Маркиз де Сад Донасьен-Альфонс-Франсуа

Двойное испытание

Маркиз де Сад и его книги

Определения «безнравственно», «отвратительно», «ужасно» обычно сопровождают высказывания о творчестве французского писателя второй половины XVIII века маркиза де Сада. Созданная им разрушительная теория, согласно которой личности дозволяется во всем следовать своим самым низменным инстинктам, получать наслаждение от страданий других людей, убивать ради собственного удовольствия, стала называться «садизмом». Сочинения маркиза были вынесены за рамки большой литературы, а имя его предано забвению. В 1834 году в «Revue de Paris» впервые после смерти писателя были опубликованы о нем такие строки: «Это имя известно всем, но никто не осмеливается произнести его, рука дрожит, выводя его на бумаге, а звук его отдается в ушах мрачным ударом колокола».

Неодобрительные, мягко говоря, характеристики, даваемые де Саду и большинству его романов, небезосновательны. Однако сводить его творчество только к описаниям эротических извращений было бы неправильно, равно как и из случаев неблаговидного поведения писателя делать вывод о его личности в целом. Де Сад — сын своего бурного времени, очевидец и участник Великой французской революции, свидетель противоречивых послереволюционных событий, человек, проведший в заточении почти половину своей жизни. Его творчество во многом отражает кризис, постигший человечество на одном из поворотных этапов его истории, причем формы этого отражения созданы мрачной фантазией писателя, а концепция и тематика неотделимы от современных ему литературных и философско-политических воззрений.

Начавшийся в 80-х годах прошлого столетия процесс реабилитации писателя де Сада продолжается вплоть до наших дней и еще далек от своего завершения. Героев де Сада, живущих в поисках удовольствий, которые они находят в насилии и сексуальных извращениях, иногда отождествляют с личностью самого автора. Разумеется, жизнь «божественного маркиза», полная любовных приключений, отнюдь не являлась образцом добродетели, но и не была редким для своего времени явлением. Для сравнения можно вспомнить громкие процессы о нарушении норм нравственности и морали земляком де Сада, знаменитым оратором революции Мирабо.

Изощренный эротизм был в моде среди определенных кругов дворянского общества. Французские аристократы нередко развлекались фривольными картинами любви. Осуждая их эротические пристрастия, философы-просветители сами поддавались всеобщему увлечению. Пример тому — фривольный роман Дени Дидро «Нескромные сокровища», имеющий мало общего с возвышенными идеалами Просвещения. Философия гедонизма, исповедовавшаяся французской аристократией и превращавшая ее жизнь в сплошную погоню за мимолетными галантными наслаждениями, опосредованно отражала кризис феодального строя, рухнувшего и погребенного под обломками Бастилии 14 июля 1789 года.

Революционный взрыв был порожден не только всеобщим возмущением чересчур вызывающим поведением утопавших в роскоши всемогущих аристократов, не только стремлением буржуазии к уничтожению сословных привилегий, но и огромной работой просветителей, поставивших своей задачей обновление существующих порядков. Многие писатели-просветители стали властителями дум именно потому, что выступали как глашатаи смелых общественных идей. Блестящая плеяда философов, среди которых Монтескье, Вольтер, Дидро, д'Аламбер, Руссо, создала теоретические основы для построения нового, приходящего на смену феодализму общества. Материалистические воззрения Вольтера, эгалитаристские теории Руссо нашли свое отражение в революционной практике якобинцев и их вождя Робеспьера. Именно в этой богатой идеями и событиями обстановке были созданы программные сочинения де Сада. И именно в это время в общественном мнении начал формироваться мрачный облик личности писателя.

В 1989 году во всем мире отмечался 200-летний юбилей Великой французской революции, события, оказавшего огромное влияние не только на историю Франции, но и на развитие мирового сообщества в целом. Юбилейные торжества стали новым стимулом в исследованиях жизни и творчества маркиза де Сада, в стремлении осмыслить феномен Сада в контексте революции, разрушившей обветшалое здание французской монархии и провозгласившей Республику «единую и неделимую». Для защиты идей Свободы, Равенства и Братства республиканское правительство предприняло ряд чрезвычайных мер, приведших в результате к развязыванию в стране политики Террора: благородные устремления якобинцев обернулись кровавой трагедией. В результате переворота 9 термидора (27 июля 1794 года) Террор был отменен, однако лишь после того, как все якобинские вожди и их многочисленные сторонники сложили свои головы на гильотине.

Революционная трагедия не могла пройти бесследно для переживших ее участников. Де Сад был одним из немногих писателей, принимавших непосредственное участие в деятельности революционных институтов, наблюдал революционные механизмы изнутри. Ряд современных исследователей творчества де Сада считают, что в его сочинениях в мрачной гротескной форме нашли свое фантасмагорическое преломление кровавый период Террора и исповедуемая якобинцами теория всеобщего равенства. Противоречивые мнения о произведениях маркиза свидетельствуют о том, что творчество этого писателя еще не изучено в полной мере.

Донасьен-Альфонс-Франсуа маркиз де Сад родился 2 июня 1740 года в Париже. Его отец, Жан-Батист-Франсуа, принадлежал к старинному провансальскому дворянскому роду. Среди предков маркиза с отцовской стороны — Юг де Сад, ставший в 1327 году мужем Лауры ди Нови, чье имя обессмертил великий Петрарка. По линии матери, Мари-Элеоноры, урожденной де Майе де Карман, он был в родстве с младшей ветвью королевского дома Бурбонов. В романе «Алина и Валькур», герой которого наделен некоторыми автобиографическими чертами, де Сад набрасывает своего рода автопортрет: «Связанный материнскими узами со всем, что есть великого в королевстве, получив от отца все то изысканное, что может дать провинция Лангедок, увидев свет в Париже среди роскоши и изобилия, я, едва обретя способность размышлять, пришел к выводу, что природа и фортуна объединились лишь для того, чтобы осыпать меня своими дарами».

До четырех лет будущий писатель воспитывался в Париже вместе с малолетним принцем Луи-Жозефом де Бурбон, затем был отправлен в замок Соман и отдан на воспитание своему дяде, аббату д'Эбрей. Аббат принадлежал к просвещенным кругам общества, состоял в переписке с Вольтером, составил «Жизнеописание Франческо Петрарки». С 1750 по 1754 год де Сад обучался у иезуитов в коллеже Людовика Великого, по выходе из которого был отдан в офицерскую школу. В 17 лет молодой кавалерийский офицер принимал участие в последних сражениях Семилетней войны, а в 1763 году в чине капитана вышел в отставку и женился на дочери председателя налоговой палаты Парижа Рене-Пелажи де Монтрей. Брак этот был заключен на основе взаимовыгодных расчетов родителей обоих семейств. Сам де Сад не любил жену, ему гораздо больше нравилась ее младшая сестра, Луиза. Будучи живее и способнее старшей сестры, она, возможно, сумела бы понять противоречивый характер маркиза.

Впрочем, роман их был лишь отсрочен на несколько лет: в 1772 году де Сад уехал в Италию вместе с Луизой.

Не найдя счастья в браке, Сад начал вести беспорядочную жизнь и через полгода в первый раз попал в тюрьму по обвинению в богохульстве. Рождение в 1764 году первенца не вернуло маркиза в лоно семьи, он продолжал свою свободную и бурную жизнь либертена. Либертенами де Сад именовал главных героев своих жестоких эротических романов, которых по-другому можно назвать просвещенными распутниками. С именем де Сада связывали различные скандалы, оскорбляющие общественную нравственность и мораль. Так, например, известно, что в 1768 году на Пасху Сад заманил в свой маленький домик в Аркейе девицу по имени Роз Келлер и зверски избил ее. Девице удалось сбежать, она подала на маркиза в суд. По указу короля де Сада заключили в замок Сомюр, а затем перевели в крепость Пьер-Энсиз в Лионе. Дело Роз Келлер, точные обстоятельства которого теперь уже, вероятно, выяснить не удастся, явилось первым камнем, заложившим основу зловещей репутации маркиза.

Через полгода Сад вышел на свободу, но путь в Париж для него был закрыт. Ему предписали жить в своем замке Ла Кост на Юге Франции. Сад сделал попытку вернуться в армию, однако служба его не устроила, и он продал свой офицерский патент.

В 1772 году против маркиза было возбуждено новое уголовное дело: он и его лакей обвинялись в том, что в одном из веселых домов Марселя принуждали девиц к совершению богохульных развратных действий, а затем опаивали их наркотическими снадобьями, что якобы привело к смерти нескольких из них.

Доказательств у обвинения было еще меньше, чем в деле Роз Келлер, не было и жертв отравления, однако парламент города Экса заочно приговорил маркиза и его слугу к смертной казни. Небезынтересно отметить, что свидетелем со стороны обвинения на этом процессе выступал Ретиф де ла Бретон, ставший к этому времени автором нескольких получивших известность романов, будущий знаменитый писатель, летописец революционного Парижа и автор «Анти-Жюстины», романа столь же фривольного, как и программные сочинения маркиза. Оба писателя крайне отрицательно отзывались о сочинениях друг друга.

Спасаясь от судебного преследования, де Сад вместе с сестрой жены бежал в Италию, чем навлек на себя неумолимую ярость тещи, мадам де Монтрей. Обвинив зятя в измене и инцесте, она добилась у короля Сардинии разрешения на его арест. Маркиз был арестован и помещен в замок Мьолан, неподалеку от Шамбери. По его собственным словам, именно здесь началась для него жизнь «профессионального» узника. Через год он бежал из крепости и скрылся в своем замке Ла Кост, где в течение пяти лет продолжал вести весьма бурную жизнь.

Возникавшие периодически скандалы удавалось замять. Де Сад совершил путешествие в Рим, Флоренцию, Неаполь, где собирал предметы искусства. Несмотря на запрет, он часто приезжал в Париж. В одном из писем этого периода де Сад сам именовал себя либертеном и решительно отвергал определения «преступник» и «убийца». Однако обвинение в убийстве продолжало висеть над ним. Когда же наконец оно было снято, де Сад снова попал в тюрьму, на этот раз на основании «lettre de cachet», королевского указа о заключении в тюрьму без суда и следствия, полученного мадам де Монтрей. 14 января 1779 года, когда маркиз в очередной раз приехал в Париж, он был арестован и отправлен в Венсенский замок. В 1784 году его перевели в Бастилию, в камеру на втором этаже башни Свободы, где условия жизни узников были значительно хуже, чем в Венсенской крепости. Когда однажды де Саду было неожиданно отказано в прогулке, он с помощью железной трубы с воронкой на конце стал кричать из окна, что здесь, в тюрьме, «убивают узников», и, возможно, внес этим свою лепту в скорое разрушение крепости. На следующий день скандального узника по просьбе коменданта перевели в Шарантон, служивший в то время одновременно и тюрьмой, и приютом для умалишенных.

В Бастилии заключенный много читал, там же появились его первые литературные произведения: страстный антиклерикальный «Диалог между священником и умирающим» (1782), программное сочинение «120 дней Содома» (1785), где изложены главные постулаты садистской философии, роман в письмах «Алина и Валькур» (1786–1788), единодушно называемый в одном ряду с такими выдающимися произведениями эпохи, как «Жак-фаталист» Дидро и «Опасные связи» Шодерло де Лакло. Интересно, что роман Лакло вместе с собранием сочинений Вольтера был в списках книг, доставленных узнику в бастильскую камеру.

В 1787 году Сад написал поэму «Истина», посвятив ее философу-материалисту и атеисту Ламетри, а через год была начата повесть «Эжени де Франваль». Здесь же, в Бастилии, всего за две недели родилось еще одно знаменитое сочинение — «Жюстина, или Несчастная судьба добродетели» (1787). По замыслу автора оно должно было войти в состав предполагаемого сборника «Новеллы и фаблио XVIII века». Однако судьба «Жюстины» сложилась иначе. Увидев свет в 1791 году во второй редакции, отличающейся от первой только увеличением числа эпизодов, повествующих о несчастьях добродетельной Жюстины, в 1797 году роман, еще более увеличившийся в объеме — от 150 до 800 страниц — вышел уже под названием «Новая Жюстина, или Несчастная судьба добродетели». Его сопровождало своего рода дополнение — история Жюльетты, сестры Жюстины. Жизнеописание Жюльетты, как следует из его названия «Жюльетта, или Преуспеяния порока», — это вывернутый наизнанку рассказ о Жюстине: испытания, приносившие Жюстине лишь духовные и телесные страдания, стали для Жюльетты источником удовольствий и благополучия.

Первоначальный замысел «Новелл и фаблио XVIII века» также не был осуществлен. Короткие повествования, созданные писателем в разное время, были объединены в два сборника. Первым была книга из одиннадцати исторических и трагических новелл под названием «Преступления любви, или Безумства страстей» (1800) с предваряющей их статьей автора «Размышления о романах». Сборник под названием «Короткие истории, сказки и фаблио», объединивший в основном забавные истории, был издан лишь в 1926 году. Известно также, что в 1803–1804 годах де Сад собирался объединить два десятка трагических и веселых рассказов из этих сборников под названием «Французский Боккаччо», указывающим на следование автором вполне определенной литературной традиции. Но это произошло только в конце XX века: настоящее издание, представляя новеллы из обоих сборников, частично воплощает авторский замысел.

В апреле 1790 года, после принятия декрета об отмене «lettre de cachet», де Сад был освобожден. К этому времени его жена юридически оформила их разрыв, и де Сад остался практически без средств к существованию. Имя его по злосчастной оплошности было занесено в список эмигрантов, что лишило его возможности воспользоваться оставшейся ему частью имущества. Де Сад устроился суфлером в версальском театре, где получал два су в день, которых едва хватало на хлеб. В это время он познакомился с Констанс Кене, ставшей ему верной спутницей до конца жизни.

Маркиз постепенно возвращался к литературному труду, стремясь восстановить потерянную во время перевода из Бастилии в Шарантон рукопись «120 дней Содома», представлявшую собой рулон бумаги длиной 20 метров. Заново изложить содержание утраченного романа Сад попытался в «Жюльетте, или Преуспеяниях порока», что привело к значительному увеличению объема сочинения.

Но свиток с рукописью романа все же сохранился, и в 1900 году он был обнаружен немецким психиатром и сексопатологом Евгением Дюреном, который вскоре и опубликовал его, сопроводив собственным комментарием медицинского характера. Однако подлинно научное издание романа, подготовленное известным французским исследователем творчества де Сада — Морисом Эном, вышло только в начале 30-х годов.

На свободе гражданин Сад принял активное участие в революционных событиях. «Я обожаю короля, но ненавижу злоупотребления старого порядка», — писал маркиз де Сад. Не будучи в первых рядах творцов Революции, он тем не менее более года занимал значимые общественные посты и обращался к нации от имени народа. В 1792 году он нес службу в рядах национальной гвардии, участвовал в деятельности парижской секции Пик, лично занимался состоянием парижских больниц, добиваясь, чтобы у каждого больного была отдельная больничная койка. Составленное им «Размышление о способе принятия законов» было признано полезным и оригинальным, напечатано и разослано по всем секциям Парижа.

В 1793 году де Сад был избран председателем секции Пик. Поклявшись отомстить семейству де Монтрей, он тем не менее отказался внести эту фамилию в проскрипционные списки, спасая тем самым ее членов от преследований и, возможно, даже от гильотины. В сентябре того же года де Сад произнес пламенную речь, посвященную памяти народных мучеников Марата и Лепелетье. Выдержанная в духе революционной риторики, она призывала обрушить самые Суровые кары на головы убийц, предательски вонзающих нож в спину защитников народа. По постановлению секции речь была напечатана и разослана по всем департаментам и армиям революционной Франции, направлена в правительство — Национальный Конвент. В соответствии с духом времени де Сад внес предложение о переименовании парижских улиц. Так, улица Сент-Оноре должна была стать улицей Конвента, улица Нев-де-Матюрен — улицей Катона, улица Сен-Никола — улицей Свободного Человека.

За три недели до нового ареста де Сад, возглавлявший депутацию своей секции, зачитывает в Конвенте «Петицию», в которой предлагается введение нового культа — культа Добродетелей, в честь которых следует «распевать гимны и воскурять благовония на алтарях». Насмешки над добродетелью, отрицание религии, существования Бога или какой-либо иной сверхъестественной организующей силы были отличительной чертой мировоззрения де Сада, поэтому подобный демарш воспринят многими исследователями его творчества как очередное свидетельство склонности писателя к черному юмору, примеров которого так много в его романах. Однако подобная гипотеза вызывает сомнения, ибо после принятия 17 сентября 1793 года «закона о подозрительных», направленного в первую очередь против бывших дворян, эмигрантов и их семей, де Сад, все еще числившийся в эмигрантских списках, не мог чувствовать себя полностью в безопасности и поэтому не стал бы только ради ехидной усмешки привлекать к себе пристальное внимание властей. Тем более что в обстановке начавшегося Террора де Сад проявил себя решительным противником смертной казни, считая, что государство не имеет права распоряжаться жизнью своих граждан. С подобными взглядами его участие в революционных судебных процессах, происходивших в секции, было весьма сомнительным.

В результате в декабре 1793 года де Сада арестовали по обвинению в модерантизме и поместили в тюрьму Мадлонет. Затем его переводили из одной парижской тюрьмы в другую, и к лету 1794 года он оказался узником монастыря Пикпюс, превращенного в место содержания государственных преступников. Среди прочих заключенных там в это время находился и известный писатель Шодерло де Лакло. Неподалеку от монастыря, возле заставы дю Трон, стояла гильотина, и тела казненных хоронили в монастырском саду. Позднее, через год после освобождения, де Сад так описывал свои впечатления от тюрем революции: «Мой арест именем народа, неумолимо нависшая надо мной тень гильотины причинили мне больше зла, чем все бастилии, вместе взятые».

Приговоренного к смерти, его должны были гильотинировать вместе с двумя десятками других узников 8 термидора (26 июля). Счастливый случай спас де Сада: в неразберихе, царившей в переполненных тюрьмах, его просто потеряли. После переворота 9 термидора действие распоряжений якобинского правительства было приостановлено, и в октябре 1794 года по ходатайству депутата Ровера де Сад был освобожден.

В 1795–1800 годах во Франции и Голландии вышли основные произведения де Сада: «Алина и Валькур, или Философический роман» (1795), «Философия в будуаре» (1795), «Новая Жюстина, или Несчастная судьба добродетели» и «Жюльетта, или Преуспеяния порока» (1797), «Преступления любви, или Безумства страстей» (1800). В этом же году де Сад издал свой новый роман — «Золоэ и два ее приспешника», в персонажах которого публика сразу узнала Наполеона Бонапарта, недавно провозглашенного Первым Консулом, его жену Жозефину и их окружение. Разразился скандал. Наполеон не простил писателю этого памфлета, и вскоре де Сад как автор «безнравственных и аморальных сочинений» был заключен в тюрьму Сен-Пелажи.

