Мария Чурсина

Петербург 2018. Дети закрытого города

© Чурсина М.

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Пролог

Третье октября 2018 года

Влад вышел из дома, как всегда, в половине восьмого и побрел к автобусной остановке. За плечом болтался рюкзак с парой тетрадок и студенческим обедом. Обычное утро, навязшая в зубах рутина.

В тумане горела цепочка фонарей. Влад прошел дворами, на ходу вытаскивая из потайного кармана пачку сигарет. Остановился в закутке между двумя ларьками и закурил. Теплый дым потек в легкие. Влад закрыл глаза, наслаждаясь минутным спокойствием.

Он не успел понять, что произошло. Резкая боль вонзилась в затылок. Влад согнулся пополам, роняя сигарету из помертвевших пальцев. Внутренности скрутило узлом. Падая, он только и успел выставить перед собой руки. Уткнулся в холодный мокрый асфальт. Из горла вырвался хрип.

«Что за черт?»

Боль понемногу отступила. Шатаясь и хватая ртом воздух, Влад поднялся. По-прежнему горели фонари, только теперь их свет плыл перед глазами. Ведя рукой по боковой стене ларька, он вышел на тротуар.

Мимо пронеслась машина. Она вильнула и вывернула на соседнюю полосу. Встречный автомобиль летел, не сбавляя скорости. Влад инстинктивно зажмурился, и как сквозь вату до него донесся звук удара.

Обе машины превратились в огненный шар. Грохнуло – осколки посыпались на асфальт. Влад шарахнулся в сторону. Новые машины, как в безумном сне, летели навстречу огненному шару.

«Черт, черт, черт!»

Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что так не бывает. Без скрипа тормозов, без отчаянных сигналов, без попыток избежать столкновения. В тупом безразличии.

Закрывая голову руками, Влад несся прочь от страшного места. Не особенно разбираясь, куда бежит, он рванул через парк. По утрам здесь было пусто, разве что бродили собачники.

В тумане он споткнулся обо что-то мягкое и едва не растянулся на земле. Вгляделся: поперек дорожки лежал мужчина – рот и глаза удивленно открыты.

– Эй, дядя, – негромко позвал Влад, уже понимая, что ответ вряд ли получит. Лицо лежащего застыло, как восковая маска. В шаге валялось что-то светлое, мохнатое. Влад не стал приглядываться. Он уже сообразил, что институт на сегодня отменяется, вот только куда бежать – еще не знал.

Попятился, нервно оглядываясь. Влад только теперь заметил, что прохожих на улицах не было. В желтом свечении фонарей стояли неподвижные деревья. Ни одна ветка не шевельнулась. Безветренное утро пахло озоном.

Небо понемногу светлело на востоке, а на западе горела рыжая зарница, и тянуло горьким дымом. Ломая ледок, затянувший лужи, Влад побежал к дому. Дорога через автостраду была перекрыта огромным комом огня, а за глухой стеной стройки послышался гул. Падал башенный кран.

От мощного удара земля дрогнула. Обрывки проводов заплясали по асфальту, рассыпая стрекочущие искры.

Влад понесся вперед, уже не оборачиваясь. У автобусной остановки лежали в разных позах люди, кое-кто сидел, завалившись на спинку скамьи. Он вжался спиной в стену и медленно сполз по ней, ощущая, как стучит в голове кровь. Бешено заломило в висках, так что мир поплыл перед глазами.

…Было очень холодно. Влад очнулся и ощутил под собой асфальт. Он лежал на боку и почти не чувствовал тела, видел серую громаду высотки и краешек неба над ней. Небо было светлым, почти безоблачным. По-прежнему горели фонари, но теперь их свет казался мертвенно-тусклым. Влад попытался шевельнуться и не смог.

А еще было тихо, совсем тихо, как не бывает в городе. Так тихо, что далекие голоса он услышал отчетливо. Захрипела рация.

– Сектор три А, ответьте. Сектор три А!

– Вас слышу. Мы приближаемся к зданию больницы. Здесь выживших нет.

Хрип рации прекратился. Влад увидел троих в военной форме и затемненных масках, с автоматами наготове. Они приблизились к остановке автобуса.

– Выживших нет. Из хорошего могу сказать только то, что умерли они мгновенно, судя по всему. Никто не мучился.

– Ребят, у меня от этих картин желудок скручивается. Чего это с ними, а?

– Весь город накрыло.

– Не знаю. Слухи разные ходят.

– Да нет, говорят, выжившие есть. Только они слегка того, контуженные. Отправят в карантин. Кто ж его знает, чем все это обернется.

Трое прошли по асфальтовой тропинке к зданию больницы, и Влад потерял их из виду. Только голоса еще звучали, и надсадно хрипела рация.

– Уходим, здесь нет живых.

Влад собрался с силами и закричал. Из горла вырвался невнятный стон.

* * *

СЕКРЕТНО

Командующему внутренними войсками

Рапорт

В соответствии с вашим приказом, бригадой срочного реагирования проведены все предусмотренные работы по ликвидации последствий событий 3 октября текущего года в зоне нашей ответственности. Ликвидированы локальные аварии, возникшие по причине мгновенной гибели людей. Выжившие доставлены в спецбольницы.

Для выяснения причин произошедшего ведется расследование. Наиболее вероятной версией остается применение стратегическим противником нового типа оружия. В приложении сообщаю о версиях произошедшего, выдвинутых комиссией, а также о некоторых событиях аномального характера, зафиксированных на территории города.

Прошу выделить дополнительные силы для дальнейшей ликвидации последствий.

Рапорт содержит приложение на 164 листах.

Командующий 121-й бригадой специального назначения

Глава 1

Город без голоса

Двадцать пятое августа 2031 года. День поездов

Когда сутки трясешься в поезде, в голову начинают являться лирические мысли, просто потому, что в голове пусто, только плещется горьковатый поездной чай. Чай этот везде: в чашках, в разговорах, в головах вот, и в воздухе витает тот же самый чай. Лежа на верхней полке, Вета пообещала себе, что больше никогда и никакого чая.

Город, в котором она жила до этого, был городом без голоса и без лица. Ей даже не хотелось называть его по имени. Просто «этот город». По ночам он вяло шевелился под светом желтых фонарей, утром – переставлял ноги по пыльным дорогам. Даже сосны почти не шумели, потому что сосны не умеют как следует шуметь.

Ее поездка в пустоту – только с драгоценной папкой, прижатой к груди, – стала для всех новостью и наконец расшевелила болото. Потом Вета узнала, как кричала от злости ее научная руководительница, потому что аспирантское место у нее таки отобрали, как хихикали девочки, разведя очередную игру «мы знаем про тебя все», и как в удивлении открывал и закрывал рот Андрей, должно быть, так и не поверив, что она уехала.

Выйти из поезда она должна была на каком-то полустанке, названия которого так и не запомнила. Холодное, уже почти осеннее утро развернулось над двухэтажными домишками розовой простыней. На платформе, выщербленной, как будто облитой кислотой, взад-вперед расхаживал одинокий мужчина.

Вета постояла рядом со своей сумкой, не решаясь первой подойти. Она сама не знала, чего ждать от секретного города, но уж точно не вылинявших домиков и мужичка в потертой джинсовке. Родилась и умерла мысль вернуться. Место в аспирантуре еще ведь можно выпросить обратно?

Мужчина, задержав взгляд на ней всего на секунду, зашагал навстречу.

– Вы учительница?

– Да, – не сразу ответила Вета. Она его жадно рассматривала. Может, нашивка на куртке? Особый браслет, как в фильмах про тайные организации? Удостоверение?

Он был обычным: каштанововолосым, темноглазым и молодым. Наверное, не намного старше самой Веты.

– Как вас зовут? – он щурился на солнце, и распахнутая на груди джинсовка выставляла напоказ серую рубашку. Тоже – совсем обычную.

– Вета.

– А по имени-отчеству?

– Можно просто Вета.

– Ну да, а пропуск я буду заказывать на кого? – криво усмехнулся парень, и Вете захотелось сострить ему в ответ, но она только скривила губы.

– Елизавета Николаевна Раскольникова. Так лучше?

– Угу. Идемте, Елизавета Николаевна.

Он накинул на плечо ее сумку и спрыгнул вниз с платформы. Вета неуклюже последовала за ним, чуть не упала, зацепившись ногой за шпалу, и принялась рассматривать город, выступивший перед ней из тумана.

Рядом с облезлыми двухэтажками росли яблони, и ветки их гнулись под тяжестью плодов. Вета едва сдержала себя, чтобы не сорвать один, но проводник обернулся и наградил ее снисходительным взглядом.

– Это Полянск. До Петербурга нам еще три часа ехать.

За поворотом нашлась машина со служебными номерами.

– Меня, кстати, Антон зовут, – сообщил парень, забрасывая ее сумку в багажник. – Тебя должен был встречать другой человек, но он не смог, и попросили меня.

Перед тем как завести машину, он закатал рукава джинсовки и рубашки прямо по локоть и долго настраивал зеркало.

– Я вообще-то в Центре недавно работаю.

– Где? – подалась к нему Вета, решив, что не расслышала.

– А, не важно.

Дорога стелилась перед ними ровная, серая полоса, высветленная августовским солнцем.

– А с чего ты вдруг решила переехать?

Вета оглянулась на него. Вопрос, на который она пыталась ответить сама себе и всем людям из своей прошлой жизни, в яблочном городе звучал легко и просто и как будто сам просился на язык Антону. Тот, напялив на нос солнцезащитные очки, вдобавок улыбнулся ей.

– А вы что, там родились? – Она потерла кончиками пальцев шею, по которой то и дело катились капли пота. Было неожиданно жарко, но снять плащ казалось актом капитуляции.

Он побарабанил по рулю.

– Я просто переехал еще в детстве, вместе с родителями. Они ученые.

Вета многозначительно помычала.

– А вы тоже стали ученым?

Игрушечный тигр на лобовом стекле покачивал головой. Она и не заметила, когда дома по обе стороны дороги кончились, и за обочинами потянулась голая степь, украшенная разве что клоками тумана. Плавно виляла дорога впереди машины, и как Вета не старалась, она не могла разглядеть на горизонте ничего нового.

– А я не стал, – протянул Антон, усмехаясь этому туману. – Не сложилось как-то.

– Вот и у меня – не сложилось, – выдохнула Вета, поправляя на коленях сумку. Возможно, еще оставалась возможность вернуться на щербатый полустанок, купить билет назад и выпросить в университете если не аспирантуру, то хотя бы соискательство. Место секретарши в деканате. Да что угодно.

Но туман смыкался за машиной, как будто море, разверзшееся, только чтобы пропустить их к закрытому городу. «Разверзнись, море!» – сказал Антон и стукнул сучковатой палкой оземь. И море разверзлось, оставив после себя мертвые водоросли и скрюченные кораллы.

– У нас там тихо сейчас, – сказал Антон, кивая, словно в ответ игрушечному тигру. – Это раньше было беспокойно, испытания все эти, а сейчас тихо. Так что ты не бойся. Хотя тебе-то как угодно непривычно будет. А классы тебе какие дадут?

– Я пока что не знаю, – сдержанно пожала плечами Вета. – Начальные, наверное. Я начальные просила.

Признаться честно, она до сих пор не понимала, почему ее взяли, ведь ни опыта, ни педагогического образования у нее за плечами не было. Вета, правда, вела кое-что у студентов, когда заменяла свою научную руководительницу, но ведь это не в счет. Наверное, никто особенно не рвался учительствовать в закрытом городе, вот туда и приглашали кого ни попадя.

– Никто особенно не рвется работать у вас? – вырвалось само собой. Она оглянулась на Антона: тот широко раскрытыми глазами наблюдал за дорогой.

– Да не то чтобы. Беспокойно было, говорю же. Но сейчас нам и своих работников хватает. Даже не знаю, почему тебя пригласили. Ты очень умная?

– Я очень упертая, – фыркнула Вета, откидываясь на спинку сиденья. То, что она умная, само собой подразумевалось.

Она приоткрыла окно, и салон машины сразу наполнился непривычным запахом. Город, в котором раньше жила Вета, пах разве что пылью, сосной после дождя и кислым дымом с западных окраин – там тянулись промышленные кварталы.

Здесь ветер нес аромат полевых трав, хотя, казалось, к августу все должно было отцвести.

Временами ей казалось, что за стеной тумана вырастают незнакомые высотки, больше похожие на космические корабли, блестят стекла в свете восходящего солнца, и ветер снова дышит яблоками. Но подступающий туман рассеивался, и дорога опять виляла. Вместо высоток по обочинам дороги росли чахлые кустики.

– А ты вообще-то знаешь, что это за город? – серьезно спросил вдруг Антон, глядя на нее поверх темных очков.

– Смотрите на дорогу, – не выдержала Вета. Она так и не смогла признаться, что едет в никуда.

Серьезная женщина, выписывающая ей направление, была очень занята, чтобы что-то объяснять. Она пила чай, искала подоспевшему коллеге какие-то ведомости и параллельно сверялась с графиком отпусков. Заполняя бланк каллиграфическим почерком, она сделала три ошибки. Скомкала его. Написала второй, и в нем сделала всего одну. Очень рассердилась. Скомкала. Переписала еще раз.

Какие уж тут объяснения.

Вета проспала всю оставшуюся дорогу, и снился ей красивый город в голубой и розовой глазури утра. Шпили, шпили, шпили везде, куда хватало взгляда, и ажурные дома – этажерки, и светлые проспекты. Ее разбудил молодецкий хохот. Вета открыла глаза и завороженно заморгала, не понимая, почему так темно.

Казалось, небо затянулось серыми тучами. Антон стоял в десяти шагах от машины, болтая о чем-то с двумя парнями в военной форме. Автоматов наперевес у них, правда, не было, но Вета уверилась – с ними лучше не связываться.

Разминая затекшие ноги, она выбралась на обочину, как сокровище, прижимая к себе сумку, где до сих пор мялась заветная папка.

– А вот и она, кстати, – обернулся на нее Антон.

Солдаты смерили ее заинтересованными взглядами.

– Ну что, пойдемте оформлять пропуск? – Один из них кивнул на будочку, примостившуюся рядом с ограждением. – А чего вы так испуганно смотрите?

Вета поняла наконец, что солнце закрыли никакие не тучи. Они вместе с машиной, Антоном и бравыми парнями находились в промежутке между двумя металлическими оградами, каждая из которых подпирала небо, никак не меньше. Внешний контур – Вета назвала его внешним за вышки, ожерельем тянущиеся так далеко, куда только хватало глаз, – был утыкан прожекторами, направленными наружу.

– Это что, военная база? – сдавленно поинтересовалась она, понимая, как весело за ней сейчас наблюдать, но все еще не в состоянии перевести дух и оторваться от поражающего воображение зрелища.

– Ну, – развел руками Антон. – Можно и так сказать. А ты куда ехала?

Солдаты снова дружно загоготали.

С документами решилось на удивление быстро. Антон, поглядев на часы, посерьезнел.

– Отвезу тебя в школу, а сам на работу поеду. А то дел по горло, как бы до ночи не засидеться.

Вета хотела спросить – только ради приличия, – где он все-таки работает, но поленилась. Все равно ведь они никогда больше не встретятся, зачем напрасно сотрясать воздух.

Город, который потянутся за окном машины после того, как они преодолели третий контур, поражал обыденностью. Новенькие, но типовые девятиэтажки стояли ровными рядами. Здесь все еще было по-летнему тепло. Люди шагали по улицам вовсе не в серебристых комбинезонах. И третьей ноги ни у кого не было.

На горизонте, правда, проступали очертания высоких и сверкающих на все цвета радуги зданий, но, как объяснил Антон, там был центр, а центру и полагается возвышаться и сверкать. Вета успокоилась и, нашарив в сумке зеркальце, принялась поправлять макияж.

– Школа номер пять, да?

Машину дернуло так, что зеркало упало ей на колени из разжавшихся пальцев. Антон свернул с проспекта на боковую улочку.

– Да.

– Повезло. Это, так сказать, элитная школа.

Вета пожала плечами – особого везения она тут не видела. Вот если бы попасть в университет…

– Вот здесь она и есть. Выбирайся.

Небольшая трехэтажная школа потонула в зелени высоких кленов и низеньких вишен. С обеих сторон ее подпирали дома. По небольшой аллее, замощенной галькой, ветер гонял цветастую обертку от конфеты.

Вета хлопнула дверцей и приняла из рук Антона свою сумку. Не сказать, чтобы тяжелую, но с непривычки сильно оттягивающую плечо.

– Всего доброго, – сказал он, сверкнув улыбкой и стеклами очков. – Ты звони, если что.

Куда надо было звонить, Вета не поняла, но и уточнять не стала. Она только кивнула и зашагала к аллее. Там из клумб с красными и желтыми гладиолусами показывались цветные статуи: львенок, вставший на задние лапы, улыбающийся динозавр, ученый кот. Кто-то еще притаился в глубине, но Вета не стала вглядываться.

Лестница вывела ее к дверям – типичным, школьным. Кажется, такие же самые были в той гимназии, где училась Вета. Давно.

Колотить в них не пришлось.

Глава 2

Без лица

– Ну вот как хорошо! Хорошо же, – не уставала повторять завуч – невысокая женщина, по всем стандартам подходящая под свою должность. Кажется, встретишь на улице – и тут же догадаешься, кем она работает.

Остро отточенным карандашом она заполняла квадратики на большущем листе ватмана – составляла расписание. И цветастая накидка на ее плечах, несмотря на жару, вовсе не портила впечатления. Наоборот, она говорила: «Это хороший, демократичный завуч. Он даже посетил последние курсы повышения квалификации».

«Повешения», – почему-то мелькнуло в голове Веты. Она послушно сняла плащ, пристроила его на вешалке у дверей и села. Все как полагается: белая блуза, черная юбка ниже колен, и никаких «ногу на ногу».

– Вы нас просто выручаете! – пела завуч, заполняя острым карандашом графы в расписании. – Это замечательно, что вы приехали. Вы знаете.

Она взяла Вету за локоть.

– Мы вам квартиру уже выбили. И расписание я вам составлю самое удобное. Будет время на все. И детей дам – самых хороших. Ох, да у нас все дети замечательные! Сейчас оформим все, потом поедете домой, отдохнете там, освоитесь пока в городе. А потом сразу в бой!

Она потрясла в воздухе кулаком, и Вете, вспомнившей вдруг прожекторы на «контурах», захотелось судорожно сглотнуть. И ей вспомнился вопрос Антона: «Почему тебя взяли, ты что, самая умная?»

Задать его сейчас или повременить?

Она помолчала, оглядывая скромный завучский кабинет. Единственное окно выходило на аллею, а за ней виднелось одноэтажное здание с сетками на окнах. Спортивный зал что ли.

– У нас тут все очень хорошо выходит, – щебетала хозяйка кабинета. «Лилия Аркадьевна, запомни, Лилия Аркадьевна», – твердила себе Вета. – Вот смотрите, тут поставим вам три девятых класса, здесь – три восьмых, и еще пятая параллель. Их можно даже вот сюда. Так неплохо, да? Потом я, может быть, еще лучше сделаю.

– Девятых? – переспросила Вета, не особенно возмутившись. – Мне сказали, что можно взять только пятые и шестые.

– Да, – завуч беспомощно посмотрела на нее поверх очков-прямоугольничков. – Понимаете, у нас тут учительница биологии – старенькая уже, ей тяжело. Так что придется и девятых.

Вета вымученно кивнула. Девятых так девятых. В конце концов, она вела занятия у студентов, знает, что там почем.

В школе было пусто и гулко, только на третьем этаже, у лестницы на чердак, куда Вета забрела по ошибке, сидела компания подростков в шапочках из газеты, и красой от них несло так, что померкли и яблоки, и бензин, и горький дым.

Лестницы засыпали белой крошкой – Вета шла осторожно, не касаясь перил. Окна были распахнуты. Все – с новыми рамами. Во все – видна аллея. А двери в классы оказались закрыты. Жаль, ей хотелось взглянуть хоть на один, вспомнить детство.

Документы оформили подозрительно быстро, дождавшись только секретаря и директора. Директор хмуро смотрел на Вету, плюя с высокого кресла на все щебетания завуча. На столе у него стояла только стеклянная фигурка девушки в пышном платье и органайзер с ручками и карандашами.

– Ты какой факультатив будешь вести? – спросил он, выстукивая по подлокотнику кресла странный мотив.

– Экологию, – нудно выдала Вета, глядя мимо – в окно, на аллею.

Какие еще факультативы? Клены манили прохладой, фигурка динозавра торчала под самым директорским окном и улыбалась в тридцать шесть человеческих зубов. Вечером, сидя в таком кабинете, Вета обязательно задергивала бы шторы. Плотно-плотно, чтобы эта харя не вынырнула из темноты, выхваченная боковым зрением.

– Экология – это хорошо, это нужно, – сказал директор и подписал наконец ее заявление.

Секретарь споро настрочила нужные бумажки, сунула их в папку с крупной надписью «учитель биологии» и отпустила Вету с миром. Та снова поднялась к завучу, на второй этаж. На лестнице, правда, столкнулась с растрепанной пожилой женщиной. Она затравленно глянула на Вету и шарахнулась в сторону.

Завуч тоже выглядела слегка напуганной, и цветастая накидка валялась на пустующем стуле.

– Чтоб тебе пусто было, – ругнулась она в открытую дверь и тут же заметила Вету. – Ой, вы уже все сделали, да? Ну тогда давайте так, вот ключи, документы потом оформим. Езжайте сейчас домой. Первого сентября можете не приходить, все равно ничего еще известно не будет.

Она ткнула ручкой в настенный календарь.

– А вот второе и третье, получается, выходные. Тогда уже сразу четвертого, в понедельник с самого утра подходите, и в бой.

Она уже знакомо потрясла кулаком в воздухе.

Город, напоенный солнечным светом, искрился всеми своими стеклами. Вета только и делала, что щурилась. Щурилась, когда ехала в автобусе, пока вертела и так и сяк выданную ей карту. Проводить до дома никто не вызвался, вот и пришлось самостоятельно пробираться по асфальтовым тропинкам и кленовым аллеям, здесь их, оказывается, было много.

Такого пустого и чистого города Вета не видела никогда. Новенькая девятиэтажка, сестра-близнец всех остальных, встретила ее запахом свежего ремонта. Лифт радостно взвизгнул, откликаясь на первый же зов. Поднимаясь в нем, Вета в первый раз почувствовала себя птицей. Не потому, что летит, а потому, что легкая.

С полыми костями и пустым желудком.

Даже сумка перестала натирать плечо. Она выпрыгнула из лифта новой и свободной. У нее за спиной больше не было жениха-идиота и подружек-врагинь. И научной руководительницы, которая не прочь посплетничать за спиной. Вета наконец-то перестала злиться на них и на весь мир.

– Вы прибыли в закрытый город. Вот здесь распишитесь.

В ее пропускном удостоверении говорилось, что инструктаж должны были проводить трое должностных лиц с громкими званиями, но вместо них пришел лысеющий мужчина в штатском. Он бурчал, не поднимая взгляда от стола, и между делом подсовывал Вете какие-то бумаги.

Она старалась читать, но казенные фразы выстраивались неповоротливыми гусеницами, мужичок требовал подписи, и Вета подмахивала, почти не глядя.

– У вас есть право выезжать из города раз в году на один месяц. Если остались родственники вне города, они могут навещать вас, в этот же месяц, но это требуется оформлять отдельно.

Вета снова подписывала криво напечатанные приказы.

– У вас есть право писать письма и отправлять посылки, но только после проверки, которую осуществляют наши сотрудники. Телефонная связь между городами тоже налажена, но звонить вы имеете право только из специальных пунктов. Посмотрите в путеводителе.

Она уставилась на тощую синюю книжицу, которая валялась на парте перед ней. Моргнула. Полуподвальное помещение напоминало школьный класс, только сырое и на стенах – красочные плакаты. «Что делать во время пожара», «как помочь утопающему», «если вы услышали сигнал тревоги».

Вета облизывала губы и молчала.

– За разглашение секретной информации следует наказание по закону. Впрочем, вряд ли вам кто-то доверит секретную информацию в ближайшее время. У нас здесь действует комендантский час, его нарушать тоже не советую. Прочитайте вот в этой брошюре. Пожалуй, это все, что вам необходимо знать.

Он поднял голову, и Вета впервые увидела его глаза, окруженные сеточкой морщин. Плакаты на стенах кричали: «При ударе электрическим током…», «почему опасно появляться на улицах во время испытаний», «знай, где ближайшее убежище».

– Вопросы есть?

Она быстро кивнула, опасаясь, что он уйдет и не дослушает.

– Почему город закрыли?

– Здесь располагаются важнейшие научно-исследовательские институты, военная промышленность, – выдал инструктор, как будто прочитал в учебнике.

Вета быстро глянула на плакаты, пытаясь сообразить, какую бы еще информацию вытащить из мужчины в штатском. «Правила безопасности при возникновении аномалий», – взгляд выхватил алую надпись.

– В бытовом отношении… я имею в виду, я могу просто ходить по городу, ничего не опасаясь? – Она поморщилась от собственного косноязычия.

– Конечно, – инструктор кивнул, устало прикрывая глаза. – Но не забывайте слушать радио. Приемники есть почти везде, и репродукторы на крупных улицах. Все, что необходимо знать населению, будут передавать по общим волнам. Если услышите сигнал тревоги – это громкий долгий гудок, – спускайтесь в убежище, убежища есть в подвале почти каждого дома. Почитайте внимательно вот эту брошюру. Я надеюсь, вы знали, куда ехали.

«Убежища? Тревоги?» Вета отвела взгляд. Может, все это – лишние предосторожности. Ведь когда инструктируют по противопожарной безопасности, это не значит, что через пару минут начнется огненный шторм. Она неуверенно кивнула.

– Внимательно прочитайте все брошюры. Распишитесь вот здесь. В нашем городе вы столкнетесь с так называемыми вторыми гражданами. Это люди, которые подверглись действию аномалий, они приравнены в правах и обязанностях к нам с вами. Они не опасны, соблюдают наши законы, пользуются нашим языком, правда, могут быть несколько эксцентричны в быту. А вам, я вижу, рассказывали.

– Нет, мне ничего не говорили.

Вета отрешенно покачала головой. Перед тем как ехать сюда, она прошла столько тестов, проверок и собеседований, что окончательно запуталась в своих ощущениях и уже не знала, чего ожидать. Как выбрали именно ее, Вета не решилась бы объяснить. Как же ей быть учителем – без опыта работы? Но она была так обрадована победой, что даже не стала спрашивать – как.

– Ничего, сами разберетесь, невелика наука, – хмуро успокоил ее инструктор. – Не нарушайте закон и проживете в нашем городе без проблем.

Все отжалованное ей время Вета тратила в свое удовольствие. Она навела порядок в новой квартире, правда, наводить-то было особо нечего. Всю обстановку здесь составляли кухонный гарнитур на кухне, шкаф и кровать в комнате. Вешалкой в прихожей служил вбитый в стену гвоздь.

Другой пошел бы жаловаться, но Вета была довольна. Она купила себе вазу и тут же поставила ее на кухонном столе. Чашку, тарелку и ложку привезла с собой. А что еще нужно учительнице биологии для полного счастья?

Она бродила по городу, бездумно заходила в магазины, удивлялась цветастому великолепию товаров и ничего не покупала. Забрела однажды в парикмахерскую и попросила подровнять челку.

Дородная мастерица в форменном платье похвалила ее волосы и спросила, нежно щелкая ножницами:

– В школу собираешься?

– Да, – протянула Вета, из-под прикрытых век глядя в окно.

– Выпускной класс небось, да?

Она обернулась к зеркалу. Руки вдруг напряглись на подлокотниках, как будто собирались подкинуть ее вверх.

– Я учительница, – чуть хрипло выдохнула Вета.

Лицо парикмахерши, отраженное в зеркале, стало недоуменным. Потом она расхохоталась.

– Учительница. Молоденькая какая! Первый раз, наверное, да? Ну да, учительница первая моя… Смотри романов со старшеклассниками не накрути, а то всякое бывает. Учительница. – Она трясла головой и усмехалась. И снова трясла головой, словно так и не поверила.

Только в центр города Вета не ходила. Неприятно было: несколько зданий, обнесенных высоким забором, походили на ощетинившихся зверей, рычали двигателями выезжающих машин.

– Военные институты, наверное, – размышляла Вета, поглядывая на высотки со своего балкона. Без них Петербург-68 выглядел бы обычным провинциальным городком.

Соседи тихо сидели по своим квартирам, не грохотали по батареям, не скандалили. Вета не была большой любительницей бессмысленного общения. Никто не трогал ее – и она никого не трогала.

Она записалась в библиотеку и вечерами листала подшивки «Биологического вестника», по привычке выписывая в новенькую тетрадку интересные мысли. У нее была и старая, только та осталась в личном ящике, в лаборатории. Хотя, наверное, Ми уже распорядилась ею по своему усмотрению. Вета не держала на нее зла.

Неприятно удивил разве что комендантский час – пережиток прошлого. После десяти вечера по улицам ходили разве что патрули, и в свете желтых фонарей поблескивали кокарды на фуражках.

– Раньше беспокойно было, – повторяла Вета слова Антона и не понимала, что он вообще имел в виду. Города спокойнее она в жизни не знала.

* * *

– Оно меня забирает. – Антон задумался и стряхнул пепел с сигареты в урну. – Да, так и сказали. Оно меня забирает. Пугало.

Затянулся горьким дымом. Он давно бросал – и никак не мог бросить окончательно. От дыма в груди делалось спокойней и увереннее.

Антон стоял на детской площадке, переминался с ноги на ногу, отчего мелкий гравий под подошвами ботинок хрустел. С двух сторон площадку подпирали жилые дома, еще с одной – огороженная сеткой-рабицей стройка, как полагается, с краном и орущими рабочими в ярких касках.

– Врут, – без особенной уверенности в голосе отозвался Март.

Антон вгляделся в окно на втором этаже. Занавешенное белым тюлем, оно ничем не отличалось от соседних, но ему все равно чудилось слабое шевеление в углу. Может, сквозняк покачивал штору.

– Врут или не врут, не знаю. Только она уже давно про пугало это твердила. Ее возили в психиатрическую клинику, там обследовали и поклялись, что девочка здорова. Снова вернули домой. А она опять про пугало.

– Тьфу. – Сунув руки в карманы, Март походил вокруг скамейки, столбики за которой напоминали индейские тотемы. Страшные звериные рожи таращились на играющих в песочнице детей.

– Вот тебе и тьфу. Родители, конечно, пальцем у виска только крутили. А она рассказывала, как пугало из обоев в углу вылупляется и лезет. Каждый раз описывала его подробнее. Обычное пугало. – Он пожал плечами. – Только лица у него не было. Вроде как мешок с опилками вместо лица.

Горький дым уже не согревал: с окраины потянуло свежим ветром, но Антон ленился застегивать куртку. Так и стоял, стряхивая пепел в урну, забыв, что сигарета давно прогорела до самого фильтра. Мерз, ежился.

– Пугало без лица, – эхом повторил Март, и мамаши на скамейке удивленно посмотрели ему в спину. – Да тут и состава преступления нет. Зачем тебе его ворошить?

Окно на втором этаже по-прежнему ничем не отличалось от соседних, хотя солнце уже почти завалилось за дом. Красные блики ползали по стеклам верхних этажей.

Одним утром девочку из квартиры номер шесть нашли повешенной в ее собственной комнате. В углу, из которого по ночам вылуплялось и лезло пугало.

Мамочки разбирали своих детей из песочницы и разводили по домам. На город опускался вечер, и пора было садиться в машину и уезжать, потому что на рабочем столе давно скопилась куча бумаг, которые нужно доделать еще позавчера. Но Антон все еще мял в пальцах прогоревший сигаретный фильтр и вглядывался в окно на втором этаже.

Они дождались, чтобы двор совсем опустел. Хотя непонятно – зачем.

– «Оно меня забирает». Соседи говорят, она кричала в последнюю ночь.

– А родители что? – дернулся Март.

– А родители вроде бы ничего не слышали.

Он прошелся, заложив руки в карманы необъятных брюк. Март совсем недавно работал в их отделе, даже меньше, чем Антон, и ему еще разрешалось носить что попало.

– Значит, соседи врут.

– А смысл? – буркнул Антон.

Разговор ради разговора. Он и сам знал, что в пугалах один смысл – ворон гонять. А чтобы из обоев вылупляться… Антон достал из пачки новую сигарету и теперь мучительно мял в пальцах. От табака на губах уже горчило, но если закурить, то появится мотив остаться тут еще на несколько минут.

– Нет смысла. Люди просто любят нагнетать страх. Болтают всякое, – сказал Март. Он тоже глядел в окно на втором этаже. Видел ли то самое шевеление шторы в углу окна? – А если там ночку посидеть?

– Сидели уже, до тебя, и ничего. Девочка только руками разводила, мол, при вас не приходит пугало.

– Значит, точно ненормальная.

– Ну или пугало каким-то образом узнавало, что его караулят и не являлось. – Антон улыбнулся во все зубы.

Март посмотрел на него, как на придурка.

– Ты что, выслеживать теперь его собираешься?

Тот отрешенно пожал плечами. Штора не колыхалась. Солнце окончательно уползло за соседний дом, и малиново-желтые блики больше не прыгали по стеклам. Да и зачем бы пугалу приходить в пустую комнату?

– Нет.

Он швырнул недокуренную сигарету в урну и зашагал прочь из двора-полуколодца, в очередной раз решая бросить противную привычку. Курить.

Привычку заглядывать в чужие окна Антон никуда бы не дел.

Антон не курил весь вечер, но горечь на губах ощущал только сильнее. Казалось, даже пальцы оставляют желтые пятна на листах бумаги. Впрочем, глаза слишком устали, а старенькая лампа изредка принималась мигать. Темнота за окном густела, хоть прожектора-фонари, оставшиеся здесь со времен военного положения, и пытались отогнать ее хоть с автомобильной стоянки.

Дело с пугалом висело в воздухе вместе с горечью табачного дыма.

– Нам велели закрыть это дело немедленно.

Март выпучил глаза:

– И что, ты до сих пор не закрыл?

Признаться честно, Антон не докладывал ему обо всем, и занимался ровно тем, чем считал нужным заниматься. Но Март только махнул рукой.

Он поверил, когда в кабинете раздался телефонный звонок.

– Зайдите ко мне. Оба, – привычно тихо приказал Роберт в трубку и нажал отбой.

– Ну вот, – обреченно развел руками Антон, а Март так и не додумался, в чем все дело.

Он сунул в ящик стола одни бумаги, схватил со стола другие. Какие-то листы из отчета – вполне вероятно, что половина нужных так и осталась лежать на месте, а вот черновиков и изрисованных каракулями бумажек он прихватил с собой достаточно. Антон поторопился к кабинету начальства.

Роберту, должно быть, стоило сочинить кратенькое и смешное прозвище, но, во-первых, всем оказывалось не до того. А во-вторых, весь изюм прозвища в том, что оно само на ум приходит, когда видишь человека. Вот местного библиотекаря давно прозвали Скворцом за то, что он любил высунуться из окна своей каморки, и торчал оттуда день-деньской, и поплевывал, за что каждый раз получал выговор и нагоняй от читателей, напрасно ожидающих за столом выдачи.

При виде Роберта все шуточные мысли быстро атрофировались и, полудохлые, расползались по оконным щелям, потому что в голом коридоре спрятаться больше было некуда. О нем вообще не хотелось шутить вслух, а в собственной квартире тянуло оглянуться в темный угол: не стоит ли он там, задумчиво меряя тебя взглядом.

Но никто никогда не слышал, чтобы Роберт повысил голос. Он всегда разговаривал полушепотом. А увольнял быстро. Март этого еще не знал, а жаль. Март, в общем-то, показался Антону неплохим парнем. Ленивым, может быть, немного. И болтливым еще.

Он в первый же день выложил свою историю, и нельзя сказать, что Антона она слишком порадовала, ведь выходило, что во внешнем мире его не очень ждут. Сейчас Март парил в Центре на птичьих правах, но все равно оставался беззаботным до крайности.

– Может, первым пойдешь? – он остановился у кабинета начальника и нерешительно покачался с носка на пятку. Похоже, наконец дошло.

Антон пожал плечами и неохотно дернул на себя дверь. За ним уныло тянулись еще несколько нераскрытых убийств, но волосы на затылке ощущали, что вызвали их вовсе не из-за этого. Вряд ли парочка отчетов понадобилась Роберту так поздно вечером, когда большинство сотрудников уже разбрелись по домам, а небо накрыло город прозрачной от прожекторов ночью?

– Не слишком ли много пугал развелось на вашем участке? – поинтересовался Роберт за секунду до того, как Антон успел открыть рот.

В комнате горела единственная лампа, да и та настольная. Пара папок лежала тут же, придавленная грузом собственной ничтожности. А так стол оставался чистым и пустым, как автостоянка перед зданием сейчас – все машины успели разъехаться, а служебные отдыхали в гараже.

– Никак нет, – произнес Антон, перехватив поудобнее стопку бумаг. Они грозили поползти на пол шуршащим водопадом.

Роберт провел пальцем по боку одной из папок. Пиджак аккуратно висел на спинке его стула, а две верхние пуговицы на рубашке оказались расстегнуты, будто в кабинете было невыносимо жарко, только вот этой жары Антон не ощущал.

– И сколько их?

Ничего особенного в Роберте не было, ни исполинского роста, ни боевой массы, но лоснящихся мускулов, но голос гипнотизировал, и будь сотрудники Центра кобрами, они давно бы плясали, по команде раздувая капюшоны.

– Товарищ полковник, пугал нет. Они все… э, на огородах стоят, – выдал Антон, едва сдерживаясь, чтобы не расползтись в кривой улыбке. Скорее, нервной, потому что эти пугала скоро начали бы ему сниться.

По тому, как Роберт приподнял брови, стало понятно, что он услышал то, что хотел услышать. Он побарабанил пальцами по краю стола.

– Друга своего позови. Можешь быть свободен.

И даже не потребовал отчета.

…Март не показывался из кабинета долго. Так долго, что Антон, едва успевший осознать, какую же ерунду брякнул пять минут назад, успокоился, испугался и снова успокоился. Подоконник шершавился под пальцами. Антон глянул в окно: ночь. Уйти с работы пораньше – ни единого шанса. Но это ничего, пару ночей он даже не спал. Караулил пугало, например.

Март показался из-за двери, помятый, словно им вытирали пол, и с повисшими, как плети, руками.

– Ну? – обернулся на него Антон.

Тот выразительно пожал плечами. Точно так же пожимал уже один раз, когда рассказывал об убитом пареньке. Странно – вроде стрелял в воздух. Прошло время, и история обросла напускным безразличием.

Хотя Антон видел, как тряслись его пальцы, когда Март рассказывал. И теперь тряслись. Поэтому расспрашивать больше не стал. Сгреб с подоконника свои отчеты и пошел следом – по коридору, освещенному только лампочками сигнализации.

Глава 3

Никогда не улыбайся

Четвертое сентября – день пыльных демонят

Завуч кусала карминовые губы. Она резко поднялась, и вдруг хрустнул остро отточенный карандаш, а в расписании осталась дырка.

– Дверь закройте.

За спиной хлопнуло. Тот, кто следом за Ветой попытался войти в кабинет, ойкнул и отскочил обратно. Завуч взяла целый карандаш и постучала им по краю стола, словно требовала тишины у шумящих за окном кленов.

– У нас уволилась учительница. В субботу. В субботу принесла заявление. Второго сентября, да. Вам придется взять на себя классное руководство. Понимаете…

Вета не желала понимать. Она даже не села. Бросила на стул сумку и тяжело глянула на Лилию Как-там-ее-по-отчеству. В сентябрьском городском мареве оказалось жарко, и по лбу важно потекла капля пота. Вета раздраженно смахнула ее.

– Я на это не подписывалась.

Лилия стянула очки на кончик носа и улыбнулась. Расписание возлегало на ее столе, как карта военных действий – растертые карандашные линии, остатки от ластика, загнутые уголки.

– Выручайте, кроме вас некому их взять, понимаете? Не могут же дети остаться без классного руководителя, как вы считаете? Ну и кого мы здесь еще найдем?

Вета задумалась и села: ноги предательски ослабели. Она поняла, что это стало началом капитуляции. Лилия опустилась на стул напротив, и взгляд ее над очками сделался розово-ласковым, а голос – елейным, слаще, чем засахаренное малиновое варенье.

– Я не…

Классное руководство. Это что же, ей придется водить их по театрам и ловить за школой с сигаретами? А потом ее же и отчитают: почему, мол, ваши дети собрали так мало макулатуры.

– А я расписание составлю, как вам удобно, – во вторую смену, чтобы вы смогли к своим деткам ходить.

Ее голос потянулся медовыми ниточками – от ложки до банки, из которой зачерпнули и понесли ко рту.

– Доплата, конечно же, будет.

– Я не могу…

Вета поняла, что только что проглотила этот самый мед, полную ложку. Во рту стало приторно, противно, на зубах заскрежетали крупинки сахара.

– Замечательные дети! Восьмой класс. Вы сразу с ними подружитесь. – Лилия расплывалась в улыбке. Еще бы немного, и губы выползли бы за пределы лица. – Так вышло, что Жаннетте Сергеевне пришлось уйти. Понимаете, она уже пожилая. Так я готовлю документы?

Вета поняла, что мед уже течет по горлу и падает в желудок тяжелыми дегтевыми каплями. Хотелось спросить, есть ли у нее выбор, но какой уж тут выбор. Она, как двоечница на контрольной, оказалась немой и жалкой.

– Да.

– Ну вот и славно, сегодня я вас познакомлю. Замечательные дети, вы не пожалеете. А если проблемы возникнут, так я всегда помогу. Всегда, вы приходите. У вас с кем первый урок?

– Сегодня с пятыми, а потом восьмыми, – неохотно выдавила из себя Вета, разглядывая смазанные пометки на расписании. Свою фамилию она там не нашла и вдруг догадалась, что ее уроки записаны под фамилией той, которая уволилась. Как ее? Жаннетта?

– Ах, так как раз с ними? Вот и хорошо, вот и замечательно. – Она двинула очки обратно на переносицу и быстро накарябала что-то себе в блокнотик. – Да вы идите, осваивайтесь пока. Знаете, где кабинет биологии? Да, и подружитесь там с лаборанткой, ее Роза Викторовна зовут.

…В школе бесновались останки праздника. Шарики и торжественные надписи, вырезанные из бумаги, поленились снять, и дети таскали их, кто во что горазд. Вете в коленки ткнулся первоклассник, весь обмотанный бумажной мишурой.

Она нашла кабинет биологии в углу, у самой лестницы, и долго мучилась с ключом, вставляя его и так и эдак. Он входил и выходил, и даже проворачивался, вот только дверь не открывал. Потом что-то хрустнуло, и в щели стало видно, как штыри замка отъехали.

Вета осторожно прошла внутрь, как будто за партами сидели призраки и, скрипни хоть одна половица, они все бы обернулись на нее. Но в кабинете было пусто и пахло так, как должно пахнуть в кабинете биологии: немного старыми книжками, немного – пыльными чучелами, перьями и зеленью. Подоконники были уставлены цветами, как баррикадами.

– Вы новая учительница?

Вета обернулась: у неприметной двери в углу стояла сухонькая и снежно-седая бабушка.

– Да.

– Проходите. Я тут лаборантом работаю. Цветы пока поливать буду, а потом вы сами, да? – Она исчезла за дверью так же тихо, как и появилась. Вета вошла в подсобку следом и присмотрелась: на ногах Розы были мягкие тапочки с помпонами.

Мимо деловитой трусцой пробежал рыжий таракан – мелкий и нестрашный.

– Это наглядный материал бегает, видите? – засмеялась бабуля.

В комнате царствовал стол. Он стоял в центре, и куда бы Вета ни попыталась пройти, ей приходилось протискиваться мимо лакированных углов. Она ступала осторожно: тараканов здесь должно быть великое множество. Полчище. Орда.

– В самом деле, у нас тут много наглядного материала, – повела рукой Роза. Ее высохшие пальцы венчал отменный маникюр. – Разные схемы, таблицы. Вы говорите мне, а я вам буду подбирать к теме урока.

Вдоль всех стен тянулись шкафы, заваленные пыльными книгами – к ним Вета не решилась бы прикоснуться даже под страхом лишения премии. В углу валялись свернутые трубочками листы ватмана и старые шторы. И цветы. Цветы были тут повсюду – как венки на могиле образования.

«Странно, школа вроде бы новая, а кабинет биологии такой запущенный».

Должно быть, заметив, как брезгливо Вета оглядывается по сторонам, Роза проковыляла к примостившейся в углу раковине, смочила тряпку водой и принялась протирать стол – со стороны Веты он был занесен пылью, словно снегом.

– Не нужно, я сама. – Вета протянула руку к тряпке и неосторожно махнула. На пол со стола посыпались скрепки, колпачки от ручек, какие-то шарики из пластилина. Все, что осталось здесь от Жаннетты.

– Да, здесь не очень прибрано. Но вот начнется учеба, и мы потихоньку тут все уберем, – бормотала Роза, сгребая в кучу бумаги на своем столе. – Пирожков не хотите? Я принесла сегодня.

– Нет, спасибо. Может, после уроков?

– Хорошо-хорошо.

В нише стола Вета нашла старый журнал, пролистала несколько страниц. В глаза бросилось: «Работа с учениками. Дементьев Валерий – неопрятно одет. Проведена беседа». Она захлопнула журнал, отчего в воздух поднялся столб пыли, и сунула его на место.

Из угла напротив на нее пустыми глазницами таращился макет человеческого организма. Наружу торчал кишечник и бурое сердце.

– А какой у вас класс? – спросила Роза, подаваясь вперед всем телом сразу. Гибкая, как змея, и такая же бесшумная.

– Восьмой, – пробормотала Вета, уставившись в глазницы манекена, и зачем-то уточнила: – А.

– Ну да, ну да, класс Жаннетты. Надо же, – она всплеснула тоненькими руками. – Ну надо же, какая жизнь.

С утра пронеслись пятиклашки. Одетые все как один в костюмы и форменные синие жилетки, они смотрели на Вету и сидели, смиренно сложив руки перед собой. На переменах рассматривали чучела. Осторожно щупали листья хойи, занявшей весь угол справа от учительского стола.

В перерыв времени Вете хватило только на то, чтобы выбежать в ближайший магазин и купить пачку печенья. Все равно пообедать в местной столовой надежды не было: ее оккупировали со всех сторон школьники.

– А я, пожалуй, пойду, – мило улыбнулась Роза, как только Вета обернулась на нее, жуя печенье. Она так и стояла в старомодном плащике и шляпе, пока на нее не обратили внимания.

– Да, конечно.

Когда Вета осталась одна, она достала из ниши, прикрытой старенькой салфеткой, журнал и принялась его листать. С ее личным классом нужно было познакомиться поближе, но как? Вот войдет она на урок и скажет: «Здравствуйте, я ваш новый классный руководитель».

Вета с особой ясностью представила себе их выжидательные взгляды.

«Не бойтесь, мы с вами как-нибудь уживемся».

Не пойдет. Начнут смеяться и все перепортят.

