Павел Виноградов

Деяние XII

1

Выпало ходить ему, задире, —

Говорят, он белыми мастак! –

Сделал ход с е2 на е4…

Что-то мне знакомое… Так-так!

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, Энск, 10 сентября 1981

Слова учителя сухо шелестели по классной комнате:

– Взаимоотношения империалистических держав в Средней Азии во второй половине XIX века характеризовались стремлением Англии преградить царской России путь в Индию, которую англичане называли «жемчужиной британской короны»…

Класс был как класс: с покоцаными многими поколениями оболтусов, покрытыми несчетными слоями краски партами, суровой известкой белеными стенами, зловещего вида темной доской. Глобус еле держался на подставке, судя по многочисленным потертостям на нём, значительная часть мира так и пребывала в категории терра инкогнита. Выморочное осеннее солнце тускло расцвечивало небрежно вымытые оконные стекла, легко касалось стриженных «под канадку» или оснащенных косичками с белыми бантами голов школьников.

Руслану нравился голос учителя, четкий и убедительный, хотя несколько монотонный. Что-то было в нём – намекающее на не постигнутый массив смысла, скрытый, как тело айсберга, в глубине умолчания.

Прочие ученики, шушукающееся, кидающие друг на дружку чувственные взгляды, читающие под партой книги, далекие от темы урока, нимало не обращали внимания на потаенный смысл речей Пал Палыча. Скорее, были бы очень удивлены, скажи им, что таковой присутствует. «Это у Палыча-то? Да не смешите мои тапочки…»

Но Руслан любил историю. Более того, он чувствовал ее, и Палыч понял это сразу, как только услышал его первый ответ у доски. Парень, конечно, был абсолютно невежественен в его предмете, как и большинство школьников супердержавы, чьи мозги были неоднократно промыты идеологически стерильной и дозированной информацией. Но этот мальчишка все время демонстрировал волю вклиниться в кажущийся хаос событий, уяснить его пружины, да ещё и не те, какие предлагал к рассмотрению незыблемый исторический материализм.

– Империалистическое соперничество между Британской и Российской империями характеризуется термином «Большая игра», который ввел в широкий оборот писатель Редьярд Киплинг. Что, Калинина? – спросил учитель вытянувшую руку белокурую ученицу.

Его серьезные ярко-зелёные глаза внимательно смотрели из-за толстых стекол квадратных очков в рыжеватой оправе, вкупе с густыми усами создававшими немного комический эффект. Кроме того, допотопная оправа старила тридцатипятилетнего мужика лет на десять.

– Это который «Маугли» написал? – спросила девица, хлопнув огромными карими очами.

Класс давился смехом. В принципе, против Палыча никто ничего не имел, его, скорее, любили и охотно ходили на его уроки. Однако относились не очень серьезно, поддевать положительного и степенного «москвича» почему-то считалось хорошим тоном с тех самых пор, когда он, года три назад, неожиданно появился в школе. Говорили, раньше жил в столице, работал в закрытом учебном заведении для отпрысков больших людей. А потом резко бросил все, переехал в Сибирь и устроился в обычную школу на 120 рублей месячной получки.

Когда этот плотный парень в мешковатом мышином костюмчике из универсама (московского, однако, в местных и таких не было), первый раз объявился в кабинете Шефа – директора школы, тот был абсолютно уверен, что видит перед собой ссыльного. Никто из здравомыслящих педагогов, да и вообще советских людей, и помыслить не мог, что можно так вот, по доброй воле оставить столичное жилье и работу, да и перебраться в снулое захолустье. Самое невинное, что предположил Шеф – пьет, гад… Он, конечно, категорически не желал лишней мороки себе на голову, но попросту завернуть приезжего не мог: москвич все-таки, мало ли, сегодня в провинции учителем, а завтра простят – и в министерстве референтом, да и припомнит ему, Шефу. Директор был многоопытен, карьеру начал вертухаем в Норильлаге, и знал, что почем. Потому ничего определенного соискателю не сказал, ожидая, что вот-вот на подозрительного гражданина придет разъяснение из «органов». Но «органы» безмолвствовали, трудовая книжка Пал Палыча была безупречна, а посему, скрепя сердце, директор взял его в штат. Не пожалел – преподавателем тот оказался прекрасным, оценки по истории устремились вверх. Да и слухачи Шефа из учителей и учащихся рассказать про Палыча ничего сомнительного не могли. Самое пристальное наблюдение не выявило никаких признаков запоев, а учебный материал он подавал в соответствии с генеральной линией. Вот только его интерес к странному парню… этому… Загоровскому. Тонкое чутье Шефа подсказывало: тут точно что-то не так. Но, поскольку что именно, он пока понять не мог, обстоятельство сие было отложено. Однако незабвенно.

– Да, Инга, он написал «Маугли», вернее, «Книгу джунглей», – ровно объяснил Пал Палыч, зелёно высверкнув из-под очков. – Но ещё и многое другое… Загоровский?

Руслан поднял руку небрежно, почти лениво, словно сомневаясь, стоит ли это делать. Красивое смуглое лицо приняло слегка брюзгливое выражение.

– Объясните, пожалуйста, термин «Большая игра», – попросил он, вставая.

Инга поморщилась, недовольно надув губки. «Русь заколебал! Зачем ему это? Такой кадр клёвый… Только одевается голимо. И ноги кривые…» Не додумав эту не слишком логичную мысль, девушка раздражённо отвернулась к окну.

Под «заколебал» подпадали все случаи, когда Руслан вдруг начинал изъясняться «книжным» языком. Может быть, потому что при этом лицо его выражало надменную скуку. А то, что это не более чем маска, надеваемая в момент особой заинтересованности, одноклассникам и в голову не приходило. С малых лет он умел скрывать свои истинные эмоции, хотя, казалось бы, в небольшой четырнадцатилетней жизни мало, что могло подвигнуть к подобным манерам.

Сейчас, впрочем, он и сам не знал, почему рассказ историка заинтересовал его.

– Видишь ли, – проговорил Пал Палыч, мельком глянув на Руслана, – этот материал не входит в программу. Если хочешь, останься после урока.

Руслан кивнул и опустился на место.

Не в первый раз он неторопливо шёл с учителем из школы до автобусной остановки по вечерним дворам областного центра.

– Ты меня немного тревожишь, – очевидно, из-за ранней гипертонии Палыч слегка задыхался при ходьбе, поэтому говорил не очень внятно. Руслан все время приостанавливался и вытягивал шею, чтобы расслышать.

– В тебе есть что-то, способное однажды очень сильно подвести, – продолжал учитель, словно в раздумье. Руслан слушал молча, машинально обрывая на ходу листочки с ещё по-летнему зеленых кустов и растирая их длинными пальцами, так, что скоро они покрылись липким налетом.

– Что вы имеете в виду?

Он и вправду ничего не понимал.

– Твое постоянное желание знать больше, чем тебе положено… Нет, это очень хорошо – стремиться к знаниям. Но ты все время задаёшь неудобные вопросы.

– Почему неудобные?

Учитель пожал плечами.

– Ладно, – со вздохом произнёс он, – это так, лирическое отступление… А вообще-то, предупреждение от умудренного опытом человека. Остальное додумаешь сам, ты способен… Так вот, Большая игра…

Палыч вздохнул и пошёл медленнее.

– В узком смысле термин касается Центральной Азии и периода с 1813-го по 1907 годы. Но это не совсем точно. Вернее, совсем неточно. На самом деле Игра захватывала в разные периоды и Ближний Восток, и Кавказ, а то и Тибет. А её временные рамки…

Он замолк, раздумывая, не слишком ли сухо излагает юноше материал. Взглянул на Руслана. Глаза мальчика, странно светлые на смуглом лице, блестели. Мысленно пожав плечами, Палыч продолжил:

– …Они тоже далеко расходятся в разные стороны. Когда Игра началась – установить очень трудно. Во всяком случае, уже вовсю шла во втором веке до нашей эры, когда китайцы стали вывозить лошадей из Средней Азии в обмен на шёлк. Так возник Великий шёлковый путь, пронизавший всю Евразию, и Игра завертелась вокруг него.

– Причем тут шёлк? – спросил Руслан.

– Потому что тогда он был стратегическим товаром. Вши, знаешь ли…

– Вши?..

– Ага. Они почти не заводятся на шёлковом белье – им на нём жить скользко, – Палыч издал смешок. – А с гигиеной вплоть до Нового времени в мире было не очень хорошо. Потому во всех развитых по тем временам странах был огромный спрос на натуральный шёлк. Ну вот, понравилось бы тебе, будь ты римским патрицием или византийским патрикием, все время чесаться?..

– Думаю, нет, – рассудительно ответил Руслан.

– То-то. В общем, на шёлк в то время можно было купить всё. Но его тогда производили только в Китае, и китайцы строго следили, чтобы гусениц шелкопряда не вывозили из их страны. Понял?

– Теперь понял.

– Ну, так вот, везде, где стратегическое сырье, возникает Игра. Заинтересованные государства начинают интриговать, шпионить, проводить всякие тайные акции…

В пустынных дворах спокойного города в глубокой провинции огромной страны странно и тревожно звучали эти слова. Руслану вдруг померещилось, что они предвещают невзгоды и ужасы. Но мало-помалу его охватывала какая-то лихорадка. Он всё еще хотел узнать обо всём этом как можно больше.

– Например, – продолжал Палыч, – в седьмом веке нашей эры дошло до настоящей мировой войны.

– Что?

– Ага, ты считаешь, что мировых войн было всего две. Это правильно, конечно… Но я иногда думаю: если в войне за передел мира участвуют все самые могущественные на тот момент государства и народы, даже если они напрямую не соприкасаются, нельзя ли это тоже назвать мировой войной?..

– Н-наверное… Вам виднее.

– Я бы предпочел, чтобы ты подумал над этим сам, – мягко произнес учитель. – В той войне участвовали Византия, Иран, два тюркских и один аварский каганат, Китай, и еще множество менее сильных народов – грузины, албанцы, болгары… Судя по ходу событий, две коалиции как-то координировали свои действия, хотя великие державы находились вдали друг от друга. В любом случае, это была очень большая война – за Великий шелковый путь.

– И кто победил?

– Тогда – Арабский халифат, возникший, словно ниоткуда, и подавивший всех остальных ослабленных борьбой игроков. Но Большая игра продолжалась.

– И всё из-за вшей?

– Нет, конечно. Когда Китай утратил монополию на производство шёлка, тема стала не актуальной. Но были ещё пряности, наркотики, драгоценные камни, фарфор… И игроки тоже сменялись – арабы, потом монголы, потом турки. А потом, где-то в конце семнадцатого века, возник новый игрок – Россия. И так получилось, что к прошлому веку лицом к лицу там встали Российская и Британская империи.

– Из-за чего?

– Из-за всего. В Индии много интересных вещей, и англичане очень за неё боялись, пытались не пустить туда русских. А Россия медленно, но верно завоевывала Центральную Азию и подходила к Афганистану. Афганистан же – это ворота в Индию…

– Афганистан…

– Да, Руслан, Афганистан…

Оба замолчали. Смеркалось, зажглись длиннющие бетонные фонари, похожие на источающие фосфорическое сияние виселицы. Было тихо. В эту минуту неподалеку от пакистанской границы советский армейский грузовик попал в засаду моджахедов. Водитель, рядовой Юрий Калинин, 1963 года рождения, призванный в Советскую Армию в апреле 1981 года Ленинским райвоенкоматом города Энска, так и не понял, что произошло – его голову пробил осколок ручной гранаты.

Учитель и ученик молча дошагали до автобусной остановки, откуда Палыч уезжал домой, готовить на грязной общажной плите холостяцкий ужин.

– Пал Палыч, – прервал молчание Руслан, – вы говорили о временных рамках Большой игры. А в нашу сторону?..

– Да, конечно, она идет и сейчас, – кивнул учитель, – только теперь главные игроки – США и… страна, в которой мы с тобой живем.

Из-за поворота показались жёлтые фары ревущего автобуса – как безумные глаза атакующего тигра.

– А стратегический товар? – успел задать вопрос Руслан.

– Думаю, нефть, – ответил Палыч уже с подножки. Перекошенные дверцы нехотя закрылись.

Дом Руслана, пятиэтажный, кирпичный, хорошей сталинской постройки, был кварталах в двух вглубь дворов. Чтобы добраться до него, надо было повернуть назад к школе, пересечь обширный пустырь, поросший жухлой сентябрьской лебедой, и миновать ряд капитальных гаражей. Было уже довольно поздно, а осенью в Сибири темнеет быстро. Руслан шёл, не замечая ничего вокруг, и, честно говоря, уже забыв о словах учителя, вернее, отложив полученную информацию. Сейчас же в голове его царил обычный юношеский хаос – думал, что завтра, в субботу, он, как всегда, пойдет в кружок самбо, о странной книге, которую начал читать вчера. И ещё – о звенящем смехе Инги…

– Пацан, дай-ка закурить! – из-за гаража возникли два тёмных силуэта.

От скрипучего голоса стало тоскливо и тошно. В неярком сизом свете отдалённого фонаря проявилась глумливая щербатая ухмылка. Движения парня были нарочито расхлябаны, грязные, плохо сидящие, но «штатовские» джинсы перехватывал широкий полосатый тряпичный пояс с никелированной пряжкой. Второй гопник держался чуть поодаль. Намечалась большая задница. Руслан был в своем районе, и местные его не тронули бы. Но этих он не знал, они явно были с другой территории, одной из тех, с которыми его находилась в состоянии кровной вражды. Полгода назад в доме неподалёку прошли жуткие похороны трех пацанов, которых гопники с окраины буквально на кусочки изрубили самодельными тесаками…

Стоящий перед ним не стал дожидаться ответа на ритуальный вопрос, его рука уже шла вперёд и вверх. Руслан растерянно смотрел, как приближается тусклый блеск кастета. Только в последний момент вспомнил, что надо делать, перехватил руку, попытался провести простейший прием. Не очень удачно – завалился вместе с противником. Второй уже замахивался чем-то, вроде железного прута. Но хуже было то, что из-за угла выскочили ещё две тени, а, судя по звукам, кто-то был и сзади.

Руслан поймал плечом прут, охнул от резкой боли и мельком увидел ещё двоих. И – ясно и четко в стылом свете отдаленного фонаря – лезвие ножа.

Внутри что-то хрустнуло, мучительно запекло в боку – это поваленный вскочил и поддел ногой ребра. Азартно проскрипел:

– Валите его махом!

Руслан даже не успел испугаться, осознав, что его просто-напросто убивают. Было только тяжёлое отупение. Вскочил, дёрнулся бежать, но чья-то нога припечатала ему нос, а сзади ухватили за куртку.

Он ощущал страшную дурноту, но отчаянно пытался вырваться. Кричать не мог из-за боли, да это и не приходило в голову. Но сзади почему-то отпустили. Раздались вопли и грохот. Вновь нависшая над ним палка была выбита мощным ударом. Кто-то рывком отпихнул Руслана к стене гаража.

– Стой тихо! – приказал знакомый, но невероятный в такой ситуации голос.

– Пал Палыч! – ахнул Руслан.

Стоял, глядел, не верил глазам.

Солидная фигура чинного историка приобрела упругость и гибкость, какие в обычное время не просматривались. Очки поблескивали, топорщились усы. Стоял спокойно и уверенно. Всё пошло быстро, слишком быстро для восприятия Руслана. Ему казалось, что Палыч не прикасается к хулиганам, просто делает причудливые движения руками. Но Скрипучий резво отлетел в сторону. Второй с дурным визгом неуклюже подпрыгнул, метя ногой, а третий подался вперед, выставив лезвие финки. Однако, после загадочных пассов Палыча, прыгун резко сменил траекторию, врезавшись башкой в железную дверь гаража, а приятель его разом, как подрубленный, свалился на колени. Нож же непостижимым образом оказался в руке учителя, который отпихнул коленопреклонённого, отбросил финарь и повернулся к, наконец, пришедшей в себя первой троице. Те кинулись на него борзо. Палыч забавно раскорячился, тело его будто изломалось, образовав несколько острых углов, и нападающие непостижимым образом рухнули.

– Атас! – теперь в скрипучем голосе прорезался ужас.

Кое-как поднявшись, хулиганы бросились в разные стороны. Только ударившийся о гараж не двигался. Палыч распрямился, аккуратно одёрнул на все пуговицы застёгнутое полупальто, и быстро подошёл к нему. Проверил пульс на шее, удовлетворенно кивнул и обернулся к остолбеневшему юноше.

– Твоё счастье, что я забыл в школе портфель с тушёнкой, которую сегодня выдавали учителям. Пришлось вернуться, а то дома есть нечего, – как ни странно, он совершенно не запыхался, в отличие от тяжело дышащего Руслана.

– Сколько лет ты занимаешься самбо? – спросил Палыч, критически оглядев ученика.

– Четыре, – машинально ответил тот, всё ещё пребывая в прострации.

– Неважный у тебя тренер, смени, – покачав головой, посоветовал Палыч.

– А вы?.. – мысли Руслана, наконец, начали шевелиться, так, что он смог сформулировать вопрос, – Это чё, карате, да?

– Нет, не карате, – Палыч, поморщившись, покачал головой, словно услышал в классе неверный ответ на вопрос об англо-бурской войне. – Отечественная система. Это вон тот каратист, – кивнул на бездыханное тело. – Вернее, думает, что каратист…

Учитель поднял солидный кусок железной арматуры, которая несколько минут назад чуть не проломила его ученику голову.

– Против лома нет приёма… против лома есть рычаг, – завернул Палыч не очень понятно, отбрасывая прут в бурьян.

– На-ка платок, приложи к носу, – обратился к Руслану, – кровища хлещет. И пойдем домой. Я уж провожу – во избежание…

– А этот? – спросил Руслан, указывая на начавшего постанывать хулигана.

– Оклемается, – уверенно кивнул Палыч. – На обратном пути его проведаю. Если не смоется…

Бок ныл всё сильнее – похоже, треснуло ребро. Но Руслану не очень улыбалось сейчас являться домой в разорванной, залитой кровью, куртке, с расквашенным носом. Они сидели в беседке на пустынной детской площадке. Руслан всё никак не мог прийти в себя. Впрочем, спокойствие Палыча тоже оказалось не полным: искоса взглянув на юношу, он вытащил из кармана пачку сигарет и зажигалку. Дорогущий «Кент» в руках простого школьного учителя смотрелся странно.

– Ты уж не говори ребятам, – попросил он Руслана, – никогда не курю при учениках, да вот обстоятельства чрезвычайные.

Руслану, уже год тайно покуривающему, очень хотелось попросить сигарету, но он не решился.

– Пал Палыч, – вместо этого восхитился он, – вы мастер!

– Нет. Видел бы ты настоящего Мастера… Впрочем, может и увидишь… Ты знаешь их? Что они хотели?

– Ничего, попросили закурить и сразу кинулись. Никогда их не видел… Они хотели меня убить!

Это обстоятельство вдруг предстало перед ним во всей неприглядности. Он изумленно глядел на учителя, но тот, к ещё большему его смятению, утвердительно кивнул.

– Я так и думал.

– Но почему?!

С минуту Палыч сосредоточенно курил, потом, словно приняв решение, произнёс:

– Рановато, конечно…

Он ещё немного помолчал. Руслан ждал, приоткрыв от напряжения рот.

– Ну, ладно… – продолжил учитель. – Всё равно теперь они знают, кто ты… В общем так: некие люди интересуются тобой… хм… несколько больше, чем это соответствует твоему возрасту и положению.

Руслан ничего не понимал… Вернее, не мог отдать себе отчет в том, что ему открывают нечто, давно ощущаемое им самим.

– Какие люди? – растерянно переспросил он.

– Разные, – ответил учитель, отбрасывая сигарету в урну. – Хорошие… И плохие. Эти были плохие. Вернее, наняты плохими. Но, думаю, в ближайшее время они вряд ли тебя побеспокоят. Мне кажется, сейчас они сделали глупость и быстро это поймут. Так что не бойся.

Но ледяная волна, обдавшая Руслана, была не ужасом, нет – восторгом. Здесь и сейчас полагалось начало чему-то грандиозному.

– А вы, вы?.. – задохнулся он.

– Я – хороший, – заверил Палыч.

Он строго заглянул в лицо мальчика.

– Ты не очень-то радуйся. Всё серьезно… Короче, возможно, меня несколько дней не будет в школе. Но потом я обязательно свяжусь с тобой, и мы подробно поговорим обо всём, что ты хочешь знать. В пределах разумного, конечно… Слишком рано… – с досадой повторил он. – Совсем ещё не готов.

В голове Руслана, исполненной блистающего хаоса, вдруг родилась грандиозная догадка:

– Пал Палыч, – с сердечным замиранием выдохнул он, – ведь это связано… связано с Большой игрой?!

Палыч воззрился на него, потом медленно промолвил:

– Н-да-а, похоже, мы в тебе не ошибались… Впрочем, это давно было очевидно. Руслан, можно, я пока не буду отвечать на этот вопрос?

– Но Пал Палыч, – отчаянно выкрикнул мальчишка, – вы только объясните, а то у меня голова взорвётся: причем тут я? Какая тут нефть, какая Индия, какая Америка?..

– Видишь ли, – снизошёл к его растерянности учитель, – нефть и все остальное – это внешнее. А настоящий смысл Игры спрятан. Как и основные игроки. И всё, больше сегодня я тебе ничего не скажу. Иди домой.

Он встал и, к изумлению Руслана, перекрестил ему лоб. А потом твёрдым шагом направился к пустырю. Однако, словно подумав о чем-то, остановился и обернулся к оцепеневшему юноше.

– Ещё одно, что ты должен знать прямо сейчас.

И чётко, немного нараспев, произнес:

– Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра.

– Это откуда? – спросил Руслан.

Высказывание припечатало его увесистой завершённостью.

– Киплинг написал это в одном своём романе.

– Что это зна… В каком романе?

– Его давно не издавали у нас. Но у меня он есть в русском переводе. Я дам тебе, – пообещал Палыч, растворяясь в темноте.

Этого обещания он так никогда и не выполнил.

Архив Артели

Только для членов Совета.

По ознакомлении уничтожить.

Меморандум № 5894-01.

1975 год Р.Х. Декабря 22-го.

Милостивые государи!

Имею донести до сведения господ членов Совета, что Отрок нового Узла, о рождении которого нам стало известно после ментального контакта с Батырем Артели, случившемся десять лет назад (см. «Меморандум 4742-15»), обозначен с несомненностью 99,99 процента в результате анализа данных по Советской России.

Определен Загоровский Руслан Евгеньевич, родившийся 14 сентября 1965 года, записанный русским, проживающий в городе Энск Энской области, ученик 4 Б класса средней школы № 52 Ленинского района.

Отец Отрока, Загоровский Евгений Ростиславович, инженер, закончил Энский Политехнический институт, начальник цеха ракетной сборки завода Энтяжмашстрой. Происходит от старшей ветви русско-польского дворянского рода герба Корчак. Ветвь с 1655 года состояла в русском подданстве и внесена во II часть родословной книги Смоленской губернии.

Мать Отрока, Загоровская Асия Ренатовна, в девичестве Нигматуллина, закончила Энский пединститут, факультет начального образования, библиотекарь. По отцовской линии происходит от князей Мустафиных, потомков царевича Муртазы из казанских Чингизидов. Прадед в 30-х годах взял фамилию Нигматуллин, опасаясь репрессий по классовому признаку. По материнской линии – из сибирских татар бухарского корня.

В младенчестве мальчик втайне от родителей был крещен бабушкой, Загоровской Марией Ивановной, в Воздвиженском (!) храме города Энска.

Для присмотра за Отроком и постепенного введения его в дела Артели в Энск направлен соработник Учитель.

Как стало известно из надёжного источника, неприятель также осведомлен о физическом существовании Отрока. Однако пока не имеет сведений об его истинном местопребывании.

Прошу господ членов Совета срочно собраться на предмет определения текущей конфигурации Игры.

Остаюсь Вашим покорным слугой,

Ак Дервиш, Батырь батырей Совета.

Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра.

Тихий океан, остров Монтана де ла Крус, 13 сентября 1981

Крест, водруженный капитаном испанского галеона, из-за бури по пути на Филиппины отклонившегося с курса, давным-давно упал, сгнил и растворился в плоти острова. Теперь никто и не знает, где он стоял – на пляже, куда прибой вынес корабельную шлюпку, или действительно на вершине горы, которой остров, собственно, и был. Этого уже не установить – запись о рутинном по тем временам открытии давным-давно куда-то исчезла из архива. Но название острова – Монтана де ла Крус, осталось, и под этим именем Испанское королевство, а потом республика, а потом снова королевство безраздельно им владело. В бурные времена колониальных переделов он так и не перешёл в другие руки, ибо находился в отдалении от оживленных торговых магистралей, не имел в недрах ничего ценного, а полезная здешняя растительность – хлебные деревья да кокосовые пальмы – не была чем-то, способным соблазнить оборотистых людей. Периодически тут пытались добывать копру, однако, за убыточностью, предприятие скоро сворачивалось. Ещё лет двадцать назад здесь никто не обитал.

Нынешний владелец тоже не жил тут постоянно. Впрочем, формально владельцем оставалась королевство, сдавшее бесполезный клочок суши в бессрочную аренду частному лицу. Сдало и абсолютно не интересовалось, что тут происходит, тем более что несколько важных чиновников в Паласио де ла Монклоа были строго-настрого предупреждены: не стоит совать нос в дела этого лица. Предупреждены людьми, с которыми вынуждены были считаться.

Сейчас это самое лицо пребывало перед мониторами, на которых отражалось всё, происходящее в роскошном овальном зале, скрытом глубоко в недрах горы. Там вообще много чего было – и залы, и кабинеты, и хозяйственные помещения, и подземные казематы – целый дворец, некогда в кратчайшие сроки вырубленный в скале. На поверхности же, среди густых зарослей на крутом склоне, демонстрировало себя лишь небольшое изящное бунгало, к которому вела от пляжа узкая тропинка. Там, в неубранной комнате с валяющимися на полу книгами и бумагами, грязными стаканами и рассыпанным пеплом на столике, среди шёлковых подушек на лёгкой плетеной кушетке возлежал, покуривая душистую самокрутку, хозяин. Из скрытых среди икебаны звуковых колонок доносилось унылое пение:

Ooooh Ma Ooooh Pa

Must the show go on

Ooooh Pa take me home

Ooooh Ma let me go

There must be some mistake

I didn't mean to let them

take away my soul

Am I too old is it too late

Ooooh Ma Ooooh Pa

Where has the feeling gone?

Ooooh Ma Ooooh Pa

Will I remember the songs?

The show must go on[1]

Диск был довольно старый, почти двухлетней давности, но лежавший в бунгало до сих пор способен был крутить его множество раз на дню. Он не мог объяснить природу сладкой тоски, которую испытывал от опуса, общем-то, чуждого ему и по мысли, и по исполнению. Если разбираться глубоко, было в этом увлечении нечто и от причудливого кокетства, и от изысканного сарказма. Но для того, чтобы это понять, следовало знать хотя бы основные вехи биографии хозяина бунгало, а знавших это в мире было немного. Сам же он не желал размышлять о таких вещах, у него имелись гораздо более важные темы. Что касается музыки… Если она нравилось, он просто её слушал.

Правда, сейчас, поглощённый действием на мониторах, музыку он ропускал мимо ушей. Гости рассаживались в высокие кресла вдоль выпуклой стороны огромного подковообразного стола, который огибал закруглённую стену зала, освещённого мягким светом скрытых ламп. Там, где концы стола немного не сходись, разрывая круг, стоял другой стол, массивный дубовый, инкрустированный перламутром, по виду старинный, явно предназначенный для председательствующего.

Гости попали сюда отнюдь не по прихотливой тропинке. Даже для здешнего хозяина было бы слишком жестокой шуткой принуждать солидных, убелённых сединами людей карабкаться по крутому склону. Им и так досталось, пока они добирались до этого окруженного белой пеной клочка земли. Кто-то рискнул, оставив свои яхты в виду острова, проскользнуть меж рифов на шлюпках. Другие воспользовались вертолетами, громоздко приткнувшимися на желтеющем пляже, по которому меланхолически ползали бесчисленные крабы. А там, где пляж смыкался с крайним скалистым выступом горы, гости, приветствуемые вооружёнными до зубов охранниками, проходили в небольшую пещеру, миновали узкий коридор, в конце которого перед ними предупредительно открывались двери зеркального лифта, и поднимались прямо в подземный дворец. Лифт имел ход степенный и торжественный, подстать весу этих людей в современном мире.

«Хотя, кто, кроме меня, да их самих, да ещё очень немногих, знает, кто они такие на самом деле», – лениво думал хозяин, рассматривая знакомые лица.

Журналисты не выпрашивали у них интервью, за ними не охотились папарацци. И зря. Группка, собравшаяся сейчас в недрах Монтана де ла Крус, способна была принять решения, выполнить которые было под силу разве что правительству одной из двух сверхдержав. А эти люди имели возможность свои решения исполнять. Почти всегда.

Клаб – коротко и весомо. Хозяин острова испытывал удовольствие от словечек, похожих на чёрную маску: никто не знает, что скрывается под ней, но зрелище лица в маске ох, как пробирает… Клаб. Игра. Для него это были не просто звуки, но квинтэссенция жизни.

Очень давно вошёл он в тело Игры, познал её тончайшие нюансы, достиг верхнего эшелона командующих, ибо всегда жаждал быть кукловодом. Однако потом правда открылась ему и потрясла: эти «кукловоды» сами были куклами, над которыми истинные кукловоды принимали истинные решения, ведая подлинные цели Игры. И он был введён в Клаб, взял в руки нити, ведущие к премьер-министрам, маршалам, адмиралам, директорам разведок, и наконец стал его президентом. Хотя посещала его порой леденящая мысль: «А кто дёргает нити, ведущие ко мне?..» – никогда не пытался додумать её до конца, раздражённо гнал куда подальше. Но сколько ни махай на назойливую муху, она всё равно притаится где-нибудь в пределах досягаемости и, улучив момент, усядется на свежую царапину.

Он досадливо хмыкнул, очередной раз шугнув противное насекомое в дальний уголок мозга, и сосредоточился на экранах. Давно взял за правило рассматривать лица коллег перед встречей – это давало ему довольно информации, чтобы предстать перед ними во всеоружии. Положение обязывало…

Итак, Мэм. «Стерва!» – наблюдающий ехидно осклабился. Строгая интеллектуальная дама чёрной расы раздражала – нарочитой сухостью, четкостью логики, чопорно поджатыми губами, острым блеском глаз из-под учёных очков… Однако, раздражая, привлекала. Он часто жалел, что не был знаком с этой Дульсинеей (как ни странно, именно так назвал её отец – пастор-пятидесятник) в те далекие годы, когда она беззаветно боролась против расовой сегрегации, и сам Мартин Лютер Кинг ей что-то говорил. Боролась, правда, своеобразными методами: была, например, первой чернокожей американкой, ставшей победительницей городского конкурса красоты.

Хозяин острова, не отрываясь, смотрел, как одетая в строгий деловой костюм Мэм, переступая весьма ещё ничего ногами в изящных туфлях, грациозно подошла к середине стола, и, аккуратно поддернув юбку, опустилась в кресло. «Жопа или голова?..» – который раз он отмечал, что верхняя и нижняя части тела Мэм исполнены одинакового шарма. Во всяком случае, понятно, почему в своё время продюсеры конкурса преступили расовые предубеждения… Впрочем, он и сам видел фото с того конкурса, да не только их… Мэм взвилась бы от ярости, узнай, что президент хранит один старый порнографический журнал – она-то думала, что ей удалось уничтожить все экземпляры…

Но и голова… Она здорово перерабатывала политический материал, и вскоре это заметили серьёзные люди. Слишком высоко вознестись мудрая дама, конечно, не могла – по причине цвета кожи, но её консультации весьма ценились и в Госдепе, и в Пентагоне, и в Лэнгли. Теперь уже все важнейшие внешнеполитические решения Атлантической империи не обходилось без её участия. В миру же оставалась скромным профессором известного университета.

На экране возник здоровенный Ковбой, плюхнувшийся в кресло и сразу закинувший на драгоценное полированное дерево стола дорогие, но не очень чистые полусапожки. При виде традиционного хамства темнокожая дама привычно поморщилась и отвела взгляд от большого белого мужчины. Тот был ей полной противоположностью: лужёная глотка и простоватое лицо, которое не смогли облагородить лучшие частные школы и даже один из самых блестящих университетов Лиги плюща. Пару раз он получал увесистую пощёчину после того, как, перебрав Макаллана, пытался ущипнуть учёную коллегу за одно из её достоинств (понятно, не за голову), после чего щедро поминал «фак» и «грязных ниггеров». Но несмотря ни на что, часть деятельности Клаба, касающаяся страны великой демократии, была полностью в руках этой парочки. При этом никто из посвящённых не сомневался, чей интеллект верховодит в этом тандеме. Хотя ум и у Ковбоя имелся, грубый и жесткий, но удивительно продуктивный, когда дело касалось практической выгоды. Ведь в Клаб его ввели отнюдь не за миллиардный блеск папашиного наследства. Тайно командовать нефтяными шейхами или мусульманскими революционерами у Ковбоя получалось прекрасно.

Теперь он насмешливо глянул на Мэм, и, надвинув на лоб шляпу, погрузился в кресло ещё глубже, так, что острые носы его сапог замаячили над столом, как сюрреалистические башенки. Хозяин острова заметил, что Милорда при этом передернуло, и ухмыльнулся: «Интересно, что бы он отдал за возможность размазать Ковбоя по стенке?» Милорд ненавидел янки всей ранимой душой британского аристократа, чей род восходит к Крестовым походам. И вынужден был мириться с Ковбоем, как и вся старуха Британия, мирящаяся с главенством своего непомерно разросшегося заокеанского аппендикса.

Впрочем, блестящий аристократ не показывал возмущения мужланством янки. Восседал прямо, будто проглотил фамильное копьё, вид имея надменный и чуть потусторонний. Похож был на потёртого лиса – резкие, почти гротескные черты лица нисколько не смягчались рыжеватой эспаньолкой и распадающимися по плечам безупречного смокинга белокурыми локонами. Гротеска добавляли большой рот, торчащие из-под ухоженных локонов бесформенные уши и длинный нос, над которым мерцали беспокойные, как у загнанного зверька, глаза.

В Палате лордов непосвящённые принимали его за безобидного дурачка. Но были и те, кто знал: слово этого совсем ещё молодого человека являлось очень увесистым для правительств стран Британского Содружества. Он держал в руках большинство гуманитарных миссий и фондов, с помощью которых Англия после войны сохраняла своё влияние в бывших колониях. Для него Империя была не прошлым, а живым настоящим, лишь ушла со светлой стороны в тень.

Этот был умён безо всяких оговорок. И очень непрост. Как и в отношении прочих членов правления Клаба, президент знал про него всё. Это «всё» могло ему нравиться или не нравиться, но ничего не значило, если не касалось Игры. Слишком мало было людей, способных войти в Клаб – достаточно могущественных, чтобы дёргать за нити, достаточно подготовленных, чтобы делать это эффективно, и достаточно безумных (а таких вообще были единицы), чтобы осознать истинный смысл Игры в тот миг, когда он им открывался. Таков был последний тест перед принятием в правление нового члена, и выдерживали его немногие – обычно великая весть встречалась недоумённым молчанием, натянутой шуткой, а то и взрывом хохота. То есть, человек для работы был непригоден. Ему подтверждали, что это был всего лишь розыгрыш, и отпускали. Правда, жил он с того момента не долго… Но лица некоторых от этого знания светлели, на них явственно проступали восторг и понимание. Значит, они давно предчувствовали и ждали. Значит, были пригодны.

Нынешний президент Клаба всегда внимательно следил за этой церемонией по мониторам – сразу не показывался на глаза новобранцам, дабы раньше времени не шокировать. Но хорошо помнил, как проходили испытание истиной все, кто составлял нынче правление. И сам принимал решение в отношении каждого кандидата.

По поводу Монсеньора, например, его в своё время посетили серьёзные сомнения. Да, разумеется, поп внутренне был готов к знанию – лицо его ни на секунду не выразило непонимания. Но то, что ещё прочитал на нём президент – печаль, покорность и полное отсутствие радости – очень ему не понравилось. Он уже готов был отдать приказ убрать старика, но сдержался: человек в Ватикане необходим – по множеству причин, не последней из которых являлась традиция. Традиция – очень важная часть Игры, и никакой лидер Клаба, даже такой лихой, как нынешний, не дерзнул бы преступить через неё.

Но Монсеньор работал прекрасно, и недоверие президента мало-помалу утихло. Ещё и потому, может быть, что, после него самого, из всех нынешних лидеров Клаба Монсеньор был самым старшим. Во время великой войны в оккупированной Польше закончил подпольную семинарию, уже тогда стал иезуитом, что было полезно. А ещё лучше то, что он был поляком, в крови которого вечно тлела ненависть к противнику. И ещё – хороший священник, верующий, что оставалось загадкой для президента: этого аспекта он просто не понимал, а то, что не мог понять, отбрасывал. Но Монсеньор был и опытным шпионом, многие годы работавшим в ватиканской Конгрегации доктрины веры, которая, как известно, является одной из самых эффективных разведок мира. Высоколобый старик в недорогом чёрном костюме, на котором лишь белоснежная колоратка выдавала духовный сан, глубоко погрузился в кресло. На широком славянском лице с умными глазами отражалась усталость от долгого пути.

Рядом с ним восседал Дядюшка Цзи. Президент с рождения жил среди азиатов и хорошо понимал их, хотя никогда не уравнивал себя с «полубесами, полулюдьми». Но китайцы его возмущали, когда он воспринимал волны высокомерия, посылаемые ими на белых людей из-за ширмы льстивой вежливости. Нет, конечно, он знал историю, более того, знал недоступную простым докторам наук тайную историю, а в ней Азия вообще, и, в частности, Китай, представали куда более значимыми, чем в институтских учебниках. Но знание в данном случае значения не имело – президент продолжал ощущать «бремя белого человека» столь же остро, сколь это было в его бесшабашной юности.

Однако присутствие в Игре китайского элемента было настоятельной необходимостью. Поэтому президент всегда был предупредителен с невзрачным Цзи, круглолицым, низеньким, неизменно одетым в потертый френч-суньятсеновку. Более того, это был, пожалуй, единственный член правления Клаба, избавленный от злых шуточек президента, который даже примирился с титулом «дядюшка», прекрасно понимая, что эта претензия Цзи – тоже часть безмерного высокомерия. Впрочем, с коллегами по Клабу китаец вёл себя так же, как с посетителями своей антикварной лавочки в Гонконге – улыбаясь добродушно и вещая велеречиво. Мало кто знал, что этот немолодой торговец – отпрыск одного их богатейших англо-китайских родов Сянгана, и очень немногие представляли, сколько миллиардов могут стоить подписанные им чеки. А то, что милейший Цзи ещё и имеет немалый вес среди коммунистов на континенте, и порой даже великий Дэн спрашивает его совета – об этом осведомлены были единицы особо посвященных. Как и о том, какое безмерное уважение к «дядюшке» питают «большие братья» многочисленных триад. Найдутся люди, замечавшие, что его магазинчик на Коулуне время от времени посещает, выходя из сияющего авто, пожилая китаянка в сопровождении серьёзной охраны. Но многие ли из них знают, что эта роскошная дама, по старой дружбе навещающая незаметного торговца – ушедшая на покой королева пиратов Юго-Восточной Азии…

Сложив руки на коленях, улыбающийся Цзи смиренно терпел мсье Жана, который, фамильярно навалившись на плечо китайца, со скабрезной ухмылочкой нашёптывал ему на ухо. Президента в очередной раз позабавило глубинное сходство этих внешне совершенно не похожих субъектов. Мсье Жан был тщедушен, узкоплеч, сутул, с огромным крючковатым носом. На нём отвратительно сидел усыпанный перхотью пиджак, а брюки уныло свисали с тощей задницы. Он словно бы воплощал тип скорбного местечкового обитателя, однако предки его, хоть и явились в свое время из Восточной Европы, уже несколько поколений жили во Франции. Ещё его дед заменил фамилию на более подходящую к среде обитания, одновременно купив аккуратный, словно игрушечный, замок на Луаре. Белёсые стены его щедро покрывал роскошный плющ, а окрестные виноградники, разбитые пятьсот лет назад, приносили небольшой, но стабильный доход.

Но не вино служило источником благосостояния большого семейства мсье Жана. Он или его сыновья, выглядевшие вылитым папой, встречались с самыми разнообразными людьми, иные из которых блистали респектабельностью, другие же вовсе не внушали доверия. Спектр его связей поражал – он мог запросто выйти на министра любого правительства или организовать встречу с мафиозным боссом самого высокого ранга. Досье на него были во всех спецслужбах мира, но и он держал досье на все более-менее заметные фигуры в мире международного шпионажа.

Семейная фирма работала, с кем хотела, поставляя секреты за хорошие гонорары, и так искусно маневрировала в зазеркалье спецслужб, что ни у одной из них за всё это время не возникло желания прихлопнуть наглых конкурентов. Просто они всем были полезны. Истинный же размах деятельности семейства скромных виноделов оставался тайной даже для большинства посвященных. Разве что президент Клаба знал, какую роль сыграли связи Жана, например, в создании государства Израиль или подготовке Шестидневной войны. И в кое-чём ещё…

Сказанного достаточно, чтобы понять: мсье Жан был фигурой весомой. При этом его манера общения оставалась раболепной и приторно-навязчивой, словно у мелкого коммивояжёра, вознамерившегося продать вам дрянь за бешеные деньги. И, что интересно, обычно он своей цели достигал. Может быть, в переговорах с ним партнёры шли на уступки просто, чтобы избавиться от его присутствия. По тому же принципу мсье работал и с женщинами, до которых был большой охотник, откровенно гордящийся своими победами и рассказывающий о них всем, кто способен был делать вид, что слушает.

Президент лениво потянулся и гибко вскочил с кушетки. Не глядя, выключил магнитофон, зевнул, и, пробормотав: «The show must go on», подошел к неприметной дверце – похоже, встроенного шкафчика. Но за ней открылся лифт, ведущий в недра горы.

– Господа, я здесь, – громко объявил президент и шагнул в зал, появившись прямо напротив президентского стола.

– Сахиб, – почти хором произнесли члены Клаба, склоняясь перед подростком.

Потёртые джинсы, стоптанные кроссовки, футболка с огромной надписью Pink Floyd – он ничем не отличался от миллионов юнцов всех стран мира. Загорелое чуть скуластое лицо, длинные перепутанные тёмные волосы. Только глубоко посаженные глаза – светлые, как выцветшие. Или, может быть, выжженные. Свет скрытых люминесцентных ламп отражался в них. В таинственном зале, среди важных господ, мальчишка был неуместен, как клоун среди танцовщиц классического балета. Но стоял с непринуждённостью владыки, коим и являлся.

– Садитесь, господа, – небрежно бросил он.

Но сам не спешил занимать президентский стол, а, обогнув его, встал в центре круга клаберов. Резко выбросил руку. Из-за его спины вылетело двойное колесико на длинной верёвке – йо-йо, детская игрушка, абсолютно гармонировавшая с обличием хозяина. Верёвка оплетала его по-мальчишечьи нечистые пальцы, которые быстро двигались, ежесекундно меняя её конфигурацию, а металлические колёсики резво скакали, выписывая в воздухе прихотливые фигуры. Казалось, он был полностью поглощён своим занятием и не обращал внимания на общество. Но гостям, очевидно, эта манера была привычна, они уселись на места, молча созерцая играющего. А тот, не отрывая взгляда от своёго снаряда, пригласил:

– Прошу вас, Милорд.

Англичанин, выполнявший обязанности секретаря, встал, одёрнул безупречный блейзер с золотыми пуговицами, но без эмблемы, и заговорил с неподражаемым итонским акцентом:

– Сэр! Разрешите кратко обрисовать основные аспекты конфигурации последних дней.

Продолжая стремительно вращать йо-йо, Сахиб коротко кивнул. Выдержав для значительности паузу, Милорд продолжал:

– Закончившийся три дня назад в Гданьске съезд официально учредил независимый от коммунистических властей профсоюз «Солидарность»…

Сахиб мотнул лобастой головой, одновременно сотворив особо изощрённую фигуру.

– То, что нужно Клабу в Польше, вполне успешно делает Монсеньор.

Он исподлобья зыркнул на священника.

– Польская диверсия, как я уже неоднократно говорил, полезна исключительно как отвлекающий маневр. Это выступление, безусловно, будет подавлено. А для Игры Польша – периферия… Дальше.

Лорд чопорно кивнул и продолжил:

– Мусульманские террористы готовят покушение на президента Египта Садата. Операцию курирует мистер Ковбой.

– Нейтрализуйте Анвара скорее, – пробормотал Сахиб с недовольной гримасой – верёвка только что чуть не сорвалась с его руки, – он вот-вот выйдет из-под контроля, – вращение йо-йо удалось выровнять, и президент заговоил более пространно. – Янки с евреями готовы его в зад целовать за то, что он подписал мир и турнул Советы. Совершенно не способны понять, что самостоятельный Египет в столетней перспективе для них и всех нас куда страшнее, чем красные на Красном море…

Милорд поклонился в знак согласия, заверив:

– Менее чем через месяц проблема перестанет существовать, сэр.

Поскольку Сахиб промолчал, британец продолжил:

– В СССР напряжённость между ингушами и осетинами достигла предела. В ближайшее время это или закончится взрывом, или постепенно будет сходить на нет. Я задействовал своих людей на Северном Кавказе с целью активизации конфликта.

– Это правильно, – согласился Сахиб, – частично отвлечёт внимание Artel`и от серьёзных вещей. Взрывайте.

– Я планирую показательное убийство ингушами осетина… – заметил Милорд.

Сахиб молча кивнул.

– Теперь Афганистан, – ободрился докладчик. – Над горами Луркох – это неподалеку от Шинданда…

– Я знаю эти места, – заверил Сахиб.

– …сбит советский вертолёт, в котором находился генерал-майор авиации Виктор Ахалов. Это стало завершением нашей операции по ликвидации одного из руководителей Artel`и.

– Дерьмово получилось, – покачал головой Сахиб, – гази разорвали его на куски. Artel будет мстить. Это может сильно помешать нам в реализации Деяния… Надо было вывезти генерала и выжать от него информацию.

– Мы не успели, – начал оправдываться Милорд, но Сахиб вновь нетерпеливо мотнул головой:

– Дело сделано. Дальше.

– По достоверным сведениям, провозглашение области Антигуа и Барбуда независимым государством неминуемо и произойдет в течение нескольких недель, – дрожа от гнева, возгласил Милорд, похоже, для него это было важнейшим пунктом доклада. – Этого невозможно допустить! Британия теряет последние доминионы!..

Сахиб резко дёрнул рукой и диск йо-йо, мелькнув над столом, с негромким треском врезался в высокий чистый лоб Милорда. Тот замолк мигом, словно получил пулю в сердце, только судорожно схватился обеими руками за пострадавшее место. Йо-йо исчезло из рук Сахиба, словно и не было. Президент Клаба заговорил высоким от ярости голосом:

– Сэр Уолтер! Позвольте вам напомнить, что это собрание – не Форин-офис, и не Палата лордов. И на повестке дня не стоит ублажение вашего чёртова британского патриотизма! Мы занимаемся делом, которое было начато ещё тогда, когда Англии не существовало в природе. И мы ни в коей мере не представляем здесь интересов государств, подданными которых когда-либо являлись. У нас одно общее дело, которое, я надеюсь, скоро достигнет блистательного завершения. А пока считаю любые попытки лоббировать здесь интересы отдельных стран абсурдными и неуместными.

Похоже, вспышка ярости миновала. Игрушка вновь мирно закружилась. Милорд был бледен, как бумага, но стоял прямо. Лишь отнял узкие ладони ото лба, на котором уже наливался смачный синяк. Остальные тоже молчали, ожидая продолжения. Оно не замедлило:

– Сэр Уолтер, в вашем докладе содержится множество мелких и незначительных дел. При этом я не услышал о главном, о том, из-за чего я собрал правление на чрезвычайное заседание.

– Сахиб, сэр… – начал Милорд, но замолк в растерянности.

– Или вам неизвестно о случившемся третьего дня в Сибири? Сэр, – вкрадчиво заговорил Сахиб.

Вращение йо-йо замедлилось.

– В Сибири… Да, в Сибири… – Милорд смущенно замолк.

– Продолжайте же! – призвал Сахиб, – Расскажите, что на недавно выявленного нами Отрока нового Узла покушались какие-то местные хулиганы. Неужели вы не осведомлены об этом?..

– Осведомлён. Сэр, – похоже, растерянность Милорда проходила.

– Может быть, не просто осведомлены? Может быть, вы и есть первопричина этого прискорбного случая?

Голос Сахиба оставался обманчиво доброжелательным.

– Да, сэр, – ответил Милорд, взяв себя в руки, – я счёл своевременным решить эту проблему.

– Своевременным… – задумчиво протянул Сахиб. – Почему же в таком случае вы не поставили в известность меня?

– Я посчитал, сэр, что подобные решения целиком в моей компетенции.

Англичанин выпрямился, пытаясь возвратить достоинство. Смелости ему было не занимать.

Вращение йо-йо последние секунды всё замедлялось, пока, при последних словах Милорда, не затухло совсем. Опустив голову, Сахиб, казалось, внимательно рассматривал бессильно повисшие колесики.

Потом поднял на Милорда взгляд светлых глаз.

Глядел долго-долго. Или так показалось всем во вдруг наставшей жуткой тишине. В которой раздался пронизывающий сердце вопль молодого аристократа:

– Не надо! Ради всего святого! Пожалуйста!..

С жутким воем раскачиваясь, Милорд схватился за голову. Потом тело его сломалось, он рухнул на покрытый малахитовой плиткой пол и под столом пополз к ногам Сахиба.

– Пожалуйста, пожалуйста… – лепетал он, – это невыносимо! Пожалуйста, прекратите!

Сахиб смотрел на него сверху вниз с выражением, с каким только что рассматривал остановившееся йо-йо.

Милорд дополз до грязных кроссовок Сахиба и уткнулся в них лицом, жалобно скуля.

Сахиб заговорил медленно и рассудительно:

– Счастье ваше, сэр Уолтер, что природа наделила меня кротким нравом. Неужели вы могли подумать, что ваши интриги останутся для меня секретом? Неужели я не понимаю, что Деяние для вас ничто, а величие вашей погибшей Империи – всё? Дорогой сэр, я ведь тоже много лет трудился к вящей славе Британии. Но, поймите, прошу вас: ныне наша задача куда величественнее. Мы создаем новый мир, в котором, поверьте, найдется место и нашей с вами родине… Встаньте, сэр Уолтер.

Милорд, продолжая постанывать от пережитого ужаса, неуклюже поднялся.

– Вы отдали приказ уничтожить Отрока, в надежде, что после этого все наши силы будут брошены на интриги в пользу Англии? Так? – спросил Сахиб, глядя лорду в глаза.

Тот не хотел смотреть в них, но словно некая сила заставила его.

– Да, – тихо выдохнул он.

– Это была не лучшая ваша идея, – покачал головой страшный юнец. – В Отроках – весь смысл Игры. Истинной Игры. Всё остальное – для профанов. Ступайте на место, сэр.

Неровными шагами лорд направился в обход стола. Прочие клаберы, хранившие гробовое молчание, несколько расслабились, зашевелились. Ковбой вновь закинул сапоги на стол, а когда Милорд проходил мимо него, глумливо гоготнул. Англичанин остановился и бросил на янки испепеляющий взгляд.

– Могу я осведомиться, сэр, что вас так рассмешило? – ледяным тоном спросил он.

– Вы бы сели, ваша светлость, пока ещё на ногах держитесь, – осклабившись, посоветовал Ковбой.

– Наш разговор не закончен, – заверил Милорд, поправляя голубой галстук и садясь. Его колени заметно дрожали.

– Думаю, закончен, – раздался голос Сахиба, – иначе мне придется поиграть в гляделки и с вами, мистер.

Президент Клаба посмотрел на Ковбоя, который сразу словно бы скукожился и спешно убрал ноги со стола.

– Итак, – заговорил Сахиб, словно ничего не случилось, – неуклюжий агент нашего коллеги Милорда, к счастью, повёл дело, как последний дурак, и, хвала судьбе, противник отреагировал адекватно. Отрок цел.

– Возблагодарим Господа, – негромко произнёс Монсеньор.

Кажется, все произошедшее мало его взволновало.

– Я не преминул это сделать, святой отец, – ответил ему Сахиб с такой неприкрытой иронией, что всем стало неуютно.

– Разумеется, – продолжал Сахиб, и йо-йо снова кружилась, как будто аккомпанировало его речам, – агент был наказан. Собственно, он более не существует в этом мире.

Собрание восприняло это известие индифферентно.

– Его смерть использована с как можно большим эффектом – для воздействия на Отрока. Сразу могу сказать, толку от этого будет мало. Но, поскольку своими неумными действиями Милорд раскрыл противнику то, что личность Отрока не тайна для нас, дальнейшее выжидание бессмысленно. Я сам принял кое-какие меры. Отрок будет надёжно нейтрализован на время, потребное нам для подготовки Деяния.

– Хотелось бы знать, достопочтенный Сахиб, какие именно меры? Если мой вопрос не переходит границ благопристойности, – на безупречном английском, но со специфическим шелестящим акцентом спросил, низко кланяясь, дядюшка Цзи. Его улыбка казалось нарисованной тушью.

– Не переходит, – заверил Сахиб. – Я действовал через наших людей в пятом управлении КГБ. Подробности позвольте оставить при себе, дядюшка Цзи, – он поклонился китайцу, который поклонился ещё ниже, и сел, сохраняя кукольную улыбку.

– По-озвольте спросить, Сахиб, сэ-эр, – Мэм по-южному слегка растягивала гласные.

Сахиб утвердительно кивнул и вновь взялся за йо-йо.

– Мы раскрыли личность Отрока ещё три года назад. Почему в отношении него до сих пор не предпринималось никаких действий?

– Спасибо, это хороший вопрос, – президент, казалось, опять был полностью поглощен игрушкой, но речь его оставалась ровной и гладкой. – Во-первых, позволю вам напомнить, мы уже один раз очень сильно ошиблись, решив, что личность Отрока нами установлена. К счастью, это не имело катастрофических последствий и даже принесёт Клабу ощутимое преимущество. Но это нам урок, что такие сведения надо подолгу и по многу раз перепроверять. Чем мы эти годы и занимались. А во-вторых, как можно воздействовать на Отрока?.. Мы даже не понимаем природу сил, которые воспроизводят их. Знаем только, что в узловые моменты Игры возникает некий юноша, который призван свершить Деяние в пользу врагов. Но мы не можем сказать, что он их креатура, ибо всегда действует самостоятельно, хотя при их помощи. И мы знаем, что они сами ищут родившегося Отрока. Если уничтожить его, неминуемо появляется другой, который довершает Деяние, или так ломает конфигурацию Игры, что мы терпим поражение в раунде. Позвольте напомнить, что произошло в двенадцатом веке, когда наши предшественники сразу раскрыли Отрока и сначала заразили его в детстве проказой, а потом, когда стало очевидно, что болезнь не помешает его Деянию – ликвидировали. Но вскоре выяснилось, что одновременно с этим Отроком на другом конце ареала Игры родился другой, о котором мы ничего не знали. И все годы, пока наши средневековые коллеги занимались одним малышом, второй накапливал силы. Счастье, что тот решил не совершать Деяние, но стать великим завоевателем. Однако и в таком качестве он сотворил дела, надолго исключившие наших предков из Игры.

– Осмелюсь заметить, – елейно прошелестел дядюшка Цзи, – в том, что Отрок Шестой не совершил Деяния, немалая заслуга Белого Лотоса – наших предшественников из Срединной Империи, которые всё же, простите меня за это напоминание, вовремя раскрыли его. Их стараниями он был захвачен в юности и ориентирован лишь на внешние проявления своего могущества.

– Мы это с благодарностью помним, – Сахиб поклонился в сторону китайца, – правда, как известно, вашей родине такой выбор Отрока вышел несколько боком…

Цзи лишь молча поклонился в ответ. Его улыбка не изменилась нисколько.

– Итак, – продолжал Сахиб, – убивать Отрока бесполезно и даже вредно. Но можно отвлечь от его миссии, как это сделали почтенные предки дядюшки Цзи с Шестым, или уже Клаб – с Десятым.

– Но в данном случае, – продолжал лекцию президент, – такой вариант был невозможен – Artel раскрыла Отрока гораздо раньше нас, и все это время он находился под её контролем. В такой ситуации я принял решение лишь наблюдать, вмешавшись в момент, когда противника можно будет застать врасплох… Однако, – Сахиб чуть поклонился в сторону Милорда, – теперь этот план сорван.

– Я уверен, – помолчав, заключил Сахиб, – что Отрок уже информирован о своей миссии, а это значит, что новый раунд миновал латентную фазу. И не мы в нём владеем инициативой…

Йо-йо исчезло. Президент тускло сообщил:

– Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра.

Коротко поклонился, и, резко повернувшись, направился к лифту.

Дверцы шкафчика, скрывавшего лифт, распахнулись.

Он ждал в бунгало, лежа на бамбуковой кушетке – нагой.

Мэм, все ещё в строгом деловом костюме, шагнула к нему. Смуглое юное тело в оправе из матово отблескивающих шёлковых подушек казалось ей невообразимой драгоценностью, столь изысканной, что это граничило с непристойностью.

Гора Креста укуталась в ночное покрывало. Шум прилива, короткие крики бессонных птиц, говор деревьев под ветром гармонично сливались с тихой музыкой:

Mama loves her baby,

And Daddy loves you too

And the sea may look warm to you babe

And the sky may look blue

Ooooh babe

Ooooh baby blue

Сердце Мэм колотилось, как в двенадцать лет на первом свидании.

Он был сильно возбуждён и нисколько не скрывал этого. На припухших губах блуждала неясная усмешка. Светлые глаза глядели в упор, и то, что она разглядела в них, заставило её учащенно задышать.

Ей мучительно захотелось прикоснуться к нему, к самым сладким местам, которые затрепещут от прикосновений – нежнейшим темнеющим соскам, впадинкам над ключицами, и к этому, большому, сводящему с ума, воздетому к потолку.

Сделала ещё один шаг к кушетке. Его усмешка расширилась, показались белоснежные зубы.

– Жопа или голова? – неожиданно спросил он, ухмыляясь всё откровеннее.

Губы её раздвинула вожделеющая улыбка, показав блестящую внутри влагу и легкомысленную дырочку меж верхних зубов. Она судорожно взялась за верхнюю пуговицу жакета.

– Жопа, бэби, конечно жо-опа, – пролепетала покорно, порывисто сбрасывая одежду прямо на пол. Хотела снять большие профессорские очки.

– Оставь, – властно приказал он.

Лежали бок о бок. Её темные губы запеклись, глаза были закрыты. Всё ещё плыла в каком-то роскошном потоке: то ли Млечный путь восхищал к венцу вселенной, то ли ток её собственной крови уносил туда, где нет ничего, кроме вечной сладкой теплоты.

Его эмоции были не столь возвышены – он давно разучился отдаваться сиюминутным чувствам, хотя страсти продолжали довлеть над ним, как будто он и впрямь был всего лишь гиперсексуальным мальчишкой. Связь с Мэм была ему бесполезна, но он не сумел подавить влечения и нисколько не жалел об этом. Приподнялся на локте, рассматривая её слегка поблекшее тело, несущее едва заметные следы пары пластических операций. Как ни странно, это зрелище безумно возбуждало его, того, кто при желании мог обладать любой женщиной на планете. Но в данный момент он выбрал эту и был горд своей победой, словно впервые соблазнил одноклассницу-отличницу.

Вновь глубоко вдохнул её запах – смесь французских духов и жаркого негритянского пота. Его рука тяжело легла ей на плечо, нетерпеливо повернула на спину. Не открывая глаз, она тихо простонала. И он вновь набросился на нее, как голодный на истекающий соком кусок.

Ooooh babe

If you should go skating

On the thin ice of modern life

Dragging behind you the silent reproach

Of a million tear stained eyes

Don't be surprised when a crack in the ice

Appears under your feet

Она уже не понимала, было ли это песней из магнитофона, или рокот прилива вливает в её душу тревожные предчувствия.

– Я чувствую себя ста-арой развратницей, – проворковала она в подушку.

Сахиб, лежащий на спине, сосредоточенно раскуривая самокрутку, издававшую острый дурманящий аромат, сухо рассмеялся:

– Бэби, ты всё время забываешь, что я старше тебя на пятьдесят семь лет. И кто же из нас соблазняет детишек?..

Мэм зябко поежилась, хотя тропическая ночь была тепла и мягка, как пуховая перина.

– Я этого никогда не смогу понять и принять. И не хочу…

Он затянулся, задержав в себе дым, выдохнул дурманящий клуб и заговорил о другом. Речь его стала немного тягучей и замедленной.

– Ты правильно сделала, что спросила об Отроке… там, в зале… спасибо. Рано или поздно… рано или поздно надо было объяснять Клабу такую вот мою тактику. И лучше, что спросила ты… да ты, конечно, а не какой-нибудь дурак… вроде Милорда.

Он вновь рассмеялся в пространство. Ей не нравилось его состояние, но это была мелочь по сравнению со счастьем, которое она испытывала, изредка оставаясь с ним наедине.

– Почему ты пощадил Милорда? – спросила она, хотя ей не хотелось слышать ответ.

– А с чего ты взяла, что я пощадил? – Сахиб снова тихонько хихикнул. – Поверь, бэби, ему досталось… так, что ты и представить не можешь… И ещё достанется. Не сейчас… Нет, сейчас не время… потом… Пока нужен… Дурачок! Дурачок!

Он откинулся на подушки, посмеиваясь. Она смотрела на него со смесью ужаса и восторга.

– Что творится с ними, когда ты так смотришь? – она часто задавала ему этот вопрос и всякий раз получала одинаковый ответ:

– Хочешь узнать прямо сейчас?

И всякий раз со страхом выдыхала:

– Нет!

И всегда он на это ухмылялся. Но сейчас его явно тянуло на разговор.

– Это сила, бэби, большая сила. Да… Я впервые ощутил её, когда… меня посетило… Посетил… Ну, в общем, когда я окончательно решил… что никогда не стану взрослым.

– Кто тебя посетил, Кимбел? – она сумела скрыть волнение.

Перед ней чуть приоткрылась величайшая тайна Клаба, над которой ломали голову все его члены.

Сахиб опять захихикал:

– Тень, Дульси, большая чёрная Тень. Вот что меня посетило.

– Эта Тень подсказывает тебе решения?

В ней неожиданно проснулся исследователь, стоящий перед интригующей загадкой. Но Сахиб раздавил окурок в пепельнице и повернулся к ней. Сейчас его светлые глаза были переполнены потусторонним опаловым светом.

– Берегись, Дульси. Это не для тебя. Оно… знаешь, оно кушает маленьких девочек…

Он опять захихикал.

Из скрытых колонок предостерегающе доносилось:

You slip out of your depth and out of your mind

With your fear flowing out behind you

As you claw the thin ice

2

Он мою защиту разрушает –

Старую индийскую – в момент, —

Это смутно мне напоминает

Индо-пакистанский инцидент.

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, Энск, 11–20 сентября 1981

После эмоционально перегруженной пятницы, суббота предстала бедной и тёмной. Утром Руслан, несмотря на запрет таинственного «майора Иванова», сходил в секцию. Там, неожиданно для себя, с первого приёма бросил на пол одного из самых сильных парней в своей категории, принудив того судорожно захлопать ладонью по плечу, признавая поражение. Но это нисколько не обрадовало его. После слов Палыча он внимательно присмотрелся к тренеру и нашёл того заурядным и пошлым. Кажется, он был озабочен лишь отбором перспективных учеников для получения разрядов, а честолюбивые его мечты поднимались не выше, чем перспектива участия своих воспитанников в областных чемпионатах, и, может быть, если повезет – во всероссийском первенстве. Был невзрачен, редко стирал кимоно, допускал ошибки, демонстрируя приёмы. Оживлялся, лишь когда вёл занятия с женской частью секции. Тогда ходил гоголем, смотрел орлом и очень часто показывал девчонкам, как поставить блок или сделать захват. При этом ладони его, словно невзначай, надолго задерживались на их телах.

Похолодало, болезненно моросил обессиливающий дождь, но Руслан шёл из секции длинной дорогой, чтобы позже оказаться дома. Он хотел идти под хлипким дождем и думать про губы Инги. И совсем не хотел домой. Суббота – отец снова будет пьян. Не то чтобы Руслан поэтому способен был возненавидеть папу, просто тяжело и стыдно было смотреть на отцовские мучения. Мама умерла два года назад, так, они и опомниться не успели – саркома сожгла её за четыре месяца. Всё это время в памяти Руслана было исполнено прерывистыми мамиными стонами.

Разумеется, на кухне уже позвякивало стекло, воняло «Беломором», доносился хриплый кашель.

– Папа, я пришёл! – крикнул он и сразу скользнул в свою комнату, не слушая дежурного вопроса отца, заданного уже изрядно тягучим голосом:

– У-ужинать бу-удешь?

Он поужинает потом, когда, проигнорировав все громкие звуки – топот, пение, ругань – дождётся, пока они стихнут, пройдёт на кухню и поднимет с пола смертельно пьяного мужчину. Дотащит его, пытающегося что-то говорить, советовать, воспитывать, жаловаться, петь и читать стихи, до кровати, разденет, укроет одеялом и выключит свет. Потом, возможно, придётся подтирать на полу блевотину. Как повезёт.

Мелькнула было мысль позвонить Инге, но говорить с ней в маленьком коридорчике, безо всякой двери переходящем в кухню, не хотелось. Потому он просто лежал на кушетке, закинув руки за голову. Из магнитофонных колонок доносилось:

Daddy's flown across the ocean

Leaving just a memory

A snapshot in the family album

Daddy what else did you leave for me

Daddy what d'ya leave behind for me

All in all it was just a brick in the wall!

All in all it was just bricks in the wall…

Он не очень увлекался роком, вообще музыкой, предпочитая книги. Но этот концерт чем-то цеплял его. Печалью обездоленности или бунтарской страстью, или колдовским психоделическим дурманом… А может быть, призрачной и бредовой, но надеждой на выход.

Отец уже орал что-то непотребное. Руслан не обращал на него внимания, протирая взглядом давно не белёный потолок. События недели не то, что проходили перед ним: память о них существовала одновременно, словно ряд раскалённых гвоздей, вбиваемых в мозг.

В прошлую пятницу шёл в школу, прислушиваясь к движениям за спиной – нападение, а особенно комментарий на него Палыча оставили резкое ощущение опасности. Впрочем, вскоре разозлился на себя и постарался игнорировать тревогу. Даже преуспел в этом. О вчерашнем напоминали только ноющие бок и плечо, да пощипывание в разбитом носу.

Но лишь придя на урок истории и увидев там Зою Александровну – крашеную блондинку в возрасте, обозлённую на весь свет, а больше всего на учеников, вспомнил слова Палыча. Всё же поднял руку и спросил:

– А Пал Палыч где?

– А тебе, Загоровский, другие преподаватели не подходят? Обязательно столичные светила? – изводя парня презрительным взглядом, ехидно прощёлкала Зоя, школьниками именуемая Шваброй.

– Просто хотел узнать, – сдержавшись, ответил Руслан, глядя исподлобья.

– Он взял отпуск по семейным обстоятельствам, – снизошла училка, но тут же вытянула его к доске и, с удовольствием придравшись к какой-то мелочи в ответе, влепила «тройку».

Последующие дни добавили смуты. В воскресенье Руслан устал сидеть, исходя от тревоги, дома, и с готовностью вышел во двор, услышав в телефонной трубке полный ликующего ужаса голос соседского Женьки:

– Русь, пошли на Базу, говорят, там парень разрезанный на рельсах!

Не сказать, что Руслана это сильно интересовало, но за компанию он потащился к Базе – старому заводику по перегонке нефти. Прямо по жилым кварталам от него шла узкоколейка, по которой иногда с частыми остановками влачился длиннющий поезд бензиновых цистерн.

У перехода через рельсы толклась кучка любопытствующих. Труп действительно имел место – вообще-то, не редкость здесь, где рельсы пересекала пешеходная дорожка, и многие нетерпеливые мужчины, выскочившие в ближайший гастроном за добавкой, не дожидаясь, пока стоящий поезд освободит проход, отчаянно ныряли под колёса.

Руслан уже не раз видел мертвых, и вид их не особенно его впечатлял. Правда, такого он ещё не видел: нижняя часть тела со странно перекрученными ногами лежала на дорожке, а торс с головой – на другой стороне поезда. Между ними на шпалах в беспорядке были разбросаны какие-то желтоватые органы. Крови, как ни странно, было не так уж много – кое-где, вязкими черными пятнами.

Руслан с отвращением поглядел на ноги покойного – в ношеных американских джинсах, перехваченных заляпанным кровью модным матерчатым поясом, на стоптанные кроссовки, одна из которых лежала в стороне, на позорно грязный дырявый носок, и, словно что-то тянуло, перешёл с возбужденно сопящим приятелем на другую сторону – к торсу. Вот здесь юношу достало по-настоящему. Бескровное, припачканное белой пылью лицо с раззявленным ртом выглядело уже и не лицом, а воплощенным безмолвным воплем. Но не поэтому к горлу Руслана подступила смертельная тошнота. Просто он узнал это лицо. Парень со скрипучим голосом, гопник, который пытался его убить…

– Пойдём-ка отсюда, – проговорил Руслан и почти потащил жадно оглядывающегося Женьку.

Они пришли туда, где блок гаражей примыкал к глухой ограде детского сада, оставляя немного пространства. Воняло стылой мочой и сухими фекалиями, валялись бычки и бутылки из-под вина и пива. «Сачкодром» был оборудован несколькими магазинными ящиками из тонких деревянных плашек. На них и уселись.

Руслан достал пачку «Опала», протянул сигарету Женьке, закурил сам. Приятель избегал смотреть ему в глаза. Подозрения Руслана перерастали в уверенность.

– Слышь, Жэка, – произнес он лениво, словно чтобы заполнить затянувшуюся паузу, – тебе кто про этого жмура впарил?

Женька побледнел и опустил глаза.

– Да не помню я, пацан какой-то во дворе…

– Я-ясно, – протянул Руслан, пристально глядя на приятеля. Занимаясь в школьном драмкружке, он открыл силу пристального взгляда в упор. Важно было лишь выдержать паузу, и тебе расскажут всё, что надо. Впрочем, наверное, было во взгляде Руслана Загоровского нечто, усиливающее эффект. Во всяком случае, метод этот он до сих пор применял успешно.

Женька робко поднял глаза.

– Слушай, Русь, не пацан это был, – тихо произнес он.

– А кто? – все так же лениво спросил Руслан.

– Да мужик какой-то, – чуть не плача признался Женька. – Дяденька такой, знаешь, как учитель. А может, мент… я знаю?..

– Ну и что он?

– Да ничего. Подошёл, назвал меня по фамилии и говорит…

– Что?

– «Загоровский, – говорит, – друг твой?» Я говорю: «Ага» «Позвони ему, – говорит, – и идите на Базу, там на рельсах покойник разрезанный лежит» Посмотрите, мол, вам интересно будет… Русь…

– Что?

– Лажанулся я, – от стыда Женька весь извелся.

– Почему?

– Х… его знает… Чё-то не то там. Он мне чирик за это дал, просекаешь?..

– За то, что меня на трупака глядеть повёл?

– Ну, типа… Чё за дела тут вообще?..

– Сам не врубаюсь… А фигли ты башли-то взял, а?.. – Руслан поглядел на Женьку грозно.

– А ты бы не взял?.. – заменжевался тот.

Руслан пожал плечами.

– Ладно, проехали… Ты это… чирик у тебя?

– Ага.

– Ну и пошли за портвешком в аквариум. Я чё, зря вылез что ли?..

– Русь, я на вертак коплю…

– Не х… жабиться, за меня же забашляли… И вообще, у меня день рождения завтра.

– А, точно!.. Ну, это, поздравляю!

Два «огнетушителя» загасили тревогу, почти избавив память от кричащего лица.

Руслан давно знал, что за ним приглядывают, но гнал эту мысль, как упорную муху, раз от раза садящуюся на болячку. Уже несколько лет замечал заинтересованные взгляды незнакомцев, иногда вежливые и доброжелательные люди расспрашивали о всяких пустяках: как живёт, не болеет ли, слушается ли родителей, что читает. Потом они (для него это уже были «они») куда-то девались, он даже немного расстроился. Но вскоре понял, что «они» рядом всегда.

Лысый старик с окладистой бородой… Впрочем, это Руслану казалось, что старик, хотя тот был просто сед, как лунь, но фигура была крепкой. Впервые он появился, когда мама ещё была жива – на конкурсном спектакле школьного драмкружка в городском дворце пионеров. Конкурс был важным, среди зрителей, говорили, сидели некие большие начальники, то ли из обкома, то ли по комсомольской линии. Кружок Руслана представлял идеологически выдержанный спектакль по пьесе безымянного автора – о настоящем человеке летчике Алексее Мересьеве. Шеф особенно одобрил выбор произведения, подсказанный руководителю кружка – немного малохольному учителю пения – никем иным, как Русланом, который и сыграл главную роль.

Произведение было в стихах:

Товарищ Мересьев летел в самолёте,

С подбитым мотором летел.

Задел за верхушки высоких деревьев,

И это спасло ему жизнь…

Руслан превзошел самого себя. При мрачном вступлении хора мальчиков:

Он скоро очнулся в глубоком сугробе,

Hо на ноги встать он не смог.

Он полз, весь истощий, он полз три недели, —

стеная и подтягиваясь на руках, он прополз поперек грязноватой сцены так убедительно, что зрители (в основном, родители актеров) замерли в скорбном молчании. Трагизм достигал апогея при замогильном речитативе девочек:

– Гангрена, гангрена! Ему отрежут ноги!..

На этих словах Руслан обессилено замирал. Бросив при этом взгляд в зрительский зал, среди печальных и напряженных лиц, уловил откровенную усмешку кряжистого седого старика в первых рядах. От него исходила такая удивительная волна весёлости, что сам Руслан едва не расхохотался, чем, несомненно, шокировал бы публику насмерть.

Спектакль не победил по одной причине: кто-то выяснил, что никакой такой пьесы никогда официально напечатано не было, а текст актёры разучивали с машинописных листов, принесенных Русланом. Был скандал. Шеф рвал и метал, требуя выдать источник крамолы. Руслан стоял намертво, утверждая, что листочки нашёл в макулатуре и решил, что это хорошая пьеса о герое, а не какое-то антисоветское издевательство. Другого сказать не мог: листки получил от мамы… Тогда Шеф ему поверил, потому из школы он не вылетел. Должен был вылететь из драмкружка, но тут неожиданно возвысил голос учитель пения: он (и не только) считал, что без талантов Руслана спектакли захиреют. Поскольку драмкружок был весомой частью ежеквартальной отчетности в районо, Шеф махнул рукой и оставил Загоровского в покое. Тем более что так и не понял, какая именно крамола заключалась в трагических стихах…

Второй раз Руслан увидел старика на промокшем под осенним дождем татарском кладбище – на похоронах матери. Тот стоял поодаль, будто просто пришел к кому-то из своих. Но глядел при этом на Руслана. Которому, впрочем, он тогда был настолько безразличен, что тут же забылся. А вспомнился только через несколько месяцев.

Пока мама была жива, Руслан, до безумия любивший читать, жил, как в сказке. Ему стоило лишь сказать Асие, что он почитал бы такую вот книгу, как вскоре она её доставала. Даже каких в библиотеке быть не могло. Может быть, изо всех энских мальчишек он был единственным, читавшим, например, литературный источник бешено популярных гэдээровских фильмов про вождя Виннету – романы Карла Мая, наглухо запрещенного за то, что имел несчастье быть любимым писателем Гитлера. Но мама неизвестно где достала пару ветхих дореволюционных брошюр издательства Сытина.

По мере взросления сына дставаемые Асиёй книги становились серьезнее, а иной раз и опаснее. Как-то она извлекла с нижней полки кладовки книжку, при этом строго сказала, что говорить про неё никому нельзя, потому что из библиотек книга изъята, но она, мама, умудрилась припрятать один экземпляр. Заинтригованный Руслан прочитал довольно занудную звёздную фантастику, не очень понял, в чём там крамола, и положил произведение назад в кладовку. Немного позже до него, конечно, дошло, что писатель в виде жуткого инопланетного режима рисует советское общество, но, на вкус Руслана, делал он это выспренне и не интересно.

Были и другие подобные книги, и даже машинописные листочки с действительно ядрёной антисоветчиной. Отец часто приглушенно ругался с матерью из-за этих идеологических диверсий, но чуть взбалмошная и романтичная Асия упрямо твердила, что сын должен развиваться, а чтобы развиваться, надо читать всякие книги, в том числе и запрещённые. Все эти скандалы заканчивались тяжёлым вздохом отца: «Ну ты, кня-яжна…», – и родители мирились.

Месяца через два после её смерти Руслан записался в другую библиотеку – в материнскую, конечно, ходить больше не мог. Одна пожилая библиотекарша почему-то часто заговаривала с ним, советовала то да сё, даже что-то приносила из загашников. Наконец, стала таскать ему книги из взрослого отдела. И он читал этих писателей, которых не проходили в школе – Кафку, Сэлинджера, Камю, Сартра – увлечённо, но не особо заморачиваясь их мрачными взглядами. Ему больше нравились Бабель и Зощенко, или жутковатые рассказы Грина, так не похожие на приторные «Алые паруса». А после «Мастера и Маргариты» много дней пребывал в благоговейном восторге.

Руслан не думал, с чего это он попал у тетки в такой фавор, пока не увидел выходящего из библиотеки знакомого белобородого старика. Тогда ему всё стало ясно. Постоял немного, насвистывая, а потом нырнул в библиотеку – за новой порцией корма для непрестанно требующего жрать мозга.

…Он прислушался. Отец на кухне уже мычал что-то невнятное. Скоро его можно будет забрать. Поморщившись от боли в боку, юноша снял с полки последнюю книгу, взятую у доброй тётки, и попытался читать. Он уже знал один роман этого автора – о беспросветной жизни некого старпёра, которого посредством ядерной дури учат уму-разуму две угоревшие вешалки. Но это было что-то другое – сложное, многозначительное, приправленное странными виршами.

Руслан всё никак не мог принять рассуждения автора по поводу долга. Само это слово было ему неприятно. Он не чувствовал, что должен кому-то или чему-то. Наоборот, полагал, что мир должен ему – свободу, которой он никогда не знал, но стремился к ней изо всех сил.

В четверг, задумавшись об этой фигне на уроке, по привычке поднял руку, а когда вспомнил, что вместо Палыча теперь Швабра, было уже поздно. Пришлось спрашивать эту козу:

– Зоя Александровна, что такое долг?

Историчка, решившая, что паршивец над ней издевается, пошла красными пятнами. Класс с интересом замер, в надежде, что Русь решил опасно приколоться – периодически с ним такое случалось, всегда неожиданно и интересно. Однако Руслан, поняв по дрожащей шее и бешеным глазенкам училки, что вот-вот раздастся пронзительный вопль, поспешил предварить бедствие:

– Мне действительно это непонятно, – заверил он смиренно, – почему люди поступают так, а не иначе? Пал Палыч говорил про Наполеона, который пошёл на мост, где бы его точно убили. Но он взял знамя и пошёл, а солдаты за ним. Он выполнял свой долг, да? И они тоже? Но что их заставило это сделать? Они же просто могли разойтись и не умирать…

Класс разочарованно стух – кина не будет, Руся понесло… Сникла и Швабра, до которой дошло, что её призывают исполнить педагогический долг, и от того, что она ответит, зависит, быть может, вся дальнейшая жизнь этого паршивца – так её, вроде бы, учили в институте. Но в голове у неё смешалось, и она решительно не могла найти походящих слов, всё больше злясь на выскочку.

– Ну, видишь ли… Странно, что Пал Палыч не рассказал вам, что у Наполеона были классовые интересы… и у его генералов тоже… – она понимала, что несет чушь. – Но, кроме этого, они ещё помнили революционные идеалы и думали, что сражаются за них… – теперь ей показалось, что она нащупала твердую почву. – Революция раскрепощает человека и он радостно выполняет долг перед трудовым народом… Вот мы, если социалистическая родина будет в опасности, пойдем её защищать… Это и есть наш долг…

Она уже думала, что выкрутилась из трудного положения. Но Руслан спросил:

– А кто не захочет его выполнять?..

Швабра вновь впала в неистовство:

– Значит, он враг и его рас-стреляют, – почти прокричала она и так зыркнула на ученика, будто и впрямь намеревалась пустить ему пулю в лоб.

Руслану только что открылась истина: те, кто выполняет долг под дулом пистолета или под любым другим принуждением – никакие не герои. Они рабы. Они лишены свободы. А значит – понимание этого ослепило его – те, кто добровольно исполняет долг… свободны!

Есть люди, у которых долг в крови и потому их невозможно принудить к его исполнению. Они сами решают, что такое их долг.

Это было так просто… Он не мог понять, почему не осознал этого раньше. Именно об этом и было написано в лежащей дома книге про игру в бисер.

Ассоциации сделали своё дело: его долгом была Игра. Словно кто-то вдул эту истину в его мозг. Но на самом деле он дошел до неё сам, сейчас, здесь, в ветхом унылом классе.

И он понял, что исполнит долг, чего бы ему это ни стоило.

До конца урока Руслан сидел за партой с отсутствующей улыбкой. Лицо его было так странно, что даже Швабра не решалась прикрикнуть на него, хотя ей очень хотелось.

Вчера же, в пятницу, юноша со всей непреложностью понял, что его Игра началась.

Палыч никак не проявлялся. И не было Инги. В классе шептались, что из Афганистана пришла похоронка на её брата. На самом деле командир погибшего Юрия – старый друг его отставника-отца – дал телеграмму родителям. Руслану было тоскливо и тошно, но на время перестал думать об Инге и её брате, когда его вызывал в кабинет Шеф. Гадая, что за взбучка предстоит (за другим учеников сюда не вызывали), Руслан с удивлением увидел сидящего рядом с директором мужчину средних лет, чисто выбритого, в неброском костюме и с внимательными глазами.

– Михаил Андреевич, – обратился он к Шефу, – нельзя ли нам с мальчиком поговорить наедине?

Шеф моментально вскочил и, угодливо изогнувшись, выскочил из кабинета.

– Садись, Руслан, – пригласил мужчина. – Ты догадываешься, кто я?

– Милиция? – неуверенно предположил мальчик.

– КГБ, – коротко сообщил пришелец. – Майор Иванов.

«Никакой он не майор, и никакой не Иванов», – словно бы некто вбросил эту мысль в голову Руслана, но он не выпустил её на лицо и лишь доверчиво кивнул.

– Я тут по поводу твоего учителя истории.

– Пал Палыча?

– Да. Видишь ли, он исчез, и мы подозреваем, что его могли похитить враги.

– Какие?

– Ты не спрашиваешь, чем их так заинтересовал протой школьный учитель, – глядя в упор, проговорил чекист. – На твоем месте я бы думал, прежде чем отвечать на вопросы…

Руслан удивленно вскинул голову. Майор продолжал пристально его разглядывать.

– Скажи-ка, – спросил он, наконец, – в последнее время ты не замечал каких-либо странностей, связанных с Пал Палычем? Может быть, какая-нибудь история или ещё что?..

– Нет, ничего не было, – сразу ответил Руслан.

– Вот теперь молодец, – одобрительно кивнул майор. – Вообще, очень советую тебе в ближайшие дни меньше говорить и избегать встречь с людьми, даже знакомыми.

– А что у тебя с носом? – вдруг быстро спросил комитетчик.

– Упал на лестнице, – так же быстро ответил Руслан.

«Иванов» оглядел его с одобрительным удивлением.

– Молодец… Молодец… Теперь вот что. Могут ещё прийти, может быть, и из моего ведомства. Не имеет значения – молчи. Противник везде, и ты ещё не способен его идентифицировать.

Юноша кивнул.

– Сейчас сразу иди домой, но незаметно. Я договорюсь с директором, чтобы тебя освободили от уроков. Сиди дома, пока не позвонит человек, который скажет: «Есть возможность устроить тебя на курсы арабского языка. Недорого». Повтори.

– Есть возможность устроить тебя на курсы персидского языка. Недорого.

– Запомни. Ты ответишь: «У папы хватит денег только на турецкий». Повтори.

– У папы хватит денег только на турецкий.

– Зазубри это. Фразы должны быть точно такие, без малейших изменений. Это будет наш человек, он скажет, что делать дальше.

Руслан снова кивнул. Ему всё было ясно. Удивление майора явно возрастало, но высказывать его тот не стал, только крепко пожал юноше руку и подтолкнул к двери.

– Позови там вашего директора – ходит взад-вперед мимо двери, а подслушать никак не решается… Да, ещё – тебе привет от Палыча…

Руслан в первый и последний раз увидел, как улыбается «майор Иванов».

Но сразу уйти не удалось. В рекреации его поймала Ирка Гинзбург, про которую все знали, что она бегает с доносами в кабинет Шефа. Уныло шмыгая носом, пыталась навязать своё общество. Он спасся от неё в туалете для мальчиков, стены которого были расписаны наивными непристойностями, львиная доля которых касалась любимого директора. Самой популярной была надпись, возвещавшая граду и миру, что Шеф предпочитает содомический оральный секс пассивного характера. Графитти регулярно стирались подневольными младшеклассниками, но вскоре в изобилии возникали вновь.

Из окна туалета очень удобно было сигануть на зады школы, в густо заросший дворик. Что Руслан и сделал.

За глухим торцом школы, там, где над узкой асфальтовой дорожкой нависали большие тополя, покрытые редеющей ярко-желтой листвой, стояла Инга. Плнчи её дёргались от беззвучных рыданий. Наверное, догадался Руслан, шла в школу, да завернула сюда, не может сейчас встречаться с одноклассниками.

Он, было, нерешительно остановился, но сила, которая уже проявилась в нём и вела по тропе Игры, заставила сделать шаг… другой… Он стоял за её вздрагивающими плечами, почти вплотную, сознание её близости уносило куда-то… в сторону совсем другую, не ту, в какую указал строгий майор. Она почувствовала его дыхание, обернулась, и его взгляд заворожил её. А он с восторгом разглядывал любимое лицо, впервые столь близкое – заплаканные карие глаза, дорожки слез и потёкшей туши на сияющей юной коже, несколько неумело скрытых прыщиков, припухшие пунцовые губы.

– Инга…

Но тут же он понял, что говорить не может. Какая-то сила увлекла его лицо вперед. Он почувствовал мокрую мякоть и твердь зубов, и что-то двигающееся в такт его поцелуям, в чём ликующе опознал девичий язык. В ноздри его ударил незнакомый упоительный запах, он не знал ещё, что так пахнет любящая женщина. Этот страстный аромат добавлял восторга в вулкан его безумия.

Им казалось, что прошло очень много времени, хотя неуклюжие подростковые поцелуи заняли всего минуты три. Когда его освобожденная ото всех табу рука прошлась по её плечу и сжала тугую грудь, она опомнилась, отстранила.

– Русь, ты чё, с дуба рухнул? – голосок был слаб, а глаза все ещё подергивала тёплая поволока.

Он попытался снова обнять её, но она отстранилась уже тверже – приходила в себя. А его новая сила настойчиво требовала уходить.

– Инга, – сказал он прерывающимся голосом, – мне очень жалко Юрку.

Она опустила голову – действительность вновь вошла в неё. Он понял, что допустил ошибку.

– Послушай, – сказал торопливо, – мне сейчас надо уйти. Ты слушай… ты меня дождись, ладно?.. Я буду про тебя думать и скоро приду. Только дождись меня, пожалуйста, Инга!

– Русь, ты о чём? – она резко вскинула голову, в глазах плескалася страх.

– Ни о чём. Просто дождись.

Он оторвался от неё и быстро пошел к проломленной ограде – самому короткому пути со школьной территории. Перед дырой оглянулся. Она беспомощно смотрела ему вслед.

– Дождись, – повторил он шёпотом, но она поняла движения губ.

– Русь! – крикнула, но он уже бегом бежал по тропинке, ведущей к дому и дальше.

We don't need no education

We don't need no thought control

No dark sarcasm in the classroom

Teacher leave them kids alone

Hey teacher, leave the kids alone

All in all it's just another brick in the wall!

All in all you're just another brick…

Отец давно затих. Руслан, не глядя, отключил взволнованный детский хор, прерываемый злобным речитативом учителя, и отправился на кухню.

Воскресным вечером объявился Рудик. Руслан едва не сел на пол от удивления, увидев его за дверью. Рудик Бородавкин был тот ещё мен. С мамой он познакомился в библиотеке – почитал себя интеллектуалом и регулярно посещал такого рода заведения. Общительная и склонная к богеме Асия заинтересовалась неприкаянным парнем, выглядевшим гораздо младше своего возраста. Её образование зиждилось на идеях перевоспитания, и в лице Рудика, она, похоже, нашла подходящий объект приложения невостребованных педагогических талантов.

Но этот почти тридцатилетний длинноволосый оболтус напоминал макаренковского беспризорника только разногласиями с законом. Отсидев три года по хулиганке, считал себя жертвой режима и всячески его поносил, что, честно говоря, Асие тоже нравилось. Кроме того, занимался фарцовкой в классическом варианте – всем западным, от жвачки до тряпок, и от ярких полиэтиленовых пакетов до дисков. Между прочим, запись The Wall Руслан получил от него, и одно время рассчитывал обрести со скидкой настоящие штатовские штаны, привезенные Рудиком из Прибалтики, куда он регулярно мотался за товаром. Но вожделенные джинсы Руслану оказались не суждены, так и остался он рабом советского легпрома. Потому что вскоре Рудик был изгнан с позором.

Руслан, вообще-то, с самого начала удивлялся, как мать не видит, что этого чувака, который был на десять лет её младше, привлекают вовсе не интеллектуальные беседы, а она сама. Но это сразу почуял отец, который раз навсегда велел жене отлучить подозрительного типа от дома. Однако та не послушала и продолжала принимать и кормить Рудика, пока муж был на работе. Не сказать, что Руслан это одобрял, но язвительный и начитанный Рудик ему тоже нравился. На фоне простоватых ровесников выглядел вообще неким графом Монте-Кристо, мстящим коммунистам за загубленную жизнь. Он вёл революционные разговоры, все время западая, правда, на революцию сексуальную, и почти не скрывал «голубизну». К этой теме Руслан испытывал лёгкое отвращение, но одновременно какое-то болезненное любопытство. Конечно, догадывался, что приятель бьёт к нему клинья, но с юношеской самоуверенностью считал, что всегда сможет окоротить его.

В общем, бедолага Рудик (в зоне-малолетке – «петух» с погонялом Агафья) в поте лица старался соблазнить одновременно маму и сына, наполняя свои ночи умопомрачительными фантазиями свального греха, но объекты его вожделений эту тему просто игнорировали. Наконец, отчаявшись, как-то вечером впился в Асию губами и руками, получил по морде и был выставлен без права возвращения.

С Русланом какое-то время ещё поддерживал отношения – водил во всякие интересные места: окраинные кинотеатры на полузапретные фильмы, ночное кладбище, где они пили водку на чьей-то могиле, или на пасхальный крестный ход в единственную в городе действующую церквушку. Но Руслану, наконец, наскучило отбиваться от суетливых лап, тем более, это приходилось делать всё чаще. Он назвал приятеля правильным словом и тоже прекратил отношения. Хотя иногда и скучал по их разговорам.

– Привет, – растерянно сказал он Рудику, как всегда, с ног до головы облачённому в «фирму» – немецкая кожаная куртка и кожаная же венгерская кепочка, кокетливо сдвинутая на лоб, штаны «Ли», жилетка «Левис», батник «Вранглер», «адики»… Рудик любил повторять, что, за исключением трусов и носков, на нём нет ничего советского.

– Привет, Русик, – блеснул он тремя золотыми фиксами, улыбаясь, как сам считал, обворожительно, на самом же деле довольно ехидно. – Пустишь?

– Заходи, – вяло пригласил Руслан.

Он не был в восторге от визита, но тот обещал несколько развеять неприятные мысли. Конечно, не пустил бы гостя, будь отец на ногах, но тот чересчур усердно налегал целый день на пиво, к вечеру вонзил в него «чекушку» и теперь в бессознательном состоянии пребывал в своей комнате, что сулило крайне неприятное понедельничное утро.

– А ты всё такой же засранец, – констатировал Рудик, оглядывая беспорядок в комнате Руслана: наваленные горой на полу книги и журналы, грязная посуда на письменном столе, смятая постель.

– Неси закусь, – фарцовщик привычно устроился в старом кресле и поставил на стол пузатую бутылку виски «Белая лошадь», которое почитал верхом изысканной роскоши.

– Русь, у тебя же день рождения недавно был, да?

– Ага, в понедельник.

– И как отметил?

– Да никак. Было бы что отмечать…

– Ну, вот сейчас и отметим!

Руслан принес из холодильника сморщенные яблоки, несколько крутых яиц и плавленый сырок. Возвращаясь, заметил, что Рудик внимательно разглядывает книжную полку, и вспомнил, что тот всегда так делал, когда приходил к нему.

– Помянем твою мамку сначала…

Молча выпили по стопке, закусили. Разговор Руслану начинать не хотелось.

– Ну, как жизнь? – закуривая, снисходительно спросил Рудик. Тон его подразумевал, что ничего интересного за это время с Русланом произойти не могло. Пачку «Кента» бросил на стол, небрежным жестом предложив угощаться.

– Всяко-разно, – выдавил Руслан, беря сигарету.

– Неприятности? – быстро спросил Рудик.

Руслан вздрогнул – приятель этот никогда не отличался особым чутьем на его состояния. Тут было другое: тот что-то знал. Хотя… Откуда бы?..

Рудик вновь наполнил стопки.

– Теперь за тебя! Расти красивый и с большим!

Руслан несколько раз заметил, как Рудик бросал взгляд на портрет матери над письменным столом. Отец сфотографировал смеющуюся Асию где-то на летней природе, босой, в легком платьице повыше круглых коленей. Глаза Рудика при взгляде на неё маслились, мягкие губы увлажнялись. Руслана передергивало от отвращения. Не выдержав, он ушёл в туалет.

Когда вернулся, стопки были опять наполнены, а Рудик, развалясь в кресле, жевал яблоко. Вид его Руслану чем-то очень не понравился – тот всё время отводил взгляд. Повеяло чем-то нехорошим… Садясь, Руслан в первый раз по-настоящему задумался, кто этот человек, так ловко втёршийся в его жизнь.

Но виски действовало. В ушах приятно шумело, и, в общем, Рудик представал не таким уж одиозным персонажем. Ну, пидор, ну, стукач… А как же ему не быть стукачом, раз он пидор?.. Если стукач, значит, пидор и есть… Под эти успокоительные силлогизмы Руслан опрокинул в себя стопку, поймав на себе колючий, но при этом почему-то испуганный взгляд Рудика.

Эффект ударил сразу – у Руслана появилось ощущение, что его стремительно раскручивают. Почувствовал жуткую тошноту и попытался выбросить из себя принятый напиток. Но тошнота никак не переходила во рвоту.

«Б…дь! Подсыпал! – хаотично вспыхивали мысли. – Сейчас отрублюсь, а он вы…т! Сука!»

Он хотел вскочить с кресла и ударить Рудика, но понял, что тело ему не повинуется.

…Уже очень давно, от самого детства, не посещал его этот томительный кошмар. Среди ночи он вскакивал с постели от безликого ужаса с воплем, в котором не было ничего детского и вообще мало человеческого: «Не переворачивайте! Переверните назад! Пожалуйста!» Он чувствовал, что висит вниз головой в пустоте, а помимо этой пустоты нет ничего. Мог делать что угодно: вскочить с кровати, кричать, бегать, хвататься за людей и предметы, но всё это было бессмысленно – на самом деле он завис где-то, где отсутствовало время и пространство. Самое страшное, что и сам он состоял из пустоты. Более того – был ещё ничтожнее пустоты, всего лишь её безымянным видением, трижды несуществующим. Невозможность подвергнуть небытие хоть какому-то изменению была безнадежнее биения мошки о крепостную стену. Отчаяние накрывало погибельной волной, в которой он мог лишь беспомощно вопить.

Но где-то рождался свет. Где-то наверху. Значит, верх есть. Сразу после этого ощущал под ногами твердь и осознавал, что уже не висит в нигде. Свет был спокойный и добрый, как у ночника, только куда сильнее. Значит, есть покой и добро. Это немного успокаивало, он даже вспоминал своё имя. И тогда рядом с ним оказывался некто, кого он называл Прекрасным человеком. Руслан никак не мог запомнить его беспредельно красивое лицо, помнил лишь одежды – длинные, трепещущие, яркие, как огонь. И ещё зелёную ветку в руке. Человек поднимал её, и они оказывались в роскошном саду, среди цветов и добрых зверей. Человек говорил что-то важное и приятное, но что – Руслан всегда забывал. На этом месте видения он засыпал, спокойно и крепко, как надлежит ребенку.

А сейчас от ласкового и печального взгляда Прекрасного человека Руслан проснулся.

Его рот был сведен гнусной сладковатой сухостью, голова продолжала замедленно, но тошнотворно вращаться, тело было неподъемно. Не раскрывая глаз, он попытался сообразить, каким образом достиг такого состояния. Вспомнил Рудика. «Нажрались», – простонал мысленно. Возникло отвращение от перспективы идти с такого бодуна в школу, но тут ударила жгучая мысль, что всё куда хуже – очень, очень плохо. В панике прислушался к своему телу, ища признаки насилия. Правда, какие они должны быть, толком не знал. Единственное, что понял – одет полностью, что немного успокоило. Он всё ещё, похоже, был в кресле. Слегка пошевелился. Боль вспыхнула в голове и поползла по всему телу.

С трудом сглотнул, чтобы разлепить рот. Открыл глаза. Полутёмная комната предстала в затейливом ракурсе – как-то наперекосяк. Привычный беспорядок при этом приобрел черты апокалиптически зловещие. В лиловых тенях пол почти сливался с потолком, из окна сочился гнойный свет уличного фонаря. Все ещё стояла ночь.

Голову чуть отпустило. Он схватился за край стола, попытался встать. Но тут же сел назад при виде тёмного липкого следа, ладонью оставленного на столешнице.

Глядел на него несколько минут, мыслей не было. Внизу в неверном свете блеснул предмет, которого там не должно было быть: старый топорик, обычно валявшийся в кладовке вместе с прочим инструментом. Свесился с кресла, поднял. Слегка поржавевшее лезвие и топорище тоже вымазаны были липким…

С хриплым воплем вскочил и, как был с топориком, бросился на кухню. Машинально включил свет, огляделся бешеным взглядом. Всё, вроде бы, в порядке. Повернувшись, дёрнул дверь в комнату отца. Та легко открылась. Не глядя, шлёпнул выключатель. Вспыхнувший свет отворил ужас.

Это красное, мокрое… Теперь он видел: оно везде – и на стенах, и по полу во все стороны расходились дорожки кровавых следов. Огромная, уже подсыхающая лужа обрамляла сползшие на пол с дивана ноги. Он зафиксировался на них, чтобы не смотреть на превращённую в кровавое месиво голову, откуда на него серьёзно и укоризненно смотрел чудом сохранившийся голубой глаз.

…Он не знал, сколько простоял, глядя на труп отца. Наверное, немного, потому что всё это время фиксировал на уровне фона какую-то возню на лестничной клетке. Потом были стуки в дверь, потом в неё забарабанили и, наконец, со страшным грохотом она вылетела. А он продолжал смотреть, не веря глазам, даже когда милиционеры отобрали топорик и заломили ему за спину руки.

Судебная коллегия по уголовным делам верховного суда РСФСР.

Определение от 1 декабря 1981 года.

(извлечение)

Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда РСФСР 26 ноября 1981 г. Загоровский Руслан Евгеньевич признан совершившим в состоянии невменяемости общественно опасное деяние, предусмотренное ч. 4 ст. 102 УК РСФСР.

В соответствии со ст. 59 УК РСФСР Загоровский освобожден от уголовной ответственности с применением к нему принудительных мер медицинского характера: помещение в психиатрическую больницу со строгим наблюдением.

Франция, замок Брасье, 13 ноября 1981

– Таки убейте меня, мсье Сахиб, тольки я ничуточки не понимаю, на шо нам сдался этот кусок гнилого дерева…

– Зато, мсье Жан, это отлично понимали ваши предки. Если я не ошибаюсь, среди них числится некий Иуда Кириак…

– Ой вэй! Тот Иехуда был безумным, совсем безумным! Ви подумайте – этот поц всего-то неделю посидел в яме и таки предал ам Исраэль! Бенехэм бехеймес! Не нужно мне такого предка, лучше пусть он будет предком Арафата!

– Вряд ли раис этому обрадуется… Но мне удивительны ваши сомнения. Вы прекрасно знали, чем занимаетесь, когда собирали остальные части Артефакта. А теперь, когда дело лишь за тем, чтобы найти последнюю, самую важную, и сложить головоломку, которая приведет нас к победе…

– Вэйзмир! Я же не говорю: «Не стану этого делать». Старий Жан будет делать и это, и то, и другое, и всё, шо ни велит ему Сахиб, потому что Жан уже так влип в этот гешефт, шо его не вытащит и сам машиах. Я только чуточку хотел знать, шо нам отломится со всего этого?

– Если бы я сам знал… Но скоро узнаю. Все почти готово, не так ли, мсье Жан?

– Таки да, если ви об том мусоре, какой я уж тринадцать лет собираю по всему миру. 115 чурок и щепок, да ещё три ржавих железяки! Сказать, как мы разнюхивали, где они лежат, как тащили их и заменяли копиями – ви будете много и весело смеяться. Да шо я говорю, ви без того знаете… Но, барух Ашем, все они тут, в Брасье.

– Позже мы их посмотрим. Вы уверены, что в мире не осталось других частиц?

– Разве я всезнающий Б-г? Я просто виживший с ума мсье Жан. И я говорю: мне кажется, не осталось. Кроме той самой…

– Я верю. Много утрачено, но это неважно. Будет неважно, когда мы найдем пропавшую часть. И ещё…

– Да, Копьё… И скажите мне пожалуйста, к чему нам ещё это самое Копьё?

– Скажем так: существует некий ритуал, который, будучи выполненным мной, как главой Клаба, даст нам решающее преимущество в Игре… Но для этого необходимо иметь оба Артефакта.

– То Копьё…

– Да, то самое, которое так хотел иметь господин по имени Адольф.

– Тьфу на него! Он таки его поимел… Только это ему нисколечки не помогло.

– И не могло помочь, потому что он не представлял, как им пользоваться.

– А где, позвольте вас спросить, мсье Сахиб, был тогда Клаб, и с чего это тому поцу позволили завладеть такой важной вещью?

– Потому что для Деяния необходим главный Артефакт, а найти тогда основную его часть не было никакой возможности, ибо сделать это может только Отрок. Кроме того, мне самому тогда было многое неизвестно, в частности, о роли Копья. Я ответил на ваши вопросы?

– Ой вэй, ваши ответы рожают новие вопросы. Таки Клаб танцевал с Гитлером?

– Таки да. И не вам этим возмущаться. Не ваш ли дедушка в сорок втором предложил генералу Роммелю помощь против англичан от имени «Борцов за свободу Израиля» – в обмен на обещание не мешать созданию еврейского государства после оккупации Германией Ближнего Востока?.. И не через вашу ли семейную фирму гестапо договорилось с Сохнутом о переброске сионистов из Европы в Палестину?.. Могу назвать ещё пару-тройку подобных акций.

– Это всё фаршлепте кренк… Ни дедушка, ни папа никак не думали, что фюрер и на самом деле такой сонэ Исраэль, каким представлялся. Да и потом дедушка говорил: «Из труб крематориев улетучатся последние остатки нашего галутного позора». Он ошибался, но кто же не ошибается в этом мире, скажите мне?..

– В денежном выражении он очень выгодно ошибся, насколько я знаю… Ну да ладно, меня ваши старые гешефты не интересуют. Так вот, Клаб использовал Адольфа, и использовал по полной программе. Одно время казалось, что он придет в регион Игры и мы будем вести раунд за его спиной.

– Значит, ви тоже в нём ошиблись…

Сахиб пожал плечами.

– Да, мы проиграли тот раунд. Но очень быстро восстановили преимущество. К слову, не без помощи ваших дедушки и папы. А знаете, почему именно ваша фирма была выбрана для нужд Игры, а позже вас ввели в Клаб? Потому что некий Иуда имел непосредственное отношение к обретению Артефакта. За вашей семьей присматривали с тех самых пор, как его значение открылось нашим предшественникам. Все, кто имеет отношение к Артефактам – участники Игры. И только когда все они умрут…

– … таки тогда закончится Большая игра! Знаю-знаю…

– В этом-то, мсье Жан, и весь цимес.

Юноша отвернулся к обрамлённому под готику окну. За ажурной балюстрадой открывался пейзаж, похожий на старинную открытку: в чистом осеннем зеркале мирной реки отражались аккуратные крыши деревни. Редкие люди на её улочках казались призраками. Неподвижные автомобили у домов были столь неуместны, что взгляд сразу отталкивался от них и устремлялся к белым стенам круглого форта. Основательно обглоданные временем, они упрямо хранили память о феодальной славе. В закатном солнце старым золотом сиял густой кустарник по берегам, кое-где проступала тёмная зелень сосен, среди которых уже висели первые лохмы вязкого вечернего тумана. Вдали опустошённые пожухлые виноградники смиренно ожидали зимнего сна. Пишущий их продрогший художник, безнадежно пытающийся выплеснуть вместе с красками свою тоску, похоже, уже наполовину растворился в гулкой ноябрьской пустоте.

Сахибу всё это было безразлично. Сидел, нахохлившись, как замёрзший воробей, не потрудившись сбросить короткую кожаную куртку. Грязноватые перепутанные кудри свешивались на светлые глаза, странные глаза, одновременно и бешеные, и холодные, и подёрнутые дымкой печали. Он казался безмерно далеким от этого новодельного охотничьего зала, чучел животных, оружия и гобеленов под старину, от милого ветхого замка в ветхой мирной стране.

Мсье Жан встревожено взглянул на него. Его угловатое, словно написанное кубистом, лицо выражало болезненную озабоченность, а иногда по нему проскальзывала гримаса, очень напоминающая страх. Жан нервно ткнул длинным кривоватым пальцем в кнопку пульта. Почти сразу двери бесшумно распахнулись, вышколенный слуга в расшитой ливрее внёс старинный резной графин и два бокала, с изящным поклоном поставил поднос на стол. Сахиб, не глядя, мотнул головой, но мсье Жан всё же наполнил оба бокала золотистым местным вином.

Как и его гость, он чуял приближение великой развязки и никак не мог понять, что она принесет ему лично, от чего пребывал в лёгкой прострации. Истоки его частной разведки уходили глубоко в прошлое, может быть, ещё в наивное средневековье, когда между европейскими гетто и общинами Азии свободно циркулировали путники и их единоверцы всегда знали последние новости английского двора, секреты Святого престола и цены на шёлк в Кайфэне. Окончательно всё оформил дед мсье Жана, выдающийся человек, оставивший разветвлённую структуру, способную в кратчайшие сроки добыть любые сведения, и при этом ни от кого, кроме собственной семьи, не зависящую. Но что будет с этим семейным делом… да что там делом, вообще что будет с ам Исраэль в новом мире, наступление которого сулил успех Клаба?.. Мсье Жан не знал этого и знать не мог.

«Лоймир азой дер лебен мешиях», – пожав плечами, философски подумал он, обороняясь от тревожных предчувствий, и утешился глотком своего любимого вина.

Казалось, они так и будут вечно спускаться по длиннейшим лестницам. Сперва спуск радовал глаз чинной роскошью мрамора и изразцовых плиток, но чем ниже, тем темнее и уже становились переходы и лестницы. Фактически, это был второй замок, выдолбленный под первым в известняке. Он углублялся в недра настолько же, насколько внешний устремлялся к небу. Сахибу пришла в голову аналогия с игральной картой. «Скорее, валет, чем король», – мелькнула у него мысль, когда они шли под нависшими сводами, кое-где украшенными полуосыпавшейся прихотливой лепниной, мимо стеллажей с невзрачными, покрытыми клочьями пыли бутылками, содержащими пенистый напиток.

Дальше тянулись уже совсем узкие и грязные лазы. Электричество сюда проведено не было, пришлось включить фонарики. Их нервный свет периодически вырывал из темноты особо неприглядный кусок подземелья, с какой-нибудь кучей мусора, а может быть, и костей, или целую банду вниз головами почивающих летучих мышей, которые сразу начинали тревожно шебуршиться.

Наконец, клаберы остановились перед тяжелыми дверями. В свете фонариков выпукло выступила оковка – могучие полосы ржавого железа.

– Вот тут уже красивый король сам тамплиеров мучил, – нервно хихикнул мсье Жан и засунул в проем замка массивный старинный ключ, удивительно легко провернувшийся несколько раз. Дубовые створки, скрипя, подались. С трудом разбирая узор старофранцузской надписи над дверью, Сахиб прочитал: «Входите, господа, к королю, нашему властелину», – хмыкнул и переступил порог.

Обширное низкое помещение, как ни странно, было освещено электричеством из каких-то скрытых источников. Свет был тусклым, но открывал достаточно. Это действительно была камера пыток. Внушительная коллекция изощренных станков – всех этих потемневших, но от того ещё более жутких «ведьминых тронов», «сторожей колыбели», «скрипок сплетниц» и «испанских сапогов», сама по себе способна была вызвать пароксизм ужаса у впечатлительного человека. Впрочем, клаберы к таковым никак не относились.

Но тут с Сахибом случилось нечто странное. Внезапно он оказался… не в другом месте, просто здесь всё стало другим. Низкий зал теперь освещало рваное пламя факелов в железных зажимах на известковых стенах, которые выглядели куда белее, словно камни обтесывались совсем недавно. Чад был невыносим – к вони жжёной пакли обильно примешивались смрады крови и человеческих испражнений. Миазмов добавляла пылающая жаровня. На стенах и маленьких столиках были заботливо развешаны и разложены разнообразные щипцы, клещи, заточки, ножи и ножницы. Голоса звучали отрывисто и гулко, как лай возбуждённых псов.

Высокий человек во главе длинного стола был роскошно одет, но унизанная жемчугами сорочка и великолепная розовая котта казались мятыми и несвежими. Кое-где драгоценную ткань оскверняли тёмные пятна. Красивое бритое лицо в обрамлении кокетливо вышитого шёлком чепчика-кале, из-под которого выбивались некогда тщательно завитые локоны, выражало одновременно гнев и смертельную усталость.

– Брат Филипп, вам надлежит, по доброй ли воле или по принуждению, ответить на наши вопросы, – монотонно увещевал он некое измученное существо.

Нагой, покрытый страшными ранами, человек лежал на грубом деревянном ложе, оснащенным с обоих концов валиками, к которым был крепко привязан за запястья и щиколотки, так, что не мог пошевелиться. Валики снабжены были вОротами, у одного из которых стоял крепкий парень, в одном кожаном переднике. Он ловил взгляд сутулого типа в алом балахоне, который, в свою очередь, ел глазами высокого вельможу.

– Сир, – распятый на столе пытался вложить в свои слова все жалобы, которые накопились в нём за бесконечные дни истязаний, – я всё рассказал… Как плевал на Распятие, как отрекался от Христа, как услуживал телом своим похоти старших братьев… Что вам ещё нужно?.. Сир, умоляю, велите меня убить, я не могу больше…

– Ты должен сказать… – вопрошающий порывисто встал, в его голосе чувствовалось огромное напряжение, – куда твой нечестивый прадед девал попавший в его руки после великого поражения…

– …Крест! – словно помимо воли разбитый рот вытолкнул это слово, и звучали в нем горечь и страх. – Это же всем известно… мне говорил дед… а ему сам рыцарь Филипп де Патте… Было жарко, невозможно везти тяжесть по пустыне… Воды не было… Войска сделали привал и сьер Филипп… закопал его в песке. А потом неверные пошли в атаку… Граф де Шапмань…

– Твой злосчастный предок обманул его, за что теперь, без сомнения, горит в геенне огненной! – встрял измождённый священник в фиолетовой сутане. – В том месте, которое он показал, ничего не нашли!

– Монсьер, пощадите! Я… я не знаю, куда он девался! Дед ничего не говорил об этом! – почти взвыл допрашиваемый в предчувствии новой муки.

– Мэтр Жан, – вельможа глянул на мрачного человека, тот подал знак подручному, который изо всех сил навалился на ворот. Сам палач взялся за другой.

С отвратительным скрежетом валики пошли в разные стороны. Нечеловеческий вопль раздался под сводами. Тело жертвы неодолимо растягивалось, выгибалось посередине. При этом открылся ещё один источник мучений: ряд усеянных острыми шипами валиков. Они тоже проворачивались, глубоко пропахивая спину кровавыми бороздами.

Вопль был уже невыносим, но допрашивающие напряжённо слушали его, словно силились обнаружить в этих безумных звуках крупицу столь необходимой им информации.

Однако её там не было. Был отвратительный треск и много мочи, рванувшей из вялого бледного уда пытаемого в тот момент, когда кожа на его сочленениях одновременно хрустнула и суставы раскрылись, как плоды граната. Из расширяющихся алых трещин вывернулись белые бабки. Брызнувшая кровь смешалась с мочой, и смрад загустел так, что, казалось, его можно было месить руками. Человек взвыл в последний раз и обмер.

Вельможа дал знак палачу прервать пытку.

– Сир, – почтительно проговорил священник, – похоже, этот де Патте действительно не знает, куда девалась Реликвия. Невозможно поверить, что он сохранил под такими пытками тайну, буде его дед ему её доверил… Нам придётся убить его и продолжать поиски силами Конгрегации.

Король пожал плечами:

– Его сожгут вместе с остальными тамплиерами. Но я хочу быть доподлинно уверенным, что этот червяк говорит правду. Мэтр, приготовьте раскалённое железо… И пусть он очнётся.

Низенький палач угодливо поклонился. Ведро воды частично смыло с узника нечистоты. Он застонал и пошевелился. Мэтр Жан отошел к жаровне и рукой в грубой перчатке взялся за вишнёвые от жара клещи…

Видение ушло так же нежданно, как и явилось. Судя по всему, в реальном мире прошли доли секунды. Во всяком случае, когда Сахиб осознал себя в современности, они всё ещё стояли у порога старинной камеры пыток. Мсье Жан, похоже, так и не понял, что президент Клаба только что совершил путешествие в прошлое. Но тот привык к творящимся вокруг него удивительным вещам, потому отложил происшествие в запасники сознания и внимательным взглядом скользнул по залу.

У дальней стены в окружении густых теней стоял один из атрибутов его видения – широкий стол-дыба. Хоть и побитое временем, орудие пыток пребывало, судя по всему, во вполне рабочем состоянии – даже верёвки на вОроты были намотаны новые и крепкие. Но сегодня оно служило иной цели.

Сахиб быстро осмотрел разложенные на нём предметы.

– Он что, так здесь и хранится? – не оборачиваясь, бросил президент Клаба.

– Что ви, что ви! – мсье Жан замахал руками. – Эдакая ценность! Тольки в сейфе, в сокровищнице, на уровень ниже. Там стальные двери аж на восемь тонн весом! Туда и уж не проскользнет, ви можете мне поверить. А сейчас я всё здесь разложил для вас – тут спокойно, пока клиентов нету, – мсье Жан опять хихикнул.

Сахиб кивнул, рассматривая разложенные на алом шёлке куски и кусочки очень старого дерева. Их было много и лежали они в определенном порядке, составляя нечто вроде длинного бруса, причем, сразу было видно, что отсутствуют значительные его фрагменты. Но, в общем, форма предмета была ясна. Рядком были разложены три длинных – больше десяти сантиметров – искривленных гвоздя грубой ковки.

В голове Сахиба билось настырно и отчаянно:

Crazy, over the rainbow, I am crazy

Bars in the window

There must have been a door there in the wall

when I came in

Он не мог понять, почему, когда он стоит на пороге великой власти, душа его способна откликнуться на это лишь чужим жалобным пением. Попытался усилием воли остановить навязчивый куплет, но когда ему это удалось, грянула беспредельная тишина. Словно бы он вновь исчез из этого мира, вернее, мановением могущественной воли был вышвырнут из него. Но на сей раз не попал ни в какой другой, завис где-то в беспредельном, не поддающемся описанию и определению, но убийственно реальном континууме. Все маски его неестественно протяжённой жизни осыпались жалкой трухой, он не имел больше имен и званий. И лишь эти кусочки дерева предстояли перед ним, словно были единым величавым существом, взирающем и ВИДЯЩИМ его так, как никто никогда не видел, и даже мысль о столь полном видении невыносима. Если бы стоящий позади мсье Жан посмотрел сейчас в глаза Сахиба, наверное, убежал бы отсюда, из своего замка, из этой страны вообще, и забился бы в самую неприметную щель мира, – лишь бы не нашёл его этот взгляд ожившего мертвеца, несущий ужас, какой неспособна вместить человеческая душа.

Впрочем, и это озарение заняло лишь доли секунды, Сахиб вновь осознал себя, когда в него вернулось тягучее пение:

– Crazy, over the rainbow, he is crazy.

США, Калифорния, кампус Строссовского университета, 23 ноября 1981

– Только не говори, что прилетел, чтобы заняться се-ексом со старой негритянской мамашей, всё равно не поверю.

– С чего ты взяла, что я хочу это сказать? Конечно нет… Ну-ну, не обижайся!

– С чего ты взял, что я обиделась?

– Бэби, у меня была довольно долгая жизнь, за которую я кое-чему научился. В том числе и читать лица. Я всю дорогу думал, как буду спать с тобой. Это правда.

– Я знаю… А теперь к делу. Только прекрати курить свою дурь.

– Она помогает сосредоточиться – твоя жопа слегка меня взволновала.

– Да по-ошёл ты…

– Бэби, ты хочешь завести меня снова?

– Да.

– Поздравляю, тебе это удалось…

Она не понимала его и это иногда злило. Вернее, вызывало чувство неполноценности, что просто выводило её из себя, поскольку было ахиллесовой пятой целеустремлённой Дульси. Сколько себя помнила, всегда боялась быть хуже, чем другие. Главной причиной, конечно, был цвет кожи. Боль от множества детских унижений на расовой почве трансформировалась в настойчивое желание стать лучше, умнее и красивее (да, именно так!) злых белых, которые не пускали её в детстве в цирк и библиотеку, а потом гнали из мотелей и подавали в ресторанах под видом еды всякую дрянь. Тогда она ненавидела этих людей, и не была уверена, что сейчас полностью преодолела это. Слово «белый» оставалось для неё не то чтобы ругательством, а знаком чего-то неприятного, бледного, покрытого красными бугорками прыщей, испускающего кисловатый душок. Она ощущала себя выше их, особенно с тех пор, как окончила университет и доказала всем, а, главное, себе… Что доказала, точно сформулировать было трудно, но с тех пор её ненависть стала чуть притуплённой. Впрочем, во время пары фотосессий для порножурнала, в которых она участвовала, скорее, от юношеского максимализма, она наотрез отказалась сниматься с белым партнером. И её немногочисленные любовники всегда были из братьев. До Сахиба.

Когда этот белый мальчик, который, как она очень скоро поняла, вовсе не дитя, а некое непонятное существо, вдруг стал подавать ей традиционные сексуальные сигналы, первое, что она почувствовала – испуг. Решила, что он добивается её в какими-то тёмных целях. Позже, когда уверилась, что это обычная мужская похоть, почувствовала жгучее любопытство, и – тоже жгучую и тоже похоть. Тело Сахиба, его голос, руки, а, главное, странные светлые глаза возбуждали, как ничто и никогда.

Но и спустя несколько лет близости она не понимала того, чьё тело лежит рядом с ней. Когда он бывал насмешлив или разозлен чем-нибудь незначительным, казался ей ребенком, неумело играющим во взрослого. Но когда видела его в работе или в настоящем гневе, внутри её все сжималось от ощущения неодолимой грозной силы.

Она пыталась узнать о нём хоть что-нибудь и кое-что даже узнала. Могла бы покопаться и дальше, но неосознанный страх, что он проведает об этих расследованиях, остановил.

А ещё – ещё она хотела его так же, как и раньше.

Развесёлая калифорнийская луна заглядывала в окно комнаты на втором этаже домика для преподавателей в центре кампуса. В её свете желтоватые стены под красной черепицей крыш выглядели ещё невесомее, чем днем. Впечатление лёгкости бытия усиливали вверх устремленные стволы пальм. Улочку перед домом неторопливо пересекла страдающая бессонницей белка.

Несмотря на то, что бешеное солнце палило весь день, ночью стало довольно холодно. В эту пору дома тут не отапливались. «Надо бы разжечь камин», – смутно подумала Мэм, но сама мысль заставила её передёрнуться. Она и так озябла, когда оказалась под одеялом одна: Сахиб встал и, как был обнаженный, опустился в широкое кожаное кресло. На него холод, похоже, никак не действовал, и, конечно, пылающий камин был ему не нужен.

– Боишься, чу-увак? – губы Мэм раздвинулись, явив блудливую дырочку меж передних зубов.

– Опасаюсь, что пойдем по новому кругу, – проговорил Сахиб. Несмотря на неглиже, внутренне он был уже собран. – А время не ждёт.

Улыбка Мэм пожухла.

– Итак, – продолжал президент Клаба, сделав вид, что не заметил обиды любовницы, – проект «Центурион».

Приподнявшись на локте, Мэм кивнула. В ней промелькнуло ощущение нелепости ситуации: из постели отчитывается перед голым мальчишкой. Но неловкость быстро исчезла. В комнате повисло напряженное ожидание.

– Увы, не могу порадовать вас, сэ-эр. Я так и не представляю, каким образом завладеть артефактом, называемым Копьё центуриона Лонгина, – всё же в её ставшим сухим голосе пряталась обида.

– Я сразу понял, – кивнул Сахиб, – оттягивал момент, когда ты скажешь…

Забыв обидеться в очередной раз, она удивленно посмотрела на него: этот непостижимый человек так простодушно признавался в инфантильном нежелании слышать плохие известия… Её широко распахнутые глаза и чуть оттопыренная губа над тяжеловатым подбородком производили впечатление умилительное и слегка комичное, как у симпатичной мартышки в зоопарке. Сахиб слегка ухмыльнулся и продолжил, будто вслух договаривал начатое мысленно:

– Тебе не по душе это задание, Дульси.

– Я бы сказала, оно мне непонятно… – проговорила Мэм, – до сих пор не могу представить, зачем тебе эта железка.

– А зачем она была нужна другим?.. Ты знаешь, Гитлер умер через час после того, как Копьё нашли твои янки…

– Да, это написано у Паттона. Совпадение, я думаю… И вообще, это неважно.

– Правильно. Важно, где оно находится сейчас.

– Это я узнала. Хотя сначала была уверена, что проблемы нет – оно в Венском дворце с тех пор, как мы возвратили его Австрии…

– Но потом выяснила то, что я и так давно знаю: ваш бравый генерал подсунул австрийцам подделку?..

– Не совсем подделку, это тоже старинное копье, которое только немножко подработали – люди Паттона раскопали его в другом музее, кажется, во Франции.

– В Бельгии.

– Да, в Бельгии. Не представляю, как он на это решился.

– Очевидно, настояли братья.

– Да, Орден Саркофага. Тогда в него входил и президент.

– Нынешний тоже входит.

Мэм кивнула:

– Самая тайная организация в моей стране. Я сначала думала, что это масоны…

– К масонам она имеет только то отношение, что высшие иерархи почти всех ваших лож входят в Саркофаг… – пожал плечами Сахиб.

Пошарив в беспорядочно сваленной на полу одежде, извлек свою вечную игрушку. Похоже, в этом деле он был настоящим мастером – умудрялся вертеть йо-йо даже развалясь в кресле. Диски резво летали, а он глядел в лицо Мэм, ожидая продолжение отчета. Она опять зябко поежилась.

– Я узнала это совсем недавно, пришлось задействовать связи в Белом доме, и то просто повезло, нашёлся один человек, который в курсе той истории.

Сахиб кивнул одновременно с замысловатым движением кисти.

– Паттону приказали подменить Копьё и передать его совету ордена, что он и сделал. После чего ему устроили автокатастрофу. Копьё использовалось в нескольких ритуалах, а после войны распоряжением секретаря казначейства отправлено в…

– …Форт Нокс, – закончил Сахиб, ловко поймав йо-йо в раскрытую ладонь.

– Ты знал?.. – вскинулась Мэм.

Ладонь выпустила диск и он запрыгал вновь.

– Дульси, за кого ты меня принимаешь? Я это знал, когда ты ещё мастурбировала своей любимой плюшевой обезьянкой… Неужели ты думаешь, что Клаб не следит за перемещением артефактов?

– Тогда зачем же, чёрт тебя дери, ты заставлял меня вынюхивать всё это?!

Сахиб лениво улыбнулся ей сквозь почти сплошной барьер бешено вращающегося йо-йо.

– Затем, например, чтобы щёлкнуть тебя по твоему негритянскому носику…

– Ах ты!..

Со своей бесшабашной юности госпожа профессор не употребляла столь смачных выражений, самым незатейливым из которых было: «Полжопы грёбаной дохлой летучей крысы!» Сахиб даже вновь пригасил вращение игрушки, слушая с нескрываемым восторгом.

– Ну, ты даёшь, сестрёнка, – рассмеялся он весело.

Она выдохлась, только бешено вращала глазами и возмущенно раскрывала рот, как извлеченная на воздух рыба.

– Послушай меня, – Сахиб стал строг, но в глазах мельтешили лукавые искорки, – я ничего не делаю просто так, ты знаешь. Конечно, мне забавно было сейчас тебя слушать, и только ради этого стоило отколоть такую шутку. Но дело есть дело. Ты что думаешь, я ввёл тебя в Клаб из-за твоей шоколадной жопы?..

Он глянул на неё так прямо и дерзко, что она чуть не задохнулась от желания. Но тут же перенёс взгляд на вновь завертевшееся йо-йо.

– Дульси, Дульси, я мог бы добраться до твоего сладкого афедрона многими путями, ты же понимаешь… Но нет, мне нужна ещё и твоя уумная голова – чтобы добыть Копьё. Вот так. А разузнать всё про него я тебя заставил, во-первых, чтобы перепроверить информацию, а во-вторых, чтобы ты вошла в тему и перестала кривиться от этих «детских игрушек», как ты как-то сказала мсье Жану. Хотя, между нами, не имела права говорить с ним о своём задании…

Почувствовав её удивление, ухмыльнулся.

– Ну конечно, я знаю. Как и то, что этот авраамический сатир пытался затащить тебя в постель.

– Тогда ты знаешь и чем это закончилось… – смогла, несмотря на сжавшее горло возмущение, произнести она.

– О да, он очень много пудры извел, чтобы скрыть синяк под глазом, а его нос стал ещё больше и цвета слива. Но, между прочим, этим он не полностью искупил свой проступок… Так вот, Дульси. Тебе предстоит стать членом Ордена Саркофага. Молчи, я знаю, как это трудно. Но у нас есть ещё, по крайней мере, два года, а может, и три. Успеешь. Это хорошо, что ты познакомилась с бывшей любовницей секретаря казначейства, она выведет на нужных людей. Подружись с ней, ты это умеешь.

Она попыталась возразить, но он вновь оборвал ее:

– Твой пол и цвет кожи уже не помеха: недавно они изменили правила для неофитов. Тебя возьмут, ты считаешься серьезной фигурой в местных политических играх.

Диск очертил почти правильный круг.

– А почему вы не используете для этого дела Ковбоя? Сэ-эр.

Она лихорадочно пыталась анализировать массу полученной информации.

– Ненадежен. Самоуверен. Груб. Туповат, – словно четыре пули вылетели в ничего не подозревающего Ковбоя. – Возможно, вводя его в наше общество, я совершил ошибку. Которую следует исправить…

Йо-йо проделало особенно замысловатый прыжок.

– Саркофаг, – продолжал Сахиб задумчиво, – в общем-то, теневое правительство США, вернее, наиболее могущественное из них. Тебе бы стоило это знать. Ты – член правления Клаба, Дульси, ты обязана знать всё.

Мутная волна гнева, которую она изо всех сил сдерживала последние минуты, вновь поднялась в ней, как рвотные массы из желудка.

– Я знаю больше, чем ты думаешь! – как кошка зашипела она, рывком садясь на кровати. Одеяло сползло, открывая маленькие груди, но она не заметила этого. Лицо было искажено самой настоящей ненавистью. Ей уже было всё равно, что он сейчас услышит.

– Рассказать про твои компании, активы в оффшорах, недвижимость по всему миру? Как ты, вернее, твои управляющие, уходят от налогов во всех странах? Я знаю, знаю… Ты через подставных лиц держишь контрольные пакеты ключевых предприятий. Сотни брокерских фирм на всех главных биржах работают на тебя. Думаю, если захочешь, ты легко обрушишь за пару дней Уолл-стрит! Ты точно способен в два счёта оставить без штанов любого воротилу!.. Да что там, ты ведь давно уже способен взять за глотку всех этих вечных еврейских кормильцев Клаба, считающих себя его хозяевами – всяких Ротшильдов, Рокфеллеров, Гугенхаймов, и они даже не поймут, откуда им прилетело…Ты…Ты чудовище!..

Она слишком поздно поняла, что зашла непозволительно далеко. Её горячечная речь оборвалась, словно под ударом гильотины. С ужасом глядела на его окаменевшее лицо. Глаза…

Они уже были не глазами, а окнами в какой-то безумный мир. Мертвенное сияние исходило из них. Она погрузилась в него и не находила дна. Мэм уже не была профессором и важной дамой, даже девочкой Дульси уже не была. Никем не была. Небытие растворило её, она не понимала, где верх и низ, не знала даже того, что не понимает этого. У неё не осталось мыслей, а из ощущений – лишь чистый архаичный ужас. Там не было ни-че-го, и она поняла, что сейчас перестанет БЫТЬ совсем. Это так испугало её, что острая радость возвращения в мир пронзила в момент, когда горло её сдавила яростная петля.

Шнур йо-йо несколько раз обернулся вокруг её шеи, Сахиб держал другой его конец и сильно тянул на себя. Его лицо по-прежнему напоминало морду каменного идола, которому паства недодала свежей человечины.

– Дульси, Ду-ульси – с грустным укором покачал он головой.

Мэм изо всех сил пыталась ослабить петлю, но уже начинала сереть и похрипывать.

– Ну что ты такое делаешь? – продолжал он тихо и веско. – Так ведь не играют, сама знаешь. Нельзя себя раскрывать никому. Понимаешь? Ни-ко-му. Мне тоже. Я и так всё узнаю. А ты… Знаешь, кто я, говоришь? Глупенькая, ты ведь десятой части про меня не раскопала, а уже всё выложила. Я ж за такое и задушить могу. Во избежание дальнейших недоразумений…

Его спокойный тон пугающе контрастировал с напрягшимися скулами и сполохами ярости, метавшимися в недрах глаз. Но не только ярости… Его взгляд откровенно потреблял тело Мэм, с которого окончательно сползло одеяло. Вставшие от напряжения груди, подтянувшийся живот в дорожках холодного пота, непокорная курчавая поросль меж расставленных ноги и, главное, гниловато-пряные запахи страха и вступающей в права смерти привлекали его, как свежая кровь акулу. Мэм упала с кровати на четвереньки. При виде её воздетых ягодиц он слегка оскалился и сильно потянул за шнурок. Она бросилась к нему, как собачка, которую поманил хозяин. Сахиб чуть ослабил хватку петли. Мэм подняла голову и с изумлением увидела, как сильно он возбужден. Она умирала взаправду, но тоже почувствовала прилив похоти и уже сама порывисто потянулась к нему… Через несколько минут он захрипел, грубо рванул её за плечи и бросил на ковер.

Такого она ещё не испытывала, ни с ним, ни с кем-либо ещё, и знала, что никогда больше не испытает. Будто невероятной силы цунами начисто смыло её мозг. Она шипела и рычала, кричала непонятные слова. Это был уже не сексуальный, а какой-то магический экстаз, как в детстве, когда харизмат-отец брал её на богослужения. Странные слова выходили из её раззявленного рта вперемешку с порциями пены.

Сахиб поднялся и смотрел на её непристойные конвульсии. Неопределенно усмехался, а иногда кивал, словно понимал что-то.

– Бо-о-о-о-о! – выплеснулся заключительный вой. – Бо-бо-о-о!..

– Ну, ну, Дульси, вернись. Всё уже прошло, – он наклонился и слегка похлопал её по щеке. – Дурочка маленькая, зашлась… Бо-о-о-о, надо же… Какой там бо-о-о…

Она словно возвращалась из-за гроба. Лицо было ровного серого цвета. На подбородке засыхали клочья пены. Закатившиеся глаза медленно воседали в орбитах. Осознав себя, она беззвучно разрыдалась. Сахиб встал на колени, обхватил её за плечи и принялся тихонько баюкать.

– Кимбел, – человеческие слова давались ей с трудом, из горла всё ещё шли хрипы, – никогда не смотри на меня так, никогда, пожалуйста…

– Дурочка, – повторил он почти ласково, – я и не смотрел толком, так, глянул…

– Ки-имбел, – хныкнула она, – что это было?

