. Какие новости в Риалто? Идет ли уже подготовка к очередной священной войне? Готовы ли христиане сразиться с мусульманами за обладание иудейским городом? И когда они выступают?

— К сожалению, мне не удалось задержаться там настолько, чтобы дож успел откровенно поболтать со мной.

Он понимающе кивнул.

— Я переписываюсь со своими родственниками в Венеции. Мы стараемся держать друг друга в курсе событий относительно замыслов крестоносцев.

— Разумно, ведь из крестовых походов можно извлечь выгоду.

— Нет, — возразил он. — Тут речь идет не о выгоде, а о выживании. Так уж повелось, что мой злосчастный народ постоянно попадается на пути этим фанатикам. Ежели у них не сложится война с мусульманами, то они обратят свои взоры в нашу сторону. Как известно, им ничего не стоит спалить дотла синагогу, случайно встретившуюся по дороге, просто для тренировки. Поэтому мы стремимся заранее предостеречь друг друга.

— Интересно. И широко ли раскинулись сети ваших информаторов?

— Настолько широко, насколько разлетелось семя моего прапрадедушки. Он женился четыре раза и нарожал целый легион потомков. Потребовался бы самый лучший арабский математик, чтобы составить наше фамильное древо. Да что же это я? Все толкую о своей несчастной судьбине, когда, если я верно понимаю, ко мне пришел гость с деловым предложением.

— Верно, верно. Но я надеялся, что смогу поговорить также с управляющим герцога.

— Конечно сможете, — донесся голос откуда-то сверху.

Подняв глаза, я увидел, что по лестнице спускается Клавдий все с тем же хмурым выражением лица, каким он отметил мое появление в церкви. Он явно благоволил к черному цвету, неприятно напоминая другого управляющего, с которым я некогда познакомился в этом городе. Но когда Клавдий достиг нижней ступеньки, я мгновенно осознал, что его сходство с Мальволио ограничивается черным облачением. Бог решительно обделил его ростом: он был примерно на голову ниже меня, и, когда я почтительно встал для приветствия, его прямой и бесцеремонный взгляд уперся в мою шею. Молча проскользнув мимо, Клавдий обдал меня слабым сосновым ароматом и расположился за стоящим на возвышении в дальней части комнаты столом. Сидя за ним, можно было отлично видеть всю контору и раскинувшуюся за ее окнами площадь. Его приветствие, произнесенное на немецком языке, настолько превосходило лепет сэра Эндрю, что я слегка забеспокоился, не уличит ли он меня в ложных претензиях на германское происхождение.

— Будьте любезны, изложите ваше предложение, — сказал он до противности елейным голосом.

— Возможно, вы сочтете его слегка умозрительным, — нерешительно начал я.

— Смелее, сударь, переходите к сути дела, — резко прервал меня Клавдий. — Деловые люди — люди действия. Сама жизнь в известной мере умозрительна. Позвольте уж нам судить, заслуживаете ли вы хоть каких-то затрат.

— Не потребуется вовсе никаких затрат с вашей стороны, — сказал я. — Нужно лишь ваше одобрение. Так сказать, разрешение.

— Разрешение на что? — спросил Клавдий.

— На нерегулярный заход в городскую гавань одного или, быть может, двух кораблей с целью их разгрузки в ожидающие фургоны, а также на гарантированно безопасное передвижение по всем вашим владениям.

— Довольно простая услуга, настолько простая, что груз, по моим подозрениям, может оказаться несоразмерно сложным. Что у вас за контрабандные перевозки?

— Контрабандные? — с ужасом воскликнул я. — Сударь, как же вы несправедливы ко мне. Я просто хочу избежать непомерных венецианских пошлин.

Между управляющим и его помощником, похоже, произошел безмолвный обмен мнениями. Наконец Клавдий кивнул:

— Прошу вас, продолжайте.

— Наши корабли будут нагружены пряностями, — сказал я.

— Обычными пряностями?

— Да, пряности совершенно обычные, необычен только курс следования, — пояснил я. — Не желая закупать их в портах Египта, мой брат рискнул заехать в саму Аравию и установил связи с известными торговцами в Сиддике.

Исаак понимающе хмыкнул:

— При успешной сделке таким образом можно сразу сберечь процентов двадцать их цены.

— Но мы рассчитываем сберечь еще больше. Прежде мы возили пряности через Венецию, как и прочие заморские товары, и оттуда доставляли их в Аугсбург через перевал Бреннер. А Венеция вымогает непомерные пошлины, наживаясь на своем выгодном географическом положении.

— Но какой вам прок разгружаться у нас? — спросил Клавдий. — Ведь, чтобы добраться до Дуная, вам придется вести караваны через опасные земли. На это потребуется много времени. Вы сбережете те же двадцать процентов, проехав более коротким путем через Венецию.

— Нам надо добраться лишь до Дравы, — возразил я. — Главная задача — миновать Венецию. Даже потратив лишнее время, мы сбережем еще пятнадцать процентов. Вы не представляете, как хорошо расходятся пряности в Германии! Только в Мюнхене с одного корабля мы заработали целое состояние. А из сбереженных денег мы готовы заплатить вам за услуги пять процентов.

— И за такое великолепное вознаграждение мы приобретем в лице Венеции вечного врага, — заметил Исаак.

— Ценное замечание, — согласился Клавдий. — Нашу выгоду от двух кораблей с пряностями может вполне перевесить то, что наш город станет завидным объектом для грабительских нападок. До сих пор нам удавалось сохранять тонкое равновесие между самостоятельностью и зависимостью.

— Орсино всегда удавалось отстаивать свои интересы. С чего вам бояться Венеции? При покойном герцоге вы жили свободно.

— Но с нами больше нет покойного герцога, — возразил Клавдий. — А события за морем влияют на выбор регента.

— Почему бы кому-то из вас не предложить свои услуги на эту роль?

К моему удивлению, оба они начали смеяться.

— Исаака ни за что не выберут, поскольку городской совет не потерпит еврея на такой должности. В нашем городе по достоинству оценивают его труды, учитывая, что мы торгуем как с христианами, так и с иудеями и мусульманами. Но выбрать его регентом — никогда.

— А вы сами?

— А у меня нет желания претендовать на эту должность. На то есть свои причины, и они вас не касаются.

— Тогда, пока не разрешится данный вопрос, мне нет особого смысла разговаривать с вами. Вы не сможете принять решение до избрания регента, который должен будет одобрить его.

— Верно. Но это не беспокоит меня. Все равно я не смогу ничего предпринять до тех пор, пока ваш брат не прибудет с грузом.

— Патовая ситуация.

Он усмехнулся и пристально посмотрел на меня.

— Патовая? Нет, дорогой вы мой, у нас изначально не хватает фигур, чтобы начать игру. И пока ситуация не изменится, наслаждайтесь радостями зимних празднеств, а я посвящу часть моих молитв успешному прибытию вашего брата. Всего вам наилучшего, синьор Октавий.

Я поклонился и вышел.

Пересекая грязную, хаотично загроможденную торговцами рыночную площадь, я пытался привести в порядок хаос, царивший в моих мыслях. Ни Исааку, ни Клавдию, очевидно, не выгодно было убивать герцога, поскольку их доходы зависели от его существования. Если только он не собирался заменить их новыми людьми. В таком случае у них вполне могло возникнуть желание избавиться от него. Версия достойна расследования, особенно теперь, когда появилось надежное свидетельство в пользу моих подозрений. Ибо разговор с Гектором убедил меня, что падение герцога не имело ничего общего ни с несчастным случаем, ни с самоубийством. Кстати, надо бы выяснить, что за пустяковую ошибочку исправлял Исаак. Вероятно, несложно будет организовать тайный визит в неурочное время для просмотра его гроссбухов.

И еще одно обстоятельство. Пусть Клавдий сильно не дотягивал по росту до Мальволио, зато еврей был достаточно высок.

Глава 6

Рай должен быть устроен на возвышении.

Сценическое указание из литургической мистерии XII века «Игры Адама».

На следующее утро я скромно заявил о себе у ворот герцогского дворца. Прошла целая вечность, прежде чем Малахий соизволил выйти ко мне и с особым удовлетворением объявил, что такой скромный купец, как я, не может представлять никакого интереса для здешних высокородных особ. Он присовокупил, что я буду очень любезен, если не стану в дальнейшем испытывать его терпение. Стоило подумать о такой любезности, учитывая, что ворота вновь решительно закрылись прямо перед моим носом. Кроме удаляющейся задницы Малахия, я не заметил во внутреннем дворе никакой жизненной активности. Что ж, если закрывается одна дверь, то, возможно, откроется другая. Я спрятался поблизости от задних ворот дворца и стал терпеливо ждать. И конечно же, вскоре оттуда вышла женщина, тащившая огромную корзину, — вероятно, одна из кухарок отправилась на рынок. Судя по моему опыту, трудно найти больших сплетниц, чем кухарки из дворца, с ними могут сравниться разве что монахини из большого аббатства. Я следовал за ней на расстоянии и вскоре понял, что первым делом она направилась к городской площади.

Рыночная торговля была в полном разгаре. Лавки сельских умельцев ломились от поделок, изготовленных долгими зимними вечерами, когда замерзшая земля уже не требовала ухода. Уличные торговцы продавали жареные орехи, круги сыра, оригинальные деревянные игрушки, семейные ценности и турецкие ковры. Моя кухарка придирчиво выбрала что-то на лотках с орехами и сушеными фруктами, а потом проследовала через юго-восточные ворота в гавань.

Как раз недавно причалило рыболовецкое судно, и его команда выкатывала на пристань бочки с соленой рыбой. Эта женщина приветливо махнула рукой капитану, который, завидев ее, почтительно снял шапку. Он подозвал одного из своих работников, с трудом спускавшегося по трапу с тяжеленным осетром. Кухарка одобрительно принюхалась к нему и велела положить в ее корзину.

Груз ее был тяжел, и я усмотрел в этом возможность пристроиться к ней.

— Мадам, мне совершенно некуда девать время, — сказал я. — И я не смог придумать ничего лучшего, как только предложить мое время, вернее, мои руки к вашим услугам.

Она улыбнулась, и на щеках у нее появились кокетливые ямочки.

— Вы оказали бы мне большое одолжение, сударь. До дому далеко, а рыба по дороге может замерзнуть, да к тому же она претяжелая, а ведь мне надо тащиться в гору под этим пронизывающе холодным ветром.

Я взвалил корзину себе на плечи, и мы тронулись в путь.

— Несомненно, вы готовитесь к какой-то роскошной трапезе. Велико ли ваше семейство?

Она рассмеялась.

— О, это чересчур шикарная еда для моих домашних едоков. Нынче вечером они удовлетворятся остатками соленой сельди. Я служу кухаркой в доме герцога, а у них сегодня к ужину ждут восемнадцать человек.

— Ах, много лет назад я имел удовольствие ужинать там. То была чудесная трапеза. Имя кухарки выпало у меня из памяти, но десерт остался в ней навсегда. Апельсиновый крем с изысканными приправами искушал взгляд, дразнил обоняние и оказался убийственно вкусным. Я никогда не пробовал ничего подобного. Скажите мне, что вы являетесь хранительницей этого рецепта, и я готов жениться на вас хоть сейчас. Вот как раз и церковь, госпожа кухарка.

Она весело рассмеялась.

— А что тогда я скажу моему муженьку и детишкам? Но отбросим шутки. Чародейкой герцогской кухни была женщина по имени Катрина, а тот рецепт перешел к ее дочери, унаследовавшей также и должность. И она хранит тот рецепт в тайне, чтобы передать когда-нибудь собственной дочери.

— Тогда придется подождать, пока подрастет ее дочь. А как поживает молодой герцог? Он отведает сегодня блюд, приготовленных из этой корзины?

— Увы, бедняжка все еще хворает. С радостью скажу вам, что он пошел на поправку, но пока ему разрешили лишь мясной бульон да немного овсяной кашки.

— Что же за болезнь у мальчугана?

— Лекарь не знает. Что-то с кишками, и вообще удивительно, что мы все не заболели, ведь обычно так и бывает. А тут еще, как на грех, умер его отец, что, конечно, сильно потрясло всех нас, но особенно бедного мальчика. Не успел он заболеть, как почти тут же потерял одного из родителей. В общем, неудивительно, что он сам едва не последовал за отцом в могилу.

— Неужели эти два несчастья случились почти одновременно? Раньше я не слышал об этом.

— Уж я-то знаю, все произошло в один и тот же вечер. Тогда к ужину пригласили много народа, высшую знать нашего города, и вдруг посреди трапезы Марк закричал и упал на пол, схватившись за живот. Это случилось, правда, уже после третьего тоста, шутливого тоста сэра Тоби, и кое-кто подумал, что, возможно, мальчик выпил слишком много вина для его возраста, а кроме того, перед ужином он вволю полакомился орехами и сластями. Обычно, когда на кухне готовились к пиршеству, он спускался туда, чтобы поглядеть, как мы все готовим, и не упускал возможности попробовать чего-то вкусненького. Однако плохо ему стало уже за столом, он стонал и мучился, как пьяный, пока не свалился на бедного сэра Эндрю. Боже милосердный! Помню, мне показалось, что и этот рыцарь сейчас тоже свалится под стол вслед за мальчиком, уж так он побелел, бедолага. Марка сразу унесли в спальню, и герцогиня с няней целую ночь не отходили от него.

— А потом они узнали о герцоге. Да, должно быть, потрясение было немалым.

— О, мальчик боготворил своего отца, как бывает с детьми его возраста. Они пережили большое горе, а сейчас еще началась вся эта нервотрепка с выборами регента. Непонятно, почему бы им просто не назначить регентшей его мать? Голова у нее варит получше, чем у них всех, несмотря на чужеземное происхождение. Конечно, очень мило, что все теперь навещают Марка, но некоторые стремятся подольститься к нему, чтобы добиться благоволения, если вы меня понимаете. Ну надо же! Использовать больного ребенка ради того лишь, чтобы несколько лет побыть регентом.

— Но он пошел на поправку.

— Да, хвала Спасителю. Если повезет, то он совсем поправится к представлению, хотя граф Себастьян пока замещает его.

— Ах, к рождественской мистерии. И что ж они задумали?

— В этом году нас ждет «Сошествие во ад», и молодой герцог должен был играть Спасителя. Он так увлеченно готовился, ведь отец впервые позволил ему участвовать в представлении. А теперь вот ни старый герцог, ни молодой не могут участвовать в нем. Какая жалость.

Она продолжала болтать, поведав мне о подагре Сильвио, о последней беременности Анны и о прочих делах остальных домочадцев, и вскоре я уже мог бы при случае узнать в лицо весь штат прислуги. Наконец мы подошли к воротам дворца.

Она утерла нос рукавом.

— Что ж, сударь. Вот мы и пришли. Благодаря вам дорога оказалась короткой. За пристойным разговором время так и летит. Благослови вас Бог, сударь.

— И вас, — ответил я. — И ваш дом, и ваш праздник.

Вновь улыбнувшись и показав кокетливые ямочки, она скрылась за воротами.

«Сошествие во ад»… Странный выбор. Полностью перенести на сцену библейскую историю невозможно, поэтому для представления в завершающий день рождественских праздников обычно выбирается какой-то один сюжет. Интересный они сделали выбор. Но интересна не столько сама мистерия, сколько недолгий спор между дьяволом и Иисусом, который Он, естественно, выигрывает, а в финале торжественно выходят праведные иудеи и благодарят Его за спасение.

Вернувшись той же дорогой к площади, я обнаружил, что возле ступеней недостроенного собора сооружается импровизированная сценическая площадка. Рыночные палатки сдвинулись в западный край площади, чтобы освободить место для грядущих празднеств, хотя там продолжалась бойкая торговля. Подойдя ближе, я понял также, какие создаются декорации. Уже узнаваемы были Голгофа и склеп с Гробом Господним. На верхней ступени лестницы закрепили два шеста, между которыми болталась веревка. Наверное, там в итоге будет устроен рай. Самыми впечатляющими, похоже, предстояло стать вратам ада: уже сейчас можно было понять, что они изображают голову сатаны с разинутым ртом, в который вполне мог пройти человек в полный рост. Но адские внутренности скрывались за занавесом из красного дамаста. Справа находились два трона, один выкрашенный белой, а второй — алой краской.

Кто-то из мужчин крутил лебедку, поднимавшую в воздух испуганного мальчика. Тот перевернулся вверх ногами, что отнюдь не уменьшило его страха.

— Нет, нет, нет, — раздраженно крикнул какой-то властный тип, видимо ответственный за всю эту катавасию. — Так не пойдет. Ангел Божий должен парить вверх головой. Что мы можем придумать?

— А может, привязать груз к его ногам? — предложил крутивший лебедку мужчина.

— Отлично, — крикнул распорядитель, и к башмакам горемычного ангела привязали пару увесистых камней.

Парнишка принял правильное положение, но теперь удерживающая его в воздухе веревка больно впилась в подмышки. Он бросил на постановщика несчастный взгляд и горько вздохнул.

— Внемлите мне немедля, — едва слышно проскулил он.

— Нет, нет, нет! — закричал постановщик. — Ты же изображаешь ангела Господня, спустившегося с небес, чтобы принести в мир весть о грядущем спасении. Поэтому не скули, мой милый, а торжественно возвещай.

— Но мне больно, — заныл ребенок.

— Ты будешь торчать наверху, пока я не разрешу спустить тебя, а это случится, когда меня удовлетворит твое исполнение!

И тут я узнал распорядителя. Лет пятнадцать назад, когда я жил в Орсино, он служил у графини Оливии, и звали его Фабиан. Ему также удалось сыграть скромную роль в событиях, приведших к позору Мальволио. Будем надеяться, что пострадавший о ней даже не догадывался. Насколько мне помнится, Фабиан был ловким пройдохой, а нынче этот пройдошливый тип превратился в тирана.

Мальчик с трудом выдавливал из себя слова, закатив глаза так, словно пытался вычитать свою роль откуда-то из-под век. Несколько его следующих попыток отличались все той же вялой монотонностью, но последняя декламация, кажется, удовлетворила Фабиана либо вынудила его признать тщетность своих притязаний, поскольку он переключил внимание на стоявшего рядом молодого дьякона.

— Вы вступаете после слов: «И возвещаю я благую весть», — сообщил он ему.

Дьякон кивнул замерзшей группе зрителей, которая, как оказалось, была хором, ибо тут же разразилась весьма сомнительным исполнением гимна «Advenisti desirabilis». Фабиан резко прервал их:

— Что вы поете? До этого еще не дошли. Сначала «Искушение от диавола» — пойте его. Вот так, теперь все в порядке. Иисус, следующие ваши слова. Где Иисус?

— Да здесь я, черт тебя побери, — проворчал Себастьян, зябко кутаясь в плащ. С самым безбожным видом он прошествовал к своему месту на сцене. — Ох, Христос, и зачем только Тебе выпало родиться зимой!

— Ну, ну, граф. Такое настроение вряд ли соответствует исполняемой вами роли. Будьте любезны, вашу вступительную реплику.

— Трудным путем пришлось мне пройти, — промямлил Себастьян, едва ли чуть более внятно, чем предшествующий ему ангел.

Собравшиеся на площади зеваки откровенно высмеяли его выступление.

— Ну как, пилигрим, вам нравится наша скромная репетиция? — поинтересовался кто-то из моего ближнего окружения.

Обернувшись, я увидел епископа, сменившего митру на мирской головной убор. Его преосвященство согревала также прекрасно отделанная шуба.

— Я нахожу ее ужасной, — ответил я. — Уверен, что церковь не одобряет подобных фарсов. Неужели вы позволите этим фиглярам осквернить святые дни?

— Чепуха. Это как раз то, что нам нужно. Все равно народу надо как-то развлекаться, а если во время праздничных развлечений проскользнет парочка духовных наставлений — что может быть лучше? Хорошо еще, что они не устраивают буколических комедий.

— От этого попахивает языческим требованием хлеба и зрелищ.

— Скорее, католических облаток для всеобщего причащения. Ведь если задуматься, то здесь высокое и низкое сливаются в общем стремлении. Подумайте, с каким удовольствием будут мерзнуть непритязательные крестьяне на холодном ветру, видя, что графиня или герцог, отказавшись от своих балов, веселятся вместе с ними. И опять-таки они поймут, как ничтожны их страдания в сравнении с мучениями нашего Спасителя на кресте, кои будут представлены на сцене прямо перед ними. К тому же, собравшись в приятно теплом соборе, они вознесут благодарственные молитвы за то, что в их жизни так мало несчастий и что небеса ждут их.

— Куда запропастились Адам и Ева? — возопил Фабиан. — Нам нужно прикинуть высоту рая.

Молодая парочка, хихикая, поднялась по ступеням и встала между двух шестов. Фабиан покрутился вокруг них с веревкой, подняв ее до уровня их груди.

— Вот такая нам нужна высота, — сказал он помощнику, который сделал соответствующие пометки мелом на шестах. — Помните, райский занавес должен доставать до земли, чтобы при их появлении видны были только головы. Демоны! Будьте добры собраться у адской пасти.

— Я знаю, что есть места, включая и Рим, где пока не одобряют подобных мистерий, — сказал епископ, слегка приглушив голос. — Но, по-моему, нет причин, мешающих нам использовать такие интермедии для наших целей. А с чего это дьявол так распелся?

— С того, что в отличие от хора он умеет петь.

Он рассмеялся.

— Милосердие и терпение, мой циничный торговец. Кстати, мне странно ваше осуждение. Я слышал германскую музыку, все ваши развеселые застольные песни, — вряд ли их подобает петь, восхваляя нашего Господа. И вы еще осуждаете актеров. А если припомните, то Генезий и Пелагия когда-то тоже актерствовали, а нынче их причислили к святым. Ладно, любезный пилигрим, хоть мне и запрещено пользоваться моими гениталиями, но все же не хочется, чтоб они отмерзли. Увидимся позже в «Элефанте». Сегодня я провожу там традиционный ритуал благословения вина.

— Главное, чтобы имелось в наличии вино для благословения, а уж я не премину приобщиться к сему таинству, — пообещал я, и он побрел к старой церкви.

Слишком земной тип для епископа, подумал я. Но именно этим, как ни странно, он и нравился мне.

Фабиан пытался поставить с демонами несколько смешных сценок.

— Да поймите же, что вы впервые видите столь священную персону и от этого впадаете в жуткую панику. Астарот и Анабал, вы встаньте справа, а Багрит и Велиал — слева. Поиграйте с вашими вилами, попрыгайте через них, потыкайте друг в друга.

Велиал действительно поскользнулся на обледенелой сцене и едва не проткнул вилами Астарота. Зрители захохотали.

— Отлично получилось! — одобрил Фабиан. — Повторите-ка эту сценку.

Велиал явно сомневался, удастся ли ему точно так же поскользнуться второй раз. Астарот же сомневался, удастся ли ему второй раз увернуться от вил. Берита вдруг одолела сильная отрыжка, добавив комичности происходящему. Вся репетиция выглядела на редкость непродуманной и скучной.

— Ну давайте же, демоны, пошевеливайтесь, — ругался Фабиан. — Ей-богу, жаль, что нет теперь с нами того пьяного дурачка Фесте, вот бы ему посмотреть на ваши вялые телодвижения! Уж он-то научил бы вас паре смешных трюков!

При таком упоминании о моей особе я определенно испытал смешанные чувства.

Демоны в конце концов прошли через адские врата. Иисус, произнеся очередную весьма слабую речь, проследовал за ними.

— Сэр Эндрю? Где сэр Эндрю? — завопил Фабиан.

— Я уже здесь! — выкрикнул худосочный рыцарь, опасно подпрыгивая на спине такой же худосочной клячи, галопом вылетевшей на площадь.

Животное резко остановилось, а его всадник вылетел из седла головой вперед прямо на хористов. К счастью, они, видимо, ожидали чего-то подобного, поскольку их первый ряд своевременно уловил момент и расступился, предоставляя рыцарю место для приземления.

Он поднялся, привел в порядок свой наряд и похромал к теряющему терпение Фабиану.

— Примите мои извинения, — сказал сэр Эндрю. — Вы собирались сообщить мне мою реплику.

— Ваша реплика должна была прозвучать уже час назад, — резко бросил Фабиан. — Все горожане и селяне умудрились собраться вовремя, но только не сэр Эндрю! Ах да, он же таскался по лесам в поисках драгоценного камушка, способного продлить скромный срок отпущенной ему жизни. Демоны! — вдруг воскликнул он, и сэр Эндрю, вздрогнув, начал безумно оглядываться в поисках демонов, чем вызвал заливистый смех хористов.

Появились демоны.

— Итак, сэр Эндрю, я хочу, чтобы при их вхождении в эти врата вы изобразили нам адское пламя и дым.

— Натурально, — сказал сэр Эндрю. — Я устрою для вас красный, черный или даже совершенно золотой дым. Я работал над этим. А огню, к сожалению, мне не удалось придать никакого другого оттенка, кроме цвета огня.

— Красный огонь нам отлично подойдет. А второе извержение пламени нам понадобится при входе графа. Граф Себастьян!

— Доброе утро, Эндрю, — Себастьян приветливо махнул ему рукой из дьявольской пасти. — Идешь сегодня вечером пировать?

— Да, благодарю вас, — ответил рыцарь. — Я стараюсь весело проводить каждую из Двенадцати ночей этого года. Может, тогда фортуна наконец улыбнется мне.

— Отлично. Давай зайдем в «Элефант» после репетиции. Мне необходимо отогреться.

Себастьян развернулся и пошел обратно в ад.

Я заметил Исаака, маячившего на крыльце своей конторы. Он перехватил мой взгляд и приглашающе махнул мне рукой. Я присоединился к нему, и мы продолжили оттуда наблюдать за репетицией.

— Здесь ненамного теплее, но все-таки стены защищают от северного ветра, — заметил он. — Жалкое зрелище, вы не считаете?

— О, я надеюсь, что они еще успеют разыграться к Двенадцатому дню. Да и публика обычно весьма снисходительна к подобным постановкам. А вам как она нравится? Хотя, наверное, для вас все это не так уж важно, учитывая ваше вероисповедание.

Он вновь пристально посмотрел на меня, как в тот первый вечер в «Элефанте».

— Какой ответ вы рассчитываете получить? Как приверженец своей веры, я не стал бы осуждать никакие взгляды вашей веры.

— Я спросил просто из любопытства. Будучи иудеем, вы могли бы счесть это оскорбительным. Всех ваших пророков и патриархов обрекли на адские мучения только ради того, чтобы спустя столетия их освободил некто, в кого вы не верите.

Исаак рассмеялся.

— Иудеи привыкли терпимо относиться к таким обидам. У них нет иного выхода, если они желают жить в христианском мире. Существуют значительно более серьезные обиды. По крайней мере, эта пьеса считает нас достойными освобождения. Взгляните-ка, это, должно быть, Моисей.

Я оглянулся и увидел человека, наряженного почти как Исаак, с фальшивой бородой и парой каменных скрижалей под мышкой.

— Господи, источник мудрости Твоей бездонен, — воскликнул он. — Явленный нам на горе Синай в законе! Мне, Моисею…

— Декламирует с чувством, — одобрил я.

— А вы видите его рога? — сказал Исаак.

Я прищурился и лишь тогда рассмотрел рожки, едва заметные в кудрявом парике.

Искоса глядя на меня, Исаак оценил мою реакцию.

— Очередная традиция? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Игра света.

Ангела вновь подняли в воздух для провозглашения эпилога. Когда он закончил свой стих словами: «И вознесемся в небеса», хор грянул что-то не поддающееся опознанию.

— Что это они поют? — поинтересовался я.

— Двадцать четвертый псалом, — ответил Исаак, — Латинский вариант.

— Вы знаете латынь? — с оттенком удивления спросил я.

— Конечно, — ответил он. — Я много странствовал по христианскому миру. Разумеется, мне знакомы не все языки. Но на латыни говорит любой образованный человек. Договор, заключенный на латыни в Константинополе, с уважением воспримут и в Брюгге, и в любом другом месте между этими городами. Весьма полезный язык для торговли.

— Вы, наверное, владеете всеми языками, на которых ведется торговля.

Исаак рассмеялся:

— Латинским, древнееврейским, арабским, а также двойной бухгалтерией. Все это мне известно. Вы уверены, что вам нечего передать мне из Венеции?

— Уверен.

Он вздохнул.

— Ветер нынче дует с той стороны. И доносит сюда, что одни христиане никогда не станут нападать на других христиан. Вот только я не христианин, и мне не хватает вашей веры.

— Разве ваша собственная вера не поддерживает вас?

— Разумеется. А мусульман поддерживает их вера. И что примечательно, когда мы все извлекаем выгоду из торговли, то почему-то способны прекрасно уживаться друг с другом. Возможно, все дело в этом.

— Однако Спаситель выгнал торговцев из Иерусалимского храма.

— А теперь они, похоже, обосновались в вашей церкви. Интересно, зачем они так стремятся вернуть Иерусалим? Из-за его святых мест или из-за стратегически выгодного местоположения? В сущности, это даже не важно, а важно то, что из-за священного города уже погибло великое множество людей и будущее сулит не менее многочисленные потери. Но таков уж наш мир.

— Циничный взгляд.

— Неужели? Мой покойный хозяин отправился в последний крестовый поход, на два года покинув свою семью, жену и детей. Многие из наших лучших людей последовали за ним, и многие не вернулись. А по возвращении он посвятил часть своих трофеев вон той груде храмового мрамора, вытеснив при этом отсюда несколько дюжин семейств. Зачем он сделал это? Чтобы заручиться местом на небесах, после того как заслужил его в аду?

— Вы потрясли меня высказыванием столь критических суждений. Этот человек принял вас на службу, несмотря на вашу веру. Много ли других правителей в этом государстве соблаговолили бы поступить так же?

— Неужели мне следует восхвалять его за то, что он проявил терпимость вместо нетерпимости? Или за то, что его алчность перевесила христианские угрызения совести? Я рад, что мне удалось найти постоянную службу. Но меня порадовало бы гораздо больше, если бы мне позволили обосноваться в моем собственном владении и начать собственное дело. Однако мир устроен иначе…

Репетиция подошла к концу. Участники начали расходиться, а Фабиан еще продолжал раздавать критические замечания, которые, в общем-то, все пропускали мимо ушей. Основная часть народа потянулась в направлении юго-восточных ворот. Я вспомнил о приглашении епископа и вдруг ощутил мощное желание присоединиться к ним в данном особом случае.

— Я собираюсь заглянуть в «Элефант» и испить освященного вина, — сказал я. — Не желаете ли составить мне компанию?

— Со всем уважением вынужден отказаться. Мы освящаем вино в другой день. Я предпочел бы лучше вознести молитвы к небесам за благополучное возвращение вашего брата.

Я поклонился, что приятно удивило его, и направил стопы к постоялому двору. Конечно, «Элефант» не назовешь райским местечком, но, учитывая наличие там вина и епископа, определенное сходство явно наблюдалось.

Я появился в таверне вовремя: епископ как раз заканчивал ритуал освящения объемистого бочонка в компании с сэром Тоби, графом Себастьяном и Александром. После извлечения затычки собравшиеся почитатели этого священнодействия обрели полные кружки живительной влаги.

Послонявшись вокруг, я нашел себе местечко рядом с графом. Я быстро сообщил, что меня зовут Октавием, не дав ему возможности узнать во мне кого-то другого. К счастью, благодаря своему положению он имел особые преимущества в приобщении к благословенному напитку и посему стремительно погружался в мрачное состояние.

— Купец, вы сказали? Тогда, наверное, вы много путешествуете?

— Вполне достаточно.

— Везет вам. Вы можете посмотреть мир. И я когда-то мечтал посмотреть мир. Да вот застрял здесь.

— На мой взгляд, здесь довольно интересно.

Он рассмеялся отрывистым горьким смехом.

— О, очаровательно. Пожить здесь летом, в самую жару. Великолепно. Из года в год одно и то же. Все тот же город. И все те же люди! — Он залпом осушил свой кубок и наполнил его из кувшина. — Никогда не женитесь молодым, — вдруг заявил он.

— Ну, ваш совет ко мне не относится.

— Почему? Не женаты?

— Не молод.

Себастьян, прищурившись, глянул на меня, и я опустил голову и сделал несколько глотков, чтобы спрятать лицо за кубком. Вино оказалось отменным.

— Вы участвовали в последнем крестовом походе?

— Нет, — ответил я.

— И я тоже. А мне хотелось этого. Я был молод и полон благочестивых стремлений. «Ты остаешься, — повелел мне наш всемогущий герцог. — Кто-то должен остаться и присмотреть за дамами. Позаботься о Виоле за меня». Сам-то он гордо отправился шататься по свету, и вместе с ним весь свет нашего общества, а я торчал здесь среди женщин и детей. Скромно занимался хозяйственными делами, да и тех-то было немного. В основном обо всем заботился его управляющий.

— Клавдий?

— Нет, он появился позже. Тогда делами заправлял другой старый чудак. А потом он неожиданно умер, и моя сестрица, даже ни с кем не посоветовавшись, прибрала к рукам все руководство. Она отлично справилась. Я ее не осуждаю, но ведь меня оставили заботиться о женщинах, а в результате получилось так, что женщина сама всем заправляет. Потом вернулись наши воины, и всех их прославляли как героев. «О Себастьян, ты прекрасно управлял городом. И я слышал, сестра тебе помогала. Молодец, дружище…»

Он допил кубок и вновь наполнил его. Я решил не соперничать с ним в скорости.

— Я ведь граф, вы знаете.

Я кивнул.

— Женился на графине.

Я вновь кивнул.

— Когда-то все было прекрасно. Я был совершенно покорен. Даже не понял, как так вышло, а потом оказалось, что она любила мою сестру. Поначалу, конечно, когда считала, что Виола была мной или я был ею, в общем, что-то в таком духе. Все произошло так быстро. Я обвенчался с женщиной, которая считала меня кем-то другим. Женился, не успев даже толком поухаживать за ней. Тогда мне было семнадцать. И с тех пор я торчу здесь. А жена меня старше. К тому же она богата и знатна. Не женитесь молодым. Я понимаю, я понимаю, что вы уже не молоды, но вы же можете рассказать обо мне другим. Вставить мои предостережения в басню для безрассудных юнцов. Передайте им, пусть смело идут вперед, навстречу всем этим чертовым приключениям, даже если те ведут к гибели. Мне пора облегчиться.

Он резко встал и, пошатываясь, вышел.

Вскоре открыли второй бочонок, а потом и еще один. Александр, сэр Тоби и прочие знатные горожане упражнялись в заздравных тостах. Мы продолжали пить друг за друга до глубокой ночи. В какой-то момент мы все же остановились, но хоть убей, не припомню когда.

Глава 7

Тех женщин, кои румянят щеки и украшают глаза белладонной, чьи лица скрыты под пудрой… их никакие годы не убедят, что они постарели.

Святой Иероним. Письма.

Проснувшись поздним утром, я далеко не сразу осознал, где нахожусь, что тут делаю и чью роль мне приходится играть. Нетвердой походкой я спустился вниз. Александр встретил меня радостным мычанием, а Ньют мгновенно притащил мне миску каши. И тогда я вспомнил, какой сегодня день.

— Поди-ка сюда, дружок, — окликнул я отступившего Ньюта.

Он взглянул на меня, и на его физиономии постепенно отразились понимание и тревога. Ловко схватив парня за плечо, я развернул его к себе и хорошенько шлепнул по заднице. Он издал вопль.

— Желаю тебе, Ньют, долгой и счастливой жизни, — сказал я.

Александр встретил мои действия одобрительным смешком.

— Отлично сделано, сударь, — заметил он. — Я ничего не сказал, потому что не знал, принят ли в ваших родных краях такой обычай.

— Еще как принят, — сказал я. — И я полагаю, что Агата уже тоже достаточно подросла.

— Да, она крутится где-то здесь.

Сегодня отмечался День избиения младенцев[14], когда детей полагалось шлепать на удачу. По практическим соображениям я решил воздать должное этой традиции только в отношении домочадцев постоялого двора, взяв на заметку, что мне нужно запасти подарки для Агаты и Ньюта.

— Похоже, сегодня я проспал все на свете, — сказал я Александру.

— А заодно с вами и весь город, — ответил он. — Видимо, мы перекормили и перепоили всех прошлой ночью.

— Но на вас она что-то совсем не сказалась.

— Это единственная ночь в году, когда я предпочитаю не пить ни капли. Слишком безумная. Должен сказать, что хор в итоге распелся на славу.

— Да уж. Может, следует послать им бочонок перед представлением? Вино явно улучшает качество их исполнения.

— Вам также следовало бы присоединиться к ним, сударь. Ваш голос звучал отлично.

— Правда? — спросил я, скрывая тревогу. — Я даже не помню, что пел.

— И прекрасно пели. Конечно, после того как слегка приняли на грудь. Похоже, помимо прочих, вы знаете и все здешние песни.

— Большую часть жизни я провел в тавернах и кабачках. А на каком языке я пел?

— На немецком, наверное. Звучало похоже, во всяком случае.

Что ж, хотя бы за это нужно возблагодарить Господа. Плохо, конечно, что пение приоткрыло мои шутовские таланты, но, по крайней мере, мне удалось сохранить фальшивый акцент. Я принял обычное похмельное решение не злоупотреблять вином, хотя и догадывался, что его ожидает обычный «успех».

У меня не было определенных планов на этот день, что вполне согласовывалось с отсутствием определенного плана для всего путешествия. Казалось бессмысленным вновь прозябать у герцогских ворот. Вероятно, стоит нанести визит вежливости Себастьяну и Оливии. А вскоре пора будет начинать готовиться к маленькой ночной вылазке.

По площади носилась ликующая гурьба детей, они играли в пятнашки, изо всех сил шлепая друг друга по спинам. Несколько ребят катались с ледяной горушки около городской стены, каждый стремился как можно дольше проехать по льду на одной ножке до того, как свалиться в снежный сугроб. Далее у стены толпилась большая группа помиравших от хохота людей. Внезапно догадавшись, что вызывает их смех, я не спеша подошел к этой толпе.

Ее развлекал абсолютно лысый человек с лицом, обильно вымазанным белилами. Красные и зеленые треугольники вокруг его глаз соответствовали расцветке шутовского костюма. Правое ухо украшала эмалевая серьга, изображающая череп. А на безымянном пальце правой руки поблескивало кольцо, недавно виденное мной в кабинете отца Геральда. Густо накрашенные кармином веки ясно показывали что оба его глаза плотно закрыты. И важно было именно то, что они закрыты, поскольку он совершенно спокойно жонглировал четырьмя дубинками.

— А знаете ли вы, синьоры, почему я закрыл глаза? — крикнул он.

— Почему? — спросил хор голосов.

— Потому что боюсь смотреть, — сказал он, и зрители испуганно отступили, когда он приоткрыл один глаз, сам испуганно ахнул и зажмурил его опять.

Дубинки продолжали все так же ритмично взлетать в воздух.

Рядом с ним стоял на привязи сонный, вялый осел. Его голову венчала помятая темно-зеленая фетровая шляпа. Шут постепенно приблизился к этому животному вместе со своими летающими дубинками. Не переставая жонглировать, он наклонился, схватил шляпу и нахлобучил ее себе на голову. Толпа, включая меня, разразилась аплодисментами. Равнодушно пожав плечами, он вновь надел шляпу на голову осла и продолжил в том же духе, производя этот трюк все быстрее и быстрее, пока мелькание его рук не превратилось в размытое живое марево. Мне пришлось сильно постараться, чтобы сохранить к нему хоть какие-то дружеские чувства. Конечно, когда я был помоложе, то выполнял такой же трюк. Не так хорошо, возможно, или не так быстро, но я умел делать его.

— Вы, синьор, подойдите-ка сюда и помогите мне немного, — обратился он к десятилетнему мальчугану.

Парнишка робко сделал несколько шагов вперед, пока не оказался рядом с шутом. Зеленая шляпа тут же оказалась на его голове, а на головах шута и осла появились два новых головных убора — красный и желтый. Дубинки продолжали взлетать в воздух, шляпы ловко перемещались с головы на голову в причудливой последовательности. В итоге все три оказались на голове шута, а дубинки спокойно завершили движение в его руках, причем четвертая — в последнем полете пролетела над самой головой мальчика. Жонглер взял своего помощника за руку, и они вместе поклонились публике. Мальчик, заходясь счастливым смехом, убежал обратно к друзьям, а к ногам шута посыпался жидкий дождик медяков.

— Приветствую славных жителей Орсино! — воскликнул он. — Меня величают Бобо. Познакомьтесь также с моим любимым спутником Фесом.

Осел по-прежнему не обращал на него никакого внимания.

— Мы прибыли из Толедо с несомненным намерением повеселить вас. Мой дружок Фес — всего лишь маленький ослик. Зато я настоящий…

— …большой осел! — радостно закричали дети, и шут мастерски изобразил обиду и потрясение.

— В Толедо сейчас тепло и солнечно, а от женщин соблазнительно пахнет мускусом и пряностями. Естественно, я не мог там оставаться и поэтому прибыл в ваш прохладный город. Почему? Да потому, что я дурак. Позвольте мне показать вам, какие персонажи живут в Толедо.

Порывшись в своей сумке, он вытащил оттуда набор париков и шарфов. И после этого началась бессловесная импровизированная пантомима. Он изображал прогуливающихся прекрасных дам и их служанок, солдат и священников, мавров и евреев, разделяя своих персонажей взмахом шарфа и изумительно меняя выражение лица. Я внимательно следил за ним, подмечая, что могу перетащить в свои трюки, и догадываясь, у кого из нас он сам их стащил. Редкая возможность понаблюдать за уличным представлением собрата по гильдии.