«Так вышло, что Жаннетта – как же ее там? – Сергеевна уволилась, и теперь я…»

– Что ты, ну вот что? – буркнула Вета себе под нос, не смущаясь безглазого манекена.

За окном шумели счастливые учащиеся первой смены, выпущенные на волю, под солнышко. Вета оглянулась: по пыльному подоконнику ветер гонял кусок ваты, которым, видимо, затыкали щели на зиму. Одно окно подсобки выходило на дорожку, куда ее в пятницу привез Антон, другое – на кленовую аллею.

Динозавр и ученый кот выглядывали из-за цветов, кто-то еще прятался в глубине, за деревьями. Человеческая неподвижная фигура – новое украшение школьного сада. Можно было бы посмотреть вечером, по дороге домой, кто там такой интересный.

Вета перевела взгляд на журнал. Одиннадцать детей. Всего-то. По сравнению с пятиклашками, которых в кабинет биологии набивалось столько, что едва хватало парт, одиннадцать показалось просто ничтожно маленьким числом. Почему их до сих пор не расформировали?

Одиннадцать – это даже хорошо, у нее появился шанс их запомнить. В конце концов, единственное, что им остается – мирно просуществовать еще четыре года. Четыре – это еще меньше, чем одиннадцать.

Она откинулась на спинку стула. До урока оставалось двадцать минут.

Вета слышала, школьники иногда проверяют новых учителей. Ну, сажают какого-нибудь оболтуса на шкаф или там игрушечную мышь на стол подбросят. Выдержки на то, чтобы со спокойным лицом подать нашкафному ученику тетрадку и ручку у Веты бы хватило. А мышей она в жизни не боялась, в институте экспериментальной биологии, где она проходила практику, были полные клетки мышей, а крыс еще больше. Она брала их за шкирку и колола новыми препаратами.

С кроликами было сложнее. Но с восьмиклассниками оказалось куда хуже.

Она вошла, улыбаясь, и сказала:

– Жаннетта Дмитриевна ушла на пенсию, теперь я…

– Вы врете, – усмехаясь, бросил парень с третьей парты.

Все остальные зашевелились, стали переглядываться и хихикать. Вета опустилась на свой стул и раскрыла ежедневник на новой странице – на первых трех уже красовалась полная путаница из имен и оценок пятиклассников.

– Вы, конечно же, знаете лучше меня? – Она в показном удивлении приподняла брови.

– Конечно! – Парень в ответ дернул плечом. Была бы Вета младше и глупее, она бы влюбилась в такого безоглядно – ведь отличницы всегда влюбляются в хулиганов.

Он смотрел на нее, как будто спрашивал: «Ну и что ты со мной будешь делать?»

– Хорошо, – легко согласилась Вета. – Тогда подойдите ко мне на перемене, мы обсудим местные сплетни. Как вас зовут?

– Меня? – фыркнул хулиган. – Ну, допустим, Валера.

– Очень приятно, Валера.

Девочки на первой парте захихикали громче, прикрываясь учебниками. Аккуратными, новенькими учебниками со скелетом на титульном листе. Солнечные зайчики прыгали по полиэтиленовым обложкам.

– Как только что нам сообщил Валера, я буду вашим классным руководителем. – Вета постучала ручкой по столу, призывая задние ряды к тишине. Там, негромко, но с завидным постоянством шептались, шуршали вещами, перетягивали друг у друга один несчастный учебник.

Девочки опять прыснули.

– В чем дело?

Одна из них – тоненькая и светловолосая – вскочила и, хохоча, потянула из рук парня, что сидел сзади, белую кофту.

– Он у меня забрал!..

– Успокойтесь немедленно, – откровенно возмутилась Вета.

Кто-то заскрипел стулом, порываясь помочь в схватке за кофту. Класс был совсем крошечный, а шуму от него получалось больше, чем от пятиклашек, вместе взятых.

Со всех сторон вдруг посыпалось:

– Как вас зовут?

– А сколько вам лет?

– А вы замужем?

– Какой институт окончили?

– А давайте устроим праздник в честь нашего знакомства! – выкрикнула девочка, сидящая у самой стены. Она прямо-таки излучала здоровье и жизнерадостность. И улыбалась Вете неожиданно искренне.

– Мы обсудим это на классном часе.

– Это значит – никогда! – крикнул тот самый хулиган, назвавший себя Валерой. Его хулиганская челка намокла от пота и прилипла ко лбу неопрятной кляксой. Вета передумала – она никогда бы не влюбилась в такого.

– Мы же должны познакомиться с новым учителем, – старательно отводя взгляд, заявила девочка в белом. Ее длинные волосы разметались по спине и плечам, но кофту она уже натянула.

– Этим я и собираюсь заняться. Меня зовут Елизавета Николаевна.

– Так вы замужем? – понеслось еще откуда-то.

Она решила не обращать на это внимания. Когда в начальной школе тебя дразнят, можно просто ничего не отвечать. Далеко, значит, ушли восьмиклассники от начальной школы.

– Ну хорошо, я согласна. Если вы так жаждете познакомиться, давайте каждый выйдет и расскажет немного о себе, – предложила она. – Ну, кто первый? Или вы только с места выкрикивать хотите?

Вопрос неуклюже повис в воздухе и с треском рухнул где-то у третьей парты. Снова зашумели на задних рядах, на стол Вете прилетела чья-то ручка. Парень с первой парты у окна глядел на нее беспомощно.

– Давайте начнем с вас.

Понимая, что стоит ей упустить ситуацию хоть на секунду, как она скатится в невообразимый хаос, Вета выразительно подняла брови.

– Выходите.

Прямо перед ней – через стол и парту – сидели две девочки. Одна очень спокойная, черноволосая, она только изредка оборачивалась назад, словно показывая одноклассникам: да, я с вами, заодно. Вторая сидела, опустив плечи и прячась под неопрятными прядями волос, спадающими прямо на лицо.

– Ну же?

Девица отчаянно покрутила головой.

– Я не кусаюсь.

Та затряслась еще сильнее, откинувшись на спинку стула. Замахала руками. Стеснительная?

– Зато мы кусаемся, – выкрикнула девочка в белом.

Вета обернулась на нее:

– Ладно, выходите вы. Представьтесь только.

Она отбросила на спину не забранные в прическу волосы и вышла вперед, покачивая бедрами, как взрослая женщина.

– Меня зовут Вера Орлова.

Улыбнулась. В ответ ей зычно загоготали с задних рядов парни. Все правильно, им бы уже пора вступить в развеселый возраст полового созревания.

– Почему вы к нам пришли? – прямо спросила Вера, заводя прядь волос за ухо. Накрашенные – или от природы угольно-черные – ресницы задрожали насмешливо.

– Да, почему? – потянулось по кабинету.

Вета поднялась и встала, прижавшись бедром к краю стола. Так, ей казалось, она смогла бы удержать контроль. Из окон класса открывался вид на улочку, усаженную кленами и кустарниками в белом цвету. На голубом здании через дорогу виднелась надпись: детская поликлиника.

В небе кружили птицы.

– Потому что я теперь здесь работаю, и я буду вашим классным руководителем. Жаннетта Сергеевна ушла на пенсию.

Тот парень, сидящий у окна, глядел в небо, подперев ладонью подбородок. Воротник его рубашки наполовину был заправлен под жилетку, вторая половина торчала дыбом.

– Почему ты не в форме, Вера?

– Жилетка в стирке, – фыркнула та и опустилась за свою парту. Она нашла себе занятие – бездумно перекладывала тетрадь и учебник то туда, то сюда. Главное – не поднимать глаз.

– Она не на пенсию ушла, – прикрывая рот ладонью, буркнула девочка с первой парты – черноволосая и очень серьезная. Бледная. То ли так падал свет, то ли она и правда была бледнее остальных.

– Она не ушла на пенсию, хватит нам врать. Мы знаем!

Вета поймала взгляд крикуна: паренек, которого она и не назвала бы восьмиклассником, сидел как раз сзади Веры. Маленький и очень подвижный – как обезьянка, – он тут же отодвинулся в сторону, едва не навернувшись со стула.

– Отлично. С вами я тоже хочу познакомиться, выходите.

Он помялся у доски, как будто вспоминая сложную формулу.

– Марк. Эм, а, эр, кэ. Вы записываете? – Он вытянул шею, чтобы глянуть Вете через плечо – в ежедневник.

– Да. Хорошо, я готова выслушать то, что вы мне скажете. Что тут происходит, Марк?

Он скорчил уморительную рожицу, и класс грохнул хохотом.

– У нас душевная травма, – возопил с третьей парты Валера, хватаясь за сердце. – Нас бросили, как вы не можете понять? Нас просто бросили.

Вета вздохнула, чувствуя, что еще немного, и воздуха ей перестанет хватать. Придется открывать окна. А они пыльные и заставлены цветами под завязку.

– Валера, может быть, вы успокоитесь? Волноваться вредно. – Она встала. Угол стола больно впился в бедро.

– Вообще-то он не Валера, он Арт, – прикрываясь ладонью, буркнула девушка в первой парты. – А Валера сидит возле окна.

Тот принялся поправлять выбившийся из-под жилетки воротник. Арт корчился на парте в предсмертных муках. Открыть окно стало жизненно необходимо для Веты, она задыхалась. Самую малость – на пару сантиметров, чтобы не задеть один из горшков.

– Отдай! – Это Марк снова стащил с Веры белую кофту.

– А вы от нас откажетесь теперь, да? Откажетесь? – с идиотскими смешками спрашивали с задних парт.

Вета хлопнула ладонью по столу, только на мгновение прекратив общий шум, а пальцы тут же заболели. От шума и пыли у нее начинали ныть виски.

– Арт, откройте окно.

– Почему я? – заныл он, корча из себя первоклассника.

– Потому что я вас попросила.

Он оглянулся по сторонам, чтобы все смогли увидеть недовольное лицо, и потащился к кону через незанятую парту. Загремели падающие стулья.

– Никогда не улыбайтесь нам, – сказала девочка из-за ладони. «Руслана» – прочитала Вета на обложке ее тетради. – Никогда. Вас что, в институте не учили?

Глава 4

Слова и соль

Четвертое сентября – день сожалений

Когда прозвенел звонок, Вета просто сидела на месте. Она истратила весь свой запас слов и уговоров, сердитых возгласов и упреков. Она молчала, только барабанила ручкой по листку ежедневника, а класс жил насыщенной и яркой жизнью.

Кто-то перебрасывался учебником, Вера опять отбирала у Марка свою кофту, Валера терзал листок хойи, оторванный Артом. Тот сражался с другом на стульях. Вздох вечернего ветра бродил по классу над всем этим.

Затрезвонило в коридоре, и они бросились наружу, шумя и перекрикивая друг друга. На полу остались валяться клочки бумаги и чья-то забытая тетрадь. Вета наклонилась, чтобы поднять ее. Безымянная. Бросила на стол.

Спина и плечи болели так, словно целый час она перетаскивала мешки с песком. В горле стало сухо и противно. Она слышала, что школьники имеют привычку проверять новых учителей, но то, что происходило на ее уроке, уже превысило всякие рамки розыгрыша.

Ненависть. Вот что пряталось за шутовскими кривляньями Арта, за надменным взглядом Веры. Ненависть скользнула в истеричном веселии всех остальных. Вета никак не могла избавиться от этого чувства – гнетущего, черного.

Она ушла в лаборантскую, чтобы глотнуть чуть теплой воды из чайника, но сухое горло по-прежнему болело.

– Они просто обижены за то, что ушла обожаемая Жаннетта, – сказала Вета, глядя на себя в зеркало. Блеклая помада стерлась, обнажая беззащитные обветренные губы. – Они успокоятся, и все станет хорошо.

Грохнул звонок, и в кабинете опять зашумели, задвигали стулья. У нее этим вечером в расписании стояла вся восьмая параллель. Глядя на себя в зеркало, Вета думала, выходить или нет. За окном кричали птицы. Если бы она могла спрыгнуть с подоконника прямо в клумбу на кленовой аллее и просто уйти.

Но она расправила плечи и вышла, нацепив на лицо безразличную улыбку.

– Здравствуйте, я ваш новый учитель биологии.

В ответ громко захохотали.

«Лучше бы не выходила», – мелькнуло в голове.

– А вы нам ничего не сделаете! – закричал на противной высокой ноте белобрысый паренек. – Двойки всему классу нельзя ставить. И вы даже не знаете, как нас зовут.

Через две минуты, когда муляж сердца пролетел у нее над головой и с размаху врезался в доску, Вета поняла, что ее восьмой «А» обошелся с ней очень нежно.

В перерыв она закрыла кабинет и ушла в другое крыло, в кабинет завуча, просто надеясь, что та до сих пор сидит над расписанием. В школе стояла тишина, не совершенная, нет, но в сравнении с тем, что творилось в коридорах утром, здесь разостлала свои пески настоящая пустыня.

Лилия стояла, уперевшись ладонями в стол, и разглядывала карандашные строчки одни поверх других. Числа в столбик и фамилии в десятки столбиков. Когда скрипнула дверь, она улыбнулась.

– Ну как?

Вета опустилась на стул и сжала зубы изо всех сил, потому что надетая перед уроком улыбка быстро сползала, а под веками собиралась противная влага.

– Что? – кашлянула завуч уже привычно, по-деловому.

– Все ужасно. – Пришлось прижать к губам пальцы, чтобы и правда не разрыдаться. У нее еще один урок, хороша же будет учительница с красными глазами.

Учительница со срывающимся голосом тоже так себе зрелище.

– Так, без паники. – Лилия бросила карандаш. – Со всеми бывает. Ну? Они же вас проверяют. Главное – не показывайте, что испугались, иначе вообще на шею сядут. А знаете, я сейчас посижу у вас на уроке, да?

Вета всхлипнула.

– Ну же! – Лилия захлопнула дверь, чтобы не набежали любопытствующие. – Ничего страшного, говорю. У всех так. Или вы как думали, все легко и просто будет? Нет-нет. Ничего, привыкнут к вам и успокоятся. Только не улыбайтесь им. Никогда. Договорились?

Вета судорожно кивнула.

– Вот и хорошо. А теперь успокаивайтесь и идемте. Хотя ладно, – она глянула на то, как Вета ловит слезы на собственных щеках. – Я пойду первая, поговорю с ними, а вы подходите потом. Умойтесь только.

Тщательно высушив лицо, она пришла после звонка. И, стоя за дверью кабинета, услышала, как Лилия вдалбливает притихшему классу что-то о том, как много работы у нового учителя – нужно же сдавать разные тематические планы и прочие бумажки. Вот Вета и опоздала, она…

– Елизавета Николаевна, – представила Лилия зашедшую Вету. – Я послушаю, как вы будете себя вести на ее уроках.

Перед Ветой вдруг оказались примерные мальчики и девочки в синих жилетках, у всех учебники обернуты, как положено, и аккуратно пристроены на угол парты. У всех – живой интерес в глазах.

Вот только у Веты – дрожь в голосе и трясущиеся руки. Хорошо, руки можно убрать за спину, можно изображать на доске только что изобретенные таблицы и схемы, а с голосом что делать? Лилия, усевшаяся на последней парте, осуждающе качала головой.

Или это казалось.

Вета закончила урок на пять минут раньше, чем нужно и, заставив учеников делать заданные на дом таблицы, села. Дрожали еще и колени. Лилия на задней парте чертила что-то. Восьмиклассники писали, изредка перешептываясь, кидаясь записочками и передавая друг другу учебники, ручки, ластики. В общем, вели себя как обычные дети, а не как маленькие демоны.

Вете на секунду показалось: предыдущие два урока ей приснились. Она их сама выдумала, чтобы не расслабляться. Но, глядя на растащенную по всему полу меловую пыль, она вспоминала. Нет, было, все было взаправду. И рисовали на доске неприличные картинки, пользуясь тем, что в общем шуме Вета не слышала даже сама себя.

Она заметила вдруг: кабинет был заполнен до отказа, так что Лилии едва нашлось местечко рядом с полной девочкой на последней парте. Странное неравноправие, два класса из параллели просто скоро по швам треснут, а еще один – едва-едва занимает первые два ряда парт.

– Все хорошо, – сказала Лилия, зажав под мышкой стопку бумаг. Она подошла к Вете после звонка, пока та даже не сделала попытки подняться со стула – силы кончились. – Вы неплохо ведете урок. Только все-таки пожестче с ними. Не улыбайтесь.

– Да я вроде и не улыбалась, – безразлично пожала плечами та.

– У вас непроизвольно получается. Не улыбайтесь. Это я могу себе позволить, а не вы. Жестче. И все наладится.

Она вышла, стуча каблуками, а Вета осталась сидеть, уронив плечи, сцепив пальцы на коленях. За открытым окном гудело море детских голосов, и ей отвратительна была даже мысль, что придется пройти мимо них, и каждый будет оборачиваться и говорить: до свидания.

И глядеть вслед. Зачем? Какого демона они все это устроили?

Обычная проверка? Ну да, как же. Привыкнут? Надейся, надежда умирает последней. Что делать?

Вета бездумно полистала ежедневник. Интересно, из-за чего ушла обожаемая Жаннетта? Неплохо бы поговорить с ней. Пусть бы посоветовала, как приструнить Арта, например.

Но уходить все-таки пришлось. Вета тщательно красила губы перед зеркалом, поправляла гладко зачесанные назад волосы. Она надеялась, что все ее восьмиклассники рассосутся с кленовой аллеи. Мало ли что почти по-летнему тепло, пора домой, уроки делать. Она зря размечталась.

Ее класс шумной кучкой утроился у невысокой изгороди клумб. Вера и Руслана сидели на железном пруте, чуть поджав под себя ноги, остальные – кто стоял рядом, кто поодаль, но когда Вета вышла на крыльцо школы, все взгляды устремились на нее.

– До свидания, Елизавета Николаевна! – попрощался дружный хор голосов.

– До свидания.

Она изобразила улыбку, уже забыв о наставлениях Лилии, и прошла мимо, чувствуя, как взгляды обжигают не хуже кислоты. И возле ажурных кованых ворот аллеи ее ждал еще один сюрприз. Имя сюрприза вспомнилось не сразу.

– Антон?

Восьмой «А» внимательно наблюдал.

– Вот. – Он широко улыбнулся и покачал тортом в вытянутой руке. – Решил поздравить с первым рабочим днем. Не сердишься? Как все прошло?

– Пойдемте, – ответила ему Вета одними губами, и улыбка сползла с лица Антона.

– Сердишься все-таки?

– Мне все равно, куда мы пойдем. Мне абсолютно безразлично, как вы здесь оказались. Идемте, говорю вам.

– До свидания, Елизавета Николаевна, – навстречу попался еще один восьмиклассник, не из ашек. Вета сдержанно кивнула ему.

– Да в чем дело? – Антон остановил ее, когда школа осталась далеко сзади, а вокруг шуршал вечерней жизнью совершенно незнакомый ей квартал города.

Вета посмотрела в лицо своему внезапному собеседнику. Человек требовал объяснений. Морщинки собрались на лбу, у переносицы. Возле уголков губ. Человек расстроен – он пришел поздравить, а его за руку тащат в неизвестном направлении.

Красивый белый торт в его руке растрясся так, что вишенка из центра скатилась к краю.

– Что случилось? – повторил Антон, растеряв долю решительности от ее взгляда.

– Они меня ненавидят. – Вета развела руками и отвернулась, потому что по лицу вовсю потекли слезы.

Она сама не знала, зачем рассказывает. Все закончилось тем, что они сидели в почти безлюдном парке на скамейке, и торт стоял рядом. Вета уже успокоилась и смотрела, как ветер таскает туда-сюда по асфальтовой дорожке кленовый лист, еще зеленый.

Ей было пусто, и больше ничего. Пришло время для умных и правильных слов.

– Я знаю, что я не должна их винить. Они же дети.

Антон покачал головой. Упираясь локтями в колени, он тоже смотрел в асфальт. Новый, еще не пошедший трещинами.

– Это не дети. Это уже взрослые, осознавшие свою силу сволочи. Я сам недавно… – Он кашлянул и продолжил уже уверенней: – Разбираться тут нужно основательно. Так они тебе сказали, почему ушла Жаннетта?

Ветер кусал Вету за щиколотки, обтянутые тонкими колготками. Она сжала пальцами виски. Хотела бы она что-то вспомнить, но в ушах звучали только хохот да надменные уверения в том, что «ничего она им не сделает».

– Они не говорили. Только что я вру.

Антон выпрямился. Он него немного пахло сигаретами, но Вете было не до деталей. В мыслях кружился цветастый крикливый хоровод, быстрее, быстрее, быстрее. Она тряхнула головой. Пропало.

Антон грустно смотрел на нее.

– Ты не пробовала с ними по-хорошему? Ну, попросить их успокоиться, объяснить все.

– Пробовала. Я все пробовала. И поговорить по душам, и просила хоть для справки объяснить, с чего они взъелись. Несколько человек, кажется, были вменяемыми, но остальные им не дали и рта открыть. Они все заодно.

– Это ясно. Я думаю, у всего этого есть зачинщик. Один.

Она хмыкнула:

– И я даже знаю, кто это. Вот только не легче.

– Все очень просто. – Антон деловито побарабанил пальцами по кованому подлокотнику, удобно откинувшись на спинку. Вета сидела на самом краю и впивалась пальцами в край крашеной доски. – От них ушла любимая учительница, вот они и расстроились, а всю злость выместили на тебе, так еще и другие классы подговорили.

По асфальтовой дорожке перед ними прыгали воробьи и вальяжно расхаживали голуби, видимо, ожидая угощения. Вета вытянула ноги – голуби отбежали в сторону, но улетать даже и не подумали. Бесстрашные.

– Может, просто отловить тех, что вменяемые, и расспросить их как следует?

Вета безразлично дернула плечом. Голуби бродили, едва ли касаясь ее подошв. Глупые помоечные птицы.

– Это поможет?

– Ну не будут же они срывать уроки вечно. Есть какие-то меры воздействия, родителей там к директору вызвать, двойку влепить.

– Влепить, – бездумно повторила она. – Всем в столбик не влепишь.

Они помолчали, глядя на голубей. Вета жалела, что не припасла ни кусочка печенья, всю пачку съела днем, и теперь в желудке было тяжело и грустно. Ветер стал прохладнее и требовательнее. Идите уже домой, – хотел сказать им ветер, но только больнее кусал за беззащитные щиколотки.

– Я тут подумала… по сути нет никаких мер воздействия. Не по лицу же их бить, как Макаренко, понимаете, Антон. Вы следователь? – спросила Вета, обернувшись на своего собеседника. Тот задумчиво пожевал губами.

– Ну да.

– Похоже, – почти улыбнулась Вета. Заныли мышцы, как будто она весь день только и делала, что хохотала. Смеялась, как чокнутая. А динозавр, выглядывающий из цветочный клумбы, подхихикивал ей.

Антон глянул на нее чуть исподлобья, как будто она смеялась над ним.

– Давай я попробую найти эту самую Жаннетту? Может, уговорим ее пообщаться с классом. А что, сказала бы, что ты хорошая, и она ушла не по твоей вине, и все успокоилось бы.

Она снова попыталась улыбнуться. Идея Антона была не так уж плоха, во всяком случае, она оказалась гораздо лучше, чем ничего. Но она покачала головой.

– Спасибо, конечно…

– Думаешь, Жаннетта просто так ушла второго сентября? – выдохнул он.

Вета расправила на коленке полу плаща, которую загнул ветер, и обернулась. Выстукивая по картонной коробке торта четкую дробь, Антон смотрел в небо.

– А?

– Второго сентября, – повторил он и моргнул. – Странно. Я думал, когда учителя решают уйти на пенсию, они уходят летом, а не отведя классный час с любимыми детьми. Понимаешь? Может, ты поспрашиваешь о ней в школе?

– Ну, поругалась с кем-нибудь. Пожилые люди бывают очень нервные. Со злости бросила все. – Вета вспомнила вдруг, как в первый день столкнулась на лестнице с взволнованной растрепанной женщиной. Она или нет?

Ветер зашуршал листьями, разогнал голубей с асфальтовой дорожки.

– Холодно, – вздохнула Вета. – Давайте по домам?

* * *

Ночью позвонил Март. Сонный и злой от этого Антон поднял трубку, косясь на закрытую входную дверь.

– Ну?

– Ыть, – без особых предисловий начал тот. – Я тут подумал. У нас веревка сохранилась?

– Какая еще веревка? – буркнул Антон, ловя перед собой в воздухе черных мушек и понимая, что это всего лишь выкидывают фокусы не привыкшие к яркому свету глаза.

– На которой девочка повесилась.

Март днем на работу вообще не явился, и Антон уже начал подумывать, а не пишет ли тот рапорт о переводе в другой город. Роберт обычно так и избавлялся от ненужных сотрудников.

– Какая еще девочка сдалась тебе посреди ночи?

– С пугалом.

Плохое слово повисло в ночном воздухе. Антон подумал и отступил из коридора назад, в дверной проем комнаты. Растягивая спиральку провода, посмотрел в открытое настежь окно. Сентябрьская душная темнота заползала на подоконник. Вдалеке мерцали серебристые огни.

– Слушай, все. Дело закрыто, девочка признана невменяемой. Никакого пугала, – заговорил он быстро.

– Да знаю, что Роберт тебе по голове уже постучал, – прервал его Март. – Ты просто скажи, веревка сохранилась?

– Должна вообще-то. Куда ей деваться. А тебе она зачем?

– Надо, – коротко отозвался Март и бросил трубку.

Поглядев на себя, взлохмаченного и хмурого, в зеркало Антон выключил свет и ушел обратно, спать.

Глава 5

По кругу

Это так нервирует. Отражение наверняка корчит мне рожи, стоит только отвернуться от зеркала. А по коридору шастают привидения. Пятое сентября

Утром Март выложил ему все.

– Я вчера искал одного человека, весь город проехал, пока нашел. Забрался в какие-то трущобы, даже не знал, что здесь такое водится.

Антон держался – не курил, хотя с каждым вдохом утреннего прохладного воздуха нарушить негласный запрет хотелось все больше.

– Ну и как? – Ему, в общем-то, было все равно, но Март смотрел прямо и ждал ответа. Не отворачивался. Не давал шанса отвести глаза.

– Нашел. Он, правда, мялся долго, но в итоге все рассказал. Теперь мне нужна та веревка.

Антон морщился, как от головной боли, от яркого света: солнце выплывало из-за высоток и заглядывало в их окна на пятнадцатом этаже. Отчаянно блестели стекла в соседних домах. Напряженный силуэт Марта на фоне окна чернел и двоился.

– Так что тебе Роберт сказал?

– Ыть, – он расстроенно махнул рукой и пошел наливать в кружку воды из теплого еще чайника. Чай был отвратительный, пах сеном и помятой земляникой, и сразу же наводил на мысли о несчастном кустике, раздавленном пробегавшей мимо лошадью. – Мне нужно здесь остаться.

– Так он говорил тебе писать рапорт о переводе? – сказалось само собой. Чтобы пережить неловкую паузу, Антон нашел на столе дырокол и прижал его прохладным дном ко лбу.

– Вообще-то нет, – ядовито заметил Март и тут же горестно вздохнул: – Но сделал последнее предупреждение.

«Так обычно и бывает», – решил Антон. Тот, за кого просят, у кого «где-то там» знакомые, в один прекрасный момент должен начинать шевелиться ради собственного благополучия. А не хочется, не привычно. Потому что привычно получать пряники по мановению пальца некоего дяди.

– Роберт сказал не трогать больше дело девчонки. У нас еще пять, какое желаешь?

Он подвинул на край стола безобразную стопку папок, из середины которой торчал неизвестно как туда затесавшийся старый билет на поезд.

– Нет, если я взялся за что-то, я доведу это до конца. Увидишь, я его раскрою, так что твой Роберт челюсть с пола подбирать будет.

Кружка с грохотом опустилась на жестяной поднос, служивший обеденным местом.

– Ну, как знаешь, – пожал плечами Антон. Топать и размахивать руками у него не было ни малейшего желания. Выгонят – туда ему и дорога. – Дело уже в архиве.

– Без бумажек обойдусь, – скривился Март.

И вышел, хлопнув дверью. Искать еще повешенных девочек, что ли.

* * *

– Не забудьте сдать тематические планы и планы воспитательной работы. Да, и на счет родительских собраний… – Лилия опускала очки на переносицу и смотрела внимательно и пронизывающе.

В компании уверенных в себе женщин за сорок и одного мужчины-физика Вета чувствовала себя бактерией под микроскопом. Шевелила жгутиками на предметном стекле.

– Такая молоденькая, – сказали за ее спиной.

– А вы знаете, что ей вчера дети устроили? – тихо шепнули в ответ.

За окном шумела ранняя осень, за дверью бесновались выпущенные на перемену младшеклассники. Всем хотелось на волю. А Вете – больше всех. Она не казалась себе взрослой и важной. Она вообще ничего не ощущала. После вчерашнего в груди было пусто, как в вакуумной колбе.

Классный руководитель – звучало непривычно и глупо – если ей в лицо. Юбка выше колен и блузка с модными широкими рукавами. В библиотеке ее приняли за опоздавшую старшеклассницу.

– В четверг будет день здоровья, а на следующей неделе – день города. На плечи классных руководителей ложится ответственность за проведение экскурсий. Отчет тоже обязателен. – Лилия снова перебрала листы бумаги у себя в руках. – Если нет вопросов, то можете быть свободны.

Все потянулись к выходу. Вета подождала у окна, прижав к груди выданный ей чистый журнал. Мимо шмыгнули смутно знакомые пятиклассники.

– Здрасти!

Она даже не успела ответить.

Лилия вышла из кабинета последней, заперла его на ключ и, снова толкнув очки подальше на переносицу, зацокала каблуками по коридору. Вета догнала ее, мимоходом замечая машину «скорой помощи» у кленовой аллеи. Кому, интересно, стало плохо?

– Вы что-то хотели? – Очки Лилии стремительно поползли ей на кончик носа. Еще немного, и грохнулись бы на пол, и разлетелись бы звенящие перламутровые осколки под ноги играющим в резиночки малышкам.

– Да, мне нужен адрес Жаннетты Сергеевны, – выдала Вета, еще крепче прижимая к себе журнал.

– Зачем он вам? – непонимающе дернула плечом Лилия и зашагала к своему кабинету.

Вета если и отстала, то всего на шаг. По дороге она глянула в окно: к машине «скорой помощи» вывели девочку. Один бант на косичке развязался и висел почти до земли. Вета скользнула в закрывающуюся дверь.

– Хочу поговорить с ней на счет класса. Может, посоветует что-нибудь. Она же ладила с ними, да?

Лилия тяжело вздохнула и, бухнув бумаги на стол, прямо на недоделанное расписание, отвернулась к окну.

– Вы можете спросить про детей у меня. И кстати, когда будут готовы тематические планы?

В учительской за стеной пересмеивались, и пахло вянущими розами. После первого сентября они загородили здесь все, торчали из каждого мусорного ведра и гордыми кучами возлежали на столах. Георгины давно потеряли лепестки, осыпались астры, и соцветья гладиолусов повисли бесцветными тряпочками. Розы вяли медленно и торжественно.

Вета захлопнула дверь и плечом привалилась к косяку.

– Не сегодня. Я только вчера начала работать. Вы не могли бы дать мне адрес?

Нервный стук по столу выдал ее – Лилия дернула головой. Взглянула поверх очков.

– Понимаете, Елизавета Николаевна. Это конфиденциальная информация, я не имею правда каждому встречному давать адреса учителей.

Шумели деревья в открытую форточку, и пахло уже не цветами, а столовой. Подгорели пирожки.

– Почему я не могу просто говорить с бывшей учительницей своего класса?

– Ну что вам от нее нужно? – Лилия с размаху опустилась на жалобно скрипнувший стул. – Родительский комитет, кто как прошлую четверть закончил? Я вам могу предоставить любую информацию.

– Мне просто нужен ее адрес, – тихо повторила Вета и сжала обкусанные губы.

– А мне нужны ваши тематические планы. Срочно. Завтра к обеду, – фыркнула завуч и, подхватив из стакана очередной опасно отточенный карандаш, уткнулась в расписание.

Девятые классы выслушивали ее серьезно и сосредоточенно. Послушно смеялись над шутками. Отвечали, когда их спрашивали. Только на перемене к Вете подошли две девушки и, помявшись слегка возле учительского стола, спросили:

– А правда, что вчера восьмые классы…

Вета посмотрела на них внимательно. Застенчивые улыбки вряд ли походили на насмешки. Она пожала плечами.

– Да, восьмые классы.

Зашептались.

Роза в подсобке кипятила чайник, разбросав по столу пакетики и свертки.

– Может, хотите печенья? – Две жестяные коробки тут же подвинулись в сторону Веты. Она заглянула: в одной россыпь сахарных звезд, в другой – песочные завитушки.

Из-за открытых окон по полу бегал сквозняк. Вета захрустела одной звездой. Крошки остались на пальцах, на белой блузке, на губах, а во рту – никакого вкуса. Поломав остатки звезды в пальцах, Вета решилась:

– Роза Викторовна, а вы случайно не знаете, где живет Жаннетта Сергеевна?

Та округлила глаза и мотнула головой так, что седые кудряшки – показалось Вете – едва не разлетелись по углам.

– Я не интересовалась никогда. Кажется, где-то в районе школы. Близко. А вы что хотите?

Вета театрально посмеялась.

– Да просто познакомиться, знаете. Про детей расспросить, есть, наверное, у нее какие-то методы.

Роза даже не улыбнулась, и это заставило Вету резко замолчать.

– Понимаете, Елизавета Николаевна, она заболела. Не хочется просто так тревожить старую больную женщину. Да вы у завучей спросите. Может, они и больше знают, чем я. Жаннетта, она, знаете, просто пришла и поставила меня в известность. Ухожу мол, не могу, ноги уже не ходят.

– Так, может быть, с детьми к ней сходить, проведать? – Привет из пионерского прошлого. Вета много раз читала в книгах, что с учителями надо поступать так. Но в жизни ни разу не наблюдала. – Она была бы рада, как считаете?

Роза махнула сморщенной ладошкой. На пальцах блестели перстни и кольца, это Вета заметила только сейчас. И алый камень, и синий, и поблекший от времени зеленый.

– Не нужно. Человеку сейчас тяжело. Нехорошо получится, если дети увидят ее в таком состоянии.

Неловкость повисла над столом серой птицей. В кружке остывал жиденький желтоватый чай.

– Почему тяжело? Что с ней случилось? – глупо спросила Вета.

Роза многозначительно повела плечом. Сквозняком шевельнуло страницы неоформленного журнала, который Вета раскрыла, да так и запуталась с нумерацией страниц. Чуяла она, что наделает ошибок.

Отчаянно мокрой сделалась спина. Неловко подхватив со стола ручку, Вета принялась заново считать страницы. Восемь на математику, двенадцать на русский язык. Двенадцать или тоже восемь? В кабинете биологии скрипнула дверь.

– Можно? – В дверном проеме показалась улыбающаяся Алиса, а за ней – еще одна девушка из класса. Вета успела познакомиться с ней, но имя застряло в голове, странное, коверкающееся.

– Здравствуйте, – вплыла в кабинет та.

«Алид, – пыталась вспомнить Вета. – Айледэ?»

– Здравствуйте. – Она кивнула и сжала ручку, как дротик. Метнула бы, сделай они хоть шаг.

– Елизавета Николаевна, – протянула Алиса, пряча за спиной школьную сумку. – А мы перед вами извиниться хотели. Ну, за вчерашнее. Мы вот от класса пришли. Нам правда очень стыдно, мы так больше не будем.

– Честное слово, – машинально добавила Вета.

Девушка со странным именем стояла на шаг позади Алисы и тоже улыбалась. Обе в синих жилетках, так что не придерешься.

– Честное слово. Мы вам шоколадку принесли!

На край ее стола опустилась плитка в шуршащей фольге, и Алиса снова встала ровно – руки за спину.

– Вы нас прощаете?

Вете почудились тонкие тараканьи лапки, ступающие по похолодевшей спине. Не могло же так произойти на самом деле. Она моргнула. Девочки стояли на прежнем месте, и не было в их взглядах тщательно замаскированной ненависти. Подвоха. Выверенного плана уничтожения ее, Веты.

– Да, конечно, – проговорила она, ощущая, что язык слегка заплетается.

«Алейд, – вспомнилось. – Никин Алейд, откуда такое имя только взялось».

Светловолосая Алейд теребила край безрукавки.

– Правда? Вы не будете дуться? – радостно вскрикнула Алиса.

Роза, притаившаяся в углу, дернулась от неожиданности, оглянулась. Дрогнула гладь светло-коричневого чая.

– И не бросите нас? – негромко вторила ей Алейд.

– Не брошу. Не дуюсь, – выдохнула Вета, почти счастливая. Растопыренными пальцами отбросила назад волосы.

– Мы тогда пойдем, да? – Алиса кивнула на угол стола. – А шоколадку возьмите. Вкусная.

Громыхнул звонок.

Мимо снова шмыгнул таракан.

«Надо бы прибраться», – отстраненно подумала Вета. Она во второй раз переписывала тематический план. Первый Лилия забраковала, нарисовав на полях жирные вопросительные знаки. Кое-где карандаш насквозь проткнул бумагу.

Вета брезгливо поджала одну ногу под себя, хотя тараканы были мелкие и пуганые. Вернулась Роза – сняла у порога шелковый шарфик с шеи и намотала на вешалку. Она тихонько убралась из школы, пока Вета ходила к завучу, и та уже подумала – до завтра. Но нет.

– Елизавета Николаевна, а к вам эта ненормальная приходила, – вкрадчиво проговорила Роза и указала глазами на объемистую сумку, примостившуюся у шкафа.

Вета в сумку не заглядывала. Не ее – ну и больно надо. Сейчас оттянула матерчатую ручку: там вперемешку лежали учебники и что-то из одежды, спортивная форма, кажется.

– Какая? – Вета подняла взгляд на таинственно поджавшую губы Розу.

– Какая? – Она всплеснула руками. – Ненормальная. Чокнутая.

До Веты стало понемногу доходить.

– Из моего класса?

– Ну да. Неужели вы подумали, что я могу называть так кого-то из учителей. – Роза рассмеялась. – Девочка из вашего класса. Как же ее… Рония. На первой парте еще сидит.

Вета вспомнила тихую девочку, которая мотала головой на все попытки заговорить с ней.

– Что с ней? – немного испугалась Вета, приняв слова о сумасшествии всерьез.

– А! – Роза махнула рукой. – Она тут постоянно ходит. Туда-сюда. Камера хранения что ли ей тут.

Вета отвернулась к окну. Шумели клены, бросая на подоконник семена-самолетики. Вдалеке маячила неопознанная фигурка – краска поблекла от дождей и солнца, и Вета опять пообещала себе прогуляться и рассмотреть ее получше.

У ажурной ограды стоял Антон, задумчиво гоняя носком ботинка камешек. Туда-сюда. Вета остановилась в шаге от него, и камешек прилетел к ее ногам. Антон поднял голову.

– О, привет. А я тебя жду.

Дети шумели на аллее. Проходя мимо, Вета исподтишка оглядывала каждую компанию – не ее ли восьмиклассники. Нет. Ее дети мирно сидели на уроках. Она даже не сделала попытки улыбнуться.

– А что, у следователей так много свободного времени?

У нее самой от тупой бумажной работы слезились глаза и устали пальцы, да и вообще не было настроения болтать.

– Не то чтобы очень, – усмехнулся Антон. – Дел по горло. Просто достал адрес этой Жаннетты. Тебе он все еще нужен?

Вета помедлила с ответом, глядя на камешек под ногами. Сегодня все улеглось в ее душе. Проблемы с детьми? У кого их нет. Может, и права Роза, не стоит тревожить по пустякам старую больную женщину.

С другой стороны, до комендантского часа оставалось полно времени, и идея проводить его дома один на один с тематическими планами приводила Вету в тихое бешенство.

– Нужен. Спасибо, что не забыли, – она выдавила из себя мученическую улыбку.

Антон тяжело вздохнул:

– Может, все-таки на «ты»?

Вета пожала плечами. В другой раз она бы ответила незадачливому кавалеру, что не видит веских оснований для такого, но Антону грубить не хотелось. В здании спортзала методично лупили мячом по сеткам, защищающим окна. Топало множество ног, и дребезжало стекло. Кажется, у восьмых классов сегодня физкультура. Вета обернулась к Антону.

– Может быть. Сегодня дети извинились передо мной.

– Ого, – усмехнулся он. – Достойный поворот сюжета.

– Не веришь в их искренность?

Ветер шуршал опавшими листьями, но солнце припекало так, что нагревались прутья ограды. Вета отдернула руку. Мимо них, стуча каблучками, как взрослые, важно прошествовали две младшеклассницы с чехлами для скрипок. Мамы младшеклассниц отставали на пару шагов. Антон проводил процессию задумчивым взглядом.

– Верю. Детям надо верить. Они будут помнить, что собирались себя хорошо вести. Примерно до завтра.

В школе громыхнул звонок – из раскрытых окон коридора его голос вырвался на аллею. Вета вздрогнула. Сейчас из спортзала выбегут раскрасневшиеся мокрые ее восьмиклассники.

– Пойдемте уже отсюда.

Глава 6

Уважаемые жильцы

Если бы не Антон, Вета никогда бы не нашла в переплетении улиц дом номер восемь. Асфальтовая дорожка выводила к пруду с лебедем и обрывалась там. Здесь стало не слышно машин и бесконечных грохочущих трамваев.

Дом номер восемь прятался в зелени сквера. Непривычный для города – пятиэтажный, кирпичный, как будто выдернутый из другой реальности. Клумбы под окнами давно пожухли и увяли. Из окна на первом этаже выбивалась прозрачная шторка. Вета посчитала – судя по номеру квартиры, Жаннетта должна была жить на втором.

– Наш Петербург строили не с пустого места, – объяснил Антон, пока они поднимались по пропахшим кошками лестницам. – Тут уже был махонький городок. Ну правда, не в голой же степи дома возводить. Только мне казалось, такие старые дома уже снесли.

– А почему его здесь начали строить? – скучно спросила Вета.

Антон крутанул указательным пальцем в воздухе.

– Очень удобно. После того неудачного испытания можно легко изучать всякую пакость, которая здесь завелась.

Вета не стала переспрашивать. Ей показалось, Антон здесь уже бывал, он так уверенно вел ее к дверям квартиры. С детской площадки им в спину поглядели мамы, устроившиеся в тени на скамейке.

Вета бесполезно и долго давила на кнопку звонка, но за дверью не раздавалось ни звука. Антон молча отодвинул ее и постучал. Им открыли не сразу, сначала в квартире раздались шаги, замерли. Скользнул в полумраке лучик света из глазка.

– Кого вам? – спросили из-за двери.

– Жаннетту Сергеевну. – Антон совершенно неожиданно для Веты вынул из нагрудного кармана синее удостоверение и поднес его к глазку. – Спецотдел центра. Открывайте.

Вета и сама судорожно сглотнула. От такого в груди стало холодно, и она прижала ладонь к ямке между ключицами. Откуда-то взялось противное ощущение, что, если бы не удостоверение, им бы ни за что не открыли.

Заскрипели замки, и в узкой полосе света перед ними появилась женщина. Она вовсе не была такой уж дряхлой старухой, которая нарисовалась в воображении Веты. В возрасте, но – вполне крепкая. Руки в браслетах, в ушах – серьги, выглаженное, хоть и потертое платье.

– В чем дело? – Поджав губы, она глянула на Вету и снова переключила внимание на Антона.

У ее груди от двери к косяку тянулась металлическая цепочка, не дающая открыть дверь шире.

– Я новый учитель биологии, – само сорвалось с языка Веты, и она видела, как медленно щеки Жаннетты покрываются нездоровым румянцем.

– Прекрасно, – протянула она. – И что же вам от меня надо?

– Понимаете. – Вета шагнула вперед. Оказалось, что Жаннетта ниже ее ростом на целую голову, но смотрела она все равно как будто сверху вниз. Истинная учительница. – Все не так просто… с вашим классом.

– Ах, вас Лилия подослала, да? – ядовито усмехнулась Жаннетта. – Так и что же, я должна сказать детям: ведите себя хорошо, слушайтесь. Вы этого хотите?

– Дети считают, что это я выжила вас из школы. – Вета скрестила руки на груди, но убийственный, по ее мнению, аргумент не произвел на Жаннетту никакого впечатления.

– И? – Она подалась назад, как будто хотела разглядеть Вету во всех подробностях, с ног до головы. – По какому же поводу уголовное дело?

А она выдохлась, как уксусная кислота на воздухе. Испарилась и повисла под потолком.

– Нет никакого уголовного дела. Если вы забыли, я вас не выживала. Послушайте, я не знаю, почему вы ушли из школы, да это и не мое дело, но не нужно отыгрываться на невиновных. Я прекрасно понимаю, что если вы ушли со скандалом, то дети почувствовали это.

Жаннетта смотрела на нее, сузив глаза, потом кивнула. Уголок ее губ дрогнул, как будто она хотела что-то возразить, да передумала.

– Что происходит в школе? – хрипло потребовала Вета.

– Хорошо. Я поговорю с детьми. Завтра же. Довольны теперь? – Жаннетта вскинула голову, отчего недлинные крашеные волосы охватили шею медной волной. – И не нужно тут размахивать удостоверением!

Хлопнула дверь. После яркого света глаза долго не могли привыкнуть к темноте. Вета стояла на лестничной клетке между двумя дверями и моргала, как будто ее с ног до головы окатили помоями.

Средневековье. Только магов, сжигаемых на кострах, не хватает.

– Может быть, теперь все наладится, – неуверенно вздохнул слева от нее Антон.

Они снова вышли на лестницу, и свет, пробивающийся сюда через узкие окна, показался серым и холодным.

Дождь все-таки хлынул, не зря над городом весь день висело туманное марево. До остановки они не добежали и спрятались под козырьком чужого подъезда, где на доске объявлений болтался от ветра обрывок бумаги: «Уважаемые жильцы!..»

– Почему Петербург закрыли? Дело в военной промышленности?

Вета продрогла в сырой блузке, пока смотрела, как струи дождя лупят по лужам, рождая большие пузыри. «Пузыри – к долгому дождю», – вспомнила она что-то далекое и глупое.

– Нет, скорее в науке. – Антон отвернулся в сторону.

Мимо них прошла бабушка, подозрительно глянула и потянула на себя дверь подъезда. Дождь лился по поникшим листьям кленов и лип. Капли обтрепали белые соцветья на клумбах – названий таких цветов Вета не знала.

Как только с неба полилась вода, двор перед домом опустел. Куда-то исчезли с качелей визжащие дети, в песочнице скучал забытый плюшевый слон.

– И какая это наука?

– Я не особенно разбираюсь, – пожал плечами Антон. Он стоял у другого края козырька, словно стеснялся подойти ближе. Говорить было неудобно – приходилось повышать голос, чтобы перекрикивать дождь.

Вета снова оглянулась на объявление. «Уважаемые жильцы! В связи с плановой проверкой электросетей…»

– В моем классе есть дети со странными именами, – сказала она медленно. – Они какой-то другой национальности, типа татар или удмуртов? Говорят без акцента и выглядят как остальные.

– Нет. – Антон поднял голову и улыбнулся одними глазами. – Тебе что, правда ничего не рассказали?