В 1803 году маркиз был признан душевнобольным и переведен в психиатрическую клинику в парижском пригороде Шарантон. Там де Сад провел все оставшиеся годы жизни и умер 2 декабря 1814 года, в возрасте 75 лет. В своем завещании он просил не подвергать тело вскрытию и похоронить его в Мальмезоне, в принадлежавшем ему ранее имении. Исполнено было только первое пожелание писателя, местом же упокоения стало кладбище в Шарантоне. По просьбе родственников могила де Сада осталась безымянной.

За годы, проведенные в Шарантоне, писателем был создан ряд исторических произведений, опубликованных в основном уже после его смерти: роман «Маркиза де Ганж», полностью использующий арсенал готического романа; сентиментальная история под названием «Аделаида Брауншвейгская», отличающаяся глубиной проработки исторического материала; роман «Изабелла Баварская, королева Франции». Там же, при покровительстве директора клиники, маркиз имел возможность реализовать обуревавшую его с юношеских лет страсть к театру. На спектакли, поставленные де Садом и исполняемые пациентами клиники, съезжался весь парижский свет. Обширное драматическое наследие де Сада, состоящее из пьес, сочинявшихся автором на протяжении всей жизни, еще ждет своих исследователей и постановщиков.

Творчество маркиза де Сада находится в сложном соотношении со всем комплексом идей, настроений и художественных течений XVIII века. Эпоха Просвещения дала миру не только безграничную веру в мудрость разума, но и безмерный скептицизм, не только концепцию естественного, не испорченного обществом человека, но и философию «естественного права», в рамки которой свободно укладывалось право сильного помыкать слабым. Своим романом «Опасные связи» Шодерло де Лакло заложил традиции описания порока «без прикрас» с целью отвратить от него читателя. У де Сада показ извращенного эротизма, растления и преступлений становится своего рода художественным средством, способом познания действительности. Либертены, программные герои де Сада, живут в смоделированном автором мире, где убийство, каннибализм, смерть есть естественный переход материи из одного состояния в другое. Для природы же все состояния материи хороши и естественны, а то, что не материя, — ложь и иллюзия. Следовательно, и заповеди христианской морали, проповедуемые церковью, ложны; нарушая их, человек лишь следует законам природы. В этом мире, где нет ни Бога, ни веры в человека, автор присутствует лишь в качестве наблюдателя.

В новеллах (повестях) и коротких историях, представленных в настоящем сборнике, де Сад выступает прямым наследником традиций французской и европейской новеллистики. Нет сомнения, что при написании их он вспоминал не только о Боккаччо, чье имя даже хотел вынести в заглавие сборника, но и о Маргарите Наваррской и новеллистах прошлого, XVII века, когда короткие истории значительно потеснили толстый роман. Так, во Франции большим успехом пользовались любовные рассказы госпожи де Вильдье и исторические повести мадам де Лафайетт, чье творчество де Сад в «Размышлениях о романах» оценивает очень высоко.

Действие ряда повестей разворачивается на широком историческом фоне: в «Жюльетте и Ронэ» автор живописует положение Франции после мирного договора между французским королем Генрихом II и королем Испании Филиппом II, подписанного в 1559 году в Като-Камбрези; в «Лауренции и Антонио» описывает Флоренцию времен Карла V. Маркиз не обходит стороной и сказочные феерии — к ним относятся «Родриго, или Заколдованная башня», «Двойное испытание», где герой без колебаний нанимает целую армию актеров и строит роскошные декорации, дабы перенести возлюбленных своих в мир волшебных сказок и чудесных историй. Галантные празднества, описанные в этой новелле, напоминают пышные представления в Версале эпохи Людовика XIV, продолжавшиеся, хотя и с меньшим размахом, и во времена де Сада. Страсть маркиза к театру, сопровождавшая его на протяжении всей жизни, ярко проявляется здесь в описаниях поистине фантастических садов и хитроумных бутафорских трюков.

Многие персонажи де Сада вынуждены играть комедию или, напротив, трагедию, которой нередко заканчивается переодевание («Жена кастеляна де Лонжевиль», «Эрнестина»), или другое театральное действо, разыгранное перед взором героя («Эжени де Франваль»). Долгое сокрытие истины также приводит к плачевным результатам («Эмилия де Турвиль», «Флорвиль и Курваль»).

Повесть «Эжени де Франваль» занимает особое место среди новелл де Сада. Создаваемая одновременно со «120 днями Содома», она развивает многие идеи этого произведения. Герой ее, господин де Франваль, — либертен, и высшей формой любви для него является инцест. Со свойственным персонажам маркиза многословием Франваль теоретически обосновывает свою слепую страсть к собственной дочери и ненависть к жене, которую он успешно внушает дочери, прилежно внимающей поучениям распутного отца. Но трагическая страсть Франваля, как и жестокие удовольствия аристократов-либертенов из «120 дней», могут существовать лишь в замкнутом, отгороженном от внешнего мира пространстве. Вторжение извне разрушает выстроенную либертеном модель существования ради получения наслаждения, и преступные любовники гибнут.

«Преступления любви» — жестокие истории, но они жестоки прежде всего своими психологическими коллизиями, в них нет ни скабрезностей, ни описаний эротических оргий. Любовь становится в них всепоглощающей, разрушительной страстью, уничтожающей все на своем пути, сжигающей в своем пламени и самих любовников. В отличие от программных произведений автора, здесь мучения причиняются не телу, а душе, и искусство де Сада проявляется не в фантасмагорическом описании сцен насилия, но в создании поистине непереносимых, жестоких ситуаций для своих героев. При этом, разумеется, предполагается, что последние обладают чувством чести и стремлением к добродетели, то есть качествами, вызывающими наибольшее отвращение у либертенов. Так, например, в «Эрнестине» автор описывает не мучения гибнущего на эшафоте Германа, а страдания Эрнестины, которую заставляют смотреть на казнь возлюбленного, не смерть Эрнестины, а терзания ее отца, невольно убившего собственную дочь.

Современник готического романа, де Сад не чуждается романтических декораций, мрачных предзнаменований, нагнетания тревоги («Флорвиль и Курваль», «Дорси»). Наследник традиций смешных и поучительных средневековых фаблио, писатель выводит на сцену любвеобильных монахов и обманутых ими мужей («Муж-священник», «Долг платежом красен»).

Но какова бы ни была пружина интриги, раскручивающая действие новеллы, механика развития сюжета почти всегда одинакова: зло вступает в сговор против добродетели, последняя торжествует, хотя зачастую ценой собственной гибели, зло же свершается, хотя и терпит поражение. Однако, по словам самого писателя, породить отвращение к преступлению можно, лишь живописуя его, возбудить же жалость к добродетели можно, лишь описав все несчастия ее. Заметим, что именно за чрезмерное увлечение в описании пороков, превратившееся, по сути, в самоцель, книги де Сада были осуждены уже его современниками.

Страсть к заговорам, проявившуюся в повестях, некоторые исследователи творчества писателя объясняют комплексом узника, присущим де Саду. Действительно, проведя взаперти не одно десятилетие, он постоянно ощущал себя жертвой интриг, о чем свидетельствуют его письма, отправленные из Венсенского замка и из Бастилии. В глазах заключенного любая мелочь, любая деталь становится значимой, подозрительной, ибо он не может проверить, что имеет под собой основу, а что нет. Поэтому линейное развитие действия новелл обычно завершается логической развязкой, как в классической трагедии или детективном романе. Но если в хорошем детективе читатель зачастую попадает в ловушку вместе с его героями и с ними же идет к познанию истины, у де Сада читатель раньше догадывается или узнает о причинах происходящего и, в отличие от героя, для которого раскрытие истины всегда неожиданно, предполагает развязку.

Рассказы де Сада дидактичны, что, впрочем, характерно для многих сочинений эпохи. Вне зависимости от содержания, в них одним и тем же весьма выспренним слогом прославляется добродетель и отталкивающими красками расписывается порок, а на этом своеобразном монотонном фоне кипят бурные страсти, описанные эмоционально и выразительно. И в этой стройности, четкости построения сюжета, в сдержанности изображения страстей проявляется мастерство автора, крупного писателя XVIII века. Существует мнение, что де Сад неискренен в своих рассказах, что его прославление добродетели есть не более чем маска, за которой на время спряталось разнузданное воображение автора, посмеивающегося над теми, кто поверил в его возмущение пороком. Но как бы то ни было, знакомство с новеллистикой писателя, ранее неизвестной нашему читателю, представляется увлекательным и небезынтересным.

Е. Морозова

Маркиз де Сад Донасьен-Альфонс-Франсуа

Преступления любви, или Безумства страстей

Двойное испытание

Давным-давно известно, что самое бесполезное занятие — устраивать испытание женщине, ибо способы покорить ее заведомо доступны всем, а женская слабость столь очевидна, что подобные усилия становятся совершенно излишними. Женщина напоминает осажденный город, в обороне которого всегда есть уязвимое место. Вопрос лишь в том, чтобы отыскать его. Но стоит его найти, и крепость взята. Искусство это, равно как и все прочие искусства, имеет свои принципы, из коих можно вывести несколько существенных правил и применять их, дабы заслужить расположение интересующей вас особы.

Однако из любых правил всегда имеются исключения, и, желая напомнить об этом, мы написали сию историю.

Герцогу де Селькуру было тридцать лет. Остроумный, с приятной внешностью, он наряду с упомянутыми преимуществами обладал еще и тем, что в обществе ценится значительно выше и нередко заменяет все прочие достоинства, а именно — восьмьюстами тысячами ливров ренты, которые тратил с беспримерной изобретательностью и подлинным великолепием. Вот уже пять лет, как он полновластно распоряжался огромным состоянием, и в списке его побед числились по меньшей мере три десятка парижских красавиц. Утомившись от такой жизни, Селькур решил жениться.

Однако известные ему женщины вовсе его не удовлетворяли. Он постоянно находил в них жеманство взамен искренности, ветреность взамен разума, эгоизм взамен человечности и исковерканные рассуждения взамен здравого смысла. Он понимал, что они отдаются единственно из любопытства или из удовольствия, и, овладевая ими, обнаруживал показную стыдливость либо холодный разврат. Селькур приуныл и, чтобы не ошибиться в предприятии, от которого зависели покой и счастье всей его жизни, решил обеспечить себе успех, пустив в ход все возможные средства обольщения, а достигнув цели, испытать, какова же истинная цена его победы и не стал ли он жертвой собственных заблуждений.

С помощью сего маневра он хотел разумно оценить достоинства своей избранницы. Но сколько опасностей подстерегало его на этом пути! Существует ли вообще женщина, способная выдержать подобное испытание? Что, если она, опьяненная разбуженными в ней чувствами, полюбила бы Селькура ради него самого, но, не выдержав искушения, сразу попала бы к нему в объятия? Или же наоборот, сохранив добродетель свою, тем не менее испытывала бы привязанность лишь к его положению в обществе? Так что хитроумный сей замысел был весьма ненадежен. Однако чем более он в этом убеждался, тем сильнее хотелось ему найти ту, которая любила бы его без оглядки на его состояние, несмотря на то, что поначалу он окружит ее неслыханной роскошью.

Внимание Селькура привлекли две женщины. На них он остановил свой выбор, решив связать свою судьбу с той из двух, в ком усмотрит он более искренности, а главное, бескорыстия.

Одна из избранниц звалась баронессой Дольсе. Вот уже два года она вдовствовала после смерти старого мужа, за которого ее выдали в шестнадцать лет. Она прожила с ним всего полтора года и не имела потомства.

Дольсе была одним из тех небесных созданий, с кого Альбано писал своих ангелов… Невысокого роста, необычайно хрупкая, немного нерешительная, пренебрегающая светскими условностями (а подобного рода непринужденность почти всегда свидетельствует о женщине страстной, поглощенной более чувствами, нежели внешностью)… Иногда казалось даже, что сама она не осознает красоты своей, что, впрочем, делало ее еще более привлекательной. Благодаря мягкому характеру, нежной душе и романтическому складу ума Дольсе была самой очаровательной женщиной в Париже.

Другой избранницей стала графиня де Нельмур, двадцати шести лет, также вдова. Красота ее совершенно иного рода: яркие краски, римские черты лица, прекрасные глаза. Высокий рост и излишняя полнота придавали ей более величия, нежели миловидности, хотя она и претендовала на таковую. Имея характер требовательный и властный, а сердце холодное и равнодушное, она была необычайно умна, склонна к удовольствиям, элегантна, кокетлива и в прошлом пережила два или три весьма бурных приключения, не столь безнравственных, чтобы погубить ее репутацию, но достаточных для того, чтобы можно было упрекнуть ее в неосмотрительности.

Прислушиваясь единственно к голосу тщеславия и интереса своего, Селькур никак не мог сделать выбор. Обладать такой женщиной, как госпожа де Нельмур, было в Париже весьма лестно. Завлечь ее повторно в сети Гименея стало бы редкостной удачей, о которой никто даже не осмеливался помышлять. Но сердце не всегда слушает то, что нашептывает ему самолюбие: ведь последнее поет со слов гордыни и забывает посоветоваться с любовью.

Таковы были размышления господина де Селькура. Хотя он и испытывал несомненную склонность к госпоже де Нельмур, однако, исследуя это чувство, он находил в нем более честолюбия, нежели нежности, и гораздо менее любви, нежели притязаний.

Начиная же раздумывать о своем чувстве к прекрасной Дольсе, он обнаруживал лишь нежность, без прочих тщеславных соображений. Словом, он желал бы прослыть любовником Нельмур, но супругой своей видел только Дольсе.

Однако не раз обманутый женской внешностью и, к несчастью, совершенно уверенный, что даже овладев женщиной, все равно не узнаешь ее до конца, он более не доверял ни глазам своим, ни сердцу и повиновался лишь холодному расчету. Поэтому он пожелал испытать обеих женщин, решив, как мы уже сказали, отдать предпочтение той, в которой будет невозможно усомниться.

Следуя своему плану, Селькур обратился прежде к Дольсе. Он часто виделся с ней в доме одной женщины, где та обедала три раза в неделю. Юная вдова слушала его сначала с удивлением, а затем с любопытством. Помимо богатств, кои для баронессы Дольсе были поистине пустым звуком, Селькур обладал необычайно приятной внешностью, умом, обаянием, изысканными и приятными манерами, так что казалось просто невероятным, чтобы какая-либо женщина смогла устоять перед ним.

— Поистине, — говорила госпожа Дольсе возлюбленному своему, — я, наверное, сошла с ума, и рассудок мой совершенно помрачился, коль возомнила, что самый удивительный мужчина в Париже остановил на мне взор свой. За краткий миг сей, когда я позволила себе возгордится, мне скоро придется расплатиться с лихвой. Если предчувствие меня не обмануло, скажите мне об этом сразу, ибо недостойно вводить в заблуждение женщину, которая с вами совершенно откровенна.

— Обмануть вас, прекрасная Дольсе!.. Как могли вы так подумать? Как низко надо пасть, чтобы решиться на это! Разве может лицемерие найти прибежище под сенью чистоты вашей?.. Разве преступление может зародиться у ног добродетели? Ах, Дольсе! Поверьте чувствам, в коих поклялся я вам: лишенный покоя чарующими взорами вашими, именно в них черпаю я вдохновение мое. Чем еще могу я поклясться, кроме жизни моей?

— Подобные слова вы говорите всем женщинам. Неужели вы считаете, что мне незнаком язык обольщения? Подлинное чувство и искусство обольщения — совершенно разные вещи, к чему тратиться на первое, если вполне преуспеваешь во втором?

— Нет, Дольсе, нет! Вы не созданы для обмана, вас невозможно обучить ему. Расчетливый любовник, возводящий в систему искусство соблазна, не осмелится припасть к стопам вашим. Чарующий взгляд ваш расстроит его хитроумные замыслы, сделает его вашим рабом, и божество, коим он пренебрегал, скоро приобретет в лице его одного из самых ревностных своих почитателей.

Лестные слова, изящная внешность, стремление понравиться ей основательно подкрепляли речи герцога, и чувствительная душа юной Дольсе скоро безраздельно принадлежала Селькуру.

Как только светский волокита узнал об этом, он мгновенно устремился на штурм графини де Нельмур.

Сия искушенная и горделивая женщина требовала забот иного рода. Селькур, в чьи намерения, впрочем, входило испытание обеих избранниц, не чувствовал к ней сердечной склонности и пребывал в некотором затруднении, подыскивая слова любви. Ибо речи, продиктованные нам исключительно разумом, не обладают тем же пылом страсти, как слова, подсказанные сердцем.

Но сколь бы различны ни были чувства Селькура к этим женщинам, первой задуманному испытанию он решил подвергнуть ту, кто всего более тому сопротивлялась. Разве стала бы графиня де Нельмур противиться испытанию? Отнюдь! К тому же она была очаровательна и вполне могла утешить его в случае неудачи с соперницей. Имей графиня побольше рассудительности, она бы мгновенно стала обожаемой и единственной избранницей Селькура.

— Что вы намереваетесь делать дальше, сударыня? — спросил однажды вечером Селькур графиню. — Похоже, вы собираетесь стать затворницей. Раньше не было ни одной прогулки, ни одного спектакля, которые бы вы не украсили своим присутствием. Вас так хотят видеть в обществе, ведь стоит вам его покинуть, как вокруг становится пустынно… И почему вдруг такое странное стремление к уединению? Вы решили примкнуть к сообществу мизантропов?

— Сообщество мизантропов! Мне нравится это название. Однако с кем же я, по-вашему, состою в сообществе сем?

— Сие мне неведомо, зато я хорошо знаю того, кто хотел бы отговорить вас от общения с подобного рода людьми.

— Прошу вас, не делайте этого, иначе вы рискуете навлечь на себя мой гнев…

— Неужели?

— Уж не считаете ли вы меня легкомысленной?

— Разве этим свойством может быть наделена самая изысканная женщина во Вселенной? Впрочем, если вы будете настаивать, что это именно так, то я готов согласиться…

— Поистине вы самый опасный человек из всех, кого я только знаю, — молвила графиня, бросая на Селькура взор, исполненный самого утонченного кокетства. — Сотни раз я обещала себе никогда более не встречаться с вами, но…

— Мы опять встретились! Ужели сердце нарушило запреты разума?