Его представление длилось около часа — самое подходящее время для любых выступлений; потом он откланялся и собрал свой реквизит. Добродушно болтая с горожанами, он позволил детям поиграть с ослом, а потом начал грузить пожитки на спину животного. Я небрежно приблизился к нему.

— Любезный шут, расскажи мне, что нового в этом мире, — начал я.

— В мире, сударь? Боюсь, мировые события выпадают из сферы моей дурацкой компетенции.

— Интересное замечание. Какой ты придерживаешься теории: что мир круглый или что он плоский?

— Видите ли, сударь, — сказал он, — я думаю, что он бывает как круглым, так и плоским.

— Почему же ты так думаешь, шут?

— О мои мысли вполне просты, сударь, но требуют демонстрации. Вот если бы мне дали кое-что круглое и кое-что плоское, я смог бы показать это.

Я протянул ему монету, и он внимательно изучил ее.

— Самое то, что надо, сударь. — Он направился к выходу с площади, и я пристроился рядом с ним. — По моим наблюдениям, люди правят этим миром, но деньги правят людьми. Нечто большее должно включать в себя нечто меньшее, и, следовательно, деньги включают в себя мир. А поскольку монета одновременно и круглая, и плоская, то, наверное, и миру присущи те же качества.

— Но люди не таковы.

— Истинно так, сударь. Люди с монетами склонны быть круглыми, а люди без оных становятся плоскими. Конечно, Аристотель вряд ли выдвинул бы такой аргумент, но он отлично действует в реальном мире.

— Действительно, ты говоришь как дурак. Но, как говорится, stultorum numerus…

— …infinitus est. Ваша правда, сударь. — Улыбнувшись, он стрельнул в меня взглядом, когда мы свернули в боковую улочку. — Значит, вы и есть знаменитый Фесте!

— Никогда не называй меня так! — резко сказал я.

— Простите, — мгновенно извинился он с удрученным видом. — Но когда мне сказали, с кем мне предстоит работать… В общем, вы можете себе представить, как я разволновался. Это с лихвой окупает то, что приходится пропустить наш праздник. Каким именем вас называть?

— Зови меня Октавием, я купец из Аугсбурга. Снимаю комнату в «Элефанте», припортовом постоялом дворе. Сейчас я единственный постоялец на втором этаже, поэтому ты сможешь незаметно приходить ко мне с черного хода, если тебе понадобится найти меня или оставить сообщение. Я заметил у тебя кольцо отца Геральда.

— Да, — сказал он, бросив на него взгляд. — Необычная предосторожность с его стороны. Разве одного пароля уже недостаточно?

— Возможно, недостаточно. Для тайного общества мы стали прискорбно широко известны. Много ли рассказал тебе отец Геральд?

— Не так уж много. Мне известна исходная история, разумеется. Я не раз пел ее. И давно вы уже здесь?

— С самого Рождества.

— Вы быстро добрались. Я отправился вслед за вами вечером того же дня, но со мной был этот синьор Копуша. Без него я добрался бы сюда гораздо быстрее, однако мне не хотелось разрывать договор.

— Неужели? Ведь все, что он делает, это просто стоит рядом с тобой.

— Да, но вы не представляете, как много времени мне понадобилось, чтобы научить его делать так.

— Мне понравился твой шляпный номер.

— Спасибо. Обычно я работаю с пятью дубинками, но сегодня чертовски холодно.

— Ты отработал свое. Можешь и приодеться.

Он хлопнул себя по лбу, порылся в навьюченной на осла сумке и, вытащив плащ и шарф, завернулся в них. Фетровый колпак тоже сменила более теплая шляпа. Теперь он выглядел почти как обычный человек, если не считать раскрашенной физиономии.

— Чем ты мажешь лицо? — спросил я.

— Свинцовыми белилами.

— Правда? Странно. Большинство из нас полагают, что они ядовиты и их нельзя долго употреблять.

— Возможно. Но я не рассчитываю прожить долго, поэтому могу позволить себе выглядеть как можно лучше остаток отпущенного мне времени.

— Откуда такой пессимизм?

— Одна сведущая гадалка предсказала мне судьбу и поведала, что я не доживу до сорока лет. А мне уже стукнуло тридцать восемь. Она славилась точностью своих предсказаний. Предсказала даже свою смерть с точностью до дня.

— Потрясающе.

— Ничего потрясающего на самом деле. Просто в тот день она сама повесилась. Своеобразный обман, хотя, впрочем, кто знает? Следует по меньшей мере отдать должное ее профессиональной честности. Поэтому я предпочитаю скорее быть мертвым дуралеем с отличным гримом, чем старым дуралеем без него. Но вернемся к нашим делам. Что вы успели выяснить?

Я кратко пересказал мои открытия и подозрения. Они заняли мало времени. В итоге он разочарованно покачал головой.

— Вам не удалось доказать даже, что его убили, — заметил он.

— Пока нет.

— И вы понятия не имеете, здесь ли Мальволио.

— О нет, он здесь. Я не могу доказать, но чувствую нутром: он точно где-то поблизости.

— А я промерз до этого самого нутра. Где мне лучше остановиться?

— Где-нибудь подальше от меня. Здесь есть гостиница для студентов. Вероятно, там тебе будет лучше всего.

— А какая вам требуется помощь от меня?

— Разведай все, что сможешь. Попробуй проникнуть во дворец. Мне пока не удалось заставить их пригласить меня.

— У них есть дети?

— Двое, мальчик и девочка. Парнишка болеет. Я подозреваю, что они как раз нуждаются в каком-то развлечении.

— Я отправлюсь туда прямо сейчас.

— Вероятно, стоит попытаться разговорить герцогиню. Если герцога каким-то образом заманили в смертельную ловушку, он мог поделиться с ней опасениями и подозрениями.

— Да, стоит попробовать. А можете вы хоть описать мне этого Мальволио?

— Примерно одного со мной роста, немного моложе. Если он здесь, то, естественно, не под своим именем. Скорее всего, он прибыл сюда гораздо раньше нас и успел где-то обосноваться. Наверняка он где-то поблизости, ведь для получения нужных ему сведений у него должен быть доступ в дома знати.

— Есть ли уже какие-то кандидаты?

— Да имеется тут один еврей по имени Исаак, помощник управляющего герцога. Есть еще капитан городской стражи, который испытывает непреодолимое желание уничтожить меня.

— Уже? Как правило, люди стремятся сначала познакомиться с нами. Позвольте мне сделать предположение на основании того, что вы сообщили.

— Давай.

— Брали ли вы в расчет епископа?

Я задумался.

— Сомневаюсь, что у него хватило бы времени, чтобы так хорошо устроиться в церкви.

— При чем тут время? Допустим, назначенный сюда епископ покинул Рим, а сюда вместо него приехал Мальволио. Никто же не знает нового епископа. А ему открыты здесь все двери. Отличная роль.

— Хорошо, возможно, в этом что-то есть. Однако могут быть и другие варианты, и на их проверку у нас есть не так много времени.

— Почему это не много? Орсино умер уже месяц назад, и с тех пор ничего больше не случилось.

— Мальволио затаился и ждет.

— Чего ждет?

— Появления шута.

Мы поднялись в гору.

— Фесте не приехал, зато приехал Бобо, — сказал он, озвучивая свои мысли. — Мальволио подумает, что гильдия по какой-то причине послала меня вместо вас. Я буду привлекать внимание, он выдаст себя, и мы поймаем его.

— Будем надеяться.

— А потом мы сдадим его властям.

— Нет. Он просто исчезнет.

Бобо отвел глаза.

— Понятно, — тихо сказал он. — То еще заданьице.

— А в чем сложности?

Он скривился.

— Мне уже приходилось убивать. Так же как и вам, я уверен. И все-таки мне почему-то всегда казалось, что это противоречит нашим законам.

— На его совести смерть двух наших собратьев.

— Может быть. Вероятно. Наверное. Но кара должна быть Господней, а не шутовской.

— Он представляет угрозу для всей гильдии. Считай это самозащитой. Ежели у тебя не хватает духу, то хотя бы помоги мне схватить его, а об остальном я сам позабочусь.

— Ладно. Значит, сейчас я направлюсь прямиком к герцогине. Встретимся в «Элефанте» на закате. Посмейтесь, будто я сказал что-то смешное.

Я рассмеялся, пока стражники проходили мимо, посматривая на нас.

— Могли бы смеяться и погромче, — проворчал Бобо.

— Мне было не слишком смешно, — сказал я. — До вечера. Будь осторожен.

Дальше наши пути разошлись: он направился к студенческой гостинице, а я — на северо-запад.

Дом Оливии возвышался около северной стены, на полпути к воротам, выходящим на северо-западную дорогу. Я представился служанке, она убежала в дом и, вернувшись, пригласила меня войти. Все произошло так стремительно, что я едва успел припомнить мою легенду.

Меня встретила графиня. Граф после вчерашних праздничных возлияний отсыпался в верхних покоях. По комнатам и коридорам с визгом носилось столько ребятишек, что мне даже не удалось определить их численность.

Оливия, расположившись среди подушек возле камина, мирно занималась вышивкой. Разноцветные шелка драпировали стены и саму графиню. Ее незатененное вуалью лицо скрывалось под слоями румян и краски для век, бросавших вызов гриму самого Бобо. Она показала мне на большую подушку, расшитую в арабском стиле. Я поклонился и сел.

— Вы тот самый немецкий певец, о котором тут все говорят, — сказала она, внимательно посмотрев на меня.

— Да, боюсь, что вчера я позволил себе лишнее, — сконфуженно ответил я.

— О вас уже ходят слухи, — заметила она. — Что совершенно естественно, ведь вы последний из прибывших в наш город гостей.

— Нет, уже успел появиться еще один, — возразил я. — Но пожалуйста, расскажите, что же обо мне говорят?

— Ах, массу всего. К примеру, что вы контрабандист, сказочно богатый купец, желающий вложить деньги в наш город. А еще вас называют охотником за приданым, преследующим герцогиню, новым управляющим герцога, моим фаворитом и венецианским шпионом.

Я рассмеялся. Ничего не смог с собой поделать. Она продолжала изучать меня, наслаждаясь своим выигрышным положением, но не прерывая занятий рукоделием.

— Последнее предположение является не простым слухом. Так утверждает капитан Перун, которому взбрело в голову стать моим обожателем.

— Таковым может оказаться любой человек в здравом рассудке, сударыня.

Это вызвало легкую улыбку.

— На редкость изысканная лесть, синьор Октавий. Вы можете далеко пойти.

— Уж не идет ли речь о торговых перспективах?

— Возможно. Если вам того хочется. Но давайте побеседуем также о других вещах. Вы ведь недавно побывали в Венеции? Мне так хочется услышать свежие новости.

Вооруженный разговором с Домино, я расписал несколько отборных пикантных новостей, что заняло у меня почти час. Она задала пару вопросов, казавшихся на первый взгляд праздными, но, в сущности, глубоко затрагивавших политическую жизнь Венеции. Наконец графиня удовлетворенно кивнула.

— Должна сказать, вы заслужили вознаграждение. Эй, Юлия! Принеси-ка нам угощение.

Появился поднос с кувшином вина и вазой с финиками и инжиром, и Оливия с удовольствием приобщилась к фруктам.

— Выслушивать сплетни — трудное дело, — сказала она, заложив за щеку инжир. — Приходится глубоко копать, чтобы выяснить правду. Итак, о вашем деле. Новые пути доставки пряностей, верно?

— Вы на редкость хорошо осведомлены.

— Положение обязывает. Для содержания такого дома нужно большое состояние. И оно должно приумножаться, чтобы я могла обеспечить будущее всех этих дурно воспитанных отпрысков.

— Неужели вы хотите сказать, что сами занимаетесь управлением?

— Конечно.

— Мне дали понять, что этим занимался ваш супруг.

— Иногда и супруг помогает. Когда трезв, разумеется. Однако в последнее время это состояние наблюдается все реже и реже.

— Как жаль, что он не уделяет больше внимания вам.

Вихрь разыгравшихся до драки детей с гиканьем пронесся по залу.

— О нет, на мой взгляд, я не была обделена его вниманием, — сухо сказала она, глянув на малышей, которые, сцепившись, катались по полу и визжали во всю мощь легких, пока за ними не примчались несколько утомленных нянюшек и не уволокли весь выводок обратно. — Ему хочется сменить обстановку. Я не возражаю. Пусть отправляется в следующий крестовый поход, коли пожелает. Если в доме будет немного меньше нытиков, нам всем это пойдет на пользу. Так как же насчет пряностей, слухи не врут?

— Нет, но мне сказали, что нужно дождаться назначения регента.

— Тогда вы вполне можете побеседовать со мной.

Вдевая новую нить в иголку, она невозмутимо встретила мой пристальный взгляд, сидя на своем уютном островке.

Так, так, подумал я. Очередной кандидат на регентство, и на сей раз довольно могущественный.

— Позволит ли городской совет стать регентом женщине? — вслух спросил я.

— Почему бы нет? — удивилась она. — Есть исторические прецеденты. Ирина, Феодора.

— Они византийского происхождения. У них весьма оригинальные традиции.

— А в сущности, разве так уж сложно воспитать маленького герцога? У меня в этом деле большой опыт, как вы заметили.

Издалека донеслись отчаянные крики и звон бьющегося стекла.

— И у вас это прекрасно получается, — сказал я. — Что ж, я ничего не имею против. Если вы станете регентшей, я с радостью заключу договор с вами. Но почему вы, а не герцогиня?

Она заговорщицки наклонилась ко мне.

— Она не из наших краев, во-первых, а во-вторых, у нее есть некоторые странности. Вы знаете, как она стала герцогиней?

— Да, — быстро сказал я, постаравшись предотвратить попытку очередного пересказа.

Явно разочарованная, она мило надула губки, но продолжила:

— В любом случае пять наших родовитых дворян желают возложить эту ответственность на коренного орсинца. А я самая богатая из этой пятерки. Стоит ли продолжать?

— Нет, все и так абсолютно ясно. Так как бы ваша светлость отнеслись к тому, чтобы пара судов с пряностями разгрузилась в вашем порту, избежав непомерных пошлин Венеции?

— А будет ли среди них корица?

— Я надеюсь, что будет.

— Тогда в качестве разумного вознаграждения для герцога и нашего города я сочла бы, скажем, ежегодный сундук корицы. Я обожаю ее.

— Договорились, сударыня. И быть может, еще немного экзотических специй из следующего путешествия, способных добавить остроты к вашему и без того опьяняющему очарованию.

— Мой дорогой германец, вы изумляете меня. Наверное, мне стоит отправить супруга в Иерусалим, а вас придержать здесь.

— Каждый из нас, сударыня, стремится овладеть своими святынями.

Хриплый стон с верхнего этажа эхом разнесся по дому, заглушая надрывные детские крики. Оливия едва повела глазами.

— А вот и Себастьян проснулся, — отрывисто сказала она. — Возможно, вы предпочтете уйти.

— Но мы с ним уже встречались вчера вечером, — возразил я.

— Могу заверить вас, что у него не осталось об этом никаких воспоминаний. Я попрошу моего управляющего проводить вас. Если пожелаете, можете обсудить с ним детали вашего предложения. Я имею в виду доставку пряностей. Эй, Фабиан!

Он появился так быстро, как будто подслушивал каждое слово нашего разговора. И Оливия это тоже поняла, но ее это не обеспокоило.

— Будь повежливее с нашим гостем, Фабиан. Его замыслы могут оказаться весьма выгодными для нас.

— Слушаюсь, графиня, — произнес он, чрезмерно низко поклонившись.

— Синьор Октавий, вы упомянули о прибытии второго странника. Прошу, поделитесь со мной последними слухами, будьте любезны.

— С удовольствием, мадам, — сказал я, поднимаясь и также почтительно кланяясь ей. — Нынче на площади появился один фигляр из Толедо. На редкость остроумный малый и искусный жонглер. Возможно, ему удастся развлечь ваших детей.

— Возможно, — задумчиво произнесла она. — Странное предзнаменование.

— Что ж в нем странного, сударыня?

— В моей жизни появление шутов связано со смертью. Вы не замечали этого, Фабиан?

— Определенно ваша светлость изрекает истину, — ответил он с самым подобострастным видом. — После смерти вашего брата появился пьянчужка Фесте, а сейчас вот новый шут после смерти герцога.

— Всего-то пара шутов, а вы уже видите в этом закономерность? — насмешливо удивился я. — Мне требовалось бы гораздо больше доказательств, чтобы признать это неким предзнаменованием.

— И все-таки странная своевременность, — упорствовала она. — Разыщи этого малого, Фабиан, и выясни, зачем он явился.

Он поклонился и пригласил меня к выходу. Когда мы подошли к воротам, я спросил его:

— Она всегда так суеверна?

— Не стоит недооценивать ее ума, — предупредил он. — Она будет поумнее всех в нашем городе. За исключением, возможно, герцогини.

— Неужели?

— Да. А по расчетливости и властности она превосходит ее. Вы не знаете, где мог остановиться этот шут?

— По-моему, он сказал, что собирается в студенческую гостиницу. Может, вы предложите ему лучшие условия для жилья? Судя по моему опыту, знания шутов приносят ощутимые выгоды.

— Знания могут принести выгоды любому человеку, — ответил Фабиан, с надеждой посматривая на меня.

Я бросил ему монетку, и он склонился в поклоне, точно соответствующем размеру подачки.

— Я рад нашему знакомству, синьор. Так значит, вы ожидаете два корабля. А какой грузоподъемности?

По пути к площади я сплел целую паутину коммерческой лжи. Контора Фабиана располагалась по соседству с конторой Клавдия и Исаака, однако выглядела гораздо изысканней. Вкусы управляющего графини, как я заметил, были дорогостоящими, но он знал свое дело. Интересно, если Оливия станет регентшей, не займет ли Фабиан место управляющего герцога?

Вернувшись в «Элефант», я заказал легкий ужин и закусил в одиночестве в уголке зала. Потом я поднялся к себе и обнаружил Бобо, спокойно подремывающего на моей кровати. Я слегка встряхнул его, и он проворно спрыгнул на пол с кинжалом в руке.

— Будь поосторожнее, приятель, — проворчал я. — Порядочный убийца мог бы уже разделать тебя на кусочки, обвалять в сухарях и бросить жариться.

— Ну кто же так готовит шутов? — возразил он. — Нас полагается мариновать. В любом случае никто не видел, как я вошел сюда, и, поскольку никто не знает, что вы шут, я предположил, что могу спокойно вздремнуть в вашей комнате. Как встреча с графиней?

Я передал ему наш разговор.

— Нет ли Мальволио среди ее домочадцев?

— Я мало кого видел, — признался я. — Но в очередной визит надеюсь выяснить больше. А тебе повезло с герцогиней?

— И да и нет. Рад сообщить, что я устроил во дворце представление для детей, включая и юного Марка. Похоже, он поправляется. Его няня потом всячески благодарила меня, сказав, что впервые после смерти герцога видела, как мальчик улыбается.

— Приятно слышать. Ты говорил с герцогиней?

— Я выразил ей свое почтение. Она была под густой вуалью и держалась отчужденно. Не утруждая себя разговором, она вручила мне после представления серебряную монету и приказала накормить меня на кухне. Вполне изысканная дама. На кухне мне не много удалось узнать. Приходил лекарь, чтобы осмотреть мальчика, но он бывает там ежедневно. Слуги не слишком-то уважают его. Говорят, что в тот вечер, когда погиб Орсино и заболел Марк, графиня больше часа не могла найти этого эскулапа. Она разыскала его в постели какой-то шлюхи, способной обеспечить его массой болезней, требующих применения его лекарских знаний. Парнишку постоянно потчевали бульонами да отварами, которые, вероятно, и помогли ему лучше всего.

— Полагаю, ее нужно предостеречь, — сказал я. — Нам нужно найти к ней подход.

— Трудная задачка, — ответил мой напарник. — Ее отлично защищают стены, ворота, положение и вуаль. Как мы пробьемся через такую оборону?

— Подождем встречи с ней в городе, — предложил я.

— Но она никогда не выходит без свиты.

— У меня есть одна идея, — сказал я. — Не желаешь присоединиться ко мне?

Он выглянул в окно. Солнце стояло низко над горизонтом, еще простреливая своими лучами клубящиеся облака.

— Хладный сумрак, и, кажется, опять пойдет снег. Я полагаю, это означает, что мы собираемся прогуляться.

— Да.

— Потому что мы дураки.

— Точно.

Чуть позже мы обосновались на крыше какого-то дома с северной стороны от герцогского дворца. Свет в главном здании был погашен, а ставни закрыты. Вскоре тусклый жар каминов остался единственным признаком теплившейся там жизни.

Бобо поежился, поплотнее запахивая плащ.

— Интересно, здесь всегда такие студеные зимы? — проворчал он. — Вы можете объяснить, зачем мы здесь торчим, вместо того чтобы так же уютно греться у камина?

— Виола, как я знаю, была очень страстная женщина, — заметил я. — Не раздумывая, она всецело посвятила свою любовь Орсино. Мне сказали, что после его смерти она ежедневно посещает его могилу, однако я ни разу не видел, как она ходит туда. Мне думается, что она тайно отправляется на кладбище по вечерам, примерно в это время. Если мы увидим ее, то сможем спокойно поговорить.

— А ее охранники не укоротят нас на голову? — поинтересовался Бобо. — Не лучше ли подбросить ей записку?

— Записка может попасть в чужие руки.

— А полночный разговор услышат чужие уши. Вы откроете ей свое настоящее имя?

— К чему ей мои признания? Я лишь один из тех, кто бывал здесь когда-то.

— И теперь его уже нет. Или он захочет вернуться?

— Его призвали. И призыв исходил от какого-то зловещего духа.

Бобо вновь поежился.

— Нам следовало захватить с собой вина, чтобы не околеть в такую холодину, — проворчал он.

— Мы захватили, — ответил я, доставая баклажку из-под плаща.

Потихоньку потягивая вино, мы с Бобо прохаживались взад-вперед.

— А где здесь было обиталище Фесте?

— Вон там, возле старой церкви.

Он посмотрел на собор, скелетообразные леса которого маячили перед завершенным фасадом.

— Выглядит величественно, но довольно ненадежно, — заметил он.

Пришла полночь, но Виола так и не появилась.

— Домой, — наконец сказал я, и мы как можно тише спустились на землю.

— В баклажке у нас что-нибудь осталось? — внезапно спросил он.

— Да, — ответил я.

— Тогда допьем и споем, — предложил он и начал какой-то непристойный мотивчик.

Я присоединился к нему, лениво ворочая языком и слегка спотыкаясь, и тут мы встретили капитана на его не слишком резвой лошади.

— А вот и капитан, — воскликнул я и, низко поклонившись, ловко повалился в снег.

— Добрый вечер, ваше превосходительство, — сказал Бобо. — Он слегка перебрал. И мне приходится тащить его домой, только он не может вспомнить, где живет.

Я поднялся на ноги, пошатываясь и выплевывая снег.

— Он остановился в «Элефанте», — сказал Перун. — А ты поселился в студенческой ночлежке. И если я встречу вас при следующем обходе, то закую обоих в кандалы.

Мы откланялись и поплелись дальше.

— Закончив здесь, мы сможем отлично работать в паре, — прошептал Бобо. — Я приглашаю вас с собой в Толедо. Один будет изображать горького пьяницу, а другой — дурака.

— А разве мы кого-то изображаем?

Глава 8

Эта сущность восходит от земли к небу и вновь нисходит на землю, воспринимая силу высших и низших[15]. Так ты обретаешь славу всего мира. Поэтому от тебя отойдет всякая тьма.

Изумрудная скрижаль Гермеса Трисмегиста, 8.

— Ну-ка, позвольте помочь вам, — сказал я.

Сэр Эндрю, поскользнувшись на обледенелой дороге, неуклюже раскорячился над рассыпавшейся охапкой дров. Я начал собирать их, пока он старательно ощупывал ушибленный нос.

— Не сломал на сей раз, — весело сообщил он. — Нечаянная радость. Благодарю вас. Нынче утром я отправил моего слугу с разными поручениями, вот и пришлось самому выходить за дровами. И теперь придется снова собирать их. Я уже собрал почти все.

Изящно подняв с земли последнее полешко, он жестом предложил мне следовать за ним, не делая никаких попыток забрать у меня остальную ношу.

— Вы, кажется, хотели посмотреть мою лабораторию. Давайте зайдем туда прямо сейчас, а потом немного перекусим.

Я кивнул, изображая воодушевление. Сэр Эндрю привел меня к небольшому дому поблизости от северных ворот, обогнув который мы оказались перед какой-то плохонькой пристройкой, извергавшей черный зловонный дым.

— Все идет прекрасно, — сказал он, одобрительно принюхиваясь.

Он показал на верхнюю часть входной двери, и я увидел там грубо выкованный железный крест, прибитый гвоздями.

— Оберегает от демонов, — пояснил он. — Отлично действует. Ни один не появлялся с тех пор, как я прибил его.

— А что, прежде они вам сильно докучали? — поинтересовался я.

— Да нет, — признался сэр Эндрю, — но нельзя же быть слишком беспечным. Мы здесь, знаете ли, имеем дело с таинственными и опасными силами, а демоны как раз охочи до такого рода понятий. Неразумно искушать судьбу.

Ударом ноги он распахнул дверь и нырнул в домишко.

«Боже, синьор Огнепоклонник!» — оглядевшись, подумал я. Множество огней, пылающих в этом душном помещении, разогревало бронзовые жаровни со своеобразными сосудами. На краях жаровен примостились маленькие бронзовые пеликаны, державшие в клювах железные чурки, которые плавились в отвратительно зловонных растворах. На огне разогревались перегонные кубы и многочисленные колбы, как открытые, так и закупоренные, но все наполненные какой-то кипящей, шипящей и плюющейся жидкостью. Смрадный дым и разноцветные испарения настолько насыщали воздух, что у меня заслезились глаза, а кожа запылала, как обожженная, хотя я даже не приближался к печам. Огонь в них поддерживали несколько мальчиков, при нашем появлении испуганно оглянувшихся, словно они принялись за работу за мгновение до нашего прихода. С ног до головы их покрывал толстый слой копоти, и они были так окутаны дымом, что меня бы не удивило, если бы именно их тут готовили в качестве копченого мяса. В течение всего нашего пребывания в лаборатории один из мальчиков постоянно чихал, и его приступы угрожали продлиться целую вечность. Вообще все это помещение представляло собой некую угрозу всем чувствам, как индивидуальным, так и общественным. Хозяин этого безобразия сиял от счастья, и его бледная ухмыляющаяся физиономия смутно отражалась в зеркале, стоявшем на каком-то пьедестале в другом конце лаборатории.

— Луций, подкинь еще немного дров в тот очаг, — велел он. — Нет, окуни их сначала в ту бадью. Нужно, чтобы они горели медленно. Филипп, я плачу тебе за то, чтобы ты качал меха, а не пялился на них. Благодарю. Вот, я принес вам дров.

Он бросил свое единственное полешко мальчику, который ловко подхватил его и отправил в высившуюся рядом с ним кучу. Туда же я свалил и мою охапку.

— Знаете, как трудно выбрать правильный режим подогрева, — посетовал сэр Эндрю. — Принципы, изложенные божественным Гермесом Трисмегистом, бывают ужасно туманными, особенно когда нет никакого реального способа оценить жар огня, разве что сунуть в него руку, чего я совершенно не желаю больше делать.

Говоря это, он рассеянно потирал свою левую руку, и я заметил на ней выползающий из-под рукава шрам от давнего ожога.

— Но ведь он был вынужден изъясняться столь туманно, — парировал я. — Иначе его открытиями мог бы воспользоваться любой человек, а не только избранный круг ученых. Очевидность обесценила бы сами поиски.

— Натурально, натурально вы правы, — сказал он. — Итак, дружище Октавий, как вам здесь нравится? Новейшие приборы и полный набор материалов для исследований. Я затратил немало лет и кругленькую сумму на оборудование лаборатории. Но надеюсь, вскоре меня ждет вознаграждение.

— Уже скоро? Значит, вы нашли камень?

Он махнул рукой на конец стола, заваленного кучей камней самых разнообразных форм, размеров и цветов.

— Возможно, сейчас он уже лежит среди них. А возможно, надежно скрыт под снегом в ожидании грядущей весны. Главное в том, что я уже готов к его обнаружению.

— Понятно. Тогда вам, наверное, будут не интересны новые исследования? — сказал я, вытаскивая из мешочка обычный на вид булыжник.

Он с жадностью выхватил его у меня из рук и поднес к свисающему с потолка светильнику, лучи которого тщетно пытались пробиться сквозь дымовую завесу.

— Где вы раздобыли его? — спросил сэр Эндрю, разглядывая со всех сторон новое приобретение.

— В Каире, во владениях Альмохадов, — ответил я.

— Вы привезли его из несусветной каирской дали? — изумленно ахнул он.

— О, даже из еще более несусветной. Его привез караван, пришедший из глубин Африки, где этот камень хранился, спрятанный могущественным магом по особому обряду, омытый кровью жертвенных животных и недоношенных эмбрионов. По крайней мере, так сказал человек, продавший мне его.

Я частенько замечал, что европейцы готовы поверить любой самой смехотворной и нелепой выдумке, если ей придать африканскую окраску.

— Но вы еще не проверяли его?

— Увы, нет, сэр Эндрю. Странствия увели меня далеко от моей собственной лаборатории, и мне не удалось найти по пути обладателя необходимого оборудования. Представляете, как я обрадовался, встретившись с вами?

Он зарделся от такой похвалы, и я впервые увидел розовый оттенок на его бледных щеках.

— То есть я могу… — робко сказал он, и я кивнул в ответ.

Тогда он бросился к столу, в спешке опрокинув на пол колбу с каким-то кипящим раствором. Тотчас вспыхнуло пламя, и Луций в ужасе отшатнулся, глядя, как медленно начинают дымиться его штаны. Второй лаборант быстро подбежал и загасил как Луция, так и пожарчик, а потом совершенно спокойно вернулся к своему делу, словно такого рода вещи происходили здесь постоянно.

Сэр Эндрю осторожно положил новый камень на керамическую подставку, потом взял глиняный сосуд и капнул на него какой-то полупрозрачной жидкостью. Ничего не произошло.

— Пока очень хорошо, — пробормотал он. — Значит, с азотной кислотой он не реагирует. А если так?

Он взял склянку с ртутью, осторожно вытащил пробку и полил ею мой булыжник. Опять-таки никакой реакции не последовало. Продолжая экспериментировать, он погонял по камню шарики ртути. По-прежнему безрезультатно. Вздохнув, он согнал их обратно в склянку маленькими щипцами.

— Боюсь, что вас прискорбно обманули, брат Октавий, — сообщил он мне. — Этот камень не растворяется под действием ртути, а без растворения невозможно достичь сублимации. В свою очередь, без сублимации не бывает никакого разложения, превращения, ферментации и так далее. Я надеюсь, вы не слишком много заплатили за него.

— Как мне теперь понятно, намного больше его стоимости. Хотя сама попытка того стоила. Ведь познание мира происходит путем проб и ошибок. На неудачах учатся.

— Если бы это было правдой, то я, натурально, считался бы уже самым ученым человеком в христианском мире, — сказал сэр Эндрю с добродушным смехом. — К несчастью, многие пользуются нашей доверчивостью, сознавая, что наша поспешность в стремлении к совершенству часто приводит к заблуждениям.

— Верно, — ответил я. — Я видел много хитроумных приспособлений. Тигли с двойным дном, камни с углублениями, заполненными золотом, сплавы, в которых серебро растворяется в азотной кислоте, оставляя чистое золото…

— Так вот, значит, как… — огорченно произнес он, потом вскочил, схватил какой-то сосуд, подвешенный над огнем, и вышвырнул его в окно. — Я должен вновь поблагодарить вас. Вы только что спасли меня от нескольких недель бесплодных усилий. Если бы вы пришли на пару дней раньше, я сохранил бы также и некоторую сумму денег. — Он взял чашу с крайнего стола и показал своим испуганно съежившимся подручным. — Чья очередь? — спросил он.

Ему показали на Луция, который был на грани слез.

— Простите, сэр Эндрю, я совсем недавно сходил, — захныкал он.

— Ерунда, — возразил тощий рыцарь. — Выпей немного воды и наполни ее.

Несчастный взял чашу и вышел из лаборатории под сдавленное хихиканье оставшихся приятелей.

— Если бы у меня было больше времени на размышления, то я понял бы, что ваш камень не может быть тем самым камнем, — продолжил он. — Ибо разве не написано, что камень сей нельзя отыскать по виду его, но что он повсюду вокруг нас? То есть, вероятно, его нельзя найти посредством планомерных поисков, но можно споткнуться об него на обочине дороги.

— Если принять последнее предположение, то принесенный мной камень отлично подходил в качестве такой находки.

— Это одна из причин, вызвавших мое увлечение алхимией, — продолжал сэр Эндрю. — Я так часто спотыкаюсь. Это одно из моих достоинств. И мне всегда говорили, что я не вижу того, что очевидно для всех. Но тогда можно сделать вывод, что неочевидное для других должно быть очевидным для меня!

Он радостно улыбнулся своему триумфальному умозаключению.

— С таким выводом, разумеется, не поспоришь, — искренне сказал я.

Тут как раз вернулся Луций и передал полную чашу сэру Эндрю, который залпом выпил ее содержимое. Лицо его скривилось.

— Что ты пил? — спросил он мальчика. — Надеюсь, ты выпил тот растаявший снег, что я дал тебе?

— Э-э, да, сэр Эндрю, — ответил мальчик.

— Гмм, — с сомнением протянул рыцарь. — Крайне важно, друг мой, максимально поддерживать чистоту. Иначе примеси могут отрицательно сказаться на вас. О, простите меня, я никудышный хозяин. Вы не хотите выпить этой золотой жидкости?

— Не сегодня, благодарю вас.

— Она обладает целебными свойствами, знаете ли. Неизвестно, что бы стало со мной без нее. Ладно, ребята, давайте посмотрим, получится ли у нас красный дым.

При этих словах на лицах мальчиков наконец впервые отразилось оживление. Все они взяли порции заготовленного порошка и поспешили на улицу. Сэр Эндрю, вооружившись тонкой свечой, поджег ее над одной из горелок и последовал за ними. Ребята выстроились в ряд, держа перед собой дощечки с порошком, словно некое подношение. Сэр Эндрю подошел к каждому по очереди, поджигая порошок. Пламя и поваливший с дощечек дым вызвали восторг и ликование детей. У Луция получилось самое большое и яркое облако дыма, и его дружно признали победителем.

— Молодцы, ребята, — воскликнул сэр Эндрю. — Мы используем состав, приготовленный Луцием. Нужно, чтобы каждый из вас приготовил по плошке огненного порошка к новогоднему представлению, и потом мы ссыплем их в одну миску. У нас получится такое адское пламя, что сам дьявол изумится.

Ребята искренне обрадовались его маленькой речи и бросились назад в лабораторию. Но когда мы с сэром Эндрю направились к его жилому дому, то я заметил, что звуки работы в пристройке совсем стихли.

— Я удивился, встретив вас в городе в такую рань, — сказал я, когда мы вошли в обветшалый и захламленный дом, давно не видевший уборки.

В комнатах повсюду царил запах плесени и запустения. На всех имеющихся поверхностях беспорядочно громоздились бутыли и одежда, свитки и тарелки. Куда-то крался плешивый серый кот, не менее костлявый, чем его хозяин.

— Я полагал, что утро вы посвящаете поискам.

— Нет, ведь уже выпал снег, — сказал он и, встряхнув подушку, положил ее на стул для меня. — Теперь в поисках нет особого смысла. Я подожду до весны, а пока посвящу себя опытам и очищению.

— Очищению?

— Да. Чтобы стать достойным бессмертия, нужно очиститься. В дополнение к моим опытам, которые я неотступно буду продолжать, я собираюсь отдаться медитациям и молитвам, а заодно изучать трактаты великих ученых. Вы уже видели новый перевод Моринуса?

— Нет, но я читал оригинальный экземпляр «Liber Platonis Quartorum».

— Неужели? Вы читаете на арабском? Какая удача! Я недавно приобрел перевод Гебера, но мне хотелось бы сравнить там один пассаж с оригиналом. Вы не против?

Он вытащил сундук и открыл его, взметнув в воздух облако пыли.

Найдя интересующие его страницы, он показал их мне. Они были составлены в виде двуязычной книги с арабским и соответствующим латинским текстами. От бумаги исходил запах жира. Я бегло ознакомился с содержанием.

— Могу сказать, что латинский перевод точен. Ошибка сделана лишь при переходе с арабских на римские цифры. Вы понимаете?

— Да, да. Мне показалось, что эти латинские соотношения бессмысленны.

Арабские тоже были бессмысленны, но я не собирался сообщать ему это. Сэр Эндрю начал рыскать по буфету и наконец выудил оттуда кусок сыра, очень древний на вид.

— Прискорбно, но мне сегодня явно не хватает хлебосольства, — сказал он. — Не желаете ли хлеба с сыром?

Я любезно отказался.

— А как продвигаются ваши торговые дела? — спросил сэр Эндрю.

— С трудом, учитывая сложности, возникшие после смерти старого герцога, — ответил я. — Как вы думаете, когда назначат регента?

Он пожал плечами.

— Меня мало волнуют подобные вопросы. Наверное, назначат Оливию, но некоторые предлагают Виолу, несмотря на ее иноземное происхождение.

— А кого из них предпочли бы вы?

— Я? — Он явно был изумлен и польщен тем, что кто-то интересуется его мнением по какому бы то ни было поводу. — Я считаю, что следует разрешить юному герцогу править без всяких вмешательств. Марк — мальчик, способный не по годам, и если ему понадобится совет, то он всегда его найдет, обратившись к матери или тетушке.

— Или к управляющему, — предположил я.

Сэр Эндрю слегка озадачился, потом лицо его прояснилось.

— Ну да, конечно. Я и забыл о нем. Я не утомляю себя мыслями об управляющих. Они всего лишь слуги, в конце концов. Им не следовало бы так кичиться своим положением и равнять себя с дворянством, ведь все равно они лишь прислуживают нам.

— У меня сложилось впечатление, что управляющий герцога ведет на редкость образцовую жизнь, посвящая свои дни службе, а ночи молитвам.

Он странно взглянул на меня.

— Судя по слухам, не так ли? А впрочем, оставим управляющему его молитвы, а мне — мои. Но я охотно буду служить этому мальчику, если ему позволят самому править.

Сэр Эндрю прошелся по комнате, перешагивая через разбросанные на полу вещи и даже не замечая их.

— Все полагают, что я занимаюсь изысканиями ради золота, — вдруг сказал он. — В этом люди видят предназначение философского камня. В превращении простой руды в несказанное богатство. Именно поэтому искатели богатства никогда не найдут его. Он останется недосягаемым, как вода для Сизифа.

— Для Тантала, — поправил я. — Сизифу суждено заталкивать на гору булыжник. Но тем не менее метафора удачна.

— Ну да, натурально, для Тантала. В любом случае, золото отходит на второй план, главное — очищение, бессмертие и совершенство. Золото просто является основополагающим житейским символом: научившись превращать в золото всякие отбросы, мы сами сможем достичь совершенства. И Бог свидетель, если кого и можно назвать человеческими отбросами, то это меня.

— Да что вы, милостивый сэр Эндрю… — запротестовал я.

— Нет, нет. Я мучительно осознаю свои недостатки. Я прожил с ними достаточно долго. У меня отличный слух, а значит, я слышу, что говорят обо мне окружающие. И они совершенно правы. Поэтому мой жизненный путь стал поиском совершенства. Я искал его в ученых книгах, искал его в доблестном подвиге на полях сражений. В последнем мне прискорбно не удалось преуспеть. Самому Орсино пришлось спасать меня из дьявольски унизительного плена.

Взглянув в окно на маячивший вдали горный хребет, сэр Эндрю вздрогнул.

— Я обязан ему жизнью, — тихо сказал он. — И теперь, когда он ушел, я не смогу вернуть ему долг. Но можно вернуть долг его сыну, и я сделаю это. Итак, я должен вернуться к моим изысканиям. Может быть, вы поделитесь со мной на прощание какими-то интересными новостями?

— Вы слышали о появлении нового шута?

Он вздохнул.

— Боже мой, какое несчастье. Порой мне кажется, что я появился на этот свет только ради того, чтобы служить пищей для шутовских острот. Интересно, как долго он протянет здесь, прежде чем ухватится за мою персону?

Меня охватило смутное чувство вины при воспоминании о том, как Фесте оттачивал свое остроумие за счет этого тощего рыцаря. Я ободряюще похлопал по плечу расстроенного алхимика и пожелал ему всего наилучшего.

Вернувшись в «Элефант», я решил, что мне необходимо как-то смыть едкий привкус с языка. Кружка пива прекрасно разрешила эту задачу, и я отправился в свою комнату, чтобы обдумать ситуацию. Клинок, приставленный к моему горлу, вынудил меня отложить ненадолго мои планы.

— Ну, и кто из нас беспечный? — усмехнулся Бобо, убирая кинжал обратно в рукав.

— На меня же еще не началась охота, — вяло возразил я, чувствуя, как бешено колотится сердце в моей груди.

— Забавно, что вы упомянули об этом, — сказал он, вдруг став серьезным. — Сегодня у меня появилось четкое ощущение, что за мной следят.

— Ты видел кто?

— В общем-то нет. Видел лишь мельком скрывшуюся за углом голову. В капюшоне. Когда я вышел на ту улицу, там уже никого не было, но я прикинул, что за мной следил рослый мужчина, судя по уровню, на котором торчала та голова. — Бобо усмехнулся. — Это мог быть кто угодно, вы понимаете? За мною мог следить Перун или один из его подручных. Или вообще все это чепуха.