«Уважаемые жильцы! В связи с плановой проверкой электросетей будет отключено электричество…»

Из распахнутых окон на первом этаже слышались голоса и звон посуды. Оттуда наверняка бы потекли вкусные запахи, но дождь смыл все. Поток воды несся между тротуарами, подхватывая оборванные листья и цветы.

– Что мне должны были рассказывать? – Она выразительно приподняла брови – этот жест показал бы ее безразличие, если бы не дрогнул голос.

Антон потер пальцами затылок.

– А они как себя ведут?

Дождевая вода струями стекла с козырька, и брызги долетали до ног Веты. Она отступала дальше к стене.

– Я не разобралась пока. Вроде бы как все, а что?

– Хорошо. Я думаю, дети ко всему привыкают быстрее. Это взрослые страдают нетерпимостью. Ругаются, воюют, притесняют друг друга. – Он обернулся к Вете. Мокрая челка прилипла ко лбу. – На самом деле отличить – проще простого. Спроси имя, и, если оно непривычное для тебя, сразу поймешь, кто перед тобой.

– И кто? – выдохнула Вета, совершенно потерявшаяся в переплетении его слов и дождевых струй.

– Это те, кто пострадал от того самого испытания. Понимаешь, тут за городом есть военный полигон. Однажды не рассчитали с мощностью. И так вышло… я не разбираюсь в подробностях.

На стене трепетал от ветра обрывок объявления. Пожелтевшая бумага казалась хрупкой, прикоснись – и рассыплется пеплом.

«Уважаемые жильцы! В связи с плановой проверкой сетей будет отключено электричество с пяти до девяти вечера. Просьба тем, кто не желает пользоваться электричеством, принести заявления в местный отдел ЖЭУ».

Она потонула бы в луже по самую щиколотку, если бы Антон не подхватил ее под локоть.

– Осторожнее. – Он улыбнулся. – Не пугайся так, а?

Вета долго не могла заставить себя говорить – переживала новость снова и снова. Казалось, что если она замолчит и забудет, закроется в своей подсобке с безглазым манекеном, то реальность отступит и больше не прикоснется к ней. Вета прерывисто вздохнула.

– Расскажи мне. Я хочу знать вообще все. Что мне ждать от них?

Антон остановился вдруг, взял ее за плечи. После дождя вокруг защебетали птицы, высыпали на улицу дети в цветных одежках, как куклы. Двор ожил, а Вете стало зябко и неуютно – посреди улицы, посреди чужого мира.

– Понимаешь, – медленно подбирая слова, проговорил Антон. – Они такие же, как мы. Ну или почти такие: голова, руки, ноги. Тринадцать лет назад рядом с городом, который раньше был на этом месте, случилась катастрофа. Сейчас спорят, что это было, испытания оружия или удар противника. Конечно, правду нам никто не скажет. Многие погибли. Кое-кто выжил. Кое-кто немного изменился. В общем, – он оглянулся на детей, но Вета смотрела умоляюще, он не смог замять разговор. – Наш город – он потому и закрыт. Его затем и закрыли, чтобы новые люди не расселились по всей стране. Ну, неясно же, что из этого получится. Да?

Вета тоже хотела кивнуть и легкомысленно махнуть рукой, но ледяное оцепенение сковывало ее изнутри. Антон говорил, а кончики ее пальцев холодели.

– Они совсем не опасные, понимаешь? Им законом запрещено применять свои способности, о которых нам тоже еще очень мало что известно.

Поднимая валы брызг, по луже катил малыш на велосипеде. Вета переступила ногами в мокрых колготках.

– Говори. Что еще я должна знать.

Антон поджал губы.

– На самом деле испытания оружия до сих пор проходят. Правда, теперь к этому относятся гораздо аккуратнее, но все-таки. Поэтому у нас в городе периодически бывают разные неприятности. Но сейчас вроде бы все спокойно.

* * *

Мимо носились младшеклассники, громкие, как реактивные самолеты. Вета пробилась мимо них к стенду с расписанием и сложила руки на груди. Лилия, едва не теряя шаль, пришпиливала лист ватмана к деревянным рейкам.

– Вообще-то вы могли бы меня предупредить, – выдала Вета, не здороваясь.

Завуч быстро оглянулась, и край расписания выскользнул у нее из рук, торжественно пополз вниз. Вета сузила глаза, рассматривая: здесь – никаких фамилий. Биология и все тут. Ей уже порядком надоело значиться везде под фамилией Жаннетты.

– О чем, простите? – хмуро отозвалась Лилия.

– О новых людях. Может, дадите путеводитель по городу почитать или что-то в этом роде? Я должна знать, что мне делать, если вдруг земля под ногами разверзнется или ко мне на урок придут зеленые дети.

Она прочитала все брошюры, которые получила от инструктора, но вопросы так и не решились.

Лилия вколола в стену последнюю кнопку и обернулась к ней, потрясая кисточками шали, словно ей страшно жарко. Вета видела ее лицо совсем близко, и жилку, которая билась у виска.

– Вас обязаны были проинструктировать перед отъездом. А здесь, между прочим, курсы для иногородних не устраивают. Мне за такое не платят. Приспособитесь как-нибудь, никто вас не съест, не переживайте.

На все ноты грянул звонок.

– Посмотрите на объявления в учительской. Вы в учительской бываете или нет? Вы, между прочим, сегодня дежурный учитель, – сказала она на прощание и удалилась к себе.

Теперь в холе висело огромное расписание, уже не карандашное, а аккуратно выведенное черным фломастером. Вета стояла перед ним минут пять. Мимо пробежал Валера.

– Здрасте!

– Какой у вас урок?

– Математика, – расплылся в улыбке он и тут же понесся вверх по лестнице, весь мокрый, с тремя сумками под мышкой.

Математичка оказалась резкой и недружелюбной. Она, конечно, позволила Вете посидеть на задней парте, но сначала довольно резко выговорила за отсутствие журнала. Прямо при детях. Учительница русского языка была интеллигентной от макушки, украшенной узлом темных волос, и до носков блестящих туфель. Она говорила полушепотом, а дети ее почему-то слушались.

В подсобке, у шкафа лежал пакет «ненормальной» Ронии. Она сама приходила к первому уроку, картаво здоровалась с Ветой и просила разрешения оставить пакет. Приходила после второго урока, забирала оттуда какие-то учебники и снова просила разрешения. Вечером забирала.

Рано утром, когда в учительской еще никого не было, Вета взяла несколько журналов и пролистала их. В каждом классе находилось двое или трое учеников со странными именами. Иногда и десять. Значит, ее класс не был никаким особенным, просто маленьким, и на очередном совещании Лилия грозилась его расформировать, оставив Вету без прибавки к зарплате.

Вета мечтала, чтобы так и случилось.

Девятые классы – вот отдых для души. Шептались за спиной и перелистывали учебники.

– Что писать про ДНК?

– Можно прикрыть окно?

Они были именно такими, каких Вета представляла себе учеников, трясясь в пассажирском поезде. В меру шумные, в меру любители повыпрашивать высокую оценку. Но они принимали Вету всерьез, и от этого она чувствовала себя сильнее. Ощущала себя учителем. Когда она столкнулась в коридоре с Артом и компанией, она вдруг сама превратилась в школьницу, маленькую и запуганную, но держала спину прямо.

– Где твоя форма? – поджала губы Вета.

Арт в ответ расхохотался, выпячивая грудь, чтобы все полюбовались на клетчатую рубашку.

Роза поливала хойю в углу кабинета, а потом все остальные цветы, тщательно протирала каждый листок влажной ваткой. Сквозняк шуршал бумагами в распахнутых шкафах.

Утром были пятиклашки, и Вета вытащила микроскопы, вызвав целую бурю восторга.

– Вот, написала заявление директору, чтобы нам тараканов потравили, а он молчит, – жаловалась Роза. – Как вы считаете, что делать?

– Пусть живут, – мрачно разрешала Вета, дописывая журнал.

Вечером она покопалась в пыльных шкафах и нашла записи Жаннетты. Планы воспитательной работы, проверенные контрольные и сценарии классных часов. В таблицах вымученным учительским языком было написано, что Валера неопрятно одевается, а Марк не делает задания по литературе.

– Родительское собрание. – На очередном совещании Лилия постучала указкой по столу. – Не забудьте, что те, у кого пятые классы, кроме всего прочего, должны еще посетить их родительские собрания.

– Что мне им говорить? – спросила Вета, остановив завуча в коридоре.

Та толкнула очки поглубже на переносицу.

– Что? Познакомьтесь. У вас были еще уроки с вашим классом после того случая?

– Нет, будет только в пятницу. – Искусанные губы болели и кровили, почти не переставая.

– Вот и хорошо. Поговорите с родителями. Самая крайняя мера… можно договориться, чтобы кто-то их них сидел на ваших уроках.

Чем ближе было собрание, тем больше терялась Вета. Вечером она сидела в подсобке, как обычно выводя очередной тематический план, когда о косяк поскреблись. Роза давно ушла, а Вета не сразу услышала осторожный стук.

Она обернулась: в дверном проеме стояла уставшая женщина в теплом не по погоде пальто и платке, повисшем на плечах.

– Мне бы Елизавету Николаевну, – попросила она. – Я мама Ронии.

До собрания оставалось больше часа, и Вета машинально перевела взгляд на брошенный у шкафа пакет. Дети еще были на уроках, а после – Вета как будто знала – усядутся на низенькую ограду клумб и будут ждать родителей. Будет ли им страшно, что Вета пожалуется, или их даже этим не проймешь?

– Почему-то никого нет, – пожала плечами мама Ронии. – Я пришла слишком рано? А вы не могли бы поговорить со мной прямо сейчас? Трудно же столько ждать.

В кабинете за партами они сели друг напротив друга – Вета развернула свой стул.

– Понимаете, моя дочка, она немного слабоватая, – рассказала родительница, не переставая мять носовой платок. – Ее ребята обижают. Я ничего не прошу, нам бы только дотянуть ее до девятого класса, доучиться бы, а там уже… – Она махнула рукой в сторону окна.

– Есть что-то еще, что я должна знать? – Вздохнула Вета, вычерчивая в ежедневнике звезду.

– В общем-то, это все. Понимаете, она еще у меня такая фантазерка, может и наврать, но она очень добрая. Хорошая девочка.

Вета пообещала следить за оценками Ронии, заученно протараторила про форму, ремонт кабинета и правила дорожного движения.

– Как вас зовут? – спросила она под конец.

Женщина нервно дернулась.

– Валентина Ивановна.

– Понимаете, я здесь работаю всего четыре дня. – Вета ласково улыбнулась. – Мало что знаю. Так если что, вы объясните мне. Если есть что-то…

– Нет, – замотала головой та. – Рония очень добрая девочка.

Проводив ее, Вета долго стояла у окна, вдыхая терпкий запах шалфея. Смотрела на кленовую аллею. Сейчас там было пусто, до звонка оставалось считаные минуты, но еще немного – и они высыплют на улицу. Все в одинаковых синих жилетках, в черных брюках и белых блузках. Будут смотреть в окна кабинета на втором этаже.

«Уважаемые жильцы, – вертелось в голове. – Уважаемые…»

Она читала фамилии в журнале и пыталась найти отличия. Никин Алейд – тихая и светловолосая, а ее мама – пышная и яркая, как артистка на заслуженном отдыхе. Рядом с ней муж – бородатый, как геолог. Муж улыбался Вете и повторял, что очень рад.

Мама Марка – беззащитная и худенькая. Сказала, что кроме Марка у нее еще четверо детей и села на заднюю парту. Мама Арта – бледная, с жесткими чертами лица, в очень стильной куртке, сжимала кулак – показывала, как она возьмется за сына.

Вета ничего не рассказывала им о сорванном уроке. Они пришли всей компанией и стали убеждать ее:

– Только не бросайте нас.

– Я буду приходить на уроки, – сказала мама Арта.

Папа-геолог кивал, как заводная собачка. Мама Валеры завела разговор о том, кто же не сдал деньги на учебник по английскому.

Вета поняла, что боялась зря, на нее никто не накинулся, злобно рыча и царапаясь. На нее смотрели даже с долей жалости: какая, мол, молоденькая. Мама отличницы Русланы подошла и тихонько поделилась, что раньше и сама была учителем, вот только ушла в домохозяйки воспитывать дочь. Обещала, что все будет хорошо – у нее же было.

Они все знали без рассказов, но откуда? Постаралась Жаннетта или вклинилась Лилия?

Теплый вечер дышал в окна запахом влажной земли и листьев. Возле клумбы с жухлыми гладиолусами собрались ее дети – небольшая компания, куда меньше, чем остальные две. Смеялись, шумели. Вета говорила о форме и отвлекалась на них. Если Жаннетта, то как она могла знать, что именно произошло?

Не могли же рассказать сами дети.

«Мама, папа, у нас новый классный руководитель, и мы сорвали ей урок».

Улыбка выходила глупой. Мама Марка несмело поинтересовалась:

– А вы не знаете, почему ушла Жаннетта Сергеевна?

– Я только слышала, что она ушла на пенсию. – Вета стояла перед ними, как на расстреле, – у доски и руки за спиной. – Больше ничего. А вы знаете?

Все молчали.

Вета отпустила родителей, когда в соседних кабинетах еще шли кровопролитные баталии за учебники и выезды всем классом на природу. Мамы Русланы и Арта беседовали в коридоре о предстоящей экскурсии по городу, которую решили взять на себя, когда Вета собралась и закрывала кабинет. Они обступили ее с обеих сторон, и каждая смотрела участливо.

– Все наладится. Мы поможем, – пообещали они. Одинаковые кукольные улыбки. – Мы на вашей стороне в любом случае. Не переживайте.

Вета молча открыла и закрыла рот.

«Уважаемые жильцы…»

Дети сидели, как и полагалось, на низенькой ограде клумбы.

– До свидания! – проводил Вету нестройный хор их голосов.

Она попрощалась.

У ажурной ограды, с той стороны, где обычно ждал ее Антон, было пусто, только рыжий закат отражался в лужах. Вета пару секунд постояла, рассматривая сырой асфальт, вздохнула и зашагала к автобусной остановке.

«Уважаемые жильцы, что же творится в вашей школе, что же, черт возьми, происходит в вашем закрытом городе?»

Глава 7

Серые ленты

До комендантского часа оставалось не так много времени. Вета выбежала из подъезда и в желтом свете фонарей разглядела телефонную будку, прилепленную, как гигантский гриб-трутовик, к стене соседнего дома. Карточка лежала у нее в кармане плаща, а телефон она заучила наизусть.

В закрытом городе не брали мобильные, и приходилось изворачиваться по старинке.

Конечно, он не пришел сегодня и не пришел вчера, значит, у него на то были причины. Но Вета не напрашивалась на свидание.

Палец скользил по телефонному диску. Время шло медленно, шуршало листьями за приоткрытой стеклянной дверью.

– Дежурный, – раздался в трубке серьезный мужской голос.

– Здравствуйте. Мне нужен Антон, который работает у вас следователем.

Секунду в трубке слышались только потрескивания и шорохи. В голове Веты успели мелькнуть предположения о том, что вызов оборвался, что никакой Антон не следователь и здесь его вообще не знают.

– Переключаю. Ваш разговор записывается, – произнесли на том конце провода.

Потянулись гудки, длинные, как провода за окном поезда. Вета ждала, поглядывая на пустынную полутемную улицу. Холодный ветер хватал ее за голые щиколотки – выбежала из дома, не натянув даже колготки. Она переступила на месте.

– Сейчас никто не может ответить на ваш звонок. Если вы считаете, что ваше сообщение может быть важным, вы можете проговорить его на запись, – сообщил холодный женский голос.

Вета укусила себя за губу, чтобы промолчать и повесить трубку. Но не выдержала.

– Антон, мне нужно с тобой поговорить. Я не понимаю, что происходит. – Она помолчала. – С ними со всеми что-то не так. Я не понимаю, что.

Трубка улеглась на свое привычное место – спать. Было уже совсем поздно, и ночь красила небо перламутрово-серым, зажигались бледные звезды.

Кто угодно на ее месте бросился бы в библиотеку, в первый попавшийся газетный ларек, да куда угодно, лишь бы узнать, что за новые люди ходят вокруг нее в городе и разговаривают человеческими голосами. Вета хотела так поступить, именно сегодня, именно после собрания. Она долго обещала самой себе, что сделает именно так. Но вдруг поняла, что единственное, чего хочет, – хоть как-то добраться до постели.

Сунув руки в карманы плаща, Вета зашагала к дому.

* * *

Были вещи, которые он игнорировал, потому что не мог их изменить. Были вещи, которые он терпел, потому что маленькому человеку в большом мире вечно приходится что-то терпеть. И, в конце концов, были вещи, которые он принимал такими, какие они есть, потому что получал от этого удовольствие.

Март не относился ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Вечером, когда рабочий день лениво подползал к концу, он позвонил дежурному и тут же бросил трубку. Но высветился номер, и, конечно, Антона прогнали из уютного кабинета с горячим чайником в сырой осенний вечер, разбираться, почему сотрудник не изволил появляться на рабочем месте.

Дверь долго никто не открывал. Антон прекрасно знал, что Март живет один, потому что все родные, и даже жена, остались в другом – не закрытом – городе. Еще у него бледно-синяя шторка в ванной и стол в кухне, заваленный грязными тарелками и кусками засохшего хлеба.

«Человек, который не моет тарелки и разбрасывает засохший хлеб, ни за что не станет вешаться на перекладине в ванной, отодвинув в сторону шторку», – решил Антон и спустился вниз, чтобы вызвать из отдела коллегу, вскрывающего замки.

Когда Антону надоело сидеть на подоконнике, а в городе зажглись первые фонари, Март открыл дверь сам. Покрутил головой и наткнулся взглядом на мрачно молчащего Антона.

– Ну? – выдал тот замогильным голосом.

– Заходи, – хрипло выдавил Март вместо ответа.

В квартире было темно и тихо. Не сумрачно – темно, как бывает, если занавесить все окна плотными шторами. Антон терпеть не мог шторы и летом спал всегда с распахнутым окном. Март, плюнув на положенную ему роль проводника, тут же исчез в черном дверном проеме.

Больно саданувшись коленом о тумбочку, Антон нащупал ручку двери. За ней горел маленький дерганый огонек – свечка стояла на полу, наполовину оплывшая, обычная желтоватая свечка, какие коробками продавались в ближайшем хозяйственном.

Ковер в том месте был отвернут и придавлен стулом. Воск стекал на коричневый линолеум и застывал бесформенными кляксами.

– Свет отключили? – не понял Антон, на ощупь находя второй стул и усаживаясь у стены.

На полу рядом со свечкой валялись темные узкие обрывки ткани. Он пригляделся: ленты, которыми девочки-школьницы обычно подвязывают форменные юбки. Март сел прямо на пол, скрестив ноги в потертых спортивных брюках. Босые узкие ступни казались желтоватыми от свечного пламени.

Все вокруг казалось желтоватым, серым или бурым. Так обычно бывает, когда выключат свет. В углу прыгал еще один огонек – это свечка отражалась в экране телевизора.

– Я тебе никогда не рассказывал, – сказал Март, и до Антона долетел запах крепкого коньяка. Какой же сегодня праздник? – Да демоны с вами, я никому никогда не рассказывал.

Смотреть на него сверху вниз оказалось неудобно. Март прятал глаза – может, специально – и чуть раскачивался, обхватив руками колени.

– Ваш демонов закрытый город. Сюда попадают не только такие хорошие мальчики, как ты, которые учатся и учатся, чтобы работать следователем. Во внешнем мире никто не знает о ваших стычках с новыми людьми. Никто не знает о ваших делах тут.

Он так и сказал «ваших», как будто выплюнул, словно сам все еще был на теплой должности в уездном городе Нэ, куда его определил добрый дядя, мамин брат.

– А я узнал, потому что угораздило пристрелить человека. Случайно и наповал. Все было по правилам, сначала – предупредительный в воздух, а потом я стрелял по ногам. Но рука дрогнула, понимаешь. Парень умер на месте. И как потом оказалось, он был не виноват ни в чем. Поднялся шум. Полицейский произвол! Потому меня и отправили сюда, чтобы подальше и поглубже.

Антон кивнул. Он все это уже слышал. Добрый дядя нашелся, что делать и в этом случае. Дело замять, а племянника отослать подальше, чтобы не мозолил глаза местному начальству. Хороший выход, куда лучше, чем сидеть без работы в родном городе. Или даже в тюрьме.

– А мне ко всем демонам не сдался ваш Петербург! Ко всем демонам… вот прицепилось.

Антон беззвучно усмехнулся. «Не так уж долго ты здесь живешь, – хотелось ему сказать. – Не так уж долго, а Петербург уже и тебя под себя подмял. Ко всем демонам. Куда ты теперь денешься».

– Но мне некуда из него бежать. Не примут меня в большом мире.

Так и сказал, «в большом мире», как будто их маленький мирок-остров затерялся в океане на долгие сотни лет, и нет надежды выбраться, совсем никакой надежды.

– Я их боюсь. – Март скривил рот. – Знаешь, как я боюсь этих ваших новых людей? Так в детстве буку из-под кровати не боялся. Они как люди, у них по две руки, по две ноги, и голов лишних не растет, но при всем при том они не люди. Нелюди. Знаешь, я один раз задержался на улице до ночи. Думал, ну что тут такого? Ходил, гулял. И тут из темноты на меня полезло: собака – не собака, но на четырех лапах. Ростом мне по плечо. И несет от нее… мертвечиной несет, брюхо разодрано, но идет ко мне. И грохот такой, грохот, как будто ржавые железяки друг о друга бьются. Веришь или нет, я чуть на месте не помер, хотя в жизни всякое видел. Я просто хочу выжить. Но если я хочу выжить, нужно смотреть страху в лицо, так ведь?

– Что ты несешь, – начал было Антон, но тот лишь отмахнулся.

– Ты вырос среди них, ты можешь отличать их от людей, а это уже очень важно. Равенство и братство? Вот уж ерунда. Говоришь, военные ловят этих чудищ по ночам? Думаешь, переловят всех, да? Слушай, это все не о том. Я хочу встать на одну ступеньку с ними. Я хочу сравняться. Понял? Не стать сильнее, просто стать равным, это же наказуемо?

Он помедлил, как будто ждал ответа, хотя на самом деле – Антон видел – никакой ответ ему не был нужен. Все ответы уже нашлись. Март задумчиво пожевал, отвернувшись в угол. В выпуклом экране телевизора плясал бледный оранжевый огонек.

– Я тут кое-что привез собой.

Март поднялся, отчего огонек свечи затрепетал в предсмертных судорогах, потянулся к столу, на котором – даже в полумраке было видно – стояли три разномастные чашки, и взял какой-то плоский прямоугольный предмет.

Антон смог его рассмотреть на его ладони, но как только попробовал дотронуться, Март отдернул руку. Это была обычная зажигалка. То есть, не совсем обычная – серьезная, металлическая с выгравированным змеем в центре, но вместе с тем в ней не было ничего такого, за чем стоило бы тащиться поздно вечером в другой край города.

– Это вещь того парня, которого я пристрелил. Думал, что пристрелил.

Антон рассмотрел запекшиеся темные пятна на языке змея и на тонком хвосте.

– Что…

– Это я его убил. Но он умер мгновенно, не больно. И он меня простил.

Они смотрели друг на друга сквозь полумрак, и глаза у Марта были такие же, как у выгравированного змея. В них, кажется, тоже запеклась кровь.

– Это он тебе сказал? – посмеялся Антон, надеясь хоть немного разогнать повисшую над ними холодную тишину.

Уголок рта у Марта дернулся.

– Он. И теперь я знаю, как спрашивать. Мы можем узнать, кто убил ту девочку.

…Вдвоем они сидели на полу и молча разглядывали серые ленты. На них не оказалось крови, а пятна, которые нашлись у самого края, больше походили на пот или жир – прозрачные, без запаха.

– Не нужно, – сказал вдруг Антон и бессильно опустил руки на колени. На самом деле у него давно болели глаза, ныла спина, и скручивало желудок, но самая большая проблема была даже не в этом. – Подумаешь, пугало. Может, она и правда была сумасшедшая. Мало ли чокнутых. Нам же сказали не лезть в это дело.

Март хмуро глянул на него:

– И что? Новые люди будут выживать нас из города, а ты продолжишь сделать вид, что ничего не случилось?

– Брось. Кого они выживают? Девочка покончила с собой…

– Пугало! Пугало ее убило.

Антон хотел сказать что-то еще, но только вздохнул. В голове собралось великое множество аргументов и просто здравых мыслей, но вряд ли хоть одно сможет пробить бетонную стену Марта. «Пугало, пугало». Начинал ныть затылок.

– Я в этом не участвую, – буркнул Антон, рывком поднимаясь на ноги.

Март смотрел недоуменно, так, что было вообще неясно, расслышал он или нет, но Антон повторять не собирался. Только снова пребольно врезался коленом в тумбочку. Там что-то бряцнуло.

Ручка двери нашлась удивительно быстро. На лестничной клетке было хоть и сумрачно, но гораздо светлее, чем в квартире. Почему-то совершенно не обращая внимания на лифт, Антон сбежал вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки.

На улице он снова зашел в телефонную будку и набрал номер дежурного, чтобы сказать, что тревога отменяется и вообще пропавший коллега отыскался живым и здоровым, разве что немного повредившимся разумом. Но не успел рассказать всего, заготовленного наперед. Его огорошили таким заявлением, что Антону не захотелось ничего отвечать.

Он просто сел в служебную машину и направился снова в центр города, к проспекту Рождественского.

* * *

Вету разбудил отчаянный перезвон. Она резко села на кровати и с полминуты не могла понять, что происходит. Реальность перемешалась со страшным сном, и она рассматривала темное небо за окном, пытаясь разглядеть в нем огненные полосы и вражеские самолеты.

Звон замер, сорвался на самой высокой ноте, и она наконец сообразила, что это всего-навсего дверной звонок. Накинув на плечи халат, чтобы сразу не продрогнуть в осенней ночи, она поплелась в прихожую.

Мама всегда учила спрашивать, прежде чем открывать. Хотя это было глупо: в городе у Веты не образовалось ни одного такого знакомого, которому она доверяла бы настолько, чтобы открыть дверь ночью. Но получилось само собой.

– Кто там? – Она прильнула к щелочке между стеной и дверью.

– Ты мне вроде звонила. Что-то случилось, да?

Она захотела найти часы, чтобы поинтересоваться, который же час, но настенными еще не успела обзавестись, а простенькие наручные остались в комнате. Плестись туда через всю квартиру почему-то показалось смерти подобно.

Рука сама собой повернула замок. Вета приоткрыла дверь, впуская в прихожую луч бледного лестничного света и Антона – хмурого и замученного.

В прихожей сразу стало тесно и запахло дождем – осенней моросью, волосы Антона были чуть влажными. Он потоптался на месте, снимая куртку.

– Чашку чая не нальешь? – попросил он и засопел, как первоклассник, которому мама не помогает завязать ботинки, и он мучается, вяжет сам, а шнурки выпадают из непослушных пальцев. – День такой выдался. Чокнуться можно.

Вета молча ушла на кухню, включила там свет. Спички ломались под неловкими пальцами. Не с первого раза, но она сумела зажечь горелку и поставить на нее почти полный чайник.

Послышался шум воды: Антон умывался в ванной, фыркал. Вета прислонилась спиной к прохладному подоконнику и, сложив руки на груди, снова закрыла глаза, принялась досыпать. Она хотела вернуть сон про истребители над городом, потому что даже такой сон казался лучше, чем реальность, куда ее выдернули.

Реальность просыпалась вместе с ней и усмехалась голосом Арта, смотрела презрительно глазами Жаннетты. Вета не знала, что делать с такой реальностью. И табуретка на кухне была только одна.

Пришел Антон, ногой поддел табуретку, подвинул ее ближе и уселся верхом, как на коня. Пока они молчали, закипел чайник. Вета разлепила глаза и пошла наливать кипяток в кружку, сама удивляясь, как не облилась.

– Я вот что подумал. Надо тебе уволиться, – выдохнул Антон, когда кружка с чаем опустилась перед ним. Развернувшиеся листья чая плавали, изредка прибиваясь к краям. Он взялся за ручку – на стол выплеснулось несколько капель.

– Чего? – фыркнула Вета, еще не до конца разобрал смысл его слов.

– Не знаю, может, я не так сказал. Надо вежливее, надо как-то по-другому. Но у меня, если честно, голова не работает уже. Ты не хотела бы уволиться из школы? Так лучше? – протянул Антон просительно.

Он смотрел на нее ясно-прозрачными глазами, а Вете еще чудились яростно гудящие истребители.

– И куда потом? – глупо спросила она.

– Уедешь домой. Ты же откуда-то приехала, правильно? Извини, что не сказал сразу. Такое идиотское совпадение. Это ведь я тебя сюда привез, да.

– При чем тут ты? – не поняла Вета. Она потянулась к горячему боку чайника, чтобы заварить чаю и себе тоже, но вспомнила, что кружка у нее тоже всего одна, как и табуретка.

Антон отхлебнул кипятка, поморщился, прикрыл рот ладонью.

– Да ни при чем. Подумал, что надо было тебе все сразу рассказать. Может, ты захотела бы на первый же попавшийся поезд сесть и укатить отсюда куда подальше.

Дорога, серой лентой тянувшаяся за окном, пустовала – ни одной машины. Горели желтые фонари, похожие на сырные головки. Вета смотрела на город, залитый этим желтоватым маревом, как туманом, из которого торчали высотки в стороне центра и бело-красные трубы теплоэлектроцентралей. Все вокруг казалось влажным, блестящим от дождя. Капли чертили на стекле древние руны.

– Что рассказать? – спросила Вета, чувствуя, что онемели губы, как будто ее оглушили препаратом, одним из тех, которые так любят стоматологи.

– Правда. – Антон постучал кончиками пальцев по столу. – Я очень удивился, когда узнал, что тебе даже не сказали, куда ты едешь. И в Петербург никогда вот так не тянули людей извне. Просто… приезжие, конечно, есть, но они либо идейные, либо попадают сюда не по своей воле. Тем более что полгода назад только закончились очередные испытания.

Вета молчала, глядя на его пальцы. Рукава рубашки Антон закатал почти до локтей, словно собирался идти врукопашную прямо здесь, и его руки с выделяющимися венами лежали на столе. Пустую чашку он отодвинул к самому краю.

Он поднял на нее глаза, прозрачные и грустные.

– То есть, похоже, они не закончились. Тебе лучше уволится и уехать. Пока есть время. Надеюсь, что время еще есть.

– Слушай, я ничего не понимаю в ваших здесь новых людях и испытаниях, – взмахнула рукой Вета. – Надеюсь, хоть ты объяснишь мне? Но я в любом случае не могу вот так уйти. Я никогда не отступаю перед трудностями.

Она сглотнула и в точности повторила фразу Лилии.

– Всем поначалу тяжело, у всех бывают проблемы. Что же теперь, сбежать? – И едва удержалась, чтобы не подтолкнуть несуществующие очки поглубже на нос.

– Ты что, не понимаешь? – Антон повысил голос, но тут же умолк, кашлянул, глядя в сторону. – Это опасно. Я помогу тебе уехать. Если все это зайдет слишком далеко, я уже ничем помочь не смогу.

– Хватит! – Вета мотнула головой.

Она резко развернулась к окну, и ей показалось, все фонари города погасли на секунду и снова загорелись. Как будто Петербург подмигнул ей.

– Какие еще испытания? – спросила она чуть хрипло.

– Секретного оружия. Я не знаю какого. Аномалия может опять разгуляться. Мы-то здесь уже давно, нам некуда деваться. Да и привыкли. А ты не такая. Может, стоит как-то получше все объяснить, но мне ничего не приходит в голову, извини.

Все это походило на продолжения сна. Среди ночи к ней ворвался сумасшедший следователь и принялся рассказывать о каких-то испытаниях. А улицы города пустовали, только тихий ветер шуршал листьями. Днем припекало солнце и улыбались прохожие. Дети валялись в опавших листьях. Какие еще испытания?

– Ладно, – сказал Антон, замучившись ждать. – Ты подумай. Нужно подумать. Если что… ну, ты знаешь.

Не оборачиваясь, Вета кивнула.

Возможно, думала она, он и правда не в себе. Врываться в дом к человеку и предлагать ему уйти с работы – ненормально. У нее просто слишком расшалились дети, а не маньяк держит нож у горла.

Антон по-хозяйски прошел в комнату, стянул на пол ненужное покрывало, лишнюю подушку и устроился спать. Вете ничего не оставалось, как только погасить свет. Но даже при погашенной лампе тени лежали на потолке. Она пожалела, что не обзавелась шторами. Город за окном сиял так ярко, что бледные тени шевелились.

Глава 8

Скажи, что не сможешь

Седьмое сентября – день горького дыма

Она красилась перед зеркалом в ванной, сначала ресницы, веки, потом губы – темной помадой. Антон, замерший в дверном проеме, уже открыл рот, чтобы сказать Вете, что эта помада делает ее лет на пять старше. Но вовремя понял, что именно этого она и добивается.

Темная помада, слой туши, слой темно-бежевых теней – именно так и должна выглядеть потрепанная жизнью учительница. Лет тридцати, не больше, но на лбу уже залегли бы хмурые складки, плечи поникли под грузом проблем, юбка обвисла грустными полами. Антон не имел ничего против учительниц, но…

Вета обернулась.

– Тебе действительно так нужно все это? – спросил он, застегивая пуговицы на манжетах, просто чтобы чем-то занять глаза. Рубашка, оказывается, сильно измялась за ночь. Надо было бы заехать домой.

– Что? – искренне не поняла она. – У меня уроки с пятыми классами, а во вторую смену – с восьмыми. Ты следующую ночь опять собираешься здесь провести?

– Надо бы домой съездить, – усмехнулся он.

На завтрак не было ничего, кроме заваренного вчера чая. В холодильнике скучала банка консервированной фасоли и огрызок от капустного кочана.

– Но могу встретить тебя после школы.

– Боишься, что я сама не найду дорогу? – усмехнулась Вета, роясь в сумочке. – Нет уж, спасибо.

Она и подумать не могла, что когда солнце начнет заваливаться за высотку университета, сама позвонит Антону, чтобы он ее встретил.

– Что за проблемы с журналом?! – Лилия не сдерживалась. Она кричала, как будто отчитывала нерадивого ученика, а он то и дело огрызался в ответ. И по-другому не понимал. Вот только Вета молчала, но каждый раз на полшажка отступала к двери. – Что это, я спрашиваю? Почему перепутаны страницы, почему здесь помарка? Это официальный документ, как вы не понимаете!

– Я делала все по инструкции, но там оказалось меньше страниц…

– По инструкции? – вопрошала Лилия, ударяя многострадальным журналом по краю стола. – А голова ваша была где? Это что, по-вашему, тетрадь двоечника?

Еще один шажок назад. Скоро дверь упрется в лопатки.

– Забирайте свой журнал, – вздохнула Лилия, выдохшись от крика. – И чтобы к вечеру у меня на столе лежали ваши тематические планы.

Вета подхватила журнал – тяжелую книгу в синей обложке – и выскользнула в учительскую. Там все разом сделали вид, что ничего не слышали, такие уж тут были порядки. Все ходили на цыпочках и друг друга называли по имени-отчеству, вот только ненависти никто не отменял.

Все правильно, нужно только расправить плечи, нацепить на лицо безразличное выражение и не улыбаться. Не улыбаться никогда.

Она молча проскочила мимо учителей и оказалась в коридоре, где на паркетном полу лежали полотна солнечного света. У дверей кабинета ее ждали пятиклассники, радостно-серьезные, с неприподъемными ранцами.

Солнце пекло спину, и пахло сырым паркетом: уборщица только что прошлась мимо со своей широченной шваброй, злобно покрикивая, чтобы они подвинулись. Запах мокрого паркета стал запахом школы. Мимо носились младшеклассники, как саранча.

– Ну вас, она не виновата, что попала сюда, – сказала Лис. Край ее воротничка, как всегда, торчал вверх. Вера отвернулась.

– Откуда ты знаешь? – протянула она, глядя в угол.

Руслана подошла к ним и бросила сумку на подоконник, хмурая и вся как будто выцветшая от солнца, только волосы по-прежнему – иссиня-черные.

– О чем беседа?

– О том же, о чем и всегда, – дернула плечом Вера.

Волосок защекотал кожу в выемке между ключицами. Блузка, как всегда с двумя расстегнутыми верхними пуговицами, притягивала взгляд Арта. Он подпирал противоположную стену, держа школьную сумку за длинную ручку так, что сумка тащилась по полу. И делал вид, что совершенно не интересуется болтовней девчонок.

– Вот откажется она от нас, что тогда будет? – ядовито сузила глаза Лис. – К Лилии пойдем под руководство, как миленькие. Она сама предупреждала.

Вера криво усмехнулась:

– Молчи уж. Это из-за тебя Жаннетта ушла. Если бы не ты, не было бы никаких проблем.

– Ш-ш-ш, идет! – притихшая слева Алейд толкнула Веру локтем в бок.

Все замолкли. По коридору, прижимая к себе журнал, как священный Грааль, шла Елизавета Николаевна, и поджатые губы не дернулись в улыбке, когда ее взгляд скользнул по девушкам.

– Здравствуйте, – пропела Вера, и ей вторили остальные.

– Здравствуйте, – кивнула учительница. Не замедлив шага, прошла мимо.

Вера приподняла брови, оборачиваясь к Лис. Мол, вот видишь.

– И что будем делать? – негромко произнесла Алейд. Она повторяла это не в первый раз, но остальные предпочитали ее не замечать. Вера обернулась.

– Я знаю. Если эта уйдет, Жаннетта вернется, и поможет нам. Она одна была на нашей стороне.

Вера поймала взгляд Арта и поманила его пальцем.

Вета вошла на урок в свой класс, когда за окном уже назревали сумерки, и остатки дождя висели на кленовых ветках. То и дело капли срывались и падали, звонко ударяясь о жестяной подоконник. В окно ветер дышал горьковатым запахом дыма.

Все одиннадцать ее учеников сидели за партами, примерно сложив руки перед собой. У каждого на столе – учебник, тетрадка. Дневник. Цветные пеналы с карандашами и ручками. Рония вытряхнула очки из яркого чехла и водрузила их на нос.

– Здравствуйте, – выдохнула Вета. – Рада, что я снова с вами и даже слышу свой голос.

Все смотрели на нее, на нее одну, не в парту, не мимо. Только Валера, как обычно, отвернулся к окну.

Арт покусывал кончик карандаша и ухмылялся Вете. Он был в синей безрукавке, как и все остальные, кроме Веры. Та так и осталась в любимой белой кофточке поверх блузки.

– Арт, молодец, что пришел в форме. Давайте запишем тему: эволюция человека.

Никто не шевельнулся. Вета замерла рядом со своим столом, вопросительно приподняла брови.

– Я так тихо сказала?

Пальцы вдруг сами собой разжались, и журнал хлопнулся на пол. В недоумении она уставилась на свои руки, пошедшие мурашками, потом на журнал. На белом прямоугольнике бумаги черным фломастером было выведено: 8 «А». Вета подняла взгляд на класс: все – ну или почти все – смотрели на нее. Рония ковыряла ногтем парту, Вера занималась кончиками своих волос.

– Еще? – улыбнулся Арт, хрустнув суставами пальцев. Один из плакатов, украшающих стену, – «животные нашего края» – с шуршанием сполз на пол.

Она вдохнула горького ветра и села. Спокойствие, тайно выращиваемое внутри, в одну секунду рухнуло, и осколки больно впились под кожу.

– И что же здесь происходит? – произнесла Вета, кашлянув, чтобы скрыть предательскую дрожь в голосе. Не страх, ярость. Ярость подступала к горлу, хоть умом Вета понимала, как это опасно. – По-моему, вы уже достаточно взрослые люди, чтобы высказывать свои претензии открыто и спокойно, а не устраивать тут детсадовские демонстрации. И если вы хотите поговорить, то давайте говорить. Это не игра. Я готова выслушать.

Хмыкнул Марк, пряча лицо в ладонях, как будто умываясь. Солнечные лучи играли в стеклах открытых окон, и Валера потянулся, чтобы закрыть одно. Пошатнулся горшок с геранью.

– Сосиска жирная, – громко шепнули со второго ряда.

– Ну и? Арт? Вера? – подогнала их решение Вета. Она знала, что если не возьмет ситуацию в руки сейчас, не возьмет уже никогда.

– Почему я? – лениво протянула Вера, внимательно рассматривая чуть завивающиеся кончики волос.

– Кто-то должен быть народным гласом. – Вета не выдержала, нервно постучала ручкой по столу. Она почти ощутила, как пахнут волосы Веры – травяным шампунем, и что чуть оттопыривается эмблема школы на безрукавке Арта, а Руслана упрямо трет мочку уха – зарастающую дырочку от серьги. – Почему же никто не решается? Мне показалось, у вас достаточно накипело, чтобы высказаться.

Со своего места вскочила Лис, улыбаясь так, что на щеках появлялись детские ямочки.

– А у меня есть предложение. Давайте устроим праздник в честь нашего знакомства. Можно всякие конкурсы придумать и принести вкусной еды. Елизавета Николаевна, можно?

– Конечно, Алиса. – Вета не обернулась в ее сторону, но кивнула. – Конечно, устроим. Только сначала выясним, чем все так недовольны.

Они молчали, как будто дали обет местному божеству. Если у них здесь новые люди, то особые божества просто обязаны иметься в наличии. Интересно, кто это? Священное дерево, на ветвях которого зреют души?

Вета ничему бы уже не удивилась.

– Чего вы хотите? Чтобы вернулась Жаннетта Сергеевна? – Она почти что легла грудью на стол, чтобы взглянуть каждому в глаза.

Руслана откинулась на спинку стула.

– Ребята, я объясню вам, как случилось все. Меня попросили взять ваш класс, потому что вы остались без классного руководителя. Жаннетта Сергеевна ушла, не отчитываясь передо мной. Если у вас есть вопросы, почему и зачем, пожалуйста, спрашивайте у нее, у директора. Вы же не хотите говорить со мной.

Это было бесполезно – они молчали. Кто-то от скуки листал учебник. Переговаривались на второй парте Марк и Ииро – щуплый паренек, на вид и не дашь тринадцати лет.

Вета села ровно и сложила руки на груди. Журнал по-прежнему валялся на полу, всеми забытый. Она нечаянно наступила на него каблуком туфли и отдернула ногу, подумав, что теперь на синей обложке останется отпечаток.

– Тогда, может, скажите, что мы с вами будем делать? Писать контрольные после того, как вы дома изучите тему?

– Мы ничего не будем писать, – сказал вдруг сосед Арта – Игорь, насколько помнила Вета, не сверяясь с журналом. Форменная жилетка висела на нем, как на пугале огородном, но зато на шее красовалась бандана защитной раскраски. Арт согласно кивнул.

Прямо возле окна защебетала-закричала птица. Вета обернулась: аллею перед школой как будто заволокло сероватым дымом. Валера чертил в тетради странные знаки, а его соседка помогала, вырисовывала цветы на полях.

– Это почему же? – произнесла Вета, оборачиваясь к Арту. Кто бы классе не выкрикивал ладно скроенные лозунги, она все равно разговаривала будто с ним одним.

– Потому что не будем, – приглушенно рыкнул он и выжидательно сложил руки на груди. – И вы нам ничего не сделаете. Ни-че-го. Ну что, опять побежите жаловаться завучу, да? Или хотите, мы одежду на вас подожжем?

– Арт. – Вета склонила голову к плечу. – Ты решил пойти на меня войной? Что же, хорошо, сегодня вечером я позвоню твоей маме. Мы с ней обсудим этот урок. Все обсудим, не сомневайся. И журнал. И мою одежду.

Она наклонилась и подняла с пола синюю книгу. Стряхнула пыль с титульной стороны, особенно тщательно – с белого, приклеенного к обложке бумажного прямоугольника с черной надписью: 8 «А». Как и положено по инструкции.

– Да хоть папе, – хохотнул Арт, приподнимаясь со своего места. Он уперся руками в парту и, глядя исподлобья, заявил: – Только подумайте, как бы вам самой после этого не было плохо. Очень плохо. По улицам темным ходить не боитесь?

Он сел, медленно, важно, словно выступил на конференции с тщательно отработанным докладом. А Вета все смотрела на белобрысую челку, не понимая, что же нужно отвечать на такое.

– Арт, – улыбнулась она наконец. – Если вам станет легче, представьте, что я очень испугалась.

Кто-то слева хохотнул и тут же смолк.

В учительской был телефон. Номера Антона Вета до сих пор не знала, но помнила наизусть номер дежурного. Три цифры.

– Добрый вечер. Мне нужен Антон.

– Переключаю.

Вета вздохнула, устало опираясь локтями на стол. Учительская пустовала, как и вся школа после седьмого урока. Только в закутке за шкафом шуршала тетрадями замученная пожилая учительница английского. Серели сумерки за окном и вяли розы, разномастным пучком сунутые в широкую вазу на окне. По щиколоткам тянуло сквозняком.

– Ваш разговор записывается, – сообщил бесстрастный голос.

– Хорошо, – выдохнула Вета просто так. Ей нужно было говорить, хоть с кем-то. Хоть с этим безликим голосом.

Учительница английского посмотрела на Вету вопросительно, та показала жестами – две минуты.

В раскрытые настежь коридорные окна дышала осень, и неслись возгласы не успевших далекой уйти детей. Вета посмотрела на аллею, пока шла в учительскую: весь ее класс, как заговоренный, сидел на низенькой ограде клумбы. Все одиннадцать человек, она легко пересчитала их.

«Неужели никому не хочется домой?»

– Да, – прозвучал наконец на том конце провода голос Антона. Глухой и уставший до неузнаваемости.

– Привет, это я.

Услышав ее, он немного повеселел, как будто звонки ему на работу стали делом привычным. Или притворился, что повеселел.

– О, хорошо, что появилась. Как школьная жизнь?

– Паршиво, – не стесняясь в выражениях, призналась она и поймала на себе неодобрительный взгляд англичанки. – У меня к тебе просьба. Ты не встретишь меня у школы? Если надо, я подожду.

В трубке зашумело, зашептало, словно Антон прикрыл ее ладонью, чтобы поговорить с кем-то в комнате. Вета ждала, покорно, как барашек перед жертвоприношением. Ведь чем-то подобным наверняка и занимаются эти новые люди. Жертвоприношениями.

– Скажи, если не сможешь, я сама доберусь, – выдала она, когда скрежет в трубке прекратился.

– Нет, я заеду. Минут через тридцать, ладно? – Он снова бросил что-то мимо трубки, Вета не разобрала слов. Она вздохнула.

– Подойди к главному входу, я увижу тебя в окно и спущусь.

Он ничего не спросил, только обещал поторопиться. Связь резко оборвалась, как будто дежурному надоело записывать бессмысленную болтовню, и Вета с сожалением опустила потеплевшую от ее рук трубку на рычаг.

Она сунула журнал в специальный шкаф и вышла, попрощавшись с англичанкой. В коридоре уборщица в синем халате закрывала окна. Навстречу Вете попалась только припозднившаяся старшеклассница в спортивной форме – по вечерам в местном зале проходила секция волейбола.