– Пустота, Дульси. Великая пустота. Ты просто услышала, как она скрежещет зубами…

3

Эх, спасибо заводскому другу –

Научил, как ходят, как сдают…

Выяснилось позже – я с испугу

Разыграл классический дебют!

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, поселок Ржанка Энской области, 1 мая 1982

– Не грусти, а то дураком станешь!

Руслан нехотя поднял голову. От розовощекой монголоидной медсестры исходила струя животного здоровья, в столь скорбном месте просто неприличного. Но она плевала на это, как и на сборище полутрупов-полузверей в грязных пижамах, бесцельно меряющих шагами длинную сумеречную комнату с низким потолком, за которой в местном фольклоре почему-то закрепилось прозвище «греческий зал».

– Я не буду грустить, – ответил он тоном покладистого зомби.

– Ну, так вставай и ходи туда-сюда, – хихикнула жизнерадостная хакаска.

Руслан вновь опустил тяжёлый взгляд на грязную клеенку стола.

В могиле длинной

нам благодать.

Мы будем капли

со тьмы лизать.

Мокриц холодная мириада

проникнет в печень…

Монотонный бубнёж раздражал. Руслан вскинулся и злобно залепил Розе в ухо. Плюгавый, с шершавыми пятнами лишая на плешивом черепе хроник покорно встал и пересел в угол. Однако вскоре оттуда опять раздалось:

…Грядет награда

за голод вечный —

жрать вечный камень.

Нет больше песен

и нет терзаний…

– Заткнись! – сквозь зубы прошипел Руслан.

Ему было в лом вставать и обработать дурака серьёзно. Да, впрочем, и раздражение его уже ушло, как всегда, растворившись в глухой тоске, которая, казалось, была тут вместо кислорода. «Ну его, – подумал он, – дурак и дурак… Стихи вот пишет… Дурацкие… Но пишет же. А я и того не делаю».

Вся атмосфера в «Областном государственном учреждении здравоохранения „Энская областная психиатрическая больница № 2“», неофициально – «Ржанка», не располагала к свершениям. В общем-то, «Ржанка» не была «спецом», подчиненном МВД, куда по идее должны были упрятать Руслана. Принимая во внимание несовершеннолетний статус убийцы, его поместили на принудительное лечение в «обычный» дурдом.

Тем не менее, «Ржанка» не была обычным дурдомом. Руслан понял это, когда его как-то вывели под охраной двух дюжих санитаров за едой к обеду. Подходя к грязной кухне во дворе, он обратил внимание на сарай, откуда исходили мучительный визг фуговального станка и бодрый дух свежераспиленной сосны, почти перебивавший кухонный смрад. Двери сарая были приоткрыты. Заглянув туда, юноша с прохладным ощущением под ложечкой разглядел за клубящейся в свете тусклых ламп опилочной взвесью целый штабель новеньких гробов.

– Для вас, дураков, ящики, – хохотнул один из санитаров, ражий очкастый Борис.

– Блядь, я бы на них дерева не тратил, выкопал бы яму и всех зарыл. Живьем, – мрачно отозвался второй, сутулый и невысокий, отличающийся инфернальной злобой, за что имел среди больных красноречивое погоняло Гестапо.

– Ага, точно, – поддакнул Борис. – Нелюди же…

Руслан очень скоро понял, что гробовая мастерская работала тут не зря.

В больницу на окраине маленького поселка у огромной реки везли тех, кого нецелесообразно было держать в более цивильном стационаре Энска. Например, потому, что слишком много знали. Впрочем, таких опасались не очень: кто же «дуракам» поверит! Пусть они кому угодно поведают о пытках сульфо или электрошоком, или как особо непонятливым и упертым «санируют полость рта», терзая здоровый зуб до тех пор, пока сверло не врежется в пульпу. Или удаляют нерв без всякой анестезии. Или просто приказывают санитарам или «блатным» поучить паршивца. Те такие вещи делали охотно, а если паршивец при этом ненароком кидал ласты, то – невелика потеря. В истории болезни затюканный врач начертает: «Смерть от травм, полученных при падении с койки», а завхоз спишет ещё один гроб. Поговаривали, что подобное проделывали тут и по заказу любящих родственников или устному распоряжению какой-нибудь властной шишки.

Роза где-то опять завёл свою шарманку. «Сейчас люлей схлопочет», – меланхолически подумал Руслан, бесцельно вперив взор в расписанную аляповатой фреской стену: Лель и Купава на лоне природы. Щёки мифических персонажей были столь румяны, а глаза такие бешеные, словно они основательно перебрали циклодола. Что не удивительно: творение принадлежало кисти здешнего постояльца.

Прогноз Руслана сбылся почти сразу: Серый затащил дурака в туалет, откуда раздались смачные звуки ударов и тонкий вой, быстро оборвавшийся глухим стуком.

– Он что его, башкой о пол приложил что ли?.. – равнодушно вопросил пространство Джигит.

Никаким джигитом он не был – наркоман полугрузин, отхвативший жене мясным тесаком хороший кусок скальпа. Поскольку дама оправилась, Джигит сидел на обычной «принудке».

Руслан пожал плечами. Роза был чем-то вроде достопримечательности отделения, санитары относились к нему сносно, и если зверюга Серый его завалит, по головке того не погладят. Хоть и «блатной».

Ну да, «блатным» хорошо, и не всякий принудчик удостаивается этого почётного титула. Руслан, например, не «блатной». Да и Джигит тоже, хоть и пользуется у них определенным уважением. А Серый, сидевший сначала на малолетке, потом во взрослой зоне за убийство отчима – тот да. Руслан поежился, вспомнив двухметровую фигуру и широкое безжизненное лицо ещё совсем молодого парня. Он был очень жесток и тоже писал стихи. Но гораздо хуже, чем Роза.

«Да нет, не жив», – облегчённо одумал Руслан, увидев, как Роза, в синяках, со свежей ссадиной на голове с трудом выползает из сортира, пачкая пол кровью и фекалиями. В туалете вечно высился зловонный монблан, к которому прикладывали анусы почти все обитатели отделения. Изредка санитары ловили дежурного «дурака» и заставляли навести порядок, но уже через пару часов гнусная гора возвышалась вновь. Очевидно, это была подсознательная форма протеста.

– Ночью Серый Розочку трахнет, – Руслан не предполагал, а констатировал.

К педерастии у персонала отношение было двойственное. С одной стороны, за мужеложство положены были вязки и доза если не сульфо, то аминазина. С другой – уследить за многочисленными гомосексуальными актами в огромном отделении обычной ночной бригаде – врачу, медсестре и санитару, было никак невозможно. Конечно, если парочку застукают под одеялом в недвусмысленной позе, кто-то ляжет на вязки. Обычно, активный кавалер – в пассиве были в основном хроники, давно ушедшие в мир, откуда их уже не вытащить никакими наказаниями.

Такие, как Розочка, выпускник филфака Энского университета, к двадцати пяти годам опубликовавший сборник стихов и поэтическую подборку на полосу в «Юности». Когда в его голове заговорили «голоса», он яростно готовился к экзаменам в литинститут – за свой талант не опасался, но боялся, что зарубят из-за пятого пункта. Однако «голоса» посоветовали ему повременить, потому что главные его стихи ещё не созданы. И принялись диктовать ему, а он с восторгом записывал. Назаписывав целую тетрадь, понёс в местное издательство, уже выпустившее сборник его текстов про БАМ и комсомольский энтузиазм. Там посмотрели, участливо улыбаясь, сказали, что подумают, и с видимым облегчением выпроводили. Вечером за поэтом приехала психбригада.

Топот множества ног,

зелень мутных часов.

Мерить тапками пол —

это наш глупый рок…

Избитый Роза забился в щель между столом и дверью палаты, обхватив голову, мерно раскачивался. Он ничего не мог поделать: он был всего лишь рупором, эоловой арфой, звучавшей от дуновения ккой-то безумной музы.

…Смрадно-странные странники в доме чужом,

где про всех говорят и о каждом: «Не он»…

Похоже, он всегда был гомосексуалистом, ещё когда таблетки и капельницы не сделали его безнадежным «дураком». Просто ему сейчас стало всё равно: не таясь, ложился с грязными больными на скрипящие койки, поворачивался к ним спиной, а после вставал, почесывая анус. Санитары давно махнули на него рукой.

А Серый был молодой и гиперсексуальный, его не смущал лысина с розовыми лишаями, иногда изуродованная ещё и болячками от окурков, которые тушили о голый череп «дурака» «здоровые» больные. Не смущали его слюнявый рот, сопливый нос и тошнотворный запах.

Но Розочка не любил его – Серый делал больно. Роза любил Чику, приятного мальчика с эхолалией. Если его не раздражать и не пугать, он не станет часами громко повторять какое-нибудь услышанное слово, а просто будет гладить тело и тыкаться в спину мягким влажным ртом. Даже санитары смотрели на эту парочку с какой-то брезгливой нежностью, не препятствовали, и даже отгоняли от Розы левых ухажеров. Но Чика куда-то делся (был закопан на местном кладбище под деревянным столбиком с номером спустя четверо суток, как добрался в сестринской до шкафчика с лекарствами и сожрал сорок пять ампул барбамила вместе со стеклом). Бедный Розочка остался на растерзание отделению.

А голоса всё мучили, всё диктовали, и Роза, забывший, как писать буквы, вынужден был проговаривать тексты, чтобы они не распались в небытие. Такова теперь была его работа.

– Не грусти, Розочка, – тихо сказал ему Руслан, проходя в палату – близился отбой.

С продавленной койки юноша рассеянно наблюдал, как молится Лысый: молчаливый дед с военной выправкой, появившийся совсем недавно. Как и положено, утром и вечером он шагал по «греческому залу», днем усидчиво клеил конверты на трудотерапии (от чего Руслан все время отлынивал), размеренно хлебал за завтраком жидкую овсянку с кусочком масла, в обед – жидкий же супчик, и снова овсянку, но уже без масла, – за ужином. А перед сном вставал на колени и подолгу молился, размашисто крестясь. И – о чудо – ни санитары, ни «блатные» ему в этом не препятствовали.

Налюбовавшись истовыми поклонами, Руслан повернулся к лежащему на соседней койке Джигиту и спросил:

– У тебя цикла есть?

Цикла была и Джигит выделил от щедрот аж четыре колеса. В эту ходку в дурдом ему повезло: врачи обнаружили у него ярко выраженную циклодольную зависимость, потому и пользовали уменьшающимися дозами этого снадобья, вперемешку с препаратами, подавляющими эйфорию. Возможно, это эффективный способ лечения, но доктора плохо знали здешние нравы. Ушлые пациенты прятали под язык всю два раза в день выдаваемую горсть таблеток, делая вид, что глотают. Потом в палате колёса выплевывались и сортировались: «плохие» выбрасывались, а «хорошие» потреблялись. В последние дни Джигиту давали по восемь таблеток циклы, и он очень горевал, что скоро доза ещё уменьшится.

Руслан не очень увлекался таблетками, но сейчас ему необходимо было чем-то одурманиться – чувствовал: вот-вот накатят мысли об отце. Все эти полгода, сперва в следственном изоляторе, а потом здесь, яростно боролся с памятью о крови, о топорике, об укоризненном глазе… Иной раз это удавалась, но чаще – нет. Так что теперь он охотно проглотил всухую три таблетки, оставив одну на поддержание эйфории, чтобы она как можно позже выродилась в отвратительную нутряную дрожь и тревогу. Он даже подержал их чуть во рту, чтобы ощутить сладковатый привкус. Ещё очень хотелось есть – кормили тут мало и плохо. А цикла подавляла аппетит. Правда, полночи не удастся уснуть, но это и без таблеток обычное дело.

– Дай циклодола, – проскрипело рядом.

Он не заметил, как к койке подошел Розочка – его воняющее застарелой мочой ложе было в палате хроников, недалеко отсюда. Хотя, фактически, всё отделение представляло собой одно огромное помещение, разделенное неполными перегородками на отсеки, приличия ради именуемые палатами.

Розочка, опустив крючковатый нос с каплей к дощатому полу, не говорил больше ни слова, переминался с ноги на ногу – его мучительно сковывали нейролептики. Руслан слегка удивился, что Роза, оказывается, способен был разговаривать не только стихами. Сам не зная почему, протянул хронику последнее колесо. Тот жадно схватил его, сунул в рот и, не благодаря, поплелся к своей койке.

Малютка-циклодол в меня забрел

и тихой радостью наполнил мне ладони.

Тот день был гол, он источал нелепость

на беззащитные глаза мои.

Я был, как штурмом раненая крепость,

тишайше ползали по миру тараканы,

во тьме трубили злобные фанфары,

зовущие на пир, где жрут мозги…

Роза раскумарился.

Старые половицы заскрипели под тяжелыми шагами. В полутьме, разбавленной негасимым электричеством надзорной палаты, прошёл Серый, большой и сутулый. Потянуло тухлым духом очень грязного тела. Он шёл трахать Розу.

Руслан не мог спать, его уже потряхивал отходняк, и было стрёмно слушать возню, прерывистое дыхание и жалобное бормотание Розы.

Тем более, что-то у них пошло не так. Серый вдруг коротко взвыл и почти пробежал в свою палату, именуемую «Блатной». Она была чуть чище, чем остальные, там стояли новые койки, а тумбочки находились в полной безопасности от здешних воришек.

Руслан приподнялся, вслушиваясь, что происходит у «блатных».

– …блядьнахсукавротминтайнахблядьвпиз… – доносилась приглушенная мантра Серого.

Но тут он взвыл уже почти во весь голос – видимо, ему было очень больно:

– Убью! Укусил, падла! Я почти приплыл уже, а он… ёёёпнахсукабля!..

Раздались голоса друзей отвергнутого кавалера, возмущенных неслыханной дерзостью «дурака». Конспиративный базар кипешевал довольно долго, пока не раздался неприятный голос здешнего авторитета Зубана (в зоне, впрочем, этот баклан, чалившийся по какому-то кирному шухеру, не имел ни малейшего веса):

– Мочить петуха будем. Прям щас.

«Блатные» озадаченно замолкли. Одно дело было, развернув пальцы веером, щемить хроников, а другое – решиться на реальную мокруху. Маленького тюремного опыта Руслана, пару месяцев отсидевшего в следственном изоляторе, хватало, чтобы понять: «блатные» эти блатными не были, так, вчерашние малолетки, всякие сявки, да ещё солдаты Советской армии, «закосившие по дурке». Но им очень хотелось быть «правильными пацанами», про которых так сладко пел Зубан, коего они почитали не ниже, чем вором в законе.

– Сегодня Гестапо, – упорно гнул Зубан, – с ним добазаримся.

Этот козел понимал: вот-вот его симуляция будет окончательно разоблачена, и он снова отправится топтать зону, чего ему совсем не хотелось. Но раз уж это неизбежно, собирался появиться там в авторитете, приобретённом с помощью убийства. Расчет был дурацким, но Зубан и был дураком – в истинном смысле слова.

«Ведь точно замочат! – лихорадочно думал Руслан, в котором уже потухли последние проблески эйфории. – Дежурят Гестапо и Хромоножка, они же совсем отмороженные! А в ординаторской – Бывалый, бухой, как всегда…»

Компания была самая одиозная. Уж лучше бы пусть очкастый Борис. Он хоть иногда и практиковал по ночам с «дураками» французскую любовь, ибо жил холостяком, но «блатные» побаивались его внушительных габаритов. А ещё бы лучше – справедливый Гусар и хакаска Алена, одним визгливым голосом способная раскидать всех буйных по койкам… Но Гестапо, у которого явно ехала крыша по садизму, да ещё эта одноногая блядища, полежавшая под всеми «блатными»… И доктор по фамилии Бывалый, которого в его дежурство никогда не видели в отделении, поскольку он имел обычай тихо накачиваться спиртом в ординаторской и почивать до утра.

Зубан уже вышел в коридор, где дежурная бригада чифирём отмечала праздник весны и труда.

Руслан понятия не имел, что делать. Бежать в ординаторскую было бесполезно – туда просто закрыты двери. О помощи со стороны дежурной бригады даже не думал. Тем более что в этот момент Гестапо вместе с Зубаном проследовал в «Блатную», откуда вновь донеслись возбуждённые голоса, и вскоре кучка шпанцов, матами подстегивающих свою решимость направилась к койке Розы, тихо родолжавшему свою вечную литанию:

…Но вот сюда явился циклодол,

и молью разлетелась эта нечисть,

а он, веселье разбросав по венам,

устроился на троне золотом.

Лукава его ласка и опасна.

Исчезнет он – настанет тряска.

Из ваксы боли и болотной ряски

придет тиран в крестообразной маске…

– Пшёл, сука! – проревел Серый и потащил захныкавшего Розочку в курилку – узкую комнату без окон, часто служившую пыточной. За ними поспешили остальные. Процессию замыкал мерзко ухмыляющийся Гестапо. Припадая на протез, из коридора вылезла крашеная блондинка Хромоножка, проковыляла до порога и стала жадно смотреть представление.

Все пациенты вроде бы почивали, хотя это крайне не типично для психушки, по которой ночами всегда слоняются два-три изнуренных бессонницей типа, а ещё десяток развлекается на скрипучих койках онанизмом. По всей видимости, сейчас все упорно делали вид, что спят. Вроде Джигита, который, когда Руслан попытался растолкать его, захрапел ещё сильнее. С Гестапо и «Блатной» связываться никто не хотел.

Жалобные крики Розочки и звуки ударов убивали Руслана. Он втиснул голову в подушку, но и там они достали его. Резко сел на койке, с отчаянием вглядываясь в полутьму. Розочка был просто докучливый «дурак», один из многих. Руслан и сам частенько поддавал ему, когда тот слишком борзел. Кидаться на всю «Блатную», да ещё и санитара, было не просто безумием, а самоубийством. Но с возрастающим отчаянием Руслан понял, что именно это сейчас его долг.

Встал, натянул пижамные штаны и нехотя сделал шаг к курилке, откуда всё ещё раздавался Розочкин плач – неопытные палачи возились слишком долго. Оглянувшись, увидел, что кое-кто всё-таки не спит: давешний лысый дед сидел на койке, глядя на него в упор. Руслана этот взгляд странным образом подбодрил, даже вселил в него какое-то куражливое веселье. Отвернувшись, юноша быстро преодолел расстояние до курилки и ворвался туда, плечом отпихнув Хромоножку.

Разгоряченные пытатели не сразу увидели его – сгрудились в конце длинной комнаты над распростёртым телом, больше мешая друг другу. У Розы вся пижама была изорвана, он лежал почти голый, кровь текла из разбитой головы, но всё ещё трепыхался. В момент, когда влетел Руслан, Серый наступил на морщинистую тонкую шею и навалился всей тяжестью. Зубан придавил бьющиеся ноги. Гестапо стоял поодаль, подбадривая убийц короткими злыми матюгами. Он и заметил Руслана первым.

– У койку, махом! – успел крикнуть он, пока невменяемый от увиденного Руслан не добрался до него, простым захватом шмякнув о замызганный кафель стены.

Хромоножка зашлась дурным визгом.

В шее Розочки хрустнуло, он забился в судорогах. Серый снял ногу и со всей силы врезал ею подскочившему Руслану в живот. С пола угодил в пах быстро оклемавшийся Гестапо. Остальные всё ещё ошеломленно глядели, не веря своим глазам: Руслан считался «тихим».

Невыносимая, дурманящая боль поднималась снизу, захватывая всё тело до самой макушки. Но Руслан всё ещё дрался – походя пнул под ребра Гестапо и успел перехватить подлетающий кулак Серого. Развернувшись, как учили в секции, бросил огромного парня через спину. В этот момент подоспела Хромоножка, злобно заехавшая ему по руке палкой от швабры. Сил у тёлки было довольно, рука сразу онемела. Очнулись и остальные, поняв, что им противостоит всего лишь один какой-то козёл. Бьющие кулаки и ноги образовали кошмарную карусель. Он прижался спиной к стене, пытаясь блокировать удары, но понимал, что вот-вот упадет.

– Дайте я эту суку торцану! – раздался рёв Серого, и в переносицу Руслану устремился огромный кулак. На сей раз он не смог его перехватить. Нос хрустнул, затылок со страшной силой ударился о стену, Руслан стал медленно сползать по ней.

– Смирно, урки мокрожопые! – раздался ещё более оглушающий рёв.

Серый чудесным образом вспорхнул и отлетел, всем весом вдарив о заднюю стену. Теряющий сознание Руслан с изумлением увидел Лысого в одних трусах. Его огромное тело с буграми мышц, совсем не стариковское, лоснилось в тусклом свете единственной лампочки, огромные руки, как маховики, ходили в разные стороны, разбрасывая обалдевших «блатных».

– По конвертам, вафлы позорные! Я таких по зоне бушлатом гонял, падлы! Опущу ниже параши! – орал дед диким голосом.

– Припухай, вор в загоне! – его кулак ловко отправил Зубана в трепещущую кучу поверженных тел.

Сползший на пол Руслан увидел прямо перед собой струйку крови, стекающую с бледного пархатого черепа и вывернутую под неестественным углом шею.

– Розочка… – отчаянно вспыхнуло в нем.

Пред тем, как окончательно соскользнуть во мрак, он услышал заплетающийся испуганный голос доктора Бывалого, подоспевшего, как позже выяснилось, с подкреплением санитаров из других отделений.

…Руслан словно бы видел драку со стороны и как-то даже сверху, словно прилепился к потолку курилки и не в состоянии был сойти вниз, да даже и пошевелиться. Искажённые красные морды, хлещущие удары, кровь на полу, вопли и маты. Видел себя самого, окровавленного, прижимающегося к стене, с трудом защищающегося и, наконец, упавшего. Вся кодла кинулась на него, неистово топча ногами, избивая ручками швабр. Его тело перестало дергаться, и он со страхом понял, что умер.

Тут его пронзил ещё более чёрный ужас: кучка убийц расступилась, а он заорал, вернее, беззвучно раззявил рот, увидев, что вместо него на заляпанных плитках распростерлась изувеченная женщина в жалких клочьях одежды.

Его мать.

Убийцы стали изменяться на глазах: их лица вытягивались, уши заострялись, из кожи пробивалась густая шерсть. Челюсти оттопыривались, из них показлись острые клыки. Руки скрючились, являя на концах пальцев изогнутые когти. Толпа воняющих козлятиной зверообразных существ накинулась на бездыханное тело Асии и принялась отрывать огромные куски мяса, тут же с ворчанием пожирая их.

Главный кошмар заключался в том, что мать всё время была в сознании, серьёзно глядя прямо на сына. В этот жуткий момент Руслан почувствовал, что имеет власть над своими руками, и стал лихорадочно искать что-нибудь тяжелое, чтобы бросить в демонов. В руке непонятным образом оказалось неприятно податливое, но с твердой структурой внутри, холодное и сыроватое, как полуразмороженный цыпленок. Он бросил взгляд и с ужасом увидел, что сжимает переломанную шею Розочки, безвольно свисавшего и касающегося ногами пола. Но и Розочка был живой, глядел на него таким же серьезным, как у матери, взглядом.

Тут Руслан разом оказался лежащим на полу, Розочка куда-то девался, а прямо на него продолжала испытующе глядеть Асия, от которой оставалась одна окровавленная голова с перепутанными волосами.

Он понял, что сейчас провалится куда-то, где не должен быть никто – в ту самую беспредельность без крыши и дна, в какой беспомощно растворялся в детстве. «Ма-а-а-а!» – заорал он, и, теряя рассудок, увидел, что почерневшие губы Асии раздвигает снисходительная улыбка. «Всё будет хорошо, сынок, – сказала она сиплым, словно простуженным, голосом, – ты не волнуйся, всё будет хорошо!».

Впервые он не поверил матери.

– Всё будет хорошо, успокойся, – настойчиво уговаривал голос, который больше не принадлежал Асие.

Руслан застонал и открыл глаза. Увидел потрескавшуюся известь потолка. Кругом разливался яркий свет. Это была «надзорка». Его руки и ноги плотно охватывали вязки, а слева высилась уродливая капельница, лениво испускавшая ему в вену бесцветную жидкость.

Над ним склонялось лицо лысого старика.

– Ну вот, очнулся, – удовлетворенно констатировал тот.

Теперь он был полностью одет в опрятную, на все пуговицы застегнутую пижаму, из-под которой виднелся воротничок чистой сорочки. На нём не было заметно никаких следов бурных событий.

Лицо Руслана невыносимо давило и щипало – похоже, его распухший нос основательно обработали зелёнкой. В голове было совсем мутно от боли и слоновьей дозы аминазина, мир временами расплывался, но он собрал мысли и хрипло произнес в пространство:

– Розочка?..

– Увы, Вадим Залманович Симановский, именуемый здесь Розой, приказал долго жить… – печально ответил старик.

– Я опоздал… – в голосе Руслана было море раскаяния, но утешения он не получил.

– Да, ты опоздал, – кивнул Лысый.

Он ловкими пальцами освобождал Руслана от вязок и вытаскивал из вены иглу капельницы.

– Что ты делаешь, тебя же накажут, – проговорил Руслан, садясь на койке и растирая запястья. Но старик только покачал головой.

– Тебя этот прохвост Гестапо велел положить на вязки, пока я объяснялся с господином Бывалым. Хотел всё на тебя свалить, но я не дал. Сейчас санитары вяжут всю банду.

Со стороны «Блатной» доносились возня и ругань. Несмотря на глухую ночь, отделение гудело. Всюду сновали возбужденные пациенты, носились санитары из других отделений и милиционеры из внешней охраны больницы. На Руслана и деда никто не обращал внимания.

– Кто ты? – спросилРуслан, почувствовав, что мысли немного проясняются.

– Ак Дервиш, – коротко ответил дед и произнес нелепую фразу:

– Есть возможность устроить тебя на курсы арабского языка. Недорого.

Руслана словно со всей дури саданули поддых. Все сдерживаемые усилием воли воспоминания-бесы разом поднялись в нём жгучей волной ненависти. В центре этой смуты, как око бури, возник в упор глядящий на него мёртвый глаз, он не понимал, кому тот принадлежит – отцу или матери, да это было и неважно. С яростным воплем Руслан схватил старика за шею, ощутив под пальцами тугую сеть мышц. Давил, с шипением выталкивая из себя полные гнева и жажды убийства фразы. Ак Дервиш спокойно глядел на него, не делая попыток защититься.

– Я тебя не узнал без бороды, – выплевывал в него слова Руслан, не оставляя безуспешные попытки удушения, – ты тот дед, который следил… Ты из этих… Вы меня с детства пасли… Все из-за вас, гады! Ненавижу!

Старик без всякого труда освободился от захвата, прижав руки юноши к койке.

– Я надеюсь, ты не забыл, что надо ответить?

– Ненавижу!.. Ненавижу!.. – не слушал его Руслан, пытаясь вырваться.

– Отзыв! – рявкнул Ак Дервиш так, что юноша, растеряно глядя, замер.

Его вдруг окатило, словно водой из ведра, каким-то совсем уж неуместным весельем. Расширенными глазами он глядел на того, кого только что хотел убить.

– Отзыв! – повторил дед.

– У папы хватит денег только на турецкий…

Веселье ушло туда же, откуда явилось.

– Только у меня больше нет папы…

В глазах Руслана замельтешили золотистые блики и вновь увлекли во тьму.

Архив Артели

Только для членов Совета.

Единица хранения № 0095-812

Письмо Бодуэна IV Иерусалимского Тэмуджину Синеокому.

Я, Бодуэн, получивший Иерусалимское королевство по воле Божьей, и по воле Божьей ныне его оставляющий, пишу Тебе на другой край земли, в надежде, что слова мои достигнут Тебя. О Тебе же я знаю лишь то, что Ты, как и Я – Отрок, Божий оруженосец, избранный Провидением совершить некий великий подвиг. Господь не дал Мне исполнить его, и Я ныне горько раскаиваюсь, что осмелился принять царский венец в том благословенном месте, в каком Спаситель принял терновый. Отрекись Я в тринадцать лет от короны, быть может, сумел бы с помощью Божией, преодолеть свой недуг и исполнить предназначение. Но случилось, что Я был единственным сыном своего отца и долг велел Мне воссесть на престол.

С детства Я был поражен тяжкой болезнью, как полагал, за грехи моих предков. Но посланники тайного братства, именуемого Орда (несомненно, это слово значит то же, что и орден у христиан), недавно достигшие пределов Моего королевства, открыли Мне, что Я был злонамеренно поражён проказой некоторыми злодеями в Моём окружении, которые исполняли волю другого тайного братства, именуемого Конгрегация.

Ныне Я слеп и немощен. Не владеть конечностями – не самая лучшая подмога человеку, управляющему государством. Тем более верно это в отношении дела, о котором рассказали Мне посланцы Орды, а ещё раньше Господь наш открыл видением, в котором явился Мне сам Святой Архангел Михаил.

Моя слабость увеличивается, Я чувствую, что скоро покину сей мир, или от своей болезни, или изведённый злодейством врагов христианской веры. Моя единственная рука уже не в силах сдерживать напор недругов, рвущихся к Священному Граду. А между тем они окружают Меня и в его стенах. Недавно Мне открылось прискорбное отступничество рыцарей Ордена Храма, отрекшихся от Христа и Его спасительной жертвы и посвятивших себя служению дьяволу. Я вынужден скрывать это знание даже от самых близких людей и втайне горько плакать о своём бессилии, ибо, как Мне известно, даже при Святом Римском Престоле весьма усилились враги Христовы.

От всего этого Я пребывал в унынии, ибо вижу, что свет истинной веры, столь ярко воссиявший некогда среди народов Запада, ныне едва мерцает. Но прибытие посланцев Орды возвратило Мне надежду, что не всё потеряно и крестоносное дело будет продолжено с другого конца света.

Я знаю, брат мой, что Ты не христианин, однако веришь во единого Бога, и Благая весть дошла и до Тебя, поскольку живешь Ты вблизи царства Пресвитера Иоанна. Посланцы Орды заверили меня, что Ты можешь принять величайшую святыню нашей Церкви – Само Спасительное древо Креста Господа нашего Иисуса Христа, коего Я как король Иерусалимский, выступаю охранителем. Как только это станет возможно, оно отправится к Тебе, ибо, как заверили Меня посланцы, вооружившись им, Ты победоносно пройдешь по всему миру и уничтожишь окончательно нечестивый закон Магомета, навечно утвердив Иерусалим за христианами. Более Мне надеяться не на что, ибо чувствую, что после скорой Моей смерти Святой Град падет перед неверными.

Посему Я поручил некоему верному рыцарю после того, как оставлю сию юдоль, передать Святой Крест посланцам Орды с тем, чтобы они доставили его Тебе. Следует сказать, что рыцарь этот, хоть и почитается братом нечестивого Ордена Храма, однако на деле давно оставил его сатанинские дела и остаётся предан лишь Богу и Мне. Он поклялся Именем Господа выполнить Мою волю, и что ни он, ни его потомки не выдадут сию тайну, даже если к ним применят самую жестокую пытку.

Пока же Я до последней своей минуты в этом мире буду оберегать Святое Древо, ибо именно Мне Господь доверил хранить Его.

Да будешь благословен Ты Богом, Отрок Тэмуджин Синеокий, и да пребудет с Тобой Пресвятая Дева и всё воинство Божие во главе со Святым Архангелом Михаилом.

Проси Пресвитера Иоанна и всё священство его молиться, дабы не оставил Господь Своим попечением и не вверг за грехи в кромешную пустоту, которая есть прибежище и царство дьявола, Меня, несчастного

Бодуэна IV, Божией милостью шестого короля латинян в Святом граде Иерусалиме.

Писано со слов Владыки моего короля рыцарем Филиппом де Патте в Иерусалиме 1 марта 1185 года от Рождества Господа нашего.

Великобритания, Лондон, 8 декабря 1981

Рэчел была вовсе не Рэчел. Но не могла же она представляться клиентам настоящим именем – Цовинар. Они бы всё равно звали яркую южную девушку, как им удобно: Энни, Кейт, а то и Мэри. Да и сама она давно уже не думала о себе, как о Цовинар.

Но и будучи Рэчел, не любила англичан. Конечно не так, как турок – к тем испытывала не рассуждающую ледяную ненависть, проникшую в неё с рассказами бабки, в двенадцать лет бежавшей из пылающей Смирны. Всю свою семью – отца, мать, пятерых братьев и сестёр, Шушан оставила среди окровавленных тел, заваливших просторную набережную. Она тоже должна была там остаться – много раз изнасилованная аскерами, и, в конце концов, пропоротая штыком. Её и бросили, как мертвую. Но ночью девочка ожила, выбралась из-под придавившего её трупа матери, тихо вошла в воду и поплыла к стоящим на рейде кораблям европейских держав. Почти утонув, схватилась за борт английского эсминца. Сверху на неё плеснули кипятком и велели уплывать. Через несколько минут её подобрала шлюпка с французского корабля, потому что интеллигентный отец Шушан заставил детей выучить несколько французских фраз и одну из них она, надоумленная свыше, из последних сил выкрикнула, уже погружаясь в тяжёлые тёмные воды.

Тогда Шушан не могла и думать, что её внук, полуфранцуз, женатый на армянке, через много лет оставит ласковое покровительство марсельского солнца и отправится с семьей искать успеха в мглистом Лондоне, который скоро расправится с ним посредством стремительного туберкулеза.

Рэчел не любила англичан и Англию, но жить ей приходилось здесь. И жила она в последнее время очень даже неплохо, притом, что пимп забирал львиную долю её недельного заработка. Но ведь и большая часть риска доставалась ему, поскольку по здешним законам сама Рэчел за свой промысел уголовной ответственности не несла. Так что, можно считать, устроилась неплохо: хватало и на хорошую еду, и на небольшую, но уютную квартирку в третьей зоне, и на рабочую комнату в Ист-Энде. Ещё хватало на косметику, тряпки и на походы с братишкой-тинейджером в кино по субботам. Что же касается морали, Рэчел она волновала мало: недоучившаяся студентка колледжа маялась множеством радикальных идей, среди которых свободная любовь была не последней.

Она фланировала по узким улочкам района, ставшего в последние годы престижным, но до сих пор не забывшем мрачной славы городской клоаки. Но Рэчел едва ли связывала жуткие давние истории со своими охотничьими угодьями. Старинные дома были красивы, мостовая ровна, а из украшенных цветами дверей пабов то и дело выходили подвыпившие мужчины, отлично понимавшие, что девица ждёт именно их. Говорить им почти ничего не нужно было – просто тихо назвать цену и вести в свою комнату, все дела с хозяйкой которой пимп уладил к обоюдному согласию. Романтические времена «героинь подворотен» давно миновали, хотя некоторые клиенты предпочитали пригласить даму в машину.

Этот тоже. Неброский, но явно дорогой автомобиль и добродушное выражение на забавно неправильном лице джентльмена её вполне устраивали. Да и надоело стоять на резком зимнем ветре, а салон авто манил теплом и податливостью кожаных сидений.

– Сколько же стоит цветочек бедной девушки? – благожелательно спросил джентльмен. На литературную аллюзию Рэчел не повелась, попросту её не заметив. Однако ей всё больше нравилась физиономия мужчины, которую совсем не портили оттопыренные уши и острый нос, делавший его похожим на мультяшного лиса. Только глаза были печальные, как у смертельно раненого животного. «Наверное, художник», – подумала она, не сознавая, что впечатление принадлежности к богеме потенциальному клиенту придавали распущенные белокурые локоны и рыжеватая эспаньолка.

– Пятнадцать фунтов, сэр, – жеманно ответила она, сладко раздвинув толстые губы, яркие и без покрывавших их слоев помады.

– А как зовут вас, моя прелесть? – приятно улыбаясь, поинтересовался «художник».

– Рэчел, сэр.

– Рэ-эчел, Рэ-э-эчел, – слегка блея, пропел джентльмен и тут же завладел её рукой.

– Какие милые, – восхитился, рассматривая довольно короткие пухлые пальчики, грязноватые, но с блистающими алым лаком ногтями.

Рэчел стало приятно. Она снова улыбнулась: «Симпатичный…»

Джентльмен, не отпуская её руку, полез во внутренний карман твидового пиджака.

– Нет, нет, можно после, – запротестовала, было, девушка, но тут же смолкла, когда он достал…

Этого просто не могло быть! Только не с ней, не на этой знакомой улочке ранним вечером, среди красных телефонных будок и цветов на фонарных столбах, когда полно праздного народа, и горят огни, и осторожно лавируют двухэтажные громадины автобусов, а бобби важно вышагивают в дурацких своих шлемах…

Она не верила, глядя в улыбающееся лицо симпатичного джентльмена, который неуловимым движением вколол ей в запястье иглу шприца.

Не верила, когда сознание накрыл мрак.

Не верила, когда свет забрезжил перед ней вновь.

Яркие светильники, казалось, направлены были прямо на неё. Комната напоминала то ли фотостудию, то ли операционную – из-за границы обзора выступали столы, какое-то непонятное оборудование, фотографии в рамках. Полуослеплённая Рэчел не могла разглядеть, что изображено на них. Обзор у нее вообще был невелик: лежала на спине на чем-то твёрдом и холодном, руки, ноги, грудь и голова, похоже, были надежно закреплены. Ноги широко расставлены, прямо перед ней торчали воздетые колени. С содроганием поняла, что находится на гинекологическом кресле. И, судя по всему, на ней не было ни нитки. Во рту плотно засел кляп. Было холодно и тошно. Чувствовала себя лягушкой, распятой перед исследователем.

Который не замедлил явиться.

Теперь на симпатичном джентльмене был длинный синий халат, из-под которого торчали белые бахилы, локоны скрывала синяя шапочка, кисти обтягивали чёрные резиновые перчатки. Свет поплыл в глазах Рэчел, когда она увидела его широкую улыбку и услышала слегка блеющий голос, напевающий что-то доброе детское:

– Из чего только сделаны девочки?..

Не прекращая пения, джентльмен сделал причудливый пируэт, сразу оказавшись рядом, и резко наклонился, так, что его шальные глаза оказались прямо напротив лица девушки.

…Из конфет и пирожных

И сластей всевозможных.

Вот из этого сделаны девочки!

Она непроизвольно вдохнула запах дорогих духов, хорошего табака и виски, но за всем этим почудилось нечто зловонное, словно мужчина дня три пожирал какую-то тухлятину, в результате чего обрел сильнейшее несварение.

– Из чего только сделаны барышни?..

Неожиданно он оскалился, дернулся вниз, и – она ощутила боль в левой груди. Он не сильно ухватил ее сосок зубами, и затряс головой, азартно рыча, как играющий пудель. Девушка жалобно заныла, трясясь мелкой дрожью больше от страха, чем от боли.

Джентльмен отпустил сосок, счастливо рассмеялся, и длинной рукой потрепал её по низу живота, от чего она сразу смолкла, закатив глаза в безмолвной истерике.

…Из булавок, иголок,

Из тесемок, наколок.

Вот из этого сделаны барышни!

Напевая, он отвернулся к стоящему неподалеку столику, а когда повернулся, в руке его что-то поблескивало.

Безумный страх расслабил кишечник, но она того не заметила. Джентльмен слегка сморщил нос и укоризненно погрозил пальцем.

– Ну, ну, дорогая, ведите себя прилично.

Пританцовывая, вновь приблизился вплотную. Рэчел с ужасом разглядела торчащее лезвие скальпеля. Заметив это, джентльмен широко улыбнулся:

– Эта штучка, моя милая, понадобится нам только сначала. Что поделаешь, тружусь без ассистентов, все приходится самому…

Он потянулся назад и придвинул столик на колесах. В глаза Рэчел ударил блеск аккуратно разложенных скальпелей, ножей, сверл, пил… В панике уверилась, что уже умерла и попала в ад, которым её пугала в детстве бабка Шушан, побывавшая в аду на земле.

Джентльмен немного помедлил, и – умело всадил лезвие в покрытый липким потом живот. Её тело напряглось, выгнулось, разом расслабилось. Сознание вновь поглотил густой мрак.

Она не знала, что боль может быть ТАКОЙ.

С трудом разлепив глаза, в плывущей мути увидела объектив фотокамеры, нацеленный между её ног.

– Скажи «сы-ыр», – глумливый голос уже не воспринимался погруженным в первобытный хаос боли и смертного ужаса сознанием.

Раздался щелчок затвора.

А вслед за ним – звук, которого здесь просто не могло быть: негромкий стук в дверь.

Джентльмен отпрянул от штатива и резко обернулся. Стук повторился. Маньяк быстро сунул руку в карман халата, вытащил её – уже вооруженную небольшим пистолетом, и бесшумно рванулся к двери. Но, заглянув в глазок, издал восклицание, в котором страха было, пожалуй, побольше, чем удивления. Пистолет сразу исчез, а джентльмен поспешно надавил на какую-то кнопку.

Плавно разошлись тяжёлые бронированные створки.

Рэчел не видела всего этого, да ей было всё равно, для неё отныне существовала лишь гигантская боль внизу живота. Не вслушивалась и в рокочущие голоса. Отреагировала, лишь когда перед ней показалась фигура нового человека. Боль на секунды отступила, подавленная удивлением.

На вид парень был ровесником её брата. Скуластое лицо, распахнутая кожаная куртка, по плечам которой свободно рассыпались волосы. Он глядел на нее с каким-то странным выражением – в нём была жалость и в то же время надменная скука, и ещё что-то непонятное. А может быть, дело просто было в его глазах – не мальчишеских, глубоких, выцветших до белёсого мерцания.

Рэчел отчаянно глядела на него, ожидая, что сейчас он сотворит с ней нечто ещё ужаснее того, что уже произошло. Но вместо этого юноша тихо произнес:

– Бедная девочка.

Она жалобно всхлипнула.

– Милорд, к сожалению, я вынужден отнять у вас игрушку.

Мальчик полуобернулся к стоящему поодаль пытателю, потерявшему весь кураж.

Ликующее чувство освобождения затопило Рэчел, перекрыв боль. «Спасена!» Радость переполняла её, когда мальчик, не глядя, протянул руку к столику с инструментами, и даже тогда, когда сияющее лезвие большого хирургического ножа стремительно приблизилось к ней. Она просто ничего не успела понять до того, как огненная вспышка опалила горло и мрак обрушился на неё – в последний раз.

Сахиб грациозно отстранился от густой струи, хлынувшей из горла конвульсирующей жертвы, бросил окровавленный нож обратно на столик и повернулся к бледному Милорду, глаза которого при виде убийства азартно вспыхнули.

– Не стоит радоваться, сэр Уолтер, – покачав головой, насмешливо проговорил он в лицо лорду. – Хранить этот нож в качестве компромата на меня бессмысленно. Видите ли, у меня уже давно нет отпечатков пальцев…

Он поднёс к самым глазам опешившего Милорда растопыренную кисть. На подушечках пальцев, действительно, была совершенно гладкая матовая кожа.

На Милорда было страшно смотреть: припачканное кровью лицо серело, волосы прилипли к мокрому лбу, перед халата залит кровью.

– А вот у вас они есть, – продолжал Сахиб неторопливо, почти лениво. Его ломающийся юношеский голос звучал в этой обстановке совершенно нереально. Да и вся его фигура была неуместна здесь, словно какая-то глупая девочка налепила героя комикса на репродукцию Босха.

– А ещё есть ваше семя, сэр Уолтер. На скомканном бумажном платочке. Очевидно, утихомиривая ту девицу в Сохо, вы перевозбудились… Кстати, как давно у вас появилось это маленькое хобби?

Милорд подавленно молчал.

– Скоро будет семь лет, – сам ответил Сахиб. – На самом деле, думаю, вы всё решили гораздо раньше, не зря же изучали в Кембридже хирургию, вопреки воле вашего отца.

Юноша неопределенно улыбнулся в лицо молодого аристократа. Тот с вялым удивлением отметил, что несколько зубов Сахиба явно поражено кариесом.

– Вы что же думали, – голос президента постепенно приобретал льдисто-металлические нотки, – если вы пользуетесь возможностями Клаба для обеспечения своих страстишек, мне об этом не станет сразу же известно?

Слова гвоздями вбивались в мозг милорда, но он продолжал упорно молчать, глядя в выложенный зеленоватым кафелем пол.

– Сэр Уолтер, вы были правы в одном: Клаб не интересует ваша личная жизнь во всех её аспектах… – Сахиб сделал многозначительную паузу. – Но! Лишь до тех пор, пока она не входит в противоречие с интересами Клаба. И я вас поздравляю…

Милорд встревожено поднял голову.

– Она вошла в такое противоречие.

Сахиб слегка присел на столик. Тихо звякнули хирургические инструменты.

– Полиция кое-что раскопала, – кивнул он на невысказанный вопрос собеседника. – Она идёт по вашим следам.

Взяв блестящие изогнутые ножницы, стал рассеянно ими пощёлкивать.

– А что вы хотите, – пожал плечами после короткой паузы, за которую Милорд пытался уяснить услышанное. – Больше двухсот бесследно пропавших за семь лет проституток. Эта, – он положил узкую ладонь на белый лоб Рэчел, одновременно закрывая вытаращенные в агонии глаза, – двести четвёртая. Хорошо хоть, охотились вы не только в Лондоне…

Он ещё пощёлкал ножницами, о чем-то мимолетно задумавшись, потом продолжил отчитывать аристократа, как проштрафившегося школьника:

– Это недомыслие: думать, что если вы растворили тело при помощи оборудования, которого не может быть у простых маньяков, и слили останки в канализацию, дело завершено. Скотланд-Ярд славится упрямством и дотошностью. У них уже есть группа вашей крови, они знают… да, сэр Уолтер, знают… что, по крайней мере, трое из пропавших девиц мертвы. У них есть даже пара свидетелей, один из которых видел вас и дал внятное описание. Они очень близко подошли к вам, сэр.

При очередном щелчке ножниц неправильное лицо Милорда на мгновение отразило панику. Но тут же вновь приобрело невозмутимое выражение вельможи, исполняющего докучливую, но неизбежную обязанность.

Сахиб внимательно посмотрел на него.

– Милорд, – вновь заговорил он и стальные нотки в его голосе немного смягчились, – будь вы обычным скотоподобным маньяком, вы бы близко не подошли к Клабу. Однако мне известно, что ваши… э-э… увлечения не только патология, но и благородная дань традициям. Потому я счел возможным ввести вас в правление. Но, теперь, повторяю, вам придётся с этим покончить. Мы не имеем права рисковать.

Милорд упрямо вскинул голову. Его звериные глаза блеснули.

– Поскольку вы сами признали, сэр, что моя личная жизнь…

– Бросьте, – устало прервал Сахиб, швыряя ножницы обратно на столик. – Мы, разумеется, прикроем вас: уберем свидетеля, удалим улики, организуем несколько ложных следов. Но вы дей-стви-тель-но перестанете убивать шлюх. До тех пор, по крайней мере, пока не будет совершено Деяние. А дальше… дальше никто не знает, что произойдет. Возможно, вам самому не захочется продолжать свой промысел…

При слове «Деяние» Милорд слегка передёрнул плечами, что не укрылось от Сахиба, но заговорил о другом:

– Вы прикроете меня, как прикрывали моего предка…

Сейчас смех Сахиба был невесел и сух, как шуршание мышей в соломе.

– Я так и знал, что вы на это надеетесь… Ваш предок… Сэр Уолтер, вы же не знаете об этой истории почти ничего.

– Я знаю гораздо больше, чем многие её исследователи, – надменно обронил Милорд.

Сахиб вновь рассмеялся, вставая со столика:

– Вот поэтому я и сказал «почти ничего», а те не знают ничего вообще…

Он чуть помолчал, словно решая, что говорить.

– Правда в том, сэр Уолтер, что столетней давности убийства проституток в Уайтчепеле были лишь публичной частью многоходовой разработки Клаба. Они имели целью оттянуть на себя общественный интерес, дабы в газеты не попала информация о… неких иных событиях… И ваш прадед, Джек Арнольд Александр Танкред, отлично справился с этой задачей.

Милорд был уже не в силах скрывать изумление.

– Да-да, – подтвердил Сахиб, глядя на него в упор, – я знаю, что правда передаётся в вашем роду, как величайшая тайна, от отца к старшему сыну. Знаю и то, что, кроме вас, ещё двое из ваших родственников решали поддержать эту традицию, правда, успехи их были куда как скромны. Ещё бы – они ведь не были клаберами…

– Вы хотите сказать, что Джек… Что он не был безумцем?

Президент пожал плечами.

– Думаю, был. Тогдашнее правление Клаба выбрало его исполнителем не просто так – было известно, что склонность к подобного рода эксцессам у него есть. Ведь и вам, сэр Уолтер, нравится то, что вы делаете, это увлекает вас, как любая страсть… Но ваш прадед, сделав своё дело, дальше жил тихо и смиренно, и никто его не заподозрил до самой смерти в весьма преклонном возрасте.

Милорд кивнул:

– Отец рассказывал мне про это. Еще тогда я подумал, что прадед не довёл дело до конца…

– Довёл, довёл, – с тем же неприятным смешком заверил Сахиб, – и вы тоже прикроете свою мясную лавочку. И хватит об этом.

Сахиб слегка потянулся, словно радуясь, что окончилась скучная работа и можно, наконец, приступить к игре.

– Вообще-то, я прибыл сюда не затем, чтобы улаживать всякую криминальную рутину… – широко улыбнулся он.

– Зачем же тогда, сэр? – было видно, что Милорд уже успокоился и мозг его работает с прежней эффективностью.

Они стояли в залитой светом и кровью комнате, у гинекологического кресла с раскромсанной девушкой, чьи ещё тёплые органы лежали в эмалированном лотке. Они вдыхали густой смрад бойни, но вели беседу спокойно, словно развалились в креслах библиотеки фамильного замка Милорда.

– Я прибыл ради другого вашего предка, память о котором также передается.

Лицо Милорда выразило искреннее недоумение.

– Что-то не припомню…

– Припомните, припомните… – заверил президент. – Речь об известном церемониале, который выполняет каждый мужчина вашего дома, достигнув совершеннолетия.

– О Господи! – воскликнул Милорд, энергически пожимая плечами. – Но ведь это чистейший вздор, и древность – единственное, что его оправдывает.

Сахиб покачал головой и медленно продолжил:

– Я заинтересовался им совсем недавно. Скажем… получив некую информацию. И потом – не сразу – вспомнил, что нечто подобное знаю из вашего досье. Я не настолько углублялся в вашу жизнь, чтобы помнить подробности. Слышал лишь, что речь идёт о некоем старинном стихотворении, которое молодому представителю рода следует заучить наизусть и продекламировать в присутствии старейшин?

Милорд кивнул.

– Так вот, я должен его услышать. Все это основано на чистой интуиции. И я должен проверить её, чтобы подтвердить или опровергнуть свою догадку. Прямо сейчас.

Теперь лицо Сахиба выражало азарт охотника, завидевшего, наконец, вожделенную лисицу.

Но Милорд вскинулся.

– Сэр, именно это я называю недопустимым вмешательством в личную жизнь! Тайны моего дома принадлежат моему дому!

Лицо президента Клаба неуловимо, но разительно изменилось – как-то потухло, подтянулось, осунулось, сквозь вечный загар проступила мертвенная бледность. Он поднял взгляд на Милорда. Из глаз дохнула страшная пустота, которую Сахиб всегда носил в себе. Взгляд этот был слишком знаком Милорду.

– Нет, нет, не надо!.. – почти закричал он.

– Тайны вашего дома, как и любого другого, принадлежат Клабу. И ваша никчемная жизнь, и невеликие способности, и позорная смерть – все это принадлежит Клабу. А значит, мне.

Голос оставался по-прежнему высоким, юношеским, но звучала в нм неодолимая ледяная сила, словно вещал с иной стороны бытия, где отменялись законы, логика и чувства мира людей. Милорд с тоскливым ужасом понял, что никогда ничего не сможет противопоставить этой силе.

Покорно склонил голову.

– Ну же, сэр, я жду, – Сахиб опять был обманчиво мягок.

Милорд, казалось, мучительно вспоминает полузабытые слова.

– И повелел коронованный мученик…

Милорд запнулся.

– Позвольте дать совет, сэр, – заговорил Сахиб, – вспомните всё, и прочитайте разом. Так будет гораздо легче и вам, и мне. Я, все-таки, тоже не великий знаток старофранцузского…

Милорд утвердительно кивнул. Помолчав ещё немного, он набрал воздуха и разом произнес первую строфу:

И повелел коронованный мученик,

Не полагаясь на прихоти случая,

Посланцам усердным могучего ордена,

Которыми тысячи лье были пройдены,

Древо доставить в десницу далёкого

Князя юного синеокого…

Странные слова звучали в этой нечестивой студии, как тёмное заклинание под сводами осквернённой часовни. Яркий свет будто померк, сменившись тревожным мерцанием свечей. Неустойчивому сознанию Милорда почудился отдаленный рёв тысяч воинов и адский перезвон сражения. Неподвижная фигура Сахиба как будто выросла, её тень накрыла всё, как тень херувима на страже у врат, которые не были вратами рая.

Видение миновало, лишь мелькнув в сознании. Милорд судорожно вздохнул и продолжил слегка дрогнувшим голосом.

…Он «Сим победиши» напишет на знамени,

К небу возденет меч свой прославленный,

И двинет от края земного дальнего,

От брега морского последнего, тайного,

Крестную силу на рати неверные,

Чем возвратит Божий Град несомненно…

Здесь Милорд запнулся уже не потому, что забыл текст. Неправильное лицо отобразило изумлённое понимание. Он пристально посмотрел на Сахиба, тот, холодно улыбаясь, кивнул.

…Оммаж и фуа принеся победителю,

Потомок обрящет удел прародителя.

Милорд взволнованно произнес последнее двустишие. Казалось, он был потрясён открывшимся смыслом того, что до сей поры считал ненужным хламом.

Обычно по лицу Сахиба сложно было установить его эмоции, но теперь было очевидно, что тот полностью удовлетворен. Да что там, оно просто сияло, как у мальчика, только что потерявшего постылую девственность.

– Да что же это?! – вскричал Милорд.

– Вот так, Уолтер, – засмеялся Сахиб, – оказывается, предок ваш имел прямое отношение к Игре и Деянию.

– Я забыл, с кого начался наш обряд, – признался Милорд.

– Очевидно, потому что Джек Потрошитель был вам куда интереснее Филиппа де Патте, – насмешливо предположил президент Клаба.

– Де Патте… Да, помню…

– Доверенный рыцарь короля Бодуэна Прокажённого. Де Патте нёс Артефакт в битве при Хоттине, убедив патриарха доверить его ему.

– И спрятал…

– Ничего подобного, что засвидетельствовала ваша декламация этих довольно скверных стихов… Да, сэр Филипп был неважным стихотворцем. Но он знал, что в рифмованных строках устная информация живёт очень долго. Вот и пришлось мучиться бедному старому воину, исторгая из себя вирши.

– Но зачем?

– Затем, что король Бодуэн был Отрок и знал это.

– Откуда?

– Надо думать, просветили наши тогдашние партнёры по Игре. «Посланцы усердные могучего ордена».

– А князь синеокий?..

Сахиб недобро усмехнулся, став похожим на ощерившегося кота, и медленно произнес:

– Род Борджигинов… Это можно перевести как «синеокие»… Среди предков Тэмуджина всегда были блондины с синими глазами, что для тех краёв нетипично.

– Да-да, конечно, Чингисхан… – задумчиво проронил Милорд.

– Именно! – подтвердил Сахиб. – Больной Бодуэн не в силах был совершить Деяние, здесь успешно поработала Конгрегация. Но предшественники Artel`и успели до него добраться и убедить отослать Артефакт другому Отроку, о котором на Западе ничего не знали. Остается только догадываться, каким образом они смогли уговорить фанатичного христианина передать Крест язычнику…

– Пресвитер Иоанн… – осенило Милорда.

– Да, – кивнул Сахиб, – не сомневаюсь, что они использовали эту легенду, которую, возможно, сами и запустили в Европу.

– Факт остается фактом: Бодуэн решил удержать Крест при себе до смерти, но поручил Филипу де Патте после неё передать Артефакт агентам противника. Что тот и сделал, и хранил эту тайну, доверив её только стихам, переданным даже не сыну – кажется, он ему не слишком доверял – а внуку. Того даже звали…

– Бодуэн, – припомнил Милорд своё генеалогическое древо.

– Да, думаю, он был назван так по настоянию деда. И Бодуэн тоже передал тайну внуку.

– Филиппу, – вновь встрял сэр Уолтер.

– А этот Филипп стал тамплиером, был арестован во время разгрома ордена и сожжен в 1310 году. Но до этого успел заставить своего единственного сына, рожденного ещё до вступления в орден…

– Да, я помню, кажется, Филипп был вдовцом…

– …И был очень привязан к жене, так, что решил дать обет целомудрия после её ранней смерти. Так вот, он заставил сына выучить стишок, дав, таким образом, начало обряду вашего дома. Но совершил ошибку, не объяснив сыну его смысла. С тех пор ваши предки относились к заучиванию этих стихов просто как к странной традиции… Все-таки, хорошо у нас, в старой весёлой Англии, – невпопад заявил Сахиб, опять широко улыбнувшись.

– И вы всё время это знали? – Милорд посмотрел на шефа в упор.

– Нет, конечно, – вновь став жёстким, ответил тот. – Я узнал это сейчас, на ваших глазах, когда вы прочитали стихи. Это связало все концы. Впрочем, я и сейчас знаю далеко не всё. Думаю, Artel`и известно гораздо больше. А заинтересовался я всем этим недели три назад, во Франции. И провёл с тех пор кое-какие исторические изыскания.

Милорд молчал, растерянно осматриваясь, словно не узнавая своего жуткого пыточного зала, который всегда был предметом его особой гордости и забот.

– Но я по-прежнему не понимаю, о чём идет в речь в этих стихах… – как-то даже жалобно проговорил он.

– Это как раз несложно, – Сахиб пожал плечами. – Сэр Филипп, вслед за господином своим королем, был уверен, что, вооружившись Крестом, Отрок Тэмуджин совершит новый крестовый поход, и не только освободит Иерусалим, но и завоюет всю впавшую в нечестие Европу. Потому он подготовил для своих потомков своеобразную индульгенцию, иносказательно велев им принести вассальную присягу восточному Отроку и напомнить тому о заслугах своего предка, трудами которого Крест оказался в его руках.

– Да, да, – задумчиво произнес Милорд. – Но что же…

– Что произошло дальше, хотите вы сказать? – подхватил Сахиб и замолк, словно все эти стародавние дела творились сейчас перед его глазами, а он с интересом наблюдал за играми призраков.

– Здесь мы вступаем в область догадок, – тихо проговорил он. – Мы знаем, что за год до битвы, в которой Артефакт пропал, Тэмуджин был захвачен в плен чжурчженями в результате операции наших китайских союзников. Они прекрасно знали, как следует обращаться с Отроком, потому не убили его, а попытались сломить.

Он усмехнулся, будто вспомнил что-то забавное.

– Попытка удалась частично: Тэмуджин провел в плену критический для Отрока возраст и озлобился. Мы не знаем, открыто ли ему было его предназначение. Однако когда он окончательно стал завоевателем Чингисханом, то перестал быть участником Игры, став просто её фигурой. Правда, очень важной. Думаю, китайский вариант Клаба весьма жалел, что не уничтожил его, когда это было возможно… Он не стал христианином, не возглавил крестовый поход, а обратил свои войска, прежде всего, на ненавистный ему Китай.

Сахиб помолчал еще.

– Вот так. А его потомки попытались, было, взять Иерусалим, но, если помните, «жёлтый крестовый поход» ильхана Хулагу захлебнулся – не без вмешательства Конгрегации, действовавшей тогда руками тамплиеров.

Сахиб отвернулся, рассеяно разглядывая висящие на стенах большие высокохудожественные фото расчленённых женских тел. Насмотревшись, закончил рассказ:

– Конгрегация прекратила существование в XVI веке, во время войн Реформации. Тогда же пропала большая часть её архивов. Так что восстановить тогдашний ход событий невозможно. Я лишь случайно узнал, что Конгрегация искала Артефакт ещё в начале XIV века, но, очевидно, ни в Европе, ни на Ближнем Востоке его уже не было. Судя по успехам монголов, он был далеко на Востоке. Однако, скорее всего, Чингис не владел им, иначе наверняка объявил бы о том, чтобы привлечь на свою сторону христиан всего мира. Значит, Крест был скрыт. Позже, как вы знаете, он всплыл уже в Московии. Потом опять исчез, а потом была наша удачная операция с Отроком Десятым, которая, тем не менее, не привела к обладанию Артефактом. Вот и всё, что я на сегодняшний день знаю.

Юноша откинул затылок на сложенные ладони и тихо засвистел.

– Вы думаете, он ещё существует? – скептически вскинул подбородок Милорд.

– Без сомнения, – коротко ответил Сахиб и заговорил о другом:

– Я готовлю операцию, она продлится не менее двух лет. Очень важную операцию, которую проведу лично. В ходе её мне понадобится курируемая вами агентурная сеть в СССР. Сейчас я поднимусь в вашу библиотеку и подожду, пока вы приведете тут всё в порядок. Как вы это обычно делаете, – он кивнул на вход в соседнее помещение, – ванна с серной кислотой и сливом в канализацию, подъемник для трупа, автоматический смыв крови… Потом мы сядем в вашу машину и поедем в аэропорт. По дороге обговорим детали. И вы – слышите меня? – глаза Сахиба недобро блеснули, – вы закроете этот дом и не покажетесь в нём много-много дней. Пока я не разрешу.

Лицо лорда стало непроницаемым.

– Сэр Уолтер, вы принадлежите Игре… – холодно бросил Сахиб. – Когда все умрут…

Под тяжким взглядом Милорд медленно склонил голову.

– …тогда только кончится Большая игра, – пробормотлал он.

– Вот и отлично, – весело улыбнулся Сахиб. – А за столь похвальное смирение я поищу способ компенсировать вам некоторые неудобства, связанные с невозможностью перерезать глотку какой-нибудь девице. Ведь одна человеческая глотка стоит другой, не правда ли?..

Милорд поднял голову и посмотрел на шефа с интересом.

4

Ход за мной – что делать?! Надо, Сева, —

Наугад, как ночью по тайге…

Помню – всех главнее королева:

Ходит взад-вперёд и вправо-влево, —

Ну а кони вроде – только буквой «Г».

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, посёлок Ржанка Энской области, 19–21 июня 1982

Ночью они сидели на вершине огромной сопки, созерцая царь-реку.

Совсем не мёрзли в своих больничных пижамах – тепло было и безветренно. И очень тихо, лишь на самой границе слуха шуршали ленивые волны. Внизу, на длинной полосе плёса, просматривался весь посёлок, с такой высоты вовсе игрушечный – кучка домов, большей частью деревянных, еле освещённых несколькими фонарями. В отдалении мощные светильники по периметру больницы выявляли кирпичные, обнесённые высоким забором с «колючкой», корпуса.

Дальше была река. Неправдоподобно величавая и спокойная, в скудном свете она отблёскивала старым серебром, развернувшись широченной лентой, так, что противоположный берег с нависшими чёрными сопками, покрытыми дремучим лесом, выглядел нереальным, словно принадлежал иному миру. Безлунное небо, усеянное пульсирующими светляками звёзд, казалось отражением реки в зеркале вселенной, её трансцендентальным двойником.

– Это место древней силы, – говорил Ак Дервиш.

– Почему, батырь? – тихо спросил Руслан.

– На планете есть места, в которых сосредоточена природная энергия. Мы, христиане, не должны поклоняться им, но обязаны знать о сущностях, которые обитают там.

– Зачем?

– Потому что они влияют на мир и на нас, – ответил Дервиш, вглядываясь вдаль ясными глазами из-под седых кустистых бровей.

Руслан долго не мог понять, как он с первого взгляда не узнал в нём старика, с детства врезавшегося в его память. Потом решил, что Дервиш отвёл ему глаза – тот мог.

– На этом участке река течёт точно с запада на восток, и твой путь лежит туда же, – продолжал старик. – Сейчас мы прямо на пересечении широты Москвы и долготы Лхасы. Это значит, здесь – одно из средоточий Игры.

– Батырь, – вскинулся Руслан, – я думал, Игра идет в Центральной Азии…

– А это и есть центр Азии, – безмятежно отвечал Дервиш.

От него опять исходило ощущение нездешнего веселья, но сейчас оно не било могучей волной, а было спокойно и неявственно.

– Вернее, очень близко к нему, – продолжал он. – Отсюда на весь регион Игры расходятся силовые волны, превращающие его в кипящее человеческими страстями энергетическое море. Оттого, собственно, и идёт Игра, шла всегда, в разных формах. И лишь когда все умрут…

– …тогда только она закончится, – вздохнул Руслан.

Дервиш кивнул.

– Здесь ещё до нашей эры стоял посёлок людей, которые были древнейшим населением этого материка, чьи предки пришли, возможно, из самой Лемурии. Здесь сражались динлины, тюрки, китайцы и монголы. И, наконец, сюда пришли мы, русские.

– Я не русский, – заметил Руслан.

– Русский, – покачал головой Дервиш. – Или, если тебе больше нравится, евразиец. А сегодня дух Евразии воплотился в России, как до того воплощался в монгольской и тюркской империях.

– Ту гору, – продолжал он, помолчав, – что прямо напротив нас, кеты почитали священной и называли Дух-орёл. Неудивительно, что именно здесь тебя постигла шаманская болезнь.

– Вы уже говорили об этом, но я ничего не понял, – в голосе Руслана снова звучал вопрос.

Но ответа он не услышал. Как это не раз было в последнее время, без всякого предупреждения пришли голоса.

Дух с освобожденными глазами

возвещал мне про такое!..

Чуть не помер!..

В хлам мозгов проникли ураганы,

костенело время наркозовно…

Он не осознавал, что произносит нелепые фразы вслух. Не осознавал вообще ничего. Теперь он знал, каково приходилось Розочке, и ощутил запоздалое раскаяние за тычки, которыми иной раз награждал его. Тем более что настойчиво вещавший в нём голос принадлежал именно убиенному поэту.

…Всё проходят шеренги, проходят.

Злые башни органов кипят.

Боже!

Может, настанет такое,

что курганы в степи возопят!..

Голос смолк, будто Розочке опять с маху переломили шею. Ак Дервиш пристально смотрел на Руслана, поглаживая окладистую бороду.

– Это я и имел в виду. Ты подвержен влиянию тонкого мира. Ты – Отрок.

– Батырь, – Руслан полностью пришел в себя и вновь в нём поднимался неосознанный протест против чужих попыток решить его судьбу, – я так и не понял, что такое Отрок. Но если я слышу голоса, значит, я шизофреник…

– Ты не шизофреник, а одержимый. Вернее, можешь им стать, если дашь слабину, – сухо ответил старик.

Руслан вопросительно поднял голову.

– Когда духи избирают шамана, он заболевает. Это – естественная реакция человеческой души на вторжение бесов. Тебе становится очень плохо, в твоей жизни происходят ужасные вещи, тебя все обижают и смеются над тобой, ты можешь попасть в место, вроде этого, – старик сделал жест в сторону больницы.

– Это и есть шаманская болезнь, её начало, – продолжал он. – А дальше становится хуже. Начинаются видения. Ты вот слышишь голоса, но это не самое страшное. Иным кажется, что их разрубают на куски, заживо пожирают, вообще пытают всеми способами…

Перед Русланом предстали инфернальные существа, рвущие тело Асии. Усилием воли он удалил из сознания эту картину.

– И что потом? – голос дрогнул.

– Потом шаман, уже готовый подчиниться духам, выздоравливает и начинает им служить. Но ты – Отрок и христианин, ты можешь и должен им противостоять…

Руслан не стал выяснять, почему Дервиш записал его в христиане. Оставаться искусственным атеистом после всего произошедшего он не мог, но со своей конфессиональной принадлежностью, мягко говоря, не определился. Хотя помнил своё крестильное имя, которое в раннем детстве прошептала ему бабушка.

Однако сейчас юноша жаждал узнать более насущные вещи.

– Эти стихи…

– Они не нужны тебе. Ты принял на себя бесов покойного, – покачал головой старик. – Господин Симановский потенциально был великим стихотворцем. Возможно, с него началось бы возрождение русской поэзии, сравнимое с «золотым» и «серебряным» веком. Потому Артель и присматривала за ним. Но он поддался духам и потерял свой дар. Мы ничего не могли сделать.

Руслан вскинул голову.

– Ваша великая Артель села в лужу? – медленно проговорил он.

Ак Дервиш спокойно взглянул на него:

– Артель – не богадельня для гениальных мужеложников. Вадим Залманович мог бы сыграть роль Фета, но предпочел сочинять бессмысленные вирши и сгинуть в сумасшедшем доме. Это его выбор. Будь это не так, мы помогли бы ему. Но это так, поверь. Теперь в России вместо «бронзового» века поэзии настанет… скажем, «пластиковый», и Бог с ним. А у нас есть ты – Отрок, и мы, прежде всего, должны помочь тебе.

– Не очень-то хорошо у вас получилось, – злобно выпалил Руслан.

– Я уже доложил: тебя прикрывали очень плотно, – всё так же ровно ответил Дервиш. – Но наши люди были нейтрализованы противником. Артель не всесильна, поражения случаются.

– Я поверил тебе, когда ты мне рассказал… Но как такое могло произойти?

– Думаю, среди нас оказался предатель.

– Наверняка ваш «майор Иванов»! – Руслан вдруг в первый раз за это время вспомнил внимательные глаза и негромкую речь человека, которому он некогда безоглядно поверил.

Ак Дервиш укоризненно покачал головой.

– Наконец-то ты о нём вспомнил… Полковник Иван Викторович Тимащук убит во время этой операции снайпером противника…

Руслана словно окатили ледяной водой. Он понурил голову.

– Ты должен освободиться от поползновений бесов, избавиться от их проявления в твоём сознании, – настойчиво продолжал старик.

– Как? – почти прошептал Руслан. Ему было лихо.

Дервиш несколько минут сосредоточенно молчал.

– Это страшно и трудно, – наконец начал говорить он, – но тебе придётся. Иначе ты не Отрок. Но если ты не Отрок, ты погибнешь. Иного пути для тебя нет.

Руслан откуда-то точно знал, что старец прав.

– Что я должен сделать? – повторил он окрепшим вдруг голосом.

– В ночь летнего солнцеворота, послезавтра, ты должен пересечь реку, подняться на Дух-орёл и провести там ночь. Один. Я не знаю, что произойдет с тобой там, поэтому не могу ничего посоветовать, кроме как полагаться на своё чутьё и всё время читать молитву, которой я тебя научу. Знаю только, что ты увидишь вещи, которые покажутся тебе невыносимо страшными. Но они никак не повредят тебе, если ты останешься самим собой и не впадёшь в безумие. Если тебе это удастся, ты вернёшься живым, и заложенные в тебе от рождения силы начнут раскрываться. Мы с тобой уйдем из больницы и продолжим обучение. Если нет, значит, мы в тебе ошибались. Таковы правила Игры. Ты принимаешь их?

– Да, батырь.

Ночь летнего солнцеворота была очень темна – сполохи небесной реки плотно придавили тучи, отчего и река земная стала похожа на непроглядную дорогу. И было холодно. По крайней мере, Руслан дрожал, несмотря на старый тёплый свитер, раздобытый для него Дервишем.

Они вышли из больницы, как выходили весь этот месяц, когда старик решал, что ночная прогулка пойдет им на пользу. Дервиш просто проводил Руслана через вахту, открывал двери отделения своим ключом, они проходили через чёрный ход, потом мимо вохровской будки и выскальзывали на волю сквозь дырку в заборе, которую больничное начальство, почему-то, в упор не замечало. При этом ни санитары, ни охранники даже головы не поворачивали в их сторону. А если поворачивали, то равнодушно скользили взглядом, словно по пустому месту. Руслан как-то спросил старика, что происходит:

– Отвожу им глаза, – отвечал тот, словно сообщал разумеющееся. – Когда-нибудь и ты так сможешь. Может быть. Неважно.

Этой ночи Руслан ожидал, словно голодный пёс своей миски, одновременно умоляя все высшие силы, чтобы она никогда не наступила. От тоски даже сел клеить конверты, но быстро вскочил и, замученный тревогой, опять заметался от стены до стены, не слушая Джигита, который всё пытался что-то заискивающе говорить. С той ночи Руслан не хотел общаться с ним, хотя это именно он, правда, по понуждению Ак Дервиша, в конце концов, добудился доктора Бывалого.

Вообще, после убийства Розы статус Руслана здесь сильно поднялся. А «Блатная» палата сидела тише воды, ниже травы. Зубан и Серый снова отправились в тюрьму – их ждал суд и значительный довесок к не отсиженным срокам. Под суд угодили и Гестапо с Хромоножкой. Остальные отделались больничными наказаниями. А Руслан ходил в героях. Но это ничуть его не волновало. До сих пор он сознавал, что, скорее всего, проведет в психушке большую часть жизни: пару раз врач в московских «Серпах», где Руслан лежал на экспертизе, намекал ему на это. Потому и не рыпался. Теперь перед ним вновь сверкнула свобода и – Игра. И он ожил, как оживают под потоками небесной воды сухие лягушки в пустыне.

Перестал глотать таблетки – и «плохие», и «хорошие», перестал бесцельно сидеть за столом или бродить вместе со всеми по «греческому залу». Целыми днями тихо разговаривал со стариком или читал неведомыми путями добытые тем интереснейшие книги по истории, географии, религии и разведке.

Но сегодня он вёл себя, как раньше. А Дервиш спокойно клеил конверты, не обращая на него внимания. И лишь после отбоя подошёл к его койке и произнёс:

– Пора.

Вдали над сопками было ещё слегка розовато, но призрачное свечение неуклонно тускнело. Река рокотала совсем близко, дул приличный ветерок. Волны промозглого холода заставляли Руслана прятать кисти в рукава свитера, но и там он не находил тепла. Они быстро шли к берегу, туда, где, в стороне от мерно покачивающегося на понтонах причала, сохло на гальке множество лодок, прикованных цепями к тяжёлым бетонным тумбам. Это было гораздо выше каменистой отмели у Духа-орла на противоположном берегу, сейчас совсем невидимой. Но именно туда, по расчетам Дервиша, Руслана должно было снести течение.

Старик повозился с замком одной из лодок и тот легко открылся. Весла лежали внутри. Совместными усилиями они столкнули её в воду и закрепили весла в уключинах. Лодка тихо закачалась на мелких волнах. В воздухе стоял стылый запах ночной реки. Звуков не было, только плескалось чуть-чуть.

– Запомни, – заговорил Дервиш, голос его был глух, – я буду ждать тебя у причала всю ночь. Если с рассветом не вернёшься, ухожу, не возвращаясь в больницу. Помнишь молитву?

Руслан кивнул – желания говорить у него не было.

– На неё надейся, да на руководство своего Ангела-хранителя. И не говори с духами, не общайся! Помни: они – ничто.

Оглянувшись через плечо, Руслан увидел, что противоположный берег, наконец, стал вырисовываться. Пора бы: плечи и руки совсем онемели, свитер промок от брызг, юноша совсем закоченел бы на ветру, не греби изо всех сил. Торопился: был реальный риск попасть под буксир, тянущий длинную баржу с лесом, а то и под внушительный туристический теплоход. Но путешествие прошло благополучно – суровая река снисходительно позволила пересечь себя.

Нос лодки проскрежетал по угловатым прибрежным валунам. Руслан чуть не свалился, поскользнувшись, вытащил лодку и обернулся к горе. В душе его воцарилась стылая дрожь.

Гора уходила в непроглядную чернь неба. Кое-где проявлялись желтоватые скальные обнажения, по которым спускались похожие на длинных змей корни мрачных елей. Однако путь наверх был очевиден – надо было преодолеть несколько крутых, но проходимых мест внизу, а выше шёл более пологий склон, поросший деревьями.

Руслан был так впечатлен зрелищем, что забыл про холод. Нервно сглотнул, перекрестился и начал подъем, стремясь как можно скорее покончить с этим приключением.

Первые метры были ужасны: карабкался по камням, цепляясь за чахлые ёлочки и клочья травы, несколько раз едва не сорвался. Но мало-помалу приноровился и продвигался быстрее. Скоро даже представилась возможность передохнуть и оглядеться. Местечко, однако, было жутковатое. В двух шагах начиналась непроглядная тьма, из которой выступали корявые лапы елей. За стеной этой что-то всё время потрескивало, шебуршалось, иногда гукало… Юноша стиснул зубы и полез дальше, вернее, уже просто пошёл вверх.

Ноги пружинили на ковре мха, таком толстом, что под ним не ощущалось земли. С усилием, рискуя потерять глаз, продирался между елочками. Лицо царапали ветки, облипала паутина, несколько обитателей которой попали юноше под одежду и теперь сновали там, надо думать, в ещё большем унынии, чем он сам. Спустя минут пятнадцать таких мучений – ему они показались часами – Руслан вылез на место, вроде бы, не столь тесное. Здесь было даже что-то похожее на еле намеченную тропку, по которой он, вытерев со лба пот, грязь и клочья паутины, осторожно двинулся.

Сгущалось нечто. Боковое зрение фиксировало какие-то проблески, сполохи, но когда оборачивался, ничего там не было: очередная ёлка или камень.

– Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его!.. – вспомнил он про молитву и начал её не очень твердым голосом.

Но сразу замолк.

Потому что на ближайшем валуне спиной к нему кто-то сидел.

Юноша ошеломленно разглядывал сутулую фигуру в больничной пижаме, лысый череп с ясно видимыми даже в этой темноте лишаями и безобразной дыркой, вокруг которой запеклась кровь.

…в саваны кожи

крик затянут любой.

Прерываются воздух и свет.

Мы лишь взгляды кровавим о стены.

Роскошный букет

соберет святотатец

из наших изломанных «нет»…

Голос был скрипуч, ещё более, чем при жизни.

– Розочка!.. – выдохнул Руслан.

Стихи прервались. Монстр повернулся к нему всем телом. Серо-голубое лицо с продавленной переносицей и висящим на кровавой ниточке глазом. Второй был цел, но интенсивно светился красным, а большой его зрачок был чернее всего, что Руслан когда-либо видел.

Огненный глаз повернулся, как колесо, черный зрачок зафиксировался на юноше, который стоял, не в силах осознать происходящее.

«Пойдем», – слово, похоже, само собой родилось в мозгу Руслана.

Роза поднялся, будто разом пророс в валуне.

Юноша почему-то двинулся за ним, как привязанный.

Розина голова лежала на плече, нелепо подскакивая при ходьбе. Из шеи торчал обломок кости. Но двигался довольно быстро, казалось, не переставляя ног, вёл всё дальше по склону, ловко лавируя между деревьями. Да и Руслан шествовал легко, как во сне.

Однако Роза всё больше удалялся и, наконец, совсем потерялся в темноте. Но Руслан каким-то образом знал, куда идти. А вскоре вместо Розиной лысины перед ним замаячил пронзительный красный огонек. Он был как последний пылающий внутренним жаром уголь в золе умершего костра, или как те тревожные огоньки, которые зимней ночью видишь из тамбура последнего вагона несущегося по снежной пустоте поезда.

Руслан шёл по каким-то высоким травам, совершенно неуместным здесь, более того, среди них то тут, то там вспыхивали разноцветные лица изысканных цветов, названий которых он не знал, да, скорее всего, таковых в человеческом языке не существовало. Огонек-поводырь пронизывал эту потустороннюю роскошь всё быстрее, увлекая в бег к неведомой цели. Но вдруг резко остановился. Руслан подбежал, очутившись среди валунов, густо покрытых могучим папоротником. Посередине чёрно-зелёной этой купели горел, переливаясь всеми оттенками красного, чудный цветок, похожий на заблудшую звезду.

Не раздумывая, Руслан подался вперед и обеими руками рванул это волшебство. Почему-то знал, что дОлжно было поступить именно так.

Цветок подался с тихим треском и остался в руках. На ощупь был теплым… живым. Руслан замер, рассматривая прихотливые светящиеся лепестки.

«Crazy!»

Грянул такой безумный хор, что юноша чуть не свалился замертво. Визг, рычание, хохот заполонили всё. Показалось: мир взорвался и летит в пустоту фейерверком адских огней под выделявшийся в общей какофонии отвратительный голос, старательно тянувший одну бесконечную строчку: «Crazy, over the rainbow, he is crazy»…

Вокруг вихрем завился хоровод страшных сущностей, самые безобидные из которых напоминали зверолюдей из его больничного видения. Особенно впечатляла голая тётка верхом на чем-то вроде помеси бегемота и тигра, увенчанного острым прямым рогом. Сама же жама была ровного синего цвета, покрыта трупными пятнами, а окровавленный рот, из которого торчали острые клыки, изрыгал запредельное непотребство.

Всё это тянулось к трепещущему огоньку цветка, который был уже не тёплым, а очень горячим. Но никто из существ не смел его коснуться.

Само небо как будто раскалилось, нереально засветилось красным, словно вот-вот должно было расплавиться и пролить на землю и все живые существа на ней потоп раскаленной плазмы. В этом безумном свечении деревья, казалось, истекают кровью и корчатся в безмолвной агонии.

В глазах Руслана стремительно вращались кровавые пятна. Цветок невыносимо жёг ладони. Когда он уже готов был бросить его и сломя голову бежать, вдруг снова вспомнил:

– …И да бежат от лица Его ненавидящии Его! – проорал он прямо в лицо верховой покойнице, и вся демонская камарилья разом замерла и замолкла, стала сливаться с густым мраком.

Руслан поспешно отвернулся, но зарослей папоротника больше не увидел. Вместо них окунулся в тусклую амальгаму огромного зеркала. Или этим зеркалом стало само пространство перед ним. В туманной глубине поплыли картины. Сначала сознание отказывалось воспринимать клубящиеся образы. Но вскоре зрелище захватило и заставило зачарованно всматриваться в призрачные формы, слагавшиеся в увлекательнейший фильм без начала и конца.

Это был он, Руслан Загоровский, но не в грязных пижамных штанах и старом свитере – чуть мешковатая, но солидная пара, скромный синий галстук. Он говорит что-то целой толпе юношей и девушек с красными значками на белых рубашках и блузках, туповатые лица которых выражают сосредоточенное внимание. Дело происходит в большом зале со множеством стульев, и надо всем нависает портрет лысого вождя.

Картина сменилась другой, где тот же Руслан, только костюм уже явно не советского пошива, получает из рук щерящегося свиноподобного мужика маленькую красную книжечку. Вокруг хлопают в ладоши люди, кажущиеся родными братьями и сестрами властного борова.

И вот Руслан (а костюм-то всё лучше!) проходит сквозь тяжеленные двери в огромной остроконечной башне и в лицо ему золотом блистает табличка, на которой он успевает прочитать: «Министерс…». Но попадает почему-то в большущий аэропорт, а из него выходит на солнечную улицу незнакомого города с яркими вывесками, совершенно невозможными ни в одном из советских городов. И одет Русик уже в джинсовый костюм, явно не из тех, которые возил из Питера Рудик Бородавкин.

Руслан сидит в невозможно шикарном (как ему показалось) баре перед тонким бокалом с соломинкой, оснащенная роскошными выпуклостями дама увлеченно нашёптывает ему на ухо.

Руслан в сопровождении смеющейся черноволосой женщины едет в купе поезда, купе, в котором нет верхних полок, а вместо них – большое зеркало, а на потолке – хрустальная люстра. Вежливый опрятный проводник вносит поднос, на котором два бокала и блестящее ведерко, из которого торчит горлышко бутылки.

Руслан, внушительный мужчина, что-то быстро пишет за огромным дубовым столом в величавом кабинете.

Тот же Руслан, но в более фривольном виде, в этом же каюнете на кожаном диване рядом с длинноногой блондинкой, чья одежда ещё в большем беспорядке, чем его.

Руслан, погрузневший и заматеревший, обзаведшийся солидными очками и твёрдой шляпой, но не потерявший мужественной красоты, в окружении почтенных старцев важно стоит над огромной надписью «ЛЕНИН»…

Потом пошло другое: по-прежнему юный Руслан проходит сквозь железную калитку и видит за зеленым газоном красивое жёлтое здание. Его ведёт по анфиладам парадных залов офицер в синей форме и белоснежной фуражке, а потом в уютной комнате с ним беседует благожелательный улыбчивый мужчина с большими залысинами. И уже Руслан в ослепляющем свете, под жужжание камер, рассказывает что-то возбуждённой толпе людей, лихорадочно царапающих в блокнотах. И он же, возмужавший, в ковбойской шляпе и тёмных очках, ведёт угловатую ярко-красную машину по долгому шоссе и останавливается у милого трехэтажного особняка, на асфальтовой дорожке перед которым его встречают улыбающаяся красивая женщина и пара ухоженных детей.

Последним видением было такое: откинувшись в покойном кресле перед камином, покуривая толстую сигару, он с довольным видом рассматривает книжку в яркой обложке. Имя автора выявилось в зеркале четко: «Ruslan Zagorovsky»…

– …Яко исчезает дым, да исчезнут! – вырвалось из недр его сознания, и амальгама вмиг померкла.

Он ощутил мимолётное сожаление, что видения прервались. Ошеломлённо всматривался в повисшую перед ним муть, вновь забыв слова молитвы. Муть стала проясняться, что-то зашевелилось, спеша оформиться и явить себя.

Из глубины колдовского зеркала на него вновь глянул мёртвый глаз Розы.

«Зачем ты это сделал? – проскрипело в его мозгу. – Это варианты твоего будущего. Ты же за этим сюда пришел, нет?.. Ну, давай, давай, поищем другие линии, посмотрим. Весь мир перед тобой!»

В зеркале опять началось движение, предвещающее появление новых картин. Но другой знакомый голос всколыхнул мозг, словно удар в висок: «Помни: они – ничто!»

– …Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением! – возгласил он в набирающую силу картину, и она вновь расползлась призрачными завихрениями.

Зеркало померкло, он погрузился в непроглядную тепловатую тьму. Но она тут же осветилось нереальным зелёным свечением. Цветок в судорожно сжатых руках забился в лихорадочном ритме, с каждой пульсацией выбрасывая волну красного света, вновь стал невыносимо печь руки. Перед юношей заколыхалось нечто грандиозное, чего он сначала не мог осознать: просто розовое, очень большое – живое. Но постепенно понял, что видит цветок, почти такой же, как его, но гигантский. Он качался прямо над его головой на змееподобном стебле.

Руслан завороженною смотрел на мясистые розовые лепестки, покрытые жирно лоснящейся влагой. Системой сложных складок они прикрывали маленькое отверстие в центре, чёрное, как зрачок мёртвого поэта. Эта дырочка почему-то вдруг стала страшно важна и привлекательна для Руслана. Огонек в его руках бешено пульсировал, от чего по всему телу расходилась сладкая истома.

«Ру-усик! Русь!» С восторженным содроганием Руслан понял, что его зовет Инга.

«Я жду-у! – манил голос. – Приходи, милый! Я жду, как и обещала! Мы будем счастливы. Тебе со мной будет очень хорошо… очень хорошо…»

Лепестки шевелились в такт словам.

Руслан переживал бешеный первобытный восторг. Всё его тело сотрясалось вместе с цветками, словно они втроем бились в ритуальном танце на языческой оргии. Большой цветок стал опускаться к его голове, лепестки призывно распахнулись. Руслан почувствовал незнакомый пряный аромат – что-то сплетённое из запахов мокрого папоротника, дикого чеснока, мёда и гвоздики и ещё чего-то неуловимого, но невыносимо сладостного. Вне себя от возбуждения, весь подался к цветку, зияющему приветливой шёлковой пастью. Только узкий проём в середине оставался неизменен, как будто терпеливо ожидал его в ледяном покое. Когда голова Руслана почти коснулась истекающих жаркой влагой лепестков, он даже почуял оттуда мимолетное дуновение космической стужи. Содрогнулся, было, но тут дурманящий аромат усилился, и он забыл обо всем.

Цветок стал неспешно всасывать Руслана в себя.

«Crazy, over the rainbow, he is crazy», – ворвался в его гаснущее от наслаждения сознание голос, смутно напоминающий голос Инги, и он мгновенно вспомнил, кто он и зачем здесь.

– …И в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень!

Молитва вновь выплеснулась, как вопль о помощи, и упругие лепестки сразу ослабли, отпустили. Бутон отодвинулся во мрак. Наслаждение прервалось.

В глазах Руслана потемнело, но тут же он вновь обрел зрение и обнаружил себя стоящим на сопке в гуще папоротника. Как будто посветлело. По крайней мере, он видел гораздо дальше, чем раньше. Стало понятно, что почти забрался на вершину горы, причём, очевидно, круговым путем: за несколькими ёлками открывались скалистый пик и нависшее тёмное небо, далеко внизу сливающееся с чёрной гладью реки.

На вершине среди камней возвышалась сосна. Очень старая сосна, с неохватным почерневшим стволом, сырой корой, испещренной множеством глубоких борозд, искорченными ветвями, даже вершина её была изогнута, указуя куда-то, куда угодно было здешним духам зимних ветров.

С незапамятных времен стояла она тут, со стариковским чванством вперившись в течение жизни, равнодушно принимая на свои ветви разноцветные ленточки в честь духов. Прекрасно знала, что ленточки эти духам ни к чему, но людское поклонение им полезно.

Теперь она нехотя заговорила с Русланом скрипучим голосом. Вернее, это Руслан подумал, что с ним заговорило дерево, не заметив сперва под ним маленькую фигурку в светлой пижаме.

«Ну что, губошлеп молодой, сам себя оскопить желаешь?» – говорил Розочка, голова подпрыгивала в ритм словам, а огненный глаз глядел в сторону, будто высматривал что-то в бездне.

«Прямо Аттис какой-то… Только в сосну превращаться не вздумай, а то её высочество конкуренции не потерпит».

Труп рассмеялся кудахтающим смехом. Несмотря на всю чудовищность происходящего, Руслан подумал, что впервые слышит смех Розы, и, наверное, для того, чтобы ему стало весело, он должен был умереть…

Хотел ответить, потому что не боялся поэта, ни живого, ни мертвого, но охотно поговорил бы с ним про жизнь, любовь и поэзию. Однако фигура его стала как-то выцветать, разрежаться, вскоре он вовсе исчез, будто слился с древним сосновым стволом. Да и само дерево исчезло. А вместо него предстало перед Русланом самое страшное на свете. По крайней мере, ничего страшнее он до сей поры не видел.

Иссиня-чёрное, чернее горы и реки, зрачка Розы и отверстия хищного цветка. Стояло оно прямо, как страж врат преисподней, достигая небес, и исходила от него такая непроглядная жуть, что Руслан ощутил себя мёртвым, безнадежно и очень давно мёртвым, да даже не мёртвым, а никогда не бывшим. Его вновь захватил ужас зависания в пустоте, но сейчас он был в тысячи раз сильнее, чем в детстве, и Руслан, наконец, понял, ЧЕГО он на самом деле всегда боялся. И это знание пожирало его душу.

Он забыл, зачем здесь, не знал, что делать. Чтобы избыть невыносимый ужас, выкрикнул в сторону колоссальной фигуры:

– Кто ты?!!

Ответ пришел словно бы отовсюду – сверху, из мутных небес, со всех сторон, как будто монотонным хором ответили все тёмные ели, от реки – волной промозглого холода, и снизу, из недр горы. И всё это вместе составляло один грандиозный ГОЛОС, всеподавляющий.

«Я – Орёл».

Страшный порыв ветра ударил прямо в Руслана и он захлебнулся в накатившей волне безумия. Чернота сдавила со всех сторон. Лишь огонек цветка, съежившийся до размера спичечной головки, заставлял его верить: есть в мире что-то ещё, помимо черноты, ветра и всемогущего ГОЛОСА.

А тот всё вещал, и каждое его слово сопровождал тяжкий удар ветра, вбивающий человеческую фигурку глубже в трясину отчаяния.

«Я есть сила, которая правит судьбой всех живых существ».

Во мраке сверкнули молнии, и в их блеске Руслан успел разглядеть контуры гигантского тела. По его черноте рассеяны были белёсым орнаментом то ли перья, то ли драконья чешуя. Вокруг фигуры чернота будто колыхалась, создавая иллюзию огромных крыльев, и именно это колыхание порождало необузданные порывы воздуха.

С самой вершины, оттуда, где должна была находиться голова, на Руслана глянул Глаз, вращающийся огненный Глаз, и на мгновение ему показалось, что он видит, как гибнет в этом огне вселенная.

«Я – сила извечного колеса, в котором страдают живые существа. Но я есть и избавление от страданий для всех живых существ».

Ветер выл уже непрерывно, Руслан едва держался на ногах.

«Потому что я, Орёл, пожираю живое».

Вдруг ветер стих, словно и его обездвижил необъятный ужас. Руслан закрыл глаза. Не было больше сил бороться с небытием.

«Приди ко мне, отвергший соблазны жизни, и я упокою тебя».

Мир превратился в ГОЛОС. Огонек цветка бессильно померцал и погас.

«Ты, избранный духов, имеешь шанс не быть съеденным, но, пройдя сквозь меня, обрести вечный покой в Великой пустоте, в которой – начало и конец всего».

Руслан сделал первый шаг к Орлу.

Но во мраке перед ним вспыхнул ослепительный свет. Прекрасный человек из детского его видения, невероятно НАСТОЯЩИЙ, глянул ему в глаза укоризненно и сочувственно.

Видение исчезло мгновенно.

Юноша остановился на полушаге. Огонек вновь замерцал перед ним, хотя он, казалось, давно уже потерял его.

Руслан поднял голову и сказал Орлу:

– Нет.

Голос был слаб и жалок, но Орёл ничего не ответил. Руслан повторил окрепшим голосом:

– Нет. Я не избранный духов, я – христианин.

Видение колоссальной фигуры заколебалось, как будто страшный ветер теперь подул в его сторону.

– А ты, – голос Руслана вдруг зарокотал, его услышали и ели, и река, и гора, и небо, – ты – ничто!

Волна ярости достигла Руслана, Орёл рванулся к нему всей своей гигантской тенью. Раз за разом осеняя себя крестным знамением, юноша закричал:

– …Прогоняяй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшаго силу диаволю, и даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата!

Рассветало. Из тьмы показались вершины чёрных елей, и были они зелёными. Старая сосна возвышалась терпеливо и покойно, как все четыре сотни лет своей жизни. Река внизу словно вздохнула, просыпаясь, и сразу же бодро зарокотала. Было безветренно. Руслан стоял на вершине сопки, смотрел, как красный огонёк цветка исчезает в его ладонях, словно всасывается сквозь поры. Он был тёплым и ласковым, как добрый зверёк. Когда он исчез совсем, Руслан посмотрел на реку. В разгорающемся свете утра разглядел у противоположного берега причал и маленькую коленопреклонённую фигурку на нём. Всю эту ночь Ак Дервиш молился за него.

Вольно вздохнув, юноша начал спуск с горы.

«Не грусти, Отрок!» – проскрипело за спиной едва слышно, будто дошло из невероятной дали.

Руслан не оглянулся.

Архив Артели

Только для членов Совета.

Единица хранения № 0893-773

Монголын нууц тобчо («Тайная история монголов»). 1240 год от Р.Х.

Фрагмент между § § 140 и 141 публичной версии.

Рассказ о плене Чингисхана в государстве чжурчженей Цзинь (северный Китай).

(Фрагмент изъят изо всех находящихся в свободном доступе рукописей Хурулом старцев Орды. Решение подтверждено Советом Артели.)

Сыновья казненных Чингисханом предводителей племени чжурки Сэчэ-бики и Тайчу встретились с людьми Алтан-хана (императора государства Цзинь. – прим. переводчика), и поведали, что можно будет застать Чингисхана, когда он кочует всего с одним куренём. Полководец государства Цзинь Вангин-чинсян напал и захватил Чингисхана в плен. Народ возглавил его брат, во всем слушавшийся советов Ван-хана кераитского. Люди улуса Чингисова стали разбегаться.

Но через одиннадцать лет Чингисхан вернулся из плена и лицо его было черно от гнева. Говорят, его освободили пятьдесят пять добрых тэнгрия. Они же, как говорят, запретили Чингисхану мстить предателям. Потому он только произнес:

Собственный ворот монголы обрезали, предали хана чжурчженям.

Щуки коварные племени чжурки, из засады добычу хватающие,

Выдали хана, словно дикие псы, что у матки сосцы отгрызают.

Одиннадцать лет я томился в неволе, укрытый лишь собственной тенью.

В железных цепях, словно раб, был согбен на потеху врагам.

Я забыл свою жизнь и дух, и высокое дело.

Сила ушла из меня, жизнь моя – прах ей цена!

Жизнь моя – капля она! Лишь вечными Тэнгри сохранена.

Поднявшись на гору Бурхан-халдун, он, ударяя себя в грудь, сказал:

О древний Тэнгри! С поясом на шее взываю к Тебе!

Ты знаешь и ведаешь, что Алтан-хан начал вражду.

Я возмездия и мщения ищу, помоги мне!

Верни покинувшую меня отрочью силу!

Повели божествам, и людям, и Орде тэнгриев помочь мне!

(Со старо-монгольского перевел артельный X ранга Султан, 1856 год.)

Гонконг, владение Великобритании, 8 – 11 июля 1982

Человек вошёл в магазин вместе со звоном дверного колокольчика. Цзи сразу понял, что грядут неприятности. Он не сумел бы сказать, почему так уверен, что этот молодой, чуть полноватый европеец с усиками являет собой одну из самых страшных опасностей, какие приходилось переживать дядюшке Цзи. А ведь их, опасностей, в его жизни было немало…

Может быть, потому что парень – лаомаоцзы?.. Но, опять же, почему обязательно русский? Напротив, он совсем не напоминал тех жителей СССР, которых Цзи иногда видел в Европе и – гораздо реже – в Америке. Те облачены были в отвратительные глухие костюмы, имели постно-испуганное выражение лица, а при виде витрин магазинов в глазах их загорался безумный огонёк. Этот же с привычной небрежностью носил идеально сидящие пиджак и слаксы, лёгкие и светлые, как и подобает в истекающем жаркой влагой Гонконге. Летние мокасины от «Гуччи» явно не имели никакого отношения к мастерским «Бухты ароматов», а вновь входящие в моду овальные очки с двойной дужкой являлись подлинным произведением «Каррера». Господин держал дорогущий кейс крокодиловой кожи. Цзи обладал на такие вещи намётанным глазом торговца, но сейчас лишь походя отмечал их, как и чуть надменную манеру, с какой человек рассматривал разложенные в витринах вещицы: тёмно-зелёный жемчуг, поделки из нефрита и яшмы, позолоченные фигурки восьми бессмертных, псевдоклассический фарфор. Ассортимент Цзи, между прочим, несколько отличался от принятого здесь, на «Золотой миле» полуострова Девяти драконов, где каждая лавочка, выставляя кучу блестящей мишуры, была настоящей ловушкой для глупых туристов. Но в его магазинчике среди более-менее удачных подделок лежало и несколько подлинных, очень дорогих предметов – в расчете на знатоков. И поймав заинтересованный взгляд, брошенный пришельцем на старый набор для письма и невзрачную грязноватую гравюру, Цзи понял, что для этого клиента истинная их ценность тайной не осталась.

Впрочем, всем полученным десятилетиями опасной жизни опытом Цзи чуял, что этот человек – никакой не клиент. Он пришел за ним. Пришел, чтобы убить. Под тяжелым дубовым прилавком у Цзи была тревожная кнопка, по сигналу которой через пять минут прибудет полиция, а через десять – бойцы одной из дружественных триад. И ещё некоторые другие вещи хранились под прилавком. А в бесчисленных кармашках и складочках одежды на Цзи было довольно смертоносных предметов. Но и не будь их, подходить к нему с недобрыми намерениями было бы неразумно. Тем не менее, лишь сидящие в подсознании психологические навыки позволяли ему сейчас подавлять обессиливающе вязкий страх. «Я стал стар», – с горечью подумал Цзи.

Человек оторвался от созерцания гравюры, на которой субтильная барышня, сидя на ложе, перебирала струны лютни, и обратил на Цзи серьезный взгляд из-под очков. В нём было нечто, от чего китайца, несмотря на все усилия, охватила паника. Его рука рванулась к кнопке.

– Не стоит, – ровно проговорил человек на приличном, хоть и с заметным даже Цзи акцентом, английском.

При этих словах дверь магазинчика раскрылась, пропустив пятерых молодых молчаливых китайцев, несмотря на духоту, экипированных в джинсы и кожаные куртки. Они тщательно закрыли за собой на засов и угрюмо застыли за спиной пришельца.

Палец китайца продолжал отчаянно давить на кнопку.

– Не стоит, господин Цзи, – повторил человек, – сигнализация выведена из строя.

Неуловимым движением он откинул застежку кейса и сунул туда руку. Но растерянность Цзи прошла. Он резко присел, рука его взлетела над прилавком и в ней объявился «узи» с глушителем. Уже стрелял, когда пятерка у дверей выхватила револьверы, а посетитель нырнул, уходя с линии огня.

Двое из парней свались, остальные растянулись на полу, открыв бешеную, но совершенно не слышную с улицы пальбу. Тем более что как раз в тот момент какие-то идиоты не ко времени разразились очередным фейерверком. «Не ко времени? – с горечью подумал Цзи, лихорадочно меняя обойму. – Скорее, тогда, когда им было нужно…»

На шум со второго этажа на лоджию выскочил с обрезом в руках Джимми Ляо, молодой помощник торговца, и тут же упал, пробитый несколькими пулями. Цзи ощутил сожаление от гибели услужливого и нежного юноши. Но надо было спасать себя – он ещё не совсем потерял надежду.

Страшный пришелец передвинулся влево. В обеих руках его было по кургузому черному пистолету, выстрелы которых звучали не громче хлопка ладонями. «Русский шёпот», – всплыло в памяти Цзи. Он дал очередь, но противник уже перекатился за большое лаковое кресло эпохи Мин. Терзая его пулями, антиквар чувствовал подлинную боль. Однако выбирать не приходилось. Вообще, если он останется жив, после такой канонады в магазине придется делать генеральный ремонт и полностью обновлять ассортимент. Но сейчас это не имело значения.

Пули крошили прилавок в щепки. Судя по всему, недостатка в боеприпасах гости не испытывали. В отличие от Цзи, у которого заканчивалась третья и последняя обойма. Оружие было на втором этаже, но туда ещё следовало добраться. Цзи достал дымовую шашку и перебросил её через прилавок. Комнату заволок едкий красный дым. Под его прикрытием китаец резко встал, распрямился в струну, и с места, словно бы мистическими силами, поднялся в воздух. Прыжок был отменный, он уже лет двадцать не исполнял такого, но чего не сделаешь ради спасения жизни.

Стукнув пятками о пол лоджии, тут же нырнул в ближайшую открытую дверь. Но пришелец уже возник сзади. Очевидно, его прыжок был не менее впечатляющ, чем у Цзи.

Китаец был в таком отчаянии, что применил уловку презренных ниндзя: обратное сальто с переворотом и броском сёрикена. Противник легко уклонился от стальной звезды и вскинул пистолет.

Они находились в небольшом тренировочном зале – в последние годы поддержание формы стало у Цзи идеей фикс. По стенам и на стойках покоились учебные и боевые мечи, шесты и алебарды, но сейчас они были для торговца бесполезны. Обретя, наконец, приличествующий ханьцу фатализм, он смиренно ожидал, когда его тело прошьют пули.

Но убийца опустил пистолет, присев, осторожно положил его на пол. Цзи понял, что дело продолжается. Сделав скользящий шаг к стойке, не глядя схватил остро заточенный шоудао. Настраиваясь на классическую тао меча, попытался очиститься от посторонних эмоций, широко развёл руки и присел в стойке, ожидая противника.

Тот, не воспользовавшись возможностью вооружится, приближался к Цзи вычурными шажками, все время совершая какие-то мелкие посторонние движения, раздражающие и отвлекающие внимание. Его очки поблескивали, усы слегка топорщились.

Торговец бросился в атаку. Широкий изогнутый клинок разил, казалось, одновременно в нескольких направлениях. Но всякий раз встречал не упругую плоть, а пустоту. Противник уворачивался мгновенно, и, что самое неприятное, Цзи никак не мог понять, каким образом тот это делает. Прихотливые блоки и нырки не фиксировались даже экстремальным зрением. Этот стиль был совершенно незнаком китайцу.

Трое оставшихся на ногах нападавших ввалились в зал и смирно стояли, наблюдая за поединком. Цзи не сомневался, что, если одолеет очкастого парня, с этими разделается легко. Но первая часть задачи казалась невыполнимой. Противник вился вокруг, непостижимым образом гася любой выпад, несмотря на то, что Цзи был мастером многоопытным и дрался сейчас так, как не дрался с бурной юности. Но вот в безупречной вязи движений он допустил одну маленькую ошибку, и… не понял, как стал безоружен. Просто меч, вырванный неведомой силой, звеня, отлетел в сторону, а он, почувствовав одновременно страшный удар по горлу и ослепляющую боль в глазах, оказался лежащим навзничь. Дернулся, чтобы поднялся, но в руках его противника уже был пистолет, направленный прямо ему в лоб.

– От Artel`и за генерала Ахалова, – услышал он свой приговор и физически ощутил, как палец начал давление на спуск.

У него оставалось последнее средство. То, которое он так не хотел использовать. Но выбирать сейчас не мог – жизнь стоила дороже.

– Мы знаем про Лисунова, – прохрипел он прямо в чёрное дуло, готовое разверзнуть для него пустоту.

Киллер внимательно поглядел на Цзи. Тот согласно кивнул головой, вперившись в ничего не выражающие зелёные глаза за толстыми стеклами очков. Для Цзи все уродливые лица лаовай были непроницаемы. Но сейчас он всеми силами старался передать варвару ощущение правдивости своих слов. И тот понял. Пистолет всё ещё был направлен на Цзи, но несостоявшийся убийца сделал шаг назад. Не отворачиваясь от лежащего китайца, он и его команда быстро растворилась за дверями. Цзи конвульсивно выдохнул и потерял сознание.

В воскресенье торговца вел Терри Ли. Более скучного задания он не получал за всю свою короткую карьеру в частном сыскном агентстве. Для него оставалось дурацкой загадкой, кому могло понадобиться пасти почтенного тхунчжи – «товарища желания» (новомодный эвфемизм для определения приверженцев того, что в старой поэтической манере называлось «искусством отрывания рукава», попросту, мужеложство).

Шеф, получив этот заказ от неких людей дня три назад, совсем сошёл с ума, бросив на слежку за безобидным антикваром лучшие силы агентства. Терри представить не мог типов, которых выложили большущие (а почему бы ещё шеф так надрывался?) деньги для слежки за старцем, весь смысл жизни которого состоял в сидении среди старого барахла в лавочке на Натан Роуд, и вечерних поездок в Абердин, откуда он привозил на тихую незаметную виллу на севере Коулуна очередного «младшего братца».

Но работа есть работа. Терри привычно скользил на своей мощной «хонде» между тысяч автомобилей, заполонивших улицы этого сумасшедшего города, неотступно следуя за непрезентабельной «тойотой» объекта.

Сквозь пылающие перетекающими цветами стены домов, подмигивающий неон ночных клубов, сияние роскошных витрин, ярко мельтешащие строчки информации. Сквозь многоязычный говор, пение гудков, чад ресторанчиков, призывы торговцев, визг и крики уличных вечеринок. Сквозь узкие многоярусные улочки с нависающими рекламными баннерами и длиннейшие подводные тоннели. И Терри, и тот, за кем он следовал, давно уже привыкли, что живут, словно в фантастическом фильме о странном будущем урбанизированного человечества.

Из-за поворота возник в вечерних сполохах частокол мачт – рыбачья деревушка Абердин, жители которой никогда не покидают воды. Лакомое местечко для алчущего экзотики туриста. Но старик приехал сюда не затем, чтобы любоваться бытом «людей лодок». Терри знал, что прогулочный катер тот брать не станет и не почтит своим присутствием рябящий помпезными огнями плавучий ресторан. С центральной улицы он свернёт в гору и остановится у непрезентабельного заведения под названием «Студия „Альтернатива“». Два дня назад Терри вошел вслед за объектом, но приглушённый свет, выступающие из полутьмы экзотические цветы, слащавая манера официантов и изнывающие в алчном ожидании мужчины разных возрастов ему совсем не понравились. Сегодня он предпочёл поставить мотоцикл в стороне и подождать, пока старик выйдет. Прошлый раз антиквар буквально за пятнадцать минут завёл знакомство с юным индусом, сразу же расплатился за нетронутый кофе и повез паренька на виллу, где парочка провела всю ночь.

Заданием, собственно, были контакты торговца. Хвост пускали за каждым покупателем, заходившим днём в его лавочку. И, разумеется, после первого визита объекта в «Студию» агенты шефа, а может, ещё и сами заказчики, прошлись по притону частым гребнем. Но, судя по всему, безрезультатно – старик приезжал сюда затем, зачем приезжал: за мальчиком. Оно и понятно: Терри знал, что после случившейся в лавочке в четверг стрельбы труп юного помощника антиквара пребывал в доме его родителей в деревушке на востоке полуострова, ожидая, когда «высохнет вся кровь», без чего не могут свершиться пристойные похороны. Судя по всему, похотливый старик не мог и ночи обойтись без юного тела. А может, ему просто страшно одному по вечерам в уединённом особняке.

И на сей раз ожидание детектива длилось недолго. Торговец выходил из зеркальных дверей заведения, приобняв за плечи своё очередное приобретение. Терри не поверил глазам: на сей раз «младший братец» был юным лаоваем. Темные волосы беспорядочно падали на загорелое скуластое лицо подростка, оснащенное уродливо большим с ханьской точки зрения носом и гротескно круглыми глазами. Похоже, безумный старец увлекался экзотикой.

Не дожидаясь, пока парочка сядет в «тойоту», Терри вскочил на мотоцикл. Им предстоял довольно длительный путь до укрытой за стеной густого кустарника виллой, расположенной, как и подобает дому состоятельного господина, подальше от побережья. Там Терри придется ждать до рассвета, когда обслуживший старика подросток незаметно выскользнет из тяжелой калитки и побредёт в свое, наверняка, гнусное, жилище. За ним пойдет хвост, но это, хвала Небесам, будет уже не Терри Ли.

– Парень, похоже, собирается торчать тут всю ночь, – заметил Сахиб, мельком глянув сквозь ажурные ставни на улицу.

– Это человек из детективного агентства «Шань», господин, – ответил Цзи, склоняясь в поклоне. – Они ведут меня уже три дня, с того несчастного происшествия… Думаю, их наняла Artel.

– Разумеется, она не оставит вас своим вниманием после вашего провала, – кивнул Сахиб.

Он свободно говорил на местном диалекте, звучащем как пародия на благородный мандаринский, тем не менее, являющийся вполне естественным для юга Китая.

Лицо его было не очень приветливо.

– Господин, – антиквар поклонился ещё ниже, – непростительность моего поведения не подлежит сомнению и я смиренно приму из ваших рук любое наказание.

– Хватит, Цзи, – прервал его юноша, и, похоже, эта неприкрытая грубость доставила ему удовольствие. – Благодаря вашему малодушию сорвана операция, которую я готовлю уже долгое время.

Было видно, что почтенный китаец до глубины души оскорблен таким обращением, но на лице его это никак не отразилось. Он лишь поклонился ещё раз, чтобы спрятать яростный блеск глаз. Сейчас он был готов совершить самоубийство, если Сахиб того потребует. Но умер бы, взывая к Небесам о вопиющей несправедливости начальника.

Сахиб всё это прекрасно понимал. Он действительно был разгневан тем, что китаец предпочел остаться в живых – ситуация складывалась такая, что вся польза, приносимая живым Цзи, не могла перевесить преимущества, которую Клаб получал от тайного знания личности одного из членов совета Artel`и. Но понимал он и то, что по-иному случиться не могло. Невозможно требовать от Цзи умереть за то, о чём тот понятия не имел. Так что теперь Сахиб просто пользовался случаем унизить человека, в глубине души его презиравшего.

– Хорошо, господин Цзи, – проговорил он помягче, – надо радоваться хотя бы тому, что ваши нетрадиционные предпочтения позволили нам встретиться в тайне от противника…

Согбенный Цзи чуть вздрогнул, уловив в этой фразе нотку лукавой двусмысленности. Не разгибая спины, сладко пролепетал:

– Если юному господину угодно будет почтить своего слугу яшмовой благосклонностью, благодарность никчемного старика поднимется выше гор и проникнет глубже морей.

Сахиб хихикнул довольно развратно, но холод его последующих слов не оставил антиквару надежд:

– Увы, господин Цзи, я вовсе не юн, а, кроме того, времени на легкомысленные забавы у нас нет.

Перейдя из внутренних покоев, они сидели в причудливой беседке садика, где глазам их открывалось очаровательное зрелище пруда с играющими золотыми рыбками и горбатым мостиком. В искусно продуманном хаосе деревьев и камней отступала гнетущая городская жара, мысли струились покойно и плавно. Цзи был поклонником изящной архаики не только в профессии и фигурах речи, но и в быту. Собственноручно заваренный им чай выражал его безграничное почтение к гостю, ибо это был настоящий дахунпао, каждая чашечка которого стоила не менее тысячи долларов.

– Итак, – гнул свою линию Сахиб, – противник осведомлён о том, что мы раскрыли Лисунова.

– Увы, это так, господин.

– Вы спасли себе жизнь, открыв это агенту Artel`и, дабы он понял, что за вас, по правилам Игры, мы возьмем жизнь известного нам их лидера, – Сахиб говорил это тоном констатации. – Мы бы так и сделали, смею вас уверить. Потом… Когда Лисунов перестал бы служить моим планам. Но теперь это в прошлом. Поскольку вы раскрыты, то обязаны уйти в тень. То же самое, я уверен, Артель решит в отношении Лисунова.

Цзи вновь поклонился. Сахиб, отпив глоток драгоценного чая, продолжил:

– Я не посвящал вас в подробности плана, надеюсь, вы не в претензии. Не буду разглашать его и теперь, когда обстоятельства заставляют нас от него отказаться. Вы знаете только, что речь шла о внедрении в Артель через Непал, где хозяйничает господин Лисунов. Это внедрение всё равно будет совершено, однако теперь через Камбоджу, где наши люди совсем недавно раскопали весьма полезную историю… Да, полезную и даже романтическую…

На лице Сахиба возникла нехорошая улыбка, но тут же пропала и он проговорил деловым тоном:

– Прошу вас подготовить всю инфраструктуру для обеспечения операции.

Китаец согласно закивал.

– Заверяю вас, господин, что ваш нижайший слуга приложит все силы…

Жестом Сахиб прервал его. Некоторое время сидел молча, попивая чай и посматривая на садик. Цзи тоже молчал, почтительно склонившись.

– В Срединном государстве жить умеют, – задумчиво обронил Сахиб.

– Вы, наверное, ломаете голову, почему до сих пор живы, хотя допустили столь вопиющий прокол? – вдруг резко повернулся он к китайцу.

Узкие глаза были непроницаемы для взгляда европейца. Но Сахиб был не совсем европейцем. За безличным выражением он разглядел боль и ошеломление.

– Господин Цзи, Игра не может обойтись без ваших соотечественников.

Цзи внимательно слушал, в глубине души недоумевая, куда это понесло варварского мальчишку – по-иному ему трудно было воспринимать Сахиба. А тот продолжал:

– Готовится визит британского премьера в КНР. Клаб постарается, чтобы был, накоец, решён вопрос о возвращении Китаю Гонконга. То же касается и Аомыня, а в будущем – и Тайваня. Ваша страна должна воссоединиться, чтобы стать сильной, – юноша продолжал глядеть на тихий пруд, казалось, ему нет дела до того, слушает ли его собеседник. – А влияние альтернативных экономики и идеологии возвращенных территорий сделают из Китая то, что необходимо Клабу в Игре, чтобы давить на наших вечных противников с востока. Такое положение сложилось чуть ли ни с начала цивилизации, и нам его не изменить… Если только, конечно, мы не совершим Деяния, которое до сих пор удавалось только противнику.

Сахиб повернулся и в упор поглядел на Цзи.

– Впрочем, в двенадцатом веке ваши предки это предотвратили.

– Байляньшэ, – проговорил Цзи, – тогда в Поднебесной общество Игры называлось Байляньшэ.

– Да, – кивнул Сахиб, – Общество Белого лотоса, о котором все слышали, но очень мало кто знает истину. Оно искусно разжигало смуту в Степи, вычислило тогдашнего Отрока и заманило его в ловушку. Жаль только, связи Байляньшэ с европейской Конгрегацией были слабы, и они плохо координировали действия…

– Если господин дозволит своему слуге говорить, Байляньшэ знало о Конгрегации, но сомневалось, что их цели полностью совпадают, – почтительно возразил Цзи.

Сахиб кивнул.

– Да, лишь сравнительно недавно мы осознали, что враг наш выступает в разных лицах, но геополитически един, а значит, и действовать мы должны вместе. Однако Европа должна быть благодарна Байляньшэ за пленение Тэмуджина. Ведь он знал, что является Отроком…

– Да, – согласился Цзи, – люди Орды открыли ему это. Но он изначально не особенно доверял Орде – её Хурул состоял в основном из уйгуров, тангутов и киданей. Были и индусы, если я не ошибаюсь. А Тэмуджин верил только монголам.

– …Которые и передали его китайцам…

– Да. А после этого не верил уже никому.

Цзи помолчал.

– Возможно, – бесстрастность тона подавляла заключающееся в словах сомнение, – мои предшественники обошлись с ним чересчур жестоко…

– Настолько, – подхватил Сахиб, – что с этих пор месть Китаю стала главным делом его жизни, а долг Отрока – забыт.

– Уже тогда мудрецы Байляньшэ сознавали, что интересы государства не всегда идентичны целям Общества, – мрачно произнёс китаец.

– Да, такова Игра, – согласился Сахиб и с нескрываемым удовольствием сделал последний глоток чая.

– Могу ли я спросить вас, господин? – тон Цзи снова принял обычное подобострастие. Сахиб выжидательно посмотрел на него.

– Какова ситуация с Отроком нынешнего Узла?

Лицо Сахибы помрачнело.

– Очень плохая, – после длительно паузы ответил он. – Руслан Загоровский погиб в психиатрической больнице, куда мне удалось его упрятать. По всей видимости, принял смертельную дозу нейролептиков… Это значит лишь то, что вскоре мы услышим о появлении другого Отрока и станем строить Игру заново. Потому что…

Продолжения фразы Цзи не дождался, потому и не смог её традиционно закончить. Вместо этого Сахиб сменил тему:

– Прежде, чем я уйду, мне следует дать вам ещё кое-какие инструкции. Они касаются одного из наших коллег по правлению Клаба, поэтому, как вы понимаете, строго конфиденциальны.

– Господин, я весь внимание.

Несмотря на ночную духоту, Терри Ли прилично замерз на сырой земле. Третий час лежал в густых зарослях лавра, посматривая на тёмные ставни построенного в старинном стиле особняка. Терри знал, что хозяин с гостем во внутренних покоях и думал, что знает, чем они там занимаются. Это его совершенно не интересовало, но он обязан был хорошо выполнить свою хорошо оплачиваемую работу. Потому, надежно укрыв мотоцикл и сам замаскировавшись довольно профессионально, приготовился ждать до рассвета, когда, как он думал, юнец покинет жилище старика.

Он был так уверен в своих расчётах, что проглядел юркую тень, промелькнувшую по гребню высокой стены. Терри увлеченно жевал Turbo, ибо по молодости лет ещё коллекционировал яркие вкладыши с машинами. Столь же увлеченно он предавался онанизму, засунув руку в расстегнутую прореху джинсов. При этом он представлял очаровательную Бетти Тин Пей. Так что смерть свою мог бы счесть роскошной, поскольку умер в объятиях той же женщины, что и его кумир по жизни – маленький дракон Брюс. Однако Терри так и не успел понять, что умер. На самом пике наслаждения его горло перехватила неодолимая жёсткость. Мир сразу померк, и он уже не осознавал, что бьёт в агонии ногами, что глаза его вылезают из орбит, что расслабляется мочевой пузырь…

Ощутив тяжёлый запах, Сахиб понял, что со шпиком покончено, и ловким движением освободил шею трупа от шнурка йо-йо. Пряча игрушку в карман, он быстро осматривался – не наследил ли где. Кимбел не любил неряшливо сделанной работы.

5

Не мычу, не телюсь, весь – как вата.

Надо что-то бить – уже пора!

Чем же бить? Ладьею – страшновато,

Справа в челюсть – вроде рановато,

Неудобно – первая игра.

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, Ленинград, 9 июля 1983

Рудик Бородовкин этой субботой был доволен. С утра бомбил на «галере», поначалу, впрочем, безуспешно. Всю добычу составила пара зажигалок да неполная пачка «Самца»… то есть, «Кэмела». Для Рудика, давно уже вышедшего из возраста и статуса мелкого гамщика, столь жалкий навар был оскорбителен. Но к обеду увязался за подвыпившим турмалаем, спортивная сумка которого явно содержала нечто интересное. Скудных совместных познаний в английском Рудика и финика хватило, чтобы сделка переместилась в ближайший парадняк. Оттуда Бородавкин вышел, сияя всеми своими золотыми фиксами – счастливым обладателем джинсов «Вранглер» (новье, в упаковке!), выменянных на купленные накануне две бутылки литовского ликера. На энской балке он в момент сделает на штанах хорошую месячную зарплату честного труженика страны Советов.

Предательский азарт вернуться на «галеру» и пошакалить ещё, хоть и с трудом, но подавил – это могло закончиться печально. Ему и так повезло, что не попался ни прихватчикам, ни ребятам Гриши Дуболома, который с давних пор пас всех фарцовщиков Невского. Вообще-то, Рудик возник в Питере проездом – денек отдохнуть и развеяться после успешно проведенной в Прибалтике операции по закупке нескольких сот метров хлопчатобумажной ткани цвета «вырви глаз», которая пользовалась бешеным спросом у энских цыганок. Товар обрел надежное пристанище в камере хранения Московского вокзала, а Рудик, взяв билет на «Красную стрелу», слегка утомлённый длительной автобусной поездкой, степенно прошелся по першпективе. Но у Гостинки сердце не выдержало ностальгических воспоминаний, и он поднялся на «галеру», рискуя получить в торец и лишиться всей «капусты»: местные смотрящие не любили гастролеров, а высокие покровители Рудика были далеко в Сибири.

Так что теперь, спрятав добычу в хоть простецкий, но в доступный продаже не встречающийся пластиковый «дипломат», Рудик прошёл через «трубу» на другую сторону проспекта и начал свой отдых вполне традиционно. Нырнув в двери «гадюшника», лихо опрокинул стограмчик, закусив буржуйским бутербродом, на котором завиток масла соседствовал с двумя десятками красных икринок. Чувствуя себя кутящим Ротшильдом, ибо выложил за бутерброд аж пенчик, вышел обратно на придавленную влажной жарой главную магистраль колыбели трех революций, с превосходством поглядывая на голимо прикинутых ленинградцев и гостей города.

Мимоходом подумав, не дойти ли до «Сайгона», решил, что интересной тусовки в такое время там всё равно не будет. И вообще, после выпивки ему хотелось секса, а он знал, где его получить, не слишком стаптывая свои драгоценные «адики». Вновь направился к зеву «трубы», напевая под нос из «Стены»:

I am just a new boy

A stranger in this town

Where are all the good times

Who's gonna show this stranger around?

Ooooh I need a dirty woman

Ooooh I need a dirty girl…

Питерская плешка нравилась ему гораздо больше московской, довольно хамоватой и разухабистой. А здесь, в Катькином саду, все было чинно и благопристойно, как и подобает в столь интеллигентном городе. Свою роль знали все: на скамейках справа сидели юные «бархотки», ожидая, когда на них обратят внимание восседающие слева солидные «быки». Впрочем, часто происходило наоборот, и это было нормально.

И сейчас севший, разумеется, слева Рудик не успел докурить сигарету из трофейной пачки, как к нему уже направилась какая-то «белка». Сперва он почувствовал разочарование: малец был инвалидом на косолапых ступнях и полусогнутых коленях, опирался на палочку, иногда делая конвульсивные движения. Но когда тот подошёл ближе, фарцовщик изменил своё мнение: мальчик оказался хорошеньким. Типичный «колокольчик из города Динь-динь», робкий, не уверенный в себе, но, как прикинул много лет бывший в теме Рудик, обещающий в деле показать себя очень даже…

Скользнув взглядом по бледному лицу, пухлым губам и худощавой фигуре, Бородавкин почувствовал возбуждение. Что-то было в юноше сладостное, желанное, словно Рудик встретил то, о чём мечтал давным-давно.

– Сигаретой не угостите?

Голос был ломающийся, довольно манерный, и, опять же, словно где-то уже слышанный. Ещё в нем звучало хорошее воспитание в семье тружеников умственного труда, впечатление чего усиливалось очаровательной картавостью – может быть, последствие болезни, но совсем лёгкое.

Мужчина поднял голову и поглядел мальчишке прямо в лицо. Тот улыбался одновременно робко и насмешливо, как будто знал, что в двухсотрублевых джинсах дяденьки только что стало тесновато…

Рудик молча протянул ему пачку, и, когда тот деликатно вытащил сигарету, поднес огонёк одноразовой зажигалки, тоже выпрошенной на «галере» у какого-то пшека. Паренек присел рядом, не заговаривая больше. Возможно, стеснялся, ожидая, что предварительную «вьюгу» возьмет на себя выбранный им «папашка».

Но Рудик тоже помалкивал, лениво поглядывая по сторонам. Жизнь его вполне устраивала, и даже то, что ясное до сей поры небо махом заполонили жуткие тучи, погрузившие город в гулкий полумрак, ему нравилось. Надвигающаяся гроза и жёсткие порывы ветра почему-то ещё больше возбуждала его, – и умственно, и физически, добавляли куража не хуже ещё одной дозы водки.

– М-мужчина, – теперь мальчик чуть заикался от волнения, – не могли бы вы дать мне возможность немного под-дзаработать?

Очевидно, устал ждать внимания и решил проявить инициативу. Рудик повернулся к нему, скривив тонкие губы в неотразимо чувственной, как он был уверен, улыбочке.

– И в Роттердам, и в Попенгаген? – поинтересовался он самым похабным тоном.

Судорожно сглотнув, юноша покорно кивнул.

– Пошли, – Рудик выкинул сигарету в урну. Он больше не мог терпеть.

Пока ещё в отдалении воркнул гром. Перед ними упала первая жирная капля. Разбившись, стала похожа на глубокую чёрную дырку в сухом асфальте.

Туристы и педерасты поспешно покидали сквер.

– Есть тут пенисный корт? Или над очком полетаем? – спросил Рудик у тоже поднявшегося со скамейки мальчика.

Тот неопределенно кивнул в сторону Невского.

– Есть одна камора…

Парадняк на задворках главной улицы бывшей имперской столицы провонял мочой и был сплошь исписан нецензурными арабесками. Они поднимались по крутой лестнице медленно: Рудик приноравливался к хромоте юноши, держась позади и бросая похотливые взгляды на его судорожно подёргивающиеся во время движения ягодицы, обтянутые довольно приличными штанами – не штаты, конечно, но явно не ниже финки. Он так увлекся этим зрелищем, что проворонил конец пути, и только поняв, что антифэйс «персика» больше не двигается, поднял голову.

На скудно освещенной из пыльных окон нижних этажей последней площадке лестницы квартир не было. Валялся засохший мусор и пара крысиных мумий. Над этим безобразием зиял отверстый люк тёмного чердака, напоминающий жуткую беззубую пасть. Было пыльно, душно и как-то напряженно тихо, лишь с улицы доносились глухие приступы грома.

Мальчик, стоя парой ступенек выше, медленно повернулся к Рудику. Его пальцы на рукоятке трости побелели от напряжения.

– Лучше на чердак, – недовольно хмыкнул фарцовщик, но при виде рук юноши застыл, как столб.

Он без всяких сомнений узнал эти тонкие пальцы, про которые долго и тщетно мечтал, что когда-нибудь они устроят ему всякие приятности. С ужасом поднял взгляд, уверенный, что увидит знакомое лицо. Но ужас ещё более возрос оттого, что лицо было совсем незнакомо.

Юноша смотрел сверху вниз с теперь уже откровенной издёвкой.

– Ну, здравствуй, …й моржовый! – его картавость и манерность испарились чудесным образом.

Теперь Рудик узнал и голос. Дипломат выпал из его ослабевших рук, с грохотом упал, распахнувшись. На грязные ступени вывалился толстый пакет, на котором ало сияли огромные женские губы.

Громовой удар раздался так близко, что стены дома слегка сотряслись.

– Русь, – сдавленным от безмерного страха голосом просипел фарцовщик. – Ты же умер…

– Да нет, – насмешка стала совсем леденящей. – Это ты умер.

Бородавкин Рудольф Ильич, тридцати двух лет, судимый, без определенных занятий, инвалид второй группы по психозаболеванию, так и не успел осознать тяжкую истину этих слов. Мальчик развел руки, с шипением извлекая из трости длинное тонкое лезвие.

– За папу! – выкрикнул Руслан, погружая клинок сверху вниз туда, где ворот английской футболки бывшего приятеля открывал беззащитную ложбинку. С улицы хлынул сплошной рёв рухнувшего потопа.

Оружие вошло до изогнутой рукояти. Рудик умер сразу, так и не закрыв выпученных глаз, однако продолжал стоять на ногах, удерживаемый клинком. Руслан вытаскивал его осторожно, стараясь не расширять рану. По мере извлечения ноги трупа всё больше подгибались и, наконец, он грудой осел на раскрытый «дипломат» и пакет с джинсами. Крови почти не было.

Руслан вытер салфеткой клинок и вложил в ножны, вновь став обладателем невинной тросточки. Потом протер шею Рудика, сняв несколько подсыхающих капель крови, а салфетку тщательно свернул и спрятал в карман. Вытащил откуда же кусочек пластыря и аккуратно залепил у трупа маленький разрез над ключицей. Позже вскрытие молодого мужчины покажет несовместимые с жизнью разрушения легкого, сердца и печени. Но это будет только через трое суток, потому что на тело жильцы парадной наткнутся лишь в субботу ночью, поверхностный осмотр не выявит следов насилия и оно пролежит в городском морге до вечера понедельника. Тогда только дежурный патологоанатом обнаружит, что брюшная полость клиента полна крови, и вызовет судебного эксперта. Следы преступления к тому времени совсем простынут.

Вообще-то, для Руслана это было не очень важно – следствие до него и так бы не добралось. Но его учили подходить к делу с профессиональной скрупулезностью.

В Обители уже протрубили отбой. Руслан лежал на одре в форменных портах и косоворотке. По всей келье висела мокрая «городская» одежда, делая воздух ещё тяжелее – вечерний ливень нисколько не уничтожил духоту. Но не потому Руслан никак не мог заснуть. Он был удивлен, удивлен настолько, что это уже напоминало тревогу. Не находил в себе ни радости от свершившейся мести, ни скорби из-за того, что первый раз в жизни убил человека. И это было очень странно.

Посмотрел на свои руки. Они остались такими же, как и в прежней жизни, разве что обрели жёсткость, чуть раздались, а на ребрах ладоней и костяшках от непрестанных занятий тамешивари начали нарастать грозные боевые мозоли.

– Я – убийца, – тихо проговорил в пространство и замер, прислушиваясь. Но ничего не услышал в ответ.

Пытался вспомнить своё состояние до, во время и после акции, и понимал, что никаких особых чувств не было – просто до мелочей следовал плану, не думая, не сожалея… Раньше полагал, что это происходит совсем иначе. Хотя… Примерно полгода назад заговорил об оправданности убийства во время индивидуальных занятий с Палычем – тот редко появлялся в Обители, и они пользовались любой возможностью поговорить наедине на не относящиеся к учебному процессу темы.

– Не убий – заповедь Божия. А заповеди надо исполнять, – медленно произнёс учитель.

На сей раз он приехал откуда-то очень загорелым, а левая рука двигалась как-то неловко.

– Однако есть заповеди выше: возлюби Господа и возлюби ближнего. И что делать, если «не убий» входит в противоречие с ними?..

Вновь, как и в далёкой энской школе, учитель хотел, чтобы Руслан нашел ответ сам.

– Разве такое бывает? – Руслану почему-то не хотелось искать самому.

– Да, конечно. Когда нападают на твою родину, угрожают твоим ближним, оскверняют твои святыни… и единственный способ остановить врага – убить его. Или когда хотят отнять жизнь у тебя, и отнимут, если ты не убьёшь первым. А ведь сказано: «Возлюби ближнего, КАК самого себя». То есть: не меньше – но и не больше…

– Значит, – Руслан бросил ответ, словно нырнул в холодную воду, – надо убить!

– Но если тем самым ты повредишь своей душе?

Руслан помолчал. Несколько месяцев назад он просто не понял бы, о чём его спрашивают. Но опыт регулярных исповеди и причастия сделал его иным.

– Я думаю… наверное, есть вещи, важнее моей души… – нехотя уронил он.

Палыч усмехнулся, его модные очки блеснули.

– К счастью, я не наставник по богословию и могу тебе сказать, что думаю так же. Мы солдаты и мы на войне. Солдаты на войне не могут не убивать, иначе они не соответствуют своему званию. Так что прекрати думать про это. Игра есть Игра.

– И только когда все умрут…

Руслан давно прочитал роман, ставший литературным символом текущего раунда Игры.