— Ты привел сюда хвост?

— Нет, в этом я уверен. Но возможно, план отца Геральда сработал. Да, есть еще кое-какие новости. Я покрутился в гавани, поболтал там с местными рыбаками и выяснил, что в октябре в городе появился новый человек, снявший комнату в публичном доме. Он держался особняком, но мне сказали, что это был рослый мужчина с черной, начинающей седеть бородкой.

— В публичном доме?

— Ну да, и самое подозрительное в его поведении то, что он не проявлял никакого интереса к доступным наслаждениям. А в середине ноября он исчез.

— Что совпадает со смертью Орсино.

— Точно.

— Как бы нам не вспугнуть нашу добычу. Придется мне начать следить за тобой. Тогда, возможно, я обнаружу его.

Бобо протестующе тряхнул головой.

— Наше основное преимущество в том, что он не знает о вас, — возразил он. — Если он увидит, что вы за мной следите, то может что-то заподозрить. Я сам позабочусь об этом. Мне удастся быстрее раскрыть его без вашего вмешательства.

— Нет, на самом деле… — запротестовал я, но он прервал меня жестом.

— Отец Геральд выбрал меня для этого задания благодаря моим способностям, — сказал он. — Вы должны доверять мне, если мы собираемся действовать сообща. Мне известны ваши прошлые заслуги, и я вас уважаю, но вы должны позволить мне работать в моем собственном стиле.

Меня охватила ярость, отчасти из-за недостатка веры в меня самого отца Геральда, пославшего мне на подмогу такого выскочку, но главным образом потому, что он был прав.

— Отлично, — сказал я, заставив себя успокоиться. — Позволь мне, по крайней мере, оказать тебе услугу, разрешив вздремнуть здесь, пока я посторожу дверь. Даже таким молодцам, как ты, иногда нужен отдых.

Он молча согласился.

— Есть еще новости, — добавил он. — Тут один из местных, Фабиан, пригласил меня выступить в доме Оливии. Он также хочет, чтобы я помог ему с постановкой новогоднего представления и организацией других праздников.

— Помощь ему явно не помешает. Я видел репетицию. Отлично. Похоже, ты имеешь гораздо больше шансов разузнать подноготную, чем я. Выясни все возможное. А сейчас у меня есть предложение на сегодняшний вечер. Я хочу проверить кое-что в конторе герцогского управляющего. Предлагаю тебе понаблюдать за ней. Дождись, когда они все уйдут, и проверь наличие черного хода.

— Договорились. Мы собираемся заглянуть туда прямо сегодня?

— Нет, оставим это на завтра. Нужно попробовать еще разок перехватить Виолу.

— О, желаю удачи. А я после заказанного мне представления перед графскими отпрысками удалюсь на уютную теплую кухню, возможно, тоже перехвачу какую-нибудь любезную и аппетитную особу и в ее объятиях буду с грустью вспоминать, как вы торчите на холодной шиферной крыше, дрожа от промозглого северного ветра. И уроню слезу ей на грудь. Или даже две слезы.

— Только этого я и достоин, — согласился я. — Вздремни немного, шут, пока я не передумал и не разрешил Мальволио найти тебя.

Он растянулся на моей кровати и мгновенно провалился в сон. Еще один навык, полученный в гильдии. Нам приходится работать в любое самое неурочное время, и нас приучают урывать любую возможность для сна. Во время сна его неизменная улыбочка исчезла, и лицо расслабилось. Белила великолепно сглаживали его черты. Я восхитился их качеством, размышляя над фатализмом, определившим их применение. Медленная белая смерть с уже наложенной на лицо посмертной маской. И все-таки своей полнейшей выразительностью она превосходит мою припорошенную мукой физиономию.

Бобо проснулся отдохнувшим и готовым к выходу на дневное представление.

— Я поработал над одним номером, изображающим здешнего рыцаря Эгьючика, — сообщил он мне. — У вас появились какие-нибудь идеи после того, как вы посмотрели его скромную мастерскую?

— Брось лучше эту затею, — посоветовал я.

— Прошу прощения? — изумленно сказал он.

— Оставь его в покое. Он сокрушался, что вся его жизнь стала пищей для наших острот. Почему бы не дать бедолаге отдохнуть?

— Ну-ка, ну-ка, давайте разберемся, — медленно протянул Бобо. — Вчера вы сделали мне выговор за то, что я не решался совершить хладнокровное убийство. А нынче вы сами не решаетесь высмеять этого хвастливого и тщеславного попугая? Вы действительно испытываете чувство жалости к никудышному паразиту, который палец о палец не ударил, чтобы заслужить свое положение, и только проматывает свое наследство на занятия черной магией? Ах брат мой шут, товарищ по костюму и оружию, мой коллега и почтенный старейшина, ежели я перестану подпитывать свой ум такой очевидной пищей, то сам стану подозрительным типом, позором всей нашей гильдии. Даже сэр Эндрю не пожелал бы мне столь унизительной участи.

— Ладно, я передумал, — сказал я. — Поддался минутной слабости. Больше такого не случится. А если ты еще раз назовешь меня старейшиной, то я вышвырну тебя в окно.

Он усмехнулся.

— Вот так-то лучше. Есть еще какие-то пожелания?

— О нет, теперь я, пожалуй, поостерегусь давать тебе советы.

Бобо удалился, продемонстрировав на прощание традиционный испанский жест, имевший, по моим понятиям, универсальное назначение.

Однако вечер действительно выдался на редкость морозным, а я торчал на холоднющей крыше, избранной мной в качестве наблюдательного поста, торчал как дурак, даже не имея под боком второго дурака для отвлечения от грустных мыслей. Баклажку свою я тоже оставил в «Элефанте». Просто испугался, что, перебрав вина, закончу жизнь, свалившись в какую-нибудь канаву закоченевшим трупом. Последнее время видение такого конца непрошено всплывало в моем воображении все чаще и чаще. Я размышлял о том, похоронят ли меня тогда и поставят ли какой-то памятный камень на моей могиле. Прикидывал, какую надпись смогут выбить на нем. Утешало меня только сознание того, что на земле останутся люди, которые помолятся за меня — если, конечно, доживут до получения такого известия.

Я постарался отогнать печальные мысли. Издали до меня донесся чей-то заливистый смех, потом звук закрывающихся ставней, и наступила тишина. Размяв почти закоченевшие конечности, я повнимательнее присмотрелся к дому герцога. Его внутренняя жизнь по-прежнему оставалась загадкой, наружу пробивался лишь мерцающий за ставнями свет. Гадая, где могут находиться покои Виолы, я прикидывал, какими воротами она пользуется, отправляясь оплакивать его саркофаг, как мне лучше подойти к ней и что сказать. Захочет ли она вообще выслушать меня? Сохранились ли у нее или у любого из моих прежних здешних знакомых хоть какие-то теплые воспоминания обо мне?

Именно смех, а вернее, его отсутствие ввергло меня в пучину тоски. Чего ради я, шут по призванию и ремеслу, трачу попусту время на какой-то крыше вместо того, чтобы в эти самые радостные праздники использовать мои таланты по назначению? Я не мог припомнить ни одного Рождества, когда бы мое изощренное остроумие, бойкие каламбуры, импровизации и глупейшие оплошности не доводили до припадков истерического смеха даже мрачных угрюмцев, встречавшихся порой как в лачугах, так и в замках. Коротая долгие северные ночи, я потчевал долговязых тевтонских рыцарей длинными и нелепыми байками, насчитывающими по десять тысяч строк. Обучая детей в Провансе разнообразным акробатическим трюкам, я и сам учился у них. А какие Праздники дураков я устраивал…

Может быть, отец Геральд состряпал этот план, чтобы заставить меня опомниться. Лишил меня лучшей части моего бытия, дабы напомнить мне о ней. Да, слишком долго прозябал я на дне винной бочки. Наверное, в ней меня очень скоро могли бы и похоронить.

И тогда я решил, что хватит жалеть себя, и принял новогодний зарок. Конечно, это еще ничего не значило, но само желание уже было добрым знаком. Передо мной стояла задача, очень простая задача.

Я должен остановить Смерть.

Глава 9

Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых…

Первое послание к Коринфянам, 1, 27.

— Какой великолепный очаг на графской кухне! — щебетал Бобо с грешным блеском в глазах. — Они поддерживают в нем огонь целую ночь, чтобы незамедлительно с самого утра приступить к выпечке домашнего хлеба. Целый лес, должно быть, извели за эти годы, обеспечивая комфортом графиню и ее домочадцев.

— Рад, что ты хорошо провел время, — проворчал я, подавляя зевок.

Уже перевалило за полдень, а я только что проснулся. Вчера вечером Александр заботливо оставил мне на ночь кувшин вина, чтобы помочь согреться после моего позднего приключения, а уж я позаботился прикончить его, несмотря на новогодний зарок. Черт возьми, Новый год же еще не наступил, и пока я волен потакать моим порочным желаниям. Хотя, может, и не стоило бы. Ведь головная боль все-таки меня настигла.

— Ты выяснил что-нибудь? — спросил я.

— Не много. Никто из домочадцев не подходит на роль Мальволио. Все какие-то недоростки. А Себастьян показался мне жутко мрачным типом. Ни разу не раскололся на улыбку за все время моего представления, но, я вас уверяю, он был уникален в своем роде. Остальные катались по полу от смеха.

— Он был пьян?

— Да, и изрядно. Его не назовешь счастливым человеком, но его супругу это, похоже, не особенно волнует. В основном она строила глазки друзьям своего старшего сына и почти не следила за моим выступлением. Я подозреваю, что ее предпочтение по-прежнему отдано тем, кто помоложе. Интересно, ограничивается ли она игривыми взглядами?

— Думаешь, они когда-нибудь устремятся на герцога?

Такой неожиданный поворот озадачил Бобо. Он задумчиво жевал кусок вяленого мяса, устроившись в ногах моей кровати.

— Сомневаюсь, — сказал он. — Графиня сделала несколько довольно непристойных замечаний о его запоздалом развитии. Я польстил ей, включив в мое представление шуточки по поводу регентства, чем весьма порадовал ее. Она заявила, что в общем и целом правила бы этим городом гораздо лучше, чем его покойный правитель. Мне это показалось слегка неуместным, учитывая его недавнюю кончину.

— Убийство, — поправил я его, и он пристально взглянул на меня.

— Я не забыл, — сказал он. — Просто пока не нашел никаких доказательств вашей версии. В любом случае, мое представление прошло так хорошо, что Фабиан предложил мне остаться у них на службе, перебравшись жить во дворец. Я согласился. Учитывая сложившиеся обстоятельства, мне будет спокойнее спать там, чем в благотворительном пристанище.

— Звучит разумно. Кстати, должен сказать, твое владение здешним языком впечатляет, — заметил я.

— Я же родился в Спалато, разве вы не знали? Поэтому свободно говорю на местном наречии, прибегая к акценту лишь в особых случаях, так же как вы. Ведь я прав? Отец Геральд выбрал меня именно по этой причине. Ну и оценив, разумеется, мой исключительный талант.

— А позволил ли тебе означенный исключительный талант понаблюдать за конторой Клавдия?

— Естественно, позволил. Для нашей цели отлично подойдет черный ход, выходящий на боковую улочку. Еврей ушел на закате. Чуть позже, как я заметил, вышла пожилая служанка, а потом контора оставалась пустой.

— Пустой? А как насчет Клавдия?

— Должно быть, он ушел раньше или незаметно воспользовался черным ходом. Я же не мог видеть оба входа сразу. Но он ушел, тут я могу поклясться. В доме не осталось ни огня, ни свечей, к тому же напоследок мне удалось через щели в ставнях бросить взгляд на помещения обоих этажей. Нигде никого не осталось.

— Это было немного рискованно, ты не считаешь?

Бобо успокаивающе махнул рукой.

— Я проверил все очень быстро. Если бы кто-то и заметил меня, то я бы мгновенно исчез в переулке.

— Ладно. Будем надеяться, что не более заметной будет и наша парочка, вламывающаяся туда сегодня вечером. Встретимся в том переулке через час после заката. Я захвачу светильник.

— Договорились. А что именно мы будем искать?

— Понятия не имею. До встречи.

При моем появлении на первом этаже зазвучали насмешливые аплодисменты по поводу моего позднего пробуждения. Клавдий, обедавший за одним из столов, жестом пригласил меня присоединиться к нему. Необычное испытание. Мне еще не приходилось есть с человеком, в дом которого я собирался нанести тайный визит.

— Есть какие-то вести от вашего брата? — спросил он с беспокойством, показавшимся мне наигранным.

— Пока нет, — ответил я.

— Маловероятно, что вы их дождетесь, — заметил он, набив рот хлебом. — Кораблям сложно добраться сюда в это время года. Ветра нехорошие. Да и кто пойдет на север зимой?

— А может быть, он разгрузится где-нибудь в Греции, чтобы продолжить путь на лошадях.

— Безрассудная затея, — заявил он. — Дороги чертовски опасны, а погода на суше ничуть не лучше. Даже хуже, учитывая предстоящие ему горные перевалы.

— Я верю в него, — уважительно сказал я. — Он доберется сюда.

Отломив очередной кусок хлеба, Клавдий собрал им подливку. Ощущения у меня в животе были еще хуже, чем в голове, их не излечил даже вид обедающего с аппетитом человека.

— А в какие края вы хотели бы направиться? — неожиданно спросил я.

Клавдий озадаченно посмотрел на меня.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Ну, вы же можете потерять должность управляющего после выбора регента. Куда вы тогда отправитесь?

Он пожал плечами.

— Меня это мало волнует. Я получу рекомендательные письма и исчезну. Уж наверное, устроюсь где-нибудь. Или у вас есть ко мне предложение?

— До прибытия моего брата у меня нет права делать какие-либо предложения. Но я могу подумать о вашей судьбе, если желаете.

Он закончил и собрался уходить.

— Опять-таки, синьор, мы начинаем переговоры, не имея на то реальных оснований. Подождем до лучших времен.

Он поклонился на прощание, и я встал, ответив ему тем же.

Щурясь в ослепительных лучах безжалостного светила, я нетвердой походкой вышел из ворот на площадь. Там царила полнейшая сумятица, вобравшая в себя беспорядочные выкрики рыночных торговцев и любителей театрального действа. Мой коллега как раз занимался с разномастными чертями, показывая им простейшие акробатические трюки. Я подавил порыв вмешаться в демонстрацию, но с удовольствием отметил, что превосхожу его в этой области шутовства. При всех его ссылках на мой почтенный возраст я еще вполне мог сделать le tour francais или le tour romain[16], а ему не хватало гибкости в талии даже для исполнения вращений и кувырков. Когда встречаются двое шутов, то между ними, как правило, возникает такое мелкое соперничество. Более интересным оказался ряд опытов, проводимых сэром Эндрю с его юным подручным Луцием. Рыцарь внимательно слушал, как Себастьян дочитывал свой монолог. В конце руководивший процессом Фабиан крикнул:

— Готовь огонь!

Сэр Эндрю, кивнув, взял три полоски ткани, быстро сплел их в косичку и окунул в какую-то жидкость. Он положил подготовленный фитиль в металлическую лохань и подал Себастьяну знак продолжать речь.

Во время этого монолога сэр Эндрю взял у Луция зажженную свечку и поджег ею конец фитиля. Пламя достигло другого конца через пару секунд после заключительных слов графа.

— Опоздали, сэр Эндрю, — сделал ему замечание Фабиан. — Я хочу, чтобы огонь полыхнул прямо на его последнем слове. Нам нужно напугать грешников и выгнать их из города.

— После этого тут больше нечего будет делать, — проворчал Себастьян.

— Минуточку, — сказал сэр Эндрю. Он выбрал более короткие полоски ткани и повторил процесс плетения и обмакивания. — Какое последнее слово в монологе Иисуса?

— До самого Судного дня, — замогильным голосом произнес Себастьян.

— Повтори снова последнюю строфу, — велел сэр Эндрю.

Себастьян начал декламировать, а сэр Эндрю, слушая с закрытыми глазами, отслеживал рифмованные окончания. Наконец он поджег свечкой новый фитиль, пламя быстро побежало к его концу. Огонь вспыхнул одновременно с концом монолога, и сэр Эндрю, радостно глянув на Фабиана, прошептал:

— Получилось!

— Изумительно, сэр Эндрю, у вас действительно получилось, — поддразнил его Фабиан. — Поистине рождественское чудо. Натурально. Готовьтесь ко второй вспышке после падения ворот. Когда Себастьян…

— Для тебя я граф, ты, надутое дерьмо, — резко бросил Себастьян.

Фабиан, похоже, готов был наброситься на своего господина с кулаками, но лишь глубоко вдохнул и медленно выпустил пар.

— Примите мои извинения, граф, — сказал он. — Когда граф пройдет в адскую пасть, нам понадобится вторая вспышка огня, только пусть он горит подольше, чтобы Иисус успел пройти по сцене к месту следующей дискуссии. Побольше огня и дыма, если вы не возражаете.

— Сделаем пожар до самых небес, — пообещал сэр Эндрю, а Луций восторженно хихикнул.

Купив немного хлеба и сыра, я поднялся по ступеням строящегося собора, подыскивая выгодную позицию для наблюдения за разворачивающимися на площади событиями. Слегка колыхались на ветру полотнища, обтягивающие леса. Я решил выяснить, что происходит за фасадом, и, обнаружив там епископа, поклонился ему.

— Добрый день, пилигрим, — удивленно сказал он. — Вы ищете меня?

— Вовсе нет, сударь, но я рад, что встретил вас. Меня привлек сюда двойной интерес: осмотр этого великолепного сооружения и поиск относительно безветренного местечка на время трапезы. Не желаете ли подкрепиться хлебом с сыром?

Он оживился.

— С удовольствием. Я тоже пришел сюда по двум причинам. Во-первых, чтобы убедиться в надежности защитных покрытий, а во-вторых, чтобы помечтать о том, каким будет наш собор после завершения строительства. Дай мне, Господи, дожить до этого дня! Давайте вместе бросим взгляд в будущее.

Пройдя через дверной проем, мы увидели зачатки стен подземной крипты и контрфорсы, предназначенные для поддержки еще не возведенных сводов. Недостроенные арки обнимали небо, словно руки, воздетые в тщетной мольбе.

— Готика, — заметил я.

Епископ кивнул:

— Такой нынче стиль, верно? Нашему собору, конечно, не сравниться с величественными соборами Германии. У нас здесь слишком мало народу. Но он значительно превзойдет старую церковь.

— А мне больше нравится старая церковь. Она пробуждает чувство сопричастности. Эти же новые, вознесшиеся в небеса громадины словно кричат: «Трепещите, мелкие людишки, глядя в недостижимые райские выси!» Они лишают всех надежд попасть в рай.

Он взглянул на меня с легкой печалью и мягко сказал:

— Сын мой, мы обретаем рай, воздавая хвалы Господу нашему. Может ли быть более похвальное стремление?

Я решил не вступать ни в какие споры на сей счет. Мы немного побеседовали, я поблагодарил епископа за экскурсию и направился обратно к порталу собора. На ступенях вовсю трудились декораторы. Голову дьявола выкрасили красной краской, что придало ей весьма жуткий вид. А для детей придумали великолепное занятие: они увлеченно малевали на ближайшем занавесе свои представления о рае. Я пристроился неподалеку и принялся есть, поглядывая, не следит ли кто-нибудь за Бобо. Или за мной.

Среди зрителей маячил и капитан Перун, как обычно восседавший на лошади. Однако я заметил, что он все-таки отчасти снизошел до грешных земных радостей. Вымученные трюки демонов вызвали на его губах легкую улыбку. Он что, действительно развеселился? Неужели грозный начальник стражи Орсино способен на легкомыслие?

Не под его ли маской скрывается Мальволио? Бывший управляющий определенно имел воинский опыт. Не лишенный ни храбрости, ни силы, в неразберихе последнего крестового похода он легко мог изменить курс и поступить на службу к герцогу, не открывая своего истинного лица. Его нынешнее положение дает ему прекрасную возможность для слежки за Бобо. Однако вряд ли капитана можно обвинить в узости интересов — он явно следит за всеми.

На роль нашего мстителя неплохо подходит и Исаак. Экзотическая внешность является надежной маскировкой, а его должность позволяет попасть в окружение герцога. И в то же время стоит убрать бороду, парик и изменить костюм — и он становится абсолютно неприметным человеком, который может пройти по тенистым закоулкам города, не вызывая ни малейших подозрений. Интересно, что бы он ответил, если заговорить с ним на еврейском языке? Хорошо бы выяснить, обрезан ли он… Вот только сомневаюсь, что мне удастся спрятаться в непосредственной близости от места, где он пристроится справлять малую нужду.

И все-таки я отдавал главенство епископу. Самый благонадежный человек в городе, в отличие от Перуна и Исаака он к тому же лично знает всех прихожан. Благодаря службе в церкви он может с легкостью проникать в прорытые под городом подземелья. Но стал бы Мальволио рисковать возможным разоблачением в случае прибытия другого папского посланца? Впрочем, риск не настолько велик: тайно посланные римские эмиссары редко проявляли праведное рвение, и к тому времени, когда кто-то мог прибыть сюда для проверки этого человека, их воспоминания о внешности настоящего епископа могли сильно подразвеяться.

Так же, как и мои, вдруг подумал я. Минуло уж пятнадцать лет с тех пор, как мы встречались с негодяем Мальволио, и я не мог воскресить в памяти точный образ, чтобы наверняка узнать его. К тому же неизвестно, как поработали над ним годы. Лучше всего мне помнился его голос, но ведь и голос мог со временем измениться, либо его могли изменить намеренно.

А может, вообще надо искать в другой стороне, к примеру, выяснить, куда подевался тот таинственный обитатель публичного дома, о котором разведал Бобо? Я устал ждать, когда наш враг выдаст себя. Я готов был сам выйти на сцену.

Зайдя в лавку, я купил лист бумаги красивого темного оттенка. Нужно завернуть подарки, сообщил я продавцу. Однако до подарков дело не дошло. Глянув на низкое солнце, я поспешил вернуться в мое жилище и извлек из тайника свою шутовскую сумку. Никаких следов чужого любопытства. Хороший знак! Вытащив из сумки маленький светильник и несколько свечек, я отрезал подходящий кусок темной бумаги и, обернув им три стороны светильника, соорудил воровской фонарь. Потом быстро сбежал в таверну, наспех пообедал и выпил всего один бокал вина, к удивлению и ощутимому денежному разочарованию моего хозяина.

Протиснувшись обратно к себе в комнату, я зажег свечу, вставил ее в фонарь и спрятал его под плащом. Черная лестница вывела меня к конюшне. Оттуда донеслось приветливое ржание Зевса, и мне пришлось шикнуть на него. Но он, своенравный упрямец, заржал еще громче. Миновав городские ворота, я натянул капюшон на голову и повернул к строящемуся собору. Вокруг не было ни души.

Время я отмерил, пересказав про себя одну старую историю, которая, судя по моему опыту, занимала около часа. Потом скользнул за старую церковь и, дождавшись прохода стражников Перуна, быстро перебежал в переулок за контору управляющего.

Бобо еще не появился. Вблизи не горело никаких факелов, а на небе маячил лишь худосочный месяц. Я уже собрался рискнуть и вытащить фонарь, как вдруг темная груда возле кучи мусора зашевелилась и поднялась. Я едва не свалился замертво на месте.

— Что вы так перепугались? — прошептал Бобо, подняв капюшон, скрывавший его набеленное лицо.

Я привалился к стене, восстанавливая дыхание, а он достал принесенный с собой веничек и старательно замел мои следы.

— Незачем привлекать внимание патруля, — сказал он. — Вот и нужная нам дверь.

Я осторожно открыл ее и вошел внутрь. Бобо последовал за мной и бесшумно закрыл дверь за собой. Я вытащил фонарь из-под плаща. Мы оказались в небольшой комнате, где на столе стояли умывальный тазик, несколько тарелок и мисок.

Какое-то время мы постояли, прислушиваясь к тишине. Снаружи завывал ветер, в доме поскрипывали и потрескивали балки, но никаких человеческих голосов слышно не было. Я вытянул вперед фонарь и разглядел дверной проем. Мы находились под лестницей.

— Сходи, проверь ставни, — прошептал я. — Не хочется, чтобы с площади увидели свет.

Бобо кивнул и осторожно направился в комнату.

— Закрыты наглухо, — сообщил он. — Если бы эта постройка свалилась в море, то поплыла бы по волнам, как корабль.

Я прошел за ним, закрывая фонарь плащом. Гроссбух Исаака лежал на его столе — толстенная пачка бумаг, переплетенная в темную кожу. Я быстро сел за стол, пристроил светильник так, чтобы он освещал книгу, и, расстегнув застежку, открыл ее. Первая страница оказалась пустой. Такой же была и вторая.

— Странно, — проворчал я, когда подошедший Бобо глянул мне через плечо.

Я продолжал листать и наконец нашел заполненную страницу. Бобо тихо усмехнулся. Записи велись на еврейском языке.

— Вы начали не с того конца, — заметил он.

— Я уж и сам догадался, — сказал я, перевернул книгу и начал с другой стороны. — Отличный способ сбить с толку любителей совать нос в чужие дела. Будем надеяться, что он хотя бы имел любезность использовать наш календарь. Никогда не мог разобраться в еврейском летоисчислении.

Как оказалось, любезность он таки имел. Каждая отдельная запись предварялась одинаковой парой строк, выведенных почерком образцовой разборчивости.

— Черт, — сказал я. — Тут используется какой-то шифр. Я не понимаю смысла этих слов.

Бобо слегка кашлянул.

— Извиняюсь, но разве евреи не пользуются для обозначения цифр буквами? Наверное, их нужно сосчитать, тем более, как я вижу, никаких привычных нам цифр в книге нет.

Я смерил его пристальным взглядом и проворчал:

— У тебя есть весьма противное обыкновение всегда оказываться правым.

— Ну извините, — сказал он, пожимая плечами.

Разрешив эту загадку, я стал бегло просматривать сообщения об отгруженных оливках, полученном египетском хлопке, о суммах, вложенных в многочисленные консорциумы, и суммах выплат различным кораблям и наконец дошел до апреля.

— Весной они торговали с Венецией, — заметил я. — Довольно оживленная торговля. Видимо, городские дела шли в этом году просто замечательно. Погоди-ка минутку.

— Что там такое?

— По-моему, я нашел его пустяковую ошибочку.

Он взглянул на отмеченную мною запись и тихо присвистнул:

— Если это пустяк, то хотел бы я знать, что у них понимается под приличной денежной суммой.

— Герцог, графиня и другие состоятельные горожане этого города объединились в синдикат по вложению денег в торговлю. В расчетной книге Исаака преобладали записи о деятельности этого объединения, которая охватывала всю территорию страны и побережье, а также была связана с Венецией, Флоренцией и прочими заморскими краями. Сумма денег, на которую мог бы целый год кормиться этот город, была изъята в апреле и заплачена…

— …некому Алефу, — сказал я, показывая на отдельно стоящую еврейскую букву.

— Интересно, как этого Алефа называют родственники? — ехидно заметил Бобо.

Я продолжал читать. Больше Алеф ни разу не упоминался, пока я не дошел до той страницы, что заполнялась во время моего визита в контору. Оказалось, что такая же сумма была возвращена синдикату.

— Ну, тогда все в ажуре, — сказал Бобо. — Никаких потерь, никаких прибылей.

— А может быть, Исаак и Клавдий поиграли с чьими-то деньгами, — предположил я.

— А может, это вы заигрались, — фыркнул Бобо.

Я удивленно взглянул на него.

— Простите, — продолжил он, явно не раскаиваясь в последних словах, — но какое отношение все это имеет к Мальволио?

— Если Мальволио прикинулся Исааком…

— То Клавдий потворствовал ему, а он совершил кражу, а потом вернул деньги после того, как убил герцога? При всем моем почтении, герр Октавий… — Никогда еще эти слова не звучали более непочтительно. — Это совершенно смехотворно.

— Может быть, его игра оказалась весьма прибыльной, а в синдикат вернулась только исходная сумма. А что касается связи с… Ладно, мне не удается ничего придумать, разве что это часть общего плана мести.

— Месть и деньги несовместимы, — возразил Бобо. — И вообще неизвестно, вернулись ли деньги на самом деле. Это ведь всего лишь учетные записи, цифры и буквы. Написать можно что угодно, но это еще не значит, что деньги были возвращены. Бухгалтерия стала новым дьявольским изобретением нашего мира. По-моему, налицо растрата чистой воды. Более того, она наводит меня на мысль, что эта парочка имела отличный мотив убрать Орсино, и вовсе незачем все сваливать на Мальволио.

— Но кто же послал за мной в Дом гильдии?..

— Неважно. Кто-то из простой вежливости решил сообщить вам о смерти герцога, но за время пути сообщение слегка исказилось, или сам посланец что-то перепутал. Тем не менее вы мгновенно пришли к худшему из возможных заключений и помчались сюда расследовать убийство. А я из-за этого упустил первую появившуюся у меня за много лет возможность участвовать в Празднике дураков непосредственно в Доме гильдии, и теперь мне приходится играть вторую скрипку при шуте, который не способен управляться с собственным смычком и к тому же не просыхает от пьянства.

— Прошу прощения?

— Со временем, возможно, и прощу, но пока я удивляюсь, какого черта мы здесь делаем.

— Проверяем подозреваемых, — ответил я. — Давай продолжим наверху.

Я закрыл расчетную книгу на застежку и поднялся по лестнице в личный кабинет Клавдия.

Было бы слишком щедро назвать его обычной комнатой. Точнее было бы назвать его пустой комнатой, крайне незатейливым помещением, обремененным лишь стулом и столом. На последнем располагался какой-то узкий деревянный ящик около тридцати сантиметров в высоту и двадцати в ширину. Спереди его закрывали две створки, закрепленные на боковых петлях. Я присел и открыл их, чтобы взглянуть на единственную ценность в комнате.

Это оказался складень с иконами, подобный тем, что возят с собой путешественники. На его центральной панели находилось прекрасно выполненное мозаичное изображение Спасителя, благословляющего того, кому посчастливилось высвободить его из этого темного затворничества. На двух боковых панелях располагались миниатюрные сцены жития святых. Слева святой Павел чудотворно спасал какую-то девушку сначала от смерти на костре, а потом от жутких челюстей львов и медведей. А справа другая скудно одетая девица сперва отплясывала перед солдатами, а потом, очевидно приобщившись к истинной вере, проводила свою жизнь в уединенной пещере.

— Святую Феклу я узнаю, — сказал Бобо. — А кто эта святая плясунья?

— По-моему, святая Пелагия. Странный выбор. Должно быть, складень сделан в Константинополе. Посмотри, какие длинные носы. Это византийский стиль.

— Согласен. Но что с того? Мы и так знаем, что он религиозен. В промежутках между трудами на благо герцога он заходит сюда помолиться. Хотя тут особый случай, явно не связанный с римской церковью. Возможно, он грек, или сириец, или даже обращенный турок. Но к нашему делу это не имеет никакого отношения.

Пока он разглагольствовал, я разглядывал центральную икону. Панель казалась чересчур объемной, более объемной, чем требовалось для мозаичного образа Иисуса. Я осторожно пробежал пальцами по раме. Послышался тихий щелчок, и Иисус четко разделился почти посередине, когда раскрылись две половины мозаики. Я поднес фонарь поближе и заглянул в открывшуюся полость. Там я увидел самого себя. В потайном отделении хранилось зеркало. Ни больше, ни меньше.

— Что вы там увидели? — с интересом спросил Бобо, и я встал, чтобы он сам смог посмотреть.

Он заглянул внутрь, вздрогнул и тихо рассмеялся.

— Я вижу дурака, — сказал он, глянув на меня. — А что увидели вы?

— Умудренного жизнью торговца, — ответил я. — Давай выбираться отсюда.

В ту ночь мне привиделся странный сон, смутивший наутро мои мысли. Я бежал по лесу безлунной ночью, а эхо разносило вокруг низкий злобный смех. Ветви деревьев цеплялись за мою одежду, царапали кожу. Я споткнулся о вылезающие из земли корни, поранив ноги на острых камнях. В конце концов я выбежал на поляну, ровную круглую поляну в самом центре леса. Смех доносился с одной стороны, потом с другой, но мне никак не удавалось понять, кто же смеется.

Вдруг из леса вылетел в мою сторону какой-то предмет. Я поймал его и увидел, что это — дубинка жонглера. Я швырнул ее обратно, но с противоположной стороны ко мне прилетела другая. Ее я тоже отбросил назад, и тут множество дубинок полетело в меня отовсюду. Я вертелся волчком, ловя и отбрасывая их, все быстрее и быстрее. Я знал, что рано или поздно уроню одну из них.

Глава 10

«У меня есть шутовской колпак с бубенцами, — размышлял он. — Я пошлю его ей и умру…»

У. Б. Йейтс. Шутовской колпак.

И вновь я проснулся почти в полдень, дрожа от холода. Или от страха, или оттого, что слишком много выпил, или оттого, что не допил. Проклятая борода доводила меня до полного отчаяния. Несмотря на позднее пробуждение, я не чувствовал себя отдохнувшим, поскольку из-за ночных кошмаров спал урывками. Хотелось бы мне досмотреть этот сон. Возможно, я все-таки узнал бы того злобного насмешника.

Настал последний день уходящего года, и я решил, что Новый год встречу чистым. Кроме незаконченного собора в городе появилось еще одно новое и роскошное сооружение — общественные бани, построенные за причалами, выше по течению реки. Я оседлал Зевса и отправился с ним на прогулку, гораздо более энергичную, чем мне хотелось, но бедняга застоялся в конюшне, и надо было дать ему порезвиться.

Если собор носил черты готического северного величия, то бани явно построили на восточный манер. Должно быть, Орсино, играя роль крестоносца, сговорился с какими-то строителями из племени турков-сельджуков. Низкое квадратное здание завершалось восьмиугольной ротондой, увенчанной простым куполом. Устроенные в стенах отдушины выпускали клубы пара, суля гостеприимное тепло. Я оставил Зевса у коновязи, вошел в раздевальню и стащил с себя одежды. Сдав белье в стирку, я купил у сидящего в углу банщика чистое полотенце и проследовал по мраморному полу к коридорчику, ведущему в так называемую тапидарию, или теплую баню.

Несколько мужчин уже растянулись на каменных лавках, и мускулистые массажисты подготавливали их тела для парилки. Пар клубился в другом конце этого помещения, и там же находились потрескивающие с двух сторон печи. Я забрался на свободную лавку и отдался на волю энергичного юноши, который немилосердно намял мне бока, пока наконец каждая клеточка моего тела не взмолилась о пощаде. Я заплатил парню и побрел в последний зал.

Там в круглом бассейне, составлявшем около девяти метров в диаметре, толпились обнаженные мужчины, смывая свои грехи и печали, а заодно возрождаясь после массажа. Бассейн подогревался снизу. Я искренне посочувствовал команде печников, поддерживающей огонь в банном гипокаусте[17], особенно в такую холодную погоду, но вода была восхитительна. Я погрузился с головой, насколько хватило воздуха в легких, потом лег на спину и взглянул на сводчатый потолок, искусно украшенный картой ночного неба с золотыми звездами, поблескивающими в факельном свете. Выглядело прелестно, хотя… Мне частенько приходилось лежать на травке, созерцая реальные небеса, и всего золота мира не хватило бы, чтобы превзойти их.

Взяв мыло и мочалку, я направился в одну из семи ниш, где стояли небольшие ванны. Я бухнулся в свободную ванну, после чего банщик вылил на меня пару шаек горячей воды и старательно принялся за работу. Он уже намылил мне голову и бороду, когда поблизости зарокотал знакомый басок:

— Поосторожнее, парни. Он может оказаться бешеным.

— Приветствую вас, сэр Тоби, — сказал я, не поднимая глаз.

— Будь я проклят, если это не наш приятель торговец, — сказал он.

Естественно, он был обнаженным, и, признаюсь, мне еще не приходилось видеть на одном костяке большего количества розовой плоти. Сэр Тоби с шумом забрался в самую большую ванну, которую, должно быть, построили персонально для размещения его объемов, и удовлетворенно вздохнул.

— Райское блаженство, не правда ли? — заметил он.

Я кивнул.

— Лучшее благоприобретение, доставшееся нам от крестовых походов, если вы спросите меня. Единственная приличная вещь, собственно говоря. Эти неверные на редкость чистоплотны. Чище, чем евреи, если вы можете представить такое.

— Неужели?

— Конечно, сами они не моются все вместе. Непристойно, непристойно. Но турецкие бани великолепны.

— Единственное, чего в них не хватает, это кувшина вина, — с ленивой мечтательностью протянул я.

— Кувшином тут не обойдешься, — заявил он, поднимая над краем ванны огромный бурдюк.

Сэр Тоби основательно приложился к бурдюку, а потом переслал его мне. Пока еще шел старый год, и я позволил себе выпить.

— Ну и как вы провели время в крестовом походе? — спросил я.

— Совершенно смехотворно, — громогласно посетовал он. — Выступили отсюда, кичась нашим величием, а прибыли к месту действий, измученные морской болезнью. Но дальше было еще хуже. Мы месяцами слонялись вокруг лагеря, умирая от жгучего солнца да от скуки. Бывали, конечно, и ожесточенные кровавые бойни, в которых мы сражались с переменным успехом. Но к счастью, на нашу долю их выпало немного. Заручившись благословением Рима, наш отряд в основном мародерствовал и грабил на дорогах, а священники поджидали нашего возвращения, чтобы благословить трофеи. Самым интересным из всего похода оказалось то, что Эндрю умудрился попасть в плен.

— И герцог освободил его.

От смеха бока сэра Тоби затряслись, и волны мыльной воды хлынули через борта ванны.

— Если под освобождением подразумевается, что он доехал до мусульманского города и заплатил за него выкуп, то освободил. Но это скорее напоминало торговую сделку, чем штурм крепости. Конечно, они отчаянно торговались. Держали его у себя целый месяц, пытаясь взвинтить цену, но отпустили-таки нашего рыцаря. Уж на его содержании они точно не разорились — он ест как птенчик. Как мне помнится, его изрядно пытали, чтобы добыть хоть какие-нибудь сведения, да только Эндрю никогда в жизни не знал ничего путного, и в итоге им надоело с ним мучиться и нам позволили забрать его.

— А сами вы, сэр Тоби, участвовали в сражениях?

— Ну конечно, — сказал он и надолго припал к бурдюку. — Я с честью вел себя на поле брани, но ни за что не хотел бы оказаться там вновь. Рим может устраивать войны без меня. Я отошел от всего этого: от капелланов, епископов, генералов и всей их братии. Мы вернулись, трубя о наших победах, но зная про себя, что мы простофили, жулики и лицемеры. С тех пор я решил, что не стану тратить жизнь ни на что более основательное и священное, чем добрая пирушка, горячая баня и любимая женушка, и поэтому пребываю в счастье и довольстве.

Он откинулся назад и взглянул на поддельные небеса.

— Поглядите-ка на эту красоту, — тихо сказал он. — По возвращении герцог затеял два строительства. Одно для удовольствия, другое для благочестия. И какое же из них закончено первым?

Банщик нервно топтался около него, и сэр Тоби наконец стрельнул в него взглядом.

— Да не трясись ты, ничего не случится! — взревел он. — Отправляйся по своим делам, а я продолжу омовение. — Он повернулся ко мне и подмигнул. — Они жутко боятся, понимаете. Не того, что я обижу их, а того, что спьяну засну и утону в этой ванне, и тогда им понадобится целый полк, чтобы извлечь меня отсюда. А кстати, если подумать, это неплохой способ перехода в мир иной. Какая-нибудь грешная бабенка оседлает меня, и я угасну, не скучая по небесам.

— Я удивлен, что с таким отношением вы стремитесь к ответственности регентства.

Он мельком глянул на меня.

— О, значит, вы уже прослышали об этом? Что ж, вопреки видимости, мои помыслы чисты. Меня не интересует власть или богатство. Я просто хочу защитить этого парня от всей нашей знатной своры. Только до тех пор, пока он сам достаточно не повзрослеет, чтобы постоять за себя. Если ему подсунут тетушку или матушку, он так и останется в счастливом ребяческом неведении. А со мной он научится пить, сквернословить, волочиться за женщинами, узнает все, что нужно настоящему мужчине.

— Возможно, вы могли бы взять на себя роль наставника, — предположил я.

Сэр Тоби расхохотался.

— Клянусь Богом, вы попали в самую точку, — сказал он. — Я открою собственную школу. Академия сэра Тоби для талантливых бездельников, с дополнительным дегустационным курсом! Я и директор, и главный лектор. Все преподается на наглядных примерах.

— Позвольте мне записаться к вам немедленно, — сказал я, вылезая из ванны и вытираясь полотенцем.

Он одобрил мое предложение и вернулся к созерцанию звездного свода.

Я хотел побеседовать с Виолой. Меня мучило предчувствие, что Мальволио вскоре заявит о себе. Я пока сомневался, стоит ли открываться герцогине до конца, но уж если до этого дойдет, то признаюсь, что только ей и мог бы довериться среди всех моих здешних знакомцев.

Однако гора и Магомет не смогли встретиться из-за чересчур ревностного слуги. Наблюдение за герцогским домом не принесло плодов, поэтому я решил дождаться ее в том, наверное, единственном месте, где она бывала без свиты. Взяв с собой дневной запас еды и питья, я вышел из северных городских ворот и поднялся по горному склону.