Антон приехал не через полчаса – всего через пятнадцать минут. К тому времени аллея почти опустела, только группка подростков у цветочной клумбы осталась на месте. Вета почти все время простояла у окна, боком привалившись к стене. Хоть у нее от усталости и нервов болели ноги, сидеть она не могла – норовила сорваться и бессмысленно заходить взад-вперед по подсобке.

Манекен таращился пустыми глазницами, пока Вета лихорадочно собирала вещи. Сумка, учебник для пятых классов – ведь у них урок в понедельник. Тетради пятиклашек – много, но надо проверить. Стянув с крючка плащ, она едва не выронила ключи.

Пока она спускалась по лестницам, колени предательски дрожали, но Вета списывала все на слишком прохладный вечер. Туман до сих пор лежал на цветочных клумбах и опавших листьях. Антон ждал ее у главного входа, заложив руки за спину.

– Помочь? – он подхватил стопку тетрадей.

Проходя мимо своего класса, Вета первой попрощалась:

– До свидания.

– До свидания, – хором откликнулись они.

Это такой ритуал, – поняла Вета. «Здравствуйте – до свидания». Можно улыбаться и склонять голову, но потом все равно ненавидеть. Еще одно правило школы.

Второе сентября

Тяжело опираясь на стол, Жаннетта прошла к своему месту и села. Класс напряженно молчал, а она смотрела в окно, нервно перебирая пальцами тяжелые каменные бусы.

– Значит так, – сказала она, не оборачиваясь. Рыже-седые растрепанные волосы и сурово поджатые губы. – Открываем тетради, записываем.

Кто-то зашуршал новенькими страницами, еще пахнущими канцелярским магазином. На третьей парте Арт задумчиво смотрел в окно. Оттуда доносились развеселые крики младших, там еще цвело лето, и свобода, и тепло.

Второго сентября воздух в школе пах тоской. Первого еще ощущались тонкие нотки праздника, а потом начиналось – все по новой.

– Вы расстроились? – простодушно поинтересовалась Алиса. Она даже привстала, и Вера с первой парты покосилась на нее – все лучше, чем приниматься за опостылевшую учебу.

Жаннетта глянула в их сторону, губы плаксиво дрогнули. Но если бы минуту назад они бы не слышали шипения Лилии из-за дверей учительской, они бы и не заметили. Жаннетта редко улыбалась. Почти никогда.

Пять минут назад открылась дверь учительской и стукнула Алису по лбу. Она испуганно отпрыгнула, но выскочившая в коридор Жаннетта не стала ругаться, вместо этого она зашагала в учительский туалет, припадая на больную ногу, и Алейд потом рассказывала, что глаза у нее были красные.

– Это мы виноваты, да? – гнула свое Алиса, зависнув над партой, хоть на нее уже и шипели со всех сторон. – Скажите.

– Записываем тему, – отрезала Жаннетта, поджимая губы. – Вы тут ни при чем.

Ха! Как же. На перемене под лестницей состоялся военный совет.

Вера сидела на перилах, медленно покачивая ногой.

– Да что тут непонятного, Лилия специально доводит Жаннетту, чтобы она ушла.

В полуподвале, куда спускался обрубок лестницы, было темновато, и кто-нибудь то и дело запинался за брошенные тут ведра и куски труб. Шумела перемена, но им было все равно – пусть вот-вот грянет звонок, пусть. Решение уже витало в воздухе.

– Что тут неясного! – Алиса звонко стукнула кулаком по ладони. – Нужно устроить им всем. Предлагаю бойкот и уйти с уроков. Лилия поймет, что была не права.

Второго сентября дежурной была вечно занятая математичка, и в холле она не стояла, хотя и была обязана проверять у каждого наличие сменной обуви. Выдался какой-то особенно сложный случай с расписанием, она сидела в учительской и кусала остро отточенный карандаш. Поэтому на выходе их никто не остановил.

За школой толпились угрюмые старшеклассники.

– Сваливаете с уроков, малышня?

На следующий день они узнали, что Жаннетта ушла.

Глава 9

Голоса улиц

Седьмое сентября – день телефонных звонков

Выдавливая из себя по слову, Вета рассказала о произошедшем. Не так уж и приятно оказалось признаваться в том, что она испугалась обнаглевшего школьника. Но Вета вспомнила, как онемели до бесчувственности пальцы и как хлопнулся об пол тяжелый журнал, и по спине снова пробегал строй ледяных тараканов.

Антон слушал молча и ни разу не усмехнулся. Вета внимательно наблюдала за его лицом – если бы уголки его губ только дрогнули, она бы тут же прекратила разговор. Но он серьезно кивнул.

– Ты можешь написать заявление, и вполне вероятно, что его родителей серьезно накажут.

В машине она согрелась. В машине было тепло и спокойно, а из-за затененных боковых стекол казалось, что на городских улицах давно сгустились сумерки.

– Я не буду ничего писать, – вздохнула Вета, прикрывая глаза. Стало грустно, что Антон не понимал таких простых вещей. – Если напишу, это будет выглядеть, как будто я сдалась, запаниковала. Испугалась.

Он пожал плечами, плавно поворачивая руль. Машина въехала в узкий переулок между двумя высотками, и низкие ветви деревьев заскреблись по крыше.

– С другой стороны, нападение на человека, знаешь ли, серьезное преступление, – сосредоточенно проговорил он.

Вета мотнула головой:

– Он сделал это специально, чтобы я подняла шум. Я же видела, они весь этот спектакль придумали заранее. Отрепетировали и показали мне.

Мороз снова побежал по коже, хотя еще стоя у окна в подсобке Вета всячески уговаривала себя успокоиться. Оказывается, как мало надо для страха – журнал выпал из рук, и все. Страх шершавым языком лижет коленки.

– Ты права, – выдал Антон, притормаживая на светофоре. – Не нужно сразу таких радикальных мер. Дети! Знаешь, поступи лучше, как все нормальные учителя. Позвони родителям и нажалуйся как следует. А в понедельник можно и к директору.

Демонстрируя решительность, он стукнул кулаком по рулю.

– Я все равно не собираюсь делать вид, что ничего не случилось, – тяжело произнесла Вета. Язык ворочался еле-еле. – Иначе разойдутся от безнаказанности еще больше. Только знаешь, их родители какие-то заторможенные. Одинаково улыбаются, одинаково кивают. Это жутко.

– Ты знаешь его телефон?

Она отрешенно кивнула, вовсе не надеясь, что Антон увидит. Но он обернулся.

– Вот и хорошо. Сейчас приедем, и сразу позвонишь. – Он многозначительно помолчал, а может, ждал ее реакции, но не дождался. – И вообще, чур, сегодня ко мне едем. Там хоть еда есть.

Вета усмехнулась. Судя по пейзажу за окном, они давно уже выехали за пределы кварталов, которые она успела изучить. Из-под ресниц она наблюдала, как проплывают мимо оранжево-белые новостройки. Потом потянулся пустырь, бросился влево, и снова начались дома.

– А с остальными как? – устав от долгого молчания, поинтересовался Антон. – Лучше или хуже?

– Остальные восьмые классы просто срывают уроки. Что с ними делать? – Она дернула плечом. – Я даже не слышала своего голоса. И завуч сегодня, как назло, после обеда из школы ушла. Я на их уроках просто молча сидела. Силы кончились.

Она дохнула на стекло и в запотевшей кляксе нарисовала дерево с красивой разлапистой кроной. И задумалась, как бы изобразить повисшие души. Облизнула пересохшие губы.

– Знаешь, на самом деле все уже и так плохо. Хуже некуда. Если бы они по-прежнему кричали и кидались учебниками, я могла бы обманывать себя, что они просто хулиганы. Но они уже не играют. Они, по-моему, идут насмерть. Против меня.

Типовая высотка и пятый этаж – квартира Антона мало чем отличалась от ее собственной, разве что кухней была развернута на восток, а не на запад. В прихожей на широкой приземистой тумбе стоял телефон. Вета увидела его сразу, и сердце тут же окатило кипятком от предстоящих разбирательств.

– Ты только маму позови к телефону. Знаешь, как ее зовут? – Он наверняка заметил ее остановившийся взгляд.

– Почему?

– Ну! – Антон повесил куртку в шкаф. – Вряд ли ты так долго общалась с его отцом, чтобы узнать по голосу. А если сам Арт подойдет к телефону и поговорит с тобой? Родители так ничего и не узнают.

Вета стянула туфли и, шевеля затекшими пальцами, встала у телефона.

– Ты прав, – первый раз искренне сказала она и подняла холодную телефонную трубку.

Ежедневник лежал в сумке, и она несколько секунд искала нужный номер среди беспорядочных записей. «9 сентября – экскурсия по городу!» – кричала пометка красными чернилами – других в тот момент не оказалось под рукой. «Сдать тематические планы», – аккуратно выведенные буквы, на собрании у Лилии больше нечем заняться, приходится вырисовывать эти буквы. Округло, долго, выслушивая бесконечные требования.

«Нанна», – значилось внизу страницы. – «Григорий Львович Майский».

И пять цифр.

– Я не записала ее отчество, – раздражаясь на саму себя, бросила Вета, прижимая гудящую телефонную трубку к бедру.

Антон выглянул из кухни, донельзя озадаченный.

– К новым людям обращаются только по имени. Ну, прибавь «госпожа», если хочешь совсем официально.

– Госпожа, – попробовала на вкус Вета и сморщилась от непривычности слова, поднося трубку к уху. – Нанна. Они меня за сумасшедшую не примут?

Но было поздно раздумывать. Как только замолчал вращающийся диск, оборвав гудок, в трубке прозвучал далекий мужской голос.

– Слушаю.

Вета помолчала секунду, пытаясь понять, говорит с Артом или с его отцом. Не различила.

– Госпожу Нанну пригласите, пожалуйста.

Зашипели, замялись на той стороне провода.

– Ее нет сейчас. А кто ее спрашивает?

«Вдруг правда отец», – мелькнуло в голове Веты. Она не видела его и не знала, как он говорит, но воображение злобно рисовало Арта, корчащего перед зеркалом суровую мину.

– Так кто?

Она замолчала, поняв вдруг, что не знает, как ответить.

– Может, передать ей что-нибудь? – решили за нее.

– Нет, спасибо, я перезвоню, – пообещала она и трусливо бросила трубку.

Вета оперлась руками на тумбу и нависла над ней, как будто в светлой лакированной поверхности пыталась рассмотреть надписи. В прихожей было сумрачно: сюда еле пробивался свет из комнат. Да и какой свет – солнце закатывалось за многоэтажки, оранжевым и красным разрисовывая чужие стекла.

Антон включил свет на кухне и хлопал дверцами шкафчиков, а Вета не могла отделаться от приторно-кусачего чувства, что за ней наблюдают. Заглядывают в окна – да это же пятый этаж! – и слушают разговоры через щелочку в двери. Тихо посмеиваются.

– Поговорила? – В коридор вышел Антон с закатанными по локти рукавами. Он держал нож, а из кухни потянулся вкусный запах. Вета вспомнила вдруг, как же давно она не ела по-хорошему. Печенье из ближайшего к школе магазина колом стояли в горле.

– Да. Ее нет дома. Может быть, потом позвоню. – Она прекрасно знала, что никуда звонить не будет. Решимости уже не хватит. Растерялась решимость по пустырям и дворам-колодцам.

Вета до отвала наелась котлет с макаронами и ощутила себя почти счастливой: сытая, и два выходных дня впереди. За выходные ведь может произойти все что угодно, например, когда она вернется в школу, ее перестанут ненавидеть. Или на Петербург рухнет гигантский метеорит, и Вете не придется больше идти на работу.

Антон переключал каналы небольшого телевизора. Повсюду шли новости, новости, новости. Опрятные дикторы монотонно рассказывали о новом политическом курсе и встрече президента с кем-то там. И ни один и словом не обмолвился ни о каком испытании. Раньше Вете казалось, что в закрытом городе должны передавать свои особые передачи, но ничего подобного. Антон выключил телевизор и откинулся на спинку кресла. Мигнул и потух голубой экран.

– Ты решила остаться здесь? – Он кивнул на окно, за которым уже густели сумерки, явно имея в виду город.

Вета помолчала. Сказать, что она всерьез задумывалась над его предложением уехать из Петербурга, было бы ложью, но эта мысль спокойно жила в уголке ее сознания, как спасительный круг на борту нового лайнера. Не нужен, а все равно успокаивает. И эта мысль очень помогла в молчании, воцарившемся после заявления Арта.

«По улицам темным ходить не боитесь?»

– Не знаю. Приглашу родителей на уроки. Должен же найтись выход. Не бывает так, чтобы куча взрослых не могла справиться с одиннадцатью разбушевавшимися подростками.

Антон хмыкнул, но промолчал, дожидаясь, пока она расправится с чаем. Тетради пятиклассников горой возвышались на столе, непроверенные, справа от телевизора. Вета взглянула на них и тут же отвернулась к окну. Там покачивалась от ветерка невесомый тюль, и жить снова стало легче.

Антон тер подбородок, глядя в окно.

– Слушай, – сказал он вдруг, – а правда, почему класс такой маленький? Вроде недостатка в детях тут не наблюдалось.

Вета пожала плечами:

– Лилия старательно рассказывала мне, что класс профильный, химико-биологический, что ли. Но ведь это ерунда. У них нет дополнительных занятий по биологии, а химичка вообще еще не начала свои занятия.

Разговор оборвался. Каждый думал о своем, а может, они думали об одном и том же, только делиться друг с другом не собирались. О ветра из окна становилось прохладно. На улицах Петербурга Вета никогда не замечала большого количества машин, но после комендантского часа исчезли и они. Тишина показалась ей зловещей.

И вдруг тишину прорезал звук, похожий на многоголосый тихий стон. Так могли бы стонать люди, давно смирившиеся со своей болью. Много людей. Целая больница неизлечимых. Вета сама не ожидала, что вздрогнет. Что это было, может, звук издавал какой-то механизм или трубопровод?

Она взглянула на Антона, но тот даже не обернулся.

– Мать-птица. Видела стелу возле набережной?

Вета некстати вспомнила, что завтра ее класс идет на прогулку по случаю дня города – уроки отменяются. Наверняка завернет и туда. По коже побежали толпы мурашек. Она не слышала этого звука раньше – не имела привычки открывать окно вечером.

– Здесь есть набережная?

– Понятно, – усмехнулся он, – по легенде, мать-птица замурована в стенах города.

Ей вообразилась девушка в белом балахоне, как древнегреческая богиня, но с крыльями вместо рук, и стало противно от мысли, что живого человека замуровали в стену.

– Ничего страшного, это всего лишь сказка, – протянул Антон, по-прежнему щипая себя за подбородок. Он не мог не заметить, как скривилась Вета.

– А стонет кто?

– Мать-птица, – пожал плечами он. Само собой разумеется, конечно. Так бывает во всех городах. – Ох, ну может, водопровод, я не знаю. Или стройка.

За окном виднелись габаритные огни на огромном подъемном кране. Район строился, и рос город.

– Так говорили дети. Дети называли ее матерью-птицей, как будто сговорившись. Отовсюду, с окраин, из других городов приезжали и называли ее так. А без них фигурка на стеле была бы просто распластанным по ветру бесформенным силуэтом. Ерунда все это. Расскажи лучше что-нибудь о себе.

Он улыбнулся.

– О себе… – повторила Вета, бездумно отводя взгляд.

23 августа данного года

Девочки из группы, конечно же, обо всем узнали, но позвонила только рыжая конопатая Мирка, которой вечно до всего было дело. Она долго сопела в трубку, выдумывая фальшивые поводы для разговора.

– А ты не знаешь, Милена Игоревна сегодня будет в университете? Мне надо у нее кое-что спросить.

– Не знаю, – выдавила Вета, ковыряя обои на стене.

В прихожей тетиной квартиры уже громоздилась ее сумка, застегнутая через силу, но если вдуматься – не такой уж большой багаж в новую жизнь.

– А секретарь в деканате теперь новая, да?

Обои были розовые в цветочек. В зеркале на противоположной стене отражался ее сгорбленный силуэт – Вета сидела в углу прихожей, спиной привалившись к тумбочке, и край вязаной салфетки щекотал ей шею.

– Я понятия не имею.

– А правда, что ты уезжаешь в закрытый город? – выпалила Мирка на одном дыхании, как будто боялась забыть и не договорить вовсе. И Вета представила, как она жмурится от удовольствия и страха.

Вета полюбовалась в зеркале на свою кривую ухмылку. Что самое вдохновляющее в этом отъезде – и Мирка, и Ми, и все остальные будут судачить, но их сплетни раз и навсегда окажутся очень далеко от Веты.

– Да.

– Ой, а я так рада за тебя. Слушай, ты первая из нашей группы нашла хорошую работу. Платят прилично, наверное, да? И квартиру сразу дадут. Ты приезжай потом, расскажешь, что да как. – Она приглушенно захихикала, словно прикрыла телефонную трубку.

– Обязательно расскажу.

– Слушай, а еще можно спросить?

– Извини, я спешу. Нужно собирать вещи, сама понимаешь, – хладнокровно оборвала ее Вета и, не расслышав слов прощания, положила трубку. Хватит на сегодня откровений.

Хоть дел у нее не было, а последний день в пыльном августе тянулся утомительно и бесполезно. За глупыми воспоминаниями и телефонными звонками. Вета перебирала старые тетрадки и складывала их в большую коробку из кладовки – пусть пылятся.

Под руки попался выпускной университетский альбом. На первой же фотографии – пятнадцать девушек, причесанных и накрашенных по особому случаю. Лина в красивом белом платье, которое отец привез ей из-за границы, а Мирка была в смешном зеленом. Свое платье Вета затолкала на самое дно коробки. Она ходила в нем на занятия, а потом, вместе с тетиными бусами, надела на выпускной вечер. Просто ей было все равно.

Пятнадцать девушек, с которыми она провела пять лет. И по которым она никогда не будет скучать. Вета бросила альбом в ту же коробку. Чего хорошего? Вечные ссоры и сплетни за спиной. Однажды они обвинили Вету в том, что она подставила Мирку.

Та, по-особенному рыжая и очень несчастная, сидела в углу коридора на полуразломанном стуле над зачеткой. Вокруг нее собрались остальные, и, стоило Вете подойти, четырнадцать пар глаз ненавидяще уставились на нее.

– Между прочим, это ты писала отчет за всю группу, – заявила Лина, вскидывая голову вверх – гордо. Сумочка у нее сегодня была – высший класс, белая, с аппликацией из кожаных лилий. Такую не купишь у них в городе.

– Я, – согласилась Вета, все еще надеясь на благодарность. Она не была доброй самаритянкой, она просто не могла доверить свою итоговую оценку по биохимии кому-то другому, потому и взяла на себя обязанность.

– Так это ты не вписала туда Миру?

Та трубно высморкалась.

– Ей теперь зачет автоматом не ставят! Из-за тебя, между прочим. – Лина подбоченилась, Вета тоже.

– Так пусть сдает, раз не ставят. – Она дернула плечом. – Я что, за все ваши оценки должна отвечать?

– Я не сда-а-ам, – протянула расстроенная Мирка, натирая до красноты глаза рукавом шерстяной кофты.

Вокруг раздались возмущенные фырканья. Кое-кто из девушек, конечно, предпочел остаться в стороне – им-то уже поставили зачет, чего напрасно сотрясать воздух, – но некоторые тут же приняли сторону Лины.

– Нет, ты пойди к Елене Эдуардовне и разберись. Скажи, что Мирка тоже отчет делала, – повелительно ткнула пальцем Лина и попала Вете в пуговицу белого халата – та явилась на зачет прямо из лаборатории и уж точно была не ровня разукрашенным надушенным одногруппницам.

– Иди и сама разбирайся, если такая воительница за справедливость. – Вета брезгливо отодвинула от себя ее палец. – Зачетку мою отдайте.

Лина поджала губы. Ко всем прочим своим недостаткам она была еще и старостой. Вечно опаздывающей, пропускающей выдачу стипендии и путающей аудитории. А теперь ее модельная сумка топырилась под весом зачеток.

– Нет, ты иди и разберись. – Сузила она и без того узкие по-восточному глаза.

Мирка просительно посмотрела на Вету. Крупная слеза висела у нее на носу, как микролитр красителя на кончике пипетки – Вета вспомнила о брошенном эксперименте и развернулась, чтобы зайти на кафедру.

На кафедру она, конечно, зашла, и Елену Эдуардовну там не обнаружила, но, дозвонившись ей домой, – ах, непозволительная наглость – попросила еще раз посмотреть отчет. И представила, как близоруко щурясь и шурша страницами, та листает толстенькую пачку листов. Она охнула, обнаружив в самом конце списка вожделенную фамилию.

– Ой, простите пожалуйста, я, наверное, не заметила. Пусть подойдет завтра, я все ей поставлю.

Вета вернулась с хорошей новостью в коридор, и Мирка на радостях кинулась ей на шею, а все остальные не шевельнулись, только взгляды отводили. Такие вот ссоры по углам.

…Вета накрыла альбом старым атласом по анатомии и легла прямо на пол, растирая онемевшие ноги. Единственное, за чем она вернулась бы в университет, – за старыми стоптанными туфлями и белым халатом, они остались в ее личном ящике, в лаборатории. Но идти туда означало бы столкнуться еще раз с Ми. Та наверняка ничего не скажет, но посмотрит так, что мало не покажется. А еще на крыльце велика вероятность столкнуться с девушками. Из их группы много кто поступает в аспирантуру.

Вета любила свою лабораторию той самой любовью, когда приходишь на работу за час, когда университет еще пустой и гулкий, а охранники оборачиваются на тебя с удивлением. В одиночестве надевала удобные старые туфли, застегивала халат и вдохновенно принималась за работу. А вечером она задерживалась там так долго, что охранники снова смотрели с недоумением, а поймать запоздавший автобус Вета считала большим счастьем.

Она провела так все лето и никогда не жаловалась, но однажды под вечер тетя, до ночи засидевшаяся за вязанием и телевизором, завела неторопливый разговор.

– Как дела в лаборатории? Я сегодня встретила Ми, она сказала, что твоя новая статья пойдет в «Вестник» университета.

– Да, надеюсь, – уныло улыбнулась Вета, растирая уставшие ноги. Три раза сбегать с нулевого этажа на пятый с большущими биксами в обеих руках – это она неплохо сегодня потрудилась.

– А еще вы собираетесь выставлять эту работу на конкурс «Инновация года»?

– Я уже выставила. Ми вообще-то с жюри разговаривала, и шансы у моей работы большие.

Обычно в такие вечера она глотала ужин, даже не чувствуя вкуса, выпивала три кружки чая, но внимание тети ее так озадачило, что вилка зависла над тарелкой.

– Знаешь что, дорогая. Ты только не обижайся. – Тетя посмотрела на нее поверх очков, и бормотание телевизора сделалось далеким и непонятным. – Ми сказала, ты как-то слишком зазнаешься. Веди себя поскромнее, ладно?

Вета бросила вилку на стол.

– В каком это еще смысле – зазнаюсь?

Тетя многозначительно пожала плечами.

– Ну, я уж не знаю, что у вас там происходит. Просто она так сказала, а еще, что есть студенты и талантливее, чем ты. – Она улыбнулась, надеясь мягонько перейти на другую тему. – А ты в следующем году опять будешь ее занятия вести, да?

– Нет, – буркнула Вета, со скрипом отодвигаясь на стуле. В лицо ей Ми говорила совсем другое. – В этот раз я слишком много троек на экзамене наставила. Общий бал низкий – в деканате Ми ругали.

…Она пролистала тетрадки с лекциями – исписанные четким летящим почерком, они еще хранили воспоминания о веселой и живой преподавательнице аналитической химии, которая всегда носила крупные бусы из агата, и о хмуром правоведе, и о почти впавшем в маразм гидрологе.

Жаль выбрасывать – рука не поднимается. Может быть, когда-нибудь она вернется и вытащит эту коробку и отряхнет с нее пыль. Хотя вряд ли.

Вета решительно перемотала коробку веревкой и оттащила ее в кладовую.

Восьмое сентября. День встреч

Сквозь сон Вета услышала нахальный телефонный звонок и сначала не могла понять, где находится. Потом ей захотелось запустить в сторону, откуда шел звук, чем-нибудь тяжелее подушки.

К тому времени, как она выпуталась из простыни, звонки уже оборвались. Сонные глаза не хотели ничего видеть, потом Вете удалось их разлепить. Немного. Через щелочку она смотрела на до боли яркую желтую полоску света, она медленно расширялась. Потом в ней случилось быстрое движение, и, судя по звуку, хлопнула дверь.

– Что? Ты хоть знаешь, что ночь на дворе? – Смысла слов она не разбирала, но звуки – вот звуки крутились в ее голове хороводом, сцепившись длинными тонкими пальчиками. – Какие еще пугала! Кто ответил? Ты соображаешь вообще?

Голос удалялся, но не долго. Сквозь сон Вета подумала, что телефонного провода до кухни не хватит, разве что до дверного проема, и эта мысль ее почему-то успокоила.

– Я не могу сейчас приехать. Что, до утра никак не ждет? Утром буду.

Удар и последний, предсмертный короткий звон – это бросили трубку. Вета накрылась простыней по самую макушку и наконец-то смогла заснуть.

* * *

Она только утром заметила, что обои в кухне бежевые, в цвет штор – те тоже бежевые и с более темными полосами вдоль. Так типовая кухня казалась чуть выше. А еще у Антона была дурацкая привычка везде и всюду открывать окна.

По ногам уже ощутимо тянуло ветром, но вставать и закрывать половинку рамы Вете было лень, а Антон преспокойно болтался в коридоре. Он брал трубку телефона в руки – она отзывалась звучными гудками, набирал номер, ждал, хмыкал и клал трубку.

Потом снова набирал номер, а Вета пила чуть теплый чай из большой кружки. Она всегда давала чаю остыть, не любила горячий. «Эпителий рта полностью восстанавливается через двадцать четыре часа». За любовь к умным фразам над ней вечно посмеивались одногруппницы.

Антон в очередной раз поднял трубку, и Вета вспомнила ночной звонок. Он не приснился, нет. По работе, наверное…

Она вспомнила о стопке тетрадей, которую так и бросила в комнате, и настроение тут же поползло вниз. Школа замаячила на горизонте скорбным призраком. Может быть, попробовать снова связаться с родителями Арта? Вечером, не сейчас, сейчас они наверняка уже гуляют по набережной. Или еще неизвестно где.

Вета ощутила острую необходимость никуда-никуда не выбираться сегодня из дома. Она бы так и сказала Антону, который остановился в дверном проеме, сунув руки в карманы, как герой вестерна.

– Я…

– Не пойму, почему он не отвечает? – выпалил Антон, глядя мимо. Глаза его стали стеклянными. – Часа два уже. Не может же так крепко спать.

– Твой друг? Может, ушел из дома? – пожала плечами Вета, отставляя полупустую кружку подальше от себя.

Антон задумчиво потер затылок.

– Обещал же ждать.

– Ну, – она вспомнила, что никуда сегодня не собиралась выходить. Лучше умереть, чем столкнуться с вышедшим на экскурсию классом. – Может, сходим к нему?

Вета увидела ее возле школы – невысокую сгорбленную фигуру за листвой еще зеленых кленов.

Когда она начала узнавать кварталы, по которым они проезжали, она вжала голову в плечи: вдруг заметят. Но тут же не выдержала и взглянула в окно. Аллея перед школой пустовала, только одна фигура замерла перед клумбой, где гладиолусы печально клонились к асфальту.

Перед тем как аллею от нее заслонил спортзал, Вета увидела, как та, что стояла на асфальтовой дорожке, сложила руки за спиной и зашагала. Словно чего-то ждала.

– Останови! – Вета требовательно хлопнула по плечу Антона.

Машина почти сразу замерла у тротуара, но Вета еще несколько секунд потратила на нервные попытки открыть дверь. Когда выбралась, в лицо тут же ударило запахом школы – сырым паркетом и пыльными бумагами, рассованными по шкафам. Или это только почудилось?

Вету меньше всего волновало, что творится вокруг. Она вдруг испугалась, что Жаннетта уйдет, никого не дождавшись, свернет с аллеи и найдет одной ей известный проход в высокой изгороди по ту сторону.

Но она была там. Сложив руки за спиной, стояла и смотрела на распахнутые окна кабинета биологии – уборщица решила вымыть окна, – и стека очков блестели.

– Жаннетта… – Вета запыхалась и забыла ее отчество, но та уже обернулась. Темные, не выцветшие глаза изучили Вету с ног до головы, и она только сейчас заметила, что Жаннетта еще как немолода. В солнечном свете проступили глубокие морщины.

Но серьги были на месте, тяжелые, с зелеными камнями, наверное, с малахитом. Пальцы сжались за запястье Веты, они оказались неожиданно холодными, хоть у самой Веты ладони были влажными, от почти летней жары. Она хотела думать, что это от жары.

– Ты их пересадила?

Вета услышала, что сзади к ней приблизился Антон. У него имелось потрясающее для следователя свойство – притворятся стенкой или столбом. Так мастерски, что он мог стоять в полушаге, и все равно его никто не замечал.

– Пересадила? – растерянно повторила Вета, решив, что Жаннетта беспокоится о цветах в кабинете. Их там слишком много, целый подоконник, еще немного, и растения отвоют у школьников первые парты.

– Пересадила детей, я спрашиваю?

– Нет, я еще ничего не успела. – Она приложила усилие, чтобы освободиться от захвата шершавых холодных пальцев, но Жаннетта тут же схватилась опять – правда, только за широкий рукав блузки.

– Почему?

Все-таки она была очень старой. Серьги, кольца и краска на глазах делали свое дело, но покрытая пигментными пятнами кожа в вырезе кофты выдавала Жаннетту. И руки – секунду назад Вета ощущала, как выступают на них суставы.

– Они бы меня все равно не послушали.

Жаннетта моргнула.

– Идем. Не хочу, чтобы меня тут застали. Роза сегодня в школе?

– Не знаю, вроде бы она не собиралась приходить, – выдохнула Вета. Она ожидала совсем не такого разговора.

Она шла медленно – возраст, вот уже и проблемы со здоровьем. Она двигалась с заметными усилиями, но не жаловалась, молчала. Вета шла чуть сзади, хотя и не привыкла так плестись. За аллеей, по другую сторону школы, нашлась небольшая спортивная площадка и проем в высокой ограде. Проем не походил на парадные ворота, через которые обычно проходила Вета. Казалось, строители просто поленились ставить еще одну секцию кованой ограды.

Глава 10

Если что

Суббота, девятое сентября – день забытых обещаний

«Старое кладбище», – иногда слышала в школе Вета, но не могла даже представить, как оно выглядит на самом деле.

«Он мне и говорит, мол, что ж вы делаете, ироды! – темпераментно рассказывала учительница физкультуры, размахивала руками так, что задевала детей, снующих по коридору. – По могилам скачете. А я ему – что же делать, если другой площадки для эстафеты нам никто не выделил!»

Из окна ее кабинета кладбища не было видно. Но закроешь глаза и начнешь представлять: покосившиеся кресты до горизонта, сырость и черные птицы.

На самом же деле не было тут никаких крестов. Огороженный шумными кленами участок оказался совершенно пустым, не считая разросшегося по углам чертополоха. Он тянулся вдоль всего школьного участка, и от переулка с лавочками и клумбами отделялся только невысоким заграждением и калиткой. Вдалеке торчали вбитые в землю колышки-отметины – видно, остались после эстафеты.

– Марка никогда не сажай рядом с Артом, запомнила? – говорила Жаннетта, беря курс на калитку. – И еще не забывай за участком ухаживать. У нас там гравилат растет. Сними с уроков да хоть Алису и пусть срежет сухие листья. Или Валеру, он безотказный. Ты запомнила?

– Да, – сквозь зубы прошипела Вета, туже затягивая пояс плаща. Она не понимала, зачем ее хотела видеть Жаннетта. Не за тем же, чтобы надавать кучу бессмысленных советов? За этим не приходят, не меряют шагами аллею перед школой, опасаясь, что заметит Роза.

– У меня полно дидактических материалов, поищи их в шкафах. Вопросы для контрольных. Скажи им, что срез для администрации. Клетка и от нее две стрелочки. Пусть напишут – животная и растительная. Органеллы… Запомнила?

– Да, – почти выкрикнула Вета. Она стеснялась только Антона, который безмолвной тенью следовал за ними. Без него она давно бы высказала этой заслуженной учительнице все, что думает о животных клетках и об ее классе. – Что вы им сказали?

– Кому? – обернулась на нее Жаннетта. Ни удивления, ни беспомощности, таким тоном на допросах отвечают матерые преступники в фильмах.

«Кто убийца, я? Да вы что, я люблю солнечные деньки и котят».

Но в глазах – чужая кровь.

– Кому же еще, детям! Вы сказали, что поговорите с ними, и после этого все стало еще хуже. – Голос Веты хрипел. Она хотела прокашляться, но кашель застрял в горле.

Жаннетта прошла до ближайшей скамейки. Площадка вокруг – цветные лесенки и качели – пустовала. Дети были слишком заняты заговорами против своих будущих учителей.

Они сели, а Антон остался стоять за плечом Веты, он оглядывался, как будто его очень интересовал пейзаж вокруг и алая машина у подъезда.

– Я им не говорила ничего плохого, – сказала Жаннетта очень серьезно. – Наоборот, я пыталась донести, что вы – лучший вариант.

На грубую лесть это мало походило. Так не льстят – с поджатыми губами и суженными от злости глазами.

– И почему же я? – не выдержала Вета. От Жаннетты пахло терпко – старыми арабскими духами, такие же стояли в тумбочке у мамы. Липкий от времени флакончик, ими она никогда не пользовалась.

Вета все еще ожидала глупого бормотания и неуместных комплиментов, вроде «молодая и перспективная», но ответ последовал – жесткий и уверенный.

– Потому что вы из другого города.

Зашуршали листья на деревьях, и солнечный, не по-осеннему душный день подернулся холодом.

– Почему вы захотели вдруг поговорить со мной? Вы меня не пустили даже на порог.

Жаннетта скривила накрашенные губы так, что помада пошла трещинками.

– Тебе все сразу надо узнать? Не выйдет. Не пустила – значит, были причины.

Холод цапнул ее за плечи под тонкой блузкой, за щиколотки, как всегда. Вета бездумно скрестила руки на груди – чтобы просто согреться.

– И что? Что случилось в школе, вы объясните мне наконец-то?

– Я надеюсь, ты понимаешь, – заговорила Жаннетта медленно, очень медленно, так что Антон обернулся на нее и посмотрел, изучающее сощурив глаза. – И все прекрасно понимают, что ничего особенного в школе не случилось. Просто бунт против нового учителя. Обычное дело. Да так с каждым бывает. Они успокоятся со временем. У меня были очень плохие отношения с Лилией, вот и ушла. Только сплетни распускать не надо, договорились?

Ветерок потянул запах сырого паркета и казенных отштукатуренных стен. В галерее на первом этаже – доска почета, «наша гордость», потом – «наши учителя». Над подписью «биология» все еще висела фотография Жаннетты. Не успели снять или поленились, стоило ли дергать Лилию по такой мелочи. А на других этажах – пустые белые стены, почти как больничные. Вета едва не содрогнулась от этого яркого воспоминания. Она не смогла представить, как вернется в школу в понедельник.

– Я это уже слышала. А теперь вы послушайте меня. – Руки ощутимо дрожали, и Вета боялась, что ее собеседница заметит, поэтому прятала пальцы, сжимала в кулаки. – Видимо, я нужна школе и вам. Иначе меня бы не пригласили сюда ехать, иначе вы не ждали бы меня на аллее. Тогда я ставлю вопрос таким образом: говорите мне, что тут происходит, или я увольняюсь. Вы же не сами ушли. Вас уволили, насильно, с треском и скандалом, да?

Жаннетта смотрела на нее пронзительно.

– Мы ведь не чужие теперь люди, – улыбнулась она и снова взяла Вету за локоть. – Правда? Скажи мне, правда?

– Правда, – скривилась та. В том, что теперь они – ближе некуда, Вета даже не сомневалась. Осталось срастись подушечками пальцев.

– Ты лучше слушай меня, только меня. У Лилии свои цели, она будет приказывать тебе, но ты не слушай. Она ничего не сделает – не сможет. Розу вообще не слушай никогда. Просто кивай, когда она говорит. И никогда не спорь, запомнила? Она может улыбаться и совать тебе печенье, а потом возьмет и напишет докладную. Не знаю, сколько ты продержишься, но терпи – тебе уже некуда деваться.

Вета очень хотела стряхнуть с себя ее руку, освободиться от цепких пальцев и просто встать и уйти. Забыть, что послезавтра ей снова придется идти по кленовой алее, потом – мимо доски почета. Уж тогда-то ей придется вспомнить этот разговор и укорить себя за то, что не была жестче.

– Такой шанс выпадает раз в жизни, поверь. Это очень хорошая работа, и дети тоже хорошие. Просто пока что они не могут к тебе привыкнуть, понимаешь? Я всю жизнь работала учителем, я знаю. Но ты их не бросай, понятно? Уделяй им побольше внимания, и все будет хорошо.

Вета хотела сказать, что на этой их пресловутой школой не сошелся клином свет. Она, в конце концов, просто решила выбрать себе работу попроще. Просто хотела уехать. Единственный шанс? Она побеждала на конференциях международного масштаба! Какая-то школа…

Но почему-то Вета молчала.

– Я тебе помогу, буду говорить, что делать. А ты, если что, звони мне сразу же. И родителям. Или я позвоню, если хочешь.

Слева кашлянул Антон, и Вета едва не вздрогнула, когда он положил руку ей на плечо. По коленкам пробежал холодок, но она нашла в себе силы отодвинуться от Жаннетты.

– Не нужно, я сама справлюсь. Приглашу родителей. Не нужно.

Жаннетта едва заметно кивнула.

– Но если что… ты запомнила?

– Да, я найду вас, если что.

Она встала и поняла, как ноют мышцы, как будто она исходила город вдоль и поперек, каждый переулок, каждый двор-недоколодец. Каждую песочницу во дворе. Она едва смогла сделать шаг назад.

Но сделала.

«Мне все это не нравится».

Слова витали в воздухе, когда они возвращались к машине, но никто не произносил их вслух. Не сговариваясь, Вета и Антон обошли школу, хоть для этого пришлось сделать изрядный крюк и почти заблудиться между чистенькими новостройками.

«Если мне еще хоть кто-то скажет, что “так бывает со всеми”, я его ударю».

«Я теперь точно знаю, что дети бушуют не просто так».

Вета никогда не умела драться.

Когда они сели в машину, она захлопнула дверь и обернулась к Антону.

– Лилия знает. И все знают.

Он кивнул, непонятно чему. Может, своим мыслям. Вета прижала ладони к коленям, чтобы ни те, ни другие не задрожали.

– Давай предположим самый худший вариант.

До нее даже не сразу дошло, что сказал Антон. Что он вообще что-то говорил. В ушах звучал только гул, как от далекой лавины, от собственного страха.

– Давай предположим…

– А? И какой же он, ты уже придумал?

Машина так и не тронулась с места, справа виднелась школа, вся в кленах и осенних увядающих цветах. Если что-то здесь и пахло старым кладбищем, то кленовая аллея – без сомнений. Вета отвлеклась, чтобы закрыть окно.

– Возможно, в школе произошло что-то на самом деле плохое, из-за чего Жаннетте пришлось уйти, а дети очень даже расстроились. У нас, знаешь, принято молчать о проблемах, вот Лилия и не выкладывает их тебе.

«Кажется, настало время, – подумала Вета. – Время для того, чтобы перестать притворяться, что все в порядке. Я думала, оно придет позже. Хотя, почему бы и не сейчас. Сейчас тоже вполне ничего».

Она вырвалась из мыслей и убрала с лица глупую улыбку.

– Что такого плохого могла сделать Жаннетта? Убила нерадивого ученика?

– Ну, убитого ученика она бы скрыть не смогла, – вполне серьезно заверил ее Антон, и от этой серьезности Вета расхохоталась, как сумасшедшая.

– А что тогда? – спросила она, захлебываясь в своем смехе. – Ничего не могу придумать.

– Если она просто поссорилась с кем-то? Бывает, тем более женский коллектив. Знаешь, вряд ли на тебе станут отыгрываться за это. Коллеги, я имею в виду. На счет школьников… м-да.

Ей уже захотелось уехать отсюда, немедленно, потому что голова сама собой поворачивалась в сторону, где виднелся угол здания из светлого кирпича. По аллее ветер гонял опавшие листья вперемешку с обрывком бумаги. Фигурки между кленами смотрели на нее, все сразу. Сквозь стены. Она не видела, но знала.

– Если подумать, это самое реалистичное объяснение, – успокаивающе заговорил Антон. – И тогда правда, со временем пыль уляжется, и скандал, с которым уволилась Жаннетта, со временем забудут и дети. Дети же быстро все забывают.

– Ты сказал, мы ищем самый плохой вариант, – напомнила Вета, скребя ногтем по стеклу.

Он помолчал, вдыхая запах кладбища вместе с ней. Сорняки под оградой.

– Допустим, с детьми правда что-то не так. Тогда понятно, почему ушла Жаннетта, тогда понятно, почему взяли именно тебя. Потому что ты ничего не знаешь.

– Они обычные, – пожала плечами Вета. – Или что, скажи. Они приносят жертвы богу смерти? Закапывают людей под деревом, на котором зреют души? Или они собираются скормить меня этой вашей матери-птице? Скажи, я не знаю, какие у вас тут обычаи.

– Хватит говорить ерунду! – не выдержал Антон и наконец тронул машину с места.

Слова, брошенные им в один из вечеров, прочным якорем засели у Веты в голове и теперь никак не хотели откуда уходить.

– Уволиться. – Она крутила это слово в голове и так и сяк. Ей не нравилась мысль, не нравились звуки, которые сложились в самое простое решение всех проблем. – Уволиться, и пусть делают, что хотят.

– Увольняйся, – подтвердил Антон, а Вета не заметила, когда заговорила вслух.

Она хотела сказать об ответственности и совести, но только тяжело вздохнула. Солнце сквозь стекла машины жарило как сумасшедшее, а ее коленки все равно покрывались мурашками от холода.

Если вдуматься, что здесь такого? Тысячи людей устраиваются на работу и понимают, что это им не подходит. Тысячи начальников ищут себе новых подчиненных. Неужели в закрытом городе, доверху напичканном исследовательскими институтами, невозможно найти учителя?

Пусть хоть учебник им вслух зачитывает, все толку больше, чем от этого бесконечного праздника жизни.

Девушка, идущая по обочине, обернулась на их машину, и Вета вжалась в спинку сиденья: на мгновение ей почудился полный безразличия взгляд Русланы. Но мгновение схлынуло огненной волной в груди, и она поняла, что это не Руслана. Другая девушка, просто с темными волосами, убранными в хвост. Старше, куда старше восьмиклассницы.

– Я что, буду теперь от каждого встречного подростка шарахаться? – спросила Вета у пробегающих мимо деревьев.

Якорь оказался крепким, она подергала и убедилась, как хорошо он впился в дно. Вета закрыла глаза и сглотнула. Она почти успокоилась – ведь можно уволиться, если что.

Если что.

Не звонить Жаннетте, не жаловаться директору, не собирать вещи на глазах изумленной Розы. Просто отнести заявление и купить билет на поезд. Тихонько уйти из школы, чтобы не попасться на глаза одиннадцати подросткам, дежурящим у клумбы с гладиолусами. В самом деле, никто же не побежит за нею следом по содрогающимся рельсам, за поездом.

– О чем ты думаешь? – натянуто поинтересовался Антон.

Она открыла глаза и вопросительно приподняла брови.

– У тебя лицо очень напряженное.

– Я думаю, как долго мне дадут собирать вещи после того, как я решу уволиться, – призналась Вета.

– Понимаешь, – выдохнул он, останавливая машину в тенистом переулке, с одной стороны подпертом нарядным магазинчиком. – Для того чтобы уехать из города, тебе нужна бумага, подписанная директором. Иначе не выпустят. Поэтому попробуй уговорить его по-хорошему.

Клены требовательно и зло застучали ветками по крыше машины, дернулась, как в припадке, гирлянда флажков на витрине магазина.

– А если он не согласится? – Вета поймала себя на том, что говорит об увольнении как о деле уже решенном. Осталось только обсудить некоторые мелочи. Например, как добраться из Петербурга в Полянск, или как там называется яблочный пятиэтажный город?

– Не знаю. Попробуй его уговорить. Он же нормальный человек, должен войти в положение. Да и вообще, я думаю, ему эти скандалы не нужны.

– Человек? – усмехнулась Вета, уже не зная, куда деться от ползущего по телу вверх холода.

– Хорошо, ты меня поймала. – Он развел руками. – Ты тоже не говори «человек» особенно часто. Кое-кто может и оскорбиться.

– У тебя никогда не было подруг?

Вета пожала плечами и провела пальцем по стене лестничного пролета. Палец не испачкался, тогда она решилась прислониться. Когда собираешься провести следующий час в неудобной позе в чужом доме, всегда приятно найти точку опоры.

– Была одна. Мы с ней вместе работали в лаборатории.

– И что она? – Антон мял что-то в кармане куртки. Вета видела синий уголок сигаретной пачки. Он затолкал пачку обратно в карман. Может, стеснялся курить при ней.

– Ничего. Она была милой болтушкой. Мне это нравилось – я могла молчать и только периодически глубокомысленно кивать ей. Правда, иногда мне хотелось ее убить. За болтливость, естественно.

Вета помолчала, вспоминая Илону. Та наверняка поступила в аспирантуру. Не потому, что оказалась очень умной и талантливой, просто нужно же было Ми взять хоть кого-то на место Веты. Илона вполне подходила, она набирала в библиотеке гору учебников, складывала их в и без того крошечной лаборатории и через месяц относила обратно. Но зато она очень старалась.

– Она… – сказала Вета и замолчала, глядя сквозь закрытое бетонными полосками окно. Далеко внизу раскачивались деревья, и мимо окна сновали птицы. Черные, большие, и Вета не могла понять, что это за птицы. На воронов не похожи, не галки точно.

Она вдруг поняла, какая тишина вокруг – только птицы за плотно закрытыми окнами машут крыльями.

– Почему ты уехала? – спросил Антон, не дождавшись, пока она обернется. – Тебе не нравилась твоя работа?

– Не нравилась? – Холодная усмешка на каменных онемевших губах. – Я жила ею. Только ей.

– Почему тогда ты уехала?

Она смотрела на птиц, те кружили над двором, над детскими цветными лесенками и качелями. По асфальтовой тропинке мальчишка важно катил велосипед.

Почему она уехала? Кажется, поссорилась в очередной раз с Андреем. Или нет. Поругалась с Ми? Вот бы вспомнить.

– Я не знаю, – хрипло отозвалась она.

20 августа данного года

Не хотела она никаких истерик. Вета пришла и положила на стол пачку документов в новенькой белоснежной папке с надписью «Дело», тщательно завязанную, помеченную только числовым кодом – и все. Она сказала:

– Все уже решено, я уезжаю.

Тетя заплакала.

У нее была особая манера плакать – красивыми крупными слезами, всегда вовремя, всегда с причитаниями строго по делу.