Встал с кровати, сунув ноги в лапти, подошел к окну. Обитель покоилась. Город был рядом, за высокой бетонной стеной, но гул ночных улиц сюда не доносился. На плацу было безлюдно, хотя Руслан знал, что территория плотно контролируется не только электроникой, но и секретами – сам часто сидел в них, стараясь оставаться совершенно неподвижным.

Он убил… Не в бою, не во время операции, не за Отечество, и даже не за Игру. Просто отомстил.

Рано или поздно он всё равно убил бы Бородавкина. И, как оказалось, сделать это до смешного просто. Понял это, когда узнал, насколько для послушников лёгок доступ ко всем уголовным делам, когда-либо заведенным советскими органами. Да, конечно, нужно подать официальный запрос на имя Старшего наставника и какое-то время ожидать. Но очень скоро копия искомой папки оказывалась в руках заявителя, и никого особо не интересовало, что тот с ней будет делать – Артель занималась делами, неизмеримо более серьезными, чем банальный криминал.

Но Руслану нужно было нечто большее и он поступил по-другому: обратился к наставнику-эконому, одноногому старику. Его настоящее имя, разумеется, не знал никто из учащихся, как и тот не знал их подлинных имен. Но зато было известно, что он – полковник КГБ в отставке. Дед того и не скрывал, рассказывая всем желающим забавные, а порой жутковатые байки из жизни Конторы. Руслан был одним из тех, кто охотно его слушал, за что удостаивался его особого благоволения. Кроме того, старик почитал юношу земляком, поскольку сам был родом из Николаевска, от которого до Энска было всего 12 часов на поезде. Благоволение выражалось, в основном, в конспиративном добавлении послушнику Ставросу всяких вкусностей к сытной, но довольно однообразной здешней пище.

А теперь Руслан попросил помочь написать реферат о теневой экономике СССР. Для примера он, якобы, задумал расписать маршруты и способы действий профессионального фарцовщика. Признался, что был знаком с одним таким и спросил земляка, нельзя ли через его старые связи среди сибирских территориалов получать на объект оперативную информацию. Похоже, деду просьба не показалась подозрительной, и уже через неделю Руслан ловил по телефаксу подробные агентурные сводки о передвижениях «агента Воробышка» – оперативный псевдоним Бородавкина в Конторе. Связи отставника работали отлично: донесения, дублировавшие отчеты кураторов Рудика, опаздывали не более чем на сутки. Более того, кажется, эконом договорился и о куда более пристальном наблюдении за данным, не очень интересным объектом – просьбы артельных были весьма весомы для многих руководителей Конторы. Разумеется, ознакомился Руслан и с делом старого приятеля.

Он не сомневался, что рано или поздно Рудик посетит свой любимый Питер. Заранее постарался вписаться в роль мальчика с плешки, за несколько дней изучив тамошние повадки и жаргон. Время действовать наступило даже раньше, чем он мог предположить. О намерении Рудика заехать после Прибалтики в Ленинград узнал на следующий день после того, как тот в легком подпитии рассказал об этом малознакомому чухонцу в уютном таллинском кафе. После этого Руслан почти не выходил из телетайпной Обители, где с мерным треском изрыгался непрерывный поток информации, и несколько часов спустя дождался сообщения с номером автобуса, на который Бородавкин Р.И. взял билет.

Все прошло по писанному. Даже новая внешность Руслана сработала, как он не ожидал – до самой смерти Рудик не узнал его. Старое лицо Руслана исчезло в артельной клинике города Лысогорска. Пластические хирурги потрудились славно: осветлили кожу, тонкие губы сделали чуть припухшими, увеличили глаза, убрали горбинку носа, слегка утяжелили подбородок. С ушами тоже что-то сделали. И, в общем, конечный результат Руслану понравился. Но в задачу врачей не входило делать его красавцем. «Повезло тебе парень, что ноги у тебя кривоватые. Будь прямыми, пришлось бы искривлять. У меня приказ – как можно больше изменить внешность», – приговаривал усатый хирург-тат, который за пару довольно мучительных месяцев, при помощи некого изуверски хитрого приспособления, не только сделал его ноги идеально стройными, но и удлинил их, а, соответственно, рост, сантиметров на семь. Вообще-то, подобная операция требовала обычно гораздо большего времени, но доктор применил тайные артельные разработки и дело пошло куда быстрее.

С отпечатками пальцев обошлись ещё проще: свели каким-то жужжащим агрегатом, в конструкцию которого Руслану углубляться не хотелось – операция была довольно неприятная. В общем, прибывший в конце августа в артельную обитель во имя Честнаго Животворящего Креста Господня (Санкт-Петербург) новопослушник Ставрос не имел почти ничего общего с умершим далеко в Сибири и уже зарытым в безымянной яме осужденным Загоровским Р.Е.

Ему вдруг стало невыносимо тошно. Руслан приоткрыл окошко и, повернувшись к полке на стене, извлек из-за книг початую пачку «Опала», спички и пустую банку от кильки. Курить послушникам строго воспрещалось, но здесь считали, что важно взращивать в них дерзость и предприимчивость, потому карали – и карали жестоко – за то, что они попадались, а не за собственно проступок. И Руслану за мелкие прегрешения доводилось отведать «берёзовой каши», но нарушать устав Обители он от этого не перестал.

Закурив со второй спички – у него слегка дрожали пальцы, он наполовину высунулся в окно, жадно вдыхая ночной воздух, вслушиваясь в тревожный шум столетних тополей под порывами ветра.

Теперь его прорвало. Перед глазами стояла дурацкая ехидная улыбочка Рудика, его жёсткие чёрные кудри, которые тот подкрашивал, дабы скрыть раннюю седину, Руслан слышал его особый смешок: «Хо-хо-хо», – осторожный, чтобы поменьше появлялось морщин… И опять видел выпученные мёртвые глаза, вновь и вновь стряхивая труп с клинка, на который сам насадил его.

Раздавив сигарету, порвал окурок на кусочки, выбросил на улицу, сполоснул руки в раковине, спрятал банку, пачку и спички за книгами. Всё это проделал автоматически.

Закрыв окно, прижался лбом к стеклу.

– Упокой, Господи, душу убиенного раба Твоего! – промычал прямо в свою развёрстую душу.

Постояв пару секунд, повернулся к маленькому иконостасу в углу и рухнул на колени.

Его вечернее правило сегодня длилось долго.

СССР, поселок Ржанка Энской области, 3 июля 1982

– Мне-то уйти отсюда проще, чем было попасть, – заметил Дервиш. – Но это мне, а вот ради тебя придётся потрудиться.

После завтрака они сидели в «Греческом зале», не обращая внимания на шумно снующих туда-сюда больных, их лица-маски – непроницаемые, пустые, расплывшиеся в безумной ухмылке или искорченные внутренними бесами. Для обоих всё это уже были призраки предыдущего уровня. А они переходили на новый.

– Я не думал, что попасть сюда так трудно, – заметил Руслан. – Мне это удалось как-то слишком легко.

После «ночи Орла» он явственно ощущал в себе изменения. Дело даже не в том, что его перестали посещать голоса и он больше не изрекал страхолюдных стихов. Непонятные вспышки лихорадочного веселья почти прекратились, в душе его воцарились строгий порядок и уверенность в будущем. Хотя он понятия не имел, что будет с ним дальше, но не выспрашивал жадно Ак Дервиша. Такое поведение могло показаться равнодушием, но опытный батырь понимал, что на самом деле оно есть знак того, что юноша совсем готов к погружению в Игру. Матерый артельщик не раз видел эту непоколебимую сосредоточенность воина перед боем, но в глубине души иной раз дивился, как такое могло снизойти на зеленого ещё совсем мальчишку.

«Он не мальчишка, – одернул себя старик. – Отроку – отрочье…»

– Видишь ли, – ответил он на прикрытый сарказмом вопрос Руслана, – мое оперативное поле довольно далеко отсюда – в Средней Азии. Попасть в сумасшедший дом там для меня не составляет ни малейшего труда. Мне достаточно дать себя туда посадить, если мне это в кои веки понадобится. Но тебя-то упекли в Сибири, поэтому мне пришлось приложить некоторые усилия, чтобы быть рядом с тобой. Не слишком большие, правда, – все-таки нам повезло, что ты попал не в спецбольницу. Но и туда бы я сумел пробраться. А вот вытащить тебя отсюда – штука мудреная.

– Чего мудрить – выйдем ночью, как всегда, да и пойдем в город, – пожал плечами Руслан, но сказал это, скорее, чтобы разговорить старика, смутно сознавая, что столь безыскусный исход не для них.

– Без прикрытия? Без легенды? Ну-ну, – покачал головой Дервиш. – Противник узнает об этом сразу же, и через пару часов наши трупы будут надежно зарыты в лесу… Знаешь, сколько агентов Клаба приходится на один квадратный метр Ржанки, с тех пор, как ты сюда прибыл?..

– А как же мы тогда с тобой каждую ночь гуляли? – чуть встревожено спросил Руслан.

– А я здесь на что? – хмыкнул Дервиш.

– Неужели всем глаза отводил? – недоверчиво спросил юноша.

Старик пожал плечами.

– Я не Господь Бог. И даже не Мастер, чтобы ТАК отводить взгляд. Приходилось, конечно, когда недоработка артельных случалась. Но такое раза два только было: оперативные мероприятия по прикрытию наших прогулок совершались на уровне достойном.

Дервиш покачал головой.

– Знаешь, я бы на твоем месте удивился, что за все наши ночные похождения мы ни разу не встретили ни одного человека… Такое отсутствие наблюдательности не делает тебе чести.

Юноша понял, что учитель прав и смутился. Конечно, он нтмечал безлюдность поселка и его окрестностей, когда они по нему бродили. Но подсознательно относил это к чреде необъяснимых чудес, страшных и удивительных, непрерывно сотрясавших его жизнь уже почти год.

– В общем, уходим сегодня, – не пожелав длить смущение ученика, вынес вердикт Дервиш.

Руслан заметно вздрогнул, но промолчал.

– Ты не спрашиваешь, как?

– Зачем? Вы мне скажете, когда будет нужно.

Ак Дервиш одобрительно кивнул и вдруг неожиданно вскочил с места.

– Подожди-ка, – бросил Руслану.

Несколькими скользящими движениями он приблизился к Джигиту, который собирался открыть дверь, ведущую на вахту. Скорее всего, хотел выпросить у доброго Гусара таблетку цитрамона, который потреблял за неимением более сильных снадобий («Ну что, злыдень, вымогать пришел?» – вздохнет длинноволосый, со щегольскими усиками санитар, и выдаст колесо, отлично зная, что никакая голова у актуального «злыдня» не болит).

Но дверь Джигит открыть не успел: ошеломленный Руслан, который один смотрел в эту сторону, увидел, как Дервиш легонько коснулся предплечья наркомана и пошел дальше, будто продолжая ритуальную прогулку по залу, а рядом с Джигитом оказался случайно. А тот вдруг изумленно передернулся, как-то неуверенно схватился за стену, потом медленно сполз на пол и перестал двигаться.

Увидавшие падение больные крикнули на вахту, вокруг Джигита засуетились Гусар с Аленой. Потом появился и врач.

– Вот тебе наглядный пример срочной нейтрализации угрожающего фактора, – Ак Дервиш спокойно уселся рядом с Русланом, мрачно наблюдающим, как недвижного Джигита уносят в палату.

– Каналья собирался на нас донести, – пояснил, наконец, Дервиш, – я с самого начала видел, что он нас внимательно слушает. А ты не заметил. И это тоже очень плохо.

– Ты его убил, – обвиняюще заявил Руслан.

– Много чести, – хмуро усмехнулся старик и показал юноше пустой одноразовый шприц. – Просто будет спать до завтра. Но будь это необходимо – убил бы.

Это прозвучало простой констатацией факта.

После отбоя Дервиш вытащил из-под своей кровати два пакета, один отдал Руслану, который обнаружил там простенький противогаз. Не успев задать вопрос, Руслан получил краткую инструкцию:

– По моему знаку надеваешь противогаз как можно быстрее и спокойно сидишь на койке. Пока лежи. Но не вздумай спать.

Руслан кивнул.

В тревожном ожидании прошло часа полтора. Рядом на койке недвижно почивал Джигит – врач так и не разобрался, что с ним случилось, и оставил в покое. Отделение уже окутал обманчивый больничный полусон-полубред. Напряжение Руслана, парадоксальным образом погружавшее его в дремоту, с которой он боролся все это время, схлынуло. Его дух успокоился, сделался готовым ко всему.

И как раз в это время от вахты донеслось сильное шипение, какое бывает, когда зимой неожиданно прорывает трубу теплотрассы и в морозный воздух вырывается пышный султан пара. Но в данном случае это был не пар – Руслан ощутил резкий, всё усиливающийся запах.

Ак Дервиш, мгновенно сев на койке, махнул рукой и одним движением натянул противогаз. Руслан поспешно последовал его примеру, но провозился дольше – на уроках ГО никогда не блистал. Его слегка повело от неприятного запаха, но тут же полегчало.

От вахты раздались всполошенные крики и сразу затихли. Больные подскакивали на койках и валились обратно, те, что бродили в тоске и бессоннице, попадали на пол. Вскоре во всем отделении в сознании остались только двое. Старик подал Руслану знак, и они вместе ринулись к двери на вахту.

Она резко раскрылась, пропустив несколько человек в тёмных костюмах и противогазах. Один держал какой-то прибор, постоянно всматриваясь в данные на мониторе. Увидев, наконец, нужные, быстро снял противогаз – Руслану оказалось совершенно незнакомо его напряжённое лицо. Все остальные последовали его примеру.

– Снимай, – бросил Руслану Дервиш, – газ быстро распространяется, но почти сразу нейтрализуется. Артельная разработка.

Руслан облегченно стянул вонючую резину.

– Что с ними? – сразу спросил у Дервиша.

– Без сознания. И будут в таком виде не больше часа, так что надо торопиться.

В отделение поспешно вошли ещё двое, тащившие какие-то носилки. С нехорошим изумлением Руслан угадал под чёрным полиэтиленом контуры неподвижного тела.

– Раздевайся, – резко приказал старик.

Без слов юноша сбросил больничную пижаму.

Двое подошли к его койке, вывалили на неё свою ношу и стали распаковывать полиэтилен. Руслан едва сдержал крик, когда открылся голый труп. Его собственный труп.

Перекошенное, синюшное лицо – он столько раз видел его в зеркале, живым…

Старик потряс юношу за плечо, приводя в себя, и сунул в руку ворох одежды. Сам уже был в неприметной серой паре и кепке, скрывшей лысую голову.

Мальчик натянул парусиновые «бананы», футболку и ветровку, обулся в кроссовки. Дервиш протянул ему увесистую спортивную сумку через плечо.

– Там ещё всякие вещи. Ходу, ходу!

Они быстро шли по дороге к окраине посёлка. За весь путь, разумеется, не встретили ни души.

– Кто это был? – на ходу спросил Руслан.

– Труп одного юного токсикомана, решившего покончить самоубийством, и проглотившего хорошую горсть нейролептика. Того самого, который сейчас наши люди изъяли из шкафа сестринской, чтобы создать впечатление, что это ты его оттуда достал, – ответил старик.

– То есть, это вы покончили его самоубийством, – зло бросил юноша.

– Не сходи с ума, – резко одёрнул старик. – Будь мы чем-то вроде Клаба, то да, упромыслили бы кого угодно, и ты бы уже давно был под нашим контролем. Между прочим, очень соблазнительный вариант – времени у нас мало. Но мы, знаешь ли, под Богом ходим…

Руслан промолчал.

– Ты не заметил, как там возились с твоими сотоварищами по психушке, чтобы, не дай Бог, не преставились от нашего газа? Чтобы проснулись в добром здравии, без травм, без головной боли, и не осознали, что из их жизни выпал целый час… – сердито продолжал Дервиш. – Пока ты тут сидел, искали труп. Чтобы был того же роста и сложения, да и возраста. Той же группы крови. Чтобы похож был – сильно не надо, искажения лица всё равно на агонию спишут. И чтобы не опознанный. Нашли, если не ошибаюсь, где-то в Подмосковье, вчера пригнали на самолете.

Руслан чуть не остановился, потрясенный масштабностью операции, но Дервиш нетерпеливо его подтолкнул.

– Он так на меня похож…

– Ты подсознательно ожидал этого, потому и воспринимаешь так. А у остальных эффект будет ещё сильнее: на твоей койке, куда ты улегся вечером, утром лежит труп в твоей пижаме и с твоими чертами… Руслана Евгеньевича Загоровского больше нет.

На юношу от этих слов повеяло леденяще. Тем не менее, логика продолжала подсказывать вопросы.

– А отпечатки пальцев?..

– Сейчас заменяются во всех твоих делах на отпечатки того бедолаги. Он сирота, бежал из детского дома, никогда не привлекался, нигде не наследил. Пропал – как камень в воду. Что касается отпечатков, которые сейчас у тебя на пальцах… С ними тоже скоро разберёмся. И с внешностью.

Они уже почти вышли из посёлка. Перед ними разбитое шоссе делало заворот, по обочинам возвышались скалы и могучие деревья. На опушке леса стояла бежевая «копейка» с тонированными стеклами. Руслан понял, что их ждут.

Из машины вылез… Палыч.

С радостным криком Руслан бросился в его объятия и застыл.

Через несколько секунд, отстранив его от себя, Палыч поглядел на юношу с изумлением. Сам он, казалось, совсем не изменился: те же очки, усики и ношеный костюм. Разве что как-то посуровел, стал жёстче. Во всяком случае, больше не походил на типичного советского учителя. Но, судя по всему, на него произвели впечатления изменения в Руслане.

– Здравствуй, Отрок, – произнес он почти торжественно.

Вспомнив мёртвого Розу, Руслан похолодел. Но, угадав в глазах первого учителя ободряющую улыбку, сразу успокоился.

Палыч подтолкнул его к машине. Ак Дервиш уже сидел на переднем кресле.

– Едем в аэропорт. Твой самолет через два с половиной часа. В сумке – паспорт и билет. Имя другое, конечно. Теперь у тебя будет много имен, но твоё имя внутри Артели отныне – Ставрос. Запомни: Ставрос.

Руслан не удержался от вопроса:

– Что это значит?

– Крест, – коротко ответил Дервиш и продолжил. – Летишь в Лысогорск. В тамошнем аэропорту тебя встретят, назовут артельным именем и скажут, что делать дальше. И запомни: то, что ты Отрок, знает лишь узкий круг, даже не всё артельное руководство. Всем остальным этого знать не положено. И ты обязан молчать об этом со всеми, кроме нас двоих, – он указал на себя и Палыча. – Пока этого достаточно, позже узнаешь других.

Выскользнув у аэропорта из машины, юноша попросил:

– Батырь, не могли бы вы выйти на минутку?

Дервиш последовал за ним.

Руслан глядел на него в упор.

– Кто убил моего отца?

– Я уже говорил: Клаб руками своих людей в КГБ.

– Но кто именно? Бородавкин?

– Зачем тебе знать? Его убил Клаб для своих надобностей. Кто-то из агентов следил за вами, кто-то подсунул твоему отцу водку со снотворным, кто-то ударил его топором…

– Его убил Рудик?! – юноша почти выкрикнул это.

– Да… – неохотно уронил старик. – На нём изнасилование малолетнего. Очень не хотел обратно в зону…

Мальчишеское лицо стало таким, что нечто вроде страха ощутил сам батырь Ак Дервиш.

Архив Артели

Только для членов Совета.

Меморандум № 126-7815.

18 ноября 1982 года от РХ.

Милостивые государи!

Доношу до Вашего сведения, что в Кампучии, во время рейда вьетнамского подразделения «Чин-Сат» против отряда «красных кхмеров», действовавшего на востоке провинции Стынгтраенг, был захвачен юноша европеоидной внешности. Несмотря на то, что он свободно говорил по-кхмерски (а также по-вьетнамски) и назвался кхмерским именем Сок Сун, в отношении его было проведено расследование Национального комитета безопасности Демократической республики Вьетнам. Стало известно, что Сок Сун, 1969 года рождения – незаконнорожденный сын крестьянки Сок Си из деревни Патанг и майора (тогда – лейтенанта) спецназа ГРУ СССР Владимира Кривошеева.

Дальнейшее следствие установило следующие факты. В мае 1968 года группа спецназа ГРУ из 9 человек совершила налет на секретный аэродром ВВС США «Флайинг Джо» на территории Камбоджи. Американцы потеряли убитыми и ранеными не менее 15 человек, потери нападающих составили два человека убитыми и один пропавший без вести. Потерявший сознание во время взрыва гранаты лейтенант Кривошеев был отброшен взрывной волной и остался в зарослях. Искать его времени не было, поэтому группа эвакуировалась без него. Вечером того же дня его нашла в джунглях вдова недавно убитого в бою «красного кхмера» Сок Сена из деревни Паган и месяц скрывала его в лесном схроне близ деревни. Когда Кривошеев оправился от контузии, между ним и Сок Си возникли интимные отношения. Однако ГРУ не прекращало поиски и вскоре определило его местонахождение. Лейтенант был спешно эвакуирован.

В следующем году Сок Си родила сына, причем утверждала, что отец – её погибший муж, чему односельчане не верили, поскольку мальчик был очень похож на европейца. Однако в период правления «красных кхмеров» (1975–1978 гг) предполагаемое отцовство «героя революции» послужило матери и мальчику защитой от террора. Этому способствовало и то, что в 1975 году Сок Си вышла замуж за сантисока (шефа безопасности общины) Пон Тулу.

После падения режима Сок Си вместе с мужем и сыном ушла в партизанский отряд и вскоре погибла в джунглях при невыясненных обстоятельствах. Во время одной из стычек с вьетнамскими частями был убит и Пон Тула. Юный Сок Сун продолжал сражаться, пока его отряд не был уничтожен вьетнамским спецназом.

Установлено, что настоящий отец Сок Суна, майор спецназа ГРУ Владимир Кривошеев, ничего не знал о наличии сына. Он пропал без вести 3 ноября сего года в Афганистане после взрыва бензовоза в тоннеле Саланг. Очевидно, тело было полностью уничтожено. Родственников в СССР у него не осталось. Таким образом, провести генетическую экспертизу не представляется возможным.

Однако артельное расследование показало, что история Сок Суна, скорее всего, соответствует действительности. Психометрические исследования, проведенные мною, убеждают в том, что мальчик является идеальной кандидатурой в члены Артели. Идеологические установки «красных кхмеров» довлеют над ним в невысокой степени, и будут преодолены после нескольких корректирующих бесед, а также в результате внедрения новой информации. В то же время его уникальная биография, боевой опыт и достаточно высокие интеллектуальные способности обещают сделать из него весьма полезного сотрудника.

Посему ходатайствую о перемещении Сок Суна после его депортации в СССР в одну из артельных обителей для обучения.

Должен добавить, что к моему ходатайству присоединяется старший наставник Обители во имя Честнаго Животворящего Креста Господня (СПб) Игумен.

Остаюсь Вашим покорным слугой,

Герш Лисунов, батырь Приказа Юго-Восточной Азии.

Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра.

Сообщение агентства France Presse от 12 декабря 1982 года.

Катманду

Умер Александр (Герш) Лисунов

Вчера на своей вилле в Катманду (Непал) на 78-м году жизни скончался известный бизнесмен, выходец из России Александр (Герш) Лисунов.

Он родился 4 октября 1905 года в Одессе, в семье потомственных военных из крещеных евреев. Учился в кадетском училище, позже поступил в балетную школу. В 1924 году эмигрировал во Францию. В Париже был принят в труппу Дягилева, участвовал во всех турне его Русского балета. После смерти Дягилева гастролировал с самостоятельной программой. С 1933 года жил в Индии. Приняв участие в возвращении на трон свергнутого короля Напала Трибхувана, в 1953 году по его личному приглашению прибыл в Непал, где открыл отель международного класса «Марко Поло». Там устраивались приемы для самых почетных гостей страны, от королевы Елизаветы, до советских космонавтов.

Лисунов был популярен и дружил со многими знаменитостями: политиками, дипломатами, писателями, путешественниками, членами царствующих домов. Стал героем нескольких книг и фильмов, устраивал экспедиции в Гималаи. Плейбой, охотник, коллекционер, бизнесмен – прежде всего он был художником, сделавшим произведение искусства из собственной жизни.

Говорили и о другой его ипостаси – шпионской. Слишком вовлечён был этот человек в большую политику, да и источник капиталов, на которые он осуществлял свои бизнес-проекты, довольно тёмен. Однако никто никогда не подтверждал факт его сотрудничества с какой-либо разведкой. По всей видимости, эта сторона жизни Александра Лисунова навсегда останется тайной.

Кампучия, джунгли на востоке провинции Стынгтраенг, 28 сентября 1982

Короткий резкий ливень конца лета закончился так же неожиданно, как начался. Ещё гремели ручьи и ливневые стоки, но джунгли уже перевели дух, и бешеный вечерний треск цикад разразился вновь. Если бы Сок Сун когда-нибудь слышал рокот прядильного цеха, он бы, конечно, отметил, насколько схожи эти звуки. Но юноша не только никогда не был ни в каком цехе – просто понятия не имел, что это такое. Нет, конечно, сантисок Пон Тула, пока был жив, рассказывал ему о дьявольском изобретении капиталистов – заводах, служивших для выжимания пота и крови из простых людей. Встречал он упоминания об этих ужасах и в «Маленькой красной книжке» Товарища-87 – Пол Пота. Но представить себе такое не мог. Да что там, он даже в городе никогда не был, хотя искренне проклинал эти навозные ямы мира наживы. Иногда ему казалось, что, попади он в такое место, тут же умер бы от страха. Сун стыдился этого. «Ты должен быть твердым, как камень», – твердил он себе и крепче сжимал в руках оставшийся от Пон Тулы обрез ППШ-41 – великолепное оружие в холмах, компактное и грозное. Он давно привык к страшной отдаче, поначалу до нечувствительности отбивавшей кисть. Но теперь его руки стали достаточно крепкими, чтобы справиться с настоящим оружием мужчины, бойца партии Ангки. И он с превосходством посматривал на соратников, носивших неуклюжие М-16, которых становилось в отряде всё больше – поговаривали, их доставляли американцы за сапфиры, реквизированные красными кхмерами у диких горцев. Для Суна это было правильно: капиталисты сами копают свою могилу – он умел диалектически походить к текущему моменту. Может быть, скоро он станет настоящим революционером, достойным вступить в Ангку.

Сун перевернулся на своем мокром после ливня ложе в зарослях и извлек из-за пазухи «Красную книжечку»: «…Жизнь дана для революции. Если не бороться за революционные идеи, жизнь не имеет смысла», – при свете проявившихся в небе звезд перечитал (или вспомнил) он бессмертные слова, вновь испытав тёплую благодарность к павшему в бою товарищу Пон Туле, в своё время научившему его разбирать буквы. Хотя Сок Си этого не одобряла: для неё грамотность была одним из атрибутов проклятого капитализма, наймиты которого убили её мужа – отца Суна. Отца?.. На самом деле мать родила его от какого-то русского ревизиониста. Сун знал это задолго до того, как товарищ Пон Тула (если бы ОН был его отцом!) подтвердил это перед тем, как…

Слова «русский ревизионист» были для юноши столь же невразумительны, как и многие прочие, впихиваемые в него старшими товарищами. Эффективность системы воспитания, применяемой красными кхмерами, состояла в том, что детям преподавали вещи, адекватно постигнуть которые они всё равно не смогли бы, и детская психология, лишённая, но жаждущая сказок, по-своему перерабатывала полученную информацию. В детских душах являлись сказочные чудовища и сражающиеся против них светлые силы. «Мировой империализм» представал кромешным Мордором, Ангка – эльфийским царством добра, а «русские ревизионисты» – чем-то вроде пособников предателя Сарумана.

Сок Сун достаточно хлебнул последствий такой фольклористики – и не только от детской части общины, хотя долго не мог понять, за что его притесняют. «Баранг», «белый» – эта кличка так прилепилась к нему с детства, что не отлипла и когда большая часть его коммуны ушла в холмы, после того, как вьетнамцы захватили Пномпень. Но прочие издевательства прекратились после того, как в жизни его матери появился товарищ Пон Тула.

Сун горько вздохнул и оглядел отряд, воспользовавшийся ливнем для отдыха. Собственно, отряда он не увидел – «чёрные вороны» умело рассредоточились среди буйных островков кустарника на лесной поляне. Но он знал, что они здесь, и что боевое охранение бдительно наблюдает за периметром. Остальные, скорее всего, спали, пользуясь несколькими часами, оставшимися до самого тёмного времени перед рассветом, когда они должны были спуститься с холма и атаковать блок-пост марионеточного режима. Потом предполагалось сделать марш-бросок до ближайшей деревни и реквизировать как можно больше скота.

А вот ему не спалось. Весь тяжелый двухдневный переход по джунглям его не покидала какая-то смутная тревога. В цепочке партизан он шёл замыкающим, и несколько раз ему казалось, что чувствует преследование. Но ни разу не заметил ничего подозрительного – только томительное ощущение недоброго взгляда в спину. Он не доложил о своих подозрениях товарищу камафибалу – боялся насмешек. Да и не только: за ложную тревогу очень просто было попасть под косанг (перевоспитание). А после двух косанг – наказание. В последние годы, конечно, казней среди красных кхмеров производилось гораздо меньше, чем когда Ангка была в стране у власти – следовало беречь людей. Но камафибал Суван Клум недолюбливал покойного сантисока и вполне мог расплатиться с его приёмным сыном ударом дубинки по голове.

Скорбя над пережитками буржуазных страстей у революционеров, Сун огорченно цокнул. Негромкий звук целиком растворился в затихающем концерте цикад, на смену которому приходили тревожные вопли ночных птиц и чирикание древесных лягушек. Вовсю занимался своим делом кровососущий гнус, хотя выросший в джунглях юноша почти не обращал на него внимания, как и на проскользнувшую сантиметрах в десяти ядовитую змею-паму – отсвечивающую под звездами белёсую ленту, рассеченную бархатно-чёрными полосами.

Ему было непонятно соперничество двух таких видных революционеров, тем более, перед лицом натиска агентов международного капитализма и ревизионизма. То, что дело в женщине – его матери – ему даже не приходило в голову. Сексуальные вопросы его вообще мало волновали. Он, конечно, в своё время женится и породит детей – когда Ангка решит, что настал подходящий момент. Дети нужны революции. А до того так и будет ползать с ППШ в холмах, борясь за светлое будущее кхмерского народа.

Эту борьбу он вел всегда, чуть ли ни с рождения. Во всяком случае, ему не было и семи, когда сантисок впервые взял его на свои курсы. Он учил детей по выражению лица, непроизвольным движениям и жестам узнавать настроение людей и даже угадывать их мысли, делать быстрые незаметные обыски в бараках, подслушивать, сидя под лежанкой, на крыше, в мутном канале. И уже вскоре, доложив сантисоку, что старик, некогда бывший профессором королевского университета Пномпеня и монахом, во время работы беззвучно произносит сутту «Етена саччена суваттхи хоту», он получил от отчима в награду горсть патронов.

А потом, вместе со своими однокашниками, смотрел из кустов, как старого монаха и других преступников, на которых не подействовали два косанг, подвергают в лесу революционному наказанию. Не меньше сотни вырожденцев, среди которых был и десяток детей, сидело на корточках по обе стороны свежевырытого рва со связанными за спиной руками. У некоторых из-под слишком сильно стянутых веревок капала кровь. Две-три женщины плакали, но лица остальных были отрешенны, словно они уже смирились с тем, что сейчас произойдет.

Два юных солдата, во всем чёрном, за что и звались «воронами», – только лица закутаны пёстрыми шарфами, – поигрывали один тяжёлой дубинкой, а второй мотыгой, ожидали приказа командира. «Бейте!» – крикнул тот, и те стали размерено наносить удары. Каждому казнимому пришлось по два – дубинкой по затылку и мотыгой в темя. Обработав одного, парочка переходила к другому, оставляя труп валяться на краю рва. По мере их продвижения женские вопли и детский плач усиливались, но основная масса подставляла головы молча и безропотно. Суну показалось, что перед смертью его монах успел произнести сутту, и мальчика передернуло от классовой ненависти.

Во все стороны летели капли крови, кусочки черепов и мозга, над поляной вис тяжкий дух бойни. Солдаты устали и торопились закончить дело, всё быстрее переходя от человека к человеку. Наконец, все наказанные грудами полегли по обе стороны рва. Но труды красных кхмеров на этом не закончились. По приказу командира, достав большие ножи, «чёрные вороны» переворачивали трупы на спину, быстро вскрывали животы, с треском вырывая печень и желчный пузырь, которые бросали в разные мешки. Вскоре сочащиеся мешки стали туго набиты. Взвалив их на плечи, молодые солдаты отправились к баракам коммуны. Селезенка предназначалась для изготовления универсального лекарства, печень – для улучшения питания бойцов. В стране, ведущей борьбу за свободу, ничего не должно пропадать зря.

Вылезя из-под кустов и возбужденно обсуждая увиденное, Сун с друзьями пошёл за солдатами. А уже года через три сам стоял над покорно склоненными головами, поигрывая мотыгой.

«Ты должен быть твёрдым, как камень», – слова товарища сантисока жгли его сердце. Он будет. Он уже был как камень, когда Пон Тула рассказал ему о том, как низко пала его мать. Он простил её преступление – связь с врагом, и взял в жены, а она… Сантисок не мог сдержать слез. Она по-прежнему с ними… Они предает революцию русским и вьетнамским ревизионистам!..

Потрясенный Сун даже не задумался над тем, какой именно вид приняло предательство матери – ему достаточно было слов отчима. Единственный вопрос рвался из него: «Что теперь делать?». И Пон Тула подробно объяснил, что.

То, что горе сантисока возникло вследствие зрелища адюльтера его супруги с камафибалом, которое он случайно узрел в джунглях, осталось для юного Суна тайной. Как и то, что позиции Суван Клума среди руководства Ангки были куда прочнее, чем Пон Тулы, а посему открыто наказать любовников тот не мог. Но отчим сказал пасынку вполне достаточно, чтобы под вечер в густых зарослях у лесного ручья Сок Си ощутила страшный удар по голове, отчего свет померк для неё навсегда.

Стоящий над ней сын отбросил в ручей испачканный кровью зазубренный камень, и, взяв заранее приготовленный большой лист сахарной пальмы – твердый, с острым краем – старательно перерезал матери горло.

Постояв над трупом, он думал, стоит ли извлекать печень. Решив, что это лишнее, неторопливо зашагал к лагерю партизан.

Потерю списали на вылазку вьетнамцев – такое случалось часто. Однако вскоре во время скоротечного боя Пон Тула был застрелен наповал, и никто не стал разбираться, почему это пуля попала ему в затылок. А камафибал Суван Клум с тех пор не упускал случая показать бойцу Сок Суну своё нерасположение.

Потому юноша ни в коем случае не хотел делиться с ним своими страхами и подозрениями. Даже сейчас, когда всем инстинктом лесного обитателя чуял, что рядом кто-то есть. Напрягшись и замерев, он приподнял голову и раздувал ноздри, чутко внюхиваясь в хаотический букет джунглей. Но не находил ничего подозрительного до тех пор, пока в нос его буквально не ударил резкий запах атакующего зверя, а в уши – свист рассекаемого воздуха. Однако тогда стало уже поздно.

Веревка с грузилом несколько раз захлестнула шею. От ближайшей группы кустов отделилась гибкая чёрная фигура и кошачьим прыжком оказалась на юноше. Его конвульсии длились недолго.

Всё произошло практически бесшумно. Невесть откуда возникший убийца поднял голову. В свете звезд мелькнуло молодое лицо с настороженными глазами. Он был одет, как красный кхмер, а в руках уже были автомат и патронташ Суна. Обшарил карманы трупа, забрав все бумаги. Прислушался к звукам ночного леса и, похоже, что-то в них разобрал. Во всяком случае, его движения стали ещё торопливее. Схватив руки убитого, поднял их к перекошенному в агонии лицу, вытащил гранату, сорвал кольцо и осторожно положил поверх холодеющих ладоней, в то же мгновение подавшись обратно к кустам, откуда несколько часов караулил жертву.

– Ну что, огонь что ли, сукины дети, – насмешливо проворчал под нос убийца Сок Суна, удобно устроившись на упругом дёрне.

Казалось, его приказ непостижимым образом был услышан и исполнен.

Первая мина с воем прилетела и разорвалась на доли секунды раньше, чем термическая граната полыхнула на трупе Сок Суна, спалив вместе с лицом и отпечатками пальцев половину тела. Раздались вопли «чёрных воронов». Взвыла вторая мина… ещё и ещё… В джунгли пришел ад. Поляна пузырилась взрывами, как кипящий над костром котелок. Куски дёрна, обломки кустов и части тел разлетались в стороны. Пришедшие в себя партизаны пытались оказать сопротивление – послышалась рваная стрельба.

Убийца внимательно вглядывался в ночь, ища, откуда стреляют красные кхмеры. Определив стрелка, давал в ту сторону очередь из ППШ. В общем грохоте боя его вклад был незаметен, но после каждой очереди одним партизаном становилось меньше. Он работал куцым обрезом азартно и увлеченно, мелодически мурлыча себе под нос:

Mother do you think they'll drop the bomb

Mother do you think they'll like this song

Mother do you think they'll try to break my balls

Mother should I build the wall

Mother should I run for president

Mother should I trust the government

Mother will they put me in the firing line

Oooh is it just a waste of time…

Артподготовка закончилась так же неожиданно, как началась, и сразу же в бой рванулись сами джунгли – на поляну резво выскакивали, покачивая ветвями, кусты! Они плевались злыми огоньками выстрелов и перекликались птичьими голосами. Убийца прекратил свои стрелковые упражнения, отбросил автомат подальше в заросли и замер, ожидая конца схватки.

Замаскированные ветвями солдаты в шортах и рубашках хаки, соломенных шляпах, с обмазанными грязью лицами, работали умело и споро. Малейшее шевеление вызывало короткую очередь. Вскоре всякое сопротивление партизан прекратилось. Напавшие сновали по поляне, периодически щёлкали одиночные выстрелы – пленные им явно не требовались.

Услышав приближающиеся к его укрытию шаги, убийца Суна нервно выдохнул и разом поднялся из кустов, воздев руки к начинающим светлеть небесам.

– Линсо (русский)! Я линсо! Не стреляйте! – пронзительно закричал он по-вьетнамски, расширенными глазами глядя в направленное на него дуло АК.

Кто-то сорвал с него патронташ, кто-то обшарил карманы. Дуло автомата резко дернулось, указуя на джунгли. Пленный, но живой, он без слов развернулся и резвой рысцой побежал в чащу в цепочке столь же поспешно покидающих поле боя победителей.

Над опустевшей развороченной поляной повисла тишина. Потом с дерева кратко и неуверенно скрипнула цикада. К ней присоединилась другая, и вскоре размеренный скрежет, так напоминающий звуки ткацкого цеха, приветствовал наступающий в джунглях рассвет.

6

Я ещё чуток добавил прыти –

Всё не так уж сумрачно вблизи:

В мире шахмат пешка может выйти –

Если тренируется – в ферзи!

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, Ленинград, 31 августа 1982 – 31 августа 1983

Последний день каникул. Последний день тишины. Завтра Обитель наполнится гулом сотен голосов послушников.

Сначала Руслан не мог, и даже не пытался представить, чего стоило Артели держать в тайне настолько мощную инфраструктуру. Лишь позже, из отрывочных слов Палыча и других наставников, уяснил, что в монструозно-громоздкую советскую систему управления были встроены некие тайные механизмы. И, совершенно незаметно и безболезненно для ВВП страны, в системе разверзались провалы, где исчезали огромные средства, шедшие на содержание Артели. Палыч, когда речь заходила об этом, почему-то вспоминал то, что он именовал «военным союзом Руси с Золотой Ордой», и говаривал, что за хорошую защиту следует и платить хорошо. При этом ни одна комиссия ЦК не смогла бы вычислить эти финансовые потоки, хотя бы потому, что любую подобную комиссию неминуемо возглавлял нужный человек. Таких в органах советской власти было много, но никто из них не осознавал подлинного размаха деятельности Артели.

Что касается Обители, она была замаскирована под воинскую часть на задворках исторического центра города. Никто из посторонних не интересовался, что происходит за железными воротами с красной звездой и высокой бетонной стеной, орнаментированной грозной «колючкой». Но по-настоящему секретность обеспечивалась за счет вечной розни между КГБ и армией. На Лубянке были уверены, что объект используется ГРУ, в «Аквариуме» – что под воинскую часть косят комитетчики. А кто-то тайный в аппарате Политбюро прикрывал всю эту конструкцию.

До революции в мрачноватом комплексе зданий из коричневого кирпича располагалась крупная преуспевающая мануфактура. До сих пор ржавые останки огромного ткацкого станка, чудом уцелевшего во всех перипетиях XX века, остовом динозавра возвышались в бывшем цехе, переоборудованном под тренировочный зал. Послушники использовали их как снаряд для занятий по боевой подготовке.

Питерская Обитель была главной. Здесь юноши обучались оперативной работе. Было еще две: женская в Москве и смешанная – в Казани. Там готовили окраинных соработников: кому-то ведь нужно было обеспечивать деятельность тысяч агентов по всему миру, добывать для них деньги, подделывать документы, ремонтировать оружие, шить одежду. В конце концов, внедряться в органы власти для прикрытия Артели. Конечно, при этом в тёмную использовалось множество специалистов, но направлять их должны были посвящённые. Казань таких и готовила. «Питерские» и «москвичи» смотрели на «казанских» чуть свысока, те вели себя аналогично, полагая, что из них-то и рекрутируется всё артельное руководство.

Руслан появился здесь ровно год назад. Доехав от Пулково на автобусе, он спустился в метро, а потом долго плутал по незнакомым улицам, которые с раздражающей методичностью приводили его не туда. Обитель возникла прямо перед ним во время одной из таких топографических загогулин – словно по молитве. Он осторожно вошел в проходную. Апатичный часовой в неопределённой форме без слов освободил турникет, услышав: «Ставрос». Руслан вышел на плац, посыпанный искрящимся под последним летним солнцем белым песком. По краям плаца был газон, за которым темнели деревья – тополя, береёы, голубые ели и густой кустарник. Дальше просматривались коричневые стены корпусов.

Неведомо откуда не появился здоровенный парень, одетый, на взгляд Руслана, весьма причудливо: белая, подпоясанная красным поясом, косоворотка, в вышивке которой он не без удивления разглядел переплетение свастик, свободные суконные штаны, и – новенькие лапти. Не говоря ни слова, парень кивнул Руслану и жестом огромной руки пригласил идти за ним. При своих габаритах двигался он на удивление бесшумно и быстро, Руслан едва поспевал на недавно сросшихся ногах. Так они добрались до самого большого корпуса и вошли в никем, по первому впечатлению, не охраняемую дверь.

Долго шли длиннейшими коридорами, галереями, крутыми лестницами (Руслан даже не старался запомнить путь), встретив лишь несколько человек – юношей, одетых так же, как провожатый, и более зрелых людей, чьи косоворотки были коричневыми с золотой, а не красной вышивкой. Руслан совершенно правильно сообразил, что видит учеников и преподавателей. Наконец, вышли к тяжёлой двери, золотыми буквами на которой значилось: «Господинъ Старшiй Наставникъ Игуменъ». Провожатый указал Руслану на дверь, кивнул и исчез, как будто растворился среди блёклых стен. Юноша сделал шаг, готовясь толкать неподатливый массив потемневшего дерева, но дверь сама медленно распахнулась перед ним.

– Прошу вас, – раздался довольно приятный голос.

Игумен сидел в огромном кожаном кресле за старинным дубовым столом. Вообще кабинет производил впечатление музейной экспозиции, изображавшей обстановку российского присутственного места XIX – начала XX веков: потемневшие от времени конторки, уходящие под потолок шкафы со множеством ящичков, на стене – портрет последнего российского императора в тяжёлой золоченой раме, несколько икон в углу. Диссонировала с этим лишь причудливая техногенная конструкция на столе – что-то вроде маленького телевизора, на мутном экране которого застыл странный зелёный текст, а сам телевизор покоился на футуристического вида ящике с усеянным клавишами пультом. Руслан даже не пытался понять, что это такое, было ему не до того.

Старший наставник, благожелательно прищурившись, внимательно рассматривал юношу. Длинные, седые до серебристого сияния волосы и борода чуднО контрастировали с тёмным скуластым лицом среднеазиатского типа: крупный, горбатый нос, выпуклые карие глаза под набрякшими веками, глядящие из-под полукруглых очков, чувственные губы, грустно опущенные уголки которых лишь отчасти маскировали усы. Впрочем, в комплексе всё это производило впечатление, скорее, благоприятное. Лицо наставника выражало ум, неопределенное дружелюбие и, одновременно, незащищенность. Словно бы сразу предупреждало: «Вы можете обидеть меня в любой момент, но ни за что не услышите от меня злого слова».

– Значит, вы и есть Ставрос, – в голосе ощущались интонации тщательно образованного и весьма воспитанного человека.

Руслан молча кивнул.

– По артельным правилам вы должны были представиться первым, – мягко попенял Игумен. – Но поскольку вы тут новичок… Меня зовут Игумен. Я – Старший наставник этой Обители.

Он вздохнул, замолчал и быстро защёлкал клавишами своего аппарата. Пальцы его были аристократически длинные, но их портили расплющенные подушечки, вызывающие ассоциации с присосками геккона. Руслан вспомнил, что у его одноклассника, которого мамаша с пяти лет заставляла упражняться на пианино, были такие же.

Игумен молча уставился в появившийся на экране текст.

– Ак Дэ и Учитель, судя по всему, от вас в восторге, – сообщил он. – Соработник Учитель, при его ранге, мог бы быть, конечно, чуть скромнее…

Он опять вздохнул и взялся за трубку телефонного аппарата, стилизованного под начало века. Набрав номер, долго вслушивался в гудки, потом с легкой досадой осторожно положил ее.

– Не берут, – пожаловался он. – Хотел попросить скинуть на модем дополнительную информацию…

Руслан никак не отреагировал на это странное заявление – скромно молчал. Его не удивило, что Игумен не упомянул об Отроке – судя по всему, Старший наставник не входил в тот узкий круг посвящённых, о котором говорил Ак Дервиш.

– Хорошо, новопослушник Ставрос, – очередной раз вздохнув, проговорил Игумен. – Циркуляром Совета вам назначена общая подготовка с углубленными индивидуальными занятиями по истории и философии Игры, этнографии, этнологии и этикету, инфильтрации, эксфильтрации и ликвидации. Занятия с завтрашнего дня. Вас проводят в вашу келью и ознакомят с уставом Обители.

Он открыл панель на столе и нажал одну из кнопок скрывавшегося там пульта. В дверях бесшумно возник давешний послушник и низко поклонился Игумену.

– Вы свободны, Ставрос. Да пребудет с тобой… Тьфу, то есть: тяжко учиться – весело играть!

Послушник был так же молчалив, а переходы такие же длинные. Руслан прикинул, что они уже давно вышли из здания и попали в другой корпус. Наконец оказались в длинном прямом коридоре, куда выходило множество узких белых дверей, между которыми висели картины аллегорического и религиозного содержания. Коридор был ярко освещен люминесцентными лампами, но совсем пуст, и все двери закрыты. Кроме одной. Именно туда подошел провожатый, и Руслан впервые услышал его голос:

– Ваша келья, – пробасил он, кивнув на распахнутую дверь.

В скудно обставленной комнатке – узкий одр, столик и стул, умывальник, полка с несколькими книгами, радиодинамик, пара икон в углу – оказалось несколько юношей. Вошедший вслед за Русланом послушник тщательно прикрыл дверь.

Руслан сразу всё понял. Сознавая неизбежность формальностей первого знакомства, молча посмотрел на собрание, стараясь, однако, чтобы это не приняли за агрессию.

– Звать как? – неожиданно спросил один из парней, черноволосый и черноглазый, похожий на цыгана.

– Ставрос.

– А по-настоящему? – голос был настойчив.

– Ставрос, – упрямо отвечал Руслан.

– Ставрос – для Игры. А для мира как? – подключился другой, беленький, хрупкий, со слегка женственным лицом, выражавшим сплошное лукавство.

Руслан молчал, пытаясь понять правильный ответ.

– Мира больше нет… – проговорил, наконец, горячо надеясь, что попал в точку.

Парни переглянулись.

– Почти не ошибся, – пробасил недавний провожатый.

Чернявый пожал плечами:

– Почти не считается… Эй, Ставрос, отвечать надо: «Нет мира, помимо Игры». Усвоил?

Руслан молча кивнул.

– Пять нагаек для памяти, – решил чернявый, похоже, лидер.

– ЦЫган, – вступился провожатый, – ты бы это… Полегше бы…

– Легко отделался – другим и десять навешиваем, – высокомерно ответил Цыган.

Впрочем, помолчав, махнул рукой.

– Ладно, три… А там посмотрим.

Руслан не сопротивлялся, ибо знал, что это бесполезно. Тем не менее, его схватили двое и бросили ничком на узкую койку. В руке хрупкого послушника неведомо откуда появилась короткая кожаная плеть с утолщением на конце. Он крутанул её достаточно, как показалось Руслану, умело. На лице его застыла хищная улыбка. Один парень держал Руслана за плечи, другой – за ноги. Задрали рубашку. Как хрупкий подошел к нему, он не видел. Спину обожгло. Ещё и ещё раз. Выступили слезы, но он не издал ни звука.

Плеть свистнула снова, но боли не было.

– Хватит уж, Ангелок, – раздался басок провожатого.

Руслана отпустили.

Он одёрнул рубашку и огляделся. В комнате уже не было никого, кроме большого послушника.

– Меня зовут Ведмед, – сказал он и протянул руку.

Руслан пожал ее.

– Ты не обижайся, – продолжал Ведмед. – Со всеми малятами так.

– Я не обижаюсь, – ответил Руслан.

Спину нестерпимо щипало.

– Вот и хорошо, – солидно кивнул Ведмед.

– Что дальше? – спросил Руслан.

– Справу получишь у наставника-эконома этажом ниже. Коловраты на рубахе крупные – мелкие для старшИх. Оденешься, возвращайся, я тебе из устава прочитаю. Сегодня до отбоя делай, что душе угодно. Потом молишься и спать. Завтра – на занятия. Тяжко учиться – весело играть!

Первые месяцы обучение слились для Руслана в непрерывный кошмар. Не раз, и не десяток раз проклял он момент своего вступления в Игру. Лучше бы, право, пошёл в Советскую Армию… Больше всего утомлял диссонирующий контраст между огромной работой, которую следовало выполнять послушникам, и степенью свободы, которой они пользовались. Им ничего не стоило даже самовольно покинуть Обитель: существовало несколько «официальных» выходов и энное количество тайных лазов, в которые просачивались послушники высших уровней, уходя в город (хотя постороннему проникнуть в Обитель было просто невозможно). На эти проказы начальство, казалось, не обращало внимания. Но стоило кому-нибудь в самоволке провиниться более серьёзно, например, связаться с милицией, наказание было неотвратимо. Вернее, оно следовало, если парень сам не находил способов избавиться от беды и не появлялся в Обители, не оставив в миру следа. В противном случае его избавляли от обстояния, тщательно подчищали концы, чтобы происшествие не имело последствий, а затем – публичная порка одной из трех степеней: по ягодицам берёзовыми прутьями, нагайкой по спине в рубашке и нагайкой без рубашки. Теоретически могли выпороть и кнутом, но Руслан такого ни разу не видел и даже не предполагал, за какие преступления такое наказание могли назначить.

Не знал он, и что случалось с дезертирами. За время его обучения двое послушников пытались бежать. И – словно канули в омут. Наставники, по крайней мере, о них больше никогда не упоминали. Ещё один мальчик, не выдержав нагрузок, пытался повеситься у себя в келье. Его нашли вовремя и откачали. Не выгнали, не подвергали наказанию, но очень долго он не подходил на воскресной службе к Причастию. Кроме того, с тех пор служил предметом бесконечных насмешек однокашников, постоянно и в разных формах напоминавших ему про пояс, с помощью которого он пытался покинуть мир.

Но такое случалось крайне редко. Кандидатов в послушники искали в основном среди сирот в детских домах. Серва тщательно исследовали их наследственность, физические и психологические данные. По итогам из сотни в контакт входили с одним-двумя. И лишь один из десяти таких вербовался. Это был последний рубеж, на котором кандидат мог отказаться участвовать в Игре. Согласившийся произносил формулу присяги Артели, и обратной дороги уже не было. Руслан понятия не имел, как поступали с отказавшимися. По всегдашней своей манере, заподозрив худшее, он как-то спросил об этом у Палыча. Тот только пожал плечами:

– Да пусть гуляют…

– А если расскажут?

– А кто им поверит?..

Позже он узнал, что вербовкой новых соработников ведал целый Приказ Артели. Это считалось серьезной проблемой: людей вечно не хватало, потому во многих операциях, особенно, за границей, Артель пользовалась услугами наёмников. То же самое, впрочем, касалось и противника.

Распорядок был прост и суров. Жили послушники в маленьких, но отдельных кельях. Считалось, это способствует преодолению советского коллективизма. Подъем в шесть, молитва, зарядка, бег с полной выкладкой или боевая подготовка. Потом – завтрак на скорую руку и классные занятия, прерываемые в полдень плотным обедом. С часа – снова классы, стрельбы, тренировочный зал. До пяти вечера, когда следовал полдник и, якобы, свободное время. На самом деле, его начисто съедала подготовка объемистого домашнего задания. Наставники спрашивали его строго, не скупясь для нерадивых на «берёзовую кашу», которую послушники воспринимали как самое рядовое дело. В десять трубили отбой. Сотворив правило на сон грядущим, проваливались в чёрную яму, откуда их извлекал транслируемый по радио горн побудки.

Но всё это в идеале. На самом деле распорядок часто ломался внеплановыми тревогами, занятиями за городом, индивидуальными заданиями. Могли поднять и среди ночи. Кроме того, послушники по очереди несли службу на территории Обители, а на старших уровнях, бывало, отправлялись и на реальные операции, о которых никогда не рассказывали.

Базовая боевая подготовка включала стандартную программу КУОС (Курсов усовершенствования оперативного состава) КГБ СССР, с добавлением опыта «зелёных беретов» и других подобных формирований. Бесконечные полосы препятствий, учебные бои в самых разных условиях (для некоторых послушников вывозили самолетами в весьма отдалённые регионы страны), стрельбы, занятия по маскировке (их вёл маленький щуплый вьетнамец, едва говоривший по-русски, но прекрасно всё объяснявший с помощью жестов), выживанию в экстремальных условиях, рукопашному бою.

О последнем следует сказать особо. Помимо обычного комплекса, в который входили навыки уклонения с линии стрельбы противника, стрельба с обеих рук и элементы рукопашного боя, включая взятую из каратэ методику тамешивари – разбивание голыми руками твердых предметов, избранным послушникам преподавали некий Казачий бой. Именно его Палыч так блистательно показал во время приснопамятной драки в Энске. Но Руслан так до сих пор не видел наставника по Казбою, почтительно называемого Мастер – тот жил где-то на юге и давал уроки в Обители, лишь наездами бывая в Питере.

По прошествии трех месяцев комиссия наставников отправляла послушников на специализацию. Одни группы обучали диверсантов-ликвидаторов, другие – бойцов штурмовых подразделений, третьи – разведчиков различных профилей или стражей – охранников объектов и телохранителей артельного руководства. А несколько человек с уровня попадали в группу, готовившую кадры для этого руководства – назначение почётное, но весьма обременительное. Руслан это осознал очень скоро, ибо его определили именно туда. Здесь преподавали все дисциплины, которые изучали в других группах, плюс множество иных.

А ведь у него были ещё индивидуальные уроки.

Первым им занялся наставник-ликвидатор – незаметный сутулый человек с кошачьей повадкой и печальными глазами. Больше Руслан ничего не знал о том, как тот выглядит – его лицо всегда было закрыто плотным чёрным капюшоном, оставлявшим на виду одни глаза.

Когда юноша первый раз вошёл по его вызову в классную комнату, она казалась пустой. Сел за парту и вздрогнул, неожиданно увидев наставника – тот стоял рядом с дверью, внимательно рассматривая будущего ученика.

– Вот так, послушник Ставрос, – проговорил он тихим тусклым голосом. – Если бы передо мной стояла задача вашей ликвидации, она бы уже была выполнена…

Руслан молчал, не зная, что ответить.

– Встать, – вдруг резко приказал наставник.

Голос его окреп. Руслан немедленно вскочил с места. Наставник подошёл к нему и пристально вгляделся в лицо, словно решая что-то. Руслану стало не по себе оттого, что его созерцает это безликое существо.

– Да, я буду обучать вас, – наконец медленно произнёс наставник.

Отвернулся и отошел к кафедре.

– Большая игра есть суррогат войны, призванный, в том числе, отдалить её на как можно более долгое время. Поэтому в Игре убийство так же естественно, как и на войне. Но имеет свою специфику. Мы здесь для того, чтобы вы научились убивать именно в рамках Игры.

От этих слов на Руслана вновь повеяло жутью. Он хотел услышать продолжение, потому что плохо понял смысл сказанного. Но наставник вновь замолчал, разглядывая его.

– Садитесь, – разрешил наконец. – Прежде всего, необходимо найти образ, в котором вы будете совершать ликвидации. Это нужно и с утилитарной – для маскировки, и с психологической точки зрения.

– Дело в том, Ставрос, что убийство – страшный удар для психики нормального человека. Оно нарушает законы человеческие и Божеские. Поэтому вам будет легче, если вы станете совершать их в неком ином образе, который не соответствует вашему обычному… Разумеется, часто вам придется убивать и в истинном образе.

Мысль наставник развивать не стал. Вместо этого сказал:

– Я, кажется, нашел образ для вас. Надо ещё посоветоваться с наставником-эксфильтратором, но, думаю, я не ошибся.

Руслан обратился в слух.

– Мальчик-инвалид. Больной церебральным параличом, – заявил учитель убийства и замолк, ожидая реакции.

Лицо Руслана вытянулось.

Очевидно, специалист по неведомой эксфильтрации, что бы это ни было, был не против, и Руслан надолго погрузился в образ. Он прочитал кучу книг по медицине, описывающих этот недуг. Специально приглашенные врачи-специалисты ставили ему правильные реакции. Во время увольнений в город часами наблюдал за бедными ребятами, тащащимися по улице на подгибающихся ногах. Наконец очень хороший актер (Руслан был потрясен, узнав лицо, столько раз виденное им в кино и по телевизору) учил его вживаться в образ по системе Станиславского.

Тем временем наставник (Руслан так и не узнал даже его артельный псевдоним) времени не терял тоже. На следующее занятие он явился, когда юноша уже сидел за партой. Кажется, педагогу было очень трудно идти – опирался на трость, малейшее движение заставляло его передергиваться от боли. Руслан едва успел погадать, на какой ликвидации наставник получил тяжёлое ранение, как тот неуловимым движением оказался рядом. Раздался металлический шелест, и острие клинка возникло прямо у шеи юноши, слегка касаясь кожи.

Пока Руслан ошеломленно смотрел на смертельную штуку, наставник столь же молниеносно спрятал клинок в трость и протянул её Руслану.

– Вы должны отработать этот удар до автоматизма. Он будет вашим базовым. Потом прибавим ещё несколько. Ознакомьтесь с оружием.

Руслан неуверенно извлек клинок. Тот сиял в свете «дневных» ламп, искрясь прихотливым узором.

– Струйчатый дамаск. Трость выполнена с учетом ваших габаритов.

Сама клюка не представляла собой ничего особенного – обычный советский, якобы, алюминиевый ширпотреб с резиновым наконечником. Если не приглядываться, вполне можно было не заметить, что не только она сама, но и рукоять сделана из закалённой стали, аккуратно обмотанной тонкими полосками кожи, чтобы рука не скользила.

В ближайшие месяцы Руслан постиг не только азы искусства мгновенного выхватывания клинка с одновременным нанесением удара (наставник называл эту технику забавным словом «иай»), но и освоил всяческие удары и блоки тростью, подсечки крюкообразной рукояткой. Наставник упоминал про стиль ушу «Хромой монах» и «тростку калик перехожих», но Руслан понятия не имел, откуда заимствован тот или иной освоенный им прием. Наставник-ликвидатор просто учил убивать – не только клинком, но всеми видами оружия, и вообще всем, что может подвернуться под руку. Юноша узнал, как синтезировать взрывчатку и яды, душить веревкой и голыми руками, убивать листом бумаги или карандашом. Кроме того, он получал подготовку, которая делала его психику устойчивой к стрессу, сопряженному с лишением ближнего жизни. Это было, пожалуй, важнее самой техники убийства.

Ему не очень нравились предмет и наставник, но заниматься старался прилежно. Мечтал как можно скорее закончить обучение и вступить, наконец, в мерцающий, изменчивый, потрясающе захватывающий мир Игры. Надо сказать, такое томительное ожидание было характерно для всех послушников. Шёпотом передавались рассказы о славных делах Артели и не менее славных ударах Клаба, о титанах Игры, ушедших и ныне живых. Как все подростки, послушники делились друг с другом мечтами о будущей жизни, но никто из них не мыслил её вне Игры.

Атмосфера в Обители Руслану, скорее, нравилась. Речи не было о какой-либо настоящей «дедовщине», а если таковая и возникала – принесённая служившими в армии или сидевшими парнями, то тут же жёстко пресекалась наставниками. Во всяком случае, после ритуала с нагайкой, именуемым среди послушников «малый постриг», он не ощущал жестокого давления «старшИх». Конечно, несколько раз пришлось довольно серьезно драться – такие поединки наставниками даже негласно приветствовались, но всё было чинно, с секундантами и по правилам. Из одной драки он вышел победителем, в двух других более или менее сильно огрёб (особенно хорошо ему врезал Ангелок, знавший откуда-то массу изощрённых приемов). Но ничьим врагом не стал.

«СтаршИе» нослили косоворотки, вышитые мелкими коловратами и более широкие, чем у «малят», шёлковые пояса. Но особых привилегий у них не было. Разве что «малята» больше несли службу внутри Обители – что было понятно: «старшИх» гораздо чаще увозили на тренировки вне её. Эксцессы, разумеется, случались. Примерно через четыре месяца пребывания Руслана в Обители наглец Ангелок был уличен в том, что домогался в бане от «мальца» французской любви. За что был порот нагайками нещадно, так, что неделю лежал в лазарете, а артельный пастырь владыка Назарий, он же наставник-богослов, придя в ярость, отлучил его от Причастия на год, наложив епитимью – творить в день по сто земных поклонов.

Холодноватый характер Руслана и его нарочитая рассудительность, как и в школе, отдаляли от него однокашников, одновременно вызывая уважение. Но он ни с кем особенно не сошёлся, лишь с добродушным увальнем Ведмедом поддерживал приятельские отношения, притом, что тот скоро стал смотреть на него с почтительным восхищением.

Он никому не говорил, чего стоило его обучение. Иногда Руслан не спал ночами, ощущая, как невыносимо ноет каждая мышца измученного тела. Но днём старался невозмутимо выполнять всё, что от него требуют наставники, тщательно скрывая страх, боль и изматывающую одышку. Нельзя сказать, что он был первым учеником – ему тяжеловато давались различные технические навыки, вроде обращения с рацией или минами. Зато с удовольствием впитывал философию Игры, историю разведки и эксфильтрацию. Это была хитрая наука ухода агента после операции. Другой её стороной была инфильтрация – проникновение агента к объекту. Однако считалось, что уход гораздо важнее и сложнее проникновения, потому преподаватель этой дисциплины назывался наставник-эксфильтратор. Дисциплина также включала в себя основы актёрского мастерства и навыки изменения внешности, что Руслану особенно нравилось.

А ещё он научился замечательно плести лапти. Они были основной обувью послушников в Обители, хотя на занятиях они работали, конечно, в сапогах или в забугорных берцах. Но лапти несли тут некий сакральный смысл. Плели их послушники сами. За пару месяцев Руслан так навострился, что на пару отличных лаптей у него уходило не больше двух-трех часов.

Где-то в глубинах притихшей Обители раздались невнятные голоса. Руслану надоело одному лежать в келье. Надеясь, что кто-то из послушников раньше вернулся с каникул, он встал и вышел в коридор.

Архив Артели

Единица хранения № 111-7864

Совершенно секретно, выдается только артельщикам.

Диктофонная запись лекции наставника истории и философии Игры Герша Лисунова в Обители во имя Честнаго Животворящего Креста Господня (СПб) 8 сентября 1983.

– Тяжко учиться – весело играть! Прошу садиться, господа послушники.

Прошлый раз я рассказывал о долгом и весьма кровавом, хотя, чаще всего, заочном противостоянии Отряда-Орды и Конгрегации, которое определяло ход Игры с VII по XVI век. И вот начался период – страшный период, который называется Реформацией. Из курса этногенеза вы знаете о произошедшем тогда расколе «Христианского мира», то есть, европейской общности, в которую не входили греки и русские. И между этими частями этни-ического поля драка пошла неразволОчная. Но что же тогда произошло с Игрой, спрашиваю я вас?.. Правильно, на время большой войны Игра сворачивается. В Европе всем вдруг стало не интересно её вести, у них там появилась масса других проблем – вообще встал вопрос о выживании суперэтноса. Ну и, сами понимаете, надобность в Конгрегации исчезла. Кому она там была нужна? Папы, которые раньше ей покровительствовали, боролись с Реформацией, им было не до того. А протестанты, те из них, кто был в курсе, вообще считали Конгрегацию католической креатурой.

А что же в Евразии? А там шли процессы распада и уничтожения монгольского Улуса. И – тоже началась всеобщая р-резня. Ну и тайная Орда, соответственно, прекратила существование. Отдельные властители решали свои частные дела, а о высоких вещах, вроде Игры, думать не думали. Турки вот появились, создали свою империю.

В этот же период укрепляется Московское государство, созданное весьма пассионарным великорусским этносом, который рос себе тихо в недрах монгольской империи. И вы-ырос. И пошёл себе расширяться в разные стороны. Вернее, на запад не очень – там латинство, Реформация и прочие безобразия. Расширение пошло на восток, «встречь солнца», в Евразию. И, между прочим, это вполне объяснимо: сопротивление на западе было жестким, а на востоке почти никакого не было. А пассионариям что требуется? Им требуется пространство для экспансии. И вот, как говорил лорд Керзон: «Россия была просто вынуждена продвигаться вперед, как Земля вращается вокруг Солнца». Вот ведь, этот бывший вице-король Индии и британский министр иностранных дел считался, да и на самом деле был, стра-ашенным русофобом, а вынужден был сказать такие справедливые слова.

Вскоре в Европе войны стали утихать, и, естественно, Игра получила продолжение. Теперь главным игроком со стороны Запада стала Англия. А тайной структурой стал?.. Правильно, наш дорогой Клаб. Само по себе это название появилось в кружке Уолтера Рэйли, был такой знаменитый авантюрист и мореплаватель. Так вот, он с друзьями устроил в Лондоне, в таверне «Под сиреной» на Фридей-стрит, такое общество по интересам. Интересом у них было кофе попить – кофе тогда был оч-чень модным напитком в Европе. Что покрепче, тоже выпивали, табак курили… Ну, и разговоры всякие вели, уж как водится, в том числе о геополитике (термина такого тогда ещё не было, но что это значит, они прекрасно понимали). А называлось общество Клаб, и входили в него люди не только умнейшие (скажем, драматург Вильям Шекспир), но и достаточно влиятельные. Например, такой Джильс Флетчер. Вот уж кто понимал, что такое Россия… И ненавидел её. Он в 1588 году был послан в Москву, договариваться о делах английских купцов. Но неудачно – ни-ичего не добился. Зато написал книгу о Московском царстве, да такую, что английская компания, торговавшая с Россией, пыталась её уничтожить – боялись, что русское правительство обидится… Оно и обиделось, смею заверить.

Ну и, сэр Уолтер – он был, конечно, пиратом и головорезом, но при этом умным человеком. А ещё у него брат был сводный, Хемфри Гилберт, рано погиб, правда, в одной из экспедиций. Так вот тот, скорее всего, и общался с последними живыми членами Конгрегации, знал кое-что об Игре. Не даром он ещё в 1566 году предложил королеве найти Северо-Восточный проход в Тихий океан. А тут, сами понимаете, мимо России никак – она ведь уже владела побережьем Ледовитого океана. Не исключено, что Гилберт рассчитывал снова начать Игру с этой вот стороны. Но английское правительство тогда на это не пошло, потому что занималось со страшной силой колонизацией Америки, борьбой с испанцами, да покорением Ирландии.

А потом, боялись они с Россией связываться. Дело в том, что тринадцать лет назад уже была одна такая экспедиция – Ченслера. Так вот этот Ричард Ченслер доплыл до Белого моря и пристал к берегу. А там с изумлением узнал, что берег этот русский. Иван Грозный тогда правил. Он пригласил Ченслера в Москву, оч-чень хорошо к нему отнёсся и предоставил английским купцам право беспошлинной торговли в России. Надо сказать, Иван был типи-ичный западник, Русь ненавидел, русских считал «стадом», даже в Англию бежать хотел. Но Ченслер посмотрел на Россию и предупредил соотечественников: «Если б русские знали свою силу, никто бы не мог соперничать с ними, а их соседи не имели бы покоя от них». Так и сказал. То есть, мол, сидите смирно, колонизации там никакой не получится. Но англичане хоть и боялись, да не прочь были поиграть в старые игры. Клаба как такового ещё не было, но кое-что им удалось. Например, добиться поражения России в Ливонской войне и тем ограничить её движение на запад. Ну, так она пошла на восток…

Клаб Рэйли, конечно, продолжал действовать, давили тайно на государственных мужей, какие-то комбинации строили, интриговали. Но тут сэр Уолтер попал в опалу, сел в Тауэр, а потом вообще был повешен за государственную измену. А в России Смута началась – не без помощи Клаба, конечно. В Европе и решили, что вот-вот от этой докуки, Росиии то есть, избавятся – так они всегда думают, и всегда ошибаются… Игра опять затормозилась, а европейцы занялись дележом колоний, о-очень им это дело нравилось.

Так сидели они себе ровно, пока, откуда не возьмись, появилась Петровская Россия. И вот уже новая Евразийская империя у них под носом. Здрассте, давно не виделись… Тут уж, хочешь не хочешь, пришлось за дело браться серьезно. И появился человек, который всё это устроил, настоящий отец Клаба. Кто это? Да, вижу, есть тут знатоки… Правильно, Даниель Дефо, он же Александр Голдсмит, он же Андре Моретон, он же Клод Гийо – и ещё сотню имен имел. И он же автор «Робинзона Крузо».

Великий человек был, хоть и враг. Но, надо сказать, к России относился очень неплохо, даже восхищался ею где-то, Петром восхищался. Несколько раз бывал у нас тайно. Но – интересы Британии превыше всего. А, вернее, интересы английских негоциантов, к которым он сам и принадлежал. Он был каким-то боком родственником Рейли, видимо, читал архивы семейные, что-то слышал – сейчас этого уже не установить: и время прошло, и скрытный очень был, умел концы в воду прятать. Он себе такое прикрытие устроил, какое никому в истории разведки не удавалось! И многодетный отец-то он, и коммерсант-то – неудачливый, и журналист – очень бойкий, и шпион – очень деятельный, и писатель. И ведь делал легенду на совесть, даже сам себе банкротства устраивал и аресты. А из тюрьмы руководил Клабом, который воссоздал буквально из ничего. Конечно, не обошлось тут без обществ тайных – масоны уже тогда были, классические вполне, тамплиеры (этих ещё Рейли использовал). Но на нём, на писателе нашем великом, все ниточки сходились. И ведь ни разу не засветился! Считается для внешних отцом английской разведки, да так оно и есть на самом деле, а о Клабе никто не ведает.

Конечно, опирался он при этом на сильных мира сего: на короля Вильгельма III – тот был знаком с Петром и боялся Россию, но открыто противостоять ей не хотел. Британия тогда через свою Ост-Индийскую компанию вовсю прибирала к рукам Индию, а Петр Индией интересовался, что наших английских друзей уже тогда очень беспокоило. Потом они от страха за Индию вообще с ума сходили. Роберт Гарлей, государственный секретарь, якобы, покровитель Дефо (на самом деле тот Гарлеем манипулировал), этот внедрял агентов Клаба в британское правительство.

Постепенно сеть Клаба перекинулась на континентальную Европу, особенно во Франции инфраструктура солидная была (её еще Дефо создавать начал). Она и подготовила Французскую революцию, и приход к власти Бонапарта: это всё тоже в рамках Игры было, чтобы изменить европейскую конфигурацию в удобную Клабу сторону. Но Наполеон хотел по своим правилам играть, оттого и потерпел поражение, и, в конце концов, был на острове Святой Елены по приказу Клаба отравлен. Да, о-отравлен, кто не знает.

Китай вошел в орбиту Клаба в XIX веке, после Опиумных войн. В предыдущих раундах такого не было, Конгрегация и Байляньшэ, как вы помните, только от случая к случаю координировали действия.

А что же Артель, вы спросите? Она зародилась примерно в одно время с Клабом. Но об этом – на следующей неделе.

Когда все умрут, тогда только кончится Бо-ольшая игра.

Господа послушники, вы свободны.

США, Калифорния, кампус Строссовского университета, 24 декабря 1982

После суеты предпраздничного Фриско кампус приветствовал её аурой расслабляющего уюта. Приехала домой… Она всегда была домоседкой, тщательно скрывая это от посторонних, абсолютно уверенных в её вечной целеустремленности и неуёмном вкусе к деятельности. Но сама отлично знала, как славно свободным вечером, поджав ноги, лежать на тахте под мягким светом торшера, читать Сэлинджера, не глядя, таскать шоколадные конфеты из коробки на столике. И чтобы за окном шелестел дождь, а камин полыхал, потрескивая дровами.

От тоски по уюту до боли стиснула зубы. Пока изо всей этой благодати имел место лишь дождь, преследовавшей её весь день во Фриско и настигнувший здесь. Припарковав машину (не очень-то приставшую столь влиятельной даме – давно пора сменить на что-нибудь попрестижнее), прихватила из кучи покупок на заднем сидении коробку с пиццой и бутылку кьянти, и опрометью кинулась к двери преподавательского домика, на ходу вытаскивая из сумочки ключ. Покупки могут полежать в машине до утра – она никого не ждала на праздник, да и шопинг свой совершила разве что из приверженности традициям и желания отвлечься от работы.

Мимоходом отметила небрежно припаркованный претенциозный красный «корвет», но, едва подумав, что он тут делает, тут же забыла о нем, окунувшись в предвкушение отдыха. Перспектива одинокого Рождества с Сэлинджером и конфетами приводила её в состояние детского веселья. Она устала от людей, от интриг и дипломатии, иной раз столь изощренной, что граничила с идиотизмом, от необходимости все время искать скрытый смысл слов и выражений лиц. Адовой работой, совершённой за этот год, она честно заслужила несколько дней покоя и тишины.

Теперь её ждал камин, ужин с вином и постель. И – упоительный завтрашний день. Пожалуй, она даже отключит телефон – по делу всё равно никто не позвонит. А ей самой звонить некому. Разве что Кимбелу. Но один Бог знал, куда ему сейчас звонить… Кроме того, она вовсе не была уверена, что этого мальчика уместно поздравлять с Рождеством…

Открывать двери квартиры, имея в руках большую коробку и бутылку, было страшно неудобно. Надавила на дверь плечом, и – ввалилась в тёмную прихожую. Дверь была не заперта.

Чувство опасности сработало с опозданием – спецкурс в одном из тайных тренировочных лагерей Клаба она проходила слишком давно. Но всё же некоторые навыки в неё вложили: осторожно прикрыла дверь, положила продукты на пол, рука ловко нырнула в правый карман джинсов – там была дыра, открывавшая доступ к кобуре на бедре. Штука была крайне неудобной, кроме того, крепилась на поясе для чулок, а она их терпеть не могла и всё тосковала по колготкам. Но Сахиб требовал от неё всегда носить оружие. Она же подозревала, что старомодному мальчику просто нравятся женщины в чулках…

Сейчас же в панике благословила его настойчивость – в её руке тускло блеснула «беретта», изящная и маленькая, но способная проделать в противнике приличную дырку. Сжав сознание в тугую пружину, проскользнула в свою уютную комнату, осквернённую теперь тошнотворными токами опасности.

– Ты бы положила свою пукалку, Дульси, – нагловатый голос раздался из тёмного угла, там, где камин. – Всё равно ведь стрелять из неё не умеешь.

– Тебя пристрелить суме-ею! – заверила она, сразу поняв, с кем имеет дело. Но знание это ничуть не успокоило.

– Если бы тут было светло, бэби, – продолжал голос и в нём отчетливо различались хмельные интонации, – ты бы увидела, что на тебя направлен мой старина сорок пятый. А если уж я начну палить из этой пушки, тебе просто башку оторвет. Так что убери пистолетик и садись, разговор есть.

Она не раз видела Ковбоя пьяным и сейчас понимала, что если он вломился в её квартиру, значит, градус его бешенства поднят до критической отметки. В таком состоянии он был способен на всё. Застыла в растерянности.

Вспыхнул свет – Ковбой дернул выключатель торшера. Да, это был он – в кресле у камина, в сбитой на затылок шляпе, сложивший ноги в выпендрежных сапогах на журнальный столик, прямо на стопку изданий по политологии и геополитике – и на Сэлинджера! В правой его руке действительно торчал здоровенный револьвер, правда, направленный не прямо на Мэм, а несколько в пол. А в левой – стакан, в котором уже почти не осталось янтарного напитка. Источник его находился на столике, и Мэм с возмущением признала в нём свой собственный «Джек Дэниэлс», обычно втуне пребывающий в баре. Что незваный гость не преминул подтвердить:

– Поганый у тебя виски, Дульси, – осклабился он. – Ты же знаешь, я в этом отношении не патриот.

– Что поделаешь, не жда-ала тебя… – злобно оскалилась Мэм, первоначальный испуг которой постепенно переходил в бешенство.

Впрочем, пистолет опустила. Ковбой тоже вбросил кольт в наплечную кобуру, допил виски, и, опровергая собственное суждение о нём, наполнил стакан снова.

– Спрячь, спрячь своего коротыша, – рассмеялся он в лицо Мэм. – А то он по твоей киске соскучился…

Передернувшись от злости, она прошипела:

– Нет уж-ж, я его пока подержу-у.

– Ну-ну, – покладисто кивнул Ковбой, делая здоровенный глоток из стакана.

Не поворачиваясь к нему спиной, отошла к дивану, села, вперив ненавидящий взор в пьяного мужчину. Однако того это, похоже, ничуть не волновало. Допив стакан, он грохнул его о столик и, в свою очередь, грозно воззрился на Мэм.

– Дульси, ты перешла черту! – прорычал он, прицепив к сказанному, по обыкновению, пару «факов».

Она посмотрела на него с наигранным недоумением.

– Орден Саркофага, – прорычал Ковбой.

– И что? – продолжала она изображать непонимание.

Это вывело его из себя:

– Прекрати придуриваться! – рявкнул он. – Ты отлично знаешь, о чём речь. Мне не нравится, что ты подбираешься к Ордену. Тем более, я прекрасно знаю, зачем тебе это…

– Если знаешь, знаешь и то, по чьему приказу я это делаю…

Ковбой тоже знал толк в сквернословии – он нецензурно выражался минуты три, не повторившись ни разу. Когда слегка выдохся, схватил бутылку и прикончил её прямо из горлышка. Мэм смотрела с возрастающим ужасом. Она просто не знала, что предпринять: здесь не могла помочь ни служба 911, ни её связи в Белом доме и Сенате, ни даже членство в Клабе. Разве что Сахиб. Но где он, Сахиб?.. Приходилось рассчитывать только на себя.

– Грязный английский педик пропихивает грязную чёрную шлюху в компанию чистых белых джентльменов, – задыхаясь от ненависти, резюмировал Ковбой.

– Джордж, ты пьян, – натянув на лицо профессорскую строгость, проговорила она.

Но внутри её все заледенело: таким она Ковбоя ещё не видела. И даже не могла себе представить, чтобы кто-либо осмелился сказать о Сахибе ТАКОЕ.

В ответ раздалась ещё более грубая ругань.

– Поди, поди, пожалуйся на меня своему… – он выхаркнул словцо, от которого в лицо Мэм бросилась кровь. – Только тебе придется далеко за ним бежать на своих обезьяньих лапах!

– Ты с ума сошел…

– Он сдох! Понимаешь, сука, твой любимый мальчик подох! Его пристрелили вьетконговцы, и кишки его теперь таскают по джунглям шакалы! Чтобы донести на меня, тебе придется сначала побегать за ними…

У Мэм зазвенело в ушах, перед глазами потемнело. Ковбой, похоже, наслаждался её реакцией, так и излучая самодовольство. Вытащив из кармана сигару, откусил кончик и победительно раскурил, не отрывая взгляд от поникшей женщины.

– Это неправда, – тихо проговорила она.

Ковбой пожал плечами.

– Спроси косоглазого Цзи, спроси ублюдка Милорда. Они готовили его операцию в Камбодже, но что-то пошло не так. Или они устроили, чтобы пошло не так… Он ведь всех уже достал, этот твой Сахиб.

Мэм не выдержала. Пистолет выпал из безвольной руки на пол, а она рухнула лицом в подушку. Тело сотрясалось рыданиями.

Ковбой, не выпуская сигару, тяжело поднялся из кресла и вразвалочку подошел к ней, по дороге не забыв пинком отправить «беретту» в дальний угол комнаты. Возвышаясь над рыдающей женщиной, рассматривал ее, иронически прищурившись.

– Ну, ну, Дульси, поплачь. Ты же знаешь, как меня это заводит…

Продолжая влажно улыбаться, он водрузил свободную от сигары руку на её вздрагивающий зад. Она дернулась, попыталась перевернуться, но он, зажав сигару зубами, удержал её за шею. Мэм забилась рыбой, но, похоже, руки Ковбоя были стальными.

Он тяжело задышал, сигара выпала изо рта на пол.

– Вот мы и познакомимся ближе, чёрная стерва, – прохрипел он, пытаясь расстегнуть её джинсы.

Она отбивалась с яростью пантеры. Но парень был чертовски силён. Постепенно джинсы сползли, открыв трусики в тон белым чулкам, маленькая чёрная кобура на правом бедре смотрелась пикантно и вызывающе. Ковбой глухо зарычал и мощным движением сорвал с неё остатки белья – она только жалобно всхлипнула. Он расстегнул свои штаны и, хрипя, стал пристраиваться…

– Ты думаешь, я это сделал, потому что воспылал безудержной страстью к твоим негритянским мощам?..

Он вновь возвышался над ней, приводя в порядок свою одежду.

– Нет, макака. Ты мне отвратительна, запомни. Но я должен был показать тебе, кто теперь хозяин. Так, чтобы до тебя дошло. И смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Он грубо развернул её. Открылось зарёванное лицо, до крови прокушенная губа. Тёмные глаза испускали такую волну ненависти, что даже Ковбой на мгновение потерял пьяный кураж. Но тотчас вернул его назад.

– Слушай, что я скажу. Ты снимешь свою кандидатуру в члены Ордена. Это раз. Ты забудешь о Копье. Это два. Ты поддержишь мою кандидатуру в президенты Клаба. Это три. И, последнее: когда я стану его президентом, ты будешь поддерживать все мои шаги. Абсолютно. Ты поняла, чёрная сучка? Скажи, поняла?!

Оскалившись, он приблизил к ней лицо. Она с отвращением отшатнулась от волны перегара. Небрежно взмахнув рукой, он дал ей сокрушительную пощечину. Голова Мэм дёрнулась и упала на подушку.

– Ты поняла меня? – повторил он с расстановкой.

– Да, масса, – пискнула она как можно более покорно.

Он самодовольно рассмеялся.

– Масса – это правильно. Это так и надо.

Продолжая смеяться, подошел к открытому бару, покопался там, и, не найдя больше выпивки, досадливо рыкнул. Оглянувшись, углядел оставленную Мэм на полу в прихожей бутылку кьянти и поспешил туда, доставая на ходу из кармана швейцарский нож. Мгновенно вытащив пробку, с наслаждением припал к горлышку, сразу осушив больше половины.

– Маловато у тебя бухла, – попенял он, вытирая рот. – А мне сегодня должно хватить на две попойки и одну белую горячку.

Не выпуская бутылку, рухнул в кресло. Кажется, вино, удовлетворение и нарочитая покорность Мэм привели его в хорошее расположение духа. Раскурил ещё сигару и некоторое время разглядывал возносящиеся к потолку дымовые кольца.

Мэм сидела на краешке дивана, зажав руки между коленями.

– Ты пойми, старушка, – Ковбой был пьян смертельно, но по голосу это совсем не чувствовалось, разве что он сделался чуть глуховат. – Мне эта его затея с Копьем совсем не нравится. И тебе она не должна нравится, если ты патриотка этой страны. Ты ведь патриотка?..

Она кивнула. Если бы Ковбой смог заглянуть в её мысли, он бы, наверное, тут же пристрелил её. Она ведь совсем не понимала, что говорит ей этот труп. Потому что это был труп. Она всё равно убьет его. Если не сейчас, так очень скоро. И обязательно выполнит то, что сказал ей Кимбел. Кимбел…

Она беззвучно зарыдала, что несколько обескуражило вещающего Ковбоя.

– Перестань, Дульси, хватит уже. Все получилось так, как должно было. Парень слишком занесся. Да перестань, говорю тебе, – наконец, рявкнул он.

Она перестала.

– Вот и умница, – он опять расслабился, допил вино и увлечённо запыхтел сигарой. – Ведь он, в конце концов, был всего лишь мелким английским паршивцем, сколько бы ни прожил. Мой старик рассказывал, как лет двадцать пять назад Клаб обеспечивал его операцию здесь, в Штатах. Мистер Сахиб тогда задумал стать рок-идолом в мировом масштабе. Нет, идея здравая, ничего не скажешь: Клабу важно было разрыхлить общество, сломать традиции, чтобы вырастить новенькое, полезное для дела. Оно сейчас благополучно и произрастает…

Он опрокинул пустую бутылку и долго держал её надо ртом, вытачивая последние капли.

– Ну, вот Клаб тогда курировал и рок-н-ролл, и сексуальную революцию, и всякое такое. Но ведь он сам захотел выдрючиваться на сцене, не поставить кого со стороны и вертеть им, как этим миролюбцем Ганди. Нет, парню славы захотелось.

– Может быть, кроме него этого больше никто не мог сделать? – бросила Мэм, против воли заинтересованная рассказом Ковбоя.

– А-а, так ты знаешь, кем он тогда был? Странно, я думал, он тебе такие вещи не говорил. Мне-то папаша передал под большим секретом, пригрозил убить, если болтать буду. Ну, не знаю. По мне его пение было воплями психованного наркомана. Но пиплу нравилось. А он и рад был. Только ему стареть полагалось, а он не менялся ведь у нас. Пока не помер… Легенду-то ему сляпали – родители там липовые, папаша-адмирал, с которым он не виделся, якобы, из-за расхождения во взглядах, то, се. А морду-то, морду куда?.. Вот и мучались в Клабе спецы по гриму – волосы накладные на грудь мальцу, морщины, ещё через несколько лет бороду приделали, пузо… В общем, шороху по миру навел хорошо.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – глухо спросила Мэм.

– Затем, бэби, чтобы ты поняла – не бог он был, и не дьявол. Просто сумасшедший мальчишка, несмотря на свои годы. А может, и благодаря им… Нельзя человеку столько жить, черепушка не выдерживает…

Он вытянулся в кресле, лениво цедя слова в потолок.

– Как ему это удалось, не знаю. Раньше я вообще в эти штучки-дрючки не верил. Однако против фактов не попрёшь. Или вот Копьё… Знаешь ли ты, что это за Копьё?.. Старина Гитлер заставил работать ради него всю свору ученых из Аненербе. Слыхала про такую контору? А фюрер, к твоему сведению, был великим человеком. И он понимал, что за сила в этом Копье.

– В конце концов, оно ему не помогло…

– Правильно, его же надо всё время держать при себе. Он ради него целый замок перестроил и там хранил, а если бы оно при нём было, в бункере, черта бы лысого русские в Берлин вошли. Не-ет, я его все время буду за собой таскать, прямо в ядерном чемоданчике…

Это заявление почти вывело Мэм из шокового состояния. Она подняла голову и с удивлением воззрилась на Ковбоя.

– Ты что?..

– Ага, – самодовольно осклабился тот.

– Президент США не может быть членом правления Клаба.

– Да нужен он мне, ваш Клаб!.. У меня и так всё получится, Дульси, непременно получится – у меня ведь нефть в кармане, а нефть, Дульси… Важнее нефти в этом мире только государство Израиль.

– А Игра?..

– Только когда все умрут, она закончится, ага. А кто сказал, что Игру должен обязательно вести ваш грёбаный Клаб? Почему мы, янки – белые ли, чёрные, все равно – должны прогибаться перед протухшей европейской аристократией или всякими китайскими обезьянами? Мы самая богатая и свободная страна. И сейчас Копьё у нас. А это значит, мы будем только богаче и свободнее, а остальных заставим перед нами плясать. Вот так.

– У нас есть противник.

– Есть. И мы с ним разделаемся. Мы – народ Соединенных Штатов. Это просто: ликвидируем верхушку Artel`и, а потом… Знаешь, есть такой удар в бейсболе, закрученный, хитрый, называется спин. Вот так мы будем воевать с Союзом – не ракетами, а информацией. И победим. Красные уже своё отжили, их уберут сами русские. Они держались только торговлей нефтью, а цены на неё, Дульси, очень упали. Не без помощи Клаба, кстати. Так что Советам долго не продержаться. Но под этим соусом нам надо убрать Россию. Вообще убрать с карты мира – будто её и не было. Расчленить сначала Союз, потом оставшийся огрызок России. Ввести в этих странах нашу политическую систему. Всеми способами уменьшать местное население, до приемлемого количества – чтобы хватило на гражданский персонал для наших баз и на разработку полезных ископаемых. Всё!

– Клаб над этим и работает. Но всё это пока не удается сделать.

– А Америке удастся! Потому что у нас есть Копьё! Твой мальчишка это понимал, потому и охотился за ним. Но он хотел его для себя, для себя, понимаешь?.. Хотел стать правителем мира. А я хочу быть только правителем свой страны.

– …Которая при этом будет править миром, – устало закончила Мэм.

– Ты правильно понимаешь, – он опять немелодично рассмеялся. – Это Копье центуриона десятого легиона Гая Кассия Лонгина, которым он проткнул на кресте Спасителя. Я ведь во всё это теперь верю, Дульси, мне это Бог открыл!

Мэм с удивлением поняла, что он входит в экстаз. Такого она от этого жлоба не ожидала.

– Да! Его выковал из метеорита первый на Земле кузнец – Тувалкаин, потомок Каина в шестом поколении. Его держали руки Иисуса Навина, Саула, царя Ирода, Алариха, Юстиниана, Карла Великого. Его пытались скрыть Римские папы, но оно всё равно объявилось в мире. Наполеон потерял его перед походом на Россию. Но я-то не потеряю!.. Потому что оно – Копье Судьбы. Моей судьбы!

Ковбой откинул голову и расхохотался. Всё его большое тело судорожно содрогалось в ритме рокочущих звуков. Мэм стало жутко. Перед её глазами возникло искажённая фигура Сахиба, сливающаяся с конвульсирующим в кресле Ковбоем.

Его припадок прекратился также неожиданно, как и начался. Глянул на Мэм, губы растянулись в жестокой улыбке. Рывком поднявшись, мгновенно оказался рядом и без слов повалил её ничком на диван, шумно дыша, срывая одновременно её и свою одежду. Она не сопротивлялась, лежала трупом. Ей было страшно и тошно.

– Не переживай, бэби, – бросил он от дверей. – В прекрасном новом мире мне сгодятся и твоя голова, и может быть даже твоя жопа.

Мэм лежала на диване, скорчившись эмбрионом. Её била мелкая дрожь.

«Корвет» завелся сразу и рванул с места. Алкоголь мерно плескался в крови, вызывая чреду эйфористических мечтаний. Он вырвался из кампуса на бешеной скорости. Пустынное, сверкающее после дождя шоссе резво уползало под колеса, пугающе ассоциируясь с бесконечной змеёй. Но Ковбою было наплевать на ассоциации. Давно он не чувствовал себя так хорошо. В последние годы, осознав, что спивается всё быстрее, резко ограничил себя в алкоголе. Но сегодня можно было расслабиться – сегодня был день его НАЧАЛА.

Он вышел из Игры ради того, чтобы вести свою собственную. Ещё более великую!

Возникшее вдруг в памяти лицо Сахиба в образе умершего рок-идола только развеселило его. Стоило парню так тщательно имитировать свою смерть, раз он всё равно умер!

Ковбой расхохотался и глумливо заорал во весь голос:

Fuck, fuck-aah, yeah.

Fuck, fuck, fuck

Fuck, fuck, fuck, fuck, yeah.

Come on baby.

Come on baby…[2]

Машину с визгом заносило на скользких поворотах, но ему было наплевать. Он знал, что сегодня с ним ничего не может случиться – потому что он победил! Пережил этого монстра, страх перед которым всегда жил в нём. Страх и унизительное чувство бессилия перед непонятной жуткой мощью.

…Fuck me, baby.

Fuck, yeah!

Fuck, fuck, fuck, fuck, yeah!

Fuck, yeah!

Come on baby.

Fuck me, baby.

Fuck, fuck, whoa, whoa, whoa!

Yeah, fuck.

Yeah, do it, yeah…

Он успел выкрикнуть на особенно лихом повороте: «All right!», когда в шею ему уткнулось нечто смертельно холодное, и сразу узнанный ненавистный голос с безупречным произношением проговорил над ухом:

– Я бы попросил вас, сэр, слегка снизить скорость, поскольку, на мой взгляд, ваша езда становится чересчур опасной.

Вежливая просьба была подкреплена сухим щелчком взведенного курка.

Ковбой затормозил так резко, что шины взвыли.

– Я просил снизить скорость, а не останавливаться, – с лёгким укором попенял некто, неведомым образом оказавшийся на заднем сидении. – Поедем потихоньку, я скажу, когда остановиться.

Ковбой вновь тронул машину с места. Теперь ехал медленно и нервно. Хмель его разом испарился. Он лихорадочно пытался понять, чем вызвано это невероятное происшествие. И ответ был очевиден – не он один думал о лидерстве в Клабе…

– Здесь свернём, – велел голос километров через семь.

Машина съехала на узкую дорожку, скоро приведшую к, надо думать, прелестному в светлое время суток маленькому озерцу, окруженному густым кустарником. Сейчас же, под мутным дождливым небом, отблески на воде производили довольно депрессивное впечатление.

– Остановите, пожалуйста… Спасибо. А теперь вылезайте.

– Что ты хочешь делать? – наконец открыл рот Ковбой. К его стыду, голос слегка дрожал.

– Поговорить, мой друг, всего лишь поговорить…

Ковбой тяжело вывалился из машины, его похититель сделал это куда как легко и ожидал, не опуская револьвер, снабженный глушителем.

Взглянув на него, Ковбой обомлел: вместо лица отвратительно усмехался чёрный демонский лик.

Тут же осознав, что видит ритуальную индейскую маску, он почувствовал раздражение, почти отбившее страх.

– Какого черта, Уолтер?! Я прекрасно знаю, что это вы!

– Вы правы, Джордж, – маска полетела в машину, открыв печальное лицо благородного лиса. – Мальчишеская слабость. Купил в сувенирном магазинчике во Фриско.

Милорд ловко выхватил свободной рукой кольт из кобуры Ковбоя и бросил его в машину. Он как всегда, был тщательно одет, словно только что объявился на великосветском приеме. Посматривал на коллегу с едва скрытой иронической усмешкой. Ноздри аристократического носа возбужденно раздувались.

– Хотел говорить – так говори, – агрессивно начал Ковбой, но его слова перешли в панический писк, когда Милорд, уже не скрывая усмешки, аккуратно прострелил ему левое колено. При этом раздался всего лишь легкий хлопок.

Ковбой, завывая, корчился на земле.

– Я вынужден просить прощения, Джордж, – голос Милорда стал особенно мягок, даже участлив. – Я обманул вас: говорить буду я, а в вас вижу лишь благодарного слушателя.

Второй выстрел размозжил Ковбою правый локоть. Он извивался, стараясь унять боль, с ужасом глядя на застывшую усмешку Милорда. А тот заговорил с интонациями лектора на университетской кафедре:

– Вас, как всегда, подвела самоуверенность. И жадность. Замечу, что не было в истории коллизии, в которой принимали участие Соединенные Штаты, где в полной мере не проявились бы эти качества вашей нации. И откуда это у вас?.. Мне кажется, ваша мать Британия ничем подобным не отличается.

Он довольно театрально пожал плечами.

– Я не в восторге от мистера Сахиба, – продолжил он после тщательно выверенной паузы. – Тут вы правы. Но вы, сэр, вызываете во мне гораздо больше негативных эмоций. Может быть, вы знаете, что один из моих предков, сэр Уолтер Рейли, был основателем Клаба. Впрочем, не только поэтому для меня ваши претензии на лидерство тошнотворны, ещё более отвратительны для меня претензии вашей страны на лидерство в мире. Но если в мировой политике Британия временно уступила пальму первенства США, то Игра, олицетворением которой является Клаб, по-прежнему останется по преимуществу английской.

– Очень больно? – с фальшивым участием спросил он постанывающего Ковбоя. – Ничего, скоро конец, мой друг, скоро уже конец… Так вот, ваши амбиции, разумеется, не остались тайной ни для меня, ни, тем более, для нашего президента. И он сделал соответствующие распоряжения…

– Так он… – прохрипел с земли совершенно раздавленный Ковбой.

– Жив и здоров! – радостно подтвердил Милорд. – Чего я, увы, не в силах пожелать вам. Вас… как это говорится… попросту облапошили.

Ковбой громко замычал в смертной тоске. Словно не заметив этого, Милорд оживленно продолжил:

– Великий человек наш президент. Всё предвидел, и поведение ваше предсказал до мелочей. Потому он так и останется президентом Клаба, и потому вы, мой друг, так и не станете президентом США.

Третья пули впилась в грудь Ковбоя, прибив его к земле. Он побледнел и закрыл глаза. Между губами лопались кровавые пузыри.

– Нет, бедный янки-дурачок, и это ещё не конец… – тихо и нежно пропел Милорд.

Он отсоединил глушитель и спрятал револьвер, достал небольшой плоский несессер, открыл серебряную застежку и стал любовно рассматривать покоящиеся в гнездах блестящие хирургические инструменты. Выбрав скальпель, положил несессер на сидение автомобиля, снял пиджак, аккуратно разместил там же, и, мурлыча какую-то песенку, неторопливо приблизился к лежащему без сознания Ковбою…

Через час он сменил заляпанную кровью сорочку на свежую, которую извлек из чемоданчика, оставленного в машине покойного. Милорд полностью выложился, как актер после сложного спектакля. Не глядел на окровавленные куски плоти того, кто несколько часов назад хотел быть президентом США. Они занимали всё переднее сидение, расположившись живописной грудой, как на картинах старых голландцев, изображающих мясные ряды. Кинув туда же испорченную сорочку, англичанин положил несессер в чемодан, взамен достав ручную гранату. Выдернул кольцо, положил поверх груды мяса, быстро захлопнул дверцу и резво отбежал в сторону.

Взрыв внутри машины оказался не очень впечатляющ. Минуту посмотрев, как полыхает роскошный «Корвет», Милорд тихо рассмеялся, развернулся и, не оглядываясь, пошел за дальние кусты, где стоял его собственный неброский автомобиль.

7

Шифер стал на хитрости пускаться:

Встанет, пробежится и – назад;

Предложил турами поменяться, —

Ну, ещё б ему меня не опасаться –

Я же лежа жму сто пятьдесят!

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, Ленинград, 30 июня 1982 – 31 августа 1983

Руслан шёл по коридору Обители на далёкие голоса. Все остальные двери были закрыты – послушники были на летних сборах, кроме счастливцев, имеющих близких, к которым уезжали на каникулы. Для остальных Артель находила «интересные занятия в интересных местах», порой довольно опасных. Немногие предпочитали оставаться на лето в Обители. Руслан был здесь, поскольку у него имелась веская причина находиться в Ленинграде, иначе сейчас постигал бы особенности действий в горах на Кавказе, или «партизанил» в одном из артельных лагерей в Беловежской пуще, а то и в родной сибирской тайге.

Первая половина лета, вообще-то, посвящалась испытанию перехода на следующий уровень, у Руслана оно закончилось ещё в конце июня. Задание оказалось относительно простым: выйти за врата Обители и… добраться до Владивостока. Без денег и документов. Нигде не засветившись (из любой передряги Артель, конечно, вытащит, да так, что комар носа не подточит, но послушник останется на второй год).

Для перехода на второй уровень этого было достаточно. Переход на последующие знаменовался испытаниями куда как более суровыми. Например, послушника могли сбросить в безлюдной пустыне или тундре с одним ножом и заданием выжить, добравшись до обитаемых мест. Не все с этим благополучно справлялись…

Впрочем, и путешествие Руслана включало множество волнительных происшествий. На операцию у него ушло двадцать восемь дней. До Иркутска добирался на электричках, ещё в Питере тщательно изучив расписание. Дальше были товарняки и голосование на шоссе. Вернулся посуровевшим и почтительно изумлённым огромными пространствами и разнообразием страны, в которой родился. Он видел тысячи лиц, и сам выступал во множестве обликов. Самым действенным был бедный мальчик-инвалид, но трость у него была самая обычная: задание категорически исключало причинение серьёзного вреда здоровью сограждан. На Урале его взяли за нищенство на вокзале, но он покинул отделение милиции через окно туалета, прежде чем его личность стали выяснять. Под Омском его едва не убили беглые зеки. Во время перехода по тайге до Красноярска рядом с ним прошёл медведь, а в самом Красноярске он отбился от довольно большой шоблы гопников.

Грибы и ягоды, конечно, хорошо помогли в деле выживания, но основным источником пищи были добрые люди, кидающие голодному пацану монетку. Ещё – чужие картофельные поля, а то и прилавки на рынках. Мелкие кражи были неизбежны, однако оставались грехом, и владыка Назарий на исповеди после задания назначал за них особенную епитимью. Руслана мучил образ бабки на платформе в Барабинске, у которой он вырвал корзину с жареной рыбой и лепёшками из щучьей икры. Он тогда вконец оголодал. Лицо старухи сделалось беспомощно-обиженным, и эта детская обида заслонила в его сознании дикий визг, который преследовал его, пока он убегал с добычей. Ему было мучительно жалко её, и с этим ему придётся жить, ибо вряд ли пути их когда-нибудь пересекутся для того, чтобы он исправил содеянное.

Зато его совершенно не волновал иркутский эпизод на обратном пути, когда на задворках вокзала он ребром ладони вырубил грязно домогавшегося его педераста. В кармане тот имел удостоверение внештатного сотрудника КГБ и тугой бумажник. И то, и другое позволило Руслану вернуться в Обитель с комфортом и даже определённым шиком.

На своем великом маршруте по Транссибирской магистрали он постарался миновать Энск – расслабляться было опасно. Но обратный путь лежал через него. И там произошло нечто, из-за чего он задержался на остаток лета в Обители (хотя твердил сам себе, что из-за Рудика).

Он не хотел видеть до боли знакомый вокзал, пытался читать, лежа на верхней полке. Но взгляд невольно тянулся к окну. Хотел опустить штору, но не успел: открывшееся зрелище на доли секунды лишило его способности думать и двигаться.

На платформе была Инга. Она почти не изменилась, разве что сделала на голове модный сэссон. И одета была презентабельно – в джинсовый костюм, явно фирменный. Всё это он отметил и отмёл, сосредоточившись на том, кто стоял рядом с ней. Родители. Руслан плохо знал их, раз только видел в школе полную мать и седоватого прихрамывающего, но с офицерской выправкой отца. Но тут рядом с ними был другой – высоченный, широкоплечий и тоже с выправкой, хоть и в штатском. И отца он был разве что чуть помладше. Он смеялся, а Инга смеялась в ответ, и смотрела на амбала, годящегося ей в отцы… влюбленно она на него смотрела, как на своего мужчину. А тот обнимал её за плечи вполне по-хозяйски, и на лице его явственно читалось самодовольство достигшего цели самца.

Рядом стояла куча чемоданов, которые мужчины потом затащили в соседний вагон. И поезд тронулся, а родители на платформе ещё долго махали вслед.

Руслан откинулся на жидкую вагонную подушку, пытаясь привести чувства в норму. Довольно быстро ему это удалось – навыки в него за год вложили солидные. Он примерно представлял себе, что увидел, но понятия не имел, что с этим делать.

Почему бы за это время Инге не выйти замуж?..

И почему это так волновало его, если за все эти годы он её почти не вспоминал, и только горьковатый огонь давнего поцелуя иногда мимолётно согревал его сердце?..

И она ничего не обещала ему. Он попросил его ждать, да. Но она ведь ничего не обещала…

Да и вообще, для неё он умер, и, возможно, даже оплакан…

А его ждет Игра, и некогда ему заниматься девчонками…

И пусть они едут, куда хотят, а он будет лежать себе на верхней полке, читать чудом подвернувшегося в иркутском «Букинисте» потрёпанного Сэлинджера и думать о том, как он поглядит в наглые глазки Рудика…

Твердо постановив это, он соскользнул с полки и отправился в соседний вагон.

Сбору оперативной информации его тоже обучали, поэтому не составило особого труда ненавязчиво выяснить, что офицер с молодой женой едет по новому назначению в Ленинград. Несколько раз видел их в открытых дверях купе и в вагоне-ресторане, как-то даже встретился с Ингой лицом к лицу в узком проходе. Он посторонился. Она, равнодушно взглянув на него, прошла.

Она стала ещё красивее.

В Горьком была пересадка, и он потерял пару из вида. Возможно, уехали другим поездом. Он не стал выяснять, хотя это было легко. Но незачем: для него найти в Ленинграде переведенного из Энска подполковника КГБ с женой не составляло ни малейшей проблемы (раз он невзначай столкнулся с ним в коридоре, изучил в туалете его документы, а потом подкинул на пол перед купе супружеской пары).

Руслан неторопливо шел бесконечными коридорами Обители, не предполагая ничего особенного. В город он сегодня не поедет – муж Инги третий день как вернулся из командировки, что вызывало в Руслане с трудом подавляемый рефлекс ненависти. Он старался не думать, как сейчас супруги проводят время. На его губах жил медвяный вкус её поцелуев, а, оставшись один, часто подносил к лицу ладони, отчетливо ощущая словно пропитавший их запах её плоти.

В расстроенных чувствах едва не налетел на стоящих у окна в коридоре двух тихо разговаривающих мужчин. А, разглядев, радостно вскрикнул:

– Пал… Учитель!

Палыч широко улыбнулся в ответ.

– При господине Лисунове можешь называть меня по имени.

Руслан тут же перевел взгляд на собеседника Палыча. В нем вспыхнуло изумлённое восхищение.

Со всей очевидностью тот был стар – морщинист и изрядно сутул. Но его львиная стать не являла ни малейшего признака дряхлости. В лице было что-то античное, словно древнеримский сенатор вдруг с какой-то радости отпустил воинственно задранные пышные усы и клубящиеся бакенбарды. Из глубины седых этих зарослей сверкали совершенно молодые глаза. Все ещё яркие губы несли улыбку вельможно-снисходительную. Он был одет в коричневую с золотом наставническую косоворотку. Одежда ему очень шла, но уже искушенный в тайнах образа Руслан подумал, что этому человеку пойдет что угодно.

– Батырь, – Руслан низко склонился перед живой легендой Артели.

– Герш, просто Гер-рш, – он слегка растягивал буквы, голос был глубок и звучен.

Он, похоже, был заинтересован Русланом не меньше, чем тот им: очевидно, входил в «узкий круг».

– Герш будет у вас наставником по истории и философии Игры, – сообщил Палыч.

– Но… Это же ты наставник…

Палыч покачал головой, немного грустно.

– Больше не я. Меня переводят.

Руслан расстроено опустил глаза.

– Ты же знаешь, что я редко могу вести занятия, учил вас с пятое на десятое. А это не дело – мой предмет очень важен. Герш освободился от обязанностей батыря приказа Юго-Восточной Азии и мог уйти на покой, но принял предложение Совета преподавать в нашей Обители.

– А ты? В Совет?

Вопрос был дерзостен донельзя: никто из непосвященных не имел права знать персональный состав Совета Артели. Но всё же Палыч улыбнулся одними глазами, показывая, что догадка юноши верна.

СССР, Ленинград, июль-август 1983

Ей не нравился Питер. Она поняла это, только лишь шагнув из вагона на перрон под вяло сочащееся небо. Сразу резко заболела голова, и болела весь этот день и ещё много дней. Её совсем не восхищали архитектурные чудеса, которые с энтузиазмом презентовал уже побывавший тут супруг. Просто скользила взглядом по этим дворцам и статуям, воспринимая их бесконечной декорацией для бессмысленного спектакля, который почему-то обязана высидеть до конца. А у неё уже и сил на это не было.

Кажется, она тоже не нравилась Питеру. Он не пытался кокетничать с ней, показывая свои красоты в самом выгодном ракурсе, очаровывать колдовскою мерцающей дымкой. Был груб и равнодушен – хватал и бросал в самые неприглядные места, тыча носом то в вонючую подворотню, то в жуткий двор-колодец, то в кучки собачьего кала вдоль каналов. С прогулок приходила обессиленная, расстроенная и злая. Даже летнее солнце, для других пленительно высвечивающее шедевры исторического центра, больно било ей в глаза отблесками золотых куполов и шпилей.

Во всё другое время лил дождь. То есть, лил – это слишком торжественно звучит. Моросил, накрапывал, оседал даже. Никак не могла понять, когда он заканчивался, только успевала закрыть зонтик, как дорогая причёска вновь покрывалась слоем омерзительной сырости. Выйдя замуж за сорокатрёхлетнего мужчину, она теперь хорошо разбиралась в удручающих симптомах простатита, и натужно, но непрестанно мочащееся питерское небо казалось ей страдающим этой стыдной болезнью.

Хуже всего было то, что она никак не могла понять, каким образом приняла предложение старого друга и сослуживца отца, бывшего командира Юры в Афганистане. Она знала, конечно, что отец очень хотел видеть зятем Серафима Тихоновича (даже в мыслях называла мужа по имени-отчеству). Но чтобы своей волей согласилась выйти за этого… старика! Разумеется, для неё он был стариком. Разумеется, немало похихикала над его ухаживаниями с подружками. И вот теперь она – с ним, в Ленинграде, куда в жизни не стремилась.

Может быть, виной тому – тоска по пареньку, поцеловавшему её в школьном дворе, страшное понимание того, что его больше никогда не будет? Что бы ни говорили вокруг, она не могла вместить в себя мысль: Руслан – сумасшедший отцеубийца. Просто отбрасывала эту сторону дела, будто её нет. Не думать о самом Руслане было тяжелее. Но она продолжала безжалостно гнать от себя эти воспоминания – как и память о Юре. В её короткой жизни случилось уже слишком много неправедных, БЕСЧЕСТНЫХ смертей, каких не должно быть. После которых жить не надо. Но ведь она так хотела жить! И замужество могло быть отчаянной попыткой замаскировать этот изуродовавший её юную жизнь грубый рубец.

А иногда ей казалось, что чья-то непостижимая воля схватила её, завертела, завьюжила, и бросила в это место с чужим человеком для каких-то своих непонятных дел. Но эта мысль была слишком странной и страшной, чтобы долго держать её в голове.

В её ушах ещё гремела музыка выпускного вечера, восторг открывшихся горизонтов жизни ещё распирал сердце. И тут же осознавала, что взрослая жизнь уже идет полным ходом, и не столь она сладка, как мечталось.

Впрочем, первое время замужества было вовсе не столь беспросветно. Более того, она испытывала восторженную влюбленность и гордость, что такой крутой мужчина принадлежит ей без остатка. Благоговейное внимание речам супруга, восхищенное любование украдкой его большим, изборожденным следами старых ран, телом, ночная страсть… Теперь ей казалось, что всё это происходило под какой-то странной анестезией чувств. А когда та отошла, она стала относиться к мужу, как и положено юной девушке к папиному другу: как к почтенному, но, в общем, бесполезному предмету, периодически возникающему в поле зрения. Вскоре его разговоры вообще показались ей отупляюще скучны, а когда он пару раз попытался рассказать об Афгане и Юре, зажимала уши и убегала в другую комнату квартиры, выделенной им Конторой. Что касается страсти… Простатит, да… Усугубленный последствиями ранения. Сначала она думала, что так и надо, и что столь пламенная в фантазиях супружеская жизнь на поверку и есть вот эта постыдная постельная возня. Но, пообщавшись и в Энске, и в Ленинграде с более опытными жёнами, поняла, что дело обстояло совсем не так.

Квартира, конечно, была хороша – в самом центре, на Герцена, в бывших барских апартаментах, из которых в 20-е годы для представителей актуальной элиты выкроили три роскошных обиталища. Зайдя прямо с оживленной улицы в парадную, пройдя узеньким зелёным двориком, мимо вежливых старушек, опрятных толстых котов, в простоте душевной вывешенного для сушки белья, поднявшись по стертым ступеням тёмной лестницы на второй этаж, она попадала домой. Для неё, выросшей в трехкомнатной «хрущёвке», с великими трудами полученной отцом, казалось, что теперь она живет в заколдованном дворце. Высоченные, как горы, потолки, выщербленная аристократическая лепнина, огромные окна, выходящие на Мойку, которая с детских стишков представлялась ей сказочной рекой… Квартира всё ещё была заставлена старинной мебелью прежнего жителя – надолго севшего валютчика. Муж грозился наполнить дом новенькими импортными гарнитурами, а весь этот хлам выбросить, но она, влюбившись в величавый антиквариат, всячески оттягивала акцию по обновлению обстановки.

Здесь, в Питере, они вообще стали часто ссориться. Но всё обстояло бы гораздо хуже, не будь работы Серафима Тихоновича. Когда он возвращался из очередной командировки, иногда длящейся неделями, она, истомившись одиночеством (за всё это время не приобрела ни одной настоящей подруги – найти общий язык с питерскими дамами оказалось тяжело), радостно бросалась ему на шею. Пару дней после этого в семье царил благодатный мир.

Работа мужа была ей совершенно не интересна. Сперва она иногда, любопытства ради, подходила к его рабочему столу, хотя ей было строго запрещено касаться чего-либо. Но среди этих скучных бумажек её и так ничего не интересовало. В основном это были бледные машинописные копии со странными фразами, в которых слово «Бог» писалось почему-то с большой буквы. Прочитав несколько строчек, она откладывала эту белиберду на место.

Иной раз, соскучившись, звонила ему на работу, рассказывала о домашних делах (говорить было почти нечего, ибо хозяйство вела приходящая угрюмая домработница). Спрашивала, чем он сейчас занимается. «Допрашиваю, моя кошечка», – обычно умильно отвечал он. Она со вздохом прощалась и клала трубку.

Когда он уезжал, часто с утра бежала в Эрмитаж, бывший совсем рядом, проводя там весь день до закрытия. Это было единственное в Питере место, где ей становилось спокойно. Особенно – в зале старой испанской живописи, среди полных угрюмого достоинства и скрытой страсти лиц на тёмных полотнах. Часами могла сидеть и в галерее 1812 года, под вереницей героических физиономий усатых генералов, словно бы своей волею проявляющихся из красных стен. Сперва любила и нижний этаж, архаику – древние статуи и мумии. Но с недавних пор больше не ходила туда.

Утомившись, шла перекусить в буфет, где витал вкусный дух тушеной капусты, а зов высокого искусства сливался с урчанием алчущей плоти. Ей нравилось такое сочетание. А ещё для неё, девушки из задавленной дефицитом провинции, попросить у вежливой буфетчицы бутерброд с шейкой за двадцать пять копеек, а то и с сёмгой – на восхитительном солёном масле, с веселым жёлтеньким ломтиком лимона сверху – за семьдесят, да ещё запить всё это стаканчиком пепси-колы, которую в Энске отцу давали только в праздничном пайке, – для неё это было наслаждением не меньшим, чем созерцание строгих грандов на портретах.

После Эрмитажа, если был хороший фильм, шла иногда на вечерний сеанс в «Баррикаду». Но чаще садилась на Исаакиевской площади – спиной к подавляющему величием храму – и читала. Вернее, делала вид, что читает – не вникая в смысл, водила глазами по строчкам, одновременно просматривая шествующую в сознании вереницу образов.

Последнее время часто думала о том страшном случае в Египетском зале. И каждый раз во рту возникал противный железистый привкус, а сердце сжималось смертной тоской. Хотя на первый взгляд ничего сверхъестественного не случилось. Наверное, просто нервный срыв – слишком впечатлилась видом расписных саркофагов, мумий, и прочих покрытых тысячелетней патиной странных предметов.

Повернувшись от витрин с заупокойной атрибутикой, она, будто не по своей воле, подошла к не примечательной издали статуе – одной из тысяч эрмитажных скульптур, мимо которых усталые ноги проносят не задерживаясь. Но перед этой они встали, как вкопанные.

Просто старая-престарая гранитная статуя. Она напомнила ей каменных баб с невнятными контурами, множество которых было в энском музее. Просто статуя сидящей женщины с лицом львицы. Лицо было сильно побито, и львиный образ почти стерся. Просто статуя…

«Статуя богини Мут-Сохмет. Середина XIV в. до н. э.», – бросилась ей в глаза табличка, и тут мир кончился.

В ушах зазвенело, во рту возник отвратительный железистый привкус. Потемнело в глазах. Она больше не была среди зевак и почтенных экспонатов за сияющим стеклом витрин. Просто висела в пустоте. Там стоял страшный ветер. Именно стоял, а не дул, как положено в реальном мире – ибо на самом деле никакого ветра не было. Но призрачное его давление было таким, что сознание её сжалось до размеров горошины.

В пустоте их было двое: она сама, забывшая своё имя и всё на свете, и страшная статуя. Впрочем, и статуи уже не было, на её месте стало нечто огромное, иссиня-чёрное. И из первозданной этой черноты пришел огромный ГОЛОС.

– Жажду!

Нечто стало выходить из нее, питая эту черноту. Но по мере того, как пустела самая её суть – может быть, душа, только она до сих пор не знала, что у неё есть душа – Тьма замещала изъятое собственной эманацией.

И вот Тьма стала оформляться, превращаясь в подобие гигантской птицы.

– Ты с ума сошла! – раздался над ухом испуганный голос, кто-то схватил её за плечи, встряхнув с такой силой, что видение мгновенно исчезло.

Хлопала глазами, тупо рассматривая древнюю статую то ли богини, то ли демона, – кто их там разберет. И не было пустоты, и черноты, ею порожденной. Лишь тошнотворный привкус во рту и смутное томление напоминали о пережитом ужасе.

– Дыши, дыши! – голос был молод и взволнован.

Она повернулась. Высокий стройный юноша, надо думать чуть постарше её. Красивое лицо показалось смутно знакомым, но она была не в том состоянии, чтобы вспоминать. Дала увлечь себя из зала в коридор, где стояли скамьи. Он усадил её на одну из них, оставшись стоять.

– С ума сошла, – повторил уже спокойнее. – Она же жизнь может высосать! И высасывает! А ты ей вся раскрылась, я чуть с ума со страха не сошёл.

Она вяло слушала этот бред, постепенно приходя в себя. Её толкнуло обращение на «ты» и она удивленно вскинулась. Уловив это, парень смущенно замолк и даже, кажется, покраснел. Заозирался, явно соображая, как бы испариться. Она была уже почти в норме.

– Вы кто? – сделала многозначительное ударение на «вы».

Парень смутился ещё больше.

– Неважно, – пробормотал он. – Ты… вы только помните – они ничто! Ничто!

Он повторил это с непонятным нажимом. Она ничего не понимала.

– Кто они?

– Неважно… Знаете, до свидания, мне пора…

– Подождите!

Но он уже непонятным образом исчез из её поля зрения.

Вечером слегла с сильнейшим нервным расстройством и следующий раз вышла из дома через неделю.

Руслан обкладывал себя самыми вычурными из известных ему матов. Надо же быть таким!.. Нет, никогда он не станет настоящим игроком – куда там, с его-то кретинизмом!.. Ладно, предположим, слежку за Ингой и выяснение её обстоятельств он мог счесть практикой по разработке объекта. Тут, разумеется, преуспел, получив самую полную информацию. Но он просто не имел права заговаривать с ней, пусть она трижды его не узнает! У неё всё хорошо, она счастлива, и противник тут не причем – сначала он оправдывал себя подозрением, что в неожиданной встрече с Ингой и её переезде в Ленинград каким-то образом замешан Клаб. Ничего подобного: майор Серафим Казаков служил в Афганистане в отдельной бригаде особого назначения КГБ «Каскад», и, надо сказать, служил хорошо. Но после ранения, по протекции бывшего однокурсника, перевелся в Ленинградское управление, сразу получив очередное звание. За эти блага ему пришлось работать в гоняющей безобидных диссидентов пятой управе, к которой сотрудники других управлений Конторы относились с лёгким презрением. Там Казаков курировал направление религиозного диссидентства. Ни он, ни его покровитель не имели ни малейшего отношения к Игре, а разрабатываемые им диссиденты по своей малозначимости не представляли никакого интереса ни для Артели, ни для Клаба.

Выяснив это, Руслан с тем же упорством сопровождал Ингу в её прогулках по Питеру, благо, дело с Рудиком было улажено. Чувствовал себя при этом великим болваном, но видеть её доставляло ему горькое наслаждение. И всё. Больше ничего в свою защиту придумать не мог. Раз, правда, оправдал свое присутствие, когда в Гостинке ловкий молодой карманник вытащил у неё кошелек. Руслан прижал его на лестнице, по которой тот пытался покинуть место преступления, и без лишних слов лишил добычи, которую потом подбросил ей в сумочку.

Ну и в Египетском зале… Матерись, не матерись, не мог он тогда оставаться в стороне. Она ведь уже погибала… Предмет «Защита от оккультных практик» не одобрял владыка Назарий, да и не только он. Но поскольку противник пользовался магическими приемами довольно широко, Совет посчитал необходимым, чтобы послушники имели о них представление. Один из этих уроков был посвящен опасным в этом отношении местам Ленинграда – Инженерному замку, району Обводного канала, площади Жертв революции. Чуть ли не самая жуткая история из рассказанных наставником – истощенным человеком с горящими глазами и слегка замогильным голосом – касалась эрмитажной статуи богини пустыни Мут-Сохмет. Это был действующий языческий артефакт, до сих пор наполненный демонической сущностью. Богиня-львица из древнего Мемфиса, пожирательница детей, в свое время чуть было не уничтожившая человечество – это лишь мифологизированные отображения действий некой опасной энергии, до сей поры не усмиренной. Было известно довольно много случаев смерти посетителей, постоявших перед этим экспонатом. Были и другие – привлеченные Мут-Сохмет: все годы пребывания статуи в северной Пальмире здесь существовал тайный кружок её жрецов. Один из них обязательно работал в Эрмитаже и раз в год проливал на колени богини собственную кровь в качестве жертвы.

Поэтому, увидев, как Ингу затягивает бесовский водоворот, Руслан вмешался. Оставалось надеяться, что она просто забудет этот эпизод.

Однако то, что он собирался сделать сейчас, по глупости далеко превосходило даже его эрмитажную эскападу. Он уже сказал себе это не один десяток раз, но прекрасно знал, что всё равно пойдет сегодня в Дом писателей. План его был настолько злостным своеволием, что, узнай о нем наставники, поркой ягодиц не обойдется. Но словно какая-то властная сила тащила его, невзирая на слабое сопротивление. Безумно хотел быть ближе к ней, говорить с ней, даже касаться её, быть может… Дальше мечты не заходили, ему казалось, что для счастья и того более чем достаточно. Он не определял своё состояние как влюбленность – переживал юношеские увлечения не раз и с ними бороться научился. Но сейчас его охватила просто какая-то безумная тяга к общению с чужой, в общем-то, женщиной. Может быть, думал он, это опять прорвалась подсознательная тоска по прошлой жизни. Но, если оно и так, от того не легче.

Серафим Тихонович с супругой шёл в бывший особняк Шереметьева, ныне Дом писателей им. В. В. Маяковского, по делу службы. И жену брал, с одной стороны, для оперативного прикрытия, а с другой – чтобы обеспечить ей какую-никакую светскую жизнь. Не будучи очень тонким психологом, всё же понимал, насколько ей с ним скучно. Мало сказать, что это беспокоило его: к Инге он относился как к похищенной драгоценности, которую в любой момент могут отобрать.

На Шпалерной ему предстояло провести профилирование Владимира Началова – гордость ленинградского Союза писателей. Гордость-то гордость – и выдающийся, и заслуженный… Да вот случилась крайне неприятная история, поначалу вроде бы, к писателям не относящаяся, а потом очень даже отнёсшаяся.

Машинописный альманах «Паства» существовал уже несколько лет, но Большой дом это волновало мало – не публиковалось там ничего противозаконного, одни отрывки из Отцов Церкви, свидетельства «Как я пришел к православной вере», практические рекомендации посещающим храм и тому подобная ерунда. Издатели были известны, конечно, наперечёт, но их не трогали, дабы не давать буржуям лишнего повода упрекнуть страну Советов в гонениях на веру. Хотя, разумеется, присматривали. Это было прямым делом подполковника Казакова, которое он, признаться, терпеть не мог – головоломные религиозные вопросы приводили его в состояние глухого бешенства, ему всё время казалось, что эти люди издеваются над ним, нарочно валяя дурака. Кроме того, он был боевым офицером, и необходимость строить каверзы практически беззащитному противнику совсем ему не нравилась. Однако обязанности свои выполнял добросовестно.

Последний выпуск «Паствы» просматривал лениво, с трудом продираясь сквозь странные церковные обороты, к которым никак не мог привыкнуть. И вдруг замер.

Ясные слова, связанные в чёткие предложения, несли чудовищный смысл. «Безбожная власть усердно выполняла диаволом внушенную цель – окончательно извести на Руси Святую Православную Церковь»… «Красные комиссары, большинство которых составляли евреи, грабили храмы, убивали священников, оскверняли святыни»… «Ленин, Сталин, Хрущёв и иже с ними – бесноватые богоборцы»… Дальше он читать не мог, схватил листочки и бросился в кабинет непосредственного начальника.

Разумеется, тут же был поставлен в известность обком, устами своего грозного главы потребовавший от чекистов в кратчайшие сроки провести расследование, пресечь и наказать, да так, чтобы неповадно было.

Ужасная статья была подписана, конечно, псевдонимом, однако выявить автора – дело плёвое, если, конечно, сработана она была профессионалом. А что так оно и есть, понимал даже подполковник Казаков. В Пушкинском доме функционировал отдел стилистической экспертизы, проводивший атрибуцию старых рукописей. Но иногда из дома на Литейном зарывшихся в старинные рукописи филологов просили ответить на вопрос, кому принадлежит тот или иной текст. И поднаторевшие в особенностях стиля русских классиков учёные мужи вычисляли, кто из ныне живущих мастеров слова изготовил ту или иную крамолу. Решающим доказательством это, строго говоря, не являлось, но борцам невидимого фронта жизнь облегчало серьёзно.

В данном случае эксперты возились недолго. Ученый приговор гласил: Началов Владимир Владиславович, виднейшая фигура отечественной литературы, представленная даже в Большой советской энциклопедии, без пяти минут живой классик, не только автор потрясающих морских повестей, но и сценарист нескольких очень популярных фильмов.

Конечно, безоглядно верить архивным крысам чекисты не собирались. На втором этапе расследования отдувался капитан, курировавший Союз писателей. Сколько он выпил в кафе Дома писателей водки с полупьяными пролетариями пера, сколько выслушал из их уст всякого рода сплетен, сколько сам высказал смутных обещаний и угроз – всё это знает только он, да, частично, его перетрусившие стукачи. Но оперативная картина стала, наконец, полной. Увы, это так: Началов, будучи не слишком тверёзым и поведясь на провокационные разговоры о вере известного антисоветчика, подпольного писателя и религиозного мракобеса Садовникова, за пару часов создал для «Паствы» крамольный текст, да, кажется, уже и забыл о нем.

И что теперь с этим прикажете делать? То есть, каким таким образом «наказать, чтобы неповадно было»? Неповадно было, скорее, органам, хорошо понимавшим, что арест столь известного писателя страшно ударит по престижу властей. О том, чтобы такую величину посадить за антисоветскую агитацию, вообще речи не было. А пример солженициных и некрасовых отбивал и желание выслать паршивца к чёртовой матери на Запад.

Единственное, что оставалось: профилирование. Душеполезная беседа, то есть. Причем, такая, в которой напрямую не будет сказано ничего, но после которой писатель осознает всю глубину своего падения и полностью разоружится перед Советской властью. А с издателями зловредного альманаха уж разберутся общим порядком.

По правилам, конечно, полагалось вызвать мэтра по какому-нибудь незначительному делу в обком, да и взять его за горло в уютном кабинете. Но с Афгана подполковник Казаков предпочитал неординарные решения, и часто они оправдывались, чему свидетельство – его боевые ордена. Теперь он вновь решил настичь противника в его логове, отправившись на неформальный писательский сабантуй по поводу издания нового романа другого мэтра.

Обо всех этих интригах Руслан через доступные послушникам источники Артели в Большом доме знал практически всё. Просмотрел даже заведенное по факту публикации подрывной статьи дело. Но чёрт ли его понес в этот самый Дом писателя?..

Сабантуй проходил не в Белом зале с окнами на Неву, предназначенном для более серьёзных мероприятий (вроде памятной партийной «проработки» писателя Зощенко), а в «Трюме» – мрачноватом, с панелями морёного дуба ресторане, где над писательскими пьянками загадочно мерцал подсвеченный витраж, изображающий герб Шереметьевых (они же Шереметевы) «Deus conservat omnia» – «Бог всё хранит». Девиз славного рода был здесь сейчас особенно уместен, что отметил слегка поднаторевший в латыни Руслан, скромно стоящий в углу и озирающийся с любопытством.

Такие сборища были ему внове, но по нынешней его легенде, так и должно быть: проник сюда по протекции Ангелочка, что-то пописывающего, и оттого, с благословения Артели, дружившего со вхожими в Дом молодыми дарованиями. Руслан был представлен одному из таковых в качестве юного сибиряка, сынка влиятельного папы, желающего взглянуть на питерских знаменитостей. Его восприняли адекватно: как провинциального мажора в оглушительно дорогом фирменном костюмчике из песочного вельвета. Равнодушно поздоровались и оставили одного, сразу забыв. Что Руслану и было нужно.

Он наблюдал. Кого-то из собравшихся узнал, но большинство было незнакомых. Никак не мог поверить, что эти шумные люди, почти все полупьяные, несдержанные в выражении чувств, и есть писатели. При своем недетском опыте, он сохранял немалую долю школьной наивности, в частности, с пиететом относился к творцам связных фраз, печатающихся в типографии. В любом случае, собрание людей, чьи имена написаны на обложках книг, представлялось ему несколько по-иному. Но год в психушке, а потом год в Обители научили его, по крайней мере, принимать вещи такими, какие они есть.

Тем более что привело его сюда вовсе не желание лицезреть литераторов в их естественной среде.

Подполковник Казаков с супругой явился уже после официальной части (впрочем, это действо, изобилующее двусмысленными речами, исполненными малопонятными посторонним шуточками, официальным назвать было трудно). Все уже не раз подошли к длинному, уставленному бутылками и закусками столу, отчего эмоциональный градус собрания поднялся значительно.

Серафима Тихоновича тот самый капитан-куратор представил, как своего друга и большого поклонника литературы. Он же научал его методам воздействия на столь специфическую личность, какой был проштрафившийся классик. Статус самого капитана в богемной среде был совершенно неясен, но он знал тут всех, и все знали его. Однако, помимо пары завербованных им писателей, никто о его принадлежности к Конторе понятия не имел. А если кто и догадывался, особенно не удивлялся: чекисты были здесь чуть ли ни своими, частенько по-соседски заходя через дорогу выпить недорогого пива.

Инга была великолепна. Руслану по юному возрасту не полагалось бы уметь разбирать ослепительность женщины на детали, но он был обучен профессионалами имиджа, знал, как правильно носить и ватник, и смокинг, сам умел наложить на лицо грим. И, как мальчик, был ослеплен юной красотой и грациозностью, а как профессионал – оценил умение создать столь обольстительный образ ограниченными средствами. Ибо и вечернее платье было не от Шанель, и косметика, хоть и французская, – не самых дорогих марок.

Смотрел на неё во все глаза, хотя со стороны казалось, что не обращает никакого внимания. Она тоже равнодушно скользнула по нему взглядом и отвернулась. Муж подвел её к столу, они взяли бокалы и какой-то еды, и отошли к группке самых прилично выглядящих тружеников пера.

Она сразу узнала парня из Эрмитажа, и инстинктивно отвела взгляд, чтобы не выдать себя, ещё не понимая, почему это так важно. Странным во всем этом было лишь то, что она нисколько не удивилась. Обрадовалась – да, но удивления не было ни капли. Вдруг поняла: рано или поздно они должны были встретиться.

Кто-то включил музыку, подсветившую происходящее отстранено и холодновато, как витраж с гербом, мерцающий, словно единственный выход из темного этого зала.

So ya thought ya might like to, go to the show

To feel the warm thrill of confusion, that space cadet glow

Tell me is something eluding you sunshine?