Кладбище располагалось на возвышенности, с которой открывался отличный вид на город, на каменистом плато с чахлой растительностью. Рытье могил в такой почве было сродни непосильному каторжному труду, поэтому большинство состоятельных семей предпочитало возводить там мавзолеи. Процесс этот вылился в обычное показное состязание. Место последнего родового упокоения герцогов Орсино можно было назвать довольно скромным по сравнению, ну скажем, с Парфеноном. Спустя ряд столетий в нем стало тесновато, и поговаривали, что некоторые из старейших останков тихонько перенесли в менее роскошную семейную недвижимость. Но, разумеется, со стороны почивших не поступило никаких жалоб.

По соседству с местом последнего герцогского пристанища я приметил небольшую рощицу, нагреб кучу опавшей листвы и зарылся в нее, накрывшись предварительно одеялом, захваченным из «Элефанта». Снаружи можно было заметить лишь мои выглядывающие из-под капюшона глаза. Скоро я обнаружил, что даже глаза могут сильно замерзнуть. Однако после недели роскошной купеческой жизни приятно было вернуться к нищенскому и бесприютному шутовскому бытию.

Несколько паломников поднялись на гору, чтобы помолиться или пожелать своим усопшим предкам счастливого Нового года, но к склепу Орсино никто не приближался. После захода солнца до меня долетел шум городского веселья. Да, Тео, хорошенькое дельце. К увеселениям, пропущенным из-за этого задания, ты добавил и день святого Сильвестра, канун Нового года.

Но вот в сгустившейся темноте, когда кладбище покинули все, кроме мертвецов, я увидел стройную фигуру, медленно поднимавшуюся по склону. Покинув укромное местечко, я решил занять более выгодную позицию и перебрался за небольшой мавзолей. Это, должно быть, она.

Но к моему удивлению, это оказался Клавдий. Он настороженно огляделся и вошел в склеп. Я подкрался к двери и приложился к ней ухом. До меня донеслись тихие горестные рыдания.

Ну конечно! Настолько очевидно, что кто угодно мог обмануться. В ожидании я присел на низкую ограду напротив входа. Он появился минут через двадцать с залитым слезами лицом. Опустив глаза, ничего не замечая, он направился прямо на меня.

— Добрый вечер, — вежливо сказал я.

О боже, какая быстрота реакции! Не успел я и глазом моргнуть, как его меч оказался у моего горла.

— Вы знаете, уже третий раз за последнюю неделю мое горло холодит сталь клинка, — кротко пожаловался я. — Вероятно, во всем виновата борода. Как только я отпустил ее, людей так и подмывает срезать ее.

— Был бы рад оказать вам такую услугу, — огрызнулся Клавдий. — Могу заодно отрезать и голову.

— Позвольте, я облегчу вам задачу, — сказал я, отстегнул свой меч и бросил его на землю. — Это тоже не понадобится. — Я вытащил из рукава кинжал и отправил его туда же. — Ах, чуть не забыл. С вашего позволения. — Медленно наклонившись, я извлек из-за голенища нож и дополнил им брошенное оружие. — Ну вот, давайте продолжим.

— Какого черта вы здесь делаете? Зачем следите за мной?

— Я не следил за вами, а ждал здесь почти целый день. И вы наконец появились.

— Едва ли в данное время и в данном месте уместно обсуждать дела, господин торговец, — сказал он.

Его меч даже не дрогнул.

— Неужели? А я думаю как раз наоборот. Конечно, все зависит от самого дела. По-моему, мы можем помочь друг другу, синьор Клавдий, но я нахожусь в затруднительном положении. Я случайно разгадал вашу тайну, но взамен готов открыть мою собственную.

— Вы говорите загадками, торговец.

— Простите. Сила привычки. Должен сказать, что меня восхищает такая преданность покойному хозяину. Она далеко превосходит обычную верность слуг.

— Вы оскорбляете меня. Он был прекрасным человеком.

В его глазах заблестели слезы, но трудно сказать — гневные или горестные.

— На редкость прекрасным человеком, — признал я. — И любящим мужем. Разве вы так не считаете, герцогиня?

Быстро оглянувшись, он вновь уставился на меня.

— Здесь нет никого, кроме нас двоих. К кому это вы обращаетесь как к герцогине?

— К вам, — сказал я и затаил дыхание, когда меч коснулся моей шеи. — Поверьте мне, Виола, последний раз, когда я видел, как вы орудуете мечом, это было жалкое зрелище.

— Кто вы? — прошептал… вернее, прошептала она.

— Ваш друг Фесте, Виола. Сбрейте мысленно мою бороду, вычтите годы из ваших воспоминаний, побелите мою физиономию, и вы увидите меня в прежнем обличье.

С яростной недоверчивостью она помотала головой.

— Нет. Фесте не мог сюда вернуться без предварительного уведомления. И уж не в таком наряде. Кто вы и что вам от меня надо?

— Вы можете подвергнуть меня проверке, спросив то, что могли знать только Фесте и Виола.

Она задумчиво нахмурилась под бородой.

— Первый раз, когда я встретила Фесте, — нерешительно сказала она, — он пел для Орсино, моего мужа. Спойте ту песню, и я смогу узнать ваш голос.

Умная проверка, и более чем уместная в данных обстоятельствах. Я прочистил горло.

— Уходи, смерть, уходи, смерть, — начал я. — Пусть меня кипарис осенит.

Слезы пролились, и меч опустился.

— Отлетай, душа, отлетай скорей, я красавицей злою убит.

— Фесте, — прошептала она и, бросившись вперед, крепко прижалась к моей груди.

Любой наблюдатель счел бы нас странной парочкой: два пожилых бородача обнимаются на кладбище зимней лунной ночью. Но меня это не смущало. Снаружи были лишь маски. Под ними Фесте обнимал Виолу… Тео обнимал Виолу… я обнимал ее и не хотел отпускать. Но мне не оставалось ничего другого, как продолжить песню.

Пусть мой белый саван усыплет тис —

Вот просьба последнего дня,

Потому что мою смертную роль

Не сыграет никто за меня.

Пусть не будет брошен на черный гроб

Ни один, ни один цветок,

Пусть будет так, чтоб ни друг, ни враг

Меня проводить не мог.

Пусть меня ничей не тревожит вздох,

Так прошу я меня зарыть,

Чтоб печальный влюбленный и тот не знал,

Где слезу надо мной пролить.

Когда я закончил, она с печальной улыбкой высвободилась из моих объятий.

— Видимо, нам придется дать кое-какие объяснения. Нам обоим. Какое чудо привело вас сюда в этом маскарадном костюме?

— Разве вы не посылали за мной?

— Я посылала? Нет.

— Так я и думал. Скажите мне, герцогиня, как умер ваш муж?

Это было жестоко, но приходилось быть жестоким ради правды.

— Он упал со скалы, — сказала она.

— Вы полагаете, что это был несчастный случай?

Виола смотрела на меня, явно не желая говорить.

— Нет, — наконец произнесла она.

— Вам кажется, что он сам решил свести счеты с жизнью?

— Я не знаю, — сдавленно сказала она.

— Можно мне взглянуть на него? — мягко спросил я.

Она удивилась, но провела меня в гробницу.

Герцога поместили пока в простой саркофаг. Более основательный уже заказали, но его закончат к лету, пояснила Виола. Меня это вполне устраивало. Я сдвинул крышку и взглянул на покойного, бывшего когда-то моим другом и покровителем.

Рано ударившие морозы сохранили его достаточно, чтобы я мог осуществить мои благие намерения. Лицо герцога было разбито до неузнаваемости, хотя кровь тщательно смыли. Годы над ним также поработали, но я интересовался вовсе не лицом.

— Меня привело сюда известие о его смерти, — сказал я, внимательно посмотрев на нее.

Виола не подняла глаз, но я заметил, что она потрясена.

— Кто мог известить вас? — прошептала она. — Зачем?

— Наверное, чтобы заманить меня сюда для расследования убийства вашего мужа.

Обернувшись, она прямо взглянула на меня, бледная в мерцающем факельном свете.

— Убийства? При чем тут убийство? И при чем тут вы?

— Месть, сударыня. Позволите? — спросил я, показывая на тело.

Она кивнула. Я осторожно добрался до его затылка.

— Вот. Простите, но мне необходимо доказать вам. Потрогайте здесь. — Я взял ее руку и приложил к тому месту на затылке, где осталась вмятина от удара. — Череп пробит. Раздроблена кость.

— Он упал со скалы! — крикнула Виола, отдергивая руку.

— И приземлился лицом вниз.

— Как? — недоверчиво произнесла она.

— Обитающий на берегу старик по имени Гектор видел, как он упал. Герцог падал молча, не размахивая конечностями. И Гектор видел, что он упал ничком. Так что эта рана не могла быть получена при падении.

— Гектор известен как старый пьяница.

— И я тоже, герцогиня. При всем этом у него отличное зрение, и если удалить все вуали с его истории, то останется правда, и она откроется тому, кто достаточно терпелив, чтобы докопаться до нее. Ваш муж умер до того, как упал, ему нанесли смертельный удар сзади.

— Но Гектор видел его одного. Так он сказал нам сразу после несчастья.

— Убийца мог скрываться за скальным выступом. Или это было сделано с помощью метательного снаряда. Но Орсино убили, Виола.

Она рухнула на пол. Мне показалось, что она потеряла сознание, но она зарыдала.

— Он не убивал себя! — воскликнула она, давая выход чувствам. — Все намекали на самоубийство, говорили, что только его знатное положение позволяет ему упокоиться в освященной земле. Я надеялась, что это неправда, но думала, что никогда не узнаю наверняка.

— Извините.

— Вам не за что извиняться — сказала она, позволив мне поднять ее с пола. — Я как раз боялась, что он умер из-за меня. Но все совсем не так. Это была… — Она вновь нерешительно помедлила. — Месть? Вы упомянули о мести. Вы подразумевали… Уж не Мальволио ли?

— На мой взгляд, такое возможно, — ответил я и рассказал вкратце то, что знал о приключениях управляющего, не касаясь при этом никаких секретов гильдии.

— И вы пришли, переодевшись купцом, чтобы спасти нас, — изумленно сказала Виола. — А тот, второй шут, он ваш напарник?

— Именно так. И я был бы признателен, если бы вы приказали вашему исключительно бдительному слуге пропускать нас отныне в ваш дом. Это упростит наше общение.

— Договорились. Итак, как же вам удалось раскрыть мою тайну? Причем уже во второй раз, как вы помните.

Я закрыл саркофаг и взял факел. Мы вышли из мавзолея, и я собрал свое оружие.

— Сочетание мелких, но странных деталей, — наконец ответил я, когда мы направились в сторону города. — Прежде всего меня смутила ваша нынешняя наружность. При первой нашей встрече от вас исходил сосновый запах.

Ее рука невольно коснулась бороды.

— У меня большой опыт по части накладных бород, и хотя ваша вполне хороша, но я все-таки вспомнил, откуда мне знаком этот запах. Он исходит от клея, который вы используете для бороды. Я прав?

Она кивнула.

— А потом я обнаружил очень интересный складень с иконами в вашем верхнем кабинете.

Она пристально глянула на меня, и я пожал плечами.

— Простите, но мне частенько приходится совать нос, куда не следует. Я только не мог понять, зачем кому-то понадобилось прятать в тайник зеркало. Теперь мне все ясно. Вы пользовались им, принимая облик Клавдия. Вы входили и выходили оттуда, переодевшись пожилой служанкой, а Клавдий неизменно оставался в своем кабинете.

— Грустно, но мне теперь хорошо удается роль пожилой женщины.

— Глупости, герцогиня. Кроме того, меня удивило обрамление иконы. Святые Фекла и Пелагия. Обе — смелые и преданные женщины. И кстати, они спаслись от преследований, переодевшись мужчинами.

Виола отвела глаза.

— Это подарок моего мужа, — просто сказала она.

Мы немного помолчали.

— Ворота должны быть уже заперты, — заметил я.

— Раз уж вы выведали так много секретов, то я открою вам еще один, — сказала Виола и свернула с дороги к рощице.

Она привела меня к раскидистому дубу, стоявшему у ручья. Над обрывом нависали его искривленные, узловатые корни. Виола нырнула под них, легко спрыгнув на берег. Внизу находилась небольшая пещера. Герцогиня взяла факел и шагнула в темноту. Я последовал за ней.

— Любому правителю нужен запасной путь на свободу, — пояснила она, пока я разглядывал древние, выложенные камнем своды подземного хода. — По этому туннелю доставляли воду в крепость для римского гарнизона. Герцоги Орсино поддерживали его в должном порядке для иных целей. Как вы можете догадаться, я сочла его особенно удобным.

Она зажгла стоявшую на полке свечу, затушила факел и продолжила путь.

— Замечательно, — сказал я. — Ваш план превосходен. Никто никогда не поверил бы, что, выдав себя однажды за мужчину, вы дерзнете еще разок разыграть всех.

— Благодарю.

— Но зачем? В чем причина такого маскарада?

Странно было слышать ее голос, слетающий с губ Клавдия, словно Виола была чревовещательницей, спрятавшейся за ширмой.

— Когда наши рыцари ушли, а Себастьян мрачно погрузился в винное забытье, мне пришлось взяться за управление делами герцога. И оказалось, что я легко с ними справляюсь.

— Я не удивлен.

— Но по возвращении мой муж решил, что не пристало герцогине дома Орсино вести дела в присутствии самого герцога. Я не собиралась настаивать на том, что мои желания и запросы больше, чем у любой другой жены. Просто мне стало скучно и досадно. Потом на годовщину нашей свадьбы я шутки ради нарядилась как Цезарио. Меня ждал полный успех, и удалось даже ввести в заблуждение многих наших гостей, как женского, так и мужского пола. Моего мужа совершенно… — Она помедлила, и даже в тусклом свете горящей свечи я заметил, как вспыхнули ее щеки. — Его совершенно очаровал мой костюм. Он показался ему… возбуждающим. После возвращения из крестового похода Орсино был подвержен приступам меланхолии, подобной той, что он испытывал, когда мы с ним познакомились. Этот наряд пробудил его чувства, вновь разжег прежний огонь, почти угасший за годы нашей женитьбы. Я была довольна, и мы продолжили маскарад. В итоге появился Клавдий.

— Для вас выбрали имя римского императора.

— Да. Странно, но благодаря этому наряду Орсино стал обращаться со мной как с мужчиной, беседовать о государственных и торговых делах так, как никогда не стал бы говорить с Виолой. Он находил ценными советы Клавдия, но не обращал на них ни малейшего внимания, если их высказывала Виола. Сколько же привилегий у бороды, сколько возможностей открывает этот клочок волос на подбородке! Мне показалось, что такое перевоплощение может быть очень увлекательным, и, когда я предложила, чтобы Клавдий стал управляющим, Орсино согласился.

— Но как же вы всюду успевали?

— О, это вызвало некоторые осложнения, хотя от герцогини в основном ожидают организации общих приемов. Воспитание моих детей уже перешло в руки нянь и наставников, а рукоделием я никогда не увлекалась. В мирное время торговые дела не представляют особой трудности. Я наняла Исаака, чтобы вести учетные книги, и дела сразу пошли на лад. Мы весьма преуспели, взяв Клавдия на должность управляющего.

— Много ли народу знает о вашей двойной жизни? Исаак, очевидно, один из посвященных.

— Да. И еще трое слуг, одна из них подменяет меня под вуалью в тех случаях, когда требуется присутствие нас обоих. Оливия тоже знает. Я сочла, что у нее есть на это право, учитывая ее положение и размер вклада в наш синдикат.

— А Себастьян?

— Нет. По крайней мере, я ничего не говорила ему и просила Оливию хранить молчание. К сожалению, он все еще обижен на меня за то, что я перехватила у него власть. Я не могу доверить моему брату никаких секретов.

— А любезный капитан Перун?

— Только Бог знает, что известно нашему капитану, — сказала Виола. — Орсино защищал его, но мне никогда не нравился этот вояка. У него повсюду шпионы. Он может разузнать то, что другие будут лишь смутно подозревать долгие годы. Но в данном случае ничего нельзя сказать наверняка. Я доверяю моим слугам, доверяю Исааку, но уже не доверяю Оливии и не знаю точно, с кем мог поделиться секретом мой муж. Кстати, сейчас мы уже находимся под нашим домом.

Коридор расширился, приведя нас в комнату с грубо сделанным столом и небольшим шкафом. Виола открыла шкаф и достала оттуда простое платье и плащ. Начав расстегивать свой камзол, она вдруг взглянула на меня.

— Я так привыкла переодеваться здесь одна, что чуть не забыла о вашем присутствии. Наверное, в вашем карнавальном мире царят свободные нравы, но окажите мне любезность, отвернись ненадолго.

Я поклонился и отвернулся к стене. И в то же мгновение ее меч вновь коснулся моей шеи.

— Для вашего сведения, теперь я отлично владею мечом, — сказала она. — Мой муж приобщил меня к разным мужским искусствам. Я многим рисковала сегодня, доверившись вам.

— А я многим рисковал, повернувшись сейчас спиной. Вы согласны?

— Согласна, — сказала она и убрала меч в ножны.

Я услышал легкое шуршание.

— Все, можете поворачиваться.

Некоторые люди с возрастом становятся только лучше. Приходится признать, что я не отношусь к их числу. Однако Виола оставалась по-прежнему желанной, хотя, конечно, уже не смогла бы сойти за юношу. Седина еще не коснулась ее блестящих, коротко стриженных золотисто-каштановых волос. За пятнадцать лет она немного раздалась в талии, но это скорее добавило ей очарования. Лицо сохранило свое неотразимое обаяние. И не на первый взгляд, а даже после тщательного рассмотрения, после осознания того, что задумчивая сосредоточенность этих глаз пленяет вашу собственную душу, а этот рот поддразнивает вас изогнутыми в улыбке губами. Памятными дарами интересной жизни стали лишь появившиеся кое-где мелкие морщинки.

— Можете перестать таращиться и сказать что-нибудь лестное, — посоветовала она мне.

— Без бороды вы смотритесь лучше, — сказал я, и Виола начала смеяться, потом села на скамью и закрыла лицо руками.

— О господи, Фесте! Один только вечер с вами вызвал у меня целую гамму чувств. Страх, утешение, слезы и смех. Я даже не представляю, как отблагодарить вас за то, что вы сняли с моей души тяжесть мыслей о самоубийстве мужа. Однако вы подсунули мне новую печаль в связи с его убийством. Что мы можем сделать? Вам известно, где сейчас Мальволио?

— Нет, — сказал я. — Я даже не знаю, кто он теперь. Но он где-то близко. Возможно, он охотится за одним из нас. Будьте осторожны. Никому не доверяйте. Даже Исааку. Не могли бы вы рассказать мне о том вечере, когда был убит ваш муж?

— Мы пригласили к ужину несколько человек.

— Я знаю список гостей. Не случилось ли чего-нибудь странного?

— Ничего, за исключением того, что заболел Марк.

— Как разворачивались события после этого внезапного заболевания?

— Небольшое столпотворение. Мы отнесли его наверх в его комнату, и я побежала искать лекаря, а муж остался развлекать гостей. Мне не сразу удалось найти этого медика. Каждый вечер он обхаживает новую потаскушку. Я разыскала его на сеновале в какой-то конюшне и притащила к нам.

— А где находились остальные?

— К тому времени они уже разошлись. Муж любит… любил вечером прогуляться по западному скалистому берегу. В тот день он нервно расхаживал по дворцу, чувствуя свою беспомощность, поэтому я предложила ему отправиться на обычную прогулку, сказав, что сама за всем присмотрю. — Она умолкла. — Да, последнее, что я сказала ему: «Ступай проветрись, все будет в порядке». Однако я ошиблась. Даже в отношении самой себя. Сейчас осталось лишь некое подобие порядка, а я почти бессильна. Оливия станет регентшей, Клавдий исчезнет. Виолой будут управлять сначала жена ее брата, а потом подросший сын. Не совсем такая жизнь, какую я бы выбрала для себя. Но с другой стороны, большой ли выбор предоставляется женщине?

— Вам предоставили больше, чем другим.

— Неужели? — сказала она, стирая салфеткой остатки грима с лица. — Порой мне приходят в голову странные мысли. Вся моя жизнь идет, подчиняясь скорее капризам судьбы, а не моему осознанному выбору.

— Вспомните события последних месяцев. Не появлялись ли в вашем окружении какие-то незнакомцы, чьи действия показались вам странными?

— Нет, — задумчиво произнесла Виола. — За исключением вас, разумеется. Вы уже придумали план действий?

— Бобо привлек внимание Мальволио, а остальным пока лучше не вмешиваться.

— Фесте, нам нужно больше доказательств, — сказала она. — Многие предпочли бы убрать моего мужа и отстранить меня от дел, чтобы легче управлять Марком.

Подумав немного, я согласился:

— Надо будет исследовать такую версию. Хотя прошло уже много времени, на месте преступления могли сохраниться какие-то следы, оставленные убийцей. У вас нет желания встретиться со мной там?

— Отчего же, есть. Завтра днем. Как Виола, так и Клавдий облечены известными обязанностями и не смогут освободиться раньше. Фесте?

— Да, герцогиня.

— Я давно не получала от вас писем.

— Увы, почта в моих родных краях работает крайне нерегулярно. Но я часто вспоминал вас. Всех вас. Примите мои соболезнования, герцогиня. Орсино был хорошим человеком и заслужил более долгую жизнь.

Она привела меня к лестнице, и мы вылезли из подземелья в погреб, откинув крышку люка. Виола помедлила возле двери, прислушиваясь, а потом тихонько открыла ее и провела меня в дом. Там нас встретил Малахий. Он начал кланяться, но, увидев меня, отступил назад и схватился за нож, висевший на поясе. Жест Виолы остановил его.

— Все в порядке, Малахий. Позже я поделюсь с тобой новостями, а пока проводи этого синьора к воротам.

Он пропустил меня вперед, а Виола добавила:

— Со всей должной обходительностью.

Он взглянул на меня и поклонился.

— Прошу вас, герр Октавий.

— Ваша светлость, — сказал я герцогине с прощальным поклоном, не уступавшим в почтительности поклону Малахия.

Он проводил меня к воротам и открыл засов.

— Насколько я понял, сударь, нам с вами теперь придется ближе познакомиться?

— Возможно, любезный.

— Тогда позвольте мне, сударь, пожелать вам счастливого Нового года.

— Благодарю вас, Малахий. Всего наилучшего вам и вашим близким.

Ворота за мной закрылись, и я вдруг увидел, как ярко в первый час нового года светятся звезды на небе.

Глава 11

Haec reticere monet stultum, ne forte loquendo secretum prodat quod reticendo tenet.

(Эта басня предупреждает дурака о том, что лучше хранить молчание, дабы болтовней своей не выдать тайну, которую не следовало бы разглашать.)

Эзоп.

— Кто он?! — воскликнул Бобо, вскакивая на ноги.

— Кто она, ты хотел сказать, — самодовольно поправил я и рассказал о моем вчерашнем приключении.

Бобо пронесся по комнате и, покатываясь от смеха, рухнул на кровать.

— Великолепно, изумительно, — провозгласил он. — Клянусь царем Давидом, будь она чуток моложе, мы могли бы пригласить ее в гильдию после окончания этого дела. Какой талант пропадает зря!

— Она не так уж стара, — возразил я. — Ей всего лет тридцать или чуть больше. В общем, я рассказал ей о нас с тобой и о Мальволио.

— Вы полагаете, что поступили мудро? — спросил он, вновь становясь серьезным. — Но кто знает, можно ли ей доверять?

— Я знаю, — просто ответил я.

Бобо в отчаянии воздел руки к потолку.

— О, какое несчастье. Я отдал свою жизнь в ваши руки, а вы предали меня, едва завидев хорошенькое личико. А кстати, личико-то хорошенькое?

— Очень.

— Что ж, тогда все в порядке. Я твердо верю во внешние данные. Что же дальше? Вы вновь проспали допоздна. Я начинаю думать, что вы превратились в сову.

— Точнее, вернулся к шутовскому режиму бытия. Сегодня днем я встречусь с ней — или с ним — на тех скалах. Поищем доказательства.

— Звучит разумно. Для нас важна любая мелочь. О боже, так вы, значит, выяснили, что его череп был пробит сзади. Как же вы узнали?

— Я ничего не знал, но имело смысл проверить, учитывая то, как он упал. Если его убили, то, скорее всего, именно так.

— А если бы у него оказалась отличная непробиваемая башка, как у большинства знатных тупиц?

— Тогда я принес бы свои извинения и тихо убрался обратно в гильдию для публичной порки.

Он укоризненно покачал головой.

— А вот я не стал бы так рисковать, герр Октавий. Вы хотите, чтобы я помог в ваших поисках?

— Нет. Наши частые встречи могут вызвать ненужные подозрения. С Клавдием разумнее встретиться только мне. Увидимся с тобой завтра утром.

— Как пожелаете. Кстати, поздравляю вас с Новым годом.

— И тебя также, братец шут, — ответил я, пожав ему руку.

Бобо выскользнул через черный ход, а я спустился в людный зал таверны.

— Счастливого Нового года, синьор Октавий, — закричал при виде меня Александр. — Чем мы можем освежить ваше пересохшее горло в столь замечательный день?

— Счастливого Нового года, мой щедрый хозяин. Графин холодной воды и немного хлеба с сыром, если вы так любезны.

На его лице промелькнуло удивление, смешанное с разочарованием, но я твердо решил придерживаться моего зарока. По крайней мере, во время первой трапезы.

После вчерашнего вечера я еще слегка витал в облаках. Появилось первое твердое доказательство. Нет больше туманных подозрений. Шутки кончились, началась серьезная игра. Интересно, каким будет следующий ход? И кто его сделает?

Солнце быстро продвигалось на запад, когда резвый Зевс доставил меня к северо-западным воротам.

— Синьор Клавдий не проходил здесь? — спросил я стражника.

— Нет, сударь.

— Ну, если он появится, передайте ему, пусть присоединяется ко мне на прогулке. Я должен дать этому животному порезвиться на воле.

— Передам, сударь.

Я выехал из города. После снегопада дорога пока оставалась почти не затоптанной. И неудивительно: в это время года народ обычно посиживает возле уютных очагов, а не шляется по дорогам. Приходившие в церковь селяне обычно пользовались другими, северными воротами.

Я слегка сжал ногами бока Зевса, чтобы взбодрить его, и вскоре он уже несся во весь опор, взлетев по склону так, словно на вершине его ждала жаждущая любви кобылица. Мне все-таки удалось перевести его на рысь прежде, чем мы проскочили границы владений Орсино и оказались в Каподистрии.

Дорога отклонилась от береговых скал к лесу. В этих приморских землях росли в основном лавры и каменные дубы, зеленеющие даже сейчас. Я направил Зевса влево, к скалистому выступу, что подступал к морю за лачугой Гектора. Его нигде не было видно, хотя, глянув вниз, я увидел, как тонкий дымок вяло поднимается над его хлипким, собранным из плавника жилищем.

Излюбленная обзорная площадка Орсино находилась на вершине утеса. За ней, примерно в пятнадцати метрах, темнела роща, где за низкорослым, но густым кустарником поднимались раскидистые алеппские сосны. Отличное укрытие для любого мало-мальски приличного убийцы. Я привязал Зевса к самому крепкому на вид дереву и осторожно подошел к краю утеса.

Великолепная перспектива. Отсюда Орсино мог видеть все ближайшие острова до самого горизонта. Отсюда он и его предки следили за приближением грабителей: отрядов норманнов, ловких сарацин и — самых коварных среди всех — венецианских купцов, стремившихся прибрать к рукам всю торговлю на Адриатике.

Оглянувшись назад, я заметил в некотором отдалении высокий гребень горы, обрывающийся только там, где река пробила себе путь среди скал. На вершине находилась сторожевая башня, и там постоянно несли службу стражники, наблюдая как за сушей, так и за морем. Тоби когда-то хвастался, что оттуда он видел даже границы соседних владений, но я очень сомневался в его зоркости.

Солнце уже клонилось к закату, становясь по мере приближения к краю мира все более оранжевым и массивным. За всю мою бытность в Орсино я ни разу не встречал на этих скалах закат солнца. В это время люди обычно ужинают, а шуты зарабатывают себе на пропитание или умирают от голода. Чертову пропасть лет наблюдая за зрителями из-под намалеванных ресниц, я прятался за двойной маской грима и слов. Редко выпадали мне вот такие моменты уединения, открывающие во всей красе сотворенный Господом мир с плещущими внизу волнами и шелестящим в роще за спиной ветром.

— Эй, шут, — послышалось мне в этом шелесте.

Я рассмеялся. Ах, Тео, твоя жалость к самому себе вновь начала разговаривать с тобой. Достав флягу, я откупорил ее и поднес к губам, но тут же фыркнул, почувствовав вкус воды. Я вновь посмеялся над собой, и мне показалось, что ветер поддержал мой смех.

Но то был не ветер. Где-то за моей спиной в роще смеялся человек, и мне сразу вспомнилось, что я прибыл сюда потому, что одного человека убил некто прятавшийся в этой роще. Я стоял совершенно открыто именно там, где стоял герцог.

— Клавдий? — осторожно позвал я.

Усилившийся смех показался мне вдруг ужасно похожим на зловещий хохот из моего ночного кошмара. Я вздрогнул и нервно оглянулся в поисках укрытия. Слева, метрах в семи от меня, лежал большой валун. Я шагнул к нему, и тут что-то просвистело мимо моего уха и спикировало вниз, на берег.

— Не суетись, шут, — сказал голос из моего прошлого. — Я хочу посмотреть, как время обработало тебя.

Из своего опыта я знал, что на перезарядку арбалета требуется не менее четырех секунд. Я успел скрыться за валуном между третьей и четвертой секундами: сделал кувырок и, сгруппировавшись, перекатился за каменную громаду. Спустя мгновение что-то лязгнуло по камню.

— Ну надо же, как досадно, — посетовал голос. — Первый раз я промахнулся из-за ветра, а второй — потому что тебе вдруг вздумалось скакать зайцем.

— Кто ты? — крикнул я. — Почему ты пытаешься убить меня?

— Неужели ты не знаешь?

— Я знаю, что ты заигрываешь с адским пламенем, используя это оружие.

— Да что ты говоришь? И почему же? Прошу, объясни!

— Арбалеты запрещены церковью. Выброси его, пока еще не слишком поздно.

Смех, в котором прозвучало искреннее удивление, эхом разнесся между деревьями. Спрятавшись за обломком скалы, обеспечившим мне временную защиту, я оказался слишком далеко от деревьев, чтобы отважиться на второй бросок. Надеясь, что враг выйдет из укрытия, я взял кинжал в правую руку, а нож — в левую, прикидывая, смогу ли нанести удар, прежде чем он убьет меня.

— Какое остроумие перед лицом смерти. Я восхищен. Но для убийства иноверцев сделано исключение, и с точки зрения Рима ты, как мне кажется, вполне подходишь под эту категорию.

— Я такой же добрый христианин, как ты, — возразил я.

— Тогда тебе пора побеспокоиться о твоей бессмертной душе.

Я выглянул из-за камня, и прямо над моей головой в него тут же врезалась стрела, осыпав меня осколками.

— Кто ты? — вновь спросил я.

— Не будь таким занудой, Фесте. Я знаю тебя как облупленного, да и ты меня знаешь. Конечно, я стал постарше, но зато многому еще успел научиться.

— «Мудрый умирает наравне с глупым»![18] — крикнул я.

— Смелые слова. Даже дурак при желании может цитировать Писание. А вот подходящая цитата для тебя: «Что колючий терн в руке пьяного, то притча в устах глупцов»[19]. Все мы умрем, шут, но многие умрут раньше меня, это я обещаю. Да, многие живут за этими крепкими стенами в ожидании смерти. Однако смерть дожидалась твоего возвращения. «Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою»[20]. Пусть эта притча станет твоим девизом.

«Поднаторел в Притчах», — подумал я, прикидывая, откуда он может появиться. Я услышал из кустарника звук медленных крадущихся шагов и крепче сжал оружие, собираясь для одного точного удара.

И тут до меня донесся крик Бобо:

— Беги, Фесте!

Всегда надо учитывать возможность импровизации, и я мгновенно бросился влево к роще, нырнул в заросли кустов и перекатился за самое толстое дерево, попавшееся мне на глаза. Издалека донеслись звуки борьбы, крик и треск веток под ногами убегающего человека. Потом все стихло.

Я немного помедлил. Солнце скрыло свой лик за дальними островами, а я все ждал, прислушиваясь, но ничего не слыша. Наконец с оружием наготове я направился в ту сторону, откуда доносился шум схватки. Я ступал осторожно, бесшумно, выслеживая человека, призвавшего меня в этот город. Меч мой спокойно лежал в ножнах — лесок был густоват для поединка на мечах, да я и не слишком искусно владел им. На открытой местности самострел давал ему преимущество, но в лесу с ножом в руке я одолел бы самого черта. Однако никто, похоже, не собирался нападать на меня.

И никто не напал. За четверть часа я сделал всего шагов шестьдесят, но никто так и не попался мне на пути. Мальволио давно ушел, зато я обнаружил Бобо. Он лежал на спине с окровавленной головой и глядел на кроны деревьев. Струйки крови ярко блестели на свинцовых белилах. Я принял его за мертвого, но он скосил на меня взгляд и слабо улыбнулся.

— Все в порядке, вы убедили меня, — прошептал он. — Мальволио здесь.

— Ты сможешь идти? — спросил я.

— Не уверен. Возможно, моя предсказательница слегка размечталась.

Я помог ему подняться, но он упал на колени и опустил голову.

— Пойдем, тебя ждет моя лошадь.

— Проклятие, я все испортил, — простонал он. — Мне же удалось выследить его. Еще шаг, и он был бы у меня в руках. Наверное, зря я раньше времени крикнул, пытаясь спасти вашу жизнь.

— Весьма признателен, спасибо. Зачем ты увязался за мной?

Мы, пошатываясь, вышли из леса, и мне пришлось практически тащить его на себе остаток пути до Зевса.

— Приказ отца Геральда, — сдавленно произнес Бобо. — «Главное, чтобы наш старый плут остался в живых, — наказал он мне. — Если пойдет блуждать один, следуй за ним. Мне не хочется, чтобы он сломя голову бросался в любые ловушки. Он более ценен для меня, чем все остальные, вместе взятые». Вот потому-то я и играл роль защитника. Отвратительно получилось, надо признать.

— Я буду рад поспорить с тобой на эту тему, когда ты оклемаешься.

Зевс глянул на нас с обычной «благожелательностью», но мой грозный взгляд, должно быть, усмирил его, и он позволил нам обоим забраться к себе на спину. Я сцепил руки Бобо у меня на талии и, поскольку он еле держался, сжал их левой рукой, почувствовав, как он содрогнулся от боли у меня за спиной. Я слегка натянул поводья, и Зевс поскакал обратно в город.

На спуске с горы нам встретился Клавдий и при виде нас придержал лошадь.

— Что случилось? — спросила Виола.

— Мальволио пытался убить меня, — сказал я. — Мой приятель помешал ему, но тот, к несчастью, расшиб ему голову.

— Везите его ко мне во дворец, — сразу сказала она. — Я съезжу за лекарем. Попросите Малахия устроить его в восточном крыле.

Миновав городские ворота, мы разделились.

К чести Малахия надо сказать, что, увидев состояние Бобо, он сразу распорядился перенести его в гостевую спальню и уложить в кровать. Препоручив Зевса заботам встревоженного конюха, я отправился за ними следом. Бобо лежал без сознания, его дыхание было неглубоким. Пришла служанка с тазиком воды и салфеткой и начала смывать с него кровь. Удар пришелся ему по самой макушке.

— Должно быть, его ударил высокий мужчина, — заметил Малахий.

— Возможно, — сказал я. — Я не видел его.

Внезапно Бобо вскрикнул и схватил служанку за руку. Она взвизгнула и выронила тряпицу, а Бобо сел и обвел комнату диким взглядом. Увидев меня, он снова лег.

— Извините, милая женщина, — пробормотал он. — Прошу вас, продолжайте, только не троньте мое лицо. Я предпочитаю умереть дураком.

— Подожди помирать-то, пока не пришел лекарь, — посоветовал я.

— Слышали мы об этом лекаре, — проворчал он. — Он прекрасно закончит дело, начатое тем негодяем.

— Он что, будет острить до самой могилы? — прошептал Малахий.

— Почему вы думаете, что могила остановит его? — ответил я.

Появившийся в дверях лекарь недоуменно обшаривал глазами комнату, пока мы все не показали ему на больного. Он обрадованно кивнул и, присев рядом с кроватью, принялся осматривать рану.

— Парень выглядит слишком уж бледным, — заметил он, и Бобо рассмеялся, хотя это явно причинило ему боль.

Лекарь обработал его рану и забинтовал голову. Закончив свое дело, он сказал:

— Больной потерял много крови. Такие удары по голове очень коварны. Он может выжить, но с таким же успехом может и помереть. Если рана распухнет, можно будет выпустить еще немного крови. Очень жаль, что сейчас не весна. Все мои пиявки сдохли, и до оттепели я не смогу пополнить их запас.

— Какой же это лекарь, если он не способен сохранить жизнь даже пиявкам? — воскликнул Бобо. — Ах, господин эскулап, мне до смерти хочется узнать, чем вы лечите больных пиявок?

— А пока чем мы можем ему помочь? — вмешался я, в основном для того, чтобы избежать апоплексического удара у лекаря.

— Присматривайте за ним. Если дыхание станет прерывистым, пошлите за мной. Вина он может пить, сколько пожелает.

— Вот это мне нравится, — прошептал Бобо. — Все говорят, что здесь превосходные погреба. Какой славный эскулап. Беру назад все сказанное о нем раньше.

— Угомонись, — взмолился я. — Если будешь плохо себя вести, я попрошу прооперировать тебя.

— Нет необходимости, нет необходимости, — поспешно заверил лекарь. — Пусть природа возьмет свое.

— Уж она не просчитается, — сказал я, и врач удалился. Я присел у кровати. — Как ты себя чувствуешь? Только по правде.

— Я пережил осмотр этого лекаря. По-моему, это добрый знак. Боюсь только, что если засну, то умру.

— Чепуха, — с излишним воодушевлением сказал я.

Бобо взял мою руку и сжал ее.

— Посидите со мной, — попросил он. — Расскажите ваши истории. Или спойте баллады, которых я не знаю.

И вот тут я действительно испугался. Шута обычно не волнуют никакие предсмертные церковные ритуалы, но если он хочет облегчить свое состояние песнями, значит, дела неважнецкие. Я тихо пел до самого вечера для одного-единственного зрителя. Он иногда произносил слова знакомых ему баллад, улыбался новым шуткам и тихо радовался старым, словно встречал проверенных друзей. Наконец Бобо уснул, а я продолжал сидеть у кровати, прислушиваясь к его дыханию. Оно было тихим, но размеренным.

— Вам тоже надо немного отдохнуть, — сказала стоявшая в дверях Виола.

— О, вы давно здесь? — прошептал я, потирая шею.

— Не знаю. Я слушала, как вы поете. Давно забытое удовольствие. И еще мне хотелось посоветоваться с вами насчет этой ситуации. Теперь, когда мы знаем, что убийца здесь, не стоит ли поднять тревогу в городе? Ну, хотя бы предупредить капитана Перуна.

— Не стоит, — ответил я.

— Почему?

— Потому что я не знаю, кому можно верить за пределами этой комнаты.

Виола помолчала, обдумывая мои слова.

— Вы думаете, что капитан заодно с ним? — спросила она.

— Может быть. Он может даже оказаться им.

— Но в таком случае вы наверняка узнали бы, что это он покушался на вас.

— У меня была невыгодная позиция, я лишь слышал голос убийцы.

— Тогда вам надо перебраться сюда, здесь вы будете в безопасности.

— Нет, мой переезд вызовет излишнее любопытство.

— Похоже, часть вашего плана провалилась. Он знает, кто вы.

— Верно, черт возьми. Я подумаю об этом. И все же в городе мне удобнее действовать как Октавию, чем как Фесте.

— Пусть будет так. Но мое предложение остается в силе. Поспите немного. Мы приглядим за ним.

Я поклонился.

— Большое спасибо, сударыня. За все.

Я оставил Зевса во дворце на ночь и одолжил факел, чтобы найти дорогу к «Элефанту». Стражник у ворот узнал меня и пропустил без вопросов. Все было спокойно. Должно быть, уже шло к полуночи, и даже самые упорные кутилы успели успокоиться.

В «Элефанте» не наблюдалось никаких признаков жизни, хотя из задних комнат доносился дружный храп. Перед тем как подняться по лестнице, я вытащил меч. В коридоре никого не было. Я быстро прошел мимо всех дверей до своей комнаты и потом тихо рассмеялся своей тревоге. Комната была пуста.

Но на кровати лежала пара желтых чулок с подвязками накрест.

Собрав все свои пожитки, через некоторое время я вновь постучал в ворота дворца. Вскоре появился сонный и сердитый Малахий.

— Доброе утро, — бодро сказал я. — Передай герцогине, что я передумал.

На рассвете я вошел в комнату Бобо. Увидев меня, он приветливо поднял руку.

— Как тут наш больной? — поинтересовался я.

— Одна ночь у чертей отыграна, — прохрипел он. — Голова раскалывается от боли.

— У меня тоже.

— А что у вас за трудности?

— Новогодний зарок.

— А-а. Я обычно сдаюсь на второй день.

— Аналогично. Погляди-ка на это.

Я бросил ему на одеяло стрелу арбалета. Бобо с интересом рассмотрел ее.

— Где вы раздобыли ее?

— На скалах, где на нас напали.

От удивления Бобо попытался сесть, но мгновенно пожалел об этом и рухнул обратно на подушки, скривившись от боли.

— Если вы будете продолжать так рисковать жизнью, — медленно сказал он, — то я не смогу обеспечить ее длительность.