– Уезжает она. Ну как же так? Как же? Тебя в аспирантуру берут, мы договорились. Ты с научным руководителем поговорила? А матери? Матери ты это уже рассказала?

Вета одной рукой расстегнула плащ, дернула пояс и шумно выдохнула. Она, оказывается, все еще сжимала ручку, которой ставила подпись – так и в автобусе ехала, всю дорогу.

– Нет. Сегодня поеду и расскажу. Давай без истерик. Надоело.

Она ушла в зал, а тетя осталась плакать на кухне, перед тихо бормочущим телевизором. Там пахло обедом, но Вете не хотелось есть. Сегодня утром, сидя на кухне за чашкой пустого чая она дала себе обещание ничего не есть, пока не решит все вопросы. Потому что ждать становилось уже невозможно.

Вопросы она еще не решила, а значит, и есть было нельзя. Вета постоянно устанавливала себе дурацкие правила.

Она бросила сумку на диван и подошла к шкафу, позволив себе на сегодня только одну слабость – еще раз посмотреться в зеркало. Она выцвела за эти последние дни, поблекла. Распущенные волосы казались соломой, хоть были только вчера вымыты. Косметика сыпалась с лица.

Вета не замечала за собой такого даже перед защитой дипломной работы. Даже когда впопыхах дописывала ее, совершенно переставая соображать, что и как делает. Хотя одногруппниц трясло от одной только мысли, что придется выйти перед комиссией и внятно произнести: «Методы микробиологического тестирования…» Тьфу. Ее не трясло тогда, зато сейчас – да.

Сейчас осень красила бульвары в рыжий, а в университете творилась суета. Будущие аспиранты носились с документами, преподаватели привычно нервничали и боролись друг с другом из-за мест. Но Вету все это нисколько не волновало, потому что она уезжала.

Совсем скоро.

Она оперлась рукой на стену, закрыла глаза и досчитала до десяти. Чтобы вернуться в кухню, в которой плакала тетя, ей нужны были силы. Чтобы еще раз сказать ей, что возврата назад больше нет.

Но тетя сама появилась в дверном проеме, чуть прикрытом шторкой из цветных стеклянных палочек.

– Веточка, ну как же так, а Милене Игоревне ты уже сказала? Милене Игоревне. Она-то тебе что ответила?

Вета одернула юбку, чтобы та целомудренно прикрыла колени, застегнула верхнюю пуговицу на белой рубашке и только потом подняла глаза.

– Сегодня скажу. Сейчас пойду забирать документы из аспирантуры и ей заодно скажу, – спокойно, как могла, вздохнула она. Дело-то было давно решенное. Записанное утром, за чашкой пустого чая, в новенький блокнот и еще не вычеркнутое.

А сердце все равно больно екнуло. Разговор с научной руководительницей гильотиной маячил на горизонте. Хорошо бы в лаборатории никого не было! Она позвонила бы Милене Игоревне потом, уже перед самым отъездом. Прямо с подножки поезда. А может быть, и позже.

– Ты скажи ей, может, она тебе место на следующий год оставит? – Тетя обреченно взмахнула рукой, стирая со щеки последнюю слезу. – Ой, какое еще место. Там знаешь, какой конкурс! А ты ее и так подвела, у нее теперь из-за тебя еще и место отнимут.

Она развернулась и ушла на кухню. По дороге только хлопнула ладонью по дребезжащему холодильнику и снова горестно вздохнула – так жалко было пропадающее место.

Вета бездумно протерла губкой пыльные туфли, попутно отмечая, что зря – ветер поднимал целые песчаные бури на асфальтовых дорогах. Конец лета стучался в окна сорванными листьями.

– Не нужно мне никакое место, – запоздало ответила она тете, и та глянула на нее поверх больших очков. Большими беспомощными глазами. – Я сюда больше не вернусь.

Здесь каждый поворот дороги был наполнен ее воспоминаниями – опостылевшими, кислыми на вкус, скрипящими песком на зубах. Вета закрывала глаза, пока ехала в автобусе, и слушала тишину в наушниках. Батарейка в плеере села еще утром.

Сосновые пролески провожали ее шорохом в открытые окна. Автобус дошел до конечной остановки почти пустым. Водитель курил в окно, но вонючий дым долетал и до Веты. Она терпеливо вдыхала, хоть другой раз сошла бы на первой же остановке. Вета не признавала компромиссов.

– Конечная…

Она вышла у университетского двора, до отказа забитого пестрой толпой, и протиснулась ко входу.

– Куда? – поинтересовался седой охранник, потому что Вета по старой привычке не вынимала из сумки пропуска. Раньше она ходила со значком, приколотым к пиджаку, и в университетские здания ее пускали безо всяких проблем.

Она не глядя сунула руку в карман и достала розовую картонку пропуска – Ми похлопотала и добыла. Охранник отвернулся от нее, и Вета вошла. Возле отдела аспирантуры уже собралась приличная очередь – сегодня был предпоследний день подачи документов, и об этом красноречиво заявляло объявление, приколотое тут же.

– Я забрать, – буркнула она серьезным физикам, прижавшимся к самой двери, и дернула ее на себя.

В крошечной комнатке за заваленным бумагами столом документы принимала все та же женщина, что и у Веты, – полная и в тяжелых очках. Она мутным взглядом окинула нежданную гостью. С другой стороны ее стола примостилась будущая аспирантка – тощая, но тоже в очках, и, сгорбившись, дописывала что-то в заявлении.

– Девушка, вы можете подождать за дверью? – рыкнула приемщица.

Вета шагнула к середине комнаты и оказалась как раз под желтой лампой. По шее потекла противная капля пота.

– Я забрать.

– Девушка, очередь!

– Я забрать документы.

Тощая будущая аспирантка глянула на нее затравлено, словно проверила, не ослышалась ли. И снова уткнулась в писанину.

– Фамилия? – вздохнула женщина, обреченно разворачиваясь к подоконнику, заваленному папками без завязок.

– Раскольникова, – выдохнула Вета, судорожно сжимая пальцы на ручках сумки. Тощая аспирантка казалась ей счастливой. Самой счастливой в мире, и беззаботной, и удачливой. А вот Вета не могла так просто – просто жить.

Она уезжала.

На стол шлепнулась папка, серая, и несколько проштампованных бланков выскользнули на лакированную столешницу.

– До свидания, – зачем-то сказала Вета и, собрав бумаги в кучу, вышла за двери.

Задушенные знаниями физики проводили ее, все как один, непонимающими взглядами, и Вета едва не поскользнулась на мраморном полу. Это из-за их взглядов, как пить дать.

Шумела развеселая толпа у колонн университета, вился сигаретный дым, и краснели на клумбах пионы – они всегда зацветали ближе к началу занятий. Вета вдохнула холодного воздуху, искренне надеясь, что вот теперь-то правда станет легче. К груди она прижала папку с ненужными уже документами.

Выбросить бы их тут же, в урну, но она не выпускала папку из онемевших пальцев. В толпе мелькнула знакомая синяя куртка – и знакомая улыбка с ямочками на щеках. И Вета поняла, что спрятаться уже не успеет. Ми вывернула из-за колонны и подлетела к ней.

– Веточка, зайка, я договорилась. У тебя будет повышенная стипендия, факультетская. Я и у декана уже подписала. Ой, а что это у тебя?

Она потянула на себя уголок папки.

– Вета, это что?

Она выпустила – пальцы сами собой разжались, и Ми, конечно же, все увидела. И карандашную надпись на папке, и Ветины трясущиеся коленки. И все поняла.

– Вета, как же так? Вета, а? – Секунду она ждала ответа, но та молчала и прятала взгляд в проходящих мимо людях. Они уж точно были счастливее ее. И счастливее, и беззаботнее, и удачливее в сто раз. Только самая настоящая неудачница могла на крыльце университета столкнуться с Ми. – Эх ты!

Она побежала к дверям и оттуда, обернувшись, с досадой уже выкрикнула:

– Эх ты! А я у декана уже подписала.

Она скрылась за тяжелыми дверями, за сизым дымом, а Вета, вместо того чтобы ощутить облегчение, подумала, что умирает. Она оборвала за собой все ниточки не тогда, когда забрала документы у толстой тетеньки, а когда в закрывающуюся дверь Ми крикнула: «Эх ты!»

У нее было готово много аргументов в свою защиту, громких слов, но все они почти ничего не значили рядом с этим веским «эх». Вета оторвалась от стены и побрела вниз по ступенькам. За колонной ей почудился еще один до дрожи в пальцах знакомый силуэт. Она тряхнула головой.

Нет, не он. Да и не понятно, что тут делать Андрею. Но с губ все-таки сорвался вздох облегчения. С кем с кем, а с ним она сталкиваться не хотела бы точно.

Глава 11

Прибывшие из снов

Суббота – день надежды на будущее

Март открыл, взлохмаченный, в майке и старых спортивных штанах, и ошалело уставился на Вету, а вовсе не на Антона. Хотя обратился именно к нему.

– Ты бы хоть предупреждал, что ли.

И спрятался за приоткрытой дверью.

Не давая ему закрыться опять, Антон прислонился к двери плечом, не горя желанием проходить дальше порога.

– Ты бы хоть на один звонок ответил для начала. Мы в дверь тебе колотимся уже полчаса.

Вета стояла за его спиной, сложив руки на груди, и, Антону казалось, не кричала от ярости только потому, что была слишком хорошо воспитана.

– А? – не поверил Март. Огромные по-оленьи трогательные глаза, впрочем, никого не впечатлили. – Ничего не слышал. Я спал.

– И телефон тоже не слышал? – хмуро уточнил Антон.

– Я телефон отключил, чтобы спать не мешал.

В квартире за его спиной было темно, несмотря на солнечный день, только в самом конце коридора на голом линолеуме лежала полоска тусклого света. Дверь в комнату осталась закрытой, очень плотно. Вряд ли Март захлопнул ее так, выбежав открывать.

– Демоны бы тебя побрали, – смакуя каждый звук, проговорил Антон.

Тот показательно скривился.

– Кстати, хорошо, что зашел. У меня есть кое-какие интересные новости. Может, пройдете все-таки, или здесь будем говорить?

Вета вошла в квартиру следом за Антоном и неловко остановилась на коврике в прихожей: дальше ее не приглашали. Март вообще не страдал избытком вежливости. Сам он, лохматя волосы растопыренной пятерней, тут же убрался в ванную, как будто совсем забыл о гостях.

– Он всегда такой, – буркнул Антон, помогая Вете снять плащ. Она не долго упрямилась и хмурилась, видно, раздумывала над тем, стоит ли подождать снаружи. – И вообще, не обращай внимания. Сейчас небось начнет рассказывать о призраках и мистических ритуалах.

Вета сделала большие глаза – Антон только развел руками.

– Со всеми случается.

– Со мной не случалось никогда, – скривила губы она.

Он сам не знал почему, но открывать дверь в большую комнату не стал, прошел на кухню. Стараясь не обращать внимания на раковину, заваленную грязной посудой, смахнул крошки с края стола и уселся на табурет.

Вета прошла к окну и замерла там, спиной к открывавшемуся пейзажу – солнцу в стеклах высоток. Сложила руки на груди.

Март вернулся, мокрый и фыркающий. Даже на майке остались мокрые пятна, так тщательно он умывался.

– Короче, – он бросил полотенце на миниатюрный холодильник, который притаился в углу, и взгромоздился на кухонную тумбу. – Она мне ответила.

На человека, повидавшегося с призраком, Март совсем не походил – насвистывал и качал ногами. Таким довольным Антон его не видел никогда, наверное, потому, что видел каким угодно: мрачным, сонным, скучающим, уставшим. Но довольным никогда, точно. И потому от заявления на секунду даже потерял дар речи. Да и что тут спрашивать.

– Да уж, я так и думал, что вы мне не поверите.

Вета смотрела на него безразлично, наверное, совершенно не понимала, о чем речь. Март рассматривал ее заинтересованно – коленки под черными колготками.

– И что она сказала? – через силу выдавил из себя Антон, понимая, что как истинный артист погорелого театра, Март жаждет контакта с публикой.

Тот выдержал театральную паузу. Партер замер в предчувствии.

– Она сказала, что сама решила умереть.

Антон закашлялся, подавившись заготовленными наперед криками «Браво, бис!». Март сидел на тумбе с таким выражением лица, что не понять – то ли шутит, то ли уже свихнулся. Антон уточнил на всякий случай:

– Что, прямо так и сказала?

– Сказала. И чтобы мы больше не тревожили ее. А потом воск стал черным.

Вета нашла на подоконнике вазочку с печеньем, покрутила одно в руке, но надкусить не рискнула. Крупинки соли на овсяном кругляшке проблескивали в лучах солнца.

– И что дальше? – спросил Антон. Печение хрустнуло, переломившись под пальцами Веты. Она стряхнула с юбки коричневые крошки, а оба кусочка уложила обратно в миску. – Вернешься домой?

– Домой? – он очень удивился, склонился вперед, как будто бы не верил, что Антон и вправду способен сморозить такую ерунду. – Нет. Ты что, не понял? Я теперь и тут хорошо заживу.

Антон и в самом деле мало что понял. И о чем было говорить после такого? Он покрутился на стуле, ища нейтральные темы для разговора, но Март улыбался так загадочно, что было видно – никаких других тем на дух не примет. В ручке холодильника застрял старый бумажный цветок.

Антон встал и сделал вид, что очень опаздывает.

– Мы уже пойдем. Просто ты не отвечал на звонки, вот и демоны тебя знают. Ладно, мы пойдем.

– Ну давайте.

Он проводил их до двери, правда, только взглядом, обиженный, видимо, за непонимание. А на лестничной клетке яркий свет ударил в глаза, даже Вета закрылась рукой.

– Окна надо чаще мыть, – фыркнула она себе под нос.

В один из весенних вечеров

Инка подняла телефонную трубку, в пятый раз за вечер. Набрала заученный наизусть номер. В ухо долго лились длинные гудки. Инка рассматривала себя в зеркало. В домашнем невзрачном халате она сама себе казалась еще младше, чем была. Один гольф сполз до щиколотки.

– Мам?

Из окна неприятно дуло. Инка переступила ногами на холодном линолеуме.

– Я же сказала тебе не звонить. Я на смене, у меня дел куча. Ну что ты, маленькая? Одну ночь не переночуешь, да?

Мама дежурила в больнице, и было совершенно ясно, что она не сможет сорваться и побежать домой из-за каких-то там выдуманных страхов младшей дочери. Инка хотела попроситься к ней, посидела бы тихонько в кабинете или даже в коридоре. Можно ведь взять с собой учебники. Можно спать на жесткой кушетке и никому не мешать.

Но по тону матери точно поняла, что та откажет даже в этом.

– Все, Инна, я работаю, а ты делаешь уроки и идешь спать, иначе я не знаю что!

Ее голос прервался противными короткими гудками. Инка аккуратно уложила трубку на место. Еще раз посмотрела на себя в зеркало: губы предательски дрожали. Теперь у нее был только один выход.

Тренировочная рапира лежала на шкафу. Инка всегда подтаскивала стул из зала, чтобы достать. Но в этот раз она не понесла стул обратно, а поставила его у открытого окна и села ждать.

Майский вечер долго не хотел уступать место ночи. У самого подъезда горел фонарь, и в лужице света, как на ладони, была видна лавочка и куст сирени, притаившийся за ней. Ветер пах сиренью.

Инка забылась всего на секунду, а когда открыла глаза, по светлому пятну на асфальте мелькнула черная тень. Закачались ветки сирени. Очень далеко, как будто на самой окраине города, завыл ветер в бетонных трубах. Тоскливый, рвущий душу звук.

Она вскочила со стула и отступила вглубь комнаты, готовясь к бою. Ветер пробрался в открытое окно, и теперь он пах не сиренью. Гнилым болотом. Разлетелись в стороны тонкие занавески.

– Я тебя не боюсь, – сказала Инка, пугаясь уже того, как звучит ее голос в пустой комнате. Хрипло, непривычно.

Он возник в углу комнаты. В тени, между шкафом и креслом, где его можно было принять за игру воображения, в пузырях отклеившихся обоев.

Инка не стала дожидаться. Выпад вперед – лучший, наверное, за все пять лет тренировок. Страх подстегнул, и тело сработало само, вспомнило, как нужно.

Укол достиг цели. Острие рапиры ткнулось во что-то твердое, как что металл тонко и жалобно запел. В ее пальцы вцепился ледяной холод. Инка отскочила в сторону.

– Я не сдамся просто так, пугало огородное! – закричала она, и в голосе появились звенящие нотки слез.

Новый выпад закончился ничем: рапира прорезала пугало, как воздух. Сущности выбралась в центр комнаты. Аморфная, только издали напоминающая человека, ее тело было сплетено из горького дыма и пыли. Инка оказалась зажатой в угол.

– Пошел прочь!

Его конечность обвилась вокруг рапиры. Тонкие струйки дыма потекли к ногам Инки. Она отступала и отступала, пока не влипла в стену. Дальше было некуда. Холод пополз вверх по ее ногам.

Гул ветра в трубах стал ближе, а потом сделался единственным звуком во всем мире. Холодные щупальца тумана скользнули по ее спине и коснулись горла.

* * *

Вета помнила о тетрадках, брошенных на подоконнике, справа от телевизора. Ничего сложного, в каждой – несколько рисунков, два определения, но ей предстояло проверить их все. Но сначала – забрать.

Она молчала, Антон тоже. Напряжение повисло запахом полыни, а Вета думала о тетрадках. Нужно их забрать. И как она потащит их домой? Давно искусанные до крови губы только начали заживать, как она вскрыла старые раны, и снова – соль и железо на языке.

– Не нужно говорить, раз не хочешь. – Он пожал плечами, старательно наблюдая за дорогой, хотя субботним полуднем на далекой от центра трассе не наблюдалось никакого движения. Пара автобусов проскочила мимо.

– Правильно понял. Я не хочу. – Вета провела пальцем по стеклу, на котором вчера рисовала дерево. Скорее бы забрать тетради и заняться ими.

– С ума сойти, какие все загадочные.

Руки затряслись, и она с трудом преодолела желание выскочить из машины прямо сейчас. Вспомнила про тетрадки – куда без них, в понедельник. Один вопрос, и настроение из плохого превратилось в отвратительное.

«И все-таки, почему ты уехала? Какие-то проблемы, да?»

– Мне казалось…

– Хватит! – резко остановила его Вета, сжимая пальцы в кулаки. – Я больше не хочу ничего слышать. Не хочу говорить на эту тему. Все.

– Как скажешь, – сухо отозвался Антон.

Молчаливая поездка давила на нервы, заставляла выстукивать нервную дробь по стеклу, злиться. Солнце светило слишком ярко даже сквозь затемненные боковые стекла. Вета не стала подниматься на пятый этаж, дождалась Антона с тетрадками у подъезда.

– Будь так добр…

– Буду добр. – Пока подъездная дверь закрывалась, она видела, как он в несколько прыжков преодолел первую лестницу и нажал кнопку лифта, даже ни разу не оглянувшись.

Коленки пощекотал осенний ветер. Солнце – яркое, но уже холодное, плавало в окнах. В песочнице копошились дети, а те, что постарше, – сбились в стайку у бревенчатого домика, посмеивались, бросали на землю конфетные обертки.

Дверь хлопнула за спиной еще раз – очень скоро, а может, это Вета потеряла счет времени.

– Спасибо. – Она даже не спросила, с какой стороны автобусная остановка, просто подхватила из его рук сумку, распухшую от тетрадей, и зашагала вдоль детской площадки.

Вета долго стояла на автобусной остановке, уложив сумку с тетрадями на деревянное сиденье. Она пропускала один автобус за другим, потому что даже не помнила, как называется ее остановка. Ждала, сама не зная чего. А потом села на первый попавшийся.

Каким-то чудом Вета умудрилась добраться до дома, только немного побродив по кленовым аллеям. На ладони осталась красная полоска от тяжелой сумки, и, бросив ее возле лифта, Вета сжимала и разжимала пальцы.

Она старалась ни о чем не думать. Зря вспылила? Конечно, зря. Но от одного только воспоминания о старой жизни внутри все переворачивалось. Она могла бы сейчас сидеть в любимой лаборатории. Пирожок на обед и болтовня улыбчивой Илоны. Какого демона…

Лифт все не ехал, и Вета безразлично подумала, что он сломался. Ко всем ее неприятностям не хватало только этой. Но делать было нечего – она подхватила сумку и поплелась вверх по лестнице. В пролете между первым и вторым этажом на стене висели новенькие синие почтовые ящики.

Машинально отыскав свой, Вета почти не удивилась, когда увидела торчащую из него полоску бумаги. Счета? Рановато как-то. Сумка с тетрадями снова отправилась на пол. Ленясь достать ключи, Вета подцепила лист бумаги за край и вытащила. Это оказался самодельный конверт, и потеки белого клея выступали из чуть разошедшихся швов.

Она покрутила его в руках: ни обратного адреса, ничего. Нужно было сунуть его в сумку и прочитать дома, за чаем. Потому что, кроме чая, дома ничего не было. Но она передернула плечами и оторвала неровную полоску у края, и на ладонь Вете вывалился тетрадный листок, неровно оборванный по краю.

Конверт спланировал на пол.

«Помогите мне. Пугало вернулось помогите пожалуйста».

Три восклицательных знака, пропущенная запятая, округлый девичий почерк и перечеркнутый каракуль в конце. Вета покрутила тетрадный лист в руках, но не нашла больше ни черточки.

«Они что, решили теперь меня разыграть?»

Вета подняла голову: ей почудилось движение на площадке второго этажа. Может, там мелькнула чья-то тень. Вторая мысль была куда неприятнее – они каким-то образом узнали, где она живет. Следили?

Она подняла конверт и торопливо, сминая драгоценные доказательства, засунула их в сумку.

«По улицам темным ходить не боитесь?»

Оставив сумку на полу, она на цыпочках подошла к лестнице, ведущей вверх, и заглянула дальше. И на бетонных ступеньках, и у чужих дверей было пусто, да и солнечные лучи пронизывали подъезд, так что не спрячешься.

Она вдруг поймала себя на том, как прерывисто дышит и тянется к верхней пуговице на блузке – расстегнуть, чтобы дышалось легче. Как течет по виску капля холодного пота. Хлопнула подъездная дверь, и Вета вздрогнула.

Кто-то, насвистывая, поднялся к лифту, судя по звукам, подавил на кнопку, но разочаровался и зашагал к лестнице. Вета наблюдала, как к ней на площадку поднимается благообразный мужчина в серой рубашке и строгих брюках. Не замечая ее затравленного взгляда, он обошел Вету полукругом и зашагал дальше.

«Я сошла с ума, – наверняка определила она. – Они меня довели. Пора лечиться».

И села прямо на холодную ступеньку.

В один из весенних вечеров

Они вместе стояли под накрапывающим дождем, и никто не хотел начинать разговор первым. Шли автобусы, все чужие и озаренные теплым светом.

– Ну ладно, – сказала Вета, сунув замерзшие ладони поглубже в карманы пальто. Там она нащупала крошечную дырку в подкладке и окончательно посерьезнела. – У твоего друга плохая девушка. Но я-то не пью, не курю, заканчиваю университет. Чего ты недоволен постоянно?

Бежала за ним пол-остановки от университета, вспоминая по дороге пошловатое девичье стихотворение типа «ждала – пришел – любила – забыла», а потом схватила его за рукав – надоело бежать. Рукав он выдернул, и Вета даже обрадовалась – можно сунуть в карманы задубевшие пальцы.

– Слушай, так и будешь убегать? Я тебя час прождала.

– Ну да, час таращилась на каких-то парней. – Андрей всеми силами изобразил отвращение – уголки губ поползли вниз. – Ты себя в зеркале вообще видела? Пальто расстегнуто, юбка короткая, сапоги до колен. Я пошел, короче.

Он секунду помедлил, дожидаясь, видно, когда Вета опять схватит его за рукав куртки, но она не собиралась еще раз проскрести ногтями по потрескавшейся черной коже. Подкатил автобус – идущий совсем в другую сторону, – и Андрей запрыгнул в него следом за двумя парнями очень делового вида. На остановке разом стало пусто. Желтый фонарь отражался в мокром асфальте: дождь разошелся, как девица на похоронах.

Вета пошевелила пальцами в карманах – они пусть медленно, но отогревались. Жалко было только пальто: шерстяное и ужасно фирменное, оно наверняка потеряет форму он такой незапланированной стирки. Вета украдкой глянула на небо – кислотные дожди, городская осень – и зашагала прочь от остановки и от поднадоевшего за день здания университета.

В такие дни она забиралась в первый попавшийся автобус – потому что здесь каждый вез ее до дома – и замирала у заднего поручня, уткнувшись лбом в стекло. Кондуктор обычно не цеплялся, завидев проездной. Если вдруг находилось незанятое место, Вета падала на него и доставала плеер. Это было привычно настолько, что она даже не чувствовала вкуса музыки. Хотя после целого дня в лаборатории батарейка в плеере могла и сесть – тогда Вета слушала по наушникам тишину, замечая подвох только ближе к дому.

Но сегодня есть не хотелось: в лаборатории нашелся пакетик растворимого пюре, да и мытье пробирок она оставила до завтра, значит – почти выходной. Андрей обещал встретить ее вечером, поэтому Вета еще и красила ресницы, вызывая бурю эмоций у напарницы по эксперименту. Она же не знала, что прождет Андрея, прислонившись к колонне, час.

А потом ненароком оглянется назад и увидит там его, сгорбившегося и с гадкой гримасой на лице – уголки губ опущены вниз, как будто вместо собственной девушки он увидел отвратительную плесень на колонне.

– Ты смотришь на тех парней? Я уже час за тобой наблюдаю. Я так и знал, что ты мне изменяешь. Ну-ну, давай дальше, а я пошел.

Видно, с работы его опять увольняют. Вета мельком глянула на группу молодых людей, предоставленных самим себе и горячительным напиткам, и пошла следом за Андреем. Не в лабораторию же ей было обратно тащиться.

Сентябрьская суббота

Солнце заходило за дома – серое небо за узким окном подергивалось вечерним туманом, как молочной пенкой.

– Привет. – Он опустился на ступеньку рядом, но не так уж близко, в шаге от нее.

«Ну вот, перегородили весь проход», – подумалось Вете. Хотя не так давно заработал лифт, и ходить мимо нее перестали.

– Ты прости. Я не хотел тебя задеть, – мученически выдал Антон. Было видно, что он очень старается.

– Да ничего. – Она давно замерзла, давно повторяла себе, что нужно встать и идти, но вместо этого только смотрела в одну точку и никак не могла прекратить. – Все в порядке.

– Я вижу, как все в порядке. – Он помолчал, гоняя носком кроссовка пылинку по бетонной ступеньке. – Понимаю, что не хочешь рассказывать. Просто так все не бросают и не едут в неизвестность и пустоту. Так только бегут.

– Бегут, – бессмысленно повторила за ним Вета. Она снова собиралась бежать, но вот теперь-то куда? И не пора ли завязывать с этим? Ото всех не набегаешься. Она сказала вслух и сама не заметила как. – Ото всех не набегаешься.

– Правда, – кивнул Антон, глядя себе под ноги. – Слушай, может быть, не обязательно уезжать из города, можно просто уволиться из школы и попробовать найти другую работу?

Вета смотрела на пылинки. В рыжем свете солнца они танцевали в воздухе и на ступеньках.

– Я не могу всю жизнь шарахаться от темных углов и шорохов. – Она отвела взгляд и ощутила, как горячая кровь прилила к щекам. – У моего парня была собака. Мраморный дог Рей. Когда он клал передние лапы мне на плечи, он с легкостью мог лизнуть меня в лоб, представляешь?

– Неслабая собачка, – напряженно проговорил Антон. Вета видела, как он нервно сцепляет и тут же расцепляет пальцы.

– Да, и на редкость добрая. Он всегда подвывал мне, когда я плакала. – Она облизала пересохшие губы. – Когда у Андрея выдавался плохой день, он брал ремень и… ну ты понимаешь?

Снова охрипла. Вета опустила голову, дожидаясь, пока сойдет нервный румянец.

– Наверное.

– Мы с Андреем однажды поскандалили из-за того, какой сделать бутерброд. Андрей невменяемый, если злится. Помню, что он взял нож. А потом собака прыгнула на меня и закрыла собой. Я думала, что сделаю очень правильно, если уеду. Оказалось, я трусливо сбежала, так?

– Нет, ты…

– Не считай Андрея абсолютным злом. У меня было полно причин уезжать и без него. Например, мне осточертели подковерные интриги подружек. Еще тетя, она просто довела меня своими придирками по любому поводу. А научная руководительница считала, что я слишком зазналась. Что я ничего не стою без нее. А я хочу чего-то стоить. Ты спросил меня, почему я уехала, а мне нечего было ответить. Я сама все думала – почему? До сих пор думаю и не могу придумать. Мы с Андреем встречались пять лет, он мне вроде сделал предложение, я его вроде приняла. Я пять лет готовилась к тому, чтобы поступить в аспирантуру. Все как у людей, да?

Она подняла глаза.

– Пожалуйста, не надо, – попросил Антон. Вверху звучно и гулко хлопнули дверью.

– Не надо что? – едва ли не закричала Вета.

Антон подвинулся к ней и обхватил за плечи. Неловко, так обнимают, когда не знают, что сказать, и прячут взгляд. Вете стало трудно дышать от запаха осеннего ветра в его волосах и – уже почти выветрившегося – запаха сигарет. Стало тепло испачканным в подъездной пыли ладоням.

Зажурчала вода по трубам. Вета отстранилась и, чтобы чем-то заняться, принялась отряхивать ладони одну о другую. Юбка давно измялась – заметила она, и манжеты блузки стали серыми. Пора стирать.

– Пойдем домой? – предложил Антон, покосившись на сумку с тетрадями, которая все еще стояла под почтовыми ящиками.

– Пойдем. Только там есть нечего, как всегда, – ответила она, и стало больно пересохшим губам.

– Хочешь, я схожу и куплю чего-нибудь?

– Хочу, – тихо улыбнулась Вета.

Вета сидела на подоконнике в халате и болтала ногами. За ее спиной стараниями Антона было приоткрыто окно, так что вечерний ветерок гулял по кухне и без спроса трогал полотенца и тетрадки, брошенные на столе.

Антон жарил картошку – такая роскошь. Вета и не помнила, когда последний раз оставляла себе немного сил, чтобы почистить пару клубней. Она вдыхала запах горячего масла и была почти счастлива. Завтра все-таки воскресенье, а не понедельник.

– Ты такой идеальный. Идеальный-идеальный. Таких больше не делают, – сказала она и скрестила босые ноги.

– Таких, как я, на каждом углу бесплатно раздают. По десять штук в одни руки.

Шипело масло на сковородке. Антон накрыл ее крышкой и отошел к столу, вытирая руки полотенцем.

– Как тут твои двоечники поживают? – Он подцепил верхнюю тетрадку, и с нее на стол соскользнул белый конверт с разошедшимися швами и потеками клея.

Вета не потрудилась убрать записку, так и бросила сверху, вместе со всеми остальными бумагами. «Читать чужие письма неприлично», – хотела напомнить она, но разве же это письмо? Одна глупая строчка.

Антон изучал ее слишком уж долго.

– Что это? – спросил он поблекшим вдруг голосом.

– Понятия не имею. Лежало у меня в почтовом ящике.

Ветер из окна стал противным, продул халат насквозь, и она обернулась, чтобы закрыть окно. Город подмигнул ей рыжими огнями сквозь кроны деревьев.

– Кто это написал, ты знаешь? – Он протянул записку Вете, и она снова различила округлые буквы, три восклицательных знака.

– Откуда? – удивилась Вета. – Здесь нет подписи. Хотя предполагаю, что это сделали мои дети. Кому еще!

Она так и не закрыла окно, и в осенних сумерках над Петербургом пронесся долгий прерывистый звук, похожий на плач десятков голосов. Смолкло гудение машин вдалеке, ветер забился под карниз и затих там, и на секунду в городе остался только плач.

– Это снова трубы? – глупо спросила Вета.

Глава 12

Пустые обещания

Десятое сентября. Воскресенье

В воскресенье утром она отправилась в школу, клятвенно обещая себе, что проведет там не больше получаса, а потом – сразу домой.

– Собери у них тетрадки, – сказал Антон прошлым вечером.

– Я их не могу заставить замолчать, ты хочешь, чтобы я их заставила написать что-то?

Они стояли на кухне друг напротив друга, а на плите пригорала картошка. Вкусный запах щекотал ноздри, желудок жалобно скулил.

– Я не знаю, ну у них же есть и другие занятия? – Антон беспомощно развел руками. – Возьми те тетради.

– Где я буду искать учителей в воскресенье?

На самом деле она давно поняла, как и что будет делать, но от одной только мысли, что завтра придется идти в школу, тут же пересохло в горле и закололо в боку. Взгляд опять упал на записку – ее Антон так и не выпустил из рук. Округлый девичий почерк.

Вета тяжело опустилась на табурет и подперла голову рукой. В затылке растекалась свинцовая тяжесть.

– Хорошо, я поищу в шкафах. Вроде бы там были какие-то старые контрольные.

Она так и не поняла, что за демон его укусил. На что ему сдался клочок бумаги с неровно оборванным краем.

– Ты что, так переживаешь за мой класс? Если честно, я не поняла шутки с пугалом. Это что, местный колорит?

– Можно и так сказать. – Антон криво усмехнулся и отвел взгляд. – Понимаешь, мне тут один знакомый рассказывал о девочке, которая тоже что-то твердила о пугале.

Он сощурился, глядя мимо, и сжал губы в тоненькую ниточку. Вета поняла, что теряет его, и потянула за рукав.

– И что стало с той девочкой?

– А? – очнулся Антон. – Нет, ничего. Вроде бы она была сумасшедшая.

…В фойе школы ее взглядом остановила бабушка-консьержка.

– Я учительница, – оправдалась Вета сквозь головную боль. – Нужно кое-что забрать из кабинета.

И продемонстрировала ключи. Больше на пути ей никто не попался. Школа в выходные, оказывается, больше не пахла мокрым паркетом. Она пахла пылью и старыми книгами. Вета только сейчас заметила, как отличается ее кабинет ото всех остальных.

Громоздкие шкафы, восседающие на них пыльные чучела, безглазые манекены с выпотрошенными внутренностями, цветы в горшках и кадушках обжили кабинет и почти забрали его себе. Еще совсем немного, и они выдавят отсюда людей.

«Мы оберегаем природу!» – громоздился на стене выцветший плакат. Его подпирал еще один с подробной инструкцией: «если ты решил серьезно заняться биологией». Вета ушла в подсобку и поплотнее прикрыла за собой дверь. Она не хотела, чтобы безглазые манекены таращились ей в спину.

Из-под ног испуганно прыснул таракан, заметался от одной ножки стола к другой и сообразил наконец спрятаться под шкафом. Вете даже давить его не хотелось. Будет потом валяться под ногами всю неделю. Она спохватилась – вспомнила, что уже решила уходить из школы.

Шторы везде были задернуты. Наверное, вездесущая Роза постаралась – чтобы не выцветала мебель. Вета бросила сумку на стол, открыла самое большое окно и дернула на себя первую попавшуюся дверцу. Из шкафа на нее чуть не посыпались свернутые в трубки плакаты.

Роза обещала прибраться в шкафах, но, видимо, так и не собралась. Вета отступила, закрывала лицо рукой – шкаф дохнул на нее застаревшей пылью и сушеными тараканами. На пол посыпалась бумажная труха.

Половину полок занимали картонные коробки с надписями «ракообразные», «насекомые»… рассматривать дальше Вета не стала. Она не без труда затолкала обратно плакаты и прижала дверцу, пока не щелкнули магниты.

Контрольные не нашлись ни в следующем шкафу, ни в еще одном, и Вета, преодолевая желание пойти и вымыть руки от пыли, попыталась вспомнить, где же их видела. Вспомнила – в столе.

Там было три выдвижных ящика, заваленных хламом еще со времен Жаннетты, но контрольные нашлись сразу. Вета пересчитала их – одиннадцать, как и полагается. Перебрала, просто ради интереса, и сразу же обратила внимание на два похожих почерка. Почерком вроде таких и была написана записка. Один принадлежал Ронии, а другой – Алейд.

Она сложила все листы в сумку и поторопилась убраться из комнаты. Откуда-то взялось гаденькое предчувствие, что сейчас ее застукают за этими детективными изысканиями. На пороге подсобки Вета оглянулась: безглазый манекен таращился ей вслед.

– Хватит уже, – шикнула она то ли ему, то ли себе и закрыла за собой дверь.

Учительская оказалась закрыта. Пришлось под пристальным взглядом бабушки-консьержки выбираться на улицу и искать там телефонную будку. Номер дежурной части Вета уже выучила наизусть. Разбуди в три часа ночи – сначала скажет, а потом уже швырнет учебником.

– …Сейчас никто не может ответить на ваш звонок. Если вы считаете, что ваше сообщение может быть важным, можете проговорить его на запись, – сообщил холодный женский голос.

Вета тяжело вздохнула.

– Антон, я нашла контрольные, и тут вроде бы есть похожий почерк. Заезжай, когда сможешь, я буду дома.

Она вернула трубку на рычаг и только сейчас поняла, что домой ее никак не тянет. Вета отошла в тень ближайшего клена – а сегодня выдался очередной ласково-солнечный день – и нашла в сумке ежедневник, куда записывала адреса своих детей.

– Далеко, – вздохнула она, впервые видя такое название улицы.

Дорога через газетный киоск – должны же там продавать карту города – казалась и правда не близкой.

Все то же 20-е число все того же августа

Пригород встретил ее ветром в лицо и скрипом песка на зубах. Электричка выплюнула своих пассажиров на платформу и, трубно прогудев, скрылась за лесом.

Здесь было много сосен и мало хороших дорог. Перекинув сумку через плечо, Вета зашагала через песчаные барханы, поросшие редким леском. Она родилась и выросла в пригороде, но никогда его не любила.

Зимой здесь оказалось слишком холодно и пустынно, летом – жарко и людно, а в межсезонье дороги развозило так, что пара машин до сих пор оставались на тех самых местах, где застряли годы назад. Их каркасы ржавели под дождем.

По привычке она хотела купить хлеба, но в магазине не было света, и торговали прямо со стола, выставленного на крыльцо. А перед ним собралась большая очередь – Вета не стала дожидаться.

Через дорогу уже показался ее дом. Старый, деревянный, с внешней лестницей на второй этаж, он скрипел на ветру, скособоченный, как старик. Полуслепой дедушка-сосед курил, сидя на лавке возле своей двери.

– Здравствуйте, – крикнула ему Вета и взялась за шаткие перила.

Он сощурился в ее сторону.

– Не вижу, кто это. Катя, ты?

– Ее дочка, – вздохнула Вета и, не прислушиваясь больше к его бормотанию, пошла вверх по скрипящим на все голоса ступенькам.

Задребезжал флюгер-петух на крыше и повернулся к ней хвостом.

– Вот так всегда – одна сплошная задница, а не жизнь, – проворчала она, заправляя за уши всклокоченные ветром пряди.

Крики из дома она уже услышала. Правда, приглушенные, доносящиеся из самой дальней комнаты, но злобные, как и всегда.

Вета постучала так, что задребезжали стекла в окнах прихожей – ноль реакции. Пришлось искать в сумке ключи, под толстой пачкой документов, за ненадобностью сложенных вчетверо, под расческой и старенькой губной помадой – вдруг обнаружилось, что у нее давно потерялся колпачок.

Ключи нашлись и тяжело легли в ладонь, целая связка: от тетиной квартиры, от родительского дома, от лаборатории и кладовки и еще от сарая тут же – давно пора выбросить, а все рука не поднималась.

– Эй, я приехала, – привычно оповестила она, бросая сумку под зеркало и – туда же – ключи.

На истертом ковре в прихожей валялась отцовская куртка, из карманов которой высыпались сигареты и спички и еще какая-то коричневая труха. Вета брезгливо обошла ее по кругу.

– Вот и давай-давай! – послышался из кухни мамин голос. Следом за этим бахнуло об пол – и разлетелась на куски тарелка. – Чего тянешь-то?

– Пусти-и-и, – тоненько завизжал отец.

Вета на ходу захлопнула вечно отходящую дверцу шкафа и вошла на кухню. Здесь стекло в двери разлетелось в дребезги – уже третье с зимы, и на полу валялся «снаряд» – старенькая кружка с вишенками, на удивление целая, даже без сколов по краям. По осколкам вышагивала мама в хозяйских тапочках.

– Давай уже, хватит людей смешить. – Она уперла руки в бока.

Вета подняла кружку и остановилась в дверном проеме. Распущенный пояс плаща тянулся почти до самого пола и грозил вывалиться.

Отец стоял одной ногой на подоконнике, а другая его нога повисла в воздухе. На большой крюк, вбитый в потолок для тяжелой люстры, была привязана веревка, которая и обхватывала его шею. Сильно, как будто. Нога, повисшая в воздухе, дергалась, пытаясь найти опору. Но напрасно – табурет давно лежал на полу. Отец тоненько голосил, закатывая глаза к небу.

– Табуретку подай. Табуретку!

– Мама, – напомнила о своем появлении Вета. Она могла стоять у дверного косяка хоть до самого вечера, но желудок уже давал о себе знать утробным бурчанием. Правило она не соблюла: никаких сил уже не было на дурацкие правила.

– Ой! – мама оглянулась и сразу стала растерянной. Вытянутые рукава кофты, связанные на поясе, грустно закачались. – Ты приехала? А я думала, ты заниматься будешь.

Вета молча подняла с пола табуретку, кружку вернула в раковину и ушла в прихожую – за веником и совком. Там по ногам побежал сквозняк из щели под дверью.

Она вспомнила, что так и не смыла с лица хрустящую пыль. Но в ванной из крана пошла ржавая жижа вместо воды. Вета оперлась рукой о бортик раковины и прислушалась к тому, как за стеной родители выясняют, кто больше виноват в том, что дочка расстроилась.

Сказать им сейчас или потом, когда успокоятся?

Она подняла голову и опять посмотрела в зеркало. Из-за желтого света лицо казалось совсем страшным и бездвижным, как будто восковым. Вета попыталась улыбнуться – получился угрожающий оскал.

В дверь робко постучали.

– Кушать будешь?

– Да, мама.

– Коля! – протяжно разнеслось по коридору. – Сходи за хлебом, хоть какая-то от тебя польза будет.

За окном уже совсем стемнело, соседние крыши скользко блестели от дождя, а внизу хлопали двери, отчего весь старый дом содрогался.

– Я уезжаю. Через три дня, – сказала Вета, поставив кружку точно в центр квадратика на клетчатой скатерке, прожженной в одном месте, а в другом – надрезанной ножом.

– Так ты уже решила, – не глядя на нее, мама выводила узоры на запотевшем окне. Рисовала дивные, нездешние цветы.

– Да, и документы уже пришли. Меня берут.

– Ну, раз ты решила.

В соседней комнате телевизор монотонно зудел голосом диктора. Вета раздраженно обернулась не дверь, но вспомнила, что стекло в ней разбито, и закрываться совсем нет смысла.

– Я не буду тебя держать. В конце концов, сколько можно тебя держать, – сказала мама, подцепив со стола чашку. Груда посуды в раковине стала чуть больше. – Туда хотя бы письма доходят? И позвонить можно?

Она включила воду, и ее шум сразу перекрыл и бормотание диктора, и шорох дождя за окном, и то, как сильно колотилось сердце Веты. Она вдруг поняла, что не знает ответов на такие простые вопросы.

Это как утро экзамена – кажется, что знаешь все и готов ответить, а первый же вопрос ставит тебя в тупик.

– Не знаю, я потом выясню. Раз в год можно уезжать в гости к родным.

– Понятно.

Громыхала посуда, а Вета, прислонившись спиной к подоконнику, чувствовала, как бежит на тоненьких лапках сквозняк. По плечам, потом по спине и вниз, к коленям.

– Я туда не перееду, – сказала мама, дернувшись, словно желая повернуться.

Вета поковыряла утеплитель в щелях рамы, серая пыль осела на пальцы.

– Я знаю.

За окном загудело, и старый дом снова дрогнул – мимо поселка неслась ночная электричка. Она вернула Вете тоскливое чувство расставания и тихую радость, остатки которой едва-едва теплились в душе, убитые метаниями последних дней.

Десятое сентября

Ночные мысли о пугале сдуло утренним ветром, вымело помелом из желтых листьев. Он полночи размышлял о том, как искать автора записки, если его вдруг не окажется среди подопечных Веты, так ничего не придумал и заснул на жестком диване, даже не замечая, как ноет от неудобной позы шея.

Разошелся день, и на работу удосужился явиться Март. Антон даже боялся предположить, сколько же галочек возле фамилии напарника уже наставил Роберт, потому что то ли Роберт был очень занят другим, то ли у Марта нашелся сильный покровитель, но из Центра его пока что выгнали.

Он полчаса пил чай с единственным печеньем, жаловался на то, что не выспался, потом уныло созерцал пейзаж за окном. Потом пришел этот вызов – дежурный отчитался бодрым тоном и спросил, вызывать ли экспертов. Как будто сам не знал. Но – каждый раз спрашивал.

– Вызывать, – сообщил Антон.

Давно их не вызывали вот так – прямо на место преступления. Чаще передавали пухлые папки с делами из полиции. И если вызывали, это значило только одно – странностью там не просто пахнет, а воняет, и на вонь давно сбежалось полрайона.

Вета почти отчаялась, блуждая по незнакомому кварталу. Она шла вдоль набережной – ухоженная и празднично разукрашенная часть осталась позади вместе со стелами и парапетом, Вета шагала по узкой асфальтовой дорожке, слева от которой к воде уходил поросший травой склон. Справа возвышались дома, каждый был отмечен большим синим номером, но нужного никак не находилось.

Она прошла набережную до самого конца – там уже тянулись огороженные стройки и нехоженые рощи кленов – и снова вернулась к главной дороге. Спросила у прохожих, в ответ ей только покачали головой. Ноги начинали ныть, требуя немедленного отдыха. Солнце жарило как сумасшедшее.

Вета остановилась посреди тротуара, чтобы вытащить ежедневник и сверится. Все так и было, она не ошиблась. Она оглянулась по сторонам и заметила на лавочке у подъезда двух пенсионеров.

– Как тебя не в ту степь занесло, девонька, – сказал один из них, выслушав вопрос Веты. – Площадь Союза знаешь где? Вот оттуда близко, а отсюда тебе долго топать.

По его объяснениям выходило, что нумерация домов оказалась напрочь перепутана. Она сникла окончательно: площадь Союза была в трех остановках отсюда, если она правильно помнила, а с ее печальной способностью путать маршруты автобусов путешествие затянется до вечера. Она вообще не собиралась долго бродить по городу – вдруг Антон уже приехал и теперь не знает, где ее искать.

Плескалась о берег серая вода, и Вета подумала, что даже не помнит названия реки.

– Сова, – тихонько подсказали сзади.

Она обернулась, соображая, что знает этот голос, особенно извинительную интонацию в нем. «Можно я оставлю здесь сумку?»

«Рония читает мысли?»

– Екатерина Николаевна, вы просто так гуляете? – Рония шагнула вперед, по тюремному сложив руки за спиной. Вряд ли она смотрела на горизонт, скорее себе под ноги, но ветер дышал в ее лицо и развевал неубранные волосы.