— Вовсе нет, просто мое благоразумие пребывает в вечном борении с моим непостоянством, и второе чаще всего одерживает верх над первым. Впрочем, думайте что хотите, но, главное, не делайте выводов в свою пользу.

— Последние слова ваши свидетельствуют о том, что вы, несомненно, лестно подумали обо мне. Значит, я могу гордиться тем, что пробудил интерес ваш к своей особе?

— Неужели вы тщеславны, как все мужчины? О, они вечно пребывают в уверенности, что одно лишь слово, один лишь взгляд — и любая женщина тут же отдаст им сердце свое. Они просто не понимают, как это их может постичь неудача. Любой, самый пустяковый знак внимания со стороны женщины уже кажется им залогом любви, и тщеславие их, всегда готовое воспользоваться нашими слабостями, повсюду трубит о своих победах.

— Я далек от подобных мыслей.

— Но именно вы ошибаетесь…

— А раз я не хочу страдать от небрежения вашего…

— И вы считаете, что я никогда не прощу вам подобных заблуждений?

— Кто знает, сколь велик гнев ваш?.. Конечно, я бы рискнул проверить, если бы был уверен в прощении.

— Вы просто умираете от желания признаться мне в любви.

— Я?.. Вовсе нет. Лишь неопытный школяр мог бы отважиться на такое… Как только я вижу вас, гигантские волны волшебного сего чувства захлестывают меня с головой, я тону в них, и посему уста мои немы… самое страстное желание мое — это спастись от них… И если однажды мне все-таки придется во всем признаться, то вряд ли я найду достойные для сего случая выражения. Никто бы не смог описать чувства, внушенные мне вами, и я сгораю в пламени страсти сей, не имея возможности передать ее словами…

— Ну вот! Разве это не признание?

— Вы именно так хотите понять слова мои? Что ж, значит, вы сбережете труд мой.

— Действительно, сударь, вы самый несносный человек из всех, кого я когда-либо знала.

— Вот и отлично! Но посмотрите, что значит признательность великодушного сердца… Я пытаюсь вам понравиться, вы же предвосхищаете намерения мои.

— Мне понравиться? Но вам уже неоднократно удавалось это сделать. Не проще ли прямо сказать женщине, что ее любят или не любят, а не изъясняться с ней невразумительным языком, на каком говорите со мною вы?

— Попытайтесь представить, что именно таково намерение мое. Как только вы отыщете разгадку, я перестану разыгрывать вас.

— Так, значит, это я должна вам сказать, любите вы меня или нет?

— По крайней мере дайте мне понять, что не сочтете себя оскорбленной, если я осмелюсь сделать вам подобное признание.

— Но разве такие слова могут показаться оскорбительными?

— А вам хотелось бы их услышать?

— Смотря по обстоятельствам…

— Вы возрождаете мою надежду.

— Ну вот, разве я не говорила, что это мне придется пасть перед ним на колени!

— Лучше не сердитесь, когда я припаду к стопам вашим…

И с этими словами Селькур, опустившись на колени перед прекрасной возлюбленной своей, в порыве страсти схватил руки очаровательной женщины и осыпал их поцелуями.

— Опять я поступаю опрометчиво, — произнесла Нельмур, вставая. — Мне не хватит и недели, чтобы покаяться.

— Ах! Не думайте о несчастьях любви, прежде чем не отведаете ее удовольствий.

— Нет, нет! Когда боишься шипов, как я, лучше не рвать роз… Прощайте, Селькур… Где вы ужинаете сегодня?

— Как можно дальше от вас.

— Но почему же?

— Потому что боюсь вас.

— Да, если любите меня. Но вы ведь только что сказали, что нет.

— Я буду самым несчастным человеком, если вы поверите этому…

При этих словах графиня направилась к экипажу, и они расстались. Однако герцога заставили дать обещание приехать завтра к графине обедать.

Тем временем чувствительная Дольсе, далекая от мысли о том, что возлюбленный ее находится у ног другой, наслаждалась счастьем быть любимой. Она беспрестанно твердила подругам, располагавшим полным доверием ее, что не понимает, как она, не будучи первой красавицей, сумела пленить самого любезного человека на свете… Чем заслужила она заботы его?.. Как сохранить его любовь?.. Ведь если герцог окажется ветреником, она умрет от горя. В рассуждениях своих очаровательная и хрупкая Дольсе была весьма недалека от истины, ибо влюбилась в Селькура гораздо сильнее, чем сама подозревала о том. Непостоянство же герцога стало притчей во языцех, так что если бы и в этом случае он остался верен своим привычкам, то прелестной женщине воистину был бы нанесен смертельный удар.

Графиня де Нельмур, напротив, не видела ничего трагического в чувствах своих: она была польщена одержанной победой, но отнюдь не лишилась покоя. Селькур желает видеть ее своей любовницей? Что ж, гордость ее будет удовлетворена, ибо тем самым она унизит десятка два соперниц… Он хочет жениться на ней? И в этом есть свои преимущества, ибо приятно стать женой человека, владеющего восьмьюстами тысячами ливров ренты. Тщеславие и корыстный расчет побуждали ее оплачивать счета, по которым обычно платит любовь.

Графиня заранее продумала хитроумный план поведения своего. Если герцог хотел видеть в ней только любовницу, то следовало как можно дольше тянуть время, ведь чем больше он будет стараться ей понравиться, тем более старания его окажутся на виду у общества. Сдайся она сразу, интрига могла завершиться в несколько дней, и вместо триумфа ей бы достались лишь сожаления.

И еще один довод побуждал ее поначалу оказать сопротивление: если Селькур действительно вознамерился жениться, не откажется ли он от сего замысла, получив из рук любви то, что пожелал иметь из рук Гименея? Тогда следовало вскружить ему голову, завлечь… но тотчас же остудить пыл его, если бы он неожиданно решил ускользнуть…

Итак, хитрость и кокетство, притворство и искусство обольщения стали оружием Нельмур, в то время как простодушная Дольсе, упиваясь вспыхнувшим в ней чувством, была чиста и бесхитростна, невинна и нежна. Графиня никого не стала посвящать в планы свои, и скоро мы увидим, как расчетливая сия особа сама попалась в расставленные ею сети.

Таково было положение вещей, когда герцог, решив приступить к испытанию, определил начать с баронессы. Стоял июнь, время, когда природа являет себя во всем своем великолепии. Селькур пригласил баронессу провести пару дней в его поместье в окрестностях Парижа. Там он намеревался подвергнуть ее всем возможным и изысканнейшим соблазнам, дабы распознать истинные чувства ее и попытаться предугадать, каков будет результат, когда приключение подойдет к развязке.

Галантный и изысканный Селькур, будучи одним из самых богатых людей в Париже, не жалел ничего, чтобы сделать праздник, устроенный для Дольсе, столь же приятным, сколь и ослепительным. Графиня де Нельмур подобного приглашения не получила и ничего не знала о планах герцога. Последний же позаботился, чтобы на празднике общество баронессы состояло из женщин ниже ее по положению, дабы никто даже усомниться не смел, по заслугам ли именно ей со всех сторон воскуряют фимиам. Что касается мужчин, то герцог был уверен в них… Таким образом, все склонялись перед избранницей Селькура, и никто не должен был ни потревожить влюбленного, ни затмить возлюбленную его.

Дольсе прозывалась Ирэной. Букет, подаренный сей прекрасной вдове в день ее именин, послужил предлогом для приглашения.

Баронесса приехала. В одном лье от замка ее попросили свернуть в сторону, на специальные подъездные пути. Перламутровая колесница с высокой скамьей, покрытой расшитым золотом зеленым покрывалом, запряжена была шестеркой оленей, украшенных цветами и лентами; на козлах же сидел юноша в костюме Амура. Экипаж сей стоял на обочине и ожидал баронессу. Двенадцать юных дев со звонким смехом и песнями помогли ей выйти из кареты и пересесть в колесницу; пятьдесят вооруженных рыцарей с копьями наперевес сопровождали повозку. Отовсюду звучали чудесные напевы.

Как только кортеж въехал во двор замка, навстречу вышла высокая женщина в платье, кои носили во времена рыцарства. Двенадцать девственниц[1] сопровождали ее, впереди шел Селькур. Они шли навстречу баронессе и, когда та вышла из колесницы, проводили до самого крыльца. Облаченный в рыцарские доспехи, наш герой, готовый бросить вызов самому Марсу, необычайно походил на отважного Ланселота Озерного, доблестнейшего рыцаря Круглого стола. Как только баронесса ступила на крыльцо замка, Селькур преклонил колена и затем ввел ее в покои.

Там уже было приготовлено пиршество, какие устраивались в стародавние времена, когда случался большой съезд при дворе. Залы были уставлены столами, каждый из которых был убран по-особому. Как только вошла Дольсе, зазвучали фанфары, гобои, флейты, скрипки; жонглеры, распевая серенады, проделывали тысячи забавнейших трюков, а трубадуры воспевали красоту прекрасной царицы праздника. Наконец вместе с рыцарем своим Дольсе вошла в последний зал, где на очень низком столике, окруженном ложами для отдыха, был сервирован изысканнейший ужин. Девы приносили золотые чаши, наполненные самыми тонкими духами, для омовения рук, а их прекрасные волосы служили полотенцами. Затем каждый из рыцарей пригласил даму к трапезе, дабы есть с ней из одной тарелки[2], и легко сообразить, что Селькур и Дольсе оказались рядом. Во время десерта снова появились трубадуры и принялись развлекать баронессу канцонами и экспромтами.

Окончив трапезу, все прошли на подготовленное ристалище: это обширная поляна, где в дальнем конце раскинулись роскошные шатры. Арена, предназначенная для поединков, окружена была галереями, устланными зелеными златоткаными коврами. Герольды разъезжали по ристалищу, извещая о турнире, где отличится доблесть. Распорядители турнира покинули арену. Ничто не могло сравниться с великолепием приготовлений к турниру: с одной стороны взор ослепляли рыцарские доспехи, сверкавшие в лучах солнца; с другой, там, где воины готовились к предстоящему сражению, раздавалось бряцание оружия и видна была огромная толпа народу.

Не в силах отвести глаз от окружавших ее чудес, Дольсе слышала дивную музыку, несущуюся со всех сторон ристалища, словно повсюду за пределами его были скрыты таинственные музыканты. К чарующим звукам примешивался глухой шум аплодисментов, восторженные возгласы.

Тем временем женщины завершили убранство галерей, баронесса подала знак, и всеобщий турнир[3] начался. Сто рыцарей, облаченных в зеленые и золотые цвета баронессы, участвовали в нем с одной стороны; столько же рыцарей в красном и голубом нападали на них. Зелено-золотые рыцари первые устремились в бой, и казалось, что кони их не мчатся по земле, а летят по воздуху, чтобы скорей донести седоков своих до противника… Они обрушились на красно-голубых… И вот все всадники смешались, свирепо заржали кони, донесся треск ломающихся копий… Противники разят друг друга, а те, кто уже повержен в пыль, пытаются уползти с ристалища, дабы не погибнуть под копытами горячих скакунов. Беспрестанно звучит барабанная дробь, зрители криками подбадривают сражающихся. Можно подумать, что воины со всех концов света собрались на этой поляне, дабы прославить себя в глазах Беллоны и Марса. И вот этот бой, из которого зеленые выходят победителями, завершился, уступая место поединкам один на один.

На арене появляются рыцари в доспехах различных цветов; каждого сопровождает дама, ведущая под уздцы коня своего возлюбленного. Поочередно рыцари устремляются друг на друга… Сражение это длится несколько часов. Когда поединки завершились, победителем остался рыцарь в зеленых доспехах, что поразил всех вышедших на ристалище… Он с гордостью объявил, что ни одна дама не может сравниться по красоте с Дольсе. Никто не осмелился оспорить заявление его: более двадцати воинов, им поверженных, признали свое поражение и склонились к ногам возлюбленной Селькура. Она величаво раздавала им различные поручения, кои те тотчас же бросались исполнять.

Так как первая половина спектакля заняла целый день, то госпожу Дольсе, до сей поры не имевшую времени передохнуть, отвели в покои ее, и Селькур попросил разрешения зайти за ней через час, дабы ночью отправиться осматривать сады его. Это предложение встревожило простодушную Дольсе.

— О, Небо! — воскликнул Селькур. — Разве вы не знаете законов рыцарства? Любая дама в замках наших находится в большей безопасности, чем у себя дома. Честь, любовь и уважение — вот наши законы, наши добродетели. Чем более красавица, коей мы служим, воспламеняет нас, тем с большим почтением мы к ней относимся.

Улыбнувшись Селькуру, Дольсе обещала сопровождать его повсюду, куда он только пожелает повести ее, и они расстались, чтобы приготовиться ко второму действию восхитительного зрелища.

В десять часов вечера Селькур встретил предмет забот своих. Светильники в виде раковин освещали дорогу, по которой герцог вел Дольсе. Огни образовали сплетение букв, слагавшихся в имена рыцаря и его возлюбленной, выписанные среди символов Амура. Дорога эта привела влюбленных в зал французской комедии, где главные актеры этого театра начинали представлять Соблазнителя и Зенеиду.

Выйдя из комедии, они направились в другой конец парка. Там уже ждал их пиршественный зал; убранство его состояло исключительно из гирлянд цветов, в кои вплетены были тысячи свечей.

Во время трапезы некий воин, в полном снаряжении, вооруженный всем мыслимым оружием, вызвал на поединок одного из рыцарей, сидевших за столом. Тот встал, его облачили в доспехи, и бойцы поднялись на возвышение, расположенное как раз напротив стола. Дамам представилось удовольствие наблюдать за поединком, где использовалось три вида оружия. Сражение завершилось, и тут же вновь появились жонглеры, трубадуры и музыканты: каждый на свой манер развлекал сотрапезников. Но что бы они ни делали, о чем бы ни пели, все делалось во славу Дольсе, и все — пантомима, стихи, музыка, песни — соответствовало ее вкусам.

Невозможно было остаться нечувствительной к столь утонченному ухаживанию, и взгляд Дольсе, исполненный любви и признательности, выдавал охватившие ее чувства…

— Прекрасный рыцарь, — простодушно обратилась баронесса к своему герою, — если бы мы поистине жили в те славные времена, я бы решила, что вы избрали меня своей дамой…

— Ангел небесный, — шепотом отвечал ей Селькур, — за то короткое время, что провели мы вместе, я понял, что мы созданы друг для друга. Дайте же мне насладиться очарованием мысли сей в ожидании того, когда и вы ею проникнетесь.

После ужина все отправились в новый зал, бесхитростное убранство которого стало естественной декорацией для двух милых опер Монвеля. Лучшие итальянские певцы исполнили их здесь в присутствии самого автора. Монвель, столь же любезный и скромный в обществе, сколь сладкоречивый и жеманный в своих наивных и милых пьесах, сам пожелал сделать эскизы для сего блистательного праздника и проследить за точным исполнением их.

Утренняя заря подоспела как раз к развязке второй пьесы. Все вернулись в замок.

— Сударыня, — обратился Селькур к баронессе, провожая ее в отведенные ей комнаты, — простите, что я могу предоставить вам для отдыха только несколько часов. Но рыцарей моих вдохновляет присутствие ваше, и в надежде заслужить от вас похвалу они бьются с удвоенной отвагой. А завтра предстоит жестокое сражение за башню великанов, коих они сумеют победить только в том случае, если вы будете сопровождать их на эту битву… Неужели вы откажете им в этой милости? Молю вас, не пренебрегайте их желанием, хотя, разумеется, где бы вы ни появились, вам всюду будут рады. Есть и еще одна причина, почему я столь рьяно поддерживаю эту просьбу: рыцарь в черных доспехах, злобный великан и владелец башни, вместе со своими приспешниками вот уже много лет опустошает владения наши… В набегах своих он иногда доходит до самого порога моего замка. Но звезды предсказали, что страшный этот рыцарь лишится половины своих сил, как только увидит вас. Едемте же с нами, прекрасная Дольсе, чтобы все, вместе со мной, могли сказать, что с вашим приездом в сем благодатном краю навсегда поселились не только любовь и удовольствия, но и спокойствие и мир.

— Я последую за вами всюду, мой рыцарь, — ответила баронесса, — и пусть мир, воцарению коего, как утверждаете вы, могу я способствовать, властвует во всех сердцах так же, как властвует он сейчас в душе моей.

Слова эти сопровождались пылкими взорами огромных голубых глаз, и чарующий облик владелицы их навсегда запечатлелся в сердце Селькура.

Госпожа Дольсе заснула в большом волнении: изобретательность, предупредительность и великодушие со стороны боготворимого ею человека повергли сознание ее в необычайное волнение, доселе не испытанное. После дня, столь блистательно завершившегося, ей показалось невозможным, чтобы тот, кто полностью занимал ее мысли, не пылал бы тем же пламенем, что и она. И Дольсе безоглядно предалась страсти своей, которая, казалось, сулила ей одни лишь наслаждения, однако же принесла только горе.

Селькур был тверд в своем желании довести испытание до конца, какую бы глубокую рану он ни нанес избраннице своей, чья искренность и беззащитность открылись ему в волшебном ее взгляде. Он сопротивлялся сердечной склонности своей и еще раз дал себе слово связать судьбу только с достойнейшей из женщин.

В девять часов утра трубы, роги, цимбалы и рожки, призывающие рыцарей к оружию, разбудили баронессу… Проведя ночь в волнении чувств, она быстро собралась и спустилась вниз, где ее ждал Селькур. Пятьдесят прекрасно вооруженных зеленых рыцарей выступили в поход. Баронесса и Селькур последовали за ними в карете зеленого же цвета, запряженной дюжиной низкорослых сардских лошадок в бархатной зеленой сбруе, расшитой золотом. Отъехав на пять лье от замка Селькура, они приблизились к лесу, где находились владения черного рыцаря. На опушке они увидели шестерых великанов, вооруженных дубинками и восседавших на огромных конях. Одним махом великаны сбросили с коней четырех зеленых рыцарей, ехавших в авангарде.

Все остановились: Селькур и дама его выехали вперед, рядом с ними остановился герольд. На опушке леса появился сам великан черной башни. Герольд потребовал пропустить даму Солнца, которая вместе со своим рыцарем в зеленых доспехах приехала пригласить на обед повелителя владений сих.

Герольд направился навстречу черному рыцарю. Фигура рыцаря, рост его, движения, даже булава и конь — все наводило ужас и возбуждало страх. Встреча происходила на виду у обеих сторон. Но герольд вернулся сказать, что ничто не может сломить упрямство Катчукрикакамбоса.