— Я и не просил тебя об этом. Кроме того, я решил, что наш стрелок предпочтет на время затаиться. Но что ты думаешь по поводу этой стрелы?

— Обычная арбалетная стрела. Что, собственно, я могу о ней думать?

— Ты же был в Толедо.

— Ну да, и поэтому вдруг стал знатоком оружия, — насмешливо проворчал он, но тем не менее взглянул на стрелу повнимательнее. — Ладно, посмотрите вот на это. — Он показал на самый кончик, который был выкован в форме ромба и заканчивался угрожающе тонким острием. — Так называемое шило. Пробивает звенья в кольчуге со ста шагов. Вы еще не обзавелись кольчугой?

— К сожалению, нет.

— Что ж, сын мой, тогда она могла бы пронзить вас насквозь и долететь до Генуи. Но я не имею ни малейшего понятия, где именно ее изготовили. Дело-то не мудреное. Ее могли выковать в любой мастерской от Толедо до Дамаска.

— Спасибо, — сказал я, забирая стрелу.

— Я вот о чем сейчас подумал, — сказал Бобо. — Бывает другой вид стрел, с квадратным наконечником. Ее удар сшибает с лошади облаченного в броню рыцаря, то есть никому мало не покажется. Может быть, именно такой стрельнули в затылок Орсино.

— Череп пробит, а вокруг ни души, — задумчиво произнес я. — А дождавшись, когда уляжется суматоха, можно забрать стрелу. Или заранее привязать к ней веревку, чтобы вернуть ее обратно. Конечно, метко брошенный камень привел бы к тому же результату.

— Или камень, выпущенный из пращи. Но с арбалетом меньше вероятность промаха. Вероятно, это его излюбленное оружие. Оружие труса.

— Он может быть кем угодно, но я сомневаюсь, что он трус.

Бобо странно взглянул на меня.

— Можно подумать, что вы восхищаетесь этим типом, — заметил он.

— Ни в малейшей степени. Но меня впечатляет его изобретательность. Месть ведь своеобразный вид помешательства. Как долго он вынашивал ее? Маскировался, шпионил, втирался в доверие. Великолепно проделанная работа.

— А потом он промахнулся, имея вас в качестве отличной мишени.

— Нет. Он намеренно промахнулся. Для начала ему хотелось поиграть со мной. Он не получил бы должного удовольствия, если бы убил меня, не поиздевавшись.

— Может, и так, — с сомнением сказал Бобо. — И все-таки вчерашнее приключение показалось мне каким-то странным. Я не могу пока понять почему, но обязательно разберусь в этом до конца, когда мои мозги вновь начнут нормально работать.

— Попробуй слегка задействовать их сейчас. Как он выглядел?

Бобо прикрыл глаза.

— Я подкрался к нему сзади. Он был в коричневой монашеской рясе с капюшоном. Я закричал в тот момент, когда он выходил на позицию, с которой легко мог попасть в вас. Он развернулся и ударил меня арбалетом. Я заметил лишь черную бородку клинышком и соединяющиеся с ней усы. Лицо почти не просматривалось — он стоял против солнца, да и капюшон многое скрывал. А потом я увидел небо в алмазах, рухнул на землю и долго пялился на кроны деревьев. Извините, образ весьма расплывчатый.

— Мог ли это быть один из наших подозреваемых?

— Бородка не подходит никому из них. Даже наш почтенный представитель Господа чисто выбрит. Либо никто из них не имеет отношения к Мальволио, либо кто-то наклеил бороду по случаю торжественной стрельбы по известной мишени.

— Вполне вероятно. Может быть, для полного удовлетворения ему было нужно, чтобы я узнал в нем Мальволио. Кстати, не стоит ли нам наведаться в здешний монастырь?

— Зачем? Если он и был там, в чем я сильно сомневаюсь, то уже успел смыться. Скорее всего, теперь он заляжет где-то на дно, обдумывая следующий ход. А каковы ваши дальнейшие планы? Увидим ли мы возвращение Фесте?

— Подождем пока.

— Зачем? Много ли смысла в маскировке, если он знает, кто вы?

— Может, и не много. Но у меня есть смутное ощущение, что лучше слегка повременить. Если я откажусь от роли Октавия, весь город узнает причину маскарада, и тогда подловить его будет трудновато.

Бобо задумчиво помолчал, поглядывая на меня.

— Если он испугается и сбежит, то мы спасем несколько жизней. Вы не подумали об этом?

— Да. На ближайшее будущее. Но он обязательно вернется. Его бездействие продлится лишь до той поры, пока им вновь не овладеет безумная жажда мести. Поживу еще с этим занудой Октавием.

Бобо прикрыл глаза.

— Получается, что мы играем жизнью ничего не подозревающих людей. Это начинает пугать меня.

— Отдыхай спокойно. Мы пустим слух, что ты разбился спьяну и теперь поправляешься здесь. Такое известие никого не удивит. Не хочешь ли, чтобы я привел сюда твоего Феса?

— Милостивый боже, я совсем забыл о нем! Он никогда не простит мне. Пожалуйста, будьте так добры. А я попытаюсь придумать еще что-нибудь, раз уж не способен ни на что другое.

Я забрал Феса из конюшни студенческой гостиницы и потащил его во дворец. По пути меня окликнул проезжавший мимо капитан Перун.

— Эй, торговец, ослиная скорость больше подходит к вашему положению, — съязвил он. — Знавал я таких маклаков, которые приезжали к нам на лошади, а уезжали на осле.

— Отлично, капитан. Может, нам стоит еще раз повеселить горожан скачками?

Он нахмурился.

— Отпущенное вам время сокращается. Вы еще не закончили свои делишки?

— Нет, но они успешно продвигаются. Благодарю вас за интерес к моей скромной персоне.

— Да уж не прибедняйтесь. Теперь вы как-то умудрились обосноваться в герцогском дворце.

— Простите?

— Принаняли того шута, чтобы замолвил за вас словечко? Сколько, интересно, надо заплатить человеку, чтобы он позволил разбить себе голову?

Я взглянул на него с удивлением и спросил:

— Вы настолько циничны, что не допускаете существование милосердия в этом мире?

Капитан усмехнулся, скорчив гримасу.

— Я не верю в милосердие, — сказал он. — Помните, что до вашего отъезда осталось пять дней.

Потом развернул лошадь и ускакал.

Глава 12

Путь глупого прямой в его глазах…

Притчи Соломоновы, 12, 15.

Большую часть этого дня я провел, разыскивая на причалах, в тавернах и публичных домах мужчину с бородкой клинышком, но безуспешно. В городе человеку легко затеряться, особенно если заплатить за то, чтобы его местонахождение хранилось в тайне.

Около полудня я заглянул в «Элефант», чтобы рассчитаться и сообщить Александру о моем переезде. Сэр Эндрю и сэр Тоби пригласили меня за их стол.

— Где это вы скрываетесь? — спросил Тоби. — Вы пропустили все праздничное веселье. Неужели вы напрасно отмокали в бане, или все же одна из наших скромниц решила женить вас на себе в новом году?

— К сожалению, нет, — рассмеявшись, ответил я. — Просто мне пришлось съехать отсюда. Я получил очень любезное приглашение погостить во дворце герцога.

— Ну и ну, ваши дела пошли в гору, — похвалил сэр Тоби. — И как там Марк?

— Пока что я не видел его, — признался я. — Но мне говорили, что он поправляется.

— Я навестил его сегодня утром, — вставил сэр Эндрю. — Он, конечно, поправляется, но надеюсь, что они продержат его дома до весны. Пронизывающие зимние ветра могут вызвать повторную вспышку болезни.

— Чепуха, — усмехнулся сэр Тоби. — Это как раз то, что ему нужно, — глотнуть свежего воздуха вместе с приятелями, покататься на лошади. Именно чрезмерная женская забота вредит здоровью. Его занянчат до смерти. А как там Виола? Как поживает эта дама?

— Меня допустили к ней лишь на минуту, чтобы выразить мое почтение, — сказал я.

— А как же о… о… она…

Сэра Эндрю одолел приступ заикания. Тоби грубо захохотал и хлопнул его спине, едва не размазав щуплого рыцаря по столу.

— Все еще боится ее, даже по прошествии стольких лет, — сказал он, отсмеявшись. — Сразился с ней однажды на поединке, давно, когда все мы принимали ее за мужчину. Самая забавная история, какую я видел за всю мою жизнь: два горе-фехтовальщика решили, что им пришла крышка. А потом выяснилось, что он сражался с девицей! Бог мой, клоун Фесте целый год разыгрывал перед нами эту комедию, и мы не уставали аплодировать.

— Право, сэр Тоби, ну почему вы никак не забудете эту старую историю? — проворчал сэр Эндрю.

— Потому что она достойна воспоминаний, — ответил сэр Тоби. — То было лучшее время в нашей жизни. В ту пору я обрел любовь. Хотел бы я вернуть это прошлое!

— Я предпочитаю жить в настоящем, — сказал сэр Эндрю.

— А вот наш торговец живет будущим, обмозговывая сделки, — подвел итог сэр Тоби. — Мы с вами словно три греческие богини судьбы, да только мне на это решительно наплевать. Вернемся же к нашей теме. Как вам показалась Виола?

— Я не разглядел ее лица. Она так и не сняла траурной вуали.

Тоби глянул на Эндрю и пожал плечами.

— Как говорится, каждому свое, то есть каждой свое. Но все-таки это опасно для здоровья. Она чертовски долго скорбит. Ну поплакала с месяц, а потом начинай поиски нового женишка, так я полагаю. А то она скоро превратится в монашку, попомните мои слова, и мы потеряем дьявольски обаятельную женщину. Надеюсь, когда я помру, моя Мария поплачет, как положено, пару недель, а потом пойдет кутить по городским тавернам в поисках подходящей замены.

— Вот еще, стану я тратить целых две недели на тебя, пьяного развратника! — сказала появившаяся в дверях Мария.

— Милостивый боже, а вот и моя женушка! — взревел сэр Тоби. — Приди в мои объятия, любовь моя, я тебя расцелую.

— Прямо при всем честном народе? Постыдился бы, — негодующе сказала она, тем не менее подходя к нему.

— Ах, любезные господа, не соблаговолите ли отвернуться, пока я буду целовать мою жену? — воскликнул сэр Тоби, окидывая взглядом таверну.

Никто не шелохнулся. Он посмотрел на Марию пожал плечами, а потом заключил ее в объятия.

— Я попросил, моя голубка, я вежливо попросил.

— Ну конечно, — усмехнулась она. — Ладно, ничего тут не поделаешь.

Она обвила его руками, тщетно пытаясь обхватить могучий торс мужа, и подарила ему страстный поцелуй, способный сначала лишить мужчину чувств, а потом воскресить его. Все шумно выразили искреннее одобрение.

— Позволь представить тебе нашего славного торговца Октавия, — сказал рыцарь, постепенно приходя в себя. — Моя любимая жена, Мария.

Я отвесил низкий поклон, и она улыбнулась замечательно игривой усмешкой. Такая же усмешка украшала ее лицо, когда Марии пришла в голову соблазнительная идея подшутить над Мальволио, подделав письмо Оливии. С тех пор она тоже раздобрела телом, хотя оставалась настоящей стройняшкой в сравнении с ее муженьком.

— Как старый холостяк, я благоговейно склоняюсь пред столь безупречной супругой, — сказал я, поднимая чашу.

— Он что, пьет медовуху? — спросила она своего мужа. — Наверное, так, ибо с его языка льется мед. Я не люблю лесть, сударь, за исключением той, что восхваляет мои достоинства, поэтому вы будете у нас желанным гостем.

Я вновь поклонился.

— Что до вас двоих, — обратилась она к моим соседям по столу, — то в прошлый раз, помнится, я приглашала вас на ужин. А как насчет сладкого рождественского пирога, сэр Эндрю?

— О да, — сказал он. — Я и впрямь собираюсь в этом году съесть его. Брожу по разным домам и ем сладкие пироги, не пропуская ни единого дня из рождественской дюжины.

— А когда твоя судьба переменится, что ты будешь делать? — спросил сэр Тоби.

Эндрю озадаченно взглянул на него.

— Буду продолжать жить, как жил, но дела мои пойдут более успешно.

— Неужели рождественский пирог действительно обладает таким чудотворным могуществом? — спросил я.

— Поживем — увидим, — ответил Эндрю. — Но если нет, то никакого вреда тоже не будет. Честно говоря, я ужасно люблю сладкие пироги.

— Не в коня корм, — заметила Мария, критически оглядев его худосочную фигуру. — Вот мне достаточно лишь взглянуть на выпечку, чтобы прибавить в теле.

— Я помню, как ты когда-то говорила то же самое обо мне, — вставил сэр Тоби, подмигнув всей компании.

Мария легонько шлепнула его.

— Подумать только, а мне-то казалось, что я вышла замуж за благородного рыцаря, — с притворным вздохом сказала она. — Приятно было познакомиться с вами, синьор Октавий. Мы ждем вас на праздничный ужин в конце недели.

Я поклонился, и они ушли. Через некоторое время в таверну заглянул скучающий Фабиан и приветливо кивнул мне.

— Вы не видели поблизости шута? Он обещал помочь мне с репетицией, научить чертей кувыркаться.

— Увы, но он переусердствовал с собственными репетициями, — сказал я. — Как я слышал, он вчера по пьянке так накувыркался, что теперь поправляет свое здоровье в герцогском дворце.

— Вот невезение, — расстроился Фабиан. — Бобо так своевременно появился, и как раз сейчас его шутовские выходки были бы нам очень полезны. Угостить вас винцом?

Именно этого мне больше всего и хотелось, но я вежливо отклонил предложение и удалился.

Той ночью меня мучили новые кошмары, и я обрадовался, что съел лишь легкий ужин и успел переварить пищу. Во сне меня преследовал все тот же зловещий смех. Прячущийся в лесу Мальволио стал моим напарником, и мы жонглировали с ним со скоростью, которая ошеломила бы даже брата Тимоти. Отбрасывая метательные снаряды, я заметил, что они извиваются в моих руках, и вдруг понял, что мы жонглируем вовсе не дубинками. Наш бравый дуэт перебрасывался живыми людьми, и Орсино уже лежал неподвижно, скорчившись у моих ног.

Я проснулся с каким-то тошнотворным ощущением и в соответствующем настроении. Доковыляв до окна, я открыл ставни, зачерпнул снега с подоконника и освежил им лицо. Однако лучше мне не стало.

Наутро первым делом я отправился навестить моего раненого товарища. При виде меня Бобо вяло взмахнул рукой.

— Как продвигаются поиски? — спросил он.

— Плохо, — признался я. — А как твои мыслительные процессы?

— Также неважно, — сказал он. — От дум у меня обычно болит даже здоровая голова. То есть вы можете себе представить, как она ведет себя сейчас. Мне принесли кучу еды. Не желаете составить мне компанию?

Меня слегка подташнивало, но я заставил себя съесть кусок хлеба.

— Я все размышляю над одним вопросом, — продолжил он. — Как вы думаете, откуда Мальволио узнал про вас?

— Может быть, он разыскал меня в Доме гильдии до того, как заявился сюда. Может, кто-то из его шпионов описал ему, как я выгляжу. Или кто-то из гильдии предал меня.

— Пугающая мысль. А есть тому какие-то доказательства?

— Я предпочитаю внезапные интуитивные умозаключения без видимых доказательств. Они сберегают время.

— Тогда отдайте другую загадку. Если он знал, кто вы, почему так долго ждал перед нападением?

Старательно пережевывая толстый ломоть хлеба, я предположил:

— Ждал благоприятного случая?

— Случаев у него было предостаточно. Вы полагали, что вас никто не узнал, и поэтому беспечно шлялись повсюду. Темный переулок, быстрый удар ножа — и это всего лишь мертвый торговец в городе. Нет ничего разумнее.

— Но тогда он не удовлетворил бы свое злорадство.

— Вполне вероятно, — уступил Бобо. — Возможно также, он собирал какие-то сведения. Поэтому и медлил.

— Я сдаюсь. А что ты думаешь?

Он откинулся на подушки, потирая лоб.

— Я сообщу вам свои выводы, когда додумаю новую мысль. Сегодняшнюю порцию я уже израсходовал.

Он закрыл глаза, и вскоре его дыхание стало размеренным и глубоким.

Излюбленное шутовское занятие — загадывать загадки и оставлять их неразрешенными. Бобо начал похрапывать, что вовсе лишило меня способности думать. Я на цыпочках вышел из комнаты и увидел облаченную в траур даму, направляющуюся ко мне. Я поклонился.

— Добрый день, сударыня.

Она оглянулась, потом приподняла вуаль.

— Перед вами настоящая герцогиня, — сказала Виола. — Как ваш напарник?

— Еще не оправился от передряги, насколько я могу судить. Появится ли у нас сегодня Клавдий?

— В эту святую пору Клавдий обычно предается благочестивым молитвам в дворцовой часовне. Общественные обязанности герцогини перевешивают коммерческие дела управляющего.

— Отлично придумано. Можем мы немного прогуляться?

Она кивнула и опустила вуаль.

— Как самочувствие вашего сына? — поинтересовался я, поднимаясь вместе с ней по лестнице к парадному входу во дворец.

— Гораздо лучше, благодарю вас. Эндрю сейчас развлекает его. Он стал настоящей находкой для Марка: читает ему, играет с ним в шахматы. Мальчику повезло, что есть человек, готовый позаботиться о нем после смерти отца.

— Даже если этот человек — сэр Эндрю?

— Нехорошо так говорить, Фесте. При всех его нелепых идеях он добрый человек, и таких надо ценить в наши недобрые времена.

— Совершенно верно, сударыня, — признал я. — Марку совсем недолго осталось пребывать в счастливой стране детства, да к тому же на него преждевременно свалился столь высокий титул.

— Меня беспокоит скорее первое, чем последнее. Он похож на меня — решителен и умен. В свое время он будет прекрасно править этим городом.

Я попытался оценить ее чувства на сей счет, но ее тон был таким же непроницаемым, как вуаль. Мы без всякой цели прогуливались по залам, в то время как слуги суетились вокруг с постельными принадлежностями, ночными горшками и охапками свежего тростника, который настилали для облагораживания запаха в помещениях.

— Что вы тогда будете делать? — спросил я. — Вживаться в роль пожилой матушки герцога?

— Но я и есть пожилая матушка герцога. Такую роль нетрудно играть.

— А Клавдий?

— Клавдий будет продолжать служить герцогу.

— А Виола? Что станет с ней?

Она остановилась около выходящего на море окна.

— Кто такая Виола? Бледная тень. Та, кто играет разные роли в великолепных инсценировках, придуманных не ею. Такова моя судьба, Фесте. Такова судьба большинства женщин. Мне еще повезло: со мной случались кое-какие приключения.

Она повернулась, и я смутно разглядел ее черты.

— Чудовищное положение, — сказал я. — Вам пора покончить с ним.

— Неужели? И какое у меня может быть будущее? Едва ли я смогу вновь выйти замуж. Все мое состояние теперь принадлежит моему ребенку. Не стану же я просить благословения и приданого у одиннадцатилетнего мальчика. — Она печально усмехнулась и вновь устремила взгляд в морские дали. — А знаете, в сочельник, в полночь, я посмотрела в зеркало, надеясь точно девчонка, что увижу там облик моего будущего мужа.

— И что же вы увидели, сударыня?

— Только себя одну. Конечно, все это глупые суеверия.

Что-то блеснуло под вуалью, вобрав на мгновение свет, и скатилось по щеке.

— С вашего позволения, сударыня, — поклонился я, — Я должен на время покинуть вас.

— Бывало время, — медленно сказала она, — когда Фесте мог сказать что-то замечательное, чтобы утешить меня в трудную минуту.

— Кто такой Фесте? — спросил я. — Если уж Виола — бледная тень, то Фесте — обман зрения.

— Но не тот, которого я знала, — сказала она, не отводя взгляда от моря.

Я вновь поклонился и оставил ее одну.

На площади шла очередная репетиция праздничной мистерии, обеспечивая публику новым нечаянным развлечением. Фабиан продолжал орать на бедных чертей.

— Ну что же это за ужас такой! — крикнул он. — Никто не поверит, что вы случайно упали все вчетвером. Послушай, Астарот, попробуй просто скопировать сэра Эндрю, и этого будет более чем достаточно.

Вдохновляющее указание. Четверо чертей переглянулись, озаренные божественным прозрением, и одновременно грохнулись на задницы. Хор залился смехом, и Фабиан одобрительно хмыкнул.

— Так, а где наш граф? — спросил он, оглядываясь вокруг.

Себастьяна нигде не было видно.

— Наверняка удрал в «Элефант», — пробормотал он и тут заметил меня. — Любезный торговец, не соблаговолите ли вы по доброте своей заглянуть в «Элефант» и передать нашей драгоценной светлости, что его ждут?

— Я сообщу, что его заждались рай и ад, — ответил я и поспешил к таверне.

Себастьян был там. И, судя по уровню достигнутого им опьянения, грелся он там уже довольно давно.

— А вот и наш странствующий холостяк, — радостно вскричал он, завидев меня. — Давай выпьем, ибо завтра мы можем умереть. Или того хуже, жениться. — Он обнял меня за плечи и грубо сунул кружку мне под нос. — Выпей, черт тебя возьми. Выпей за здоровье моей жены.

— Простите, — пробормотал я. — Я поклялся бросить пить в новом году.

— Надо же, и я тоже! — удивленно воскликнул он. — Но как же легко нарушаются клятвы! Новогодние зароки, церковные обеты, клятвы супружеской верности… Моя жена нравится вам, я полагаю. Поэтому вам лучше выпить за ее здоровье, если хотите остаться со мной в добрых отношениях.

— Александр, принеси немного воды, — попросил я, делая отчаянные знаки.

Агата прибежала с кружкой. Но Себастьян сбросил ее со стола, и девочка, вскрикнув, убежала за буфетную стойку. Я заметил, что Александр держит под передником короткую дубинку, но медлит пускать ее в ход, опасаясь связываться с дворянином. Себастьян тоже углядел это и схватился за меч.

— Спокойно! — заорал он, вытаскивая оружие и так дико размахивая им, что ближайшие бражники в испуге попадали на пол. — Этот грубиян выпьет за здоровье моей жены, и сделает это немедленно, пока я не пустил ему кровь и не превратил ее в вино. Вы же понимаете, что мне это по силам. В этом году я все-таки Иисус…

Я не ценил мой зарок так дорого, поэтому взял протянутое мне вино.

— За здоровье вашей благородной супруги, — сказал я и осушил кружку.

Себастьян устало поглядел на меня и опустил свой меч.

— Черт побери вас всех, — проворчал он и заплакал.

Появившийся в дверях Фабиан мгновенно осознал ситуацию.

— О боже мой, граф, — вздохнул он. — Не падайте духом. Вы ставите себя в неловкое положение, ведь здесь довольно людно. Разве вы хотите, чтобы весь город увидел вас в подобном состоянии?

— А кого это волнует? — проворчал Себастьян.

— Ну-ну, граф, вы же должны участвовать в репетиции. Многие полагаются на вас. У вас такая почетная роль, роль Спасителя. Ведите себя соответственно.

Себастьян встряхнулся, попытавшись изобразить слабое подобие достоинства.

— Такие речи не подобает говорить слуге, — заносчиво провозгласил он. — Проводи меня на эту репетицию, как приличествует твоему положению.

Фабиан немного помедлил, потом развернулся на пятках и с поклоном предложил ему пройти к выходу. Себастьян вышел, а я последовал за ним, готовясь подхватить его, если он начнет падать.

Но моей готовности оказалось недостаточно. Он шагнул прямо в первую же попавшуюся на пути замерзшую лужу, и его ноги, словно сбесившись, разъехались в разные стороны. Я успел лишь подсунуть руки ему под голову, чтобы она не грохнулась о плиты мостовой. Фабиан невольно расхохотался.

— Вот истинная проверка божественности, — простонал он, подавляя смех. — Ведь Иисус мог ходить по водам, а исполнитель его роли не способен устоять даже на льду.

Себастьян выругался и, неуклюже поднявшись, схватился за меч. Но тут же вновь поскользнулся и рухнул наземь. Фабиан окинул его выразительным взглядом, его поджатые губы совершенно явно выражали презрение.

— Вы просто жалкое подобие человека, граф, — заявил он. — Присоединяйтесь к нам, когда протрезвеете. Хотя, наверное, легче дождаться второго пришествия.

Он развернулся, сделал шаг к воротам и тотчас же упал. Теперь настал черед графа смеяться. Заливаясь от смеха, он поднялся на ноги, опираясь на меч.

— Не обессудь, приятель, — воскликнул он. — Мы оба поцеловались с мостовой, так что теперь наши шансы уравнялись. Двум падшим душам подобает вместе отправиться в ад. Давай твою руку.

Однако Фабиан не собирался вставать, а лед и снег вокруг него постепенно окрашивались в красный цвет.

С невесть откуда взявшейся силой я схватил графа и оттащил его под защиту низкой ограды.

— Что такое… — в смятении начал он, но я сделал ему знак замолчать.

— Смотрите, — прошептал я, показывая на низ двери «Элефанта».

Граф глянул туда и резко побледнел, увидев вонзившуюся в дерево арбалетную стрелу. Немного высунувшись из-за забора, я внимательно оглядел окрестности, но никого не обнаружил.

— Стража! — крикнул я. — Эй, стража!

От ворот быстро прибежали двое, потом к ним присоединились остальные. Через пару минут прискакал Перун и при виде ужасного зрелища немедленно спешился. Он взглянул на меня и сурово спросил:

— Кто это сделал?

— Не знаю, — ответил я. — Мы все шли из «Элефанта», когда это случилось.

— Мы?

Капитан посмотрел мне за спину, увидел скорчившегося за стеной Себастьяна и вытаращил глаза.

— Доставьте графа домой к жене, — рявкнул он, и двое его солдат, ухмыльнувшись, подняли Себастьяна на ноги.

— Но мне надо на репетицию, — запротестовал граф.

— Уже не надо, — отрезал Перун. — Одну секунду, граф. Был ли этот человек с вами, когда умер ваш слуга?

— Да, — сказал Себастьян, сразу же заслужив мою благодарность.

— А вы, купец, покажите мне, где он стоял, когда его убили.

— Там, где сейчас находятся его ноги, — сказал я. — Он сразу упал.

— Поднимите его, — приказал Перун.

Двое его подручных подняли покойного управляющего так, что его ноги повисли над последними оставленными им при жизни следами. Перун осмотрел рану спереди и сзади, потом прошел к стреле и вновь вернулся к трупу.

— Стреляли откуда-то сверху, — заметил он.

Все мы оглянулись и задрали головы. За городской стеной маячили леса, окружающие фасад собора.

— Обыскать, — приказал капитан, и четверо солдат бросились в ту сторону.

Должен признаться, меня восхитила его деловитость в такой сложной ситуации.

— И схватите этого торговца да отведите его в тюрьму.

Я изменил свое мнение, когда стражники защелкнули на мне кандалы и без промедления потащили к воротам.

Акробатическое ремесло может сослужить хорошую службу, когда тебя бросают в камеру головой вперед. Ловко сгруппировавшись, я удачно приземлился и, когда дверь за мной закрылась, спокойно уселся на низкую скамью. Этой камеры хватило бы для размещения шести или семи бедолаг, если, разумеется, они будут дышать по очереди. Не слишком пристойная темница по сравнению с теми, в которых я побывал раньше. И в любом случае не самое уютное местечко для дневного времяпрепровождения, особенно учитывая, что мне оставалось уповать лишь на милость Перуна. А как я помнил, милосердие не относилось к числу его достоинств.

Стражники отобрали у меня меч и кинжал, но не догадались о спрятанном в рукаве ноже. Я привел его в состояние боевой готовности, хотя понимал, что между мной и свободой слишком много запертых дверей. Тогда я решил закончить осмотр доставшегося мне каменного мешка.

К тому времени, когда Перун отодвинул засовы моей камеры, я успел обследовать каждый камень и ознакомиться с нацарапанными на них надписями. Он собственноручно снял с меня оковы, потом повернулся ко мне спиной и повел меня по узкой лесенке в свой кабинет, ни разу не оглянувшись при этом. Я смиренно следовал за ним, убедившись, что он совершенно меня не опасается.

Капитан уселся за простой сосновый стол, на котором находились только масляный светильник и ворох карт. Он показал мне на скамейку перед столом.

— Я беседую с заключенными в двух помещениях, — заявил он. — Вот в этом они говорят непринужденно. А в другом им приходится говорить с посторонней помощью.

— Меня устраивает это помещение, — быстро сказал я. — Вполне устраивает. О чем вы хотите со мной поговорить?

Откинувшись на спинку стула, он закинул ноги на стол.

— Своим появлением здесь вы привели в недоумение такого простого солдата, как я.

— Вы далеко не просты, капитан.

— Верно, — улыбаясь, согласился он. — Но все-таки я солдат. Пошлите меня в сражение, и я с удовольствием воспользуюсь своим искусством тактики и ориентирования в любой местности. Поместив неразговорчивого собеседника на дыбу, я вытащу из него нужные мне сведения минут за десять. Простые задачи, ясные цели — вот что мне нравится. Но хитроумные интриги и тайные происки выше моего понимания. Я не делаю секрета из того, что считаю вас шпионом. Бросьте, бросьте, — посоветовал он, когда я попытался возразить. — Любой чужак, прибывающий в город в такое время года, является шпионом. Ваша легенда не так уж плоха и, конечно, вполне правдоподобна, но я заподозрил бы даже трех святых царей[21], если бы они заявились в Орсино в канун Рождества.

Во время разговора мы пристально следили друг за другом, поигрывая взглядами. Мы оба понимали, что я приврал. Мне подумалось, что и он не до конца откровенен, но только он сам знал это наверняка. Я привык увиливать, правда, обычно под маской шута. И вдруг я понял, насколько сложнее скрывать свои мысли, лишившись этой защитной маски. Тем более что капитан внимательно следил за мной, пытаясь выловить ложь в моих словах, а я следил за ним с той же целью. Если, допустим, прибавить некоему управляющему лет пятнадцать тяжелой жизни, пребывание в тюрьме, войны, безумство… Потянет ли общая сумма на Перуна? Я разглядел незамеченные мной прежде подробности. Был ли у Мальволио шрам над левым глазом? И такая форма носа? Больше я ничего не помнил. Шрамы, конечно, дело наживное, да и нос мог сломаться и изменить форму.

— Мне жаль, что я испортил вам зимние праздники.

— О нет, наоборот. Вы сделали их интересными. Как я уже упомянул, можно препроводить вас в другую камеру и получить необходимые мне сведения, но есть одна сложность.

Он сделал эффектную паузу.

— Какая же? — спросил я наконец, догадавшись, что он ждет моей реплики.

Капитан одобрительно кивнул и ответил:

— А такая, что я не знаю, на кого вы работаете. В наши тревожные времена существует множество вариантов. Если, разбираясь в этих вариантах, я нечаянно стану причиной вашей смерти, то, возможно, принесу нашему городу больше вреда, чем пользы. Может, Венеция задумала вторжение? Сможем ли мы дать им отпор в таком случае? А может быть, я нанесу обиду нашему далекому венгерскому правителю? Или сарацинам? И так далее. Вы ведь не желаете просветить меня на сей счет, не так ли?

— К сожалению, я могу лишь еще больше затуманить эту картину, капитан. Я простой торговец, не больше и не меньше.

— Хорошо сказано, — заметил он, ударив ладонью по столу. — И я освобожу вас после надлежащей процедуры. Простите это жульничество, но я намерен выудить за ваш счет хоть какие-то сведения.

— Какие же?

— Я рассчитываю узнать, кто из наших дворян ценит вас настолько, чтобы потребовать вашего освобождения, — охотно объяснил он. — Всегда полезно выяснить связи высших кругов.

— Значит, вы не занимаетесь поисками убийцы Фабиана?

— Мои люди в данное время прочесывают город. А я провожу мое личное расследование.

— Как?

— Разговаривая с вами.

Я постарался изобразить уместное удивление, но усталость уже сказывалась.

— Вы подозреваете, что я могу быть не только шпионом, но и убийцей?

— Ни в коей мере, — сказал он.

— Тогда я в растерянности.

Он вытащил кинжал и изящно почистил ногти.

— Трое мужчин одновременно вышли из «Элефанта». Одного убили арбалетной стрелой, выпущенной под весьма сложным углом и с большого расстояния. Либо стрелок был отменно хорош, либо он промахнулся, убив Фабиана. Я допускаю, что Фабиан был противным типом, но не того ранга, чтобы нажить смертельных врагов. Для этого он был слишком осторожен.

— И вы полагаете, что стрела предназначалась Себастьяну?

— Или вам. Скажите-ка мне, есть ли у вас старые враги в Орсино?

— Только вы, насколько мне известно, и то не дольше четырех дней.

Он хмыкнул, а потом перевел взгляд на дверь. Из коридора доносились голоса. Он быстро встал и поклонился, а я, оглянувшись, увидел графиню Оливию, благопристойно стоявшую в дверях. Я также встал и поклонился.

— Мой муж сообщил мне, что вы, капитан, арестовали этого человека, — улыбаясь, сказала она.

— Не арестовал, графиня, — возразил Перун. — Герр Октавий любезно согласился пройти в компании моих людей в мой кабинет, чтобы подробно рассказать о прискорбном убийстве вашего бедного слуги. Мне не хотелось беспокоить графа по этому делу.

— Вы очень любезны, капитан. Но мне герр Октавий нужен на свободе. Он пообещал мне три сундука корицы.

Я припомнил, что разговор шел об одном, но счел бессмысленным оспаривать ее слова.

— Прекрасно, сударыня, — сказал капитан. — Он ваш.

Я отвесил поклоны каждому по очереди. Графиня удовлетворенно кивнула и повелительным жестом предложила мне следовать за ней. Перун хлопнул меня по плечу, и я обернулся.

— Интересно, — заметил он. — Вы снискали расположение двух самых знатных семей нашего города, не дав взамен ни горстки пряностей. Ловкач. Кстати, вам нет нужды беспокоиться, что я могу оказаться тем таинственным стрелком.

— Правда? — удивился я. — Почему же?

— Потому что я бы не промахнулся, — сказал он и мило улыбнулся, выстрелив в меня холодным взглядом.

Это убедило меня, и я поспешил выйти как можно быстрее.

— Благодарю вас, сударыня, — сказал я, догнав Оливию.

— В соответствующее время я объясню вам, как следует меня отблагодарить, — сказала она. — И если ваши корабли не придут, то вы сможете поработать на меня. Мне нужен новый управляющий, как вы понимаете.

Я вновь поклонился, и она исчезла, как видение.

Когда я дошел до дворца, уже спустились сумерки. Малахий приберег для меня кусок баранины, за что я от души благословил его. Я погрыз мяса и прошел в комнату Бобо, кивнув сторожившему у его дверей слуге. Когда я появился, Бобо еще бодрствовал, читая при свете одинокой свечи.

— Фабиан убит, — сообщил я ему. — Арбалет.

— Я слышал, — ответил он. — Он стал первой жертвой, чью смерть мы допустили. Кто будет следующим?

Глава 13

Кто надеется на себя, тот глуп…

Притчи Соломоновы, 28, 26.

Наступила еще одна плохая ночь, поскольку в моем сне Фабиан присоединился к Орсино. Фабиан укоризненно взирал на меня. «Когда-то мы были друзьями, — сказал он. — Частенько веселились и пьянствовали до отупения. Почему же ты не помог мне сейчас?» Однако он не дождался ответа: я был слишком поглощен жонглированием, стараясь не допустить падения остальных дубинок.

Возможно, Бобо прав, подумал я, проснувшись. Его критические укусы уязвляли самолюбие, но порой именно это позволяет одному шуту наставить другого на путь истинный. Мои интриги оказались опасными и бесполезными. Пора срочно переходить к спасению жизней тех людей, что могут стать потенциальными жертвами. Все остальное, в конце концов, не имеет особого значения.

Оглядываясь назад, я понял, что меня перехитрили с самого начала. Я вписался в некий тщательно разработанный сценарий, но даже осознания этого было недостаточно, чтобы разрушить его. Моего напарника вывели из игры, а мне связывала руки маска рассудительного торговца и слежка Перуна. Не исключено, кстати, что он и есть Мальволио. На мой взгляд, удовольствие, с которым он забавлялся со мной, делало его еще более подозрительным.

Похороны Фабиана состоялись утром. Я почтительно стоял в задней части церкви, потом проследовал за прихожанами на кладбищенский холм. Графиня облачилась в траурное платье, так соблазнительно подчеркивающее фигуру, что я удивился, почему мертвецы не встают из своих гробниц. Она улыбалась и оживленно болтала с горожанами, словно все собрались тут на праздничную прогулку. Себастьян явно страдал от похмелья. Нет, не только от похмелья, но и от чувства вины.

Я нашел взглядом Александра и подошел к нему.

— Что случилось с графом? — спросил я.

— По-моему, терзается угрызениями совести за свое вчерашнее поведение, — ответил он. — Твердит, что если бы он вовремя пришел на репетицию, то Фабиан остался бы в живых. И с ужасом вспоминает, как насмехался над этим парнем, когда тот уже лежал мертвым.

— Это не его грех, — сказал я. — Он ведь не знал.

— Тем не менее он поклялся сохранять трезвость до конца Двенадцатой ночи и в наказание сам займется репетициями мистерии.

— Краткосрочная епитимья за мелкое прегрешение.

— Уж поверьте мне, столь долгая трезвость будет для него предостаточной карой.

Я не стал спорить с этим.

Фабиана положили в склеп, предназначенный для преданных слуг графини, и толпа отправилась обратно в город. Сопровождающий герцогиню Клавдий покинул ее и пристроился ко мне.

— Печальное событие, — сказала Виола голосом Клавдия. — Кто-то даже осмелился бы сказать — дурацкая нелепость.

— Согласен, — уныло сказал я. — Вы ошиблись, положившись на меня.

— Вы не правы, — заметила она. — Мы не можем целую зиму прятаться по домам. Человеческое коварство порой безгранично. Вы не должны винить себя.

— Должен.

— Что ж, если вам хочется чувствовать себя виноватым, то мы можем прямо сейчас признать наше бессилие. Послушайте меня, герр Октавий. Потерпите еще немного. Если известный нам человек стал тем, кем я думаю, то этот успех вдохновит его на более рискованную затею. И следовательно, у нас будет больше вероятности его схватить.

— А кто еще успеет погибнуть за это время?

— Никто, я надеюсь. Вы забыли, что его жертвы обитают преимущественно в двух домах. Наш дворец хорошо охраняется, и я полагаю, что в свете последних событий Оливия также предприняла дополнительные меры предосторожности. Я намекнула ей, что убийство, возможно, связано с ее денежными делами. Она резко побледнела, подумав об угрозе ее состоянию.

— А как быть с сэром Эндрю? С Тоби и Марией?

— Я поручила нескольким верным слугам присматривать за ними. Это самое большее, что я могла сделать. Но вам придется поскорее найти убийцу. Моя семья нуждается в защите, и мне не хочется слишком долго оставаться без надежной охраны.

— Ясно. Я постараюсь не подвести вас.

— Уж пожалуйста, постарайтесь. Я доверяю вам, понимаете.

И она вновь присоединилась к служанке, игравшей роль герцогини.

Да, такие вот дела. Я блуждал в дурацких поисках, а Виола в очередной раз доверила мне свою жизнь. Но я ведь ничем не заслужил ее доверия. Мне ничем не удалось оправдать его. Знать бы, что поможет мне исправить положение.

Я поискал Бобо в его комнате и обнаружил, что он увлеченно играет в шахматы с мальчиком. У подростка были черные волосы, смуглая кожа, волевой подбородок и умные глаза. Я видел прежде такие глаза, да и такой подбородок тоже. Бобо, заметив меня, предостерегающе поднес палец к губам. Герцог сосредоточенно обдумывал положение, сложившееся на шахматной доске, и наконец сделал ход конем.

Бобо ахнул и в своей лучшей драматической манере откинулся на подушки, приложив руку ко лбу. Марк торжествующе рассмеялся.

— Превосходно, государь, — простонал Бобо. — Вы играете с таким мастерством, что разгромили несчастного дурака.

— Хорошая партия, синьор Бобо, — сказал герцог. — Вы играете лучше всех моих знакомых. Можно я еще зайду к вам?

— Вы окажете мне честь, — сказал Бобо. — Но поскольку честь ничего не значит для шута, позвольте мне уточнить, что это будет скорее удовольствие. А если уж речь зашла об удовольствии, то позвольте мне с удовольствием представить вам господина Как-бишь-его, прибывшего невесть откуда, нашего торговца пряностями, о котором вы уже наслышаны.

Я поклонился.

— Государь, надеюсь, вы в добром здравии.

— Да, благодарю вас, герр Октавий. — Мальчик прекрасно изъяснялся по-немецки. — Мы рады видеть вас в нашем дворце и нашем городе. Вы играете в шахматы? Мне еще не приходилось играть с германцами.

— Играю и буду счастлив составить вам компанию. Возможно, сегодня вечером?

— Это было бы чудесно. Тогда после ужина.

Я поклонился, и он убежал.

— Какой умный мальчик, — сказал Бобо. — Задавал мне много интересных вопросов о нашей профессии. Да и играет весьма умело.

— Ты позволил ему выиграть, конечно.

— Я, может быть, и дурак, но не идиот. Естественно, я позволил ему выиграть. Но скоро ему не понадобятся никакие уступки. Он расспрашивал меня о вас.

— О ком из нас?

— О Фесте. Он предположил, что все настоящие шуты должны знать друг друга, хотя и не знал о гильдии. Я сказал, что знаю Фесте понаслышке. Он расстроился, но я рассказал ему несколько непристойных историй, которыми он мог бы поделиться со своими приятелями, и он вновь повеселел.