Is this not what you expected to see?..[3]

«Deus conservat omnia», – эта фраза впивались в его мозг, хотя он не осознавал этого, но все его существо сейчас было воплощенной молитвой. Не зная, о чем молится, страстно желал просимого.

… If you want to find out what's behind these cold eyes?

You'll just have to claw your way through this disguise…

Смысл знакомых слов проник в него электрическим разрядом. Что он тут делает? Кто эта женщина, ради которой он поставил на карту свою новую, такими жертвами доставшуюся жизнь? Что связывает их? Да кто же она, Господи, такая?!.

Он взглянул на неё, уже не таясь, и получил в ответ такой же прямой сверкающий взгляд.

Она не сомневалась, что он здесь ради неё, и это преисполняло её радостным томлением. Любовалась волнистыми чёрными кудрями, красиво спадающими на светлый вельвет куртки, чётким ртом, матовой бледностью лица, на которой темно светились глаза, не по-юношески печальные, и какие-то… сильные… знающие что-то, ей недоступное. Не понимала, что с ней происходит, и не собиралась разбираться в своих чувствах.

С облегчением отпустила мужа пообщаться с подвыпившим стариком, мимоходом полюбопытствовав на лицо того: слегка цыганистое, бровастое, с высоким покатым лбом. Оно казалось одновременно грубым и глубоким, спокойным и нервным, саркастичным и печальным. При виде её глаза старика сверкнули вполне по-мужски, и он стал разительно похож на старого лукавого лиса. Инга с тайной усмешкой отметила это, но сейчас её интересовал вовсе не мэтр литературы.

Руслан видел, что Казаков занялся Началовым и не обращает на жену ни малейшего внимания. Момент для того, чтобы подойти к ней – а зачем ещё он сюда приперся?.. – был идеален. Но понял, что не может сделать ни единого шага.

…Hush now baby, baby don't you cry

Mama's gonna check out all your girlfriends for you

Mama won't let anyone dirty get through

Mama's gonna wait up until you get in

Mama will always find out where you've been

Mama's gonna keep baby healthy and clean…

«Стена» стонала на периферии сознания, и ему казалось, что это его собственные стоны, обращённые Бог знает к кому. Он глядел на неё в упор, а она теперь усердно делала вид, что не замечает его. Вокруг неё увивалась пара молодых фантастов и один поэт, и она увлеченно их слушала. А он… он стоял столбом и каждую минуту чувствовал себя все более глупо.

«Пора сваливать», – подумал обречённо.

Так дальше продолжаться не могло. Едва слушая двусмысленные речи неведомо откуда свалившихся на неё молодых людей, и даже улыбаясь на какие-то их шутки, она лихорадочно искала способа приблизиться к нему. Шестым чувством ясно понимала, что сейчас он уйдет, и никогда больше не появится, чего допустить не могла. Но что делать, просто не знала. И вдруг, словно некий властный отдал приказ, и она, не задумываясь, выполнила его: просто бросила ухажеров на полуслове и решительно пошла к застывшему в углу юноше. Ей было наплевать, что подумают юные гении и как воспримет это муж. Просто пошла.

В Руслане ещё длилась мысль о немедленном уходе, и тело его уже готово было сделать шаг к выходу, как Инга оказалась рядом.

– Здравствуйте, – тихо сказала она. – Вы меня помните?

Не в силах говорить, он кивнул. На тренированном лице смятение не отразилось никак, но что творилось внутри!..

– Спасибо вам за Эрмитаж, – она не смутилась его молчанием.

– Я должен был это сделать, – голос был слегка хрипл.

К его удивлению, она согласно кивнула.

– Меня зовут Инга.

Он снова кивнул, в душе ругая себя последними словами.

И снова она не выказала удивления.

– Меня зовут… Павел, – почему-то он вспомнил Палыча.

Она бледно улыбнулась.

– Паша, – произнесла, будто сверяя звуки этого имени с чем-то внутри себя.

Опять улыбнулась и слегка качнула головой.

– Вы ведь здесь из-за меня?

Вопрос был настолько прост и задан столь уверенным тоном, что он опять кивнул, теперь просто угрюмо изумившись собственному идиотизму. Но тут обессиливающая покорность обстоятельствам неожиданно сменилась в нём яростной волей к действию.

– Пойдёмте! – почти приказал он.

Инга удивленно подняла глаза.

– Куда?

Руслан упрямо мотнул головой, показывая, что ему это абсолютно всё равно.

Она опустила глаза и прошептала согласно:

– Пойдёмте.

Она уходила с Русланом, а тот был учеником Мастера, потому никто не заметил их исчезновения. Лишь музыка всхлипнула вдогонку:

…Oooh babe

Oooh babe

Oooh babe, you'll always be a baby to me

Mother, did it need to be so high…

Рука об руку они вступили в волшебно мерцающее пространство вечерней набережной Невы.

Архив Артели

Единица хранения № 111-7865

Совершенно секретно, выдается только артельщикам.

Диктофонная запись лекции наставника истории и философии Игры Герша Лисунова в Обители во имя Честнаго Животворящего Креста Господня (СПб) 12 сентября 1983.

– Тяжко учиться – весело играть! Садитесь, дор-рогие мои, садитесь…

…Так. Прошлый раз мы говорили о зарождении и развитии Клаба. И закончили на том, что в противовес ему в нашей стране, постепенно становящейся новой евр-разийской империей, возникла Артель…

Но возникла она, надо сказать, не очень скоро. Вплоть до XVI века Россию опекали остатки Орды. Фактически, все последние старцы Ор-рды – только их совсем немного уже было – ушли в Россию. После 1368 года особенно, когда в Китае пала монгольская династия Юань. Делать там стало нечего – при династии Мин Китай начал окукливаться, стремился с самоизоляции. Тут уж не до Игры, сами понимаете. Байляньшэ, это самое Общество Белого Лотоса, тоже деградировало, занималось исключительно внутренними интр-ригами и постепенно выродилось в обычную антисистемную секту. Я надеюсь, из курса этнологии вы помните теорию антисистем?..

Да, вся надежда остатков Орды была на Россию. Но, понимаете ли, есть игра и Игра. Большая геополитическая игра, ведущаяся государствами – это только отобр-ражение истинной Большой игры, которую ведут тайные общества. Помимо прочего, они своими методами могут делать прогнозы и рассчитывать действия не на десятки лет, а на сотни. Так вот, старцы просчитали возвышение России, когда она ещё была мелким залесским княжеством. И работа пошла на совесть.

Конгрегация умерла – в муках, да. Но тут объявился Клаб. И сразу же стал опасным. Оч-чень. Нанес он удар во время Смуты. Это была их операция «Инфант». И, я наверняка сказать не могу, но по всему выходит, что кромешники Грозного – опричина то есть – тоже были изобретением Клаба. Последние члены Орды во время Смуты погибли. Все. Причем, похоже, охота за ними велась целенаправленно. А кто-то и предавал. Да, предавал!..

В общем, тогда Орда и кончилась. Всё, в Игре её с тех пор нет.

Но сама-то Игра продолжалась. Россия была на пассионарном подъеме. Потому и в Смуту выстояла. Ну, не без чудес, конечно – Троице-Сергиеву лавру так и не смогли взять, хотя ещё как старались, и все условия у них были… Но нет. Исключительно чудом.

Однако структуры, ведущей тайную Большую игру, с нашей стороны не было. Да, если уж на то пошло, со стороны противника тоже – Клаб после смерти Рейли влияния большого не имел. Как вы помните, его усиление связано с именем Даниэля Дефо. А возрождение Орды в виде Артели – связано с двумя именами… Какими? Да, правильно, Петр Первый и… да, Исраэль Ори, он же Прошян Яври. Сын одного из армянских князей-меликов. Сначала был жу-утким западником, совсем молодым поехал в Европу просить защиты для Армении от турок и персов. Но вы знаете наших западных друзей – все дружно воротили от «азиата» нос. Свои дела у нас, не до армян каких-то, иди, мальчик… Клаб-то на него вышел, и сам Дефо, возможно, с ним лично встретился – это направление они очень хотели разрабатывать, да силенок было пока маловато… Ори же этот – юноша умный, что-то выведал у эмиссаров Клаба, о чём-то сам догадался. Возможно, и об Орде знал – его предки, кажется, имели с ней дело. В общем, к моменту своего возвращения из Европы об Игре знал достаточно много. И, поскольку помощи с Запада так и не дождался, принял решение обратиться к России. Вот так, в одном человеке, пр-роявился исторический выбор Армении, который и до сих пор в силе…

…О чем это я?.. Ах, да, Ори… В 1701 году он в Москву поехал, вёз Петру послание меликов – ну, это общеполитические дела. И собственное послание у него было, тайное. А Петр Алексеевич, видите ли, получил сведения об Игре ещё в детстве. Скорее всего, от своего учителя дьяка Зотова, которого ему представил монах Симеон Полоцкий, богослов и поэт. Так вот, про этого Симеона известно, что он пытался возродить Орду ещё в царствование Алексея Михайловича. Тогда дело заглохло, но в этой его школе учились многие будущие ар-ртельные, в том числе и Никита Зотов, совсем ещё мальчишка. И, конечно, был он к царевичу приставлен не просто так.

И вот, дорогие мои, встретились тут два одиночества, как в этой песне… Знаете, её еще такой грузин забавный по телевизору поет? Да, грузины, они, конечно, не армяне… Но я не об этом сейчас. Встретились, значит, Петр и Ори, и сразу друг друга поняли. С чисто политическими делами не очень заладилось – Петр тогда был сильно стеснён шведами. Но, главное, он поручил Ори выстроить Артель.

Тут вот, в аудитории, висит картина, обратите внимание, на которой наш артельный живописец запечатлел этот переломный момент. Смотрите, смотрите, очень хорошая картина, может, из луч-чших у него… Жаль, публике широкой недоступна.

…Теперь все повернулись ко мне. Немного осталось.

Так вот, договорились они не только о создании Артели, но и о пор-рядке её взаимодействия с государством. Вообще, удивительно, как Петр своими, считайте, руками, создавал неподконтрольную царю структуру. Это о чём говорит? О р-развитом чувстве долга перед государством. Он понимал, что в Большой игре, куда Россия окончательно при нём ввязалась, без мощных тайных союзников делать нечего, пусть те и не всегда следуют его целям… Ну, как бы то ни было, Петр обещал не соваться в артельные дела, а Ори – что деятельность Артели в любом случае будет не во вред России. На том и порешили.

У Ори был от царя карт-бланш, а больше ничего у него не было – ни людей, ни денег. С этим, правда, сразу разрешилось: Петр представил его Петру Шафирову, своему сподвижнику, дипломату, будущему вице-канцлеру. А тот ему и говорит: «Сведу, мол, тебя, мил человек, с тульским умельцем-оружейником Никитой Демидовичем Антюфеевым». «Зачем?» – Ори спрашивает. «А увидишь». Петр Павлович Шафиров хитрым был. Ну, как же, мы, евреи, все такие…(в зале смех) То есть, надо думать, сразу понял, и что такое Игра, и как к ней подступиться, чтобы и Отечеству послужить, да себя не забыть… Антюфеев этот позже стал известен как Никита Демидов. Вспомнили? Вот именно – уральский промышленник, родоначальник богатейшего рода Демидовых. Но тогда он ещё мелок был.

Позвали Демидова, мол, давай, богатей, царь тебе поможет. Да только, как разбогатеешь, царя и добрых людей, каких он скажет, не забывай. Такой вот разговор власти с бизнесом… Никите куда деваться – поклонился, согласился. Царь ему тогда сразу дал земель, а потом еще и Верхотурские железные заводы. С этого взлет Демидовых и начался. Вот он и все последующие Демидовы и финансировали Артель. Потом и другие купцы были к этому привлечены, но у истоков Артели в том виде, в каком она сейчас существует: Петр, Ори, Шафиров и – Демидов.

Исраэлю Ори можно только поражаться – вот уж пассионарий был, вот такой… Пробыл в России шесть лет, и за это время Артель была полностью налажена. До сих пор у неё та структура почти, которую он ей придал, даже наша табель о рангах петровская. Хотя, конечно, с кадрами проблем не было – вертикальная мобильность в России была тогда оч-чень высока, наверх поднимались самые ярые и лучшие. Пассионарии. Из них-то кадры Артели и рекрутировались. Отрок вот тогдашний, Алексей Петров, брат Абрама Ганнибала, тоже ведь из гнезда Петрова был, а вытащил его будущий Батырь батырей Савва Рагузинский аж из Турции, из султанского сераля…

Потом Ори уехал в Персию с российским посольством. В политическом смысле ничего особенного не добился, но ячейки Артели на Востоке насадил. А на обратном пути, в Астрахани, в 1711 году, агентами Клаба был отравлен.

Клаб тогда явственно ощутил, что вот, появился-таки настоящий противник. Дефо был в бешенстве. Но они опоздали – Артель уже работала вовсю, и Персидский поход Петра стал её первой серьезной операцией. Он имел, конечно, двойственный смысл – цели Российской Империи и Артели, хоть и одновекторны, но все-таки в разных плоскостях лежат. Но об этом вы узнаете позже.

Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра.

Пока свободны.

СССР, Ленинград, 23 ноября 1983

Никто бы точно не сказал, с какой поры в Обители поселилась смутная тревога. Просто мало-помалу она стала частью здешней жизни. Один Руслан, в любовном угаре не замечавший вокруг ничего, долго не сознавал, что наставники сделались суровее, говорили напряженно, вели занятия куда более жёстко, чем раньше. Очень редко появлялся Игумен, а когда его изредка видели на занятиях (у него не было своего предмета, но раньше он любил, что называется, лично контролировать учебный процесс), бывал угрюм и бледен, совсем не делая обычных замечаний наставникам и послушникам.

Даже вальяжный и благодушный Герш Лисунов на глазах постарел, сдал, иногда надолго замолкал посередине лекции, словно думая о чем-то другом. Когда до Руслана, наконец, дошло, что творится неладное, он осмелился обратиться к Гершу после урока – прославленный игрок постоянно демонстрировал ему особое расположение, но Руслан был достаточно мудр, чтобы не злоупотреблять этим.

– Батырь…

– Гер-рш, просто Гер-рш.

Слова окутывались парами хорошего виски.

– Герш, – послушно поправился Руслан, – пожалуйста, объясните, что происходит в Обители?

Величественный старик несколько секунд глядел на юношу, живо напоминая подобравшегося для прыжка льва. Разумеется, он был в курсе настоящего имени Ставроса, и вообще всего. Очевидно, сначала хотел изобразить удивление, но решил, что от Отрока скрываться не стоит.

– Знаете, Р-руслан, ваше послушание и так обещает быть нелёгким, чтобы сваливать на вас ещё и заботы Совета. Но если хотите… Да, вы пр-равы, происходит… Нечто непонятное и тр-ревожное. Однако даже Совет ещё толком не понимает, что именно.

Он поклонился, развернулся и, чуть покачиваясь, пошествовал по длинному коридору.

Вскоре Руслан заметил, что многие преподаватели стали обращаться с Гершем не так, как раньше. Словно бы старались свести контакты с ним к минимуму. Юноша был потрясен, случайно увидев, как столкнувшийся с Лисуновым Игумен отвернулся и быстро проскользнул мимо. На лице старого батыря при этом на мгновение вспыхнули боль и растерянность – чувства, с образом великолепного Герша несовместимые. Впрочем, они так же быстро исчезли, и старый наставник последовал дальше, неся на лице уверенную, чуть высокомерную маску.

Среди послушников ходили смутные слухи о резком изменении конфигурации Игры, серьезных поражениях, нанесенных в последнее время Артели, но подробностей никто из них, конечно, не знал.

Палыч как в воду канул. У Руслана оставался последний источник объективной информации – Княжна.

Среди его индивидуальных занятий числилось то, что тут называли «Три оборота»: этнография, этнология, этикет. Придя на первый урок, он ожидал наставника минут пятнадцать. Наконец дверь открылась. Руслана словно подбросило склониться в низком поклоне, после которого он изумленно обозрел коричневый сарафан и вышитую мелкими золотыми коловратами белую рубаху, выгодно презентующие статную фигуру. Под невысоким кокошником в тон сарафану поблескивали очки в золотой оправе, из-под которых строго взирали светло-голубые глаза. Толстая льняная коса спускалась ниже середины спины.

– Добрый день, послушник Ставрос, – голос звенел как колокольчик. – Я ваш наставник по этнологии, этнографии и этикету. Называйте меня…

Так он впервые увидел Княжну.

На первом уроке она сразу объяснила, почему этнография, этнология и этикет идут в одной связке:

– Этнология изучает процесс развития этноса в историческую эпоху. Наука эта по преимуществу географическая, – голубые глаза строго посверкивали из-под очков, но голос был по-девичьи звонок. – Этнография – описательная наука, изучающая материальную и духовную культуру, особенности психологии и поведения различных этносов. Этикет – совокупность правил поведения, регулирующих внешние проявления отношений…

– Послушник Ставрос, – прервалась она, – вы видите связь между этими дисциплинами?

Руслан озадаченно передернул плечами.

– Этнология – это о том, как развивался народ… – попробовал наудачу. – Этнография… как он живет… и чем вообще от других отличается… Этикет… Этикет должен быть разным у разных народов…

Внимательно выслушавшая его Княжна кивнула.

– Мыслите в правильном направлении. Для участника Игры курс этногенеза имеет значение теоретическое, а этнография и этикет – практическое. Законы рождения, жизни и умирания этносов открыл мой учитель. Когда вы усвоите их, вам будет гораздо легче не только понимать истинный смысл и правила Игры, но и ориентироваться в образах тех многочисленных этносов, среди которых вам предстоит работать. Но для этой работы вам необходима этнография – свод сведений об этносе, его психологии. Или, как говорит мой учитель, стереотипе поведения, который включает в себя, в том числе, и этнографические подробности. Однако знать, – она выделила слово привычно, видимо, пользовалась таким приемом частенько, – для вас недостаточно. Вам надо уметь вести себя так, как принято у того или иного народа. Например, у европейцев рыгать после еды считается очень неприличным, а у китайцев – совсем наоборот. Потому в Китае вы обязаны рыгать после еды…

Грубое словцо забавно вклинилось в её нарочито академичную речь. Но за имиджем бесстрастного седого профессора Руслан отлично видел, насколько она ещё молода – не столько по возрасту, приближающемуся к важной для женщины границе «элегантности», сколько по… хотя бы, по тому, что она назвала «стереотипом поведения». Более того: в какой-то момент Руслан с удивлением понял, что Княжна порядком стесняется его и в то же время преисполнена любопытства. Он не помнил, когда в нем появилась эта стариковская проницательность. Может быть, ещё в психушке. Или после Горы Орла. Или в Обители. Но уже привык доверять своим ощущениям, принимая этот дар, как дополнительное подспорье для будущей Игры.

Причина волнения интеллектуальной дамы была для него не нова: та знала, что он Отрок и не очень понимала, как себя с ним вести. Он чувствовал это практически у всех посвященных в его тайну. Даже у Палыча. Даже у Герша. И даже у холоднокровного Мастера порой прорывалось. Лишь в своем духовнике, да ещё в Ак Дервише никогда не ощущал ничего, помимо ровного спокойствия. Но владыка Назарий был слишком близок к Богу, а Дервиш являлся личностью из ряда вон выходящей…

Иногда Руслана такое внимание раздражало, но он понимал живших Игрой людей, которые видели перед собой живое воплощение одной из самых таинственных её легенд…

Конечно, чувства свои Княжна очень неплохо скрывала, обращаясь с ним, как с обычным послушником. Хотя от урока к уроку их общение становилось всё менее скованным. Весьма способствовали тому и учебные командировки, длящиеся по несколько дней, когда их воздухом перебрасывали в места жительства различных этносов, и они должны были пообедать в северокитайской забегаловке, участвовать в медвежьем празднике нивху или Курбан-байраме на Северном Кавказе. Приключений при этом было достаточно, так что постепенно их отношения, внешне оставаясь корректно-официальными, на самом деле сделались вполне свойскими.

– Кто он, ваш учитель? – как-то задал он давно вертевшийся на языке вопрос, когда она в очередной раз упомянула таинственную эту личность.

Её лицо в один момент стало восторженно-мечтательным.

– Ты обязательно должен услышать хотя бы одну его лекцию, – произнесла она с загадочной улыбкой.

Руслан не счел это ответом и пытался продолжить допрос:

– Он в Питере?

Но в ответ получил лишь краткое «да» и продолжение лекции.

После разговора с Гершем Руслан никак не мог дождаться следующих «Трёх оборотов». Княжна приходила не регулярно. Юноша знал, что она младший научный в знаменитом музее, и что действительно княжна, ибо происходит от двух прямых потомков древних русских родов. Как-то обронила, что родоначальник её отца – легендарный касожский князь Редедя, упомянутый в «Слове о полку Игоревом».

– Княжна, что происходит в Обители? – выпалил он, как только наставница вошла в пустой класс.

Она посмотрела сквозь очки с несколько нарочитым удивлением. Как всегда, когда была им недовольна, голос её похолодел. Впрочем, холод этот имел обычно тщательно выверенный градус, и сейчас он был не столь низок. Как раз, чтобы Руслан продолжал настаивать.

– Вы же знаете, о чем я…

– Ты ошибаешься. Понятия не имею, о чем ты.

– Послушайте, Княжна, я, конечно, ваш ученик, и уважаю вас…

При этих словах она чуть передернула плечами. Впрочем, выражение лица её нисколько не изменилось. Весь вид показывал, что она готова внимательно выслушать любые бредни ученика, а после основательно промыть тому мозги. Но провести Руслана становилось всё сложнее. Он продолжал давить.

– Герш Лисунов подтвердил мне…

– Наставник Лисунов должен бы был помалкивать о таких вещах в разговоре с послушником…

От этого почти враждебного тона Руслана бросило в ярость.

– Да, ваша сиятельство, я послушник, – проговорил он севшим от напряжения голосом. – Сейчас. Пока. Но скоро мне предстоит расхлёбывать все эти артельные проблемы. Именно мне. И вы это прекрасно знаете…

Княжна, похоже, опешила от этой вспышки. Но тут же её щёки вспыхнули ответным гневом.

– Послушник Ставрос, – голос её от ярости становился звонче, – то, что вы, очевидно, являетесь Отроком, не дает вам права в таком тоне разговаривать с наставниками! И в любом случае, ни я, ни, тем более, вы понятия не имеем, что именно вам предстоит, как вы выразились, «расхлёбывать». Может быть, и ничего. Не каждому урожденному Отроку суждено совершить Деяние. Напротив, как вы знаете, некоторые из них бросали свое предназначение…

– Я не брошу, – процедил Руслан.

Она пристально посмотрела ему в лицо. Вид её бледно-голубых глаз почему-то усмирил его гнев. Просто ему нравилось смотреть в эти глаза. Она, кажется, поняла это и чуть смущенно отвела взгляд.

– Руслан, – проговорила уже почти спокойно. – Ты должен понять: твое Отрочество – крест. Очень тяжёлый, не всякому под силу. А ты ещё так юн… Не стоит им хвастаться, не надо.

Он склонил голову. Княжна была права. Совсем права. И он сам всегда это знал. Но иногда ему так хотелось погордиться своей исключительностью. Побег из суетного мелкого мирка его детства обещал волшебство приключений. Но чем дальше, тем больше осознавал, что предстоят лишь опасности, труды и боль. И всё. Теперь он хорошо понимал своих предшественников – Отроков, сошедших с дистанции. Он ведь тоже мог сойти… Да.

– Княжна, я должен знать. Скажи мне, ладно?..

Теперь не требовал, а просил, и она не могла ему отказать. Села рядом.

– Это началось примерно в то время, когда ты вступил в Игру, – проговорила неохотно. – Стало ясно, что Клаб слишком хорошо осведомлён о наших внутренних делах. То, как они отработали с тобой… Ещё раньше достали одного из членов Совета. Несколько тщательно подготовленных артельных операций были сорваны в самом начале. Этого никак не могло бы случиться, если бы…

– Крот, – кивнул Руслан. – Ак Дэ говорил…

– Да. Но крот в самом центре. Может быть, в Совете…

– Но причём тут Герш?

– Тогда был не причём…

Она замолчала.

– Да уж договаривай, – Руслан чувствовал себя неуютно.

– Провалы участились с тех пор, как он перешёл в Обитель. Проанализировав ситуацию, мы поняли, что Лисунов вполне мог быть причиной несчастий – обладал всей необходимой информацией.

– А ему вы это сказали? – вскинулся Руслан.

Княжна покачала головой.

– Расследование продолжается. Доказательств у нас никаких. Но всё сходится на нём. Он, конечно, сам уже просчитал обстановку и о многом догадывается, если не знает точно.

– И что?..

– Ничего. Ему просто перекрыт доступ к большей части информации. Это все-таки Герш Лисунов – батырь, легенда… Мы не можем просто на основании подозрений пристрелить его и зарыть.

– Неужели он мог… – у Руслана это просто не укладывалось в голове.

Княжна слегка усмехнулась.

– Когда я вступила в Игру, тоже думала, что есть только батыри в белых кольчугах и псы-рыцари в чёрных латах… Руслан, Игра гораздо сложнее, чем наши романтические представления о ней. Знаешь, говорят, что власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно. К этому можно прибавить, что тайная власть развращает тайно. На примере Клаба это хорошо видно. А Артель… Мы пытаемся следовать воле Божией, но люди есть люди… Герш всегда любил славу и роскошь. И если предатель он, это будет не первая в истории измена среди артельной верхушки.

– А наш Небесный Батырь?..

– Ты же знаешь, он является в исключительных случаях. Я даже подозреваю, что это просто символ, введенный основателями Артели для освящения нашего дела…

– Нет, не символ, – Руслан произнес это с непонятной даже ему уверенностью.

Княжна глянула удивленно, но комментировать не стала.

– Самое главное, – завершила она неприятную беседу, – что если предатель – Герш, он пришел в Обитель только ради тебя.

Руслан шел в свою келью на автомате – обретенные сведения тревожили, кипели и разъедали мысли.

– Привет, Ставрос, – раздалось за спиной.

Выработанные навыки сработали помимо сознания – ушёл в сторону и, не прерывая движения, плавно развернулся, выставив руки в оборонительной стойке.

На него с растерянной улыбкой глядел Петя. Всего лишь Петя Пёрышкин, ничего зловещего и опасного. Просто Руслан так глубоко задумался о свалившихся проблемах, что проворонил его приближение, за что, конечно, удостоился бы немалого нагоняя от Мастера, узнай тот о столь вопиющем проколе.

Руслан иногда гадал, о чём думали артельные вербовщики, привлекая Петю к Игре. С первого взгляда этот мальчик очень мало подходил на роль артельщика. Со второго – ещё меньше. От добродушного выражения светлых глаз до легкомысленной фамилии – все говорило о простоте и незамысловатости паренька из глухой провинции Советской империи. Даже своё настоящее имя не сумел сохранить в тайне. Руслан впервые увидел его в начале года во время массового «малого пострига». Единственный из всех малят, по одиночке вызываемых в келью, он на традиционный вопрос «старшИх» сразу выложил и имя, и фамилию, да ещё дружелюбно протянул руку. От такой святой простоты опешил даже лютый Цыган. Оправился, впрочем, быстро и назначил дурачку аж пятнадцать нагаек, каковые Петя выдержал с безоблачным спокойствием. Правда, встав с одра и одергивая рубаху, выразил откровенное непонимание того, за что его наказали. От этого Цыган озверел вконец и хотел добавить маленку ещё пять – «для понятия». Но тут встрял Руслан, неожиданно пожалевший губошлёпа. Руслан уже имел такой неформальный статус, что игнорировать его заступничество было невозможно. Так что Петя не схлопотал добавочный пяток и с тех пор проникся к Руслану жгучей благодарностью, при каждом удобном случае демонстрируя своё обожание. Руслана это поклонение порядком тяготило, всегда старался отделаться от назойливого юнца. Тем более его бесконечные воспоминания о быте и нравах шахтёрского городка, где Петя рос, могли довести до нервного припадка.

Однако со временем пришло понимаение, что не так уж этот Петя прост. Первый раз Руслан заподозрил это, случайно зайдя в пустой класс и обнаружив там его и Герша, судя по выражению лиц, занятых серьезной беседой. При его появлении оба затихли. Очевидно, скрытый смысл в маленке почуяли и другие послушники. Это произвело негативный эффект – стали подозревать, что он наушничает наставникам. Тем более, как-то слишком часто Петю вызывали к Игумену. Стукачество в Обители не поощрялось, но, как и в любом закрытом иерархическом обществе, имело место. Разоблаченные же стукачи становились среди послушников изгоями – вплоть до перевода их в другую Обитель. Это же грозило и Пете, который пару раз оказался довольно сильно бит на основании одних подозрений. Но, к счастью для него, ни одного очевидного случая осведомленности наставников о послушничьих проказах, про какие он знал, не проявилось. Постепенно враждебность ушла, и к Пете снова стали относиться как к забавному недотёпе.

Руслан был почему-то уверен, что в наушничестве Петя неповинен. Скорее, был склонен думать, что он родственник, может быть, незаконный сын, какого-нибудь знатного артельщика, – да хоть того же Игумена, – о чём, скорее всего, сам не подозревает. Впрочем, у Руслана имелись гораздо более важные дела, чем расследование семейных тайн однокашников.

– Привет, Пёрышко, – рассеяно бросил он и хотел идти дальше. Однако тут в голову ему пришла одна мысль.

– Слушай, – обратился он к юнцу, – ты ведь постоянно мотаешься к Игумену? Зачем?

Лицо Пети помрачнело – похоже, решил, что его снова будут пытать на предмет стукачества.

– Ничего не постоянно, – угрюмо буркнул он. – Он сам меня вызывает зачем-то, расспрашивает, как живу, как учусь. А я ему ничего такого не говорю…

– Да ладно, ладно, – успокоил Руслан. – Я на тебя ничего такого и не думаю. Просто мне надо к Игумену, да так, чтобы вестовому об этом не докладывать. Можешь договориться?

Петя просиял оттого, что в кои веки понадобился своему кумиру.

– Да запросто! – затараторил с азартом. – Он же мне сказал, мол, приходи в любое время, всегда приму. Я прям щас побегу и договорюсь!..

Развернулся и исчез за поворотом коридора, крикнув через плечо:

– Жди здесь!

С первого памятного дня послушничества Руслан не был в кабинете Старшего наставника. Индивидуально с послушниками Игумен общался редко, а у тех столь же редко возникала необходимость приватно пообщаться с главой Обители. В этом случае полагалось доложить о своем желании дежурному вестовому, изложить интересующие вопросы и ждать вызова, который, впрочем, мог и не последовать. Но теперь Петя устроил всё в лучшем виде.

В кабинете ничего не изменилось: та же архаическая мебель и футуристический аппарат на столе. Теперь Руслан знал его название – компьютер, и даже умел им пользоваться.

Он изложил Старшему наставнику свои тревоги, не упомянув, впрочем, разговоры с Гершем и Княжной – решил, что не стоит. Игумен слушал с терпеливо-скорбным выражением на благородном азиатском лице. Весь его вид говорил о том, что ему до смерти скучно внимать несерьезным подозрениям сопливого послушника со второго уровня, но он скрупулезно выполнит свой педагогический долг и разрешит все недоумения мальчика. Правда, когда заговорил, стало понятно, что ничего он особо не разрешит.

– Знаете что… э-э-э… Ставрос, я не думаю, что тревожащие вас вопросы лежат в сфере вашей компетенции…

Руслан вспыхнул, но субординация заставила лишь склонить голову.

Игумен заметил, что юноша обижен и попытался его ободрить.

– Впрочем, такая наблюдательность и беспокойство за общее дело похвальны. Похвальны…

Его карие глаза ушли в сторону, на портрет Государя Императора, словно он пытался о чем-то посоветоваться с ним. Но, судя по ещё более погрустневшему лицу, никакого совета не получил.

– Так вот… Ставрос, руководство Артели, разумеется, осведомлено о рассказанном вами. Конечно же, они предоставляют мне полную информацию…

По правилам, Старший наставник Обители не мог занимать в Артели никакой другой официальной должности, и, соглашаясь на этот пост, уходил со всех остальных. Руслан, конечно, не мог знать, какой пост в Артели раньше занимал Игумен, но, судя по проявившемуся у того на секунду несколько брюзгливому выражению, отлученность от Совета его задевала.

– Предатель установлен нами достоверно. Я, разумеется, не могу сказать вам, кто это, но вы, я смотрю, весьма наблюдательный молодой человек, и уже сделали собственные выводы… Да-да, весьма… Смею уверить, очень скоро Артель примет меры, и проблема будет решена. Раз и навсегда.

При последних словах, сказанных словно бы и не для Руслана, по тёмному лицу Игумена пронеслось нечто жёсткое, даже жестокое… Юноша внутри вздрогнул. Смерть больше не была для него абстракцией, и сейчас он явственно ощутил её смрадное дыхание.

– Вам нужно от меня ещё что-нибудь? – осведомился Игумен своим обычным грустно-доброжелательным тоном.

Руслан отрицательно мотнул головой.

– Ну, тогда вы свободны.

Под дверью кабинета ждал Петя. Руслана слегка передернуло – ему сейчас вовсе не улыбалось отвечать на взволнованные расспросы мальчишки. Чтобы сразу пресечь их, быстро зашагал по коридору. Но, к его удивлению, Петя не проявлял ни малейшего интереса к содержанию беседы со Старшим наставником. Вместо этого поплелся сзади, горячо дыша в плечо.

– Слышь, Ставрос.

Пете пришлось повторить это несколько раз, прежде, чем Руслан отбросил надежду, что от удастся отделаться так легко, и со вздохом спросил:

– Ну что?

– Я тут такое нашёл! Давай посмотрим.

– Ну, покажи.

– Да не могу я, в подвале она. Большая очень…

– Ты лазил в подвал?

Тот кивнул.

– Один?

Тот кивнул.

Пёрышкин удивил неслабо. Подвалы Обители были целым царством, все помещения и переходы которого полностью которые знал, разве что, одноногий наставник-эконом. А может, и тот до конца не знал. Послушники шептались, про сверхсекретное оружие, про подземную тюрьму для осужденных Артелью, про хитрые ловушки, и многое другое, жуткое и таинственное. Но точно было известно лишь, что там имелись лазы за территорию Обители, парой из которых пользовались избранные послушники. На самом деле лазов было, наверное, гораздо больше. Поговаривали даже, что через подвалы можно попасть в сеть городских коллекторов и в систему метро. Разумеется, послушникам строго запрещалось спускаться в подземелье без сопровождения наставников – запрет, который мальчишки всецело игнорировали. Но чтобы оболтус Петя самостоятельно исследовал подземное царство… Руслан поневоле начал проникаться к нему уважением. И, конечно, любопытство повело его за ним.

На главном входе стояла охрана, но с первого этажа вполне удобно было попасть в подвал, минуя пост – сквозь несколько секретных отверстий. Руслан не раз уже бывал здесь, но до сих пор его захватывало восторженное, с жутчинкой, чувство при мысли о скрытых тайнах. Впрочем, тайны, если и были, то пребывали за надежно запертыми железными дверьми, вскрыть которые не просматривалось ни малейшей возможности. Они то и дело попадались в стенах длинных тускло освещённых тоннелей. Были и не запертые ответвления, из одних тянуло затхлой сыростью, из других – призрачным ветерком.

Здесь не было никого, кроме снующих по кирпичным стенам белесых длинноногих паучков и сигающих порой под ногами откормленных крыс, к которым Руслан испытывал величайшее отвращение. А Петя, казалось, чувствовал себя, как дома. Руслан вспомнил, что, когда начинало пахнуть жареным, Перышко частенько исчезал, и ищущие его для расправы старшИе оставались с носом. Теперь он начал догадываться, где тот прятался. Мальчик уверенно сворачивал в ответвления, не колеблясь, продирался сквозь периодически попадавшиеся груды хлама. Не снижал темп даже на тех участках, где совсем не горели и так редкие люминесцентные лампы.

Они уже зашли по переходам так далеко, как Руслан до сих пор не забредал. Прикинув, где они могут находиться, тихо присвистнул: выходило, они уже давно покинули территорию Обители.

– Игумен говорил, что подвалы начали копать ещё в прошлом Узле. Хозяин завода был артельным, а мануфактуру держал для прикрытия, – заметил Петя.

– Долго ещё? – спросил Руслан.

– Почти пришли. Здесь осторожно: яма под полом, наступишь – провалишься.

Голос Пети сделался уверенным, в нём больше не слышались заискивающие нотки.

Вжавшись в стену, они прошли, казалось бы, вполне обычный участок тоннеля. Просто пыльный пол с крысиными следами. Но Руслан предпочел поверить Пете.

Завернув за угол, уткнулись в неожиданно роскошные дубовые двустворчатые двери, украшенные искусными медными рельефами, изображающими какие-то батальные сцены. Дуб был потемневшим, медь – позеленевшей.

Пёрышко толкнул створки и они легко разошлись. В глаза мальчиков ворвалось ослепительное сияние. Лишь через несколько секунд смогли увидеть.

Круглый зал был огромен и пуст. Только в центре его, на покрытом мраморными плитами полу, возвышалось нечто вроде аналоя. Свет исходил из источников, скрытых под потолком. Но очевидно было, что это позднейшее добавление, самый же зал очень стар. Руслан разглядел в центре высокого потолка, покрытого неясными потемневшими фресками, мощный крюк, с которого, надо думать, раньше свисало нечто вроде громадного паникадила.

Но ослепительное сияние исходило не от ламп – их свет отражала и многократно усиливала стена, которая, похоже, сплошь была позолоченной. Однако, приглядевшись, Руслан понял, что она просто была от потолка до пола покрыта золотыми надписями. Недоуменно повернулся к Пете:

– Что это?

– Пойдем.

С затаённой робостью они пересекли пустоту, пройдя мимо аналоя, на котором сейчас ничего не лежало, и подошли к стене. Золотом на ней были написаны имена. Тысячи и десятки тысяч имен. После каждого стоял крест.

Через несколько секунд до Руслана дошло, что он тупо вперился в находящуюся прямо перед ним надпись: «Пржевальский Николай Михайлович +». Опустил чуть глаза, и его словно ударило: «Валиханов Чокан Чингисович. Отрок +». Слово «Отрок» было не золотым, а пурпурным.

«Болотников Иван Исаевич +», – несколько выше. Надпись была чёрной, как будто кислота полностью разъела позолоту. Руслан подумал, что и в других местах стены тоже видел такие чёрные имена. Но погодил размышлять над значением этого факта.

– Это – Игра?.. – повернулся он к Пете.

На серьезном и даже торжественном лице того играли золотистые блики.

– Да. Игроки со стороны Артели…

Голос Пети сделался звучным, и в нём проявилось… проскользнуло… Что-то в нём проскользнуло ещё, чего Руслан не смог уловить, но тут же забыл об этом, потому что Пёрышко продолжал:

– Это уже умершие артельщики.

– А живые?

Без слов Петя развернул Руслана.

Оказалось, «Золотой список» занимал лишь часть стены. Он начинался слева от дверей, в которые вошли мальчики, огибал почти весь зал, но, не доходя до правой стороны дверей, сменялся серебряным. Впрочем, по сравнению с золотым, этот участок казался небольшим. Он тоже обрывался, не достигая дверей, а дальше шла пустая каменная стена.

– Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра, – торжественно продекламировал Петя.

Его лицо было отрёшенным. Стоял неподвижно, лишь беспокойно пошевеливал пальцами. Руслан пристально посмотрел на него, потом повернулся и пошёл к серебристому сиянию.

Здесь не было имен, лишь артельные псевдонимы. Руслан нашел знакомых: «Ак Дервиш», «Княжна», «Учитель», «Игумен». Содрогнулся, увидев «Ставрос». Просто «Ставрос»…

– Говорят, Отрок нынешнего Узла уже родился, – шёпот Пети удивительно совпал с его мыслями. – Так где же он тут?

– Наверное, – ответил Руслан, помолчав, – то, что он был Отроком, напишут после его смерти…

Юношу словно бы обдало ледяным дыханием, но он переборол нахлынувший ужас, сохранив бесстрастное выражение.

– Пойдем, поищем остальных.

– Я искал, – Петя по-прежнему говорил тихо, похоже, первоначальный всплеск энтузиазма в нём иссяк, – но там… там… Пойдем, сам увидишь.

Они подошли к началу списка. Но прочитать ничего не смогли – имена были записаны совершенно невозможным образом. Впрочем, хорошо знавший историю Руслан узнал клинопись. Потом были египетские иероглифы, дальше… тоже, кажется, египетские, то ли иератические, то ли демотические – Руслан их путал. Потом… кажется, критского «линейного А», до сих пор не дешифрованного («А может, кто-то из артельщиков его и понимает», – промелькнуло у юноши.) Знаки последующих надписей определить не смог, но вот греческие буквы, впрочем, тоже мало читабельные. Ещё дальше – наверное, руны. А может, и не руны… Но очень похоже. Какие-то «чёты и резы», Бог знает…

Надписи шли как по горизонтали, так и по вертикали, создавая причудливый узор. Вертикальные были выполнены отдаленно знакомой вязью. Что-то из Центральной Азии, сообразил он – уйгуры, монголы.

Так, вот что-то более знакомое: глаголица. Руслан ее почти не читал. А теперь кириллица.

В рябящем море золотых строчек иногда попадались чёрные. Но он искал другие – пурпурные. И находил. Правда, не мог сказать точно, сколько их было – часть надписей была слишком высоко, чтобы их видеть.

Но вот тут низко… Латынь.

– Balduinus IV rex Hierosolymae Adulescens, – вслух прочитал Петя золотисто-пурпурные слова. Произношение его было отличным.

Руслан вопросительно вскинулся.

– Балдуин le Lépreux – Прокажённый. Король Иерусалима, – пояснил Петя.

– Отрок.

– Отрок…

В тоне Пети опять скользнуло что-то. Руслан почувствала себя так, словно большая рыба неожиданно коснулась его ног во время купания…

– Как ты нашел это? – взволнованно спросил он. Всё было слишком поразительно, чтобы сохранять маску безразличия.

Пёрышко неопределенно пожал плечами:

– Бродил тут везде…

– Почему нам об этом не рассказывали?

– Наверное, только члены Совета знают. Ну, и батыри. А может, и никто…

– Но кто-то же должен всё это писать?

Петя посмотрел странно.

– Ставрос… Знаешь, они ведь того… Сами пишутся.

Руслан посмотрел на него, как на помешенного. Петя вспыхнул.

– Правда-правда! Я видел! Когда Тигр умер…

Руслан вспомнил почившего на прошлой неделе наставника по геополитике, старого-престарого азиата, с трудом передвигающегося, но исполненного юного энтузиазма. Его лекции завораживали послушников тем, что напрочь переворачивали обыденные представления о взаимоотношениях держав Нового времени. Особенно запомнился Руслану рассказ об операции Клаба по расчленению Индии под кодовым названием «Святой», основным фигурантом которой был Мохандас Карамчанд Ганди. Казалось, наставник лично наблюдал те события…

– И что?

– Смотри.

Петя ткнул в одно из золотистых имен, из тех, какие находились вблизи серебряного участка.

– Субхас Чандра Бос, – прочитал Руслан и недоуменно взглянул на Петю.

– Помнишь, меня тогда Ангелок искал, чтобы побить?..

Руслан кивнул: одно из необъяснимых исчезновений Пёрышка.

– Я здесь прятался, в подвалах. И тогда этот зал нашел, – с Пети слетела вся неожиданная торжественность, заикался, как мальчишка, пытающийся убедить приятеля в своей правдивости.

– Я долго ничего понять не мог, ходил, читал… Потом понял. Потом стал смотреть знакомых – где серебро. Всех нашел. Ставрос, клянусь, я не знал, что Тигр умер…

Петя умоляюще глядел ему в глаза, и Руслан верил. Хоть и не должен был.

– Гляжу, написано «Тигр». И… На моих глазах, понимаешь… надпись исчезает.

Похоже, Петя испытал тогда неподдельный ужас, который ещё жил в его глазах и темных тенях возле скул.

– И тут же, вот здесь…

Он ткнул пальцем.

– Появляется вот эта, золотая…

«Субхас Чандра Бос +»

Руслан не знал, что об этом думать. Рассеяно глядел на серебрящиеся имена живых артельных. «Герш». Ну конечно, великолепный плейбой наверняка бы с негодованием отверг мысль выступать под псевдонимом, но Зал Игры сам решил, как его сейчас именовать.

«Петя Пёрышкин»…

Руслан медленно развернулся к Пете, молча воззрился. Тот смущенно опустил голову.

– Да… Это мое артельное имя. Не Перышкин я…

После отбоя, в полусне, Руслан с очевидностью понял, почему некоторые надписи в Зале стали чёрными. Это были имена людей, предавших Артель.

Беспокойно поёжился: дело, которое предстояло ему ровно через неделю, вполне могло завершится почерневшим именем на стене: «Загоровский Руслан Евгеньевич +»

8

Есть примета – вот я и рискую:

В первый раз должно мне повезти.

Да я его замучу, зашахую –

Мне бы только дамку провести!

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, поселок Перово Калининской области, 23 сентября 1983

Кажется, он всё проделал правильно – то есть, незаметно. Главное, нигде не наследить. По причине плохой погоды электрички были довольно пусты, и это, конечно, нехорошо. Но все-таки лучше, чем с комфортом ехать часов семь на поезде, пусть даже билет взят по виртуозно подделанному паспорту. Во время следствия кто-нибудь его да вспомнит – кассир, проводница, попутчик, и это может повлечь неприятности.

Нет, добираться следовало «на собаках» – способом, освященным поколениями романтической молодежи, путешествовавшей из Петербурга в Москву и обратно. Дёшево и сердито: можно вообще не тратиться на дорогу – контролеры ходили редко. Для Руслана это означало преодолеть четыре сотни километров наподобие ангела, совершенным невидимкой. Только ехать очень долго: от конечной до конечной на пяти электричках тащились иной раз и сутки. Но если хорошо изучить расписание и подгадывать на пересадках прямо под нужный поезд, можно уложиться часов в десять. Тем более, Руслан не собирался ехать до первопрестольной. Путь его лежал в Перово, ныне поселок городского типа, уже больше ста лет служащий железнодорожной станцией меж двух столиц.

Выскочив у убогого вокзальчика, Руслан сразу же поднялся на виадук над путями. Момент был довольно напряжённый: это всё-таки не был большой город, где так легко исчезнуть в толпе. Хорошо ещё, из-за отвратительного моросящего дождя на улице совсем не было прохожих. Но, осторожно обходя лужи, он кожей ощущал любопытные взгляды из окон деревянных домов. Разумеется, много не высмотрят – ничем не примечательный парень, трудноопределимого возраста, без особых примет, в ширпотребовской одежде, со спортивной сумкой, каких в стране миллионы. Скорее всего, просто забудут – чать, не глухая деревня, где любой чужак, все равно, что цирк приехал. Однако неприятно.

Изучение крупномасштабных карт не прошло даром. Он знал, что сразу за почтой – речка с заболоченными берегами, заросли ивы, а потом – густой кустарник, постепенно переходящий в лес. Но туда ему было рано, сначала следовало взглянуть на место действия.

Дом сестры диссидента Садовникова очень удачно расположился на самой окраине, прямо у выезда из поселка. Удобно это было и Руслану, и чекистам, которые вечером прибудут из Калинина брать антисоветское подполье. Дело «Паствы» завершалось. Писатель Началов понял все подтексты проведенной с ним в Доме писателей беседы, и через пару дней на звонок Садовникова с предложением написать ещё одну статью, ответил кратко: «Не могу я, Саша. Болею, понимаешь… В запое». Положив трубку, Владимир Владиславович взял уже наполненный стакан водки и, тяжело вздохнув, медленно переместил содержимое в себя.

Остальное время ушло на подготовку ареста всей банды. Вот с этим не заладилось. Ни 190-прим, ни, тем более, 70-ю по содержанию альманаха пришить было невозможно. За исключением, конечно, злокозненного творения писателя Началова. Но как раз оно никак не должно было фигурировать, поскольку тогда бы пришлось вытащить на свет Божий автора, через что поиметь неприятный скандал. В конце концов, решили, что против Садовникова следует возбудить дело о тунеядстве, арестовать, а во время обыска в перовском доме, где он был прописан и периодически жил, милиционеры найдут настоящую серьёзную антисоветчину. Подсунуть её намеревался сам подполковник Казаков, который, как и территориал из Калининской управы, должен был присутствовать в качестве «понятого». Сам же арест исполнялся местной милицией. Изъятые материалы станут основой нового уголовного дела, по которому Садовникову и ещё двум-трем причастным лицам светили немалые сроки.

План придумал сам Серафим Тихонович. Сейчас он приближался к Перово на своих «жигулях», следуя за машиной калининского коллеги. После ареста собирался сразу отправиться в Питер – провести субботу у любовницы, продавщицы из гастронома на Васильевском, с которой уже пару недель имел связь. А утром в воскресенье намеревался возвратиться к жене.

Руслан наложил на это свой собственный план, венчала который смерть соперника.

Нет, неожиданного удара не будет. Подполковник Казаков был не мелким мерзавцем Рудиком, а боевым офицером. А Руслан – послушником Обители, артельщиком XIV ранга, и имел честь. Будет дуэль. Он знал, что у Казакова с собой восьмизарядный ПМ и запасной магазин. Точно такой же пистолет и два магазина лежали сейчас в сумке Руслана. Когда подполковник сядет в машину, Руслан с «макарычем» поднимется с заднего сидения, объяснит ситуацию и вызовет соперника. На особенно глухом лесном отрезке Ленинградского шоссе они вместе уйдут поглубже в мокрый ночной лес. Вернётся Руслан один. В этом он ничуть не сомневался.

Был, конечно, вариант, что Казаков откажется стреляться. Ну что же, тогда он просто умрёт на месте. Но, зная афганское досье супостата, Руслан всерьёз не рассматривал вариант увиливания того от дуэли. Соперник будет драться, и драться хорошо. Просто Руслан окажется лучше.

Показался нужный дом – выкрашенный в весёленький голубой цвет, но заметно покосившийся. Начинало смеркаться, и в окнах уже горел свет. Руслан знал, что в большой комнате идет занятие христианского семинара. Сначала у него была мысль предупредить Садовникова о плане ГБ, но он её отбросил: ради диссидентов, которых недолюбливал за полную неспособность сотворить что-либо серьезное, не стоило рисковать собственной операцией.

Разумеется, будет тщательное расследование, но убийцу не найдут. А в случае чего, Артель замнёт дело. О том, как наставники и Совет отнесутся к его акции, Руслану думать не хотелось.

Издали окинув взглядом место действия, он прикинул, где остановятся машины и как удобнее будет незаметно к ним подкрасться. По его расчетам, до прибытия милиции и чекистов было не меньше трёх часов. Мозолить глаза местным не собирался – ловко скользнул за поворот дороги. Перебежав речку по подрагивающему хлипкому мостику об одной периле, он оказался в густом ивняке, окаймлявшем грязную речушку.

Впрочем, не задержался и здесь – слишком сыро, подошвы кроссовок глубоко погружались в перенасыщенную влагой почву. Скинув с плеча сумку, извлек пистолет, вставил магазин и сунул за пояс, содрогнувшись от прикосновения к голому животу холодной стали. Запасную обойму положил в карман. Вывернув чёрную куртку, явил зеленоватую, с коричневыми разводами, подкладку. Облачившись, полностью слился с печальным пейзажем осеннего леса.

Уйдя подальше и выбрав укромное местечко у корней поваленной бурей огромной сосны, откуда хорошо просматривалось шоссе, убедился, что, увидев машины, успеет к месту даже быстрее их. Уселся на землю, набросив на себя ворох палой листвы, и приступил к дыхательному комплексу, необходимому для вхождения в состояние, которое тибетские монахи называют «туммо». Вскоре нахлынувшая волна внутреннего жара сообщила, что он достиг цели. Теперь мог бы неподвижно просидеть в стылом лесу под моросящим дождиком хоть всю ночь, не то, что пару вечерних часов.

Оставалось ждать.

Но ждать пришлось недолго.

Шедший к нему через лес человек совсем не скрывался. Задолго до того, как тот приблизился, Руслан уже знал, что он один, не стар, в лесу не новичок и прекрасно знает, куда идти. Последнее его обеспокоило, и ПМ прыгнул в руку. Пришелец остановился за спиной, но Руслан не сомневался, что успеет пристрелить его, как только почувствует враждебное действие.

– Спрячьте-ка оружие, послушник Ставрос, – раздался знакомый голос, на сей раз, звенящий от гнева.

Руслан изумлённо развернулся.

Таким разъяренным он Палыча ещё не видел. Учитель молча стоял над ним, прожигая взглядом из-под запотевших очков. На его дорогое пальто кое-где налипли жёлтые листья, брюки промокли до колена.

– Убери пистолет, я сказал! – рявкнул учитель.

Юноша поспешно спрятал ПМ и вскочил. Что следует говорить, он понятия не имел.

Зато Палыч знал это очень хорошо. Руслану никогда не доводилось слыхать подобных слов от всегда выдержанного и корректного педагога. Более того, в жизни он не внимал столь складным и вычурным матам, ни один из которых за те минуты, в течение которых учитель изливал своё недовольство, не повторился. К концу тирады на лице Руслана помимо воли возникло нечто вроде почтительного восхищения.

Палыч прервал свой антипедагогичный шедевр так же неожиданно, как начал и, не отрывая от ученика гневного взора, тяжело уселся рядом с ним.

– Я надеюсь, ты не собирался зарезать русского офицера, как того пидора? – спросил он после тяжёлой паузы, в течение которой Руслан успел побывать во всех областях ада.

Не в силах говорить, мальчик мотнул головой.

– Ах да, ПМ… Бретёр хренов! Ты хоть понимаешь, что, при твоей подготовке, это все равно убийство?! Да ещё из-за бабы… – Палыч возмущенно всплеснул руками. – Гений… мля… парадоксов друг!

Руслана язвили жала проснувшейся совести. Он вдруг ясно осознал, ЧТО собирался делать. И сделал бы наверняка, не окажись здесь чудом Палыча.

– Всё, Загоровский, – решительно произнес тот, словно они всё ещё были в энской школе, – кончилась твоя прохладная жизнь. Тебе многое прощалось – и за хорошую учебу, и за то, что испытание уровня выдержал отлично. А главное, потому что Отрок… «Артель виновата, что у него папу убили, мальчик прав».

Последнюю фразу Палыч произнес тоненько, явно, передразнивая кого-то, и Руслан вскинул голову, догадавшись, кто мог заступаться за него звонким, как колокольчик, голосом.

– А то, что пришлось нашим человеком в МВД рисковать, чтобы дело об убийстве Бородавкина закрыли, его это не касается! – рявкнул Палыч, и Руслан вновь потупился.

– Роман, у него, видишь ли, самоволки, походы в Дом писателей, блядство с женой подполкана ГБ! Да если бы другой послушник половину этого учудил, его бы давно уже вот в этом лесу закопали!.. Или подальше. Ибо игрок должен быть, как жена цезаря – выше подозрений! Без страха и упрека! Юности, мля, честнОе зерцало! Чистые руки, холодное серд… Тьфу! Короче, Загоровский…

Руслан понял, что эмоциональная часть наказания, она же самая лёгкая, завершена. Он не знал, что произойдет дальше. Нисколько не удивился бы, окажись сейчас в руках любимого учителя пистолет с глушителем или клинок. А то и простая удавка. Он бы не сопротивлялся – сейчас сам уже не видел иного выхода, кроме собственной казни. Ставя себя на место членов Совета, прекрасно сознавал, что паршивца следует ликвидировать, дабы из-за его неуправляемости не подводить под удар всю Артель.

– Послушай, Руслан…

Теперь голос был смертельно спокойным и беспредельно усталым. Руслан вдруг понял, что его учитель на грани нервного истощения.

– Я ведь знаю, о чем ты сейчас думаешь. И ты прав – будь ты обычным послушником, не я бы сюда пришел, а ликвидатор… Но ты Отрок, мы и раньше были в этом уверены, а теперь и подавно… И что с тобой делать? Вот Отрок Султан, рано вступил в Игру, был одним из первых, поднялся в Артели очень высоко. Но до него добрались… скажем так, агенты влияния противника. Тогдашний Совет знал это, и видел, что Султан поддается на их провокации, что может переметнуться… Но они не смели тронуть его – он был Отрок, о котором возвестил Небесный Батырь.

Руслан слушал во все уши – об этих вещах знал позорно мало.

– Мы проверили твоё окружение. Клабом не пахнет. Но такое впечатление… Впрочем, впечатления к делу не пришьешь. В общем, пока противник на тебя не вышел. Значит, то, что ты творишь, исходит из тебя самого. Правильно, с Отроками всегда непросто. Но эта твоя любовь, Руслан, она не может ли сбить тебя с предназначенного пути?

Последние фразы Руслан выслушал, уже закипая. Гнев излился из него неожиданно и свободно, как юношеский сонный грех.

– Я, Павел Павлович, никуда сбиваться не собираюсь, – начал он осипшим от ярости голосом. – И присутствие Клаба проверить у меня самого ума хватило. Так что зря вы беспокоились.

Палыч хотел что-то сказать, но Руслан не дал.

– Вы опасаетесь, что моя девушка может меня отворотить от… чего там? Кажется, это называется Деяние?

Палыч кивнул, внимательно, но чуть отстранено глядя на расходившегося ученика, как смотрел во время поединка, оценивая противника.

– Так вот, Павел Павлович, я бы вам это сказал точно, знай, что такое есть это самое Деяние. А то ведь никто мне до сих пор не объяснил. Может, просто забыли?.. Или это такая тайна, которую не положено знать и самому исполнителю? А?..

Его гнев достиг высшей точки. Ему уже было всё равно.

– Но если кто-то, будь то Совет Артели, или Клаб, или чёрт лысый посмеет встрять между мной и Ингой!..

Юноша сжал зубы так, что послышался легкий хруст. Правая рука рефлекторно дернулась к пистолету.

Небрежным движением Палыч сжал его кисть так, что все усилия Руслана освободиться ни к чему не привели.

– Вот теперь хватит, – спокойно констатировал учитель. – Будем считать, что оба выплеснули эмоции.

Тяжело дыша, Руслан смотрел на него исподлобья. Но гнев проходил быстро. Почувствовав это, Палыч отпустил руку.

– Руслан, об этих вещах знает очень узкий круг. Остальные артельщики имеют только общее представление. Пойми, это сердце Игры, слишком опасно распространять такие сведения. В своё время ты узнаешь всё, поверь мне.

– После того, как совершу Деяние? – он спросил это уже не гневно, но иронично.

– Нет, гораздо раньше, – серьезно ответил учитель.

Чуть подумав, Руслан кивнул.

– Ладно, Пал Палыч. Что делать-то будем?

– Мне нужно в Москву. Возьму тебя с собой. У меня тут машина недалеко.

Руслан упрямо мотнул головой.

– У меня в Обители увольнительная до понедельника, и я хочу вернуться в Питер, – проговорил, потупившись.

Палыч вздохнул.

Знаешь, – неохотно буркнул, – возможно, где-то ты прав…

Руслан вскинул голову, глаза его загорелись надеждой. Учитель с трудом скрыл невольную усмешку.

– Мы, пожалуй, действительно, не вправе становиться между тобой и твоей любовью.

Теперь лицо юноши выразило чистое детское ликование.

– Так что, если приспичило в Питер, можешь забрать мою машину, – заключил Палыч с уже откровенной улыбкой.

– Так точно! – радостно гаркнул Руслан.

– Только поосторожнее веди, а то на ГАИ нарвешься.

Руслан пренебрежительно пожал плечами и кивнул на сумку.

– Слушай, что говорят! – прикрикнул Палыч. – Грим?

Юноша кивнул.

– Деньги?

Ещё кивок.

– Положишь грим сразу, как сядешь в машину, без него не вздумай ехать.

Руслан нерешительно спросил:

– А как же вы?

– Сяду на станции в ночной поезд. Это просто.

– Да, – заметил юноша, – он в двенадцать приходит. А это?.. – он указал в сторону уже невидимых в дождливой тьме перовских домишек.

– А это – своим чередом. Садовников и его единомышленники сами выбрали путь и отлично знали, чем рискуют. А люди из КГБ исполняют свой долг, как они его понимают. Мы можем сочувствовать тем или другим, но, если это не нужно Игре, не вправе вмешиваться в дела государства… Ну, тяжело учиться – весело играть, послушник Ставрос. Марш к машине!

СССР, Москва, 25 сентября 1983

Совет Артели собрался в обычной квартире блочной девятиэтажки московского «спальника». Сейчас он был в почти полном составе, что выпадало редко. Впрочем, и так был невелик: столетия Игры показали, что пять-семь человек вполне способны эффективно руководить тайной сетевой структурой, какой были и Артель, и Клаб.

Сейчас здесь было пятеро. Ак Дервиш, лицо которого стало, кажется, ещё смуглее, а волосы – белее, но спина оставалась столь же прямой, с невозмутимым видом по-турецки сидел на низком пуфике. Палыч непрестанно расхаживал из угла в угол довольно большой комнаты, обставленной по средним советским стандартам – отечественная «стенка» с рядами томов «про Анжелику», громоздкий телевизор «Рубин», тяжёлый раскладной диван в гарнитуре со столь же тяжёлыми креслами. В одном из них, сбросив легкие «лодочки» и подобрав ноги, тихо, как мышь, сидела Княжна, с любопытством наблюдая за происходящим – в Совет она была введена совсем недавно. В другом кресле с немалым трудом разместил обширную фигуру владыка Назарий, сейчас, впрочем, облаченный в «штатское»: длиннополый пиджак и брюки, столь огромные, что с первого взгляда становилось ясно – сработаны они на заказ. В углу между окном и стенкой примостился Мастер, сидящий абсолютно неподвижно и как-то так «плоско», что, казалось, сливался с бледненькими обоями в нелепых цветочках.

Единственной вещью, выбивавшейся из обстановки, был видеомагнитофон Sony, стоивший на черном рынке чуть дешевле автомобиля «Волга». На подключенном к нему артельным умельцем экране «Рубина» творилось некое невнятное действо, которое члены Совета просматривали уже не в первый раз. Снимали, похоже, в тёмном лесу, сквозь дождь и ветви, да ещё с точки, с которой происходящее смотрелось в причудливом ракурсе. Звук тоже был хрипловатый.

«Но если кто-то, будь то Совет Артели, или Клаб, или чёрт лысый посмеет встрять между мной и Ингой!..»

– Думаешь, он мог бы выстрелить? – обратился Ак Дэ к Палычу.

Тот на мгновение остановил нервическую ходьбу.

– Да кто его, этого мальчишку, знает? – бросил с досадой. – Теперь я уже ни за что поручиться не могу…

Он отошел к окну, закурил «Мальборо» и принялся дымить в форточку – среди собравшихся был единственным курящим.

– Зря бесишься, – негромко заметила Княжна. – Это Отрок, его реакции по определению непредсказуемы.

– Вот и ищи его теперь с его непредсказуемыми реакциями, – прорычал Палыч, конвульсивно выбрасывая наполовину выкуренную сигарету в окно.

– Знаешь, братец, – холодно заметила Княжна, – я бы на твоем месте не раздражалась бы так. Отпустил его ты.

Палыч резко развернулся. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не наговорить грубостей.

– А ты бы не отпустила? Он бы на ходу из машины выпрыгнул, чтобы до своей девицы добраться. Усыплять мне его что ли?.. Да и зачем он в Москве.

Княжна раздражённо пожала плечами.

– Можно было найти выход.

Учитель только безнадежно махнул рукой, развернулся к форточке, закурил ещё одну.

– Я его знаю, как никто из вас, – глухо выговаривал он фразы, словно обращал отчаянную литанию к прокисшему осеннему вечеру. – В нём всё от Отрока: смелость, ум, независимость, обособленность… Но то, что он делает сейчас – патологично. Он начинает напоминать…

– …Сахиба, – закончил за него Ак Дэ.

Палыч резко замолк. Несколько раз затянувшись, продолжил, тоскливо, но уже без прежнего надрыва.

– Да. То, что мы знаем о лидере Клаба, позволяет нам сравнивать. Руслан становится все больше похожим на Сахиба. И безо всякого внешнего влияния…

– Сахиб тоже своего рода Отрок, – густым басом заметил Назарий.

Все, кроме жадно курящего Палыча, уставились на него.

– Владыко, что вы имеете в виду? – осторожно спросила Княжна.

– То, что мы не в праве предполагать в Отроках Божий дар для Артели, – ответил священник. – Невозможно богословски обосновать то, что мы ведем Игру на стороне светлых сил. Просто мы верим в это. А значит, получается, что Отрок может быть как на стороне Артели, так и на стороне наших противников…

– Странно слышать такое от пастыря, – заметил Ак Дервиш.

Владыка пожал массивными плечами.

– А вы вспомните, кем был самый первый Отрок…

Не дождавшись возражений, продолжил:

– Очень давно я четко разделил для себя мое служение Господу, и службу Отечеству, которую осуществляю ныне через Артель. В прошлой своей, публичной, жизни я делал то, что считал полезным для Церкви и страны, так же поступаю и сейчас. Надо воевать, а судить будет история. Такой вот мой христианский реализм…

– И вы считаете, что дело наше не благословенно Богом? – обеспокоено бросила Княжна.

– Кто я такой, чтобы судить о подобных вещах? – опять пожал плечами Назарий. – Я могу только указать, что иные наши методы идут вразрез с христианским поведением, как я его понимаю. Например, тот, вследствие которого я стал пресвитером Обители… Хотя я и сознаю их неизбежность. При этом несомненно, что наши противники целиком пребывают в диавольской прелести. Несомненно и то, что наша Игра направлена на благо России. Мне этого достаточно. Что касается Отроков и Деяния – мне сложно судить, какого рода силы задействованы в сих чУдных явлениях…

– А Небесный наш Батырь? – спросил, не оборачиваясь, Палыч.

– На его предстательство уповаю, – кратко ответил владыка.

– Что касается моего духовного чада послушника Ставроса, – заключил он, – могу засвидетельствовать, что мальчик искренне стремится стать истинным христианином. Хотя пока у него не всё хорошо получается… Молюсь за него.

Старый священник вновь погрузился в молчание.

– Я согласен с владыкой, по крайней мере, в одном, – произнес Палыч, глядя в пол. – Убийство не имеет оправдания, но мы вынуждены идти на него, когда это необходимо. Однако нынешний Отрок, похоже, иного мнения. Я начинаю подозревать, что убивать ему нравится…

– Ты думаешь, он убежал с целью реализовать эту свою страсть? Не слишком ли притянуто за уши? Проще предположить, что до него добрался противник, – нехотя проговорила Княжна.

Палыч упрямо мотнул головой.

– Не было там противника, наши всё обнюхали.

– Господа, – голос Ак Дэ был ещё звучнее, чем обычно. – Следует сохранять холодную голову и исходить из фактов. Пока нам известно лишь то, что, после беседы с Учителем, послушник Ставрос поехал в сторону Петербурга. Добравшись туда, надо полагать, благополучно, он оставил машину возле Обители, а сам пошёл на улицу Герцена. Наружное наблюдение засекло его, когда он, около трёх ночи, вошёл в квартиру супругов Казаковых. Тремя часами позже подполковник Казаков доехал из Перово до коммунальной квартиры на 9-й линии Васильевского острова, где живёт его любовница… Пока я излагаю верно?

Палыч и Княжна кивнули одновременно.

– В субботу, в шесть сорок пополудни, Ставрос с дамой отправился на новый фильм «Тайна черных дроздов» в ближайший кинотеатр «Баррикада». После просмотра, прогулявшись по набережной Мойки, пара вернулась домой. Свет в окнах погас в одннадцать двадцать. Так?

Не ожидая подтверждения, продолжил:

– В воскресенье подполковник вышел от любовницы в шесть тридцать пополуночи, и через двадцать пять минут добрался до дома. Обычно к возвращению мужа Ставрос всегда успевал покинуть квартиру. Теперь наблюдатели были обеспокоены, что он не появился. Казаков проследовал в парадную. Наши люди были готовы вмешаться, чтобы предотвратить конфликт, но через три минуты из парадной вышел Ставрос. Он быстро двинулся путем, каким всегда следовал в Обитель, и за ним, как обычно, не следили.

– Но почему? – не выдержав, Княжна с упреком повернулась к Палычу.

– Попробуй за ним проследи, – пожал тот плечами. – Сразу засечёт, решит, что клаберы, и начнет войну. Ему только волю дай…

– А почему в квартиру «жучок» не влепили?

– Знаешь, сестричка, подобный вопрос в такой ситуации может задать только женщина…

Княжна оскорблено передернула плечами и демонстративно отвернулась.

– В семь двенадцать зафиксирован звонок подполковника Казакова в «скорую», – Ак Дэ словно не слышал перепалки. – Он очень взволнованно сообщил, что его жена без сознания. «Скорая» прибыла через тринадцать минут и увезла госпожу Казакову в Куйбышевскую больницу, где её поместили в реанимацию с предварительным диагнозом «сердечная недостаточность». Согласно последним данным, она уже пришла в себя и переведена в отдельную палату спецкорпуса клиники. Послушник Ставрос в Обитель так и не явился. Вот и всё.

– И что мы можем из этого извлечь? – Палыч возвратился от окна и тяжело опустился прямо на неуклюжую полированную тумбочку.

– Немного, – Ак Дэ пожал плечами. – Однако с очевидностью не следует, что Ставрос сошёл с ума, сделал что-то нехорошее девушке и невесть куда сбежал. А ведь вы это подозреваете?

Учитель энергически замотал головой.

– Сударь мой Павел Павлович, поверьте, я хорошо понимаю и разделяю ваше беспокойство. Руслан – такой же мой ученик, как и ваш, – голос Дервиша стал неожиданно мягок, в нем даже проявились просительные интонации. – Но будьте же благоразумны…

Похоже, Палыч и без того уже полностью взял себя в руки. Он утвердительно кивнул и выпрямился, глядя прямо перед собой.

– Я бы ещё раз посмотрел первую кассету, – раздался вдруг тихий шелестящий голос.

Все ошеломлённо повернулись, осознав присутствие Мастера. Этот человек умел оставаться невидимым столько, сколько хотел. И, как всегда, лицо его было словно бы не в фокусе – неявные черты тут же стирались из памяти, стоило ему отвернуться.

Палыч молча встал, подошёл к магнитофону, вытащил кассету и вставил другую. На экране возникла грязная лестничная площадка, снятая сверху. В кадр вошел сначала хромающий Руслан, за ним – другой человек.

«Лучше на чердак…», – раздался недовольный голос Рудика Бородавкина, последние мгновения жизни которого неуклонно истекали.

Члены Совета просмотрели сцену так же внимательно, как и в первый раз, тщательно фиксируя все действия Руслана.

– Парень – прирожденный ликвидатор, – тихо резюмировал Мастер, когда кассета кончилась. – За пару лет я сделаю из него такое, чего Игра ещё не видела.

Палыч отрицательно помотал головой и хотел что-то сказать. Но его опередила Княжна.

– Не трогайте мальчика! Вы сделаете из него такого же монстра, как…

Он запнулась.

– …Как и я сам, – закончил за неё Мастер.

Кривая улыбка смотрелась на его лице более чем странно.

– Я не обижаюсь, Ваше Сиятельство. Женщина так и должна относиться к моему делу. Страшно, если она относится к нему по-другому. Но, позволю заметить, похоже, пристрастное отношение к юноше всё же застилает ваше здравомыслие.

Княжна слегка покраснела, но тут же вновь воззрилась на Мастера с вызовом.

– Отрок или не Отрок, Ставрос должен ещё многому научиться. Иначе его Деяние становится проблематичным.

– Он и так многому научился. Слишком многому, и слишком быстро, я бы сказал, – заметил Ак Дэ.

– И он даже сам не знает, сколь многому… – вздохнул Палыч. – Я, если помните, был против применения техники продления сознания…

Грузный Назарий недовольно запыхтел и заворочался в кресле.

– Я тоже всегда был против этой бесовщины, – пробасил он с брезгливой миной.

Ак Дервиш пожал плечами.

– У нас не было иного выхода. События стали развиваться так стремительно, что мы поняли: без применения парапсихологических методов Отрок не успеет пройти необходимый курс обучения.

По лицу Назария было видно, что он ничуть не смягчился в отношении этих «методов».

– Как бы то ни было, – тихий голос Мастера непостижимым образом заполонил всю комнату, вибрируя в ушах членов Совета, – у мальчика выдающиеся способности. Уже сейчас он ничуть не уступает по уровню любому выпускнику Обители, артельщику тринадцатого ранга.

– Но он, например, не заметил камеру в парадной. И оператора в лесу не засёк…

Казалось, Княжна отчаянно пытается умалить способности Руслана, лишь бы Мастер не наложил на него своей окровавленной длани.

– Не засёк, потому что я изо всех сил отводил ему глаза, и это было очень трудно, – заметил Палыч.

– Я не знаю, какой он ликвидатор, – почти выкрикнула Княжна, – но, поверьте, у него задатки настоящего учёного! Я могла бы познакомить его со своим учителем, и он сделал бы из него неоценимого теоретика для Артели!

Когда она упомянула учителя, Палыч остро взглянул на неё, но тут же перевёл взгляд на Мастера.

– Вы оба, – заметил он, – стремитесь направить Отрока по определенному пути. Но как раз этого делать нельзя. Мы знаем Отроков, которые были и учёными, и правителями, и святыми, и обычными людьми. Но всё это не имеет значения. Они – Отроки, джокеры в Игре. Они приходят для Деяния. И главное – у Отрока есть свобода выбора. В Деянии он волен поступать так, как ему вздумается. Таковы правила. Не мы их установили.

Заговорил Ак Дэ.

– Для меня очевидно, – он произносил слова ровно и плавно, словно совершал сложную серию слаженных движений, – что каждый из нас по-своему любит Руслана. Это естественно: он – Отрок, привлекающий сердца людей. Мы все обеспокоены за него и боимся причинить ему лишний вред, зная о том кресте, который он вскоре понесёт. Но мы не должны забывать о шаткой ситуации, сложившейся в Игре некоторое время назад.

Он повернулся к священнику.

– Ваше высокопреосвященство, вы можете сейчас сообщить Совету то, что уже говорили мне?

На лице Назария легко можно было прочитать, с какой неохотой даются ему эти слова.

– Мой источник со всей определённостью подтвердил, что, по крайней мере, двое агентов Клаба инфильтрированы в Обитель, – процедил он.

Все внимательно смотрели на него, ожидая пояснений. Но не дождались – владыка хмыкнул и вновь насуплено замолк.

– Разве это ново? – подал голос Мастер. – И, кстати, давно хотелось бы точнее представлять себе этот ваш источник.

– Да, это ново, – вместо Назария ответил Ак Дэ. – До сих пор мы только подозревали, теперь знаем. И знаем точно, что агент не один.

– И почти знаем, кто один из них… – словно про себя, заметила Княжна.

Ак Дэ лишь молча покачал головой.

– Что касается источника владыки, МНЕ он известен, – продолжал он. – И этого, надеюсь, достаточно. Могу лишь добавить, что он из тех, кто доносит лишь информацию, какую сам считает нужным донести.

Мастер едва заметно пожал плечами, но ничего не возразил.

– В этих обстоятельствах, – заключил Ак Дэ, – считаю необходимым на время удалить послушника Ставроса из Обители.

– Он уже сам удалился! Как его теперь найти? – с горечью произнёс Палыч.

– Не думаю, что это настолько трудно, – заметил Ак Дэ.

– Я тоже, кажется, догадываюсь, где он может быть, – добавила Княжна.

Палыч поглядел на нее с сомнением. Но Ак Дервиш уже продолжал:

– Заодно пусть он побудет подальше от своей девушки. С ней мне далеко не всё ясно.

Архив Артели

Единица хранения № 49-10700

Совершенно секретно, только для членов Совета Артели.

Диктофонная запись учебного собеседования с послушником первого уровня Ставросом, находящимся в состоянии продленного сознания.

Состояние потенцировано наставником Мастером.

Собеседование провел наставник Ак Дервиш.

Подземелье Обители во имя Честнаго и Животворящего Креста Господня.

14 ентября 1982 года.

«– Батырь… Что случилось? Кто этот человек?

– Здравствуй, Руслан. Его артельное имя Мастер. Он привел тебя сюда, чтобы мы с тобой поговорили наедине о важных вещах.

– Что он сделал?

– Ввёл тебя в состояние продлённого сознания.

– Что это?

– Парапсихологический эффект, открытый древними шаманами. С помощью некой психотехники можно вводить отдельных – далеко не всех – людей в состояние повышенного, по сравнению с обычным, восприятия. Ты из таких людей. Из артельных техникой этой мало кто владеет, сейчас, пожалуй, только Мастер, да я. Она достаточно опасна – в этом состоянии душа открыта влияниям мира духов. Но мы можем тебя защитить. Как ты себя чувствуешь?

– Отлично, батырь! Я как будто… Как будто прозрел! Я так много сейчас понимаю! Как хорошо!

– Предупреждаю, что это будет длиться до тех пор, пока я не приведу тебя в обычное состояние. В нём ты не будешь помнить ничего из того, что сейчас с тобой происходит.

– Но зачем тогда?..

– Продлённым сознанием ты усвоишь гораздо больше материала, чем обычным. А тебе надо учиться очень быстро. Такие уроки будут со мной, но, в основном, с Мастером. Ты овладеешь всем, что он тебе преподаст, и бессознательно применишь это, когда нужно. И сведения, которые тебе сообщу я, тоже будут влиять на твои поступки, хоть ты их и не будешь помнить. В своё время я помогу тебе соединить части твоего сознания.

– Батырь, мне почему-то стало тревожно…

– Это естественно. Душа твоя чувствует опасность. Мы вторглись сейчас в сферы, для людей не предназначенные. Чем скорее мы из них выйдем, тем лучше. Начнем. Я объясню тебе сейчас самую суть Игры, её потаённый смысл, заключающийся в Деянии. Его, как ты знаешь, совершают Отроки Игры, одним из которых ты, несомненно, являешься…»

Итальянская республика, Рим, Палаццо дель Кардинале – суверенная территория Святого престола, 27 сентября 1983

Вид внутреннего дворика палаццо поднимал в нём теплую волну умиления. Преисполненный благодарности Богу за то, что на склоне лет поместил слугу Своего в столь мирное и прекрасное место, он сидел, спрятавшись от вездесущего, несмотря на осень, солнца под сенью нижней галереи – блаженно прищурившись в покойном кресле, как старый мудрый кот, от кончиков ушей до кончика хвоста проникшийся великой истиной, что лучше его хозяина нет никого.

Сияющая зелень и радуга цветников ухоженного сада, монотонное журчание струй фонтана, командовал которыми сонный бронзовый Нептун, благородная ветхость статуй на заднем плане – ему казалось, что он ожидает в прихожей рая, когда его впустят во внутренние обители, о великолепии которых невозможно и помыслить.

В юности знал бедность и унижения, видел кровь и смерть, сам убивал – когда вместе с отцом Юзефом Лелито боролся сначала с немцами, а потом с коммунистами. Чудом избежал ареста – попечением «некоронованного короля Польши» архиепископа Стефана Сапеги, который вовремя отправил талантливого, но зарвавшегося мальчишку в Ватикан.

С тех пор его дом был здесь. Даже когда Святой престол несколько раз назначал его на высокие должности в Польше, он ехал туда, как поехал бы по велению Церкви хоть на Маршалловы острова, моля Бога дать ему успешно исполнить миссию и возвратиться домой.

Его дом… На самом деле он не помнил ничего, что могло бы подойти под это определение. Первые его воспоминания были связаны с приютом для офицерских сирот. Дальше тоже ничего своего не случилось, вплоть до этого милого палаццо, некогда принадлежавшего пресекшемуся аристократическому роду, а потом перешедшего в собственность Святого престола. Но и оно тоже было не более чем служебной квартирой.

Он хорошо знал, где его настоящий Дом. И понимал, что уже недалёк от него – не столько годы, сколько множащиеся болезни были тому порукой. Ещё лет десять назад его бы тревожила эта перспектива – не был тогда уверен, что Господь будет к нему благосклонен. Началось с красной шапки, принятой им из рук Слуги слуг Господних. Вернее, с того, что она символизировала: готовность пролить кровь «pro exaltatione sanctae fidei…» Но после того как стал кардиналом, он познакомился со странным юношей, называвшем себя Сахиб, который сказал ему, что он, князь Церкви, сам того не подозревая, уже очень давно, чуть ли не с войны, трудится ради целей общества, именуемого Клаб. И даже не подозревает об этом.

Ну, «не подозревает» – это вряд ли. Не настолько он туп, чтобы не уловить некую творящуюся вокруг него чертовщинку. И чем выше поднимался по ступеням церковной иерархии, чем ощутимее она становилось. Когда же вошёл в Конгрегацию доктрины веры, где, памятуя его юношеский опыт подполья, ему поручили курировать тайные операции, дух густопсового шпионажа сопровождал его уже постоянно.

Скрещенные золотой и серебряный ключи над папской тиарой на гербе Ватикана многие иронически токовали, как символы разведки и контрразведки. Иронизируй – не иронизируй, и того, и другого в Граде было предостаточно.

Он курировал католический колледж «Руссикум», готовивший агентов для работы за «железным занавесом», а также школу «Руссиа христиана», служащую конспиративным центром. Через него осуществлялись связи папской секретной службы с другими разведками – от ЦРУ до Моссада, и он же координировал все их совместные операции, которых проводилось немало. Когда же вошёл в правление Клаба, все эти конструкции были задействованы в Игре.

И это нравилось ему всё меньше. Нет, он никогда не ставил под сомнение право Церкви на самозащиту мирскими средствами – Militat spiritu, militat gladio. Был непоколебимо уверен, что коммунизм – одно из самых страшных зол современного мира. И прекрасно помнил, какое именно государство веками порабощало и угнетало его родину. Таким образом, был самооправдан со всех возможных точек зрения.

Но, погрузившись в неверный зыбкий мир шпионажа и контршпионажа, очень скоро уяснил, что между разведкой Святого престола и какой-нибудь коммунистической Штази нет практически никакой разницы. Это было столкновение профессионалов, старающихся как можно лучше исполнить свою работу, а идеология на это влияла ничтожно. Как бизнес – ничего личного и ничего святого – когда для достижения цели применяется наиболее подходящее средство. И никого не волновало, убийство это, кража или подкуп. Важен был лишь результат.

Когда для него открылась Большая игра, он сразу понял, что это то же самое, только на порядок сложнее. Более того, его коллеги по Клабу вообще не упоминали о каких-либо идеалах, ради которых трудятся. Разве что о достижении «цивилизационного превосходства», что его, священника, не воодушевляло. Он предпочитал превосходство Христа, и не мыслил для себя деятельности, имеющей в виду иную цель.

Более того, сталкиваясь с неприятелем, он с удивлением отметил, что для членов Артели имя Господа значило гораздо больше, чем для его коллег.

Тем не менее, старательно и с блеском исполнял функции, возложенные на него Клабом, ибо главная цель Игры – обладание Артефактом – казалась ему очевидно благой. Разумеется, Артефакт следовало найти и поместить здесь, у гробницы святого Петра, где центр мира…

Он беспокойно вздохнул, вспоминая, как ему открылась неприглядная истина…

Что-то мелькнуло на границе зрения. Он удивленно повернулся и вздрогнул при виде возникшего, словно ниоткуда, отрока в распахнутой кожаной куртке. Священник несколько мгновений созерцал надпись на футболке: «Pink Floyd The Wall», потом перевел взгляд на лицо юноши. Оно было исполнено почтительности, но в светлых глазах мерцала потаённая усмешка.

– Монсеньор… – поклонился Сахиб.

– Как вы вошли? – вырвалось у старика.

Сахиб пожал плечами:

– У вас довольно примитивная система охраны. А мне не хотелось компрометировать вас, с помпой входя через парадную. Я – странноватое знакомство для кардинала…

Монсеньор был слишком оытным разведчиком, чтобы поверить этому «сливу». Защищенный электронными системами дом охранялся четырьмя вооруженными швейцарцами во главе с капитаном, и был, практически, неприступен. Ибо гвардейцы папы лишь на парадах выглядят клоунами в пёстрых средневековых лохмотьях. В своём деле швейцарская гвардия не уступает ни одной из спецслужб, несущих охрану государственных деятелей. И если эти бульдоги не держат сейчас президента Клаба под прицелом, значит, они, или, по крайней мере, кто-то из них, работает на сторону…

Но кардинал не дал ход этим мыслям – разберется потом. Сейчас следовало всё внимание направить на Сахиба, ибо избранный тем способ визита, по меньшей мере, не сулил лёгкой беседы.

Взглядом испросив разрешения, Сахиб присел на пьедестал колонны и принялся разглядывать трудолюбиво толкающего свой шарик по мраморной плите скарабея.

– Надо бы сделать его символом Клаба, – мрачно усмехнулся он.

Священник взглянул вопросительно.

– Просто я устал, ваше высокопреосвященство… Очень.

Монсеньору видел, что это правда. Юношеское лицо настолько осунулось, что казалось покрытым густой тенью. Оно даже и не юношеским уже было… На какой-то момент священник вообразил, что смотрит в лицо глубокого старца. Вспомнив «Портрет Дориана Грея», вздрогнул.

Внезапно он понял, что сейчас скажет, и ему стало страшно от возможных последствий своих слов. Ему, который давно уже разучился бояться чего-либо в этом мире. Но знал, что сказать придется, ибо в этом состоит сейчас его долг.

– Господин президент… сын мой, может быть, вы хотите исповедоваться?

Юноша-старец резко вскинул лохматую голову. Его глаза стали совсем белыми, лишь где-то в глубине их зажглись красные отсветы.

Монсеньор отшатнулся, но тут же понял, что на мгновение впал в фантазию: юноша глядел испытующе и чуть удивленно – не более.

– Интересное предложение… святой отец… Как же я забыл… Я ведь и правда принадлежу к Римско-католической Церкви. Хотя это выражение мне и не нравится… А вам, отче, откуда это известно?

– Священникам часто многое открыто, сын мой Кимбел…

Сахиб несколько мгновений помолчал, решая, потом склонил голову.

– Да, святой отец, примите мою исповедь.

Старый архиерей поднялся с кресла. Лицо его слегка побледнело, но выражало решимость. Знаком пригласив Сахиба следовать за ним, он твёрдым шагом пошел к домовой капелле, вход в которую был на противоположной стороне двора.

Храм казался небольшим лишь снаружи – во время торжественных служб зал вмещал сотни людей. Но сейчас здесь царила гулкая тишина и полумрак, слегка разреженный несколькими электрическими лампадами. Из тьмы то тут, то там выступали манерно изогнутые фигуры на фресках, с тонким, почти маниакальным изяществом выписанные мастером тревожного XVIII века. Нервные исступленные лики святых словно бы изнутри пожирала тоска.

Перекрестившись, Монсеньор вошёл в алтарь и вскоре вернулся в кружевной рочетте и столе поверх своей красной сутаны. Сахиба он нашёл там, где оставил – слово бы в затруднении стоящим в проходе между скамьями. Священник приглашающим жестом указал ему на исповедальню, но юноша отрицательно помотал головой.

– Встаньте на колени, сын мой, – мягко попросил Монсеньор.

Сахиб упал, словно ему подрубили ноги.

– Во имя Отца и Сына, и Святого Духа! Повторяйте за мной.

В пустом храме странно звучала одинокая молитва:

– Исповедую перед Богом Всемогущим, что я много согрешил мыслью, словом, делом и неисполнением долга…

– Моя вина, моя вина, моя великая вина, – глухо повторил Сахиб за священником.

Тот подошел ближе.

– Давно ли вы в последний раз исповедовались, исполнены ли наложенные на вас епитимьи?

– Святой отец, я никогда не исповедовался… Позвольте мне рассказать всё с начала, иначе толка не будет.

– Говорите.

– Вы бы сели, ваше высокопреосвященство, это будет долго…

– Говорите, – повторил Монсеньор.

– Хорошо. Я родился на севере Британской Индии, там, где сейчас Пакистан, в 1875 году.

Сахиб прервался, словно давая Монсеньору время переварить это поразительное заявление.

Но тот лишь произнёс:

– Продолжайте.

Президент Клаба сделал движение головой, будто хотел взглянуть на священника.

– Мой отец был солдатом ирландского полка колониальных войск. Мать…

– Я знаю, – неожиданно прервал его Монсеньор.

Сахиб понимающе кивнул.

– Вы, наверное, читали роман, написанный моим предшественником на посту президента Клаба?

– Да, и помножил два на два…

– Не вы один… Но в книге содержится отнюдь не вся правда. Более того – меньшая её часть.

– Вы перед Богом, а Ему нужна вся правда….

– Да, конечно… Я, белый сирота, брошенный в самом сердце Азии, беспризорный индийский мальчишка, был найден там сослуживцами отца – английскими масонами. Среди них были функционеры Большой игры – и низовой, геополитической, тогда очень интенсивной, и нашей, высокой. Тогдашний президент Клаба, вскоре, впрочем, уничтоженный Artel`ю, разглядел во мне игрока. Мне прочили великое будущее. Но факт моего существования необходимо было скрыть от общества. А это уже тогда было сложным делом – пара пронырливых репортеров даже успела написать о спасении белого дитя в варварской стране. Дело тянуло на хорошую сенсацию. И тогда…

Сахиб склонил голову ещё ниже.

– …Тогда Клаб принял решение провести операцию прикрытия – занять мозги соотечественников другой, более жареной сенсацией, чтобы первые публикации обо мне были забыты. Джек Потрошитель…

– Господи, помилуй, – вырвалось у Монсеньора.

– Да. Убийства проституток надёжно отвлекли внимание от моей скромной персоны и дали возможность тихо устроить меня на учебу в Индии. У тогдашнего нашего президента были и другие резоны в этой операции, но я сейчас в них вдаваться не буду.

Неожиданно Сахиб, не поднимая головы, рассмеялся, коротко и сухо. Монсеньор вздрогнул.

– Я рассказываю вам это, святой отец, не как свой грех – я тогда понятия не имел обо всём этом. Только что узнал о Большой игре, и, хоть плохо понимал её суть, чувствовал в ней нечто грандиозное. И знал, что предназначен для неё. Потому прилежно учился всем наукам и угождал моим руководителям и наставникам во всём, лишь бы остаться в Игре. Вы понимаете?

– Кажется, да… – произнёс священник с некоторым отвращнием.

– Полноте, падре, – засмеялся, заметив это Сахиб, – я ведь был маленьким уличным индусом, для которого в этом не было ничего дурного. Впервые посетил бордель в двенадцать лет, а уж когда первый раз был близок с мужчиной – и не помню.

– Господи, помилуй.

– Примерно тогда я встретился со своим предшественником – он был молод, но уже по уши в делах Клаба. Я почувствовал, что этот джентльмен – человек значительный. Что он разглядел во мне, не знаю, но позже, когда он принял полномочия президента, а я стал самым молодым членом правления Клаба, думаю, он уже наметил меня на место своего преемника. Он, без сомнения, был не только великим писателем, но и гением информационных диверсий, того, что янки стали недавно называть «спин-войнами». Короче, он дополнительно прикрыл меня, попросту, «стёр мою личность», как рекомендует один современный шаман. Написал обо мне роман, который стал знаменитым. И всё, для широкой публики в реальности я перестал существовать. Ловко, не правда ли, святой отец?..

– Да… ловко.

– Конечно, то, что было нужно, в романе опущено или переврано. Обстоятельства моей учебы, например, подробности операций, в которых я участвовал, ну, и все вещи, которые могли покоробить моих викторианских соотечественников… Но мой характер схвачен там очень верно, насколько я могу судить о себе тогдашнем. Таким я и был – смелым и весёлым, беззаботным, преданным друзьям и Игре.

Сахиб замолчал и Монсеньор на мгновение решил, что тот борется с рыданием, но когда юноша заговорил вновь, голос его был по-прежнему сух и ровен.

– На самом деле, весь этот шпионаж представлялся мне именно игрой – с маленькой буквы, которой тешатся взрослые. Я им с удовольствием подыгрывал, но тогда для меня было важнее другое. Я был… влюблён. По-мальчишески, напрочь. Влюблен в старого ламу, с которым познакомился в Тибете.

– Разве не…

– Именно в Тибете. Пакистан – выдумка моего автора. В Тибет я попал, потому что там была одна из школ Клаба, в которых я обучался. И тот лама даже не был буддистом (могу, кстати, сказать, что представления моего автора о буддизме были довольно примитивны). Он был жрецом бон-по, тамошней древней религии. Немного святым, немного шаманом. Но для меня он был единственным в мире человеком, который не хотел от меня ничего – ни моего тела, ни моих способностей. Он хотел лишь, чтобы я, его ученик – чёла, всегда был с ним рядом.

– А его паломничество?

– Это было, да… Только не по местам жизни Будды, как в романе. Он… мы искали страну Шамбала. И нашли её.

– Господи, помилуй. Продолжайте.

– Мы долго бродили по тем горам – если вы там не были, не поймете, что мы видели, а все описания, которые вы читали, ничего не стоят. Мой добрый учитель расцветал в родных местах, а я этому радовался. У меня была пара заданий Клаба, я их исполнил между делом. Учитель не раз говорил, что Шамбала откроется нам внезапно, когда её благословенный владыка Ригден-Джапо решит, что состояние нашего духа достигло нужной степени готовности. Так и случилось: благословенный решил…

Монсеньору опять показалось, что склонивший голову Сахиб хихикнул, почти непристойно.

– Не скажу, где именно мы были, да и неважно. Думаю, попасть в то место, если не призовут Силы, не сможет никто. Высокогорная долина в окружении пиков, а сразу над ними – бездонное небо… Там была Чёрная скала. Чёрная-чёрная, чернее всего, что я видел. И когда мы проходили мимо неё, раздался грохот, будто горы обрушились в тартарары. А скала стала раскрываться, как хищный цветок при виде двух жирных мух – плиты поднимались слой за слоем, лепестками. И оттуда хлынул красный свет. Именно хлынул, и затопил все – и горы, и небо, всё стало кровавым. И вместо скалы появился тот, кого учитель называл Ригден-Джапо.

Снова пауза. Тишина нависла, как готовое сорваться лезвие гильотины.

– Его громадная фигура как бы плавала в этом кровавом море на золотистых гребнях волн. Я не знаю, каким воспринимал его мой гуру – он сразу опустился на четвереньки и стал кланяться. А передо мной был то прекрасный юноша в сияющих одеждах, с мудрым и властным ликом, то чудовище, словно выскочившее из мозгов обкурившегося опиумом шизофреника. Трехголовое, одна голова над другой, каждая – своего цвета, и все в тиарах из человеческих черепов. Множество рук, в которых было разное странное оружие и куски трупов. А голос такой, словно с нами заговорили горы…Учитель что-то бормотал, а я, не знаю, откуда взялись силы, от ужаса, наверное, заорал во весь голос: «Ты кто?!» И оно ответило…

– Что ответило?

– Этот голос, который больше был похож на ураган, до сих пор стоит у меня в ушах. «Я – сила Колеса, в котором страдают живые существа». Это я понимал, но я до сих пор не знал, что сансара имеет голос. «Я – избавление от страданий для всех живых существ», – сказало оно ещё. «Хорошо, – подумал я, – значит, это Будда». Но я представлял его совсем по-другому. И тут оно стало чернеть. Святой отец, оно чернело, словно пропадало из этого мира, обрушивалось в самое себя, а было оно бездной… Если вы меня понимаете…

Священник задумчиво кивнул.

– Не уверен… – покачал головой Сахиб. – Я видел это, но не могу понять, что на самом деле случилось. Передо мной была Тьма, такая, какой я никогда не видел. И эта Тьма была личностью. Я видел её и знаю её могущество. Тьма говорила со мной. Она… Оно… Он сказал мне – это были не слова, а рёв ветра во всём моем существе – что я его избранник и что он исполнит всё, что я хочу. И тут я увидел, как по границам Тьмы взъерошились какие-то белесые наросты, как огромные перья. А позади заколыхались будто два гигантских крыла, и это они нагнетают тот жуткий ветер, который разговаривает со мной. А с высоты на меня глянул огненный глаз, вращающийся, как колесо, и этот огонь выжег мое нутро.

– Господи, помилуй.

Сахиб передернул плечами.

– Учитель вскочил и что-то кричал мне, но я не слушал его. Я был весь погружён в голос ветра. «Я – Орёл, – сказал он, – я пожираю живые существа. Но ты, мой избранный, не будешь съеден. Войди, и я пропущу тебя». Что-то в этом роде. Поймите, это не то, что вы говорите мне, а я вам. Это без слов возникло во мне, я просто понимал значение, и всё… Учитель кричал сильнее, а потом стал бросать во Тьму камни. И тогда я понял, что пройду сквозь Орла, потому что хочу этого. И Орёл понял. Я почувствовал, что в меня вливаются страшные силы, словно я могу сожрать весь космос, с планетами, богами и людьми. «Чёла, мой чёла, подожди!» – услышал я, наконец, учителя. Мне стало его жалко: он столько лет искал Шамбалу, а когда нашел её, не принял. Потому что Шамбала и была этой Тьмой, или Орлом, или как он себя ещё называет…

– Я знаю, как это называть, – твёрдо сказал священник.

Сахиб поднял голову и рассмеялся в лицо кардиналу. Теперь тот явно увидел мертвенную белесость его глаз, изнутри подсвеченных кровавым пламенем.

– Я тоже знаю, как вы Его называете, и мне всё равно. Я был во Тьме и вернулся оттуда, и я никогда не умру, и получу власть над миром. Он дал мне всё, о чем я просил.

– Не вы первый, – произнес священник, глядя в глаза Сахиба со все возрастающим ужасом. Но тот лишь кивнул и вновь опустил голову.

– Лама тянул ко мне тощие руки, я махнул ему, чтобы он уходил. Но Орёл велел: «Погляди на него». И я повернулся и поглядел в глупые стариковские глаза. Сила изошла из меня и выплеснулась ему в лицо. Он страшно закричал, упал, стал корчиться, словно горел в огне. Но быстро затих. Я отвернулся – мне хотелось пройти сквозь Орла. «Пойдем, – сказал он в ответ на мое нетерпение, – я сделаю тебя свободным и безгрешным». «И я не хочу взрослеть!» – вдруг закричал я, сам не знаю, почему, и сразу же понял, что это и правда самое моё сокровенное желание. «Ты не будешь взрослеть», – сказал Орел, и я прошел сквозь него.

– Как это было? – вырвалось у захваченного рассказом Монсеньора.

– Не могу передать. Тьма… Пустота… С тех пор во мне всегда эта тьма, эта пустота. Мне кажется, он всё-таки пожрал меня, и из него вышел уже другой Кимбел… Я пришел в себя в пустынной горной долине. Лежал на камнях под Чёрной скалой рядом с трупом учителя. Его лицо было искажено ужасом. Я не знаю, что он увидел во мне перед смертью, но с тех пор в моей власти погрузить человека в безумие или убить взглядом.

Монсеньор вздрогнул.

– Я поднял учителя и посадил на большой валун, прислонив спиной к скале и сложив ему руки на коленях. А потом много часов сидел у его ног, рассказывая, кем я стал. Но он ничего не ответил. Тогда я встал и ушёл оттуда.

– Куда?

– В Большую игру. С тех пор я оставался таким, какой есть. Получил власть манипулировать людьми. Я долго учился в Европе и Азии, участвовал в операциях Клаба по всему миру. Я жил в великосветском обществе и среди подонков, и не обнаружил большой разницы. Моими любовниками были принцы королевской крови и бандиты, герцогини и проститутки. Они одинаковы, святой отец. Я появлялся в этом мире под сотней разных обличий, некоторые были очень известны, но никто не догадался, что за ними я. Я стал президентом Клаба, хотя мне по-прежнему кажется, что взрослые ведут какую-то скучноватую игру. Но я-то играю в свою. И в последнее время чувствую, что скоро выиграю главный приз.

– А не чувствуете ли вы в своих действиях некоторое… руководство? Полностью ли вы свободны в решениях?..

Сахиб дернулся и злобно взглянул на Монсеньора.

– Нет! – почти выкрикнул он. – Как вам такое могло прийти в голову?! Кто осмелится указывать мне?..

– Может быть, Орёл?..

Лицо Сахиба исказилось ненавистью, он вскочил на ноги.

– Орла не интересуют наши копошения! Всё это для него – иллюзия, один Он реален.

– Успокойтесь, я просто предполагаю, – заметил побледневший священник. – Но с моей точки зрения рассказанная вами история выглядит однозначно: вы одержимы дьяволом, сын мой.

Сахиб запрокинул голову и расхохотался, звонко, по-мальчишески.

– Ох уж мне эти попы! Для них всё так просто…

– Это действительно просто, если ваша совесть всё ещё способна отличить добро от зла. Однако мне кажется, что ей в этом препятствует ваше вечное детство. То, что вы, живя жизнью взрослого могущественного человека, воспринимаете мир как игру.

– Святой отец, иногда вы напоминаете мне моего глупого учителя. Тот тоже любил такие таинственные речи, и я слушал их, восторгаясь премудростью, но ничего не поминая в них. А после Чёрной скалы я понял, что никакого смысла в них и не было, одно занудство… Кстати, несколько лет назад я вдруг снова оказался в том месте – совершенно случайно, как тогда думал. И вы знаете, что… Тело ламы так и сидит там, прислонившись к скале и сложив руки на коленях. Его не тронули ни люди, ни звери, ни птицы, ни разложение. И на лице такой же ужас.

– Я не знаю, как толковать этот факт. Как священник, которому Богом дана власть отпускать грехи, я готов дать вам отпущение, если увижу ваше искреннее раскаяние. Но я его пока не вижу.

Президента Клаба посмотрел на Монсеньора как на слабоумного.

– А почему вы вдруг решили, что я прошу у вас отпущения? Отпущения чего?..

– Грехов общения с бесами, впадения в ересь, блуда, отступничества от Бога…

– Но ведь Бога нет!

Сахиб смотрел на Монсеньора удивленно, словно видел его впервые.

– Вы и правда верите в Бога? Не может быть! Да перестаньте, кого вы хотите обмануть!

– Я действительно верую в Бога, единого в трёх лицах, и во спасительную жертву Господа нашего Иисуса Христа, – чуть дрогнувшим голосом ответил старый священник, но перекрестился твёрдой рукой.

– Что же, – пожал плечами Сахиб, – похоже, предательство не мешает истинной вере…

– Что вы имеете в виду?

Монсеньор смотрел на юношу с возрастающим ужасом.

– То, что я искренне и ничего не утаивая рассказал вам про себя. А теперь, святой отец, ваша очередь. Теперь я буду исповедовать вас. На колени!

Последние слова Сахиб выкрикнул повелительно и так громко, что гул пошел по сумрачному храму. Змеей метнулось йо-йо, захлестнув ноги Монсеньора, и тот рухнул на колени.

9

Я голодный, посудите сами:

Здесь у них лишь кофе да омлет, —

Клетки – как круги перед глазами,

Королей я путаю с тузами

И с дебютом путаю дуплет.

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, Ленинград, 25 сентября 1983 года

Несмотря на блаженную истому насытившейся плоти, спать не мог. Лежал, вперившись туда, где во мраке тонул высокий потолок. Впрочем, долгие тренировки в темноте позволяли ему прекрасно видеть и бугристую известку, и потрескавшуюся лепнину. Мысли текли плавно и неторопливо, будто время остановилось.

Конечно, следовало поспеть в Обитель к ранней литургии. Можно прямо сейчас вскочить, натянуть одежду, выскользнуть из квартиры, никем, как всегда, не замеченным, пересечь дворик, а потом, призраком пронесшись по тёмным переулкам и проходным дворам, минут за сорок добраться до ряда кирпичных гаражей на задворках обшарпанного квартала. Ещё минут двадцать уйдет, пока он откроет самый убогий из них, войдет в пустое пыльное помещение, нырнёт в дыру обычной подземной кладовки, залезет в стоящий там тяжёлый сундук, а потом быстро заскользит по лазам и переходам, ведущим к подвалам Обители. Там надо будет осторожно миновать секреты и патрули (хоть патрульные послушники и сами не раз проделывали то же самое, нарушителя задержат – служба есть служба), пробраться до своей кельи, сбросить городское, натянуть форменное, и – в храм. В общем, успевал с запасом.

Но он знал, что ничего этого сейчас не сделает. Его постигло странное оцепенению, в котором двигались одни мысли.

Сегодня – отдание Рождества Богородицы, все будут приобщаться. А перед причастием – исповедь. И что он скажет владыке?.. Что опять не готов принять Кровь и Тело, потому что накануне пил вино, ел мясо и прелюбодействовал с чужой женой?..

Скосил глаза в сторону. Недавно пошедшая на ущерб, но ещё очень яркая луна матово высвечивала выбившееся из-под одеяла голое плечо Инги. Оно заворожило его. Совсем без мыслей, любовался бликами на гладкой коже, легкой тенью у лопатки, едва заметной родинкой. Беспорядочный каскад волос скрывал шею, которую он тоже захотел видеть. Робко потянулся, осторожно сдвинул несколько локонов. Открылась беззащитная ложбинка затылка. Не удержавшись, провел по ней пальцем снизу вверх. Инга пробормотала что-то и натянула одеяло. Он отодвинулся, откинув голову на сложенные руки.

Нет, никуда сейчас не пойдет. Позже, когда за окном посветлеет, он нежно, но настойчиво преодолеет поцелуями её сон и украдёт ещё кусочек счастья. А потом отправится в Обитель – за наказанием.

Вспыльчивый Назарий сурово порицал его на исповедях за блуд, накладывал епитимьи. Но опытнейший пастырь, давно окормлявший Артель, похоже, прекрасно понимал, что его наставления уходят, как в раскаленный песок вода. Он служил в школе, юные выпускники которой сразу шли в бой, а многие – на смерть. Послушники смиренно несли епитимьи, но продолжали в городе ввязываться во всевозможные приключения с женщинами, и бороться с этим было так же бессмысленно, как с весенним половодьем. Владыка яростным басом укорял, увещевал, назначал творить по сто земных поклонов в келье, потом тяжко вздыхал и накрывал грешника епитрахилью.

Это было наказание от Бога. Но и от властей предержащих оно не замедлит. Руслан и раньше догадывался, что для наставников в его частых исчезновениях из Обители нет никакой тайны, а после встречи с Палычем знал точно. И был благодарен, что до сей поры они закрывали на это глаза. Но теперь уж не закроют, и дело не в Инге.

Их тайному роману скоро будет год, а Руслана всё ещё пожирала неистовая страсть, как и тогда, когда, под густым ночным небом августовского Питера они впервые любили друг друга прямо на тёплом шершавом граните набережной. Он знал, что их видят редкие гуляющие, что в любой момент может появиться милицейский патруль, что Казаков наверняка поднял на ноги всё местное ГБ. Это не имело значения по сравнению с тем, как он был счастлив. И она тоже – Руслан в этом не сомневался.

Тогда их безумие последствий не имело: Инга что-то наплела мужу, а тот предпочёл поверить – несмотря на грозный вид и послужной список, в семейной жизни Серафим Тихонович неожиданно оказался конформистом. Позже Руслан тщательно проверил, не провёл ли тот с женой «литерное мероприятие НН», то есть, не приставил ли «хвост». И очень удивился, такового не обнаружив. И мероприятия «Татьяна» (слуховой контроль помещений) в квартире на Герцена не было: Руслан специально просил великого доку в спецтехнике Ведмеда провести там вместе с ним мероприятие «Дмитрий» (негласный обыск), на что добродушный парень охотно согласился.

Похоже, подполковник просто не желал узнавать о супруге плохого. И возможно, был прав… С той поры, правда, он значительно чаще выпивал, и отъезды его участились, что Руслана очень устраивало. О том, что неделю назад Казаков совершил адюльтер с продавщицей гастронома, послушник узнал очень скоро, и, подумав, не стал говорить про это Инге. В свете того, что уже твердо настроился убрать соперника, решил, что незачем.

Да, наказание будет, и накажут его за покушение на убийство – бессмысленное и ненужное. Теперь Руслан просто не понимал, как мог решиться на такое. Занятия с Мастером приучили его относиться к убийству, как к рабочему процессу. Но до сих пор юноша отнял жизнь только у одного человека. Однако Рудик стал мертвецом, ещё когда поднял руку на его отца, Руслан убил бы его всё равно, не будь даже обучения в Обители. А Казаков… В сущности, что сделал ему этот человек? Оказался не в том месте не в то время. Но самое страшное – Руслан прекрасно сознавал: не появись Палыч, он бы провёл акцию чётко и спокойно, как на занятиях, и поехал любить Ингу. И не вспоминал бы о застывшем в лесу трупе. Разве что мимолетно, с чувством удовольствия от основательно исполненного дела…

«Господи, кем я стал?» – прошептал он в гулкий сумрак огромной комнаты.

Кажется, Ингу обеспокоил его шёпот – слегка застонала и повернулась, закинув голову на подушку.

– Спи, котёнок, спи, – сказал он тихо-тихо, как выдохнул.

Она задышала ровно, чему-то улыбнувшись во сне. Подбородок задрался вверх, и Руслан, полусидевший на постели, увидел усмешку на этих полных губах как бы опрокинутой. Зрелище показалось жутковатым.

Отвернулся к мерцающему в свете луны окну.

До приезда Казакова оставалось ещё не меньше двух часов. Да, можно не спешить. Но зачем? Они провели чудный день и чудную ночь: смотрели хорошее кино, целовались на Мойке. И – любили, любили друг друга, безоглядно и самозабвенно, как дети играют в захватывающую игру. У них уже было много таких дней, и будут ещё – Палыч обещал благожелательный нейтралитет Артели, а с остальным Руслан уж сам справится. Так зачем рисковать?

Тихо спустил босые ноги на пол, встал, потянулся. Бугры мышц рельефно выперли на юношеском теле. Зная это, довольно усмехнулся в ночь, и, как был голый, скользнул в коридор, автоматически избегая скрипучих половиц, каждая из которых была ему знакома. Посетил туалет, на кухне осторожно покурил в форточку, стараясь не сыпать пепел на подоконник, а потом прыснул вокруг аэрозольным освежителем воздуха – весьма полезной новинкой. По кухне распространился резкий запах хвои, но к приезду мужа он исчезнет, унеся с собой и предательский дух табака.

Осмотрелся. На кухне, вроде бы, следов его пребывания не осталось. Заглянул в ванную и цокнул языком, увидев свое висящее на верёвке бельё – Инга постирала, не сказав ему.

Натянув, содрогнувшись, полусырые трусы, с носками в руке вернулся в комнату. На первый взгляд, в ней ничего не изменилось. Но что-то было… Замер и одновременно расслабился, пытаясь включить экстремальное восприятие. Оно подсказало, что в комнате нет никого, кроме него и спящей Инги.

Спящей?.. Спящие не источают такую волну энергии. Плохой энергии. Жуткой.

«Crazy, over the rainbow, he is crazy!» – взревело в его ушах так явственно, будто он все ещё стоял среди корчащихся елей горы Орла. Рот наполнился отвратительным железистым привкусом.

С безмолвным ужасом смотрел, как оттуда, где была его Инга, поднимается нечто в белом.

Могила ночи – моя тюрьма.

Струится в душу

рука из сплина.

Мы будем голы.

Мы будем бледны.

Мы будем смирны…

Глумливый голос Розочки скрежетал и скрипел из полуоткрытых, едва двигающихся губ девушки, ещё припухших после яростных поцелуев. Одеяло упало с судорожно вытянувшегося тела. Она казалась сияющей обнаженной, заключенной в средоточии чудовищного мира Дали – хаосе из частей трупов и мерзких насекомых. Юная грудь торчала, словно женщина была безумно возбуждена, а бедра развернуты с фальшивой невинностью эрмитажной Венеры.

…В могиле длинной

нам благодать.

Мы будем капли

со тьмы лизать…

Руслан бессознательно сжал кулаки. Сырость носков стала зацепкой, удержавшей его в реальности. Обессиливающий страх сменялся яростью.

– Сгинь! Ты – ничто!

Розочка хихикнул и протараторил скороговоркой:

– Ничто, никто, ты есть то, не то, не это, не это, не это…

Кудахтающий смех был омерзителен.

– Маленький мальчик думал, что легко отделался, а?..

– Оставь её, говорю тебе!

– Глупенький, она уже давно – я, а ты только заметил…

– Замолчи!

– Розаэторозаэторозаэторозаэторозаэторозаэтороза…

Лицо Инги насмешливо вывалило изо рта мокрый алый язык и снова зашлось в мелком смешке. Ярко-зелёные глаза – у неё никогда не было таких – послали в его душу сполох геенского огня.

Затем фигура стала оседать, бугриться, перетекать в иные формы. Показались руки, статично сложенные на ожидающих крови коленях, в левой возник каменный бант ангха. Широко разошлись круглые груди. Каменным блеском залоснилась фигура. Глянул страшный выщербленный лик львицы… На ложе его любви монументально возвышалась Мут-Сохмет, богиня пустыни.

Квинтэссенция безумия была в том, что она продолжала кудахтать розочкиным смешком.

«Crazy, over the rainbow, he is crazy!» – билось в голове Руслана. Он вдруг откуда-то понял, что сейчас исчезнет и этот каменный монстр, а на месте его разверзнется великая дыра Пустоты, откуда раздастся голос-ветер, зов Орла.

– Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его!.. – возопил он, осенившись крестом.

Пока, захлебываясь словами и часто крестясь, он кричал молитву, статуя растворялась в непроглядной тьме. Он уже чувствовал бесплотный ветер, уже отдаленно порыкивал вездесущий Голос.

– …Силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшаго силу диаволю, и даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный…

При последнем крестном знамении процесс приостановился. Тьма вроде бы побледнела.

Потом вновь возникла женщина-львица – просто гранитная статуя.

Потом её место заняла неподвижная фигура обнаженной.

– Но я не прощаюсь, – угасающе проскрипел голос Розы.

Изо рта Инги выделилась обильная пена, девушка изломанно рухнула на постель. Руслан бросился к ней.

Пульс был нитевидным, лицо совсем неживым. Не дышала.

Он немедленно распрямил её тело и ребрами ладоней стал постукивать по ключицам, надавливал пальцами на грудь и шею, массировал живот. Наконец поднял её полусогнутые ноги, словно собирался совокупиться с нею, и большим пальцем своей ноги несколько раз быстро надавил на точку в промежности. Она вырвала ноги, резко закашлялась и села, взахлеб втягивая воздух. Потом откинулась на спину.

Руслан целовал её лицо, бормоча безумные слова.

Она широко открыла бешеные ярко-зелёные глаза.

…И нет конца погибельной тёмной реки.

Здесь мы одни,

всему неизбежно равны

и отравлены ложью могильной…

Руслан дико взвыл и принялся беспорядочно крестить всё её тело.

Глаза закрылись, слова затихли. Инга вновь лежала перед ним бледная, с лицом, перепачканным подсыхающей пеной. Но – дышала. Дышала почти спокойно.

Он сразу вспомнил о времени, и с места в карьер стал одеваться, одновременно лихорадочно прокручивая в голове план отхода.

Речи не было, чтобы хоть на минуту оставить её одну. Значит, надо дождаться Казакова, который – Руслан глянул на командирские часы – вот-вот будет.

Вспоминая, все ли улики удалены, он, ещё раз поцеловав лицо девушки, проскользнул к входной двери. Рядом стояла огромная старинная вешалка, унизанная зимними вещами, частично принадлежащими ещё старому хозяину. Ввинтившись в удушающее пространство пыли и нафталина, он по-кошачьи распластался между вешалкой и стеной, и, как велела премудрость, именуемая какаси-гакурэ, замер, внутренне перевоплотившись в одну из шуб.

В замке осторожно заворочался ключ.

– Ингуша, коша! – раздался виноватый зов подполковника.

Руслан почувствовал, что на вешалку водворилась крутка. Секунду вошедший постоял молча, юноша почувствовал внезапно выплеснувшийся из него ток тревоги. Послышались осторожные, но пружинистые шаги, дверь в комнату резко открылась. Раздался сдавленный вопль Казакова.

Руслан бесшумно приоткрыл не запертую дверь и исчез.

СССР, Ленинград, подвалы под Обителью, 26–27 сентября 1983 года

Скорее всего, был уже вечер понедельника. То есть, вторые сутки, как он здесь. Несмотря на своё состояние, время продолжал ощущать четко.

Каморка скрывалась в одном из самых заброшенных ответвлений необъятных подземелий Обители. Руслан обнаружил её вчера случайно, когда, не разбирая дороги, нёсся по проходам. За незапертой дощатой дверью была комната, напоминавшая подвальную «стайку», какая была у них в Энске. Голые стены, покрытый слоем пыли пол, какие-то мешки и ящики. Но пара табуреток, низенький столик и двуспальный диван в углу, как ни странно, пребывали в приличном состоянии. По всей видимости, это было потайное убежище для запретных деяний послушников.

Ему было всё равно. Закрыв дверь, рухнул на диван.

Ничего не думал и даже не чувствовал. Он знал это состояние: уже впадал в него, когда глядел на окровавленный труп отца, и оставался всё время следствия, тюрьмы, экспертиз, да и первые месяцы в психушке. Знал, что если сейчас прервет внутреннее безмолвие, поток страшных мыслей может снести разум.

Прошло несколько часов. В каморке лишь раздавался тихий шорох, да изредка у стен загорались красные точки – глаза крыс. Вскоре зверьки осмелели и зашныряли совсем близко от дивана. Руслан оставался недвижим. Самая смелая вскочила на диван и принюхалась. Движение человеческой руки было неуловимо. Схваченная за хвост отчаянно визжащая крыса резко крутанулась в воздухе и смачно хряпнулась о каменный угол. Руслан отбросил конвульсирующее животное, и сразу же раскаяние в бессмысленном убийстве потрясло его. Это стало спусковым крючком: он упал лицом на диван, содрогаясь от неутолимых рыданий.

Рыдал очень долго, с подвываниями и стонами. Потом, наверное, уснул. Крысы опять осмелели, спокойно возились, о чем-то попискивая между собой. Одна опять заскочила на диван, спринтерски пробежалась по неподвижному телу, и, в отместку за гибель товарки, нагадила рядом с головой человека. Тот пошевелился. Пасюки прыснули по углам.

Руслан медленно приподнялся и уставился на свежее крысиное дерьмо. Зрелище почему-то рассмешило его. Он стоял на диване на четвереньках, завывая в судорогах хохота. Впрочем, через пару минут смех резко оборвался. Сбросив дерьмо на пол, сел. Лицо его ничего не выражало. Посидев пару минут, встал, и пошарил в стоящей на ящике картонной коробке. Интуиция не подвела: когда вытащил руку, в ней была едва начатая пачка сигарет «Ява». Из коробки же извлек спички и консервную банку со следами пепла.

Прошло ещё несколько часов. В каморке клубился сигаретный дым. Он вяло подумал, что уже настал вечер понедельника, но мысль развития не получила. Скрипнула дверь. Он без особого интереса посмотрел на стройную фигуру, возникшую в проёме, куда вполз отсвет дальней лампы.

– Русик, что случилось? – Княжна смотрела по-бабьи жалостливо.

Пошарила по стене. В каморке вспыхнул свет, тусклый, но по Руслану ударивший сиянием тысяч солнц.

Погаси, – простонал он, опуская голову и защищая глаза ладонью.

– Конечно, конечно, – она поспешно выключила лампочку и быстро присела рядом с ним.

– Что случилось? – повторила, положив ему на плечо ладошку.

Руслан достал последнюю сигарету и, закурив со второй спички, жадно затянулся. Не поднимая головы, тихо заговорил. Рассказал всё.

Некоторое время она молчала. Потом проговорила, словно подумала вслух:

– Суккуба…

– Замолчи! – почти закричал он, сбрасывая её руку.

– Тихо, тихо, тихо… – забормотала она, вставая прямо перед ним на колени и кладя ладонь на его губы.

Он смотрел в её бледно-голубые глаза, сейчас почему-то не скрытые очками, и был не в силах оторваться. Чёрная боль, сжимавшая его все эти длинные часы, вдруг резко отпустила. Пробила сильная дрожь.

Она заговорила тихо и быстро, как будто читала заклинание:

– Девочка не виновата, они в неё залезли. Она тебя, наверное, и правда любит, вот они и воспользовались. Видимо, ещё в Энске. И встретились вы не случайно. А потом в Эрмитаже, у той статуи, ею окончательно овладели. Тот, кто приходит к тебе под видом сумасшедшего со стихами – женский дух, да. Он тебя хочет и не оставит. Они будут идти за тобой, потому что ты Отрок.

– Как ты меня нашла? – тихо спросил он, потому что надо было что-то сказать.

– Обошла все тайники.

Хихикнула.

– Они ведь нам все известны.

Руслан вдруг ощутил страшный голод одновременно с жаждой, и вспомнил, что не ест и не пьёт уже двое суток. Она словно услышала голодное бурчание его живота.

– Я же поесть принесла!

В оставленной ею у двери корзинке, к которой уже с интересом принюхалась парочка хвостатых, нашлось несколько бутербродов с докторской колбасой и сыром, и два треугольных пакета молока. Руслан был так погружён в процесс поглощения пищи, что прошляпил очередное явление. Задрав голову, чтобы вытряхнуть последние капли молока, воззрился на стоящего в дверях с каменным лицом Ак Дервиша. Княжна уже несколько секунд видела его.

– Я вижу, мальчик уже поел, – заметил Ак Дэ, кланяясь с непринуждённым достоинством имперского офицера. – Не могли бы вы, Ваше Сиятельство, оставить нас. Мне необходимо поговорить с Отроком наедине.

От двери Княжна оглянулась и взглянула на юношу. Всего один раз. Его глаза блеснули в ответ.

– Батырь… – начал он, когда дверь закрылась.

– Не говори ничего, – устало уронил Ак Дэ, садясь напротив него на табуретку. – У нас очень мало времени.

– Потому что они нашли меня?

– Нет. Это-то я предвидел – ты помечен и просто так тебя не оставят. Но они ничто, ты это помнишь. Однако на сей раз мы имеем дело и с противником из плоти.

– Клаб?

– В Обители было два их агента.

– Неужели всё-таки Герш?..

– Ерунда! – старик сердито рубанул рукой. – Он тут не причём.

– Но как же…

– Нам пришлось устроить спектакль под названием «Предатель Герш», пока ищем настоящих иуд. Знали об этом только он, я и Назарий, все остальные были под подозрением. Но всё покатилось так быстро, что Гершу пришлось уйти, иначе противник просто бы его убрал, представив так, будто он перебежал.

– Но кто же тогда?

– Игумен. Этот убежал сам – не выдержали нервы. Я был почти уверен, а он своим побегом всё подтвердил.

Руслан в раздумье откинул затылок на сложенные руки.

– Не понимаю…

– Да что там понимать – свободу возлюбил, тиранство возненавидел… Типичный синдром Султана. Только тот выдержал, а этот – нет. А вот с Сок Суном все гораздо мутнее…

– Петя?.. – вскричал Руслан.

Ак Дэ посмотрел на него с легким удивлением.

– Ты знал?

– Он мне сам сказал. В Зале Игры.

– В Зале Игры?!

Теперь батырь выглядел изумлённым по-настоящему.

– Да мы там были, – нетерпеливо бросил Руслан. – Петя его нашёл… Но как же он может быть…

– Да подожди ты, дай подумать… – отмахнулся батырь.

На несколько минут он ушёл в себя, не обращая внимания на изнывающего Руслана.

– Ну, в общем, всё на своих местах, – наконец подал голос Ак Дэ. – Тем проще мне будет. Встань и повернись.

Руслан выполнил приказ, одновременно попытавшись задать десяток вертящихся у него на языке вопросов. Но не успел ни одного – старик со страшной силой врезал ему по спине.

У юноши перехватило дух и потемнело в глазах. Тут же, однако, прояснилось. Ему не надо было ничего объяснять – в очередной раз батырь ввел его в состояние продлённого сознания. Он вспомнил тяжёлые уроки Мастера, и знал теперь, каким трудом доставались ему навыки, которыми он сейчас лихо владел. В его ушах зазвучал голос Ак Дервиша, рассказывающего о Деянии:

«…Артельными философами доказано, что Большая игра является необходимым условием бытования человеческой гиперцивилизации. Мы почти ничего не знаем о „каинитской“ допотопной культуре, но развитие человечества после Потопа проходило только в разделении и борьбе – явной и тайной. До нас дошли тексты, касающиеся Игры ещё бронзового века, но, несомненно, шла она и раньше. Где-то в этих подвалах скрыто помещение, которое мы называем Залом Игры. Никто не знает, кто его построил, хотя наши специалисты – из тех, кто там побывал – признают кладку стен очень древней. Они покрыты золотыми и серебряными именами живых и ушедших игроков. Так вот, первые имена написаны самыми архаичными системами письма.

– Батырь, но кто, всё-таки, создал этот Зал?

– Не знаю. Может, Небесный Батырь. А может, шаманы и маги самых первых поколений Игры… Знаю лишь, что надписи там обновляются без помощи человеческих рук, а попасть туда может любой артельный – если того захочет сам Зал или его хозяева. Если же нет – его можно искать годами и не найти. Но Отрок найдет Зал в любом случае…

– Мы можем пойти туда сейчас?

– Время ещё не пришло. Но ты обязательно увидишь его. Слушай дальше.

Географически Игра идет в пространстве от Египта до севера Индии, с включением Малой, Средней и Центральной Азии, Кавказа, Месопотамии и Леванта. Именно по этой территории проходили основные пассионарные толчки, порождающие новые этносы. Здесь – главные торговые пути. Здесь же Плодородный полумесяц – родина первых постпотопных цивилизаций, да и допотопной тоже. И здесь был Земной Рай.

Эта территория всегда имела огромное геополитическое значение – по различным в разные эпохи причинам. Но это лишь следствие ее значения мистического, как колыбели человечества, куда оно жаждет вернуться. Государства сражаются здесь за торговые маршруты и нефть, но тайные общества, участвуя в государственных играх, имеют в виду нечто высшее.

– Что?

– Мы зовем это артефакты. Некие вещественные средоточия силы, которые могут склонить перевес на ту или иную сторону – а их в Игре всегда две. Это может быть что угодно – оружие какого-нибудь героя, драгоценность древней владычицы, икона. Даже мощи святого или великого воина. Операции, которые проводим мы или наши противники, всегда конечной целью имеют овладение артефактами, а политические преимущества, получаемые при этом нашими государствами, носят характер побочного эффекта. Хотя, в конечном итоге, мы боремся за ту цивилизационную модель, которую эти государства представляют. Но это ты знаешь из курсов геополитики и философии Игры. Сейчас речь о другом.

Сегодня известно около двух десятков действующих артефактов. Они имеют разный уровень силы, но борьба идет за все. В качестве примера могу вспомнить историю Синайского кодекса – одного из древнейших списков Святого Писания. В ходе артельной операции „Слово“ в середине прошлого века, он был доставлен в Россию, что значительно укрепило её позиции в Игре. Но в тридцатых годах нашего века, в результате операции Клаба „Сделка“, Советское правительство продало его Англии. На самом же деле, оно продало точную копию, выполненную в этой Обители. А настоящий кодекс хранится Артелью. И таких операций только в новое время были десятки.

– Это и есть Деяние? Но причем здесь Отроки?

– Это не Деяние, а рутинные игровые комбинации. Деяние – другое. Среди всех артефактов есть Артефакт абсолютный, обладание которым дает громадное превосходство. По крайней мере, пока владеющие им участники Игры ведут себя правильно. Иметь же дело с ним может только Отрок. Мы не знаем, было ли нечто подобное в древних Узлах Игры. Но в том, который завязался на рубеже эр – появилось.

– Что это?

– Уверен, что ты давно догадался… Во имя его названа Обитель. Да и твоё артельное имя.

– Да, догадался. Крест.

– Животворящий Крест, на котором Богочеловек принял спасительные муки и смерть. История с той поры формируется в соответствии с этим событием. То же и наша Игра. Тогдашним тайным обществам Игры, по крайней мере, восточной его части, это сразу было открыто.

Пока Артефакт тайно хранился в Иерусалиме, под храмом Венеры, Римская империя процветала. Но когда она сползла в мерзость поздних императоров, он перешел к той части римского мира, который позже стал Византией. Это случилось 3 мая 326 года, когда Крест был найден Еленой, матерью императора Константина.

– Наставник Герш говорил: Отрок Иуда Кириак помог ей.

– Да. Он не был христианином, но знал о местонахождении Креста и Гроба Господня. Потом явление Небесного Батыря убедило его, что Артефакт следует передать императорам-христианам. Позже он крестился, был епископом Иерусалима и принял мученическую смерть от Юлиана Отступника. Но тогда он уже совершил Деяние и перестал быть Отроком.

– Перестал?.. Как такое возможно?

– Очень просто: или отрекшись от Деяния, или исполнив его. И, в любом случае, достигнув 25 лет. Отрочество – состояние отнюдь не пожизненное.

– Но что оно такое?

– Мы сами это плохо понимаем. Отрок, по большому счету, играет самостоятельно, вне обществ. Его появление знаменует наступление нового Узла Игры, в самые напряженные моменты истории. Он должен распорядиться Артефактом – переместить его в другое место или передать какому-нибудь властителю. Это и есть его Деяние. В общем-то, Отрок всегда на стороне восточного общества, недаром Небесный Батырь именно ему возвещает о его рождении. Но Отрок совершенно свободен: может увезти Артефакт куда угодно, даже уничтожить его или отдать противнику, если сочтет нужным. Потому что Большая игра ведется не ради победы той или иной стороны, а ради самого этого процесса, поддерживающего мир в равновесии. Долговременное безусловное преобладание одной из сторон будет, думаю, означать скорый конец света… В общем, Батырь запрещает приказывать Отроку в его Деянии.

– Кто такой Отрок?

– Не знаю. Может быть и героем, и святым, и гением. Но может и не быть – Игре его таланты безразличны. Просто юноша, на которого промыслительно возложено Поручение… Мне кажется, если Крест – оружие Бога, то Отрок – Божий оруженосец.

– Зачем это?

– Знает Бог. Ты же должен знать, что это твой долг. Потому Артель и зовет вас Отроками – древнее значение этого слова „не говорящий“. Не говорящий, но действующий. Слуга. Однако такой слуга, который имеет право отказаться от служения, на себя приняв последствия.

– Какие?

– Да какие угодно. Самым первым Отроком был Иегошуа Варрава…

– Тот самый?..

– Да, убийца, вместо которого Господь наш взошел на крест. И во искупление этого Варавва должен был сохранить этот Крест. Но он предпочел иной путь. Рассказывают, что в своем безумии он решил стать равным Богу и исчез из пределов мира сего… Но вместо него тут же появился другой Отрок.

– Сколько их было всего?

– С начала эры, ты – двенадцатый.

– Но не все совершили Деяние…

– На самом деле почти все. Кроме самого первого, и того, который был перед тобой.

– А Султан?

– Чокан Чингисович Валиханов Деяние совершил – в самый последний момент. Разуверившись в Боге и своем предназначении, Султан не предал Артель. Лучшее доказательство этому – то, что Клаб убрал его. Однако он успел тайно перенести Артефакт, хранившийся тогда в столице Империи, и спрятать где-то в Азии.

– Где-то? Вы не знаете?..

– Именно.

– Но как же… И вообще, что я должен делать?

– Найти Крест, а дальше – сам решишь… Не беспокойся, когда ты вступишь на свой путь, он сам приведет тебя к Артефакту. Ты – Отрок».

Дервиш спокойно ждал, когда Руслан справится с обрушившейся на него памятью.

– Отныне твое сознание цельно, – проговорил он, наконец. – Ты будешь помнить всё. Но будет тяжело, предупреждаю.

– Почему именно сегодня?

– Потому что пришло твоё время. Одевайся и идем.

– Куда?

– В Зал Игры.

Руслан шёл впереди – Ак Дэ понятия не имел, куда идти. Да и юноша совершенно не помнил этих коридоров. Тем не менее, уверенно вел старого батыря.

Перед дубовыми дверьми приостановились. Ак Дэ любовно погладил позеленевшие барельефы.

– Я не был тут очень давно… – тихо сказал он и толкнул створки.

Сияние обрушилось на них.

На первый взгляд, здесь ничего не изменилось. Но, приглядевшись, Руслан понял, что на аналое в середине зала теперь лежит книга в роскошном золотом окладе, которую он сначала принял за богослужебное Евангелие.

Словно некая сила подтолкнула его – быстро подошёл и взялся за оклад. Под ним была стопка пергаментных листов, покрытых полустёртыми греческими письменами.

– Синайский кодекс, – старик уже стоял позади.

– Откуда?..

– Не спрашивай.

Юноша кивнул.

– Мне надо принести присягу?

Батырь покачал головой.

– Отроки не приносят присягу Артели, потому что Деяние может заставить их нарушить её. Просто перед Деянием каждый Отрок приходил в Зал. И всё.

– Каждый? Но как они все сюда добирались?

– Думаю, Зал расположен в иной реальности, и доступ к нему открыт для Отрока из любой точки земного пространства. А может быть, это лишь видение. Кто знает…

– Так как же его нашёл Петя?

– Этому могут быть два объяснения: или Зал сам призвал послушника Сок Суна для какой-то надобности. Либо…

– …он тоже Отрок.

– Это тебе и предстоит выяснить – помимо всего прочего.

– А кто же принёс сюда Кодекс? Кто меняет здесь лампы в светильниках? Кто вытирает пыль в конце концов?