— Лучезарный лик дамы Солнца, — ответил он, — уже похитил половину могущества моего. Я чувствую это, ибо беспредельно всевластие ее. Но та свобода, кою удалось еще сохранить, мне дорога, и я не отдам ее без боя. Отправляйтесь же и передайте этой даме, — добавил великан, — что я не пущу ее во владения свои. А если она не откажется от этого замысла, то я, собрав остатки сил, учиню сражение сопровождающим ее рыцарям, избегая при этом смотреть в ее сторону… ибо один лишь взгляд ее лучистых глаз мгновенно обезоружит и пленит меня.

— В бой… в бой, друзья мои! — воскликнул Селькур, вскакивая на великолепного коня. — А вы, сударыня, следуйте за нами, дабы присутствие ваше придавало нам уверенности в победе. С таким врагом, что ждет нас сегодня, дозволено пускать в ход не только силу, но и хитрость.

И вот зеленое войско пошло вперед. Ряды великанов множатся, из леса к ним прибывают все новые и новые гиганты. Рыцари в зеленых доспехах разделились, чтобы дать отпор всем великанам сразу. Пришпорив горячих своих скакунов, они стремительно и умело наступают на врага, нанося ему удары, от которых великаны, обладатели огромного роста, обремененные к тому же тяжеленным оружием, не могут уклониться. Героиня следует рядом с теми, кто сражается за красоту ее: взор ее прекрасных очей обезоруживает великанов, коих пощадило железо… И вот сражение стихает… Великаны в беспорядке отступают и скрываются в густой чаще; победители выезжают на поляну, где стоит замок Катчукрикакамбоса.

Это широкое приземистое строение из черного, словно гагат, мрамора, с четырьмя башнями по углам. На стенах его, повинуясь законам симметрии, развешаны военные трофеи из чистого серебра. Замок окружен рвом, через который можно перебраться только по подъемному мосту. Как только карлики-негры, что столпились на вершинах башен, заметили карету дамы Солнца, навстречу ей полетела туча маленьких стрел из слоновой кости. К концу каждой стрелы был привязан огромный букет цветов. Через десять минут Дольсе, ее экипаж, лошади и все, что находилось от нее на расстоянии четырех туазов, покрылось розами, жасмином, лилиями, нарциссами, гвоздиками и туберозами… Баронесса просто утопала в цветах.

Вокруг не видно было ни одного великана. Ворота замка сами распахнулись: появился Селькур, ведя связанного зеленой лентой рыцаря в черных доспехах. Приблизившись к Дольсе, черный рыцарь бросился к ногам ее и признал себя ее рабом. Он стал умолять баронессу почтить его жилище своим присутствием, и все, победители и побежденные, вошли в замок под звуки цимбал и кларнетов.

Из внутреннего дворика баронесса прошла в великолепно украшенные покои, где, склонившись в почтительном поклоне, ее встретили шестьдесят женщин: это супруги побежденных великанов, каждая из коих более восьми футов росту. Все они держали корзины, наполненные великолепными подарками, состоящими, однако, из вещей весьма обыденных, дабы пощадить щепетильность Дольсе, которая не приняла бы в дар дорогих украшений: это были редчайшие живые цветы и свежайшие фрукты, собранные со всех концов света. Одежды женщин являли собой разнообразные костюмы далеких стран. Вокруг были разложены изделия из сахарного теста, варенья; ленты всевозможных расцветок, тридцать коробочек с притираниями и помадами, прекрасные кружева; стрелы и луки, коими пользуются дикари; несколько вещей, сохранившихся от римского владычества, бесценные греческие вазы; букетики птичьих перышек, собранных со всего света; шестьдесят париков, представляющих женские прически, кои носят у нас и у иных народов; пятнадцать видов мехов; более тридцати пар редких птиц и зверьков удивительной красоты, среди коих пламенели желтые китайские горлицы; три больших сервиза из заморского фарфора и два сервиза фарфора французского; коробочки с миррой, алоэ и прочими ароматическими веществами из Аравии, среди коих был даже нард, возжигаемый, как известно, иудеями лишь перед ковчегом Господним; прекрасная коллекция драгоценных камней; коробочки с корицей, шафраном, ванилью и кофе самых редких туземных сортов; сто фунтов свечей розового цвета; четыре полных комплекта мебели, один из коих был обит расшитым золотом зеленым шелком, другой — трехцветным дамасским шелком, третий — бархатом, а четвертый — китайской тафтой; шесть персидских ковров и один индийский паланкин.

Когда баронесса осмотрела все вещи, великаны разложили их на возвышении, сооруженном в пиршественном зале. Рыцарь в черных доспехах вышел вперед и, преклонив колено перед Дольсе, стал молить ее принять эти дары, уверяя, что таковы законы войны, и он сам потребовал бы их у побежденного врага, если бы ему посчастливилось выиграть сражение. Дольсе покраснела… Она чувствовала себя неловко и бросала на своего рыцаря взоры, исполненные смущения и любви одновременно… Селькур сжимал руки сей очаровательной женщины и, покрывая их слезами и поцелуями, заклинал ее не огорчать его отказом от таких безделиц. Невольные слезы полились из прекрасных глаз Дольсе, сердце же ее воспылало еще большей страстью к Селькуру. У нее не было сил ответить «да»… она знаками выражала признательность свою. Засим подали ужин.

Скамьи, расположенные напротив возвышения, где были разложены подарки, заполнились побежденными великанами. Катчукрикакамбос попросил у баронессы дозволения исполнить несколько музыкальных отрывков его собственного сочинения.

— Сударыня, — добавил он, — лишенные взыскательных слушателей звуки, рожденные в лесах наших, не могут сравниться с теми, что столь гармонично звучат у вас в городах, и если они вам не понравятся, сделайте знак и они умолкнут.

И в ту же минуту полилась прелестная увертюра к Ифигении, исполняемая ничуть не хуже, чем в Опере.

Один за другим звучали отрывки из сочинений великих мэтров Европы. Под эту сладостную музыку все уселись за стол. За ужином, куда допущены были только рыцари-победители и несколько женщин из свиты баронессы, прислуживали черные карлики и великаны. Во всем присутствовали утонченная роскошь и великолепие. Катчукрикакамбос, почтя свои новые обязанности за честь, исполнял их изящно и грациозно.

По выходе из-за стола сей благородный великан спросил у баронессы, не желает ли она поохотиться в лесу. Влекомая от развлечения к развлечению, уверовав в счастье свое, она на все согласилась с радостью. Победители вместе с побежденными усадили даму Солнца на трон из цветов, сооруженный на холме, что возвышался над лесными дорогами, ведущими к черному замку.

Как только она оказалась на троне, более шестидесяти белых ланей, украшенных огромными розовыми бантами, спасаясь от преследований охотников, припали к ее ногам, а подоспевшие загонщики связали их цепями из фиалок.

Тем временем день склонялся к вечеру… Трубы протрубили отъезд. Все рыцари, друзья и враги, вернулись с охоты и ждали лишь указаний начальника. Селькур предложил руку своей даме и помог ей подняться в карету, ту самую, в которой она прибыла сюда. В эту минуту ворота замка черного великана с шумом распахнулись и оттуда выехала огромная колесница, запряженная двенадцатью великолепными конями. Колесница эта напоминала повозку бродячего театра, где, словно декорация к гигантскому спектаклю, установлены были дары, преподнесенные даме Солнца. Четыре прекрасные пленницы-великанши были прикованы гирляндами из роз к углам колесницы. Великолепная махина эта быстро неслась вперед.

Все уже готовы пуститься в обратный путь, но Селькур попросил баронессу обернуться на замок великана, что прислуживал им за столом… Она оглянулась: весь дворец был объят пламенем. На смотровых площадках высоких башен толпились карлики-негры, прислуживавшие за обедом, и, испуская отчаянные вопли, звали на помощь. Крики их, заглушаемые свистом огненных вихрей, придавали зрелищу сему поистине трагическое величие. Баронесса была в ужасе, ее нежная и сострадательная душа не в силах переносить страдания ближних. Однако возлюбленный заверил ее, что все, что видит она сейчас, всего лишь умело устроенный фейерверк и театральная декорация… Дольсе успокоилась, и все помчались в замок Селькура. От дворца великана остался лишь пепел…

Там уже все было готово для великолепного бала, и Селькур открыл его вместе с Дольсе. Под звуки сладчайшей музыки, исполняемой на различных инструментах, танцы следовали один за другим.

Но что за непредвиденное событие грозит омрачить праздник? Около десяти вечера появился встревоженный рыцарь и сообщил, что Катчукрикакамбос, желая отомстить за свое поражение и за сгоревший замок, прибыл сюда во главе огромной армии, чтобы уничтожить рыцаря в зеленых доспехах вместе с возлюбленной его и разграбить его владения.

— Идемте, сударыня! — воскликнул Селькур, предлагая руку Дольсе. — Идемте и посмотрим, прежде чем впадать в отчаяние…

Поднялась суматоха, все стремительно покидали бал. Выйдя на улицу, каждый увидел вдали пятьдесят огненных колесниц, запряженных огненными же чудовищами. Сей чудный легион величественно двигался вперед… В ста шагах от зрителей из каждой колесницы вылетал сноп снарядов. Разрываясь, они оставляли после себя огненный дождь, чьи брызги, выпадая на землю, образовывали вензеля Селькура и Дольсе.

— Вот истинно галантный противник, — сказала баронесса, — и я больше не боюсь его.

Тем временем огонь не прекращался: множество огненных ракет и шутих сменяли друг друга — словно сам воздух горел вокруг. В эту минуту все увидели, как в ряды колесниц опустился Раздор. С помощью змей своих он разгонял диковинные экипажи… Те расступились, дабы затем завертеться в вихре огненной карусели: из них вылетали взрывные бомбы; колесницы сталкивались и с треском опрокидывались; половина повозок, увлекаемых грифонами и чудовищными орлами, поднималась в воздух и взрывалась в пятистах туазах над землей. Сотни амурчиков, связанных звездными гирляндами, вылетали из их обломков и бесшумно опускались на террасу, где стояла баронесса; не достигнув земли, они повисали над ее головой, наполняя весь парк таким ярким светом, что перед ним померкло наше дневное светило. Полилась приятнейшая музыка, и колдовское очарование гармоничных звуков, сопровождающее сей ослепительный фейерверк, никого не оставляло равнодушным. Можно было подумать, что ты попал в Элизиум или в сладостный рай, обещанный нам Магометом.

На смену бесчисленным огням пришла глубокая тьма; все вернулись в дом. Но Селькур, считая, что первая часть испытания, уготованного его возлюбленной, окончена, нежно увлек ее под боскету из цветов, где сиденья из дерна рассчитаны как раз на двоих.

— О прекрасная Дольсе, — молвил он, — сумел ли я немного развлечь вас? Или вы уже раскаялись, что согласились оказать мне любезность и поскучать пару дней в деревне?

— Вопрос сей звучит насмешкой, — ответила Дольсе, — и мне должно рассердиться на вас за это. Почему вы неискренни со мной? К тому же вы совершили множество сумасбродств, и я обязана пожурить вас за них.

— Если единственная в мире женщина, кою я люблю, хотя бы на миг порадовалась затеям моим, то неужели меня можно счесть сумасбродом?

— Невозможно представить себе более изысканного праздника, но ослепительная роскошь его меня удручает.

— Но разве чувство, побудившее меня устроить его, также утомляет вас?

— Вы желаете знать, что творится в душе моей?

— Нет, я желаю гораздо большего: я хочу первенствовать там.

— Будьте уверены, что только ваш образ запечатлен в ней.

— Слова ваши вселяют надежду и неуверенность одновременно, ибо безмятежность одного может обернуться ужасными мучениями другого.

— Но не стану ли я самой несчастной из женщин, если поверю в чувство, кое вы пытаетесь мне внушить?

— А я буду самым несчастным из мужчин, если мне не удастся убедить вас в нем.

— О Селькур, вы хотите, чтобы я всю жизнь оплакивала счастье узнать вас?

— Я хотел бы, чтобы вы лелеяли его и тот миг, когда мы узнали друг друга, был бы столь же ценен для вас, как сердцу моему дорога та минута, когда любовь навечно повергла меня к стопам вашим…

— Ах, Селькур, — вздохнула Дольсе, уронив слезу, — вы не знаете, сколь чувствительна душа моя… не можете знать… А потому не смущайте разум мой, если не уверены, что воистину стремитесь завоевать расположение мое. Вы не знаете, чего будет стоить мне неверность ваша… Давайте же считать, что дни эти прошли как обычно… За удовольствия же, кои свидетельствуют о вашем утонченном вкусе, я вам весьма признательна. Однако на сем и остановимся. Для спокойствия своего я предпочту постоянно видеть в вас наилюбезнейшего из мужчин, нежели, полюбив, однажды разглядеть самого жестокого человека. Мне дорога моя свобода, никогда еще потеря ее не стоила мне стольких слез. Если же вы окажетесь соблазнителем, похожим на всех прочих, то горькое море слез поглотит меня навеки.

— Ваши страхи напрасны, Дольсе. Я делаю все, чтобы развеять их, вы же говорите мне, что вы несчастны!.. Ах, я чувствую, что все рассуждения ваши ведут к тому, чтобы я поскорее смирился с печальной участью моей… отказался от попыток зажечь в душе вашей тот же пламень, что бушует в моей… и вместо вечного блаженства стал бы навеки несчастен… И это вы… вы, жестокая, хотите навсегда лишить меня счастья!

Темнота не позволила Селькуру разглядеть, в какое состояние слова его привели возлюбленную: она залилась слезами… рыдания душили ее… Дольсе хотела встать и выйти из беседки; Селькур удержал ее и побудил снова сесть.

— Нет… нет, — говорил он ей, — я не дам вам ускользнуть, пока не узнаю, что ждет меня, на что надеяться мне… Верните мне жизнь или вонзите кинжал в мое сердце! Смею ли надеяться на ответное чувство… или мне суждено умереть, ибо нет средств смягчить непреклонность вашу?

— Оставьте меня, оставьте, заклинаю вас! Не вырывайте из меня признание, ибо, не добавив ничего нового к вашему счастью, оно лишь разрушит мое.

— О, праведное Небо! Разве этого ждал я?.. Я понял вас, сударыня… Да, вы вынесли приговор мне… предначертали ужасную судьбу мою… Что ж! Я покину вас… избавлю от кошмара находиться рядом с человеком, которого вы ненавидите.

И с этими словами Селькур встал.

— Мне — и ненавидеть вас? — вопрошала Дольсе, в свою очередь удерживая его… — Ах! Вы же знаете, что все наоборот… Раз вы настаиваете… что ж, да… я люблю вас… Вот оно, это слово, но чего стоило мне оно… Если вы злоупотребите им, заставите меня страдать… если полюбите другую… вы сведете меня в могилу.

— Вот он, желанный миг! — воскликнул Селькур, покрывая поцелуями руки возлюбленной своей… — Я услышал его, услышал слово, кое станет счастьем всей моей жизни!..

Селькур удерживал руки Дольсе, прижимал их к сердцу.

— О, я буду обожать вас до последнего вздоха, — пылко продолжал он, — и если слова ваши искренни, если мне удалось пробудить в вас нежное сие чувство, то что препятствует вам убедить меня в этом… Зачем откладывать на завтра наше счастье?.. Мы одни в убежище сем… вокруг царит тишина… одни и те же чувства воспламеняют нас обоих… О Дольсе!.. Дольсе! Что за дивная минута для наслаждения, так воспользуемся же ею.

И с этими словами Селькур, воодушевившись и пылая страстью, сжал в объятиях предмет обожания своего… Но баронесса ускользнула от него.

— Коварный! — воскликнула она. — Я знала, что вы обманете меня… Дайте же мне уйти… Ах, недостойный! Где же обещанные любовь и уважение? — гневно продолжала она. — Вот какова награда за признание, которое вырвали у меня… чтобы удовлетворить низменное свое желание!.. А я поверила, что страсть ваша достойна вас!.. Жестокосердный, за что вы презираете меня? Не думала я, что Селькур может столь жестоко оскорбить меня… Отправляйтесь к женщинам, чей нрав не отличается щепетильностью и которые будут ждать от вас единственно удовольствий… Мне же дайте уйти, дабы оплакать заблуждение свое, ибо, возгордившись, я решила, что сумела завоевать ваше сердце.

— Небесное создание! — воскликнул Селькур, падая к ногам этого ангела. — Нет, ни единой слезы вашей не будет пролито от того, что вы удостоили меня благорасположением вашим! Сердце мое навеки принадлежит вам… оно ваше… вы одна царствуете там безраздельно. Простите мне минутное заблуждение, всему виной неистовая страсть моя… Но ведь из-за вас, Дольсе, из-за очарования вашего оступился я, и было бы несправедливо покарать меня за эту слабость. Забудьте о ней… забудьте, сударыня… заклинаю вас!

— Уйдемте отсюда, Селькур… Я поняла оплошность свою… Не думала я, что подле вас мне может грозить опасность… Вы правы, я сама во всем виновата… — И она попыталась удалиться.

— Значит, вы хотите увидеть, как я умру у ног ваших? — вопрошал Селькур. — Нет, я не отпущу вас, пока вы не простите меня.

— Но, сударь, мне нечего вам прощать, ибо поступок ваш свидетельствует о полнейшем вашем равнодушии ко мне.

— Поступок мой вызван был самой пылкой любовью.

— Но если женщину любят, ее не унижают.

— Простите, что дал извергнуться вулкану чувств своих.

— Встаньте, Селькур… Разлюбить вас выше моих сил… Я прощаю вас, но не оскорбляйте меня более, не унижайте ту, которая, по словам вашим, может составить счастье вашей жизни. Разве утонченный ум не порождает утонченность чувств?.. Если правда, что вы любите меня так же, как я люблю вас, то как могли вы пожертвовать чувством сим ради минутной прихоти? Как посмотрели бы вы на меня сейчас, если бы я удовлетворила желание ваше? И как бы я стала презирать себя, если бы слабостью сей запятнала душу!

— Но ведь вы простили меня, Дольсе, за то, что я не устоял перед чарами вашими?.. Не презираете меня за то, что я, в волнении забыв о разуме, на мгновение послушался зова страсти, поддался опьянению ее? Ах! Неужели я так и не услышу, как в устах ваших прозвучит окончательное прощение мое?

— Идемте, идемте, Селькур, — говорила баронесса, увлекая возлюбленного своего в замок. — Я прощаю вас, но лучше нам поскорей покинуть этот опасный уголок. Нам следует избегать тех мест, где искушение смогло бы снова одержать верх над разумом. И раз мы оба виноваты: вы — в том, что до сих пор не знаете, что такое настоящая любовь, а я — в том, что доверилась вам, то не будем умножать ошибки наши.