Я уселся на стул, только что освобожденный герцогом.

— Не желаешь ли поделиться со мной плодами твоего мыслительного процесса? — спросил я.

— С удовольствием. После нашего последнего разговора у меня созрело несколько идей. Вы не против сыграть партию?

— Почему бы и нет?

Бобо расставил фигуры на доске, выбрав черные. Я сделал ход пешкой. Он продвинул вперед одну из своих.

— Возможно, будет полезно вернуться к истокам, — сказал он. — Уточните с самого начала все имеющиеся у нас факты и ваши заключения и объясните мне, почему вы думаете, что Мальволио здесь, и кем он может прикинуться. Сыграйте мудреца Соломона, а я сыграю для вас роль Марколфа[22].

Партия бодро шла своим чередом, пока я собирался с мыслями.

— Мальволио здесь, — наконец начал я. — Он должен быть здесь, потому что никому, кроме него, не пришло бы в голову сообщать мне о смерти герцога. Он здесь, потому что герцог убит, а у него имелись мотивы для такого убийства. Он здесь, потому что убит Фабиан, а Фабиан принимал участие в розыгрыше, выставившем его дураком перед Оливией. И он здесь, потому что мы видели его и он пытался убить меня. Но вот мыслей по поводу того, кем он мог прикинуться, сейчас у меня не больше, чем в начале расследования. Он может быть любым из трех известных уже нам личностей, которые вхожи в оба эти дома, а возможно, мы его пока даже не видели. — Я сделал рокировку, спрятав своего короля за пешками. — И больше, как ни прискорбно, мне сказать нечего.

Бобо сделал ход ладьей.

— Я провалил порученное мне задание, — сказал он. — И раз уж я лишен возможности передвигаться и вести активные поиски, то вынужден использовать мои мыслительные способности. Позвольте сделать несколько замечаний относительно ваших доказательств присутствия здесь Мальволио. Вы построили их на одном допущении, одном факте, одном сомнительном предположении и одном заблуждении.

— Продолжай, — сказал я, заинтригованный его замечаниями.

— Допущение таково: сообщение поступило от Мальволио, потому что никому другому не пришло бы в голову известить вас. Но возможно, кто-то все же сохранил о вас теплые воспоминания и, зная о вашей любви к Орсино, подумал, что стоит слегка подсуетиться и известить вас. Или же вас заманили сюда по причине, не имеющей никакого отношения к Мальволио.

— По какой же причине?

— Не спешите, всему свое время. Однако если ваше исходное предположение ошибочно, то есть если Мальволио вовсе не посылал вам сообщения, желая заманить в ловушку, то все остальное встает на свои места. Рассмотрим теперь факт: Орсино убили. В таком городе, как этот, найдется много людей с возможными причинами или средствами для организации его убийства. Взять хотя бы такие древнейшие мотивы, как страсть, жажда власти или даже хуже — денег. Вы искали только Мальволио, а нужно было искать убийцу.

— Но…

— Выслушайте меня. Я думаю, что вы так увлеклись этим Мальволио, что он вытеснил из вашей головы все иные возможности. Ни с того ни с сего вы сделали вывод, что все это безвкусное дельце состряпано, чтобы заманить вас сюда. Вечное противостояние между вами и придуманным вами же Мальволио так захватило ваше воображение, что вы оторвались от реального мира. Этот человек становится вашей тайной противоположностью, таинственным убийцей, прячущимся в лесах. Но мир куда шире разворачивающейся здесь мистификации. Вы можете оказаться пешкой, а вовсе не королем. Фабиана убили. Почему Фабиана? Вот вам и сомнительное предположение. Ведь он всего лишь второстепенный персонаж. Почему не сэра Тоби? Не Оливию?

— Они по-прежнему в его списке. Он не торопится.

— Но, убив Фабиана, он раскрыл себя. В этой смерти нет никакой тайны, в отличие от убийства Орсино, которое можно записать на счет Юпитера, пославшего с небес молниеносную стрелу. Тем самым он насторожил всех и создал себе лишние трудности.

— Если только Мальволио не действует под маской Перуна.

— Вполне вероятно, — сказал Бобо, покусывая верхнюю губу и сосредоточенно глядя на доску. Он переместил королеву. — Но перейдем к заблуждению.

— Какому заблуждению?

— К случаю на скалах. Вы сказали, что мы видели Мальволио. Но вы не видели, а только слышали его голос. А я видел только бородку да усы, подобные тем, что были у вашего пресловутого Мальволио, но я никогда не видел его самого. И вот что я думаю по этому поводу. То был не Мальволио.

Если бы Юпитер действительно вдруг метнул в меня через окно свою громовую стрелу, я не был бы поражен более.

— Похоже, теперь ты перешел к сомнительным предположениям, — сказал я.

— Меня потрясло убийство Фабиана, — ответил он. — Включая сам выстрел. С лесов нового собора, с расстояния в сто шагов и с пятнадцатиметровой высоты. Даже Аполлон позавидовал бы такой меткости. Однако же стрелок на скалах не смог поразить вас на ровном плато и с расстояния вдвое меньшего. К тому же он заранее предупредил вас злорадным смехом. Ему хотелось, чтобы вы узнали его голос, хотелось внушить вам, что он пытается вас убить.

— Он просто промахнулся, — возразил я.

— Нет, он все точно рассчитал. Он явился туда с намерением убедить вас в том, что Мальволио здесь, в Орсино, и стремится отомстить вам. Вспомните, что я говорил вам вчера. Чего ради он так долго ждал, чтобы напасть на Фесте? Тем более зная о существовании гильдии и зная, что вы начнете разыскивать его сразу же по прибытии сюда? Важно именно время этого нападения, разве вы не понимаете?

— Нет, не понимаю, — сказал я и, встав со стула, распахнул окно.

Мне вдруг стало ужасно душно.

— А я думаю, что понимаете, но отказываетесь признать это, — тихо сказал он. — На вас напали после того, как вы открылись герцогине Виоле. Напали после того, как вы выведали один из ее величайших секретов, может, даже и не один.

— Но ты наверняка видел там не Виолу, — возразил я. — Даже по росту не подходит!

Глотнув свежего морозного воздуха, я вновь сел за шахматы. Эта партия уже перестала занимать меня.

— Да, он был высоким. И у него была аккуратная черная бородка. Но носит ли Мальволио ту же бородку по прошествии пятнадцати лет? И осталась ли она черной? И стал бы он рисковать, гордо выставляя ее напоказ? Или, может, он приклеил ее специально ради того, чтобы убить вас? Ведь вы узнали бы его как с бородой, так и без нее. Я подозреваю, что это был кто-то из слуг Виолы, слегка замаскированный для пользы дела. А мы знаем, как отлично она умеет клеить фальшивые бороды.

— Замолчи, — хрипло сказал я. — Не городи чепухи.

— Чепухи? — усмехнулся он, делая очередной ход. — Тогда позвольте мне спросить. Она ведь должна была поджидать вас на скалах? Не так ли?

— Она задержалась. Клавдию приходится много заниматься делами.

— И какие же это дела во время зимнего сезона? Зимой город вымирает. Если бы не было праздничных двенадцати дней от Рождества до Крещения, то все сидели бы по домам за закрытыми ставнями, греясь около очагов и рассказывая друг другу сказки. Ее опоздание как раз более чем уместно.

— Но голос Мальволио…

— Ему легко подражать. «Как пес возвращается на блевотину свою…» — произнес Бобо, отлично имитируя тот голос. — Я могу изобразить его, так же как и вы. И подозреваю, что многие могут. Он является легендарным персонажем здешней истории, и полгорода способны копировать его голос.

Мне захотелось выпить, захотелось утопиться в бочке вина.

— Позвольте мне изложить иную версию. Виола убивает своего мужа. Почему? Трудно сказать. Но я, наблюдая за знакомыми мне супружескими парами, всегда удивлялся, почему большинство жен не делают этого. У нее была для этого возможность. Герцог, уклонившись от родительских обязанностей, идет прогуляться, а она предположительно отправляется на поиски лекаря. И говорят, разыскивает его целый час. Достаточно времени, чтобы сбегать на скалы, незаметно нанести ему смертельный удар, найти лекаря и вернуться во дворец. Умнее не придумаешь. И полнейшим потрясением для нее стало то, что вам удалось не только обнаружить это убийство, но и раскрыть тайну ее маскировки. Однако вы открываете ей и свое исходное подозрение, что дает ей шанс отвлечь ваше внимание. Она устраивает сцену с мнимым Мальволио, чтобы еще крепче вбить эту идею в вашу голову. А вас и не нужно убеждать. Вы уже давно несетесь во весь опор по ложной дороге.

— А как же в эту версию укладывается Фабиан?

— Не забывайте, что он был управляющим Оливии. Почему бы не предположить, что все эти страсти разгорелись из-за торговли? Возможно, Виола провернула какие-то сомнительные махинации с деньгами Орсино, к примеру, с помощью таинственного Алефа. Вы не спрашивали ее пока об Алефе?

— Нет, — озабоченно сказал я.

— Допустим, Фабиан участвовал в каких-то секретных сделках. А с вашими расследованиями стало слишком опасно оставлять его в живых. Поэтому его убрали. И теперь вы готовы объявить о втором пришествии Мальволио. Все остальные спрячутся в его тени на очередное десятилетие, а это более чем на руку герцогине. Кстати, где она была, когда убили Фабиана? Может, она расскажет о себе?

Сходится. Все сходится.

— Хорошо, это звучит правдоподобно, — неохотно признал я. — Но у тебя нет никаких доказательств.

— Меня научил этому мой учитель, — заявил он, кивая в мою сторону. — Я всего лишь предложил более правдоподобное объяснение, чем возвращение из небытия мстительного управляющего. Если бы Мальволио действительно был так одержим ненавистью, то появился бы уже много лет назад. Что скажете?

— Ты упомянул о мотиве для призвания меня сюда. Каков же он?

— Еще одно сомнительное предположение, если позволите. Вас могла вызвать Оливия.

Я задумался.

— Тебе кажется, что она подозревает Виолу, но не может открыто предъявить ей обвинение?

— В самую точку. Итак, она посылает к вам анонимного посланника, зная, что вы рано или поздно приедете и найдете убийцу.

— Это предполагает, что ей известна подлинная сущность гильдии.

Бобо пожал плечами.

— Я не думаю, что мы все еще остаемся тайным обществом. Графиня — сообразительная женщина, устроившаяся, подобно пауку, в центре собственной паутины и улавливающая в нее любые пролетающие мимо слухи. Все это вполне вероятно.

Я выглянул в окно, где за городскими стенами темнела река, по-зимнему спокойная. Никаких кораблей, только рыбачьи лодки. Бобо прав: в это время года замирает вся торговля.

— Да, я полный идиот, — сказал я. — Как мог я быть таким слепцом?

— Вы хотите сказать, что не знаете? — сочувственно усмехнувшись, спросил он.

Я в смятении взглянул на него, слезы застилали мне глаза.

— Извините, но очевидно же, что вы любите ее. Вероятно, вы влюбились в нее с первого взгляда, когда она появилась в городе, одетая в мужской наряд. Она была скорее одной из нас, чем одной из них, не так ли? Но вам, как добро порядочному шуту, нужно было довести до конца задуманный план, что вы и сделали. И теперь вы примчались спасать ее. Она, вероятно, поняла это, когда вы открылись ей, и с тех пор продолжает подыгрывать вам. Кстати, ваш черед ходить.

— Прости, я задумался, — сказал я, вытирая глаза и садясь к доске. — Каков был твой последний ход?

— Епископом[23].

— Что?

Он показал пальцем на фигуру. Я в замешательстве уставился на доску и проверил диагонали.

— Епископом, ну конечно, — сказал я. — И как я вижу, ты загнал в угол мою королеву. Ловко, очень ловко. — Я сердито положил моего короля. — Поглядите-ка на меня, я проиграл больному на голову сопернику.

Бобо тихо рассмеялся.

— Да, похоже на то, — согласился он. — Итак, что же мы будем делать? Если Мальволио тут ни при чем, то дело, в сущности, не касается гильдии. Мы можем просто отказаться от этого задания и с достоинством слинять отсюда.

— Нет, — сказал я. — Надо еще схватить злодея. Или следовало сказать «злодейку»?

Он невозмутимо кивнул.

— Тогда, может быть, стоит разузнать побольше об этом Алефе?

Я встал и протянул руку. Он пожал ее.

— Извини, что я втянул тебя во все это, — сказал я. — Из-за меня мы теперь переселились, вероятно, в самое опасное для нас место. С тобой все будет в порядке?

— Я надеюсь, — сказал он. — Ведь Виола думает, что мы ищем Мальволио. Да и вряд ли она решится на какие-то крутые меры прямо под собственной крышей. Но будьте осторожны в городе.

Я кивнул и отправился на конюшню. Зевс с надеждой взглянул на меня, когда я пошел за седлом.

— Вперед, мой старый грек, — сказал я. — Нам надо кое-что сделать.

Глава 14

По какой бы дороге ни шел глупый, ему всегда недостает смысла…

Екклесиаст, 10, 3.

Вняв моим увещеваниям, Зевс бежал мелкой рысью по берегу реки мимо бань, мимо причалов — туда, где пресные воды смешиваются с солеными. Обычно можно было легко найти перевозчика для переправы на южную дорогу, но эта зима оказалась достаточно ранней и холодной, чтобы заморозить всю реку, кроме узкой протоки посредине. Зевс ловко перепрыгнул ее, когда я предоставил ему свободу выбора.

Когда мы выехали на пустынную дорогу, я перестал сдерживать его порывы, и он полетел галопом мимо заснеженных полей и лугов, где редкие стада жавшихся друг к другу овец или коз пытались выкопать из-под снега замерзшие травы. Этот берег реки был более пологим, горы отступали дальше от моря, и здешние земледельцы, судя по пейзажу, не строили никаких укрытий. Меня никто не преследовал, да я и не волновался на сей счет. Все опасности поджидали меня впереди.

Южная дорога прижималась к морскому побережью, и ветер с такой силой взметал соленую водную пыль, что я промерз от нее гораздо больше, чем от самого мороза. Вскоре, к моей большой радости, поля в основном остались позади, сменившись рощами, которые все же обеспечивали известную защиту от ветра, несмотря на то что там росли аккуратные ряды оливковых деревьев, покойно дремлющих в ожидании весны. Я вновь перевел Зевса на рысь и начал приглядываться к растущим по сторонам дороги деревьям.

Последние два-три дня тут явно никто не проходил, но я искал следы более давнего путешествия. Хотя я не был настоящим лесником, однако частенько ночевал под деревьями и успел узнать их названия и особенности. Я не знал, что именно хочу найти, но понял бы это, если бы увидел нечто подходящее. Мы проехали неторопливо километров восемь-девять, и я старательно присматривался к сломанным веткам и малейшим нарушениям в покрывале опавшей листвы, но пока не обнаружил ничего особенного. Решив, что пора заканчивать прогулку, я повернул Зевса, и он потрусил обратно к городу.

Теперь у меня появилось время поразмыслить насчет обвинения в любви, брошенного в мой адрес синьором Бобо. Странная идея для шута, давно привыкшего скрывать свои чувства не только от других, но и от самого себя, однако она оказалась очевидной для моего наблюдательного напарника. Такие опасности представляет бытие без привычной маски. Черт бы побрал мое предательское лицо!

Я пел о любви, подсмеивался над любовью, сочинял длинные романтические поэмы для неудачливых поклонников с тугими кошелями, многократно разыгрывал могущественных и смиренных воздыхателей. Но самому влюбиться… В общем, я плохо себе представляю, что будет, если это случится. Кошка может смотреть на короля, а шут может любить герцогиню, но довольной при этом останется только кошка. Я должен был выполнить задание, когда она впервые появилась в Орсино в мужском платье, и теперь уж ничего не поделаешь.

— Что бы ты, мудрый грек, сказал по такому печальному случаю? — спросил я своего жеребца. — Если в легендах есть хоть крупица правды, то у тебя на сей счет гораздо более обширный опыт, чем у меня. Стоит ли мне переживать?

Зевс фыркнул, ответив разом на все мои слова. И тем не менее ответ мне понравился.

— Что ж, пусть так и будет, — сказал я ему да встречному ветру, и мы поехали быстрее в тишине, нарушаемой лишь приглушенным топотом копыт по снежной дороге.

Возле реки нас поджидал одинокий всадник. Это был Перун, его рука спокойно лежала на рукоятке меча, словно лаская ее, хотя, возможно, у меня разыгралось воображение. Я намеренно показал ему мои пустые руки, не желая давать ни малейшего повода для атаки.

— Я хотел послать человека проследить за вами, — сказал он. — Но потом передумал, вспомнив, на какой лошади вы отправились. Вы нашли то, что искали?

— Моего брата, вы имеете в виду? — ответил я.

Он пожал плечами.

— Прекрасно, допустим, вашего брата.

— Увы, нет. Но, учитывая, что я один, вы уже и сами догадались об этом. Вы не проводите меня обратно в город? Уверяю вас, на этой дороге вы ничего не найдете, а в такой морозный денек лучше не затягивать прогулку без особой надобности. Да и вечер уже на подходе.

Капитан вздохнул.

— Да, лучше я пошлю туда кого-нибудь завтра утром, — сказал он.

— Пожалуйста, поберегите свои силы. Там действительно нечего искать. Я не видел ничего достойного внимания, поверьте мне.

— Зрение зачастую подводит нас, герр Октавий. Я предпочел бы набирать к себе на службу одних слепцов, вот только они плохие следопыты.

Впервые, насколько мне помнилось, я рассмеялся в его присутствии. В почти дружелюбном молчании мы вернулись в Орсино, и капитан отсалютовал мне на прощание, когда наши пути разошлись.

Я отвел Зевса в дворцовую конюшню и хорошенько почистил скребницей, к его удивлению и удовольствию. Своенравное и очень упрямое создание. Очевидно, мы с ним одного поля ягоды. Войдя в свою комнату, я обнаружил записку, написанную в высшей степени аккуратным почерком, с просьбой составить герцогу компанию за шахматной доской.

Я нашел парнишку в большом зале, хорошо запомнившемся мне по былым приемам. На возвышении стояло массивное герцогское кресло, искусно вырезанное из эбенового дерева. Марк сидел под ним на ступеньках, пристально глядя через высокое узкое окно во внутренний двор.

Он встал, мы обменялись поклонами, и он пригласил меня к столику — богато отделанной вещице из алебастра и черного мрамора с шахматными фигурами, вырезанными из слоновой кости и эбенового дерева. Особенно хорошо смотрелись ладьи — чудесные изваяния слонов с башенками на спинах.

— Какими вы хотите играть, белыми или черными?

— Не буду злоупотреблять вашим гостеприимством и предоставлю решение судьбе, — сказал я и, взяв по пешке с каждой стороны, спрятал их за спиной.

Потом я вытянул сжатые в кулаки руки вперед, предлагая ему выбор. Марк стукнул по левой руке и выиграл белые.

— Ваш немецкий язык очень хорош, государь, — заметил я в ходе партии. — Должно быть, у вашей матушки способности к языкам.

— А вы знакомы с моей матерью? — спросил он.

— Нас лишь представили друг другу, — сказал я. — Но ее прекрасные способности к языкам широко известны. Ага, я понимаю, что вы задумали.

— Но сможете ли вы выпутаться из этого? — ликующе сказал Марк.

Я внимательно изучил ситуацию и протянул ему руку.

— Мастерская игра, государь.

Он пожал мне руку, но не отпустил ее, а слегка потянул на себя.

— Вы очень добры, — прошептал мальчик. — Вы позволили мне выиграть гораздо более тонко, чем тот шут сегодня днем. А теперь давайте сыграем по-настоящему. И не волнуйтесь. Если вы выиграете у меня, я обещаю, что не прикажу обезглавить вас.

Я усмехнулся.

— Теперь моя очередь играть белыми.

Мы вновь расставили фигуры и начали новую партию. Мальчик отлично играл и умудрился вскоре лишить меня всех преимуществ, которые давал мне цвет моих фигур. В конце концов дело кончилось ничьей.

— Вот это уже интереснее, — заявил Марк. — Мне не хочется, чтобы со мной обходились с таким большим почтением.

— Боюсь, это неизбежно. Пока вы не подрастете и не утвердитесь в своих желаниях, люди будут относиться к вам с настороженностью.

— Может быть, мне уже пора заявить о своих желаниях, — задумчиво сказал он, откинувшись на спинку кресла.

Я пожал плечами. Юноша печально посмотрел на доску.

— Это подарок отца, — сказал он. — Он привез эти шахматы из крестового похода.

— Он недавно покинул вас, не так ли?

— Да. И покинул навсегда. Слишком рано я потерял отца. Мне пока вовсе не хочется быть герцогом.

— Мои соболезнования, государь. Мне совершенно нечем вас утешить, разве что тем, что такой человек определенно отправился на небеса. Вспоминайте с благодарностью те годы, что вы провели вместе с ним. Вспоминайте из них все самое лучшее, когда вам будет особенно не хватать его.

— Однажды он взял меня с собой в Венецию, — оживляясь, сказал Марк. — А потом в Рим. До этого я ни разу не был за морем. Мы побывали там повсюду. Я даже познакомился с Его Святейшеством!

— А подумайте о том, скольким детям ни разу не удалось отправиться в путешествие со своими отцами. Мой отец странствовал по земле в поисках пряностей, и его походы затягивались на годы. Вы, наверное, провели больше времени с отцом за свою короткую жизнь, чем я — за мою долгую…

— Это правда, — сказал он и зевнул, вновь вдруг став похожим на обычного мальчишку. — Мне нужно отдохнуть. Я стараюсь накопить побольше сил, чтобы мне разрешили выступить в рождественской мистерии.

Я встал и поклонился.

— Мне хочется поблагодарить вас за щедрое гостеприимство, государь.

— За это вам, вероятно, следует поблагодарить матушку, — сказал он. — Подозреваю, что она все это подстроила. Но я ужасно доволен. Получил в качестве рождественских подарков шута и шахматиста. Доброй ночи, герр Октавий.

— Государь, — промолвил я, с поклоном выходя из зала.

— Вы очень добры к нему, — прошептала Виола.

Я заметил во время нашей игры, как она проходила мимо зала, и подозревал, что она наблюдала за всей интермедией.

— Он хороший мальчик, — сказал я.

— А вы хороший шахматист. Вы ведь специально свели к ничьей вторую партию, не так ли?

— Признаю.

— Однако во второй раз он не понял, что вы поддались. В вас больше граней, чем в бриллианте, Фесте. У вас есть свои дети?

Видимо, мое лицо вдруг стало совсем отчужденным, поскольку она мгновенно пошла на попятную.

— Извините, — сказала она. — Я не собиралась совать нос не в свои дела. Просто я вдруг поняла, что почти ничего не знаю о вас.

— Так и должно быть, герцогиня, — весело сказал я.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, так не должно быть. Вы пришли помочь нам, когда вас позвали. Вы не обязаны были приходить, но пришли.

— Я должен был прийти. Другого выбора не было.

— Это очень важно. Когда все неприятности закончатся, мы сядем и спокойно обо всем поговорим. Может быть, сыграем в шахматы. И пожалуйста, Фесте, не поддавайтесь, когда мы будем играть.

— Сударыня, — кланяясь, сказал я.

Она слегка коснулась рукой моей щеки, повернулась и ушла.

Каково, а? Может ли герцогиня смотреть на шута? Или любить кошку?

Утром я устремился к тому единственному созданию, которое по-настоящему понимало меня, — к Зевсу. Я накормил его, и мы выехали из города через северо-западные ворота. Оглянувшись, я заметил, что Перун стоит на городской стене, наблюдая за мной. Он помахал мне рукой. Я ответил тем же. Мне вдруг подумалось, что у меня осталось всего два дня до поединка с капитаном.

Зевс, как обычно, резво взбирался на гору, но странно замедлил шаг, приблизившись к тому месту, где тропа сворачивала к скалам. Однако я направил его дальше, прямо по дороге. При въезде в лес он, казалось, занервничал. И я едва ли мог винить его. Я и сам нервничал.

Пустив Зевса шагом, я продолжил мои поиски. Дорога была достаточно широкой для проезда большой подводы, хотя никто здесь в последнее время не проезжал, насколько я мог судить по следам. Меня удивило, что Перун не высылает сюда своих солдат, но, возможно, зимой он ограничивал поднадзорную территорию городскими стенами. Только дурак отправится в путешествие в такую холодину, и защиты он может ждать лишь от одного Господа, поскольку едва ли получит ее со стороны Перуна. Солнце стояло над восточным хребтом, и косые лучи света пронизывали кроны деревьев. Поднялся слабый ветерок, но его дуновение скрадывали заросли кустарника и вечнозеленых деревьев. Следы на дороге отлично сохранились, лучшего не пожелал бы никакой охотник.

Большую часть этой прогулки я провел в изучении обочин дороги, выбирая подходящие укромные места для возможной засады. Где-то на полпути я вдруг вспомнил, что совсем недавно на меня покушались именно из этого леса. До смешного громко прозвучал на этой пустынной дороге лязг вытащенного мной из ножен меча. И я не сказал бы, что он придал мне хоть какую-то уверенность в собственных силах.

Миль через пять я заметил одну сломанную ветку. Остановив Зевса, я осторожно спешился, держа меч наготове, но надеясь, что мне не придется воспользоваться им. Сломали эту ветку, очевидно, недавно, и в окружающих кустах также было заметно что-то странное. Присев на корточки, я обследовал землю. Снег лежал ровным слоем. Даже слишком ровным. Я обогнул кусты и, слегка отклонившись от дороги, обнаружил нечто вроде протоптанной тропинки с двумя неглубокими канавками, словно оставленными парой каблуков, протащенных по снегу. От дороги эту тропу отделяло приглаженное снежное покрывало, но по его краям, где следы заметались не так тщательно, остались легкие бороздки.

— Вы приехали из-за мертвеца? — прохрипел кто-то слева от меня.

Я мгновенно развернулся, выставив перед собой меч.

Незнакомец посмотрел на меня скорее озадаченно, чем угрожающе.

— Я не вооружен, — немного тише сказал он. — Я миролюбивый человек и вовсе не хотел вас напугать. Правда, я давно уже ни с кем не разговаривал.

— Я не слышал вашего приближения, — извиняющимся тоном сказал я, убирая меч в ножны.

Странный бродяга кутался во что-то вроде одеяла, кое-как подпоясанного на талии. На ногах его красовались обмотанные тряпьем сандалии. Не слишком хороший способ защиты от холода, подумал я, но его, видимо, это не беспокоило. Длинные спутанные волосы и такая же борода, вероятно, обеспечивали его теплом. Глаза, единственная часть его лица, которую я смог ясно разглядеть, были голубыми и добрыми. С возрастом оказалось сложнее, можно было только прикинуть время роста такой длинной бороды и прибавить к нему лет шестнадцать. С равным успехом этому бородачу могло быть как тридцать, так и пятьдесят годков. Без бритвы и ванны точнее сказать невозможно.

— Да, мне очень хотелось бы увидеть вашего мертвеца.

— Ох, да он вовсе не мой мертвец, — ответил бородач. — Просто он лежит тут поблизости, а вы первый человек, забредший сюда с тех пор, как он появился. Вот я и подумал, что он, может быть, ваш.

— Совсем необязательно, — сказал я.

— Но вы же искали что-то. Может, как раз мертвеца?

— Вполне вероятно. Дайте мне взглянуть на него, тогда и видно будет.

— Ну, пошли со мной, — сказал он и повернулся.

Я догнал и остановил его. Он недоуменно взглянул на меня.

— Если не возражаете, не будем затаптывать эти следы, — попросил я.

Он кивнул и продолжил путь. Я следовал за ним, ведя Зевса в поводу. Вскоре мы оказались в старой части леса, где устремленные в небеса стволы деревьев увенчивались раскидистыми кронами, а землю устилал низкий кустарник. Солнечные лучи, проникая сквозь ветви, отлично освещали тропинки, хотя мой спутник шел так уверенно, словно мог ходить здесь с завязанными глазами.

— Как вы нашли его?

— Крик, — коротко сказал он.

Я ждал уточнений.

— Я молился у себя в пещере, вон там, в глубине леса. И оттуда услышал его.

— Насколько я понял, вы отшельник?

— Ни сном, ни духом не ведал я, что ожидает меня такая участь, да жизнь-то вот распорядилась иначе.

— Правильно ли будет, если я предположу, что вы один из «совершенных», из еретиков-катаров?

Он тихо рассмеялся.

— Нет, друг мой, я один из порочных. Кстати, зовут меня Иосифом.

— А я Октавий из Аугсбурга. Простите, я не собирался шутить на ваш счет. Но вы из катаров?

— Как только нас не называют: катары и патариане, богомилы и проклятые манихеи! В общем, каких только прозвищ для нас не выдумывают, перед тем как разжечь погребальный костер. А сжигают нас, потому что им кажется, что таким образом не проливается кровь. Видел я эти сожжения. Ничего подобного.

— А как вы сами называете себя?

— Благостными людьми. Если подумать, то это название так же неоправданно, как и все остальные. Но оно хотя бы обеспечивает нас стремлением к благости. Кстати, вы случайно не захватили с собой еды, которой могли бы поделиться?

Я порылся в седельных сумках.

— Немного хлеба и сыра, если хотите.

Он отрицательно качнул головой:

— Сыр мы не употребляем. Не едим ничего связанного с коитусом, то бишь совокуплением. Но меня очень порадовал бы кусок хлеба.

Я отдал ему весь хлеб, и он, благодарно поклонившись, начал жадно поглощать его.

— Несведущие говорят, что мы живем за счет небесных даров. Но правда в том, что зимой мы полагаемся лишь на милостыню.

— А где ваши единоверцы?

Иосиф пожал плечами.

— Разбежались, надо полагать. Мы жили здесь с позволения герцога, а когда он умер, нас перестали подкармливать. Я думаю, он помогал нам тайно, учитывая, какие нынче настали времена. Здешний епископ не питает к нам никакой любви, а Перун был бы рад начать против нас крестовый поход. Вот наша община и распалась. Люди не хотят умирать ни от голода, ни от руки крестоносцев. Похоже, такова уж наша судьба… Во всяком случае, мы откололись от старой секты. Выяснилось, что наши «чистые» наставники совершали прелюбодеяния или иные смертные грехи, и теперь все спорят, кто был чистый, а кто — нечистый. Можно организовать любую новую секту, и потом с ней случится все то же самое. Мы поселились здесь небольшой общиной, но постепенно все разбрелись, кто куда. Остался только я да волки.

— И мертвец. Расскажите мне о том крике. Когда вы услышали его?

Он отсчитал дни по пальцам.

— Девять дней назад, рано утром.

Я быстро прикинул.

— Утром в день святого Иоанна?

— К сожалению, мы не знаем ваших святых, поэтому не могу вам ответить. Когда каждая деревня покупает у церкви новых святых для своей местной легенды, определять по ним дни — бессмысленная затея.

— Согласен, но уж этого-то вы наверняка знаете. Мне просто хотелось бы узнать, когда вы нашли мертвеца.

— Утром после первого снегопада.

— Расскажите все как можно подробнее.

— Я уже сказал, что крик донесся издалека. Кто-то кричал довольно долго. Потом наступила тишина. Когда я пришел сюда, он был уже мертв.

— Вы видели, кто убил его?

— Должен признаться, что даже не пытался. Я уже говорил, что безоружен, да и не настолько силен, чтобы защитить даже самого себя. Помочь этому бедолаге я все равно не смог бы, поэтому решил, что не буду делать попыток приобщиться к его участи.

— Разумно. Но возможно, вы слышали что-то еще? Какие-нибудь разговоры?

— Да, какое-то время они говорили на непонятном языке. А вот то место, где я нашел его.

Снег вокруг был сильно вытоптан и запятнан кровью. Очевидно, сюда приходили лесные обитатели, чтобы поучаствовать в пире, однако сохранился достаточно четкий след, показавший мне, где лежало тело. Путаница смазанных отпечатков ног не позволила выявить их особенности. В ближайшем сугробе темнело несколько глубоких дыр. Походив на цыпочках вокруг места трагедии, я присел на корточки и тщательно все осмотрел.

— Вы умеете читать следы? — спросил Иосиф, с интересом наблюдая за мной.

— Ни сном, ни духом не ведал я, что ожидает меня такая участь, да жизнь-то вот распорядилась иначе, — ответил я его же словами. — Но где же труп?

— Вон там, — сказал он, и мы прошли еще немного по лесу. — Он уже умер, когда я нашел его. Вся одежда с него была сорвана — похоже, его пытали. Я провел обряд духовного очищения. Обычно он проводится несколькими людьми с наложением рук, но в особых случаях…

Его голос затих.

— Что именно вы имеете в виду?

— Наложение рук, ритуал благословения и покаяния, дабы испросить для нас, грешных, прощение и получить соизволение вернуться на небеса. Если он не успел стать достаточно чистым, тогда его ждет метемпсихоз, то есть перевоплощение.

— Если в первой жизни не удалось, надо постараться достичь совершенства в следующих воплощениях?

— Можно и так сказать. В любом случае, я сделал все возможное. Его нельзя было доставить в город для проведения традиционных ритуалов, которые вы, вероятно, предпочитаете.

— Я уверен, что сделанного вами вполне достаточно.

Иосиф привел меня к горке беспорядочно набросанных камней, покрывавших тело.

— Телесные изменения не затрагивают сущности, — заметил он, пока я стоял перед горкой. — Но я подумал, что это может иметь значение для вашей веры. Зимой земля слишком тверда, чтобы выкопать могилу. И я обычно предпочитаю устраивать нечто в подобном роде. Такая горка очень даже похожа на те каменные громады, которые вы называете храмами. Но я подумал, что она хотя бы защитит его от падальщиков.

Я отвалил несколько камней в голове пирамиды. Лежавший там мужчина выглядел лет на двадцать пять, не больше. Короткая жизнь, завершившаяся, судя по выражению лица, ужасными мучениями. Его жестоко избили и отрубили одно ухо. Я снял еще несколько камней и обнаружил многочисленные следы пыток, телесные повреждения и отсутствие пальцев.

— Странно, как мало на нем крови, — заметил я, пытаясь сохранять хладнокровие, но потерпев полнейшую неудачу.

— Да, он выглядит очень чистым, — согласился Иосиф. — Таким я и нашел его. Мне оставалось только перетащить его сюда и заложить камнями.

— Почему вы не сообщили о нем в город?

— Я уже говорил, что не доверяю Перуну. Он повесил бы меня даже за убийство белки, если бы смог приписать его мне.

— Но вы доверились мне. Почему?

Он пожал плечами.

— Вы пришли искать его. Я подумал, что вас беспокоит его судьба. Вы узнали его?

— Господь мне свидетель, никогда прежде я не видел этого человека.

Он пристально посмотрел на меня, выискивая признаки притворства.

— Наверное, так и есть. Но вы озадачили меня. Не ошибся ли я, доверившись вам?

— Не ошиблись. Я стремлюсь лишь предотвратить ряд ужасных несчастий. Вы поможете мне в дальнейшем?

— Чем смогу.

— Тогда не говорите больше никому об этом случае. Я вернусь завтра, чтобы забрать тело. Вы будете здесь?

— Куда ж мне деваться, — сказал он. — Так же как и мертвецу, я полагаю. А вы не объясните мне, что собираетесь предпринять?

— Пока нет. Находясь в неведении, вы будете в большей безопасности.

— Вот этому я готов поверить с большей охотой, чем всему сказанному вами ранее. Так значит, до завтра.

Я быстро восстановил каменную пирамиду и вернулся к Зевсу.

По возвращении во дворец мне менее всего хотелось садиться за очередную шахматную партию, но было бы безрассудно оставить без внимания призывы герцога, даже такого юного. Я уже должным образом представил себе следующий искусный проигрыш, но Марк сделал мне знак молчать и пронесся по комнате, задергивая шторы и закрывая двери.

— Можно попросить вас об одной услуге? — прошептал он.

— Разумеется, государь, — слегка встревожившись, ответил я.

— Вы послушаете, как я сыграю мою роль? — спросил он.

О боже, еще один любитель лицедейства! Я тотчас согласился и, удобно устроившись на подушках, приготовился к подобострастным восхвалениям. Молодой герцог торжественно встал передо мной и приложил к груди правую руку.

— Трудным путем пришлось мне пройти, — выразительно начал он. — Много страданий перенести. Здесь прожил я уж тридцать зим, года бегут и…

Постепенно роль захватила его, и он перешел от механического повторения заученного текста к более живому исполнению. Конечно, он был слишком юн, чтобы играть Спасителя, но Его речи, произносимые детским голосом, производили чертовски сильное впечатление.

Марк произнес по очереди все свои монологи и с надеждой взглянул на меня.

— Ну как, все в порядке? Мне пришлось помучиться, чтобы запомнить слова, но я все-таки отлично их вызубрил.

— Действительно отлично, и вы должны позволить этим словам говорить самим за себя. Прислушайтесь к ним, государь. Сами стихи подскажут вам верный тон, если вы позволите им. И давайте я покажу вам один полезный прием. — Я встал у него за спиной и положил руки ему на талию. — Скажите «А-а-а» и потяните этот звук, — велел я.

— А-а-а — ух! — воскликнул он, когда я сжал его обеими руками.

— Понимаете, государь, когда вы делаете глубокий — до самого нутра — вдох, то воздух потом выталкивается из ваших легких. И если вы будете так дышать, то вас услышат в любом конце площади.

— Правда? Спасибо, — воскликнул он. — А откуда вам известно об этом?

— В детстве у меня был очень строгий учитель пения, — сказал я. Как ни странно, это было правдой. — Насколько я понял, вы собираетесь исполнить роль Господа нашего?

— Да, собираюсь. Матушка не хочет меня выпускать, но я уже чувствую себя вполне здоровым.

— Дети должны слушаться родителей, государь.

— Но я же герцог, — сказал он, гордо выпятив грудь. — Очень важно, чтобы горожане увидели меня во всем величии.

Я пригляделся к нему. Лицо его излучало решимость, предполагающую железную волю, которая вкупе с разумом могла оказаться весьма внушительной. Я склонил голову.

— Как пожелаете, государь.

Вдруг его плечи поникли.

— Я не уверен, способен ли я на это, — прошептал он.

— Исполнить роль?

— Обе роли. Но роль герцога главнее. А я не могу даже заставить себя сесть в отцовское кресло. Оно принадлежало ему, а не мне.

Я взглянул на парадное кресло, стоящее на возвышении.

— Позвольте мне, государь, — сказал я.

Он потрясенно смотрел, как я спокойно поднялся по ступенькам и вальяжно раскинулся в кресле.

— Принесите-ка мне что-нибудь вкусненькое, Марк, — повелительно произнес я.

Его охватила ярость.

— Слезайте оттуда немедленно! — крикнул он.

Я тут же вскочил и преклонил перед ним колено.

— Слушаюсь, государь.

Его гнев исчез так же внезапно, как и появился.

— Зачем вы так поступили? — спросил он.

— Когда я уселся в это кресло и приказал вам принести мне угощение, разве вы сделали это?

— Естественно, нет.

— А когда вы приказали мне слезть, разве я не послушался тут же?

— Послушались, — медленно произнес он, и лицо его озарилось пониманием.

Я похлопал его по плечу.

— Само кресло не дает власти, государь. Власть принадлежит герцогу. А кресло — всего лишь удобный предмет мебели.

Он взглянул на меня, потом перевел взгляд на кресло, поднялся по ступеням и сел в него.

— Как я выгляжу? — спросил он.

— Как герцог, — ответил я. — Как ваш отец прежде.

Он улыбнулся, а я откланялся.

Я направился в комнату Бобо. Он сел при моем появлении, и я уже хотел поговорить с ним, когда услышал звук шагов. Выглянув в коридор, я увидел стремительно приближающуюся Виолу.

— Фесте, у меня есть разговор к вам, — отрывисто сказала она.

— Мы с тобой завтра поболтаем, — сказал я Бобо.

Он пожал плечами, а я отправился вслед за герцогиней в ее приемную, где она обернулась ко мне, сложив на груди руки.

— Мой сын только что поведал мне, что намерен участвовать в рождественском представлении, — холодно сказала она. — И он сообщил мне, что это вы его надоумили.

— Не совсем так, — возразил я. — Я просто посоветовал ему отстаивать свои права, как подобает его положению.

— Когда мне потребуется ваш совет в деле воспитания моего ребенка, я попрошу его у вас, — сказала она. — Ему пока слишком опасно появляться на людях без защиты.

— У него будет защита, — сказал я. — Я буду там. С ним ничего не случится.

Занявшись пророчествами, я свалял изрядного дурака.

Глава 15

Мы предписываем вам, брат мой, искоренить в ваших храмах обычай или, скорее, злоупотребление и разгул подобных зрелищ и позорных игрищ, дабы их нечистый дух не пятнал более честь церкви.

Папа Иннокентий III, Cum Decorum[24].

— Возрадуемся! Возрадуемся все, ибо Владыка наш явился! — провозгласил епископ, и прихожане хором ответили ему: «Аллилуйя!»

Он воздел вверх руки, подавая знак к началу церемонии. В задней части церкви распахнулись двери, и из них вывели осла под красным покрывалом, на спине которого сидел мальчик в белых чулках и хитоне.

— Orentis partibus, Adventavit asinus, Pulcher et fortissmmus, Sarcinis aptissimus, Hez, Sir Asne, hez! — фальшиво заголосил хор, приветствуя и славословя осла.

Прихожане подходили, чтобы прикоснуться к бокам ритуального животного и передать это прикосновение своим ближним на счастье.