– Елизавета, – со вздохом поправила Вета.

– В меня Арт вчера пеналом кинул, – безо всяких интонаций выдала Рония. – И я видела, как вы туда-сюда ходили по набережной. Я тоже люблю гулять. А мальчишки у меня порвали тетрадку. Вы скажете им?

– Скажу, – пообещала Вета. Она искала Алейд, осознанно выбирая вариант полегче, Алейд казалась ей проще и улыбчивее. Но нашла все равно Ронию. Судьба? Или, как они здесь говорят, Вселенский Разум. Интересно, кто это.

– Постойте со мной, – попросила Рония тем же тусклым голосом, как будто рассказывала о смерти, с которой давным-давно смирилась. – Вы же не торопитесь, да?

Вета смотрела на нее украдкой: серенькая юбка и такая же кофточка, волосы неясного цвета и мальчишеская фигура. В восьмом классе так просто стать гадким утенком.

Еще одна головная боль классного руководителя. «Создавайте в классе дружный коллектив», – назидательно посоветовала Лилия. Сбежать бы отсюда, и никакого коллектива создавать не придется.

– Вы же не уйдете, да? Вы же нас не бросите? Обещайте, что останетесь.

Формальное «нас» вдруг превратилось в жалобное «меня». С новой силой заныли виски. Вета сжала пальцы на ремешке сумки.

– Рония, скажи, что случилось? – спросила она тихо, и в ответ зашептали темно-серые волны Совы. Визжали вдалеке дети, и город вел свою привычную воскресную жизнь, но Рония услышала. Дрогнули ее плечи. – Что случилось у вас, милая?

Она обернулась. Волосы Ронии неопрятно падали на лицо, и розовый закат разливался по ее щекам.

– Ничего не случилось, Екатерина Николаевна. Почему вы так спрашиваете?

Вета поймала и не отпустила ее взгляд.

– Скажи честно. Я знаю, что это ты написала мне письмо. – Так вести разговор, кажется, требовала педагогика. Хотя Вета не знала точно.

Ручка сумки впилась в ладонь так, что, кажется, оставила след на коже. Голые коленки Ронии щекотала длинная трава, Вета удивлялась, как девушке не холодно в летнем наряде под не летним ветром. Река пахла горьким дымом и темной водой.

– Вы, наверное, ошиблись, я не писала. – Она вдруг шагнула ближе и по-детски взяла Вету за руку, сжав в ладони ее пальцы. – А вы нас любите?

Пальцы Веты были ледяные, а пальцы Ронии – горячие, как от лихорадки. Она сжала сильнее, требуя ответа.

– Конечно, люблю. Я же ваш классный руководитель, – хрипло отозвалась Вета. Она была как в театре. Вышла на сцену и громко и фальшиво выдала свою роль: конечно, люблю. Зрители заулюлюкали и бросили в нее тухлым помидором.

Ей в голову пришло вдруг, что все это – еще одно изощренное издевательство. Сейчас из ближайших кустов выскочат оставшиеся десять восьмиклассников и как засмеются. Но вокруг только тихо шумел ветер, и даже не визжали дети – их уже разобрали по домам.

– Мы вас тоже любим, – уверенно, но тем же бледным до синевы голосом вторила ей Рония. – Пойдемте. Вам на какой автобус? Мне на третий можно, можно на шестнадцатый.

Она потянула Вету дальше по набережной. Уверенно, как ребенок тянет маму к витрине с нужной куклой. Без стеснений. Шла на шаг впереди и сжимала пальцы Веты, а в висках той колотилась кровь.

«Эта ненормальная. Чокнутая», – сказала Роза в ее голове и скривилась, как будто в ее чае плавал рыжий таракан.

Округлый почерк встал перед глазами. Он, конечно, был похож на почерк из письма, но разве мало в мире прилежных округлых буковок, которые девочки выводят на криво оторванных тетрадных листках!

«Пугало, оно вернулось». Или как там было?

– Рония, ты знаешь, что это за история с пугалом? – Свободной рукой Вета провела по невысокой ограде набережной. В чугунных завитушках застряли сухие листья. Она не заметила, как поросший травой склон сменился бетонными плитами, уходящими к воде.

– Я не очень люблю детские страшилки, – по-взрослому сердито отозвалась Рония. Она тут про любовь, а Вета лезет с какой-то чушью.

– Скажи, у тебя все хорошо? – Ей больше нечего было спросить, и ветер немилосердно трепал подол юбки.

– У меня? Не очень, – спокойно сказала Рония. – Меня не любят в классе. Бросаются бумажками, обзываются. Могут просто не замечать. Меня не любят учителя. Они между собой называют меня «эта чокнутая», я слышала. Мне очень сложно, Елизавета Никодимовна. Вы меня любите?

– Да, люблю, – собирая пыль с чугунных перильцев, выдавила Вета.

– Пообещайте, что не бросите меня. Пообещайте!

– Обещаю, – произнесла Вета, зная, что пожалеет.

– Вы не жалуйтесь моей маме на мои оценки. Я стараюсь. Просто я не одаренная.

На пляже – песчаной косе, уходящей в реку прямо с каменных ступенек, – носилась пара веселых псов, рыча и перетягивая друг у друга сдувшийся мяч. Хозяин с пучком поводков в руках, сидел под покосившимся зонтиком-мухомором. Он поднял глаза на Вету и Ронию, когда они прошли мимо. Песок забился в туфли, но Вета не решилась остановиться, чтобы вытряхнуть его. Рония упрямо тянула вперед.

– Домой, – сказала она. – Пора. Мама увидит. А я закрою глаза, и как будто ничего не произошло. Вы обещаете не вызывать мою маму в школу?

– Что с тобой случилось?

Рония оглянулась на нее:

– Ничего. Но вы же будете любить меня, правда?

Вета не ответила. Здесь у подъездов домов стояли каменные первобытные монстры, как сторожевые псы, и таращились на Вету, как будто понимая, что она здесь чужая, и скалили каменные клыки ей в спину.

– Рония, послушай, я…

– Вот здесь остановка, – удовлетворенно заключила та и встала, прижавшись щекой к плечу Веты, как примерная дочь.

На них обернулись: женщина с тяжелыми сумками и компания молодых людей чуть поодаль, и слова, которые собиралась произнесли Вета, комом застряли в ее горле. Подкатил пустой воскресный автобус, не их, да и Рония не шевельнулась, но остановка тут же опустела.

– Вот мой идет, – сказала девушка, щекоча теплым дыханием плечо Веты. Она отстранилась, встала напротив и очень серьезно посмотрела ей в глаза. Рония уперла руки в бока, сразу сделавшись похожей на свою маму, – испуганная, но не сдавшаяся. – Вы обещали, что не уйдете, да? Я помню. Вы обещали.

Скрипнули тормоза. Рония прыгнула на подножку и оттуда помахала Вете рукой, как будто они были старыми добрыми подругами, и вот в очередной раз прогулялись по набережной. Вета хотела помахать в ответ, но обнаружила вдруг, что руки потяжелели, как будто весь день она перетаскивала набитые колбами биксы.

Автобус сердито зарычал и тронулся с места, Вета осталась одна под металлическим козырьком остановки. Ветер мел дороги и пересыпал песок. Она думала о том, что еще можно доехать до площади Союза и поискать дом Алейд, но ветер зло шипел: хватит. Хватит уже дергаться, ничего ты не сделаешь, Жаннетта – и та не смогла.

Письмо все еще лежало в сумке, и Вета с трудом преодолела желание вынуть его и перечитать. Может, и правда, идиотская шутка, в которую Ронию не посчитали нужным посвятить? Кто-то кидался в нее пеналом. Конечно Арт, кому еще.

Можно было бы позвонить матери Арта и пожаловаться один раз, но на все. Должен же найтись способ повлиять на неуправляемого подростка. Можно было пойти к директору и потребовать, чтобы он разбирался. Сколько ей еще терпеть, в конце концов?! Устроить ему истерику. Ни один директор не имеет права сидеть в своем мягком креслице, когда мальчишки-маги кидаются на учителей с угрозами.

Вета слушала, как хрустит на зубах песок, и раздумывала о том, что напишет в своем заявлении об уходе.

Черную служебную машину Вета увидела издали, но не сразу поверила, что ее уже разыскивают и ждут. День клонился к вечеру, но теплое сентябрьское солнце еще висело над площадкой, отражаясь в стеклах дома невыносимо оранжевыми бликами. Не поверила, пока ей навстречу с лавочки у подъезда не вскочил Антон.

– Где ты ходишь? – Он схватил ее за руки, как будто она собиралась вырываться и убегать. Сзади – Вете показалось – зашептались мамаши, которые, как обычно, выгуливали детвору на площадке.

– Гуляю, – ответила Вета глухо от растерянности. – Нельзя?

– Можно. – Он отпустил ее, опустил взгляд и привычным жестом потер затылок. На асфальте красовалось солнце, нарисованное цветными мелками, за солнцем дом и девочка с огромными глазами. – Прости. Чего-то я правда насочинял. Ты сказала, что будешь дома. Так что там с контрольными?

– Да. – Вета достала из сумки пачку тетрадных листов, перебрала их снова – вроде бы все, одиннадцать, и письмо. «Пугало» – бросилось в глаза. Вета сложила лист надписью внутрь и все вместе протянула Антону. – Бери, если нужно. Как думаешь, надолго может растянуться процедура увольнения?

Глава 13

Это был дождь

Понедельник, одиннадцатое сентября – день побегов

С утра пронеслись пятиклашки. Шумные, с цветными пеналами и дневниками. Вета рисовала вместе с ними таблицы и растворяла в воде марганцовку. На перемене пошла к директору. Она уже испугалась принятого решения и малодушно надеялась, что на месте окажется только секретарь, и она оставит заявление на столе. На подпись. Подпишете – позвоните.

Но директор был на работе. Он попивал чай из щербатой кружку и смеялся о чем-то с секретарем. Его грузная фигура смешно смотрелась на маленьком стульчике для гостей.

– Вот, – сказала Вета и уложила на стол перед ним заявление.

Директор лениво покосился в сторону бумаги.

– Хорошо, что вы пришли, – защебетала секретарша, вытаскивая ручку из пучка на затылке. – Вот здесь распишитесь. Вы знаете, что теперь будете работать на полставки заведующей школьного музея?

– Я не буду работать, – оборвала ее Вета. Деть руки оказалось некуда. Она стояла, сама как школьница – руки за спиной. А дверь была открыта, урчала гулом голосов перемена, и дети то и дело проходили мимо. Приостанавливались. Может, смотрели ей в спину.

Директор подтянул к себе ее заявление, и на его лбу собрались глубокие морщины. Секретарша замерла с приоткрытым ртом, все еще держа на весу журнал, где Вете полагалось расписываться.

– И почему же это, скажите на милость? – Директор глянул на нее над стеклами очков, зло и испытывающее.

– Я не могу с ними работать.

– С ними – это с кем? – он старательно прикидывался или вправду ничего не знал. Вета только сейчас подумала, что ее проблема – не единственная и не самая огромная в школе. Странно.

– С восьмыми классами. – Она смотрела в угол окна, туда, где за стеклом покачивались толстые черные провода. За решеткой-солнышком покачивались клены, напоенные утренней прохладой, и скалился во все тридцать два человеческих зуба динозавр.

– А, – усмехнулся директор, открываясь на спинку стула. Руки сложил на круглом животе. – Ясно, они вас довели.

Она поняла, что ничего не ответит, хотя утром готовила доводы, речи и тирады. Очень правильные. Очень нужные. Вета не могла отвести взгляда от динозавра, и руки ее уже дрожали так, что прятать их за спиной стало жизненно необходимо.

– Ясно, – повторил директор, когда устал сверлить ее ненавидящим взглядом. – Тогда вот вам мой ответ: я этого не подпишу.

Вета собралась с силами и взглянула на него: директор выводил в углу ее заявление злобное «отказать». И размашистую подпись. Она закрыла глаза и облизнула пересохшие губы.

– Идите работайте, – сказал директор и встал, расставив застонать несчастный стул. – У вас сегодня уроки.

– Я не пойду, – произнесла Вета почти по слогам и открыла глаза.

Он стоял напротив, громадный, как скала. Любой бы испугался. И она чувствовала, как по скуле течет капля холодного пота.

– Я не выйду на работу, и вам придется уволить меня по статье. Через суд. Или не знаю, как еще. Я просто не приду к ним на уроки.

Секретарша даже не пыталась изображать вежливость – неотрывно наблюдала за Ветой. Не моргая. К лицу директора из-за воротника рубашки подступила багровая краска. Вета поняла, что уже не говорит – хрипит, как смертельно больная.

– Вам лучше выпустить меня из этого вашего… города.

– Не придете, да? – рыкнул он. – Ах, вас дети довели. Какие все неженки. А где я, по-вашему, буду искать нового учителя биологии посреди учебного года? Где, спрашивается? И отправляйтесь работать без всяких тут ультиматумов! Когда найду нового учителя, тогда и катитесь, куда угодно. Хоть к демонам.

Хлопнула дверь, так что порывом ветра дернуло юбку Веты. Он скрылся в своем кабинете, а Вета осталась стоять, глядя на сиротливый листок бумаги, в углу которого стояло грозное «отказать».

– Так вы распишитесь за музей? – осторожно спросила секретарша.

– Ну и ты расписалась? – поинтересовался Антон в телефонную трубку.

После пятого урока второй смены школа вымирала. Еще шли уроки за плотно закрытыми дверями кабинетов, еще крошился на пол мел, еще стучали каблуки по деревянному паркету, но коридоры уже стояли пустыми, и парочка-другая учениц, гуляющих под ручку на перемене, торопилась вернуться обратно в класс – задолго до звонка.

В учительской тоже было пусто, только лежали на широком подоконнике букеты мумифицированных роз. Вета не стеснялась говорить, хоть вечно холодная и слишком большая телефонная трубка всегда казалась ей очень неуютной.

– Расписалась, – вздохнула она нехотя.

– Ну и зря.

– Я растерялась. Он на меня так закричал.

Но все оправдания были лишними. Вета и сама знала, что струсила и поддалась. Оглядываясь назад, она прекрасно понимала, что директор был ей не по зубам. Он мог бы и не такую заставить замолчать. А потом уйти, хлопнув дверью. Вета еще легко отделалась.

– Никого он не будет искать на мое место, – выдохнула она обреченно. Он просто-напросто сломил ее неумелое сопротивление. Растоптал, как рыжего таракана, и захрустели под ботинком все доводы.

– Да уж. Ну и что, ты ему даже не рассказала про Арта? Да и вообще про всех своих?

За ее спиной прозвучали шаги – вошла учительница русского языка, молча убрала журнал в шкаф и вышла, махнув на прощание шелковым шарфиком. В последние дни она все больше молчала, глядя на Вету. Сочувствующе, понимающе? Вета уже устала спрашивать и не получать ответов.

– Ничего я не сказала. Я просто не успела. Да и он сам все прекрасно знал, думаю. Он так и выдал: они вас довели. Значит, знал.

– Странно. Раз знал, почему не принял меры? – совершенно искренне возмутился Антон. Вета чувствовала, что его раззадоривал не только ее рассказ. Было что-то еще. Но она не спрашивала – и без того хватало тем для размышлений. – Или я ничего не понимаю в педагогике, или это какой-то изощренный садизм. У нас тут не рабство, в конце концов. И как сегодня вели себя восьмые классы?

Вета поняла, что не чувствует даже отвращения к себе. Вообще ничего.

– Как-как. Как обычно. Откололи кусочек от легкого. Ну, у манекена. Гипсовые крошки по всему полу…

Антон вздохнул.

– Что мне делать? – глухо спросила она. Из окон учительской было видно старое кладбище – раньше Вета его не замечала. А дальше – дом и площадка, на которой резвились дети.

– Слушай, у тебя документы с собой?

Сладко екнуло сердце.

«Конечно, – подумала Вета. – Конечно, он придумает что-нибудь. Он ведь знает…»

– С собой. – Она понизила голос, снова оглядываясь. Коридор, видный из распахнутой двери учительской, пустовал. Лилия ушла уже давно – Вета сама видела, как та выходила на крыльцо с сумкой под мышкой.

– Через час я смогу приехать. Подождешь?

– Вообще-то у меня еще урок с моими. Так что куда мне деваться? Жду. – Горькие судороги заставили губы дрогнуть в улыбке. На самом деле ей не хотелось смеяться.

Она положила трубку на место и, не торопясь, пошла в свой кабинет. Перемена подходила к концу, и Вета думала, у дверей ее уже ждет восьмой «А». Вера и Руслана, наверное, как всегда, сидят на подоконнике.

В закутке у дверей было пусто. Вета не с первой попытки, но открыла вечно заедающий замок кабинета. Хойя приветливо помахала ей листьями – сквозняк гулял по полу, и ветер заглядывал в распахнутое окно. Она сама оставила его, чтобы хоть немного проветрить комнату от запаха пыли и старых бумаг.

По полу стелился равномерный слой гипсового и мелового крошева. В углу смирно лежал кусок отколотого легкого. Уборщица завтра наверняка будет возмущаться. Вета прошла за учительский стол, села. Раскрыла брошенный тут же ежедневник.

О чем она думает, не будет же никакого завтра. Она уйдет из школы, даже если придется до крови разбить руки о дверь директорского кабинета. Она уедет из этого города, даже если по степи за ней будет гнаться свора волков. Лучше бояться волков, чем собственных восьмиклашек.

Громыхнул звонок, разогнав пугливых воробьев с ветки дерева. Вета барабанила ручкой по ежедневнику. Приоткрытая дверь и кусочек коридора мозолили ей глаза. Она не могла отвернуться. В коридоре было тихо: ни голосов, ни топота. Онемели неудобно сложенные руки.

Вета поднялась и прошла между партами, сосредоточенно слушая, как стучат ее собственные каблуки. Выглянула в коридор: мимо, едва оглянувшись на нее, пробежал парень из параллельного восьмого. Вета захлопнула дверь.

«Они сегодня не придут», – сказал ей взглядом безглазый манекен.

Вета едва не рассмеялась от облегчения. Она прошла к окну: кленовая аллея пустовала, никто не сидел на низенькой ограде клумбы, и от этого ей сделалось еще веселее. Как будто директор только что сам зашел к ней и принес подписанное заявление – пожалуйста, идите куда угодно. Она пошире открыла окно, едва не сбросив на пол горшок с фиалкой, и вдохнула полной грудью, в первый раз за демоны знают сколько времени.

Ветер пах опавшими листьями и гравилатом, который Алиса так и не обрезала. Как же легко думать об этом!

Вета поймала себя не том, что напевает, поливая цветы. Она раньше никогда не поливала, Роза сама заправляла порядком в кабинете и подсобке. Но в последний вечер ведь можно побыть хорошей. Пусть цветы запомнят ее хорошую.

Она не заметила, как за окном заплакал дождь. Тоже, кажется, первый за всю осень. Зашептали листья кленов, и тут же намок подоконник. Защищенная плотно прикрытой дверью, Вета рисовала в ежедневнике поезда. Можно не возвращаться в университет. Можно найти любую другую работу.

Любая работа будет лучше ее нынешней.

«Вы обещали любить нас, помните?» – сказала в ее памяти Рония и отвернулась к серой Сове. Дурацкое воспоминание, как некстати. Вета захлопнула ежедневник, взглянула на часы: до приезда Антона оставалось не так уж много времени, но она вдруг поняла, что не может больше сидеть в пропахшем пылью кабинете.

Вета бросила в сумку только ежедневник, все учебники и тетрадки оставив на столе – зачем они ей теперь! Спину щекотали одиннадцать невидимых взглядов. Она выпрямилась.

– Я никому ничего не обещала, – сказала она хрипло и, ощутив себя полностью сумасшедшей, повернула манекен лицом к стене. Почему всем не терпится навесить на нее новых обязательств?

Все, что осталось, – закрыть окно и еще немного помучаться с дверным замком. На лестницах и в коридорах ей никто не попался. Вахтерша даже головы не подняла. Но сердце все равно заколотилось как сумасшедшее.

И вдруг все кончилось. Вместе с хлынувшим в лицо запахом осени и дождя Вета почувствовала свободу. Плащ сразу же намок, и волосы прилипли к шее. Под пристальным взглядом школы Вета прошла по кленовой аллее. Под ногами хрустел и шептал гравий.

Вскоре – за первым же поворотом – она избавилась от гадкого чувства, что ей смотрят в спину. Здание из белого кирпича скрылось из виду. Вета спряталась под козырьком магазина, хоть сюда все равно доставали струи дождя, и приготовилась ждать.

– Что случилось? – напряженно спросил Антон, пока Вета расправляла мокрые волосы. После холодного дождя ей показалось, что в машине ужасно жарко.

– Ничего. Они просто не пришли на урок. Ничего не случилось.

Антон похлопал ладонями по рулю, глядя на то, как дворники разгоняют воду с лобового стекла. Он остановил машину у тротуара и не собирался заводить снова. Вету это озадачило.

– А Каганцев Игорь случайно не из твоего класса?

Вета вздрогнула. Ей вдруг стали неприятны любые упоминания восьмого «А», и за дождем почудился неясный силуэт. «Дерево», – поняла она через секунду, но по спине успели пробежаться мурашки.

– Из моего. Почему ты спрашиваешь?

– Не пугайся только.

Вдох огнем прошелся по пересохшему горлу.

– Когда так говорят, я не становлюсь спокойнее, знаешь…

От дождя дорога превратилась в сплошное серо-сизое марево, по бокам которого стояли тени-дома. Кто-то метнулся мимо, не понять – человек или просто ветер дернул ветку.

– Его убили сегодня утром, – заключил Антон, не глядя на Вету.

Она не сразу поверила. Детей ведь не убивают.

– Детей не убивают, – сказала она вслух. – Так нельзя.

– Нельзя, – согласно кивнул Антон и замолчал, предоставив ей самой додумывать.

Молчание за шуршанием дождя по крыше машины показалось глупым и надуманным. Как будто они снимают фильм. Сейчас из-за серой завесы выглянет черный глаз камеры, и оператор взмахнет рукой – давайте дальше текст.

– Я про него очень мало знаю, – сказала Вета, почти готовая поверить в оператора и фильм. – Он сидел вроде с Артом. Бывало, и выкрикнет что-нибудь, но, я думаю, по указке своего соседа, на большее его вряд ли хватило бы. И родители его на собрание не пришли, кстати.

Она подумала, что надо бы сделать пометку себе в ежедневник – родители не пришли, вызвать. И тут же передернула плечами.

– Ясно, – бесцветно сказал Антон.

Шипел дождь, ниагарскими потоками скатываясь с тротуара на дорогу.

– Скажи, что случилось? – Вете хотелось закрыть глаза, зажать ладонями уши, чтобы услышать как можно меньше. Еще меньше. И еще.

– Ну, его нашли ближе к обеду. Сидел так спокойненько под деревом, недалеко от дома. Сидел, смотрел перед собой. Толкнули – повалился на бок.

Он замолчал. Не пересказывать же ей сухие сводки протоколов. Про то, что повреждений не обнаружено, да и вообще физически он оказался полностью здоровым. Ну, только что мертвым. Так сказали эксперты. Или рассказать?

Вета терла глаза до тех пор, пока перед ними не замелькали цветные круги, но легче все равно не стало. Она очень боялась, что он станет рассказывать дальше. Ей и так каждое слово было как пенопластом по стеклу.

– Ясно, я поняла. Я не хочу слушать про эту вашу магию, про новых людей. – Вета загородилась ладонями, чтобы видеть только дождь перед собой. – Скажи только, убийцу найдут?

– Найдут? Не знаю. По крайней мере, я не вижу ни одной зацепки, ничего. Но ты же не хочешь подробностей, да?

– Правильно, – произнесла Вета, облизнув онемевшие губы. Она все еще ощущала, что Антон смотрит на нее. Ну вот, вздыхает тяжело, как будто она во всем виновата.

– Скорее всего, убийцу мы не найдем, – спокойно и даже как-то отстраненно произнес Антон. – Потом будут попытки замять скандал. Потом дело спишут за сроком давности. Такие вещи редко раскрываются. Мы-то вообще мало что можем противопоставить новым людям. Ты правильно делаешь, что уезжаешь, поверь мне.

– Ты что, собираешься окончательно меня добить? – прошипела сквозь зубы Вета. Злые слезы засохли на глазах, так и не рискнув вытечь на щеки.

– Ну извини. Ты спросила – я ответил.

– Я не виновата в том, что его убили. – Она не могла так. Она должна была вытащить наружу то, что мучило больше всего. И если не поверить самой, так хоть заставить поверить Антона.

– Конечно, – с готовностью отозвался он. – При чем тут ты? Ты даже не из этого города. И уж тем более ты не можешь знать, что у них тут в школе происходит. Ты сделала все, что смогла.

Он говорил так, как будто ни секунды в жизни не верил в это. Вот не верил, и все. Но у Веты не было сил, чтобы его убеждать.

«Может, я плохой учитель? – думала она, глядя, как текут капли по стеклу. Много капель, много воды и такие грузные неповоротливые мысли. – Я самый худший в мире учитель. Но я все равно не виновата. Я никому ничего не обещала».

Все было правильно и логично до тех самых пор, пока она не вспоминала, что убили мальчишку, который сидел у нее на третьей парте. Она толкнула дверцу машины и, не глядя, наступила в самую середину бурлящего потока. В туфлях сразу же захлюпало, но Вете было не до того. До автобусной остановки тут идти – не так уж и долго, потерпит.

Она услышала, как за спиной хлопнула дверца.

– Подожди!

Антон быстро догнал ее и заставил прижаться спиной к кованой изгороди школьного парка. Волосы давно прилипли к лицу. Дождь не был холодным. Вета вспомнила вдруг, как бежала однажды из университета под дождем, норовя наступить в самые глубокие лужи. Андрей бежал следом и злился, а она хохотала.

– Не дури, я тебя отвезу. – Антон опустил голову, одной рукой оперевшись на прут ограды. – Я просто устал. Суматошный выдался день.

– Я не понимаю, почему осталась крайней у всех, – спокойно произнесла ему в лицо Вета. – Я бегу, да. Опять. Но я не виновата в том, что его убили.

– Просто не хочу, чтобы ты уезжала, – слабо улыбнулся он. Вышло наигранно. Режиссер за стеной дождя кривился от фальши, и сценарист комкал сценарий.

Прошлым вечером

Теперь пришла его очередь.

Весь день Игорь слушал голос города – так грохотала в водосточных трубах вода и бился о стены ветер. Игорь был вялый, оглохший от этого шума. На вопросы учителей он отвечал невпопад и схватил двойку на истории.

На большой перемене одноклассники затащили его в закуток под лестницей. За пределами их круга топали и кричали, но все это было далеко, как будто на втором плане. В его ушах выл город.

– Ну что? – первым нарушил молчание Арт.

– Он придет, – выговорил Игорь, едва шевеля помертвевшими губами.

Никто не улыбался, даже Алиса, сидевшая на сломанной парте. Она сказала что-то, но Игорь не расслышал. Теперь гул сделался невыносимым.

– Может, расскажем Елизавете Николаевне? – с середины лестницы отозвалась Алейд. – Она же может что-то сделать.

– Ну и что она сделает, что? – рявкнул на нее Арт, так что Алейд отшатнулась. – Плевать она на нас хотела, твоя Елизавета! И Жаннетты уже нет. Мы одни остались. Сами будем выкручиваться.

– Много ты навыкручивался, когда Инка и Лара… – Вера возникла справа от него – светлые волосы-паутинки были подсвечены коридорными лампами.

Арт нетерпеливо дернул головой:

– Значит так, нам теперь нужно держаться всегда вместе. Каждый будет разговаривать с Игорем по телефону. По очереди. И так всю ночь. Мы его удержим.

Игорь грустно кивнул, стараясь не смотреть на одноклассников. Просто пришла его очередь. А следом придет очередь каждого из них.

Всю дорогу к дому город шел следом за ним: темный силуэт крался от переулка к переулку. Ветром, несущим опавшие листья, бездомным псом у мусорных баков – желтый взгляд в спину Игоря, – стайкой черных птиц, перелетающих с дерева на дерево.

Невозможно убежать. Город шел за ним до самого дома, а потом – уселся вороной на ветке дерева прямо за окном его комнаты. Игорь поднялся и задернул шторы. Не помогло – тень птицы отпечаталась на светлой стене.

До самой ночи он сидел в комнате родителей, пока его не прогнали спать. И во всей квартире погасили свет. Игорь проверил, закрыты ли окна, подергал входную дверь. Тайком он утащил телефон, размотав кабель во всю длину, и с головой накрылся одеялом.

К утру его заклонило в сон, его и Алису, потому что наступила ее очередь. Спать хотелось невыносимо, глаза закрывались, и он падал лицом в подушку. Алиса зевала на том конце провода. В голове громоздился неповоротливый ком из мыслей и недосмотренных снов.

Он не мог бы вспомнить момента, когда телефонная трубка замолчала.

Игорь очнулся от страха. Телефонная трубка лежала рядом – немая и холодная. Он сел, сбрасывая с себя одеяло. За окном загорался жиденький рассвет. Дрожащими руками он принялся набирать номер, сбился и только на второй раз понял, что телефон отключен: в трубке не слышалось даже гудков.

– Мама! Мам! – босиком и полуголый, как был, он бросился в родительскую спальню.

Родители спали, отвернувшись друг от друга, по разным краям кровати.

– Мама! – Игорь дернул за край одеяла.

Она подняла растрепанную голову, пошарила рукой по тумбочке в поисках часов.

– Пять утра еще. Иди спать, Игореш…

Перевернулась на другой бок.

Он пошлепал в комнату, от холода потирая голые плечи. Безлицый город уже стоял за его окном. Высокий худой силуэт, свалянный из старых тряпок и уличной пыли. Игорь шарахнулся обратно в коридор. Вокруг заскрежетало, как будто дом разваливался на куски. Стены опасно накренились.

Дверь его комнаты – одна насмешка – цветные стекла во всю верхнюю половину. Хлопнула оконная рама, и город вошел. Игорь заметался по прихожей. Нечем было забаррикадировать дверь. Только трюмо, но его не подтащить. Куда бежать? В ванную? Загнать самого себя в ловушку.

Сорвав с вешалки родительские куртки, он вытряхнул из отцовской ключи. Руки дрожали, и никак не выходило попасть в замочную скважину. Сзади тихо заскрипела дверь его комнаты.

Ключ наконец провернулся, и Игорь не выдержал – глянул через плечо. Город стоял в двух шагах. Неподвижный – руки обвисли вдоль тела. То, что было вместо лица, похожее на старую мешковину, шло морщинами. Гул в ушах сделался вдруг невыносимым, взорвал барабанные перепонки.

Игорь закричал во всю мощь легких, но сам же ничего не услышал, и бросился вниз, босиком по бетонной лестнице. Упал – колено взорвалось болью, но то, что стояло сзади, было куда страшнее.

Подъездная дверь хлопнула дважды. Игорь снова упал, разодрав в кровь второе колено. Не в состоянии подняться, он пополз по широкой асфальтовой дорожке и, прежде чем обессилел, успел ощутить запах застоявшегося болота. Вой ветра и лязг железа сложились в человеческие слова:

– Стой.

Он замер, закрывая руками голову.

– Пойдем со мной, – сказал город.

Глава 14

Бродячие псы

Одиннадцатое сентября

Она узнала окраины города. Если вглядеться, то за дождем можно было увидеть стену, отделяющую Петербург от остального мира. Или Вете только чудилось. Потому что машина все летела и летела по прямой и ровной дороге, а стена не становилась ближе. Вета хотела просить, долго ли еще, но не решалась: такое сердитое и сосредоточенное лицо было у Антона.

Мимо, за расплывчатыми силуэтами деревьев пронеслась черная махина.

– Что-то сгорело? – Она хотела спросить как бы между делом, но тон вышел чересчур напряженным.

– Где? – Антон бросил взгляд назад. – А… Ничего не горело, это храм Вселенского Разума. Еще одна штука, которую создали новые люди. Тебе не понравится.

– Долго нам еще?

– Не особенно.

Дорога резко вильнула вправо, и стена выросла прямо из прибитой дождем травы – вся монолитная и металлически-серая. Вета оглянулась на город: тот в дождливом мареве походил на корабль в тумане. Мачтой торчала башня теплоцентрали, подмигивая алыми огоньками.

– Я пойду спрошу, что тут у них, а ты сиди, – с тяжелым вздохом выдал Антон.

Но Вета выбралась из машины за ним – разве она смогла бы выдержать эту неясность и ожидание? – и по мокрой траве пошла след в след. Здесь не пахло дождем, скорее машинным маслом. Бухал где-то вдалеке неизвестный механизм, ритмично, словно стучало большое сердце. Она остановилась, вытряхивая из туфли колючий камешек, и окончательно промокла и замерзла.

Испугавшись, что останется одна посреди степи, Вета бросилась вперед.

В проеме, обозначающем проход на территорию охраны, было суше, и даже веяло теплом. Антон стоял к ней спиной, а вот молодой парень, очень похожий на тех, которые встречали Вету по приезде, и тоже с автоматом через плечо, заметил ее и, кажется, подмигнул. Она успела поймать его слова:

– Вы что, не в курсе? Никого больше не впускают и не выпускают. Ну, только по приказу маршала. Военное положение все-таки.

– Военное? – не выдержала Вета. Сложила руки на груди – как будто собиралась так защищаться. – С какой стати? Я мессершмиттов над городом не вижу.

Парень глянул на Вету озадаченно, потом снова перевел взгляд на Антона.

– Она что, не в курсе?

Тот нервно дернул плечом.

– Приказа маршала у нас, конечно, нет, но есть заявление об угрозе жизни, подписанное Робертом.

Только сейчас Вета заметила, что он прижимает к себе невзрачную кожаную папку. Военный посерьезнел.

– Вольфганг, я знаю, что приказ был никого не выпускать.

– Ну ладно, демоны с вами, сейчас разберемся.

Вета окончательно бы продрогла, если бы ее не провели в комнату с голыми стенами, где в углу у стола стоял дребезжащий обогреватель. Она опустилась на жесткий стул. Антон замер сбоку от нее, привалившись спиной к стене. Вета обернулась было к нему, но он только закрыл глаза, наверное, предрекая, что выяснения будут долгими.

Громоздкий черный телефон звонил несколько раз. Вольфганг отвечал рублеными фразами – да, нет, слушаюсь, потом ждал, глядя в стол перед собой, потом снова отвечал.

Когда он наконец-то в трех словах объяснил их ситуацию своему невидимому собеседнику, Вета встрепенулась. Она подняла голову и по его лицу попыталась понять, какое же их ждет решение. Вольфганг хмурился и поджимал губы.

– Да, есть, – сказал он и положил трубку на рычаг.

Антон пошевелился за плечом Веты, а она вдруг поймала себя на том, что от волнения хрустит суставами. Попробовала успокоиться и сложила руки на коленях.

– Добро, – прогудел Вольфганг. – Повезло. Давайте свое заявление, вас выпускают. Даже не знаю, с чего вдруг такие поблажки.

– Я только до Полянска и вернусь, – пообещал Антон, как будто боялся навсегда расстаться со старинным товарищем. Даже не взглянул на Вету.

– Надеюсь, успеешь до темноты, – мрачно протянул Вольфганг.

Они быстро обменялись бумагами. Подписанное не Ветой заявление легло на пустой стол, Вольфганг передал Антону клочок бумаги с печатью, видимо обозначающий здесь пропуск. Вета поднялась.

Ей показалось, что дождь начал утихать, но небо над Петербургом налилось вечерней синевой, и Вете от этого сделалось тоскливо.

«Вы же обещали нас любить», – глухо повторила в ее голове Рония, и ей вторила Сова за бетонным парапетом – волны о берег одна за другой.

– Я не обещала, – одними губами произнесла Вета в ответ залитому туманным маревом городу. – Ты вырастешь и все поймешь.

Такая глупая фраза – ее произносят всегда, когда не могут объясниться, потому что нечего тут объяснять. Просто испугалась. Но что она ей скажет? Прости, Рония, но я боюсь вас.

– Поехали? – окликнул ее Антон, давно уже открывший дверцу машину, он так и замер в неудобной позе – еще не сел, но уже и не стоит. На дождь он уже не обращал никакого внимания.

Вета прикусила губу.

– Да, едем.

Блеснула молния над городом. Вета окунулась в теплый салон машины, как в сон, и так же закрыла глаза.

– Тебе плохо? Бледная как мел, – в первый раз за все это время снизошел до нее Антон.

Она скривилась, чувствуя, как начинает ломить в висках, как обхватывает голову тяжелым обручем боли.

– Мне плохо, но это не имеет никакого значения. Едем.

Проезд, медленно открывшийся в стене, казался крохотным. Казалось, что машина в него ни за что не пройдет. Дождь заливал дорогу, и асфальт блестел впереди, как река. Вета закрыла глаза.

– Послушай. – Вывело ее из забытья.

Машина стояла, как будто в колодце, между двумя стенами, и от дождя не видно было даже вышек. Антон сидел, лбом почти касаясь руля, и жмурился, как от боли.

– Может, тебе не обязательно уезжать? Найдем тебе другую работу, или, если хочешь, не работай вообще.

– Что с тобой? – не разобрала Вета. Она развернулась на месте, едва не передавившись ремнем безопасности. – Не открывают ворота?

– Их откроют минуты через три. Пока позвонят, пока объяснятся. – Он уставился в стену дождя.

Странно, она думала, почувствует громадное облегчение, сразу же, как только окажется здесь, почти на самом выезде, но сейчас ощущала только пустоту, и щемило где-то в животе. Некстати вспомнили вещи, так и брошенные в квартире, а ключи Вета оставила на столе в подсобке. Захотят – заберут, ей не было жаль, но по спине бежал озноб от одной мысли, что придут чужие люди и начнут рыться в ее записях.

А в раковине осталась немытая чашка, Роза прополоскает ее под хиленькой струей воды, думая о ней. Думая о том, как быстро Вета сдалась. Но эта мысль не отзывалась щемлением у солнечного сплетения.

«Вы обещали», – сказала Рония.

– Уйди, – шепнула Вера, закрывая глаза.

Машина медленно тронулась к светлеющему проему – тот делался больше. Вета прижалась лбом к стеклу.

– Тебе настолько противно все в этом городе? – спросил Антон бесцветно.

Под колеса легла и понеслась гладкая дорога, ни ухаба, ни рытвины. Вете стало жутко, что из дождя вдруг вынырнет грузовик, и на такой скорости они просто не смогут увернуться. Она отряхнула с себя эти мысли, как капли. Откуда здесь взяться грузовику?

– Мне жутко от этого города. Он как… – Она выдохнула, не зная даже, какие слова выбрать. – Болото. Ровная такая зелененькая гладь. Только не дай боже тебе на нее наступить.

– Болото, – повторил Антон и усмехнулся.

Она была готова к долгой поездке и долгому ожиданию. Даже к тому, чтобы провести всю ночь на вокзале – однажды уже приходилось. И даже готовила фразы, которые скажет по приезде домой. Тетя, наверняка, обрадуется и предложить сходить к Ми. Вдруг у нее осталось место в аспирантуру?

Но в университет она не вернется. Хватит нервотрепки.

– Ты меня осуждаешь? – резко ответила она на брошенный вскользь взгляд Антона. И только потом подумала, что, может, он оглядывал дорогу.

– Осуждаю? – Он вымученно сдвинул брови. – Никогда и мыслей таких не было.

Впереди возник темный силуэт. Далеко – с такого расстояния не разобрать, человек или дерево. Он мог и почудиться в сплошной стене дождя, но Вета вцепилась Антону в локоть. Он вывернул руль, тихо ругаясь сквозь зубы.

Машину на мокрой дороге резко занесло вбок. Завизжали тормоза. Вета даже вскрикнуть от неожиданности не успела – ее отбросило на дверцу. Передние колеса съехали в кювет, и по днищу что-то процарапало, как будто провели железным когтем.

Отключились фары. Еще десяток долгих секунд машина летела в мешанине из дождя. Потом жалобно взвыл перегретый двигатель, застучал на пустых оборотах, и они встали.

Вета судорожно втянула воздух и поняла, какая вокруг тишина. Только дворники ездили туда-сюда по лобовому стеклу, бессмысленно гоняя дождевую воду. Вета потерла ушибленный локоть.

– И что это было? – спросила она хрипло.

Антон не сразу нашел место крепления ремня безопасности, отстегнул его. Коснулся шеи, как будто там болело. Вета видела, как сжимались в тонкую полоску его губы.

– Я… прости, не хотел тебя пугать. – Он хлопнул ладонями по рулю. – Я тебя не предупредил, я надеялся, что все как-нибудь устроится.

– Да что еще? – тихо зверея от неизвестности, прошептала Вета. Зажглись наконец фары, и перед бампером она различила толстый ствол дерева. Еще бы немного, и машина вписалась бы в него – тут и гадать нечего. Вета смотрела на него как завороженная, и еще на то, как дворник ерзают по стеклу.

– Он тебя не хочет отпускать. – Он зачем-то открыл дверцу и тут же с силой захлопнул ее, успев впустить в салон разве что запах дождя и степи.

Вета обернулась вправо, туда, где по ее представлениям должен был остаться город, охваченный серо-серебристым маревом и закрытый стеной. Она ничего не смогла различить в переплетении струй воды, только зря щурилась и снова кусала уже сочащиеся кровью губы.

– Смотри. – Антон поднял было руки, словно собирался рисовать в воздухе, изображать невиданные фигуры, но тяжело вздохнул и снова опустил голову на руль. – Я не знаю, как это объяснить тебе.

– Все равно, как, – не выдержала она.

– Город не хочет тебя отпускать. Ты ему понравилась. – Он неловко улыбнулся, пытаясь хоть немного разрядить атмосферу. Вете и самой казалось, что между ними вот-вот начнут проскакивать молнии. – Точнее, он признал тебя своей. Теперь вряд ли отпустит.

– Что мне сделать? – закричала Вета. – Что? Я…

Она застонала, не в силах больше говорить на эту тему. Рука сама собой потянулась к дверце. Та легко открылась, щелкнул замок. Вета ступила на размякшую от дождя землю. Чавкнула грязь под каблуком.

– Лучше не надо, – тихо – и чуть слышно из-за шума дождя – сказал ей вслед Антон.

– Лучше не надо что? – Одной ногой она уже стояла на земле, и дождь снова поливал холодом спину. Долго или не очень, она доберется до Полянска.

Или где-нибудь здесь утонет.

– Лучше не надо, – повторил он, потянулся к Вете, но не достал. Сжал пальцы на мягкой обивке сиденья и склонился к ней. – Он тебя не отпустит уже. Живую. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Вета сжала пальцы в кулаки.

– Плевать мне на ваш город!

Она с силой хлопнула дверцей и пошла в ту сторону, откуда тянулись по жирной земле следы шин. Сумка хлопала Вету по бедру, одежда сразу же промокла насквозь.

Ни города, ни дороги она теперь не видела и, когда обернулась, поняла, что потеряла из виду даже следы машины – последний ориентир. Шла, увязая в грязи, пока не выбилась из сил. Из полумрака вырастали кустарники и низкие деревца, дороги не было.

Земля смешалась с небом. Вета остановилась, растерянно оглядываясь. Отбросила с лица мокрые волосы. Чужое присутствие она почувствовала кожей, потому что зрение оказалось вдруг бесполезным. В привычный уже шум дождя вклинился еще один звук – так хлюпала грязь под тяжелыми шагами. Они ни скрывались, они подавали голоса: глухо рычали у нее за спиной.

Вета попыталась унять панику и пошла дальше. Все равно куда, лишь бы не стоять на месте. И преследователи двинулись следом. Оборачиваясь, она видела то узкую морду, то желтый оскал. Стая бродячих собак – разномастных, длинноногих, черных и рыжих, желтоглазых. Она не хотела всматриваться: прямой взгляд мог бы стать спусковым крючком нападения. Тени мелькнули справа.

Она не выдержала и рванула вперед. Но дыхание мгновенно сбилось. Поскальзываясь на грязи, она все еще бежала, тратя драгоценные секунды на то, чтобы оглянуться. Преследователи теперь тоже перешли на бег, они гнали ее по бездорожью, заставляя бросаться из стороны в сторону. Она давно потеряла направление. Еще немного, и Вета ощутила горячее дыхание у своих ног. Потом в опасной близости от ее бедра клацнули зубы. Желтые глаза блеснули впереди и слева. Они ее окружили.

Захлебнувшись дождем, Вета замерла. Собаки остановились неровным кругом. Неторопливые – некуда им были спешить, – пошли на нее.

Недалеко взвыл мотор – громкий даже в шуме ливня. Машина, заляпанная грязью по самые стекла, вывернула из дождя справа. Взвизгнула рыжая шавка – едва успела отскочить в сторону.

Как только машина оказалась рядом, Вета отчаянно дернула дверцу и упала на пассажирское сиденье. Антон ничего ей не сказал – тут же вдавил педаль газа в пол. Стрелка спидометра дернулась, как эпилептическая.

За окнами ничего было не разобрать, кроме беспорядочных дождевых струй. Они снова летели в пустоту, и пальцы Антона, сжатые на руле, казались онемевшими. Вета боялась взглянуть ему в лицо. Ее саму трясло так, что клацали зубы.

Спереди вынырнула тень: рыжий бок, оскаленные зубы. Машина вильнула в сторону, но быстро выровняла курс. Вета обернулась. Она не поверила тому, что увидела. Сквозь дождь собаки преследовали их, неслись за машиной, скорость которой ушла за сто и все росла.

Дождевые струи ложились на боковые стекла почти горизонтально. Рев мотора сделался надсадным. Машину подбрасывало на корчах, вот подбросило в последний раз, так что Вета приложилась плечом о дверцу, и тут под колеса машины нырнула дорога.

Они оба вздохнули с облегчением. Антон сбросил скорость и впервые посмотрел на Вету – сам до невозможности бледный, судорожно сжавший зубы. Хотел что-то сказать и не смог. Она тоже не смогла. Сердце до сих пор колотилось как сумасшедшее.

Дождь как будто бы утихал, и даже в небе наметился просвет. Теперь можно было рассмотреть далекую стену города, черные вышки, подпирающие небо. Пересилив себя, Вета осторожно глянула в зеркало заднего вида: собак не было.

Антон остановил машину и бессильно отпустил руль.

С волос на грудь капала вода, блузка прилипала к телу. Вета опустила взгляд: туфли были в грязи.

– Что мне теперь делать? – спросила она срывающимся шепотом.

Антон протянул руку, чтобы убрать мокрые волосы ей за плечи и увидеть лицо. Его ладонь, неожиданно горячая, легла ей на плечо.

«Тушь давно потекла», – некстати подумала Вета и провела по щекам, но черных следов на ладонях не осталось. Дождь смыл и тушь, и слезы, и все следы.

– Все будет хорошо, – хрипловато, как будто простужено, пообещал Антон. – Поехали домой?

Не переодеваясь, она завернулась в одеяло и отвернулась к стене. Мокрые волосы лежали на подушке, капала на голый пол вода.

– Может, хочешь чаю? – спросил Антон, вернувшись в комнату с пустой чашкой – как будто с доказательством, мол, смотри, я больше ничего от тебя не потребую.