Оба вернулись на бал. Прежде чем войти в дом, Дольсе взяла Селькура за руку.

— Дорогой друг, — сказала она ему, — теперь я сама прощаю вас… Не вините меня ни в избытке осторожности, ни в чрезмерной строгости, ибо, уповая на любовь вашу, я из-за собственной слабости едва не утратила ее… Так что же, я все еще хозяйка сердца вашего?

— О Дольсе! Вы самая мудрая, самая чувствительная, самая обожаемая женщина!

Затем вернулись к развлечениям… Очарованный Селькур чувствовал себя на вершине блаженства.

«Вот женщина, которую я ищу, она составит счастье мое. Следующее испытание, коему хотел я подвергнуть ее, становится по существу бесполезным: все добродетели, что только есть на земле, пребывают в сердце моей Дольсе… Небесное создание! Она чиста, как небо в ясный день. Впрочем, не станем обольщаться заранее, — продолжал Селькур свои размышления, — я обещал себе довести задуманное предприятие до конца… Конечно, графиня де Нельмур ветрена, легкомысленна, остра на язык, но она не менее прелестна, чем Дольсе. Так почему бы и душе ее не быть столь же прекрасной… Испытаем и ее».

По окончании бала баронесса уехала. В карете, запряженной шестерней, Селькур сам проводил ее до границ владений своих, еще раз принес извинения, тысячу раз поклялся любить ее вечно и, простившись с очаровательной женщиной, остался уверен как в любви ее, так и в добродетели и утонченности души.

Подарки, кои баронесса получила от великана в черных доспехах, опередили ее, но она не знала об этом. Вернувшись, Дольсе увидела, что все они украшают дом ее.

Лишь несколько мгновений ей было лестно созерцать эти роскошные дары.

«Увы, — вздохнула она. — Сердце мое терзает печаль. Неужели он опять решил проверить, бескорыстна ли любовь моя? Хотя, может быть, это всего лишь следствие легкомыслия человека светского или же просто знак учтивости».

Вернувшись в Париж, Селькур прежде всего отправился к графине де Нельмур. Он не знал, известно ли ей о празднике, устроенном им для Дольсе. В случае осведомленности ее он хотел посмотреть, как известие сие подействовало на горделивую графиню.

Нельмур только что обо всем узнала. Селькура ждал холодный прием, его спрашивали, как это он решился покинуть деревню и приятные увеселения ее. Селькур отвечал, что никак не мог предположить, что простая вежливость, принятая в обществе, и букет цветов, преподнесенный доброй знакомой, могут так взволновать ее…

— Вы же знаете, прекрасная графиня, — продолжал он, — что если бы я действительно пожелал устроить праздник, то королевой его могли быть только вы.

— Тогда вы хотя бы не вернулись оттуда с такой кислой миной. Впрочем, вы сами заслужили ее, избрав дамой сердца эту маленькую недотрогу, почти не бывающую в свете. Вероятно, она уединяется, чтобы никто не мешал ей грезить о своем рыцаре.

— Согласен и признаю свои заблуждения, — отвечал Селькур. — К несчастью, я знаю лишь один способ избавиться от них.

— Что же это за способ?

— Требуется согласие ваше… Но вы же его никогда не дадите.

— А что мне придется делать, скажите, пожалуйста?

— Выслушайте и постарайтесь не сердиться. Букет цветов, преподнесенный баронессе Дольсе, — не более чем милый пустячок. Чтобы убедить вас в этом, мне ничего не остается, как устроить настоящий праздник в честь графини де Нельмур.

— Вы предлагаете мне покривляться вместо этой малютки… Позволить швырять себе в нос цветы, ломать комедию!.. О! И вы считаете, что я подхожу для этого? Вы собираетесь исправлять свои ошибки моими руками, но у меня нет желания ни разделять безумства ваши, ни поощрять ваше непостоянство! Я не желаю рисковать собственной репутацией и стать всеобщим посмешищем.

— Но кто сказал вам, что, однажды подарив женщине цветы, ты навсегда теряешь разум?

— Так, значит, вам она нравится?.. Вот уж, действительно, поздравляю вас, что за милая парочка! Почему же вы до сих пор не сообщили мне о привязанности своей… Вам следовало бы это сделать… Разве вы не знаете, что мне интересны развлечения ваши? Еще полгода назад кто бы мог подумать, что появится это маленькое создание… кукольного роста… согласна, у нее довольно красивые глаза, однако они пусты… Если бы я была мужчиной, ее постная физиономия вывела бы меня из терпения… к тому же ум ее мало развит, она словно только что вышла из монастыря. Возможно, она и успела прочитать два-три романа, но сразу вообразила, что, явившись в обществе, также может рассчитывать на успех… Ах, как это забавно! Дайте же мне вволю посмеяться, прошу вас… Почему вы умолчали, сколько хлопот она вам доставила? Целых двадцать четыре часа… Держу пари, что вы не чаяли, как избавиться от нее. Что за нелепая история! Над ней будет смеяться весь Париж. Все будут просто в восторге от выбора вашего, равно как и от пристрастия к празднествам… Однако, кроме шуток, говорят, что все было весьма изысканно… Так, значит, вы решили и меня осчастливить, избрав наследницей вашей героини? О, сударь, какая честь…

— Прекрасная графиня, — невозмутимо отвечал Селькур, — когда вы исчерпаете все свои сарказмы, я попытаюсь воззвать к вашему разуму… если таковое возможно.

— Ну же, говорите, я слушаю вас, оправдывайтесь, если посмеете.

— Оправдываться — но в чем? Прежде чем начать оправдываться, надо наделать ошибок, а вы обвиняете меня в том, чего не было. Вы же знаете, какие чувства питаю я к вам.

— Вовсе нет, сие мне неведомо. К тому же я что-то не припомню, чтобы вы явили по отношению ко мне хотя бы одно из тех, вероятно, нежных чувств, на кои вы намекаете. Ведь если бы вы говорили искренне, вы не устраивали бы праздник Дольсе.

— Ах, графиня, забудьте об этой забаве, не имеющей продолжения. Да, я устроил бал и подарил несколько цветов Дольсе… Но лишь для графини де Нельмур, красавицы, не имеющей себе равных, могу я устроить настоящее празднество…

— Если уж вам так хотелось устроить два праздника, могли бы, по крайней мере, пригласить меня первой!

— В том нет моей вины, во всем повинен календарь, где святая Ирина стоит на целых три недели раньше святой Анриетты. Но что значат эти три недели, когда в сердце моем царит одна лишь Анриетта? Да пусть кто угодно предшествует ей в календаре!

— Вы опять за свое. Ну как могу я верить вам?

— Неужели вы так плохо думаете обо мне? Или непомерная гордыня побуждает вас к подобным вопросам? И это после того, как я целый вечер слышу от вас одни лишь упреки!

— О, вы забываетесь! Легкомыслие не принадлежит к числу моих недостатков, гордость же моя не уступит вашей. Я не дозволю унизить себя перед этой недотрогой, а посему оставляю за собой право острить насчет вас обоих, когда мне заблагорассудится.

— Хотя бы раз в жизни прислушайтесь к голосу справедливости и попробуйте судить о вещах так, как они действительно того заслуживают. От этого мы все только выиграем.

— То есть вы хотите сказать, что возмущение мое напрасно и вы вовсе не увлечены этой особой… а раз нет повода для гнева, то все красноречие мое пропало даром… Согласна, но тогда поклянитесь, что сия маленькая простушка вам совершенно безразлична.

— Неужели вы так ревнивы, что вам недостаточно слов моих? Берегитесь, я могу подумать, что вы не верите мне… Сие же для меня оскорбительно, и я вынужден буду навеки расстаться с вами.

— Ах! Я так и знала, что этот казуист заставит меня просить у него прощения.

— Вовсе нет, однако же есть вещи совершенно очевидные.

— И разумеется, такова и ваша история.

— Если вы сами это поняли, то к чему столько ненужных слов?

— Я не желаю иметь соперниц.

— Но о них и речи не идет.

— О, как коварны эти мужчины!

— Вы снова меня с кем-то путаете.

— Почему вы уверены, что я прощу вас?

— Вы обязаны сделать это… Ну же, не будьте ребенком… Приезжайте ко мне на пару дней и убедитесь наверняка, а не по слухам, что устроенный мной праздник был всего лишь прелюдией торжества для моей дорогой графини…

И опытный обольститель взял руку той, кого желал подвергнуть испытанию, и прижал ее к сердцу.

— Жестокая, — молвил он проникновенно, — ваш образ запечатлен здесь навеки… Как могли вы подумать, что иная женщина способна поколебать владычество ваше?

— Довольно, не будем больше говорить об этом… Но два дня, о которых просите вы…

— Я на них рассчитываю.

— Но это подлинное безумие.

— Вы совершите его.

— Ну вот, всегда вы вынуждаете меня поступить по-вашему.

— Всегда ли?

— О! Разумеется, нет, есть границы, кои я никогда не преступлю… И если бы я сочла, что в предложении вашем кроется стремление побудить меня позабыть об этом, я бы, несомненно, отказала вам.

— Нет, нет, давайте чтить принципы друг друга… Но судите сами, разве могу я желать соблазнить вас? Можно обмануть первую встречную, женщину презираемую, от которой хочется получить минутное удовольствие, дабы потом забыть о ней навсегда. Но подобные уловки недостойны, когда ждешь, что счастье твое будет длиться всю жизнь!

— Положительно, рассудительность идет вам на пользу… Что ж, раз вы так хотите, я приеду… Но подумайте хорошенько, как поступить, чтобы я не почувствовала, что вы приравняли меня к сопернице моей. Никто не должен усомниться, что с той крошкой вы были не более чем вежливы, со мной же обошлись, как с нежным и искренним другом сердца вашего.

— Обещаю, — говорил Селькур, откланиваясь, — руководствоваться единственно желаниями вашими… Дозвольте просить вас лишь об одном: если я чудом заслужу одобрение ваше, вспомните, что похвала ваша для меня превыше всех наград. Я буду счастлив, если увижу, что сумел пробудить в вас ответное нежное чувство, кое и вознаградит меня за труды…

Селькур приказал приступить к приготовлениям. В оставшееся время он несколько раз виделся с графиней, чтобы та не изменила своего решения. Дважды он тайно навещал Дольсе, к которой по-прежнему испытывал неодолимую склонность. Более чем когда-либо убеждался он в утонченности чувств трепетного создания сего и понимал, что, если Дольсе случайно узнает о планах его, горе ее будет неизбывно. Поэтому он старательно скрывал от нее готовящееся для графини де Нельмур торжество, а в остальном положился на судьбу и на обстоятельства. Приняв решение под воздействием веских причин, надлежит сделать все возможное, дабы избежать непредсказуемых последствий, постараться, чтобы действия не противоречили бы результату, что, несомненно, вызвало бы смятение рассудка нашего.

20 июля, накануне своих именин, прекрасная госпожа де Нельмур ранним утром направилась в поместье Селькура. К полудню она уже подъезжала к аллее, ведущей к замку. Два гения встречали карету и попросили ее остановиться.

— Сегодня, сударыня, принц Оромазис никого не ждет, — сказал один из них, — ибо он поглощен снедающей его страстью. Укрывшись от суеты, он предается печали, не желает никого видеть, а чтобы никто ненароком не нарушил уединения его, он приказал разрыть все дороги, ведущие в его королевство.

В самом деле, графиня, взглянув на огромную аллею, протянувшуюся перед ней, увидела лишь засохшие деревья, окруженные пустынной почвой… и разбитую дорогу, сплошь из рытвин и колдобин.

— Если бы я только знала, — возмутилась Нельмур, приняв всерьез подготовленный для нее спектакль, — что ему в голову придет подобная затея, ни за что бы не приехала сюда. Довольно, я возвращаюсь домой!

— Сударыня, подождите, — молвил один из гениев, — вы же знаете, что стоит принцу приказать, как все вокруг мгновенно изменится. Ему сейчас же сообщат о прибытии вашем, и, уверен, он мгновенно забудет о печали своей и примчится к вам навстречу.

— А что прикажете делать мне, пока вы будете извещать принца?

— Сударыня, уж не думаете ли вы, что гонец будет слишком долго исполнять поручение свое?

Гений взмахнул палочкой — из-за дерева выпорхнул сильф и, рассекая воздух, мгновенно улетел, но еще быстрее возвратился. Подлетев к карете, он попросил графиню еще немного подождать и с прежней быстротой понесся вперед. А пока он мчался, пейзаж вокруг менялся на глазах. Исковерканная аллея, где среди дикой пустоты не было ни души, внезапно превратилась в шумную ярмарку с трехтысячной разнаряженной толпой, а по обеим сторонам ее выстроились четыреста лавок, где сидели красивые, живописно одетые девушки и продавали всяческие украшения и модные безделушки. Ветви деревьев, только что голые и сухие, ломились теперь под грузом фруктов и цветочных гирлянд. Разрытая и ухабистая дорога являла собой ковер из зелени, расстеленный среди густых зарослей роз, сирени и жасмина.

— Поистине, ваш принц сумасшедший, — говорила графиня сопровождающим ее гениям.

Однако по лицу ее было видно, что она необычайно горда и польщена заботами, кои предприняты, дабы удивить ее и поразить. Они продолжали свой путь.

— Принцесса, — обратился к ней один из гениев, — все пустяки и безделушки, кои глаза ваши, сияющие ярче любых алмазов, видят в лавках, принц дарит вам. Прошу вас, выбирайте, и все, что ваш алебастровый пальчик удостоит прикосновением своим, сегодня же будет доставлено в апартаменты ваши.

— Как это мило и великодушно, — отвечала графиня. — Отказ мог бы обидеть хозяина этих мест, но я буду скромна в выборе своем.

Проходя по аллее, она то справа, то слева осматривала прилавки и разложенный на них товар. Пальчик ее коснулся немногих вещей, но видно, что хотелось ей гораздо больше. А так как за ней внимательно наблюдали, не упуская из виду ни единого жеста, ни взгляда, то все, что хотелось бы ей иметь, но к чему она не притронулась, было отмечено с точностью, как и то, на что она сама указала. Не забыты были и похвалы ее красоте некоторых продавщиц драгоценностей… Скоро мы увидим, каким образом Селькур предупредил все невысказанные желания графини.

Шагах в тридцати от замка героиня наша увидела возлюбленного своего, облаченного в костюм гения Воздуха, в сопровождении свиты из тридцати иных гениев.

— Сударыня, — говорил Оромазис (мы, конечно, знаем, что этим именем назвался Селькур), — я не ожидал, что вы удостоите меня подобной чести: если бы меня вовремя предупредили, что вы изволили прибыть в скромные владения мои, я бы мгновенно вылетел вам навстречу. Позвольте же мне, — продолжал он, склоняясь до земли, — поцеловать пыль у ног ваших, ибо лишь так должно приветствовать божество, кое с небесных высот управляет движением земли.

С этими словами Оромазис и все гении из свиты его попадали ниц и пребывали в таком положении до тех пор, пока графиня не приказала им встать. Поднявшись, все направились к замку.

Едва графиня ступила на порог, как навстречу ей вышла всемогущая фея, покровительница владений Оромазиса, и почтительно приветствовала ее. Фея была высока ростом, на вид лет сорока, необычайно красива, а платье подчеркивало величие ее; однако это не мешало ей говорить со всеми просто и приветливо.

— Сударыня, — обратилась фея к новоявленной богине, — гений, проживающий в замке сем, — мой брат. Но в отличие от меня, его могущество ограниченно, и без помощи моей вряд ли он смог бы достойно принять вас. Любая женщина всегда испытывает больше доверия к лицу одного с ней пола; позвольте же мне сопровождать вас, дабы исполнять все желания ваши.

— Любезная фея! — отвечала графиня. — Я очарована представшим предо мной зрелищем и непременно сообщу вам о желаниях своих. Первое, чего бы мне хотелось, — это провести несколько минут в отведенных мне комнатах: очень жарко, я шла быстро, и теперь мне нужно бы переодеться во что-либо легкое.

Фея проводила графиню, все прочие удалились, и госпожа де Нельмур скоро оказалась в обширном помещении, где тут же обнаружила еще одно проявление внимания со стороны возлюбленного своего.

Графиня, будучи женщиной светской и утонченной, имела одну слабость, впрочем, простительную для красивой женщины. Ее парижское жилище отличалось подлинной роскошью и всеми возможными удобствами, и, куда бы она ни отправлялась, она всегда с сожалением покидала уютное свое пристанище. Она привыкла к своей кровати, к своей мебели и чрезвычайно огорчалась, когда ей приходилось ночевать вне дома. Селькуру было ведомо об этом…

Фея, идя впереди графини, своей палочкой коснулась одной из стен: перегородка опустилась, и Нельмур увидела перед собой… свое парижское жилище. Те же картины, украшения… та же мебель… так же расставлена.

— О, как это мило! — воскликнула она. — Подобная деликатность трогает меня до глубины души.

Фея покинула графиню, та вступила в апартаменты свои, где ее встретили шесть девушек: это те продавщицы, кои более всех остальных понравились ей на ярмарке; они назначены в услужение ей.

Первым делом девушки подвели графиню к корзинам, где та нашла двенадцать платьев и все, что должно к ним прилагаться… Она выбрала… Служанки раздели ее, и, прежде чем надеть новое платье, четверо из них долго растирали ее и услаждали на восточный манер, в то время как оставшиеся двое готовили ванну, где графиня провела еще час, наслаждаясь то розовой, то жасминовой водой. Выйдя из ванны, Нельмур облачилась в великолепное платье, выбрала любимые драгоценности, затем позвонила… Пришла фея и проводила ее в роскошную пиршественную залу.

Там стоял большой круглый стол, середина которого напоминала удивительной красоты круглый поднос. Над ней висел еще один такой же поднос, усыпанный розами и цветами апельсинового дерева. Поднос сей мог подниматься и опускаться и предназначался для блюд, коих, впрочем, сейчас на нем не было.