Осла подвели к алтарю, где неизбежно оказываются все ослы; мальчик спешился и повернулся к прихожанам. Набрав побольше воздуха в грудь, он чистейшим дискантом запел «Kyrie eleison»[25], затягивая на целую вечность каждый звук и украшая мелодию такими пассажами, что, услышав его, зарыдал бы в благоговейном восторге сам Иувал[26], библейский творец музыки. Дьяконы вторили ему, продолжая хвалебные песнопения, а епископ встал за спиной мальчика и молитвенно воздел над ним руки. «Christe eleison», — пропел мальчик, и хор вновь заголосил вслед за ним, а подошедшие к епископу служки осторожно сняли с него праздничное облачение. «Kyrie eleison», — вновь тянул мальчик, пока его обряжали в это непомерно большое епископское облачение. Сам епископ снял митру со своей головы и поднял ее над мальчиком. «Christe eleison», — хором пропела эта парочка, и на последней ноте епископ возложил на мальчика свою митру, которая, не удержавшись на его маленькой голове, сползла вниз и полностью закрыла лицо.

И тотчас зазвенели кимвалы, затрубили трубы, и хор разразился в высшей степени неблагозвучным гимном. Начался Праздник дураков.

Из дверей вылетела толпа сатиров, трубя в бараньи рога, колотя по обтянутым козлиной кожей барабанам, выжимая дух из волынок и играя на разнообразных инструментах, которые только можно было соорудить из козлов или овец. Участники церемонии приукрасились ослиными и бычьими головами с рогами самых разных видов и форм. (Я заметил, что Александр вполне уместно нацепил маску слона.) Они врезались в толпу визжащих от смеха прихожан. Окропленные святой водой женщины стонали и подвывали, но, конечно, сегодня они оделись попроще, чем на рождественскую мессу. Мимо них проследовал гротескный персонаж с огромным пылающим носом, изображавший священника, который то и дело прикладывался к кувшину. Этот пьянчужка вертел своим гигантским обонятельным органом словно пращой, и какое бы вещество ни заставляло его пылать, зловоние оно издавало жуткое, что-то вроде вонючих опорок. Я увидел, что сам епископ, совершенно преобразившийся, с измазанным углем лицом, играет в кости возле алтаря. Мужчины отплясывали в женских платьях, а женщины водили хороводы и прыгали по церковным скамьям, изгибаясь в непристойных телодвижениях. На пол бросили какой-то упругий шар, и разыгравшиеся прихожане пинали его ногами по всей церкви.

Я мог бы повеселиться от души, если бы забыл о взятой на себя роли. А так мне приходилось взирать на всех с хмурым и неодобрительным видом. Но праздник удался на славу, и должен сказать, что, с точки зрения истинного ценителя, ему недоставало только одного.

Меня. Фесте, главы рождественских увеселений.

Из мешков извлекли приготовленные специально для этого дня кровяные колбасы и начали передавать их по кругу. Я не выдержал и приобщился к угощению. Мессу проводил изображавший епископа парнишка, его бурчание слабо доносилось из-под митры. Дьяконов пародийно изображали младшие служки, а служек — певчие хора. Кроме того, непристойным подражаниям подверглись и некоторые известные горожане. Многие шутки были настолько стары, что вполне могли появиться здесь вместе со мной (я даже, кажется, был автором некоторых из них). Тем не менее толпа хохотала над ними. Такова дань традиции.

На протяжении всей церемонии я настороженно высматривал герцога, но ни Марк, ни Виола, ни ее управляющий нигде не появлялись.

Декорации для праздничной мистерии были закончены как раз вовремя. Рай нависал над лестницей строящегося собора, его полотнища шумно хлопали на ветру. Адские врата выглядели поистине впечатляюще — ужасного вида зияющая пасть, отделанная алым дамастом. На площади собрались все горожане и жители окрестных деревень, задние ряды зрителей стояли на телегах. Младшие ребятишки восседали на плечах взрослых, а те, кто постарше да посмелее, забрались на крыши ближайших лавок и контор. Те, кому не удалось протиснуться в церковь, толпились у самой сцены, ожидая начала представления.

Разгоняя всех перед собой, из боковой улицы вынеслась своеобразная сатурналийская ватага. Хор быстро выстроился на ступенях собора рядом с раем, и после того, как в центре площади громко и настойчиво протрубил бараний рог, шум веселья постепенно затих.

Я поискал взглядом Виолу и заметил, что она суетится возле старой церкви вокруг Марка, который принарядился в прекрасный, специально сшитый золотистый далматик[27].

— Ты уверен, что не замерзнешь? — спросила она.

— Мама, пожалуйста, — запротестовал он, как протестовали с незапамятных времен все мальчики в ответ на заботу своих матерей.

Виола замотала шею сына шарфом, от которого он ловко избавился, как только она отвернулась.

Я протиснулся на площадь, выискивая удобную позицию, и остановился на одной из нижних ступеней собора. Голос у моего плеча прошептал:

— Как впечатление, пилигрим?

Я оглянулся и едва не свалился со ступеньки. Передо мной маячила мужская физиономия, улыбающийся рот которой обрамляли черные усы и бородка клинышком.

Епископ рассмеялся.

— Извините, что испугал вас, но вы выглядели слишком мрачным. Сегодня же Праздник дураков. Присоединяйтесь к веселью, и вы приобщитесь к святости.

— Простите, святой отец. На моей родине несколько иные традиции, а вы с такой бородкой очень похожи на сатану. Где вы раздобыли ее?

— Анонимный дар, его оставили возле моих дверей. В записке мне желали всего хорошего и предлагали нацепить бородку на этот карнавал. Весьма подходяще, вам не кажется?

Я вежливо кивнул и отошел в сторону. Эта неожиданность заставила меня изрядно понервничать. Мой незримый враг вновь злорадно ухмыльнулся. Интересно, близко ли он подобрался сюда?

Я заметил, что поблизости на ступенях стоит сэр Эндрю, внимательно наблюдая за происходящим. Я подошел к нему.

— С нетерпением жду вашего триумфа, сэр Эндрю.

Он вздрогнул от неожиданности, но тут же успокоился.

— Вы так добры, герр Октавий, — ответил он. — Я решил, что Луций вполне способен справиться с нашим заданием. Мне очень хочется увидеть все зрелище самому, а не прятаться за адскими вратами, чтобы выслушивать потом лишь рассказы зрителей.

— А кто же расскажет Луцию?

— Он еще молод. Если бы он поучился с мое, то стоял бы здесь, наслаждаясь зрелищем. Я обожаю этот день. А вы?

— На моей родине не бывает таких представлений.

— Тогда смотрите во все глаза. В этом году праздник особенно важен, учитывая прискорбную смерть Орсино. Должен признаться, что Себастьян удивил меня. Он сдержал обещание, хранил трезвость, да и роль свою исполняет прекрасно. И он помог все организовать после того, как Фабиана… Да, жаль, что Фабиану не суждено ничего увидеть. Но это будет знаменательный день для Себастьяна, попомните мои слова.

— И для герцога, насколько я знаю.

— Неужели? Почему же?

— Несмотря ни на что, он решил сыграть роль Спасителя. Поэтому Себастьяну не придется выступать в этом представлении. Хотя я согласен, во всем остальном он полностью заслуживает одобрения.

— Марк будет играть Иисуса? — воскликнул сэр Эндрю. — А я и не знал. Меня так увлекла подготовка, что я целыми днями торчал в лаборатории. Но это же великолепно. Будем надеяться, что он вполне поправился. Такой мороз может быть опасен для его здоровья.

— Он выглядел достаточно здоровым, когда я видел его.

— Да, жаль, что мне не сказали об этом раньше, — заметил он, задумчиво нахмурясь. — Мы сделали фитили как раз такой длины, чтобы огонь вспыхнул на последнем слове Себастьяна. Если Марк будет говорить в другом темпе, может возникнуть несуразица.

— Я уверен, что Марк учел это. Он смышленый мальчик.

Два крепких парня начали поворачивать ворот, и в раю медленно появился ангел Господень. Мальчишка, хныкавший на репетиции несколько дней назад, сейчас преобразился в прелестного ангелочка. Порывы ветра подхватили его крылья, и он легко кружился в воздухе к полнейшему удовольствию толпы. Парни ловко схватили его за ноги и развернули лицом к зрителям. Он перевел дух, набрал побольше воздуха и завопил:

— Внемлите мне немедля!

Наступившая тишина потрясла его. Вдохновленный сознанием того, что вся площадь послушалась его повеления, мальчик продолжил ликующим голосом:

— Несу я вам благую весть: Иисус порадует нас здесь. Он одолеет сатану, спустившись в ад. И, возвестив там о своем приходе, укажет грешникам путь в райский сад. Сам дьявол, власть имевший…

Народ затаил дыхание и расступился, когда вперед вывезли распятие с безжизненно повисшим на нем Марком. Его безмолвно сняли с креста и положили в гробницу. Он полежал там неподвижно, пока не удалились плакальщики, потом встал и отодвинул камень. Хор запел о Воскресении. По окончании песнопения Иисус уверенно направился к адским вратам. Обернувшись лицом к зрителям, он воздел руки, благословляя их и возвещая об окончании пролога.

— Трудным путем пришлось мне пройти, — четко и уверенно декламировал он. — Много страданий перенести.

От вида юного титулованного наследника, совсем недавно действительно потерявшего отца, глаза многих зрителей увлажнились слезами. Матери оплакивали умерших мужей и детей, дети оплакивали покойных отцов, и рядом со мной растроганно плакал сэр Эндрю.

— Нет, вы только послушайте, — гордо прошептал он. — Видели вы когда-нибудь такого способного ребенка?

Когда Марк закончил свой монолог, на крышу адских врат вспрыгнул сатана в красном, развевающемся за спиной плаще.

— Ну надо же, кого я вижу?! — хохоча, воскликнул он. — Уж проповедовать ему я тут не дам! Он сможет лишь войти и приобщиться к нам! Научится играть он с нами, узнает, как неистово горит здесь наше пламя!

— Кто играет сатану? — спросил я.

— Стефан, старший сын одного богатого торговца, — ответил сэр Эндрю. — Поговаривают, что лучшего кандидата на роль дьявола и не придумаешь.

— Да, он определенно наслаждается этой ролью.

Его сопровождала группа демонов. Всего несколько дней назад они выглядели неуклюжими любителями, но сейчас стали искусными клоунами. Перед адскими вратами был специально раскатан ледяной каток, и они великолепно использовали его возможности для нелепых смехотворных падений. Смешнее всех, кстати, дурачился один худощавый трясущийся парень, и кое-кто из зрителей уже тыкал пальцем в сторону сэра Эндрю. Но он, ничего не замечая, сосредоточенно следил за диалогом.

Появился страж ворот, демон с огромным ключом. Хор запел, и сэр Эндрю пихнул меня локтем.

— Порох вон в тех двух мешочках над воротами, — пояснил он. — Мы приготовили два взрыва. Первый мешочек взорвется, когда Иисус пойдет в ворота. Тот, что справа.

— Три мешочка, вы имеете в виду, — сказал я.

— Что?

— Там видны три мешочка.

Он взглянул, куда я показывал.

— Странно, — пробормотал он. — Должно быть только два. Я сам их туда закладывал. Откуда же…

Его глаза расширились, потом он вздрогнул и бросился вниз по ступеням, с неожиданной силой расталкивая людей со своего пути.

— Пропустите меня! — кричал он.

Зрители насмехались над нелепым рыцарем. Многие, сочтя, что сейчас самое время подшутить над ним, сомкнули ряды и всячески толкались, стараясь помешать бедняге, который с нарастающей паникой метался по кругу. С внезапно возникшим дурным предчувствием я бросился вслед за ним. Меня поджидали те же препятствия, но я умудрился устоять на ногах и догнал сэра Эндрю. Объединившись, мы встали клином и смогли пробиться в первые ряды зрителей, плотно стоявших всего в десяти метрах от сцены.

— Марк! — закричал сэр Эндрю, подпрыгивая и размахивая руками, чтобы привлечь внимание мальчика.

Но его голос заглушался хором, да и герцог был полностью поглощен своей ролью.

Когда пение закончилось, Марк шагнул перед занавесями у входа в ад и поднял руку.

— Адские врата Я в щепки разнесу и собратьев всех Моих спасу, — нараспев произнес он. — Я на вечные муки тебя обреку, сатана! И томиться ты будешь до самого Судного дня!

Он откинул входной занавес и шагнул внутрь. В этот момент над воротами что-то затрещало, взметнулось яркое пламя и повалил красный дым. Зрители разразились одобрительными возгласами и аплодисментами. Собрав остатки сил, сэр Эндрю вырвался из ликующей толпы и, проехав по льду к адским вратам, схватил Марка. В этот момент раздался второй взрыв, и ликование сменилось возгласами ужаса, когда взметнувшийся огонь мгновенно охватил все сооружение. В ужасе взглянув наверх, Марк увидел, что горящие над ним врата грозят обрушиться. Эндрю вытащил мальчика из-под дамастового занавеса, к которому уже подобралось пламя, а я схватил их обоих и оттащил на безопасное расстояние.

Огонь перекинулся на ближайшие ряды зрителей, и они с криками разбегались, пытаясь затушить воспламенившуюся одежду. Более сообразительные селяне, бросившись к пострадавшим, валили их на землю и катали по снегу, чтобы потушить пламя. Переполнявшие площадь люди стремительно разбегались, и многие падали под натиском более сильных и напористых соседей.

Виола металась, крича и разыскивая Марка. Я махнул ей рукой, и она, подбежав к сыну, прижала его к себе и заплакала. Я поднял их с земли.

— Уводите его отсюда, — крикнул я. — Бегите в дом, заприте ворота и выставьте охрану.

Она молча посмотрела на меня, кивнула и потащила мальчика прочь. Он был потрясен, но не ранен.

С какой-то мистической силой языки пламени расползались по декорациям, словно жаждали удовлетворить свои злодейские желания. Галопом прискакал Перун. Впервые я обрадовался при виде него.

— Назад! — громогласно приказал он толпе. — Эй, стражники! Ломайте декорации.

Два стражника, прибежавшие с длинными пожарными баграми, начали тянуть вниз верхние опоры. Тут взорвался третий мешочек пороха, и новый столп искрящегося пламени вызвал у толпы очередной, еще более жуткий приступ паники. Ветер раздувал охваченные огнем занавеси, растаскивая по площади горящие обрывки. Пожар быстро добрался до райских высот и принялся пожирать стоявшие там два трона.

— Тащите ведра! — крикнул Перун. — Везите бочки с водой!

— Нет! — завопил я в ответ, и он яростно сверкнул на меня глазами. — Тащите песок с берега! Разве вы не знаете? Это же греческий огонь[28]. Вода не остановит его.

Осознав мою правоту, он пронесся на лошади к краю толпы и отобрал у одного из поселян лошадь с телегой.

— Залезайте, — велел он мне, и я запрыгнул туда с двумя стражниками и одним горожанином.

Перун хлестнул лошадь вожжами, и испуганное животное во весь опор понеслось через толпу, разгоняя людей в разные стороны. Когда мы доехали до юго-западных ворот, один из стражников спрыгнул с телеги. Захватив из сторожевой башни несколько лопат, он догнал нас на берегу.

Мы разбросали лопатами снег и в бешеном темпе начали нагружать песком телегу. На берегу появилось еще несколько повозок.

— Назад, скорей! — заорал Перун. — Нет времени заполнять их доверху. Грузите, сколько сможете, и возвращаетесь на площадь.

Перун нахлестывал тяжело нагруженную лошадь, а мы, спрыгнув с телеги, подталкивали ее, чтобы увеличить скорость. Вернувшись, мы обнаружили, что голова дьявола еще вовсю полыхает. Все декорации были охвачены греческим огнем. Мы взялись за лопаты и начали засыпать пламя песком.

Перун трудился рядом со мной, чертовски ловко орудуя лопатой.

— Откуда вам, купцу, знать о греческом огне? — крикнул он, когда мы все засыпали.

— Однажды в Алеппо мне довелось увидеть, как действует эта зажигательная смесь, когда там отражали нападение корсарских кораблей, — ответил я. — Ее швыряли с портовых башен. Корабли загорались как солома, несмотря на то что на море бушевал шторм. В живых там никого не осталось. Столь редкое зрелище трудно забыть.

— Вот именно, такое не часто увидишь! — рявкнул он. — Что бы вы там ни говорили, но на купца вы совершенно не похожи!

— Я хочу помочь вашему городу, — возразил я.

К нам подбежал епископ, все еще украшенный фальшивой бородкой. Он схватил Перуна за руку. Капитан развернулся и оттолкнул его, поначалу не узнав в таком обличье. Потом он признал епископа и начал извиняться.

— Собор! — простонал епископ. — Спасите собор!

Занавес, изображавший рай, оторвался от креплений и, полыхая, грозно парил в воздухе, словно ангел мести. Он опустился на леса, пристроенные к фасаду собора. Снег не выпадал уже со дня святого Стефана, и поэтому перекрытия лесов и холсты давно пересохли. Они быстро задымились и вспыхнули.

Перун обернулся ко мне.

— Раз уж вы хотите помочь нашему городу, то следуйте за мной, — с какой-то горькой усмешкой сказал он.

Вытащив меч, капитан побежал к лесам и начал забираться на них, не обращая внимания на разгорающееся пламя.

И я, как дурак, бросился за ним.

— Надеюсь, вы не боитесь высоты, — проревел он. — Нам придется забраться на самый верх и обрубить холсты. Если повезет, мы спасем эту громадину.

Я полез следом за ним. Высота-то меня не беспокоила. Но пламя ползло за мной по пятам.

Забравшись на самый верх, Перун начал рубить узлы, крепящие полотнища к лесам. Добежав до другого конца фасада, я занялся тем же. Когда мы встретились посередине, верхний ряд полотнищ уже слетел на землю, и двое стражников оттаскивали их подальше от ступеней. Нам предстояло пройтись еще по пяти этажам, а средний ряд уже был объят огнем.

— Пошевеливайтесь, — приказал капитан, но меня не нужно было подгонять.

Ухватившись за поперечную балку, я спрыгнул на следующий уровень. Рубить узлы оказалось трудно, это отнимало много времени, поэтому я стал просто рассекать полотнища рядом с местами креплений. Не зря все-таки мне пришлось таскать этот меч, подумал я. Задыхаясь от дыма, я быстро обмотал лицо шарфом, чтобы выиграть дополнительное время. Второй ряд рухнул на землю. Несмотря на мороз, я вспотел, как в пекарне.

Мы спустились на следующий, уже загоревшийся уровень лесов. До земли было еще метров десять. Я разглядел за городскими стенами очертания «Элефанта» и дальних причалов.

— Как же мы спустимся, если они сгорят? — крикнул я Перуну, пока мы пробирались к середине.

— Думаю, мгновенно, — ответил он. — Бегите, если хотите!

Не знаю, что вдруг на меня нашло, но я набросился на эти полотнища с яростью, подобной которой не испытывал уже много лет. Никакой пощады этим вражеским проискам! Языки пламени подбирались к моим сапогам, так что либо я одолею их, либо стану обуглившейся закуской для ворон. Ногам становилось все жарче. Глянув вниз, я заметил, что пламя достигло дощатого настила подо мной и он начал дымиться. Из дыма показалась рука Перуна и схватила меня железной хваткой. Он отволок меня на безопасный пока участок.

— На холсты уже нет времени, — решил он. — Давайте рубить сами леса. Когда доберетесь до конца, прыгайте вниз.

Я набросился на веревки, которыми деревянная конструкция крепилась к фасаду собора, а капитан орудовал в дыму и пламени на другом конце, с легкостью расправляясь с тонкими перекладинами. Покончив с последним креплением, я соскользнул по ближайшей стойке вниз на ступени. Когда Перун тоже спрыгнул на ступени, я крикнул стражникам, чтобы они зацепили леса баграми, а сам начал подталкивать их с другой стороны. Покачнувшаяся махина начала медленно заваливаться и наконец рухнула горящей грудой рядом со ступенями, придавив одного из стражников. Его мучительные вопли терзали наш слух, пока товарищам не удалось освободить его из-под горящих обломков. Незащищенное лицо бедняги сильно обгорело.

О господи, подумал я. Ради спасения храма мы только что рисковали жизнью.

Епископ стоял на безопасном расстоянии и, проливая слезы, взирал на место своего будущего могущества. Я оглянулся, чтобы оценить, насколько пострадал фасад. Могло быть и хуже. Кое-где слегка почернел мрамор, и от жара потрескался строительный раствор.

— Ужасно, просто ужасно, — стонал епископ.

Я посмотрел на него, потом на обгоревшего стражника, которого уже уносили приятели, и оставил епископские стенания без внимания.

На площади вновь начали собираться люди, молчаливо оценивая нанесенный пожаром ущерб. Прижавшись друг к другу, плакали Адам и Ева. Маски были сброшены, музыкальные инструменты умолкли. И тут очередной жуткий крик прорезал воздух.

— Убийцы! — крикнул сэр Эндрю.

Он, пошатываясь, плелся в нашу сторону, неся на руках безжизненное тело Луция. Мальчик сильно обгорел, его лицо было едва узнаваемо, но не огонь стал причиной смерти. Из залитой кровью груди торчала рукоятка кинжала.

— Трусливые негодяи! — воскликнул сэр Эндрю. — Кто же из вас решился на такое? — Он рухнул на кучу обломков рядом с обугленной грудой, бывшей недавно адскими вратами. — Он же еще ребенок, — прошептал он, покачивая несчастного на руках.

Перун опустился перед ними на колени, вытащил кинжал из груди мальчика и осмотрел его. Потом он направился ко мне.

Я оцепенел. Кто мог ожидать подобного? Прибежала плачущая женщина и припала к груди Луция. Вероятно, его мать. Я вновь посмотрел на мальчика, и последний кусочек этой картинки-загадки встал на свое место.

— Я полагаю, что кто-то убил мальчика и подложил туда зажигательную смесь, ставшую причиной пожара, — сказал Перун.

Усталый до изнеможения, с почерневшим от копоти лицом, он как-то сразу постарел.

— Похоже на то.

Он холодно глянул на меня.

— Меня уже не особо волнует, на кого вы работаете, — сказал он. — Двенадцать дней пролетели, а с ними закончилась ваша неприкосновенность. Мы сразимся с вами завтра же.

— Дайте еще один день, и вы будете полностью удовлетворены, — попросил я. — Ведь вы обязаны мне за то, что я помогал вам.

Он обозрел сцену трагедии. Над пепелищем еще поднимался дым, кричал обгоревший стражник. Мать Луция, епископ и сэр Эндрю рыдали, горюя каждый о своем. Капитан вдруг усмехнулся с неожиданным добродушием.

— Почему бы нет? — сказал он. — Это ничего не изменит. Еще один день жизни, купец. Насладись ею, если сможешь.

Глава 16

Mes meuz vaut apert folie ke trop coverte felonie.

(Но откровенная глупость гораздо лучше скрытного злодейства.).

Притчи Марии Магдалины.

Один из самых крепких слуг дворца подпирал стену около спальни Бобо и, пользуясь случаем, чистил длинным ножом ногти. Я приветливо кивнул ему, но он не заметил меня, поглощенный обработкой своих кутикул. Нырнув в дверной проем, я быстро прошептал:

— Выбирай язык.

Бобо бросил взгляд на дверь и сказал:

— Как насчет испанского?

— Подойдет, — ответил я.

И мы продолжили приглушенный разговор на этом языке.

— За мной следят, — сообщил я ему.

— А меня сторожат, — ответил он. — Со вчерашнего дня охрана стала исключительно заботливой.

— Ты слышал, что произошло.

— Да, я тут с ними слегка поболтал. Вам подарили целый день. А сэр Эндрю совершил геройский поступок, как я слышал. Настоящий герой.

— Он спас жизнь герцогу. Но очень расстроился из-за Луция.

— Невозможно спасти всех, — сказал Бобо, пристально глядя на меня.

— Верно, — признал я. — Но я собираюсь спасти тех, кто еще остался в живых, и закончить сегодня всю эту историю. Как ты себя чувствуешь?

— Гораздо лучше, спасибо.

— Сможешь действовать быстро, если дела пойдут плохо?

Бобо рассмеялся.

— Вы подразумеваете, что может быть еще хуже? Что вы задумали?

Я наклонился к нему и прошептал:

— Я обнаружил одного невероятного союзника. Марк, похоже, доверяет мне. Он согласился собрать сегодня днем во дворце всех влиятельных городских персон.

— Надеюсь, они не рассчитывают, что я дам им представление, — со вздохом сказал Бобо.

— О представлении позабочусь я, — пообещал я. — Тебе придется лишь следовать моим указаниям. И кстати, на всякий случай я перевел Зевса и Феса в конюшню «Элефанта». Оттуда легче переправиться через реку и попасть на южную дорогу, ведущую в Спалато.

Из коридора послышались шаги. Мы пожали руки, и я оставил его собирать дорожную сумку.

Марк поджидал меня в моей комнате, сидя на подоконнике и глядя на расщелину восточного хребта.

— Я сделал, как вы хотели, — сказал он. — Вы объясните мне, что все это значит?

— В свое время, государь, — сказал я. — Новости будут печальными для вас. Будьте настороже, я верю в вашу храбрость.

Мне ужасно не хотелось пользоваться помощью мальчика, но выбора не было.

— Странно, мы ведь совсем недавно познакомились, а я почему-то полностью доверяю вам, — с удивлением произнес он.

— Государь, человеческая душа по сути своей непостижима, — ответил я. — Как герцогу вам придется принимать очень важные решения относительно того, на каких людей можно полагаться, имея о них достаточно скудные сведения. Одним вы можете довериться даже после краткого знакомства, а других будете знать всю жизнь, но так и не сможете сказать с уверенностью, какие порывы ими движут. Одни люди чрезмерно доверчивы, а другие вообще никому не доверяют. Оба пути ошибочны, но между ними лежит шаткая область неопределенности. Будьте уверены в одном, государь. Я прибыл сюда, чтобы помочь вам, чтобы защитить вашу семью и ваш город. Вы узнаете обо мне больше к концу нынешнего дня, это я обещаю.

Он подошел к двери, потом обернулся.

— А завтра, герр Октавий?

— Поживем — увидим, — сказал я. — Я не загадываю так далеко вперед.

Он вышел, а я, вспомнив навыки шутовской гильдии, прилег вздремнуть. Кто знает, когда еще удастся поспать?

Малахий разбудил меня, сильно встряхнув за плечо.

— Я выполнил ваши указания, — тихо сказал он. — Все готово.

— Спасибо.

— Но предупреждаю: если что-нибудь случится с герцогом или с герцогиней, я возложу на вас всю вину.

— Я полагаюсь на ваше милосердие, любезный Малахий. А сейчас позвольте попросить вас еще об одной маленькой услуге.

Он мрачно усмехнулся.

— Все предыдущие услуги я не назвал бы такими уж маленькими.

— Нет, эта будет пустяковой. Мне понадобится тазик теплой воды и немного мыла, если это не слишком обременит вас.

Малахий удивленно глянул на меня, но поклонился и вышел. Хороший парень. Должен сказать, что я с радостным предвкушением ждал предстоящих событий. Такого давно не бывало.

Вскоре появилась Виола с каким-то свертком.

— Вам это понадобится? — спросила она, вытаскивая из него складень.

— Спасибо, — сказал я, взял его и поставил на стол возле окна, где было больше света.

Я открыл деревянные створки и накладную мозаичную панель, скрывающую зеркало. Посмотрев на свое отражение, я обернулся к герцогине.

— Мне трудно оценить перемены, произошедшие с моим лицом, — сказал я. — На мой взгляд, оно выглядит потертым и старым. Вы заметили, как сурово обработала его жизнь?

— Скорее, я бы сказала, что она сделала его более выразительным, чем потертым, — ответила она, критически обозрев меня. — Оно, конечно, потрепано штормами. Но основы выглядят крепкими. На них еще много можно создать.

— Тогда я должен для начала очистить его от растительности и привести в порядок, — сказал я, когда вернулся Малахий и поставил передо мной тазик с водой и мыло.

— Что вы собираетесь делать? — поинтересовалась Виола.

— Я собираюсь сбрить эту проклятую бороду, — сказал я и взял мыло.

Выглянув из-за занавеса в приемный зал, я понаблюдал за собравшимся там обществом. Исходные действующие лица, новые подозреваемые и случайные свидетели, алчущие, страждущие и равнодушные. Исаак с любопытством поглядывал вокруг, словно никогда не бывал здесь прежде. Может, и не бывал. Бобо удобно устроился в кресле, мило болтая с доброжелательными гостями. Гул разговоров то нарастал, то затихал, уплывая в сторону стола с угощением. Оливия спокойно сидела в окружении мужчин, беседуя о недавних событиях. Надвинув на лицо капюшон плаща, я продолжал тайные наблюдения.

В зал вошли Марк и Виола, и все склонились в поклонах. Многие украдкой поглядывали на герцога, пытаясь определить, не пострадал ли он от пожара, а Перун, подпирая дальнюю стену, внимательно следил за всеми.

Я улыбнулся про себя, когда Марк смело уселся в отцовское кресло, вызвав несколько восхищенных вздохов.

— Мы призвали вас сюда по делу крайней важности, — сказал он. — Враг затаился в самом нашем городе. Уже двое наших жителей убито, и совершена предательская попытка покушения на нашу собственную жизнь.

Все слушали с должным почтением, и никто не замечал, что эту властную речь произносит еще не устоявшийся мальчишеский голос.

— Мы благодарим нашего друга, сэра Эндрю.

В зале раздались одобрительные возгласы и аплодисменты.

— И мы воздаем должное нашему капитану за героическое исполнение его долга.

Очередные одобрения, хотя и более сдержанные по настроению. Перун поклонился.

— Один человек способен пролить свет на эти таинственные события, — продолжил герцог. — Он пользуется нашим благосклонным вниманием, но сейчас ему предстоит завоевать и вашу благосклонность. Этот человек попросил нас собраться в этом зале, где намерен приподнять завесу тайны. Мы знаем не больше вашего, о чем он собирается поведать, но призываем вас оказать ему внимание.

Теперь настало время моей реплики. Я развел створки занавеса и медленно вошел в зал. Часть женщин попятилась при виде моего закрытого капюшоном лица. А сэр Тоби хихикнул.

— Вы опоздали на праздник, кто бы вы ни были! — воскликнул он. — Время маскарада закончилось.

— Лучше поздно, чем никогда, сэр Тоби, — ответил я, откидывая капюшон.

— Что за дела, черт подери, — сказал он. — Это же наш торговец, только побритый!

— Верно, — признал я. — Ну и как он на ваш взгляд?

Он пожал плечами.

— С бородой или без бороды, для меня все одно, — заявил он. — Главное, чтобы человек был хороший.

— А вы, графиня? — спросил я, поворачиваясь к Оливии. — Что думаете по поводу этой бритой физиономии?

— С бородой вы мне нравились больше, — сказала она. — Без нее лицо стало менее выразительным. А в чем, собственно, дело, герр Октавий?

— Невыразительное лицо. Всю мою жизнь оно являлось моей радостью и моим проклятием. Ничем не примечательная физиономия, не так ли?

— Да, такое порой бывает с лицами. Однако… — Она нерешительно помедлила. — А мы с вами не встречались прежде?

— В том-то и состоит магия бороды, — сказал я. — Она сильно меняет нашу внешность. Может скрыть безвольный подбородок, сделать из юноши мужчину, может изменить лицо, словно маска. А бородач, сбривший бороду, станет еще более неузнаваемым. Я заметил, что в вашем городе мода на бороды не приживается. Исаак, разумеется, не стрижет ее из религиозных соображений. Капитану тоже идет борода, да только он родом из других краев. А Клавдий… Кстати, где же Клавдий?

— Благочестиво удалился в цистерцианский монастырь, — спокойно сообщил Исаак.

Я пожал плечами.

— Какая жалость. Но перейдем к делу. Мне бы хотелось отблагодарить всех вас за гостеприимство и радушие, с которым вы встретили скромного пилигрима. В свою очередь, я хочу продлить на денек ваши праздники. В конце концов, недаром говорится: «Двенадцатая ночь для карнавальных увеселений, а Тринадцатая ночь — для откровений».

— И какие же откровения у вас есть, торговец? — спросил Себастьян. — Неужели ваша затея с пряностями окажется обманом?

— В числе прочих затей, граф. Перед тем как покинуть вас, я раскрою свои и чужие тайны. Но сначала я должен поведать вам еще кое-что о маскировке. Борода — только один из способов. Гораздо лучше другой… Так уж позвольте мне предложить вашему вниманию очередной способ. Государь, вы любите загадки?

— Мне кажется, что я довольно ловко отгадываю их, — ответил Марк.

— Тогда разгадайте вот такую. Слепое, глухое, бесчувственное и неощутимое. Имеющий его наслаждается жизнью, но оно же в итоге разрушает жизнь. Что это такое?

— Время, — быстро ответил он.

— Отлично, государь. Вы на редкость сообразительны. Время, господа и дамы, является непревзойденным гримером. Оно меняет лица, тела, волосы и голоса. Более же всего оно меняет воспоминания, оставшиеся у нас о старых знакомых.

Я подошел к столику и сел за него спиной к собравшимся, поставив перед собой складень и свою гримерную сумку.

— Можем ли мы одержать победу над всесильным временем, графиня? — спросил я, открывая икону, чтобы воспользоваться зеркалом.

— Нет, не можем, — сказала она. — Но мы можем создать иллюзию нашей победы.

— Отлично сказано, — одобрил я. — А чем вы пользуетесь для создания этой иллюзии?

— Секрет, герр Октавий. Секрет заключается в притираниях и пудрах.

— Графиня освежающе откровенна по части женских уловок. Подкрашиваясь, люди сохраняют либо молодость, либо красоту. Немногие привыкли к гриму, хотя вон тот шут гримируется, чтобы порадовать всех вас. — Я открыл мою сумку. — Что вы используете для побелки лица, синьор Бобо?

— Свинцовые белила, — ответил он.

— Именно так, — сказал я. — Я же предпочитаю пшеничную муку, смешанную с мелом. — Продолжая говорить, я запудривал свое лицо. — Такая смесь не дает, конечно, чистейшей белизны, но зато она дешевле и ее легче приобрести.

Я посмотрел в зеркало. Обычно я вслепую наносил на лицо шутовскую маску, но за последние несколько недель слегка отвык от такой процедуры.

— Только посмотрите, как отступает время под натиском искусства. Морщины сглаживаются, очертания стираются, и личность прячется под слоем краски. Лицо становится пустым холстом, на котором можно рисовать новые лица.

— Его акцент исчез, — заметил Себастьян.

— А его голос, — прошептала Оливия. — Я знаю этот голос.

Обмакнув палочку в краску для век, я подчеркнул ею контур глаз.

— Я предпочитал не использовать свинцовые белила, — говорил я, подкрашивая щеки и губы. — Один древний римлянин по имени Гален пришел к выводу, что свинец обладает коварными ядовитыми свойствами, незаметно сводя человека с ума. Кстати, синьор шут, как узнать, что дурак сошел с ума?

Наконец я добавил мои личные знаки — пару малахитовых ромбиков, по одному под каждым глазом.

— Я не знаю, братец шут, — отозвался Бобо. — А как вы узнаете, что дурак сошел с ума?

Я повернулся лицом к публике.

— Безумный дурак начинает вести себя как обычный человек.

— Милостивый боже, это же Фесте! — воскликнул сэр Тоби.

— Фесте, — удивленно выдохнул герцог.

— Итак, шутовство имеет свои особые традиции, — сказал я, сбрасывая плащ и появляясь перед ними в полном блеске моего шутовского наряда. — Хотя многие предпочли бы видеть дураков во всей их обнаженности, но это явно непрактично, особенно в данное время года. Шутовские платья делаются многоцветными. Тут виновата нужда, поскольку мы шьем их из любых попавшихся нам обрывков одежды. Но кроме того, наша одежда отражает сущность самого человека, состоящего из обрывков и кусочков, постоянно добавляющихся и требующих починки.

— Ведь починить — это только подлатать, — процитировала Оливия. — Целомудрие можно только подлатать грехом, а грех — целомудрием[29].

Я поклонился ей.

— Я потрясен и польщен, графиня, что вы запомнили мои слова.

— Вы были огромным утешением для меня после смерти брата, — сказала она. — Я ничего не забыла. Итак, Фесте, расскажите же нам, зачем вы вернулись?

— Разве вы не посылали за мной, сударыня?

— Нет.

— А как насчет остальных? — спросил я.

Раздался гул отрицаний.

— Однако чей-то посланец прибыл за мной. Господа и дамы, чтобы дать вам достойный отчет, мне придется приобщить вас к некоторым секретам моего ремесла. Вам предстоит услышать своеобразную исповедь или даже проповедь, если не возражаете. Ибо хотя пословица гласит, что король и шут являются лишь жизненными статусами, для которых мы рождены судьбой, на шутов она практически не распространяется. Я овладел ремеслом, почерпнув знания в гильдии, основанной для поддержания высоких правил низкой жизни. Если вы изучаете семь свободных искусств, мы изучаем семь шутовских, и каковы же они, синьор Бобо?

— Жонглирование, акробатика, языкознание, музыка, фокусы, остроумие и поэтические импровизации.

— Браво, синьор. Совсем недавно, пребывая в Доме гильдии, я вдруг получил послание. Орсино умер, случайно упав со скалы. Теперь, когда я вернулся к моему истинному обличию, позвольте мне, государь, еще раз высказать вам мои искренние соболезнования. Много лет назад я знал и любил вашего отца.

— Спасибо, Фесте. Я счастлив, что наконец познакомился с вами.

— Государь, я предупреждал вас, что сегодня могу принести вам и печальные известия. И нет на свете изящных изречений, мастерства или уловок, которые могли бы приукрасить их. Но к парадоксам моей профессии относится то, что когда я скрываюсь под этой маской и шутовским костюмом, то превращаюсь в живую маску, и она дает мне право свободно делать то, чего никто больше не может: говорить правду.

— Какую печальную правду вы хотите открыть мне, любезный шут?

— Знайте же, что вашего отца убили.

Мальчик побледнел, а из зала донеслись горестные и испуганные возгласы.

— Как же так? — прошептал Марк. — Ведь он упал со скалы.

— Он умер до того, как упал, государь. Я взял на себя смелость осмотреть его тело с согласия вашей матушки. Его затылок был проломлен тупым предметом. Однако он упал на камни лицом вниз. Его убили, Марк.

— Это правда, государь, — сказала Виола, положив руку на плечо сына.

Он отбросил ее, подавляя подступающие слезы.

— Капитан, вы осматривали тело. Вы согласны с моим заключением?

— Если его затылок проломлен, — задумчиво сказал Перун, — то да. Я согласен.

— Но кто это сделал? — крикнул сэр Эндрю. — И какой смысл был в том… — Он вдруг испуганно остановился. — Мальволио? — прошептал он.

— Именно так я и подумал, — признал я. — Когда-то давно он поклялся отомстить нам, и вот настал его час выполнить клятву. Поэтому я и прибыл сюда. По решению моих собратьев в гильдии я отправился сюда под видом торговца в сопровождении моего брата шута. Таким образом, я мог бы спокойно расследовать преступление, а он отвлекал бы на себя внимание незримого врага. Но наш план оказался неудачным. Пока я обследовал скалу, с которой упал Орсино, на мою жизнь было совершено покушение. Стреляли из арбалета.

В зале произошел очередной приглушенный обмен мнениями, а Перун решительно взглянул на меня.

— Почему же вы не доложили мне, шут? — спросил он.

— Потому что вы были под подозрением, — ответил я.

Он спокойно поразмыслил над моими словами.

— Да, я понимаю вашу точку зрения, — признал капитан. — И вы пока остались при своем мнении относительно меня?

— Да. Так же, как, впрочем, и относительно вас, — сказал я, поворачиваясь к епископу. — А также вас.

Теперь взгляд мой устремился на Исаака.

— Возмутительно, — прошипел епископ.

Исаак усмехнулся.

— Я не обижаюсь, — сказал он. — В чем только меня не подозревали! Удалось ли вам разглядеть вашего противника?

— Нет, но я слышал его. Это был голос Мальволио. А Бобо, приглядывавший за мной, заметил человека в монашеской рясе с лицом, скрытым под капюшоном, но с узнаваемой бородкой Мальволио.

— Значит, Мальволио ударил его, — заключил Перун.

— В этом-то меня и пытались убедить, — заметил я. — Но на следующий вечер за партией в шахматы Бобо подсказал мне, что в данном случае есть определенные странности. Невероятно, чтобы спустя пятнадцать лет Мальволио щеголял все с той же черной бородкой клинышком. Бобо предположил, что покушение устроили лишь для того, чтобы мы увидели Мальволио и, оставшись в живых, рассказали о нем, убедив всех в его появлении.

— Неужели вы думаете, что это был не он? — удивилась Виола. — Вы же слышали его голос.

— Сударыня, я могу в точности воспроизвести голос любого из присутствующих в этом зале. А изобразить голос Мальволио смог бы практически каждый в этом городе.

Она посмотрела на меня долгим требовательным взглядом и сказала:

— Вы говорили, что Мальволио убил моего мужа.

— Так ты уже знала? — встрял Себастьян. — Давно ли ты встретилась с этим клоуном?

— Кто бы ни убил Орсино, он знал, что в тот вечер герцог будет один на прогулке, — сказал я. — Но знания о его прогулке по скалам недостаточно. Он ходил туда каждый вечер. Его убийца должен был убедиться, что его не смогут сопровождать трое людей, обычно составлявших ему компанию.

— В тот вечер я заболел, — сказал Марк.

— А я осталась с сыном, — добавила Виола.

— Тогда остается Клавдий, — вставил Перун. — Где он пропадает? Может, мне послать за ним моих людей?