Вета ничего не ответила.

– Простынешь, – наигранно-сердито пригрозил он, не зная, что бы еще сказать.

Она молчала, и Антон, потоптавшись еще немного, ушел на кухню. Дождь постепенно исходил на нет, хоть по-прежнему бил в стекла, но уже не зло, а так, словно стучал: «Пустите». Он все равно поставил на плиту чайник и сел ждать, не находя себе никакого другого занятия.

Отчаянно хотелось курить, но заставить себя вставать, чтобы открыть форточку, он не мог. Он мял в пальцах брошенную на обеденный стол конфетную обертку и вздыхал. Было безнадежно душно, так душно, что виски давно намокли от липкого пота. Серым призраком проступал город через мутное стекло и дождевую воду.

Антон услышал, как в комнате скрипнула кровать. Тихонько – видимо, Вета повернулась на другой бок, и может быть, теперь она смотрела в окно на этот же самый мутно-серый город. Он бросил фантик на стол и уже хотел было подняться, чтобы пойти к ней в комнату, но не вышло.

Закипел чайник и вместе с ним отчаянно затрезвонил телефон. На ходу вывернув ручку плиты, Антон выбрался в прихожую и зажал телефонную трубку между ухом и плечом, одновременно зачем-то пытаясь прикрыть дверь в комнату.

Он ошибся – Вета лежала по-прежнему лицом к стене. В щель между не до конца закрытой дверью и косяком он наблюдал за Ветой – та шевельнулась, поднимая подушку под грудь.

– Да?

Трубка отозвалась потрескиванием.

– Алло? – раздраженно повторил Антон, собираясь уже вернуть трубку на рычаг, но на том конце провода послышалось тихое покашливание.

– Слышишь? Слышишь? – Кто бы ни пытался с ним поговорить, он сильно охрип и едва выводил слова.

– Кто это? – не понял Антон.

– Своих уже не узнаешь? – в трубке едва слышно засмеялись, потом закашлялись опять. – Я знаю, кто убийца. Подъедешь?

Антон мельком глянул в щель не до конца закрытой двери. Вета лежала, закрыв глаза и даже не сбрасывая с лица влажные пряди волос. В прошлый их визит к Марту ей там не слишком-то понравилось. Но и оставить ее одну дома Антону тоже что-то мешало.

– Это не подождет?

– Издеваешься, что ли? – голос Марта изошел на свист.

– Не пойти бы тебе… – зло выдохнул Антон, чуть отдаляя трубку от лица. В эту минуту ему не хватало только ломать голову над убийствами и прочими отголосками работы. – Ладно, приеду. Но позже.

Он бросил трубку на рычаг и прислушался: дождь утих до еле слышного царапанья в стекла. Еще немного – и от него останутся только лужи, лаково блестящие в свете уличных фонарей.

Антон пошел в комнату и присел на край кровати. Он совсем не знал, что говорить, но Вета начала первая.

– Мне нужно будет написать докладную директору? – спросила она глухо оттого, что лежала, почти уткнувшись лицом в подушку. – Ну. Они же прогуляли урок.

Он склонился, потом еще немного, и лег рядом – и взял ее за руку. Вышло, что почти обнял. Вета не отстранилась. Может, у нее не было сил. Ее плечо, не прикрытое одеялом, было холодным, как дождь. Антон прикоснулся к нему губами, без тени флирта. Так мама проверяет у малыша температуру – негорячий ли лоб.

– Можно и к директору, – сообразил он не сразу. – Или к завучу. Она обязана разбираться с такими вещами.

– Как бы она со мной не разобралась после такого, – невесело усмехнулась Вета.

– Оставайся сегодня, – попросил Антон, ловя ее руку.

Она моргнула и отвела наконец взгляд от единственной точки на стене. Губы дрогнули, но Вета ничего не ответила – только выдохнула.

Дождь вымочил город, сразу же окунув его в промозглую гулкую осень, и на асфальте стало так много желтых кленовых листьев, что они покрыли улицы коврами. Вета наступала на листья, как будто давила их, сосредоточенно и насупленно смотрела себе под ноги.

Давно наступил комендантский час, но она не боялась патрулей – шагала по улицам, хорошо освещенным желтушными фонарями, и смотрела себе под ноги. Ветер тыкался в ладони, как провинившийся пес холодным носом. От него по спине ползли мурашки. Расстегнутый плащ трепетал полами.

Прежняя истерика и страх уходили, и, кажется, она снова позволила Петербургу вползти внутрь себя и повсюду протянуть тонкие ложноножки спокойствия и тумана.

«Ты же обещала не бросать меня», – сказал ей закрытый город.

– Помню, – отозвалась Вета и почувствовала, как от слов замерзают губы. Улыбнулась, а закричать не смогла бы, даже если бы Мать-Птица явилась сейчас перед ней – призрачная фигура и широком белом платье. Бесформенная, только издали похожая на женщину, разведшую руки в стороны. А на самом деле широкие рукава скрывали крылья.

Город застонал ей в ответ сразу всеми стенами, каждым фонарным столбом и даже асфальтом, побитым дождем. Так могли бы стонать тысячи больных, которые давно уже утратили всякую надежду на выздоровление.

Глава 15

Без тени сомненья

Двенадцатое сентября – день сумасшедших девочек

Утром Вета красила глаза перед зеркалом в ванной. Руки ей не очень подчинялись, и она уже в который раз стирала черную краску с носа и с век. В теле ощущалась такая свобода, которая бывает только после бессонной ночи. Еще немного – и полетишь.

Или упадешь прямо на асфальт.

– Я ждал тебя всю ночь, – сказал Антон, привалившись к дверному косяку.

Вета увидела его отражение в зеркале. Точнее, только лицо, склоненное к косяку, но лица ей хватило. Да. Бессонница бывает еще и такая. Такая, когда ночь сама ложиться на кожу и рисует морщины у уголков рта. Морщины отвращения, такие порой появлялись и на лице Андрея. Тогда он брал ремень и шагал к Рею.

– Прости, – торопливо сказала Вета, пряча косметику в сумку. – Я гуляла.

Она просто не могла больше находиться в душной, пропахшей чужой жизнью квартире, поэтому, когда Антон сказал, что ему нужно на полчаса съездить на работу, она даже обрадовалась – можно сбежать.

Захлопнула дверь, потому что ей, конечно, никто не оставил ключей, и до раннего рассвета бродила по городу, сидела на лавочках в пустынных парках, балансировала на трамвайном рельсе и, ложась грудью на бетонный парапет, заглядывала в глубины Совы. Она смотрела в темную воду и не видела там своего отражения, только расплывчатые рыжие круги от фонарей.

К утру продрогли плечи, совсем устали ноги, и она решила вернуться. Дверь оказалась открыта. Антон прямо в одежде ничком лежал на нерасправленной кровати. Сбросив только плащ и совсем промокшие туфли, она прилегла рядом, стараясь его не касаться. Почти не скрипнули старые пружины.

– Мне сегодня к первому уроку.

Утро выдалось вдруг радостным от солнца и позолотило грязно-желтые листья, которые еще кое-как держались на деревьях после вчерашнего ливня.

– Между прочим, я забыл тебе кое-что сказать, – хмуро заметил Антон, глядя в голубоватую кафельную плитку, которая выстилала пол ванной комнаты. – А ты сама не спросила.

Вета забросила сумку на плечо и остановилась перед ним. Отражение в кафеле – темное, бесформенное, как дождливая ночь, хотелось потереть тряпкой. Она коснулась его носком ноги, обтянутой черным чулком, но отражение, конечно, не стерлось.

– Что? – спросила Вета.

– Быстро вернулись результаты экспертизы. Почерк в записке не принадлежит никому из твоего класса.

Она, начав было злиться и кусать губы в начале его фразы, в концу успокоилась настолько, что едва не рассмеялась. Выходит, записка в почтовом ящике – просто глупое совпадение, шутка, и загадочное пугало не собирается убивать Ронию. Просто ошибка. И никто пока не знает, где она живет.

– Ну, здорово. – Вета протиснулась в коридор, где уже горела лампа, хоть утро и добиралось досюда пляской солнечных зайцев. – Хотя я так и не поняла, что это за мода у вас. Пугало какое-то. Детские страшилки?

– Не такие уж и детские, – чуть слышно отозвался Антон. – Не такие уж…

Она надевала туфли в прихожей. Ступням сразу становилось холодно и сыро, но тепло понемногу возвращалось в Вету, и согревались туфли. Она прятала глаза, чтобы случайно не встретиться взглядами с Антоном.

Не хотелось вспоминать – вчерашняя попытка бегства казалась стыдной, как грязь на одежде, и горькой на вкус. Она не смирилась. Просто решила пока не вспоминать.

– Пугало убило девушку, – выпалил Антон громко и резко. А она уже думала, что он потерял весь свой голос вчера ночью под дождем, за городской стеной. – И теперь я думаю, что оно убило и Игоря.

Вета замерла на одной ноге, поправляя туфлю, потом медленно встала на обе. Сумка сползла с плеча и шлепнулась на пол. Легкая сегодня сумка – Вета же бросила все учебники и тетради в подсобке на столе.

– Я чего-то не знаю? – чуть дрогнувшим голосом поинтересовалась она. – Расскажи. Новые люди, живой город, который меня не выпускает. Теперь еще и пугало. Что еще? Может быть, драконы и василиски?

Антон дернул головой.

– Никто в него не верит. Точнее, его и на самом деле не было. Просто мне так удобнее говорить – пугало. Я не знаю, что это или кто.

– Расскажи, – повторила она, не обращая внимания на сумку. – Что стало с той девочкой?

Вета боялась, что он опять махнет рукой, отшутится, и за шутками будет крыться тщательно спланированное недоверие.

– Она повесилась, – ответил Антон глухо в пол, как будто разговаривал только с ним. Полу, впрочем, было все равно.

Она кашлянула: голос вдруг захрипел. Вчера ее класс сбежал с уроков, а вдруг не сбежал вовсе, вдруг их схватило то самое пугало и уволокло в темное изваяние храма, который у самого выезда. Вдруг! Откуда ты знаешь, Вета, что еще бывает в этом городе? А в школе тебе лишь улыбнутся – что? пугало? да у нас такое каждый месяц, в третье воскресенье, и вообще идите уже работайте, мы составим вам самое удобное расписание. Теперь-то оно будет очень удобным.

Она тряхнула головой, сбрасывая навязчивую картинку, где было все как прежде, но не было уже восьмого «А».

– Ну, подростки часто совершают глупости. – Вета попробовала снова вернуться в реальность – привычную, надежную реальность. – Жаль, конечно…

– Это была девочка из твоего класса. Я проверил. Полгода назад, весной, она повесилась. Контрольные можешь забрать, кстати. – Антон кивнул на подоконник, где – она только сейчас заметила – громоздилась стопка примятых листков. – Вдруг пригодятся.

…Она перебирала их в автобусе. Вот тройка с минусом и корявый мелкий почерк Марка. Вот тщательно выведенные буквы и парочка помарок – четверка. Это работа Веры Орловой. Вете хотелось найти листок Русланы: у той же наверняка будет твердая пятерка, но автобус затормозил у школы, и пришлось выходить.

Со вчерашнего вечера ничего не изменилось. Мамы за ручку приводили первоклашек и помогали им переобуваться, расположившись на широких скамейках в холле. Вета несла пачку контрольных, прижав ее к груди, и то и дело с кем-то здоровалась. Мимо прошагала Лилия, красивая, деловая до невозможности и в своей привычной шали.

«Я, в общем-то, неплохой человек, пусть и срываюсь иногда», – говорила за нее эта шаль.

«Человек?» – про себя повторила Вета и впервые засомневалась.

Тонкие нервные губы Лилии кривились. Она безостановочно кивала мамам первоклашек, ни на секунду не став от этого болванчиком.

– Зайдите ко мне срочно, – сказала Лилия, кинув на нее всего полвзгляда, и даже не кивнула.

Кончики пальцев мгновенно похолодели. Вета поднялась на второй этаж, посражалась с замком и вошла в пыльное царство чучел и старых тетрадок. Манекен так и стоял, отвернувшись в угол. Хойя приветственно колыхнула резными листьями. Захотелось бросить на ближайшую парту контрольные и просто сесть на пол.

Ничего здесь не изменилось. Ничего.

За окном что-то глухо и громко упало, захохотали детские голоса, но Вета не вздрогнула. Медленно она подошла к манекену, развернула его лицом к себе, примирительно похлопала по холодному облупившемуся плечу. Безглазый череп испытывающе уставился на нее. Его сердце было исполосовано царапинами.

От движений Веты заколыхались тонкие узкие листочки растения, пристроенного на шкафу. Она уже и так поняла, что ничего не изменилось.

Но и по-старому тоже ничего не будет.

Потом пришли девятиклассники. Непривычно тихие они расселись по местам, зашуршали учебниками и встали, когда прозвенел звонок, – без напоминания. Вета попросила открыть окно, и снова парень с последней парты едва не сбросил на пол мешающий горшок.

Она начала, как всегда, спрашивать домашние задания, отличница с первой парты потянула руку – она приготовила реферат, и тут содрогнулась дверь.

– Я же сказала зайти ко мне! Срочно, – не стесняясь учеников, выпалила Лилия, и у Веты все внутри дрогнуло, как та дверь. Она забыла зайти. – Срочно!

Уголок цветастой шали мелькнул в дверном проеме, она ушла, стуча каблуками по только что вымытому и оттого омерзительно воняющему деревянному паркету. Вета слушала этот стук, а девятиклассники смотрели на нее. Особенно внимательно – отличница с первой парты. Неужели они уже знали о смерти Игоря?

– Посидите тихо, – попросила она их, проводя кончиками пальцев по горлу: там собрался безобразный вязкий ком, который мешал дышать и говорить.

В коридорах школы было пусто, как и положено коридорам школы, только из приоткрытых дверей начальных классов неслись голоса. Учителя говорили – дети повторяли хором. Вете захотелось удлинить путь, чтобы хоть немного отсрочить появление перед Лилией, и, повинуясь детскому желанию, она спустилась на первый этаж. Вместо того чтобы напрямую выйти к кабинету завуча, пошла в обход.

В холле уже все стихло, и бабушка-вахтерша читала. Дверь кабинета директора открылась почти перед лицом у Веты. В коридор вышел неприметный человек в сером костюме, невидящим взглядом скользнул по Вете и зашагал к выходу. Следом за ним выскочил директор – красный и взволнованный.

Уже подходя к концу коридора, через вечно открытые застекленные двери она услышала голос директора:

– Сделаем все, как было сказано. Я лично буду контролировать.

– Уверен, что так и будет. – Человек в сером обернулся, слабо улыбаясь.

Вета нехотя задержала на нем взгляд, хоть в человеке не было ровным счетом ничего особенного: ни роста, ни горы мышц, даже выражение лица у него было обычное – обывательское до зубного скрежета. Она бы ни за что не заметила его в толпе.

Вета минула лестничный пролет, и дорожка из свежевымытого паркета вывела ее к учительской, а заодно и к кабинету Лилии, дверь в который сейчас была плотно прикрыта. Вета поздоровалась с учительницей английского, которая задумчиво замерла посредине коридора, и стукнулась в ненавистную дверь – отступать было некуда, сзади спину ей сверлили любопытные девятиклассники.

Вета кожей чувствовала, как они шепчутся в кабинете биологии. Перегибаются через парты, тянутся друг к другу и шепчутся без остановки.

Из-за двери никто не ответил, и Вета дернула ее на себя.

Лилия сидела на своем месте, не двигаясь. В руках, сведенных под подбородком, притаился остро заточенный карандаш, но перед ней больше не было расписания, и вообще ничего не было, девственно чистый лакированный стол. И его поверхность Лилия и сверлила глазами, словно читала там тайнопись.

– Садитесь, – приказала Лилия, когда Вета уже подумывала развернуться и уйти, потому что глупо стоять над душой у человека, который так занят собственными мыслями.

– Вы еще не знаете, что произошло, – утвердительно произнесла завуч, не разводя рук, не выпуская карандаш. Теперь она смотрела прямо в противоположную стену, и если бы там висел хоть календарь с котятами, Вете стало бы куда спокойнее. – Садитесь уже. У вас в классе умер мальчик, Игорь.

Вета села и сложила руки на коленях. Она не знала, как ей реагировать. Сказать, что узнала об этом уже вчера? Или не говорить, или биться в истерике, кусать себя за локти и проклинать за то, что недоглядела? Как положено поступать учителям? Она поняла вдруг, что оцепенела и не смогла бы шевельнуть даже пальцем.

– Что теперь делать? – сказала Вета.

Она не ожидала такого быстрого помилования, она не ожидала помилования вообще. Где же прилюдное порицание: «Вот кого мы называем плохим учителем!», как же воспитательный момент – «она так и не смогла найти путь к ранимой детской душе». Лилия стащила с носа очки, карандаш покатился по столу. Левый край шали сполз с ее плеча, обнажив простую белую блузку.

– Мальчик, вероятно, покончил с собой, – произнесла она так, словно все еще читала лекцию о морали и нравственности, но уже подбиралась к ее концу. – Конечно, это очень плохо для нашей школы, но мы попытаемся замять конфликт, насколько возможно.

Она жестом очень усталого человека потерла переносицу. Вета впервые заметила, какие у нее худые суставчатые пальцы, как куце покрашены ногти, и как топорщится кровавый заусенец.

– От вас я прошу только одного – возьмите в руки свой восьмой «А». Ну поговорите с ними, пообщайтесь в неформальной обстановке, общайтесь почаще с родителями. Должны же они к вам привыкнуть, в конце-то концов! Пусть только не поднимают панику, я прошу вас.

Как будто это Вета сидела в кабинете перед ней и заявляла, что собирается утроить панику среди родителей. Вот прямо сейчас пойдет и позвонит каждому.

– Я пойду? – сказала она.

– Идите. – А еще у Лилии были губы сухие – в трещинках, как пересохшая земля. Совсем бледные, когда без краски. Вета только сейчас заметила это.

Девятиклассники сидели тихо. И даже не шептались.

Во вторую смену уроков у нее не было, только поздним вечером часы в музее – подписалась-таки. Вета дождалась, когда опустеет учительская, когда вспорхнет в положенную ему выемку последний журнал, и села за телефон.

В ежедневнике творился кошмар, но она давно знала, кому будет звонить первым, кому вторым, а кого оставит напоследок. Вета все еще помнила обещания «быть на ее стороне», но уже слабо верила им, да и момент оказался еще тот.

Телефонный диск едва ли не обжог холодом, хотя – Вета видела – до нее с трубкой сидела молодая учительница географии и болтала так, что слышали ученики в коридоре. Первые цифры дались нелегко, потом волнение прошло, и, слушая длинные гудки, она прокашлялась, чтобы не хрипеть в трубку.

– Да? – Женский голос оказался неожиданно знакомым, Вета и не думала, что тут же вспомнит молодую женщину с жестким лицом и в очень стильной куртке.

Она представилась, слушая дыхание собеседницы.

– В чем дело? – резковато поинтересовалась та. – Понимаете, я сейчас занята.

– Я вас надолго не отвлеку, – пообещала Вета. Секунду раньше она собиралась быть дружелюбной, но даже распоследний призрак улыбки сполз с ее лица. – Мне нужно, чтобы дети явились на мой урок, слышите? Все. Я понимаю, что игнорировать школу приятно и весело, но я должна их увидеть.

– Он прогуливал? Я скажу Арту, – суховато пообещала та. – Скажу. Еще что-нибудь? У меня совещание, извините, долго говорить не могу.

Шуршание на том конце провода заставило Вету замолчать, потом положить трубку. Она медленно размышляла о том, что говорила вовсе не так, как планировала. Еще и голос дрогнул – такой позор, позорище. Не хватало только сорваться на истерику.

Днем к ней явилась математичка и криком кричала, что восьмой «А» не явился на уроки, вообще, совсем. Пришла только злобно сопящая Рония, да и ту пришлось отпустить. Ее что, не предупредили, что нужно прогуливать? Вот такая судьба у изгоев.

Потом в подсобку бесшумно вошла учительница русского языка. Шелковый шарф у нее на груди часто и неровно вздымался.

– И как это понимать? – почти что раздраженно начала она. Вета тогда уже знала, что им нужно отвечать.

– Я разберусь.

– Они просто не явились… как это понимать? Я напишу докладную директору. Вы обязаны…

– Я разберусь, – мрачно и монотонно повторила Вета, глядя в глазницы манекену. Даже ему смотреть в глаза было проще, чем учителям. Они являлись к ней один за другим, и уже не потому, что пылали праведным гневом, но «воспитательный момент». Такое нельзя упускать.

– Я разберусь, – снова повторила Вета, как заведенная кукла, и спохватилась, что сидит в пустой учительской перед молчащей трубкой телефона. Нажала на рычаг и принялась набирать следующий номер.

– Я – классный руководитель Марка.

– А я узнала, – то ли растерянно, то ли испуганно откликнулась новая собеседница Веты. Совсем молодой голос. На заднем фоне послышались детский смех, потом звон. Охи-вздохи. – Как там Марк? Он не балуется на уроках?

– Он не пришел в школу, вы знаете об этом?

Послышался приглушенный вздох, как показалось Вете, слишком уж наигранный.

– Ох, ну и ну! Я поговорю с ним сегодня же.

– Тогда скажите, что я хочу его видеть. И их всех, слышите? Пусть они все придут завтра.

Вета облизнула пересохшие губы. Такое нельзя говорить, и чтобы губы не пересыхали. Очень хотелось пить, но она знала, что если отойдет от телефона, то никогда больше не решится.

Следующий номер.

– Я – классный руководитель Русланы. Нет, она не схватила двойку. Она не пришла на уроки, что случилось? Вы не знаете? Болеет? Но вы только что были удивлены. Послушайте, я должна видеть их завтра. Их всех, передайте ей, договорились?

Вета положила голову прямо на стол. Во рту было сухо, в мыслях – гулко, просторно и холодно. В учительской витал серый ветер с Совы и трогал ее за волосы влажными пальцами, касался висков. Вета приподняла голову и подперла ее кулаком: на подоконнике лежали мумифицированные розы, а дальше – дальше было окно, открытое в город.

– Почему вы не можете просто любить меня? Ах да, – хмыкнула она. – Вы же не обещали.

Глава 16

Мертвые дочери

Она в последний раз на сегодняшний вечер подняла изрядно потяжелевшую трубку телефона и набрала номер. В груди уже ничего не давило, не скреблось и не пищало жалобно. Солнце давно завалилось за соседний дом, и от его света небо над старым кладбищем казалось желтоватым. Вета послушала гудки, которые должны были привести ее к Жаннетте. Долгие, утомительные гудки.

Она успела подумать, что Антон ошибся и достал ей не тот номер. Она успела подумать, что Жаннетта вышла за хлебом, забыла ключи, захлопнула дверь и теперь сидит у соседки. Она даже успела подумать, что Жаннетта умерла точно так же, как Игорь, и сидит теперь, привалившись к стене, такая же тихая и белесая. Но трубку подняли.

Приятный мужской голос поздоровался с ней, и Вета чуть не охрипла от неожиданности. Ей никто не говорил, что у Жаннетты есть муж – сын, племянник? – ей вообще никто ничего не говорил о Жаннетте.

– А мама не может подойти, – он утихомирил ее пыл.

«Сын», – почему-то подумала Вета, как о предательстве, злобно.

– Она сама попросила меня звонить, – не отстала Вета. – Когда она будет дома? Скажите ей, что это очень важно.

На лакированной поверхности стола отразились ее пальцы, сжатые в кулак. Они спикировали вниз, но не ударили – осторожно опустились, но стол все равно скрипнул.

– Она не сможет подойти, она в больнице, – меланхолично перебил Вету «сын». – Инсульт был, понимаете? Состояние так себе. Врачи говорят, все плохо. Так что не думаю…

Вета замолчала, как будто ей в рот засунули ком из тряпок.

– Извините, – выдала она глухо.

– А что вы хотели? – смягчился «сын». – Вы из школы? Как мне получить материальную помощь?

В поверхности стола отразились ее пальцы, и теперь отражение напоминало паука на пяти лапках. Он застыл неподвижно, напряженно, ждал удара тапочкой и думал, как бы половчее увернуться. Желтое небо за окном серело.

– Я не знаю, – выдохнула Вета. – Спросите лучше у завуча.

– Конечно, никто ничего не знает, – нудно начали на том конце провода. – А она, между прочим, всю свою жизнь отдала школе, всю. Вы вот знаете, что у меня сестра умерла? И ничего, никто даже не шевельнулся. Никто даже не спросил у нее, мол, как вы, Жаннетта Сергеевна, может, вам чем помочь? Никто даже не удосужился.

– Когда? – выпалила Вета, удивляясь, что все еще в состоянии говорить, а не только истерически хохотать, беззвучно кривить губы в этом смехе. – Когда она… заболела?

– Позавчера вечером ее соседка нашла. Но врачи сказали, она долго пролежала сама. Никто даже не удосужился…

– Спасибо! – крикнула Вета и с силой уложила трубку на рычаг.

Некоторые мужчины даже хуже женщин.

Она взглянула на часы: рабочее время в музее она безбожно прогуливала.

* * *

Однажды из книжного магазина мама принесла ей странную брошюрку под названием «Что такое дружба».

– Почитай. Ты же не знаешь, – заметила она беззлобно. Не упрекнула, а просто походя сказала: сегодня дождь, а ты никогда не умела дружить.

Вета чуть обиделась, но уже назавтра позабыла. Она не знала, какой смысл в том, чтобы ходить под ручку с какой-нибудь из одногруппниц. Хоть когда намечались общие сборы – например, по случаю дурацкого окна в расписании, – она поддерживала разговор и даже улыбалась. Она была слишком умной, чтобы в открытую демонстрировать окружающим свое безразличие. И слишком гордой, чтобы лепить из себя компанейскую девочку. И, может быть, слишком хладнокровной, чтобы верить, что у нее это хорошо выходит.

Она прекрасно знала, что никогда не любила Андрея. Они познакомились в санатории, где Андрей скучал, а Вете было не до него. Она много читала и гуляла по парку, а он лип к ней, раздражающе заговаривал в любой удобный момент. Ему было скучно, а она в конце концов просто уступила. Потому что была слишком спокойной, чтобы разразиться гневом и прогнать его.

Все кругом радовались: какая красивая пара. Родители Андрея объявили, что Вета им подходит. Андрей платил за нее в автобусах и звонил по вечерам. Она отбывала повинность – пятнадцать минут разговора, поцелуй на прощанье, осознание, что завтра это придется проделать снова. Зато все одногруппницы завидовали – ни у одной из них тогда еще не было постоянного парня.

Пять лет – большой срок. Говорят, серьезное испытание отношений. Они бы выдержали еще, но со временем истерики Андрея становились все чаще и громче. Вета задавалась вопросами: вдруг он понял, что она его не любит? А почему не понимал раньше? Или понимал, но молчал? Потом она мечтала, чтобы он нашел себе другую девушку. Вета всегда была слишком холодной, чтобы устаивать скандалы и рвать отношения самой.

Потом Андрей уходил «навсегда», и она вздыхала с облегчением, но через неделю он возвращался. А она была слишком безразличной, чтобы отказать ему. Он так привык бегать туда и обратно, что, наверное, очень даже удивился, когда Вета уехала. Наверное, она не смогла бы уйти по-другому. Только в закрытый город – где Андрей ее никогда не достанет.

…Она поднялась на четвертый этаж, где между актовым залом и кабинетом психолога примостился школьный музей, вечно запертый и не особенно популярный среди учеников. Но молчал актовый зал, смиренно мигала сигнализация над дверью психолога. Из-под двери музея просачивался желтый свет.

Оттуда пахнуло невыносимым запахом кроликов. На четвертом курсе Вета проходила практику в институте токсикологии, именно в том отделении, где препараты проверялись на животных. Она входила туда спокойно, на ходу натягивая халат, потом перчатки. Одногруппницы кривились, морщили носы и негодовали. Ей нравилось собственное спокойствие и бесили их, порой деланные, ужимки. А теперь, выходит, отвыкла – сморщилась.

В безобразно вытянутом помещении за таким же длинным столом сидел мужчина и перебирал бумаги. Кроликов здесь не было, но Вета приметила дверь, уводящую вправо. Что там, живой уголок?

– Здравствуйте, – улыбнулся мужчина. – А мне сказали, что вы придете помогать.

Он сказал это так по-доброму, что Вете даже не захотелось вцепиться ему в лицо – а поднимаясь по лестнице, она думала, что обязательно захочется.

– Я опоздала, – сказала Вета, бросая сумку и плащ на ближайшую длинную лавку. Она закрыла подсобку, закрыла кабинет, снова провозившись с замком чуть ли не до отчаяния, и решила, что сегодня туда больше не наведается. – Куча дел с документами, понимаете. Так всегда бывает, когда ни с того ни с сего оказываешься классным руководителем.

Мужчина улыбнулся. Бумаги его теперь мало занимали, да и вообще, у Веты возникло подозрение, что ими он просто скрашивал скуку.

Она прошла вдоль стен, рассматривая нехитрые экспонаты под пыльными стеклами витрин. Над ними висели серые чехлы, из одного торчал краешек синего кителя, из другого – вышитая алым юбка. Этикетки, написанные мелким неразборчивым почерком, читать не хотелось. На одном столе экспонаты пылились, даже неприкрытые стеклом: деревянные пяльца с истершейся от времени вышивкой, расписные глиняные плошки.

– Что мы должны делать? – спросила Вета, рассматривая свой посеревший от пыли палец – зря она провела им по краю стола.

«Прибираться?» – почти ответила она на свой собственный вопрос.

– Ну! – сзади послышался скрип ножек скамьи по линолеумному полу. – Делать акты приема-сдачи, но вообще-то, это все равно никто не будет проверять. Так что мы должны высидеть здесь положенное время, и все.

Вета добралась до двери к кроликам – та была подперта шваброй, крепкой и очень надежной на вид.

– Ну, раз в полгода еще провести мероприятие для детей. – Ее собеседник оказался рядом и безразлично махнул рукой в сторону занавешенного темно-красными шторами окна.

– Я вас никогда раньше не видела в школе. – Вета сощурилась, пытаясь припомнить всех школьных мужчин в лицо. Вспомнила одного – учителя физики, которого видела на собрании классных руководителей, но и у того лицо из-под усов не разглядеть.

Этот тоже был в примятой рубашке и брюках со стрелками, но на физика не очень походил.

– А я здесь только вечерами и бываю. Вообще-то я преподаватель в университете, а здесь так. Хобби, можно сказать.

Вета покосилась на рассыпанные по кривоватому столу бумаги. Хобби скучать?

– А что, в университете теперь так мало платят? – не удержалась она.

Он улыбнулся и протянул ей руку.

– Мир.

Рука оказалась мягкой на ощупь и приятно теплой. Вета растроганно дернула плечом. Ее губам очень хотелось улыбнуться в ответ, но противность, засевшая внутри, не давала. Так бывает из-за старой обиды, которая давно ушла, опостылела и подернулась временем, но все равно не дает смеяться в полную силу. Ее обида была на город и на восьмой «А», затесавшийся в город, а преподаватель из университета просто попался под руку.

– Как будто бы и не ссорились, – выдохнула она.

– Мир – меня так зовут. Мирослав.

Она хотела бы называть его по отчеству, но Мир отчества не назвал. Вета решила для себя, что вызнает его полное имя и назначит дистанцию.

– Тогда можете называть меня Ветой. Меня так часто называли преподаватели.

При учениках было бы неприлично звать друг друга так запросто, но кругом не оказалось ни одного несчастного заблудившегося ученика, так что Вете даже попенять Миру было нечем.

Они сели за стол друг напротив друга, и Вета обнаружила, что к рукавам ее блузки поналипло блестящее конфетти.

– Здесь днем кружок каких-то поделок, – сказал внимательный Мир.

Конфетти отлипало от одежды неохотно, еще хуже – от кожи.

– Так за какие же провинности вас сюда? – он снова не выдержал после долгого молчания.

Наверное, он слишком долго молчал, сидя между бесформенных чехлов и пыльного исторического мусора, потому что обрадовался даже ей, хоть Вета никогда не считала себя хорошим собеседником. А сегодня и вовсе истратила весь свой запас слов.

– Хотела сбежать, – резко отозвалась она, напрасно надеясь, что от нее все-таки отстанут или хотя бы дадут поперебирать пыльные листки, чтобы было, куда спрятать глаза. – Но меня поймали и засадили в карцер, как любую нормальную заключенную.

Листки он собрал в стопку и рассовал по папкам с оборванными завязками, спрятал в ящик под витриной, так что и не добраться до них теперь. Безнадежно. Глаза Мира над стеклами очков казались беззащитными.

– Откуда сбежать? – не понял он.

– Из города. Он же у вас такой, не захочет – не отпустит.

Мир моргал, Вета злилась на него за это. Можно подумать, когда вот так лишаешься возможности выбора, лишаешься свободы, то приятно, если на тебя смотрят и глупо моргают.

– Это опять художественная метафора?

– В смысле? – Вета почувствовала себя так же беспомощно, как на первом курсе на занятиях английского. Преподавательница заставляла всех изъясняться только на иностранном, а никто толком не умел этого сделать. Вета путалась в словах, забывала, с чего начала речь, никого не могла дослушать до конца. Так и сейчас – разные языки?

– Новые люди, – напомнила она и про себя решила, что если Мир выбежит из музея с криком: «Сумасшедшая!», то она ничуть не удивится. – Черный храм на окраине. Закрытый город. Который не выпускает меня.

Для нее все это было едино, но Мир только хмурился и не понимал.

– Все, хватит, – махнула рукой Вета. Беседа никак не клеилась, и она слишком устала, чтобы размахивать руками еще.

– Да нет, я все понимаю, кроме того, что он вас не выпустил.

Сумасшедший дом возвращался, бренча бубенцами на шутовских колпаках и вопя во все глотки. А Вета уже понадеялась, что ничего не было. Она забыла о приставучем конфетти и уложила руки перед собой, как примерная ученица на уроке.

– Машина слетела с дороги. – Она хотела бы рассказать о том, как было дождливо, как блестела перед ними дорога, а сзади туманным облаком повис Петербург, как они чуть было не влетели в дерево. Но Вета понимала, что если расскажет, уже завтра начнет жалеть об этом и пойдет классными пятнами, еще только раз увидев Мира.

– Я никогда о таком не слышал.

– А вы должны были? Вам всегда все докладывают?

Мир посмотрел без обиды, поправил очки.

– Ну кое-что я знаю, я ведь изучаю новейшую историю. Хотя, конечно, в военные тайны меня никто не посвящал. Если хотите, проверю завтра, но город никогда так не делал. Просто не мог. Он не такой сильный.

Вета поймала себя на том, что впервые говорит о городе так же, как думает, – как о живом существе, как о Матери-Птице, повисшей над набережной распластанным силуэтом. Как о сумеречном призраке за спиной – спина холодеет от его прикосновений.

– Я не вру, – возмутилась она просто ради того, чтобы возмутиться.

Мир покачал головой:

– Не врете, я понимаю. Неужели вам ничего не рассказали, не было инструктажа? Я не поверю, что можно вот так выдернуть человека из внешнего мира и просто заставить жить в нашем городе!

Вета подалась к нему через стол. Пусть пыльно, пусть на рукава налипли противные блестки, она легла на край грудью, так что стало тяжело дышать.

– Мне никто ничего не сказал.

Он протирал очки платком, а Вета теряла терпение. За красной шторой виднелись огни на трассе – у школы и очень далеко, на мосту, перекинутом через реку. За стеной настойчиво зашуршали опилками. Теперь она боялась, что быстро пройдет время и нужно будет уходить.

– Может быть, вы слышали такие теории, – не глядя на нее начал Мир, – про домовых скажем? Мне не приходилось еще читать лекцию человеку, который ничего не знает.

– Домовые? – усмехнулась Вета.

– Некоторые считают, что энергетика хозяев дома способна концентрироваться в некое подобие живого существа. Своеобразный ком сущности, который будет обладать каким-то подобием характеров хозяев дома. Но я сейчас говорю о городе. Задумайтесь, если перед вами не дом, а целый город хотя бы, скажем, сто тысяч человек. Как, по-вашему, что за домовой получится?

Вета морщила лоб, не в силах представить себе то, о чем он говорил. Истории про домовых и прочих призраков ее никогда особенно не привлекали.

– Я не могу понять, вы шутите, что ли?

Мир усмехнулся, водружая очки на нос. Вряд ли бы он стал с пеной у рта доказывать ей что-то, скорее Вета побежала бы за ним, ухватила за локоть и попросила объяснить еще раз.

– Как это? – пробормотала она, чувствуя себя так, словно из-под каждой витрины на нее таращился звероподобный бородатый домовой.

– Странно, вам рассказали про новых людей, значит, рассказали про неудачные испытания оружия. Но не рассказали про город. Это сложное энергетическое образование, еще мало изученное. Это не человек, как вы бы могли представить. Некая сущность, способная отражать наши действия и мысли. Не разумная – так считают наши ученые, но кто знает, как она может отреагировать на то или иное раздражение.

Ей показалось, что света в комнате стало меньше, хоть, как и раньше, горели-гудели ртутные лампы. Кролики замолчали за стеной, и вся школа притихла, подавленная нахлынувшим вечером. Вета помолчала, на язык не приходило ни одного вопроса, как назло.

– А почему так вышло? – спросила она наконец. – Почему в других городах не бывает этих энергетических существ?

Мир отрешенно пожал плечами.

– С чего вы взяли, что нет? Вы так часто видите домовых? Этому учатся годами. Я думаю, нужно быть хорошим специалистом, чтобы его почувствовать. А у нас здесь просто решили его немного усилить. Недаром же закрытый город, да?

Вета угрюмо кивнула. Любой другой на ее месте засыпал бы Мира вопросами, а она должна была уложить все в голове, переварить. Слишком много за один раз.

* * *

– Все дело в том, что ты никогда и никого не любила.

Он стоял рядом с открытой форточкой, хоть и не курил – Вета все равно не позволила бы, – но изредка, как по привычке, касался пальцами губ. Она сама сидела на кровати, по-турецки поджав ноги, и молчала в ответ на каждую фразу.

На их скандал не должны были сбегаться и стучать по трубам соседи, просто потому, что Антон говорил привычным полупрозрачным тоном, только зло, а Вета и вовсе молчала. Она была слишком хладнокровна, чтобы оправдываться. Ей было, в общем-то, все равно, что он о ней подумает.

У них даже скандал особо не клеился. Зачем было приезжать на ночь глядя? Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что нужно бы сейчас подойти к нему и нежно так обнять за плечи. Любая девушка из романа так бы и сделала. И молоденькая учительница географии. Любая нормальная девушка так бы и сделала. Вета молчала, глядела в одну точку и подпирала голову кулаком. Хотелось спать. Она знала, что нужно Антону, за что он простит всю ее неспособность любить, но ей было слишком все равно.

Когда говорят «никто меня не любит», всегда ведь имеют в виду «меня не любишь ты».

– А ты меня обманул, – сказала она, сонно щурясь на желтую лампу. Скрывать больше не имело ни смысла, ни интереса. Петербург за окном давно повис черным с серебристым сполохами покрывалом. – Город не мог нас не выпустить. Он не настолько сильный. Ты сделал вид, что не справился с управлением. Ты просто не хотел меня отпускать.

Если бы он не задохнулся, мгновенно оборачиваясь на нее, если бы вообще повел себя спокойнее – ведь должны же учить следователей вести себя спокойнее! – Вета тут же забыла бы о своем обвинении, выстраданном по дороге из музея. Но тут-то он выдохся.

– Я не обманывал тебя.

– Ты не хотел, чтобы я уезжала. Я поняла это.

Она подумала, что стоило бы устроить истерику с битьем посуды, ведь он прекрасно знал, как важно ей сбежать из школы, но ему было плевать на то, что хочет она. Только посуды лишней не было. Вета щурилась на лампочку и думала, как завтра будет проверять кучу тетрадок – сегодня уже не успеть.

– Знаешь, – понуро сказал Антон. – Ты ведь их совсем не любишь, и они это чувствуют, поэтому и бегают от тебя, поэтому и не верят. Если бы ты хоть попыталась…

Вета отняла руки от лица, судорожно выпрямилась. На губах засохло безразличное выражение. Она сама не знала, откуда в перехваченном злостью горле брались эти слова. Это были не ее слова и не ее мысли, по крайней мере, Вета никогда бы не стала задумываться над такой чушью.

– Не люблю? – захрипела она. – А эти, которые орут на них и лупят указками по столу. Эти, Лилия, например, думаешь, очень любят их? Обожают, да? Да учитель не для любви нужен!

Запал вышел, и она по-старчески закашлялась, надрывая уставшее горло.

– Не для любви, ага, – глядя в пол, повторил Антон. – Не для любви. А им бы ты так сказала? Ты попробовала подростку эту объяснить?

Она кусала губы, не зная, что сделать – закричать ему в лицо или окатить холодным молчанием с ног до головы. Антон сипло выдохнул.

– Теперь я все понял. Ты расстраивалась не потому, что они тебя бойкотируют, не понимают благих намерений, нет. Ты знаешь, почему рыдала? Просто они оттолкнули тебя – тебя великолепную, умную, прекрасную тебя. Да как они могли, маленькие неблагодарные дряни, как они могли не принять такого высочайшего подарка?

Снова коснулся губ, как будто отряхивал с них крошки, и оторвался от подоконника.

– Ладно, я уйду. Не хочу больше тебе мешать. Если надумаешь уезжать, позвони. Я постараюсь еще раз пробиться к Полянску, чего уж там.

Он шуршал курткой в прихожей, а Вета сидела, скорчившись, чтобы не видеть желтого шара лампы, расплывающегося перед глазами, и знала, что нужно подняться и пойти за Антоном, а не могла себя заставить. Она едва не завыла от этой беспомощной тоски, потому что первый раз в жизни было так – не все равно.

Но встала, оперлась на дверной косяк, сжала зубы. Антон словно ждал этого. Завязал шнурок и распрямился, глядя на нее. Он ждал – продолжения разговора, за который можно зацепиться и не уйти, или слез, или прощения, ну хоть чего-нибудь. И Вета даже знала, какими словами все это надо говорить, чтобы он остался, – она вообще-то много читала в своей прошлой жизни.

– Да, – вздохнула она. – Ты во всем прав. Я никого не люблю. Я не люблю детей. Я считаю, что напрасно трачу время на тех, кто даже не оценит меня. Я побеждала на международных конференциях, а теперь что? Объясняю девятиклассникам, что такое синтез белков? И тебя я тоже не люблю. Скажу даже больше, я тебя презираю за то, что ты бегаешь за мной, как собачонка.

Она зажмурилась, сдерживая предательскую сырость на ресницах, опустила голову и услышала, как хлопнула дверь.

Ночью Вета снова шаталась по городу, покрытому туманным маревом, и даже готова была наткнуться на патруль и просидеть до утра в участке, но, как назло, ни с кем не сталкивалась. Не спала уже вторую ночь – многовато для себя прежней, но приходилось признаваться, что прежняя она осталась далеко за стеной.

Вета думала о девочке из класса, которая умерла. Сколько ей было лет? Что с ней произошло? Спросить бы об этом у самой Жаннетты, но уже не спросишь.

Тяжело плескалась о берег темная Сова, как будто норовила лизнуть ноги Вете, идущей по парапету, как по канату над пропастью. Она думала про город, и в каждой черной тени из подворотни ей чудилось странное существо, эфемерное, как туман, тягучее, как пластилин. Почему Мир сказал, будто оно совсем не похоже на человека? Все, что создал человек, антропоморфно.

Вета прикрыла глаза. Город – он. Пусть бы это был мужчина. Он ходил бы по тротуарам в час пик, молчал бы, когда его толкали под локоть. Он казался бы таким же, как все, только чуть-чуть прозрачным. Если слишком яркий свет, или если приглядеться посильнее. Но он бы никому не позволил таращиться на него слишком долго.

– Ведь так? – спросила Вета у замершей реки и усмехнулась. Ее голос быстро потерялся в ночных улицах.

Утром она узнала, что умерла Рония.

Глава 17

Главные враги

Тринадцатое сентября

Март поставил перед ним чашку с мутной бурдой, которую торжественно обозвал «кофеем», а у Антона не было сил даже стереть ладонью мокрый круг, оставшийся от чашки.

– У тебя такой вид, как будто всю ночь отчеты начальству писал, – радостно резюмировал товарищ. – Круги под глазами на пол-лица. Правда что ли писал?

Кофе отвратительно пах, Антона и без того мутило. Одним пальцем он отодвинул от себя чашку.

После недавнего раскрытия Март просто расцвел, даже выгладил рубашку. Он получил похвалу от начальства, и все сразу же позабыли об угрозе увольнения, хоть за спиной его так и маячили прогулы да куча нераскрытых дел. Упоенный успехом Март заявил, что теперь-то он быстро расправится со всеми ними.

У Антона не было времени выспрашивать у него, как же все-таки удалось найти убийцу Игоря, да еще и в такие рекордные сроки, ведь там и правда не было ни единственной зацепки. В ту самую ночь они потратили много времени на пустые звонки и объяснения, а потом всем оказалось не до убитого. А потом у Антона не осталось сил, желания и даже интереса, хоть он и видел, как не терпится Марту рассказать. Но сам он первый не начинал, то ли из вредности, то ли из гордости.

Он открыл окна, хоть на улице с утра стояла та еще погодка – склизкая осень с колючим дождем.

– Темновато как-то, – пожаловался Март и вдобавок включил свет.

Антон признался бы, что светлее от бледного желтоватого пятна под потолком не становилось. Мерзкая хмарь на небе делала утро не утром, а скорее промежутком между одной и второй ночью – как подземный переход, где мигают лампы в железных намордниках, где давят стены. По ногам ощутимо тянуло ветром, но вставать и закрывать окна сил тоже не было.

– Ну и как же порешили паренька? – собрался наконец-то Антон, хоть выдавливать из себя слова казалось худшим наказанием.

– А это – самое интересное, – заявил Март, с видом Шерлока Холмса стоя у окна и пытливо вглядываясь в горизонт. – Рано утром он вышел из дома по каким-то своим делам. Знаешь ли, родители там не очень-то за ним смотрели, даже толком не смогли сказать, куда и зачем он пошел. Но утро же, не ночь, вот и отпустили.

– Короче, – попросил Антон, хватаясь за голову. Виски ныли немилосердно.

– Короче – он случайно попался под руку одному психу. Пристукнули мелкого, даже патруль на крик не прибежал. А психа этого мы давно уже ищем. – Слово «мы» он выделил голосом так, будто сам был матерым сыщиком, а Антон – зеленым курсантом, который восторженно выспрашивал его. – Он еще троих убил, вот ребята в архивах нашли. И псих этот уже во всем сознался, кстати.

В голосе переливалась всеми цветами радуги гордость. Еще бы – серийного убийцу поймать. Мысли разбегались, разлетались от Антона цветными вспышками, и он никак не мог сообразить, какие еще дела Март успел повесить на несчастного нового человека, и вообще откуда он это все выкопал.

– Стой. Не спрашиваю, зачем. Маньяк так маньяк, демоны с тобой. Я только не пойму, как он его убил. Я… да никто раньше такого не видел. Паренек был как живой.