– Когда надо, соработники просто идут и находят Зал. А если не находят, значит и не нужно тут ничего делать.

Старик повернулся и направился к концу серебряного участка. Руслан последовал за ним, догадавшись, что он хотел посмотреть.

Надпись «Игумен» стала чёрной. «Петя Пёрышкин» – серебрилась.

Ак Дервиш пожал плечами. В этот момент «Игумен» исчез. Руслан сразу понял, что это значит, и подбежал к золотым именам. Последнее чернело. Руслану оно ничего не сказало.

– Приговор Совета приведен в исполнение, – голос Дервиша был печален.

Руслан отвернулся.

– Сейчас ты пойдешь в свою конуру и будешь ждать. Я сам принесу тебе всё необходимое и дам инструкции – возможно, в Обители остаётся агент неприятеля, рисковать не будем. Потом придёт владыка Назарий – исповедует тебя и причастит. После этого сразу же уходишь. Завтра – Воздвижение Креста Господня. Учеба закончилась, Ставрос. Началось Деяние…

Перед Русланом, как въяве, возник Прекрасный человек его детства в развевающихся огненных одеждах. Теперь он разглядел за ними трепещущие яркие крылья и золотистое сияние над головой. Лицо его было всё так же ласково и чуть-чуть печально. Но вместо зелёной ветви в руке был длинный меч, словно бы выкованный из солнечного света. И меч качнулся, и коснулся левого плеча Руслана.

Ничего не осознавая, юноша преклонил колена т склонил голову, а когда поднял её, Прекрасного человека уже не было.

Поднявшись на ноги, юноша решительно подошел к аналою и возложил руку на книгу.

– Именем Господа нашего Иисуса Христа и Небесного Батыря Артели, клянусь совершить своё Деяние!

Звонкий голос разнесся по всему огромному Залу Игры.

Ак Дервиш одобрительно кивнул.

СССР, подземелья под Ленинградом, 27 сентября 1983 года

– Зубан, слышь, Зубан, канает кто-то…

Хриплый шёпот ворвался в плотный дурман сна, усугубленный двумя стандартами таблеток от кашля. Зубан невнятно заматюгался, пытаясь перевернуться на грязном тряпье и кемарить дальше. Но Боча не отставал – тряс за плечо, настойчиво и тревожно бормоча в ухо. Наконец, Зубан пришел в сознание, в очередной раз пожалев, что ушёл из зоны с этой гнидой. Впрочем, выбора не было – после того, как его опарафинили на пересылке, правильные пацаны Зубаном гнушались. Его приводила в ужас одна мысль, что весь немалый срок он проведет на правах «кочета», потому побег был единственным выходом. Но побег без напарника невозможен, и пришлось брать с собой единственного, кто соглашался с ним идти – этого чмошника. Сейчас, в вонючем подземном коллекторе, куда их привел крысиный путь из Республики Коми, у Зубана снова возникла мысль, что Бочу пора валить начисто.

– Зубан, атас…

До того дошло, наконец, что будят его не просто так. Из пугающей глубины перепутанных тоннелей приближались тихие хлюпающие звуки шагов. И приближались довольно быстро.

– Ёпт, – всполошился, было, Зубан, осматриваясь в поисках пути к бегству.

Но тут в одурманенные мозги проникла мысль, что шаги принадлежат всего лишь одному человеку. Значит, не мусора по их души. Значит…

– Ша, шкет, – вполголоса погасил он раскудахтавшегося подельника. – Это работяга местный. На перо поставим.

В руке его появилась опасно заострЁнная отвертка.

– Как подойдет, – зашептал главарь Боче, – ты на него аркашку и на душец, а я шпилер вставлю.

Бродяги застыли в ожидании. Размеренные шаги были уже совсем близко. Проявился прыгающий свет. Зубан невольно зажмурил глаза, когда в него ударил луч, исходящий из головы выросшей в раздавшемся мраке фигуры. Но он сразу вновь раскрыл их и успел разглядеть совсем молодое лицо под шахтерской каской со светящим фонарем, спецовку и резиновые сапоги. Это окончательно убедило бандита, что он видит припозднившегося ремонтника.

Тот почти уже поравнялся со вжавшимся в угол Бочей, готовящемся накинуть проволочную петлю. Зубан предвкушал сладострастное ощущение входящей в податливую плоть заточки, и не сразу понял, что случилось страшное. В руках фраера откуда-то возникла непонятная палка, раздалось тихое шипение. Руки «рабочего» пошли назад, прямо навстречу кинувшемуся было Боче. Тот резко встал. Глаза отразили изумление и ужас, но тут же потухли, и тело рухнуло мешком.

Даже не обернувшийся к нему «рабочий» сделал обратное движение, одновременно шагая в направлении сжавшегося от ужаса Зубана, взгляд которого успел зафиксировать отсвет на длинном узком клинке. И это было последнее, что он увидел, потому что в следующий миг лезвие с хирургической точностью пересекло его горло, вызвав яростную вспышку боли. Потом настал мрак.

Руслан, не глядя на подёргивающиеся тела, аккуратно вытер клинок, с тем же шипящим звуком вложил его в ножны, закинул за спину и, не задерживаясь, отправился дальше. Он узнал Зубана, и встреча эта показалась бы ему удивительной, не будь он сейчас в таком смятении.

Собственно, столкновение с уголовниками не было чем-то из ряда вон выходящим. Юноша ведь не совершал романтическую прогулку по набережным: русла замурованных в бетонные трубы рек, коллекторы, в которых стояла зловонная ржавая вода, грязные подвалы, заброшенные бомбоубежища, законсервированные линии метро. Иногда оказывался в опасной близости от действующей подземки – обычной, или «метро-2», секретных правительственных линий – и слышал грохот проносящихся поездов.

У Руслана было два-три занятия по курсу «Мегаполис» – проведению спецопераций в условиях большого города. Ну, и наставник по эксфильтрации тоже уделял время этому предмету. Так что, когда Руслан покинул подвалы Обители, и, руководствуясь принесенным Дервишем планом, проник в городскую подземную сеть, затруднений не испытал. Правильно одетому и хорошо вооруженному юноше было не о чем беспокоиться. Но, несмотря на это, надо было быть предельно осторожным. Дважды он нарывался на патруль, но успевал отвести ему глаза. Раз по ошибке вломился в секретный бункер, вполне готовый к использованию и охраняемый электроникой, но вовремя удалился. До смерти перепугал некоего подпольного коммерсанта, устроившего в забытом ДОТе времен войны теплицу для шампиньонов. С перепуга тот кинулся на него с ножом, пришлось уложить его отдыхать между стеллажей с грядками бледных грибов.

Однако внутри Руслана происходили опасные сдвиги – разделённое до сих пор сознание медленно срасталось. Он не знал, сколько времени займёт этот процесс, да и никто не знал – всё зависело от особенностей его психики. Одно он уже мог сказать точно: было больно. Как если бы он, оставаясь самим собой, невероятным образом вломился в совершенно незнакомую личность и попытался существовать в ней. К счастью, его обучение в состоянии продлённого сознания было недолгим – иначе дискомфорт был бы столь страшным, что, скорее всего, привёл бы к неизлечимой шизофрении.

В его голове вспыхивали обрывки речей, события – и всё это происходило с ним, но он до сих пор не подозревал об этом. Открывалось скрытое, непонятое приобретало смысл. И это было мучительно, как если бы вдруг, после долгих скитаний в полной тьме, он сразу попал под разрывающий глаза солнечный свет.

Питер, конечно, не Москва с её многоярусными катакомбами, но и тут было немало чуднОго и даже пугающего. Хотя, больше всего – старого хлама, фекалий и крыс. Но погруженный в переживания Руслан замечал лишь то, что требовалось для безопасной эксфильтрации. Он преодолел маршрут часа за два. Перед последним этапом посветил на план и убедился, что ему следует пройти в гермодвери, в которые он только что уперся – внушительный стальной ящик из 15-миллиметровых листов, сваренных сплошным швом. Дверь, как и следовало, оказалась открыта. За ней, после маленького тамбура, был заброшенный, но сухой «бомбарь». Следуя инструкции, Руслан повернул рубильник, и огромное убежище залил тусклый свет. В углу увидел табурет перед зеркалом в полный рост и какие-то коробки. Сбросил спецовку и всю остальную одежду и пошёл в душевую кабинку, ничуть не удивившись, что она была не только во вполне рабочем состоянии, но и одарила его прозрачной водой. Чистый, подошел к зеркалу, распотрошил коробки и взялся за работу.

Через три часа в аэропорту Пулково хромой худощавый дедушка в опрятном стареньком костюмчике, увешанном наградами, садился на рейс «Ленинград – Ташкент». По причине участившихся случаев угона, у входа на регистрацию стояли новейшие аппараты – металлоискатели и рентгеновские установки. Старичок послушно положил видавший виды чемоданчик на ленту и прошёл раму. Та встревожено запищала.

– Отец, ордена-то снять надо, – мягко заметил милиционер.

– Может, мне ещё палку оставить? – воинственно вопросил дед, потрясая алюминиевой клюкой. Его глаза под растрепанными седыми бровями блестели молодым азартом, похоже, ему хотелось свары.

– Я Родину защищал, чтобы такие, как ты, жить могли! А сейчас, значит, не имею права к однополчанину в гости слетать?! Так что ли? Отвечай, мать твою!..

Молоденький милиционер махнул рукой, пропуская вредного деда. Ну, какой из него угонщик?..

Дедок заковылял к стойке, едва слышно насвистывая удивительную в столь почтенных устах мелодию:

– All in all you're just another brick in the wall…

Архив Артели

Единица хранения № 111-7866

Совершенно секретно, выдается соработникам не ниже XIII ранга.

Диктофонная запись лекции наставника истории и философии Игры Герша Лисунова в Обители во имя Честнаго Животворящего Креста Господня (СПб) 15 сентября 1983 года.

– Тяжко учиться – весело играть! Садитесь, господа послушники.

Итак, в начале XVIII века евразийская сторона Игры обрела структуру – нашу Артель. И я, честно говоря, очень этому обстоятельству рад. Потому что тогда промедление было смерти подобно!

Почему? Да потому что Клаб к этому времени достиг ве-есьма впечатляющего могущества. После Даниэля Дефо его президентом стала примечательная личность по имени… Молодцы, мо-олодцы. Конечно, граф Сен-Жермен. Человек-никто, загадка даже для Клаба.

Возраст его никому неизвестен. Во всяком случае, как нами установлено, прожил он куда больше ста лет, однако всегда выглядел юношей. Он вмешивался в политические коллизии по всей Европе, делал золото алхимическим путем, рассказывал про свои встречи с Платоном и Клеопатрой, учреждал тайные ложи. Короче, на первый взгляд, проходимец, каких тогда было много.

Но за всем этим скрывалась… да, наша Игра. Дефо незадолго до смерти в 1731 году назвал его своим преемником, граф тогда был в Англии. Это нам известно. То есть, в Игру Сен-Жермен вступил задолго до того. Но что в ней делал – неизвестно, в поле зрения Артели не попадал. Жил в Индии и Персии, очевидно, получил там некие оккультные посвящения – это тогда было модно. Вот, среди нынешних оккультистов до сих пор почитается как Владыка седьмого луча церемониального порядка и магии. Но, как вы помните, мы с вами договорились, что метафизических аспектов Игры в наших занятиях не касаемся…

Граф любил работать сам и один, как и нынешний президент Клаба – у них вообще много общего… В начале 50-х годов он появился в России и занялся сложной операцией, детали которой до сих пор не полностью выяснены. Как ему удалось стать русским подданным графом Сергеем Васильевичем Салтыковым – загадка. Но достоверно, что именно под этим именем он появился при российском дворе, и оказался в фаворе сразу и у наследника, великого князя Петра Федоровича, будущего Петра III, и у великой княгини Екатерины, будущей… Правильно, Екатерины II. Сразу скажем, она и была целью операции Клаба – сделать агентом влияния сначала русскую царицу, а потом – её наследника. С этой целью великую княгиню заинтересовали, через нашего Салтыкова, разумеется, идеями Просвещения, книгами членов Клаба Вольтера и Монтескье. От Салтыкова же она родила первого ребенка, а потом с его помощью в 1762 году сбросила с трона мужа (ни такого уж никчемного, кстати) и сама воссела. И всё у Клаба, казалось, приведено было в ажур.

Конечная цель была – уничтожение монархии в России и расчленение её между заинтересованными государствами. То есть, добивались полного контроля над регионом Игры. Мало ещё кто понимал тогда, что Игра ведется ради мирового равновесия, а если одна из сторон станет в ней фатально преобладать, совсем плохо будет…

Но вмешалась Артель, верховным Батырем которой был тогда Никита Акинфиевич Демидов – внук того, о котором я в прошлый раз рассказывал. Человек был богатый и ученый, лично Вольтера знал, и знал, что тот из Клаба. А вот Вольтер про Никиту не знал ни-че-го. То есть, ещё и разведчик умелый.

Факт рождения наследника престола от непонятного происхождения существа, Артели понравиться, разумеется, не мог. И поэтому была проведена операция по подмене младенца. Причем подменили мальчишкой, в котором текла чистая кровь Романовых – с обеих сторон, хотя ни отец, ни мать того не знали. Думаю, это была ещё какая-то хитрая комбинация Артели на будущее, учитывая сумбур, который образовался в российском престолонаследии со смертью Петра I. То есть, младенец – будущий Павел I – никаким немцем не был, в отличие от его матушки и обоих предполагаемых батюшек… Как там всё было проделано, – поднимите архивы и доложите мне на коллоквиуме.

Сама Екатерина была от дел Клаба отвращена стараниями архиепископа Симеона Тодорского, артельщика. Ну, и других людей, вокруг неё находившихся. То есть, агент влияния из неё не вышел. А что уж там Сен-Жермен от наследника получить хотел, нам неведомо. Когда он понял, что его операция провалена, уехал в Европу. Как российский дипломат, но никакой дипломатией не занимался, больше открывал масонские ложи. Вообще, с той поры масонство – вроде как кузница кадров для Клаба, и важнейшая его опора. Сам граф был связан с баварскими иллюминатами, кои, как известно, являлись прямым ответвлением древних восточных гностических сект, ставящих своей целью тайное мировое господство.

Появлялся он не только как граф Сен-Жермен, но и под многими другими именами. Теперь его целью была Франция. Надо сказать, с Сен-Жермена начался краткий период преобладания в Клабе Франции. Потом британцы снова бразды взяли.

Самой Франции от этого хорошо не стало, ибо ввергло её в революцию – полностью Клабом инспирированную и подготовленную. У них цели были уже глобальные и на столетия: от единой Европы к единому миру. Ну, и с тех пор не изменились… То есть, революционный тер-ррор, войны и приход Бонапарта были просчитаны. В верхушке Клаба, конечно, случались всякие нестроения, конфликты между сторонниками английскими и французскими. Но они это преодолели на почве общих целей. Ну, это как обычно, у нас такое тоже бывало… Впрочем, к этому времени сии различия значения уже не имели, ибо к финансированию Клаба подключился банкирский дом Ротшильдов, по своей сути наднациональный и преследующий собственные цели. В ходе известной встречи двенадцати самых влиятельных кредиторов того времени в 1773 году на Еврейской улице во Франкфурте Майер Амшель Ротшильд провозгласил Клаб полезным инструментом. Надо сказать, правление Клаба тоже считало еврейские банки «полезным инструментом» – для себя, и до сих пор они между собой не выяснили, кто кому полезнее… Однако сотр-рудничество их оказалось вполне плодотворно, вполне…

Тут ещё раз следует упомянуть положение, с которым вас уже неоднократно знакомили и я, и другие наставники: если вы думаете, что какая-либо этническая, религиозная или финансовая группа в одиночку способна обрести всемирно-историческое преобладание, вы очень жестоко ошибаетесь. Величайшая опасность Клаба – то, что его основатели и руководители сумели поставить свою группу над прочими тайными обществами со сходными целями и пользуются их ресурсами. Грубо говоря, Клаб – это остриё копья, которым тёмные силы намерены захватить мировое господство. А поскольку так случилось, что этому в истории очень часто противостояла Евразийская империя, копьё это всегда направлено на неё. И пока наша Империя стоит, планам этим не суждено свершиться.

Так о чем мы?.. Ах, да… Операции Клаба продолжались. Считается, что Павла I убили по воле англичан, боявшихся его похода в Индию. Это так, но дело в том, что англичане сами были спровоцированы Клабом. Сен-Жермен никак не мог смириться, что его ребенок убит, а Павел встал на его место. Может, мстил, а может, и другие соображения были, политического или же магического характера.

Сам Сен-Жермен к тому времени уж семнадцать лет как считался мёртвым, так что приказ о ликвидации Павла отдал новый лидер клаберов. Но доподлинно известно, что граф был жив до 1790 года, когда встретился в Вене с двумя знакомыми и сказал, что удаляется от дел, отправляется отдыхать в Гималаи, но через 75 лет вернется.

Ну, сие по-окрыто мраком… А следующим президентом Клаба стал Шарль Морис де Талейран-Перигор, бессменный министр иностранных дел при нескольких французских правительствах, от Директории до Луи-Филиппа. Все думали, на кого на самом деле этот лис работает. А работал он на Клаб. Игрок был умный и азартный, но с Россией предпочитал в открытую не связываться, тем более, она тогда была на пике могущества. Действовал тихим сапом больше.

Но, надо сказать, могущество имело теневую сторону – все расслабились, в том числе и Артель. А между тем, уже потрескивало, готовилось… Законы этногенеза тогда ещё не были сформулированы, однако умные люди понимали, что какая-то в державе гниль завелась. Сейчас мы говорим: Россия вступила в этническую фазу надлома, оч-чень опасную. И, кроме того, в ней начала формироваться антисистема. Сначала масоны, а из их среды – революционеры. И за всем этим – длинные уши Клаба с его идеей планетарной державы.

Нет, руководство Артели опасность, конечно, чувствовало, и какие-то меры принимало. Но, увы, недостаточные. Артелью тогда руководил князь Николай Юсупов, большого ума вельможа, делец и меценат замечательный… до сих пор спорят, кто из него лучше получился. Но и батырь неплохой. Между прочим, это ему принадлежит девиз Игры: «Когда все умрут…» Дальше? Правильно, моло-одцы! Потом эту фразу подцепил и противник, а предшественник нынешнего президента Клаба использовал её в своём романе.

Итак. Уяснив, что скоро – по историческим меркам – полыхнет, и неприятель этим воспользуется, Совет Артель решил спровоцировать взрыв сейчас, когда он не мог ещё принести большого вреда. Да-да, совершенно верно, восстание декабристов.

Рассчитывали, что после его поражения революционные элементы подавлены надолго будут. Но не учли мягкий характер самодержца. Николай Павлович, вместо того, чтобы повесить пятьсот человек, повесил пятерых, и вместо того, чтобы сослать в Сибирь двенадцать тысяч, сослал сто двадцать. Таким образом, либеральная зараза, с помощью наших друзей из Клаба, продолжала интенсивно расползатьсяпо стране.

Потом было поражение в Крымской войне, классическая Большая игра в Центральной Азии и начало событий, приведших к сегодняшней ситуации. Обо всем этом – дальше.

Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра. Все свободны.

Итальянская республика, Рим, палаццо дель Кардинале – суверенная территория Святого престола, 27 сентября 1983

– Не стоит кричать, ваше высокопреосвященство, швейцарцы не придут, – заметил Сахиб таким тоном, как будто они вели ни к чему не обязывающую светскую беседу.

– Я догадываюсь, – с трудом ответил Монсеньор.

Старик сильно ударился больными коленями о каменный пол, от чего у него перехватило дыхание, тем не менее, говорил твердо.

– Что вам нужно? – взглянул он прямо на Сахиба.

– Объяснение некоторых странностей, которые я замечал уже давно, но связь между которыми мне стала ясна лишь в последнее время.

Сахиб помолчал, иронически разглядывая коленопреклоненного кардинала. Йо-йо, освободившее ноги священника так же молниеносно, как и подсекло, лениво раскачивалось меж его пальцев.

– Проще говоря, я хочу знать, когда вас завербовала Artel, – неожиданно бросил он.

Йо-йо метнулось, очертя в воздухе некую замысловатую фигуру.

– Я не понимаю, – пробормотал священник дрогнувшим голосом.

– Понимаете прекрасно, – пожал плечами Сахиб. – Я ведь и сам знаю: в конце 1975 года, на ассамблее Всемирного совета церквей в Найроби. Ведь так?

Кардинал промолчал.

– Вы ездили туда в качестве наблюдателя от Святого престола, и должны были встретиться со своими агентами. Одним из самых ценных для вас был, если я не ошибаюсь, некий митрополит Назарий из Русской православной церкви. Припоминаете?

Монсеньор упорно молчал.

– Ну, конечно… Только вы не знали, что он был членом Совета Artel`и. А вот в отношении вас этот батюшка – так, кажется, русские называют священников – был отлично осведомлен, что вы из правления Клаба. И завербовал вас. Что заставляет уважать его агентурные таланты.

– Это человек давно умер. Теперь про него можно сочинять что угодно… – глухо ответил Монсеньор.

– Но ваше предательство стало для меня явным не только из-за вашей связи с этим митрополитом.

В руке Сахиба появилась пластмассовая коробочка и он нажал кнопку на ее боку.

«…Я и сам не знаю, как. И в Artel`и, в Клабе подробности операции знают только непосредственные участники, – раздался в комнате приглушенный и разбавленный хрипами голос Монсеньора. – Но это совершенно точно: Клаб внедрил агента, а, возможно, двоих, в учебное заведение Artel`и в Ленинграде…»

При звуке своего голоса кардинал заметно вздрогнул. Сахиб выключил диктофон.

– Алоис… – вырвалось у кардинала.

– Именно, – кивнул Сахиб, – начальник вашей охраны. Несколько лет назад, когда я понял, что в правлении сидит крот, и возможно, это вы, я счел нужным посвятить Алоиса в дела Клаба. Он долго не мог поймать вас за руку, пока недавно не записал ваш разговор со связником Artel`и.

Казалось, старый священник был уничтожен.

Сахиб снова принялся медленно, словно нехотя, раскручивать свою игрушку.

– Вижу, вы достаточно впечатлены доказательством. Но и без него я был почти уверен… Кстати, могу обрадовать: ваш крёстный отец на поприще предательства, митрополит Назарий, жив и здоров.

Монсеньор вздрогнул и вскинул голову.

– Как такое возможно?! Он умер в Ватикане…

– О да, это типичный финт нашей дорогой Artel`и… Он был на грани раскрытия, и они его просто удалили с наших глаз. Да так, чтобы сомнений в его смерти не было. Операция довольно сложная, но реализована отлично – надо отдать им должное.

– Я видел, как он умер… Это было на приеме у Папы. До сих пор перед глазами, как он падает, и кофе из его чашки разливается по ковру… Его святейшество читал над покойником молитвы…

– Великолепно! Они несколько лет готовились: пускали слухи о его инфарктах, везде растрезвонили его фразу, что он хочет умереть в Риме… И даже виртуозно вписали нашу собственную операцию в свою. Меня провели совершенно: мы расследовали это дело, конечно, но слишком всё было очевидно – ошибка нашего агента…

– Что?!

Монсеньор с ужасом воззрился на Сахиба.

– Ну, разумеется, мы обошлись в том деле без вашей помощи… Зная ваше отношение к Папе…

– Вы хотели убить его?!

– Мы его убили. Но позже – через двадцать дней. Ну, Монсеньор, вы же понимаете, насколько он был опасен. Ваши собственные донесения о его намерениях не оставляли нам другого выхода. Он мог дать начало объединению Церквей, но не вокруг Рима, как все мы надеемся, а по восточной схеме, при которых Римско-Католическая Церковь была бы одной из патриархий, может быть первой, а может, и второй среди равных. Это совершенно неприемлемо для Клаба, и вы это прекрасно понимаете.

– Святейший отец не хотел этого, я ручаюсь…

– Мы просчитали долгосрочный прогноз, исходя из имеющейся информации. Он, конечно, сам ничего такого не хотел, но после него образовалось бы сильное движение в этом направлении, и с помощью наших противников, лет через двести каноническая территория Святого престола могла бы сократиться до пределов Европы, а то и одной Италии. Но были и другие вещи: он напрямую угрожал интересам Клаба своими планами очистить Ватикан от коррупции. А мы-то с вами знаем, если там копать глубоко, мафией дело не ограничится – можно выйти и на спецслужбы, и даже на нас… Он планировал пересмотреть некоторые решения второго Ватиканского собора, в частности, касающегося масонов – вернуться к исполнению антимасонской буллы папы Климента XII. А Клабу жизненно необходим союз масонства и Римской Церкви, чего вы, к сожалению, не понимаете. В общем, оставить этого Папу в живых было невозможно.

Монсенор внезапно понял, что все эти годы Клаб, вернее, его президент, откровенно использовал его, открывая не более, чем открывает охотник ищейке, направляя ту на след. Это вызвало в священнике запоздалый зубовный скрежет. Сахиб ясно видел это, и, похоже, наслаждался эффектом своих слов. Йо-йо всё быстрее сновало в его руках. Он уже стал ловко перекидывать шнур через ноги, высоко воздевая их, что в храме смотрелось непристойно.

– Папа должен быть умереть от инфаркта на приёме в честь Русской Церкви после своей интронизации. Но наш агент по ошибке влил яд в чашку митрополита Назария. Вернее, мы так думали. И до сих пор бы думали – меня даже не насторожило, что агент бесследно исчез после неудачной акции. Моя вина, моя великая вина… И лишь недавно я к своему изумлению увидел владыку Назария, постаревшего, конечно, который мирно обучал теологии послушников Artel`и. И всё встало на свои места: никакого яда в его чашке не было, он просто мастерски разыграл сердечный приступ, а наш перевербованный агент скрылся. Как Artel устроила с трупом и похоронами, пока не знаю, но не сомневаюсь, что всё было проделано хитроумно и с артистизмом, свойственным операциям наших драгоценных противников.

Монсеньор ошеломленно молчал. Полученная информация не могла уложиться в его голове. Сахиб победительно улыбался, бешено меча йо-йо.

– Между прочим, – добил он, – Отрок нынешнего Узла, возможно, тоже здравствует. Во всяком случае, я испытываю обоснованные подозрения, что так оно и есть.

Но, к его удивлению, новость произвела на кардинала не то действие, какого он ожидал. Монсеньор вскинул голову, и на лице его отразилась откровенная радость.

– Слава Господу! – с чувством сказал он куда-то в сумрачную гулкость храма.

– Святой отец… – ошеломлённо воззрился на него шокированный президент Клаба.

Внезапно остановившееся йо-йо сделало большой круг и бессильно опало, раскачиваясь всё медленнее.

– Вы удивлены? – спросил Монсеньор, глядя на Сахиба с отчаянным вызовом. – А зря.

Опираясь на плиты пола, он с трудом поднялся на ноги и распрямился во весь рост. Отбросив на миг стариковскую сутулость, оказался очень высок. Гораздо выше Сахиба. Светлые славянские глаза зажглись гневом. Президент Клаба глядел на него в ошеломлении – никак не ожидал этой вспышки.

– Слава Господу, говорю я, ибо, если Отрок жив, у вас есть противник, способный вас остановить!

– Раньше вы поддерживали наши цели. Мне казалось, искренне… – тихо проговорил Сахиб.

Движение йо-йо медленно возобновилось.

– Видит Бог, это так! Я – солдат Римской Церкви, которая есть главная ценность и сила нашей цивилизации, противостоящей тьме и варварству. Я до сих пор уверен в этом. Но я больше не могу верить, что Клаб есть страж и защита этой цивилизации.

– С каких пор?

– С тех самых, когда я понял, что, помимо Артефакта, вы охотитесь ещё и за Копьём!

– Интересно, как вы об этом узнали – раз. И два – почему это произвело на вас такое впечатление?

Президент Клаба смотрел на кардинала с возрастающим тревожным интересом. А тот говорил, словно рад был возможности сказать, наконец, все начистоту.

– Узнал случайно, от одного своего агента, который сам не понимал значения этой информации. А остальное… Это Копьё – зло, его материальное олицетворение. Это не Святой Крест, данный нам Богом как жертвенник для Его великой Жертвы. Нет, это человеческое творение, направленное против Сына, богоборческое в сути своей. Это знал центурион Лонгиний, обратившийся и выбросивший свое нечестивое оружие. Но оно всплыло – дьявол постарался. Церковь искала его с самого начала, чтобы спрятать, потому что уже тогда святые отцы знали, что правильно использующий силы этого Копья человек будет иметь огромную власть. И это будет власть Князя мира сего. В тысячном году оно попало в руки Святого престола, и было скрыто. Увы, как оказалось, недостаточно надежно – снова вошло в мир, сея войны и разрушения. Пока я думал, что Клаб стремится только к обладанию Животворящим Древом, я был с ним – Крест, хранящийся в Ватикане, на столетия гарантировал бы торжество Римской Церкви. Но Копье!.. Господин президент… Кимбел, одумайтесь! Соединить эти предметы, значит впустить в мир страшное зло, какого не было никогда. Впустить Зверя Апокалипсиса! Умоляю, откажитесь от своего намерения!

Теперь Сахиб глядел на кардинала задумчиво. Йо-йо отдыхающей змеей свисало с его пальцев.

– А ведь вы нравились мне больше, чем остальные из нынешнего правления… И до сих пор я ощущаю в вас нечто, чего нет ни у кого из них. Святой отец, откуда это? Только не говорите, что от вашей веры: я не раз сталкивался с так называемыми христианами, но эта сила ощущается у них в одном на сотню.

– Бог даёт мне силу.

Мальчишка глумливо расхохотался.

– И поэтому вы спрятали под рочеттой пистолет, прежде чем меня исповедовать?

Священник устало пожал плечами.

– Просто рефлекс. Я слишком давно играю в недостойные игры. Слишком…

Неловким движением он задрал полу рочетты и извлек маленький «вальтер».

Йо-йо со щелчком обвилось вокруг ствола и вырвало пистолет из руки священника, отбросив под скамьи. Тот удивленно посмотрел на Сахиба.

– Вы меня опасаетесь? Но я бы никогда им не воспользовался. У меня иное оружие…

– Так что же вы не примените его против меня?

Мальчишеский голос стал злым, фразы отрывистыми.

– Думаете меня обратить? Неужели не ясно, что это бесполезно? Я презираю ваши верования. Мне до них нет дела. Я свободен. Я всё равно совершу то, что хочу, к чему предназначен. Моя власть будет безгранична! И ещё посмотрим, так ли будет ужасен мой мир, как говорите вы, попы!

Монсеньор с пристальным изумлением вглядывался в его лицо. Оно расплывалось, как будто находилось не в фокусе. Казалось, шевелится оно само по себе, словно состояло из тысячи тысяч белёсых червей, невероятным образом сложившихся в подобие юношеского образа. Именно подобие, словно ожил вдруг мраморный херувим, превратившись в жутко гримасничающий белоглазый призрак.

Инфернальная ночь ворвалась в старинный храм, сокрыв золото алтаря и лики святых на стенах. И просвистел ледяной ветер, пришедший ниоткуда, ветер Великой Пустоты.

Священнику стало так страшно, как не было никогда. Он не мог оторвать взора от беснующегося перед ним демона, глаза которого разгорались изнутри алым светом. Вот он вырвался из них, словно кровь хлынула из разорванной артерии. И в непроглядной темени не осталось ничего, кроме кровавого сияния и страшного ветра.

Потом свет стал темнеть, переходя в зловещую багровость, в который вспыхивали золотистые отблески. Глаза Сахиба предстали двумя огненными колёсами, как диски йо-йо, бешено вращающиеся на какой-то космической веревке вокруг непроглядной тьмы. С невыносимой болью врезались они в душу священника.

Тот хотел кричать, как дикий зверь, но голосовые связки не повиновались. Единственное, что ему оставалось – вновь упасть на колени под порывами геенского ветра и страшным давлением тьмы и огня.

Но не упал. Из глубины его существа поднялись нужные слова, и когда они сформировались, голос вернулся к нему, став звучным и грозным.

– Властию Христовой…

Вращение колёс замедлилось, порывы ветра ослабли.

– Властию Христовой я, служитель Божий…

Страшные глаза остановились, тьма из них рванулась на пастыря, но он всё же закончил:

– …Навек извергаю тебя из ограды Божией и предаю отцу твоему… сатане!

Сахиб зарычал. Это было рычание раненого зверя.

Тьма поредела. Он теперь был виден во весь рост – покрытый кровью юный воин на поле боя, запрокинувший голову в диком кличе.

В проклятии воздевший руки седой священник в красно-белых одеждах стоял как мифологический герой, укрощающий чудовище древнего зла.

– Анафема, анафема, ана…

На мгновение всё застыло, и эти двое составили в храме трагическую в своем порыве скульптурную группу.

Потом в воздухе резко просвистели титановые диски йо-йо. Шнур несколько раз захлестнул горло Монсеньора и оборвал его приговор.

Священник захрипел, пытался ослабить петлю. Но это продолжалось недолго – ноги его подкосились, он упал на плиты пола, извиваясь, как огромная рыба, вытянутая гарпуном на смертоносный воздух.

Затих.

Сахиб глядел на труп, всё ещё крепко натянув веревку. Он больше не напоминал боевого демона – скорее, играющего с дедом мальчика. Вот только дедушка неподвижен, а старый храм как будто застыл, смертельно раненый свершившимся святотатством.

– Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра, – произнес Сахиб, но как-то невнятно, словно обязан был это сказать, но думал вовсе не о том.

И вздохнул.

Чуть ли не с сожалением.

– Монсеньор… Учитель… Как вы ошибались! Нет ничего. Одни гуны. Гуны вращаются в гунах.

Принадлежал ли этот едва слышимый шёпот Сахибу, или прошелестел он из совсем уж потустороннего источника – этого президент Клаба не ведал сам.

Отпустив шнур, он осмотрелся. Заметив лежащий на полу пистолет кардинала, подобрал и сунул в карман куртки. Потом подошёл к трупу и легко, словно тот ничего не весил, поднял на руки. Белый трон епископа слева от пресвитерия ожидал хозяина терпеливо и сурово. Сахиб водрузил на него тело, сложив руки на подлокотники и аккуратно расправив облачения. Поднял упавшую красную шапку и осторожно надел на голову мертвеца.

Несколько секунд постоял, вглядываясь в лицо покойника. Несмотря на то, что священник умер от удушения, черты разгладились, и оно стало таким спокойным, каким, может быть, никогда не было у Монсеньора при жизни.

Коротко пожав плечами, Сахиб резко развернулся и быстро вышел из капеллы во все ещё разукрашенный вечерним солнцем дворик, в котором нос к носу столкнулся со взволнованным капитаном Алоисом.

– Где его высокопреосвященство? – почти выкрикнул тот.

– Общается с Богом, – ровно ответил Сахиб, внимательно глядя на швейцарца. – Не надо его сейчас беспокоить.

– Я должен посмотреть, – упрямо набычившись, рявкнул охранник. – Вы обещали, что, если я вас пущу, вы только поговорите, а с монсеньором всё будет в порядке. Но вы говорили с ним слишком долго … – Хороший чёрный костюм и тёмные очки лишь подчеркивали воинственный облик охранника, нисколько не скрывая ни напрягшуюся гору мышц, ни выпяченную квадратную челюсть.

– С ним всё в порядке, Алоис, – спокойно и даже сонно произнес Сахиб. – Я даже не могу исключить, что в этот момент он счастлив…

– Отойди-ка с дороги, мальчик, – нервно бросил Алоис, пытаясь отодвинуть Сахиба рукой, похожей на хороший окорок. Он знал президента Клаба недавно и, по недостатку воображения, относился к нему не столь серьезно. Пока.

Неведомым образом рука его угодила в такой жестокий блок, словно её зажало между двумя рельсами. С великим изумлением Алоис понял, что отрывается от земли, и, наподобие ангела, воспаряет в сияющее небо святого града. Но, очевидно, дальнейшего вознесения грешный гвардеец оказался недостоин, посему всею внушительную тушею глухо брякнулся о мраморную плиту, и с этой минуты стал вести себя тихо.

Швейцарец пребывал в воздухе, когда Сахиб быстрым шагом направился к противоположной колоннаде. Он скрылся во внутренних покоях в тот момент, когда позади его раздался глухой удар.

– Надеюсь, Алоис был благоразумен и выполнил приказ, – бормотал клабер себе под нос, тенью проносясь по несколько обветшалым, но всё равно роскошным залам временного обиталища Монсеньора.

– Камеры, во всяком случае, отключил, – продолжал он, посматривая в укромные углы и за портьеры. – Уже хорошо.

Он знал, что в это время палаццо должен быть почти безлюдным: приходящие слуги появлялись лишь утром. А сейчас здесь должны были быть только кардинал и швейцарцы.

Путь его лежал в маленькую комнатку второго этажа, служащую караульной, где находились мониторы всех видеокамер слежения, сейчас, согласно приказу Сахиба, Алоисом отключенных. По тому же приказу он должен был запереть там на время визита президента всех четверых охранников.

Добравшись до неприметной двери, юноша приложил к ней ухо и удовлетворенно кивнул, услыхав грубые голоса швейцарцев, которые, судя по всему, горячо обсуждали странное поведение начальника.

Сахиб быстро набрал на электронном замке код и резко дернул дверь одной рукой, другую – с «вальтером» – сразу просунув в образовавшуюся щель. Раздались четыре хлёстких выстрела, звук от которых, впрочем, старинный дворец поглотил без следа.

Голоса затихли.

Сахиб вошел в комнату и оглядел валяющихся в причудливых позах четверых секьюрити. Один был неподвижен, трое ещё дергались, последний даже старался что-то кричать, но захлёбывался кровью.

Холоднокровно и точно Сахиб выпустил в головы троих живых пули, отбросил пустой пистолет, но, поскольку был весьма педантичен и не любил оставлять недоделанную работу, лежащему неподвижно аккуратно свернул шею.

– Алоиса пока оставим, – пробормотал он себе под нос. – Ещё пригодится…

Он окинул прощальным взглядом окровавленную груду тел, и вприпрыжку побежал к чёрному выходу, громко и фальшиво напевая:

– All in all you're just another brick in the wall…

10

Всё следил, чтоб не было промашки,

Вспоминал всё повара в тоске.

Эх, сменить бы пешки на рюмашки —

Живо б прояснилось на доске!

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, Узбекистан, Андижан, 31 октября 1983

Здесь было много ковров, ярких подушек и ватных курпачи, сияла начищенная медь курильниц и красовались вышитые панно-сюзане. Здесь витал запах жжёного исырыка, отгоняющего комаров и злых духов. Городской шум не в силах был прорваться сквозь узкие окна, выходящие в айван. И если бы прохладу на хозяина навевали опахала в руках пары рабынь, а не два мощных аппарата Московского вентиляторного завода, можно бы было решить, что время воротилось лет на двести.

Хозяин был бы не против. Хабибулло Абдулрустем (по паспорту Рустамов), директор агропромышленного комбината имени Ленина, потомственный дехканин, не любил свое время. Гораздо комфортнее он чувствовал бы себя бием Омар-хана, а ещё лучше – амира Темурленга. Правда, в Аламуте периода его расцвета жить никогда не мечтал, хотя к Хасану ибн Саббаху испытывал величайшее уважение.

В легком шёлковом халате и парчовой тюбетейке, он развалился на суфе перед дастарханом, исконным способом – руками поедая из большой фарфоровой пиалы ароматный ферганский плов, кроме обычной зиры, щедро заправленный анашой. В таком сочетании благословенный кейф подкрадывался незаметно, но зато был прочным и долгим. Вскоре мысли приобрели причудливую весёлость, и неспешно двинулись непрерывной чредой, словно верблюды каравана.

Ему нужен был хороший отдых и много удовольствий – дела шли неважно. Они и так становились всё хуже и хуже, с тех пор, как в Кремле сменился большой хозяин. А сегодня вдруг стали совсем плохи. Утром по правительственной связи позвонил Шараф и бесстрастным голосом рассказал, что встречал в аэропорту республиканской столицы возвращающегося в Москву из Индии азербайджанца, ставшего недавно председателем КГБ. Новый генеральный был его предшественником и уже давно подбирался к Шарафу. Теперь вся власть была в его руках. Азербайджанец пробыл в Ташкенте ровно столько, чтобы передать главе республики, что больше Кремль терпеть его не намерен. Он должен был уйти сам, иначе могло случиться всё.

Хабибулло понимал: удар нацелен не против Шарафа – ширмы с серпом и молотом, а против него, истинного, хоть и скрытого владыки, за последние годы практически поднявшего из исторического небытия былую традицию власти. Генеральный, конечно, знал это, но речи не было о том, чтобы вынести на публику тот факт, что в красной туше СССР удобно расположилось феодальное ханство. Шараф уйдет, на его место сядет послушная марионетка Кремля, а с ним, Хабибулло, разберутся тихо – в конце концов, формально он персона невеликая – директор колхоза есть всего лишь директор колхоза.

Как часто бывает у потребителей гашиша, сладостная эйфория в миг сменилась жгучей тревогой и тоской. Верблюды мыслей оцепенели и сбились в испуганную кучу. С заколотившимся вдруг сердцем Хабибулло откинулся на подушки, представив подвалы Лубянки и расстрельную стенку. Это, конечно, не возрожденные им в республике по-тихому страшные зинданы, в которых люди гниют заживо, или казнь через отсечение головы. Но Хабибулло не желал умирать никаким способом, испытывая животный ужас от одной мысли о смерти. Да, плохой из него вышел бы федаин… Однако у Владыки Аламута были не только убийцы хашишийун, но и направлявшие их мудрые пиры, и вестники да`и.

Именно таким и видел себя Хабибулло Исмаилович Рустамов, коммунист и Герой социалистического труда, теневой глава республики, про которого посвящённые думали, что он правоверный мусульманин и патриот Узбекистона, не дающий урусам окончательно установить в этой стране свою власть. Однако посвящённые ещё глубже (таких было очень немного) знали его как пира Ферганы, верноподданного Мавлана Хазира Имама Шаха Карима ал-Хусайни, известного так же как Его Королевское Высочество принц Ага Хан IV, сорок девятый имам всех исмаилитов.

Мысль об этом вернула эйфорию на место. Верблюды повеселели и вновь тронулись в своё бесконечное путешествие. Ничего плохого с ним не случится. Шарафу, конечно, придется уйти, из Москвы прибудет какая-нибудь комиссия. Но на всякую комиссию есть методы её ублажения… А за ним, Хабибулло, стоит не только могущественный ферганский клан совчиновников, но и вся невидимая империя Ага Хана, и она не даст ему погибнуть. Как всё будет, он не знает, но наверняка выйдет и из этого положения – бывали и поопаснее.

«Иншалла!» – хоть этого «Алла», говорят, и нет. Несмотря на свой высокий уровень в исмаилитской иерархии и приобщение к внутреннему знанию аль-батын, тайная доктрина его интересовала мало. Та’виль и хакаик его не занимали, и ему было наплевать, кто в текущем мировом цикле станет ан-натик – «говорящим» и ас-самит – «молчащим», тем более что тот и другой, как понял он из объяснений халифов – всего лишь зеркальное отражение какого-то вселенского миража. Единственное, что он твердо усвоил из всей фантасмагорической концепции тариката – никакого Аллаха нет. А значит, можно забыть молитвы, которым забивала ему в детстве голову тёмная мать. Правоверные, окружавшие его, были уверены, что, уйдя с глаз кафиров, он благочестиво творит намаз, на что он лишь саркастически улыбался. Ему достаточно было чувствовать над собой давление кремлёвских властей, Аллаха ещё не хватало… Всю жизнь, от бесштанного детства в саманном кишлаке, он рвался к свободе – от всего. Потому и воспринял с таким вниманием поучения заползшего в кишлак да`и из Горного Бадахшана. Односельчане принимали того за обычного дивону. А исмаилитский посланник, похоже, разглядел в чумазом мальце нечто многообещающее. И оказался прав.

Позже, когда Хабибулло заочно учился в высшей партийной школе, он отметил, что коммунисты относятся к Аллаху точно так же, как исмаилиты. То есть, не попадись на его пути да`и, он, быть может, стал бы преданным коммунистом, как Шараф. Но к тому времени был слишком тесно повязан с тайными делами ордена, да и КПСС для него олицетворяла ненавистную власть урусов. Кроме того, коммунистам после смерти ничего не полагалось, а он уже свыкся с мыслью, что его ожидают бесчисленные воплощения в иных телах – танасух, и он вечно будет жить на земле, есть вкусную пищу, заниматься любовью с девочками и мальчиками, убивать врагов. Эта сладостная перспектива начисто отодвинула нахлынувшую было панику.

«Иншалла», – он расслабился и снова потянулся к пиале – хотелось усугубить кейф, да и давал о себе знать неукротимый гашишный голод. Резкое движение перевело караван его мыслей на другую дорогу. Он стал думать о баранах и рисе, молча истекающих кровью баранах и благородном рисе из Узгена, который поливают водой, сушат, а потом коптят в больших мешках, чтобы он обрел этот роскошный вкус. С риса перешел на хлопок – его прямое дело, которым он, собственно, и добился того, что имел. Этого стратегического сырья центр требовал больше и больше, сколько республика просто не могла дать. Хлопковые поля теснили все остальные, своего зерна уже почти не было, всё ввозилось, а взамен – хлопок, хлопок, хлопок. Он осушал море и разрушал землю, убивал людей, даже детей, которых летом вывозили на уборку, потому что не хватало рабочих рук. Сдавали любой – недозревший и грязный, иначе бы наказали за невыполнение нормы. Потом шли приписки – на уровне колхоза, района, области, и, наконец, республики. Так выполнялся план, так удерживалась власть. И так должно быть.

Хабибулло наплевать было на все тёмные дела, творящиеся вокруг пушистых белых комочков. Хлопок был его личным богатством, и останется им даже когда страна станет совсем другой. Эта сладостная мысль словно расширила кейф, верблюды стали прямо-таки приплясывать на ходу, ухмыляясь с блаженным лукавством.

«Иншалла, мир изменчив», – сегодня грозный старец диктует из Москвы, как жить Хабибулло Абдулрустему. А завтра это будет вспоминаться, как страшный сон. Не зная всего, он чувствовал, какие силы приведены сейчас в движение в центре Азии, и понимал, что скоро грянет большой передел. Он неизбежен. И его задача – удержать всеми силами власть, чтобы сохранить её в новой стране, откуда уйдут урусы. А хлопок… Хлопок нужен не только им.

Верблюды пустились вскачь, раскачиваясь на ходу. Вместе с ними раскачивалось и все существо Хабибулло, в этот момент прозревавшего великое будущее себя и своего рода. Тэмурленг велик. Но были и более великие. И ещё будут…

Ему казалось, что некий глас предсказывает ему удачу во всех делах. Но если Аллаха нет, значит, с ним говорит шайтан. Ну и пусть. И вообще, шайтан гораздо интереснее… Глаза Хабибулло засветились красным светом, как два сумасшедших фонаря. Сердце снова заколотилось, но теперь это доставляло ему странное удовольствие. Во рту пересохло, и верблюдов кейфа охватила жажда. Обеими руками он схватил со столика охлажденную дыню, наполненную свежим, благоухающим розами шербетом, сделал несколько огромных глотков. Но возбуждение все усиливалось. Он знал, что ему сейчас надо – чресла готовы были разорваться от жгучего желания.

Поискав под столешницей кнопку, изо всей силы надавил на нее. Двери тут же бесшумно распахнулись и молчаливый мюрид согнулся в поклоне.

– Мальчишку сюда.

– Хоп! – снова склонился нукер и исчез.

Казалось, ожидание длится вечно, хотя прошло всего несколько секунд. Несмотря на гудящие вентиляторы, Хабибулло покрылся потом и дрожал, как в лихорадке. Его верблюды стали вдруг нетерпеливо-похотливыми.

Двери распахнулись, впуская мальчишку. Его уже привели в порядок – вымыли, подстригли, сбрили волосики, там, где они пробились на юношеском теле, умастили духами.

Хабибулло во всех делах любил равновесие – девочек брал только мусульманских, покупая в дальних аулах восьмых и девятых дочерей, но мальчиков предпочитал урусов, которых называл Джаляб-кыз. В данном случае это обозначало не блудницу, а Снегурочку. Доставать их было нелегко, поэтому нищий искалеченный щенок, с неделю назад объявившийся на пьян-базаре, сразу обратил на себя внимание его нукеров, в обязанности которых входило и обеспечение байских утех.

Выяснить откуда он взялся, не было ни малейшей возможности – парень очень плохо говорил даже по-русски. Просто в одно прекрасное утро, с неделю назад, стал обходить ряды, путаясь в ногах, опираясь на клюку, голодными глазами разглядывая горы дынь и арбузов, вдыхая завлекательные запахи шашлыков и плова. На вид ему было не больше пятнадцати, одет был в грязные лохмотья, нестриженые волосы свисали сосульками, но тёмные глаза были живыми, а черты бледного лица – правильными. Сначала все думали, что он немой – не просил подаяния, лишь умоляюще глядел на торговцев. Но когда кто-то из них, сжалившись, кинул ему благоухающий бараньим салом теплый патыр, услышал в ответ неразборчивое: «Рахмат».

Так он и ходил по базару, иногда подкармливаемый, иногда прогоняемый, приходя утром неведомо откуда и вечером неведомо куда исчезая. Время от времени развеселые посетители винной точки, от которой базар, собственно, и получил свое имя, совали ему стакан дешевого пойла, которое он невозмутимо выпивал, твердя свое неизменное: «Рахмат».

Два дня назад он навсегда исчез с базара: один из мюридов Хабибулло быстро усадил его в неприметные «жигули» и через двадцать минут за ним закрылись тяжёлые двери особняка пира Ферганы и директора агропромышленного комбината имени Ленина.

Сейчас он стоял перед ним – чистенький, в новом чопоне, молча ожидая решения своей участи.

Хабибулло страшно возбуждала читаемая в склоненной голове юноши покорность, его белая кожа, и даже хромота.

– Мальчык-шмальчык… – проговорил он хрипло, по ташкентской моде бессмысленно каламбуря. – Блыже подойди. Ещё блыже… Яхши.

Мальчик, не поднимая голову, послушно делал шаги, тяжело опираясь на обшарпанную палочку со сбитой резиновой головкой.

– Садысь.

Хабибулло пододвинулся и хлопнул по подушке рядом.

– Плов-шмов кюшай.

Юноша неловко уселся, пробормотал благодарность и потянулся рукой к пиале.

Мигая налитыми кровью глазами, Хабибулло с сальной улыбкой наблюдал, как мальчишка торопливо запихивает в рот горсти риса и куски мяса: кажется, этого волчонка не успели накормить. Пир вытер жирную руку о халат и погладил мальчика по рыжеватым жёстким волосам. Его возбуждение нарастало. Взволнованно взревывая, верблюды неслись к такой близкой цели.

– Какой ты бе-еленький, Джаляб-кыз… – выдохнул он в ухо юноше.

Тот лишь встряхнул головой и продолжал жевать.

– Я тэбе всё сделаю, что хочешь, одэну, обую, кормыть буду, дэнег дам, – с придыханием приговаривал Хабибулло, переходя в головы на шею мальчишки.

Жевать тот перестал, молчал и не шевелился.

– Ты красывый, от тебя пахнэт хорошо, – продолжал разоряться бай, ныряя рукой под чопон и наслаждаясь ощущением гладкой кожи в ладони.

– Иды сюда!

Хабибулло откинулся назад, увлекая юнца на суфу, одновременно пытаясь сорвать с того чопон. Это стало его последним действием в мире сём.

Он почувствовал колоссальную боль в груди. Верблюды в ужасе взревели и повалились бесформенной грудой. Умер бай с панической уверенностью, что его подвело сердце – шипения выходящего из ножен стального клинка расслышать не успел.

Руслан вскочил на ноги ещё до того, как тело пира Ферганы перестало дёргаться на подушках. Удар был нанесен расчетливо – большая часть крови осталась в теле, только маленькое тёмное пятнышко на голубом шёлке халата выдавало причину смерти. Мальчик делал всё с привычной сноровкой: озираясь по сторонам, одновременно вытер лезвие, вбросил в ножны клюки, и, не глядя на труп, быстро подошел к дверям, прислушавшись.

Он знал, что у двери всего один мюрид, ещё три или четыре – во внутренних комнатах, и один у главного входа. Все бывшие десантники, служившие в Афганистане. Вооружены пистолетами и ножами. В общем, не Бог весть что, но внимания всё же требовали. Было ещё несколько слуг и пять или шесть женщин в хараме (младшей десять лет, а старшая – дочь главы республики). Этих можно не считать.

Руслан уловил из-за двери еле уловимые запахи ленивого пота, вчерашних анаши и секса. Парень на часах уже думал о своих обычных вечерних развлечениях. В этот момент на низком столике за суфой резко зазвонил внушительный красный телефон. Руслан напрягся, ожидая, что, обеспокоенный длительностью звонков, страж ворвется в комнату. Но тому, похоже, было наплевать, что занятый любовными утехами хозяин игнорировал настойчивый аппарат.

Между тем звонил тот неспроста. Референт главы республики рвался сообщить, что его шеф только что скончался от сердечного приступа, вызванного, видимо, резким разговором с главой КГБ. На самом деле он был вызван нищим с ташкентского базара, куда Шараф заехал после аэропорта, чтобы унять нервы. Какой-то оборванец схватил его руку и припал к ней губами, а потом исчез так же быстро, как появился. Шарафу происшествие польстило, а то, что нищий был одним из артельных мастеровых, обладающих секретом «касания оттянутой смерти», он так и не узнал. Ирония этой операции была в том, что явного хозяина республики следовало убрать тайно, чтобы не беспокоить лишне советские власти, а с тайным владыкой надо было расправиться как можно театральнее, чтобы произвести впечатление на неприятеля.

Телефон, наконец, замолк.

– Яман, яман! – заорал Руслан, колотя в дверь.

Запах пота часового сразу стал другим, выдав резкий взрыв паники. Боевые навыки, однако, сказались: парень не ворвался сразу, а приотворил створку, выставив перед собой ствол ПМ. Но при виде бездыханного тела хозяина потерял голову и ввалился в комнату, тут же полетев на пол от подножки. Он умер ещё в полете, когда острие клинка ткнулось ему в шею.

Подобрав и сунув за пазуху пистолет, Руслан быстро и мягко зашагал по коридору. Антидот, данный Ак Дэ, судя по всему, действовал – никаких признаков эйфории от гашиша он не чувствовал. Это было хорошо: Руслана учили работать и под дурью, но без неё всё пройдет гораздо легче.

За углом нос к носу столкнулся с несущим блюдо фруктов слугой. Вернее, Руслан заранее знал, что тот сейчас возникнет перед ним, и был готов. А слуга так и не увидел его, зачарованный посланным Русланом зарядом морока. Он даже крикнуть не успел, лишь уловил ослепительную вспышку прямо перед лицом и повалился, истекая кровью из аккуратно перерезанного горла. Руслан у самого пола подхватил блюдо и осторожно поставил его рядом с дергающимся телом. Один из самых румяных персиков прихватил с собой.

Из-за дверей караулки раздавались возбужденные мужские голоса:

– Шаши-панч! Ду-се! Як-чор!

Охранники играли в нарды, а с ними и тот, который должен был охранять вход. Играли азартно, что не пошло им на пользу: за криками и гоготом не увидели возникшего на пороге худощавого бледного юношу с пистолетом. Да, честно говоря, и не смогли бы увидеть… Словно ниоткуда грянуло четыре выстрела, через секунду – ещё четыре контрольных. Руслан уронил пустой пистолет на пол. Путь был свободен.

Нет, ещё не совсем. Осознав опасность, тут же выхватил клинок, не прерывая движения, резко и глубоко ткнул назад. Тот вошел в упругую плоть, и на плечи юноши тяжело осел ещё один, не учтённый им, мюрид. Плохо, считать надо лучше. И чувствовать противника задолго до того, как он приблизится… Стряхнув мёртвого парня, который, похоже, был самым опытным из всех охранников покойного бая, да вот дал маху, посчитав, что легко справится с хромым щенком, Руслан аккуратно извлек клинок и скользнул к выходу.

Со стороны глядя, он шел неторопливо, даже лениво, однако на самом деле очень быстро двигался в зыбком мареве полуденного зноя и по узким тенистым улицам, скользя вдоль обшарпанных стен. Прохожие, кидавшие на него мимолетный взгляд, ни за что не смогли бы его потом вспомнить – уроки Мастера. Его путь лежал в один из новых микрорайонов, где стоял четырехэтажный панельный дом с огромными лоджиями. Здесь, в просторной однушке, жила Айгуль – тридцатилетняя бортпроводница местного авиапредприятия. Он заприметил её ещё в полете из Ташкента и дождался на площади, бутафоря под растерянного молодого человека, не знающего, куда податься в незнакомом городе. Для неё он навсегда остался эстонцем, студентом-культурологом из Тартуского университета. Говоря эти слова, которые она совершенно не понимала, он вспоминал седую львиную гриву тамошнего профессора, который прочитал в Обители несколько лекций. Руслан тогда подумал, что рано или поздно будет учиться у него. Он часто позволял себе такие спонтанные мечты, их очевидная неосуществимость доставляла ему горькое наслаждение…

Айгуль усвоила лишь то, что мальчик прилетел на практику, а потому должен ходить по чайханам и слушать вопли бродячих рассказчиков-маарифов. И каждое утро он уходил, имея в дипломате не диктофон и блокноты, как она думала, а нищенскую рванину, в которую переодевался в укромном месте ближнего парка, доставал из тайника потёртую клюку, накладывал лёгкий грим и хромал на пьян-базар. Вечером всё проделывал в обратном порядке и фланировал к Айгуль, неся с собой, обычно, дыню и бутылку хорошего вина. А ночи принадлежали им двоим.

Его умиляли её шелковые штанишки и пестрый национальный халат, которые она носила в городе. Находил, что всё это идет ей гораздо больше аэрофлотской формы.

Она была только наполовину узбечкой – её отец переехал в Андижан из Душанбе и женился на местной. Говорила забавные фразы: «когда у меня началось не спать» и «концовка вина», и, кажется, стала за эту неделю счастлива. А он был доволен, что нашёл надежную крышу.

Она учила его «курить сухой коньяк» – насвай, адскую смесь, действующую, действительно, как глоток хорошего коньяка. Для этого его надо было постепенно растворять во рту, но если хоть частица попадала в желудок, то выворачивала его наизнанку. Она рассказала, что в чайханах подадут плов с широм, если сунуть чайханщику бумажный рубль, свернутый в трубочку – в этом случае сдачи с него не полагалось. Она даже сделала ему королевский подарок – старинный кинжал в золотом окладе, с надписью на фарси по лезвию. Он хранился в её семье с незапамятных времен, но Айгуль не любила оружия, и, кажется, любила своего с неба свалившегося студента. Кинжал, в котором Руслан опознал персидский кард, сейчас лежал вместе с его «чистой» одеждой в дипломате, вытащенным из тайника в парке. Это будет единственная вещь, которую он увезет из Андижана и сохранит надолго – сколько это будет возможно. Он не вернется, распаленный солнцем и желанием, в её прохладную квартиру и не расскажет ей, как обещал, про лютые эстонские морозы и чудеса города Ленинграда. Оставленная им пачка зелёных бумажек с лысым вождем лежит у неё в шкафу под бельем, а прощальный поцелуй помнят его губы.

Хайр, Айгуль!

СССР, Киргизия, мазар Хызр-бобо, 1 ноября 1983

Уже третий автобус нетороливо и часто станавливясь вёз его в сторону мазара Хызр-бобо. Руслан, пребывавший в монотонно-расслабленном состояниии, тем не менее, потихоньку начал утомляться. Вспомнив про прихваченный из особняка Хабибулло персик, достал его и наполнил рот душистой мякотью. В сотый раз за это время прокручивал он наставления Ак Дервиша перед заданием, всякий раз убеждаясь, что исполнил всё точно.

– Пока ты не почувствовал сам, куда тебя тянет Деяние, – повторял наставник, – ты должен много практиковаться в нашем деле.

Ситуация в Центральной Азии год от года становилась всё неустойчивее. С середины прошлого века исмаилиты служили орудием английских спецслужб, а те и другие – орудием Клаба. Неустанной и тайной деятельностью принца Ага Хана IV, мультимиллионера, ооновского карьерного бюрократа, а также его предков, наследственных имамов исмаилитов, была почти подготовлена ситуация, при которой в центре Азии в течение ближайших десятилетий возникнет независимое государство горских народов, включающее Кашмир, Кафиристан и афгано-пакистанскую часть Гиндукуша. В перспективе имелось в виду отхватить Горно-бадахшанскую область Советского Таджикистана – после того, как СССР неизбежно распадется. Произойти это должно было под ультрамусульманскими лозунгами, и новая страна называлась бы халифатом. Но, поскольку основной религией здешних народов оставался исмаилизм, правил бы в стране наследственный имам. Экономическое могущество новой империи обеспечат не столько драгоценные камни Памира и Гиндукукша, сколько горные плантации опийного мака. Разумеется, соседи столь большого государства, среди них и Узбекистан, попали бы в его сферу притяжения, потому уже сейчас там готовились национальные агенты влияния. Вместе с планируемым ваххабитским халифатом на Кавказе (ваххабиты тоже были продуктом британской разведки, перешедшим позже под управление США), это создало бы идеальное оперативное пространство для деятельности Клаба в Большой игре. Кое-какие тайные операции принесли ему перевес в этом регионе, и всё складывалось для него отлично.

Артели необходимо было как-то реагировать. Прежде всего, удалить главных агентов противника, а уж потом начинать исправлять общее положение. Потому нищий мальчик-калека и появился на андижанском пьян-базаре.

– Имей в виду, согласно длительному прогнозу наших специалистов, в случае крайне неблагоприятной для нас конфигурации Игры, Хабибулло Абдулрустем или кто-то из его сыновей, с вероятностью 89 процентов, выйдет из-под влияния исмаилитов и возглавит ещё один халифат, который включит в себя большую часть Узбекистана и Киргизии, а также части Казахстана и Туркмении. Это вызовет в регионе хаос, который, с вероятностью 99 процентов, приведет к началу третьей мировой войны именно здесь. И, соответственно, к развязке этого Узла Игры. Не в нашу пользу. Но, если Хабибулло сейчас не станет, до распада СССР Клаб не успеет найти ему подходящую замену. Тогда придет кто-то третий, из хорезмийцев или, ещё лучше, ирони – потомков иранских рабов. Он будет лоялен России и станет противодействовать ультраисламским и исмаилитским выступлениям…

– Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра, – поклонился батырю Руслан и отправился садиться на самолет рейса «Ташкент-Андижан».

Из окна автобуса виделась только сожжённая солнцем сухая степь – огромное плоское блюдо, уходившее за горизонт. Руслан доел персик, откинулся на сидении и впервые за все эти часы подумал, что, вот, на его руках теперь кровь ещё восьми человек. Эта мысль показалась ему глупой и пустой. Он недовольно передернул плечами. Но мысль не уходила. Вспоминал предсмертный панический ужас Хабибулло, расслабленное недоумение на лице слуги, который так и не увидел своего убийцу, ошарашенные лица молодых нукеров, падающих под пулями. Но никак не мог вспомнить лица того, кто напал сзади. Странно. Возможно, тот тоже владел какими-то техниками, сходными с теми, что преподавал Мастер. Это возможно: здесь в уединённых кишлаках ещё можно было встретить таких «Божьих одуванчиков», которые легким движением руки уронят любого квадратного спецназовца. Или актера, вроде того китайца… Брюса… да, Брюса, фильмы которого они смотрели в Обители на видео – тайком, ибо наставники не поощряли эдакой профанации. Послушники немало смеялись над его театральными выкрутасами и кошачьим мяуканьем. Может быть, в реальной жизни он и был силен, но то, что показывал в кино, казалось полной туфтой. И уж в любом случае, он бы пяти секунд не продержался против любого артельного мастерового. Не говоря уж о самом Мастере.

Думать об этом человеке было тяжело и неприятно, так же, как думать о реальности смерти. Руслан подозревал, что тот сам создал вокруг себя этот морок, чтобы растворяться не только в пространстве, но и в людских воспоминаниях. Он мог. Руслан подозревал что-то подобное ещё когда не имел понятия, что его наставник-ликвидатор, незаметный человек, всегда скрывающий лицо под маской, и есть легендарный Мастер, о котором с придыханием говорили прочие инструкторы по технике боя.

Когда прошел слух, что Мастер приехал и даст урок в Обители, в большом тренировочном зале, переделанном из бывшего цеха, собрались практически все насельники, кроме тех, кто нёс боевое охранение. На широком деревянном помосте посередине зала озадаченно топтались семь-восемь мастеровых-рукопашников и их лучших учеников. Мастер к назначенному часу не появился. Ребята пребывали в недоумении и, может быть, в тайном торжестве, когда один из них почувствовал резкий удар по плечу. Недовольно развернувшись к своему соседу, толкнул в ответ его. Тот, недоуменно посмотрев, дал волю рукам. Через пять минут на помосте, к восторгу зрителей, творилось всеобщее хаотическое молотилово.

Неведомым образом у края помоста возник потёртый мужичок в сереньком костюмчике, внимательно наблюдающий побоище.

– Всё, всё, хватит уж, – с трудом сдерживая смех, прокричал сидевший в первом ряду Ак Дэ.

Драка на помосте затихла, бойцы уставились на серого мужичка.

– Позвольте представить вам батыря Мастера, – указал на него Ак Дервиш. – А что сейчас было, он, думаю, сам объяснит.

– То, что я сейчас показал, – заговорил Мастер тусклым голосом, и только тогда Руслан в восторгом опознал в нём своего наставника-ликвидатора, – классический случай так называемого отвода глаз. Дополнительную агрессивность я придал вам наведением «злого морока». Не советую прибегать к этому способу часто – весьма опасен как для его объектов, так и для субъекта.

Позже, обретя воспоминания о занятиях в состоянии продлённого сознания, Руслан вспомнил, что видел Мастера во многих других, зачастую, невероятных ситуациях. Мастер, с земли запрыгивающий на скачущего коня, стоя в седле, рубящий во все стороны двумя шашками, словно конь обрёл по бокам бешено вращающиеся стальные колеса. Мастер, кругообразными движениями рук буквально разбрасывающий нападающих на него здоровых послушников – ни одного из них он при этом не коснулся. Мастер, уклоняющийся от быстрой серии выстрелов из пистолета. Мастер, рукой вытаскивающий из воздуха летящую в него пулю…

Руслан понимал, что теперь и сам мог проделать многое из этого, разве что, пулю вряд ли бы поймал. Хотя, попробовать можно…

Самое поразительное, что за всё время их занятий – а Мастер старался учить его как можно чаще и подолгу – юноша ни разу не видел на его лице, теперь уже не скрываемом маской, ни малейших признаков каких-либо эмоций. Он всегда говорил ясно, четко, но очень монотонно и тихо, никогда не повторяя сказанного. При этом наставления его словно бы отпечатывались в мозгу.

Отдыхал он по несколько минут, словно выключая в себе какую-то кнопку и бесформенной грудой падая на пол. Но через определенное им самим время кнопка включалась, и Мастер упруго вскакивал, продолжая урок с того места, на котором закончил.

Новым своим обостренным восприятием Руслан смутно улавливал в наставнике глубоко спрятанную боль. Словно он был когда-то сильно ранен, практически убит, и рана эта не зажила и не заживёт никогда, и он вынужден нести тяжкую горечь своей жизни, единственная цель которой – нести смерть.

– Будь с ним осторожен, – предупредил как-то Ак Дервиш. – Он ведь «характерник».

– Кто?

– Характерники – полумагическая боевая школа, пришедшая из Бог знает какой древности. Использует оккультные практики.

– Но Мастер православный…

– Да, как и все мы. И всё же… Есть рассказы, что многие характерники не в силах были принять Святое Причастие – священники просто падали перед ними и роняли Дары.

– Он причащался, я видел…

– И всё же… Если не православие, чем бы мы отличались от Клаба? И Небесный Батырь оставил бы нас. Нет, Мастер не враг и никогда им не станет. Я ведь сам своего рода «характерник», и знаю… Просто – будь осторожнее.

Руслан задумчиво кивнул. С тех пор он почти перестал пользоваться молитвой, которую Мастер рекомендовал читать перед боем, хотя и поминалось в ней имя Божие, и Богородица, и святые. Но была она какой-то… странной. Тайное её чтение придавало огромные силы. А вот перед схваткой с нукерами Хабибулло Абдулрустема она почти невольно возникла в его мозгу.

На горизонте, ещё довольно далеко, возникли мрачные руины города мёртвых. Просёлочная дорога вилась вокруг старых белых могильников, похожих на досуха обглоданные солнцем костяки доисторическим монстров. Перед некоторыми возвышались шесты, украшенные трепещущими на сухом ветру белыми ленточками. Посередине, на пригорке, возвышался куб с куполом – мазар Хызр-бобо. Это была, конечно, не гробница легендарного святого, про которого говорили, что он никогда не умрёт, а что-то вроде кенотафа для поклонения ему.

Расстелив дастархан у тяжких врат святилища, группа людей пила чай. Все они были в чопонах, но и джинсовый костюм Руслана смотрелся здесь вполне уместно: в последнее время суфийская мистика приобретала все большую популярность в европейской части страны. Так что визит тартуского студента-культуролога к известному дервишу не мог никого удивить.

Ак Дэ встал от дастархана и сам пошел к нему. Здесь он был несколько иным, чем в Обители. Казалось именно тут он дома, на своем месте, где ему хорошо и удобно. Здесь от него чаще и сильнее исходили могучие волны спонтанного веселья, которые были его самой удивительной чертой. С посохом и в остроконечном колпаке, весь увешанный бусами, кольцами и советскими значками, он быстро подошел к Руслану и крепко обнял. О том, что акция прошла успешно, можно было не докладывать. Все же, освободившись из объятий, юноша по-военному коротко поклонился и сказал:

– Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра.

Ак Дервиш поклонился в ответ и знаком пригласил Руслана к дастархану. И тот застыл на месте, увидев такие знакомые лица.

Всегда злое выражения Цыгана сейчас было смягчено каким-то подобием радости. Ангелок улыбался, как всегда ехидно и двусмысленно. Широкая улыбка сияла на открытой физиономии Ведмеда. Поясок – бедный парнишка, пытавшийся в Обители свести счёты с жизнью, смотрел, часто мигая бесцветными глазами. И был ещё один, незнакомый, на вид совсем ещё мальчик, с чистым гладким лицом.

– Ребята ко мне заехали. Завтра по артельному делу уходят, за речку … – проговорил Ак Дервиш.

В Руслане уже выросла великая, непобедимая уверенность. Не успев ещё ничего осмыслить, он громко сказал.

– Я иду с ними.

У мазара повисла тяжелая тишина.

Потом батырь обречено вздохнул, погладил бороду и кивнул:

– Что же, с ними, так с ними…

Он молча смотрел, как Руслан обнимается по очереди с однокашниками. Особенно горячими были объятия Ведмеда, из которых Руслан вырвался не без труда. Потом остановился перед незнакомым мальчиком. Тот встал. Оказался совсем невысоким, Руслану едва по ключицу.

– Я – Ставрос, – поклонился тот.

– Я – Лейла, – голос был звонок и чуть напряжен.

Насторожённо блеснули глаза дикой кошки.

Руслан с удивлением посмотрел на слегка покрасневшую от его взгляда девушку. Потом вопросительно обернулся к Ак Дэ.

– Именно, Лейла, – кивнул тот.

Гримаса боли, промелькнувшая по его лицу и тут же скрывшаяся за обычным благожелательным выражением, словно всадила в душу юноши заряд тревоги.

Архив Артели

Единица хранения № 111-7868

Совершенно секретно, выдается артельщикам не ниже XIII ранга.

Диктофонная запись лекции наставника истории и философии Игры Герша Лисунова в Обители во имя Честнаго Животворящего Креста Господня (СПб) сентября 20 1983 года.

– Тяжко учиться – весело играть. Пр-рошу садиться.

Крымская война и провал ооборонительной тактики политики государя-императора Николая Павловича были серьёзными неудачами для России. Но и только – окончательным поражением они просто быть не могли. Более того, то, что являлось неудачей в геополитической игре государства, обернулось для Артели осознанием актуальной конфигурации Большой игры, что было гор-раздо важнее сдачи Севастополя. Стало окончательно ясно, что традиционная монар-рхия доживает в России последние десятилетия. Мастера-предсказатели Артели сделали прогноз на ближайшие сто лет, включающий в себя все революции, смены власти и обе мировые войны – довольно точный прогноз, сопоставления которого с реальными событиями я буду требовать у вас на экзаменах… Если… Впрочем, неважно.

Итак, с появлением Отрока X был завязан очередной Узел, на который пришлась классическая Большая региональная игра. Он характерен твер-рдой уверенностью Англии, что Россия намерена вытеснить её из Индии, когда как у России не было для этого нужных средств, да и желания. И пр-равильно! Делать нам там нечего. То есть, эта знаменитая «Большая игра» в центре Азии, описанная в сотнях книг, со стороны Артели была огромным блефом. Что же, такова и есть Игра. Настоящая Большая игра, которая кончится только тогда… Ну, вы знаете.

Президентом Клаба был тогда некий Чарльз Меткальф Макгрегор – начальник разведки индо-британской армии. Разведчик неплохой, но стратег аховый. Он родился в Индии, для него она была центром вселенной. С его-то подачи правительство Британии и, что гораздо важнее, Клаб все силы бросили на защиту Индии. Потому все обвинения Клаба, что это Артели ликвидировала Макгрегора – чушь собачья! Они поддерживаются нынешним руководством Клаба ради того, чтобы затушевать близор-рукость своих предшественников. На самом деле мы им тогда подыгрывали. Спровоцировали восстание сипаев в Индии, поощряли расширение Российской Империи в степные районы Евр-разии, где она не выходила за границы суперэтноса, создали некую шумиху вокруг Монголии и Тибета – проект «Желтороссия», на экзамене также обязательный. Все для того, чтобы убедить неприятеля – мы намерены геополитически расширяться. На самом деле нам нужно было ужн не расширяться, а готовиться к грядущей буре.

В общем, и Макгрегор, и его предшественник, и преемник – все они верили в наступательную политику России и Артели. Лишь у предшественника нынешнего президента зародились сомнения. Но только когда грянули события начала века и он увидел, что Артель к ним более-менее подготовлена, он окончательно понял, что Клаб чуть ли не двести лет водили за нос. Вот так.

Но, скажу я вам, подготовились мы недостаточно, да никто и не мог предположить, что катастрофа будет настолько ужасной. Более того, что раскол пройдет не только по суперэтносу, государству, каждой семье. Он ведь пошел и непосредственно по Артели. С начала XIX века в Артель приходили пассионарии с либеральными убеждениями, что влекло трагедии, подобные трагедии Отрока Чокана Валиханова. Но их было гораздо больше. Кое-кто в нашей среде требовал поддержать р-революционный террор, свергнуть самодержавие и, таким образом, «расчистить поле» для Игры. Совет не мог принять такую стратегию – ни по моральным, ни по практическим соображениям. Он нейтрализовал смутьянов внутри Артели и всеми силами сопротивлялся падению Монархии. Понимая, что это бессмысленно. Но есть в истории периоды, когда единственное, что возможно – безнадёжные действия ради долга… Потому мы поддержали Столыпина и Третье отделение в борьбе с первой революцией, сами ликвидировали многих боевиков. Думаю, не будь Артели, катастр-рофа наступила бы уже тогда. Во всяком случае, взрыв парохода с оружием, в которое большевики вложили все деньги от «эксов», случился в результате нашей операции. И это сделало невозможной «вторую революционную волну», которую планировал Ульянов и иже с ним.

Но, повторяю, мы всегда знали, что революционэ-эры своего добьются. Мы лихорадочно замораживали свои структуры внутри России, инфльтрировали революционное движение своими агентами, с тем, чтобы они выдвинулись при новой власти на нужные посты. Но гражданская война почти полностью обрушила всю нашу деятельность. Убеждён: если бы тогда противник адекватно оценивал ситуацию, то мог бы разделаться с Артелью так же легко, как разделался с остатками Орды во время Смуты. Но Клаб тогда во многом пустил события на самотек, занимаясь захватом позиций в регионе Игры, а дела внутри России передоверил нескольким крупным масонским ложам, через международные банки подкармливал советское правительство, которое частично контролировалось масонами.

Дело в том, что Клаб боялся, что Артель перехватит у него рычаги управления Советами. На самом деле, «рычагов» этих тогда у Артели почти не было. Она представляла собой несколько плохо связанных между собою структур, разбросанных по противоборствующим сторонам. У заграничных плацдармов связи были прочнее, но из-за смуты в метрополии серьезно работать им тоже стало невозможно. После поражения Белого движения и эта часть артельщиков оказалась за границей, а красный террор унес множество других. Поэтому все наши структуры в Советской России «заснули».

Впрочем, и в этот период было проведено несколько удачных операций. В частности, Центральноазиатский приказ Артели сделал возможным сначала признание Афганистаном Советской России, а потом, в 1921 году, и подписание между ними договора. Это создало хороший плацдарм для будущей Игры.

Попытку связать части Артели предпринял генерал Белой армии Яков Слащёв-Крымский, в 1921 году вернувшийся из эмиграции, якобы, потому, что осознал неправоту белых. На самом деле он активно занимался возрождением артельных структур и ему, надо сказать, многое удалось, хотя его личные качества… А, что говорить, пр-рекрасный вояка, храбрец, да и не дурак. Я знал его ещё в детстве, и потом встречались… Но – кокаин, понимаете ли… Марафет, кокаин и водка. Сейчас Артель ни за что бы не стала пользоваться услугами такого человека, но тогда выбирать не приходилось.

В общем, поработал хорошо, но мог бы гораздо лучше, если бы не его образ жизни. Ну и, как следствие, язык не держал за зубами, раскрылся и в 1929 году был ликвидирован в результате операции Клаба. Но к этому времени Артель уже достаточно восстановилась и могла влиять на события. Встал вопрос об отношениях с советской властью. Очень трудный. Ну, как мы, можно сказать, православный рыцарский орден, станем сотрудничать и направлять действия государства, официально отрекшегося от Бога? Как мы можем быть вместе с людьми без чести и совести?.. Может быть, среди них даже есть достойные люди, но в них нет… Сегодня бы мы спросили: как Артель, позитивная консорция пассионариев, может сопрягать свои действия с настоящей антисистемой? Эти термины замечательный наш ученый предложил совсем недавно, но и тогда в Совете думали примерно так. А ещё раньше было сказано, что не может быть соглашения между Богом и диаволом.

Но что-то делать было надо. И на первых порах мы начали подготовку к неизбежному, как думали, этапу революции – бонапартизму. На роль Бонапарта было несколько кандидатур, выбрали Михаила Тухачевского. Крайне неудачный выбор-р! Считалось, что он, взяв власть, постепенно уберёт большевиков с руководящих постов, потом демонтирует их идеологию. Ну, а дальше, возможно, всё бы выправилось лет за тридцать-сорок. Но он же сам к этой антисистеме принадлежал, плоть от плоти, как же он мог всё это сделать?.. Он знал об Артели, но не представлял себе всего масштаба её деятельности, потому рассчитывал захватить с её помощью власть, а потом с ней расправиться. Осознав это, Совет просто перестал прикрывать его перед Сталиным, что стало отправной точкой внутреннего конфликта в антисистеме, когда её более молодая часть уничтожила старую – для антисистем процесс тривиальный. В СССР он продолжался 1936 по 1939 годы. Ну, и операция «Красная Корсика» была провалена.

С самого начала было понятно, что при Сталине бонапартизм не состоится, будет просто другой, более предпочтительный, конечно, вариант коммунизма. Сталин тоже знал об Артели и тоже намерен был её искоренить. Пришлось дать ему показательное представление: как-то он вошёл к себе в кремлевский кабинет, и… обнаружил за своим столом батыря Мастера, собственными способами пробравшегося через все слои охраны. Тот эдак мягко, как умеет, взял Иосифа Виссарионовича за лацкан и доложил ему примерно десять различных способов ликвидации, которые он мог бы сейчас применить. После чего исчез. С этих пор Джугашвили сделал вид, что начисто забыл об Артели. Не могу утверждать точно, но его прогрессирующая с годами паранойя была, возможно, связана с тем, что в стране действует могучая, неподконтрольная ему организация.

Ещё более интересны обстоятельства, связанные с несовершённым Деянием Отрока XI. Но эта история, увы, пока ещё не для вашего уровня допуска…

Нам осталось немного – конфигурацию текущего Узла Игры вы будете постигать на практике и в тех пределах, в каких вам положено. Дело в том, что со Второй мировой войны в Большой игре произошли значитальные изменения. В Игре внешней основным геополитическим фактором стала нефть. Со стороны Запада стали доминировать США. Это – итог стратегии Клаба, направленной на поддержку обеих воюющих сторон, Германии и России, с тем, чтобы о-ослабив друг друга взаимно, они уступили поле Соединенным Штатам. К сожалению, этот расчет опр-равдался – не полностью, стараниями Артели, но в большой мере.

Впрочем, правление Клаба англичане всё ещё контролируют.

Во внутренней Игре основной упор был сделан на охоту за артефактами, ибо было многократно доказано, что обладание ими даёт реальное преимущество. И с обеих сторон проявилось понимание, что Игра ведется не для окончательной победы, а для сохранения равновесия. Это же понимание пришло и во внешнюю политику.

Со стороны Артели главным изменением стала двусмысленность во взаимоотношениях с государством. Постепенно мы направили большевистские власти в нужное геополитическое направление и, в основном, поддерживаем их интересы, поскольку они совпадают с интересами вечной Империи, которую мы представляем. Но при этом остаемся противниками, и часто советскими структурами пользуется Клаб. Так, под его влиянием Политбюро приняло решение о введении войск в Афганистан, что ни в коем случае нельзя было делать, ибо неизбежно приведет к краху государства. Пока Артефакт находится где-то на территории СССР (а мы знаем, что это так), потому внешне могущество красной империи неоспоримо. Но мы знаем, что покровительство Божие для государств безбожных действует ограниченное время, и для Советского Союза оно заканчивается. Сейчас мы оказались в положении наших предшественников, знавших, что Российская Империя гибнет, и в бессилии следивших за этим пр-роцессом.

Вы пришли в Артель в сложное время. Дай нам Бог всем встретить волну новой смуты, и не быть под ней погребёнными!

Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра. Вер-роятно, мы с вами ещё увидимся.

США, Коннектикут, Нью-Хейвен, кампус Йельского университета, ночь на 22 апреля 1983

Штаб-квартира Ордена Саркофага тоже называлась «Саркофаг», и не зря. Мэм поняла это при одном взгляде на мрачное трехэтажное каменное здание со щелями окон. Никто не смог бы определить архитектурный стиль, в каком сработано долговязое это уродство, но навевал он ассоциации то ли со средневековыми донжонами, то ли с египетскими храмами, то ли ещё с какой людоедской античностью. На железных дверях под портиком с колоннами висели два огромных заржавленных замка, оставляющих подозрение, что последний раз ключи в них проворачивались лет сто назад. Однако сияющая табличка: «Частный клуб. Приготовьтесь предъявить членскую карточку» недвусмысленно свидетельствовала, что входом этим пользуются и поныне.

Впрочем, Мэм не пришлось ни предъявлять карточку, ни наблюдать процесс размыкания древних запоров. Просто при её появлении обе створки бесшумно разошлись, пропуская внутрь. Её ждали.

Створки сошлись за её спиной, на сей раз, издав утробный стон ржавого железа. Мэм удивилась было, но тут же сообразила, что отвратительный звук записан на пленку для вящего вразумления неофитов. Тихо фыркнув, сделала шаг в узкую полутемную прихожую.

Что ей пришлось вынести и какие глыбы своротить ради того, чтобы перед ней раскрылись эти двери – старалась не думать, ибо самое трудное и тяжелое было впереди. Но ещё неделю назад не была уверена, что сподобится войти в этот дом на правах посвящаемой. Весь год в Саркофаге шла битва между сторонниками и противниками гендерного равноправия. Первые победили на прошлом заседании – во втором туре, самым незначительным большинством. Причем голосованию предшествовали длительные дебаты, в ходе которых страсти не раз накалялись, вплоть до рукопашной.

Разумеется, Мэм прекрасно понимала, что если бы не невидимая воля Клаба, ничего бы ей не светило. Однако участие женщин в обществе, которое, как полагали, тайно управляло Штатами, диктовалось объективной ситуацией – в последнее время Шестнадцать Благородных Американских Семейств слишком мало воспроизводили мальчиков, способных заниматься серьезными делами. Поглядеть хотя бы на отпрыска Бушей, чтобы стало понятно, что былая аристократия неуклонно деградирует и элита требует свежей крови и мозгов – хоть чёрных, хоть цветных, да пусть даже и женских.

Первого чернокожего Саркофаг принял ещё год назад – тоже не без бурных обсуждений. Сейчас этот брат казался чуть ли не единственным сочувствующим Мэм человеком во всем Ордене. Можно сказать, он и пробил её вступление, и один Бог знал, чего ему это стоило.

– Дульси, ты хорошо подумала?

Встревожено и серьёзно смотрел он на неё сквозь квадратные очки.

Она только молча кивнула.

– Это ведь не клуб для девочек, – продолжал он настойчиво. – Саркофагом заправляют злые белые мальчишки, которые любят мучить себя и других. Я не имею права рассказать тебе, всё, что знаю про обряд приема, но заверяю, что он очень тяжёл, а для женщины, ожет быть, невыносим… Однако с той минуты, как за тобой закроются двери Саркофага, обратного пути уже не будет.

Мэм упрямо кивнула. Сахиб незримо стоял перед ней и глядел своим странным и устрашающим взглядом.

Она ДОЛЖНА была сделать это.

Тем более что теперь была уверена: вонючий ублюдок Ковбой солгал: Кимбел жив, вернется и потребует Копьё. И она добудет его.

Чёрный брат тяжело вздохнул и едва заметно пожал плечами. Ведь он и сам ради карьеры и возможности утереть нос белым задницам пошёл на это, хотя до сих пор при воспоминании об инициации его передергивало от отвращения …

Она ждала посередине узкой, освященной неверным пламенем свечей гостиной. Минуты безвозвратно утекали в бесконечность, как капли со сталактита. Её явно «выдерживали», но она стойко и молча ждала и была готова ко всему.

Раздался громыхающий хохот, створки обитых бронзой дверей в дальнем конце холла, над которыми располагался мрачный герб Ордена – разверстый гроб с полусгнившим покойником и загадочными цифрами «911» – широко распахнулись. На опешившую Мэм, вопя и завывая, налетела целая толпа нечисти в одеждах, живо напоминающих Хэллоуин. Гротескные фигуры в развевающихся плащах, масках-черепах, бутафорских латах, костюмах Суперменов, Спайдерменов, Бэтменов и ещё черти каких менов завертели вокруг неё хоровод, сотрясая пространство глумливым смехом и грязной руганью, живо напомнившей бедняжке приснопамятного Ковбоя.

Особенно доставал её некто в маске, по всей видимости, карикатурно изображавшей Дон Кихота – неестественно вытянутая белая физиономия с печально обвисшими усами, напоминающими крысиные хвосты, и клочковатой эспаньолкой. «Дон Кихот» всё время глумливо хихикал ей прямо в лицо, испуская волны алкогольного перегара. При этом он непрестанно напевал противным тонким голосом бессмысленную строчку из какой-то рок-оперы: «Crazy, over the rainbow, he is crazy»…

Мэм старалась сохранять мрачное спокойствие, хотя держалась из последних сил. Она уже поняла: уверения её подружки, любовницы бывшего секретаря казначейства, что, якобы, «вульгарные» обряды приёма в общество давно отошли в прошлое – обычная успокоительная ложь. Судя по приёму, нынешние члены не меньше, чем бывшие, ценили «студенческое веселье», несмотря на процветавший в Саркофаге интеллектуальный снобизм.

В общем-то, формально Орден и оставался в статусе клуба для безобидного студенческого времяпрепровождения, как было задумано его основателем полтора века назад. На самом деле изначально он был инициирован немецкими иллюминатами – не признанным детищем масонства, прожившим краткую жизнь, но перед смертью успевшим разбросать метастазы своей традиции по всему миру. К началу нынешнего века через Орден прошла чуть ли ни вся американская элита, кто явно, а кто в глубокой тайне, и его активы – финансовые, интеллектуальные, властные – позволяли ему без всякой натяжки называться теневым правительством.

Разумеется, как большая часть тайных обществ, Орден Саркофага развивался под чутким руководством Клаба и являлся его инструментом влияния на Северную Америку. Однако в последние годы некоторые причастные и к тому, и к другому, задавались вопросом: «А кто, в конце концов, теперь могущественнее – Орден или Клаб?» Впрочем, судя по печальной судьбе Ковбоя, ответ был всё ещё очевиден…

Брутальный хоровод вокруг учёной негритянки продолжался всего несколько минут, но для неё они показались часами. При том что она прекрасно понимала – ещё ничего не началось… Но тут на неё снизошло великое упрямство, частью присущее ей от рождения, частью унаследованное от поколений терпеливо лелеющих ненависть предков-рабов. Она вдруг поняла, что всё вынесет, всё, черт побери! Недаром покойный Ковбой в минуты раздражения костерил ее «ядовитой болотной крысой». Она такая и есть! И плевать ей на этих белых скунсов!

– Что ищет леди в хранилище тайны?

Трубный, хотя чуть осипший, голос принадлежал грузному человеку в костюме диавола, очевидно, мастеру-патриарху. Он перекрыл гогот и визг, мгновенно остановив вакханалию.

– Мудрости и света, – отвечала она, согласно уставу.

Хохот возобновился. «Мудрости-света, мудрости-света, мудрости-света», – забормотали босхианские персонажи. Но по знаку толстого беса вновь замолкли.

– Какой подвиг совершила леди для того, чтобы войти в наше общество? – продолжил он ритуальный допрос.

– Я украла для Ордена вот это.

Мэм показала прозрачный полиэтиленовый пакетик, в котором было что-то вроде клочка высохших рыжеватых водорослей.

– Что это за реликвия? – вопросил толстяк, хотя знал ответ заранее.

– Это прядь волос генерал-гроссмейстера американских лож вольных каменщиков мистера Джорджа Вашингтона, – объявила она торжественно и из толпы ряженых раздался невольный вздох восхищения.

– Я украла её в Великой ложе Массачусетса и заменила фальшивкой, – добавила она.

– Свидетельствую правдивость слов леди, – заявил толстяк.

В голосе его при этом промелькнула едва заметная нотка горечи. Ему ничего не оставалось, кроме этого, несмотря на то, что он был одним из самых ярых противников вступления Мэм. Но он являлся гроссмейстером Массачусетской ложи и был поставлен перед фактом кражи уже после того, как та случилась. Разумеется, в этой операции тоже не обошлось без Клаба. Теперь толстяк был единственным из массачусетских масонов, знавшим, что их ложа больше не обладает бесценной реликвией. Но его клятва перед Саркофагом была неизмеримо выше клятвы масонской, и он ничего не мог возразить или сделать. Хотя симпатий к Мэм после этого у него отнюдь не прибавилось.

Кража реликвии была старинным ритуалом Ордена. Стены в Саркофаге были увешаны подобными артефактами с лаконичной надписью: «crooked by» – «спёрто таким-то». Этот «подвиг» был обязателен для каждого неофита. Особенно ценились предметы, связанные со смертью того или иного великого человека. Среди охотничьих трофеев, доспехов всех времён и народов, коллекционного оружия, здесь можно было увидеть множество черепов и даже целых скелетов. Частью это были муляжи, но, например, утверждают, что старенький костяк в большой стеклянной колбе, который члены фамильярно именовали «мадам», принадлежал самой маркизе де Помпадур, фаворитке Людовика XV. Правда, кто именно «спёр» мадам, никакая табличка не сообщала.

Где-то здесь были головы Че Гевары из секретных архивов ЦРУ и Хоакина Мурьетты из спецхрана Музея естественной истории, и даже ребро некого русского писателя Ника В. Гоголя, который, говорят, пользовался на родине не меньшей популярностью, чем Маргарет Митчелл в Штатах. Памятная кость была за сто долларов продана послу США в СССР одним советским литератором, который, в свою очередь, «спёр» её во время перезахоронения писателя.

Но главные реликвии на виду не лежали. Копьё центуриона Лонгиния, как шептались, никогда не покидало неприступный Форт Нокс. Что касается черепа индейского вождя Гоятлайа Джеронимо, который ещё в 1918 году «спёр» с федерального кладбища Форт Силл в Оклахоме студент Йеля Прескотт Буш – будущий знаменитый сенатор, то этот опасный артефакт использовался только в ритуалах посвящения. Постоянное его местопребывание мало кому было известно.

– Орден принимает этот дар, – возгласил толстяк и передал власы отца Соединенных Штатов одному из надзирающих братьев, который тут же унес бесценное сокровище во внутренние комнаты.

– Теперь, ревностная леди, для того, чтобы мы назвали вас своей сестрой, вам надлежит пройти испытание.

Эти слова мастер произнес с явным удовольствием.

– Я готова, – холодно отозвалась Мэм.

Внутри же её все сжалось.

Эта инициация происходила больше не от напыщенных и многозначительных масонских обрядов, а от жутких церемониалов древних восточных сект. Целью её было не столько испытание, сколько моральное убийство неофита, с тем, чтобы впоследствии он целиком принадлежал Ордену. Двести лет назад подобные ритуалы ввели у себя иллюминаты, а в Йельском университете на это наложился ещё дикий студенческий обычай hazing – система унижений, которым старшекурсники подвергали новичков.

– Пусть леди предстанет перед нами нагой, – возгласил мастер и шелестящий шёпот замерший в предвкушении братии был ему ответом.

Она была готова и к этому: быстро скинула тот минимум одежды, который был на ней, не позволив будущим «братьям» насладиться лицезрением стриптиза.

Контуры её фигуры четко вырисовывалась в полутемном холле. Он стояла неподвижно, стараясь смотреть поверх голов пожиравших её глазами ряженых.

– Пусть леди ослепят, – велел мастер.

Она ничего не успела сообразить, как некто позади ловко накинул ей на глаза непроницаемую повязку.

– Зачем леди пришла в этот дом? – снова раздался вопрос мастера.

– Чтобы увидеть свет, – вновь ответила она.

– Чего леди хочет от нас?

– Чтобы вы указали дорогу к свету.

– Да будет так.

Она ощутила, что руки её оплела прочная веревка. Кто-то потянул и она, повинуясь, пошла.

Путь был долог и извилист. Она понимала, что её водят взад-вперед, может быть, только по холлу, или по одной-двум комнатам. Но для неё это был настоящий тяжёлый путь, со спусками, подъёмами и переходами через ущелья. Где-то на неё повеяло нестерпимым жаром, через несколько шагов заледенела от внезапного холода. В какой-то момент, почувствовав запах весенней свежести и каплю дождя на голом плече, поняла, что находится под отрытым небом.

– Леди испытана и признана непригодной для нашего братства!

Безапелляционный приговор, рушащий все её планы, привел Мэм в ступор.

Вердикт мастера вызвал взрыв злорадных воплей «братии».

– Что делать нам с непосвящённой? – вопросил незнакомый молодой голос.

– Бросьте её во тьму внешнюю, – велел мастер.

Мэм ощутила страшный толчок в спину и полетела вниз, по дороге прорвав своим телом что-то вроде непрочной мембраны.

Но летела недолго: сразу же была подхвачена двумя парами сильных рук и опущена на какое-то жёсткое ложе.

С ужасом ощутила острый холод приставленного к горлу лезвия. Другое приставили к сердцу, третье – к диафрагме.

– Отвечай, профанка! Воистину ли хочешь ты приобщиться к таинствам и вечному свету Ордена Саркофага?

Голос мастера был преисполнен ледяной жестокости.

– Если не очень, только из любопытсова, мы отпустим тебя. Но если ты и правда вознамерилась выведать наши тайны, умрешь и навеки останешься в этом гробу. Говори.

– Воистину хочу приобщиться к таинствам и свету Саркофага.

Слова давались с трудом, но иного она сказать не могла.

Все три кинжала пришли в движение. Она приготовилась ощутить, как лезвия входят в плоть. Но, слегка надколов кожу, они были отведены.

Почувствовала стекающие по коже теплые струйки крови из трех ранок.

– Дайте ищущей свет! – воззвал голос.

Повязка была сорвана с глаз и нестерпимая белая вспышка ударила в них, ослепив вновь.

– Да прибудет с тобой вечно свет сына зари, упавшего с неба, да разгонит тьму предрассудков, вложенных ложным богом в твою душу! О Осирис-Люцифер, даруй этой женщине силу твоей мысли!

Мэм никогда не переставала думать о себе как о христианке, и кощунственные слова чуть не заставили её вскочить с протестующим криком. Но она сдержалась – слишком многое было поставлено на карту. Даже с облегчением подумала, что всё не так уж страшно, как ей говорили. Но тут же поняла, что заблуждается.

– А теперь, видевшая свет леди, тебе следует исповедаться перед братией Ордена.

Голос стал обманчиво мягок и даже ласков.

Мэм болезненно передернулось. ЭТО было именно то, о чём шептались сплетники в высших кругах, и то, что отрицали посвящённые Саркофага.

Зрение медленно возвращалось к ней. Теперь она видела, что действительно лежит голой в гробу. Вокруг толпились те же ряженые, их, вроде бы, даже стало больше. Среди прочих костюмов Мэм с дрожью отвращения разглядела белые балахоны ку-клукс-клана. Само помещение было низким и тёмным – явно подвальным, куда её столкнули, как она предполагала, из внутреннего дворика. Освещалось оно свечами в нескольких канделябрах, да ещё факелами в руках братьев.

После слов мастера собрание загомонило, вновь раздались хохот и непристойности, градус которых неуклонно повышался.

– Ты должна рассказать этим благородным джентльменам все свои самые постыдные тайны. Все, которые ты помнишь с детства. И берегись утаить что-нибудь – мы это узнаем и участь твоя будет незавидной, – с фальшивым сочувствием продолжал наставлять её голос мастера.

– Не ради праздного любопытства мы хотим это услышать, но дабы испытать твою верность Ордену…

…А ещё – и она это прекрасно понимала – чтобы иметь материал для шантажа, который удержит язык неофита крепче любых запоров. Она была уверена, что всё ею произнесенное будет записано на диктофон.

Но столь же четко она осознавала, что обмануть это собрание и накормить его какой-нибудь ерундой не удастся. Достало бы сил скрыть главное, то, чего она не могла рассказать никому и ни при каких обстоятельствах – связь с Сахибом. А остальное… Да плевать ей!

В этот момент она почти воочию увидела глядящие в упор белые глаза, и ей действительно стало всё равно.

– С десяти до шестнадцати лет мне часто снилось, что со мной совокупляется отец, – равнодушно произнесла она в потолок. – Иногда я мастурбировала, представляя его лежащим со мной.

– Займись этим и сейчас, – велел несколько задрожавший голос мастера.

– Да, погладь киску! – почти завизжал кто-то из ряженых, кажется, «Дон Кихот».

Без слов она положила руку между ног и стала двигать ею. Теперь она была уверена, что её ещё и снимает камера. Но глаза Сахиба говорили ей, что она всё делает правильно.

Она монотонным голосом рассказала о подружке, с которой в детстве целовались и трогали друг друга в срамных местах, получая от этого странное, ни с чем не сравнимое удовольствие; о том, что в шестнадцать лет отец всё-таки осуществил её вожделения, принявшись лапать её, застав одну в комнате, но тогда ей стало неприятно и она молча посмотрела на него, после чего тот отстал и быстро ушёл, а она с тех пор перестала видеть его во сне. Вскоре после этого навсегда ушла из дома.

Она говорила, кому, когда и в каких позах отдавалась ради победы на конкурсе красоты; какова была работа на порножурнал, где она уставала так, что после окончания контракта около года не могла даже думать о сексе; и о том, как выглядели гениталии известного борца за права негров, который, как она выяснила, предпочитал «французскую любовь».

Рассказала и о тайных вожделениях зрелой женщины к чёрным юношам, а иногда – к маленьким чёрным девочкам.

Лишь об одном не сказала – о Сахибе. Может быть, ей удалось это потому, что их отношения были ближе не к любви, а к смерти.

К середине своей кощунственной исповеди – то ли от собственных слов, то ли от механических движений руки – стала ощущать нарастающее возбуждение. А может быть, восприняла его извне: оно буквально изливалось от замолкшей группы ряженых. В утробной тишине лишь раздавалось тяжёлое дыхание, да усиливался звериный запашок, какой витает в тёмном маленьком зале к концу порнофильма.

Осознав, что вот-вот её подхватит и завертит всеобщее неистовство, она разом ощутила мучительную пустоту и отвращение.

– Это всё, что я могу вспомнить, – произнесла устало.

– Этого достаточно, – глухим, чуть расслабленным голосом подтвердил мастер-патриарх.

– Теперь, согласно уставу Ордена, ты должна добровольно и с радостью отдаться тем братьям, кто этого пожелает.

Этого она не ожидала. Отчаянье разбило корку её спокойствия и рассекло душу. Она закусила губу, пытаясь удержать готовые хлынуть слезы.

Но была спасена.

– Досточтимый мастер, я протестую! – голос раздался из-под куклусклановского капюшона, и она с великим изумлением поняла, что говорит чёрный брат.

– Эту поправку к уставу Орден отверг большинством голосов.

Мастер недовольно замолк, но тут же продолжил, словно ничего не случилось.

– Теперь, достойная леди, тебя ждет причастие. Сядь.

Ещё не пришедшая в себя Мэм послушно села, и тут же на неё было вылито ведро вонючей грязи, залившей внутренность гроба и смешавшейся на её коже с потёками крови.

Мастер почти без замаха, но резко ударил её ладонью по щеке, которая сразу словно онемела.

– Так наказывают блудниц, – произнес он и отошёл.

Его место занял другой брат, который тоже отвесил ей пощечину, произнеся те же слова.

После пятого она перестала считать.

– Хватит, – раздался голос мастера, – помните, что перед нами леди.

Приказ был весьма своевременен: распалённые мужчины разрешали свое возбуждение в ударах и не стеснялись силы. В голове её звенело, она уже почти теряла сознание. Много дней после этого изводила тонны косметики, чтобы скрыть лиловые синяки.

– Несите Йорика, – голос мастера приходил, словно из-за слоя ваты.

– Отведай из общей чаши, достойная леди, и стань нашей сестрой.

Она жадно сделала огромный глоток тёплой солоноватой жидкости из поднесённого ей черепа, оправленного в золото и украшенного драгоценными камнями, и ей было наплевать, настоящий ли это череп, и пьет ли она сейчас чуть подогретый томатный сок или свежую кровь.

Череп пошёл по кругу, который завершился на мастере.

– Свершилось, слава светозарному! – возгласил тот, и огонь факелов блеснул на его обагрённых губах.

– Братья приветствуют тебя, сестра наша. Встань, омой своё тело и облачись в одежды достоинства.

Она не помнила, как очутилась в прекрасно оборудованной ванной с джакузи и прочими благами цивилизации, как яростно отмывала тело, словно через это способна была очиститься её оскверненная навеки – она знала это! – душа.

Когда она, одевшись в единственную найденную ею одежду: что-то вроде бархатной чёрной хламиды, отороченной алым шёлком, и остроконечный красный колпак, усеянный чёрными зодиаками и мёртвыми головами, попыталась выйти в ту же дверь, откуда пришла, та оказалась закрыта. Зато открылась другая, в противоположной стене. И она вошла туда.

Яркий электрический свет хлынул в глаза, на уши обрушился треск аплодисментов.

В белом с золотом зале, увешенным подлинной живописью и оружием, они ждали её за круглым, роскошно сервированном столом – уже без масок и в смокингах. Её взгляд выхватил озабоченные очки чёрного брата, упрямо сжатый рот и высокий лоб мастера-патриарха, который оказался глубоким стариком. Узнала знакомое больше по газетным полосам и экрану телевизора лицо бывшего шефа ЦРУ, а ныне вице-президента страны. Сидевший рядом с ним и азартно нахлопывающий молодой мужчина, несомненно, был его сыном – очень похожи, только болезнь (легкая степень олигофрении, как сплетничали) наложила на младшего свою удручающую печать. Сынок что-то выкрикнул, и она узнала визгливый голос «Дон Кихота».

Мастер вальяжно прошествовал к ней. В руке его был обнажённый меч – судя по искрящейся кромке клинка, отнюдь не бутафорский.

– Приди, сестра моя, в храм дружбы, и пусть ничто не омрачит счастье нашей встречи.

– Благодарю вас, досточтимый патриарх, – ровно ответила она, после чего, заранее наученная, опустилась на колени и поцеловала носок его зеркальной туфли.

Тот, помешкав всего пару мгновений, довольно чувствительно хлопнул по её плечу мечом.

– Посвящаю тебя, сестра, в рыцари Предвечного Саркофага. Да будешь ты верна и непоколебима, как и он сам. Клянешься ли сохранять тайну и служить нашему Ордену?

– Клянусь.

Он поднял её и театрально заключил в жёсткие объятия, прижав чёрное лицо к белоснежной манишке.

Когда ритуал обнимания завершился, она даже сумела улыбнуться ему.

– Отныне даруется тебе освобождение от всех бывших обетов, и ты безбоязненно можешь прибегнуть к любой «лжи во спасение», буде потребуют того интересы Ордена.

Она низко поклонилась.

– Теперь дело за малым.

Она вновь сжалась. Да сколько же можно!..

Общество за столом смолкло.

– Тебе предстоит пройти собеседование с нашим… э-э-э, консультантом. Сейчас ты войдешь вон в ту дверь и встретишься с человеком, остов которого скрыт в нашем Ордене. Что справедливо, поскольку человек этот при жизни успел скальпировать сорок девять белых американцев. Так пусть теперь он служит их потомкам.

«Их потомкам» после «белых американцев» патриарх произнес с долей ехидства, но Мэм не обратила внимания на издёвку вонючего расиста. Она уже вспомнила слова Ковбоя и поняла, что ей предстоит рандеву с черепом вождя и шамана Джеронимо. А этого она совсем не боялась.

– Пообщавшись с ним ровно пять минут и дав ему лобызание в уста, – продолжал разливаться мастер, которому его речь, похоже, очень нравилась, – ты вернешься в этот зал к полуночи и разделишь нашу праздничную трапезу в честь обретения новой сестры. Ты не должна рассказывать нам, что произойдет с тобой в той комнате – это останется между тобой и вождём. Иди же и не бойся ничего, ибо отныне ты кавалерственная дама великого Ордена Саркофага.

Под внимательными взглядами собрания она порывисто подошла к неприметной двери и рванула на себя ручку.

Глаза вновь окутала темень. Мэм не могла распознать размеров и обстановки комнаты. Лишь в дальнем её конце виднелся отблеск красноватого света. Подойдя поближе, поняла, что это подсвеченное скрытыми лампами красное покрывало, на котором покоился очень старый белёсый череп.

Череп и череп, этого добра, особенно сегодня, она навидалась достаточно. Но, неизвестно почему, её охватил леденящий страх. Ей вдруг померещилось, что на окровавленном покрывале лежит отрезанная голова Сахиба и смотрит ей в лицо адским взглядом, видеть который вновь она не могла и не хотела.

Первый раз за вечер мужество оставило её. Отшатнувшись, повернулась чтобы выбежать из комнаты, уповая на какую-нибудь ложь, которую придумает для «братьев».

– Не бойся меня, чёрная скво. Я не причиню тебе зла.

Глухой, как из глубокой бочки, и несколько скрипучий голос остановил её, словно впившаяся между лопаток пуля из винчестера.

Она не поверила россказням пьяного Ковбоя о говорящем черепе. И сейчас не собиралась верить. Но ведь «братья» способны были подсунуть ей любой галлюциноген…

Решив, что политика страуса не лучший выход, резко обернулась.

Красное свечение сменилось неестественной синевой, как на старых дагерротипах. И в этой синеве во весь рост стоял до пояса обнажённый мужчина в штанах из оленьей кожи и головной повязке, украшенной двумя орлиными перьями. Черты его лица были грубы и свирепы: широкий нос, низкий морщинистый лоб, тяжёлый подбородок и – длинный, совсем прямой, словно прорезанный скальпелем, тонкогубый рот. Близко посаженные маленькие глаза, пронзительно блестели.

Несмотря на призрачное свечение, он был очень, очень реален, как будто это не призрак шамана и героя чирикахуа-апачей Гоятлайа, прозванного мексиканцами Джеронимо, потому что при его появлении они всегда звали на помощь святого Иеронима – а другой надежды у них не оставалось – явился в мир живых. Нет, он выглядел так, словно это Мэм попала в его мир и предстоит перед ним в виде призрака.

Она даже почувствовала исходящий от него первобытный дух: запах лошадиного и человеческого пота, полевых трав, дыма костра и – крови.

Стояла, замерев от ужаса.

– Ты не в объятиях пейотля, скво, – продолжил вождь, словно читал её мысли. – Я здесь и я хочу говорить с тобой. Я никогда не говорю о важных вещах с этими бледнолицыми, которые приходят сюда, просто пугаю. И с чёрным тоже не стал говорить – он им предан. Но с тобой буду.

– Почему? – пролепетала она.

– Потому что ты не такая, как они, потому что ты не служишь им. И потому что этого хочет Бог.

– Какой Бог? – вопрос возник помимо её воли.

Индеец посмотрел твёрдо и прямо.

– Один Бог смотрит вниз на всех нас. Все мы – дети одного Бога. Бог слушает меня. Солнце, тьма, ветра – все слушают то, что мы будем сейчас говорить.

11

Только прилетели – сразу сели.

Фишки все заранее стоят.

Фоторепортёры налетели –

И слепят, и с толку сбить хотят.

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, Ленинград, 31 декабря 1983

Совет Артели очень редко собирался в этом доме. Для заседаний столь засекреченной организщации имелись места более удобные по всем городам и весям Союза. Там можно было быстро собраться, не привлекая лишнего внимания властей и в тайне от противника, и так же быстро рассыпаться, бесследно растворившись на просторах громадной страны.

Но этот трехэтажный, розового гранита, особняк с цветистой полоской мозаики над верхними окнами, особняк в самом центре бывшей столицы, в двух шагах от Исаакия, незаметным назвать было невозможно. Сейчас в нём прозябала какая-то скучная советская контора, но в славные имперские времена им владели люди значительные: директор Царскосельского лицея, пара сенаторов и даже один из убийц императора Павла. Перед самой российской катастрофой одна богатая дама подарила его своему мужу – деятелю из тех, кто усердно катастрофу эту на свою голову приближал: видному члену партии кадетов и депутату Госдумы. Но прославлен дом был не им, а его сыном, ставшим в эмиграции знаменитым, хотя и с оттенком скандала, писателем. Несмотря на то, что его произведения оставались в СССР под запретом, все нынешние обитали дома были прекрасно осведомлены, у кого гостят, и с некоторым пиететом относились к останкам легендарной старины – огромному, во всю стену, зеркалу на площадке второго этажа, чудом сохранившемуся цветному витражу в стиле рококо, а главное – к бывшему будуару хозяйки, высокому помещению с лепниной, дверями резного дуба и умопомрачительным камином, дерзко оправленным в дерево. Разумеется, камин давным-давно не функционировал, да и всё здание требовало основательного ремонта. Но пребывание в нём всё равно возвышало.

Запасной штаб-квартирой Артели дом был уже давно, чуть ли не с самого бегства хозяев за кордон. Но какая-то информация о тайном использовании помещений всё равно просачивалась в администрацию многих сменившихся здесь контор, что ослабляло конспирацию. Потому дом относился к Артели, скорее, как музейный экспонат, напоминающий о грозных временах смуты.

Но сегодняшнее совещание Ак Дэ почему-то назначил именно здесь, а в Артели не принято обсуждать приказы Батыря батырей. Провели обычные спецмероприятия: соответствующим чиновникам были спущены нужные указания, кто-то получил денежное вознаграждение, кто-то дефицитный подарок. По случаю приближающегося Нового года сотрудников конторы распустили засветло. Охрана на эту ночь со здания была снята, сигнализация отключена, и, как обычно бывает при общем сборе батырей, точка была плотно блокирована секретами соработников – пластунов, стражей и снайперов.

На сей раз Совет был в полном составе – Герш Лисунов восседал в кресле у камина, покуривая драгоценную манильскую сигару. В другом кресле основательно укоренился владыка Назарий. Мастер, как всегда, практически, слился со стеной. Остальные сидели за длинным столом посередине комнаты, служащим в конторе для утренних пятиминуток. У дальнего его конца красовалась наряженная ёлочка, чье легкомысленное убранство резко контрастировало с суровым видом сидевшего на месте директора Ак Дервиша.

– Господа Совет, – произнес он негромко, но в резко нарушенной тишине все одновременно вздрогнули. Кроме Мастера, конечно.

– Дела наши незавидны, – продолжил глава Совета, и собравшиеся кивками подтвердили этот бесспорный факт.

– Я не собираюсь оправдываться, хотя и чувствую свою вину в том, что отпустил Отрока с отрядом «Лейла». Однако вы должны понять, что выхода у меня не было: в предчувствиях Отрока я не властен.

– Мы понимаем, – с горечью уронил Палыч.

Он сильно осунулся, не спрашивая разрешения, прикуривал одну сигарету от другой.

– Прекрасно, – кивнул Дервиш, – значит, мы можем перейти к обсуждению текущей конфигурации. Поскольку операцию «Лейла» курировал я сам, мне и докладывать.

Он недовольно втянул носом табачные миазмы, и вдруг, к изумлению большинства присутствующих, вытащил из кармана кисет, старую изогнутую трубку, и стал тщательно её набивать с помощью миниатюрного серебряного уплотнителя. Говорить, впрочем, при этом не прекратил.

– Явной целью операция имела заброску агента «Лейла» в ставку лидера моджахедов Ахмада Шах Масуда в Панджшерском ущелье. Лейла получила задание войти в контакт с Масудом и вызвать его доверие с целью дальнейшей агентурной работы под прикрытием. Неприятель об этих планах был осведомлен. Мы рассчитывали, что Клаб беспрепятственно пропустит группу, дабы получить контроль над внедрённым агентом. Однако…

– Однако они предпочли перестрелять их, – горько уронил Палыч, нервно давя в пепельнице очередную сигарету.

– Батырь Учитель, позвольте напомнить вам о субординации, – мрачно одернул Ак Дервиш, но тут же сам согласился:

– Да, мы не учли, что у противника может быть иная логика. Впрочем, о судьбе отряда ничего не известно с 20 декабря, когда мы получили от него радиограмму, что он попал в засаду и принял бой в горах афганского Бадахшана. Наши вертолеты были там через час, однако поиски на месте боестолкновения ничего не дали – ни трупов, ни раненых, лишь кровь на снегу, осколки и стреляные гильзы.

Он, наконец, набил трубку и долго раскуривал от спички. Выпустив клуб дыма, заключил:

– Разумеется, мы не прекращаем поиск. Но надежды всё меньше день ото дня.

– На днях я еду в Афганистан, – тихо произнес Мастер, и все, как всегда, вздрогнули, осознав его присутствие.

– Мы с тобой уже говорили об этом, – поморщился Дервиш. – Должен ехать я, в конце концов, это мой регион.

– Ты нужен здесь, – Мастер отвёл возражение так, что стало понятно – он делает это далеко не в первый раз. – А я разыщу Руслана где угодно.

– Если он жив… – обронил Дервиш.

– Если он жив, – без всякого выражения повторил Мастер.

– Кто ещё причастен к этой операции? – нервно бросила Княжна. Лицо её напоминало маску слоновой кости.

– Учитель и Герш, – ответил Батырь батырей из клуба дыма.

Княжна дернулась и гневно уставилась на Лисунова, который ответил ей любезной улыбкой.

– Полноте, Ваше Сиятельство, – спокойно проговорил Ак Дэ, и дамский гнев съёжился.

– Зачем вообще было посылать на эдакое дело юную девицу? – пробасил из своего угла Назарий.

Палыч поморщился и переломил не закуренную сигарету.

– Думаю, остальным членам Совета пора узнать подробности, – мягко заметил Дервиш.

– Её нашел я, в Москве, случайно, – неохотно начал Палыч.

Потянул, было, ещё одну сигарету, но передумал.

– Я с ней познакомился… да что там, она познакомилась со мной, в школе рабочей молодёжи – вёл там три-четыре часа в неделю на полставки, нужно было, чтобы зачли стаж работы на предприятии. Там училась её мать. Дочку она оставляла в пустом классе, пока занималась. Там я её как-то и обнаружил – срочно требовалось поработать над артельными бумагами, и я искал тихое место.

Лицо его от воспоминаний на миг просветлело.

– Вы знаете, что я тогда состоял в Приказе вербовки, и в этих делах разбираюсь. Лицо человека, способного принять Игру как свою жизнь и смерть – оно особое. Конечно, у детей это не так выражено, но Алиса – да, её зовут Алиса – была чрезвычайным ребенком. Я опешил – не столько от того, что вижу в пустом классе маленькую девочку, сколько от этого выражения готовности к жертве и радостного ожидания… чего-то, что она ещё не понимает. Точно такое же лицо было у Руслана, пока он не узнал об Игре… А потом – целеустремленность и покорность долгу.

Учитель всё-таки зажег новую сигарету и молчал, пока не выкурил треть.

– У Алисы тоже стало такое лицо – когда она узнала… Но тогда она просто и серьёзно поздоровалась со мной, спокойно объяснила, что тут делает и попросила разрешения остаться – откуда-то знала, что я тут преподаю.

– Вы что, сразу решили, что она пригодна для Игры? – бесстрастно спросил Мастер.

– Нет, конечно, – помотал головой Палыч. – Вы же знаете, я сам безотцовщина… Долгое время был таковым… Судьба этого ребенка, оставленного одного, пока мама учится, была для меня очевидна. Мать-одиночка, лимита, крохотная комнатка в общежитии, где они спали на одной кровати, ткацкая фабрика, вечером – ШРМ… Просто… мне стало её жалко. Ну, и предчувствие какое-то, это обязательно… Короче, мы вместе дождались её мать, и я с ней познакомился. Конечно, та подумала, что я заинтересован ею. Это могло быть правдой: Мария Загорянская была очень красива. Её обстоятельства были на виду, но о прочем она никогда не рассказывала. По крайней мере, при её жизни я так и не узнал, кто был отцом Алисы. Она записала её на имя своего отца – Петровна, я сначала подумал, что девочка – отпрыск инцеста, такое случается, вы знаете. Но потом понял, что ошибаюсь: о покойном отце Маша всегда говорила с уважением, и из родной Коломны уехала только после его смерти. Она мечтала поступить в ГИТИС, и, думаю, у неё были шансы.

– Др-руг мой, – мягко вступил Герш, – всё-таки объясните, какие у вас были основания вводить девочку в Игр-ру?

– Я с первой минуты не сомневался, что она создана для Игры, – твёрдо ответил Палыч. – У неё феноменальные данные, которые до сих пор ставят в тупик наших специалистов. Интеллект, способность к адаптации, актёрское мастерство. При этом – абсолютное хладнокровие в экстремальных ситуациях, стратегическое мышление и умение волевым усилием подавлять рефлексии. То, из-за чего Руслана батырь Мастер именует «ходячей смертью»… И всё это врождённое, наставникам в московской обители Святого Георгия почти ничего не пришлось ей ставить, только нарабатывать технику.

– Готов поверить, – кивнул Мастер. – Но почему мне не дали поработать с этим ребенком? Было бы интересно…

– С ней работали специалисты-дамы, – ответил Дервиш, выбивая трубку в хрустальную пепельницу директора конторы. – Ты должен понимать, почему.

Мастер скептически пожал плечами.

– В моём деле женщина не может быть специалистом.

Княжна злобно, но тихо фыркнула.

– И тем не менее, – закрыл тему Батырь батырей.

– Мне бы не хотелось говорить про девочку плохо, – осторожно вставил владыка Назарий, – но я несколько раз с ней беседовал и у меня сложилось впечатление, что её духовный рост не поспевает за житейским. Может быть, это обычный подростковый максимализм, но я не рекомендовал бы её сейчас для серьёзных операций.

– Это переходный возраст, владыка, – возразил Палыч. – И в любом случае мы вынуждены были рисковать. Под угрозой – Деяние…

– У Руслана таких проблем не было. А ведь они почти ровесники… – заметил Назарий.

– Руслан – мужчина, – веско произнёс Дервиш. – А в этом деле, уж поверьте старому шпиону, необходим агент-женщина. Но любая разведка, использующая женщин, напоминает игрока, идущего ва-банк: он или всё приобретёт, или всё потеряет…

Архиерей тяжело вздохнул и замолк.

– Я устроил Алису в свою закрытую спецшколу для отпрысков советской элиты, – Палыч продолжил, будто его не прерывали. – Она прекрасно училась, но чувствовалось, что ей хочется много большего, и что она знает, что рано или поздно с ней произойдет… нечто. Потом она мне говорила, что всегда понимала: это придет через меня, что я не просто так появился в её жизни…

Он снова потянулся к пачке, но вдруг злобно скомкал её и выбросил в корзину.

– Примерно через полгода после перевода в спецшколу на неё вышел Клаб. Один Бог знает, как им это удалось, очевидно, рыскали за Отроком по всей стране и цеплялись ко всем неординарным ребятам.

– Они на это задействовали несколько тысяч агентов по всему Союзу. Кроме того, их прогнозисты сумели вычислить кое-какие данные, сузившие круг. Алиса попадала в него идеально, – пояснил Дервиш.

Палыч кивнул.

– Алиска и сама не особенно береглась, хотя я осторожно пытался её урезонить. Проделывала такие кунштюки, что я за голову хватался…

– Да, они должны были обратить внимание на ребёнка, который вместо заболевшей подруги, заморочив голову родителям и всем надзирающим органам, уехал на неделю с детской делегацией на Кубу, да ещё произвел фурор в тамошнем обществе… – заметил Ак Дэ. – Нам пришлось немало попотеть, чтобы сгладить ситуацию.

– Я знаю за ней ещё десяток подобных хулиганств, – в голосе Палыча промелькнула гордость. – А ведь ей ещё не было десяти лет. Не знаю, с каких пор, но вскоре клаберы абсолютно уверились, что имеют дело с Отроком. То, что Отроки всегда были мальчиками, их почему-то не смутило.

– А почему это должно было их смутить? – заметил Герш. – Нигде не написано, что Отрок обязательно должен быть мужчиной…

– Нигде не написано, что Отрок вообще должен быть… – парировал Палыч.

– Интерес к себе неких сил она заметила очень быстро, а вскоре агенты Клаба уже говорили с ней прямо. Разумеется, про Игру всё изложили в своей интерпретации: благородный цивилизованный Запад противостоит варварским ордам с Востока. И просчитались. До этих пор Алиса думала, что вот, началось то, для чего она предназначена. Её только несколько удивляло, что я в этом никак не задействован. Но после таких бесед она поняла, что имеет дело с неприятелем. И сразу всё рассказала мне.

– Положение было щекотливое. Я тогда даже не ставил вопрос об участии Алисы в Игре, поскольку по уставу мы не можем привлекать детей до тринадцати лет. Но она уже знала очень многое. Я вынес вопрос на Совет, и, как некоторые тут помнят, получил разрешение посвятить её в суть дела…

– Го-оспода, – прервал его Герш, взглянув на свои старинные карманные часы, не иначе, как принадлежавшие некогда князю Потёмкину-Таврическому – настолько они были усыпаны бриллиантами, – Новый год через две минуты.

– Батырь, неужели вы способны материализовать сейчас бутылку шампанского? – с иронической улыбкой оборотилась к нему Княжна.

– И не одну, Ваше Сиятельство, – невозмутимо подтвердил почтенный плейбой, пододвигая к своему креслу объёмистый чемодан.

Будучи раскрыт, он предстал переносным холодильником, удобно разместившим в ячейках три бутылки Дом Периньон 1973 года и шесть хрустальных бокалов.

Против кратковременного перерыва никто не возражал. Только Мастер проворчал:

– Крымское было бы патриотичнее…

– Теперь оно называется «Советским», – заметил Палыч, поглядев на артельного ликвидатора с удивлением. Похоже, до него одного дошел невероятный факт: Мастер изволил отпустить шутку.

Вино быстро разлили и посмотрели на Ак Дервиша в ожидании тоста.

– Господа соработники, – не заставил тот себя ждать. – Мы пережили год тяжёлый и волнительный. Игра не всегда конфигурировалась так, как хотелось бы нам. Конец года был трагичен. Но вся история нашей Игры до сих пор подтвердила всего один, но зато бесспорный факт. Вы знаете, какой.

– Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра, – почти хором произнесли члены Совета Артели.

– Так, – кивнул Дервиш. – А значит, рано успокаиваться и переживать своё поражение. Мы живы, живы неприятели, и – я горячо уповаю на это – живы наши потерянные дети вместе с Отроком. А значит, нам предстоят бои, и не имеет значения, победим ли мы в них или будем биты. За Игру!

– За Игру! – выдохнуло собрание, и все опрокинули бокалы.

– Герш, ты не обидишься? – грохнув пустой бокал о пол, спросил Дервиш.

– Я бы обиделся, если бы ты этого не сделал, – отвечал Лисунов, грохая свой.

Его примеру последовали все остальные.

За окном раздались хлопки и крики. Никто не обратил на них внимания – советское население вылезло из квартир после телевизионной речи генерального секретаря и первых бокалов и стопок, закушенных «оливье» и «шубой». Но Ак Дервиш встрепенулся и приблизился к окну, осторожно заглянув за шторы. Палыч посмотрел на него вопросительно. Батырь Совета резко подал знак к молчанию.

– Господа, – произнес он вполголоса, – должен сообщить вам преприятное известие: нас атакуют клаберы.

– Какие клаберы? – глаза Княжны под очками округлись.

– Как клаберы? – привстал из кресла владыка Назарий.

Палыч вопросительно уставился на Ак Дэ.

Спокойствие сохраняли только Мастер и попыхивающий сигарой Герш.

– Обычные клаберы, наши дорогие противники.

Глаза Ак Дервиша почему-то искрились смехом. Словно в сиротский приют явился не скучный ряженый, а истинный и неподдельный Дед Мороз.

В руках Палыча вырос длинный ствол «стечкина». Княжна сжимала маленький «вальтер».

– Глушитель поставьте, Ваше Сиятельство, – невозмутимо заметил Мастер, непостижимым образом оказавшийся у окна. – Шум-то нам ни к чему.

Действительно, то, что происходило на улице, напоминало схватку под ковром двух очень тихих бульдогов. На противоположной крыше бесшумно метались чёрные силуэты, резко вскидывая ноги и руки. Изредка негромко хлопало. На улице тоже хлопало – бутылки шампанского в руках ничего не понимающих гуляк, выползших отметить Новый год, и бесшумное оружие клаберов и артельных. Несколько человек уже упало, их быстро оттащили в подворотни. Похоже, среди них были и случайные прохожие. Истошно заголосила женщина и тут же замолкла. Размахивая пистолетом и что-то крича, через улицу по диагонали бежал одинокий милиционер. Две тени подались к нему, быстро сбили с ног и оттащили к раненым.

– Надо уходить, – бросил Дервиш и Совет в полном составе покинул будуар матери писателя.

Охрана в приёмной была готова к бою. С третьего этажа уже доносились выстрелы и приглушенная возня. Очевидно, противник проник через крышу. Несколько хлопков слилась в один громкий «пух-х-х» и драгоценное зеркало на площадке брызнуло мелкими осколками под автоматной очередью. Перед своей гибелью оно отразило резво слетавшие по лестнице гибкие фигуры в чёрном.

– Направо, – скомандовал Дервиш, – наши должны держать выход для прислуги насмерть.

Совет спешно переместился за угол коридорчика, где оказалась узкая винтовая лестница. Охрана осталась прикрывать отход начальства.

Считанные минуты понадобились батырям, чтобы скатиться до полуподвального помещения. Последним, пыхтя и задыхаясь, однако не отставая, двигался толстый Назарий.

Ак Дэ уверенно отодвинул от стены всякий хлам. Показалась маленькая железная дверца, на первый взгляд, наглухо заваренная. Однако открылась она от одного толчка. За ней был полуподвал, отделанный под жилое помещение: встроенные шкафы, мягкая мебель, приятным тёплым деревом обитые стены.

– Бывшая дворницкая, – прокомментировал батырь. – Теперь используется как квартира для важных командировочных. Здесь переждём.

– Переждём? – холодновато спросил Палыч.

– По ситуации, – пожал плечами Дервиш, подходя к защищенному снаружи решёткой окну и вглядываясь во внутренний дворик.

Раздался негромкий лязг ведущей во двор двери, и смутная тень растворилась в темени новогодней ночи.

– Мастеру, конечно, не сидится, – хмыкнул Дервиш себе под нос.

Послышались приглушенные вопли.

– Вы как хотите, а я пошёл, – нервно бросил Палыч.

– Пожалуй, действительно нечего нам здесь сидеть, – кивнул Дервиш. – Ваше Сиятельство, владыко, вас я попрошу остаться.

Княжна и Назарий одновременно отрицательно помотали головами. Ак Дервиш сокрушенно пожал плечами и двинулся к выходу. Все последовали за ним.

Бой был в разгаре. Удивительно, как мало привлекал он внимание здешних жителей, притом, что свет горел почти во всех окнах дома: контора занимала только фасадную часть, всё остальное – квартиры. Разумеется, многие из жильцов в этот момент лихорадочно накручивали диски телефонов, вызывая милицию. Разумеется, им это не удавалось – связь не работала ни здесь, ни в прилегающих кварталах. На улицу выскочить тоже никто не мог – обе парадных были блокированы дюжими артельными.

На грязном снегу валялось пять-шесть трупов. Ещё десятка два бойцов, очевидно, расстрелявших все патроны, сцепились в свирепой рукопашной. Сверкали клинки, шмелями жужжали сёрикены, раздавался треск нунчаков. Капли крови и частицы раздробленных черепов летели в разные стороны. То тут, то там мелькал силуэт Мастера, он был безоружен и не суетился, но любой его противник тут же валился и больше не вставал.

Палыч пристрелил кинувшегося на него с мачете клабера, Княжна дважды выстрелила в появившегося из арки парня с автоматом, заставив того поспешно отскочить под прикрытие. Дервиш бросился в гущу схватки, проворно работая руками и ногами. Герш, было, рванулся за ним, но подкравшийся сзади клабер накинул ему на шею удавку. Увидев это, Княжна вновь подняла пистолет. Но выстрелить не успела: захрипев и схватившись руками за петлю, батырь подтянул супостата к себе, движением торса перекинул через плечо, схватил за голову и крутанул, ломая шею.

Только Назарий, так и не вытащивший оружия, стоял среди кровавой вакханалии, крестясь и скорбно покачивая головой.

Бой, впрочем, уже закончился. Во дворе лежало человек десять убитых клаберов и трое артельных, остальные утирали пот и перевязывали раны. Владыка Назарий начал читать отходную.

Судя по всему, с неприятелем было покончено и на улице, и в конторе. Большая часть окон уже не светились: жители жадно смотрели на происходящее. Чистильщикам Артели придется трудиться всю ночь и ещё много дней, прежде чем происшествие будет замято. С органами милиции и КГБ работа уже шла, в конторе прибирали следы ночного побоища. Когда третьего января служащие придут на рабочие места, они найдут всё в полном ажуре, и на втором этаже по-прежнему будет сиять драгоценное зеркало.

Вся диверсионная группа Клаба была уничтожена, но и артельные понесли значительные потери. Нескольких пленных в эти минуты уже допрашивали в Обители.

– Пошли, – приказал Ак Дервиш.

Под прикрытием сплошного кольца телохранителей они двинулись к припаркованным неподалеку машинам. Через полчаса никого из них не должно было быть в городе.

– Что это значит? – тихо спросил Палыч Дервиша, вновь ощутив его непонятную радость.

– Это значит, – так же тихо ответил тот, – что агент «Лейла» приступил к действиям.

Демократическая республика Афганистан, провинция Бадахшан, 5 – 20 декабря 1983

– Хотите посмотреть что за этой горой? А там – ещё одна гора… – так напутствовал их перед переходом Пянджа командир заставы – артельщик, обеспечивающий отряду «окно» в Афганистан.

Когда они по камням перешли быструю, но неглубокую на этом участке речку и углубились в горы, ступая по головоломным «оврингам» – искусственным тропам, они оценили мудрость многоопытного майора-осетина. За горами действительно открывались новые горы. И чем дальше, тем выше.

Руслану они не нравились. Может быть потому, что он впервые оказался в настоящем высокогорье, да ещё зимой. Впрочем, половину ноября они тренировались на советском Памире, и некоторую сноровку он всё-таки приобрел. Но она ни в какое сравнение не шла с подготовкой его товарищей по отряду, успевших пройти стажировку в советских войсках в Афганистане. А Цыган так вообще один раз уже прошёл весь предстоящий маршрут в составе разведгруппы. Даже Лейла не была здесь новичком. А он – был.

Но уступать товарищам не собирался. Да и обязан был взять на себя часть общих трудов, поскольку сам напросился в рейд.