Я взглянул на Виолу. Она задумчиво кивнула головой.

— Клавдия нет в монастыре, — сказал я. — Клавдий здесь.

— Где? — удивился Марк.

— Рядом с вами, — сказал я. — Роль Клавдия играла Виола.

После нескольких мгновений ошеломленного молчания сэр Тоби пробасил:

— Боже милосердный, она опять обдурила нас!

Себастьян пришел в ярость. Он рванулся было к сестре, но его удержали.

— Почему? — выкрикнул он. — Однажды ты уже унизила меня своим маскарадом, почему же решила продолжить свои игры? Неужели ты не могла доверить мне даже этого?

— Пожалуйста, супруг мой, — сказала Оливия. — Успокойтесь. Лично вас это совершенно не касается.

Потрясенный, он повернулся к ней и спросил:

— Вы знали?

— Разумеется.

— Все понятно, — холодно бросил он. — Женский заговор. А этот иудей вам подыгрывал, я полагаю.

Наблюдая за остальными, я постарался выяснить, у кого самый удивленный вид. Епископ, Мария и, как я с удовольствием отметил, капитан — все выглядели потрясенными и раздосадованными. Бедняга Марк совсем растерялся.

— Итак, Клавдия мы тоже можем отбросить, — подытожил капитан, когда волнение улеглось. — Окажите любезность, шут, продолжайте. Чертовски интересная история.

— Благодарю вас, капитан. За следующую разгадку я должен воздать должное моему спутнику, синьору Бобо. Именно он сообразил, что на меня напали только после того, как я проник в тайную игру герцогини.

— Мамы? — неуверенно сказал Марк.

Виола медленно отступала к выходу из зала.

— Во время все той же шахматной партии Бобо навел меня на мысль о том, что в течение того часа, что она искала лекаря, вполне можно было успеть либо самой совершить убийство супруга, либо организовать его. А далее он сказал одну вещь, которая окончательно убедила меня в том, кто именно является убийцей Орсино.

Я повернулся к ней.

— Виола, — нерешительно протянул я. — Меня очень огорчает, что приходится говорить такое…

Я умолк.

О, видели бы вы, как она стояла перед нами, во всей ее царственной красоте! Холодная ярость полыхала в ее глазах, а вид был настолько величественный, что никто не мог отвести от нее глаз. Подняв правую руку, она щелкнула пальцами. Через мгновение Малахий и еще трое крепких слуг материализовались рядом с ней. Она показала на меня.

— Схватите этого дурака и крепко свяжите его, — приказала она.

Я застыл, когда они бросились ко мне.

И пролетели мимо.

Должен признать, он отчаянно сопротивлялся. Невесть откуда появившийся в его левой руке нож зацепил одного из слуг, но их было четверо, а он — один, и победа осталась за ними. Свирепо поглядывая вокруг, он сидел, привязанный к своему креслу. Я присел на корточки и заглянул ему в глаза.

— Вы прекрасно играли, синьор, — сказал я. — Действительно прекрасно. Изучили наши привычки настолько хорошо, что могли бы одурачить даже дурака. Правда, ошиблись со свинцовыми белилами, но это мелочь. А теперь ответьте мне на несколько вопросов. Что это?

Я протянул ему шахматную фигуру.

— Что значит «что»?

— Отвечай, — пригрозил Малахий, приставив нож к его горлу.

Бобо судорожно вздохнул.

— Король.

— А вот это? — спросил я, показывая другую фигурку.

— Королева. Фесте, что вы задумали?

— А эта?

— Епископ.

— А эта?

— Ну, конь, конечно. А вон та — ладья. Фесте, велите же им развязать меня.

Я выпрямился.

— Позвольте мне продолжить шутовскую проповедь. Как вы понимаете, у нас есть свои традиции. Некоторые предпочитают возводить нашу родословную к царю Давиду, который прикинулся шутом, чтобы спастись от преследований, но мы в гильдии считаем главным шутом нашего Спасителя, нашего Господа Иисуса Христа.

— Это святотатство! — громогласно воскликнул епископ.

— Потерпите немного. Ведь Он также говорил правду, украшая ее притчами и парадоксами. И в тот самый последний момент, когда мог спастись, исполнив для царя пару простых магических фокусов, он предпочел молчание. Он позволил, чтобы величественная шутовская процессия провела его по улицам Иерусалима, он принял муки во спасение всех нас. — Я вытащил из мешка свой колпак. — Посмотрите внимательно, господа и дамы, на сей шутовской колпак. Из-за нашего традиционного головного убора обычно говорят, что шуты играют в королей, что сей убор с ослиными ушами является нашей короной. Но предания гильдии говорят иное. — Я нахлобучил колпак и покрутил головой, позвенев бубенцами. — Марк, мне придется допросить вас для проверки. Сколько королей на одной стороне шахматной доски?

— Один, конечно.

— А сколько королев?

— Также одна.

— Сколько слонов, которых иногда называют также епископами?

— Два.

Я повернулся к епископу.

— А сколько епископов в епархии?

— Один, — ответил он.

— Не находите ли вы это странным, Марк? На шахматной доске их двое, а в жизни всего один.

— Да, странно. Но я не задумывался об этом прежде.

— Из скольких частей сшит мой колпак?

— Из трех, — сказал он. — Вон болтаются три конца.

— А кто еще в этом зале носит шляпу, сшитую из трех частей?

— Не знаю, — сказал герцог, окидывая взглядом собравшихся. Потом посмотрел на меня. — Епископ?

— Отлично, государь. Наряду со всем прочим традиции гильдии предписывают нам подшучивать над церковью. И по этой причине мы носим трехсложные шляпы. Французы лучше всех понимают пользу дурацких выходок и, ценя их, называют своих шахматных слонов шутами. Пренебрегая изящными прыжками коня и прямыми выпадами ладьи, король с королевой приближают к себе именно этих пьяно косящих по вражеским диагоналям шутов. И никакой шут, воспитанный в традициях шутовской гильдии, никогда не назвал бы эту фигуру иначе. Так вот, именно во время шахматной партии я и догадался, что на другой стороне доски волк прячется в овечью шкуру, а проще говоря, что Мальволио спрятался под шутовским костюмом.

Затянувшуюся паузу прорезал вопль Бобо:

— Только и всего? И это вы называете доказательством?

— Исходным, — сказал я.

— Господа, выслушайте меня, — взмолился он. — Я действительно Бобо, шут. Это же безумие, настоящее безумие. Гильдия послала меня приглядывать за Фесте. Мы боялись, что он обезумел от горя, узнав о смерти Орсино. Мальволио умер. Его уже давно нет в живых, и мы узнали об этом сразу, как только это случилось, однако этот несчастный простофиля продолжает бредить о нем. Когда он отправился в этот мифический крестовый поход на поиски приключений, я прибыл, чтобы удержать его от беды. Его считают одним из самых уважаемых шутов, мы многим обязаны ему. Однако не осуждайте меня на основании этой сумбурной диатрибы!

— Ах да, у меня есть еще кое-что в рукаве, — добавил я, сделав знак Малахию.

Он вышел вместе со своими помощниками, и они вскоре вернулись, доставив в зал носилки, на которых лежало что-то скрытое под покрывалом. Я откинул покрывало, и все увидели труп человека, найденного мной в окрестном лесу. Часть гостей отпрянула, а некоторые подались вперед.

— Капитан, будьте любезны, выскажите ваше особое мнение.

Перун подошел к трупу и осмотрел его.

— Его пытали, — сразу заметил он. — Отрезано ухо, а также два пальца. Странно… — Он озадаченно запнулся. — Учитывая все повреждения, очень странно, что так мало крови.

— Верно, — согласился я. — Когда я понял, что Мальволио прибыл сюда, прикинувшись ожидаемым мной шутом, я отправился на поиски подлинного собрата. И я считаю, что перед нами лежит настоящий синьор Бобо. Я обнаружил его недалеко от северной дороги. Как я и предполагал, Мальволио поджидал меня, отправив в гильдию сообщение об убийстве Орсино. Но вместо меня появился Бобо. На беднягу напали из засады и жестоко пытали, чтобы вытянуть нужные сведения. Выяснив, что я не знаю в лицо посланного мне на подмогу шута, Мальволио изобрел хитроумный план: он будет играть роль Бобо, войдет ко мне в доверие и осуществит свою месть под этим отличным прикрытием. Он жестоко отрезал ему ухо и пальцы, завладев серьгой и кольцом, а потом тщательно вымыл его, чтобы не осталось и следа грима. Из гильдии вышел один Бобо, а в Орсино прибыл другой.

Я взял миску с водой и салфетку и начал стирать грим с его лица.

— Потом он инсценировал нападение на скале, чтобы сбить меня со следа. Великолепно придумано, сударь. Я действительно услышал подлинный голос Мальволио, а легкая рана, которую вы позволили себе нанести, добавила очков вашей добросовестности. Она также открыла вам ворота в герцогский дворец, в самое сердце ваших врагов.

Лысый, чисто выбритый мужчина злобно таращился на меня со своего кресла. Все собрались вокруг нас.

— Он похож на Мальволио, — рискнула высказаться Мария.

— Да, это он, — сказала Оливия. — По-моему.

— А я плохо помню его, — добавил Себастьян.

— Что ж, есть пара действенных способов проверить наши подозрения, — сказал я. — Мы можем послать в гильдию за человеком, знакомым с настоящим Бобо. Или призовем на помощь искусство любезного капитана. Вы сможете заставить его разговориться в упомянутом вами особом помещении для допросов?

— В таком деле я с радостью помогу вам, — сказал Перун.

— Послушайте, — взмолился Бобо. — Я докажу вам, что не имею никакого отношения к этой истории. Братец шут, можно теперь я задам вам несколько вопросов?

— Милости прошу, задавайте.

— Во-первых, разве вы не нашли меня на скале, лежащим на спине с окровавленной головой?

— Нашел.

— А разве вы нашли там же арбалет, который я якобы использовал для покушения на вашу жизнь?

— Не нашел.

— Отлично. А куда же, интересно, он исчез, если я использовал его для покушения? И во-вторых, разве с тех самых пор я не торчал безвылазно во дворце герцога?

— Торчал.

— Малахий, будьте добры, уберите наконец нож от моего горла и ответьте мне. Покидал ли я хоть раз свою комнату до сегодняшнего дня?

— Нет, — ответил Малахий, однако нож его остался на месте.

— Тогда можно сделать такой вывод. Я не мог убить Фабиана и устроить пожар во время представления, поскольку ни разу не выходил за эти стены. Или вы обвиняете меня еще и в колдовстве?

— А я не говорил, что вы убили Фабиана, — мирно сказал я. — И также не говорил, что вы действовали в одиночку.

Все испуганно переглянулись и вновь воззрились на меня.

— Очевидно, вы обзавелись сообщником. Вдвоем вы изрядно наследили в том месте, где пытали и убили Бобо. Кто-то ударил вас по голове, чтобы сделать более убедительным ваш обман, и убежал, захватив арбалет, который и был использован позже для убийства Фабиана. Ваш сообщник, должно быть, знал, что Виола и Клавдий — одно лицо, поскольку смог обеспечить уединенную прогулку герцога, всего лишь подсыпав отравы Марку.

— Отравы? — удивленно выдохнул Марк.

— Да, государь. Не смертельной, конечно, просто чтобы временно привязать вас к постели. Однако та отрава предназначалась именно вам, поскольку никто больше не пострадал после той знаменательной трапезы.

— Продолжайте, Фесте, — велел герцог.

— Это возвращает нас к событиям пятнадцатилетней давности, — продолжил я. — К другому пострадавшему человеку. К тому, кто, несомненно, поднаторел в изготовлении зажигательных смесей для греческого огня и разузнал кое-что о практическом использовании трав за время научных изысканий. К тому, кто был вхож в семейный круг Орсино и практически сидел прямо рядом с Марком на том фатальном ужине…

— Пожалуйста, — сказал сэр Эндрю. — Мне не хочется причинять ей боль.

Он стоял за Виолой, держа нож у ее горла.

— Когда он нанял вас, сэр Эндрю? — спросил я. — Когда вы сидели в плену во время крестового похода? Или позже, обещав поделиться тайными знаниями об эликсире жизни?

— Эндрю! Что, дьявол тебя возьми, происходит? — воскликнул сэр Тоби. — Мне казалось, мы всегда были друзьями.

— Д-д-друзьями? — заикаясь, произнес Эндрю. — Вы бросили меня там на целый месяц! Они пытали меня, как вам известно. Хотели выяснить, что я знаю, а я ничего не знал, ведь никто из вас никогда не удостаивал меня серьезными разговорами! Да, целый месяц, потому что Орсино торговался из-за выкупа. Ради всего святого, как же мне хотелось сдохнуть там! Друзья?! Пятнадцать лет вы обчищали мои карманы, а что я получил взамен? Я потерял Оливию, но ни разу никто из вас и не подумал сосватать мне хоть какую-то девицу, ни разу.

— Эндрю, — воскликнул Марк, — неужели ты пытался убить меня?

— Он не пытался, — сказал я. — Тот пожар предназначался для другого Иисуса. Для Себастьяна. Вы как раз вовремя оттащили Марка, сэр Эндрю, узнав, что он все-таки сам будет играть эту роль, не так ли?

— Так! — крикнул он. — Я бы никогда не допустил, чтобы с тобой что-то случилось, Марк. Я мог бы стать достойным отцом… — Он оборвал фразу и завопил: — Не приближайтесь! Я убью ее.

Перун, который подкрадывался к нему сбоку, остановился. Капля крови медленно поползла по шее Виолы. Она поморщилась, но постаралась стоять как можно спокойнее.

— Это вы убили того парнишку, так ведь? — обвинительным тоном заявила Оливия. — Потому что он мог догадаться, что именно вы устроили пожар. Как вы могли заколоть ребенка, Эндрю?

— Мне пришлось, — пробормотал он. — Я не хотел опять попасть в тюрьму. И я убью ее, если вы не позволите мне выйти отсюда.

— Простите, но я не закончил мое назидательное повествование, — сказал я.

— Да бросьте вы, Фесте, сейчас не время, — возразил сэр Тоби.

— О, как раз самое время, — ответил я. — Своевременность — одна из сильнейших сторон моего мастерства. Смотрите же! — Театральным жестом я извлек из мешка marotte. — Заметьте, mesdames et messieurs![30] Перед вами шутовской жезл. Французы, восславим их, придумали для него особое слово: la marotte. — Я потряс этим болванчиком, и крошечные бубенчики на его шапочке весело зазвенели. — В основном он применяется для защиты шутов от летящих в них овощей. Обратите внимание на его головку, сэр Эндрю.

Он с глупым видом уставился на нее.

— Видите миниатюрный череп под этой маской? Он насмехается над всеми нами. Есть и еще одно предание, связанное с дураками. Смерть, сэр Эндрю, величайший насмешник на свете, тот самый паяц, который низводит всех людей на один уровень. — Я начал эксцентрично потрясать над головой своим жезлом. — Вы приобщились ко многим древним знаниям, сэр Эндрю. Среди них есть секреты кузнецов, повивальных бабок и шутов. Наши тайны редко кого интересуют. Однако Глупость шагает под ручку со Смертью и может призвать ее на помощь в злосчастную минуту. Как было бы ужасно умереть, не исповедавшись, благородный рыцарь! Ради любви Марка, пощадите его мать, иначе я вынесу вам смертный приговор.

Его рука дрогнула, но осталась в угрожающем положении.

— Ну что ж, пусть так и будет. Как заходящее солнце знаменует конец дня, так и этот опускающийся череп ознаменует конец ваших дней. Смотрите внимательно, сэр Эндрю. Это будет последнее, что вы увидите в вашей жизни.

Я начал размахивать жезлом вверх и вниз, постепенно направляя руку в его сторону. Сэр Эндрю не мог оторвать взгляда от маленького черепа с крошечными зелеными ромбиками под каждым глазом. Открыв рот, он глядел на него во все глаза.

— Убей же ее, идиот! — завопил Мальволио. — Сейчас же убей ее!

Взгляд marotte нацелился прямо на сэра Эндрю. Выронив нож из рук, он вдруг отшатнулся и, отчаянно закашлявшись, схватился за горло с выражением… Ужаса? Нет, скорее какой-то укоризны, но трудно сказать, кому предназначался его укор — мне, Мальволио или всем присутствующим. Он споткнулся о низкую скамеечку и нелепо упал навзничь, последний раз в жизни.

Перун бросился вперед с мечом наготове, но оружие уже не понадобилось. Капитан склонился над мертвым рыцарем, потом взглянул на меня.

— Мастерски, — заметил он. — Как вы это сделали?

Я пожал плечами.

— Я не говорил, капитан, что открою все известные мне секреты. Да, кстати. Завтра вы собирались встретиться на поединке с аугсбургским купцом. Возможно, более приемлемой теперь будет отсрочка, долговременная отсрочка?

Капитан побарабанил пальцами по рукоятке меча, поглядывая на череп моего жезла.

— Перун! — крикнул герцог.

Капитан, вздрогнув, обернулся и посмотрел на решительно подошедшего к нему мальчика.

— Этот шут находится под нашим покровительством. Ни вы, ни ваши подчиненные не смеете причинить ему никакого вреда. Нужно ли мне напоминать вам, кому вы обязаны служить верой и правдой?

Перун помолчал немного, потом склонил голову.

— Не беспокойтесь, государь. Вам нет нужды волноваться. Поединок с дураком не принесет мне никакой чести.

— Безусловно, никакой, — согласился я. — Благодарю вас, государь. А сейчас, если я смогу убедить капитана препроводить Мальволио в его новые апартаменты, то мы сможем закончить. Я навещу вас завтра утром, синьор. И захвачу шахматы.

Связанный человек по-волчьи оскалил зубы.

— Ты все равно проиграешь, Фесте. Тебе не победить меня.

— А мне кажется, что уже победил, — сказал я.

Его увели прочь.

— И что же теперь, Фесте? — спросил Себастьян. — Может, вы собираетесь спеть нам что-нибудь напоследок?

— Позвольте мне закончить, граф, — ответил я. — Я немного устал, поэтому хотел бы удалиться, с вашего разрешения. Но вам нужно еще кое-что решить. Все в этом мире меняется слишком быстро, чтобы вы могли позволить себе и дальше откладывать назначение регента. Уже очень скоро этот юноша будет править так же, как его отец. Я настоятельно прошу вас отбросить в сторону мелочные дрязги и решить вопрос регентства немедля.

Смахнув со стола в мешок мой реквизит, я оставил на месте зеркальный складень и, обернувшись, добавил с поклоном:

— Доброй вам ночи, государь и государыни, mesdames et messieurs.

Глава 17

Бушуй, бумажная гроза! Вернется по ветру песок, Что нам швыряете в глаза.

Уильям Блейк. Живей, Вольтер![31]

Во сне я вновь жонглировал в лесу с невидимым партнером. Потом деревья расступились, словно туман, развеянный внезапным грозовым ветром, и Смерть направилась ко мне, швыряя дубинки все быстрее и сильнее. Оскаленный череп поблескивал под капюшоном, и его совершенную белизну подчеркивали зеленые ромбики под глазницами.

Я с криком проснулся и так резко сел, что едва не повредил спину. В дверях комнаты маячила темная фигура, держа на подставке зажженную свечу. Я ахнул от ужаса, еще пребывая между сном и реальностью.

— С вами все в порядке? — спросила Виола, входя в комнату.

— Сколько времени? — спросил я.

Она неопределенно пожала плечами.

— Много. Скоро рассвет, по-моему. — Она присела на край кровати. — Оливия теперь будет регентшей, пока городской совет не сочтет Марка достаточно взрослым. А Клавдия больше нет.

— Что решили с Исааком?

— Он будет заправлять как делами герцога, так и графини. Так я заплатила за свой тихий уход. Можно?

Она показала на шутовской жезл, лежавший на столике возле кровати. Маленький череп покоился рядом с тем местом, где только что лежала моя голова. Я кивнул, и она робко подняла его.

— Он не опасен?

— В данный момент нет.

Виола повертела его в руках, разглядывая со всех сторон.

— Ничего не поняла, — наконец призналась она. — Как он действует?

— Внутри этого жезла есть тонкая трубочка с пружинкой, закрепленной в удобном для спуска местечке. Он выстреливает маленькой металлической стрелкой. Отравленной, разумеется. С пятнадцати шагов я могу попасть в любую мишень. Я выстрелил ему в шею.

Она поежилась.

— Как близко, оказывается, я была в тот момент к смерти!

— С моей стороны — не очень близко. Но с его стороны — слишком близко, по моему мнению.

— Разве вы знали, что он задумал?

Я сел на край кровати, потирая виски.

— Я надеялся, что он как-то выдаст себя. Но не думал, что он решит взять вас в заложницы.

— А как вы узнали, что он причастен ко всей этой истории?

— Да так, по мелочам. Самым вопиющим доказательством — и я проклинаю себя за то, что не заметил его раньше, — было то, как он приехал на площадь в день святого Иоанна. Все подумали, что он ездил искать свой камень. Однако он прекратил поиски с тех пор, как выпал снег. Позже он сам сообщил мне об этом. А именно в то утро убили моего напарника, это рассказал мне Иосиф, когда вел меня к трупу. Кстати, вы распорядились пополнить его пищевые запасы?

— Да.

— Спасибо. Даже святые не проживут на одних молитвах. Я полагаю, что Эндрю использовал свои поиски камня для прикрытия постоянных отлучек из города, когда они с Мальволио поджидали прибытия Фесте. Только меня-то доставили по морю на лодке, а им достался Бобо.

— Когда вы догадались об этом?

— Когда увидел, как он несет тело Луция. Я увидел одиночество этого человека, безысходное отчаяние. И мне подумалось, что от нашего давнего розыгрыша пострадал не только Мальволио, но и Эндрю. Пожар, отравление Марка — все это алхимические проделки. Когда я открыл всем, что вы играли роль Клавдия, то понаблюдал за выражением его лица. Многие были удивлены. А он — нет. Не знаю, когда он докопался до вашей тайны, но он ее знал. Этого было недостаточно, чтобы обвинить его, но я все-таки попробовал, и все получилось.

Виола грустно покачала головой.

— Бедный Эндрю. В моем сердце нет ненависти к нему, несмотря на все его преступления.

— Кто такой Алеф? — спросил я.

Она пораженно взглянула на меня.

— Откуда вы знаете… — начала она и умолкла. Затем спросила: — Разве у меня не может быть никаких секретов?

— Я уверен, что их у вас еще предостаточно, — заметил я. — Но кто такой Алеф? Мы наткнулись на него в гроссбухе Исаака. Почему ему передаются такие большие деньги и почему со временем он возвращает их обратно?

— Алеф — некое благотворительное сообщество, союз помощи нуждающимся, — сказала она. — Несчастным евреям, рабам и женщинам. Мы заимствовали средства из казны герцога, проводили торговые сделки, а потом возвращали исходную сумму, оставляя прибыль себе. Мы помогали рабам выкупать свободу, спасали женщин от кабалы семейной жизни. А евреи собирали средства, готовясь к этой зиме.

— Достойная причина, — произнес я.

— И вам она понятна, как никому другому, — сказала Виола. — Я все пыталась решить, смогу ли простить вас.

— За открытие тайны Клавдия?

— Нет, вы были вынуждены выдать ее. Это было неизбежно. Я обманывала себя, думая, что такая игра может затянуться надолго, но не видела никакого изящного способа с ней покончить. Однако я тут подумала еще кое о чем. Мне стало понятно также и то, чего я не осознавала прежде.

— Например?

— Что некое кораблекрушение никому не причинило вреда. Выжили не только близнецы, но и их имущество, прибитое к берегу целым и невредимым. И на любом повороте событий сразу появлялись вы — и все мгновенно устраивалось к общему удовольствию. Обдумав все события давнего прошлого, я больше не верю в романтическую волшебную сказку. Итак, что скажете? Давайте, Фесте, вы никогда не страдали недостатком словоохотливости. Поведайте мне, как вы манипулировали моими чувствами.

— Разве вы не любили его? — спросил я вдруг странно охрипшим голосом.

— А был ли у меня выбор? — ответила она вопросом на вопрос. — Я попала в очень странную ситуацию, не знала, остался ли в живых мой брат, и в растерянности пыталась придумать, как выжить. А потом я влюбилась в своего покровителя. Могло ли быть иначе?

— Но вы же полюбили его?

— Меня обманом принудили к этому.

— Так вы любили его или нет? — настаивал я.

— Да, — резко сказала Виола. — В конце концов я полюбила его. Но мне хотелось бы сделать свой собственный выбор.

— Вы и сделали, — сказал я. — Что могло произойти с вами, не попади вы сюда? Вы когда-нибудь задумывались об этом? Ваши родители умерли. Вы стали бы зависимой от Себастьяна. Неужели вы полагаете, что он позволил бы вам свободно выбрать себе мужа? Допустим, что я слегка приложил к этому руку, но в итоге дело закончилось женитьбой на богатом и влиятельном человеке, которого вы сами полюбили, и вы прожили вместе добрую и долгую жизнь. Многим ли выпадает такая удача?

— И в то же самое время столь же удачно было посажено семя его убийства?

Я не знал, что ответить. Она зарылась лицом в ладонях.

— Извините, Фесте. Конечно, он мог умереть и раньше от самых разных причин. Но он умер именно так, и вновь вы примчались, чтобы бесповоротно изменить мою жизнь. Теперь мне не позволят даже воспитывать моих собственных детей. Мое поведение считается слишком странным — я не внушаю им доверия, хотя все мои действия шли только на пользу Орсино. Теперь мне ничего не остается. Я буду сидеть в уютной тюрьме с большим окном и с тоской смотреть на морские дали, по особо торжественным случаям меня будут выставлять напоказ, но в общем всю оставшуюся жизнь мне придется провести за вышиванием. И даже вы не останетесь, чтобы развлекать меня, не так ли?

— Я не уверен, что такое возможно при сложившихся обстоятельствах.

Из ее глаз полились тихие слезы.

— Есть еще кое-что, — нерешительно сказал я.

Виола подняла глаза.

— Этой весной Венеция планирует перейти в наступление. Она стремится завладеть побережьем Далмации. Я не вправе советовать, какого пути вам следует придерживаться — сражаться или торговать, но вам следует знать, что ждет вас в будущем. Попробуйте решить эти проблемы вместе с Исааком. У него есть связи в Венеции. Вероятно, он даже их шпион.

— Конечно, он шпион, — произнес внезапно возникший в дверях Мальволио. Он выглядел осунувшимся, вероятно в результате изысканий Перуна, и был все еще одет в костюм убитого им шута. Он поднял арбалет и направил его на Виолу. — Посмотрите-ка, что я раздобыл. Отойди от кровати, Фесте, не надо хвататься за меч. Иначе я убью ее.

Я отошел и встал спиной к окну.

— Ваша проблема, если я возьму на себя смелость и рискну покритиковать вас после вашего вчерашнего блистательного представления, заключается в том, что вы слишком мелко плаваете. Неужели вы действительно думали, что я рискну напасть на этот город, заручившись поддержкой лишь одного тощего придурка? Я обзавелся и другими помощниками. К примеру, один из лейтенантов Перуна был так любезен, что помог мне бежать. Видите ли, у меня настоящий дар, когда дело доходит до игры на людских пороках.

— Отпусти ее, — сказал я.

— Это уж как мне заблагорассудится. Какой будет великолепный скандал, если герцогиню обнаружат в постели шута! Однако перед моим уходом мне очень хотелось бы выразить соболезнования именно тебе, шут. Ведь это ты был главным виновником моего унижения.

— Ты заслужил его.

— Почему же, Фесте? — удивился он. — Потому что влюбился в графиню? Ну разве ж это преступление? Или это не вписывалось в твои грандиозные планы? Уж если то было преступление, то ты, шут, гораздо более дерзкий преступник, ибо возжелал более лакомый кусочек.

— О чем он болтает? — прошептала Виола.

— Неужели ты не признался ей, Фесте? Ну надо же, при всем твоем высокопарном стремлении к правде ты даже не посмел открыть ей свою любовь. Впрочем, что ж тут удивительного? Именно так ваша трусливая гильдия и плетет посредственные тайные заговоры по всему Средиземноморью. Поверьте мне, герцогиня, если бы я располагал временем, то мог бы поведать вам множество секретов этой якобы тайной организации. Но не будем отвлекаться.

— А ты по-прежнему стремишься приумножить славу сарацин? — бросил я ему в ответ.

— Политика, — небрежно сказал он. — Разве в этом главное? В сущности, Фесте, вся мировая история является соперничеством разных народов. Важно ли, кто из них победит? Но знаешь, ирония судьбы заключается в том, что я уже хотел похоронить ту старую историю. Ну, скажем так, списать ее на счет опыта. Но в один прекрасный день мне повстречался трубадур, распевающий состряпанные тобой очаровательные песенки. И меня увековечили в них, как одного из величайших идиотов всех времен и народов. В тот раз, уж поверь мне, он спел свою последнюю песню, а теперь я явился к вам, чтобы сказать прощальное слово. Прощальный выстрел, если угодно.

И он выстрелил.

Я молча посмотрел на конец стрелы, пронзившей мое бедро. Ага, подумал я. Вот, значит, какие это ощущения. Потом боль резко усилилась.

Мальволио вытащил свой меч.

— Ты же не рассчитываешь, что я позволю тебе умереть быстро? — ехидно спросил он.

Я попытался шевельнуться, но оказалось, что стрела приколола мою ногу к стене. И тут я услышал, что из ножен вынимается другой меч.

Виола направилась к фальшивому шуту, выставив перед собой мой меч. Мальволио недоверчиво посмотрел на нее.

— По правде сказать, сударыня, это полнейшая глупость, — устало сказал он. — Я же видел, как вы…

Он едва успел парировать ее удар.

Застав его врасплох, она с методичной яростью продолжала атаковать, но он отражал ее удары. Потом Мальволио начал теснить ее назад. Его безумие соперничало с ее яростью. Виола начала уставать. Мой меч был слишком тяжел для нее. Преимущество явно перешло на сторону Мальволио.

Я попытался высвободить ногу, но бесполезно. Кровь текла из раны с угрожающей скоростью. Я попробовал здоровой ногой выдвинуть из сапога спрятанный нож, но он слишком прочно засел внутри. Комната начала расплываться у меня перед глазами. Тут я вспомнил о кинжале и незаметно вынул его из рукава. Виола стояла прямо между нами, и я тряхнул головой, пытаясь сфокусировать взгляд для точности броска.

И вдруг, осознав, что Мальволио на голову выше ее, я понял, насколько глупы мои опасения, и метнул кинжал в его голову. Он заметил движение и уклонился в сторону, так что лезвие лишь слегка скользнуло по его виску.

Но это отвлекло его внимание. Вполне достаточно для того, чтобы пробить брешь в защите. Виола взялась за рукоять обеими руками, расставила ноги и снизу вверх вонзила меч в его шею с такой силой, что клинок по инерции вошел на пару дюймов в стену.

Мне бы очень хотелось увидеть его страдания, увидеть, как он мучительно умирает, вспоминая все многочисленные грехи, но он умер мгновенно. Виола выпустила меч из рук и, пошатываясь, отступила, зажав рот руками. Насаженный на меч Мальволио привалился к стене. Она перевела взгляд с него на меня и внезапно нервно рассмеялась.

— Надо же, да у меня тут коллекция приколотых к стенам шутов, — сказала она. — Ну не шикарно ли! Никакие бабочки не могли бы сравниться с вами раскраской, ты не считаешь?

— Отлично, сударыня, — выдавил я. — Но одна из бабочек предпочла бы избежать столь почетной участи.

Виола подбежала ко мне и осмотрела стрелу.

— Кажется, я сумею вытащить ее, — сказала она и осторожно извлекла из стены наконечник.

Я выразил благодарность тем, что рухнул на пол.

— Теперь уходите, — велел я.

— Что?

— Уходите. Я не хочу больше ничем портить вашу репутацию. Оставьте меня одного.

— Вздор, — с усмешкой заявила она. — Тебе нужна помощь. И я хочу полностью рассчитаться с Мальволио.

Она выбежала в коридор.

— Эй! Малахий! Селена!

Послышались приближающиеся шаги.

— Теплой воды и бинтов, срочно. И пошлите за лекарем. Меня не волнует, с кем он спит, живо разыщите его и доставьте сюда.

Виола вернулась ко мне и разрезала ткань костюма вокруг раны.

— По-моему, кость не задета, — сказала она и обрезала оперение на конце стрелы. — Возможно, ты не умрешь. Возможно, даже удастся сохранить ногу. — Она странно посмотрела на меня и вдруг поцеловала. — Похоже, что тебе придется пожить у нас немного дольше.

— Так или иначе, — произнес я, теряя четкость мысли.

— Поднимайся, — велела она и подставила мне плечо.

Прибежавшая с водой и бинтами служанка едва не грохнулась в обморок при виде жуткого мертвеца на стене.

— Я хочу вытолкнуть из ноги стрелу, — сказала Виола и вручила мне свой носовой платок. — Сожми его зубами, когда я досчитаю до трех. Боль может быть мучительной.

— Она уже мучительная.

Я отвернулся и привалился к подоконнику.

— Раз!

И вдруг я начал молиться и молился с неведомой мне доселе истовостью, молился о прощении всех моих грехов, о том, чтобы я выжил и чтобы она могла стать моей. Молился о том, чтобы мне довелось увидеть восход солнца.

— Два!

И он начался: из ущелья, разделяющего восточные хребты, выплывало наше дневное чудо, Божественное светило вновь озарило наш мир спасительными лучами.

— Три!

Ночь закончилась, и тьма навалилась на меня.

Авторский комментарий по поводу данного перевода

Данный перевод сделан с документа пятнадцатого века, скопированного ранее с оригинального манускрипта (найденного, разумеется, среди документов гильдии шутов). Он составляет часть коллекции, сохранившейся до наших дней в библиотеке одного скромного аббатства в Западной Ирландии, точное местоположение которого я обязался сохранить в тайне в обмен на дальнейший доступ к их раритетам.

Сам оригинал, очевидно, был утрачен, поэтому подлинность копии крайне трудно проверить. Поверьте, более, чем кто-либо, я желал бы подтвердить ее, ибо предчувствую, что меня будут осаждать шекспироведы (и бэконоведы), говоря: «Но разве „Двенадцатая ночь“ не создана на основе нескольких источников? Разве не сам Шекспир (или Бэкон) собирал материалы для нее из ряда ранних сочинений, вроде пьесы „Обманутые“ неизвестного итальянского автора, „Паризмус“ Эмануэля Форда, рассказа „Аполлоний и Силла“ из сборника третьесортного английского сочинителя Барнеби Рича и так далее и тому подобное?»

На это я могу предложить, во-первых, одно умозрительное объяснение, а во-вторых, еще более умозрительный, но интригующий и обескураживающий ответ.

Первое: очевидно, гильдия традиционно скрывала свои деяния посредством пересказов и искажений определенных событий в балладах и прочих сочинениях. Вполне возможно, что подлинная исходная история в течение веков распалась на разные составляющие, которые, в свою очередь, и всплывали в новых рассказах и переделках, попавших в руки Шекспира.

Однако в самом аббатстве рассказывают более интересную историю. Не существует никакой записи о том, что Шекспир (или Бэкон), или некий Уильям из Стрэтфорда, или любой другой человек с таким именем когда-то заезжал в Ирландию и посетил это аббатство. Но проживавший там в шестнадцатом веке монах упоминает в одном из документов о том, что один школяр, некий «Wil (sic![32]) Kempe», был изгнан из аббатства якобы за то, что выкрал какие-то манускрипты из библиотеки. А позднее в Лондоне в компании Шекспира и Бербиджа[33] появляется некий фигляр по имени Уильям Кемп. Мистер Кемп особенно прославился, играя женщин и шутов.

Возможно, это был тот самый Кемп. А в одном из украденных манускриптов, возможно, рассказывалась подлинная история шута Теофила, события которой позже нашли свое отражение в «Двенадцатой ночи». Достоверных доказательств этому пока не найдено, а возможно, их так и не удастся найти. Но предложенное объяснение ничуть не хуже любого другого.

Оригинал был написан на тосканском диалекте, подобном языку Данте, но бытовавшем несколькими десятилетиями ранее. Слава богу, он был написан в прозе, так как моего знания итальянского едва хватило, чтобы перевести прозаическое повествование, и я едва ли осмелился бы попытаться переводить терцины Данте. Также мне хотелось бы выразить благодарность молодому ученому иезуиту, который помог мне в данном переводе. Его личность должна пока остаться тайной, но лет через пять я буду с нетерпением ждать его новой версии «Purgatorio»[34].

Выдержки из «Адских мучений» представляют собою вольный перевод одного из вариантов английской пьесы тринадцатого века, исполнявшейся на Страстной неделе. Мне хотелось бы также выразить признательность Нью-Йоркской публичной библиотеке и Королевской публичной библиотеке за их великолепные книжные собрания, а также нескольким ученым, описавшим историю средневекового дурачества.

Некоторые могут упрекнуть меня за то, что я не воздал должного уважения староанглийскому языку. Но мне хотелось приблизить перевод к нашей современности. Нечто подобное можно найти в прекрасных сочинениях Чосера, написанных в тринадцатом веке. Теофил привык к житейскому, разговорному стилю, и я попытался воссоздать его.

Исторический комментарий

Исторические доказательства существования гильдии шутов весьма скудны. Это то редкое тайное общество, которому действительно удалось остаться тайным. Американский историк Уилл Дюран в одной из глав своего исторического труда «Век веры» пишет о существовании «некого братства менестрелей и жонглеров, подобного тем, что, как нам известно, сложились в начале первого тысячелетия в Фекане в Нормандии; они обучали друг друга разным фокусам и трюкам, делились новыми историями или песнями труверов и трубадуров». Как ни досадно, но это единственное не имеющее дополнительных комментариев упоминание во всем труде Дюрана, и мне пока не удалось найти первоисточник его сведений.

Многочисленные исторические документы свидетельствуют о неприязненном отношении церкви к трубадурам. Многие из них погибли во время Альбигойских войн в конце тринадцатого века, в связи с подозрениями в сочувствии к этим так называемым еретикам. Праздник дураков оставался занозой в боку церкви еще несколько столетий до официального запрещения, но его традиции жили очень долго. Шуты продолжали как свои дурачества в высшем обществе, так и благотворительную деятельность. Так, некий Рахер, шут Генриха I, основал в Англии приют Святого Варфоломея.

Эта традиция не исчезла и в наши дни. Появились замечательные общества, стремящиеся возродить шутовские традиции благотворительности. Так, Общество дижонских пехотинцев было широко известно во Франции семнадцатого века шутовскими увеселениями и сборами средств на благотворительные цели. Наконец, достаточно вспомнить о множестве профессиональных комедийных актеров, оказывающих помощь бездомным, чтобы найти в них черты, сближающие их с древней и тайной гильдией шутов.

Примечания

1

Итальянские названия городов Задар и Сплит в современной Хорватии.

2

Айюбиды — династия, основанная в 1171 г. Салах-ад-Дином (Саладином) и правившая в Египте, Сирии, Южной Аравии. Вела войны с крестоносцами.

3

«Число глупцов бесконечно» (лат.).

4

«Число глупцов бесконечно» (лат.).

5

Паром (ит.).

6

Остров и район в Венеции; знаменитый мост Риалто построен позже описываемых событий, в XIV веке.

7

Город Дуррес в современной Албании.

8

Название постоялого двора — «Элефант» — по-английски означает «слон».

9

Фамилии некоторых персонажей «Двенадцатой ночи» имеют смысловые значения: Белч — «отрыжка»; Эгьючик — «имеющий бледные щеки» (от ague — лихорадка); имя Мальволио образовано от итальянского mala voglia, в вольном переводе — «злонамеренный».

10

Гадание по внутренностям жертвенных животных.

11

Здесь: пройдошливые купцы (ит.).

12

Перевод М. Османова.

13

«…И соберутся пред Ним все народы; и отделит одних от Других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую» (От Матфея, 25, 32 — 33).

14

28 декабря; день памяти младенцев, убитых по приказу Ирода.

15

областей мира

16

Французский или римский фортель (фр.).

17

Отопительная система в домах Древнего Рима.

18

Екклесиаст, 2, 16.

19

Притчи Соломоновы, 26, 9.

20

Притчи Соломоновы, 26, 11.

21

Имеются в виду волхвы, узнавшие по звездам о рождении Иисуса и прибывшие в Иерусалим, чтобы поклониться ему.

22

Средневековые истории о приключениях Соломона и шута Марколфа (или Маролфа) были популярны во многих странах средневековой Европы; умный дурак Марколф в шутливой форме дает ответы на загадки новоявленного мудреца Соломона, подобные загадкам, которыми испытывала его царица Савская.

23

Епископ (bishop) — используемое в английском языке название шахматной фигуры, известной у нас как слон.

24

О правилах приличия (лат.).

25

«Господи помилуй» (греч.) — название и начальные слова молитвы о прощении грехов, исполняемой во время мессы.

26

«Имя брату его Иувал: он был отец всех играющих на гуслях и свирели» (Бытие, 4, 21).

27

Далматик — просторная длинная туника с короткими рукавами.

28

Зажигательная смесь, впервые примененная греками в Византии для поджога кораблей.

29

Акт I, сцена 5.

30

Дамы и господа (фр.).

31

Перевод В. Топорова.

32

От лат. sic — «так»: помета читателю, указывающая на важность отмеченной мысли.

33

Английский актер того времени.

34

«Чистилище» (ит.).

Content

Алан Гордон
Тринадцатая ночь
(Средневековая мистерия — 1)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Авторский комментарий по поводу данного перевода

Исторический комментарий

Примечания