Капризная парижанка графиня де Нельмур, великолепно разбирающаяся в гастрономических тонкостях, могла выразить неудовольствие относительно предложенных ей яств — Селькур счел, что ей будет приятней самой заказать обед. Слуги расставили приборы; всех пригласили сесть за стол. Среди сотрапезников было двадцать пять мужчин и столько же женщин. Фея поднесла графине маленькую золотую книжечку, где было указано меню из ста различных блюд, которые, как было известно, особенно нравились графине…

Нельмур выбирала, фея взмахивала палочкой, круглый поднос опускался на поднос на столе, и оба они уходили вниз, превращая поверхность стола в огромное кольцо с расставленными на нем тарелками. Через минуту все возвращалось на свои места, а на круглом подносе вместо цветов стояли пятьдесят блюд с кушаньем, избранным госпожой де Нельмур. Попробовав его или же удовлетворив фантазию свою одним лишь видом оного, графиня заказывала новое, и оно тотчас появлялось тем же самым способом и в таком же количестве. Невозможно было понять, благодаря какому искусству все, что желала она, являлось с подобной быстротой. Графине наскучило меню, записанное в книжечке, она уже заказывала иные блюда: то же искусное приготовление, та же быстрота.

— Оромазис, — вопрошала она гения Воздуха, — объясните, пожалуйста, как вам это удается? Я неожиданно попала в гости к волшебнику, и, кажется, мне пора бежать из опасного сего дома, ибо разум и сердце мои подвергаются большой опасности.

— Здесь нет моей заслуги, — отвечал Селькур, — все чудеса свершаются лишь по желанию вашему. Вы не ведаете о могуществе своем. Продолжайте и убедитесь в этом сами.

Выйдя из-за стола, Селькур предложил графине прогуляться по саду. Едва сделали они тридцать шагов, как оказались возле чудесного водоема, берега которого были столь искусно скрыты, что невозможно было различить, где пределы его: он походил на море. Вдруг на западе появились три золоченых корабля со снастями из пурпурного шелка и парусами из пурпурной же тафты, расшитой золотом. С противоположной стороны появились еще три судна, сверкающие серебром, снасти же и паруса у них — розовые. Все корабли готовы к бою; прозвучал сигнал к атаке.

— О, Небо! — восклицала графиня. — Сейчас начнется сражение… Но в чем причина раздора?

— Сударыня, — отвечал Оромазис, — я вам все объясню. Если бы воины могли нас услышать, мы, может быть, смогли бы примирить их. Но поздно, время упущено. У гения Звезды, командующего золотыми кораблями, год назад похитили юную фаворитку Азелис, чья красота, как говорят, не имеет равных. Похитителем был гений Луны, стоящий во главе серебряного флота. Он унес красавицу в замок, расположенный на том утесе, — указал Оромазис на вершину горы, где, задевая облака, высилась неприступная крепость. — Он держит ее там по сей день и защищает всеми силами кораблей своих, что плавают в этом море. Но гений Звезды решил во что бы то ни стало вернуть Азелис и прибыл со всеми своими кораблями, дабы сокрушить соперника, захватить крепость, освободить красавицу и увезти ее обратно в свои владения. Одно лишь средство могло бы прекратить ссору: по велению судьбы гений Луны обязан вернуть красавицу сопернику своему в том случае, если он увидит женщину прекраснее Азелис. И нет сомнений, что красота ваша, сударыня, — продолжал Оромазис, — многократно превосходит красоту сей юной особы! Увидев вас, гений тотчас освободит несчастную пленницу.

— Прекрасно, — отвечала графиня, — но в таком случае не придется ли мне занять ее место?

— Вы правы, сударыня, этого не избежать, но гений не станет мгновенно требовать вознаграждения за свою победу. Есть одна хитрость, с помощью которой я смогу быстро прийти к вам на помощь. Оказавшись во власти гения Луны, попросите его показать вам Алмазный остров, коим он владеет. Он исполнит просьбу и отправится туда вместе с вами. Там же могущество его станет неизмеримо меньше моего, и мне останется лишь прибыть туда и увезти вас. Итак, сударыня, освободив Азелис, вы сделаете доброе дело, вам же ничто не грозит, и уже вечером вы снова окажетесь во владениях моих.

— На словах все прекрасно, — отвечала графиня, — но ведь для успеха предприятия гений должен признать меня красивее Азелис!

— Ах! Как можно сравнивать вас с какой-то Азелис! Вас, красивейшую женщину в мире! Я сожалею лишь о том, что сражение уже началось, а если гений Звезды восторжествует, ваша великодушная помощь не понадобится. Но вот корабли сближаются, подождем же исхода сражения.

Едва Селькур произнес слова эти, как выстрелили корабельные пушки… Более часа продолжалась эта поистине адская канонада… Наконец корабли подошли вплотную друг к другу, и матросы ринулись на абордаж… Началась рукопашная схватка: все шесть кораблей являли собой единое поле, где шло яростное сражение. Убитые падали со всех сторон, море окрасилось кровью; несчастные, живыми выбравшиеся из боя, пытались спастись в волнах. Однако фортуна склонилась на сторону гения Луны: золотые корабли отступали, у них рушились мачты, рвались паруса, и лишь горстка матросов еще способна была сражаться, дабы защитить их от полного разгрома. Гений Звезды вознамерился спастись бегством: на время ему удалось отвести корабли свои с поля битвы, но он более не хозяин на море, и, видя, как смерть окружает его со всех сторон, он вместе с оставшимися матросами уселся в шлюпку. И самое время: едва они отплыли в открытое море, как все три их корабля взорвались от выпущенных противником пороховых снарядов, и обломки их медленно попадали на волнующуюся поверхность моря.

— Вот самый дивный спектакль, который я когда-либо видела в своей жизни, — восклицала графиня, сжимая руку любовника. — Как вы только догадались, что более всего на свете мне хотелось увидеть морское сражение?

— Теперь вы понимаете, сударыня, — отвечал Оромазис, — куда желания могут вас завлечь? А сейчас, будучи женщиной великодушной, мчитесь на выручку Азелис и верните ее гению Звезды, который, как можете убедиться, направляется к нам, дабы молить вас о помощи.

— О нет, — со смехом отвечала графиня, — я недостаточно самонадеянна, чтобы отважиться на такое приключение. Что, если эта малышка окажется прекраснее меня? К тому же раскачиваться на жердочке на высоте шести или семи туазов над землей… без вас… с незнакомцем… который, быть может, решит проявить предприимчивость свою… Разве можете вы отвечать за последствия?

— Сударыня, добродетель ваша…

— Моя добродетель?.. Полно, неужели вы считаете, что, находясь возле самого неба, можно помнить о мрачных добродетелях нашего земного мира? А вдруг этот гений будет похож на вас? Разве тогда я смогу сопротивляться ему?

— Вам прекрасно известно, сударыня, как избежать опасностей подобного рода: пожелаете посмотреть Алмазный остров, и я тотчас же вырву вас из рук дерзкого ослушника.

— Но откуда вы узнаете, что пора отправляться мне на выручку? Чтобы добраться до неведомых сих краев, потребны часы, а для того, чтобы возлюбленная стала неверна, требуется всего лишь несколько минут и прекрасный гений… Впрочем, я согласна и подчиняюсь желанию вашему, — продолжала графиня, — ибо доверяю вам, а еще более любезной сестре вашей: если вы оба не оставите меня заботами своими, я буду спокойна…

Фея обещала. И тут прибыл побежденный гений и стал просить добрейшую возлюбленную Оромазиса помочь ему… Графиня решилась. Раздался сигнал, крепость подала ответный…

— Поезжайте, сударыня, поезжайте, — ободрял ее Оромазис, — гений Луны услышал меня и готов принять вас.

— Но как, по-вашему, я заберусь на эту скалу? Даже птица с трудом долетит до вершины ее!

Тогда фея взмахнула палочкой… Появились два шелковых каната: они были прикреплены к берегу и до сей поры незаметны; два других конца их закреплены на стенах крепости. Они туго натянулись, и колесница из белого фарфора, запряженная двумя черными орлами, с помощью канатов быстро спустилась из крепости на берег. Коснувшись земли, она развернулась, орлы повернулись к утесу и готовы были лететь обратно. Графиня и две ее прислужницы уселись в колесницу, и хрупкий экипаж доставил бесценный груз к воротам замка.

Гений вышел навстречу красавице.

— О, неисповедимы пути судьбы! — возопил он, завидев ее. — Вот кто суждена мне! Только с ней навсегда свяжу я судьбу свою и освобожу Азелис. Входите, сударыня, вот моя рука; идемте же, наслаждайтесь триумфом вашим…

— Ваша рука? — испуганно воскликнула госпожа де Нельмур. — Поистине у меня нет особого желания получить вашу руку. Впрочем, поживем — увидим.

Гений распахнул перед графиней дверь, и та попала в уютный маленький дворец, где потолки, стены и полы сделаны из фарфора: разноцветного и одноцветного. Вся мебель в чудесном дворце также сделана из фарфора.

— Подождите немного, — молвил гений, оставляя даму свою в кабинете из фарфора цвета желтого нарцисса, — я приведу пленницу… Присутствие ее только подчеркнет красоту вашу…

Гений удалился.

— Однако, — произнесла графиня, усаживаясь на фарфоровое канапе, украшенное хрупкими плитками цвета голубой китайской тафты, — этот гений весьма недурно устроился. Трудно вообразить себе более приятный домик…

— Будьте осторожны, сударыня, — отвечала ей одна из прислужниц, — боюсь, что все, что здесь находится, — всего лишь искусная подделка, и мы каждую минуту рискуем упасть с огромной высоты и разбиться.

Все трое начали ощупывать стены: оказывается, дворец выстроен из картона, раскрашенного столь умело, что с первого взгляда его действительно можно принять за чудесный фарфор.

— О, Небо! — воскликнула госпожа де Нельмур с деланным ужасом. — Мы упадем при первом же порыве ветра! Нам грозит страшная опасность.

Но, разумеется, все необходимые предосторожности были приняты, ибо та, кто находилась сейчас среди чудесных декораций, была слишком дорога автору этой галантной шутки, чтобы он мог подвергнуть ее подлинному риску, дав повод усомниться в нем.

Появился гений. Какой сюрприз для графини!.. Его сопровождала пленница, чья красота вскружила голову двум гениям… Эта женщина — Дольсе, соперница, которой так боялась Нельмур… или точнее, чтобы не заставлять волноваться читателя нашего, подобие ее — юная девица, как две капли воды похожая на Дольсе, так что, поставь их рядом, никто не смог бы с уверенностью сказать, где настоящая, а где мнимая Дольсе.

— Сударыня, — молвил гений, — судьба определила мне вернуть пленницу тотчас же, как только появится истинная избранница моего сердца, и посему я немедленно разбиваю оковы ее.

— Сударыня, — обратилась графиня к юному созданию, принимая ее за подлинную Дольсе, — заклинаю вас, объясните, что здесь происходит.

— Что же вам непонятно, сударыня? — отвечала девица. — Наслаждайтесь своей победой и унижением моим… Теперь вы властвуете здесь, так будьте же достойны этого подарка судьбы, а мне позвольте бежать отсюда, дабы навсегда скрыть поражение и унижение свои…

И хрупкая женщина исчезла, оставив Нельмур в полном убеждении, что она только что разговаривала с соперницей своей. Одного графиня никак не могла понять: какой рок завлек сюда баронессу?

— Вы удовлетворены, сударыня? — вопрошал ее гений. — Согласны ли вы отдать мне свою руку?

— Да, — отвечала графиня, — но с одним условием: прежде чем скрепить узы наши, мы отправимся ужинать на Алмазный остров. Пока же я бы хотела осмотреть жилище ваше.

Гений Луны согласился, и графиня отправилась осматривать фарфоровый дворец. Войдя в кабинет, разрисованный под японский фарфор, она увидела столик, а на нем — маленький алмазный дворец. Графиня внимательнейшим образом стала разглядывать его.

— О, в отличие от стен дома, этот дворец настоящий, — восхищенно говорила она своим прислужницам, — и я никогда не видела ничего более прекрасного. Что это за чудо? — спрашивала она у гения. — Умоляю, расскажите мне о нем.

— Это ваш свадебный подарок, сударыня: точная копия дворца на острове, где вы сегодня пожелали ужинать… Соблаговолите, — продолжил он, протягивая ей дворец, — заранее принять его в награду за те милости, коих я жду от вас.

— Не слишком ли быстро вы переходите к делу? — заметила госпожа де Нельмур. — Ваши алмазы прелестны, и я с благодарностью принимаю их… Но, признаюсь, мне бы не хотелось ничего обещать заранее… Подобные условия противоречат законам гостеприимства.

— Хорошо, жестокая, — отвечал гений, — поступайте, как вам будет угодно… Располагайте мной по своему усмотрению. Здесь все ваше: замок, драгоценности, обстановка, все владения мои, которые сегодня вечером мы будем проезжать, — все это ваше и без всяких условий. Я же уповаю на благородное сердце ваше, в коем непременно должны зародиться те же чувства, что питаю я к вам.

Тотчас же стол с алмазным дворцом опустился под пол и мгновенно поднялся снова: вместо драгоценной безделушки там разложены были всевозможные фрукты. Гений предложил графине освежиться, она согласилась, сожалея, однако, об исчезновении маленького драгоценного дворца, к которому столь привязался взор ее.

— Куда же делась чудесная безделушка? — обеспокоилась она. — Значит, обещание ваше…

— Уже исполнено, — отвечал гений. — Предмет восхищения вашего, сударыня, уже украшает ваши комнаты.

— Ах, это просто невероятно! — восклицала изумленная героиня наша. — Я вижу, здесь надо быть крайне осторожной, высказывая какие-либо пожелания, ибо все они исполняются столь стремительно, что становится просто не по себе… Покинем же сие заколдованное место и спустимся на землю: день клонится к вечеру, а остров, где мы собираемся ужинать, наверняка находится далеко отсюда, так что поспешим.

— Не испугает ли вас, сударыня, способ, которым мы собираемся покинуть эту небесную обитель? — вопросил гений.

— Как, разве мы едем не в летающей колеснице, доставившей меня сюда?

— Нет, сударыня, ибо судьба обходится со мной весьма сурово: вы отказались сделать меня счастливым в этом дворце, и я не могу вернуться сюда. Так распорядились окружающие меня планеты, во власти которых я нахожусь: когда я получаю отказ от любимой мной женщины, я тут же теряю один из дворцов своих. Чудесный Алмазный остров, куда мы сейчас отправимся, также исчезнет, если вы и там откажетесь стать моей.

— Значит, вы потеряете этот картонный дворец?

— Да, сударыня, он рухнет вместе с нами.

— Вы пугаете меня: подобная манера путешествовать весьма опасна. Я даже в собственной карете езжу с опаской, боясь перевернуться, так что судите сами, как вы растревожили меня.

— Время торопит, нельзя терять ни минуты. Сударыня, соблаговолите сесть на канапе вместе со служанками вашими и накройтесь этими шелковыми занавесями: они защитят вас от опасностей. Главное, ничего не бойтесь.

Едва графиня закуталась в занавеси, как раздался оглушительный раскат грома, и в ту же минуту Нельмур плавно опустилась вниз, словно провалилась в какой-то люк… Откинув занавеси, она увидела, что находится на палубе фелуки, плывущей по морю, где совсем недавно происходило сражение. Фелука плыла в окружении двенадцати маленьких корабликов, снасти которых были образованы лучами света, а сами они, равно как и мачты, палубы и паруса, состояли из некоего светящегося материала. Гребцами на фелуке были юные девы шестнадцати лет, все дивной красоты, в венках из роз, одетые в простые панталоны телесного цвета, — перехваченные у талии, они приятно обрисовывали их формы.

— Не утомила ли вас дорога? — спрашивал гений графиню, подходя к ней и склоняясь в почтительном поклоне.

— Невозможно путешествовать быстрее и приятнее. Но покажите же мне, где сейчас находится дворец, откуда мы уехали.

— Вот он, сударыня, — отвечал гений, — но там более нет ни замка, ни скалы.

Действительно, где раньше высился утес, не было ничего: и скала, и замок удивительным образом превратились в очаровательную фелуку, плывущую сейчас по морю.

Тем временем матросы гребли — волны стонали под усилиями их весел. Внезапно раздалась чарующая музыка, звуки ее полетели за кораблем нашей героини. Как принято на карнавалах в Италии: музыка звучит, но оркестр, исполняющий ее, не виден. Музыкальные сочинения сменяли друг друга, на смену одним исполнителям являлись другие, голос флейты смешивался с пением арфы и гитары, здесь слышны были гобои и кларнеты, там — скрипки и виолы, и повсюду разливались гармония и блаженство.

Легкие и мелодичные звуки, глухой шум весел, ритмичный плеск, ясный и спокойный воздух, множество огней, отраженных в ледяной воде, глубокая тишина, что поглощала все прочие звуки, нарушающие гармонию, — все это как нельзя лучше способствовало величию сцены сей, обольщало и опьяняло, погружая душу в нежную меланхолию, в божественное сладострастие, обещанное нам в лучшем мире…

Наконец показался Алмазный остров, и гений Луны сообщил об этом даме своей. Остров легко было узнать по исходившему от него яркому свету и по великолепному дворцу, возвышавшемуся посредине.

Эта постройка в коринфском стиле являла собой огромную ротонду со многими колоннами, сделанными из алмазов, ибо именно от них исходило ярчайшее сияние. Светящийся пурпурным светом купол был сделан из топазов и рубинов и как нельзя лучше сочетался со сверкающими алмазными колоннами, отчего дворец поистине походил на жилище небожителей: никто еще никогда не видел ничего более прекрасного.

— Вот, — молвил гений, — остров, где вы хотели отужинать. Но прежде чем пристать к нему, я поведаю вам о проклятье своем… Увы, и тут я не волен распоряжаться собой: гений Воздуха, столь любезно отправивший вас ко мне, в любой момент может вернуться и потребовать вас обратно; я же буду слишком слаб, чтобы сразиться с ним, — скрепя сердце мне придется уступить вас ему. Лишь сердечная склонность ваша может принести мне победу. Соблаговолите же одарить меня надеждой на благосклонность вашу…

— Давайте пристанем к берегу, — отвечала госпожа де Нельмур, — и пусть приготовленные для нас развлечения будут столь же приятны, как и все то, что мне уже довелось увидеть в волшебных краях ваших. Затем посмотрим, что я смогу сделать для вас…

С этими словами все высадились на берег. Перед ними расстилалась дорога, усыпанная цветами; по обеим сторонам ее в лучах света стояли сладострастные скульптуры наяд; из уст их и сосцов вырывались струи чистой и прозрачной воды. Под чарующие звуки музыки графиня в сопровождении гения сошла на землю и, окруженная толпой резвящихся нимф, дриад, фавнов и сатиров, направилась в Алмазный дворец.