Отряд был снаряжен как обычная группа разведчиков, вышедшая в горный поиск. За тем исключением, что настоящая группа должна быть раза в три больше. Командир Цыган, кроме автомата, нёс ручной пулемет. Ангелок – снайперскую винтовку и второй пулемет. Он и Поясок – тоже с СВД и РПГ-22 – играли роль боевого охранения. У Руслана и Лейлы было по АКМС с подствольником, кроме того, девушка, исполнявшая в отряде роль фельдшера, несла все медицинские прибамбасы, а Руслан – второй РПГ-22. При этом у всех было по два комплекта патронов, АПСБ, ножи разведчиков, проволочные удавки, саперные лопатки и ледорубы. Под серо-стальными пуховиками скрывались разгрузочные жилеты, именуемые в Афгане «лифчики», держащие запасные магазины и ручные гранаты. Но больше всех был обременен Ведмед – заместитель командира и радист: кроме автомата, РПГ-7 и пяти мин к нему, на нём висела мощная рация. Казалось, впрочем, что все эти игрушки огромный парень почти не замечает.

Десантные рюкзаки были туго забиты всякой всячиной – сигнальными устройствами, осветительными ракетами, противопехотными минами, щупами, флягами с витаминизированной водой, плащ-палатками и ещё множеством предметов, которые только кажутся мёртвым грузом, но критически необходимы для выживания во враждебных зимних горах.

Отряд неуклонно поднимался, переходя небольшие речушки, разлившиеся и бурлящие после снегопадов, пережидая камнепады и лавины. Темп движения старались сохранять как можно более щадящий: сорок пять минут хода, пятнадцать отдыха. К вечеру забивались под какую-нибудь скалу или пещеру, готовили и ели ужин, и проваливались в пропасть сна. Поднимались с рассветом, готовили горячую еду на примусе и трогались в путь.

Впереди всегда шел Поясок, сзади, с хорошим интервалом – Цыган и Лейла, за ними – Ведмед со Ставросом, и замыкал группу Ангелок, которому вменялось наблюдать за пройденным путем. Надо сказать, не зря: примерно через неделю после перехода через речку за ними увязался отряд духов. Очевидно, те помирали со скуки, зимуя в уединенном кишлаке, и до смерти обрадовались возможности поохотиться на «шурави аскар». Правда, охота вышла им боком.

Поняв, что отряд преследуют, Цыган приказал устроить засаду. На склоне горы, чуть выше тропы, поставили четыре противотанковые мины. Конец детонирующего шнура держал укрывшийся за валуном Поясок. Метрах в двухстах выше засел Ангелок со снайперской винтовкой. Остальная группа расположилась ниже тропы.

Духи возникли из-за скалы тихо и неожиданно. Руслан впервые так близко видел моджахедов. Обычные афганцы: окладистые бороды, чалмы или шапки-паколь, покрывала и жилетки. У всех хорошее оружие, не хуже, чем в группе, примерно половина – советского производства. Шли молча, внимательно осматривая путь. Но особенно не осторожничали – знали, что группа мала. Самих их было больше двух десятков.

Напряжение в засаде нарастало. Руслан даже удивился, что духи не чувствуют этих звенящих вибраций, предшествующих хаосу боя. Его же душу медленно сжимали ледяные тиски. Даже неважно было, что сейчас он может умереть – к «памяти смертной» он привык давно. Просто… Он весь был, как сжатая пружина, жаждущая распрямиться.

Когда неприятельский отряд почти полностью растянулся по тропинке, Поясок привел мины в действие. Грохот, взметнувшийся смерч из обломков камней и кусков тел, разрешили напряжение Руслана. Пружина разжалась. Он стал в упор поливать ошеломленных моджахедов, ударной волной брошенных прямо в объятия группы.

Заговорили автоматы остальных, ухнул гранатомет Ведмеда, взметнув на тропе ещё одно облако. В общем гвалте винтовка Ангелка находила жертвы почти неслышно.

Скоротечный огневой контакт дорого обошелся духам: на склоне горы осталось валяться двенадцать, человек десять пыталось уйти, но пули остановили ещё пятерых. Выживших не преследовали, трофеи не собирали, пристрелив раненых, сразу отправились дальше. Изо всей группы пострадал только Поясок – осколками ему посекло лицо.

Им повезло, что они имели дело с моджахедами: при нападении советских солдат тоже пришлось бы драться – Лейлу необходимо было уберечь любой ценой.

С самого начала это было для Руслана загадкой. Ценность девушки казалась ему преувеличенной. Но приказ был однозначен – рейд совершается ради её заброски, что было подчеркнуто и кодовым названием отряда. А большего, похоже, никто из группы не знал.

Кроме неё, естественно. Впрочем, она никак не показывала свою важность: беспрекословно подчинялась приказам, шла наравне с парнями, тащила свою долю груза, хладнокровно расстреливала духов, врачевала натертые ноги и исполосованное лицо Пояска.

Мальчишки и не задавались вопросом, зачем сопровождают ее – артельное дело есть артельное дело, и Игра есть Игра. А Цыган, похоже, вообще был неравнодушен к её скуластому лицу и точеной фигуре, которую не мог скрыть даже толстый пуховик.

Тем больше это интересовало Руслана. В конце концов, он же был как бы сам по себе… Отчаявшись узнать что-нибудь у однокашников, он, ещё на учениях в Таджикистане, несколько раз заговаривал с ней. Пока речь касалась мелочей похода или сравнения учебы в «Кресте» и «Егории», девушка болтала волне охотно. Но как только он пытался ненавязчиво перевести вопрос на задание, сразу умолкала. В последний раз, когда он попробовал особенно хитрый подход из арсенала профессиональных вербовщиков, дико взблеснула на него кошачьим взглядом:

– Ставрос, тебе это надо? – она подняла к нему серьёзное лицо. – У тебя что, своих заморочек мало?

– У меня заморочек… много, – проговорил он столь же тихо и размерено.

И прекратил расспросы.

С тех пор их отношения стали менее напряжёнными.

С остальными членами отряда продолжалось то, что началось в Обители, но под гнетом тяжёлых трудов и постоянной опасности усугубилось. С суровым Цыганом Руслан никогда не был накоротке, зато с Ангелком охотно пикировался, а иногда не прочь был подшутить над однокашниками, Лейлой, заданием и даже Игрой. И он, и девушка были весьма независимы и насмешливы, но Руслан был не настолько зол. Добродушный увалень Ведмед продолжал молчаливо признавать превосходство приятеля, но когда заходил серьезный разговор, Руслан поражался точности и глубине его редких и немногословных фраз.

Поразил его и Поясок, бывший в Обители почти парией. Здесь он сбросил вечную приниженность, стал смел и дерзок, первым кидаясь на самые опасные участки. Но в перерывах между действием оставался молчаливым и угрюмым.

Чем выше поднимались, тем меньше рыскали глазами в поисках мин и позиций снайперов. От трудной отупляющей ходьбы на всех снизошло какое-то серое безразличие. Страх растворился в этой тяжёлой пелене без остатка, а к концу дневного перехода смерть от пули казалась уже желанным избавлением.

Горная болезнь подкрадывалась незаметно. Сперва судорогой схватило левую ногу. Руслан постоял, давая ей отойти, но через несколько шагов начались жесточайшие спазмы правой. Одновременно почувствовал на лице мокрую теплоту. Утёрся, на перчатке осталась кровь, пошедшая носом. Прошёл ещё несколько метров, на ходу хватая снег и прикладывая к переносице. Немного полегчало. Опять скрутила судорога. Сел и стал массировать ногу.

Пить хотелось страшно. Ещё недавно мокрая от пота одежда была суха, словно весь день лежала под жгучим солнцем. Но здесь оно не было жгучим: холодный медный таз, полный застывающей багровой крови, невыносимо давил на глаза. Опустил солнцезащитные очки. Не помогло. Попытался встать, но завалился на спину.

С трудом перевернулся на живот и лежал, от невыносимой жажды хватая ртом снег.

– Хватит снег жрать, – раздался над ним наставительный, впрочем, с немалой ноткой сочувствия, голос. – Вот через это здесь и замерзают.

Лейла рывком перевернула его, расстегнула пуховик, обнажила руку и ловко закатила несколько уколов витаминов и анальгетиков. Поднесла к губам страдальца флягу. Тот сделал несколько судорожных глотков травяного чая.

– Ну что, доходяга, полегчало? – спросила она насмешливо. – Вставай, скоро уже привал.

Руслан с трудом поднялся на дрожащих ногах. Вроде бы, держали. Прохрипел:

– Спасибо.

– Спасибо в кармане не звенит, – опять подколола она. – Держись, отрок, может, мужиком станешь…

Только многочасовые тренировки на самообладание позволили Руслану не уставиться с изумлением на девушку, несмотря на то, что именно таков был его первый порыв. Вместо этого он механически зашагал по маршруту, делая вид, что озабочен только тем, как бы быстрее добраться до привала. На самом деле лихорадочно пытался сообразить, было ли случайностью только что им услышанное.

Незаметный взгляд, брошенный на лицо идущей рядом Лейлы, ничего не прояснил – оно, как всегда, было сосредоточено и спокойно. Он решил пока считать, что отроком она назвала его нечаянно. Но факт этот теперь не покинет его памяти.

Отряд погиб через две недели после перехода границы. Уже смеркалось, когда он втягивался в узкое ущелье. Поясок исчез за поворотом, и здесь его попытались бесшумно достать из засады. Бесшумно не получилось – с торчащим в спине ножом он мгновенно вскинул висевший на плече прикладом вверх автомат и полил выскочивших духов свинцовой струей. Упали двое, но очередь с другой стороны скосила его. Ничком повалился он на чистый снег, превращающийся под ним в розовую кашу.

После первых же выстрелов отряд подался под прикрытие, только Цыган сунулся, было, за угол, чтобы попытаться вытащить Пояска, но очереди отбросили его назад.

Группа утягивалась под «стреляющую» скалу, чтобы у противника был как можно меньший сектор обстрела. Несколько небольших валунов послужили артельщикам укрытием – весьма своевременным, потому что в дело вступили гранатометы. Осколки свистели у ребят над головами, но особого ущерба пока не причиняли, поскольку стрелять нападающим было крайне неудобно. Потому молчали и гранатометы группы – пытаться закинуть мину на скалу прямо над головой не имело смысла.

Долго так продолжаться не могло. Духи постепенно стали перебираться на противоположную сторону ущелья, хотя под плотным огнем им это было нелегко. Но их было много – стрельба сверху не ослабевала, заставляя артельных вжиматься в землю, но уже нарастала и с фронта.

Все эти минуты Ведмед делал своё главное дело – разворачивал рацию и передавал на заставу, с которой они ушли, сообщение об атаке. Оттуда оно уйдет в Совет Артели, который обязательно отреагирует, своей невидимой властью подняв с одной из советских баз несколько вертолетных бортов с экипажами из соработников. Но помощь эта придёт не раньше, чем через пару часов. А продержаться столько было невозможно.

Закончив передачу, Ведмед поднял РПГ-7. Осколочный выстрел разворотил верх противоположной скалы, где уже скопилось немало духов, и откуда интенсивно работал тяжелый пулемет. Почти одновременно туда послал свою мину и Руслан. Пулемет замолк, но точный выстрел снайпера («Винтовка Бур-303, английская», – механически подумал Руслан) прошил Ведмеду грудь.

Пуля пробила «лифчик» и легкое. Ведмед страшно закашлялся, отхаркивая окрашенную кровью пену. При каждом вздохе в его груди свистело. Повалился, безуспешно пытаясь подняться.

Из-за соседнего валуна к нему ползла Лейла. Зубами разорвав индивидуальный пакет, быстро перевязала рану. К этому моменту Ведмед был уже без сознания.

Раздался жуткий вопль, и духи бросились на группу с двух сторон. Очевидно, их командир тоже понимал, что вот-вот могут появиться вертолеты, и велел атаковать. Сверху, со скалы, шел непрерывный обстрел, в промежутках раздавались голоса на ломаном русском: «Артэль, сдавайса!»

Не было сомнений – засаду устроил Клаб.

Оглохший от выстрела своего гранатомета Руслан изумленно смотрел на атаку духов. Под призрачным светом почти зашедшего солнца в своих развевающихся чёрных накидках они напоминали огромных сказочных птиц, на лету поливающих всё огнем.

В этот момент в дело вступил Поясок, которого все уже похоронили, но кторый был ещё жив. Дотащив своё тело до поворота, он подтянул РПГ-22, с трудом привстал и послал мину точно в середину атакующих, сразу же бессильно повалившись на снег. Взметнулось облако, полетели части тел. В упор ударили автоматы группы. Руслан бросил ручную гранату. Оставшиеся в живых духи спешно оттягивались назад.

Но взрыв взметнулся и на том месте, откуда стрелял Поясок. Мина, пущенная со скалы, разорвала его на куски.

На каком-то уровне сознания Руслан испытывал удивление, что воспринимает происходящее спокойно, словно зритель в кинотеатре. При этом действовал чётко и, кажется, правильно – стрелял, бросал гранаты, вжимался в землю под выстрелами неприятеля.

Со скалы ещё раз ухнул гранатомет, и отряд остался без командира. Мина прямой наводкой попала Цыгану в затылок, его отбросило далеко вперед. Обезглавленное тело ещё дергалось на земле, а душа Цыгана уже искала тропу на небо.

На рефлексии времени не было – духи атаковали опять. В этот раз дошло до рукопашной. Руслан в упор всадил целый рожок в двух лезущих на него моджахедов, но третий сбил его с ног и подмял под себя. Парень был очень силен и тяжёл, провести приём никак не удавалось. Руслан поднял глаза. На него глядело искажённое ненавистью лицо белого человека. Чалма свалилась, открыв бритую голову с оранжевым ирокезом и бритвенное лезвие в ухе.

Его Руслан и рванул изо всех сил, оторвал вместе с ухом, и несколько раз полоснул, стараясь попасть в глаза. Панк взвыл и, отняв руки от горла Руслана, схватился за лицо. Из-под пальцев выступила кровь. Освободившись от захвата, Руслан выхватил нож и всадил его в бок противника. Тот снова страшно закричал, вскочил, но, пробежав несколько шагов, упал и затих.

Руслан не глядел на него, лихорадочно вставляя новый рожок. На укрытие бежал ещё с десяток духов. Он понял, что не успеет открыть огонь.

– I don't need no arms around me

And I don't need no drugs to calm me, —

раздались вдруг совершенно неуместные здесь слова.

Из-за дальнего валуна во весь рост поднялся Ангелок с пулеметом. Длинные очереди вонзились в накатывающую цепь и смешали ее.

I have seen the writing on the wall

Don't think I need any thing at all

No, don't think I need anything at all, —

во весь голос орал Ангелок.

На красивом кукольном лице застыла безумная усмешка.

All in all it was all just the bricks in the wall

All in all you were all…

«Стена» была популярна и в аретльной Обители…

Очередь рассекла Ангелка надвое. Он замолк одновременно со своим пулеметом и рухнул грудой.

Руслан, сменивший рожок, полил нападавших огнем. Не умолкал и автомат Лейлы.

Очнулся Ведмед.

С ревом выскочил он, схватил ближайшего духа за шею и рывком сломал. Резво развернувшись, полоснул другого по горлу ножом, и тут же всадил клинок в третьего. Подняв автомат убитого, выпустил все патроны в остальных, и дико захохотал. Он был настолько страшен, что нервы духов сдали, и они вновь подались назад.

Ведмед всё стоял и хохотал, когда со скалы в спину ему ударили трассирующие очереди. Один из духов, очевидно, командир, поскольку автомат его был заряжен трассерами для коррекции огня, перебрался на удобный карниз и расстрелял в Ведмеда всю обойму.

Тело послушника обмякло, колени подогнулись, он повалился лицом в снег. Но от спины его словно бы исходило фантасмагорическое сияние, великолепно смотрящееся в густых горных сумерках. Это трассера, шипя, догорали в его теле.

Завороженный этим зрелищем Руслан даже не понял, что пришла его очередь. Совсем рядом бесшумно полыхнуло, и он почувствовал, что летит.

Как ни странно, он не потерял сознание. Взрывная волна подняла его и кинула в глубокий сугроб, образованный снегом, набившимся под каменный козырёк.

Он оглох и знал, что нога его очень плоха. Не мог пошевелить головой, но и смотреть на ногу не хотелось.

В полной тишине, лежа в сугробе, как медведь в берлоге, он видел удивительное зрелище: Лейла поднялась из-за валуна, спокойно отряхнулась, подняла автомат и рюкзак, и пошла к повороту дороги, на котором в сумеречном небе чётко обрисовывались силуэты двоих. В неё никто не стрелял.

– Сука!

Руслан думал, что прокричал это, на самом деле сумел издать лишь хриплый стон.

Он искал автомат или пистолет, чтобы выстрелить ей в спину, но не находил. Со стоном откинулся на спину.

Один из встречавсших девушку был высокий, худой и губастый молодой араб с иссиня-черной, «ассирийской» бородой, держащий «калашников» в левой руке. Второй – совсем мальчик, одетый, как все моджахеды, но с европейским лицом. У него были странные светлые глаза. В руках металась нелепо смотрящаяся тут детская игрушка – йо-йо.

– Почему ты стреляла в нас? – спросил он Лейлу, словно ничуть не удивился ее появлению. – Тебя могли убить.

– Они могли от вас отбиться, и как бы я тогда объяснила своё поведение? – пожала плечами девушка.

Мальчик чуть подумал и кивнул головой.

– Шейх, – обратился он к арабу, – пошлите ваших «Чёрных аистов» собрать трупы.

Тот отрицательно мотнул головой и размерено проговорил по-английски с вежливой интонацией:

– Думаю, на это нет времени – русские сейчас будут здесь.

Йо-йо нетерпеливо метнулось. Юноша пристально посмотрел на араба. Тот отвечал ему благожелательным взглядом чёрных, как маслины, глаз.

– Сахиб, – подплп голос та, которую звали Лейла, – я не успела сообщить: ближайшее совещание Совета Артели состоится тридцать первого декабря на базе «Лолита»

Президент Клаба удовлетворенно кивнул, на лице появилась редкая для него довольная усмешка.

– Шейх, собирайте своих покойников и быстро отсюда.

Президент Клаба отвернулся и засвистел. Йо-йо прихотливо порхало.

Архив Артели

Единица хранения № 010-9322

Совершенно секретно, выдается артельщикам не ниже III ранга.

Как Животворящий честной Крест вернули из плена Вавилонского в Святой Град.

Божией милостью Модест, патриарх святого Града Иерусалима и всей Палестины, братьям своим по сообществу, нареченному Отряд (прим.: Орда).

Мне хочется уподобиться евангелисту Матфею, возвестившему о рождении Иисуса Христа, Сына Давида. Я, братья мои, поведу речь и опишу дела подобно ему, но тайно, и повесть сия будет сокрыта для профанов, а видеть её смогут только глаза воинов славного нашего Отряда.

Я, смиренный Модест, бывший настоятелем монастыря св. Феодосия в Иерусалиме, вступил в Отряд, дабы послужить Богу и народу христианскому. Между тем война распространилась по всему миру так, что в нём не осталась спокойного уголка. И Судья правды, желающий не гибели грешника, а обращения и жизни, наслал на нас злой персидский род, как посох учения и лекарство обличения. 15 апреля, второго индикта, на четвёртом году царствования Ираклия (прим: 614 г. от Р. Х.), враги подступили ко Святому Граду, и через двадцать дней взяли его. Злые персы и мерзкие иудеи, точно рассвирепевшие звери, бегали по городу, истребляя христиан. Животворящее Древо военачальник Расми-Зодан (прим.: Шахрвараз) отослал царю Хосрою (прим: Хосров II), и тот положил его в свою сокровищницу, ибо знал от мудрецов из сообщества Белого лотоса, наших лютых врагов, что та страна, в коей Истинный Крест хранится, будет великой. Мудрецы Лотоса желали могущества царства персидского, дабы оно с запада прикрыло великое государство Чин (прим.: Китай) от удара нечестивых последователей новой ереси, которая, как слышно, ныне очень распространилась среди агарян (прим.: ислам). Но благодать от Святого Креста подается одним только благочестивым народам, а для нечестивцев, напротив, умаляется. Не зная того, Хосрой радовался великой радостью, что овладел Пречистым Древом.

Но в лето пятнадцатое после пленения Иерусалима, в девятнадцатый год царствования Ираклия, десятого индикта (прим: 28 февраля 628 г. от Р.Х.) тем же Расми-Зоданом Хосрой был убит. Царём стал его сын Сирон (прим: Кавад II Шируйе). Вскоре Расми-Зодан убил и его, и возвел на престол его малолетнего сына Ардасира (прим.: Ардашир III). Об Ардасире же этом следует сказать, что он и был Богом посланный Отрок. В этом он сам открылся старцам Отряда, после того, как Святой Архангел Михаил явился ему в видении и велел возвратить Крест христианам, дабы не нарушалось в мире Богом установленное равновесие.

Ардасир отпустил из плена блаженнейшего патриарха Захарию и передал царю Ираклию животворящий Крест, тем совершив своё Деяние. За что обществом Лотоса в лето семнадцатое после пленения Иерусалима, третьего индикта, был убит (прим.: 27 апреля 630 г. от Р.Х.).

21 месяца марта того же года царь Ираклий водрузил опять на своем месте славное и честное Древо Креста, запечатанное по-прежнему в ящике, как он и был взят. Ящик оставался нераскрытым, так как Сохранивший Ковчег Завета нераскрытым среди иноплеменников сберёг и животворящее Древо.

На меня же, смиренного Модеста, после скорой кончины блаженного Захарии, было возложено бремя патриаршества.

Все это рассказал я вам, братья, дабы не забывали вы о милостях Божиих нам, грешным, так явственно показанным чудесным возвращением спасительного Креста. Умоляю, братие, не прогневайте Его ничем, дабы обетованная земля вновь не рассеялась, место святости не опустело, а церкви Христа не были бы разрушены.

Во Святом Граде Иерусалиме, февраля 20, индикта четвертого, в 21-й год царствования Ираклия (прим.: 20 февраля 632 года)

С отеческими молитвенными пожеланиями и патриаршим благословением,

Модест, Патриарх Иерусалимский (прим: 18 декабря 634 года патриарх Модест был отравлен агентами Байляньшэ).

Тихий океан, остров Монтана де ла Крус, 19 января 1984

На сей раз, когда охрана пропустила членов правления Клаба в овальный зал, Сахиб уже сидел на президентском месте. Мэм радостно рванулась к нему, но, не почувствовав ответного порыва, растерянно опустилась в кресло.

Она так ждала этой встречи! Когда несколько дней назад ей позвонил Милорд, кодом сообщив, что правление должно собраться сегодня на острове, и ожидается присутствие президента, она впала в светлую эйфорию, продолжавшуюся до этой самой минуты.

Всё было прекрасно: Кимбел жив, и она сделала все, что он просил. Копьё у нее. Но непосредственно перед её отбытием, в почтовый ящик ей была брошена открытка с видом тихоокеанского острова и словами, написанными знакомым неразборчивым почерком: «Все OK. За подарком приеду лично». Она поняла, что Копьё следует оставить в тайнике, куда она его спрятала.

Мэм до сих пор поражалась, насколько лёгкой оказалась эта операция. Особенно по сравнению со вступлением в Орден Саркофага. Впрочем, если бы не Джеронимо…

Джеронимо… Она до сих пор не могла понять, действительно ли разговаривала с духом индейца или ей все это привиделось от напряжения и страха. А может, «братья» действительно добавили ей наркотик в питье. Но это было неважно. Главное, тогда, в Саркофаге, всё было для неё вполне реально: вождь в призрачном синем свечении и его произносимые нездешним глухим голосом слова:

– Твой народ любит торговать. Я тоже хочу продать тебе кое-что.

– Что? – почти закричала она.

– То, что тебе нужно: Копьё, которым бледнолицые проткнули Бога.

Спазм перехватил ей горло. Несколько секунд не могла говорить, наконец, с трудом выдавила:

– Его не достать, оно в Форт Ноксе.

– Нет, – покачал головой призрак Джеронимо, – в Великом каменном вигваме его нет.

– А где оно? – снова выкрикнула Мэм.

– Там же, где и мой череп, – глухо ответил призрак.

Мэм непонимающе смотрела на видение.

– Ты получишь Копьё, если поклянешься взять вместе с ним мой череп и вернуть моим людям. Пусть они захоронят его в прежнем месте.

Она молчала.

– Я хочу домой, – вновь заговорил индеец тихо и печально. – Туда, где я был, пока белые не вырыли мой прах из земли. И если он не будет упокоен, я так и буду скитаться. А я хочу домой. Кукуруза и орехи пинон, перепела и дикие индюшки, кактусы и деревья пало верде – все они скучают по мне. Они не понимают, куда я делся. Они хотят, чтобы я вернулся. Мне не нравится эта земля – то, во что вы её превратили. Помоги мне, чёрная скво!

В Мэм поднялась волна жалости.

– Я сделаю то, что ты просишь. Если это вообще возможно, – проговорила она.

– Тебе это будет легко, – заверил призрак. – А теперь слушай…

Она вернулась за стол снова под аплодисменты братии. Улыбалась, шутила. Главной её мишенью стал бывший «Дон Кихот» – слабоумный отпрыск вице-президента.

Призрак был прав: это оказалось легко. Просто парню нравились чёрные женщины. Очень скоро Мэм оказалась там, где хотела – в маленьком техасском городке, в старинном доме, который всесильный папаша купил для сына, когда, после службы того в армии, покрывшей семейку несмываемым позором, пристроил юного оболдуя младшим компаньоном в нефтедобывающей фирме. Толку, конечно, в деле от него никакого не было, но и наносить большого вреда производству ему не давали.

Всё оказалось просто до идиотизма. Копьё Лонгиния давным-давно уже было извлечено из Форт Нокса. Это сделал папа «Дон Кихота» в свою бытность директором ЦРУ. Намерения у него были самыми добрыми: он хотел сделать подарок своему сыну, к великому удивлению родных, таки закончившему высшую школу бизнеса.

– Это Копьё – символ власти, Джордж. Возьми его и стань великим человеком.

Очевидно, у папаши оставались надежды лишь на потусторонние силы, иного способа поставить отпрыска на ноги он не видел.

Джордж несколько дней поиграл массивным наконечником и забросил его в письменный стол. Там он и лежал. Во всяком случае, так сказал призрак Джеронимо. Его череп, «упёртый» из могилы родоначальником славной американской династии, приглянулся юному Джорджу ещё в Йеле. И добрый папа добился, чтобы братия Ордена передала артефакт сынку «на хранение». Поиграв недельку «в индейцев», Джордж забросил голову вождя и попросту забыл бы о её существовании, если бы раз в году, в апреле, братья не требовали предоставить череп для церемонии инициации.

С дурачком ей было легко и противно: особенными сексуальными силами он не отличался и быстро засыпал, пуская слюни, как насосавшийся младенец. Когда она оказалась в его доме, всё вообще прошло элементарно, она даже засомневалась, действительно ли держит в руках мощный артефакт, которому Сахиб придавал космическое значение. Но она слишком хорошо изучила его фотографии, чтобы ошибиться – да, из завалов в письменном столе глупого Джорджа она вытащила подлинное копьё центуриона Лонгиния.

Череп вообще стоял на виду – на книжной полке. Он был куда менее запылен, чем соседствующие с ним книги. Когда она взяла голову вождя, чтобы положить в свою объемистую сумку, ей помстилось, что призрачный воин пристально глядит на неё из синеватой дымки.

После этого она решительно порвала с Джорджем и бросала трубку, когда он звонил. Надо сказать, первое время тот был настойчив – несколько недель жила, как на пороховой бочке. Но потом отстал – очевидно, просто забыл про неё. Он даже не понял, что у него больше нет Копья и черепа (вместо него Мэм оставила маленький череп ребенка, который достала в запасниках Музея индейцев). Во всяком случае, никакой реакции на кражу не было.

Теперь артефакты были надежно спрятаны, а она явилась за заслуженной наградой.

Но почему же он так холоден?..

– Господа, – начал Сахиб, и все отметили, что он не достал свою вечную игрушку.

– С нашей последней встречи произошло множество событий – прискорбных и радостных. Прежде, чем начать заседание, я попрошу почтить вставанием наших коллег Монсеньора и Ковбоя, павших от рук неприятеля.

Оставшиеся члены правления послушно встали, несмотря на то, что по поводу этих смертей у них были несколько иные мысли.

– Как только я закончу операцию, которую сейчас провожу, мы заполним вакантные места в правлении, – заверил Сахиб, приглашая садиться.

– Пока же хочу выслушать доклад дорогого дядюшки Цзи об актуальной конфигурации, сложившейся в Рссии.

– Если мне позволено будет это сказать высокому господину, – начал старый китаец, – конфигурация довольно благоприятна. Советские войска безнадежно завязли в Афганистане. На днях моджахеды сбили из ПЗРК «Стрела-2М» самолёт Су-25. Это ПЗРК из той партии, которую им продали наши люди в КГБ. Считаю, что эту практику следует продолжить. Советы уже прочно застряли в Панджшерском ущелье. Теперь моджахеды не дадут им господствовать в воздухе.

– Согласен, – кивнул Сахиб, – чем больше жертв Союзу принесёт эта война, в которую они так глупо влипли, тем скорее произойдет его развал, и, соответственно, исполнение наших планов в Центральной Азии и в мире вообще. Но после вывода советских войск с гази нам придется туго. Я знаю афганцев, они будут продолжать воевать ещё лет сто.

– Мы думаем над этим, – низко поклонился Цзи. – Пока вырисовывается вариант ультрамусульманского государства, поддерживающего террористические группы по всему миру. Его существование должно стать неприемлемым для США и их союзников.

– Разумно, – кивнул Сахиб. – У меня, кстати, есть и хорошая кандидатура на роль «главы мирового терроризма». А уж громкие теракты Клаб ему обеспечит… Что в Кремле?

– Операция по ликвидации генерального секретаря идёт успешно. Скоро количество яда, вводимого ему медсестрой, превысит критическую массу, и он умрёт. Будет выглядеть, как смерть от почечной недостаточности.

– А дальше?

– Некая промежуточная фигура, которая тоже очень быстро сойдет со сцены. Следующим станет наша креатура.

– Отлично. Что ещё?

– В Индии мы неуклонно добиваемся усиления давления правительства на сикхов. Уже существует план по атаке индийских войск на храм Харимандир Сахиб, главную святыню сикхов.

– Я знаю, этот храм, – передернул плечами Сахиб. – Когда планируется атака?

– Летом. Но план ещё должна утвердить премьер-министр.

– Она утвердит, – убежденно сказал Сахиб. – Постарайтесь, чтобы штурм вышел как можно более кровавым. После чего мы уберем Индиру.

– Исполнители уже готовы, – снова склонился Цзи. – Ее телохранители-сикхи. Они будут действовать под гипнозом.

– Хорошо, – кивнул Сахиб. – Это значительно ускорит планы нашего друга Ага-хана по расчленению Индии. Преемником, конечно, будет её сын, но его мы тоже ликвидируем. Что ещё?

– Я прошу вашего снисходительного одобрения моей маленькой операции в России, – Цзи склонился так низко, что дальше уже и невозможно.

– А именно?

– Как вы знаете, наша атака на Совет Artel`и успехом не увенчалась.

Лицо Сахиба исказила злоба.

– Да, их охрана оказалась куда эффективнее, чем мы предполагали.

– Но Совет – не вся Artel, – продолжал Цзи. – Я задумал ударить по идеологии, которая питает неприятеля.

– Говорите, – Сахиб внимательно посмотрел в лицо китайца.

– В Ленинграде живет великий мудрец, не признанный официальной советской наукой, но на идеях которого Artel во многом строит свою теоретическую базу. Ученый этот продолжает работать и способен написать ещё немало трудов, способных значительно упрочить позиции противника в Игре. Сейчас они помогают противнику, но почему бы ими ни воспользоваться нам? Я прошу разрешения похитить учёного – пусть работает в неволе, в одной из наших тайных лабораторий, тем более, у него уже есть такой опыт, хе-хе. Это будет просто – Artel`и его не охраняет.

– Я знаю, о ком вы говорите, – задумчиво протянул Сахиб. – Ну что же, мысль мне нравится. Она изящна и парадоксальна, но при этом весьма практична – как и все ваши китайские фокусы. Однако насколько я знаю, учёный этот вовсе не в восторге от вашей страны. Он согласится работать на нас?

– Уверен, что согласится – наука для него всё. А если нет… Уж во всяком случае, мёртвый он для нас куда менее вреден, чем живой, но на стороне противника…

– Тогда действуйте.

Цзи поклонился в последний раз.

– Ну что же, – заговорил Сахиб. – Я удовлетворен известиями. Все отлично поработали. Но расслабляться не следует – основные труды впереди. Теперь позвольте добавить. С радостью извещаю, что один из необходимых для Деяния артефактов в моих руках.

Собрание замерло. Мэм ожидала, что Кимбел назовет её имя, но тут же поняла, что этого не будет – местоположение Копья должно оставаться тайной для всех.

– Что касается главного Артефакта, то ради его обретения придется ещё немало потрудиться. И этим я собираюсь заняться сам. Я собрал вас здесь для того, чтобы лично уверить: даже моё длительное отсутствие и молчание не означает крушения наших планов. Призываю вас всех спокойно работать и ждать вестей от меня. Вести эти будут грандиозны… А пока вы мои гости, располагайтесь, отдыхайте, развлекайтесь.

Сахиб коротко поклонился и быстро вышел в дверь за своей спиной, оставив всех в лёгком недоумении.

Лишь Мэм смотрела на его уход с болью.

Эта боль усилилась безмерно, когда она вошла в бунгало. Он сидел в плетеном кресле полностью одетый и лениво играл йо-йо. Его взгляд, устремленный на Мэм, был колок и ироничен.

– Поздравляю тебя, бэби, – сказал он бархатным голосом. – Ты всё-таки сделала это.

Она стояла, как у позорного столба перед глумящейся толпой.

– Кимбел, что случилось?

Голос дрожал.

– А что случилось? – сделал он удивленные глаза. – Неужели ты ожидала чего-нибудь другого? Как сказал великий Шиллер: «Мавр сделал свое дело…» Вернее, мавританка.

Она не могла поверить своим ушам. Ожидала чего угодно, только не этого.

Сахиб лениво повернулся и включил магнитофон. Полились саркастические слова:

So ya thought ya might like to, go to the show

To feel the warm thrill of confusion, that space cadet glow

Tell me is something eluding you sunshine?

Она почувствовала, что он заранее срежессировал эту сцену, и в ней поднялась волна липкой ненависти.

– Ах ты во-онючий засра-анец! – как всегда волнуясь, она начинала растягивать гласные. – Я разорву твою бе-елую задницу! Я тебе кишки-и выпущу, подо-онок!

Он откровенно развлекался, глядя на ее ярость. Йо-йо резво металось перед ним.

– Is this not what you expected to see? If you want to find out what's behind these cold eyes? – ехидно вопрошал певец.

Обессилев от гнева, Мэм только открывала и закрывала рот.

– Но Ду-ульси, до-орогая, – он передразнивал ее. – Ты же не ждала, что я приму тебя из-под Ковбоя и, особенно, того идиота.

– Я это сделала ради твоего долбанного Копья! А Ковбой меня изнасиловал!

Она почти визжала. Глаза, казалось, сейчас прожгут в Сахибе дыру.

– Да, – кивнул Сахиб, – и поплатился за это.

Она мгновенно стухла.

– Ты хочешь сказать, что…

– Да, это я спустил с поводка Милорда.

Сахиб звонко рассмеялся.

– Он был счастлив. Этот янки здорово его достал.

– Но…

Правда навалилась на неё и раздавила. Она поняла, что всё… абсолютно всё этот дьявольский мальчишка предвидел. И даже контролировал, хотя находился за тысячи миль.

И что она для него была всего лишь инструментом.

И что…

Она повалилась на колени и зарыдала.

Сахиб смотрел на нее равнодушно. Йо-йо лениво раскачивалось меж его пальцев.

– You'll just have to claw your way through this disguise, – закончил певец арию.

– Дульси, девочка моя, – холодно проговорил Сахиб, – когда ты вошла в Клаб, ты поклялась быть сильной и выдержать всё.

Она с трудом кивнула.

– Да, сэр.

– Вот и умничка. Встань, утри слезы и слушай.

Она послушно подчинилась приказу.

– Я не спрашиваю тебя, где оно лежит, уверен, в надёжном месте. Пусть там и будет, пока я сам не приду за ним, или не пришлю доверенного человека – оно может понадобиться мне в Афганистане.

– Да, сэр.

– О кей. Теперь свободна.

– Да, сэр.

Она развернулась и хотела выйти.

– Да, вот ещё…

Она порывисто повернулось. В глазах блеснула безумная надежда.

– Благодарю за службу Клабу. Отличная работа.

– Спасибо, сэр, – уронила она безнадежно.

Глядя на уходящую Мэм Сахиб пробормотал еле слышно: «Все-таки, ни то, ни другое»…

– Ну, как я с ней разделался? – произнес он громко.

– Мне было её жалко, – из-за японской ширмы у противоположной стены раздался чистый, но в долей ленивой томности голос.

Оттуда вышла невысокая девушка с ладной фигурой и чуть скуластым лицом. Глаза дикой кошки зеленью сверкнулина президента Клаба.

– Лейла, девочка моя, – проговорил Сахиб, и голос его был почти нежен, – ради тебя я готов уничтожить кого угодно. Не только эту старую негритянку.

– Я знаю, Кимбел, знаю, маленький чёртик, – большой рот растянула полная соблазна и при этом откровенно хулиганская улыбка.

Она легко присела на подлокотник кресла и прижалась к щеке Сахиба обнаженным плечом.

– All in all it was just bricks in the wall, – отрешенно констатировал Пинк в магнитофоне.

12

Он мою защиту разрушает –

Старую индийскую – в момент, —

Это смутно мне напоминает

Индо-пакистанский инцидент.

Владимир Высоцкий «Игра»

Демократическая республика Афганистан, провинция Бадахшан, декабрь 1983 – март 1985

Руслан лежал в горячем источнике, из которого Алифбек сотворил что-то вроде ванны. Чудом была эта исходящая паром водица среди холодных валунов и текущих из вечных льдов ручьев. Слева в одном из таких студёных потоков величаво вращалось колесо мельницы. За ним, далеко, пылающие под заходящим солнцем облака обтекали ледяные пики Гиндукуша.

Руслан покоился в центре мира.

Вернее, у главных врат мира, через которые веками проходили народы, связывая части мировой цивилизации, перегрызенной зубами горных цепей: из Китая в Месопотамию, из Средней Азии в Индию. В этих местах останки одной волны пришельцев наслаивались на останки другой, а холодные горы хранили память обо всех.

Не будь этих Врат, не было бы и Игры. Они придавали ей размах и мобильность, не позволяли застояться в озерах локальных культур.

«Врата Игры… Хорошо сказано. Надо будет Палычу…» – подумал Руслан и тут же болезненно сжался, вспомнив, что Палыча он, скорее всего, больше не увидит.

К боли душевной прибавилась телесная, когда он неосторожно дернул ногой. Словно влетевшая в тело молния пронизала от пятки до макушки.

Он переждал приступ и осторожно пошевелил раненой конечностью. Смотреть на неё не хотелось: даже сейчас, спустя почти три месяца после ранения, выглядела ужасно. Он так и не понял, почему до сих пор двуног – там, в окровавленном сугробе на перевале, где погибла группа, видел стопу и половину икры, свисающие на лоскуте кожи и волокнах мышц. В ало-багровом месиве влажно мерцали белые отломки.

Тогда он потерял сознание, а когда очнулся, было совсем темно. Левую ногу жгло, словно она лежала в костре. Навыки выживания работали помимо него. Он не задавался вопросами, почему ещё жив и что будет дальше. Вколол промедол. Пламя боли чуть притухло. «Ногу надо отрезать», – подумал холодно и отстранённо. Следовало активировать пару точек на теле, отвечающих за анестезию, но сил на это не было. Вколол ещё антибиотик. Поискал нож разведчика, вспомнил, что оставил его в том здоровенном панке. Пошарил на щиколотке правой ноги. Там был закреплён длинный кард – подарок Айгуль из Андижана, он так и не расставался с ним. Вытащил нож и разрезал штанину. Хотел полоснуть по остаткам плоти, но тут услышал шаги и голоса нескольких человек.

Он знал про пытку «красный тюльпан»: духи накачивают пленника наркотиками, подвешивают за руки, подрезают кожу подмышками вокруг туловища, и – сдирают, заворачивая до пояса. Когда эйфория уходит, человек или сходит с ума от боли, или умирает.

Он не хотел такого.

Лезвие ножа переместилось под подбородок, но рука дрогнула. Прямо пред ним в мерцающем воздухе зависла знакомая фигура в больничной пижаме, с лысой, на бок свёрнутой головой.

Карма, кара, вода.

Вырос Лик изо льда,

вырос Лик из стекла

в средоточии зла…

Руслан с ужасом смотрел на кривляющегося Розочку.

..В поле вырос фонарь.

Мы летим на фонарь,

свет щекочет нам лица.

Нам бы света напиться!..

На последней фразе призрак мерзко взвизгнул. Рот растянулся в слюнявой ухмылке, к Руслану потянулись бледные сухие ручонки.

– Иди к нам, малыш, у нас клёво!

– Клёво, клёво, – ледяное дыхание коснулось шеи юноши, и плечи его придавила страшная тяжесть.

Повернул голову. За левым плечом щербато ухмылялось тронутое прозеленью лицо. Откуда-то Руслан знал, что это убитый им в Андижане мюрид.

– Иды к нам, малчык. У нас клёво, – ощерилось существо, и Руслан едва не задохнулся от густой могильной вони.

От ужаса и безысходности вновь поднес кинжал под подбородок.

– …Сразу падаем вниз,

в светлотравную слизь, —

злорадно запищал Розочка.

Холод лезвия коснулся горла.

Бесшумно вспыхнул изумительный свет. Прекрасный человек из его детских видений укоризненно покачивал головой, заслоняя отвратительный призрак Розы.

Тяжесть исчезла с плеч. Нож, словно сам собой, опустился.

– Алифбек, здесь один живой! – совсем близко закричал кто-то на дари.

Руслан вновь потерял сознание.

Он не помнил, как оказался в этом укрытом в расщелине маленьком кишлаке. Не помнил первые дни, проведенные в доме Алифбека Хафталя, исмаилитского пира этой местности. Во всех бредовых днях (позже он выяснил, что их набралось на целых две недели) ему запомнились только приступы рвущей боли, да склоняющееся над ним порой озабоченное лицо с полуседой рыжей бородой.

Алифбек поил его горькими отварами, окуривал дурманящими травами, размахивая какими-то амулетами. Крепко замотанная нога в лубке постепенно успокаивалась, приступы боли становились реже и больше не сводили с ума.

Весной Руслан смог подняться и сделать первый шаг, что, вообще-то, было великим чудом. А через пару месяцев уже бодро ковылял, опираясь на две клюки, вырезанные Алифбеком.

Пир был крупный старик, совершенно не похожий на таджика – светел лицом, рыж, с толстым носом. Из-под старомодных роговых очков посверкивали умные голубые глаза. Такую внешность он унаследовал от отца из племени африди, о чем напоминало его прозвище Хафталь – по месту происхождения родителя.

Перед рейдом Руслана прошёл под гипнозом несколько сеансов обучения дари – межафганскому языку общения. Хафталь знал несколько десятков русских слов. Так что с грехом пополам они могли понимать друг друга. И чем лучше юноша осваивал язык, тем больше убеждался, что хозяева преисполнены к нему великой почтительности.

– Почему? – спросил как-то Алифбека.

Тот уставился на него непроницаемым взглядом.

– Почему ты меня спас? – сформулировал, наконец, юноша.

Старец кивнул.

– Люди должны помогать друг другу.

Руслан продолжал молча смотреть. Вроде бы, ничего особенного его взгляд не выражал, но Алифбек почувствовал, что надо сказать ещё что-нибудь.

– Ты необычный человек.

Горец развернулся от суфы, на которой, обложенный подушками, лежал раненый, подошёл к ярко расписанному шкафчику и вытащил оттуда кинжал-кард в золоченых ножнах. Руслан заметил, что его шумный и весёлый хозяин непривычно торжественен и даже, кажется, немного напуган.

– Откуда он у тебя? – глаза Алифбека горели.

– Подарила девушка.

– Кто?

Руслан покачал головой.

– Её имя не будет произнесено, – с трудом составил он фразу.

– Ты знаешь, чьей была эта вещь?

Обеими руками Алифбек поднял кинжал и почтительно приложился лбом к оружию.

– Нет, – Руслану становилось всё интереснее.

Исмаилит вытащил кинжал из ножен. Тускло блеснул клинок с золотой надписью. Поднёс его к глазам и торжественно прочитал слова.

Дари и фарси слишком похожи. Руслан не мог разобрать прихотливую вязь, но на слух понял: «Истины нет, всё разрешено».

– И что? Такие слова есть и в наших книгах, – пожал он плечами, гадая, откуда на старом клинке столь современное высказывание.

– Это кинжал Шейха аль-Джабаля, – произнес пир с таким видом, словно открыл всё.

Юноша глядел непонимающе.

– Аль-Хасана ибн ас-Сабаха, – уточнил Алифбек.

Мальчик быстро припомнил уроки Палыча.

– Старца горы… Не может быть!

– Да, так, – торжественно кивнул старик.

Руслан откинулся на подушку, с изумлением вспоминая историю зловещего пророка секты убийц, наводившего в XI веке ужас на всю Переднюю Азию. Владыка горной крепости Аламут, повелитель опьяненных гашишем федаинов, идущих по его приказу на убийства и смерть… Хоть в наше время он и стал персонажем поп-культуры, грозное имя до сих пор производило впечатление.

Юноша перевел взгляд на кинжал. Так вот что…

– Кто дал тебе его? – повторил Алифбек.

– Девушка… В Андижане… Айгуль.

Очки пира торжествующе сверкали, когда он медленно произнёс:

– Мы думали, они в Душанбе…

– Её отец из Душанбе.

Исмаилит кивнул.

– Он должен быть потомком Хуршаха, двадцать седьмого имама хашишийун. Мы знали, что отпрыски побочной линии от его сына Шамс ад-дина живут в таджикских горах. Но много лет назад последний его потомок ушёл в город, и мы его потеряли.

Руслан вдруг перепугался.

– Она сирота, ничего не знала… Вы не причините ей зла?

Алифбек удивленно воззрился на него.

– Зла?.. Что ты городишь! Да мы на колени перед ней встанем! Она из рода владыки нашего Ага-хана. И она сохранила великую святыню.

Нож был смертельно красив – кружевом золотой оправы, хищной формой клинка и искрящейся опасной заточкой кромкой: в Ташкенте артельный реставратор бережно привел в порядок изрядно запущенное в женских руках оружие.

– Такими ножами хашишийун убивали своих врагов… – тихо произнес Алифбек. – Этим клинком можно проткнуть кольчугу.

– Истины нет, все разрешено… – пробормотал Руслан, не отводя взгляда от оружия.

Исмаилит пожал плечами.

– Шейх аль-Джабаль сражался против арабов за возрождение Персии. Он вынужден был убивать…

– И посылать на смерть…

Снова короткое пожатие плечами.

– Он был имам, у него был илм.

– Что?

– Высшая… духовная мудрость, – осторожно подобрал слова Алифбек. – Любое приказание имама направлено ко спасению повинующегося ему.

– Почему?

– Потому что он ма'сум, непогрешимый.

– Почему?

– Потому что илм дарован имаму Самим Аллахом.

– А разве Аллах есть?..

Алифбек Хафталь, пир исмаилитов, остро посмотрел на Руслана Загоровского, Отрока, и, ничего не сказав, отвернулся. Больше они в тот день подобных вопросов не касались.

Руслан осторожно пошевелил стопой в воде. Боль была умеренной. Процедуру рекомендовал Алифбек, как хорошо разрабатывающую сустав. Он умело составил обломки костей и бережно сшил ткани, но предупредил, что левая нога станет короче, и Руслан до конца дней будет прихрамывать, правда, не очень сильно. Тот выслушал равнодушно: его жизнь и так разлетелась в осколки на том проклятом перевале, стоило ли расстраиваться из-за такой ерунды, как нога.

Предательство Лейлы казалось ничем по сравнению с предательством Артели.

Для него всё было ясно: отрядом пожертвовали ради высших интересов, которые каким-то образом олицетворяла эта девчонка. То, что он, Руслан, попал под замес случайно и по своей воле, никакой роли не играло – погибли ребята…

Иногда, когда чувствовал в себе силы, ковылял к отдаленной скале, где люди Алифбека, совершив джаназу – похоронный обряд, положили ребят, по местному обычаю, прямо на открытом воздухе. Подойти ближе ни разу не решился. Когда ветер дул со стороны скалы, его накрывал ужасающий запах разложения. Но раз от раза он становился слабее. Юноша стоял неподвижно, перебирая в памяти имена и лица. Не хотелось молиться. Не хотелось говорить. Не хотелось ничего. Постояв, уходил.

Дальнейшая жизнь его не интересовала. Ему было даже всё равно, в каком качестве он находится в кишлаке – гостя или пленника. Интуиция разведчика подсказывала, что весть об убийстве пира Ферганы не могла миновать Алифбека. И тот вполне способен сложить два и два. Или это сделают другие пиры. Но всё это было неважно. Едва начавшись, его игра завершилась. Он даже равнодушно, нисколько не заботясь о последствиях, назвал хозяевам своё настоящее имя. Алифбек тут же переиначил его на близкое по значению Алишер – лев.

Поднявшись из источника, юноша натянул одежду прямо на мокрое тело и, опираясь на костыли, стал спускаться к дому. Из-за скалы, словно выросшая на каменистой почве гора, показался дом. С тех самых пор, как Руслан стал адекватно реагировать на окружающее, его восхищал традиционный горский дом-чид. Часами мог лежать на суфе, вперившись в чарханэ – отверстие в потолке, образованное наложенными друг на друга в виде свастики деревянными квадратами. Туда была протянута труба от очага, но главное его предназначение было благословлять солнечным светом стол, за которым ела вся большая семья Алифбека.

Иногда ему казалось, что он возлежит в каком-то маленьком изящном храме. Это впечатление, возможно, было вызвано пятью подпирающими крышу колоннами. Впрочем, он был недалек от истины – и само число их было священно, и каждый столб обозначал ту или иную сакральную личность ислама. Но и религия Заратуштры стойко сопротивлялась пришлым учениям – в деревянном орнаменте было зашифровано имя Ахурамазды.

Под каждым столбом положено было творить свое действо мистерии жизни: где-то спали, где-то занимались домашним трудом, где-то нянчили ребенка, играли в нев-арташир, читали, беседовали о священных вещах, любили друг друга, непринужденно полагая, что невидимые завесы древней символики надежно скрывают интимности быта. Так оно и было: «Мы не видим, что происходит в соседнем углу. Его для нас нет», – со всей серьезностью пояснил Алифбек, когда Руслан заговорил на эту тему. А вскоре и сам он перестал замечать, что совершается у других столбов.

Неловко откинув в сторону больную ногу, он тяжело сел в мужском углу напротив невозмутимо поблёскивающего очками Алифбека и принял из его рук пиалу с шурчаем. Юноша уже привык ко вкусу этого странного напитка с солью, перцем и топлёным жиром яка.

Алифбек взял лист бумаги и дешёвой китайской авторучкой написал на нем арабские буквы «каф» и «нун».

– Вместе – «кун», «будь». Когда Аллах создал мир, Он сказал: «Будь!» – заговорил пир, медленно выговаривая фразы.

Между ними уже стоял старый медный чилим, источающий дурманный дух смолистой горной конопли. Они по очереди брали мундштук в рот и глубоко затягивались. Из женского угла на них во все глаза глядела лежащая тихо, как мышь, пятнадцатилетняя дочь Хафталя Махия. Они не замечали её.

– «Каф» – мужское, «нун» – женское, – продолжал исмаилит. – Их выделяет из себя Абсолютная Истина. «Каф» – это Мировой Разум, «нун» – Мировая Душа. Мужчина и женщина, небо и земля, свет и тьма. Задача посвящённого – соединить в себе «каф» и «нун». Такой человек будет совершенен.

– Похожему учат многие.

Гашиш уже плавил мозг Руслана, претворяя действительность в причудливое варево фантазий. Речи его становились медленны и тягучи.

– Все учения помещаются в наше, как следы всех животных могут поместиться в следе слона.

После этих слов Алифбек долго сосал мундштук, затуманенными глазами глядя на юношу.

– Ты – иной, – он произнес это так, что Руслан вздрогнул. – Когда я нашёл тебя на перевале, почти мёртвого, вокруг тебя роились мерзкие дэвы. Потом я увидел светлого фириштя, который разогнал демонов. Я увидел тебя, сжимающего кинжал Шейха аль-Джабаля, и понял, что ты послан.

– Куда послан?

Руслан спросил это почти равнодушно, захваченный яркими эйфористическими ощущениями. Ему столько раз говорили подобное, что разговор о его избранности казался неприятной рутиной.

Вместо ответа Алифбек опять припал к чилиму, а потом заговорил на совсем другую тему, которая Руслану была гораздо интереснее.

– Ты убил пира в Андижане.

В углу Махия от ужаса прикрыла ладонью рот.

Однако юноша не вздрогнул и не вскинулся – его рефлексы работали в любом состоянии. Неторопливо поднял нарочито мутный взгляд на хозяина.

Алифбек утвердительно кивнул.

– Я знаю. Хромой белый мальчик. Вот видишь, Алишер, тогда ты только притворялся хромым. А теперь хром по-настоящему… Это – Знак.

Руслан продолжал смотреть с тем же выражением.

– Я не собираюсь выдавать тебя, – пир нисколько не смутился его молчанием. – Мне всё равно, за что ты его убил. Он был плохим человеком и не следовал по пути совершенства. И не был настоящим пиром. Его обманули. Истинный пир Ферганы скрыт. Но и будь тот настоящим, я бы не выдал тебя.

– Почему? – решился, наконец, Руслан.

Похоже, запираться было бесполезно.

– Ты – иной, посланный, – повторил старый горец убеждённо. – Мировой Разум послал в этот мираж шесть пророков: Адам, Нух, Ибрагим, Муса, Иса, Мухаммад. Мировая Душа послала имамов, толкователей пророков, и слово их непререкаемо. Только они способны объяснить тайное учение – батин, которое выше законов всех религий – захир. Оно выше даже Корана, потому что имам – сам живой Коран.

– Я не имам, – покачал головой Руслан.

От всей этой изощренной метафизики гашиш почти выветрился из его головы.

– Я знаю, – кивнул Алифбек. – Но я чувствую в тебе силу, которая не может поместиться в обыкновенного человека.

Он затянулся ещё раз. Его примеру последовал Руслан, и мир поплыл вновь.

– Твоя сила столь велика, – продолжал пир, и голос его звенел от вызванного наркотиком воодушевления, – что превышает даже силу да'и, вестника, приводящего новых мюридов. Даже у верховного да'и не может быть такой силы.

– Я думаю, ты ошибаешься.

Мягкая мощь гашиша придавила Руслана волшебным мерцанием грёз. Ему казалось, что он один во всей вселенной и говорит со своим внутренним «я».

– Не-ет, – протянул Алифбек.

У Руслана случился иной морок: некий горный бог говорит ему, явив из холодной скалы гигантское огненное лицо. У Руслана вдруг возникло чувство, что бездна, в которую он вглядывался всю жизнь, сама повернулась и поглядела на него.

– Нет, Алишер, ты не зря отразился в этом мираже, и не зря тебе дали кинжал имама. Потому я преподаю тебе батин вплоть до шестой ступени мудрости, в которую я посвящён, хотя не имею права открывать не присягнувшему. Но тебе не нужна присяга, и, может быть, ты дойдешь до самой высшей, девятой ступени. Тогда «каф» и «нун» составят в тебе единство, и ты перейдешь в Абсолют. Тебе будет дозволено всё, потому что…

– …Ничто не истинно, – глухо подхватил Руслан и Алифбек радостно закивал.

– Видишь, ты и сам всё знаешь.

Руслан отрицательно покачал головой.

– Я не знаю. О каком мираже ты всё время говоришь?

– Ты знаешь, – убежденно произнес старик. – Мир – зеркальное отражение Абсолюта. Значит, просто мираж.

– А что такое Абсолют?

– Всего лишь иной мираж, отражающийся в мираже.

– Бога нет, – сказал Руслан, и старец радостно захихикал, часто кивая.

– Великая пустота, – подытожил юноша, припадая к чилиму.

– Теперь я уверен. Совсем уверен, – медленно произнес Алифбек.

Он стал величаво торжественным.

– В чем?

– Ты – Каим, Сахиб ал-кашф, седьмой и последний пророк. Ты – Поднявшийся, Господин откровения, последнего, которое откроет тайный смысл учений всех прошлых пророков. Ты – Махди, которого мы ждем.

Руслан не отрывался от чилима. Махия задрожала, на мгновение уловив его взгляд. Он стал совсем пустым и тусклым, лишь в глубине мерцали призрачные огоньки. Наверное, это отражался тлеющий гашиш.

В последующие дни хозяин и гость не раз сидели у дымящегося чилима и вели долгие неторопливые беседы. Иногда Махии удавалось их подслушать, иногда отец прогонял ее, ибо были они не для женских ушей. Планы Алифбек строил грандиозные.

– Мои мюриды, а их больше тысячи, пойдут за мной беспрекословно, когда я объявлю им о пришествии Махди. Но мне надо поговорить с другими пирами. Это займет, может быть, несколько месяцев. Когда они признают тебя, мы возвестим об этом имаму. Я уверен, что он тоже признает. Тогда мы спустимся с гор, как в древности мои предки хафталь, и постепенно покорим весь Афганистан. Ты поведешь нас, и весь мир примет батин!

Руслану было в высшей степени всё равно. Насколько он помнил историю, до него уже являлось три-четыре Махди, и некоторые даже имели определенный успех. Что же, неплохой вариант трудоустройства после увольнения из Отроков… В том, что, посылая его «через речку», Ак Дэ фактически выдал ему рассчёт, Руслан не сомневался.

За эти месяцы он изменился больше, чем за всю жизнь. Эмоции сгладились и утихли, словно бушующие волны, на которые вылили масло. Он перестал остро реагировать на события. Страшные воспоминания никуда не делись, но память стала бесстрастной, лишенной горя, ужаса и любви. Он не аннулировал свое давнее откровение о долге, но долг теперь воспринимался им не приходящим извне, а вырастающим в нём, и это был долг перед самим собой. И слова пира этому не противоречили.

Руслан заметил только:

– Я не из вашего народа.

Алифбек рассмеялся и смеялся долго, что объяснялось не только его природной смешливостью, но и качеством гашиша в чилиме.

– Какие народы, Алишер?.. Если Сам Бог мираж, что толку думать о таких мелочах, как народ, родина?..

– Но я не мусульманин. Я христианин… Был.

– Не важно это, – вновь хихикнул старик. – Даже лучше: тебе не надо объяснять, что пятикратный намаз и прочие смешные обряды бесполезны. Христианские, впрочем, тоже…

– А если бы я был коммунистом?

– Ещё лучше! Я люблю коммунистов, они запрещают эти дурацкие религии, не верят в Бога и стоят за всеобщее равенство. Почти как мы…

Такие разговоры не раз и не два велись между молодым и престарелым философами. Постепенно Руслан проникался увлекательной мистикой исмаилитского тариката, напоминающей изощрённую интеллектуальную игру. Главное, что эта игра, в отличие от покинутой им, не требовала никакого сверхнапряжения, напротив, сулила лёгкий путь и по жизни, и после смерти, раз уж ему суждено было стать пророком этой странной веры.

Однажды Хафталь, среди прочего, сказал вещь огромной важности. То есть, это Руслан понял ценность сообщения, а старик рассказал это просто как забавную историю между поучений премудростям батин. Речь опять зашла о религиях, обрядах и реликвиях.

– Непросвещённые люди часто таскаются со всяким хламом, считая его святым, – говорил пир, потягивая из чилима. – На самом деле предметы эти не имеют никакой ценности.

– Но ты же поклонился кинжалу шейха аль-Джабаля, – возразил Руслан.

– Я поклонился ему самому, а не его вещи, – пожал плечами Хафталь. – А мусульмане поклоняются чёрному камню в своей Каабе. Простому камню!

Лицо пира выразило величайшее отвращение.

– Они его целуют… А ведь когда-то исмаилит, да`и Абу-Тахир, отнял его у мусульман, приказал распилить и сделать из половинок подставки для ног в своём сортире.

Старик залился злорадным смехом.

– Они получили его назад за большие деньги. Идиоты!

Он хлебнул ещё дурманного дыма.

– И христиане не лучше. Эти ваши кости покойников, картинки, кресты… К чему они, Алишер? Вещь не может быть святой, все вещи мира прокляты. Да. Вот тот крест, на котором распяли пророка Ису… Я знаю про него историю.

Руслан поднял голову с умеренным любопытством.

– Мы всегда знали, где он, ещё когда был джихад с крестоносцами. Не все знали, но многие из наших высших. Мусульмане никогда не владели им, неведомые люди увезли его на край земли, почти до Китая. И он был у монголов, и потом – в Урусии… Нам он не нужен – на что нам кусок дерева, на котором убили пророка?.. Это плохая вещь. Кинжал шейха – да, он благороден, им были убиты тысячи врагов. Хотя и он тоже вещь, а в вещах – зло. Наш мир – мир не вещей, а духа… Но вообще-то, сначала мы хотели захватить крест – чтобы продать его христианам. Только у монголов его было не достать. Так что мы просто следили, где он, да потом и забыли.

Юноша слушал это, как забытую сказку, которую ему рассказывали в детстве – с лёгкой ностальгией и налётом скуки. Впрочем, следующие слова пира заинтересовали его несколько более.

– Теперь, может быть, я один и знаю, где он спрятан, – равнодушно бросил Хафталь, наливая в пиалу шурчая.

– Откуда? – Руслан откинулся на суфе.

– Один новый мюрид рассказал, из северных торок. Его предок был проводником офицера. Тот был тоже торком, но служил урусам. Крест был у него.

Руслан без труда спроецировал сказанное на собственную информацию – «торком» мог быть только казах Чокан, офицер Российской Империи. Султан… Отрок…

– Он увёз Крест в Мавераннахр и спрятал в Руднике Смерти. Там он и лежит. И пусть.

Старик погрузился в волны эйфории. Но Руслана теперь было не унять. Он должен был узнать всё.

– Что за рудник?

Хафталь проговорил несколько непонятных фраз. Юноша вопросительно взглянул на него.

– «Там будет плита с письменами, стеклянный чертог и люди с мечами и кинжалами, но их не следует опасаться. Главное, читать стихи Корана», – с некоторым трудом перевёл старик на дари и рассмеялся.

– Ибн-Сина. Старый шутник… Коран! Плевать ему было на Коран, он был наш, и отец его был наш.

– Что это значит?

– Просто он там был и описал различные приметы того места, да так, что понять может только умный. Если хочешь, посмотри потом, у меня есть эта книга, даже на английском, – скучливо бросил Хафталь, похоже, разговор стал его утомлять. – Давай-ка лучше продолжим постижение батин.

Однако в последующие дни Руслан выспросил у хозяина всё, что он знал об этом деле, и основательно изучил книгу Авиценны, хотя и не понимал, зачем ему это – ведь он больше не Отрок… Собирать информацию ему велел воспитанный Обителью инстинкт разведчика. Теперь он почти точно знал, где находится Артефакт.

Миновало несколько месяцев. Руслану становилось всё лучше, боли прекратились совсем. Он часами лазал по горам, сидел у быстрых речек и старинных, украшенных рогами архаров мазаров. Впервые за долгое время заботы оставили его и он стал почти счастливым. Во время одной из таких прогулок он наткнулся на Махию.

Она внезапно возникла перед ним, когда он огибал большой валун. Впрочем, это она думала, что внезапно, на самом деле он уже несколько минут знал о её присутствии.

Было время «майской метели». Девушка стояла к нему спиной в прелестном маленьком садике-богча, старательно делая вид, что восхищается цветущими тутовником и урюком. Розово-пенная волна цветения накрывала чувства, сладкий запах затягивал в неведомые глубины, сулящие вечное наслаждение.

Руслану показалось, что он не один час простоял, как заворожённый, любуясь стройной фигуркой в ореоле цветов и ароматов. На самом деле он сделал шаг к ней почти в то же самое мгновение, как увидел. И руки его сами собой опустились на её точеные плечи, тут же скользнув вниз, чтобы сомкнуться на груди. Лицо Руслана утонуло где-то между её шеей и ключицей, и аромат её тела смешался с безумным благоуханием «майской метели».

Спустя многие тысячелетия он смог оторвать свои глаза от её сияющего лица, а руки от тела. Поднял голову. В садике стоял Алифбек и молча смотрел на них. Махия в ужасе взвизгнула, вскочила с земли и мгновенно скрылась за роскошный ширмой деревьев. Руслан поднялся медленно, глядя на хозяина исподлобья, готовый ко всему. Но только не к тому, что случилось: на лице пира возникла широкая улыбка и тут же раздался его громовой хохот. Старик смеялся посреди весеннего цветения, выставив в небеса седую бороду. И Руслан присоединился к нему, и они долго стояли друг против друга, закатываясь в радостном смехе.

– Алишер, это честь для моей семьи, – отсмеявшись, произнес старик.

Руслан низко поклонился. Они повернулись и бок о бок степенно отправились домой.

Архив Артели

Единица хранения № 171-1398

Секретно, выдается артельщикам не ниже V ранга.

Легенда о Святом Петре, Царевиче Ордынском.

Сводный текст из разных источников. Составлен для архива Артели в 1833 году РХ артельным V ранга Книжником. В сборник старинных Ростовских сказаний, изданный в 1842 году, вошёл другой вариант.

В году 1253-м в Золотую Орду был призван епископ Ростовский Кирилл. Явно его призвали для исцеления одной их ханских жен – христианок, однако в тайне этот вызов исходил от хурула старцев Орды, членом которой Кирилл стал ещё в годы вторжения Бату на Русь. Поскольку среди старцев тогда только Кирилл был православным священником, он должен был сказать свое слово.

Хурул в Сарае решал, что делать с Крестом Господним, верхняя часть которого волей Отрока короля Бодуэна IV была передана Отроку Тэмуджину. Однако, став Чингисханом, Тэмуджин отверг Деяние (прим.: о причинах см. документ № 0893-773). Но, сознавая святость Древа, почтительно поклонился ему и спрятал в пещере на священной горе монголов Бурхан-Халдун, где Крест и пребывал все эти годы.

Первое время монголы шли от победы к победе, даже и после смерти Чингиса. Но к этому времени старцы Орды уже предвидели будущие нестроения. И действительно, вскоре монгольский улус разодрала гражданская война. Старцы поняли, что покровительство Истинного Древа монголам иссякает. А, узнав, что Конгрегация послала в ставку великого хана Мункэ монаха Гийома де Рубрука, как полагали, в целях шпионских, среди которых были и поиски Креста, старцы решили перенести святыню в иное место. Многие склонялись к Золотой Орде, памятуя, что наследник Бату хан Сартак – христианин и посвящен в Игру.

Но в это же время в Игре был явлен новый Отрок. Царевич Даир Кайдагул был правнуком Чингисхана, сыном одного из рано умерших сыновей хана Бату. Слушая проповеди владыки Кирилла, Даир загорелся ревностью о христианских добродетелях. В это время ему были видения Святых первоверховных апостолов Петра и Павла, а затем – Небесного Батыря, который возвестил ему, что он должен совершить Деяние. Хурул склонился перед этой волей и Кирилл забрал Даира с собой в Ростов, где крестил под именем Петра.

Ко времени отъезда Даира из Сарая туда был тайно доставлен Крест. Царевич увёз его под грудой серебра в возах, которым, по настоянию Сартака, снабдил его перед отъездом Бату-хан, чтобы оказать внуку честь. Позже на эти деньги Петр основал на озере Неро Петровский монастырь, в котором в старости сам принял постриг.

В Ростове вторичное явление Небесного Батыря открыло Петру смысл Деяния: одни Отроки сами хранят Крест, другие передают его земным владыкам. Тэмуджин Крест сохранил, так что Деянием Петра была передача.

Он не долго думал, кто из тогдашних правителей достоен принять Крест. Весною 1259 года из Новгорода в Ростов прибыл великий князь Александр Ярославович, прозванный Невским. Он хотел повидаться с княгиней Марией Михайловной. Её сыновья Борис и Глеб были всегдашними и лучшими помощниками князя Александра.

Князь Борис был побратимом царевича Петра, как сам Александр был побратимом сына Бату Сартака, так что все они составляли как бы одну семью. Владыка Кирилл посвятил великого князя в Игру, а Петр поведал ему, где спрятал Истинное Древо.

Князь был изумлен, но свой долг принял. Крест он увез из Ростова и скрыл в одному ему ведомом месте. С этого времени, как свидетельствует летопись: «Бысть тишина велика християном». Но продолжалась она недолго: в 1255 году умер хан Бату, его наследник и член тайной Орды Сартак был отравлен людьми Конгрегации, а 1263 году в Сарае они отравили и князя Александра, который умер на пути домой.

Петр же после Деяния оставил Игру, прожил долгую жизнь, обрёл блаженную кончину и был причислен к лику святых.

Единица хранения № 171-1945

Секретно, выдается артельщикам не ниже V ранга.

Тайное дополнение к духовной грамоте великого князя Александра Ярославовича.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Я грешный, ничтожный раб Божий Александр, идя к Великому Хану в Сарай, никем не принуждаем, в здравом своём уме, в полном здоровье, написал духовную грамоту, в которой разделил наследство среди сынов своих. К ней же пишу тайное дополнение. На случай, если Бог что решит о моей жизни, даю завещание отцу моему духовному владыке Кириллу известить младшего сына моего Даниила, когда войдет он в возраст, о месте, где сокрыта известная вещь. И дабы хранил её сын мой, не касаясь, в том же месте столько, сколько Богу будет угодно. Касаемо же остального тайного, завещаю отцу моему духовному объявить ему всё на словах.

СССР, Ленинград, 16 февраля 1984

Санёк был никто. Ну, почти никто. Что за работа такая, на фиг, – доставщик телеграмм? В стране Советов любой труд, конечно, почетен, но… Напарницами Санька были две пенсионерки да одна студенточка на полставки – непременный персонаж его развратных сновидений, с которой наяву он ни разу не решился поговорить не по работе. Для него же, Санька, эта работа была основной. Потому что инвалид детства по психике и раз, а то и два в год его обязательно увозят на Пряжку – до очередной ремиссии, которая даст ему возможность опять разносить телеграммы, получая за это 80 рублей в месяц.

Но Санёк на жизнь не жаловался. Ему нравилось ходить по своему участку – старинным кварталам, в которых он прожил всю жизнь, стучаться в незнакомые квартиры, важно ждать, пока клиент распишется на бланке доставки, а потом со значением протягивать телеграмму. В тайне любил даже разносить «смертные» – то, что его напарницы терпеть не могли. Но ему нравилось, скорбно потупившись, глядеть на горе людей, которые только что узнали, что потеряли близких. Это делало его причастным к чужой жизни, к важным вещам – как раз этого в его жизни и не доставало.

Ещё ему нравилось дежурить в отделении ночью, в компании с телеграфисткой. Молоденькие девочки, конечно, оставаться с ним боялись, и в его смену всегда сидела угрюмая здоровенная бабища. Если с телетайпа лезли полоски с кодом синей «молнии», а то и красной «правительственной», он должен был аккуратно наклеить их на соответствующий бланк и тут же доставить по адресу. И ему нравилось нестись по пустынным ночным улицам, звонить в двери незнакомых квартир, чтобы вручить весть о награждении какого-нибудь Ивана Ильича за что-нибудь значительное, или вовсе уж непонятный, «неегоума», текст.

Эта телеграмма явно была из второй категории, да ещё из-за границы. Санёк знал, что копия её уже пошла в Большой дом, где с ней что-то будут делать. Но его это не касалось, его работой было доставить её, несмотря на пятый час утра, по указанному адресу. Ибо это была «молния».

«Молния» из Бейрута. Бейрут – это Ливан. Санёк знал, потому что в его коммунальной комнатушке стоял купленный ещё его покойными родителями черно-белый «Рекорд», и, включая в свободный вечер программу «Время», он часто слышал, как диктор скорбно возглашал: «Бейрут. В Ливане продолжаются…» Дальше Санёк не слушал, потому что «продолжались» всякие нехорошие вещи, от которых он расстраивался.

Но в телеграмме об этих вещах ничего не было, да и вообще было непонятно о чём. Нет, по отдельности он все эти слова знал, но вместе они его озадачивали: «друзья нацелились деда тчк реагируй быстро тчк лиса».

Санёк пожал плечами: «Неегоумадело». Он уже почти дошёл до дома адресата – в том же квартале у метро, что и дом Санька. Но если Санёк жил в огромной коммуналке с одним туалетом и длиннейшим коридором, в который выходили обшарпанные двери комнат, населённых прибитыми жизнью и отравленными алкогольными суррогатами людьми, то здесь явно преобладали отдельные квартиры.

Так оно и было. Поднявшись на третий этаж, он настойчиво (при исполнении!) позвонил в обитую дорогим дерматином огромную дверь. Звонок отозвался мелодической трелью. «Вам телеграмма!» Дверь тут же открылась.

Глаза человека под модными очками в тоненькой оправе с дополнительной дужкой совсем не были заспанными, хотя сам он был в роскошном халате. За спиной его в полутёмной прихожей Санёк смутно различил старинную мебель и картины на стенах.

Правая рука человека не покидала карман халата, но Санёк не обратил на это внимание. Глядя прямо в чуть скуластое усатое лицо, повторил важно:

– Вам телеграмма. Распишитесь здесь, пожалуйста.

Человек вынул пустую руку из кармана и, проигнорировав протянутую ему раздолбанную пластиковую ручку, взял со столика у двери другую. Но если бы Санёк знал, что это настоящий «Паркер» с золотым пером, это не произвело бы на него никакого впечатления. Получив подпись, он сразу повернулся и вышел, не обратив внимания на то, как напряглось лицо гражданина, быстро прочитавшего дурацкий текст.

Неторопливо (вряд ли до конца дежурства придёт еще «молния»), Санёк продвигался к родному отделению, наслаждаясь гулкой пустотой улиц. Февраль выдался не студеный, надо было только следить за ногами, чтобы не поскользнуться на затянутой предательским ледком луже, да посматривать наверх, чтобы избежать удара здоровенной сосулькой. А так – благодать. Он любил пустой город и не любил людей.

Но один из них всё же шмыгнул рядом с ним. Санёк не слышал его приближения и испуганно отшатнулся, когда тот вынырнул из-за его плеча и понёсся дальше. Гражданин шёл, вроде бы, нормальным шагом, но удалялся неправдоподобно быстро, за секунды растворившись в холодных тенях раннего питерского утра. И всё же Санёк успел взглянуть на его лицо. Это был усатый адресат странной телеграммы.

Всё было предельно ясно. С детства воспитанный Игрой, Пал Палыч всегда был готов к резким изменениям её конфигурации. Теперь всё делал автоматически: придурковатый мальчишка, принесший телеграмму, ещё не успел выйти из парадной, а Палыч был полностью экипирован: чёрный спортивный костюм, чёрные кроссовки, чёрная лыжная шапочка. Под чёрной суконной курткой скрывался внушительный, но компактный арсенал.

Сделав необходимый звонок, выскочил на улицу, сразу перейдя на скользящий «большой шаг». Конечно, можно было схватить такси, но искать его в такой час было неразумно, а походка ниндзя позволит ему достичь дома отца за несколько минут.

Он не сомневался в подлинности телеграммы и реальности опасности – знал Лису. Если она хотела завлечь его в ловушку, он всё равно её не избежит. Но он не собирался рассматривать такой вариант.

«Какого же… мы не дали ему охрану!» – эта мысль сводила челюсти, как кислота. Он же всегда знал, что рано или поздно противник нанесет удар здесь. Отец был для них опаснее любого члена Совета. Потому что его идеи делали Игру ясной и понятной, расставляли по своим местам союзников и недругов, и с их помощью очень легко было предсказывать развитие событий.

Но предаваться сейчас сожалениям было нелепо. Миновав оторопевшего разносчика, Палыч по какой-то ассоциации принялся вспоминать, как он узнал своё подлинное, вернее, предназначенное ему имя. Он ведь был Павлом Павловичем только потому, что в энском доме малютки безымянные сироты назывались в порядке алфавита, а когда его привезли туда, подошла очередь буквы «п».

Разумеется, «Артель», решив взять в Игру большелобого молчаливого мальчишку из детского дома, выяснила про него всё. Они знали, что его мать, умершая от родов в 1944 году, была вольнонаемной санитаркой в Мангазейской больнице, а отец – ссыльный, отсидевший срок в Норильлаге. Что, кроме одной встречи, да ещё обильно увлажнённой водкой, они никогда больше не виделись, и отец знать не знал о рождении сына, да и едва ли помнил мать. Городок Мангазея Энской области за военные годы лишился почти всех мужчин, и утешением женского населения были только такие вот ссыльные, которых направляли в этот плотский рай за особые заслуги перед народным хозяйством.

Разумеется, артельные сразу узнали, кто был этим отцом, нисколько не удивившись совпадению: носитель таких генов и должен быть идеально приспособлен к Игре. А мальчишка очень походил на отца, да ещё так увлекался историей…

Но за все годы послушничества и первых шагов в Игре ему ничего не сказали. Он читал труды своего отца, даже ходил на его лекции, и – не знал. Наконец, задумал познакомиться с ним. Артель, конечно, не оставляла учёного своим попечением, но вводить его в Игру никто не собирался – его делом была теория. Впрочем, тот и сам догадывался о многом, но, обремененный опытом двух отсидок, предпочитал молчать.

Нового человека учёный встретил, как всегда, недоверчиво – спервоначала всегда подозревал какие-нибудь козни, и часто бывал прав, козней против него плелось немало, и не только в Большом доме. Потому Палычу частенько доставалась порция неподражаемого исто фамильного высокомерия хозяина коммунальной комнаты в центре Ленинграда, неподалеку от Невского и Пяти углов. Но парень был настойчив, и, наконец, его яркие рассуждения и основательная эрудиция покорили сердце старого ученого. А может быть… Он ведь считал себя бездетным, а Палыч был так на него похож.

Во всяком случае, вскоре они общались уже на короткой ноге, частенько выпивая вместе водки и ведя бесконечные беседы об истории с географией. Бывало, учёный даже прислушивался к мнениям Палыча о своей фундаментальной теории этногенеза, которую никак не хотели принимать в научном сообществе.

В этом же окружении Палыч познакомился с Княжной, причем оба понятия не имели, что конкурент принадлежит Артели. Да, сначала их отношения характеризовались острым соперничеством за внимание кумира. Вообще-то, вокруг учёного было несколько группок, которые он мудро старался не смешивать, ибо люди это были совершенно разные. Среди них имелось множество типов с двойным дном, но зэковские навыки заставляли его держать в сфере внимания и врагов. Палыч и Княжна входили в самый ближний круг.

Вскоре их неприязнь, в соответствии с причудливыми законами психологии, перетекла в бурный, но краткий роман. А после того, как он закончился, они словно разделили сферы влияния на дорогого им человека. С тех пор относились друг к другу куда терпимее.

Где-то в то же время Ак Дэ, наконец, сказал Палычу, кто его отец, и что Княжна – член Артели.

Сначала Палыч хотел его убить.

Потом стал думать.

Всё встало на места.

Он понял, что это была его проверка.

И, наверное, не последняя.

Он не простил Артель – прощать тут было не за что, Игра есть Игра.

Наконец, уронил:

– Значит, меня зовут Иван Львович…

Как-то Лев сказал ему, что, будь у него сын, он назвал бы его Иваном.

– Впрочем, нет, – чуть помолчав, подолжил он. – Не срослось…

Ак Дэ удовлетворенно кивнул – Палыч прошел проверку.

Куда труднее было продолжать посещать отца, зная всё. Но со временем утряслось и это. Палыч успокоился и осознал, что явление великовозрастного сына вряд ли пойдет на пользу пожилому и больному человеку, чья горькая неустроенная жизнь наконец-то стала обретать более-менее приемлемые формы.

Княжна узнала правду тогда же, и для неё это тоже было тяжело. С тех пор и появилось это ироническое «братец-сестричка» в их общении с Палычем. Так она протестовала против биологической несправедливости: тоже хотела быть его дочкой!

Теперь эти мелочи не имели значения. Всей разработанной интуицией Палыч чувствовал сгущение опасности. И чем ближе к дому учёного приближался, тем явственнее становилось дыхание смерти.

Растворившись в тени, он оценивал конфигурацию. Ничего хорошего. Наблюдатель даже не прятался – стоял у закрытого гастронома, старательно изображая мертвецки пьяного. Дальше. Арка во дворик, куда выходила парадная ученого. Там двое – мужчина и женщина. Банальный трюк – влюбленная парочка никак не может расстаться.

Во дворике, конечно, тоже были клаберы. И в парадной. Палыч взмолился, чтобы они ещё не успели проникнуть в квартиру. Впрочем, кажется, операция только начиналась.

Кинув взгляд на здание НИИ, некогда бывшее старинным храмом, заметил на колокольне проблеск оптики – прицел или бинокль. Сколько ещё снайперов и наблюдателей было на окрестных чердаках, знать не мог. Да и что бы это дало? Всё равно придется начинать действовать в одиночку – подмога явно опоздает.

Быстро и бесшумно двинулся к гастроному. Пьяница, не успев его заметить, свалился ничком. Пьянь и пьянь, лежит и лежит. А что из левой стороны груди его торчит заточка, сразу и не заметно.

Трудно отводить глаза противнику, которого не видишь, на это способны разве что Мастер с Ак Дервишем. Палыч мог только надеяться, что сейчас ему это удалось, и наблюдатели на крышах не сообщают сейчас о нём по рации людям во дворе.

Парень у арки всё же услышал его приближение и сунул руку за пазуху. Два хлопка пистолета Палыча положили «влюбленных» на грязный снег.

Во дворике стоял неприметный «москвич», внутри просматривалось трое или четверо. Судя по номеру, из Большого дома. Ничего удивительного: Клаб всегда пользовался своими людьми в этой крайне неоднородной организации. А Артель – своими.

Похоже, ему удалось пройти скрытно – люди в машине не проявляли признаков беспокойства. Палыч уже собирался открыть огонь, но в эту секунду из парадной выскочил растрёпанный человечек в замурзанном пальтишке прямо на майку и грязных вытянутых «трениках». В руках у явно поддатого хмыря болталось мусорное ведро. Опростав его в бак, он резво подскочил к машине. Палыч узнал соседа учёного – бывшего «вертухая», алкаша и неприкрытого стукача.

Несколько секунд у Палыча было. Он навострил уши.

– Повторяю ещё раз: поднимаешься, дверь оставляешь открытой, не оглядываясь, идешь в свою комнату и сидишь тихо. Через час вызовешь ментов. Ничего не видел, ничего не слышал, – наставлял из машины суровый голос.

Человечек часто кивал, расплывшись в пьяной улыбке.

– Пошёл!

Алкаш повернулся и нервной трусцой поскакал в парадную.

Трое вылезли из машины и двинулись за ним. Теперь Палыч видел, что в «москвиче» остался только шофер. Проходя мимо, он выстрелил в него через открытое окно и тут же ещё трижды – в широкие спины киллеров. Стрелял он изрядно, контрольные вряд ли понадобятся. Впрочем, на эти изыски и времени не было.

Теперь вставал очередной вопрос: сколько клаберов в парадной?

То, что за ним уже рванула группа из укрытий, понимал. Но это его не беспокоило – он успеет. Но сколько же козлов в парадной?..

Внизу лестницы явно никого – незачем. Но, надо думать, есть над квартирой, площадкой выше. И, скорее всего, двое, на троих там места маловато.

Так думал Палыч, быстро поднимаясь высокими, смердящими человеческой и кошачьей мочой пролетами, на второй этаж, к квартире учёного.

Как он и думал, дверь была распахнута. Но он взлетел ещё на пролет.

Так и есть – шевелились тени. Двое, кажется. Два хлопка, один упал, второй поднял руку со стволом. Ещё хлопок. Упал и этот.

Господи, третий!

Пистолет щёлкнул – магазин закончился.

Палыча спасло только то, что нападающие тоже явно избегали шума, а у этого, видимо, не было глушителя на пистолете. Лезвие скользнуло по рукаву куртки – артельный вовремя отшатнулся. Перехватил руку с финкой, заломил её и резко толкнул. С лёгким хрустом нож вонзился в горло противника, тот забулькал и осел в лужу остывшей мочи. Палыч для порядка резко и коротко саданул ему в висок рукоятью пистолета. Бульканье стихло.

Дверь парадной хлопнула, послышались быстрые осторожные шаги нескольких человек. Палыч слетел в квартиру, запер дверь на все внушительные засовы, припер тяжёлым сундуком с Бог знает каким барахлом. Старой хоккейной клюшкой заложил двери в комнату соседа и повернулся.

На него с печальным удивлением глядели усталые, чуть раскосые глаза отца. В его руке дымился вечный «Беломор» с затейливо прикушенным мундштуком.

– Павлуша, что пгоисходит? – сильно грассируя, спросил он негромко.

В дверь ударили чем-то тяжёлым. Палыч, успевший перезарядить пистолет, толкнул ученого обратно в комнату и пару раз выстрелил через дверь, сам тоже бросившись под прикрытие. В прихожую влетели ответные пули вместе со щепками от двери, но ломитья в дверь перестали.

В комнате за круглым, покрытым старомодной скатертью столом, сидели две женщины, круглыми глазами глядя на забрызганного чужой кровью Палыча. Полная старуха с обычно властным, а сейчас жалким лицом – жена ученого, и – Княжна.

Он не ожидал её здесь увидеть, но это была удача.

– Всё будет хорошо, – заверил он, быстро подходя к – слава Богу – плотно зашторенному окну.

Оно выходило на окна противоположного дома. На его чердаке, разумеется, тоже был противник.

Палыч резко развернулся к столбом стоящему ученому и застывшей от ужаса жене.

– Быстро на пол и лежите, пока всё не кончится, – резко бросил он.

Учёный безмолвно кивнул и с трудом опустился у стола, потянув за собой ничего не понимающую супругу.

– Но, Павел, это переходит все… – начала та было.

– Молчи, – резко приказал муж, и она умолкла.

– Противник? – всполошёно спросила Княжна,

Она уже стояла, прижимаясь к дальней стене, лихорадочно шаря по бедру. Но, судя по всему, под её юбкой не было никакого оружия.

– Дед Мороз со Снегурочкой, – огрызнулся Палыч, протягивая ей миниатюрную «беретту», которую прятал в рукаве. – Когда ты только приучишься всегда носить оружие?

Княжна молча схватила пистолет.

– Дай мне тоже, – с пола раздался негромкий, лишь чуть напряженный голос учёного. – Я солдат.

– Пожалуйста, не надо, – Палыч пристально посмотрел на него, и с трудом приподнявшийся старик смолк.

– Сейчас они выставят дверь, – быстро и тихо говорил Палыч Княжне в коридоре. – Тогда ты стреляй, а я брошу гранату – это единственный вариант. Если останемся живы, берём стариков и прорываемся.

– Совет в курсе?

– Я успел позвонить дежурному стражу. Но не думаю, что они успеют.

Дверь дрогнула от страшного удара.

– Прикройте головы руками, – бросил Палыч старикам в комнату.

В одной его руке был пистолет, в другой – «лимонка», из которой он зубами тащил кольцо.

Княжна с решительным лицом подняла «беретту». В тонких очках, классической блузке и длинной юбке, с гладко зачесанными в пучок волосами, она напоминала террористку прошлого века.

В дверь грохнуло ещё раз, она заскрипела и слегка подалась.

Однако тут же на площадке послышались приглушенные вопли и хлопки выстрелов. Раздавались хлопки и на улице.

– Успели-таки, – облегченно выдохнул Палыч, вставляя кольцо на место и вытирая пот со лба.

Княжна опустила пистолет.

В дверь стукнули условным кодом. Палыч отодвинул сундук и впустил всполошенного Ак Дервиша. За его спиной было ещё несколько артельных.

– Ругаться будешь потом, – сразу предупредил Ак Дэ открывшего было рот Палыча и, непринужденно поклонившись, обратился к старикам. – Боюсь, вам на некоторое время придется уехать из дома. Прямо сейчас. Прошу вас, собирайтесь быстрее.

Его мягкий голос не оставлял места для возражений.

– Наташа, деньги, документы, зубные щётки, немного белья и мою последнюю гукопись, – нервно бросил ученый жене.

Он поднялся сам. Старая клетчатая рубашка была мокра от пота. Старухе помогли встать артельные.

– Опять «с вещами на выход», – криво усмехнулся учёный. – Сколько можно…

– Вещей не нужно, всё будет, – предупредительно заверил Ак Дэ. – Что касается «на выход», поверьте, там, куда мы вас отвезем, куда приятней, чем в «Крестах»…

– Мне понадобятся книги для габоты…

– Всё, что пожелаете.

Они шли по лестнице, переступая через трупы клаберов, но во дворе покойников уже убрали. Там деловито суетились артельные.

– Нашли четырех азиатов, кажется, китайцев, – отрапортовал один из них Дервишу.

– Цзи… – уронил Палыч.

– Я не удивлен почему-то, – заметил Ак Дэ.

– Цзи, – повторил Палыч и лицо его на миг стало страшным.

Княжна краем глаза заметила отблеск в противоположном чердачном окне.

– Нет! – закричала она, становясь между домом и учёным.

Её отбросило прямо на старика, который еле успел подхватить обмякшее тело. И только сейчас все поняли, что слышали выстрел. К парадной бросилось несколько артельных, остальные сгрудились вокруг членов Совета и пожилой четы.

Княжну осторожно положили на сброшенную Палычем куртку. Дервишу достало одного взгляда, чтобы скорбно потупиться: пуля попала в сердце. На белой блузке крови выступило совсем мало, словно дама просто украсила её алым цветком.

– Сестричка, подожди, сестричка, – бормотал Палыч.

Учёный ласково гладил ей волосы.

Васильковые глаза под стеклами очков широко распахнулись.

– Лев… Руслан… – прошептала она.

Потемневшие веки сомкнулись, подбородок прочертила струйка крови из уголка рта.

Отец и сын, обнявшись, в голос рыдали над остывающим телом.

13

Вижу, он нацеливает вилку –

Хочет съесть, – и я бы съел ферзя…

Под такой бы закусь – да бутылку!

Но во время матча пить нельзя.

Владимир Высоцкий «Игра»

Республика Франция, замок в пригороде Парижа, 21 января 1985

Сахиб сидел в не очень удобном кресле времен Регентства. По привычке заранее получив всю последнюю информацию на собеседника, он знал, что на недавнем аукционе тот заплатил за этот гостиный гарнитур – четыре кресла и две банкетки – почти три миллиона долларов. И это были отнюдь не самые дорогие предметы в замке.

И для хозяина замка – величавого пятидесятилетнего джентльмена в безупречном костюме – суммма в три миллиона была слишком незначительным предметом, чтобы о нём стоило говорить со столь серьёзным собеседником, как президент Клаба. Ибо речь у них шла, ни много, ни мало, о будущем человечества.

– Одним из наиглавнейших препятствий в развитии в наше время является то, что усилия всех секторов цивилизации разобщены и разрозненны. Слишком часто разные партнеры начинают своё дело без достаточных консультаций друг с другом. Результат подобен оркестру, состоящему из талантливых и преданных искусству музыкантов, но играющих разные партитуры: получается не гармония, а какофония.

Речь его была гладка и образна, словно он делал доклад с высокой международной трибуны.

– Эти «музыканты» – правительства государств, гражданское общество и бизнес. Так что же может заставить их играть в гармонии?..

Он сделал паузу, словно ждал ответа от собеседника. На самом деле, конечно, не ждал, да Сахиб и не собирался прерывать речь вельможи.

– Я вам отвечу, – продолжал тот, – тайные общества. Такие, как ваш Клаб. Такие, как моя невидимая держава. Именно они должны играть роль и композиторов, и дирижёров: мы должны готовить для них партитуры и следить, чтобы они с них не сбивались.

«Совсем не похож на азиата, – думал Сахиб, как и всякий раз, когда встречался этим человеком. – Белый джентльмен, белее меня, пожалуй…»

Чистокровный ирландец Сахиб внутренне усмехнулся: сидевший перед ним был отпрыском самого Ричарда Львиное Сердце – по матери. По отцу же – тем, кто он и есть на самом деле: потомком Пророка и наследным монархом двадцатимилионного народа исмаилитов, рассеянного по всему миру.

– От замка аль-Джабаля до этого больше четырех тысяч километров и девятьсот лет. Таков путь моих предков, – говаривал он, и это было красиво и похоже на правду.

Владыка замка Аламут шейх аль-Джабаль девятьсот лет назад утверждал свое могущество с помощью гашиша и кинжалов федаинов. Нынешний имам исмаилитов – прочно интегрированный в мировую элиту бизнесмен, крупный благотворитель, английский аристократ, заводчик элитных лошадей – с усмешкой закрыл кровавые страницы истории. Теперь их, вроде бы, и не вовсе не было, а всё, чем озабочен был имам – накормить, одеть и обучить своих подданных. Он делал это столь успешно, что в каждом исмаилитском доме со стены непременно глядело его породистое улыбающееся лицо.

Но сидевший напротив него юноша с тусклыми светлыми глазами, из-за которых он был похож на печального старика, знал, что ни гашиш, ни кинжалы никуда не делись, и вовсю используются в тайной игре, участником которой был и народ хозяина замка. А Клаб использовал имама, хотя тот был уверен, что в лице Сахиба имеет всего лишь могущественного, но более слабого партнера. Сахиб не собирался разрушать его иллюзии, и обращался с собеседником подчеркнуто уважительно.

– Ваше Высочество, эти мысли исчерпывающи и имеют для всех нас инструктивное значение, – он поклонился. – Я затем и приехал, чтобы получить ваши мудрые наставления.

– Нет веры лучше, чем скромность и терпение, стремление к смирению, честь знания, сила воздержанности, и нет надежнее поддержки, чем совещание.

Имам изящно возвратил поклон.

– Как я уже сказал, в последнее время правление Клаба понесло тяжёлые потери от ударов противника, – плавно сменил тему Сахиб.

Лицо имама омрачилось.

– Я знал этих людей, но и предположить не мог, что они принадлежат к руководству вашей уважаемой организации, пока вы мне не сказали. Это очень тяжёлая потеря для всех нас. Вновь примите мои соболезнования.

– Да, – скорбно потупился Сахиб. – Монсеньор, Милорд, дядюшка Цзи – их никто не заменит.

– Они пали за великое дело, – имам стукнул ладонью по инкрустированной черепаховым панцирем и слоновой костью столешнице туалетного столика Луи XIV.

– Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра, – веско ответил Сахиб.

Решив, что торжественная часть беседы закончена, он заговорил в более деловом тоне:

– В последние годы мы в целом имеем волне благоприятную для нас конфигурацию Игры. Во многом нашими совместными усилиями цены на нефть вот уже несколько лет стремительно падают, что подрывает экономическое могущество СССР, а, следовательно, базу противника. Новый лидер России – немощный старец, одной ногой в могиле. Его наиболее вероятный преемник, энергичный, честолюбивый, но невеликого ума человек, сам того не ведая, находится под полным нашим контролем. Через несколько лет после его прихода к власти СССР прекратит существование. Уже сейчас нами принимаются меры к тому, чтобы Союз именно развалился, а не трансформировался обратно – в традиционную Российскую Империю.

– Аллах милосерд, – кротко заметил имам, – Он этого не допустит.

– Иншалла, – усмешка Сахиба была ледяной. – Но хотелось бы Ему помочь. И здесь вы, и ваша организация будете чрезвычайно полезны нашему общему делу.

– Каким образом?

– Игра все больше смещается к своему историческому центру, где ваше влияние особенно значительно. Мы потенцировали длительный конфликт в Ливане, столкнули Советы с моджахедами в Афганистане – эта война продлится и после гибели СССР. Наши действия в Пакистане и Индии подготовили плацдарм для создания реального государства исмаилитов. Теперь пора вам активно выходить на сцену. Когда весь Ближний Восток запылает газаватом, моджахеды будут взрывать бомбы по всему миру, а Россия потеряет влияние в Средней Азии, особенно, в исмаилитских районах Таджикистана, именно вы выступите понятной всем альтернативой радикальному исламизму.

– Вы думаете? – имам слегка приподнял брови, демонстрируя удивление, которого не испытывал. – Но почему?

Сахиб холодно улыбнулся ему в лицо и могущественный вельможа почувствовал, как вдоль его позвоночника юркнул отвратительный холодок животного страха.

– Потому что, называя себя мусульманином, вы им не являетесь. Потому что вы производите впечатление белого бизнесмена и политика, но не являетесь и им. Потому что ваше учение не только разрешает, но и предписывает ложь. И потому что вы знаете свою цель. Она схожа с нашей – легко управляемый из единого центра мир, радикальное сокращение численности населения, чёткая стратификация интеллектуальной элиты, которая двинет человечество вперед огромными шагами, и плебса, годного только для несложной работы и на пушечное мясо. Ведь так?

С президента Клаба слетело всё его показное благоговение. Он жёстко и испытующе смотрел в лицо имама. И владыка исмаилитов, судорожно глотнув, кивнул.

– В ваших словах много истины, мой юный друг.

Его нервная дрожь пряталась глубоко, не прорываясь наружу. Как и ехидная ухмылка Сахиба.

– Хотя, конечно, дело обстоит не столь однозначно. И в любом случае, вам следовало бы выбирать более мягкие выражения.

На эту тень упрека Сахиб ухмыльнулся уже вполне откровенно и заметил, подпустив четко отмеренную долю оскорбительной фамильярности:

– Да что уж там, мы с вами в кругу настолько узком, что дальше уж некуда. В такой ситуации нет места никаким недомолвкам. Не так ли, сэ-эр?

Имам приспустил веки, чтобы скрыть на мгновение вспыхнувшее возмущение. Он не хотел ссоры. Она была не просто бесполезна, она была вредна.

Сахиб продолжил, словно ничего не произошло:

– Вы станете распространять свое влияние на новые территории. Ваши да`и будут проникать всё дальше и дальше. Вы развернёте мощные благотворительные программы, чтобы ваше имя благословляли тысячи накормленных людей. Вы будете строить мосты, школы и университеты. Ваш авторитет должен стать в регионе непререкаемым. Одновременно с помощью тайных операций, связанных с поддержкой антиправительственных движений, трафиком наркотиков и оружия, мы создадим благоприятные условия для того, чтобы ваше невидимое государство обрело, наконец, геополитическое воплощение…

Юноша замолк, чтобы собеседник проникся перспективами. Потом вкрадчиво завершил:

– Поэтому, надеюсь, мы останемся добрыми друзьями, и вы замените в нашей работе моих дорогих погибших соратников.

Имам величественно склонил голову. Пришла его очередь говорить весомые слова.

– Кажется, я уже сейчас могу быть вам полезен.

Сахиб с показным удивлением вскинул на него взгляд. Он прекрасно знал, что имам получил необходимую ему информацию. Именно поэтому он сидел сейчас перед хозяином замка.

– Тот русский юноша, – начал имам, из-под полуприкрытых век впившись взглядом в лицо Сахиба. – Член Artel`и, которым вы так интересовались…

Сахиб молчал.

– Ликвидировавший моего агента влияния в Фергане…

– Я понял, о ком вы говорите, – ровно проговорил Сахиб.

– Мне доставили сведения о нём.

Сахиб продолжал молча слушать. Имаму вновь стало немного неуютно.

– Он в одном из кишлаков моих единоверцев в афганском Бадахшане. Пир той местности принял его за Махди и смущает людей, пытаясь организовать вокруг него движение.

– Что это за человек, ваш пир?

Имам пожал плечами.

– Дикий горец. Впрочем, там все такие… Все-таки, главным мерилом образованности является не то, что человек знает, а его способность иметь дело с тем, чего он не знает, и находить при этом верное решение. Алифбек Хафталь такой способности лишён.

Сахиб церемонно поклонился.

– Ваша информация представляет для меня большую ценность. Этот юноша обладает важными сведениями о планах Artel`и. Если позволите, я решу вопрос с этим очередным «Махди» в течение месяца-двух.

Несмотря на просительный тон, глаза юноши излучали такую непреклонную волю, что имаму исмаилитов ничего не оставалось, как склонить голову перед президентом Клаба.

Демократическая республика Афганистан, провинция Бадахшан, 27 февраля – 1 марта 1985

Когда весна прочно вступила в права, радость покинула Алфбека. Дела шли неважно. Да, за год убеждений и посиделок перед чилимом, старейшины-ясты племени, которое он духовно окормлял, полностью согласился с мнением о приходе последнего пророка. Но вот другие пиры не торопились выносить вердикт. Когда же Алифбек сквозь зубы сообщил, что они уведомили об удивительном событии Ага-хана, Руслан понял, что грядут неприятности.

И скоро в кишлак пришёл человек, не похожий на местных – может быть, перс или индус. Поговорив с ним, Алифбек срочно собрал старейшин в общинном доме джамоат-хона, где они просидели с незнакомцем почти до рассвета.

Руслан всю ночь ждал вестей в чиде Алифбека, покуривая из чилима табак. Все его существо говорило, что визит не к добру, но внешне был совершенно спокоен. Нога его почти зажила, хромота стала умеренной. Юноша чувствовал, что готов к любому повороту событий.

Махия, живот которой заметно округлился, тихонько сидела рядом с ним.

Алифбек пришел под утро и рухнул на суфу. Его жена Бахти, худенькая молчаливая женщина в цветном халате и бархатной безрукавке, подала хозяину пиалу с чаем. Порывисто отпив, тот молча уставился перед собой. Отослав движением руки Махию в женский угол, Руслан невозмутимо ждал, когда старик заговорит.

– От имама пришел фирман.

Голос пира был смертельно усталым.

Юноша продолжал невозмутимо посасывать мундштук.

– Он велит выдать тебя. На днях сюда придут моджахеды.

Руслан молчал.

– Имам пишет, что ты враг.

– Ты знаешь, что это не так, Алифбек.

– Знаю, Алишер, знаю… Бахти, принеси гашиша… Нет, Бахти, не надо.

– Правильно, – кивнул Руслан.

– Я не выдам тебя, – старый пир посмотрел юноше прямо в лицо.

– Ты не должен этого делать. Моджахеды вырежут твой кишлак, – всё так же спокойно ответил тот.

– Что такое кишлак рядом с жизнью Махди?!

– Я не Махди.

– Не говори так. Я знаю лучше. Ты – Махди.

– Я не принесу тебе победы. И твои люди умрут.

– Неважно, мы умрём за тебя и получим награду.

Руслан испытующе посмотрел в лицо пира и понял, что тот будет стоять на своём. Тем не менее, сделал ещё попытку:

– Я сам сдамся моджахедам.

– Тогда я, и все мои мюриды, и наши женщины, и дети бросимся в пропасть, потому что Махди отверг нас и нам больше незачем жить, – твёрдо ответил старик.

Юноша вздохнул и внутренне пожал плечами: почему бы нет?..

– Что же ты собираешься делать?

– Мы будем сражаться, и мы победим! – воодушевлено отчеканил Алифбек.

– А если не победим?

– Умрем. Но мы победим.

– Тогда надо готовиться. У нас совсем нет времени.

Руслан встал, заметив боковым зрением испуганно глядящие на них глаза Махии.

Несмотря на ранний час, люди суетились, бегая из дома в дом. Откуда-то появились охапки старых английских винтовок ли-энфильд, именуемые здесь «Бур-303». Если немного усовершенствовать их и поставить современную оптику, они становились опасным оружием дальнего боя, что отряд «Лейла» испытал на себе. Но против до зубов вооруженных людей Клаба это были детские игрушки. А автоматов, не говоря уж о чем-либо более мощном, у исмаилитов было очень мало.

У Руслана замерло сердце, когда он увидел лежащие отдельной кучей остатки снаряжения его группы. Из четырех АКМС и двух СВД исправны были два автомата и одна винтовка. Не работал ни один из двух пулеметов, а к РПГ-7 оставался всего один выстрел. Но было видно, что за оружием ухаживали – оно было чистым и смазанным.

Подавив боль по убитым, юноша стал облачаться. Надел «лифчик», забил его рожками и гранатами, добавил «Стечкин», кажется, даже его собственный. Хотел взять ещё нож разведчика, но подошедший Алифбек молча протянул ему кард Старца Горы. Руслан закрепил старинный кинжал на груди – чтобы все видели. Пир одобрительно кивнул.

Два дня прошло в лихорадочной деятельности. Стало подтягиваться подкрепление из соседних кишлаков. Правда, из тысячи мюридов, на которых рассчитывал Алифбек, набралось не больше трехсот. Остальные то ли не успели, то ли не захотели нарушать волю имама.

Моджахеды появились ранним утром третьего дня, как и ожидалось, с единственной стороны, откуда можно было беспрепятственно выйти к селению. Но узкая горная тропа была перегорожена невысокой каменной стеной, из-за которой торчали стволы винтовок. Среди готовых сражаться исмаилитов было и несколько женщин.

Похоже, духи не ждали сопротивления: шли привольно, даже не пустив впереди охранение. Правда, увидев неприятеля, резво залегли.

Впрочем, пока по ним никто не стрелял.

– Эй, кафиры! – закричали от позиций моджахедов. – Кто главный? Наш шейх говорить хочет.

Алифбек спокойно поднялся над стенкой, хотя лежащий Руслан пытался его удержать.

Среди духов поднялась высокая худая фигура и степенно пошла к позиции исмаилитов. Пир двинулся ей навстречу. Шедший к нему был безоружен, поэтому старик тоже оставил винтовку.

Они встретились между готовыми к бою отрядами – старый пир и молодой губастый араб с «ассирийской» бородой.

– Почему вы хотите биться с нами? – поинтересовался араб негромко и вежливо.

– Мы защищаем гостя, – вызывающе ответил Алифбек.

– Но выдать его приказал ваш имам, – настаивал араб. – Вы не можете пойти против своего имама.

– Попробуйте взять гостя у нас и узнаете, можем или нет.

– Этот шурави – враг вашего имама, враг ислама и наших союзников на Западе, – глаза-маслины араба смотрели в голубые глаза пира с выражением доброжелательности и лёгкого удивления от того, что собеседник не понимает очевидную ситуацию.

– Он не враг, – ответил Алифбек.

– Ваши силы ничтожны, – заметил шейх, – Мои «Чёрные аисты» разнесут ваш кишлак в клочья.

– Приходите и попробуйте.

– Иншалла, – пожал шейх плечами, его лицо выразило неподдельное сожаление. – Но имей в виду, Алифбек Хафталь, первый выстрел будет означать гибель всех твоих людей.

– Иншалла, – глядя арабу прямо в лицо, повторил за ним старик.

Бой шёл уже второй час. Лобовая атака захлебнулась, несколько моджахедов осталось лежать, прошитые точными выстрелами «Буров». Но вновь и вновь «Чёрные аисты» поднимались с криками «Аллаху акбар!» Казалось, их тысячи, хотя шейх привел сюда не больше семисот бойцов. В перерывах между атаками по хлипкому укрытию исмаилитов долбали гранаты и пулеметы. Из защищавших укрепление мюридов целыми оставалось не больше половины. Раненых утаскивали в кишлак подползавшие женщины. Но никто не собирался прекращать сопротивление. Каждая атака «аистов» встречалась захлебывающимися очередями единственного пулемета и автоматов, треском винтовок и взрывами гранат.

Руслан не уставал поражаться сходству атакующих со зловещими птицами. «Какие нах аисты, это птички рух какие-то хреновы», – билось в его голове, пока он поливал неприятеля очередями, метал гранату, или, сменив автомат на СВД, выбирал цель.

Но долго так продолжаться не могло. Даже если взрывы не сметут стену, моджахедом не понадобится много времени, чтобы разыскать нужные проходы и занять господствующие над кишлаком скалы. Тогда они станут расстреливать его сверху. Времени на это, правда, уйдет много: расстояние от гор было немалым, а дувалы и стены домов – крепкими. И, может быть, в спину «аистам» ударят опоздавшие мюриды. Во всяком случае, на это надеялся Алифбек. Руслан же не надеялся ни на что.

И, кажется, был прав – кишлак разрушался планомерно и неуклонно. К вечеру не осталось ни одного не разбитого дувала, несколько домов было просто снесено огнём. Духи подняли на скалы безоткатное орудие и несколько минометов. Прятаться от убийственного дождя осколков было уже почти негде.

Только женщины, старики и дети были более-менее надежно укрыты в разветвленных подземельях кишлака, вырытых поколениями горцев за века постоянных войн и набегов.

Немногие оставшиеся на ногах защитники сгрудились у стоящего на отшибе, за узким проходом между скалой и глубоким оврагом, чида Алифбека. Двое из его сыновей были мертвы. Оставшиеся трое еле держались на ногах от ран. Махия тоже была тут. Она долго спорила с отцом, приказывавшем ей укрыться вместе с остальными женщинами, и настояла на своем, а потом яростно сражалась наравне с мужчинами. Лицо её было отрешённо и серо.

Над селением стелился едкий дым, воздух сотрясали взрывы, а когда они стихали – стоны раненых и «Аллаху акбар!» подстегивающих свой боевой дух врагов. Они уже были в развалинах соседних домов. Вот-вот должна была начаться атака, по всей видимости, последняя.

Старик, чья рука висела на перевязи, заговорил надтреснутым от усталости голосом:

– Дети мои! Мы хорошо сражались. Мы защищали Посланного. Теперь осталось немного. Скоро мы войдем в райские долины, и сонмы гурий успокоят нас. Мурдаги (смерть)! – вдруг закричал пир, подняв винтовку.

– Мурдаги! – нестройно отозвались мюриды.

– Нет! – неожиданно для самого себя проорал Руслан.

Крики смолкли. Алифбек и мюриды растерянно смотрели на него.

– Нет, – твёрдо повторил Руслан. – Вы не умрёте. Алифбек уведёт всех через подземелья, а я останусь прикрывать.

– Нет! – крикнул, было, пир, но услышал в ответ тяжеловесное:

– Да. Ты не можешь ослушаться Махди.

Юноша поднялся во весь рост, не обращая внимания на визжащий вокруг рой осколков, и выхватил из-за пояса кинжал Старца Горы. Его фигура налилась вдруг грозной, непререкаемой силой.

– Махди приказывает вам уйти.

Это раздалось среди смертельного свиста и завываний врагов, как глас Неба.

Мюриды попадали на колени.

– Повинуемся, о Сахиб ал-кашф, – нестройно повторили они вслед за своим пиром.

Одна Махия стояла прямо, во все глаза глядя на Руслана. Казалось, она хотела что-то сказать ему. Но шальной осколок попал ей в лоб, сразу обильно залив прекрасное лицо кровью. Девушка рухнула беззвучно.

Юноша поглядел на неё с такой болью, какая, казалось, способна была погрузить весь мир в муки ада. Молча отвернулся и, сильно хромая, пошел к дувалу, перекрывавшему узкий проход, на заботясь, что будут делать остальные.

А те поднялись и пошли за почерневшим от горя Алифбеком к тайному лазу на краю оврага, в котором один за другим и скрылись. Махию нес на руках один из её братьев. Она казалась совсем маленькой и беззащитной.

…В тот же момент в сказочном весеннем Андижане, за одни сутки покрывшемся сиянием цветущего урюка, в тёмном подъезде острая, как игла, пика вонзилась в сердце Айгуль. Он умерла, не успев увидеть своего убийцу, унося с собой во мрак лишь страстную песню белоснежных цветов, которая звучала в ней всю дорогу до дома…

…В тот же момент в ленинградской психиатрической больнице, в отдельной палате повышенной комфортности, вдруг проснулась лежащая на койке юная женщина. Она беспокойно заворочалась, повернулась к зарешеченному окну и полными слез глазами вперилась в розоватую муть нарастающего вечера. Страшный нечеловеческий вой потряс палату. В неё ворвались двое санитаров и медсестра с капельницей. Вой оборвался. Лицо девушки утратило выражение. Её наголо обритая голова неподвижно застыла в нескольких сантиметрах над подушкой…

Руслан невидящими глазами глядел на осторожно приближающихся врагов. На плече его лежал так и не использованный сегодня гранатомет Ведмеда с одним-единственным выстрелом. Хорошенько наведя оружие, он точно послал гранату в развалины дома, где скопилось больше всего духов. Взрыв, вопли, стоны. Он отбросил бесполезную трубу и взялся за ручной пулемет. Очереди прижали врагов к земле.

Юноша всё делал как робот. В душе его образовалась сквозная дыра, откуда жизнь злым ветром высвистывала в Великую пустоту. Холодные губы механически твердили: «Мурдаги», и именно смерть олицетворял он сейчас. Атакующие просто ничего не могли с ним поделать. Когда у него кончились патроны в пулемёте, он взял автомат, периодически заменяя его на винтовку, и выстрелы его были так точны, что в сердцах головорезов шейха расцвел мистический ужас.

Много раз они стреляли в него, метали гранаты, но казалось, он был неуязвим. Духи потеряли уже десятки бойцов, но взять дувал так и не сумели. Наконец, атака просто сошла на нет.

Руслан этого как будто не заметил. Все так же смотрел перед собой, сжимая своё последнее оружие – старую английскую винтовку. Губы его перестали призывать смерть, а по щекам вольно и обильно катились слезы.

Но, кажется, что-то изменилось. Он сфокусировал взгляд. Моджахеды куда-то исчезли, но к нему двигалось такое, что его чуть было не захватил бесформенный первобытный ужас.

Страшным усилием воли приказав себе стоять спокойно, он расширенными глазами глядел на идущих к нему мертвецов.

Они все были здесь. Впереди, со смятой окровавленной головой шёл отец. Рядом – бледный, с удивленными, даже какими-то глуповатыми выражением на мёртвом лице Рудик. Хихикающий, бормочущий, мотающий головой на переломанной шее Розочка. Покрытые трупными пятнами мюриды Хабибулло, во главе с ним самим, выпученными глазами, глядящими в никуда. Полуразложившиеся, теряющие клочья плоти, частично скелетированные – должно быть, его ребята, но он не узнавал их. Зато узнал тех, кого не ожидал здесь увидеть – Айгуль и Княжну. Совершенно не похожие, они смотрелись сейчас, словно жуткие сёстры – обе в белых блузках, напротив сердца у каждой чернела маленькая дырочка, и вокруг – немного красного. Губы Айгуль приподнимала слабая улыбка, у Княжны они были скорбно сжаты, но лица обеих оставались бесчувственны и неподвижны. За ними брел огромный панк с печально поникшим оранжевым ирокезом, вытекшим глазом и ножом, торчащим из бока, потом – мёртвые моджахеды, некоторые поднимались с поля боя и присоединялись к шествию.

Он не мог представить, что успел убить столько людей. Ибо все они были убиты им – даже те, кого убили другие. Они были убиты из-за него, из-за его амбиций, его игры, его Отрочества, будь оно проклято!

– Зачемзачемзачем, – взахлеб забормотал он, ударяясь головой о выщербленные кирпичи дувала.

В душе его зияла бесконечная пустота, и теперь это было навсегда. Он почувствовал, как из пустоты этой вырастает великая чёрная Тень.

– Го-о-осподи! – закричал в стремительно темнеющее небо.

Ему ответило эхо с соседних гор.

Он упал на колени, не гладя на приближающихся зомби. Он был готов отдать себя им. Был бы рад, если бы они растерзали его заживо.

– Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, – часто забормотал он, даже не понимая, что говорит, и говорит ли вообще, не шепчет ли эту отчаянную молитву лишь его погибающая душа.

Что-то изменилось опять. С недоверием Руслан поднял глаза, и их осенил свет. Он не видел больше процессии убитых. Источая сияние, по полю боя плавно, словно над землей, двигался Прекрасный человек. Лицо его было сурово и печально, в руке, вместо зелёной ветви, искрился обнажённый меч.

Руслан глядел на клинок, который отправил его на Деяние, и едкая горечь унижения расползалась в нём, заполоняя разверзшуюся пустоту. Поднявшаяся было Тень скукожилась и пропала. Зато разгоралась жгучая боль, а в сердце вломился тошнотворный стыд.

– Прости меня, Страже Божий! – закричал он.

Но Прекрасный человек не глядел на него, проплывал мимо, уходил из его жизни в чудесную страну, где прекрасный сад и добрые звери. А он, Руслан, войти туда был недостоин.

– Прости-и-и!

Не оборачиваясь, Небесный Батырь отмахнулся от Руслана мечом, словно от надоедливой мухи.

В юношу будто ударила молния. Он упал и не видел больше ничего.

Сахиб смотрел на распростёртое тело того, кого он привык называть Ставрос, на раскинутые руки, спокойное бледное лицо. Вместо вечного йо-йо, президент Клаба поигрывал старинным кинжалом в золочёных ножнах.

– Кажется, у него просто обморок от истощения, – бросил он стоящему чуть поодаль молодому шейху, сжимавшему в левой руке АКМ.

Тот кивнул.

– Прикончить?

– Ни в коем случае. Он мне нужен живым. Отправьте пока в Бадабер, потом я его заберу.

Шейх коротко поклонился.

Архив Артели

Единица хранения № 561-2089

Секретно, выдается артельщикам не ниже V ранга.

Преподобного в священноиноках отца нашего Епифания тайное слово об обретении Отроком Варфоломеем Честнаго Животворящего Креста Господня.

Благослови, отче.

Слава Вышнему Богу, в Троице славимому, Который есть наше упование, свет и жизнь, в Которого мы веруем, в Которого мы крестились.

Мною, недостойным Епифанием, с помощью Божией и по молитвам святых старцев, написано уже Житие пречудного и совершенного Сергия, игумена Радонежского. Но долг перед тайной Ордой, к которой я принадлежу, велит мне описать и то, что до времени должно быть скрыто от православного народа. То, что узнал я от многих людей, также хранивших тайну сию: самого Сергия, и от старшего его брата Стефана, и воеводы Димитрия Боброка Волынца.

В том житии написал я, как однажды отец послал Отрока Варфоломея, а это имя, которым наречен был блаженный Сергий при святом крещении, искать жеребят. И встретил он некоего черноризца, незнакомого ему старца, благообразного и подобного Ангелу, который стоял на поле под дубом и усердно, со слезами, молился. Написал я и о том, как чудный этот старец наделил Варфоломея способностью к грамоте. Но не всё я написал, что поведал он ему, ибо тогда он приказал Отроку не говорить этого никому из тех, кто не входит в чиноначалие Орды. Потому Варфоломей лишь перед великим Мамаевым побоищем поведал о том воеводе Боброку, который был ближним человеком старцев Орды. Тот же потом рассказал это и мне, дабы я записал всё для назидания будущих соработников Орды.

Вернемся же к славному старцу, явившемуся Варфоломею. Ещё до того, как благословил он Отрока святой просфорой, дабы тот промыслом Божиим познал грамоту, он открыл ему своё имя. «Ныне, чадо, – сказал он, – явился тебе царевич Пётр, некогда подвизавшийся на Ростовской земле». «Святый отче, моли Бога о мне!» – вскричал Варфоломей и хотел пасть на колени, но старец поднял его. «Слушай, Отрок, – сказал он, – что по воле Божией должен ты будешь исполнить в мире сём». И далее святой старец рассказал о том, как ему, внуку царя Бату, в юные годы было видение Святого Архистратига Божия Михаила, и как Архангел возвестил ему, что он Отрок, на которого возложено дело сбережения Честного Древа, хранящего землю нашу. Благоверный Пётр сказал, что есть Отроки-податели, которым суждено передать Крест Господень кому-нибудь из земных владык, как он, царевич Петр, передал его Великому князю Александру. Но есть Отроки-хранители, каким Варфоломей и будет, коим положено сберегать Крест Богу угодное время. И открыл чудный старец Отроку место, где великий князь Древо сохранил, ибо к тому времени никто из живых уже не знал этой тайны.

А дальше было всё, как описал я в Житии. И когда после смерти родителей Варфоломей с братом Стефаном ушёл в леса на жительство пустынническое, искал он то место, о коем поведал ему благоверный Петр. Найдя же и подняв из-под спуда Крест, поклонился Ему и вместе с братом срубил над ним церковь, под полом которой и спрятал Честное Древо. Стефану ничего он не сказал, а тот молчал и не спрашивал, но Бог вложил в него знание, что совершилось великое таинство.

И пустынная церковь эта стала началом обители Святой Троицы, где чудный Сергий был игуменом до блаженной своей кончины. Являлись ему и бесы, и враги наши из нечестивой латинской Конгрегации, желавшие уничтожения обители и искавшие Честное Древо. Но посрамил их отец наш Сергий.

А при блаженном преставлении своём, о котором знал он заранее, преподобный велел любимому ученику своему и преемнику добродетельному Никону тайно положить Крест себе во гроб, что тот с благоговением и сделал, а вскоре принял на себя обет подвизаться в безмолвии, чтобы даже случайно тайну эту великую не выдать.

Когда же по прошествии тридцати лет обретены были мощи святого, о чём писал я в Житие, Крест лежал вместе с ними. Никто из монахов не знал уже, что это такое, но из великого почтения к преподобному и по наущению соработников Орды, тайно меж ними бывших, положен он был вместе с мощами в новую раку.

И ныне он там, и пребудет столько, сколько угодно Господу нашему, Которого благодарим мы за то, что Он даровал тайной Орде такового Отрока, а нашей Русской земле и в нашей северной стране такового святого старца, господина преподобного Сергия. И да помилует Бог меня, недостойного Епифания, который по скудости ума своего не сумел по достоинству сложить похвалу чудному этому святому. И да пребудет с нами вечно благодать Духа Святаго, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Великобритания, Лондон, 27 марта 1984

Милорд был не так уж и плох. По крайней мере, сам себя он воспринимал как замечательного человека с нежной душой, уязвленной несовершенством мира. Разве не разбирался он тонко в живописи, не был ценителем поэзии, влюбленным в Суинберна до такой степени, что, преклоняясь перед недосягаемым совершенством, уничтожил все свои юношеские поэтические опыты и не написал больше ни строфы, хотя его учителя сулили ему славу стихотворца?

Из своего неисчерпаемого наследства он жертвовал огромные суммы всяческим благотворительным фондам и организациям, защищающим живую природу. Ибо сэр Уолтер испытывал трепетный восторг перед всем живым, предпочтительнее, маленьким живым: щенкам, котятам, мышатам. Больше всего, к лисятам – ведь о нем говорили, что он сам напоминает доброго печального лиса.

Людей тоже любил. Особенно детей и женщин – часами мог возиться с малышней, а с дамами вел себя дружелюбно, с долей корректной игривости, не переходящей, Боже упаси, рамок приличия. За исключением тех случаев, когда дамы гостили в подвале его тайного убежища… Но ему тяжело было вспоминать об этом. Это его тайный крест, тяжёлое семейное наследство, его трагедия. Да, он делал это – потому что от рождения неизлечимо болен, а не потому, что зол. Он не мог этого не делать, и все тут. А в целом оставался добрым, хорошим человеком…

Не может быть плохим человек, который так любит делать приятное ближним. Вот и сейчас искоса с удовольствием посматривал он на раскрасневшееся от восторга лицо своей спутницы в соседнем кресле королевской ложи.

Уже не раз за сегодняшний вечер у Милорда мелькала мысль, что эта русская простушка не уступит своим туалетом ни одной блестящей даме в зале, собравшем весь лондонский бомонд. Нет, это, конечно, не прошедшее недавно гала-превью нового мюзикла популярнейшего композитора, на котором присутствовали Их Величества, леди Ди (Милорд мысленно саркастически скривил губы) и половина Палаты лордов с супругами. Но и премьера для широкой публики сплошь шелестела туалетами от кутюр и сияла драгоценностями.

«Да ей все равно, что превью, что премьера. Вон как глазенки блестят. Как же, у себя в Союзе подумать не могла, что вот так близко увидит самого великого Эндрю, а потом будет смотреть, что он там натворил на сцене».

Милорд усмехнулся уже явно: он был не очень высокого мнения о современном театре, как и положено человеку, чьи предки запросто пили эль с самим Шекспиром. А паясничающий ради рекламы на фоне старого паровоза знаменитый композитор – они видели его перед театром – вызывал в нем лёгкое презрение.

Почувствовав его взгляд, спутница очаровательно неловким движением повернула к нему светлую головку на тонкой шее. Ей были явно непривычны каплевидные изумрудные серьги, очень массивные, идеально сочетавшиеся с изумрудной же диадемой.

Встретив улыбку Милорда, мгновенно принявшую оттенок дружелюбного добродушия, весело улыбнулась в ответ.

Милорд невольно залюбовался тем, как яркий свет переливается в изумрудах и стразах, усыпающих широкие плечи закрытого чёрного платья. Потом охватил взглядом всю ладную фигурку, до зелёных, в тон сумочке, атласных туфель. Да, вкус у девочки был. Или это работа мистера Сахиба? Вряд ли, парень был совершенно равнодушен к тонкостям дресс-кода.

Очевидно, уловив восхищение Милорда, дама мимолетно сверкнула на него взглядом, исполненным кошачьего кокетства, но тут же вновь отвернулась к сцене, на которой Папаша-паровоз рассказывал своему ржавому сынку сказку о Звездном Экспрессе. И действие, и музыка, и тяжеловесные, откровенно стесняющие актеров, костюмы казались Милорду дикой нелепицей. Но на лице спутницы отражался откровенный детский восторг.

«Девчонка, совершенная девчонка», – мелькнуло у Милорда.

Он вдруг почувствовал опасную истому, предшествующая взрыву причудливых желаний.

«Нельзя. Будь благоразумен, Уолтер», – одернул он себя. Но предательская истома продолжала растекаться, вызывая соблазнительные яркие картинки, пробуждая похотливую память о привкусе свежей крови на губах. Ему уже казалось, что не так уж и нельзя. «Сахиб… Ну и что… – мелькали отрывистые мысли. – Не может быть, что он по-настоящему увлечен. Кем, этой русской школьницей?.. Иначе бы не оставил её – на меня. Нет, тут всё в порядке. Он, может, даже хочет, чтобы я с ней… Ты пьян, Уолтер!»

Он мысленно щёлкнул себя по носу. Пьян он, конечно, не был: всего-то бокал шампанского перед шоу, а последнюю дорожку нюхнул ещё до того, как поехал за дамой в отель. Действие порошка давно уже кончилось, оставив лёгкую нутряную дрожь и смутное ощущение неполноты бытия, знакомое всем кокаинистам. Требовалась добавка.

Но он был пьян в другом смысле – волна желания и не думала спадать, вздымалась и ширилась, грозя вот-вот затопить всё его существо. Он прекрасно понимал, что это означает: скоро тормоза окончательно полетят, и он впадет в жуткую проказливую весёлость, которая всегда сопровождала его подвальные забавы. Тогда никакая тень Сахиба его не остановит – в таком состоянии он чувствовал себя чем-то вроде всемогущего супермена, который мог делать всё, и ничего ему за это не будет.

Девушка, приоткрыв рот, во все глаза смотрела, как волшебный Экспресс убеждает юный мятущийся Паровозик поверить в себя, дабы победить дурные обстоятельства. Милорд вновь внутренне осклабился: ничего не чувствует, ничего не подозревает… Ребёнок. Эта девочка провела за нос всю Artel, а недавно очень недурно поработала в Ливане, куда Клаб заслал её для проверки. И всё равно осталась московской простушкой. «Дикари они и есть дикари».

Но осознание того, что этот ребенок с формами женщины в полной его власти, скрутило сэра Уолтера новым пароксизмом вожделения. Он оставил попытки выйти из порочного состояния и стал деловито прикидывать, как скоро сможет расконсервировать кое-какое оборудование в подвале мрачного особняка на окраине, который он не посещал уже больше двух лет, после памятного разговора с президентом Клаба.

В антракте, извинившись перед возбужденно лепечущей какие-то глупости девушкой, он посетил туалет, где при помощи серебряной трубочки жадно втянул в себя сразу две дорожки. Когда ледянящая волна восторга миновала пик и новая порция ровного ласкового безумия утвердилась в его голове, Милорд вернулся в фойе и улыбнулся девчонке лучшей своей улыбкой. В сочетании с печальным взглядом раненого животного, она производила на женщин самое сильное впечатление. Он всё решил.

Ашот уже третий час лежал под окаймляющим ограду бордюром из начинающего зацветать барбариса, и готов был ждать вечность, несмотря на пробирающий холодок весеннего вечера. Трехэтажный кирпичный особняк угрожающе нависал над ним, тускло отсвечивая тёмными стеклами окон, словно предупреждал незваного гостя о последствиях его вторжения. Но Ашоту было наплевать на эту дряхлую бессильную угрозу – он был юн, зол и опасен.

Таким его сделала улица за два с лишним года, прошедшими после исчезновения Рэчел. Цовинар… Дома они всегда говорили по-армянски и называли друг друга настоящими именами, инстинктивно противопоставляя свой мирок чужому враждебному городу. И он всегда знал, что его зовут Ашот, хотя и в лицее, и позже – в уличной банде, откликался на имя Джо.

Недавно ему исполнилось семнадцать, и он понятия не имел, что будет дальше. Хотел бы уехать из этой ненавистной страны, но не мог – у него здесь ещё было дело. Он должен найти и покарать убийцу сестры. В том, что она была убита, не сомневался – знал о её работе и о том, что за последние годы так же бесследно исчезло много «ночных мушек». Полиция, конечно, не чесалась, а на улицах шептались о новом Джеке.

Из лицея, разумеется, пришлось уйти, поскольку Ашот учился там только благодаря доходам сестры. И со съемной квартиры его попросили. Никому из добрых британцев не было дела до смуглого юноши-иностранца, оставшегося в полном одиночестве. Но земляки, в отличие от него, жившие тут нелегально, очень скоро открыли ему, что в иммигрантских кварталах Ист-энда вполне можно найти и пристанище, и друзей, и лёгкий заработок.

Он упорно выспрашивал у обитателей лондонского дна всё, что могло помочь ему в поисках, но те ничего такого не знали. Да, похоже, и проститутки перестали пропадать. Но Ашот был упрям. Он знал, что рано или поздно доберется до убийцы и всадит в него найф.

Всё изменилось в прошлое воскресенье, когда поздно вечером Ашот с парнями, как обычно, в поисках добычи слонялся по самым захолустным местам района, заставляя редких прохожих далеко обходить группу зловещей шпаны. Может быть, днём эта улочка и привлекала ротозеев-туристов, мотающихся в поисках лондонской экзотики. Но сейчас она стала такой же пугающей, какой была сто лет назад. Лишь газовые фонари сменились электрическими, но светили тем же призрачным, неуютным светом. И, как и встарь, горели через одного. Ещё один хилый фонарь освещал двери жалкого паба – единственного заведения, в котором угадывалась какая-то жизнь. С боков улицу сжимали вздымающиеся тусклые стены с непроглядными проемами окон, а под ногами горбился неровный булыжник. Наполненные тьмой арки щерились жуткими пастями.

Туристов в такую пору здесь не увидишь. Разве что повезет и из паба выползет какой-нибудь нагрузившийся джентльмен, которого можно быстренько обработать в ближайшей подворотне.

Но появился не джентльмен. В дальнем конце улочки, в неверном свете, вдруг возникла гибкая фигурка. Десяток юных шакалов всех цветов кожи просто обалдели от появления на их охотничьей территории гуляющей девицы. Ибо это была именно девица, и она именно гуляла, с неподдельным интересом рассматривая всё, что попадалось ей под острый взгляд.

Миниатюрная ладная фигурка, рассыпающиеся по плечам светлые волосы, джинсовый костюм, кофточка – студентка или туристка. Неважно – добыча сама шла в руки. Не сговариваясь, парни начали рассредоточиваться полукругом, чтобы охватить дурочку с боков.

«Пора бы ей уже заорать», – подумал Ашот. Впрочем, тут кричи – не кричи, никто спасать не прибежит. Традиции…

Девушка не закричала, но остановилась. Банда уже приблизилась к ней вплотную, прижимая к стене. Здоровенный чёрный парень с Ямайки по имени Мори, счастливо осклабившись, ибо сплифф убойной ганжи делал в нём своё дурное дело, потянулся ручищей за сумочкой, которую бедняжка сжимала в потерянно опущенных руках.

Что произошло дальше, ни Ашот, ни кто другой из банды уловить не успел. Словно неодолимая сила потянула огромного негра вперёд, девушка каким-то образом оказалась в стороне, а Мори всей тушей впечатался в стену и сполз по ней, оставляя на закопчённом кирпиче кровяную дорожку.

От точного удара по горлу на мостовую с хрипом свалился ещё один парень, второй посылал в ночь отборные, но сдавленные маты, согнувшись в три погибели и схватившись обеими руками за причинное место. Остальные обалдело уставились на юную, едва ли старше Ашота, девчушку, глядевшую на них спокойно и даже весело. Правда, ниже её пронзительных кошачьих глаз не столь весёлым казался направленный на ребят ствол пистолета с глушителем.

«Вальтер ППК, как у Джеймса Бонда», – пронеслась в голове Ашота дурацкая мысль.

Но пришедшему в себя Мори пистолет был до фонаря, он прямо тут, на этом месте, обязан был смыть с себя жуткий позор, который претерпел от этой пигалицы. Заорав что-то непотребное, он бросился на наглую девицу. В руке сухо щёлкнула выкидуха. Этот звук наложился на резкий хлопок. Парни с ужасом увидели, как в середине лба их разом заткнувшегося предводителя возникла чёрная дырочка, откуда резво побежала кровь, и что-то выплеснулось из развёрзшегося затылка. Мори рухнул на мостовую.