Посреди ротонды, столь же великолепной внутри, как и снаружи, стоял круглый стол на пятьдесят человек. Мягкий свет падал на него откуда-то из-под свода, так что не видно было, где же расположен источник его[4]. Гений Луны представил графине де Нельмур гостей, гениев обоего пола, и попросил ее дозволить им присутствовать на пиру в ее честь. Графиня была согласна, и все заняли свои места.

Едва она села, как сверху полилась нежная сладостная музыка, в тот же миг появились двадцать юных сильфид и ловко и проворно стали украшать стол и разносить кушанья. Через десять минут другие воздушные божества уже убирали первую смену блюд, столь же стремительно ставили новую и также исчезали в облаках, постоянно клубящихся в центре свода. Оттуда они спускались всякий раз, когда надо было сменить блюда: всего за трапезу было двенадцать перемен.

Подали фрукты, и тут тихая, ласковая музыка сменилась бодрым военным маршем…

— О, Небо! Сударыня, я пропал, — возопил гений, только что усердно воздававший должное празднику. — Приближается мой соперник… Я слышу голос Оромазиса: против него мне не устоять!

Шум усиливался, и вот, окруженный сильфидами, появился Оромазис. Он тут же бросился к стопам своей возлюбленной.

— Наконец-то, сударыня, я вновь обрел вас! — возгласил он. — Враг мой сдается без боя, ему не удалось похитить ваше сердце.

— Могущественный гений, — отвечала графиня, — ничто не сравнится с удовольствием вновь видеть вас, но заклинаю, будьте снисходительны к сопернику своему… Я не могу нахвалиться его великодушием и любезностью.

— Тогда я дарю ему свободу, — отвечал Оромазис, — и выбрасываю оковы, в кои намеревался заключить его. Жестоко лишать возможности видеть вас… Сейчас же благоволите следовать за мной: нас ждут новые приключения, так летим же им навстречу.

Они возвратились к кораблям, уселись и поплыли во владения гения Воздуха. Сойдя на берег, они попали прямо в прекрасный, дивно освещенный театральный зал… Лучшие певцы Оперы исполняли для графини де Нельмур Армиду. По окончании спектакля графиня и возлюбленный ее в легком и элегантном экипаже катались по ярко освещенным аллеям парка, где шло всеобщее веселье: все танцевали, пели.

— Сударыня, — говорил Селькур, провожая героиню праздника в отведенные ей апартаменты, — сейчас мы расстанемся: завтра вас ждут новые опасные приключения, и, чтобы они благополучно завершились, вам необходимо отдохнуть хотя бы несколько часов.

— Я последую вашему совету, однако не могу обещать, что сон мой будет безмятежен. Впрочем, я все равно не раскрою вам причину волнения моего.

— Но почему, сударыня?

— Ах, коварный соблазнитель, причина эта важна лишь для меня!

И госпожа де Нельмур отправилась в приготовленные для нее прекрасные комнаты. Те же самые девушки, что прислуживали ей сегодня утром, уже ждали ее. Но сколько сокровищ украшало теперь ее покои! Графиня увидела перед собой не только безделушки и украшения, выбранные ею, но и те, что сегодня утром на ярмарке она пожелала лишь мысленно… на которых взгляд ее задержался с интересом… Двери следующей комнаты распахнулись, и она оказалась в том самом японском кабинете, что был во дворце гения Луны. Посредине стоял столик, а на нем — маленький алмазный дворец.

— О, невероятно! — воскликнула она. — О чем только думает Селькур!

— Он молит вас принять эти безделушки, сударыня, — отвечала одна из служанок. — Они все ваши! Нам приказано упаковать их и к завтрашнему утру доставить к вам домой.

— И алмазный дворец?

— Конечно, сударыня, господин де Селькур будет безутешен, если вы откажетесь его принять.

— Положительно этот человек сошел с ума, — говорила графиня, позволяя служанкам себя раздеть. — Но, несмотря на это, он необычайно любезен. Я буду самым неблагодарным существом, если оставлю любезность его без вознаграждения…

И госпожа де Нельмур, не столько удивленная, сколько уступившая соблазну, не столько растроганная, сколько польщенная, заснула, погружаясь в мир приятных сновидений, сопутствующих счастью и довольству.

Назавтра утром около десяти часов Селькур пришел к даме своей, дабы узнать, хорошо ли она отдохнула и чувствует ли она в себе достаточно сил и мужества, чтобы отправиться в гости к гению Огня, чьи владения находятся рядом с его владениями.

— С вами я пойду на край света, любезный гений, — отвечала графиня, — хотя, признаюсь вам, не без опасения заблудиться… Впрочем, я скорее предпочту заблудиться с вами, нежели оказаться на торной дороге с кем-нибудь иным… Кстати, объясните, куда делись все те драгоценности и очаровательные безделушки, которые вчера заполняли эти комнаты?

— Не знаю, сударыня, не я доставил их сюда и не я их отсюда убирал… Все делается по велению судьбы: безоглядно подчиняясь ей, я не волен ни над чем. Ваши желания имеют гораздо большую силу, нежели распоряжения мои… Я должен умолять судьбу, вам же стоит только пожелать.

— Все это очень мило, — продолжала графиня, — но вы же не собираетесь делать мне такие роскошные подарки: среди них был маленький алмазный дворец, он всю ночь не выходил у меня из головы. Держу пари, он стоит больше миллиона… Подобные подарки делать не принято.

— Не знаю, о чем вы говорите, сударыня, — отвечал Селькур, — но мне кажется, что если любовник, например, желает подарить миллион предмету страсти своей, то резонно предположить, что милости, ожидаемые им от обожаемой женщины, ценятся во много раз дороже, а посему возлюбленной не стоит проявлять излишней щепетильности, принимая дары, ибо любовник все равно остается в выигрыше.

— Вот, оказывается, как улаживают счета любовь и галантность! Что ж, друг мой, в таком случае я постараюсь ответить подобающе… Едемте смотреть на вашего гения Огня… Да, да, погасите мое пламя его бушующим пожаром… ибо мой огонь толкает меня на безумства, в коих, несмотря на обходительность вашу, мне пришлось бы раскаяться. Идемте.

Величественный аэростат уже ожидал графиню.

— Сударыня, — говорил Оромазис, — субстанция, мне подвластная, не позволяет мне путешествовать в иных экипажах. Именно я показал людям, как можно подниматься в воздух. Ничего не бойтесь: шар этот влеком двумя гениями, находящимися в подчинении моем; они не смогут поднять его выше, чем на двенадцать-пятнадцать туазов над землей.

Графиня бесстрашно поднялась в корзину и расположилась на хорошеньком канапе, гений устроился рядом. Менее чем за шесть минут они проделали более трех лье, летя на небольшой высоте над землей. Приземлившись, они вышли навстречу ожидающей их внизу свите. Владычица приветствовала их, а затем все взгляды устремились на открывшуюся перед ними картину.

На площади размером примерно в шесть арпанов, расположенной амфитеатром, то есть таким образом, что ни один уголок не ускользает от взора зрителя, раскинулся настоящий город: чудесные здания, храмы, башни, возносящиеся к облакам, красивые улицы, дома в окружении садов. От холма, где стояли сейчас Селькур и дама его, в город вела широкая торная дорога. Справа высился огромный вулкан, изрыгавший языки пламени, что взметались до самого неба и затмевали солнце, отчего казалось, что вот-вот разразится гроза.

— Мы у ворот владений гения, чья стихия — огонь, — говорил Оромазис графине. — Он предусмотрительно попросил нас задержаться здесь до тех пор, пока не даст нам знать, что путь в город его свободен, ибо из-за бушующего повсюду пламени дорога туда небезопасна.

Едва Селькур произнес эти слова, как из вулкана выскочила саламандра и устремилась к царице праздника, дабы почтительно припасть к стопам ее…

— Оромазис, — произнесла она, обращаясь к Селькуру, — гений Огня послал меня предупредить, что путь в город закрыт, вы прогневали его, ибо заранее не представили ему вашу даму. Теперь он увидел ее… влюбился и решил тотчас же жениться на ней. Он расторгает ваш союз и в случае отказа обрушит на вас все пламя, какое только имеется в распоряжении его, и тем самым вынудит исполнить требование.

— Идите и скажите вашему господину, — отвечал Селькур, — что я скорее расстанусь с жизнью, чем приму условия его. Я пришел к нему как друг… Мы друзья: он знает, что сила его без поддержки моей ничтожна, а посему надобность, кою он испытывает во мне, не дает оснований столь бесцеремонно обходиться со мною… Впрочем, пусть поступает как знает: я не боюсь его молний. Сколько бы он их ни выпустил, мы лишь полюбуемся ими, а бессильный гнев его развлечет нас. Преимущества, данные мне природой, гораздо более действенны, чем он думает, я смеюсь над его немощью и в случае нужды дам вам почувствовать свое превосходство…

Саламандра исчезла; через несколько минут вулкан уже поглотил ее.

Тотчас же небо потемнело, молния пронзила тучи, из жерла вулкана вырвались смерчи, несущие раскаленные пепел и золу. Словно змеи, сползали они с горы и устремлялись к городу. За ними последовали потоки лавы, они затопили улицы; раздался гром, земля задрожала; пламя, извергаемое вулканом, смыкалось с молниями, бьющими из туч; почва непрерывно содрогалась, дома горели… Башни падали и разбивались на куски, храмы рассыпались, дворцы рушились… Хаос леденил душу и наполнял ее ужасом, заставляя вспомнить недавние землетрясения в Испании и Италии и порождая ужасные подозрения, что и сие зрелище — это не мастерски поставленный спектакль, но поистине возмущение самой природы…

— Ах! — в ужасе восклицала графиня. — Как прекрасна природа в гневе своем! Поистине подобные картины дают философам пищу для размышлений.

Наконец горизонт понемногу начинал светлеть, облака постепенно рассеивались, земная кора отверзлась и стала поглощать кучи пепла и усыпавшие ее обломки строений… Декорации сменились, и с высоты холма открылись сладостные пейзажи счастливой Аравии… Текли прозрачные ручьи, окаймленные лилиями, тюльпанами и акациями; чуть поодаль видны были заросли лавра, плавно переходящие в тамариндовую рощу. Еще дальше росли пальмы и розовые кусты; пышная тропическая растительность сменялась лесом из апельсиновых и лимонных деревьев. Справа от него раскинулись холмы, густо поросшие жасмином, кофейными и коричными деревьями.

Посреди этой буйной растительности стоял богато украшенный шатер; в таких шатрах, однако не столь роскошных, обычно живут предводители арабских бедуинов. Этот же был сделан из индийского шелка, расшитого золотом, и имел высоту двадцать четыре фута. Шнуры, с помощью которых он крепился к земле, были пурпурные с золотом; золоченая бахрома довершала его убранство.

— Идемте, — приглашала графиню фея. — Забудьте о гневе гения Огня: он побежден, и ему ничего не остается, как стать нашим помощником.

Графиня, удивляясь все больше и больше, взяла под руку Селькура и стала уверять его, что никогда еще не встречала человека, наделенного столь богатой фантазией и таким безупречным вкусом. Они пришли во владения гения Огня; завидев гостей, он упал ниц и стал молить Нельмур простить его за то, что он осмелился умышлять против нее.

— Ничто так не развращает государей, как вседозволенность, сударыня, — говорил он. — Поэтому для удовлетворения своих прихотей они готовы на любое злоупотребление; привыкнув ни в чем не знать отказа, они приходят в ярость, когда кто-либо смеет противоречить им, и лишь собственные несчастья напоминают им, что они такие же смертные, как и подданные их. Я благодарен судьбе за полученный урок: он научил меня умерять желания и обдумывать последствия своих поступков… Я был королем… теперь я простой пастух; но не жалею о перемене, ибо ей я обязан тем, что сейчас вижу вас.

На столь лестное для нее приветствие графиня отвечала подобающим образом, входя в шатер. Там уже все было приготовлено для сельской трапезы… и как скромно он был убран!

— Сударыня, — говорил новоявленный пастух, — я не могу предложить победителю своему обильный ужин. Соблаговолите ли вы удовольствоваться этим?

— Мне не приходилось обедать в подобном месте, — отвечала графиня, — так что в любом случае вы удовлетворите либо аппетит, либо любопытство, или же и то и другое вместе.

Внутри шатра расположились заросли пахучего кустарника; каждая ветка сгибалась под тяжестью множества птиц, которые словно отдыхали на них. Птицы эти, собранные сюда со всех концов света, были как живые… Но каждая под оперением своим была либо зажарена, либо сделана из какого-то изысканного и сочного яства. Вместо стола посередине высился плоский холм, усыпанный цветами, подле которого для каждого сотрапезника нашлось место; сидеть же предлагалось на холмиках, поросших мягкой густой травой, так что гости чувствовали себя охотниками, устроившими привал на зеленом лугу.

— Пастух, — обратился Селькур к гению после первой смены блюд, — графиня находит подобный способ вкушать трапезу не совсем удобным. Не будете ли вы столь любезны пригласить нас к себе?

— Разве я могу отказать вам? — отвечал гений. — Неужели вы забыли о своем влиянии на меня?..

В ту же минуту словно по мановению волшебной палочки холм превратился в обычный стол: в центре его благоухали самые прекрасные цветы Аравии, а вокруг были разложены фрукты со всех концов света, созревающие в разные времена года… Удивительное искусство декоратора состояло в том, что сиденье каждого из сотрапезников могло опускаться и подниматься, равно как и перемещаться вокруг стола, так что никому не было необходимости меняться местами.

Завершив ознакомление с очередной сменой блюд, гений Огня предложил графине отведать мороженого в его садах. Выйдя из шатра, они прошли в чудесную аллею, образованную всеми плодовыми деревьями, какие только произрастают на земле. На ветвях деревьев висели обычные для них плоды… сделанные из мороженого и раскрашенные столь искусно, что могли обмануть любого. Нельмур удивлялась и восторгалась, видя в это время года персики, виноград, кокосовые орехи, плоды хлебного дерева, ананасы, и все столь необычайно свежие, словно созрели они в своем родном краю. Селькур, сорвав крупный лимон, поднес его графине, дабы та смогла убедиться, что наряду с чудесной формой мороженое, из которого он сделан, также имеет вкус этого плода.

— Поистине, — воскликнула госпожа де Нельмур, — вот еще одна сумасбродная выходка, превосходящая все, что я когда-либо видела. Эта выдумка разорит вас.

— Но разве стану я жалеть об этом? Все делается ради вас, — отвечал Селькур, нежно сжимая руку госпожи де Нельмур и отмечая про себя, что дама его проглотила самую главную наживку, приготовленную им для испытания ее… — Ах, — продолжил он с жаром, — если когда-либо состояние мое иссякнет от попыток понравиться вам, разве вы своими средствами не поможете поправить дело?

— Какое может быть сомнение! — холодно отвечала графиня, срывая мороженое в виде ягод ююбы… — Однако лучше не доводить себя до разорения. Ваши затеи очень милы, но мне бы хотелось, чтобы вы были мудрее… Очень лестно, что для меня, а не для малютки Дольсе совершаете вы подобные безумства… Я бы ни за что не простила вам обратного.

Подошла свита, и беседа стала общей.

Пройдя по волшебной аллее, они попробовали все имевшиеся там фрукты. Незаметно опустилась ночь, и, ведомые Селькуром, все поднялись на небольшой холм, возвышавшийся над искореженной долиной, где царил неодолимый мрак.

— Оромазис, — сказал гений, чьи владения они только что покинули, — боюсь, не поторопились ли вы.

— Ну вот, — воскликнула госпожа де Нельмур, — опять сюрприз? Этот ужасный человек не хочет дать нам ни минуты покоя, дабы насладиться уже полученными удовольствиями; с ним просто нет времени отдохнуть.

— Но что случилось? — спрашивал Селькур.

— Вы знаете, — отвечал гений Огня, — что владения мои простираются до островов Эгейского моря, где под началом Вулкана трудятся циклопы. Святилище сего божества расположено на Лемносе, а так как началась война между Богами и титанами[5], то я убежден, что знаменитый кузнец Олимпа уже отправился в свою кузню. Не слишком ли рискованно приближаться к ней?

— Нет, нет, — отвечал Оромазис, — с нами моя сестра, и беспредельное могущество ее охраняет нас.

— Какая прелестная выдумка, — заметила графиня, — но надеюсь, что она будет последней, ибо после нее я решительно намерена вас покинуть: разделяя долее безумства ваши, я потом стану упрекать себя за них.

Едва она умолкла, как все увидели циклопов, направлявшихся в кузницу. Они были двенадцати футов росту, с одним глазом посреди лба, и сами, казалось, состояли из огня. Они принялись ковать оружие на огромных наковальнях: от каждого удара молота ввысь взлетали миллионы бомб и снарядов; они летели во все стороны, разрывались и заливали огнем все вокруг. Прогремел гром, пламя потухло, и с небес к циклопам спустился Меркурий. Он направился к Вулкану; тот отдал ему выкованное оружие, среди которого была некая труба, в коей покровитель кузнецов возжигал огонь перед посланцем неба и откуда затем вылетали десять тысяч снарядов одновременно… Меркурий забрал все оружие и полетел к небесам…

Затем открылся вид на Олимп, расположенный на высоте более ста туазов над землей; там разместились все известные по старинным преданиям божества. Вокруг них царило спокойствие, в пятидесяти футах над ними светило огромное пылающее солнце… Меркурий припал к стопам Юпитера, коего можно было узнать по внушительному виду и великолепному трону, отличавшемуся от сидений остальных небожителей; Меркурий вручил Юпитеру оружие, принесенное с Лемноса.

Все с вниманием следили за этой сценой, поэтому изменения, происходившие внизу, остались незамеченными. Оттуда же доносился нарастающий шум: это титаны приготовились вступить в единоборство с богами — они собирали обломки скал… Боги же облачались в доспехи. Яркое солнце сверху освещало вселенскую эту битву, а внизу огромные снопы пламени устремлялись к Олимпу… Нагромождение скал, казалось, вот-вот коснется неба. Изрыгая огонь, титаны карабкались наверх; море огня, возносившегося ввысь, затмевало свет, струившийся с небес…

Небожители приготовились, прокатился раскат грома, сражение началось, посыпался град бомб, извергаемый смертоносным оружием Вулкана, засверкали бессчетные молнии: они поселили панику среди титанов. По мере того как одни титаны взбирались наверх, другие падали вниз; однако они по-прежнему были отважны и дерзки, и некоторые из них все-таки добирались до облака, окутавшего чертог богов. Титаны приободрились, снова собрали огромные камни и обломки скал и нагромоздили новую гору. Титанов было так много, что среди вихрей пламени и дыма, окружавших их, трудно было различить каждого в отдельности…

С Олимпа же посылали все новые и новые молнии: наконец небожителям удалось разогнать надменных гордецов, посрамить их и сбросить в жуткое чрево земное, кое отверзлось и приняло их. Все падало, рушилось, повсюду слышны были вопли и стоны; чем больше титанов падало в распахнутые уста Эреба, тем шире раскрывались они. И вот уже все останки несчастных поглощены были хаосом; казалось, что все силы Ада решили ввязаться в битву.