Глаза девушки теперь излучали железобетонную волю. Смертельное отверстие плавно переместилось и уставилось в грудь Ашота.

– Ты останешься.

Голос был юн, но с хрипотцой, а легкий акцент делал произношение несколько странным, будто с ними говорил хорошо подготовленный инопланетянин. И ещё её голос был пугающе спокоен. Казалось, секунду назад совершенное убийство нимало её не тронуло.

– Остальные пошли вон! Ну!

Ещё хлопок. Пуля выбила пучок искр под ногами остолбеневших парней. Секунду спустя резвый топот затих в конце улочки.

– А ты пойдешь со мной.

Абсолютное спокойствие.

Ашот судорожно глотнул и, как зомби, последовал за страшной девицей. Бедный Мори остался валяться в луже крови. За все время инцидента из паба никто так и не показался.

В неприметном переулке она указала стволом на дешёвенькую машину. Он понял, что придется подчиниться, и полез, каждую секунду ожидая вышибающего мозги удара. Но ничего такого не случилось. Блондинка села на место водителя. Пистолет мирно лежал на её коленях, но шестым чувством Ашот понимал, что «в случае чего» выстрел раздастся мгновенно.

Он помнил, что в кармане у него найф, но ни за что не попытался бы им воспользоваться. От страха даже не осмеливался вертеть головой, и не видел, куда они ехали. Мельком заметил только, что несутся сквозь деловой центр, а потом сворачивают на юг. Лишь когда машина остановилась, осмелился быстро оглядеться. Оказалось, свернули на одну из улочек, упиравшихся в заросли огромного старинного парка, в такую пору тёмного и безлюдного.

– Ну вот, – своим странным тоном проговорила девица, откидываясь на сидение. – Надеюсь, мы отъехали достаточно, можем поговорить без бобби.

Это были её первые слова за всю поездку.

– Достаточно откуда? – выдавил он, лишь бы что-то сказать.

– От свежего трупа, дурачок, – хихикнула блондинка.

Ашот взглянул на неё с неподдельным ужасом.

– Мори… Его звали Мори. Морган, – неизвестно зачем представил он убитого убийце.

Но та только раздражённо тряхнула серебрящимися в свете фонарей волосами.

– Мне плевать, как его звали, – и Ашот понял, что ей действительно – плевать.

– А вот тебя зовут Ашот. Ашот Исраелян, – на юношу сверкнули глаза дикой кошки.

Судорожно глотнув, он смолчал. Но следующие слова девчонки заставили его взвиться.

– И у тебя была сестра. Цовинар…

– Где она?! – вскричал он, подаваясь к девушке, но упершийся ему в грудь ствол заставил его резко замолчать.

– Твоя сестра убита, – сухо сказала она, глядя ему прямо в глаза.

Ашот осел и закрыл лицо руками.

– Кто ты? – глухо спросил он, не размыкая ладоней.

– Я отдам тебе её убийцу.

С этого момента юноша слушал так внимательно, как никогда в жизни.

Долго убеждать его было не нужно. Оказывается, полиция все-таки работала. Двое свидетелей видели, как Цовинар садилась в машину, один смог внятно описать водителя. В сочетании со спермой на платке, брошенном на месте похищения другой девушки, и несколькими фотографиями сэра Уолтера, всё это было более чем убедительно. Но главное – Ашот всем существом ощущал, что слышит правду. Он не мог понять, откуда в нём такая уверенность, да и не хотел в этом разбираться.

Но в эту ночь они ещё раз подъехали к мрачному трехэтажному особняку на окраине и проникли в него, невзирая на систему сигнализации, которую эта выносящая мозги девка нейтрализовала в считанные минуты. Они побывали в подвале, и Ашот со жгучей болью понял, как его сестра расставалась с жизнью. Краем уха выслушивал инструкции и советы – конечно, он всё сделает так, а не иначе. Конечно, он это сделает…

– Если полиция раньше до него не доберётся, – закончил он, вылезая из машины у квартала паков, где он обретался.

– Не доберётся, – жёстко ответила девица, имени которой он так и не узнал. – Всех бумаг, которые я тебе показывала, в деле уже нет. А следователя, который их собрал, перевели из Лондона…

Ашот чуть помолчал, потом мрачно кивнул головой – всё понял. Развернулся и собрался идти.

– Подожди, – резко произнесла она.

Он остановился.

– Исраэль Ори, – сказал она чётко, сверкнув бешеной зеленью глаз.

Захлопнула дверцу и рванула с места.

Ашот стоял, как в забытьи, твердя про себя: «Исраэль Ори. Исраэль Ори».

Это имя мучило его и сейчас, прохладной весенней ночью под кустами барбариса. Из, казалось бы, начисто забытого детства, громко доносились слова бабки Шушан, словно сухенькая старушка стояла сейчас перед ним и, глядя на него горящими глазами (они у нее горели всегда, пока смерть их не погасила), рассказывала жуткие истории, которые маленький Ашот не хотел слушать. Про большой горящий город, трупы на улицах, кровь и смерть. Как ищущие спасения толпились на широкой набережной, а аскеры многих убивали, а других просто не пускали обратно, и люди умирали на проклятой той набережной от голода, жажды и ран. И как весело все эти дни играл турецкий военный оркестр, заглушая стоны и выстрелы. И как маленькая измученная девочка плыла к огромному, вздымающемуся перед ней в ночи кораблю, а с него кто-то плеснул в неё кипятком. И раздалась ругань – английская ругань. «Никогда, никогда не верьте им, дети, – говорила Шушан Ашоту и уже почти взрослой Цовинар, слушавшей бабку с непонятным скучающему мальчику вниманием. – Они не считают нас людьми. И в любой момент могут причинить нам зло – как только подумают, что это пойдет им на пользу. Это знал ещё наш родоначальник Исраэль Ори. Он с молодости ненавидел их, с тех пор, как просил у них помощи для армян, а они только улыбались и ничего не сделали. Только русские нам помогли».

Странно, Ашот был уверен, что вся эта ерунда давно выветрилась из его головы, но одно имя, произнесенное шалой девчонкой, прорвало шлюзы его памяти.

Откуда-то знал он и то, что она русская, хотя для этого не имелось никаких оснований. Но Ашот знал, что это так, и что всё происходит, как и дОлжно.

На пустынной улице послышалось ворчание дорогой машины, остановившейся у ворот особняка. Юноша подобрался, как кот перед прыжком.

Откуда-то издали донеслось еле слышное пение:

…Crazy, toys in the attic, I am crazy

(Surely gone fishing)

They must have taken my marbles away…

Раздался хлопок дверцы и приглушенная речь, явно принадлежавшая тщательно воспитанному человеку:

– Дорогая, скоро вы поймете, что никогда ещё не проводили время так весело.

– Я не сомневаюсь, Милорд.

Правильная речь отличалась странной интонацией. Ашот вздрогнул, узнав голос.

– Сначала я покажу вам мой выводок лис.

Милорд продолжал растекаться благожелательностью, одновременно отрывая калитку электронным ключом и пропуская даму вперед.

– А потом мы с вами будем пить шампанское, какого вы ещё не пили, и слушать прекрасную, прекрасную музы…

Ашот видел, что Милорд, идущий за спиной у девушки, уже вытащил наполненный шприц. Неведомая сила подняла юношу и бросила на спину убийце сестры. Он даже не понял, когда в его руке оказался раскрытый найф, вошедший под лопатку Милорда, как в кусок мягкого сыра.

– Zhazhtam galhit![4]

Ашот знал множество английских ругательств, и не смог бы объяснить, почему в этот момент из него вырвалось одно из самых гнусных армянских выражений.

Девушка резко развернулась, и, придерживая края норкового манто, спокойно посмотрела в лицо Милорда, который в последний миг своей жизни понял, что произошло. Но ужас на его перекошенном лице, вдруг переставшим быть похожим на морду доброго лиса, похоже, нисколько не тронул её.

– Неплохо для начала, – заметила она.

Ашот, дурак дураком, растерянно стоял над прикорнувшим на окровавленном гравии герцогом и пэром.

– Только помпезно очень, – заключила девушка.

Ашот растерянно пялился то на неё, то на свои руки. Вдруг в нём поднялась неодолимая тошнота и он ринулся к кустам.

– Поблюй, поблюй, – одобрила она. – Сразу легче станет. Я знала, что блевать будешь, в первый раз всегда так.

Юноша мычал, пытаясь вытереть рот. Девица сунула ему пачку одноразовых платков, которую он использовал до конца.

– Это хорошо, что ты никого ещё убить не успел, – она говорила это так, словно трепалась о пустяках за чашкой чая в кафе. – Убивать надо тех, кого надо…

– А кого надо? – наконец, смог произнести парень, глядя на неё глазами побитой собаки.

– Узнаешь. Пошли. У меня на соседней улице машина.

Ашот, было, кинулся собирать обрывки платков, пытался вытереть торчащую из спины трупа рукоять. Выглядело это довольно жалко.

– Оставь всё, как есть, – отчеканила девчонка.

– А полиция?.. – растерянно спросил он.

– Полиция выйдет на тебя уже завтра, вытирай – не вытирай.

В голове Ашота что-то неприятно щёлкнуло.

– Ты меня подставить хочешь, du es unpetk puts?! – в панике взревел он.

– Du es gish, – всё так же спокойно отчеканила она.

От того, что его обозвали дураком на родном языке, Ашот озадаченно замолк.

– Нет больше Ашота Исраеляна, – сказала она так, что парень понял – и правда нет.

– Ты сегодня летишь в Америку. Билет, паспорт и всё, что нужно, получишь. И инструкции получишь, не сомневайся. И будешь сидеть там тихо, пока не понадобишься. Ты все понял, kamak?

Ашот молча склонил голову. Он всё понял.

14

«Не спеши и, главное, не горбись, —

Так боксер беседовал со мной. —

В ближний бой не лезь, работай в корпус,

Помни, что коронный твой – прямой».

Владимир Высоцкий «Игра»

Исламская Республика Пакистан, Пешаварский район, кишлак Бадабер, 26–27 апреля 1984

Из внутреннего двора, в который выходили двери камер, донеслись шаги охранника с похлёбкой. Он торопился раздать её, чтобы присоединиться к вечернему намазу – моджахеды уже собрались на плацу. Все духи Бадабера. Раньше на молитву гоняли и принявших ислам шурави аскар, но с неделю назад условия содержания стали гораздо суровее. Теперь пленные почти всё время проводили взаперти.

С лязгом провернулся замок и появился страж – плечистый пуштун в национальной одежде. За спиной прикладом вверх болтался АКМ, в руке позвякивало ведро с баландой. Руслан по-турецки сидел на деревянном помосте, на котором спали пленные. Лицо его не выражало ничего. Можно было принять его за терьякеша, если бы не очевидный факт, что опиума заключенные теперь достать нигде не могли.

На самом деле Руслан не отводил взгляда от Абдуллы Рахмана. Огромный мужик в драных шароварах и безрукавке на голое тело, с прореженной сединой рыжей бородищей, он чем-то напоминал ему Алифбека. Сейчас Абдулла всячески показывал, как голоден, размахивая пустой пластиковой чашкой производства Китайской Народной Республики. Так кривлялся, что Руслан вдруг забеспокоился, что страж что-нибудь заподозрит: на взгляд прошедшего высокую школу лицедейства артельного послушника, Абдулла явно переигрывал. Но охранник ограничился витиеватым ругательством на пушту и продолжал быстро шлёпать по черпаку своих помоев в протягиваемые пленными чашки. До Рахмана ему оставалось два-три человека. Руслан физически ощутил, как напряглось перед рывком огромное тело Абдуллы – полковника спецназа КГБ Казакова Серафима Тихоновича. Мужа Инги.

…В этот момент в уединенной долине неподалеку от Пешевара приземлился вертолет МИ-8МТ, поднявшийся с аэродрома в афганском Джелалабаде. За борт резво выпрыгнул всего один человек. Пригибаясь под давлением взбиваемого винтами воздуха, он быстро отошёл от вертолета, встряхнулся и исчез среди валунов. Вертушка сразу поднялась: у экипажа было основное задание – высадить разведгруппу в долине Бабур на дороге Джелалабад-Асадабад, где она должна была прикрывать идущие по магистрали транспорты. Кто властный приказал сделать крюк и забросить на территорию Пакистана этого немолодого человека в потёртой афганской одежде, командир экипажа понятия не имел. Странный пассажир за всю дорогу ни с кем не перемолвился. Сидел так тихо, что временами казалось – его здесь и вовсе нет. Через пять минут после высадки никто на борту вертолета его уже не помнил…

Бадабер был маленьким кишлаком, затерянным в прохладной «зелёнке» близ гор, километрах в пятнадцати южнее Пешавара и примерно в двадцати от границы с Афганистаном. Обычный кишлак «зоны племен», серый и неопрятный, только местное население давно покинуло его. Ещё четверть века назад тут был обустроен тайный аэродром, формально принадлежащий ВВС Британии. На самом деле, его активно использовал Клаб. Вообще-то, это место сразу было предназначено для тайной базы, с того самого времени, как, в результате операции Клаба, Британская Индия получила независимость в расчленённом виде. Название Бадабер не раз звучало в лекциях наставников Обители.

После ввода советских войск в Афганистан здесь был устроен «Центр подготовки воинов святого Халида ибн Валида»: Клаб очень плотно опекал «Циклон» – операцию ЦРУ по поддержке моджахедов. Позже решили ещё свозить сюда всех пленных, для чего и построили тюрьму.

Несколько одноэтажных глинобитных домов – жилища комсостава и иностранных инструкторов, маленькая мечеть, и палатки курсантов. В центре – небольшая крепость, обнесённая высоким дувалом со стальными воротами и глиняными башнями по углам – тюрьма и склады оружия. Её внутренний двор служил плацем для молитвы, тренировок, спортивных игр и прогулок заключенных.

В общем, что-то подобное Руслан и ожидал увидеть, когда, после тяжёлого перехода по горам, караван моджахедов привёз его сюда из погибшего кишлака Алифбека. Настроение у него было паршивым, но он знал, что в ближайшее время ни убивать, ни пытать его не будут. Он был в руках Клаба, а Клаб был заинтересован в его жизни. Ему так и сказал на хорошем английском губастый молодой шейх.

– Если бы не это, я бы сам зарезал тебя за тех людей, которых потерял и которых мне пришлось убить ради тебя, – произнёс он тихим голосом.

Руслан посмотрел в чёрные глаза, увидел там кривляющуюся Смерть и невесело улыбнулся ей.

Араб отвернулся.

Руслан подумал, что когда-нибудь они ещё встретятся.

ДорОгой с ним действительно обращались прилично. В тюрьме тоже. Его предупредили, чтобы он ничего не рассказывал о себе другим пленным. Он и молчал. А разносивший еду охранник всегда кидал в его похлебку кусок мяса и клал перед ним лишнюю лепешку.

Сначала Руслан опасался, что эти послабления настроят против него ребят – тут было человек двадцать советских и десятка три афганцев. Но оказалось, что и об этом позаботились: как вскоре Руслан понял, был запущен слух, что он – сын крупного партийного функционера из Москвы и его берегут в надежде на большой выкуп. Потому у сокамерников не только не вырос на него зуб, что было чревато множеством неудобств, но многие из них даже ощутили – совершенно необоснованно – прилив надежды. В какой-то степени появление Руслана стало началом конца Бадабера. Но тогда об этом никто не догадывался.

Вообще-то, сначала пленным жилось сносно. Большая часть попала сюда по глупости – отлучившись ночью из части за фруктами в сад, или покурив в дукане такой чарс, после которого наступало помутнение всего и вся, а потом пацан обнаруживал себя связанным в лагере моджахедов. Были и такие, кто сдавался добровольно – в основном, «советские» узбеки и таджики, но и русские встречались, например, голубоглазый сибиряк Мухаммад Ислам. Все они мечтали через Афган попасть на свободный Запад, но оказывались в Бадабере.

Разумеется, никого из воспитанных в атеизме парней не смущала необходимость произнести символ веры – шахаду, получить мусульманское имя и начинать отращивать бороду, если это сулило значительные послабления. Сложнее было с пятикратным намазом, а главное, отказом от водки и сала. Но поскольку ни того, ни другого здесь в заводе не было, а гашиш и опиум, хоть и тоже вроде бы были запрещены, но употреблялись всеми правоверными, советские пленные могли считать себя мусульманами не хуже других.

Ходили, правда, слухи о некоем Лёхе, который отказался снимать крест, надетый ему матерью, и был забит духами до смерти. Ребята рассказывали эту историю бесстрастно, и никто её не комментировал.

Так что поначалу они свободно ходили по лагерю и даже выбирались за стену – бежать-то в горах всё равно некуда. Периодически даже проводили футбольные и волейбольные матчи со своей охраной.

Абдуллу привезли через несколько дней после Руслана. Тот сразу узнал его, несмотря на чалму, бороду и афганскую одежду. Последний раз видел соперника в квартире на Герцена, когда… В общем, сердце его взорвалось. Он ведь помнил Ингу. Всегда её помнил, хоть и запретил себе думать о ней.

Конечно, лицо Руслана ничего не отразило. Конечно, здоровенный офицер спецназа внимания не обратил на чижаря-первогодка. Сам он, после долгого боя спецгруппы КГБ с целой тысячью духов, раненым, без сознания, был захвачен в долине Панджшера людьми Ахмад-шаха. Охрана испытывала к нему определённое уважение, хотя ислам он так и не принял.

Абдулла заметил Алишера через несколько дней, когда, гуляя по плацу, Руслан имел несчастье привлечь к себе внимание Инвалида, пакистанского инструктора, взявшего псевдоним по имени лагеря – ибн Валид, так что для русских не было вопроса, какую кличку ему дать.

Инвалид аккуратно подстригал бороду, всегда носил большие тёмные очки (по экранам мира победительно шёл «Терминатор») и зелёную повязку шахида. Говорили, что он – офицер пакистанского спецназа. Нравом отличался свирепым, доставалось от него не только пленным, но и духам.

Теперь он решил показать свое виртуозное владение саблей. Собрав курсантов, нетерпеливо помахивая длинным, почти прямым клинком, он оглянулся. Увидев сидящего поодаль в тенечке Руслана, властно махнул рукой, защёлкав по-птичьи, что означало приказ подойти.

По всей видимости, пакистанец то ли хапнул какого-то совсем уж убойного чарса, то ли у него просто съехала от жары крыша – похоже, он задумал зарубить шурави на глазах восхищённой публики. Расклад Руслана не радовал, но делать было нечего – придётся работать. О том, что при этом страшно засветится, старался не думать.

Слегка приподняв руки к груди, стоял перед красующимся Инвалидом. Уроки Мастера сидели в нём намертво и ему не надо было вспоминать последовательность движений.

Пакистанец взмахнул саблей и был страшно удивлен, что она прошла чуть ли ни вплотную к левой руке мальчишки, совершенно того не задев. Он не успел ругнуть проклятый индийский бханг, из-за которого так позорно промазал, как бача возник рядом. Каким-то неведомым образом сабля оказалась в руках у паршивца, его собственная была заломлена и он всей тяжестью приложился спиной к основательно убитой почве плаца. А проклятый щенок воткнул клинок в землю и стал спокойно ждать продолжения.

Оно не замедлило. Разъяренный Инвалид схватил свой опозоренный меч и с ревом принялся наносить беспорядочные удары. Однако ни один из них не достигал цели. Бача вроде бы как даже лениво уклонялся, но всякий раз клинок рассекал воздух.

Наконец, Инвалид взял себя в руки и нанёс особенно хитрый удар. Он так и не понял, что с ним сделал шурави – просто грохнулся вновь, на несколько секунд потеряв сознание.

На самом деле Руслан, почувствовавший, что представление пора кончать, одновременно резко ударил ногой по колену фехтовальщика, а когда тот невольно опустил клинок, так же резко и сильно – по руке, и закончил прием сокрушительным ударом ребром ладони под подбородок.

Сабля опять была в его руках, но он с отвращением её отбросил. Стоял, не сомневаясь, что вот здесь его путь окончен. Курсанты вокруг возбужденно орали, но не трогались с места, ожидая, что предпримет очнувшийся Инвалид.

Тот не разочаровал зрителей: поматывая гудящей головой, поднялся на коленях и выхватил из кобуры пистолет. Руслан знал, что застрелить его Инвалид не успеет – он доберётся до него раньше, свернет башку и отберет оружие. И – тут же умрёт сам под очередями курсантов, может быть, успев одного-двух пристрелить.

– Господи, помилуй! – пробормотал он и приготовился к прыжку.

– Дрешт (стой)! – словно ангельский глас с палящих небес.

Один из «чёрных аистов», оставленных шейхом в Бадабере, решительно направил автомат на борзого пакистанца. Тот ответил невнятным набором слов, в значении которых было сложно усомниться. Моджахед многозначительно повел стволом. Инвалид вскочил и стал что-то доказывать, поминутно кивая на Руслана, который так и стоял в полной готовности убивать и умирать. «Аист» заворчал, негромко и веско, и пакистанец замолк. Злобно вбросил в ножны саблю и, не оглянувшись, вышел за ворота. Больше в Бадабере его не видели.

«Аист» несколькими словами разогнал курсантов и ушёл сам, даже не взглянув на Руслана. Инцидент был исчерпан.

– Ты где так научился? – первое, что услышал Руслан, когда вернулся в тюрьму.

Рядом стоял Абдулла.

– В Москве в секцию ходил, – буркнул он, приготовившись бутафорить в соответствии с текущей легендой.

– Хорошая секция… Закрытая, поди? Папаша устроил?

– Какой папаша? – юноша сделал наивное лицо.

– Да ладно, все знают, – пожал плечами Абдулла. – Ну, молчи, если велели… Как зовут-то, сказать можешь?

– Ага. Алишер.

– Ну-ну… А я – Абдулла Рахман. Вот и познакомились.

Руслан улыбнулся полковнику Казакову.

Они сошлись неправдоподобно быстро: зелёный юнец и матерый полкан. Это так со стороны смотрелось. Ребята удивлялись, кое-кто сально посмеивался, предполагая гомосексуальную подоплеку, на что Руслан только саркастически усмехался. Он был рад, что Казаков проявляет к нему интерес – жажда узнать что-нибудь об Инге была неумолима. И вскоре, без всяких намёков с его стороны, полковник сам заговорил о ней.

– Я вот тут… – начал он, сидя рядом на суфе и глядя куда-то вниз.

До Руслана доносился густой запах грязных ног, ибо полковник сбросил стоптанные кроссовки, но юноша не подавал вида. Сидел со своим обычным отстраненным лицом.

– Я вот тут парюсь, а моя-то в Ленинграде, в психушке.

Руслан ни малейшим движением не показал, что воспринял информацию.

– Да я сам дурак.

Казалось, Казаков не обращается ни к кому, Руслану вспомнились исповедники в храме, из тех, кто понимает, что грехи свои они поверяют не батюшке.

– Женился на молоденькой такой… Ей бы в куклы ещё играть. А я… раскатал губу, старый хрен.

Полковник сплюнул на грязный пол, едва не попав в быстро пересекающего опасное место небольшого скорпиона.

– Ей бы пацана, вроде тебя, – продолжал полковник, чуть двинув головой в сторону Руслана.

– Так что случилось-то?

Отмаливаться больше казалось неразумным. Голос юноши выражал лишь дружеское участие.

– Не знаю, – неохотно проговорил Казаков, прикуривая сигаретный чинарик от еле теплящейся зажигалки.

– Наверное, не выдержала. Пришел домой, а она без сознания. В больнице откачали, а она не узнает никого. И разговаривать не может, только кричит. Непонятно кричит, страшно.

Одной могучей затяжкой полковник сжёг окурок до фильтра и бросил на пол.

– Ка-та-то-ния, – с отвращением, словно поганое слово, произнес он. – Врачи говорят. Да много они чего говорят, врачи… Не узнает она меня, слышь, Алишер. А, да ни хрена ты не понимаешь, пацан ты ещё. Я её так люблю…

– Так что же ты здесь?

– А где?! – вдруг вызверился Казаков. – Я её в лучшую больницу устроил – доктора, процедуры, кормёжка, всё… И ребята из конторы за ней присмотрят. А я не могу. Что мне, ходить к ней, смотреть, какая она стала?..

Полковник замолчал, ещё сильнее потупившись. Молчал и потрясённый Руслан.

– Я рапорт подал – не могу, мол, в этом городе, где мы с ней… То есть, «в связи с тяжёлой болезнью жены…» Короче, поняли меня, и – в Афган. А я только рад – не мог уже больше всяких придурков в зону отправлять. Пусть этим козлы занимаются, а я – боевой офицер. Отряд «Омега», советниками мы были у местных. С ними меня и взяли – похоже, кто-то нас сдал Масуду. Но это муйня…

Руслан продолжал слушать молча, отвечать у него не было сил. Наконец, все-таки смог ровно спросить:

– Так что врачи про жену говорят? Выздоровеет?

– А х… их знает! – махнул рукой полковник. – Их разве поймешь. Говорят, да, лечится такое. Пичкают её – капельницы, таблетки… МОчи смотреть на это не было! Что я сделаю?!.

– Ничего, – так же ровно ответил Руслан.

Казаков поднял голову и внимательно посмотрел на него.

– Ты ведь не простой парень, – вполголоса произнес он. – Вижу. Я, знаешь ли, в КГБ работаю…

– Ну и что? – спросил Руслан буднично.

– А то… Тебе тут нравится? Или думаешь, папаша выкупит?

– Нет у меня никакого папаши, Абдулла, – так же тихо ответил юноша.

Тот кивнул.

– Я догадывался. И что не просто так ты сюда попал. И ты старше, чем на вид.

Выглядевший ровно на свои девятнадцать Руслан пожал плечами.

– Знаю, не ответишь, – полковник не собирался прерываться. – Только скажи: ты уйти отсюда хочешь?

– Да.

Руслан действительно этого хотел. Ему наплевать было на Артель и Деяние, он не раз проклял своё отрочество, он видел, как Прекрасный человек отвернулся от него (хотя было ли это наяву или в бреду, сказать не мог). Но он не собирался подыхать в Бадабере или раскрывать секреты Артели в тайных тюрьмах Клаба. Он ответил:

– Да.

– Тогда слушай…

…Абдулла кинулся в ноги охраннику, выставив вперед чашку. Тот разразился, было, страшными проклятиями, но полковник неуловимым движением подсек ему колени, изо всех сил саданул краем чашки по глазам, схватил за голову и одним махом сломал шею. Подскочившему Руслану работы не осталось, он только вытащил из «лифчика» убитого духа нож и тяжелый кольт, пока Казаков освобождал того от автомата.

…В этот момент высадившийся из вертолета человек быстро шёл по каменистой тропинке, петляющей между невысоких холмов предгорья. Он торопился, но шагал размерено, берег силы – знал, что в конце пути они ему понадобятся. Лицо его было невыразительно и покойно, как у глубоко спящего…

Возможно, никто из ребят не дёрнулся бы, но в какой-то момент к пленным стали относиться гораздо хуже, чем раньше. Кажется, местные духи были недовольны тем, что «аисты» шейха теперь заправляют в лагере. Но против тех они ничего не могли, и перенесли свое раздражение на беззащитных шурави. Тем более что те дали им повод.

Некоторое время вокруг Руслана крутились армянин, звавшийся тут Исламутдином, и советский узбек Кананд. Подходцы их были примитивны – они до дрожи жаждали знать, действительно ли отец Алишера такая большая шишка. Он, конечно, ничего определённого им не сказал, но, похоже, ребята услышали в его словах гораздо больше, чем там было. И стали действовать на свой страх и риск.

Тогда пленные ещё имели возможность ускользнуть за пределы лагеря, и, скрывшись в зарослях, ребята быстро пошли к находящейся в нескольких километрах проселочной дороге. План их был прост до идиотизма: они намеревались на попутных машинах (один немного знал пушту, а второй – английский) добраться до столицы Исламабада, найти там советское посольство и оглушить посла новостью, что в Бадабере сидит сын кого-то очень важного из Москвы. Они не сомневались, что уж посол знает настоящее имя таинственного Алишера.

Сам Алишер мог бы им сказать, что посол, скорее всего, отлично осведомлен, что в Бадабере содержатся военнопленные, но он будет молчать в тряпочку, потому что большие дяди в Москве решили: советские люди в плен не сдаются. И если их план, паче чаяния, удастся, шума никто поднимать не станет, потому что это не нужно ни СССР, ни США, ни Пакистану, а всех заключённых лагеря, скорее всего, ликвидируют. А если даже их двоих переправят в Союз, участь их ждет мутная и тяжелая, и, скорее всего, они никогда уже не вернутся домой. Но ребята не поделились с ним своим планом.

Разумеется, водитель первой же машины отвёз их до ближайшего полицейского участка, откуда их к вечеру того же дня переправили обратно в лагерь. Пленные не спали в камерах, сжавшись, слушали всю ночь доносящиеся с плаца звуки ударов, гогот духов, слабеющие крики и стоны ребят. Сначала их долго били, потом – изнасиловали всей кодлой. Под утро притащили и бросили прямо на пол – окровавленных, истерзанных. Исламутдин был без сознания. Кананд беспрестанно хихикал и что-то пел по-узбекски. Он сошёл с ума.

С этого момента духи озлобились. Целыми днями не выпускали никого из камер, кормили раз в день помоями, за малейшую провинность страшно избивали или бросали в вонючий зиндан. И это заставило полковника Кузнецова ускорить реализацию своего плана.

Ничего сложного в нём не было. Восстание оставалось единственным вариантом. Но, даже перебей они охрану и курсантов лагеря до последнего человека, бежать через горы было безумием. Оставалось одно – захватить находящуюся в соседнем складе радиостанцию и передать в эфир «СОС». Сообщение будет перехвачено многими и скандал приобретет такой размах, что ни пакистанское, ни советское правительство не смогут его игнорировать. Полковник, как и Руслан, прекрасно понимал, что пока о них не кричат все мировые СМИ, в Москве никто и пальцем не пошевелит, чтобы им помочь.

Дело было за малым: захватить крепость, передать сообщение и продержаться достаточно долго для того, чтобы их успели спасти. Слабая надежда, но – надежда.

Помимо них двоих в камере было ещё пять парней, все были посвящены в план. Охранник ещё дергался на полу, когда все заключенные тихо выскользнули на плац. В разом наступивших сумерках только что закончившие салят аль-магриб духи не заметили бегства.

В соседней камере было ещё десять ребят, а в трех других – человек двадцать афганцев из правительственных войск. Эти о готовящемся восстании ничего не знали. Ещё дальше был арсенал, в котором, как говорили работавшие там пленные, находилась мощная радиостанция.

Абдулла лихорадочно перебирал связку ключей, взятую у стража. Наконец, нашел нужный, и, стараясь произвести как можно меньше лязга, открыл двери. Ребята сразу высыпали наружу. В камере оставался только хихикающий и бормочущий Кананд.

Казаков знаком указал Руслану на башню, где рядом со спаренной зенитной установкой сворачивал свой молитвенный коврик часовой. Руслан кивнул и скользнул ко входу на лестницу.

Казаков оглянулся, глазами перебирая солдат. Что-то было не так.

– Ёпт, где Мухаммад Ислам?! – хрипло проговорил он, наконец.

Ребята растерянно огляделись.

– Был здесь…Только что…

С плаца раздался громкий тревожный крик и тут же – галдеж взбудораженных духов.

– Сдал, бл… – яростно матюгнулся полковник.

Руслан возник за спиной взирающего на переполох внизу часового и всадил ему под лопатку нож. Быстро отодвинув тело, взялся за пулемёт. В Обители он пару раз работал с этой установкой на базе 14,5-мм пулемета Владимирова. Всё должно было получиться.

Юноша развернул прожектор на плац и повернул рубильник. Ослепительный свет явил перекошенные лица бесцельно носящихся моджахедов. Среди них Руслан с изумлением заметил Мухаммада, который только что вышел с ними из камеры. Но удивляться времени не было. Чудовищная машина уже заревела огненный гимн смерти, превращающий мечущихся людей в кровавое крошево.

С другой башни присоединился ручной пулемет – кто-то из ребят уже забрался туда, рванули гранаты РПГ. Деморализованные духи пытались отрыть стальные ворота, но валились перед ними. Всё было кончено за четверть часа. Пулеметы замокли разом. На плацу среди грудящихся тел раздавались только стоны раненых.

Однако у арсенала всё ещё стреляли и яростно матерились. Судя по всему, там спаслась часть охранников, которые теперь пытались оказывать сопротивление. Слетев с башни, Руслан кинулся туда, на ходу вытаскивая кольт. Однако опоздал: все духи уже валялись – кого-то скосили очереди Абдуллы, остальных ребята забили, чем попало – кирпичами, палками и кусками арматуры. Но и несколько пленных были убиты.

Двери арсенала были широко распахнуты, восставшие, среди которых суетились и выпущенные из камер афганцы, разбирали оружие.

Из арсенала выскочил залитый чужой кровью Казаков. Лицо его было страшно. Увидев Руслана, кивнул, приглашая в сторону.

– Рация разбита, – выдохнул он ему в ухо. – И х… её починишь.

Подавленный известием Руслан поднял на него глаза.

– Что будем делать, командир?

– А что делать, ёпт… Всё уже сделали. Теперь воевать будем. Пока не убьют…

Руслан кивнул – сдаваться не имело смысла, всех их всё равно ждет казнь, не поможет и его особое положение.

Стоя на глинобитной стене и разглядывая спешно возведенные позиции осаждающих, Руслан с удивлением почувствовал прилив энтузиазма, словно в нём воскресли тысячи тысяч воинов, веками сражавшихся и умиравших в этих местах. Будто и не было этих столетий, и вечно будет твориться это действо в декорациях: горы, глинобитная крепость, оружие в руках, а за стеной – враг.

– Шурави! – закричали снизу на ломаном русском. – Что вам надо?

– Мы захватили крепость, – проорал в ответ Казаков. – Приведите к нам советского посла.

Внизу замолкли, затем раздался другой голос:

– Не стреляйте, командир с вами говорить будет.

– Сынки, – раздался снизу усиленный мегафоном уверенный густой голос, в котором сейчас звучало неподдельное участие и беспокойство, – вы что же тут натворили? Почему убили охрану?

Говорил он на дари, который за годы плена стали понимать почти все шурави.

– Они изнасиловали наших парней. Это харам. Зовите советского посла.

– Это харам, – согласился командир моджахедов. – Кто их изнасиловал, покажите, я их убью.

– Они и так уже все убиты, – сурово ответил Казаков. – Посла сюда!

– Сынки, вы только навредите себе. Сложите оружие и давайте поговорим.

– Мы хотим видеть посла Советского Союза!

Ответа снизу не было.

– Сейчас начнется, – бросил Казаков Руслану.

Тот только кивнул.

Началось.

Руслан со вздохом облегчения опустил горячую винтовку – атака опять заглохла. Его руки слегка дрожали от усталости. Шло к утру, и дело было плохо. Нет, хотя крепость в нескольких местах горела, стены были ещё относительно целы, и боеприпасов в арсенале предостаточно. Но половина ребят уже полегла после непрерывных штурмовых волн сначала моджахедов из лагеря, а потом прибывших к ним подкреплений, среди которых были пакистанские солдаты. По стенам долбили из РПГ, однако минометов и безоткатных орудий слышно не было. В воздухе барражировали пакистанские истребители, но и они крепость не бомбили. Похоже, духи боялись за склад боеприпасов, что осажденным было, конечно, только на руку.

Всякий раз штурмующих встречали пулеметные очереди, мины и гранаты. Десятки трупов валялись перед стенами. Но никто из осажденных не сомневался, что в течение часа-двух крепость будет взята. Ребята держались уже на одном отчаянии, надеясь только забрать с собой как можно больше врагов.

…В этот момент человек, находившийся в паре километров от крепости, присел передохнуть. Уже на дальних подходах он с тревогой присушивался к звукам боя. Он примерно представлял, что там могло случиться. Опасался, что не успеет. Но очень устал. Ему необходимо было отдохнуть, хотя бы пять минут. На фоне начавшейся вновь канонады, почти неслышно, возникло жужжание приближающегося с юга вертолета. Человек с тревогой встрепенулся…

Вертолет «Ирокез» сел на площадку далеко за палатками курсантов. Из крепости это место не просматривалось. К нему уже бежали несколько командиров моджахедов. Последним степенно следовал средних лет афганец с бородой библейского патриарха – лидер Исламского общества Афганистана, профессор и будущий президент страны. Он и пытался вести переговоры с полковником Казаковым.

– Ассаламу 'алейкум, – приложив руку к груди, патриарх низко склонился перед выпрыгнувшим из вертолета юнцом в хаки.

– Уа 'алейкум ассалам, – довольно небрежно бросил тот, бешеными белёсыми глазами всматриваясь в сполохи там, где была мятежная крепость.

– Что происходит, профессор? – быстро спросил он.

– Заканчиваем подавление восстания, – ровно ответил командир моджахедов.

– Как такое могло случиться? – нервно спросил Сахиб, извлекая свое йо-йо и начиная его раскручивать.

– Иншалла.

Сахиб вперился в него гневным взглядом. Степенный пуштун выдержал, не моргнув.

– Мне плевать на ваших пленных, – проговорил, наконец. Сахиб.

Голос его был холоден – он подавил в себе вспышку ярости.

– Меня интересует только один из них. Вы знаете, кто.

Афганец важно кивнул.

– Он жив?

– Не знаю, господин, – снова поклонился афганец.

Теперь президент Клаба посмотрел на него задумчиво. Что-то решив, разом погасил резвое верчение йо-йо, спрятал игрушку, извлек золотой портсигар и предложил афганцу дорогую сигариллу. Тот с достоинством взял её и прикурил от протянутой Сахибом зажигалки.

Несколько минут они молча курили, наблюдая за очередной атакой на крепость.

– Сейчас они сдадутся, – предположил Сахиб, глядя на разгорающееся над стенами пламя.

– Мы всю ночь думали так же, – пожал плечами командир.

Президент Клаба внимательно поглядел на него.

– Профессор, вы уверены, что за ночь из крепости никто не выскользнул?

– Это было бы невероятно, – заверил моджахед.

– А сообщение они не передавали?

– Мы успели разбить радиостанцию – один из пленных предупредил охрану о восстании.

– Это хорошо… – задумчиво протянул Сахиб. – Скажите, уважаемый, много ли на складе снарядов?

– Более чем достаточно для того, чтобы превратить весь Бадабер в ад. Мы не используем артиллерию, чтобы не попасть в арсенал.

– А я как раз хочу, чтобы вы туда попали, – ровно произнес Сахиб.

Моджахед вскинул на него удивленный взгляд.

– Но тогда там все погибнут, – тихо сказал он. – И ваш человек…

Сахиб устремил рассеянный взгляд куда-то в бок. Казалось, он забыл о собеседнике. Слова его словно были обращены к кому-то невидимому.

– Для меня он лучше мертвый, чем на свободе…

– Он никогда не выберется оттуда, – нервно бросил командир.

– Вы не знаете, с кем имеете дело.

Сахиб снова был сосредоточен на моменте. Кажется, решение придало ему сил.

– Начинайте интенсивный артобстрел, – приказал он.

– Слушаю, господин.

И этот штурм был отбит, но большая часть повстанцев была мертва, а остальные едва держались на ногах из-за многочисленных ран. Лишь Руслана, словно заговоренного, обходили жужжащие тучи свинца и стали. Но и он устал смертельно.

– Ну что, Алишер, п…ц пришел? – прохрипел Абдулла.

Полковник тяжело опирался на сдвоенный пулемет, всю ночь проработавший безупречно.

– П…ц, командир, – согласился Руслан, высматривая, куда сел только что прилетевший вертолет.

Почувствовав некую особенность в молчании Казакова, Руслан повернулся к нему. Тот глядел пристально и как-то оценивающе.

– Есть идея? – быстро спросил юноша.

– Есть, – кивнул Казаков.

Он вытащил сигарету из изъятой у мёртвого охранника пачки и прикурил.

Руслан глядел на него без выражения.

– В командирском доме, в лагере, – заговорил Казаков, докурив до трети, – там ещё одна радиостанция.

– И?..

– Ты сможешь передать сообщение?

После минутного молчания Руслан мрачно кивнул.

– А вы?

Юноша испытующе посмотрел в лицо человеку, которого когда-то хотел убить.

– А мы будем держаться. Сколько сможем.

Руслан закинул за спину автомат и выдохнул:

– Есть, командир.

Хотел развернуться и идти, но Казаков неожиданно удержал его за плечо.

– Слушай, если что со мной…

Он помолчал и вдруг принялся выстреливать из себя слова, отрывисто, с лихорадочными интонациями, как будто хотел выговориться на грани жизни и смерти.

– Я ведь тебя узнал, сразу узнал… Я тебя видел тогда, в Доме писателей, в Ленинграде.

Руслан слушал с каменным лицом.

– И я знаю, что это ты с ней…

Полковник застонал, словно от невыносимой боли, но быстро справился со слабостью.

– Я хотел тебя убить… Тогда. Сейчас нет уже. Сейчас мне всё по х… Только она не по х… И тебе тоже, я знаю.

Он схватил Руслан за плечи и почти проорал ему в лицо:

– Ведь да?!

Глядя прямо в глаза Казакову, Руслан кивнул. Иначе не мог.

Полковник отпустил его и облегченно вздохнул.

– Мне до п…ы, в какой ты там хрЕновой конторе работаешь, знаю, что не наша, и не ГРУ. И х… с ними со всеми. Но ты обещай, обещай…

Похоже было, что он не сможет продолжить. Просто не в силах произнести невыразимое. Но смог.

– Обещай, что найдешь её и сделаешь счастливой!

По-прежнему глядя сопернику в глаза, Руслан тихо произнес:

– Будь спокоен, командир.

Развернулся и мгновенно исчез с башни, словно растворился в мутном предутреннем бреду.

Коротко и страшно матюгнувшись в сияющие лица звезд чужого неба, полковник Казаков вновь взялся за пулемет.

…Из зарослей на невысоком холме человек через прибор ночного видения следил, как моджахеды и пакистанцы оттягивались от осажденной крепости. Зрелище ему совсем не нравилось, поскольку он никак не мог понять смысл их действий. По его прикидкам, кольцо блокады ни в коем случае не должно было слабеть. Это противоречило логике, а логику человек почитал высшим способом мышления, с презрением относясь ко всякого рода интуиции. Правда, надо сказать, изощренность его логики иногда соседствовала с самым махровым мистицизмом. Иначе откуда бы он сейчас ясно понял, что командир осаждающих принял страшное решение? Словно в ответ на его прозрение пространство оглушительно лопнуло от одновременно заработавших систем залпового огня, орудий и минометов…

Покинуть крепость было легко, во всяком случае, Руслан на это надеялся. И надежда не обманула – лаз был цел. Это была та самая дыра, через которую пленные в хорошие времена выбирались из крепости – замаскированный старыми ящиками подкоп сквозь ослабевший за столетия фундамент глинобитной стены. Когда режим в Бадабере был ещё человеческим, охранники смотрели на «самоволки» сквозь пальцы, а когда стали закручивать гайки, про то, что лаз следует заделать, никто, по азиатскому разгильдяйству, не вспомнил.

Так что юноша оказался за стенами через пятнадцать минут после разговора с Казаковым. Машинально, не думая, он применял вдолбленные в него приёмы скрытного передвижения, мыслями всё ещё пребывая на башне, где он услышал страшные слова оставшегося на смерть мужа Инги.

Так значит, полковник знал всё с начала. Открытие для Руслана было невероятным. Никак не мог представить, что этот докучливый супруг, которого он считал недалеким служакой, мог проявить такую проницательность и выдержку. Очевидно, любовь утончает человека. А ему, Руслану, многое ещё предстоит узнать о жизни души…

Но одно он знал точно: если выживет, исполнит то, что обещал полковнику – сделает Ингу счастливой. Во всяком случае, попытается.

Скользнув за торчавший неподалеку полуобгоревший куст, он оценивал лежащее между ним и его целью открытое пространство. И тут его впервые поразила тишина. За всю ночь не было такого затишья – даже между атаками трещали выстрелы и раздавался вой духов. А теперь нет.

С изумлением он понял, что враги отошли от крепости. Это было невероятной удачей: он готовился пройти сквозь расположение неприятеля, что вряд ли удалось бы без боя. Теперь ему оставалось только скрытно спуститься в долину, что было для него детской игрой, найти знакомый дом комсостава, проникнуть туда и задействовать наверняка готовую к работе рацию. О том, что будет после того, как он передаст сообщение, не думал – это было вредно.

Вгляделся в начинающуюся рассеиваться тьму. Духи копошились где-то далеко за лагерем. Его сознание уже готово было к очередному рывку, когда рев канонады обрушился на него и придавил к земле.

Проследив траекторию ракет, он ясно и обречено понял замысел противника. Его тело само бросилось под защиту большого валуна. Оно ещё было в воздухе, когда на месте крепости возник огненный хаос, как будто из недр земли прорвался яростный вулкан. Тьма накрыла юношу до того, как он успел осознать всеподавляющий грохот, с которым и крепость, и лагерь, и сам кишлак Бадабер прекратили свое существование.

Архив Артели

Единица хранения № 028-11267

Совершенно секретно, выдается артельщикам не ниже V ранга.

Письмо Отрока X (гобоиста Преображенского полка Алексея Петрова) Купцу, (Савве Рагузинскому-Владиславичу) Батырю батырей (генералиссимусу) Артели. Августа 22-го 1721 года Р.Х.

Светлейший господин мой достославной Артели генералиссимус.

Алексейка Петров, Преображенскаго полку сиповщик, челом тебе бьёт. Известно тебе, господин и названный отец мой, что родом я, нижайший, из Африки, тамошнего знатного дворянства, родился во владении отца моего, в городе Логоне. И что отец мой отправил меня с братом моим молодшим Абрамкой аманатами ко двору султана в Цареград, откуда ты, нашею с братом волею, в малых летах и привез нас в Москву, в дом Его Царского Величества Государя Петра Алексеича. И крещены были мы в православную, греческого исповедания веру; а восприемником присутствовать изволил Его Величество высочайшею персоною. И от того времени брат мой был при Его Величестве неотлучно, я же определен был в Преображенский полк сиповщиком, сиречь гобоистом.

Известно тебе, светлейший генералиссимус, что я, по воле Господа нашего, возвещённой явленным мне Архистратигом Божиим Михаилом Архангелом, есть Отрок и повеление от Бога имею взять Истинный Крест Господень и передать Его в руки некоего достославного владыки во славу Божию и в посрамление врагов. И было мне это видение в вечер после вечной славы виктории Полтавской июня 27 дня года 709.

В скором же времени явлено мне было, что Древо сие Честное сокрыто в Святой Троицкой обители, куда и пошёл я паломником, испросив у Его Величества позволения. И было так, что жил я при обители трудником три месяца неотлучно, неся все послушания. Открыто мне было, что лежит Крест в раке самого Преподобнаго Сергия, под Святыми его мощами, но добыть его оттуда никакой возможности не было. Много молитв вознёс я ко Господу, Святому Его Архистратигу и Святому Сергию, чтобы позволено было мне совершить Деяние. И вот в одну ночь случился в обители сильный пожар, во время которого мощи Преподобнаго из Троицкаго собора вынесены были и оставлены на горе именем Красной. И пока братия пожар тушила, я, недостойный, исполняя верно рабскую мою службу, тайно приблизился ко гробу Святаго, да топорком его открыл. Узрел я старца, во гробе лежащего, подобно живому. И почудилось, что велит он мне, не мешкая, делать своё дело. С трепетом приподнял я Святое тело и обрёл под ним Крест Честный – самое Его перекрестье с перекладиной. И возложив Его на рамена, удалился в лес вольно. Только ещё почудилось, что благословил меня Старец, после же чего тело его на глазах моих в прах рассыпалось.

Доставив тайно Святое сие Древо в Санкт-Питер-Бурх, схоронил я Его в известном месте, никому про то не передавая, где оно всю войну и пролежало. Ныне же знак мне был дан, чтобы в руци Императора Всероссийского, коим Его Царское Величество Петр Алексеич вскоре наречётся, Истинный Крест предать.

О чём и сообщаю тебе, светлейший генералиссимус и отец мой названный, и прошу о сём моем челобитье Артельное решение учинить. Августа 22 дня 1721 году.

Таиланд, Сиамский залив, морской национальный парк Анг Тонг, 20 мая 1984

«Бегство – лучший приём… Бегство – лучший приём…» – по многу часов он мысленно твердил это, как чудесную мантру. Только то была не мантра, а стратагема. Тридцать шестая и последняя.

Цзи. Его клубный псевдоним писался тем же иероглифом, как и название канонических формул достижения успеха, пронизавших всю культуру Срединного государства. Но его настоящая фамилия тоже звучала как «Цзи», только записывалась другим иероглифом. Она определяла его личный путь, и он следовал ему в гармонии со своим предначертанием. Потому положение, которое любому другому, не воспитанному на учении о переменах, представлялось бы безнадёжным бегом загнанного зверька, виделось им как очередная впадина между волнами, вечно несущими и покрывающими все живые существа.

Впрочем, так мудрец Цзи смотрел с точки зрения Великого Дао. А вот старый усталый любитель красивых мальчиков и хорошей кухни просто боялся. Его ситуация соответствовала третьей гексаграмме «Книги перемен» Чжунь, означавшей, что он остался без всякого прикрытия, словно только что пробившийся из асфальта нежный росток, который вот-вот затопчут сапогами. «Благородный человек, предвидя пустые хлопоты, предпочитает отсидеться дома», – говаривали в таких обстоятельствах древние, и были правы.

Клаб терпел сокрушительные удары, словно его путь потерял гармонию и самые устои подгрызала лиса-оборотень. Всё началось с несчастной январской атаки на верхушку Артели, когда Клаб понёс огромные потери, ничего не приобретя взамен. Цзи не очень переживал по этому поводу, был уверен, что, похитив ленинградского учёного, добьётся существенного преимущества, и не только потому, что этот интеллект был одним из действенных орудий Артели. Цзи, скрупулёзно собиравший информацию на всех интересующих его лиц, знал, что с одного из молодых командиров противника за безопасность учёного можно будет потребовать всё, что угодно.

Но и эта операция была сорвана почти мистическим образом. Цзи до сих пор не мог представить, как это произошло, тем более что докладывать ему о провале было практически некому: из холодной России смог выбраться лишь один агент, участвовавший в операции, но знал он очень немного, поскольку по диспозиции находился вдали от места главных событий.

А вскоре был убит Милорд. Для Цзи его коллеги по правлению Клаба, остроносые круглоглазые вонючие дьяволы, были безразличны как люди (он их и людьми-то воспринимал с трудом). Но, в отличие от многих, прекрасно осознавал, что Британия была одной из основ Игры. Не раздутые от самодовольства США, а именно это небольшое островное государство, казалось бы, потерявшее всё свое значение, лишившись колоний. Но в Цзи жила пятитысячелетняя мудрость его народа, видевшего возникновение, исчезновение и возрождение не одной империи. Потому смерть Милорда обеспокоила его гораздо сильнее, чем гибель глупца Ковбоя. Страшно и непонятно было, что блестящий аристократ («благородный человек» по терминологии Цзи) пал от рук мелкого хулигана («молодого негодяя»), мстящего за свою сестру. Это можно было бы счесть причудливой случайностью, не исчезни убийца бесследно с глаз не только полиции, но и Клаба, что уже говорило о вмешательстве противника. Но убийство было выполнено совсем не стиле Артели. Неужели в Игре появилась третья сторона?..

Запнувшись об эту мысль, Цзи перевёл взгляд на Вдову и тут осознал, что они неподвижно и молча сидят уже не меньше часа, после того, как он выложил на доску несколько чёрных камней, тем самым признав, что проиграл. Победить мадам Ши в облавные шашки не было никакой возможности, хотя Цзи и сам был многоопытным мастером благородной игры. Она начинала партию с робким изяществом, заставляя предположить умную женщину, которая немного посопротивляется, покажет своё умение и такт, а потом сдастся на милость победителя. Но когда противник расслаблялся, следовало несколько сильных, жёстких, даже грубых комбинаций, а потом начиналось настоящее кровавое побоище – беспощадное и построенное на железной логике.

Так она вела себя и в жизни. Когда к ней, двадцатисемилетней вдове великого господина Ши, правителя тайной империей пиратов и контрабандистов, только что загадочно покинувшего этот свет, явились двое его помощников и старомодно-вежливо осведомились, кому она отдаст своё сердце, ножки-лотосы и всю власть почившего супруга, она, потупив глаза, мелодично пролепетала:

– Когда ищешь огонь, находишь его вместе с дымом. Когда зачерпываешь воду из колодца, уносишь с собой луну. Как слабый женский ум может осилить такую задачу?..

Пока претенденты пытались постичь смысл услышанного, вдова вынула из широких рукавов ципао изящные ручки, в каждой из которых было по тяжёлому револьверу «Хино-26». Два выстрела слились в один, и Мадам стала полноправной наследницей своего мужа.

– Сильное и могущественное не имеет того преимущества, что нежное и слабое, – заключила она.

Бывшая танцовщица из «ивового дома» с делами справлялась отменно. Прежде всего, она настолько засекретила свою личность, что до сих пор ни одна спецслужба мира не имела её фотографии. Получить их пытались множество раз, но все люди, соглашавшиеся за громадные деньги продать фото, в какой-то момент оказывались не только без товара, но и без рук, глаз, гениталий и языка. Вскоре найти желающих предать Вдову стало невозможно.

От Шанхая до Персидского залива быстроходные джонки её тайного флота брали на абордаж и неповоротливые сухогрузы, и изящные яхты миллионеров. Через фиктивные фирмы она владела огромной недвижимостью. И никто, кроме неё самой, не знал, сколько сотен миллионов лежали на её тайных счетах в банках Швейцарии и Люксембурга.

Поговаривали, что империя вдовы не что иное, как щупальце Гоминьдана. Эти слухи стали результатом блестящей информационной диверсии КГБ, который стремился связать тайваньский режим с морским пиратством. Через одного журналиста-итальянца чекисты запустили в информационное пространство Запада легенду о неуловимой пиратке мадам Вонг, связанной с Чан Кайши и ЦРУ. Последнее было не совсем вымыслом: ЦРУ и правда неоднократно пыталось учесть триаду Вдовы в своих разработках. Но та ценила независимость и использовала временных союзников исключительно на благо своего дела, а потом изящно ускользала. Что же касается «мадам Вонг», то эта мифическая дама Вдову немало развлекала, и она увлечённо собирала статьи с описанием похождений своего альтер эго.

Тем более что красные акулы пера угадали её характер. Как и «мадам Вонг», мадам Ши была азартна и любила светскую жизнь, под разными именами блистая в казино и на раутах Гонконга, Тайбэя и Макао. Однажды вице-президент Филиппин, устроивший приём с рулеткой, был потрясён размером ставок, которые делала роскошная китайская дама. Поклонившись, он шутливо спросил, не знаменитая ли она пиратка, на что та, потупив головку, мило пролепетала: «Да, вы угадали». Пока хозяин и гости смеялись, она исчезла, а наутро вице-президент получил золочёную открытку с благодарностью за вечер, подписанную «Мадам Ши». Этот эпизод тоже был приписан «мадам Вонг» и попал в газеты.

Но главной её слабостью оставались юные мальчики, она пристрастилась к ним ещё при покойном супруге, который занимался работорговлей, поставляя девушек и юношей в весёлые дома по всей Азии. С тех пор Вдову сопровождала непрерывная вереница услужливых отроков. Кто-то из них терял доверие хозяйки и лишался головы или иных важных органов, кто-то взрослел и становился одним из капитанов пиратов, или, если не проявлял нужных качеств, рядовым бойцом. И сейчас в соседней комнате пригожий юнец терпеливо ждал приказаний.

Дом стоял на острове, который был старой вотчиной Вдовы. Когда-то он служил одной из баз для её грозных джонок. И хотя лет десять назад мадам Ши ушла на покой, предоставив управление триадой более молодым лидерам, этот островок оставила себе. Вообще-то, формально он принадлежал королевству Таиланд, власти недавно даже объявили весь архипелаг национальным парком. Но реально провести это решение в жизнь были не в состоянии, потому острова оставались в полном распоряжении пиратов, контрабандистов и браконьеров, промышляющих сбором птичьих гнёзд, из которых варится изысканный суп. Несколько важных чиновником в Бангкоке исправно получали на свои счета круглые суммы, и Вдова могла не волноваться, что её попросят освободить насиженное место.

Здесь было всё для ушедшей от дел пожилой дамы: почти круглый год тёплое море и жаркое солнце, изобилие ярких птиц, живописные холмы. Грязные мангровые болота были совсем невелики, большую часть острова занимал приятный сухой лес. Но самое главное – талай най, соленое озеро внутри острова, овальная купель с изумрудной прозрачной водой в изысканной раме из известковых скал, на дне которого чётко просматривались тысячи морских ежей и рыб.

На берегу этого чуда и примостился крошечный посёлок из крытых синей черепицей домиков, обнесённый солидной оградой с проволокой под током. Раньше здесь обретались между набегами лихие пираты и хранился награбленный товар. Теперь большая часть домиков пустовала, лишь несколько занимала Вдова со слугами, своим гостем и немногочисленной охраной. Часовой на вышке периодически обводил окрестности лучом прожектора.

На противоположной стороне поросших зеленью холмов, в небольшом заливе, всегда стояли две-три моторные джонки, готовые по первому слову Вдовы доставить её в любое место на побережье Южно-Китайского моря. Попасть к ним из деревни можно было по тропе, ведущей через ложбину в скале, или на лодке по скрытому естественному тоннелю. Был и третий путь – тайный, на случай крайней опасности. Цзи очень надеялся, что пользоваться им никогда не придётся.

Сквозь полуприкрытые веки он всматривался в поблёкшее лицо мадам. Глаза её были закрыты, дышала ровно, но неглубоко, пребывая в начальной стадии медитативного транса. Рядом со старинным резным лаковым креслом торчала изогнутая рукоятка посоха – Вдова с детства бинтовала ноги, и её колеблющаяся «лотосовая» походка, так восхищавшая мужчин, когда она была молода, теперь обернулась мучительным ковылянием. Впрочем, Цзи подозревал, что старая лиса значительно преувеличивает свою хромоту. Ещё лет десять назад она могла владеть своими десятисантиметровыми «копытцами» не хуже легендарной танцовщицы Ли Ю, а в рукопашной схватке была гибка, как ива, и стремительна, как стриж.

Но в любом случае её время ушло, и сидела она в этом тропическом раю не потому, что ей это нравилось. По правде говоря, она скучала тут так, что периодически приходила в бешенство и смертным боем лупила визжащего мальчика. Дело в том, что Вдова тоже пребывала в ситуации третьей гексаграммы и тоже следовала рекомендации тридцать шестой стратагемы. Проще говоря, её обложили со всех сторон. Организованное морское пиратство пребывало в глубоком кризисе после того, как крупные перевозчики объединились и всерьёз взялись наводить порядок на морях. Вечная война в Индокитае, в кровавых потоках который так удобно было ловить золотую рыбку, затихла. Советские, китайские и американские военные корабли в сердечном согласии пускали ко дну любую пиратскую джонку, какую встречали. Из правительств региона постепенно исчезали прикормленные друзья Вдовы и приходили жёсткие молодые прагматики, абсолютно равнодушные к её былому авторитету. Для капитанов пиратов, постепенно переходивших от морского разбоя к обслуживанию наркотрафика из Золотого треугольника, в новых обстоятельствах сохранять верность Вдове становилось всё труднее. Более того, они по большей части не видели в этом никакого смысла. Но, поскольку Вдова олицетворяла собой власть в триаде, от неё необходимо было избавиться.

Разумеется, на мятеж она отреагировала с молодой живостью – три капитана прошли нечеловеческий ритуал линчи, приняв «смерть от тысячи порезов», пару десятков рядовых просто четвертовали, и в триаде вновь воцарилось спокойствие. Но лишь на поверхности. Следующий заговор Вдова проглядела, результатом чего было то, что она под охраной горсти преданных людей бежала на этот остров. И когда Цзи обратился к ней за помощью, смогла предложить ему только своё последнее убежище.

Отказать она не смела – он был партнёром ещё её мужа и не раз использовал свои громадные связи на благо триады. А о том, что Клаб, когда ему было нужно, ею манипулировал, Вдова понятия не имела. Цзи она считала всего лишь главой другой триады, настолько тайной, что никто ничего про неё не знает.

Цзи бросился к ней от безысходности. Находиться в Гонконге не было больше никакой возможности – агенты Артели буквально осаждали его в собственном доме, методично истребляя при этом людей Цзи. Несколько раз ему удавалось отбить атаки противника, но он сильно подозревал, что всё это была разведка боем, а по-настоящему за него ещё не взялись. Ясно было и то, что в других местах, куда он мог бежать, его не оставят в покое. Ни континентальный Китай, ни Тайвань, ни США не могли быть убежищем. Оставалось два пути: Вдова, которая сама находилась в тяжёлом положении, и одна малоизвестная, но могущественная банда-борёкудан с острова Хоккайдо. Несмотря на въевшееся в ханьское сознание презрение к японцам, Цзи немало и плодотворно сотрудничал с якудзой. Особенно с этим странным кланом, ведущим своё начало от знаменитого купца и шпиона Такадая, осваивавшего дикий север, искусно лавируя между интересами сёгуна и русского императора. Во-первых, старинные связи этой борёкудан с российским побережьем делали её весьма полезной в Игре. А во-вторых, клан до сей поры хранил традиции искусства ниндзюцу. Опасные умения береглись в сугубой тайне и использовались крайне редко. Сам Цзи узнал об этом совершенно случайно. Но сейчас это могло спасти ему жизнь: клан располагал сетью таких убежищ, где до него никто не доберётся. Однако деловые связи – почва ненадёжная, противник всегда может применить к такому партнёру двадцать пятую цзи – «Выкрасть балку и заменить гнилыми подпорками», и тогда бывший союзник применит тридцатую цзи – «Пересадить гостя на место хозяина». Поэтому Цзи рискнул отдаться под покровительство Вдове, хотя та сама явно нуждалась в надёжной опоре.

– В котле с кипящей водой нет холодного места, – раздался вдруг исчезающее тихий голос старой пиратки.

Она не переменила положения, не открыла глаза и словно бы ни к кому не обращалась, но Цзи вдруг понял, что снаружи давным-давно нет никаких звуков, кроме шелеста листьев, да долетающего из-за холмов мерного рокота моря. Но это было неправильно: здесь всегда слышались шаги бойцов, перекличка караульных, смех женщин. А теперь лишь луч прожектора с вышки продолжал свой обычный обход.

Чувство опасности подбросило старого китайца с места.

– Лю! – тревожно позвал он мальчика Вдовы, но ответа не услышал. Заглянув в соседнюю комнату, убедился, что там пусто. Очевидно, Лю выскользнул через чёрный ход.

Вдова продолжала сидеть неподвижно, казалось, с полным равнодушием относясь к текущему мимо неё бренному миру. Но Цзи знал: женщина так же остро, как и он чувствует разлившуюся в воздухе беду.

В его руках уже был пистолет-пулемёт Штайер. Он бесшумно выскользнул на улицу. Там царила тишина, лишь тревожно покрикивали ночные птицы, да не утихал вечный рокот моря. Цзи постарался уравновесить свой дух, но тревогу подавить не смог, она всё усиливалась, переходя в ужас.

В деревне не было никого!

Эта мысль едва не сбила его с ног. Он попытался понять, почему ему такое примстилось, и тут понял, что луч прожектора движется с механической монотонностью. Взглянув на вышку, похолодел: она была пуста, а прожектор поставлен на автоматическое движение, что Вдова всегда строго-настрого запрещала, считая, что это провоцирует сон на посту.

Пригнувшись, Цзи бросился к ближайшей хижине, где жил капитан охраны вместе с парой женщин. Там всё было в полном порядке, но – пусто! На столе стояла чашка риса с ветчиной и креветками, одна палочка торчала из неё, вторая лежала рядом. Цзи дотронулся до чашки. Она была тёплой.

Повернувшись к порогу, он испытал ужас, не шедший ни в какое сравнение с предыдущим страхом. На полу было несколько красных пятнышек. Цзи опустился на корточки и попробовал одно из них пальцем. Липкая краснота осталась на коже.

Его паника немедленно улеглась. Теперь он с холодной ясностью понимал, что рядом ходит смерть. «Бегство – лучший приём», – вновь возникло в нём. Он был уверен, что тропу через холмы контролирует противник, и нигде не видел ялика, на котором можно было добраться до тоннеля, соединяющего внутреннее озеро с морем. Значит, оставался единственный путь. За хижиной Вдовы начинался замаскированный подземный ход, через несколько сот метров выходивший на поверхность в маленькой скрытой бухточке, где всегда ждала полностью оснащённая маленькая джонка, управлять которой легко мог один человек.

Даже не подумав предупредить свою хозяйку, Цзи бросился ко входу в подземелье. Его участь решали секунды, и он знал это. Но, добежав туда, остановился, словно с размаху налетел на препятствие, и как-то нелепо хрюкнул от ужаса.

Перед ним во весь рост неподвижно возвышался демон – синелицый, со страшными выпученными глазами под нависшими бровями и сверкающими клыками, торчащими из-за кроваво-красных губ. В одной руке чудовище сжимало жуткого вида меч, в другой – свёрнутую верёвку. В сумеречном пространстве вокруг распространялось призрачное адское сияние.

«Фудо Мёо», – словно издалека возникло в голове Цзи, а палец его уже давил на гашетку. Оглушительный скрежет очереди разбил замогильную тишину, птицы с холмов ответили пронзительными криками. Вырвавшаяся из ствола огненная струя упёрлась в страшное существо, но, кажется, не произвела на него особого впечатления. Оно лишь уронило меч и как-то скособочилось, но продолжало стоять, сверкая глазами.

Очередь оборвалась внезапно. Цзи одним прыжком подскочил к демону. Цветными стёклышками глаз на него нагло пялилась искусно расписанная маска. Рывком Цзи сорвал её и жалобно всхлипнул, когда ему открылось мёртвое лицо Лю, мальчика Вдовы. Тело поддерживало несколько искусно скрытых подпорок, одну из которых выбила пуля. Расширенным зрачками Цзи посмотрел на свои пальцы, испачканные в жирной мази, которой были покрыты и маска, и сам мертвец. Пальцы распространяли интенсивное сияние.

Смерть стала неминуемой. Но Цзи был ещё жив. За секунды преодолев расстояние до домика Вдовы, он ворвался туда с криком:

– Здесь ниндзя!

Вдова безучастно глядела на него с кресла. Из теней позади него бесшумно проявилась чёрная фигура со сверкающими угольками глаз. Цзи вскинул автомат, но тот был выбит страшным ударом, а другим китаец был отправлен в нокаут. Вторая чёрная фигура возникла над ним. Цзи попытался достать её с пола выпадом ноги, но та была перехвачена и безжалостно сломана. Старик закричал от боли и страха.

Второй ниндзя одним движением сбросил капюшон и маску. Цзи посмотрел в яростное лицо, попытался что-то сказать, но был перебит:

– За отца. И за Княжну, – бросил Палыч по-русски.

Одна его рука приподняла Цзи за шиворот, а в другой возник прямой клинок, сразу же соприкоснувшийся с горлом китайца. Палыч отпрянул, а тело Цзи свалилось на бок, исходя потоками крови.

Чёрный человек у кресла так и пребывающей в трансе Вдовы следил за происходящим с явным интересом.

– Кёдай закончил свои дела? – кланяясь, спросил он, когда казнь клабера свершилась.

– Да, оядзи, – кланяясь тем же поклоном, по-японски ответил Палыч.

– А у меня они ещё есть, – снова поклонился человек, названный Палычем титулом главы борёкудан.

Его рука стремительно схватила Вдову за старомодный пучок волос. Палыч дёрнулся к креслу.

– Эта женщина мне не нужна, – протестующее заговорил он.

– Прошу простить, она нужна мне, – с холодной вежливостью ответил якудза. – Вы заплатили за нашего бывшего клиента, а другой клиент – за эту старуху. Мы – наёмники, мы участвуем в ваших сэнсо за деньги.

Пока он быстро произносил эти фразы, лицо Вдовы оставалось безучастным.

Но когда он закончил, губы её дрогнули.

– Журчанье ручья в ночи становится слышнее. Краски гор на закате становится ярче, – почти прошептала она.

Японец почтительно выслушал её и с поклоном перерезал старухе горло. Но ещё до этого сухонькая ручка, словно змейка, вылезла из рукава ципао, а непомерно длинные ногти, предохраняемые золотыми футлярчиками, слегка царапнули ниндзя руку.

Тот мгновенно отпрыгнул от трупа Вдовы, расширенными глазами глядя на наливающиеся кровью линии.

– Чёрт! – выдохнул он, захрипев, упал на пол, сильно забился, но сразу же затих.

Палыч потрясённо обвёл взглядом этот исполненный данс макабр: Цзи в луже крови, всё так же прямо сидящую Вдову – лишь подбородок её упал на грудь, словно старушка задремала, а крови из горла почти не сочилось – и лежащего ничком, с широко раззявленным ртом главу банды якудза с острова Хоккайдо, с которой имел дело давным-давно и которую использовал сейчас, чтобы разделаться со своим врагом.

В одно мгновение комната наполнилась быстрыми чёрными силуэтами.

– Оядзи умер, – произнёс Палыч, поворачиваясь к ним и сгибаясь в поклоне.

– Хаа! – чёрные фигуры склонились заметно ниже, чем он.

– Всё прибрать. Уходим, – скомандовал Палыч.

– Рёкай! – отвечали ниндзя.

15

Я его фигурку смерил оком,

И когда он объявил мне шах –

Обнажил я бицепс ненароком,

Даже снял для верности пиджак.

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, Ленинград, 17 июня 1984

Келья Ак Дервиша поражала всякого, кто входил в неё первый раз. Начать с того, что это была мансарда, уютно примостившаяся на крыше Обители. Мансарда с потолком из толстого стекла, так что днём в ней вовсю гуляло солнце (когда оно удостаивало визитом этот город), а ночью – луна и все звезды. Помещение было гораздо больше кельи любого наставника, не говоря уже о тех щелях, в которых ютились послушники. Больше всего оно напоминало студию художника, каковой и являлось: мольберты, свернутые рулоны холстов, палитры с засохшей краской, этюдники. И везде – картины, в основном, на военные темы. Хаос кровавого боя, бегущие в атаку солдаты, бешеная рубка кавалеристов, взрывы над окопами. На картинах были то служивые в русской форме конца прошлого века, то среднеазиатские и турецкие воины, то белогвардейцы и красноармейцы, то советские солдаты, вплоть до современных, явно написанных в Афганистане. А вот японские камикадзе второй мировой, какие-то африканские партизаны. Было и множество пейзажей – Средняя Азия, Китай, Япония… Все работы исполнены были мастерски, с каким-то сугубым реализмом, не вымученным социалистическим, а подлинным. Он облагораживал самые страшные сцены, поскольку было видно, что художник писал отрезанные головы, окровавленных людей и усеянные трупами поля не для того, чтобы эпатировать публику, и не ради ублажения извращённой фантазии, а потому что – так было.

Дервиш стоял у мольберта спиной к Мастеру и отрешенно махал кистью. «Будто дерётся», – меланхолично отметил старый рукопашник. Действительно, движения батыря напоминали отточенные выпады многоопытного бойца. И картина тому соответствовала: два юных воина сцепились в смертельной схватке. Рельефно выступали вздувшиеся мышцы блокирующих друг друга рук, из которых торчали нацеленные на врага хищные клинки. Картина была драматична, но за реальной схваткой чувствовалось нечто большее, какой-то высокий символизм, грандиозное обобщение. Полотно уже сейчас дышало настоящей необузданной силой.

В этот момент художник прописывал лицо одного из бойцов, и с каждым взмахом кисти оно всё больше приобретало знакомые обоим батырям черты.

– По-моему, ты слишком беспокоишься за Отрока, – продолжил Мастер прерванный разговор.

Не отрываясь от картины, Дервиш мотнул головой.

– В такой ситуации мало беспокоиться невозможно, – возразил он глухо.

– У нас всегда ситуация, – пожал плечами Мастер. – Эта – не лучше и не хуже.

– Хуже, – коротко бросил Дервиш.

– Чем? Руслан пропал? Так найдётся. Поверь мне, мальчишка вполне способен постоять за себя. Он настоящий боец. Я мог бы сделать из него такое…

– Ты бы сделал… – проворчал Дервиш, дописывая что-то в фигурах.

Лицо второго юноши оставалось белым овалом.

– Только вот он для другого предназначен, – веско заключил батырь, кладя кисть и критически осматривая полотно.

– Клаб и Артель в Игре, – задумчиво произнёс Мастер, тоже глядя на картину. – Это будет твой шедевр.

Художник пожал плечами и стал насуплено разглядывать какую-то незначительную деталь в углу полотна.

– Страшно то, что мы отпустили совсем ещё не готового мальчишку. Он даже не представляет, с чем может столкнуться, – проговорил он будто про себя.

– За год он подготовился лучше, чем другие за три, – возразил Мастер.

– Да, – кивнул Ак Дэ, – за счет того, что я вынужден был разрешить использовать технику продления сознания.

– Ну и что, – пожал плечами Мастер, – я не священник, чтобы отвергать такую великолепную методику только из-за того, что она отдает оккультизмом.

– Ты не священник, ты – «характерник».

– Да.

Прозвучало это глухо и жутковато.

– Но ты ведь христианин?

Было ясно, что разговор этот у них далеко не первый.

– Я христианин, – медленно поговорил Мастер. – И я – «характерник».

Дервиш досадливо крякнул и повернулся к собеседнику.

– Я даже имею в виду не его подготовку. Допускаю, что она достаточна. Но вот его психологическое состояние… Он может сломаться духовно, это ты понимаешь?!

Ак Дервиш глянул на Мастера со вдруг прорвавшейся яростью. Впрочем, Мастер знал, что направлена она у старика исключительно на себя.

– Разве мальчик раньше давал поводы предполагать такое? – заметил он.

– Давал, – проворчал Дервиш, отворачиваясь к полотну.

– Когда? Когда хотел драться на дуэли с офицером? Так он всё понял и передумал. Или когда убил торговца?

Дервиш молча кивнул.

– Но он мстил за отца. Кто бы из нас поступил иначе? Учитель тоже ликвидировал Цзи не только ради Игры.

– Что не делает ему чести. И он ответит за это, когда ситуация стабилизируется. Его происхождение не даёт ему право нарушать устав.

Ак Дервиш снова энергично заработал кистью. Мастер криво ухмыльнулся.

– Ну конечно – устав, Игра… Держать ребёнка в неведении, что у него есть отец, потом свести их вместе, и всё равно не говорить ничего, потом сказать, но запретить говорить отцу… Самые кошерные методы.

Ак Дервиш прервал работу и хмуро воззрился на старого друга-оппонента. А тот продолжал. Говорил, как всегда, тихо и монотонно, но за фразами ощущалось тугое напряжение.

– Внедрить малыша в один из последних кланов ниндзя, для того, чтобы заполучить для Игры экзотического бойца – тоже превосходная идея. Но когда этот боец пользуется своими навыками и связями, чтобы отомстить за отца…

Мастер замолк – подавленный гнев сдавил ему горло.

– Не о мести дОлжно нам печься, – сурово отчеканил седой батырь, – но о Боге и Отечестве.

Мастер поднял голову и спокойно посмотрел на Ак Дервиша своим взглядом, от которого людям становилось страшно. Но Батырь батырей слишком долго жил на свете и слишком давно знал Мастера, потому выдержал взгляд невозмутимо.

– Мы с тобой прожили столько, сколько не дано обычным людям.

Голос Мастера шелестел сухой степной травой, и перед Ак Дервишем вдруг поплыли картины, давным-давно впитавшиеся в песок прошлого.

– И большую часть этой жизни мы стояли за Бога и за Отечество, – Мастер словно читал скучную лекцию очередному туповатому послушнику.

– Но разве не случалось так, что мы отходили от наших высоких целей? Мне множество раз хотелось бросить всё – борьбу, Игру, Артель – и зажить где-нибудь на дальнем хуторе, в компании с каким-нибудь глухонемым работником и бессловесной скотиной. Много раз я так и делал. Но всегда возвращался и продолжал тащить эти наши высокие идеалы. А ты сам разве не убежал от Игры, не отшельничал, не бродяжничал годами по всей Азии в виде нищего дервиша? Ты вернулся. Это наш долг, да. Но мы не боги и не демоны, чтобы непрестанно рваться вперёд. Каждому человеку нужна пауза. А для кого-то такая пауза – месть…

– Я вернулся, когда ты своей ошибкой чуть не погубил Артель и Россию, – глухо ответил Ак Дэ.

Мастер вздрогнул, опустил голову и замолк.

– Прости, – Дервиш отвернулся.

– Разумеется, мы учтём все обстоятельства, – сказал он уже совсем другим тоном, словно не было последних слов. – Но всё равно Павла ждёт суд чести Артели.

– Если к тому времени останется, кому судить… – уронил Мастер. – Послушай, Базиль, всё это пустые разговоры. Отрока нужно искать. И делать это должен кто-то из Совета.

– Правильно, – отвечал Дервиш, возвращаясь к работе. – Это буду я.

Мастер убеждённо покачал головой.

– Ни в коем случае. На тебе вся Игра. Ты должен быть в центре.

– Совет справится.

– Не справится, и ты это прекрасно знаешь.

Старый художник промолчал. Его рука с кистью медленно опустилась.

– Пойду я.

Мастер произнёс это без всякой вопросительной интонации, констатируя.

Дервиш молчал.

– Послушай, мы знаем друг о друге столько, сколько никто в мире. Как ты мне сейчас напомнил, на мне давняя вина перед Деянием. Дай мне возможность искупить её.

Последние слова он произнёс совсем тихо, словно дохнул сухой ветерок.

В суровом молчании Ак Дэ выписывал лицо второго бойца.

Архив Артели

Только для членов Совета.

Артельный меморандум № 2928 – 267.

Резолюция заседания Совета Артели (Петроград, Июля 28-го 1926 года Р.Х.)

Совет Артели констатирует, что с прошлого, чрезвычайного заседания, состоявшегося Апреля 22-го сего года в Москве, конфигурация Игры несколько изменилась в нашу пользу. Однако до стабилизации ещё далеко.

Нынешний Узел, завязавшийся с рождением Отрока XI, Августа 16-го 1902 года Р.Х., характерен наступлением противника по всем направлениям, на фоне катастрофы Государства Российского. Социальная революция стала следствием пороков в развитии страны, однако была многократно усилена извне, прежде всего, с помощью масонских структур, контролируемых Клабом. Однако большевики довольно быстро избавились от их опеки и стали проводить независимую политику.

Вследствие разрушения связей артельной сети и гибели Батыря батырей Калмыка деятельность Артели в России прервалась. Почти весь руководящий эшелон оказался в эмиграции, рядовые члены были деморализованы и разобщены. Из высших артельных в стране остались лишь владыка Сергий, на чьи плечи легла вся тяжесть ответственности о Русской Церкви в Отечестве, и батырь Мастер.

Из-за искажения восприятия вследствие умственных шатаний прошлого века, среди артельных появилась теория, что большевики представляют собой некую третью силу, неожиданно возникшую в Игре. Отсюда делался вывод, что силу эту следует обуздать и приспособить к артельным делам. Создателями этой теории не были учтены уроки истории Игры, гласящие, что более чем две стороны в ней быть не может, а если появляется третья, это не даёт перевес никому и обычно ведёт к катастрофе. К сожалению, среди разделивших идею «третьей силы» был и батырь Мастер, избранный главой разобщённого географически Совета. Из изгнания, во исполнение курса на сближение с советской властью, был направлен артельный IV ранга Тавр, ставший третьим членом Совета внутри России, и для противника играющий роль его нового главы.

Однако после тщательного анализа конфигурации оказалось, что «смена вех», осуществляемая Мастером, даёт перевес противнику. Более того, стало известно, что Клаб уже уяснил это обстоятельство и приступил к реализации операции «Ханбалык-2».

Следует отметить виртуозность, с какой противник использовал нашу старую разработку «Желтороссия», в своё время успешно маскировавшую истинные цели Артели. Теперь, как ни горько это признавать, мы попались в собственную ловушку. По большому счёту, это повторение приёма, применённого Обществом Белого лотоса, а позже и Конгрегацией, для нейтрализации Монгольской империи. Вследствие перенесения её центра в Китай рычаги власти оказались в руках мусульман и китайцев, были запущены процессы этнического смещения, что привело к распаду Империи и умалению доминирующего этноса до собственно Монголии.

Операция Клаба «Ханбалык-2» предусматривает провоцирование войны в Центральной Азии между Советами и Британской Империей, которая к началу следующего десятилетия должна перетечь в войну мировую. В качестве запала конфликта задействована семья Отрока XI, ещё несколько лет назад раскрытого противником. Утечка произошла через масонскую ложу, членом которой был его отец, проходящий в разработках Клаба под псевдонимом Художник. Под скрытым влиянием противника и в силу особенностей своей личности он приобрёл мессианские амбиции, усиленно поддержанные его женой и сыновьями. Смысл Деяния был возвещён Отроку в возрасте пятнадцати лет при ментальном контакте с Небесным нашим Батырем. Однако Отрок решил, что его Деяние состоит в передаче Артефакта своему отцу, который должен стать спасителем мира Майтреей. К сожалению, эту пагубную иллюзию поддержал в нём и батырь Мастер, вошедший с ним в контакт в Петербурге, а потом и в Европе.

Между тем агенты Клаба под видом «махатм Шамбалы» раздували фантазии Художника. Это говорит о том, что началась реализация плана «Ханбалык-2». В Советской России до недавнего времени этой операции покровительствовал Феликс Дзержинский.

Первоначально, насколько мы можем судить, был принят следующий порядок действий: Отрок совершает своё Деяние в ходе экспедиции, устроенной его отцом и финансируемой ОГПУ (фактически, Клабом). После обретения Креста Отрок передаёт его Художнику, далее семейство следует в Тибет, где Художник провозглашается Далай-ламой (соответствующая подготовка в Тибете Клабом уже проведена). Сразу после этого в Тибет вторгаются войска Советской России и Монголии. Претендующая на лидерство в регионе Британия этому противится. Локальная война быстро перерастает в мировую, в результате которой США оккупируют Европу, а Россия, Тибет, Монголия, Китай и, вероятно, Индокитай и Корея, сольются в единую Империю (Желтороссия), в которой будет доминировать китайская модель цивилизации. Таким образом, европейская цивилизация станет монолитной и усилится, а евразийская начнёт быстро разлагаться. Артель постигнет участь Тайной Орды и Большая игра завершится разделом сфер влияния между западной и китайской частями Клаба.

Кроме этого, пребывание Артефакта в тайной стране Шамбале – центре магических влияний – куда собирался поместить его Художник, грозит для мира катастрофическими последствиями.

К моменту, когда экспедиция Художника, начавшая путь из Индии, достигла региона, в котором, как известно, скрыт Артефакт, все члены Совета Артели имели ментальный контакт с Небесным нашим Батырем. Нам было приказано прекратить сближение с советской властью и сорвать экспедицию. Во исполнение этого на чрезвычайном совещании (большинство участников прибыло на него нелегально) Совет единогласно сместил Мастера с поста Батыря батырей. Через артельную агентуру в ОГПУ и советском правительстве Художник был вызван в Москву, якобы, для встреч с высшим большевистским руководством, на самом деле, с целью увести экспедицию в сторону от Артефакта. Его встреча с Дзержинским не состоялась – перед самой встречей тот был нами ликвидирован. С другой стороны, Художнику, якобы случайно, стало известно о пути в Шамбалу через Горный Алтай, куда он и направился после Москвы вместе с семейством. Отрок никак не протестовал против прерывания того, что он считал своим Деянием – факт, который попытался объяснить батырь Мастер (см. ниже). В настоящий момент семья Отрока поездом следует до Новониколаевска, откуда отправится на Алтай. Пока экспедиция будет продолжаться на Алтае, артельная агентура в Тибете нейтрализует и подготовленный противником переворот. Надо надеяться, экспедиция, а значит, Клаб, не достигнет решения своих политических задачи.

Из ближайших задач Артели:

1. В течение десятилетия подготовить чистку властных органов советской России и ОГПУ от агентуры противника;

2. Укреплять внутреннюю структуру Артели, совершая инфильтрацию нашей агентуры в органы советской власти, но ни в коем случае не интегрироваться с ними;

3. Приступить к активной разработке операции «Красная Корсика».

Дополнительный фактор представляет собой неожиданное появление считавшегося погибшим батыря Гардемарина (ныне сменившего артельное имя на Ак Дервиш). Он пояснил, что прервал своё добровольное отшельничество из-за Российской катастрофы и нестроений в Совете Артели. Он единогласно назначен Батырем батырей. В состав Совета также введён артельный Евраз Востоков, с присвоением IV ранга и звания батыря. Мастеру, передумавшему свои мнения и осудившему их, приказом Совета запрещено самоубийство. Он выведен из Совета на двадцать лет и назначен Старшим наставником Казанской обители.

Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра.

Подписано членами Совета Артели:

Ак Дервиш, Сергий, митрополит, Тавр, Кавалергард Суоми, Чёрный Барон, Евраз Востоков.

Приложение

Памятная записка батыря Мастера.

Господа Совет Артели!

Позвольте выразить Вам признательность за проявленную снисходительность. При всей беспримерности моей вины перед Артелью, Вы сочли возможным оставить меня в Игре, которая является смыслом моей жизни. Должен ещё раз удостоверить, что не имел злого умысла и искренне считал свои действия правильными, до тех пор, пока Небесный Батырь не явил мне свой гнев.

Что касается Отрока XI, я хорошо знаю этого юношу и у меня есть некоторые соображения, могущие сделать более понятным его поведение. Юрий Николаевич – честный и искренний молодой человек, наделённый многими талантами. По моему мнению, богатство его личности значительно больше, чем у его отца. Но его потенциал не может быть реализован из-за непомерной любви, которую он питает к своим родителям. Отец и мать для него богоподобны, и он никогда не посмеет выйти из их тени, всегда оставаясь их подручным.

Однако, будучи Отроком, он интуитивно ощущает огромную ответственность, лежащую на нём. Как известно, действия Отроков в Деянии не обсуждаются и не оспариваются. Принято считать, что их ведёт внутреннее чувство правды. Идея помещения Артефакта в Шамбалу этому чувству не соответствует, отчего в личности Отрока происходит расщепление. Он не смеет и помыслить, что отец, воплощающий в его сознании спасителя мира, недостоин владеть Крестом истинного Спасителя. Но его сущность Отрока упорно толкает его к этому выводу.

У него лишь один выход: отказаться от Деяния, тем более что очень скоро годы его Отрочества завершатся. Потому – и я глубоко убеждён в этом – Отрок, прекрасно понимая, что поиски отцом Шамбалы являются ложным путём, отказался от похода к месту сокрытия Артефакта и объявил родителям, что в юности был очарован ложным видением. При их потусторонних настроениях и полной убеждённости в своей правоте, они легко поверили в это.

Таким образом, Деянием Отрока XI стал отказ от него.

Глубоко убеждён, что моё видение ситуации достоверно.

Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра.

Ваш верный соработник

батырь Мастер.

Исламская Республика Пакистан, Пешаварский район, горы близ кишлака Бадабер, 27 апреля 1984

Взрыв всё ещё гулом отдавался в ушах Мастера, но он уже бесшумно, как призрак, спускался в долину. Его обычные способы маскировки были почти не нужны: везде хаотически бегали полуослепшие и оглохшие люди, бессмысленно крича, ничего не замечая вокруг. Никто не ожидал, что взрыв будет настолько силён – многих моджахедов накрыло разлетевшимися обломками. А на месте крепости осталась лишь испускающая облака дыма и пыли воронка.

Боеприпасы продолжали рваться, увеличивая неразбериху и заглушая прочие звуки. По всей долине валялись раненые и умирающие. Но ещё больше было трупов, и среди них не было ни одного целого, в основном, фрагменты. Мастер на секунду впал в отчаяние, но тут же одёрнул себя, вновь став холодным и внимательным. На него никто не обращал внимания – моджахеды помогали своим раненым – поэтому он беспрепятственно сновал везде, всматриваясь в изуродованные тела. Надежды у него почти не было, но он не был бы Мастером, если бы не исчерпал все возможности.

И чуть было не пропустил того, кого тскал. В неверном мерцании испачканного дымом рассвета он казался просто присыпанным землёй валуном, каких множество валялось рядом. Но краем зрения Мастер уловил… даже не движение, а какое-то почти незаметное колыхание, и, поверив интуиции, рванулся туда.

Поначалу он понятия не имел, кого выкапывает из-под песка и гальки. Вытащив тело, перевернул, сбросил грязь с лица и сразу узнал Руслана. На первый взгляд, тот был цел, но пульс и дыхание отсутствовали. Мастер решил, что Отрок мёртв, но это ничего не меняло – его тело тоже следовало спасти.

Легко, как пушинку, подняв юношу, Мастер быстрым шагом пошёл в сторону, бормоча афганские ругательства и тихонько подвывая. Моджахеды, уверенные, что товарищ по оружию несёт убитого друга, расступались перед ним. Лишь когда он начал взбираться на холм, тёмная фигура с автоматом, возникшая перед ним, предостерегающе подняла руку.

– Дрешт!

Не ответив, Мастер сделал шаг в сторону и зашагал дальше верх по склону, а на мгновение застывший «чёрный аист» остался ошарашено озираться в поисках вдруг исчезнувшего из поля его зрения человека.

…Сахиб созерцал творящийся в долине хаос. Йо-йо нервно металось в его руках. Блёклые глаза, казалось, способные пронизать дым и сумрак, методично обшаривали поле боя. На противоположном холме мелькнула и тут же исчезла обременённая ношей фигура. Президент Клаба кивнул, словно ему пришёл какой-то ответ и быстро пошёл в ту сторону, жестом приказав молча ожидающим поодаль «аистам» следовать за ним…

– Отпусти, я сам.

Хриплый голос над ухом изумил Мастера. Он был уверен, что несёт мёртвое тело. Остановившись, осторожно поставил Руслана на ноги. Тот пошатнулся, но устоял. Он был весь перемазан грязью, одежда висела лохмотьями, но, кажется, ранен не был.

– Как ты? – спросил Мастер.

Вместо ответа юноша с утробным мычанием помотал головой. Его неудержимо вырвало. Ещё и ещё раз. Батырь ждал, когда пароксизм минует.

– Откуда вы здесь?

На Мастера глянули болезненные багровые глаза.

– И где мы? – продолжал юноша, не дожидаясь ответа.

– Что ты помнишь? – быстро спросил Мастер, одновременно вслушиваясь в звуки из долины.

– Мы перешли речку, – с трудом произнёс юноша, – шли по горам… Потом… Не помню! Где группа?!

– Пошли, – кивнул Мастер, – позже всё расскажу. Сам можешь?

Руслан сделал несколько неуверенных шагов.

– Кажется, да.

– Тогда быстрее. За нами погоня.

Он легко зашагал по тропе. Руслан с трудом поспевал за ним. Мастер с тревогой отметил, что юноша хромает.

Совсем рассвело. Они уходили всё дальше в горы. Руслан не спрашивал куда, а Мастер не говорил, что они идут к месту недалеко от афганской границы, где будут ждать артельного вертолёта. Состояние юноши беспокоило старика. Тот шагал быстро, но как-то механически, отрешённо глядя перед собой. Его хромота не усиливалась, но и не проходила, и Мастер понял, что это последствие старой раны. Он не знал, через что довелось пройти мальчику, но этого, скорее всего, не помнил и сам Руслан. Оставалось надеяться, что амнезия от контузии скоро пройдёт.

Но Мастера беспокоило не только это. Он знал, что за ними идут, и идут быстро. Несколько раз он прикладывал ухо к камням, установив по еле слышным звукам, что отряд преследователей насчитывает несколько десятков опытных солдат, прекрасно чувствующих себя в горах. У беглецов же была не очень большая фора, а Руслан брёл всё медленнее. До условленного места, между тем, оставалось немало. Мастер понял, что скоро их нагонят.

– Стой, – приказал он Руслану.

Юноша остановился. Дыхание его было тяжким, он пошатывался, но, судя по всему, ещё был вполне способен двигаться.

– Азимут 135, 29, – отрывисто сказал Мастер, суя ему в руки компас, карту и пистолет. – Я задержусь. Пошёл!

Руслан поглядел вопросительно.

– Нас преследуют, – пояснил старый воин.

– Я останусь с вами, – юноша упрямо мотнул головой.

– Посмотри на себя, – резко бросил Мастер. – Ты мне только обуза. Я тебя догоню скоро. Если нет, то площадка под чёрной скалой. Маскируешься там и ждешь вертолёта. Пошёл!

Он подтолкнул Руслана вперёд. Тот угрюмо сунул пистолет за пояс, карту с компасом в карман и зашагал в заданном направлении.

Мастер поворотился к пройденному пути. Звуки погони приближались быстро. Батырь сделал шаг в сторону и – словно бы растворился среди камней.

…Это были предгорья, поросшие невысоким кустарником, потому «аисты» развернулись в шеренгу, сохраняя интервал видимости. Было их не меньше тридцати, беглецы неминуемо должны были попасть в этот «частый гребень». Сахиб держался несколько поодаль. Уже несколько минут ему что-то очень не нравилось. Он и сам не понимал, что именно. Что-то не так было в шеренге. Как будто, все на месте и никто не подавал тревожного сигнала, но… Краем зрения Сахиб заметил, что в нескольких метрах от него боец резко дёрнулся и, вроде бы, упал, но повернувшись в ту сторону, увидел, что тот шагает всё так же. Несколько мгновений Сахиб с недоумением глядел ему в спину, затем бешено заорал:

– Стоять!

Одновременно он вскинул автомат и очередь ударила в подозрительного бойца. Но угодила в пустоту – на этом месте никого уже не было.

Шеренга застыл.

– Рассчитаться! – проорал Сахиб.

Перекличка выявила необъяснимое отсутствие девяти человек.

– Нападение! Всем отойти и занять оборону!

В голосе Сахиба промелькнули очень редкие у него тревожные нотки. Он не знал, с чем столкнулся. Ещё один «аист» дёрнулся и упал, прижимая руки к шее. Подбежав к нему, товарищи увидели, что оттуда торчит метательный нож.

Вскоре было найдено несколько пропавших. Все они были мертвы – зарезаны или задушены. «Аисты» мгновенно заняли круговую оборону, ощетинившись во все стороны стволами, со страхом ожидая смерти ниоткуда.

«Ниндзя?» – лихорадочно думал Сахиб. Нет, не похоже. Он не понаслышке знал японских убийц-невидимок, и видел, что происходящее не вписывалось в их традиционную тактику.

Еще два ножа поразили двоих бойцов. В сторону, откуда они прилетели, заработали все стволы отряда, но видимого эффекта от этого не было никакого. Сидя посередине своих сгрудившихся воинов и теряя их одного за другим от летающих ножей и сёрикенов, Сахиб с изумлением почувствовал, что страх дырявит его раскалёнными иголками. Он не хотел и не собирался умирать!

На краю его зрения вновь что-то мелькнуло. С невообразимой для обычного человека реакцией он выпустил в ту сторону очередь. Вновь не увидел ничего, но был убеждён, что не промахнулся…

…Под защитой невысокого кустарника Мастер перевязал свою рану. Очередь была слишком быстрой, он не успел увернуться, и одна из пуль прошила икру. К счастью, кость была не задета. Хуже было другое – он очень сильно устал, а в таком состоянии невозможно на ментальном уровне «отводить глаза» противникам. Разумеется, оставались ещё методы маскировки, которыми он тоже владел изрядно. Но всё равно следовало передохнуть. Он уничтожил почти половину вражеского отряда. Пока этого было достаточно. Закончив перевязку, Мастер змеёй выскользнул из-под куста и растворился среди валунов…

…Через час Сахиб уверился, что опасность пока миновала. Поднявшись на ноги, он приказал поредевшему отряду продвигаться вперёд. Они оставили убитых и возобновили движение, теперь колонной, с опаской высматривая всё сколь-нибудь подозрительное. Несколько километров двигались беспрепятственно, до тех пор, пока авангард не напоролся на «растяжку». Взметнулся смерч песка и осколков камней, и ещё трое «аистов» отправились к гуриям. Отряд мгновенно залёг и занял оборону, но несколько ручных гранат, брошенных, опять же, неизвестно откуда, ещё сократили его. Стволы раскалялись от непрерывной стрельбы, пока Сахиб не велел прекратить её – противника опять нигде не было видно.

Этот ад продолжался до самого вечера: стремительное нападение невидимки, хаотическая стрельба, затем долгое ожидание и возобновление движения. Начинало смеркаться. Только что вырвавшаяся неведомо откуда тень зарубила двоих «аистов» и тут же бесследно растворилась. Теперь с Сахибом осталось всего пять бойцов – израненных и деморализованных.

– Мы уходим, эмир, – угрюмо бросил один из них. – Мы не станем ловить шайтана.

– Идите, – не оборачиваясь, пожал плечами Сахиб.

После нападения он так и стоял, всматриваясь в быстро тонущие в сумраке скалы. Удивлённые его разрешением «аисты» повернулись и быстро зашагали назад, торопясь уйти от сгущающегося в горах ужаса. Но им это не удалось: через несколько минут с той стороны, куда они удалились, послышались крики страха и боли, очень быстро стихшие. Сахиб повернулся со злой улыбкой.

– Иди сюда! – закричал он во тьму.

Голос его, усиленный эхом, прозвучал трубой Страшного Суда.

– Я один и у меня нет патронов!

Йо-йо бессильно свисало с его левой руки.

В нескольких шагах от него на каменистой тропе как будто из-под земли вырос высокий старик. Его одежда была изорвана и заляпана кровью, а в глазах пряталась безмерная усталость.

– Кто ты? Я тебя не знаю, – требовательно бросил Сахиб.

Йо-йо слегка покачнулось.

– Я батырь Артели, – голос старца был, как шелест мёртвой листвы. – Я убил твоих людей.

Казалось, Сахиб собирался ответить. Но только казалось. Движение его руки было неуловимо, а полёт йо-йо невозможно было проследить взглядом. Он был уверен, что сейчас веревка змеёй захлестнёт шею противника, не может не захлестнуть, в мире нет настолько быстрых бойцов, чтобы успеть среагировать на её смертельный полёт. Одновременно Сахиб выхватил длинный кинжал, чтобы быстрее покончить с этим утомительным делом. Но тут лицо его вытянулось – старик стоял всё так же прямо, а йо-йо валялось у его ног, перерубленное невесть откуда случившимся в его руке кривым клинком.

Теперь Сахиб не смог уловить движения старика, словно проявившегося рядом с ним. Он едва успел увернуться – лезвие задело кожу на его плече. Пытаясь отразить следующий выпад кинжалом, Сахиб с тоской осознал, что сейчас умрёт – против такого противника он был бессилен. Мрак обрушился на него.

…Мастер знал, что победил. Он уже думал о Руслане, которого надо догнать, чтобы с ним не случилось в ночных горах ещё чего-нибудь. Его последний выпад был безупречен, но разящая сталь встретила воздух… С великим удивлением Мастер посмотрел на светловолосого мальчишку, вдруг оказавшегося в недосягаемости от его оружия. Юнец скалил зубы в глумливой улыбке, поигрывая кинжалом. Старик понял, что теперь у него другой противник.

– Кто ты? – спросил он.

– Ты знаешь, – был ответ.

Голос был совсем не таким, как низкий альт Сахиба – грубым и хриплым, напоминающим скрежет трущихся друг о друга валунов.

Мастер держал клинок в правой руке, горизонтально перед собой, слегка придерживая остриё левой. Он еле заметно двинулся и сразу оказался рядом с телом Сахиба, а лезвие рванулось рассечь его. Но рассекло опять лишь ночной мрак, а кинжал вдруг оказавшегося сбоку врага точно пронзил старому характернику предплечье.

Тело Сахиба, движимое чуждым духом, вновь стояло в нескольких шагах от Мастера, зажимающего рану.

– Дитя хочет превзойти отца? – проскрежетало существо. В чудовищном голосе ясно слышалась ледяная ирония.

Тело Сахиба начало трансформироваться – раздавалось ввысь и вширь, разрывая одежду, покрывалось чёрной шерстью, а может, чем-то вроде чешуи или птичьих перьев. За спиной фигуры возникли два колоссальных крыла, ещё более чёрных, чем она сама, чернее ночи и всего, о чём можно помыслить. Казалось, внутри этой фигуры бушевало пламя, проступавшее наружу через глаза. Две огненные щели с высоты воззрились на Мастера.

– Ты узнал меня?

Каменный скрежет, слагавшийся в слова, раздавался отовсюду. Он не производил никакого эха, словно сами горы оглохли и онемели от ужаса.

Старик стоял перед чудовищем, опустив седую голову. Клинок выскользнул из обессиливших рук. Кровь из раны свободно капала, впитываясь в пыль.

– Я узнал тебя, – тихо проговорил Мастер.

– Помнишь наш договор?

Казалось, слова злого духа неуклонно вбивают стоящего перед ним человека в поверхность планеты. Но при последнем вопросе он поднял голову и взглянул в глаза чудовища.

– Я разорвал договор.

Голос был по-прежнему тих, но твёрд.

Видение расхохоталось – словно обвал рухнул в пропасть.

– Почему ты так решил? – отсмеявшись, глумливо спросил демон.

– Потому что я отрёкся от тебя.

Мастер вновь потупил голову.

Чудовище опять расхохоталось, но на сей раз в этих громовых звуках таилась лютая злоба.

– А те способности, что ты получил от меня? А то, что годы твоей жизни уже трижды превысили установленный человеку предел? От этого ты тоже отрёкся?

– Я отрёкся от тебя, но всё это осталось при мне, – не поднимая головы, отвечал Мастер. – Значит, ты не можешь отнять у меня это.

Видение распахнуло крылья, которые, казалось, накрыли своей сенью весь мир. Мастер отчётливо услышал злобное шипение. В абсолютном мраке безумно пламенели щели глаз.

– Вспомни всех, кого ты убил, Урус-шайтан, – злоба больше не пряталась за дьявольской иронией, – сколько крови пролил, сколько душ освободил для меня.

– Я убивал солдат на войне и ни разу не убил во гневе, – твёрдо ответил Мастер.

Молчание, страшнее чудовищного голоса, охватило мир. Батырю почудилось, что он оказался в полной пустоте, чёрной пустоте, где нет сторон света, верха и низа, и, в сущности, нет жизни. Он даже не мог почувствовать ужаса, лишь глухую безмерную тоску от уверенности, что навечно погрузился в глубины ада.

И в этой пустоте ниоткуда проявился призрачный голос, совсем не похожий на громовой скрежет, но Мастер знал, что принадлежит он тому же существу. Голос был бесплотен, без наполненности и тональности, воспринимался не слухом, потому что у Мастера больше не было слуха. Он просто… появлялся, как невидимый смертельный газ или радиация. И вновь исчезал, словно не было, но оставался страшный смысл сказанного им. То вещала сама пустота.

– Разве ты не знал, что я всегда рядом с тобой? Направляю тебя. Подсказываю тебе. Оберегаю тебя. Ты говоришь, «солдат на войне». Так вспомни свою войну. Вспомни, как переходил со стороны на сторону, как дрался с единокровными и единоверными, как служил чужим господам и ходил по чужим верам. Это потому что ты всегда был моим, с тех пор, как позвал меня в отрочестве и просил силы и жизни. Я дал тебе их, и теперь я твой хозяин навечно.

Титаническим усилием Мастер вырвал сознание из-под гнёта этого всепроникающего яда и сразу же покинул пустоту, вновь оказавшись в ночных горах Афганистана напротив чёрной фигуры.

– Всё это было до Артели! – почти крикнул он.

Камнепад обрушился вновь – монстр рассмеялся.

– Так ли уж ты безупречен перед своей Артелью? Скажи, кто не допустил совершиться одиннадцатому Деянию?..

Мастер застонал.

– Я ошибался, и товарищи простили меня! – закричал он, как будто отчаянно пытался уверить в этом самого себя. – И всё случилось, как дОлжно…

– Как дОлжно для Артели, – подхватило видение. – А ты как хотел? Как было нужно другой стороне. Моей!

– Я ошибался!

– Нет. Ты опять перешёл к врагу, и это я направлял тебя. И опять перейдёшь. Потому что ты – мой!

Мастер обессилено рухнул на колени. Ледяные струи поднявшегося вдруг страшного ветра резали его лицо, как бритвы.

– Правильно! – глумливый голос победительно вознёсся над ним. – На колени передо мной, характерник!

Батырь поднял лицо, ставшее вдруг старым-старым.

– Нет, я не твой, – прошелестело еле слышно. – Я Христов. А ты – ничто!

Эти слова вырвались, как последний выстрел. Мастер легко вскочил на ноги. В одной его руке блеснул клинок, а в другой он, как оружие, сжимал сорванный с шеи нательный крест. С яростным боевым кличем, от которого сами горы будто присели в ужасе, он бросился к кошмарному видению. Но не добежал – рухнул, как подкошенный. Клинок отлетел в сторону, а руку с крестом он прижал к сердцу. И умер.

Лишившееся голоса и движения чудовище стало бледнеть, сливаться с сумраком, распадаться на клочья предутреннего тумана. Вскоре на горной тропе лежали только два неподвижных тела – светловолосого юноши и глубокого старца в изорванной одежде с лицом торжественным и спокойным.

16

Но меня и дома – кто положит?

Репортерам с ног меня не сбить!..

Мне же неумение поможет:

Этот Шифер ни за что не сможет

Угадать, чем буду я ходить.

Владимир Высоцкий «Игра»

Исламская Республика Пакистан, горы близ границы Афганистана, 28 апреля 1985

Утро исподволь приходило в это мрачное место – небольшую, относительно ровную площадку под сенью большой чёрной скалы причудливой формы. Казалось, здесь скрывается что-то зловещее, выжидая удобного случая вырваться.

Руслан неподвижно лежал среди валунов и ждал Мастера, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний. Он помнил всё, вплоть до своего ухода из Обители. Дальше начинался калейдоскоп событий, связь между которыми прослеживалась нечётко. Лицо девушки… Как её звали?.. Ощущение входящий в тело стали, тяжесть на его плечах… Кровь… Побег… Ак Дэ в странном наряде говорит что-то. Ребята… Отряд «Лейла». Почему-то слёзы подступают к горлу. Напутствие пограничника: «А там – ещё одна гора…» Всё, дальше полная темнота.

Юноша так мучительно раздумывал над этим, что не сразу уловил в посветлевшем небе приближающийся шум. МИ-8 завис над площадкой, приткнувшись колесом на выступ скалы, из его утробы спрыгнули несколько человек. Юноша узнал бороду Ак Дервиша и поднялся во весь рост, подняв руки. В его сторону сразу повернулось несколько стволов, но тут его узнал и батырь, с радостным криком кинувшийся к нему.

…Сахиб уже час следил за Русланом. Он очнулся на горной тропинке, рядом лежал труп старца. Президент Клаба совершенно не помнил, что произошло ночью, но со всегдашней своей порывистостью выбросил это из головы. Один из его врагов был мёртв, а второй не мог уйти далеко. Значит, надо было продолжать преследование.

Он двигался споро и бесшумно и вскоре почувствовал, что Руслан где-то рядом. Сахиб и сам не знал, почему уверен в этом. Притаившись, он стал методично осматривать открывшуюся в рассветных сумерках площадку, вычисляя, где мог спрятаться противник и вскоре определил это место. Но что делать дальше, не представлял. Он не имел возможности вызвать подкрепление. Напасть сейчас было бы опрометчиво – Руслан наверняка вооружён, а у него кончились патроны. Да и не нужно это было: Отрок двигался к той же цели, что и Сахиб, следовательно, за ним только надо идти, не упуская из вида.

Пока он размышлял, появился вертолёт. Клабер смотрел, как к юноше бросился белобородый старик. Сахиб понимал, что это какая-то очень важная фигура Artel`и, но сейчас это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме пути Руслана.

Змеиными движениями Сахиб стал приближаться к вертолёту. В подсумке у него оставалось ещё много полезных вещей, среди них – портативное устройство слежения. Рельеф позволял скрытно подойти к низко зависшей машине очень близко – артельные поднимались на борт и не особенно оглядывались по сторонам. Когда вертолёт стал подниматься, Сахиб точным броском посадил снабжённым мощными магнитами «маячок» к днищу. Провожая машину насмешливым взглядом, президент Клаба еле слышно напевал:

What shall we use to fill the empty spaces

Where we used to talk

How shall I fill the final places

How should I complete the wall…

– Где Мастер? – первое, что спросил Ак Дервиш в вертолёте.

Руслан пожал плечами.

– За нами шли. Он велел мне идти сюда. Обещал прийти.

Батырь на мгновение закрыл глаза.

– Ищем, – решил он и подтолкнул юношу к вертолёту.

Сначала нашли тела убитых моджахедов. Но и Мастера увидели быстро. Вытянувшееся поперёк горной тропинки тело, с одной рукой откинутой в сторону и прижатой к груди второй, чётко просматривалось сверху.

Ак Дервиш и группа артельных, среди которых был и Руслан, в скорбном молчании стояли у тела соработника. Юношу поразило спокойствие его лица. Почти как у спящего ребёнка.

«Каким было твое лицо до твоего рождения?» – сама собой всплыла в нём фраза из чуждого учения.

Таким он и был, Мастер. Близким – и неизмеримо далёким. Холодным и страстным. Своим – и чужим.

Но в смерти его рука прижимала к сердцу крест.

Медлить было нельзя – снизу, из Бадабера, шла новая поисковая группа. Тело погрузили на борт и поспешно взлетели.

Ак Дервиш и Руслан молча сидели рядом. Юноша посматривал на отрешённое лицо старика. Казалось, он пребывал где-то невыразимо далеко, там, где время и пространство не имеют значения. Руслану стало казаться, что Ак Дервиш на каких-то тонких уровнях общается с Мастером. Ему стало жутко, и больше он не смотрел на батыря.

Только на советской базе в Баграме они поговорили с Батырем батырей. Руслан рассказал ему всё, что помнил, а тот сурово и сухо поведал юноше о гибели его группы. Весь полёт до Ташкента Руслан пытался это осмыслить.

СССР, Ташкент, 2 мая 1985

– Учитель, почему всё так случилось?

– А ты разве думал, что путь Деяния весел и лёгок?

– Нет. Но они не должны были умереть.

– Почему? Мы солдаты и мы на войне, я тебе уже говорил это.

Они сидели в одном из артельных убежищ – частном доме среди одной из махаллей неподалеку от аэропорта. Ак Дэ привёз сюда Руслана и сразу же куда-то уехал, передав Отрока на руки Палычу. Убранство комнаты носило характер причудливой эклектики: суфы и сюзане соседствовали с полированной стенкой из ДСП, в центре которой был утоплен здоровенный телевизор «Рубин». На достархане стояли напитки и фрукты, но учитель и ученик не притрагивались к ним. Оба курили сигареты. Руслан не помнил, чтобы Палыч раньше разрешал ему курить при себе. Это незначительное обстоятельство отчетливее всего говорило, что многое после их последней встречи изменилось.

Но больше всего говорило об этом лицо Учителя. Оно осунулось, потемнело, на нём проявились резкие углы, а в глазах за стёклами очков поселилась скорбь.

Впрочем, по тому, как Палыч поглядывал на Руслана, юноша понял, что изменился и он.

– Я был готов… – начал, было, он, но замолк.

– Что готов? – резко спросил Палыч. – Убивать? Умереть? И правильно был готов. Но твоя задача – не умереть, а совершить Деяние. И если ради этого потребуется твоя жизнь, она должна быть отдана. Так же, как и моя, и Дервиша, и любого артельщика. Ты выжил, хотя мы не понимаем, как. А те, кто был с тобой…

– Да, – уронил Руслан. – Ребята… И Мастер.

В словах юноши Учитель почувствовал невысказанный упрёк и поглядел на него так, что тот отшатнулся – столько боли нёс этот взгляд.

– Совет потерял не только Мастера, – хрипло проговорил он.

Руслан поглядел на него с ужасом.

– Дервиш, конечно, не сказал тебе… – продолжил Палыч.

– Кто?! – почти выкрикнул юноша, шестым чувством уже понимая, кто.

– Княгиня.

Горе перехватило Руслану горло.

– Она отомщена. И ещё – помнишь девушку в Андижане? Айгюль…

Юноша упал на суфу. Последний раз он так рыдал в психиатрической больнице – тысячи лет назад.

СССР, Ташкент, ночь со 2 на 3 мая 1985

Казалось бы, после всего он должен был спать мёртвым сном. Но не мог. Может быть, сказывались последствия контузии. Но, скорее всего, потрясение было слишком сильным даже для Отрока.

Руслану было просто страшно. Именно так. Сейчас, один на один с Богом, он не боялся признать это. Последние годы очень умелые люди воспитывали из него супермена без страха и упрёка, и, надо сказать, достигли цели. Почти. Потому что под твёрдыми и холодными доспехами Отрока прятался тот же самый мальчишка, который с восторгом слушал Палыча, тянул руку на уроках, впервые поцеловал девушку в школьном саду… И сейчас этот мальчик в одиночестве таращил глаза в темноту, пытаясь справиться с невероятным ужасом, охватывающем его всякий раз, когда он вглядывался в хаос своей нынешней жизни.

Он всегда знал, что Отрочество ему не под силу, но долг толкал его в путь и он шёл по нему, стараясь не думать, куда тот ведёт. И самое страшное было то, что он забыл последний его участок – самый важный. В том сумраке, в которую превратились его воспоминания, с ним могло произойти что угодно. Артель знала лишь, что он был пленным в лагере Бадабер и единственным спасся оттуда после страшного взрыва. Об этом восстании, кстати, уже кричала вся мировая пресса. Кроме советской, разумеется.

А что произошло за полтора года от гибели в горах отряда «Лейла» до Бадабера? В нём всплывали аромат цветущего урюка и смрад мертвечины, шалый запашок конопли и пороховая гарь. Звенящий девичий смех и чьё-то бородатое лицо напротив. Страшная боль, ощущение податливой женской плоти. Гордость, горе и ярость.

Всё это было рассеяно по его сознанию и никак не складывалось в цельную картину. Он знал, что был ранен – страшный шрам на ноге и хромота это подтверждали. Артельный врач сказал, что он чудом сохранил ногу. Да, он сражался, убивал, любил женщину… Но что всё это значило? Или ничего – просто рябь событий на поверхности потока жизни?..

Он вспомнил, как соединял воспоминания после того, как Ак Дервиш вернул ему память об уроках в продлённом сознании, и попытался применить это сейчас. Сперва ничего не получалось, но потом он сфокусировался на самом ярком воспоминании – рыжебородом лице старика. «Алифбек», – имя всплыло, как пузырёк воздуха со дна ручья. Он не знал, кому оно принадлежит, но…

«…в Мавераннахр и спрятал в Руднике Смерти. Там он и лежит до сих пор».

Слова пришли, словно ниоткуда.

Рудник Смерти. Он знал, где это. Он знал, где находится Артефакт.

Страх, подавленный, было, тяжёлыми мнемоническими упражнениями, вспыхнул с новой силой. Если он знал, ему надо было действовать. Он же Отрок, он поклялся на Писании.

Но он не мог, не мог!

Эта очевидность набросились на него, словно из-за засады. Он не мог, но не знал, почему! Что-то случилось за эти полтора тёмных года, что не пускало его, что аннулировало его Деяние.

В отчаяние юноша вскочил с постели и бросился на колени посередине комнаты.

– О, светлообразный и грозный Небесного Царя воеводо! Молниеносным мечом Твоим отжени от меня духа лукавого, искушающего и томящего мя!

Яростная молитва исторгалась из него болезненными рывками, как кровь из артерии.

– Аминь.

Обессилев от этой вспышки, Руслан уронил голову и погрузился в странное состояние полусна-полуозарения. Он снова был маленьким, и опять очутился в своей страшной пустоте. Но теперь он не испытывал перед ней ужаса, просто пассивно ощущал небытие. Ему казалось, что он покорно и кротко будет пребывать здесь в любом положении и состоянии – с раскинутыми руками, вниз или вверх головой. Просто тут не было ни верха, ни низа, а у него не было рук, вообще не было тела. Но всё это не имело значения, главное, он должен был оказаться в этой пустоте, пройти сквозь неё и остаться собой. Хотя он не знал, что это значит.

И тут пустота наполнилась Прекрасным Человеком в огненных развевающихся одеждах. Теперь Руслан знал его имя. Они долго говорили о чём-то важном, но как именно общались и о чём велась беседа, юноша не запомнил.

Он пришёл в себя в том же положении – на полу на коленях. В ушах его ещё звучало последнее произнесённое им слово:

– Аминь.

Руслан поднялся и сел на кровать. В голове царила ясность. Страха больше не было.

Он отчётливо понимал, что наступает последний этап Деяния, что он вышел на финишную прямую, в конце которой, возможно, не пьедестал почёта, а безвестная смерть. Но это его не волновало.

Он знал, что противник следил за ним: «маячок» на вертолёте был обнаружен в Баграме, но все прекрасно понимали, что Клаб найдёт Отрока и в Ташкенте. Артель собиралась тайно вывезти Руслана в одну из своих закрытых клиник и попытаться там восстановить его память, чтобы он мог продолжить Деяние. Однако он уже вспомнил достаточно.

С обречённой ясностью он понимал, что надо уходить, прямо сейчас и в тайне от всех – агентура Клаба в руководстве Артели могла не исчерпываться Игуменом.

Он встал, подошёл к стенке и стал бесшумно рыться в ящиках. Как он и предполагал, нашлось всё необходимое – в Артели строго соблюдались правила, по которым на базах агенты не должны были испытывать в чём-то нужды. Он нашёл подходящую одежду. Вложил «Стечкин» и боезапас к нему в систему скрытного ношения, разработанную в Артели. Мимоходом полюбовался матовым лезвием и солидной кожаной рукоятью американского ножа коммандос Ка-бар, прежде чем закрепить его на ноге под брючиной. Упаковал в сумку ещё кое-какие вещи, среди которых была коробка с гримом. И, главное, здесь были деньги, достаточно много, а также чистые бланки документов. Он знал, что с ними делать, но сейчас на это времени не было.

Бесшумно вылез в открытое окно. Дом по периметру охранялся часовыми и электроникой, но Руслан достаточно знал об артельных системах безопасности, чтобы удачно обойти их. Тем более, охрана была направлена против внешнего проникновения, а не побега изнутри.

Оказавшись за глиняным дувалом, юноша бесшумно растворился среди узких улочек и густой зелени махалли. Правда, он не избежал внимательных светлых глаз приткнувшегося на ночлег под кустом бездомного мальчишки. Провожая взглядом исчезающего Отрока, тот насмешливо пробормотал:

– Crazy, over the rainbow, he is crazy…

СССР, Киргизия, Баткенская область, 13 июня 1985

Купленная с рук во Фрунзе подержанная «Нива» неслась по пыльной дороге, на которой лишь изредка попадались перевозившие скот грузовики или трусили на ишаках местные. По обочинам тянулись изрядно покалеченные безжалостным солнцем рисовые поля.

Руслан был спокоен – его долгий путь подходил к концу. Инстинкт Отрока-таки вёл его туда, куда было надо. Но к инстинкту следовало приложить ещё многое, и прошедший месяц был наполнен лихорадочной деятельностью.

Прежде всего, он должен был запутать следы, причём, не только для противника, но и для своих. Он резко и непредсказуемо передвигался по всей Средней Азии, в разных обличиях и с разными документами. Бумаги были ненадёжны – всё-таки, у него сейчас не было доступа к возможностям Артели. Но в этих краях власти были не особенно внимательны к таким скучным материям, как легальность передвижения граждан. Зачастую белый пиджак заменял тут любое удостоверение личности, ибо белый пиджак означал начальника, а у начальника кто же документы спрашивает… Облегчала жизнь и прихваченная из артельного убежища пачка рублей.

Его метания имели целью не только отрыв от преследования. Руслан вспомнил всё, что знал о местонахождении Креста, хотя так и не помнил обстоятельства, при которых получил эту информацию. Но оказалось, что об этом месте – Руднике Смерти в отрогах таджикских гор – он знал прискорбно мало. Пришлось посещать библиотеки в крупных городах, часами рыться в подшивках газет, требовать узкоспециальные издания, многих из которых просто не было. И вообще об этом древнем руднике было очень мало сведений. Руслана это удивляло до тех пор, пока одна пожилая библиотекарша не шепнула ему: «Там после войны заключённые работали». Тогда юноша пожалел, что не обладает сейчас артельными возможностями: наверняка в архивах КГБ нашлись бы нужные документы. Но кое-что он всё же раздобыл, во всяком случае, знал теперь достаточно для того, чтобы добраться туда и проникнуть внутрь. А дальше вновь придётся рассчитывать на инстинкт.

Слежки за собой он не ощущал, хотя не сомневался, что для Артели найти его ничего не стоит. Но Руслан надеялся, что Ак Дэ и Учитель сообразят, в чём причины его побега и подыграют ему. Что касается противника, судя по всему, он его потерял, хотя юноша старался не очень обольщаться на этот счёт.

Впереди дорогу преградил милицейский уазик, и Руслан нажал на тормоза. Странное дело – дороги здесь перекрывали нечасто. Вернее, такой пост мог быть только на трассе, ведущей из Ферганской долины. Там милиционеры проверяли, не загружен ли багажник легковушки мешками с коноплёй или маковыми коробочками. Но он-то ехал в самый конец долины, в безводную пустыню у отрогов гор.

Он настороженно ждал, когда правоохранители приблизятся. Наркотиков у него не было, разве что вездесущий насвай, который жевали и сами милиционеры. Паспорт и бумаги участника этнографической экспедиции были убедительны. На крайний случай у него было вполне приличное удостоверение сотрудника КГБ. Но что-то ему в ситуации не нравилось и заставляло напрячься. Он осторожно освободил под белым пиджаком застёжку кобуры со «Стечкиным».

Их было трое. Старший подошёл к открытому окну со стороны шофёра.

– Откуда едэшь? Зачем едэшь?

Кобура его была расстёгнута. Плохо.

Второй встал у багажника, держа руку на кобуре. Третий – у «уазика», автомат наизготовку.

Плохо.

Впрочем, похоже, служивые не очень серьёзно относились к делу: перед ними сидел зелёный пацан – на этом этапе Руслан не воспользовался гримом. Движения милиционеров были медлительны и ленивы. На лице старшего застыла надменная гримаса – он обладал властью и гордился этим.

Руслан протянул документы. Старший сделал вид, что внимательно их просматривает.

– Вылэзай!

– Зачем?

– Машина в розыске. Вылэзай.

Машина? Может быть… Хотя почему её тормозят только тут, когда он почти в конце пути?..

Но увидев в чёрных глазах милиционера, подёрнутых пеленой насвая, ликующее предвкушение насилия, он понял, что влип.

Вылез.

– Багажник аткрой.

Старший шёл по левую руку. Руслан, словно невзначай, чуть опередил его, так, чтобы прикрыться от автоматчика. Юноша хромал сильнее, чем обычно.

Парень у багажника расслабленно наблюдал за ними, опершись рукой на «Ниву».

Старший потянулся к кобуре. Никакого досмотра не предполагалось, его просто собирались прикончить!

Пора.

Руслан сквозь пиджак дважды выстрелил в милиционера у багажника. Тот не успел достать пистолет – рухнул навзничь. Перехватил почти доставшую оружие руку старшего и прикрылся его телом, в которое тут же врезалась короткая очередь. Руслан несколько раз выстрелил в автоматчика и отпустил тело. Оно сразу осело в дорожную пыль. Автоматчик завалился на уазик и не двигался.

Всё.

За мгновения скоротечной схватки он не заметил, что автоматная пуля попала ему в руку. Рукав пиджака наливался кровью. Сорвав его, юноша осмотрел рану. Ничего страшного, скользом прошла по мягким тканям. Разорвав платок, остановил кровь. Поглядел на тела. Возможно, кто-то был жив, но убеждаться в этом он не собирался. Добивать тоже. Было ясно, что это не Артель. Значит, Клаб, а тогда операция, скорее всего, имела целью его задержание. И значит, противник был в курсе его передвижений. Или поставил такие засады на всех возможных его маршрутах. В любом случае, он не сомневался, что исполнителями были самые настоящие местные милиционеры, используемые вслепую.

Не сомневался он и в том, что истребление патруля вызовет погоню. Но выбора, кроме как ехать в том же направлении, у него не было.

Он и поехал.

«Нива» неслась по полупустыне, в которой изредка мелькали жалкие деревья. Никаких полей по обочинам, никаких торговцев дынями. Только добела выжженная почва и блёклое небо. Дорога уходила к горизонту, казалось, что она так и будет идти по этой мёртвой земле до тех пор, пока не упрётся во врата ада.

Поверить в это было несложно. Постепенно полупустыня перешла в настоящую пустыню, расцвеченную такими красками, словно её разрисовывал художник-психоделик, перебравший источника творческого вдохновения. Впрочем, художник талантливый, да ещё взявший в соавторы заходящее солнце. Целые горные хребты из глины выставляли на обозрение красные, чёрные, коричневые, зеленоватые слои, расположенные в каком-то пугающем порядке. Это было похоже… Да ни на что это не было похоже. Может быть, на пейзажи Луны или Марса…

Было очень уместно думать о смерти здесь, среди старых отвалов, серых камней, пересохших русел и жалких развалин, говорящих о том, что когда-то всё-таки, люди пытались проникнуть в эти места, но неодолимая сила вышвырнула их отсюда, оставив в виде издевательского напоминания лишь пару полуразрушенных кирпичных стен.

Далеко-далеко, как в ином мире, сверкали холодные пики Памира.

Руслан остановил машину. Было жарко. Разносимая ветерком пыль забивалась в бронхи. Рана дёргала болью, очевидно, воспалялась. Ныла и старая рана на ноге. Юноша вылез из машины, достал из аптечки шприц, ампулы и вколол коктейль из обезболивающего с антибиотиком.

Вход в рудник был тут – жуткая, неправильной формы чёрная дыра в серой скале. Разумеется, Руслан не собирался лезть туда на ночь глядя. Придётся переночевать в машине.

Он уже собирался исполнить это намерение, как вздрогнул. В вязкой, набрякшей духотой тишине раздался звук. Звук, знаменующий опасность. Приближалась машина.

Он был уверен, что едет милиция, но сдаваться не собирался. Слишком давно он шёл к этому месту. Слишком тяжёлым был этот поход.

Руслан спрятался на «Ниву» и вытащил «Стечкин».

Чужая машина приближалась. Так и есть, это был уазик, правда, без милицейской расцветки. Руслан прицелился.

Машина резко затормозила, но из неё не выскочили, как ждал юноша, вооружённые милиционеры. Дверца открылась медленно, вылезла смутная фигура, сразу же показавшая пустые руки. Что-то знакомое было в ней. Знакомое до боли.

Этого не могло быть!

– Петя! – вскрикнул потрясённый Руслан, и, забыв об опасности, выскочил из-под укрытия. – Петя Пёрышкин!

В последних лучах солнца на него бешено глянули белёсые глаза. Негромко прозвучал мальчишеский смешок.

Архив Клаба

5-й уровень секретности.

Донесение вольного собрата Квартерона о попытке привлечь к делам Клаба русского художника В. (выдержка)

17 апреля 1866 года. Париж.

«…Таким образом, к моему сожалению, эта идея провалилась. Как только я попытался намекнуть В. на то, что могущественные силы в Европе работают над распространением цивилизации на восток и искоренением исконного варварства тамошних обитателей, и предложил ему присоединиться к этим трудам, он дал мне понять, что решительно отказывается. Тем не менее, я не думаю, что этот юноша, как предполагают в Клабе, русский шпион или агент Artel`и. Как я уже доложил, он настроен против монархии и церкви, преклоняется перед европейской культурой. Всё это исключает его использование противником. Кроме того, он всецело увлечён живописью и действительно подаёт надежды стать недюжинным художником. Натурой он обладает нервной, импульсивной, необыкновенно активной и действенной. Не скрою, что он произвёл на меня сильное впечатление и заставил вспомнить героев моих романов».

Архив Артели

Единица хранения № 017-8970

Секретно, выдается артельщикам не ниже X ранга.

Донесение Совету Артели о результатах расследования гибели при потоплении в Порт-Артуре броненосца «Петропавловск» члена Совета Артели батыря Гардемарина (выдержка).

Апреля 5-го 1904 года Р.Х. Порт-Артур.

«…Итак, очевидно, что гибель батыря последовала не в результате действий противника, поскольку потопление „Петропавловска“ представляет собой чистейшую военную случайность. Батырь Гардемарин находился на броненосце не как агент охранного отделения и не как артельный соработник, а как художник-баталист. Все его поиски результатов не дали, поэтому с уверенностью можно утверждать, что он утонул. Царствие ему Небесное!

Ваш верный соработник, артельный V ранга, Генерального штаба полковник

А.Д. Нечволодов.»

Единица хранения № 29-2278

Секретно, выдается артельщикам не ниже X ранга.

Донесение Совету Артели об исследовании двух картин, проданных в художественной лавке на парижском рынке Пусе де Сент-Уан (выдержка).

Мая 27-го 1913 года Р.Х. Париж.

«…Если в отношении полотна „Китаянка“ нет сомнений, что оно принадлежит кисти художника В. (батыря Гардемарина), то о картине „Восстание в Учане“ мнения экспертов разделились. Таким образом, первая картина могла быть им написана при жизни, а вторая, на которой запечатлено событие, произошедшее после гибели автора, может принадлежать одному из его подражателей. Приходится констатировать, что по-прежнему нет прямых доказательств спасения батыря Гардемарина.

Ваш верный соработник, артельный VI ранга, чиновник особых поручений при Министре внутренних дел А. А. Красильников.

Только для членов Совета Артели.

Артельный меморандум № 3001 – 00.

Объяснение батыря Гардемарина, бывшего члена Совета Артели, о своём исчезновении.

Апреля 10-го 1926 года Р.Х.

Господа Совет!

С тяжёлым чувством обращаюсь я к Вам. Положение как Артели, так и России критическое. Произошедшая катастрофа почти полностью уничтожила наши шансы на преобладание в Игре, по крайней мере, в этом её Узле.

Я возвращаюсь к Игре, ведомый не только собственным убеждением, что в такой час необходимо сплотить все оставшиеся силы, но и прямым приказом Небесного нашего Батыря, видение которого было мне два месяца назад (отчёт о сём см. в приложении).

По поводу своего исчезновения весной 1904 года могу сообщить следующее. Как известно некоторым из вас, перед самым окончанием мною Морского кадетского корпуса я согласился сотрудничать с Третьим отделением в качестве заграничного агента. Я пошёл на это исключительно из чувства патриотизма.

К занятиям живописью меня призвал князь Василий Андреевич, начальник Третьего отделения, посмотрев на мои юношеские опыты. В те годы я не придавал им большого значения и желание стать художником должно было служить лишь поводом для моей отставки с морской службы. Однако вскоре я увлёкся искусством и имел немалый успех. Вскоре тот же князь Долгоруков, бывший в ту пору и Батырем батырей Артели, вовлёк меня и в Большую игру. Пройдя подготовку в Петербургской обители, я, одновременно с работой на разведку, выполнял многие поручения Совета.

Князь считал, что мне необходим образ оппозиционера, чуть не революционера. Поэтому мне приходилось постоянно провоцировать скандалы с Двором и правительством, высказывать крайние взгляды и так далее. Впрочем, я и правда был близок по взглядам с тогдашней демократической общественностью, однако полагал, что нынешней порядок управления Россией необходимо сохранить ввиду враждебности иных государств.

Так же я должен был скрывать и свою веру в Бога и даже написать несколько почти кощунственных полотен, которые, впрочем, позже уничтожил. Однако и это было не совсем ложь, так как я в ту пору отвергал официальную Церковь.

Всё это было причиной того, что во время нестроений в Артели, пришедшихся на эти годы, я сочувствовал партии революционеров, которую возглавлял батырь Мастер, с которым я был очень дружен. Позже террор, развёрнутый по России нигилистами, заставил меня пересмотреть свои мнения. Уверившись, что эти действия ведут к катастрофе и поражению в Игре, я, уже сам будучи членом Совета, поддержал его усилия по противодействию революции.

Как вы знаете, усилия эти оказались недостаточны, шатания в стране и Артели росли. Мои друзья были в обоих противоборствующих лагерях, что приводило меня в отчаяние. Всё больше я разочаровывался в Игре, сомневался в необходимости Артели вообще. С некоторых пор став пацифистом, я искал путь улаживания конфликтов, не чреватый насилием. Мне казалось, что ключом к достижению этого могут стать некоторые восточные учения, в частности, буддизм.

Это привело к тому, что единственно возможным выходом я видел отставку. Однако это, как вы понимаете, невозможно: любой бывший артельщик, тем паче член Совета, уйдя в частную жизнь, непременно окажется во власти противника. Так что мне оставалось исчезнуть, и исчезнуть так, чтобы все, в том числе Совет, были уверены в моей смерти.

Удобный случай представился в Порт-Артуре, где я, помимо тайных дел, рассчитывая сделать наброски для будущих полотен. Во время взрыва „Петропавловска“ я был сразу ранен и упал на палубу. Насколько я помню, по приказу адмирала Макарова на меня надели спасательный круг и выбросили за борт за секунды до того, как судно разломилось. Как погиб Степан Осипович, я не видел (см. мой отчёт о гибели „Петропавловска“ в приложении).