Из многочисленных жерл Тартара в небо вылетели двадцать четыре тысячи ракет, каждая фут в обхвате, и, достигнув облаков, закрыли собой Элизиум. Затем эти невиданные потешные огни разорвались, и из них выпал дождь сверкающих звезд: около четверти часа на двадцать лье в округе ночная тьма была светлей самого светлого дня.

— Ах! — воскликнула испуганная графиня. — Никогда еще не видела я более внушительного зрелища! И если битва эта действительно когда-то происходила, она наверняка была не столь величественна, нежели представление сие… О мой дорогой Селькур, — продолжала она, опершись на руку его, — я никогда не смогу по достоинству оценить деяния ваши, ибо они поистине не имеют равных себе… Невозможно устроить праздник более великолепный, чем этот, невозможно исполнить его с большим вкусом, сделать его столь блистательным и добиться четкой сыгранности всех сцен. И все-таки я покидаю вас, ибо за всем этим мне чудится влияние колдовских сил; восхищению моему нет границ, однако я боюсь уступить соблазнам.

Пока графиня выражала восторги и сомнения свои, Селькур незаметно, под покровом тьмы, увлек ее в жасминовую беседку; там он предложил ей отдохнуть на скамье, кою она приняла за газон; сам же Селькур разместился перед ней. Огромный, едва заметный в сумерках балдахин опустился сверху на сей уединенный приют, и героиня наша более не имела понятия, где же она находится.

— Новое волшебство! — воскликнула она.

— Которое скрыло нас от глаз вселенной, словно никого, кроме нас, не существует более на земле.

— Как это чудесно! — взволнованно произнесла графиня. — Однако вам не следует злоупотреблять магической своей властью, которая вот уже двадцать четыре часа искушает чувства мои, заставляя разделять сумасбродства ваши…

— Искушение… вы сами произнесли это слово… Но подумайте, ведь способ сей предполагает не только труды одной стороны, но и снисходительность другой, не так ли? Так что, если он окажется действенным, в этом будем виноваты мы оба.

— Хотелось бы надеяться, что этого не произойдет…

— Превосходно! В таком случае, если что-то и случится, то повинна в этом будет исключительно любовь, и вам не придется винить свою слабость, а мне исполнять роль коварного соблазнителя.

— Вы поразительно ловкий человек.

— О, я не так ловок, как вы жестоки.

— Вы приняли мудрость за жестокость.

— Как сладостно иногда забыть о ней!

— Да, конечно… но раскаяние!

— Пустяки! Кто будет вспоминать о нем? Неужели подобные мелочи все еще волнуют вас?

— Клянусь, я никогда еще не испытывала подобного чувства… мне страшно только непостоянство ваше. Малютка Дольсе приводит меня в отчаяние.

— Разве вы все еще не верите, что я пожертвовал ею ради вас?

— Да, весьма находчиво и деликатно… Но можно ли всему этому верить?

— Лучший способ проверить возлюбленного — это привязать его к себе милостями своими.

— Вы уверены?

— Я не знаю способа более надежного.

— Тогда скажите, где мы сейчас находимся?.. Возможно, мы уже перенеслись в самую чащу дикого леса, вдали от человеческого жилья… И если бы вы захотели получить доказательство доброго моего к вам расположения… похоже, я бы напрасно звала на помощь, никто бы не пришел.

— Но вы ведь не станете никого звать?

— Смотря что вы готовы предпринять.

— Все.

И Селькур, держа возлюбленную в объятиях, попытался умножить успех свой.

— Ну вот! Разве не об этом говорила я? — продолжила графиня, мягко высвобождаясь из объятий его. — Разве не предугадала, на что рассчитываете вы?.. И вот опасения мои сбылись… Вы что же, желаете, чтобы я поощрила безрассудство ваше?

— А вы запрещаете мне его?

— О! Неужели здесь вообще можно что-либо запретить?

— То есть вы хотите сказать, что если я и одержу победу, то буду обязан ею исключительно обстоятельствам…

Говоря это, Селькур притворился, что обуздал страсть свою: вместо того чтобы ускорить развязку, он оттягивал ее.

— Вовсе нет, — обеспокоенно произнесла графиня, побуждая его, однако, снова занять утраченные было позиции. — Но вы же не хотите, чтобы все бросались за вами очертя голову?.. Не станете вынуждать меня делать авансы?

— Как вам будет угодно. Однако мне хотелось бы услышать от вас… что уединение наше и прочие обстоятельства не имеют никакого значения для победы моей и, будь я беден и слаб, вы бы все равно одарили меня теми милостями, коих я взыскую.

— О, Господи, какое это имеет значение!.. Сейчас я могу сказать вам все, что угодно. В жизни бывают минуты, когда ты готова на любое безумство, и держу пари, что вы намеренно сотворили минуту сию.

— И вы желаете, чтобы я воспользовался ею?

— Я этого не сказала, но не говорила и обратного: я просто не знаю, что со мною сталось.

— Однако, сударыня, — произнес Селькур, вставая, — разум еще не покинул меня, а любовь, освещающая путь мой, хочет остаться чистой, как и предмет, возбудивший ее. Будь я столь же слаб, как и вы, наши чувства вскоре угасли бы. Я мечтаю… о руке вашей, а не о суетных развлечениях, ибо последние ведут к разврату и, оправдываемые исключительно безрассудством, быстро приедаются; тем же, кто, предаваясь им, забыл о чести и добродетели, остаются лишь сожаления. Возможно, рассуждения мои сейчас покажутся вам неуместными, ибо душа ваша возбуждена и вы готовы отдаться желаниям, навеянным уединением нашим. Однако после основательных размышлений они перестанут вас удивлять: тогда я снова упаду к стопам вашим и буду умолять вас принять от супруга извинения любовника.

— О, сударь, как я вам обязана! — ответила графиня, приводя себя в порядок. — Пусть же женщины, кои подвержены забывчивости, всегда находят таких мудрых мужчин, как вы! Ради Бога, прикажите, чтобы сюда как можно скорее доставили какую-нибудь карету: я отправляюсь домой оплакивать свою слабость.

— А вы уже в карете, сударыня. Это немецкая берлина, и по первому же приказу шестерка лошадей увезет вас куда пожелаете: это последнее волшебство властелина Воздуха, но не последние подарки счастливого супруга Нельмур.

— Сударь, — смущенно ответила графиня, немного поразмыслив, — я необычайно вам признательна и жду вас у себя… Дома вы увидите меня более рассудительной, хотя и равно жаждущей соединиться с вами.

Селькур вышел из кареты, лакей захлопнул дверцу и спросил, куда ехать.

— Ко мне домой, — приказала Нельмур.

Лошади пустились в галоп, и героиня наша, до сей минуты считавшая, что находится в жасминовой беседке на ложе из свежих трав, помчалась в роскошном экипаже в Париж, куда и прибыла через несколько часов.

Первое, что поразило взор ее по возвращении домой, были богатые подарки, полученные от Селькура, и среди них маленький алмазный дворец.

— Мне кажется, — вслух произнесла она, ложась спать, — что этот человек рассудителен и безумен одновременно. Без сомнения, он станет прекрасным мужем, но для любовника он слишком холоден. Последнему не помешало бы побольше страсти… Впрочем, это не повредило бы и первому. Однако подождем его визита; я согласна любить его и вместе с ним предаваться увеселениям, но стать его женой и в скором времени разориться на весьма обременительных для состояния спектаклях меня вовсе не устраивает. Что ж, пусть же сон мой будет сладок, если действительность пока весьма туманна… О, как верно говорят, — добавила она, зевая, — никогда нельзя доверять мужчинам.

— Я сумел распознать обман, — рассуждал тем временем Селькур. — О, Дольсе, какая между вами разница! Вторая часть испытания, ожидающая это удивительное создание, становится излишней. Там, где царит добродетель, непременно должны присутствовать и все прочие достойные свойства женского характера. Если женщина умеет избежать ловушек, расставленных чувствам ее, как сумела сделать Дольсе, то я, несомненно, могу довериться ей; та же, кто при малейшем соблазне забывает о чести и сердечной доброте, не может вызывать никакого доверия. Однако, — добавил он, поразмыслив, — я все же обязан довести задуманное до конца, дабы потом мне не в чем было себя упрекнуть.

Состояние обеих женщин, прошедших через искус Селькура и знавших о существовании соперницы, было равно неутешительным. Получив подарки и доказательства любви, Дольсе была счастлива. Но после всего случившегося (а именно: праздника для Нельмур) ее чувствительная душа облеклась в траур и сама она пришла в такое плачевное состояние, в каком только может оказаться искренняя и любящая женщина, узнав об измене возлюбленного. Со своей стороны, госпожа де Нельмур также получила доказательства любви и подарки, а душа ее, хотя и не испытала волнений подлинных чувств, после последнего объяснения с Селькуром ощутила все же укол, след от которого у женщин гордых и самолюбивых обычно долго не заживает. Что касается надежд, то у обеих женщин они были одинаковы: обе могли рассчитывать на руку Селькура. Итак, ловкий искуситель сумел так провести испытание свое, что, хотя обе женщины по-разному проявили себя, они тем не менее по-прежнему находились в равных условиях. И именно оставшаяся часть проверки должна была окончательно подвести Селькура к мысли о полном различии душ их. Как следует поразмыслив, Селькур решил приступить к новому испытанию.

Целых четыре дня прожил он в деревне, на пятый же возвратился в Париж. На следующий день он продал всех своих лошадей, мебель, драгоценности, отослал слуг, перестал бывать в свете и сообщил возлюбленным своим, что ужасная случайность уничтожила все его состояние, он разорен и ему остается надеяться на их доброту, дабы из их рук получить помощь и справиться с плачевным положением своим… Огромные расходы, только что понесенные Селькуром, делали сие сообщение весьма правдоподобным. И вот слово в слово ответы, полученные им от обеих женщин.

ПИСЬМО ДОЛЬСЕ

«За что вы, сударь, вонзили кинжал свой в грудь мою? Ради всего святого молила я вас не притворяться и не разыгрывать чувство, коего вы вовсе не испытываете. Я раскрыла вам душу, вы же нанесли мне удар в самое сердце. Вы пожертвовали мной ради соперницы и тем самым свели меня в могилу. Но забудем о несчастьях моих, поговорим о ваших заботах. Вы просите моей руки… придите же, жестокосердный, и посмотрите, в каком состоянии пребываю я. Может быть, тогда вы поймете, что рука моя уже не сможет составить чье-либо счастье… Я умираю, и хотя вы стали причиной гибели моей, я умираю, любя вас. Надеюсь, что слабая моя поддержка хотя бы немного поправит дела ваши, дабы вы были достойны госпожи де Нельмур. Будьте счастливы с ней, и это единственное, что может пожелать вам несчастная Дольсе.

P. S. К письму прилагаю кредитные билеты на сумму сто тысяч франков. Это все, что у меня есть, и я посылаю их вам… Примите сию безделицу от самого нежного друга вашего… от той, чье сердце вы разбили и кого коварной рукой безжалостно лишили жизни».

ПИСЬМО НЕЛЬМУР

«Вы разорены. Я предупреждала вас, что не следует безоглядно предаваться безумствам. Впрочем, несмотря на прискорбное обстоятельство сие, я бы согласилась выйти за вас замуж, если бы таковое вообще было возможно, но я питаю необоримый страх перед узами Гименея. Я предложила вам стать моим любовником, вы же не захотели этого… Теперь вам досадно. Однако от всего есть лекарство: ваши кредиторы подождут, они для этого созданы… А вы отправляйтесь путешествовать… Когда наступает тоска, необходимо отвлечься. Этому правилу я сама всегда следую и посему завтра уезжаю к сестре в Бургундию, откуда вернусь к Рождеству. Я бы посоветовала вам жениться на малютке Дольсе, если бы та была богата. Но всего ее состояния не хватит, чтобы оплатить даже один ваш праздник. Прощайте и впредь будьте благоразумны и осмотрительны».

Селькуру понадобилась вся его выдержка, чтобы по заслугам не ославить на весь Париж сию недостойную особу. Он только выразил презрение свое, ничуть не жалея, что обошлось оно ему недешево.

— Я доволен, — воскликнул он, — что сумел разоблачить чудовище: все мое состояние, честь моя, быть может, сама жизнь были бы загублены без этой проверки.

Исполненный волнения за Дольсе, с тревожным сердцем полетел он к ней; но сколь же велико было горе его при виде несчастной очаровательной женщины, бледной, подавленной, утомленной; тень смерти уже витала вокруг нее. Чувствительная по натуре своей, она обожала Селькура и не могла не ревновать его. Получив ужасную новость о празднике, устроенном им ее сопернице, она слегла от удара, ибо женщины трепетные не могут спокойно узнавать о несчастье своем. Потрясение было слишком сильно… жестокая лихорадка терзала ее.

Селькур бросился к ногам Дольсе, он принес ей тысячи и тысячи извинений и рассказал о придуманном им испытании.

— Я прощаю вам ту, кого поставили вы выше меня, — отвечала Дольсе. — Привыкнув не доверять женщинам, вы захотели проверить избранницу свою, только и всего. Но неужели после беседы нашей вы все еще сомневались во мне, надеялись найти ту, кто любил бы вас больше, чем люблю я?

Селькур вовсе не сомневался в этом; приняв решение устроить второе испытание, он совершил непростительную ошибку по отношению к Дольсе, которой не в чем было себя упрекнуть перед Селькуром, и посему ему оставалось лишь рыдать и шептать самые нежные слова любви.

— Поздно, — отвечала ему Дольсе, — удар нанесен. Я предупреждала вас о чувствительности моей, и вы могли хотя бы иногда вспоминать об этом. Впрочем, раз разорение вам не грозит, значит, я умираю, успокоившись… Пора проститься, Селькур, проститься навсегда… Я рано ухожу из жизни… мы могли быть счастливы… Ах! Как нам было бы хорошо! — продолжала она, беря возлюбленного за руки и орошая их слезами. — Какую нежную и искреннюю супругу, какого верного и доброго друга нашли бы вы во мне!.. Уверена, что сумела бы сделать вас счастливым… О, сколь сладостно счастье, созданное своими руками!..

Селькур залился слезами и искренне пожалел о втором, ставшем роковым испытании, кое послужило ему для того, чтобы узнать нечестную женщину и потерять божественную. Он заклинал Дольсе превозмочь состояние свое и принять хотя бы звание супруги его.

— Увы, не могу, — отвечала она. — Мне не хватит слез, дабы, сходя в могилу, оплакать это желаемое мною звание. Мне легче умереть с мыслью о том, что я не заслужила такого счастья, нежели согласиться принять его в тяжелую минуту, когда я уже не смогу достойно насладиться им…

Нет, Селькур, нет, живите свободно и забудьте меня. Вы еще молоды; через несколько лет все воспоминания о нежном друге тех чудесных дней изгладятся в душе вашей… вам будет казаться, что дней этих никогда и не было… А если вы иногда вспомните обо мне, то знайте, друг мой, что я желаю вам утешиться. Не забывайте о недолгих часах, что провели мы вместе. Пусть воспоминание об этом прольет целительный бальзам на душу вашу, а не ляжет на нее тяжким бременем.

Женитесь, мой дорогой Селькур, это ваш долг перед семьей, перед состоянием вашим. Постарайтесь, чтобы новая избранница обладала некоторыми из тех качеств, кои смогли вы оценить во мне. А если, покинув юдоль земную, душа наша может обрести утешение, глядя на тех, кто остался на земле, то подлинным блаженством станет для меня весть, что вы отдали руку свою женщине, похожей на меня.

При этих печальных словах страшная слабость охватила Дольсе… Чувствительная душа прелестной женщины не выдержала… Надругательство свершилось, силы исчерпаны, она у врат смерти. Селькура вывели из комнаты Дольсе; его отчаяние повергало окружающих в трепет, ни за что на свете не хотел он покидать дом обожаемой им женщины… Тем не менее пришлось.

Едва его привезли домой, как с ним приключилась ужасная болезнь. Три месяца пребывал он между жизнью и смертью; выздоровлением своим обязан он возрасту и крепкому телосложению. Во время болезни от него тщательно скрывали постигшую его ужасную утрату; наконец ему сообщили о страшной кончине возлюбленной его. Остаток дней своих он скорбел о ней, не помышляя более о женитьбе, и все свое состояние употребил на дела благотворительности и человеколюбия.

Он умер молодым, оплакиваемый друзьями. Роковая и преждевременная кончина его стала грозным напоминанием о том, как хрупко человеческое счастье… и как легко разрушить его, даже следуя стезей преуспеяния и добродетели.

1

Так называли девушек, состоявших в свитах знатных сеньоров. В царствование Людовика XIV их заменили придворные дамы, но так как монарх сей весьма злоупотреблял этим подобием сераля, то королевы добились, чтобы при дворе более не было девственниц. — Примеч. авт.

2

Таков был обычай. Читайте рыцарские романы. — Примеч. авт.

3

Когда все сражаются одновременно. — Примеч. авт.

4

Остается только пожелать, чтобы те люди, которые в Париже занимаются освещением садов для празднеств, последовали бы сему примеру и перестали бы размещать источники света внизу, ибо таким образом они лишь ослепляют нас, но отнюдь не освещают дорогу. Да и как можно считать удачным способ, столь несхожий с природным освещением? Разве снизу идут к нам лучи светила, кое освещает мир? — Примеч. авт.

5

Титаны, или тевтоны, — жители той части Кампаньи, что прилегает к Везувию. Считается, что они сделали вулкан своим оружием в битве с небожителями. Неподалеку от этих мест они дали знаменитое сражение, где и были разбиты; таково знаменитое предание. Сама мысль о борьбе с небожителями порождена была ужасающим их несчастьем и постоянным богохульством. Эти побежденные народы перебрались в Германию и стали называться тевтонами. Благодаря своему чрезвычайно высокому росту их долгое время считали потомками титанов. — Примеч. авт.

Content

Маркиз де Сад Донасьен-Альфонс-Франсуа
Двойное испытание

Маркиз де Сад и его книги

Маркиз де Сад Донасьен-Альфонс-Франсуа Преступления любви, или Безумства страстей

Двойное испытание

1