Поскольку я потерял сознание, не знаю, каким образом меня не затащило под тонущий броненосец. Очнулся я в воде, среди обломков. Ранен, похоже, был легко (позже оказалось, что отделался ранением головы по касательной и лёгкой контузией). Я не сомневался, что это именно тот, ожидаемый, случай. Потому, несмотря на риск утонуть в холодной воде, я постарался отплыть как можно дальше от места взрыва, понимая, что вот-вот прибудут спасательные шлюпки. Ветер отнёс меня далеко в море, и я понял, что самостоятельно достигнуть берега, как я сначала рассчитывал, не в состоянии. Меня несло на видневшиеся на горизонте японские суда, но я понимал, что вряд ли доплыву до них живым. Через какое-то время я потерял сознание и очнулся только на борту японского броненосного крейсера „Ниссин“. Как я узнал позже, меня заметили в бинокль и отправили шлюпку, которая меня подобрала.

Понимая, что скрывать своё имя бесполезно, я назвал его, требуя, чтобы меня, как гражданское лицо, передали российским властям (отдавая себе отчёт, что японцы на это не пойдут). Разумеется, мои требования были отвергнуты, и через некоторое время я был отправлен на одном из транспортов в Японию в качестве военнопленного.

По прибытии стало ясно, что мой статус одного из руководителей Артели не является тайной и я нахожусь в руках японского отделения Клаба, именуемого Кай – Общество. Мною занимался молодой офицер Доихара Кэндзи (ныне руководящий японской разведкой в Китае), который, как я узнал позже, является носителем традиции ниндзюцу школы Накагава-рю. По всей видимости, именно в этом причина его проницательности: вскоре он уяснил мои умонастроения, поэтому в работе со мной сделал упор не на получении информации об Артели, а на привлечении меня в качестве соработника Кай.

По его словам выходило, что японцы сотрудничают с Клабом временно и намерены в дальнейшем быть в Игре третьей стороной. Это подтверждалось тем, что о моём пленении Клаб ничего не знал. Военная экспансия, как утверждал Доихара, дело временное, а война с Россией – трагическая ошибка. В дальнейшем Япония намерена мирно объединить народы Азии и противостоять Клабу и натиску западной цивилизации совместно с Россией. Поскольку к тому времени юношеской европоцентризм надо мной боле не довлел, я постепенно проникался этими доводами. Ещё большее влияние на меня оказали несколько бесед с Тояма Мицуру, патриархом Кай.

Могу констатировать, что я не избег ловушки, в которую попался Мастер и его единомышленники: поиски некоей „третьей силы“. С другой стороны, очевидно, я представлял немалую ценность для Кай, имевшей слишком мало опыта в Большой игре. Однако я категорически отказался участвовать в каком-либо противодействии Артели. Мои условия (ещё я отказался от сотрудничества до конца войны) были приняты.

Мою ценность для Кай доказывает тот факт, что после согласия сотрудничать мне было предложено пройти процедуру омоложения – часть оммёдо, магического искусства монахов ямабуси. Процедура эта доступна лишь верхушке Кай. В течение года я принял несколько „золотых пилюль“ (отчёт см. в архиве). Внешне не изменившись, я вернул юношеские силы. Не знаю, стал ли я бессмертным – сэннин, но и ныне, на 85-м году жизни, не чувствую старости и никогда не болею.

В это же время я проходил подготовку разведчика в Шанхае, в заведении, именуемом „Колледж Тун Вэня“, а позже – в тайном клане ниндзя на острове Хоккайдо. Не могу сказать, что я овладел системой ниндзюцу – для этого необходимо тренироваться с детства, однако изучил некоторые их методы и способен успешно их применить (отчёт см. в приложении).

В течение нескольких лет я был советником высшего руководства Кай, а также выполнял некоторые поручения в Юго-Восточной Азии (отчёт прилагается). Во многом моими трудами в Китае произошёл разрыв гоминьдана с коммунистами. Кроме того, уверен, что в предстоящей мировой войне Япония выступит против США и будет соблюдать вооружённый нейтралитет в отношении Советской России.

Не оставлял я и занятия живописью, хотя все мои полотна скупали для частных коллекций заправилы Кай. То, что несколько картин попало на свободный рынок, было для меня неожиданностью.

В то же время мои взгляды менялись, чему немало способствовало знакомство с архиепископом Токийским и всея Японии Николаем. Беседы с владыкой привели к моему примирению с Церковью и окончательному оставлению мною революционных заблуждений и упований на благотворное влияние буддизма.

Я пристально следил за ходом Большой игры и делами внутри России. Для меня было ясно, что после революционной катастрофы неминуема интервенция в Россию великих держав, и что Япония примет в этом деятельное участие. Противостоять этому я не мог, а участвовать в подготовке нападения на мою страну не собирался. Поэтому во время одной из своих поездок в Маньчжурию, в ноябре 1917 года, я, пользуясь своими умениями, постарался бесследно исчезнуть. Под видом странствующего ламы я прошёл Монголию, был в Тибете и в Индии. В декабре 1921 года вместе с отрядом басмачей, идущих по помощь Энвер-паше, я перешёл из Афганистана в Фергану, так как хотел быть ближе к России. Там я и находился все эти года, приняв обличие бродячего дервиша. Многие там считают меня воплощением святого Хизра. При этом я продолжал следить по своим каналам за ситуацией в Игре. В последнее время я уже окончательно решил прервать своё отшельничество и вновь принять участие в делах Артели. После явления мне Небесного Батыря я исполнил это немедленно.

Готов дать подробные пояснения по всем вопросам, затронутым выше. Прошу считать меня вновь приступившим к работе в Артели, присвоить любой ранг и дать любое поручение. Единственное, на чём я настаиваю – смена артельного имени. Пусть Гардемарин останется мёртвым.

Ваш верный соработник Ак Дервиш.

Резолюция Совета Артели.

Ввести батыря Ак Дервиша в Совет с присвоением ему II ранга и вменить ему работу на Среднеазиатском и Дальневосточном направлениях. Совет также настаивает, чтобы все картины, которые в дальнейшем напишет Ак Дервиш, оставались в распоряжении Артели».

США, Калифорния, кампус Строссовского университета, 2 июля 1985

Всё-таки как она была, так и осталась плаксой!

От злости на себя её буквально корчило. Профи, блин! Леди Винтер! Мата Хари! Сидит раскисшая в машине и не в силах поднять задницу и пристрелить старую суку.

Что бы ОН сказал, посмотри на неё сейчас… Ухмыльнулся бы в усы и спрятал под очками насмешливый блеск глаз? Или стал бы гладить по головке и утешать, как маленькую девочку? А может, обнял бы так, что косточки хрустнут, а от поцелуя весь мир перестанет существовать?.. Не важно. Она подозревала, что в тайне он частенько над ней посмеивается, и это её бесило.

С наставницами Обители во имя Святого Георгия было гораздо проще – те прекрасно знали, чего хотели от послушниц, и добивались этого всеми педагогическими приёмами. В старых трёхэтажных казарменных корпусах на западе Москвы, прямо под боком у ГРУ (там было очень много артельных), царила несколько иная атмосфера, чем в питерской Обители. Женщины привносили свой стиль и в Игру.

Лейла часто вспоминала классную даму, она же наставница по ликвидации – толстую мужеподобную старуху с усами. Артельное имя Белоснежка в отношении её казалось грубой издёвкой, но та не смущалась. Казалось, она никогда не поднимала глаз от вечного вязания. Впечатление это, впрочем, было совершенно ложным: она замечала всё, что происходит. Как-то Лейла с подружкой на задней парте хихикала над её вязанием. Словно бы ничего не замечающая Белоснежка прервала урок и мгновенно показала на манекене, как можно задушить человека недовязанным шарфом и одновременно воткнула спицы в ухо и глаз резинового болвана. А потом вызвала хихикавших послушниц и приказала повторить свои действия. Те, конечно, не смогли, за что настоялись на коленях на сухом горохе.

По предмету гоняла всех безбожно, а особенно её, Лейлу. На первых уровнях той казалось, что Белоснежка её ненавидит. Но чем дальше шло обучение, тем с бОльшим одобрением поглядывала наставница на юную послушницу. Вообще, на старших уровнях отношения между наставницами и послушницами стали более фамильярными, иногда даже устраивали девичники, на которых Белоснежка, выпив две-три рюмки мадеры, брала гитару и довольно приятным голосом пела: «Я институтка, я дочь камергера, я чёрная моль, я летучая мышь». Позже Лейла узнала, что если уж эту песню кому и петь, так наставнице Белоснежке…

– Дитя моё, – сказала та однажды, – не думай, что убивать легко. Люди моего поколения убивали много и умело, но нам в своё время тоже пришлось этому учиться. В этом твоё и моё поколения очень схожи… И ещё одно: не думай, что женщинам убивать труднее, чем мужчинам. Всем тяжело одинаково. Потому что убивать – вообще не людское дело.

Проверить это Лейла смогла очень скоро, когда Золушка взяла её на довольно простое задание. В столице появилась банда, нападавшая на инкассаторов. Милиция вот-вот должна была выйти на неё, но это было нежелательно, поскольку при расследовании могли открыться кое-какие тайные каналы финансирования Артели. Совет постановил, что банда должна исчезнуть бесследно.

Конечно, Белоснежку и Лейлу плотно страховали, но старуха прекрасно справилась бы и сама. На квартире, где бандиты тайно изготавливали оружие, из двух наганов с глушителями она спокойно и аккуратно расстреляла четверых. Пятый кинулся на артельщиц с ножом, но Белоснежка стрелять не стала, пихнув стоящую рядом с потерянным видом Лейлу. Та до сих пор не знает, что с ней тогда случилось. Помнит только приближающееся перекошенное лицо бандита и его напряжённую спину в огромном зеркале в прихожей. И словно не она, а кто-то за неё поднимает руку, в которой – вальтер (как у Джеймса Бонда), и жмёт на курок. Глаз бандита превращается в мокрую чёрную дыру, свирепость на лице сменяется смиренным покоем, в забрызганном кровью пробитом зеркале отражается огромный багрово-белёсый желвак, выбитый пулей из затылка.

Дальше Лейла не помнит. Её долго полоскало над унитазом в туалете. блатхаты, а потом Золушка увела её из квартиры, в которой уже работали артельные чистильщики. В Обители она доставила Лейлу в её келью, ушла и вернулась с маленькой фляжкой армянского коньяка.

– Напейся, – коротко сказала она, и это прозвучало приказом.

Лейла напилась, двое суток болела и успокоилась.

Обо всём этом она постаралась прочно забыть и вспомнила только сейчас, сидя в машине. Что с ней случилось? С тех пор она убивала не раз. Нельзя сказать, что ей это нравилось, но получалось легко и просто. А теперь…

Сначала она почему-то не пристрелила этого мерзавца…

Господи, как она его ненавидела! Его неопрятные волосы, вечную глумливую ухмылку, йо-йо и вшивый «Пинк Флойд»! А главное, его страшные блёклые глаза. Дело не в том, что она спала с ним: ей давно внушили, что такова доля женщин в Игре. Наставница Кошка обучила её приёмам, подавляющим отвращение и симулирующим страсть. Конечно, что-то в ней всё равно сопротивлялось и будет сопротивляться всегда. Но мужчины ради долга шли на боль и смерть, а женщины – ещё и на отвращение.

Она привыкла уважать противника, тем более что Клаб узнала раньше, чем Артель. Никогда не испытывала ненависти, когда приходилось убивать клаберов. Но Сахиб… Он даже не был человеком. Она поняла это сразу и не ломала голову над тем, откуда это пришло. Просто знала.

В лондонском отеле, где он велел ей убить бывшую любовницу и принести Копьё («Женщина должна его мне вручить, так будет правильно. Ты. А не она»), Лейла была готова застрелить его. Сделать это было проще простого – он лежал в постели, а она, уже одетая, стояла над ним, и пистолет с глушителем был под рукой – в сумочке. Негромкий хлопок – и труп найдут только завтра, потому что на двери номера будет табличка «Не беспокоить». Она воздержалась и думала, что у неё были на то причины: задание не предусматривало смерть президента Клаба. Напротив, он был пока нужен Артели живым.

Теперь она сомневалась, что выстрелила бы, даже если бы у неё был на то прямой приказ Совета. Она боялась, что стала профнепригодной, вышла из Игры. Поверить, однако, это можно было лишь одним способом.

Она выскользнула из машины и, стараясь держаться в тени пальм, быстро подошла к домику для преподавателей. Луну закрывали плотные тучи. На улице не было ни души. Никого, во всяком случае, опасного, и быть не могло: с Мэм была снята вся охрана, положенная высшему клаберу. Лейла знала код на парадной и уже через полминуты стояла напротив квартиры госпожи профессора. Возня с отмычкой и простеньким замком заняла времени ещё меньше. Девушка скользнула в темноту квартиры, готовая ко всему.

На ней был «рабочий» комбинезон с плотным капюшоном, скрывающим её светлые волосы. По совету Палыча ткань трико и куртки была пропитана сажей – чтобы не отражала случайные блики. Ноги в мягких туфлях ступали осторожно, но уверенно.

Впрочем, все эти уловки оказались ненужными – клиентка спала. В комнате, полуосвещённой ночником, витал кислый дух спиртного. Пустая бутылка из-под кьянти валялась на ковре, рядом – открытый томик Сэлинджера. Полураздетая Мэм ничком лежала на кровати.

Вальтер с глушителем (как у Джеймса Бонда) уже был в руке Лейлы. Ствол поднялся, почти коснувшись спутанных чёрных волос. И тут Лейла кое-что поняла…

– Стреляй же, сука, – голос Мэм был смазанным, с пьяной хрипотцой. Она не оборачивалась.

– Не буду, – тихо проговорила Лейла и опустила пистолет.

Она вдруг осознала, что дело вовсе не в её профнепригодности. Просто сегодня ей не нужно никого убивать. Во всяком случае, эту женщину она убивать не собирается. И ещё она поняла, что Палыч целиком одобрил бы её решение.

Мэм заворочалась и с трудом повернулась. Лицо её было ужасно – от размазанной косметики оно неровно серело, вызывая ассоциации с моргом и кожными заболеваниями. Помада расплылась вокруг губ бесформенным жирным пятном.

– Почему? – так же хрипло спросила она.

– Не хочу, – твёрдо ответила Лейла.

Мэм приподнялась.

– Сними капюшон, хочу на тебя посмотреть.

Почему-то Лейла тут же выполнила просьбу. Несколько мгновений Мэм вглядывалась в её лицо.

– Ты его новая, – это был не вопрос. – Он велел тебе убить меня?

Лейла кивнула.

– Как это было?

Девушка помолчала, вспоминая.

– Он курил траву и мычал под нос какие-то мелодии, как обычно. Потом рассмеялся, будто задумал какую-то пакость, и спросил: «Жопа или голова?» Я не знала, что сказать, пожала плечами. Он опять засмеялся, покачал пальцем и сказал: «Ни то, ни другое». Потом приказал мне убить тебя и взять Копьё.

– И стал крутить свою игрушку?

– Нет, он был в постели…

Мэм откинула голову на подушку и бессмысленно вперилась в потолок.

– Ты его ненавидишь? Почему? – с трудом проговорила она пересохшими губами.

Лейла пожала плечами.

– Это ты его должна ненавидеть.

– Я и нена-ави-ижу!

Сказано это было так, что не оставляло сомнений – и правда ненавидит. Но вспышка ярости была короткой, и Мэм вновь впала в тупой ступор.

– Ты ведь шпионка. Из Artel`и… – проговорила она, наконец, и Лейла невольно похолодела. Но тут же поняла, что это не провал – просто вспышка пьяной интуиции. Поэтому промолчала.

– Можешь молчать, я всё равно знаю, – голос Мэм несколько оживился, в нём прорезалось какое-то лихорадочное возбуждение. – Мне плевать. Мне теперь на всё плевать. Тебе нужно Копьё?

Она уставилась на Лейлу подёрнутыми мутью глазами.

Девушка молча кивнула.

– Так забирай! – почти крикнула Мэм и рывком выскочила из постели.

Лейла следила, как она подскочила к встроенному шкафу и стала рыться в нём, хаотически разбрасывая различные предметы туалета. В руках у неё оказался полированный ларец чёрного дерева без всяких украшений.

– На, бери и делай с ним, что хочешь!

Ларец был не заперт.

Полметра потускневшего металла на синем бархате. Прикрученный к нему серебряной проволокой грубый гвоздь инкрустирован крошечными медными крестиками. Золотая накладка в середине. Латинская надпись: «Копье и Гвоздь Христовы». Копьё центуриона Гая Кассия Лонгиния. Копьё Судьбы.

Словно въяве Лейла услышала треск разрываемой стальным наконечником плоти, щелчок задетого ребра, увидела, как хлынула смешенная с водой кровь…

Золото на копье как будто мгновенно расплавилось, в глаза болезненно ударил ослепляющий блеск.

«Твоё задание – Копьё, всё остальное вторично, – услышала она голос Ак Дервиша. – Имей в виду, это страшный Артефакт. Никому из своих владельцев не принёс он счастья. Сначала он заманивает в сияющие дали, а потом оставляет валяться в грязи. Ни в коем случае Копьё не должно оказаться на земле России. Но им не должны и владеть те, кто владеет сейчас. Пусть остаётся в той стране, где находится, но тайно. Нельзя, чтобы оно приблизилось к Кресту. Рано или поздно, конечно, Копьё вновь будет направлено на Древо, но нам надо сделать так, чтобы это произошло как можно позже».

Девушка резко опустила крышку ларца.

Мэм, тяжело дыша, смотрела на неё.

– Сейчас я уйду, – тихо сказала Лейла. – А потом уйдёшь ты. И спрячешься так, чтобы тебя не нашли ни твои, ни наши.

Девушка повернулась и исчезла бесшумно, как фея. Очень опасная фея. Сев в машину, сразу тронулась с места, но, отъехав пару кварталов, заглушила мотор, оставила машину в густой тени и крадучись, почти бегом, вернулась обратно. Интуиция не подвела: у парадной возились два тёмных силуэта. Конечно, Сахиб не мог оставить такое дело без подстраховки…

Два хлопка (вальтер, как у Джеймса Бонда), и силуэты тихо осели. Подскочив к неподвижным телам, Лейла сделала два «контрольных». Да, она по-прежнему профи…

После ухода Лейлы Мэм словно бы очнулась от транса. В голове билось: «Бежать!» Лучше других она знала, чьл спрятаться ей было не легче, чем мухе – спрятаться от паука в его родной паутине. Но… Совсем недавно она и сама была таким пауком и прекрасно представляла сейчас все имеющиеся возможности. Поэтому лихорадочно собирала деньги, чековые книжки, фальшивые документы, оружие. И вдруг остановилась.

Она забыла – унеё ведь было ещё одно дело.

И она исполнит его.

Подойдя к шкафу, Мэм достала оттуда простую шляпную коробку и открыла. Оскал старого черепа больше не пугал её. Она нежно прикоснулась пальцами к белёсой кости.

– Скоро ты будешь дома, вождь, – прошептала она. – Вернёшься к своим перепелам и диким индюшкам, кактусам и деревьям пало верде, кукурузе и орехам пинон.

На миг в комнате словно бы возникло призрачное голубое свечение, и Мэм показалось, что из какого-то запредельного мира старый индеец улыбнулся ей.

США, Калифорния, Беркли, 3 июля 1985

– Ашот!

Он вздрогнул и остановился – за год слишком привык к своему новому имени. Кен Струан, отпрыск американских граждан, умерший в младенчестве в Шотландии, куда они переехали, вполне воплотился в смуглого серьёзного студента Калифорнийской университета, будущего специалиста по компьютерным технологиям. Какими хитростями с сиротой и малолетним лондонским хулиганом произошла такая метаморфоза, Ашот не задумывался. Всё, что произошло с ним после встречи с удивительной девушкой, воспринимал, как должное. Увлечённо учился, жизнь вёл тихую, далёкую от обычного студенческого разгула, а на его банковский счёт регулярно поступали солидные переводы. Разумеется, он понимал, что рано или поздно тайные благодетели свяжутся с ним и тогда придётся делать то, что они скажут. И это, скорее всего, будет чем-то неприятным и опасным. Поэтому прозвучавшее на солнечной улице университетского города старое имя повергло его в лёгкую панику.

Впрочем, он быстро с ней справился. Развернувшись, увидел ту, о которой не раз думал за этот год. Белокурая девушка в свободной позе сидела в дорогом автомобиле. На ней было что-то светлое, а лицо скрывали огромные тёмные очки.

– Садись, – кивнула она юноше. Раскрылась передняя дверца с другой стороны.

– А я ведь так и не знаю, как тебя зовут, – проговорил Ашот, садясь с ней рядом.

Она чуть развернула голову к нему. Очки скрывали её взгляд.

– Лейла, – коротко бросила она, и тон её говорил, что на эту тему всё сказано.

– Что ты от меня хочешь? – Ашот давно решил, что когда ОНИ появятся, он не будет таким покорным, как в прошлый раз, по крайней мере, попытается набить себе цену.

– Ничего особенного, – пожала плечами Лейла и достала с заднего сидения небольшой молодёжный сак.

– Слушай меня, Ашот Исраэлян, – заговорила она.

– Меня зовут Кен Струан, – передернул плечами парень.

– Это хорошо, что ты помнишь имя, под которым живёшь здесь. Но ты не должен забывать своего настоящего имени и всего, что с ним связано.

Сказано это было так веско, что Ашот замолк.

– Ты будешь хранить одну вещь, – продолжила она, словно её не прерывали. – Очень важную вещь. Ты и представить не можешь, насколько она важна, но всё равно будешь хранить её лучше собственной жизни.

– И всё? – вырвалось у юноши. Он ожидал чего-то гораздо более страшного.

– Не думай, что это пустяк, – оборвала его Лейла. – За этой вещью охотятся и будут охотиться очень могущественные люди.

– Такие, как тот?.. – до сих пор в голосе Ашота слышалась ненависть к убийце сестры.

– Да, из его компании.

– Тогда я её сохраню.

– Сохранишь, – серьёзно кивнула Лейла, и Ашот понял, что другого пути у него просто нет.

Лейла сняла очки и посмотрела в его лицо долгим взглядом. Ашот поёжился от него. Ничего девичьего и даже женского в этом взгляде не было – суровая оценка и вывод.

Девушка протянула Ашоту сак.

– Оно здесь. Я знаю, что ты всё равно посмотришь, что это, так что сразу скажу. Там Копьё. Очень старое и очень опасное. Это всё, что ты должен знать. Если потом догадаешься ещё о чем-то, держи это при себе, ладно?

Ашот судорожно кивнул.

– Что я должен с ним делать?

– Спрячь хорошо, но так, чтобы у тебя всегда был к нему доступ. Никогда никому не показывай. Мы приглядим за тобой, не беспокойся. Если всё будет спокойно, передашь по наследству старшему сыну. Но только если он будет того достоин. Сам поймёшь. И главное – оно не должно покинуть США! Ни при каких обстоятельствах!

Юноша сидел потерянный. Только сейчас он до конца понял, что возложенный на него груз очень-очень тяжек.

– Почему я? – вырвалось у него.

– Потому что ты потомок Исраэля Ори.

Ашот поднял голову.

– Это связано с тем, что он делал?

– Да.

Глаза дикой кошки изумрудно сверкнули.

17

И мгновенно в зале стало тише,

Он заметил, что я привстаю…

Видно, ему стало не до фишек —

И хваленый пресловутый Фишер

Тут же согласился на ничью.

Владимир Высоцкий «Игра»

СССР, Киргизия, Баткенская область, 14–21 июня 1985

– Ты ушёл вместе с Игуменом…

Петя… Пёрышко. И в то же время не он – выражение лица совсем не добродушно-глуповатое. Скорее, прохладно-лукавое. И… какое-то взрослое. Старое даже.

Опять короткий хохоток.

– Нужен был мне этот идиот! Сам запаниковал, за что и поплатился. А мне в Обители просто стало нечего делать.

– Ты агент Клаба! – Руслан вскинул пистолет.

Странный парень, не опуская рук, прыснул.

– Дурак ты, Загоровский. Я не агент Клаба. Я сам – Клаб.

Руслан вдруг почувствовал, что это истинная правда. Откуда пришла такая уверенность, он понятия не имел. И что с этим делать, тоже не знал.

– Ты Сахиб? – тихо спросил он бывшего приятеля.

Тот весело закивал.

– Помимо прочих имён. Да опусти ты пистолет, шизик. Популять успеем. Поговорить надо.

– Мне с тобой говорить не о чем.

Особой уверенности в голосе Руслана не было.

– Есть, есть о чём, – заверил Сахиб, опуская руки.

А Руслан опустил пистолет. Он понимал, что перед ним главный противник, смерть которого может стать поворотным моментом Игры. Но вдруг пришло понимание, что Игра не главное. Главное – Деяние, а он, Руслау РусланРРРн, – Отрок. А сейчас Деяние – он ясно понял это – почему-то требовало от него выслушать врага.

– Ну, что ты хочешь сказать? – хмуро бросил он.

– Давай хоть присядем, – предложил Сахиб. – Всё-таки, старые однокашники, столько не виделись…

Руслан опустился на гладкий камень, однако пистолет держал на колене и ствол был повёрнут в сторону Сахиба. Тот словно не замечал этого, без церемоний и опасений устраиваясь напротив.

– Как там Обитель? – поинтересовался он.

Руслан пожал плечами.

– Долго по тебе не рыдала… Пёрышко… Сахиб или как тебя…

– Можешь Кимбел. Самое первое моё имя.

– Кимбел, ты меня просчитал и пришёл сюда. А дальше?

– Ага, мы тебя от Ташкента вели.

– Ври больше! И поэтому патрули ментовские по всем дорогам расставили?

– Ну, признаюсь, потеряли недавно. Но я подозревал, что ты едешь сюда. Интуиция, знаешь ли… Да, ментов пришлось подключить. И заметь, я не сомневался, что ты через них пройдёшь. Но тогда нам уж точно станет известно, куда ты намылился.

– А что в Артели не дураки сидят, ты в курсе?

Сахиб взглянул на него с иронией.

– Я в курсе, что в Артели сидят не дураки, – раздельно проговорил он. – Но им по любому нужно время, чтобы сюда добраться.

– И что за это время произойдёт?

– А ты заценил, что я тут без группы?

Руслан промолчал.

– Это потому, что мочить тебя мне резона нет, – продолжал Сахиб.

– А какой у тебя резон?

– Да ясно же, – хохотнул президент Клаба. – Ты – Отрок, и только ты можешь отдать Артефакт кому хочешь. Вот мне и отдашь.

– Пошёл на…

– Сам пошёл.

Светлые глаза вперились в Руслана.

– Подумай, Ставрос, подумай. Я ведь тебя не зря в Зал привёл. Я, можно сказать, и в Обитель-то внедрился, чтобы его увидеть.

В памяти Руслана вставали стены Зала Игры, испещрённые серебряными и золотыми именами.

– И что? – тихо спросил он.

– То, что Зал сам по себе, понимаешь? Я ведь сначала думал, что это какая-то артельная штучка, на которую можно руки наложить. Но нет. Посидел там, подумал и понял.

– Что?

– Что он ни на чьей стороне. Мы играем, а он… судит что ли. Я сам не совсем понимаю. Но уже то, что он меня к себе допустил, хоть я и клабер, да ещё главный клабер…

Руслан пожал плечами.

– Ты хочешь сказать, силы, которые управляют Залом – вроде как нейтральный арбитр? Да фигня! Там имена одних артельных и тех, кто был до Артели.

– Да?

В глазах Сахиба блеснула ирония, и Руслан вспомнил скромную серебряную надпись: «Петя Пёрышкин». И другие надписи, те, которые стали чёрными.

– Во-во, – заметил его замешательство Сахиб. – Он кого захочет, того и пускает. Я уверен, что в него можно попасть не только из Обители. Может, если я найду вход в него из своей берлоги, увижу на стенах имена всех клаберов с незапамятных времён…

– Это вряд ли, – хмыкнул Руслан. – Что-то раньше никто такого зала не видел.

– Да просто не искали.

Руслан скрывал сомнения. Сахиб, конечно, не знал, что его имя на стене не почернело… Впрочем, Зал мог не признать его предателем лишь потому, что «Пёрышкин» никого и не предавал, а был разведчиком в стане врага. В одном Кимбел, пожалуй, был прав: Залом управляли некие силы, и цели их были темны.

– Но и Отрока посылают силы, которых не знаем ни ты, ни я, – прервал клабер его раздумья, и юноша вздрогнул от того, как точно тот угадал его мысли.

– Отрок всегда против ваших, – убеждённо возразил Руслан.

Клабер полез в карман, вытащил кисет и папиросную бумагу.

– Хочешь, тебе сверну?

– Свои курю, – Руслан вытащил пачку БТ.

Некоторое время молча курили. Кисловатый запах болгарского табака мешался с пряным ароматом самокрутки.

– Ну да, уел ты меня, – признал Кимбел. – Отроки всегда работали на Восток. Даже когда не хотели. А ты не думаешь, что пора бы родиться Отроку для Запада?

– Не думаю, – быстро ответил Руслан.

– А почему?

– Потому что дело ваше не правое, – в тоне юноши сквозила убеждённость.

– Ты уверен? Совсем-совсем?

Голос был вкрадчив, но прозвучал зловеще.

Руслан напрягся и отбросил недокуренную сигарету, почувствовав какое-то коварство. Всё это время он ждал, что противник начнёт атаку и, похоже, дождался. Бешеные, неестественно светлые глаза приковали взгляд юноши, затягивали в бездонные омуты чёрных зрачков. Ужас выплеснулся в сердце Руслана, он вдруг почувствовал, что снова стоит на Горе Орла и пытается противостоять неодолимой безымянной силе. Но единственное слово, вырвавшееся из Сахиба, как струя пламени из пасти дракона, погрузило его в бездну.

– Махди!

Уронив пистолет, Руслан откинулся назад, словно его изо всей силы ударили. Потом сполз с камня на стынущий песок и остался сидеть, мотая головой. В памяти его безумные голоса вопили: «Мурдаги!» Через пару минут юноша зашевелился, схватившись за валун, поднялся и сел, глядя на Кимбела отчаянными глазами.

– Смотрю, я был прав: ты подзабыл свои приключения в Бадахшане, – спокойно заметил президент Клаба.

Последний раз Руслан чувствовал себя так, когда Ак Дервиш заставил его вспомнить уроки в состоянии продлённого сознания. Нет, тогда было куда легче… Сейчас на него обрушились одновременно горечь предательства, боль от ран, чёрное отчаяние, тоска по погибшим. Он вновь испытал каменное бесчувствие и равнодушие к жизни. Да, был отказ от долга. Был Бадабер. Казаков. Инга…

Из прекрасной ясности он был сброшен в хаос яростного безумия. Словно очутился в иной вселенной, где недействительны законы, только что всецело управлявшие его жизнью.

Но постепенно стал осваиваться со своим состоянием. Вспомнил не только отречение, но и горькую молитву на поле боя, и ответ на неё. Образ Прекрасного Человека стал опорой. Он вспомнил, что остался Отроком. А ещё он вспомнил обещание, данное Казакову.

«Стечкин» опять смотрел в лоб Сахибу.

– И что теперь? – спокойно и мрачно спросил Руслан.

Президент Клаба слегка передёрнул плечами – кажется, ожидал другого.

– Упрям ты, Загоровский, – проворчал он.

– Кимбел, – тихо проговорил Руслан, – вот скажи, что мне сейчас мешает пристрелить тебя?

– Две вещи, – рассудительно ответил тот. – Первая: я тебя интересую.

Руслан слегка наклонил голову, признавая справедливость этого утверждения.

– А вторая?

– У меня есть то, чего нет у тебя.

Юноша молчаливо ожидал объяснений.

– В моей машине – два комплекта снаряжения для… caving, – проговорил Кимбел и рассмеялся, видя скользнувшее по лицу Отрока недоумение.

– Спелеология это у вас называется, лазанье по пещерам. Всё-таки я гений: так ведь и знал, что не подумаешь взять. Ну да, ты же у нас Отрок, у тебя Деяние. А о верёвке-то кто позаботится, помимо старины Кимбела?..

Руслан лихорадочно размышлял. Конечно, он не был настолько непредусмотрителен: в багажнике его машины лежали и бухта хорошей верёвки, и каска, а также всякие крюки, карабины и кроли. Опыта спелеологии у него не было, но азы скалолазания в Обители преподавали, а в Энске он ходил в заповедник причудливых скал, где одолел несколько несложных маршрутов. Вряд ли Кимбел всё это не учёл, просто бутафорил, пытаясь смягчить ситуацию. И сильно рисковал. Ему нужен был Крест, а найти его мог только Отрок. Чем ближе Руслан продвигался к Артефакту, тем прочнее становилась их связь. А клабер без него будет бессмысленно плутать в тёмных галереях и штреках.

Но та же связь с предметом его поисков шептала Руслану другое: Кимбел должен быть рядом с ним, когда он осуществит Деяние. За это не было ни малейших разумных доводов, и всё же… Именно здесь, у входа в Рудник Смерти, Отрок XII до конца осознал своё бремя и понял, что кажущиеся нелогичными поступки его предшественников часто были продиктованы этой особой, нечеловеческой логикой. Именно с её помощью он постиг сейчас, что Артефакт не принадлежит ни одной из сторон Большой игры, а дан всем людям. И что сама Игра – лишь один из инструментов Творения, а противостояние цивилизаций в глазах правящих миром сил – не более чем шумные детские игры.

Добро оставалось добром, а зло – злом, но ни он, ни Кимбел не были безусловными носителями одного из этих начал. И если он, Руслан, сейчас делает выбор, то возможность выбора надо было предоставить и стоящему напротив него юноше со странными глазами. Они вместе должны достичь Креста.

Руслан опустил пистолет.

– Ты пойдёшь со мной, – просто сказал он.

Кимбел, кажется, хотел сказать нечто язвительное в своём стиле, но не стал, лишь заметил:

– До утра несколько часов, надо бы отдохнуть.

– У меня только один спальник, – ответил Руслан.

– У меня два, но не советую лежать здесь на голой земле – полно скорпионов.

– Значит, спим в машинах, – пожал плечами Руслан.

Утром на них обрушился туман. Скалы и старые отвалы выступали из мутного облака, как части тела колоссального чудовища, зловещей пастью чернело отверстие штольни. Напряжённая тишина и муть слово бы съедали издаваемые юношами звуки, казалось, они двигаются под водой или вообще в чужой атмосфере. С усилием Руслан подавил в себе позыв к панике и стал помогать Кимбелу в сборах.

Они были недолги. Нагруженные снаряжением, спальниками и канистрами с водой партнёры подошли к отверстию. Оно не было главным входом в рудник, но Руслан был уверен, что спускаться следовало здесь, а Кимбел его решения не оспаривал.

Президент Клаба быстро и споро забил коронку, расклинил, вбил серьгу и сделал навеску. Похоже, действительно не новичок в caving.

– Берёшь верёвку, откидываешься назад и спускаешься. Я буду подтравливать, – инструктировал он Руслана, защелкивая на его груди страховочный карабин.

Оба надели респираторы – даже отсюда было видно, насколько внизу пыльно.

Сразу за входом начинался вертикальный провал. Пыль была везде – подобно мошке в тёплую летнюю ночь, она кружилась в свете закреплённого на каске фонаря, лезла в глаза, несмотря на респиратор, скрежетала на зубах. Метров через двадцать пять Руслан ощутил под ногами твердь. Фонарь еле разгонял густую темень, но юноша разглядел что-то вроде огромных крысьих нор, очевидно, систему штреков.

Сверху послышались звуки – напарник спускался без страховки. Утвердившись рядом с Русланом, оглядел удручающий пейзаж, приподнял респиратор и ожесточённо сплюнул.

– Скрежещет зубами Великая пустота… А я-то всё гадал, что это значит… – проговорил он, ни к кому не обращаясь.

– Ну что, теперь туда? – повернулся он к Руслану.

Тот кивнул.

Штреки закончились жуткой дырой колодца. Молча спустившись на несколько десятков метров, по явно рукотворному серпантину, юноши попали в огромный зал. Свет выхватывал участки стен, блистающих серебром. Кое-где на них ещё оставались жерди, на которых во времена оны трудились рудокопы.

Сквозь гроты, колодцы, узкие ветвящиеся ходы, лестницы, грубо вырубленные в камне, они двигались к своей цели. Вернее, двигался Руслан, а Кимбел шёл за ним, приспосабливаясь под его хромоту, от усталости и плохого пути ставшую ещё заметнее. На их пути росли белоснежные гипсовые «цветы», сверху свисала бахрома из тончайших длинных иголок, которые рассыпались в прах от движения воздуха. Пищали орды встревоженных летучих мышей.

Достигнув грота, где была скала, поразительно напоминающая сидящего верблюда, Руслан, казалось, остановился в затруднении, но вскоре нашёл ведущую вниз дыру, от которой начиналась новая система ходов. Здесь двигаться стало гораздо труднее – из-за наросших по стенкам бесчисленных чёрных кристалликов какой-то неведомой породы. Этот путь был очень труден, порой приходилось вставать на четвереньки и буквально протискиваться вперёд. Но вскоре всё закончилось небольшим зальцем, откуда хода не было.

– Ну и что? – спросил Кимбел, оглядываясь по сторонам.

– Здесь, очень близко, – отрывисто бросил Руслан.

Кимбел залез в рюкзак и вытащил мощный фонарь. Вспыхнул яркий свет, осветивший серебрящиеся стены и слой ржавчины на полу, среди которой было множество костей летучих мышей.

– Где же?

Руслан не ответил, вперив взгляд в особо густую кучу всякой дряни в дальнем углу, подошёл к ней и стал разгребать руками, потом копать ножом. Кимбел присоединился к нему. Скоро лезвие ударило по твёрдой поверхности, отозвавшейся объёмным звуком. Фонари высветили старые доски. Ещё через несколько минут открылся прочный дощатый щит. Юноши подсунули под него лезвия и попытались приподнять. Постепенно он поддавался их усилиям, наконец, поднялся и свалился в сторону.

Из открывшегося тёмного провала пахнуло затхлым воздухом, и выскочила стайка потревоженных скорпионов. Фонари осветили яму. Она была не глубока, а на дне её опять были доски.

Руслан скользнул вниз и попытался приподнять оббитый железом продолговатый деревянный ящик.

– Тяжелый, – бросил он Кимбелу.

– Обвяжем верёвкой и вытащим, – ответил тот.

Через несколько минут ящик стоял на полу пещеры. Повозившись некоторое время с заржавленными замками, партнёры откинули крышку и увидели парусину, в которую был завёрнут некий длинный массивный предмет. Полуистлевшая ткань легко рвалась.

«Птица!» – вспыхнуло в Руслане.

Да, это было самым верным словом, хотя прилагалось оно к тяжёлому, почерневшему от времени куску дерева, за многие века намертво слившемуся с остатками столба, на котором он был укреплён. Он действительно напоминал раскинувшую крылья птицу, и Руслан физически переживал ощущения полёта в неизмеримом пространстве.

Он знал, что брус назывался «патибулум» и именно его несли на своих плечах приговорённые к распятию до места казни. На концах его чернели глубокие трухлявые рытвины – следы гвоздей. В неверном свете фонарей юноше показалось, что древесина вокруг них темнее, чем везде.

Неужели следы крови?!

Ему чудилось, что он видит сведённые смертной судорогой ладони, пригвождённые запястья. Переведя взгляд на перекрестье, в каком-то золотом сиянии увидел лицо Распятого.

Руслан упал на колени и лбом приложился к одному из отверстий. Над ним слышалось тяжёлое дыхание Кимбела.

Пещера содрогнулась. Страшный гул прошёл по каменным толщам. Сверху полетели куски породы. Руслан ничком рухнул на Крест, а на него упал Кимбел.

Вокруг всё тряслось и грохотало так, будто они стояли на пути дедушки всех штормов. Несколько мгновений казалось, что всё кончено – сейчас пещера рухнет и погребёт и их, и Артефакт. Но циклопические содрогания прервались также неожиданно, как начались. Несколько минут ещё падали последние камни, но вскоре рудник вновь погрузился в первозданную тишину.

– Хорошо тряхнуло, баллов семь, – заметил Кимбел, вставая и потирая ушибленные места.

Руслан с трудом поднялся на ноги. Взглянув на Крест, убедился, что тот совершенно цел. Потом оглянулся и застонал. Узкий проход, которым они попали сюда, исчез, словно его и не было.

Они были погребены на третьем ярусе Рудника смерти.

… Откуда-то сюда поступал воздух – иначе оба были бы уже трупами. Они не знали, как долго находятся здесь, под нависшими сводами, но в любом случае вполне достаточно, чтобы сжечь весь кислород в маленькой пещерке. Очевидно, через какую-то систему трещин она всё же сообщалась с верхними уровнями.

Конечно, было душно. Конечно, было темно – фонари зажигали в крайнем случае. И было страшно. Руслан с трудом подавлял в себе приступы клаустрофобии.

Самостоятельно выбраться не было никакой возможности. Землетрясение сдвинуло пласты породы, и проходы, по которым они сюда проникли, оказались не то что закупоренными, а плотно запаянными косным камнем. Возможно, конечно, закрывшийся участок был невелик – они не могли знать этого. Но в любом случае без отбойного молотка тут не обойтись.

Разговаривали редко, чаще просто сидели по разные стороны сундука с Артефактом, погружённые в свои мысли. Когда голод и жажда становились невыносимы, отпивали по глотку воды из фляги и съедали немного пищи – они не рассчитывали задерживаться под землёй и взяли с собой слишком мало припасов. Обоим очень хотелось курить, но они терпели, чтобы не портить и так затхлый воздух. Оправлялись в дальнем углу, где было небольшое углубление, но всё равно вонь неуклонно нарастала.

От голода, жажды и недостатка кислорода Руслан потихоньку впал в странное сонно-экзальтированное состояние. Словно под воздействием наркотика, сознание его изменилось. Перед ним медленно плыли картины его жизни, порой наполняясь совершенно иными, чем ранее, смыслами. Он перебирал прошедшие события, всматривался в них, пытаясь выстроить в логически непротиворечивое целое. Но картинки рассыпались, как бусы на ветхом шнурке, хаотически мерцая. Он задавался мыслью, не есть ли эта пещера последний тупик, откуда нет выхода, потому что путь его завершён. Но в таком случае он не понимал, зачем шёл и куда. И начинал подозревать, что понимание это ему и не требовалось.

Отрок. Кнехт. Слуга. Долг. Деяние. «Ныне отпущаеши раба Своего».

Никакого ответа на вопрос «зачем» для него не было предусмотрено.

Что думал Кимбел, он не знал. Президент Клаба почти не двигался, часами глядя в одну точку, иногда начиная мычать какую-то мелодию. Глядя на него, Руслан вдруг подумал, что их вражда потеряла всякий смысл. Каждый из них как будто утратил свойства, имевшие значение в мире, откуда они пришли. Здесь не было ни Клаба, ни Артели, ни Игры. Только они двое и полсотни килограммов древнего дерева. Никто не мог спуститься сюда и подтвердить, что они друзья или враги, и рассказать, кто они вообще. Они были, словно эмбрионы в ещё не родившемся, эмбриональном мире. Абсолютно равны. И чужды друг другу. И потому одиноки.

– Как два диска йо-йо, – голос прозвучал во тьме потусторонне жутко.

Руслан вздрогнул и включил фонарь. В руках Кимбела была его игрушка.

– Посмотри. Они совершенно одинаковы и расстояние между ними ничтожно. Но они никогда не соприкоснутся. Разве что если йоха сломается.

Руслан несколько секунд глядел на поблёскивающие стальные диски, потом перевёл глаза на собеседника.

– Кто ты, Кимбел? – тихо спросил он.

Сахиб тихо рассмеялся, и смеялся долго, Руслан даже стал подозревать, что тот сошёл с ума. Но звуки смеха постепенно стали переходить в слова, а слова – в песню.

This is the end, Beautiful friend

This is the end, My only friend, the end

Of our elaborate plans, the end

Of everything that stands, the end

No safety or surprise, the end

I'll never look into your eyes… again[5]

В голосе слышались медитативные металлические нотки, напоминающие звуки варганчика. Монотонная песня несла вдаль, как затягивающаяся под колеса автомобиля змея шоссе.

The end of laughter and soft lies

The end of nights we tried to die

This is the end

Песня достигла пика своей колдовской силы и прервалась. Руслан был потрясён. Он узнал этот голос, но было просто невозможно.

– Ты!

Кимбел опять рассмеялся.

– Прости, друг, захотелось тебя удивить. Да, я был им. Но я не тот, про кого ты читал. Он был одной из моих масок. И вообще «Пинк Флойд» круче…

Руслан всё никак не мог отойти. Узнать, что рядом с ним – покойная звезда заграничного рока, чьи песни с замиранием сердца слушал в скверных записях, пытаясь проникнуть в их смысл, было слишком сильно. Но Руслан давно уже перестал быть простым советским пареньком. И просто принял открытие к сведению.

– Так кто же ты тогда? – вновь спросил он.

– Да Петя же Пёрышкин! – со смехом отвечал Кимбел. – Русь, пойми, я за жизнь носил столько личин, что мне самому трудно разобраться, какая из них моё настоящее лицо. Но Петя мне нравится.

Он задумался и рассеянно сунул руку в карман, вытаскивая табак и бумагу. Посмотрел на них, потом на Руслана.

– Слушай, какая разница, когда мы задохнёмся… Курить очень хочется.

– Давай. Может, хоть говном меньше нести будет, – Руслан достал свои БТ.

Никотин затянул их мозги приятной пеленой. Первым заговорил Кимбел.

– Я изучал твоё досье. Хотя там нечего было изучать. Но я хотел понять, почему именно ты. Все остальные Отроки были выдающимися. Или известными. Или знатными. А ты?

– Откуда я знаю! Да и не все. Чингис был рабом.

– Его отец был почти ханом. Но я не об этом. Ты, может быть, тоже станешь генеральным секретарём КПСС.

– Это вряд ли, – усмехнулся Руслан.

Кимбел кивнул.

– Или не станешь. Ты гляди: жил себе, учился, знать не знал ни о какой Игре, Артели, Клабе… И тут вытаскивают тебя, ничего не понимающего, и бросают, как щенка, барахтаться в воду…

– Убивают отца… – тихо проговорил Руслан.

Рука его потянулась к пистолету, с которым он не расставался. Кимбел не дрогнул, но весь подобрался.

– Ты бы на моём месте сделал то же самое, – проговорил он.

Руслан с удивлением понял, что не хочет смерти человека, который – до него только сейчас дошло – отдал приказ убить его отца. Слишком много трупов было на его пути. Он, конечно, убьёт Сахиба, не задумываясь, но только если это будет необходимо, а не ради мести, как Рудика.

– Может быть, – ответил он. Рука опустилась.

– Я понимаю, почему ты согласился идти в Игру, – осторожно продолжил Кимбел. – В школе душно. А у вас, в Союзе, так вообще… Ты хотел подвигов, приключений, яркой жизни… Я знаю, сам был таким. И меня тоже заманили в Игру.

– Говорят, тебе очень много лет… – в голосе Руслана угадывались вопросительные интонации.

– Да, много, – медленно ответил Кимбел. – Много. Но я всё помню, словно это было вчера. Индия, странствия, учитель… Я был тогда счастлив. Как, наверное, и ты в начале.

– В психушке – не очень, – заметил Руслан.

– Ну, тебя из неё вытащили артистически. Даже я на какое-то время поверил в твою смерть. Не в этом дело. Из нас – и из меня тоже – слишком рано сделали взрослых. Ты вот хотел быть взрослым?

Руслан пожал плечами.

– Ты не мог этого хотеть, – убеждённо продолжил Кибел. – Нельзя отнимать детство. Я знал это, когда ещё не умел формулировать мысли. Но знал! И остался ребёнком! Я никогда не вырасту, Руслан, ты понимаешь?! У меня в руках всё, чего может пожелать взрослый, но я – ре-бё-нок!

Он вскочил и счастливо засмеялся. В мрачной душной пещере это прозвучало зловеще.

– Пусть они сами живут в своём поганом мире и оставят меня в покое! Взрослые, большие, сильные, умные… Проклятые педрилы!

Лицо его исказилось от ярости.

– Я командую ими, как хочу, а сам не подчиняюсь их дурацким правилам. Потому что я дитя. Оставьте деточку в покое!

Слова песни полились из него, словно прорвался нарыв.

Teacher leave them kids alone

Hey teacher, leave the kids alone

All in all it's just another brick in the wall

All in all you're just another brick in the wall![6]

– Пой со мной! – закричал он Руслану, и тот, поддаваясь магической воле этого голоса и бешеных глаз, стал незаметно для себя подтягивать:

– All in all it's just another brick in the wall…

Сверкающие светлые пятна глаз вдруг оказались очень близко, у самого его лица.

– Русь, Русь, – горячо зашептал Кимбел, – ты тоже не взрослей. Ладно? Обещай мне, что не повзрослеешь!! Я дам тебе вечную жизнь, всё, что ты хочешь. Мы всегда будем вместе. Сейчас совершим ритуал, он подействует, я чувствую, даже без Копья. Я стану таким сильным, что мы тут же выйдем отсюда. А потом… Я стану властелином мира! И ты тоже! Мы вместе будем править миром!

Руслан пребывал в трансе. Он понимал, что загипнотизирован, но тело его продолжало покоиться, он послушно кивал в ответ на горячие слова.

– А эти педрилы побоку. Они же все грязные вонючие педрилы. И самый главный – Тот, Который на небесах. От Него всё зло. Но мы и Его надуем, да, Русь?

Со звериным рыком Кимбел впился поцелуем в губы Руслана, жадные руки зашарили по телу юноши. Поднявшаяся в том волна отвращения привела его в чувство. Не раздумывая, отработанным движением он хлопнул ладонями по ушам Сахиба, одновременно коленом отбрасывая его от себя. Пока не ожидавший сопротивления клабер ошеломлённо мотал головой, Руслан рёбрами ладоней ударил его по почкам и вскочил на ноги. Его «Стечкин» был направлен в лоб Сахибу.

– Сам ты вонючий педрила, – тяжело дыша, проговорил он в лицо противнику.

Кимбел глянул на него погасшими глазами.

– Дурак ты, Загоровский, – равнодушно бросил он и уселся на своё место.

Больше они не разговаривали.

Никто из них не знал, сколько часов прошло в темноте и молчании. То засыпали, то просыпались, грезя наяву. Мучила пыль и духота. Мучительно сохло в горле. Воды почти не осталось, и стало понятно, что умереть им суждено от жажды.

Тьма затопила их души и убаюкивала в своём лоне. Надежды не было. Руслан не сознавал, что шепчет пересохшими губами какие-то молитвы, а рука его судорожно сжимает угол сундука.

В этом полубредовом состоянии они не сразу восприняли некие почти незаметные сотрясения – где-то очень далеко. Их можно было принять за стихийные оседания породы. Потом к ним стали проникать глухие удары: тум-тумтум-тум-тумтум-тум.

Они уже поняли, что звуки означают чью-то деятельность в недрах рудника, но не говорили друг с другом об этом, опасаясь спугнуть вспыхнувшую надежду. Был момент, когда тум-тумтум вдруг стихло и не возобновлялось долго-долго, и отчаяние вновь подавило их. Но потом – совсем близко – раздался сильный удар, от которого со сводов пещеры полетели тучи пыли, а дальше пошёл привычный и всё приближающийся ритм: тум-тумтум-тум-тумтум-тум.

– Или ваши, или наши, – проговорил в пространство Руслан.

Вспыхнувший свет фонаря Сахиба на несколько секунд ослепил его.

– Скоро узнаем, – раздался из-за завесы света слегка напряжённый голос президента Клаба.

– Тум-тумтум-тум, – слышалось уже совсем близко.

Завалившие вход в пещеру плиты пошли трещинами, откуда брызнул свет. Слышались уже и голоса, и даже тяжёлое дыхание работающих. Наконец стали вываливаться большие камни, а потом рухнула большая плита, из образовавшегося отверстия показалась светящая фонарём каска. Человек в грязном комбинезоне встал, огляделся и увидел юношей.

– We came to take you, Sahib, sir.[7]

«Стечкин» был в руке Руслана, но выстрелить он не успел – йо-йо Сахиба, взвившись, как атакующая кобра, ударила стальными дисками юношу прямо в висок. Тот сразу рухнул, головой ударившись об угол ящика с Артефактом.

В пещеру проникли ещё несколько человек, тут становилось тесновато.

– Вы в порядке, сэр? – по-русски спросил молодой клабер без каски. При свете фонарей его волосы отливали рыжиной, а зелёные глаза смотрели нагловато.

– Да, – бросил ему Сахиб. – Хорошо, что вы поймали сигнал моего маячка. Я почти не надеялся, что он пройдёт сквозь камень.

– Еле засекли, – радостно сообщил рыжий, – вчера только.

Вместо ответа Сахиб повернулся к неподвижно лежащему Руслану. Волосы юноши были в крови, кровь обильно пачкала доски сундука. Сахиб пощупал пульс на шее.

– Пока жив, но ненадолго… – проговорил он.

– Прикончить? – с готовностью выскочил рыжий.

– Нет! – рявкнул Сахиб, и тот замолк, будто ему заткнули рот.

– Он сделал своё дело и теперь безопасен, – сказал Сахиб более спокойно. – Если повезёт, выживет. Берите сундук и пошли – Артель на подходе, чую…

Только для членов Совета Артели.

Артельный меморандум № 0567 – 942.

1865 год, Апреля 7-е.

Батырю батырей (генералиссимусу) Артели Драгуну (князю В.А. Долгорукову) от артельного VIII ранга Султана (штабс-ротмистра Валиханова).

Милостивый государь, князь Василий Андреевич!

Вашему сиятельству известно, что некоторое время назад я почёл своим долгом выйти из Артели, так как не разделяю более её целей. Отныне я, будучи Султаном Киргиз-кайсаков, намерен нести европейское просвещение своему народу. Однако при этом я чувствую, что бремя Деяния не может быть с меня снято. Будучи материалистом, я не могу признать его ниспосланным свыше, и предмет, так почитаемый верующими, для меня остаётся лишь куском дерева. Тем не менее я столь многим обязан Артели, что чувствую себя перед ней в долгу. Во исполнение оного мной была проведена операция по сокрытию известного предмета. При всём своём атеизме я признаю его важным для множества людей, а посему убеждён, что храниться он должен в тайне, дабы не поощрять фанатизма и суеверий. В своё время я ознакомил с этими соображениями Совет Артели и получил его одобрение на операцию. Я осведомлён, что у Совета свои соображения по этому поводу: батыри считают, что предмет необходимо скрыть в преддверии ожидаемой ими общественной смуты. Я не разделяю этих страхов, но мои стремления счастливо совпали с умонастроением Совета.

В бытность свою в 60-м году в Петербурге я изъял предмет из тайного зала в подземельях артельной обители. Предмет проделал со мной путь на мою родину, где я его надёжно укрыл до тех пор, пока не подыщу для него постоянного места. Случай представился весной минувшего года, когда я присоединился к экспедиции западносибирского отряда полковника М. Г. Черняева (артельщик VII ранга Аральский). Для пользы дела нами с Михаилом Григорьевичем было уговорено разыграть ссору, что мы и сделали после взятия крепости Аулие-Ата. Приказом Черняева я был отправлен обратно в Верное, однако накануне отбытия туда отряда, в сопровождении двух Киргиз-Кайсаков, я тайно направился в другую сторону. Предмет был при мне: он был спрятан в походной кровати, которую, как знали все, я постоянно вожу с собой, поскольку из-за своей болезни не могу спать на голой земле. Мы направлялись в место, которое заранее было выбрано мной для сокрытия предмета, и которое отлично знал один из моих сопровождавших. Где оно, я не открою и вам, так как уверен, что этот символ должен быть скрыт от всех, в том числе и от Артели.

Могу лишь сообщить, что, после довольно трудного путешествия, потеряв одного из спутников, я прибыл в это место и спрятал предмет там, где он пребывает и сейчас. Таким образом я смею считать себя свободным от каких бы то ни было обязательств перед Артелью.

С неизменным уважением к Вашему Сиятельству и Батырю,

штабс-ротмистр Российской службы Чокан Валихан, Султан Киргиз-Кайсаков (более не Отрок).

Приписка

Через три дня после написания этого документа штабс-ротмистр Валиханов, Отрок 10-й, умер в урочище Кочен-Тоган, выкурив трубку отравленного табаку, переданного ему клевретом Клаба. Артель не успела предотвратить несчастье. Официально причиной смерти Валиханова признана застарелая чахотка. Местонахождение Древа остаётся неизвестным.

Батырь батырей Драгун.

СССР, Узбекистан, Ташкент, 22 июня 1985

– Как он? – нетерпеливо спросил Палыч вошедшего в комнату Ак Дервиша.

– Перелёт перенёс нормально, в Бурденко его уже обследовали, ничего особо страшного, обещают поставить на ноги.

Батырь батырей вытащил из кармана старую трубку и кисет.

– Удар в висок пришёлся по касательной, только содрал кожу. А вот рана во лбу глубокая, череп пробит.

– Слава Богу! – пробасил с трудом умостившийся на хлипком кресле владыка Назарий.

Совет Артели собрался в этом полуазиатски убранном доме, поскольку всё равно большая часть батырей находилась в Средней Азии – искали Отрока. А совещание Совета требовалось незамедлительное.

– Мне бы хотелось, чтобы Господь направил нас в р-рудник чуть пор-раньше, – пророкотал лениво развалившийся на суфе Лисунов. – Клабер-ров с Артефактом уже и след простыл, а мальчик едва не умер-р.

– Он жив, и это главное, – бросил Палыч, давя в пепельнице окурок.

– Насколько я понимаю, он теперь нейтрален для Игры? – спросил новый член Совета, молодой чекист из Петербурга. – Деяние совершено, и совершено не в нашу пользу.

Его выпуклые холодноватые глаза остановились на Ак Дервише.

– Батырь Юрист не совсем прав, – Дервиш обращался ко всем присутствующим. – Деяние завершено лишь тогда, когда Артефакт находит постоянное место пребывания. Тогда Игра стабилизируется. Пока этого не ощущается – всё в подвешенном состоянии. И раньше такое случалось: был персидский плен Креста, был долгий путь из Иерусалима до Тэмуджина. И в эти периоды Игра была хаотична и непредсказуема. Но как только Артефакт утверждался где-нибудь или в чьих-то руках, наступал период затишья. Думаю, и сейчас будет так, и лишь когда с судьбой Креста всё станет ясно, можно будет говорить, что этот Узел полностью сформировался.

В знак понимания Юрист наклонил голову с большими, несмотря на молодость, залысинами. Тем не менее, спросил:

– А не может быть так, что, овладев Крестом, Клаб стал теперь его хранителем?

– Думаю, нет, – ответил Ак Дервиш, выпуская клуб дыма. – Но чтобы быть в этом уверенным, надо выслушать девушку. Батырь Учитель, позовите её, прошу вас.

Палыч порывисто встал.

– По-прежнему убеждён, что не надо было срывать её с важного задания и со страшным риском тащить сюда, – заметил он.

– Она носительница слишком важной информации, которую членам Совета необходимо получить непосредственно от неё, – ровно ответил Батырь батырей. – Зовите.

Лейла вошла в комнату с обычным своим видом «а-не-пойти-ли-вам-всем-куда-нибудь», но за ним угадывалась почтительная робость. Одета была в скромную блузку и длинную юбку, светлые волосы собраны на затылке в пучок.

Члены Совета, кроме Назария, встали.

– Садитесь, моя милая, – галантный Герш указал на суфу, но Лейла помотала головой и подошла к епископу.

– Благословите, владыка.

– Бог благословит, – Назарий перекрестил её склонённую голову. – Садись, дочь моя.

Лейла приложилась к руке священника и уселась на табуретку. В ожидании вопросов Совета она была, как натянутая струна.

– Сударыня, вы близки с президентом Клаба, – начал Ак Дервиш.

Девушка слегка покраснела, но продолжала сидеть неподвижно и прямо.

– Вы можете предположить, что он собирается делать с Артефактом?

Чуть подумав, Лейла заговорила.

– По некоторым его намёкам, у меня сложилось впечатление, что он собирается провести с Крестом какой-то магический ритуал. Для этого нужно Копьё Судьбы, которое уже в руках Клаба. Но, насколько я поняла, можно обойтись и без него. Кимбел… Сахиб уверен, что этот ритуал даст Клабу решающее преимущество в Игре, а его самого сделает правителем мира.

Ак Дервиш кивнул.

– Этот обряд давно уже был разработан в различных оккультных учениях. Считается, что новое распятие на Истинном Древе сделает распятого царём мира сего. К этому надо относиться очень серьёзно.

– Тогда необходимо немедленно вернуть Крест, – поджав тонкие губы большого рта, произнёс Юрист. – Организовать атаку на Монтана де ла Крус вполне в наших силах.

– Не всё так просто, – пожал плечами Ак Дервиш, – скорее всего, без Отрока нас ждёт неудача. А Отрок пока не в состоянии быть с нами.

– Надо завладеть хотя бы Копьём, – бросил Герш.

– Это мы сделаем, – Ак Дервиш посмотрел на Лейлу, которая вся подобралась и кивнула. – Но, насколько я осведомлён об обряде, Копьё в нём действительно не столь необходимо. Главное, чтобы в процессе распятия на Древо пролилась кровь будущего царя.

– Тем более что в руках Клаба и гвозди от Святого Древа, – пробасил владыка, размашисто крестясь.

– Это не совсем так, – заметил Ак Дервиш. – Я не успел информировать всех членов Совета: хранитель фрагментов нижней части Креста и гвоздей, член правления Клаба месье Жан бесследно исчез. Очевидно, он давно готовился к побегу: его замок продан, а шпионская сеть усыплена.

– Это достовер-рная информация? – вскинул голову Герш.

– Её донесла Лейла.

Девушка кивнула.

– Я убеждена в её достоверности. В отсутствие Сахиба донесения приходили ко мне.

– Значит, этот… фр-ранцуз р-решил сыграть собственную игр-ру, – Герш откинулся на суфе. – Почему-то я вовсе не удивлён…

– Это нам мало что даёт, пока верхняя часть Креста в руках Сахиба, – пожал плечами Батырь батырей. – Но, по крайней мере, заставит его какое-то время искать беглеца, отложив ритуал. Да ещё если Копье… Сударыня, пока вы свободны.

Лейла вскочила с табуретки, но не ушла.

– Батырь, прошу как можно скорее переправить меня обратно. Я не знаю, где Сахиб, но как только он появится, станет меня искать, – произнесла она быстро. Было видно, что фраза заготовлена давно.

– К сожалению, мы тоже не знаем, где он, – с лёгкой досадой сказал Дервиш, прочищая трубку. – Если этот тип сумел внедриться в Обитель, он может быть где угодно… Но вас мы прикроем: в Лондоне ваше отсутствие будет длиться не более нескольких дней, а на это время вы без труда найдёте объяснение.

– Подожди в соседней комнате, – велел девушке Палыч.

Та бросила на него загадочный изумрудный взгляд и, сделав общий реверанс, вышла.

– Можно ли доверять этой девице? – спросил Юрист, когда дверь за ней закрылась.

– Да! – тон Палыча был резок.

Чекист внимательно посмотрел на него, но промолчал.

– Лейла полностью доказала свою преданность, – заметил Ак Дервиш. – И очень многое сейчас зависит от неё.

– А всё остальное зависит от Отрока, – заключил Батырь батырей.

…Она блуждала взглядом по прихотливым узорам сюзане, не сознавая, что видит. В душе её сочился противный осенний дождик. Никто не знал, каких усилий ей стоило достойно держаться перед Советом… да перед каким там Советом! Перед ним!

В расстройстве девушка не заметила, что он уже здесь – молча стоит и смотрит на неё. Она не удивилась бесшумности его появления – ниндзя есть ниндзя. Просто разрыдалась.

– Паша, Пашенька! – слышалось сквозь рыдания.

– Алиска, ты что? – всполошёно спросил Палыч, растеряно гладя её по голове.

«Кто тебя обидел?» – чуть не вырвалось у него, но он сдержался.

До сих воспринимал эту супершпионку, эту леди-вамп как смышлёную и несчастную девчонку, которую ему Бог велел защищать.

– Па-ашенька, я тебя предала! – рыдания достигли апогея.

Палыч похолодел. Игра – опасное занятие. Жить в обманном мире перевёртышей губительно для человеческой психики. Душа, в которой есть слабина, постепенно теряет ориентиры и утрачивает способность различать военную хитрость и предательство, разграничивать долг и личные интересы. Так на стене Зала появляются чёрные имена. Неужто Алиса?!.

Она же совсем ребёнок! Не может быть, чтобы она стала врагом. Но если артельный раз оступился, никто не может гарантировать, что это не произойдёт ещё. Поэтому исход во всех таких случаях один – ликвидация.

«Не дам! Спасу! Скрою так, что ни Клаб, ни Артель…» – билось в нём.

– Па-аша, я влюби-илась!

– Э-ээ… Что?

Его нижняя челюсть слегка отвалилась, что ниндзя, наверное, было не к лицу. Впрочем, кто знает, что им к лицу – они же по жизни в масках…

Ответом были рыдания.

– В кого влюбилась? – наконец нашёл, что спросить Палыч. Он ничего не понимал.

– В Отрока-а! В Ста-авроса! В Ру-услана! – имена перемежались рыданиями. – Всё время о нём думаю, с самого Афгана, беспокоюсь, когда его из рудника вытащили, чуть не уме-ерла. Паша, что делать?

Палыч расслабился, словно из пещи огненной рухнул в прохладную воду.

– Ну и люби… Дурочка! Кого же тебе любить, если не его…

– Что?! – теперь настал черёд Лейлы потрясённо вытаращить глаза.

– Брат он твой, братец родной! – Палыч заговорил лихорадочно и быстро. – Да наплевать мне на их секреты! Они меня мучили сколько лет, а вас я мучить не дам! Они, мудрецы наши ититские, считают, что если вы о таких вещах не знаете, это для Игры полезно, а родственные чувства и без знания будут благотворно сказываться. Да пошли они со своей психологией!..

– Брат? Как брат? – тихо спросила Лейла.

– Да так. Отец его в командировку ездил в Москву в шестьдесят восьмом. Познакомился с твоим дедом, выпили, выяснили, что дальние родственники по своему шляхетству, подружились. Набрались крепко, как два поляка, и вместе в вашу Коломну закатились, а там ещё дня два употребляли. А там мать твоя, Мария. Что у них с Загоровским произошло, никто, кроме неё, не знал – он ничего не помнил потом, проверяли. Но явно не силой её взял, иначе она бы твоего деда столько лет не мучила, ничего не рассказывая. И сделала бы аборт, как всякая советская баба. Но ты родилась. В общем, сводные вы брат и сестра. Проверено генетической экспертизой, не сомневайся. И Артель к этому не причастна, само всё случилось.

Девушка потрясённо молчала, но слёзы перестали течь из её глаз.

– Да что удивляться, – продолжал Палыч уже спокойнее. – Гены они гены и есть. Не так уж много людей, созданных для Игры. Если покопаться, запросто может случиться, что все мы родственники. Семья…

– И Руслан не знает? – глаза Алисы почему-то засияли.

Палыч мотнул головой.

– Скажу ему, только когда всё закончится. А то у него и так проблем полно. Но скажу!

– Пашенька!

Девушка бросилась на шею вновь оторопевшему Палычу.

– Пашенька, милый мой, любимый, – причитала она, покрывая его лицо поцелуями. – А я-то думала, что уж совсем бл… стала! Я ж чувствую – люблю тебя, как раньше, а Руслан всё из головы не идёт. Так о вас двоих и думала всё время!

Лицо батыря Учителя сделалось трудноописуемым. Такого откровенного изумления на нём никто никогда не видел. Он не имел сил отстраняться от поцелуев, становящихся всё страстнее, и предпочёл бы пережить нападение десятка синоби, чем отвечать на поцелуи сумасшедшей девчонки… Отвечать? Да, губы его, помимо воли… Целомудренная душа Палыча пришла в ужас, он почувствовал себя старым развратником.

Не успев осмыслить, полной ли неожиданностью было всё происходящее, или в бездне порочной души он всегда желал этого, интеллект его на время уступил руль странному типу по кличке либидо.

– Алиса!..

– Далее неинтересно, господа, – заметил в соседней комнате Ак Дэ и выключил телевизор, соединённый со скрытой видеокамерой.

– Кому как… – иронически пожал плечами Лисунов.

Юрист посмотрел на него с негодованием, но Дервиш видел, что Герш смущен не меньше потупившего взор владыки Назария.

– Это Игра, сударь мой, – Ак Дервиш трудолюбиво набивал свою трубку. – Иногда её правила нам неприятны…

– …И только когда все умрут…. – подхватил молодой разведчик.

Впрочем, взгляд его из-под высокого лба был вовсе не молод – сосредоточен и холоден.

18

Только зря он шутит с нашим братом,

У меня есть мера, даже две:

Если он меня прикончит матом,

Так я его – через бедро с захватом,

Или – ход конем – по голове!

Владимир Высоцкий «Игра»

Тихий океан, остров Монтана де ла Крус, 13 сентября 1985

Daddy what else did you leave for me

Daddy what d'ya leave behind for me

All in all it was just a brick in the wall

All in all it was just bricks in the wall

Музыка ничуть не успокаивала. Он пребывал в бешенстве, как и все последние, впустую потраченные недели.

«Надо было плюнуть и совершать ритуал», – думал он.

Звериное чутьё шептало, что он слишком затянул с этим, опасно затянул, бросив все силы Клаба на тщетные поиски беглецов: чёрной шлюхи, хитрого иудея и… этой.

Сахиб в бешенстве сжал стакан. Тот хрустнул. Мелкие осколки впились в ладонь. Смешанное с кровью вино струйками потекло на циновку. Он словно и не заметил этого, остановившимися глазами глядя в пространство.

Больше всего его бесило предательство девчонки. Он, конечно, допускал, что та была заслана, но был уверен, что полностью подчинил её себе – как подчинял многих. Спокойно ожидал, что она вот-вот раскроет перед ним задание Artel`и, став его верной шавкой. Что-то не получилось. В первый раз за всю его долгую жизнь. И это его очень тревожило.

А то, что Лейла спелась с Мэм, вообще было уму непостижимо. Теперь он хотел отловить беглую негритянку больше не для наказания, а для того, чтобы разузнать подробности её сговора с русской девчонкой. Что касается мсье Жана… Этого найти не составит труда. Потом, когда Сахиб станет царём и богом этого грёбаного мира.

«Сегодня», – решил он, машинально вытирая платком руку.

Взгляд его упал на кинжал Горного старца на столике. Достойная замена Копья Судьбы. Надо ведь немного: совершив некие заклинания, пригвоздить одну руку как можно ближе к отверстию от гвоздя. Что будет потом, Сахиб понятия не имел, но знал, точно знал, что в этот момент в мир войдёт иная сила, которая овладеет всем. А он станет её полномочным представителем.

То, что мир может при этом и рухнуть, в его голову как-то не приходило.

Он сунул кард за пояс. Перемотал кассету и поставил самую любимую часть рок-оперы – «Суд». Полилась тревожная изломанная мелодия:

Good morning worm your honour

The crown will plainly show

The Prisoner who now stand before you

was caught red handed showing feelings

Showing feelings of an almost human nature

This will not do

Call the schoolmaster.

Машинально отбивая ритм пальцами, он наблюдал в раскрытые двери бунгало, как на пляж садится военный транспортный вертолёт, доставивший с материка смену охраны и разные грузы.

Crazy, toys in the attic, I am crazy

(Surely gone fishing)

They must have taken my marbles away

Тягучий вопль безумного Пинка потонул в оглушительной пулемётной очереди. В двери вертолёта расцвела пламенная орхидея, и подошедшие принять груз охранники были скошены в один миг. Из вертолёта посыпались юркие фигурки. Они очень быстро передвигались, непрерывно обстреливая позиции защитников острова.

Навстречу им, хоть и с некоторым опозданием, но мощно, ударили стволы клаберов. Не успевший толком сесть вертолёт окутался дымом и пламенем. Однако десант стремительно приближался к подгорному дворцу.

Коротко ругнувшись, Сахиб рывком сбросил столешницу, под которой обнаружился снабжённый десятками кнопок пульт. Президент Клаба стал быстро нажимать их.

За секунды, прошедшие с начала атаки, он представил все её возможные варианты. Исход боя был для него не ясен, но в том, что Artel может выиграть, не сомневался. Он опять просчитался, решив, что противник ослаблен последними потерями и на время ослабит натиск.

«Неужели всё-таки старею?» – мелькнула у него жуткая мысль, но тут же ушла, вытесненная насущными проблемами.

Охрана периметра и внутренние посты, а также только что включённые им ловушки задержат атакующих. За это время он должен успеть.

И успеет.

Сахиб скользнул к потайному лифту, ведущему в недра острова.

Since, my friend you have revealed

your deepest fear

I sentence you to be exposed

before you peers

Tear down the wall

Tear down…

Забытый магнитофон проскрипел и замолк.

…Конечно, атака в лоб была безумием, но безумием благородным. Артель неплохо представляла количество стражников на острове и систему обороны. Три десятка до зубов вооружённых соработников плюс внезапность нападения – на несколько минут этого должно было хватить. А больше не получалось: остров был неприступен с моря, за которым непрерывно наблюдали, а глубины отслеживали сонары. Можно было пустить несколько вертолётов, но они тут же подверглись бы атаке ПВО. Шанс был только если захватить вертолёт Клаба, делающий плановый рейс, и погрузить в него столько бойцов и оружия, сколько удастся.

Уровень подготовки артельных позволял надеяться, что они смогут закрепиться на участке пляжа, подавить часть огневых точек и таким образом облегчить высадку основного десанта. Это, в общем, и произошло. Но вертолёт был пробит тысячами кусочков свинца и пылал. Отступать было некуда.

В каске и бронежилете, с автоматом, Руслан, как приклеенный, следовал за коренастой фигурой Ак Дервиша. Это было мудрёным занятием: старик временами буквально исчезал и лишь по раздававшимся вдруг с той стороны, где он растворился, очередям можно было определить его положение.

Как всегда, бой полностью впитал в себя Руслана. Он не обращал внимания на хлещущие потоки свинца, совсем забыл о своей хромоте и о том, что накануне голова его раскалывалась от посттравматических болей так, что пришлось прибегнуть к инъекции очень сильного средства. Существовал лишь длящийся миг боя, в котором он плавал, как юная щука в родной заводи.

Полностью возвратившаяся память, словно ледник, несущая глыбы страшного знания, удивительное известие об обретении сестры – всё это было неважным по сравнению с тем, что Деяние не закончено. Пройдя все круги познания себя, он вернулся к истокам, к Отроку. И выполнял долг, оставив побочные обстоятельства на потом.

Но атака захлебнулась. Скрытые в склоне горы огневые точки непрерывно изрыгали смерть. Треть артельных была выбита, остальные зарылись в песок, огрызаясь короткими очередями. Особо вредным был тяжёлый пулемёт, прикрывавший вход в подземный дворец. Похоже, то был «Браунинг M 2». Позиция его находилась не внутри горы, как у других, а снаружи, но оказалась настолько удачна, что подавить его не было никакой возможности. Огонь остальных пулемётов, позиции которых рассчитывались на более дальнюю дистанцию стрельбы, из-за стремительности атаки был не столь эффективен.

– Так дело не пойдёт! – крикнул Ак Дэ Палычу, безуспешно старавшемуся достать пулемётчика из своего АК 74.

– Попробую подобраться ближе! – ответил Учитель.

– Давай! Как загасишь его, мы попытаемся войти.

Палыч исчез.

Даже навидавшийся фокусов Мастера Руслан был поражён, как удалось солидному педагогу так стремительно скрыться с глаз. Вернее, он был именно потому поражён, что представлял себе, как это делается и насколько это трудно. Так можно было и уверовать в практикуемую синоби тайную мантру невидимости…

Проследить путь Палыча было совершенно невозможно. Ну, разве что где-то отлетел в сторону мелкий камушек, где-то задрожал хилый куст, но всё это терялось в горячке и грохоте боя. Пулемётчик продолжал работать споро и сноровисто, что было совсем плохо: вот-вот должны появиться стартовавшие позже вертолёты, и если к их прибытию артельные не ворвутся внутрь горы, машины превратятся в груды металла ещё на подлёте.

Но пулемёт вдруг всхлипнул и замолк, словно кто-то зажал ему рычащую пасть. Там, где была позиция «Браунинга», стремительно промелькнула чёрная фигура.

– Вперёд! Ура! – раздался рёв Ак Дервиша.

Заорав и поливая огнём от живота, Руслан бросился за ним, краем уха уловив отдалённый рокот приближающихся вертолётов.

Не добежав до входа, Дервиш, а за ним Руслан и другие артельные метнули гранаты и упали ничком. Серия взрывов слилась в продолжительный грохот. Сердце юноши на мгновение сжала смертная тоска, когда он подумал, что в этом аду остался Палыч. В утробе горы чернело отверстие, исходящее клубами дыма. За ними угадывалось какое-то смутное движение. Атакующие кинулись туда, ведя непрерывный огонь.

В горячке Руслан ворвался в тёмные недра, перепрыгивая через глыбы раздробленной взрывом породы и разорванные тела. Рядом слышалось тяжёлое дыхание соработников.

«Почему нет стрельбы?» – успел изумиться Руслан до того, как она началась. Падая, он дал очередь по расцветшим во тьме вспышкам и продолжал вести огонь с пола. Вглубь пещеры полетели гранаты. Укрываясь в ведущих наверх каменных коридорах, залегая и вновь поднимаясь, артельные двигались по вражеской территории. Вспыхивали яростные ближние бои, переходящие в рукопашные схватки. Порой в полу разверзались пропасти, в которых многие сгинули бесследно. Сверху опускались тяжёлые плиты, давя всех и вся, а под ногами взрывались мины. Несмотря на это группа действовала весьма продуктивно: несколько дотов, расположенных уровнями выше, было уничтожено, У гарнизона острова явно не хватало сил и умения справиться с отборными бойцами Артели.

Добравшись по звуку до очередного дота, Руслан поставленным движением метнул гранату и сразу бросился за угол на пол. Взрыв был мощен – сдетонировали боеприпасы. Когда юноша вскочил, держа перед собой плюющийся огнём автомат, он понял, что делать ему нечего: в узкой, прорубленной в скале, камере валялись обломки автоматической пушки «Эрликон» вперемешку с окровавленными останками её расчета. Юноша заглянул в амбразуру. Три артельных вертолёта уже стояли на пляже, и вторая волна десанта катилась к подножью горы. Руслан знал, что эту группу ведёт Герш Лисунов.

Позади что-то прошелестело, и Руслан развернулся, готовый стрелять. Но сильный рывок обратил ствол его автомата в потолок.

– Смотри, не пристрели классного руководителя, – раздался спокойный, хоть и несколько запыхавшийся голос Палыча. – Развоевались тут, понимаешь…

– Я думал, тебя по стенкам размазало, – радостно выпалил Руслан.

– И размазало бы. Не будь я быстрее ваших гранат, – торопливо бросил Палыч. – Пошли – там, похоже, затыка какая-то.

С нижних уровней, которые артельные уже прошли, вновь послышались взрывы и автоматные очереди. Очевидно, вторая волна штурма неожиданно встретила сопротивление. В темноте на Руслана кинулась смутная фигура. Он срезал её короткой очередью и тут же почувствовал резкое жжение в руке – кто-то из тьмы угостил его ножом. Сразу ослабевшая рука выпустила автомат. Выпадом ноги вслепую отбросив от себя нападавшего, юноша левой выхватил Ка-бар, который таскал с собой с Ташкента. Сильно подавшись вперёд и держа нож, как шпагу, поразил противника в горло. По руке потекла тёплота, клабер осел, издавая булькающие звуки.

Вокруг творилась всеобщая резня. Раздавалось тяжёлое дыхание, стоны, боевые выкрики и одиночные выстрелы. Освободившись от противника, Руслан пытался определить, где в этой адской каше свои. Рядом опять выросла тёмная фигура, и юноша наладился полоснуть её ножом, но услышал голос Ак Дервиша.

– Клаберы прорвались из подземных казематов. Мы с ними разберёмся. Ищи Крест!

– Есть, батырь, – бросил Руслан и, повернувшись, направился вглубь полой горы.

Хотя у него в голове была приблизительная схема подземного офиса Сахиба, куда идти точно он понятия не имел, полагаясь на интуицию. И, кажется, не зря – шёл уверенно и быстро, преодолевая шахты и переходы, поднимаясь по крутым лестницам. Он никого не встретил – очевидно, весь гарнизон дрался внизу, но вскоре почувствовал, что за ним кто-то идёт. Остановившись, приготовился стрелять, но опять услышал ворчливый голос Палыча:

– Когда-нибудь ты меня-таки пристрелишь. Или уж придётся не шуметь, чтобы предупредить заранее.

– Вы хотите сказать, что это вы меня предупреждали? – не удержался Руслан. В нём кипело какое-то лихорадочное веселье.

– Следующий раз ты узнаешь, что я здесь, только когда почувствуешь мою руку на плече, – заверил Учитель. – Меня послал Ак Дэ, нечего тебе шляться в одиночку.

Они вышли в широкий и прямой коридор, посередине которого шла бесконечная ковровая дорожка. Он был ярко освещён неоновыми лампочками – очевидно, свет выключили только на нижних уровнях. Казалось, коридор еле заметно, но неуклонно загибался, ведя их по огромной дуге. Двое артельных, покрытых кровью и копотью боя, не отнимая рук от оружия, настороженно следовали в неизвестность.

Впереди на стенах слегка заблестели в неярком свете какие-то металлические конструкции, и Палыч резко выкрикнул:

– Стой!

Похоже, это были какие-то крепления, поддерживающие слабый участок, тем более что и на потолке виднелось нечто подобное. Но и Руслан вслед за Учителем ощутил гнетущее дыхание опасности.

– Стой спокойно, – бросил Палыч, вытащил пистолет и тщательно прицелился в пол в самом центре участка, по которому проходила конструкция. Руслан разглядел там под дорожкой еле заметный выступ.

Выстрел гулко прозвучал в замкнутом пространстве и тут же раздался устрашающий лязг. С двух сторон коридора и с потолка устремились ряды остро заточенных стальных полотен. Они напоминали огромные ножи для нарезки овощей и были устроены так, что проходили друг меж друга. Когда они остановились над местом попадания пули, примерно на уровне половины человеческого роста образовав футуристическую композицию, стало ясно, что попади на их пути какое угодно тело, сейчас бы оно пребывало в нашинкованном состоянии.

Одновременно участок пола ушёл вниз, открывая зловонный чёрный провал.

– И весь фарш туда, – тихо проговорил Палыч. – Очень практичная мышеловка…

Руслан слегка побледнел.

– Надеюсь, дальше таких сюрпризов будет не очень много. Пошли что ли.

Они осторожно перебрались через жуткий механизм и собирались продолжить путь, но тут свет в коридоре погас.

– Кажется, нас засекли, – Руслан схватился за пистолет.

– Думаю, давно, – ответил Палыч, – только ждали, как сработает ловушка.

– Ставрос, ходу! – заорал он вдруг и стал поливать длинными очередями.

Руслан не видел ничего, но опустошил обойму АПС в ту же сторону.

Стрельба стихла так же внезапно, как и началась: никто не хотел попасть в темноте в своих. Послышалось хрипение сцепившихся людей и тяжёлые удары. Руслан вслепую отмахивался ножом в одной руке и разряженным пистолетом в другой. Часто попадал, иногда попадали в него. Наконец он, похоже, выбрался из свалки и услышал прерывающийся голос Палыча, который видел в темноте, как кошка:

– Вперёд, я их задержу!

Это был приказ, и юноша, не задумываясь, выполнил его. Вскоре звуки схватки остались за изгибом стен, которые всё больше сужались, пока не превратились в узкую щель, в которой Руслану приходилось почти протискиваться, чтобы двигаться вперёд.

А потом – тупик.

Дальше хода не было. По крайней мере, так ощущалось во тьме. Однако, ощупывая руками стенку, Руслан обнаружил, что в ней явно имеется дверь. Правда, наглухо закрытая.

Юноша бессильно привалился лбом к холодному камню, безуспешно пытаясь сообразить, что делать дальше.

– Ну, чего встал? – раздался над ним слегка дребезжащий, но до боли знакомый голос. – Заходи, Загоровский, я тебя уж заждался.

Голос шёл сверху. Опешивший было от неожиданности Руслан, увидел глазок камеры видеонаблюдения и колонку громкой связи. Стена разверзлась. Перед глазами вспыхнул свет.

После тьмы он показался ослепительным, хотя был приглушён и рассеян. Руслан никогда не видел зала заседаний правления Клаба, иначе ему сразу бросилось бы в глаза, что дубовый президентский стол был покрыт тяжёлой багряной тканью и стал похожим на некий алтарь. Тонкие металлические конструкции поддерживали установленный над ним тяжёлый древний патибулум. И там стоял Кимбел.

Был он в длинной пурпурной мантии, а жёсткие тёмные кудри придавила тускло золотящаяся зубчатая диадема с огромным рубином, сверкающим, как хищный глаз. В руке президент Клаба держал кард Хасана ас Саббаха.

Не раздумывая, Руслан вскинул пистолет, но вспомнил, что тот пуст. Лихорадочно зашарил в поисках запасной обоймы, но не было ни её, ни гранаты – он всё израсходовал в бою. Сахиб зашёлся издевательским смехом.

– Убить меня хочешь? А вот хрен тебе! Это я тебя убить мог уже двадцать раз, прямо у дверей плиту опустить – и нету Ставроса. А ты меня не убьёшь, даже и не думай, мне точно сказали…

Говорить с врагом Руслан больше не собирался. В руке его возник заляпанный кровью Ка-бар. В два прыжка он подскочил к импровизированному алтарю, но остановился, наткнувшись на взгляд Сахиба. Ничего особенного не было в этом взгляде, кроме всегдашнего злорадства и сокровенной тоски. Но Руслан ощутил, что просто не может двигаться дальше. Влип, как муха в клейкую бумагу, не в состоянии идти, не в состоянии оторвать взгляд от глаз врага.

– Вот видишь, – почти ласково произнёс Сахиб. – Не можешь… И не сможешь. Я ведь, друг мой, и убить могу взглядом. И с ума свести. Но не хочу. Пока. Потом, наверное, убью. А может, сделаю своим шутом и наложником. А сейчас хочу, чтобы ты стоял и смотрел, как я, Отрок Кимбел, становлюсь императором мира – Сахибом Первым И Единственным!

Голос его усиливался с каждым словом так, что в отменной акустике зала августейшее имя обрушилось грохотом. Откуда-то грянула музыка и резкий голос, в такт ей выкрикивающий слова:

So Ya

thought ya

might like to go to the show

to feel the warm thrill of confusion

that space cadet glow

I've got some bad news for you sunshine

Pink isn't well he stayed back at the hotel

And they sent us along as a surrogate band

and we're going to find out where you fans really stand

Неподвижный Руслан горячо молился, но по-прежнему не мог идти, хотя взгляд Сахиба отошёл от него. Он надеялся, что Прекрасный человек снова придёт и управит всё ко благу, но тот не приходил. Юноша понял, что выбираться надо самому, и это именно то, что от него ждут на небесах и на земле.

Между тем обряд шёл полным ходом. Отгремел голос обретшего власть Пинка, и сам Сахиб запел высоким голосом что-то тягучее, похожее на мантру. Он пел самозабвенно, закрыв глаза, и Руслан вспомнил, кем он был, и сколько людей в мире с упоением внимали гипнотическому голосу юного шамана. И кем он станет для людей, если получит беспредельное могущество.

Это придало Руслану сил. Беспрерывно повторяя все молитвы, которые знал, он с великим трудом сделал маленький шажок. Сахиб с закрытыми глазами продолжал свою литанию. Кинжал ассасинов держал обеими руками, словно микрофон.

Руслан сделал другой шаг, этот дался ему чуть легче. Нож всё ещё был в его руке. Шаг. Сахиб закончил свою жуткую песню пронзительным речитативом и, приложив левую руку ко Древу, правой поднял кард. В этот момент Руслан прыгнул.

Он раньше никогда не делал таких прыжков, и, конечно, никогда больше не сделает. Преодолев оставшееся расстояние, оказался на столе лицом к лицу с Сахибом. Его нож был устремлён в горло кандидату в правители мира. Тот оторвал руку от патибулума и блокировал удар Руслана, сам же ударил его кардом. Но Руслан тоже перехватил его руку. Так они и застыли – на фоне древней перекладины, где умер Бог. Лицом к лицу, без забрал и масок. Оба очень сильны. Оба готовы убить. Оба рвутся к победе. Равны. Они стояли неподвижно, боясь сделать малейшее неверное движение, чтобы не дать противнику фору. Яростный взгляд Руслана впился в белёсые глаза Сахиба. Теперь они не имели над ним власти, но юноша ощущал их опасную силу – словно там пряталось знание человека, который слишком долго вглядывался в полную тьму, а потом вдруг разглядел в ней нечто.

– Иди ко мне, – одними губами прошептал Сахиб.

Руслан молчал.

– Будь со мной, – повторил клабер ещё громче.

– Всё равно проиграешь, – голос Сахиба сочился, как шипение. – Даже если проткнёшь меня, кровь прольётся на Крест. И тогда я стану бессмертен.

– А если моя кровь прольётся? – спросил Руслан, не ослабляя усилий.

– Тогда ты станешь мной, – Сахиб улыбнулся прямо ему в лицо. – Или я тобой. Разве ты не понял до сих пор?..

– Что? – Руслан чуть дрогнул, и остриё карда приблизилось к его не защищённому бронежилетом горлу.

– Мы – одно.

Лицо Сахиба словно плавилось, трансформируясь в иные, сотни лиц – ангельских, демонических, человечьих, морд животных и невиданных монстров, может быть, рождённых далеко от Земли. Эта фантасмагория длилась, пока пляска личин не затихла, выплавившись в одно, и Руслану показалось, что он смотрит в зеркало. Его собственное лицо перед ним излучало величие и силу. Ни тени сомнения, ни грана неуверенности не было в нём. Оно было совершенно – лицо царя, готовящегося стать богом.

– Ты это заслужил, брат мой! – возник в его голове голос, хотя лицо оставалось неподвижным, с закрытым ртом. – Ты кровью выкупил царство. Приди и владей им. Весь мир у твоих ног.

Руслана захватывало смутное оцепенение. Душа его была смущена и встревожена. Перед мысленным взором плыли картины невероятной красоты и торжественности, и он был героем всех этих уму непостижимых событий, гигантом, правящим совершенным миром.

Руки его ослабели, нож звякнул о мраморные плиты пола и сломался. Он покачнулся, и в этот момент Сахиб с хищным криком пронзил его горло.

Вернее, хотел пронзить – неизвестно откуда вылетевшая стальная звезда о восьми острых лучах пропорола его руку. Сахиб вскрикнул, кинжал вильнул и лишь пробороздил Руслану шею. Обливаясь кровью, тот откинулся назад, попытался удержаться на ногах, но упал.

У входа в зал стоял Палыч, весь в крови, своей и чужой. Он нацелился метнуть ещё сюрикен, но потерял сознание и тяжело рухнул. Сжимая кард, Сахиб прыгнул сверху на Руслана, но тот встретил его ударом ноги в грудь, изогнулся, как кошка и вскочил на ноги. На этом его усилие потухло – пошатнулся и понёс руку к шее, пытаясь зажать рану. Сахиб атаковал, делая молниеносные выпады клинком. Руслан парировал довольно вяло. В голове его царил полный хаос, он стремительно терял кровь, вдобавок начала подводить натруженная нога. Держался только навыками, вживлёнными Мастером. С сожалением подумал: будь при нём его прекрасная трость, поединок уже закончился бы.

Они бились, словно гладиаторы на овальной арене, только трибуны пусты и никто не опустит палец вниз, когда один из них рухнет под ноги победителя. Раза два лишь бронежилет спас Руслана от смертельных ран. Но развязка приближалась неуклонно. Кард вновь устремился в горло юноши и тот понял, что этот выпад ему уже не отразить.

Но что-то случилось. Взгляд Руслана остановился на кресте и увидел он не чёрную от времени перекладину. Это был цельный Крест, изжелта-белый, свежеструганный. Лишь алые пятна кое-где пятнали гладкое дерево. И он видел Распятого, и раны его, и страшное небо, нависшее над горой казни. Человек на кресте поднял голову и взглянул юноше прямо в лицо. Мир снизошёл в душу Руслана.

Как юркая горная речушка, нёсшаяся по узкому руслу, поток времени достиг равнины, разлился, потек неторопливо и лениво. Кровь больше не бежала из шеи Руслана, боль перестала дёргать ногу. Он спокойно следил за медленно-медленно приближающейся рукой Сахиба с кинжалом. Посмотрел в его лицо, на котором победительная гримаса стала медленно сменяться удивлением. Неторопливо и почти нежно Руслан взял руку противника, легко развернул её, осторожно, но сильно провёл кромкой карда по горлу президента Клаба. И сразу отпустил.

Лицо Сахиба сделалось как у испуганного ребёнка. Он попытался судорожно сглотнуть, но красная полоска на его горле расширилась, показались язычки крови. Медленно, как во сне, голова запрокинулась назад, линия раскрылась в багровый овал, поблёскивающий влажно, как утренний цветок. Тело Сахиба оседало долго-долго, а Руслан с печалью и жалостью смотрел, пока его бывший враг не коснулся коленями пола.

Тут время вернулось в своё узкое русло и устремилось с прежней скоростью. Обессиленный Руслан стоял над телом, вокруг которого расползалась красная лужа.

Сахиб пытался что-то сказать, но из него выходили лишь шипящие звуки.

Руслан встал перед ним на колени и обеими руками приподнял его голову.

– Кимбел, Кимбел! – позвал он. – Радуйся!

Уже затуманенные смертью глаза Сахиба остановились на нём.

– П-поч…шшш, – произнёс он.

«Почему?» – понял Руслан и ответил:

– Он велел мне убить тебя. Значит, ты не Зверь.

– Хт-тоо? – выдохнул Сахиб.

Кровь из раны потекла быстрее.

– Ты знаешь Кто, – ответил Руслан. – Иди, брат.

По мертвеющему лицу Кимбела скользнула бледная тень улыбки.

– Crazy, over the rainbow, he is crazy, – послышалось Руслану, но, может быть, он произнёс это сам.

Он неловко рухнул на бок рядом с телом Императора Мира Сахиба Первого И Единственного, Который Никогда Не Хотел Быть Взрослым, и больше не видел и не слышал ничего.

– Вставай, вставай, – повторял кто-то, но он не хотел вставать. Ему нравилось лежать в забытье, пропуская через мрак сознания бесформенные видения смутных снов.

– Вставай! – теребил постылый голос.

– Папа, – с трудом разлепляя губы, умоляюще пробормотал он, – хоть пять минуток! В школу же рано ещё!

– Ипт! – ругань слегка привела его в чувство, и он узнал голос Палыча, – В школу ему! Сейчас тут весь Клаб будет, а нас полторы калеки осталось. Надо ноги делать!

Невыносимо саднило и давило шею. Подняв руку, Руслан нащупал тугую повязку. С трудом повернув голову, посмотрел на лежащий рядом труп юноши примерно его возраста.

– Я убил его… – хрипло сообщил он.

– Да вижу, – бросил Учитель. – И правильно сделал. Вставай-вставай. Крест надо забрать.

Руслан с трудом поднялся. Палыч поддерживал его. Только сейчас юноша заметил, что в зале стоят ещё соработники. Выглядели они неважно, да и Палыч не лучше.

– Что надо делать? – спросил Руслан.

– Ты только коснись его, а дальше мы сами. Но первым должен коснуться Отрок.

На неверных ногах Руслан подошёл к возвышению и, с трудом дотянувшись, взялся за Древо, поразившись обыденности этого действия. Артельные тут же сняли патибулум с придерживающих конструкций и понесли к входу.

– Пошли, – торопил Палыч.

– Стой, – Руслан вдруг понял, что просто так уйти отсюда не сможет.

– Ты что? – воззрился на него Палыч.

– Я его просто так тут не оставлю, – упрямо бросил Руслан и наклонился к телу Сахиба.

Палыч поглядел на юношу, понял, что уговаривать его бессмысленно, матюгнулся про себя и стал помогать. Рывком они приподняли президента Клаба – он оказался неожиданно тяжёлым. Что-то упало, звякнув, на каменный пол. Йо-йо… С трудом водрузили они труп на багряное возвышение, предварительно сбросил оттуда стальные конструкции. Руслан расправил пурпурную мантию, как мог, вытер от крови лицо, сложил руки на груди. Поднял кард Горного старца и йо-йо – стерженёк сломался и диски звякали друг о друга. Кинжал он вложил мертвецу в ладони, а игрушку пристроил сверху.

Лицо Сахиба было юным, непорочным и почти прозрачным, словно у ледяной статуи. Тёмные пряди завивались на высоком белом лбу. Несколько секунд Руслан молча вглядывался.

– After all it's not easy banging your heart againstsome mad buggers wall, – прошептал он, развернулся и пошёл к выходу.

Палыч шёл за ним. Преодолев коридоры, развороченные взрывами и заваленные трупами, они спустились к выходу. Кажется, здесь была самая жестокая схватка – тела артельных и клаберов лежали друг на друге. Соработники вытаскивали своих, относя на пляж, где под размеренные молитвы владыки Назария торопливо грузили в вертолёты.

Чуть поодаль от входа лежала особенно большая гора трупов. Над ней, потупив голову, стоя Ак Дервиш. Палыч с Русланом подошли к нему. Батырь не обернулся, но горестно произнёс:

– Говорил я ему… говорил: «Куда тебя несёт, старый ты уже»…

Комок подкатил к горлу Руслана: среди убитых им врагов величественно возлежал Герш Лисунов. Даже в смерти он напоминал то ли почтенного льва, то ли римского сенатора, а лицо оставалось ироничным и слегка надменным.

В первый раз за много-много времени Руслану захотелось заплакать. Но он, конечно, этого не сделал.

В вертолёте, взявшим курс на небольшой островок, который правительство Индонезии сдавало в аренду некой коммерческой фирме, в дела которой предпочитало не соваться, Руслан глядел, как в сиянии заходящего над океаном солнца тонет вершина Монтана де ла Крус. Не думал ни о чём. Сердце давила тоска. Он чувствовал себя пустым и не нужным, как выпитая бутылка. Палыч положил руку ему на плечо.

– Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра, – прошептал он.

Юноша ничего не ответил.

В далёкой-далёкой горной стране, в самом глухом её уголке, у зловещей чёрной скалы уже многие годы сидел старый монах. Он был мёртв – по крайней мере, никаких признаков жизни в нём не было. Но тело не тронул тлен и хищные звери на него не покусились. А люди здесь не бывали.

Но сегодня что-то случилось. Когда день обессилел и солнце покидало эти места, в воздухе задрожало, стало сгущаться. Напряжение было таким, что скалы потрескивали. И когда туго сдавленная пружина пространства и времени готова была распрямиться, породив нечто грандиозное – взрыв или бурю, словно прозрачное облако опустилось на сидящее у скалы тело.

Высокий человек в складчатой тёмной хламиде медленно поднялся на ноги. На жёлтом сморщенном лице проявилось сначала изумление, потом – гримаса боли.

– Чёла, мой чёла, я здесь! Искание не завершено! Не ходи на Суд без меня! – отчаянно закричал восставший и, спотыкаясь и падая, устремился вверх, карабкаясь по скалам.

Вступившая в права ночь скрыла его.

Архив Артели

Единица хранения № 111-7862

Совершенно секретно, выдается только артельщикам

Диктофонная запись лекции наставника истории и философии Игры Герша Лисунова в Обители во имя Честнаго Животворящего Креста Господня (СПб) 1 сентября 1983.

– Тяжко учиться – весело играть! Прошу садиться, господа послушники. Я – батырь Лисунов, ваш новый наставник истории и философии Игр-ры. Но вы можете звать меня Герш, просто Гер-рш.

Мой уважаемый коллега батыр-рь Учитель строил свой курс, руководствуясь несколько иной методой, чем та, какой пр-ридерживаюсь я. Он больше внимания уделял философии, внутреннему смыслу Игры, чем её истории. Не подвергая сомнению его манеру, я позволю себе больший упор-р сделать именно на истории. Излагать я её буду в хронологическом пор-рядке, попутно проясняя смысловые моменты.

Итак, начнём сначала. Но с самого начала не получится, вы уж извините (смеётся). Дело в том, что об Игре в Древнем мире нам известно оч-чень мало. Практически, только то, что она была. И что имела несколько локальных ареалов – Европа, Ближний Восток, Иран с Кавказом, Индия, Китай, чуть позже – Южная Америка. Там некие тайные силы пытались вершить историю. Но глобализироваться Игр-ра стала лишь с появлением Римской империи.

В начале новой эры на территории Империи сложилась следующая конфигурация: две мощные силы оспаривали первенство и пр-раво пасти народы. Старый языческий мир представлял Сенат (совет старейшин, вы знаете). Истоки этой стр-руктуры прослеживаются ещё с крито-микенских времён, она всегда была участником Игры в ойкумене, пр-ротивостоя различным противникам. Но с началом нашей эры у неё объявился главный и р-роковой враг. Ибо в Игру вступила Христианская цивилизация. Внешней его структурой и одновременно орудием спасения была Церковь – «дом Господа». Но бешеное пр-ротиводействие языческого мира понудило создать и внутреннюю, тайную структуру, которая стала называться Эклессиа – «собрание вер-рных». В дальнейшем эти значения слились, но тогда уже был другой Узел Игры.

Итак, тайным противостоянием Сената и Эклессии твор-рилась история со II по VII век. И здесь проявилась роль Отр-роков. В дальнейшем я буду лишь вскользь касаться этой темы, которая не связана напрямую с моим курсом, и вообще полная информация по ней доступна только сор-работникам высших р-рангов. Но о самом феномене вам р-расскажу. Первые Отроки отношения и Игре почти не имели, вряд ли они про неё вообще знали. О самом первом предания говорят очень смутно – он фигурирует в Евангелиях как р-разбойник Варрава, которого евр-реи просили отпустить вместо Господа. Легенды гласят, что ему было явлено его Отрочество и призвание к Деянию, но он отвер-рг это и исчез из мира. Это всё легенды, я не должен забивать вам ими головы, почитайте потом лучше литер-ратуру.

Вторым был Марк, один из, так сказать, второй когорты апостолов, тех, которых было семьдесят. Автор-р одного из четырёх канонических Евангелий. По некоторым сведениям, племянник первого Отрока. Да…

Как я уже сказал, р-руководство Артели считает, что подробности Деяний Отроков вам знать ещё рано. И пр-равильно считает: Деяния слишком сильно влияют на Игру, а Отроки при этом почти от неё не зависят, они не принадлежат ни одной из сторон. Так что это слишком тонкая и опасная вещь, чтобы сведения о ней были доступны. Но, несомненно, все вы догадываетесь, что Деяние связано с величайшим событием в истории человечества – Крестной смертью Иисуса Христа. Первые два Отрока были непосредственными участниками этого события. Третий – Иуда Кириак, жил через триста лет после него, но тоже имел к нему непосредственное отношение – его предком был тайный ученик Христа Никодим. Но важно не это. Иуда был евреем (как, впрочем, и оба первых Отрока).

У меня к евр-рейству отношение сложное. Я ведь и сам еврей. Да. О еврейском факторе в генезисе нашей веры вам подробно р-расскажет владыка Назарий. Я же коснусь этого вопроса лишь в аспекте Деяния Отрока Иуды Кириака.

Евреи на протяжении истории Игры занимали место особое. Поддерживали то одну, то др-ругую сторону, а иногда сами разделялись и пр-ротивостояли друг другу. В Игре Сената и Эклессии они по большей части были нейтральны – им не нр-равились ни те, ни эти. Ну, подыгрывали Сенату, когда надо было перевести стрелки на хр-ристан и организовать их гонения, а когда тучи сгущались над еврейством, поддерживали и Эклессию. У них, видите ли, свои тайные структуры всегда существовали, отдельные… Вот этот Иуда, ещё не Кириак, и входил в одну такую. А когда ему было возвещено, что он должен исполнить Деяние, он р-растерялся. Он-то хотел только блага себе и евр-реям, а тут некая иная сторона проявилась… Но то, что ему было велено, исполнил, ибо был богобоязнен. Он, видите ли, решил, что Бог Израилев велит ему хранить это место, поскольку, если христиане его найдут, это может повредить евр-реям. Такие вот иллюзии человек питал…

Много ему делать было не нужно – только знать про место Страстей Господа, где оно находится. Он один это и знал, и молчал, никому не говорил – ни евреям, ни римлянам, ни христианам. То есть, такой не верующий, но знающий. В легенде о нём говорится, что он знал в силу того, что был евреем – из семейных преданий. Но мог он таковое знание получить и свыше. Это не суть важно.

Между тем Игра продолжалась и конфигур-рация складывалась в пользу Эклесиии. Христианство проникло во все слои римского общества, вплоть до самой верхушки. Наконец, Константин Великий объявил веротерпимость, это фактически означало, что христианство становится господствующей религией, поскольку самая активная часть общества уже христианизировалась.

Сам Константин, принявший крещение только перед смертью, был вне Игры. Но мать его, христианка Елена, фактически стала главой Эклессии. Сенат получил такие жестокие удары, что на несколько лет выбыл из Игры. И в это же время в Эклессии узнали об Отроке. Очевидно, тоже через явление. Во всяком случае, именно это известие побудило Елену отправиться в Иерусалим.

Как вам известно, место Страстей Господних ею было найдено. Роль в этом Иуды Эклессиа и её преемники попытались как можно лучше скрыть. Так что в официальной истории ничего толком нет про это, одни легенды. Но у нас, в нашем архиве, имеются достоверные документы. Судя по ним, сначала Иуда не хотел показывать императрице это место – про Эклессию и Игру он ничего не знал, и был прав, выполняя свой долг Отр-рока. Вплоть до пыток, которым его подвергли по приказу Елены – посидел в сухом колодце несколько дней. Но в том колодце было ему опять видение. В общем, мозги его встали на место, и Отрок вступил в Игру и совершил Деяние. Было это 3 мая 326 года по стар-рому штилю.

Всё это повлияло на него таким образом, что он крестился, принял имя Кириак, что значит «Господень», а в будущем стал даже епископом Иерусалима. В Игре, правда, деятельного участия не принимал, но, когда Сенат взял под контроль императора Юлиана и подвиг того к гонениям на христиан, принял мученическую кончину. Ныне во святых. Да…

Но Игра продолжалась. Эклессиа вскоре нейтрализовала Юлиана Отступника и, казалось бы, Игра заканчивается в её пользу. Но вы же знаете: «Когда все умрут…» Правильно. К тому времени цивилизационное столкновение стало принимать форму «Восток-Запад». В Евр-разии, куда р-распространилось христианство, возникла Тайная Орда, в Византии – Отряд верных. А латинство, папство, шло своим путём и всё дальше отходило от восточных братьев. Не в смысле веры – до сих пор р-расхождения между православием и католичеством ничтожны. Цивилизации, супер-рэтносы стали разными. Латиняне решили, что от этих восточных еретиков Самого Бога тошнит – это они так говорили, и начали свой «Дранг нах Остен». А кукловодом его стала Конгрегация. Вот о противостоянии Конгрегации и Отряда-Орды мы и поговор-рим на следующей лекции.

Когда все умрут, тогда только кончится Большая игр-ра.

Вы свободны, господа послушники.

СССР, Ленинград, 19 августа 1985

Лето охладело, но оставалось чудесным: мягким кремом тепла обволакивало город, ветерком ласкало чуть подсушенные листья деревьев в скверах, солнечными бликами творило в лениво текущих каналах золотистую окрошку. Это беспрерывно колыхающееся сияние завораживало. Взгляд сомнамбулически пытался проникнуть сквозь драгоценную завесу – узреть сказочные чудеса. Чтобы стряхнуть наваждение, Руслан отвёл глаза от воды и потянулся за сигаретой. Чудес ему было уже достаточно, его потребность в этом продукте полностью удовлетворена. По крайней мере, на ближайшие годы.

Натруженная за несколько часов стояния нога ныла. Он закурил и вновь опёрся о перила ограждения, застыв над каналом в классической позе питерского мечтателя. Был полдень понедельника, город трёх революций зарабатывал хлеб насущный за окнами контор и стенами заводов. Прохожих было мало, лишь случайно зашедшие в это не очень популярное место туристы, да унылые по причине актуальной борьбы с пьянством бичи.

Руслана давно уже не поражал резкий контраст советской действительности, однообразной и унылой, с тем, что происходило за стенами Обители. Что бы подумал тщетно высматривающий пустые бутылки алкоголик, узнай, где только что был этот скромно одетый прихрамывающий юноша с обшарпанной тростью? Или где он был и что видел за последние годы? Скорее всего, ужаснувшись, побежал бы стучать в Большой дом, решив, что имеет дело с особо опасным шпионом.

Игра была здесь неуместна, как бриллиантовый перстень на пальце машинистки из жилищной конторы. Однако Игра шла сейчас и будет идти, когда не станет ни этого алкаша, ни самого Руслана. Потому что только когда все умрут…

Юноша с досадой помотал головой, выбросил окурок в канал и закурил ещё одну, испытывая чувство вины за то, что курит после причастия. Да, сегодня великий праздник, поэтому церемонии предшествовала длительная литургия в храме Обители. Во рту ещё сохранялся свежий кисловатый вкус освящённого яблока, которое он с наслаждением схрумкал после службы, перед тем, как они отправились в Зал.

Он шёл впереди по подземным переходам, а вслед за ним – Ак Дервиш, владыка Назарий, Палыч, Юрист и… Лейла. Он помнил, как хотел застрелить её, там, в заснеженных горах. И понимал, что, найди он тогда оружие, всё равно не смог бы выстрелить. Потому что и тогда чувствовал… Но об этом он подумает позже, когда всё закончится. А пока – Деяние продолжалось.

Он уверенно привёл группу к тяжёлым древним дверям и толкнул легко разошедшиеся створки. Сияние обрушилось на них.

Патибулум был установлен на покрытом серебром престоле. Тихо теплились десятки лампад, прозрачными слезами истекали свечи. Громадная мужеподобная старуха в платочке собирала воск и гасила огарки. Лейла узнала свою наставницу по ликвидации, но не окликнула её – торжественность обстановки требовала молчания.

Палыч, облачённый в жёлтый с золотом стихарь, раздул кадило, и владыка Назарий начал молебен. Руслану показалось, что время закончилось и теперь они всегда будут стоять здесь, под сенью Древа, под мерный речитатив молитв, крестясь, склоняя головы и преклоняя колена. Экстаз охватил юношу. Он не видел Прекрасного человека, но знал, что он здесь, среди них, стоит и молится, как и все они. И много ещё невидимых было здесь – ангелов и святых, и тех, чьи имена золотились на стенах вокруг.

Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем священник окончил молитвы. Ему показалось, несколько веков. Теперь владыка должен был приложиться к Кресту, а следом за ним – все остальные. Но Назарий возгласил:

– Пусть подойдёт Отрок.

Не чувствуя ног, Руслан словно поплыл вперёд – как во сне – и оказался перед престолом.

– Возьмись за Древо, – велел Назарий.

Медленно-медленно рука юноши поднялась и опустилась на шершавую древнюю поверхность.

– Скажи то, что должен, – вновь раздался голос архиерея.

Руслан не знал, что он должен сказать, потому молчал. Молчали и все остальные. Тишина воцарилась в зале, лишь блистали и искрились стены, отражая сияние паникадил и свечей. Все люди словно бы оказались внутри нездешнего золотистого пространства иконы.

И тут к Руслану пришло понимание. В нём родились слова, которые – он знал – были сейчас единственно правильными.

– Пусть Крест останется здесь, – как со стороны услышал он свой голос.

– Ты отдаёшь его Артели? – кажется, это спросил Ак Дервиш.

– Нет, – Руслан по-прежнему не знал, откуда к нему приходит знание, – Я отдаю его России.

– Тогда ты должен отдать его правителю России.

– В своё время он придёт сюда и возьмёт его. Будущий правитель будущей России. Он здесь.

Собрание склонило головы перед решением Отрока.

Руслан стоял у Креста и смотрел, как артельные падают ниц, касаются Древа губами и лбом. Владыка Назарий, Ак Дервиш, Палыч, Юрист, Лейла, Золушка… Он знал, что должен подойти ко Древу последним. Коленопреклонённо возложил на него обе руки, уткнулся лбом и стоял так долго. Никто не посмел помешать прощанию Отрока.

Всю оставшуюся жизнь Руслан никому не рассказывал, что он пережил за те минуты, когда завершилось его Деяние.

Золотистое мерцание воды напоминало сияние Зала. Но всё это было теперь позади: Артель, Игра, Деяние. Он подумал о других Отроках – каково было им, когда груз долга сваливался с их плеч? Стояли ли они так же, как он сейчас – лёгкие, свободные и счастливые? Счастливые?.. Да, и радость была в нём. Он любил жить и остался в живых, хотя и не мог на это рассчитывать. Он выполнил долг и не подвёл тех, кто на него надеялся. Он примирился с самим собой, научившись смиренному восхищению миром – каков он есть.

Но росла в нём и безотчётная тревога, зона пустоты в душе, где притаились преследовавшие его на пути отвратительные призраки. Это не касалось его дальнейшей судьбы – с ней всё было в порядке. Артель позаботится о нём. Он может учиться где угодно, стать кем угодно, и у него никогда не будет унизительных житейских проблем. Прямо сейчас он мог взять такси, поехать в аэропорт и лететь в любой город Союза, а затратив чуть больше времени – в любую точку планеты.

Лейла… Алиса. И она, и он круглые сироты, в мире у них никого больше нет, кроме друг друга. Ему придётся привыкать к слову «сестра». Он привыкнет.

Впрочем, у Алисы есть Палыч. А у него?.. Да, он выполнит обещание, данное идущему на смерть полковнику Казакову – позаботится о его вдове. Но нужна ли Инге его забота?.. Он знал, что лечение её, незримо направляемое Артелью, было успешным, она пришла в сознание и скоро будет выписана. Но как она отнесётся к его появлению и к той правде, которую он должен будет обрушить на неё? Руслан сознавал, что он больше не мальчик, гулявший с девушкой под белыми ночами. Слишком долгий и тяжкий путь он прошёл, слишком много мертвецов лежит за спиной. И ведь это он, пусть косвенно, был виноват в её болезни.

Артельный X ранга Ставрос, совершивший своё Деяние Отрок, ясно понимал, что он просто-напросто напуган. Он смертельно боялся увидеть страх и отвращение на лице той, кого любил так, что разрывалось сердце. Но от страха было лишь одно средство, к которому он привык прибегать за последние годы – идти ему навстречу.

Руслан поудобнее перехватил трость и решительно зашагал к остановке трамвая, который довезёт его до старинной больницы, где в отдельной палате, предназначенной для привилегированных пациентов, лежала Инга Казакова. С Игрой покончено, бывший Отрок теперь хотел просто жить, любить и быть счастливым. И он будет счастлив!

– Полетел сокол. Думает, что свободен… Господи, как я ему завидую!

В припаркованной неподалеку серой «Волге» с тонированными стёклами Ак Дэ тяжело вздохнул и откинулся на сидении.

Сидящий за рулём Палыч пожал плечами:

– Он имеет право уйти.

– Имеет. Только не уйдёт…

– Когда все умрут, тогда только кончится Большая игра, – будто про себя проговорила Лейла.

Палыч накрыл рукой её ладошку.

– Когда он вернётся, я подарю ему одну картину, – сказал в пространство Ак Дервиш.

«Волга» плавно тронулась и покатила по направлению к Обители.

СССР, Чаща, 17 июня – 10 сентября 1985

Никакой Чащи тут давно не было – тайга, прежде непроходимая, далеко отступила от городских окраин. Но название у этого важного узла Транссиба осталось прежним, что служило причиной многих недоразумений: узнав, что собеседник родом из Чащи, жители других городов сразу интересовались, как там поступают с гуляющими среди бела дня по улицам медведями, на что чащинцы обычно обижались. Они-то знали, что живут в обычном, скучноватом и грязноватом, но городе, со всей положенной советским людям инфраструктурой и даже какой-никакой промышленностью, среди которой важное место занимала швейная фабрика.

Там, кстати, недавно поменялась власть – вместо с почётом отправленного на пенсию директора из главка прислали нового. Случилось это в разгар летних отпусков, потому особого ажиотажа среди работников не вызвало. Кое-кто, правда, сперва зубоскалил по поводу весьма типичной внешности нового шефа, одного особо остроумного даже судили товарищеским судом за антисемитские проявления, нетерпимые на социалистическом предприятии. Однако не страх перед общественным выговором вскоре заткнул рты потешавшимся над сутулостью, формой носа и ярко выраженным акцентом Ивана Абрамыча. Буквально за пару месяцев работы новый директор заслужил немалое уважение работников, в сказочно короткие сроки пробив в главке покупку итальянской линии по производству джинсов!

Сейчас она монтировалась в одном из цехов под присмотром курчавых итальянских специалистов, вокруг которых молодые работницы фабрики упоённо нарезали сужающиеся круги. Уже из Индии пришла первая партия джинсовой ткани, дожидаясь момента, когда линия будет запущена и чащинские штаны распространятся по всему Союзу, тесня «ихние» «Вранглер» и «Ли», что, несомненно, значительно повысит уровень жизни работников фабрики. Правда, поговаривали, что часть этой ткани неведомым образом уже попала в руки нескольких подпольных «цеховиков», которые клепали из них штаны под те самые «вранглеры». Но если Иван Абрамыч и был каким-то образом причастен к этому лихому делу, прочее руководство завода на него не обижалось, ибо – имело кое-что, помимо зарплаты. Так что новому директору прощалась и вечная перхоть на плечах пиджака, и сальные разговорчики с коллегами мужского пола, и непрестанные приставания ко всем существам пола женского, находящимся в поле его досягаемости. Наоборот, всё это придавало неказистому директору в глазах подчинённых образ «своего парня». Тем более что собственное несомненное преуспевание ИА (так его уже звали все фабричные) никак не выпячивал. Ездил на «Жигулях», костюмы носил отечественные, жил не в пятикомнатной квартире в центре (хоть она у него и была), а на даче. То, что мешковатый пиджак скрывает множество хитрых, а то и смертоносных приспособлений, «Жигули» бронированы и оборудованы мощным мотором отнюдь не советского автопрома, а «дача» представляла собой двухэтажный каменный особняк на гектаре корабельного леса за глухим забором с видеонаблюдением – этого коллеги не знали. Иногда на этой даче бывали гости, явно не имеющие отношения к советской лёгкой промышленности. Но коль скоро «Контора Глубокого Бурения» всеми этими обстоятельствами не интересовалась, работникам чащинской швейной фабрики подобный интерес уж точно был не по чину.

Но более всего реабилитировала ИА неведомыми путями просочившаяся в народ история его появления в Чаще. Говорили, что этот блестящий специалист, сделавший прекрасную карьеру в столице, всю жизнь искал могилу матери, сосланной в Сибирь и умершей во время войны. И нашёл её – в Чаще. Потому ИА и переехал в этот медвежий угол, намериваясь окончить свои дни близ материнского праха. Действительно, первое, что он сделал по прибытии – обустроил на местном кладбище заброшенную могилу, отмеченную только деревянным обелиском с номером. Здесь был целый участок таких безымянных могил ссыльных. Теперь на месте убогого столбика высилось беломраморное надгробье с фотографией красивой полной женщины и надписью: «Циля Мордехаевна Симановская. 1889–1943». Говорили, АИ лично принимал участие в работах. Такая сыновняя преданность вызывала уважение мужчин, а женщины так просто исходили слезами. Однажды секретарша директора, пришедшая на погост навестить бабушку, увидела сутулую спину ИА, сидящего на низкой скамейке у надгробия и, как ей показалось, вглядывающегося в фотографию мамочки, а потом с придыханием рассказывала об этом всему заводу. С тех пор недостатка в женской любви, во всяком случае, на родном предприятии, у замечательного директора не было.

Он и правда часто приезжал сюда, подолгу сидел, бормоча что-то под нос и раскачиваясь, словно был в синагоге. Но не молился и не пускал слезу на портрет неведомой ему женщины – просто беседовал сам с собой. Но даже если бы кто из чащинцев услыхал его речи, ничего бы в них не понял.

– Ой вэй! Тот Иехуда был безумным, совсем безумным! И я такой же мишуге. Цвей мейсим гейн танцен! Где моё вино, где мой милый Брасье? Вейзмир! Бросил всё ради нескольких гнилих щепок… Да, но тот… тьфу… бешеный гой, который тобой командовал… Он очень-очень хотел эти щепки, а ты таскал их ему, как собачка. А знаешь, Хаим, поц тот был не прост, ох, не прост, а лох им ин коп. Ты ведь боялся его, так боялся… Барух Ашем, теперь он лежит в могиле и не сможет тебя найти. И что бы сталось, получи он всё это и сделай, как хотел?.. Я не знаю и знать не хочу, но точно ничего хорошего… А что, если Тот был ребе, пришедшим от Б-га? Неужели ошиблись праотцы, что из Галилеи нет пророка?! Я не знаю, я ведь бедный Хаим. Пусть деревяхи лежат тут, в земле. А я буду хранить их от гоев, и от наших тоже. И – лоймир азой дерлебен мешиях!

Приложения

Хронология Деяния 12

1965

14 сентября – Энск. Родился Руслан Загоровский. Контакт Совета Артели с Небесным батырем.

1968

13 – 16 февраля – Москва. Знакомство Евгения Загоровского с Петром Загорянским. Поездка в Коломну.

11 ноября – Коломна. Родилась Алиса Загорянская (Лейла).

1975

Апрель – Ак Дервиш устанавливает личность Отрока.

Апрель – Москва. Знакомство Пал Палыча (Учителя) с семьёй Загорянских.

23 ноября – 10 декабря – Найроби. Владыка Назарий вербует Монсеньора, узнаёт от него, что Клаб осведомлён о рождении Отрока.

1980

8 апреля – Коломна. Смерть Марии Загорянской.

Июль – Москва. Клаб выходит на Алису. Артель помещает её в Обитель.

1979

6 октября – Энск. Смерть Асии Загоровской.

1975–1981

Энск. Руслан под негласным присмотром Артели.

1981

Июнь – Клаб устанавливает личность Отрока. Милорд готовит на него покушение.

10 сентября – начало романа. Вступление Руслана в Игру, первое покушение.

13 сентября – Монтана де ла Крус. Совещание Клаба. Ленинград. Совещание Совета Артели.

11 – 20 сентября – Клаб против Руслана в Энске. Убийство Евгения Загоровского.

Сентябрь – ноябрь – следствие, экспертиза, суд.

Конец сентября – Энск. Казаков появляется в семье Инги.

13 ноября – Замок Брасье. Сахиб осматривает части Креста. Видение в подвале.

23 ноября – Кампус Строссовского университета. Сахиб велит Мэм искать Копье.

1 декабря – Руслан определен в психбольницу.

8 декабря – Лондон. Убийство Рэчел. Сахиб у Милорда, выясняет историю Креста, натравливает Милорда на Ковбоя.

1982

1 мая – Ржанка. Руслан в психушке. Убийство Розы. Появление Ак Дэ.

20 – 21 июня – Гора Орла.

30 июня – Ржанка. Уход из психушки. Энск. Инга принимает предложение Казакова.

Июль – август – Руслан в клинике Лысогорска.

8 – 11 июля – Гонконг. Покушение Палыча на Цзи. Сахиб и Цзи уточняют детали операции в Камбодже.

31 августа – Ленинград. Появление Руслана в Обители.

28 сентября – Кампучия. Сахиб убивает Сок Суна и выдаёт себя за него.

18 ноября – рапорт Герша Лисунова Совету о Сок Суне.

13 декабря – Катманду. Лисунов имитирует свою смерть.

24 декабря – Кампус Строссовского университета. Ковбой насилует Мэм, убит Милордом.

Сентябрь 1982 – август 1983 года.

Обучение Руслана в Обители. Испытание. Встреча с Ингой и её мужем.

1983

9 июля – Ленинград. Руслан убивает Рудика Бородавкина.

31 августа – появление в Обители Герша Лисунова.

8 сентября – смерть наставника Тигра.

Июль-август – Инга в Питере. Дело «Паствы». Мут-Сохмет. Встреча с Русланом. Начало любовных отношения (середина августа).

16 сентября – Руслан узнает о «предательстве» Лисунова. Вместе с «Петей Пёрышкиным» проникает в Зал Игры.

19 сентября – разговор Ак Дэ и Мастера о Руслане.

23 сентября – Перово. Несостоявшаяся дуэль Руслана с мужем Инги. Арест Садовникова. Игумен и Петя исчезают из Обители.

25 сентября (утро) – приступ Инги.

25 сентября (вечер) – Москва. Заседание Совета о Руслане. Ак Дэ решает взять его в Узбекистан.

26 сентября – в подвале Обители Руслан говорит с Княжной. В Зале Ак Дэ объясняет ему про Деяние. Казнь Игумена.

27 сентября – Воздвижение. Руслан уходит из Обители через подвал и подземные коммуникации. Убийство Зубана. Из Пулково вылетает в Ташкент.

27 сентября – Рим. Сахиб убивает Монсеньора.

29 октября – Андижан. Айгуль дарит Руслану старинный кинжал.

31 октября – Андижан. Руслан убивает Хабибулло Абдулрустема.

31 октября – Сахиб проникает в Афганистан с отрядом моджахедов Бен Ладена.

1 ноября – мазар Хызр-бобо. Руслан принимает решение идти в Афганистан с отрядом «Лейла».

Ноябрь – тренировки отряда в горах таджикского Бадахшана.

5 декабря – отряд переходит «через речку».

20 декабря – Афганский Бадахшан. Отряд попадает в засаду и гибнет. Руслан тяжело ранен, Лейла переходит к неприятелю.

21 декабря – Руслан спасен Алифбеком.

1984

1 января – Ленинград. Атака Клаба на Совет Артели.

19 января – Монтана де ла Крус. Совещание правления Клаба. Сахиб говорит о ходе поисков.

Январь – полковник Казаков прибывает в Афганистан с отрядом «Омега».

16 февраля – Ленинград. Агенты Клаба пытаются похитить отца Учителя. Смерть Княжны.

Февраль – Бейрут. Лейла работает на Клаб.

Март – Афганский Бадахшан. Алифбек сообщает Руслану, что он Махди.

Май – Руслан и Махия.

27 марта – Лондон. Убит Милорд.

20 мая – Таиланд. Операция Палыча по ликвидации Цзи.

1985

21 января – Париж. Сахибу от Ага-хана становится известно местонахождение Отрока.

1 марта – Афганский Бадахшан. Нападение моджахедов на кишлак исмаилитов, Руслан захвачен в плен.

26 апреля – Лагерь Бадабер. Восстание пленных.

28 апреля – Граница между Пакистаном и Афганистаном. Смерть Мастера.

1 мая – Руслан в Ташкенте.

3 мая – Обретение Древ. Руслан уходит из убежища.

14 – 21 июня – Киргизия. Руслан и Сахиб завалены в Руднике смерти. Крест найден. Сахиб уходит с ним. Руслана спасает Артель.

10 июня – исчезновение месье Жана с частями Креста.

22 июня – Ташкент. Совещание Совета Артели. Выслушивают Лейлу. Лейла объясняется с Палычем.

2 июля – Кампус Строссовского университета. Мэм и Лейла. Исчезновение Мэм. Копьё у Лейлы.

3 июля – Беркли. Копьё у Ашота Исраэляна.

Июль-август – Клаб ищет Лейлу, Мэм и месье Жана.

14 августа – Изнесение Древ. Монтана де ла Крус. Бой. Жертвоприношение и смерть Сахиба. Смерть Герша. Крест у Артели.

19 августа – Преображение Господне. Ленинград. Литургия в Зале Игры. Завершение Деяния. Руслан едет в больницу к Инге.

Июнь – месье Жан легализуется в Чаще. Части Креста спрятаны на кладбище.

10 сентября – конец романа.

18 октября – свадьба Руслана и Инги.

Отроки Большой игры с начала новой эры

1. Иегошуа Варавва (род. в 1-й декаде I в.) – отрёкся от Деяния, ушёл из мира.

2. Марк, апостол от 70 (?? – 68 г.) – хранил место распятия.

3. Иуда Кириак (?? – 60-е годы IV в.) – передал Крест императору Константину.

4. Ардашир III (614–629) – возвратил Крест из персидского плена.

5. Бодуэн IV Иерусалимский (1161–1185) – отправил Крест Тэмуджину.

6. Тэмуджин (Чингисхан,1162–1227) – отрёкся от Деяния, но сохранил Крест.

7. Даир Кайдагул (св. князь Пётр Ордынский, правнук Чингисхана,?? – после 1253) – привёз Крест на Русь, отдал великому князю Александру Невскому.

8. Варфоломей (св. Сергий Радонежский, 1314–1392) – нашёл Крест и сохранил его в лавре.

9. Алексей Петров (брат Абрама Ганнибала, до 1700 – после 1710) – перенес Крест в Петербург, отдал Петру I.

10. Чокан Валиханов (1835–1865) – отрекся от Артели, но совершил Деяние, спрятав Крест в заброшенном руднике.

11. Юрий Рерих (1902–1960) – Деяние-недеяние.

12. Руслан Загоровский (род. 1965).

Примечания

1

Здесь и далее – Pink Floyd. The Wall.

2

Doors. «The End»

3

Здесь и далее – Pink Floyd. The Wall.

4

Грязное армянское ругательство

5

Doors. «The End»

6

Pink Floyd. The Wall.

7

«Мы пришли за вами, Сахиб, сэр» (англ.)

Content

Павел Виноградов
Деяние XII

1

СССР, Энск, 10 сентября 1981

Тихий океан, остров Монтана де ла Крус, 13 сентября 1981

2

СССР, Энск, 11–20 сентября 1981

Франция, замок Брасье, 13 ноября 1981

США, Калифорния, кампус Строссовского университета, 23 ноября 1981

3

СССР, поселок Ржанка Энской области, 1 мая 1982

Великобритания, Лондон, 8 декабря 1981

4

СССР, посёлок Ржанка Энской области, 19–21 июня 1982

Гонконг, владение Великобритании, 8 – 11 июля 1982

5

СССР, Ленинград, 9 июля 1983

СССР, поселок Ржанка Энской области, 3 июля 1982

Кампучия, джунгли на востоке провинции Стынгтраенг, 28 сентября 1982

6

СССР, Ленинград, 31 августа 1982 – 31 августа 1983

США, Калифорния, кампус Строссовского университета, 24 декабря 1982

7

СССР, Ленинград, 30 июня 1982 – 31 августа 1983

СССР, Ленинград, июль-август 1983

СССР, Ленинград, 23 ноября 1983

8

СССР, поселок Перово Калининской области, 23 сентября 1983

СССР, Москва, 25 сентября 1983

Итальянская республика, Рим, Палаццо дель Кардинале – суверенная территория Святого престола, 27 сентября 1983

9

СССР, Ленинград, 25 сентября 1983 года

СССР, Ленинград, подвалы под Обителью, 26–27 сентября 1983 года

СССР, подземелья под Ленинградом, 27 сентября 1983 года

Итальянская республика, Рим, палаццо дель Кардинале – суверенная территория Святого престола, 27 сентября 1983

10

СССР, Узбекистан, Андижан, 31 октября 1983

СССР, Киргизия, мазар Хызр-бобо, 1 ноября 1983

США, Коннектикут, Нью-Хейвен, кампус Йельского университета, ночь на 22 апреля 1983

11

СССР, Ленинград, 31 декабря 1983

Демократическая республика Афганистан, провинция Бадахшан, 5 – 20 декабря 1983

Тихий океан, остров Монтана де ла Крус, 19 января 1984

12

Демократическая республика Афганистан, провинция Бадахшан, декабрь 1983 – март 1985

СССР, Ленинград, 16 февраля 1984

13

Республика Франция, замок в пригороде Парижа, 21 января 1985

Демократическая республика Афганистан, провинция Бадахшан, 27 февраля – 1 марта 1985

Великобритания, Лондон, 27 марта 1984

14

Исламская Республика Пакистан, Пешаварский район, кишлак Бадабер, 26–27 апреля 1984

Таиланд, Сиамский залив, морской национальный парк Анг Тонг, 20 мая 1984

15

СССР, Ленинград, 17 июня 1984

Исламская Республика Пакистан, Пешаварский район, горы близ кишлака Бадабер, 27 апреля 1984

16

Исламская Республика Пакистан, горы близ границы Афганистана, 28 апреля 1985

СССР, Ташкент, 2 мая 1985

СССР, Ташкент, ночь со 2 на 3 мая 1985

СССР, Киргизия, Баткенская область, 13 июня 1985

США, Калифорния, кампус Строссовского университета, 2 июля 1985

США, Калифорния, Беркли, 3 июля 1985

17

СССР, Киргизия, Баткенская область, 14–21 июня 1985

СССР, Узбекистан, Ташкент, 22 июня 1985

18

Тихий океан, остров Монтана де ла Крус, 13 сентября 1985

СССР, Ленинград, 19 августа 1985

СССР, Чаща, 17 июня – 10 сентября 1985

Приложения Хронология Деяния 12

Примечания