– Да, это, конечно, хороший вопрос. И мы работаем над этим. Работаем. – Март с самым суровым видом шмякнул по столу ладонью. – Ладно, поболтали, и хватит. Нужно браться за дело.

Антон хорошо знал, что последует за этой фразой. Март спуститься в кафетерий на первый этаж, там будет цедить кофе и, цепляя то одного, то второго слушателя, рассказывать о том, как блестяще поймал серийного убийцу, и раз от разу ловко отделываясь от вопросов о том, как он, собственно, вышел на его след.

– Темновато здесь, – пробормотал он напоследок и вышел.

В кабинете давно повисла туманная поволока.

В школе было сумрачно от низких туч, даже первоклассники оглядывались затравлено, притихали. Директорский кабинет оказался заперт, но в коридоре Вету поймала Лилия. Завуч была не то что белая – прозрачная, как белесая дымка над городом, и без шали. Сегодня – без шали, как будто бы в трауре. Темно-зеленая блузка и юбка в тон, сильно ниже колен. Раньше Вета не замечала, как скорбно выглядят руки Лилии, сцепленные в молитвенном жесте у груди.

– Большая трагедия, – сказала она в голос, не замечая, с каким ужасом смотрят на нее мамы первоклашек.

Вета нащупала рядом с собой подоконник и удержалась, не села на стул вахтерши, хоть та и вскочила, решив, наверное, уступить место.

– Родители говорят, она вечером ушла гулять и не вернулась. Утром нашли ее тело в реке, недалеко от набережной. Пока что говорят, что она сама…

Вета все-таки села на неприятно нагретую чужим телом подушечку. Убрала с лица волосы – она только что вошла, не успела ни снять плащ у себя в подсобке, ни расчесаться. Наверное, пятиклашки уже ждут под дверью, донельзя серьезные, прижимают учебники к груди.

– Почему? – спросила Вета.

– Ее травили в школе, вы должны бы знать. Наверное, девочка не выдержала. – В голосе Лилии больше не было похоронной скорби, но Вета подумала, что ей очень бы пошло выступать на похоронах: «Мы все запомним усопшего как прекрасного человека…» Человека?

В голосе Лилии теперь было только назидание: «Вы плохой учитель. Плохой, самый отвратительный».

– Я знаю, но она бы сказала мне.

Лилия выразительно поджала губы. Учителя, как и актеры, – поняла Вета, – все должны делать очень выразительно, чтобы их поняли правильно. Чтобы никто не упустил воспитательный момент.

– Она бы сказала вам, что собирается покончить с собой?

Жутко непедагогично обсуждать такие темы прямо в холле – мамы дергают первоклашек за руки, уводят их подальше. Дети оборачиваются с интересом. Вряд ли они понимаю, о чем речь, но если запретно, значит, интересно, разве нет?

Вета вспомнила, как гуляла ночью по набережной.

– Да. Она бы сказала. Мы с ней часто разговаривали, – выпалила Вета без тени сомнения.

«Вы обещаете любить меня?»

Она похолодела. Мурашки побежали по спине, пальцы вцепились в колени, оставляя, наверное, царапины и синяки.

«Обещаете?» – требовала Рония, а за ее спиной влажно ударялась о бетонный парапет Сова.

– Я не знаю, – вздохнула Лилия, разом превращаясь в уставшую и почерневшую от переживаний, немолодую уже женщину. Потерла переносицу. – Неужели вы не видите, что происходит? Это страшно, страшно.

– Так сделайте что-нибудь, – закричала Вета в голос, потому что вдруг явственно ощутила, что за маской усталости и горя Лилия прячет что-то другое. Маску срочно требовалось сорвать, было очень важно увидеть ее настоящее лицо, но Вета опять готова была скорчиться от беспомощности.

Осознание прошло внезапно, как проблеск молнии в небе, – они взяли ее только для того, чтобы все на нее свалить. «Неопытный педагог. Не умеет работать с детьми. Не досмотрела…» И поэтому ушла Жаннетта. И поэтому так взвыл директор, когда Вета принесла заявление.

Жаннетта сказала: «Потому что ты ничего не знаешь. Ты из другого города».

– Сделайте хоть что-то, – зашипела она сквозь зубы. От нее уже шарахались, как от прокаженной. И вновь вошедших в холл утаскивали прочь: вдруг свихнувшаяся учительница примется швыряться вещами! – Вы же знаете, что здесь происходит. Я вижу, вы знаете! Почему вы ничего не делаете? Дети умирают.

Лилия шагнула назад, поправляя очки. Не испуганная, нет, ни капли. Она снова притворялась, и на этот раз притворялась ошарашенной – ну разве можно так вести себя, Елизавета Ник…

– Что с вами? Понимаю, переутомились, но нужно же держать себя в руках, Елизавета Николаевна. На вас вообще-то дети смотрят. Идите умойтесь. Или нет, лучше идите домой, отдохните там. Я попрошу Розу провести ваши уроки, она сумеет.

Бескровные губы сжались в презрительную линию, и Вете захотелось вцепиться ногтями в ее бесстрастное лицо, в маску, которая выражала все, что нужно, и скрывала все, что нужно. Сердце бешено колотилось о черепную коробку, и туман застилал глаза. Не белесый, как над городом, – черный туман ярости.

Она почти слышала, как шептались за спиной. Почти видела перекошенные, жадно повернутые в их сторону лица. Мелькнула мысль – если выставить себя совершенно сумасшедшей, может, ее выгонят из школы насовсем? Обязаны же будут выгнать. Сладкая мечта.

– Я не уйду, – сказала Вета, успокаивая сбившееся дыхание. – Я останусь. У меня сегодня урок с моим классом.

Она уходила по коридору, мимо распахнутых дверей, и каблуки норовили подвернуться. Первоклашки прижимались к стенам.

В коридорах школы шумела большая перемена. Меловая пыль и просто пыль стояла в воздухе пеленой, и Вета открыла окна в кабинете, чтобы хоть немного проветрить. Цветы пришлось переставить на парты, а самой закрыться в подсобке – уже по-настоящему осенний ветер пробирал до костей.

Она опустилась на свое место за столом, бросила беглый взгляд на кленовую аллею, и почти сразу же заметила Антона. Сердце больно укололо. Она схватила плащ и, кое-как заперев кабинет, слетела по лестнице вниз. Вета не знала, сколько Антон там уже стоит – может быть, собирается уходить?

Дети цветным потоком шапочек, курток и ранцев неслись к выходу из школьного парка. Монохромные и серьезные старшеклассники стояли у спортзала группками, ежились под осенним ветром, поднимали плечи, но в школу не шли.

– Привет, – сказал Антон простуженным голосом. – А у вас, оказывается, кого попало в школу не пускают.

Она попыталась улыбнуться – и так прекрасно знала, что не пропустить его вряд ли кто-то смог, разве что повозмущались бы вслед.

– Ага. Меня саму сегодня пытались выгнать.

– …Еще она меня ущипнула, и я потом потеряла желтый фломастер, – увлеченно рассказывала маме девочка с двумя бантами в рыжих волосах. Мама увлекала ее за руку дальше, к воротам.

– А где ты его потеряла?

– Там, где сидела.

– А где сидела?

Голос почти утих, но Вета видела, как девочка пожала плечами:

– Да везде.

Они оба смотрели на девочку, та подпрыгивала на каждом шагу, и волосы ее были такого же цвета, как опавшие листья. Смотрели, может быть, потому, что слов друг для друга больше не было.

– Знаешь что, – сказала Вета, непривычным чужим жестом потирая шею. – Прости. Я вчера перегнула палку. Я не хотела, чтобы ты уходил. Ты мне нужен.

Улыбаться было невыносимо, от этого ныли губы и зудели виски. Ветер давно залез под плащ и сидел теперь там, притихнув, но все еще холодный и злой. Вета сложила руки на груди, чтобы сохранить остатки тепла.

– Ты прости, что я наговорил тебе всякого. По-идиотски вышло, понимаю. И рассердилась ты за дело.

Ей было жутковато смотреть в его лицо – как будто смертельно больного, всего в темных тенях. Вета вспомнила, что хотела уехать, вспомнила свою сегодняшнюю догадку, потом – что ей предстоит урок с восьмым «А», и ей стало совсем невыносимо.

– Пойдем прогуляемся, я уже видеть не могу эту школу.

Она подумала и взяла его под руку. Если из окна на них смотрит Лилия – пусть пойдет красными пятнами от злости. Демоны с ней и с ее непедагогичностью.

Удивительно, но за кованой оградой захотелось дышать, пусть и сумерки лежали на крышах домов похоронной шалью, прямо сейчас ей хотелось дышать и жить дальше. Еще три часа до урока со своим классом. Что она им скажет?

– Я слышал про Ронию, – сказал Антон. – То есть как услышал, так и приехал. Она же из твоего класса, да? Как обстановка?

Растворялись в серой мути тумана цветные дети, рассыпались, как горох из мешка, из ворот школы и тут же скрывались, таяли, разбегались по подворотням. Посреди тротуара замерли две подружки, коса одной расплелась совсем, и пряди блестящих волос лежали на плече. Они бросились в сторону, через дорогу.

Вета ощутила на своей спине тяжелый взгляд здания из белого кирпича. Школа. Уехать можно куда угодно, но взгляд раззявленных окон все равно останется за левым плечом.

– Если бы могло быть еще хуже, я бы сказала так. Но все по-прежнему. Лилия корчится, от меня шарахаются ученики. Я вчера собиралась все решить одним разговором, а сегодня я не знаю, о чем с ними говорить.

– Они придут?

Вета дернула плечом.

– Не знаю. Я сказала каждому. Почти что лично. Послушай. – Она резко обернулась к Антону. – Ведь нельзя вот так просто закрыть глаза! Сначала Игорь, теперь Рония. Еще ребенок в прошлом году! Может, были еще? Не могут вот так просто мереть дети из одного класса. Из одного класса одной-единственной школы во всем городе. Так не бывает.

– Не бывает, – легко согласился Антон. Так легко, как может согласиться человек, который час назад только что головой не бился о стену, пытаясь ответить на тот же самый вопрос, и не ответил. – Но что тут можно сделать? Эксперты уже дали заключение – Рония все сделала сама. Игорь… на счет него история мутная, но тоже без особых вариантов. Убийцу нашли и, конечно, будут судить.

Она замерла, немного не дойдя до перекрестка, и идущий сзади мужчина больно толкнул Вету плечом.

– Я не могу понять, – сказала она. – Есть что-то очень важное, а я никак не могу понять, что.

Закашлялся старый репродуктор у остановки. По таким иногда разговаривало внутригородское радио, передавали по утрам бодрые песенки, но не часто. Или Вета просто не замечала.

– Внимание, граждане объединенного государства, жители города. Сегодня утром в генеральном штабе было решено повторить испытания на полигоне за городом. Просим вас сохранять спокойствие.

Вета смотрела по сторонам, и ей казалось, что все замерли в напряженном ожидании. Сильный мужской голос. Кто это, интересно? Какой-нибудь офицер самого высокого звания или мэр города? Они все понимали больше нее – все, совершенно точно.

– Что это? – спросила она.

Антон тоже слушал, приподняв голову. В сером небе варились серые кучевые облака.

– Мы держим ситуацию в руках. Все пройдет в условиях строжайшего контроля. Услышав сигнал тревоги, пожалуйста, без паники спускайтесь в убежища.

Слова эхом разносились над городом. Она кожей ощущала, как они несутся, отталкиваясь от стен, как шепчут из каждого включенного «для фона» радиоприемника. На ветках молчали птицы – тоже слушали, драматично задрав к небу головки с крепкими клювами.

– Просим вас с пониманием отнестись к ужесточенному режиму. Въезд и выезд из города без особого приказа маршала запрещен для всех.

– Это что? – спросила Вета, ощутив вдруг болезненные спазмы в животе. Почему ее больше всего расстроил запрет на выезд? Или, можно подумать, она раньше о нем не знала.

Антон пожал плечами, даже равнодушно так, обыденно.

– Это то, о чем я тебя предупреждал.

Она вспомнила ночь и сон о реве самолетных турбин. Посмотрела в чистое небо и не могла понять чего-то очень важного.

– Я надеялся, что все уляжется. Ты не бойся. У нас так бывает.

Город разом ожил – к остановке подрулили автобус, зашуршали шаги и листья под шагами. Захрипела из репродукторов бессловесная музыка. Именно такую и хотелось Вете прямо сейчас. И чтобы все замолчали. Навсегда.

Еще хотелось нервно рассмеяться, чтобы все увидели – ее не волнует. В небе по-прежнему не было птиц.

Она думала, все должно измениться в один миг, но некоторые двери классов были приоткрыты, и оттуда доносились размеренные голоса учителей. Спокойные, выверенные, как под линейку, отштукатуренные казенными интонациями. Поскрипывал только что вымытый паркет у Веты под каблуками. Она снова долго мучилась с замком.

За окном лениво перешептывались клены. Вета села за учительский стол, не снимая плащ. Она не закрыла окна, и Роза не потрудилась, а только собралась, чисто вытерла свою половину стола и ушла. Было холодно.

– Это какой-то странный город, – сказала безглазому манекену – он был согласен, только кивнуть не мог. Кишечник почти вываливался из вскрытого гипсового живота, попробуй покивай в таком состоянии. – Этому городу сказали, что опять испытания, а он… это какой-то странный город.

Если бы манекен мог, он бы покачал головой, несомненно. Вета очень боялась секунды, когда зазвенит звонок, и начнется перемена. Ведь тогда до ее встречи с восьмым «А» останется всего десяток скользких минут – ходить вдоль стен и переставлять цветы. И они придут – сейчас Вета была даже уверена в этом.

Все девятеро. Она вспомнила, какие места будут пустовать, и прикрыла глаза. Девять. Сколько же их было раньше? То есть гораздо раньше, задолго до ее приезда? В старом журнале вычеркнуто две фамилии, одна из них – фамилия Жаннетты. И как только Вета сразу не заметила? Две девочки: одна, о которой говорил Антон. И вторая – дочка Жаннетты. Что произошло тогда – переехали в другой район, может? Ну да, хочется верить в добрые сказки. Сын Жаннетты сказал, что у него погибла сестра.

Рассмеяться бы этим мерзким мыслям или спросить Жаннетту, но Жаннетта больше не ответит. И Лилия. Никто не ответит.

Вета вспомнила то важное, которое хотела выловить в собственных смутных размышлениях. В стопке контрольных работ не было листочка, подписанного Русланой. Попытаться бы его найти – и полюбоваться на круглобокую пятерку, – но его там не было. Руслана ведь только в этом году перешла в самую престижную школу города.

И теперь Вета знала, кто написал ей записку и бросил в почтовый ящик, сунув в самодельный конверт с проступающим на швах клеем.

Глава 18

Птицы вместо богов

Она закрывала окна и увидела их, как обычно примостившихся на низенькой ограде клумбы. Они тоже увидели Вету. Кто-то, должно быть, заметил первым и сказал остальным. Девять пар глаз – Вета пересчитала.

Она постояла секунду, раздумывая, что сделать. Кивнуть, может, или махнуть им рукой? И шагнула назад. Вернула на подоконник растрепанную традесканцию, как будто построила баррикаду.

«Пришли все-таки, – кольнуло вдруг. – Значит, им правда интересно, что я смогу сказать. Или просто некуда больше деваться».

Вета не верила, что они признали за ней авторитет учителя и поэтому не смогли ослушаться. Такие не признают. Обыденное занятие – фиалка, еще одна – совсем уже сухая – отправились к традесканции. Руки подрагивали. На этом уроке не спрячешься за сухими фразами из учебника.

Во вторую смену школа не шумела даже на переменах. Так, шелестела голосами в коридорах и стуком шагов по бетонным лестницам. Родители забирали притихших первоклашек из продленки, и в спортзале кто-то лупил мячом по оконным сеткам. Просто вечер, вторая смена. И еще три урока биологии. Вета замерла, прикрыв глаза, оперевшись руками на спинку учительского стула.

– Здравствуйте!

Она узнала голос Алисы и открыла глаза – та улыбалась, демонстрируя задорные ямочки на щеках. Из всех улыбалась только одна она. Вера прошла за свою первую парту, привычно повесила белую кофту на спинку стула. Жестом красавицы поправила волосы.

– Звонка еще не было, – с вызовом сказал кто-то у дверей.

Парни выскочили в коридор. Обычный класс, обычный урок впереди, и манекен подмигивал несуществующим глазом. Вета опустилась на свое место, сцепила руки в замок, чтобы не слишком дрожали. Руслана перед ней копалась в сумке, хмурилась и выискивала несуществующие вещи – или просто не хотела поднимать глаза.

– Я обо всем догадываюсь, – сказала Вета, спокойно разглядывая их лица. Ее сразу же отпустило волнение, хоть сначала голос и норовил сорваться. – Знаю, что сейчас вы гордо заявите, что не нуждаетесь в моей помощи и вообще ни в чьей помощи не нуждаетесь, но я вижу другое.

Дыхание осушило губы. Она сказала, как будто щелкнула по нужной кнопке, и почувствовала, как хмурое молчание в классе перерастает во что-то новое.

– Вряд ли мы поверим, что вы на нашей стороне, – тихонько пропела Вера Орлова, и ее голос при должной доле фантазии можно было принять за разыгравшееся воображение. Или за популярную песенку, которую она мурлыкала себе под нос. Руслана дернулась в ее сторону, шикнула, но та лишь повела бровью.

– Не верьте, что же я с вами сделаю. – Вета помолчала, глядя перед собой. Когда одинокой ночью воображаешь, что они скажут в ответ, воображение лезет на невиданные высоты, и собеседники – то наивные дети, то злобные нелюди, но она слишком плохо знала их, чтобы предсказывать. – Я и не знаю, как вам помочь. Я вообще мало что тут знаю.

На пороге кабинета возник Арт, пнул мусорную корзину и притворился, что случайно.

– Ой!

– Арт, выйди вон, – попросила Вета, не переходя на приказной тон.

– А чего я сделал? – хмыкнул он, проходя к своей парте. Только что ноги на стол соседа не забросил.

Руслана обернулась и сделала – какое лицо она сделала, Вета не видела, – но остальные парни вошли тише.

– А вы любите нас? – вдруг громко и с искренним вызовом спросила Вера. Выпрямилась, расправила плечи, как будто хотела сказать: «Ну, посмотрите все сюда. Сейчас узнаем, что она из себя представляет».

– Ага, особенно после того, что мы тут устраивали, – буркнула со второй парты Алейд, и вопрос как-то растерял всю свою остроту. Она уткнулась в блокнотик, снова принимаясь выводить там неземные цветы.

Кто-то хохотнул, но тут же снова стало тихо. Так тихо никогда не было на уроках, вспомнила Вета. Даже когда на них злобно прикрикивала математичка, даже если на задней парте, поправляя сползший с плеча палантин, сидела Лилия – не было.

«Только не говори им, что учителя не для любви нужны», – хмуро посоветовал ей Антон в самом конце сегодняшней прогулки. Вета хотела ответить ему что-то резкое, но сдержалась. Призраки вчерашней ссоры все еще витали вокруг них, не хотелось ворошить.

– Не нужно говорить, что мы во всем виноваты. Мы такого уже наслушались, – сказала Вера, наваливаясь грудью на парту. Даже если бы она хотела приблизиться к Вете, чтобы прошептать ей это в лицо, не получилось бы. Все равно бы весь класс слышал.

Забормотали что-то с задних парт, перебивая друг друга, бросались вопросами, и Вета в отчаянии тряхнула головой.

– Ну тише уже! – завелась Алиса. – Наш любимый классный руководитель хочет нам что-то сказать. А вы все время перебиваете.

Ее улыбка уже казалась изощренным издевательством. Они отчаянно не умели слушать. Или не хотели говорить? Но ведь пришли же.

А Вета могла, как математичка, садануть по столу кулаком. Могла бы подняться, вспомнив слова Лилии о том, что учитель должен давить, хотя бы тем, что стоит весь урок, а дети сидят. Она не хотела и не могла давить. Она очень отчетливо чувствовала, кто сейчас сильнее.

– Те, кто не верит мне, могут прямо сейчас выйти. Завучи уже ушли из школы, так что не бойтесь. – Сдерживая дыхание, она откинулась на спинку стула. – Я буду разговаривать с теми, кто этого хочет. Если уйдете все – не буду ни с кем. Так даже проще.

Все остались сидеть. Арт на третьей парте листал какой-то журнал, но устраивать показательные акции без Игоря было сложно даже ему.

Их было так мало, всего девять.

– Вам нужна любовь. Но любовь – это ненаучно, – сказала Вета. – Ее нельзя измерить. Но, если верить моему опыту, ее можно легко заменить чем-нибудь другим. Я пока слабо догадываюсь, чем можно уравновесить чаши весов, но выбора у нас другого нет. Будем пробовать.

Она попробовала улыбнуться, но вспомнила наставления Лилии и скривила губы. Хотя сейчас что улыбайся, что бейся в истерике – уже все равно. Они и так чуяли ее слабость. Вета смотрела на них и думала: «Вы же все из замечательных семей. Неужели на место странно дрыгающейся марионетки не нашлось никого получше меня?»

«Нужно развивать диалог с учениками, – это уже не совет Лилии, это Вета сама где-то вычитала. – Иначе им быстро наскучит тема».

– Что может заменить любовь? – спросила она, все еще кривясь. Чудился запах костров и протухающих водоемов.

Вера расчесывала волосы растопыренной пятерней, время от времени она брала прядь волос в руку и рассматривала их кончики. Вета понимала свою ошибку совершенно ясно – она требовала от них мудрости и выдержки взрослых. Да что там, не у каждого взрослого нашлась бы такая выдержка. Легче обливаться слезами и кричать. Или сунуть все мерзкие мысли подальше и броситься с головой во что-то другое.

– Что говорят по этому поводу научные сводки? – очень серьезный в своей иронии спросил Арт.

– Вы не волнуйтесь, – тихонько попросила Алейд, и Вета опять испугалась – они так чуяли ее, не по-человечески, по-звериному. С такими нельзя не волноваться.

– Вы верите в бога? – спросила она.

– Бога нет, – спокойно возразила Вера, разглядывая свои волосы, как будто на кончике каждого танцевал ангел. – А во Вселенский Разум нечего верить, он просто есть. Вот же глупо, если я спрошу вас, – вы верите в этот стол?

– Нет, – сказала Вета, холодея от своих слов. – Он есть, потому что вы в него верите. Не наоборот.

– И не спорьте с учителем, – усмехнулась молчавшая до этого Аня.

«Не спорь с больным человеком», – могла бы сказать она. «Ты ничего не знаешь, ты из другого города», – сказала Жаннетта невыносимо далеким утром. Она-то боялась за них. Ох, как же она боялась. Пришла к ненавистной школе, чтобы дождаться ненавистную Вету. И как только Жаннетта позабыла о них, получив инсульт, тут же погиб Игорь. А потом Рония.

– Мы будем верить в любовь, – жестко произнесла Вета. – И она будет. Как ваш Вселенский Разум. Как ваш демонов город. Будет, потому что мы в нее поверим.

– Дождь, – сказал вдруг Валера и отвернулся к окну, где по стеклу и правда барабанили капли. И все обернулись туда, как будто зрелище размазанной по окнам воды спасало.

И Вета обернулась, и на секунду застыла, сжимая до скрипа зубы. За окном неслись птицы. Десятки черных теней-птиц. Они летели совсем близко к окну, почти задевая его краешками крыльев. Невиданная стая, затмившая половину неба.

Восторженно-испуганно охнула Алейд, кто-то из парней присвистнул, и вдруг стая кончилась, оставив за окном привычное серое облако.

– Раз-раз, – отчетливо зазвучало в коридоре. – Говорит директор школы.

Голос слышался из-за приоткрытой двери четко, хоть и хрипели на заднем фоне помехи старого радио. Никогда еще на опыте Веты его не включали. Хотя у нее и опыта было – всего ничего.

Головы ее учеников повернулись к двери, как по команде.

– В связи с объявленной угрозой просьба учителям по сигналу вывести учеников в холл школы. Родители уже оповещены и будут забирать детей. Выходить строго по сигналу – я называю класс, и класс выходит. Учителя ответственны за передачу детей родителям. Малейший беспорядок – и вас ждет исключение. Я называю класс, и вы организованно спускаетесь в холл. Седьмой «А».

В полной тишине Вета постучала кончиком ручки по столу.

– Завтра отменят уроки? – поинтересовалась Аня, все еще глядя на дверь. Со стороны лестницы слышался шорох шагов, но ни смешка, ни выкрика.

– Я предупрежу вас, – пробормотала Вета сквозь руку, которой закрывала лицо.

– Мы все умрем! – дьявольски расхохотался Арт. Никто его не поддержал.

– Что мы будем делать? – сказала Руслана, срываясь на высокие нервные ноты.

– Я обо всем вас предупрежу.

Когда вызвали их класс, все встали одновременно. Зашуршали подхваченными тетрадями, сумками. На лестнице Вета под руку взяла Арта, чтобы не прыгал через ступеньки. Тишину школы нарушали далекие глухие удары, как будто вбивали сваи. Девочки перешептывались у нее за спиной.

Всего девять человек. Вета подумала, как мучились остальные учителя, пытаясь раздать всех своих тридцать подопечных с рук на руки родителям. Всего девять – и возможность встретиться глазами с каждым из пришедших.

Серо-стальные глаза матери Арта. Она ничего не сказала, не поздоровалась даже, дернула сына за руку и скрылась за дверью. Наверное, они больше не были «на ее стороне». Наверное, поторопились с уверениями на том собрании. Вета усмехалась, глядя в пол.

Отец Марка разговаривал со всеми вокруг, кроме Веты, затевая вокруг себя постоянный монотонный шум. Еще чьи-то взгляды, случайные прикосновения. Отвела глаза смутно знакомая женщина и взяла за руку Валеру.

Вета оглянулась, проверяя, не забыла ли кого в слабо освещенном холле. У дверей, возле скамеечек, на которых обычно переобувались младшеклассники, стояла невысокая женщина в теплом, не по погоде, пальто. Она не подходила ближе и вздрагивала каждый раз, когда хлопала дверь.

Динамик школьного радио уже хрипел и гремел, вызывая следующий класс, и Вете было давно пора покинуть холл, хоть ей так не хотелось выходить под серый дождь. Она стояла в незастегнутом плаще, чувствуя, как с плеча медленно сползает длинная ручка сумки.

Вета должна была подойти к ней. Сказать. Или промолчать обо всем.

«Рония очень добрая девочка. Она может сказать что-нибудь сгоряча, но…»

«А в меня Арт вчера пеналом кинул, и я видела, как вы гуляете по набережной».

В холл спустился следующий класс, и шепчущиеся, но от этого не менее шумные подростки оттеснили Вету к выходу. Она выскочила, забыв придержать двери, которые за ее спиной шарахнули, как ненормальные. На аллее дождь шуршал по кленовым листьям.

Она не торопилась уходить. Прошла мимо клумб. На одной из них торчали уродливые голые стебли, которые так и не обрезала Алиса. Под деревьями улыбался во все свои человеческие зубы зеленый динозавр. Дальше – облезлый ученый кот смотрел в книжку. Почти во всех классах потушили лампы, разве что из окон холла клены озарялись желтоватым свечением.

Вета прошлась вдоль школьной стены по опавшим листьям, глядя себе под ноги.

«Вы скажете им?» – шептала она себе под нос, вспоминая.

Она так и не сказала. Если бы Арт, кинувший пеналом в Ронию, был бы самой большой ее проблемой, о, как бы все кругом изменилось.

Она задержалась до темноты, блуждая по опустевшему городу – жалкому в этом пыльном одиночестве. Домой не хотелось. Ее там ничего ждало, кроме пустого холодильника и кучи бумажной работы.

Сначала с улиц исчезли прохожие, потом перестали ходить автобусы. Цепочка зажженных фонарей вдоль дороги мигнула. Вечер упал на крыши домов, как темное покрывало. Вета спохватилась: теперь она не успела бы вернуться домой до комендантского часа, даже если бы рванула бегом.

Окна в высотных домах погасли. Раз – зажглись снова, и опять погасли, только теперь вразнобой. Вдалеке запела сирена, пока тихая и нестрашная. Вета ускорила шаг. Она пряталась от редких фонарей в тени деревьев.

Когда до дома оставалась всего пара кварталов, она свернула на проспект и замерла. Поперек дороги стояли два внедорожника, в полумраке похожие на огромных жуков. От них к переулку тянулась цепочка алых ламп. Там ощерила пасть дыра в кирпичной стене. Человеческие фигуры – одна, вторая, третья – бесшумно ушли в темноту.

Вета отшатнулась. Ей пришлось искать проход через дворы, мимо мусорных баков и детских городков, мимо припаркованных кое-как машин. Фонари нигде не горели, но небо было жемчужно-серым, и его света хватало, чтобы не влететь в стену.

На одной из площадок вращалась карусель, тихо поскрипывая металлическими креплениями. Вета замерла, пытаясь рассмотреть, кто решил прокатиться на ней. Деревянные сиденья были пусты. Карусель замерла на мгновение и крутнулась в обратную сторону.

Паника уже стояла у горла. Пытаясь успокоиться, Вета прислонилась к углу дома и стащила туфли – плевать на холод, уж лучше так, чем удары ее каблуков будут эхом отскакивать от стен.

Она увидела его у подвального окошка. Дрожащий силуэт не походил на человека, люди так не ходят. Он двигалась рвано, как будто на ходулях. Шаг вперед, замереть на секунду, подтянуть вторую конечность, еще шаг. Дохнуло горелым.

Вета оцепенела, лопатками вжимаясь в стену. Она видела, как остается за существом влажный черный след, слышала глухой хрип. Совсем уже близко. Вета зажмурилась, задержала дыхание, как в детской игре, сказала мысленно: «Я в домике». Повторила еще и еще.

Он шел мимо, едва волоча тяжелое неповоротливое тело, и в одну секунду запах паленой шерсти и горького химического дыма стал непереносимым. Холод забрался в нее через ступни, вверх по ногам в тонких чулках, вверх по позвоночнику и разлился в груди.

Вета считала секунды, и как только ей показалось, что он уже достаточно далеко, она шумно выдохнула и бросилась прочь. Слишком рано: она тут же услышала за спиной тяжелые прыжки. Он несся следом, теперь уже вовсе не походя на неуклюжего калеку.

Камень впился в босую ступню, но Вете было все равно. Она уже видела просвет между домами: там в кронах деревьев горел рыжий фонарь, его отражения плавали в лужах. Последняя арка.

Вета выскочила на знакомую улицу, судорожно соображая, куда теперь. Кое-где светились фонари: над глухим забором стройки и чуть дальше – у кленового парка. Она выбежала на середину пустой дороги. Пусть лучше ее схватит патруль, чем тот, кто выбрался из подвального окошка. Вета даже мечтала о том, чтобы навстречу ей попался патруль.

Оглянуться она не смогла бы, даже если бы очень захотела. Еще полквартала: мраморный силуэт памятника между кленами, знакомая вывеска продуктового магазина. Вете повезло: дверь подъезда оказалась не заперта изнутри.

Она бросилась пешком по лестнице, опасаясь, что лифт отключен. На пролете пятого этажа со ступенек поднялась темная фигура.

– Где ты ходишь? – Антон схватил ее за плечи. – Ты с ума сошла, да?

Прижимая к груди грязные туфли, Вета сжала зубы, чтобы не заплакать.

– Я… там что-то было. Что-то черное, вылезло из подвального окна и пошло за мной. Это не человек. Что это?

Антон отобрал у нее сумку, вытряс из бокового кармана ключи. И только когда дверь квартиры захлопнулась за ее спиной, сказал:

– Успокойся, не надо устраивать панику. Я уверен, что это поймают и уничтожат. Это сущность. Нельзя выходить на улицу по ночам.

* * *

Дальше потянулись одинаковые дни. Небо, серое, как воды Совы, висело над домами, цепляясь за антенны и верхушки кленов. Вета вставала в шесть каждый день, без будильника. Она привыкла к тому, что постоянно хочет спать, и по дороге в школу закрывала глаза, лбом упираясь в поручень автобуса. Она ловила себя на том, что верх ее мечтаний – сидеть в полной тишине, бессмысленно глядя в пространство.

Одинаковые дни.

– Отчеты о воспитательной работе с классом! – прикрикивала Лилия на собраниях. Лилия нужна была для того, чтобы в мире оставалось что-то незыблемое. И Вета выводила каллиграфическим почерком: «Майский Арт прогулял урок математики. Проведена беседа. Успеваемость повысилась. Дементьев Валера пришел в школу в мятой рубашке. Проведена беседа. Стал одеваться аккуратнее».

– Вера, где твоя жилетка? Опять в стирке? Я с первого сентября ее на тебе не видела. Сегодня буду звонить родителям.

«Елизавета Николаевна, вы что за мазню устроили в журнале! Это официальный документ, между прочим». Очередные нападки Лилии. На такое главное – молчать.

С утра они рисовали стенгазету. Во вторую смену Вета приходила к ним на уроки.

– Что Тихонова, что краснеешь, стыдно? – в голос возмущалась математичка, глядя на мнущуюся у доски Аню. – Перед кем, интересно, передо мной или перед вашим классным руководителем?

Мероприятие в музее – Мир показывал восьмиклассникам фотографии строящегося Петербурга. Дети были притихшие какие-то, прибитые. Может, так же спали с открытыми глазами, как Вета. Серое небо висело над школой, как разорванное ватное одеяло.

Одинаковые дни. Однажды Вета замерла над стопкой контрольных работ и пришла в себя только оттого, что Роза толкала в ее сторону очередную коробку с печеньем – изрядно зачерствевшие сахарные звездочки. Она глотала их, запивая чаем, почти не чувствуя сладости.

– Запишите: гладкая мускулатура.

Пишет Руслана на первой парте, Алейд на второй. Вера делает вид что пишет. Аня рисует в тетради фантастические цветы, Валера мнет в пальцах оборванный с фиалки листочек. Нужно сделать ему замечание, чтобы окончательно не угробил цветы – наследство Жаннетты, – но нет сил. Вета сама почти спит, указкой тыча в развороченный кишечник манекена.

За окном автобуса по утрам – серое марево тумана, как будто небо опускалось на асфальт, а к полудню медленно поднималось выше, оставляя грязные клоки на ветках деревьев, на фонарных столбах. По вечерам огни Петербурга таяли в этом тумане.

В десять выключали свет во всех домах. Она приезжала в девять и торопилась, чтобы успеть хотя бы помыться. Есть она приспособилась в темноте. В темноте же по выверенной очереди она звонит восьмиклассникам. Трубки брали чаще родители – уставшие, нервные, дерганые, как и сама Вета. Она добивалась, чтобы они заглянули в комнату к ребенку. Они рапортовали: уроки сделал.

Они придумали эту любовь, они в нее поверили.

Это просто ее работа. Кто-то стоит с автоматом на вышке, а она добивается, чтобы мама Арта постучалась в дверь его комнаты. Иначе Арта завтра найдут мертвым.

Вета уже давно не бывала в своей квартире, и даже не вернулась за брошенной там зубной щеткой – купила новую. После музея ее часто забирал Антон, и в служебной машине вез домой. Они молчали, как будто застревая в двух разных пространствах. Вета наспех пролистывала учебник, чтобы хоть знать, о чем говорить завтра, на уроке в девятом классе.

Одинаковые дни.

«Двадцать третье», – выводил в тетради пятиклассник Слава, засевший за первой партой.

«Двадцать третье?» – поразилась Вета.

Лилия больше не говорила с ней лично. Покривила губы, разглядывая стенгазету, положенную по воспитательному плану, и молча отошла. Поздоровались восьмиклассницы, устроившиеся на подоконнике.

– Слезайте немедленно! – шикнула на них Лилия.

– Вера, где безрукавка? Давай я ее сама постираю, раз у тебя нет сил, – устало возмутилась Вета.

– А я в безрукавке! – похвасталась Алиса.

Серое небо висело, проткнутое верхушками кленов.

Глава 19

Темнота

Двадцать четвертое сентября. Служа другим, расточаю себя

– Это ненаучно, – согласилась Вета, разглядывая блики в чашке с чаем.

Щелк – выключили свет. Без мерного гула холодильника стало непривычно тихо.

«Десять вечера, – отметила она машинально, она всегда определяла время по этому щелчку, – пора по кроватям».

Вета услышала, как Антон садится на стул напротив, схватилась за горячий бок кружки.

– А что научно? – монотонно протянула она. – Научно – ставить эксперимент с контролем. Ты считаешь, я должна обращать внимание, например, на Арта и абсолютно забыть, например, про Аню? И посмотреть, как быстро она помрет? Это будет научно?

Антон многозначительно хмыкнул.

– Научно, – согласилась Вета сама с собой. – Но я так не сделаю.

Он повозил кружку по столу. Когда глаза привыкали к полумраку, заливавшему комнату, становилось спокойнее. Редкие фонари вдоль трассы тянулись ожерельем до темного горизонта.

– Так ты долго не продержишься, – повторил Антон фразу, с которой и начал разговор. Он, видимо, готовил ее и долго выверял, потому что повторял раз от разу, как единственный аргумент. – Ты и так еле жива. Ты вся бледно-синяя, я удивляюсь, как еще шевелишься. В таком состоянии долго не протянуть.

– И что делать? – задала Вета резонный вопрос. Больше всего в эти одинаковые серые дни она боялась забыть кого-нибудь, упустить, просто из-за того, что слипаются глаза и в руках не держится даже карандаш. И утром услышать страшную новость.

Она тогда часто-часто задавала себе этот вопрос: «что делать?» – и засыпала, не успев даже придумать мало-мальски приличный ответ.

Он рубанул ладонью воздух.

– Нужно понять… механизм действия. Не знаю, как это назвать. И вместо того, чтобы тратить силы, пытаясь обхватить все, нанести один точечный удар.

– Точечный удар, – усмехнулась Вета. – Пускай его ваши военные нанесут. Тоже небось шарятся, как слепые кутята. Ловят этих сущностей, которых сами же наплодили.

– Ну, это был несчастный случай, – примирительно проговорил Антон.

Она не специально уводила разговор в сторону, просто думать не было сил, а на языке остались только слова, уже придуманные или услышанные в сводках по радио. Говорили, что скоро испытания закончатся. Сейчас – просто небольшие технические неполадки, но вообще-то все под контролем Говорили. Весь сентябрь твердили одно и то же, пока от вечерних новостей у Веты не начало сводить ноющей болью зубы, и она выключала радио, не слушая возмущений Антона.

Затянувшаяся неизвестность давила на нервы. Даже до школы иногда доносились мерные удары и гул, будто ветер гулял в исполинских трубах. От него в окнах звенели стекла. Тогда Вета обрывалась на полуслове и отчаянно вглядывалась в окно, за которым эпилептически тряслись клены. Дети тоже оборачивались и тоже смотрели, стихали даже шепотки на задних партах. И не было в этом городе ничего страшнее их общей беспомощной тревоги.

Антон поскреб пальцами в затылке. На сером фоне окна Вета видела его сгорбленный силуэт над чашкой.

– Просто ты не знаешь. Надо узнать.

– Предлагаю: вызови Лилию на допрос, – усмехнулась Вета. – У вас тут разрешены пытки? Боюсь, без пыток она ничего не скажет.

Мигнули фонари над трассой – так бывало часто, они иногда даже гасли на пару минут. Но без фонарей становилось совсем плохо. Тогда в темноте терялись привычные очертания предметов, и от беспомощности хотелось забиться в угол и зажмуриться, что есть сил. Человек – такое все-таки слабое существо. А новый человек?

Вета прижала холодные ладони к пылающим щекам.

– Тебе сами дети ничего не рассказывали? – спросил Антон, оторвавшись от созерцания темноты перед собой.

– Ты же знаешь, что нет. Мне кажется, они и сами ничего не знают. Так только, ощущают краем сознания, примерно как я.

Они вместе пытались создать иллюзию дружного класса. Когда закончился конкурс стенгазет, стали собираться по совершенно идиотским делам: пололи клумбы, помогали в библиотеке, разбирали архивы Жаннетты. Работали обычно только несколько девочек и Валера, который мялся, краснел и потел каждый раз, когда Вета на него оборачивалась. Вера Орлова наблюдала за трудами остальных свысока, забравшись то на подоконник с ногами, то на невысокую изгородь клумбы. Арт с Марком и Ииро, если того раньше не хватала за плечо Вета, носились по школе и вокруг школы, за что ни один и ни два раза уже были отловлены и отруганы Лилией.

Но Вета всех их помнила, ни одного не выпускала их памяти – ни на секунду, и смерти прекратились. Правда ночами снилась путаница из лиц и имен, и в шесть утра она радовалась, что уже можно вставать.

Они придумали эту любовь, они в нее почти уже поверили.

– Как же со всем этим справлялась Жаннетта?

– Я думаю, примерно так же, – дернула плечом Вета. – Мне говорят, она чуть ли не ночевала в школе.

Иногда проговаривалась Роза, иногда Вета слышала, о чем шепчутся за ее спиной математичка с литераторшей. Она уже ничему не удивлялась – не было сил. Неверной рукой заполняла очередные бланки для Лилии. Слова лились потоком, почти не оседая в сознании.

«Да они же просто нашли ее, чтобы потом все шишки получила».

«Не получится, ничего не получится. Жалко девчонку».

– Я думаю, они поначалу не просто так выделывались. И даже не для того, чтобы я ушла, – сказала Вета, отпивая остывшего чаю. – Хотя, может, и прикрывались этим. На самом деле они хотели, чтобы я обратила на них побольше внимания. Чтобы думала о них, понимаешь? Чтобы по ночам не спала и думала. Жить они хотели, вот что.

– А остальные классы?

– Ну, за компанию.

Мысль получилась такая простая и легкая, что Вета даже удивилась, как не нашла ее раньше. Хотя что уж тут удивительного. По дороге в школу думаешь о том, как бы сдать тематические планы. По дороге обратно – как бы проверить все тетради до того, как выключат свет.

– Мне страшно, – призналась она. – Очень страшно. Очень тревожно.

Фигура Антона распрямилась. Он с шумом подвинулся на стуле ближе, приобнял ее за плечи. Ладонь, такая же теплая, как остывающий чай, скользнула по ее шее, пальцы зарылись в волосы.

– Все нормально, – сказал он неуверенно. – Мы на правильном пути. Еще немного, и все решится.

Почти так же говорили в утренней сводке новостей, которые Вета слушала в автобусе, а потом – за трехминутную пешую прогулку до школы – по уличным репродукторам.

«Ситуация взята под контроль. Испытания идут по плану. Пожары в восточной части города успешно потушены, среди мирного населения жертв нет. Погорельцам будет предоставлено временное жилье».

Они боялись паники, потому что, если запаникуют жители закрытого города, паника прорвется наружу, а это будет очень страшно, хоть Вета и не бралась объяснить, почему.

Она высвободилась из его пальцев и опустилась щекой на прохладную клеенку.

– Спать, – шепнула Вета. – Пойдем спать.

Март завел привычку курить прямо в кабинете, и Антона это несказанно бесило, хоть раньше – до появления Марта – он и сам позволял себе такую вольность. Еще Март научился закидывать ноги на стол, и удовольствия от этого получал столько, что хватило бы на пару первых брачных ночей.

Антон молча сталкивал его ноги со своих бумаг, тихо зверея от перспективы лицезреть подошвы его ботинок, с мелкими камешками, набившимся в рельеф. Март теперь говорил неторопливо и приглушенно – ну почти как Роберт, и хитро поглядывал на собеседника, когда тот сжимал зубы в бессильном приступе ярости из-за этих бесконечных пауз в разговоре.

Март теперь раскрывал преступления одно за другим, и повадился ходить в архив. Не столько для того, чтобы поднять старые дела, сколько чтобы вот так же закинуть ноги на стол девушки-архивариуса и, листая пожелтевшие страницы поднятого дела, невзначай рассказать ей о том, как вчера дал наводку операм на очередного убийцу.

Еще он теперь открывал все окна, даже когда утром по проспекту гулял ледяной ветер. Даже если дождь заливал за подоконник, дотягивался сырыми пальцами до важных документов на столе.

– Темновато у вас тут, – говорил Март и открывал окна.

Антон мысленно раздражался, но приходилось соглашаться – и правда, темно. Не спасала даже лампа под потолком, хотя не так давно он лично вкручивал новую, самую сильную. Впрочем, открытое окно тоже мало спасало.

«Темновато» стало его любимым словом. Март часто тянул Антона покурить на улице, тот раздраженно махал руками. Он и так не успевал, ничего не успевал, голова была пустая и как будто набитая ватой. В мыслях путались свои дела и дети Веты. Куда было ему стремиться к уровню раскрытия Марта! Откуда что взялось – тоже не было времени думать.

Сегодня он потребовал у томной девушки-архивариуса папку с делом Игоря и изучал ее все утро. Приходил Март, вещал что-то, махал на Антона, зажимающего уши руками, и уходил. К обеду решение пришло само собой. Не самое лучшее, но единственное и более-менее сносное. Оставалось только поднять телефонную трубку.

– Пятая школа? Завуча по воспитательной работе пригласите к телефону.

На то, что Лилия и сегодня сбежала из школы посреди рабочего дня, Вета обратила внимание, только заметив яркое пятно на аллее парка. Цветастая шаль. Странно, обычно Лилия бросала ее у себя в кабинете.

Вета отвернулась от окна и вернулась к тетрадкам – на сегодня работы у нее было более чем достаточно. Какой-то умник из девятого «А» сдал пустой лист вместо контрольной. Поставить что ли двойки в столбик всем, кто ничего не сдал? Но придут же потом, станут возмущаться.

Она и сама прекрасно понимала, как легко на нее надавить. «Ну натяните на четверочку. Ну что вам, жалко, что ли?» Лилия кривилась: «Я бы за такое вообще два поставила, а Елизавета Николаевна слишком добрая к вам, балбесам!» Но не подзывала ее для разговора наедине, не приглашала в кабинет. Странно.

На самом деле у Веты просто не осталось сил. Она готова была лепить пятерки всем без разбору, чтобы только ее оставили в покое. Дали пару минут поглядеть мимо пространства, посидеть в полной тишине.

Но к десяти приходила Роза, и начиналось: «Вы не хотели бы печения? Вкусное. А чаю? Чаю налить? Я сегодня уже поливала цветы, не помните? Ох уж эти ненормальные дети, набросали бумажек на пол».

– Когда все это кончится? – спрашивала Вета у пустоглазого манекена и даже сама не могла объяснить, что это «все». И сколько ей еще ждать: до каникул, до пенсии, до смерти? Правильно сказал Антон, ей так долго не продержаться, ей уже сейчас хочется выть на звонок, вместе с ним или даже вместо.

Когда скрипнула дверь, Вета внутренне сжалась, предполагая еще одну бестолковую беседу с Розой или куда хуже – проблемы у своих восьмиклассников. Вот прибежали решать. Но тот, кто огибая парты, шел к подсобке, ступал тяжело и мерно, полностью осознавая все свое величие, и страшная мысль – «директор» – вдруг оказалась правдой.

Он вошел и без приглашений устроился на стуле Розы. Когда Вета училась в школе, она никогда не боялась ни кого из школьной «верхушки». Вся из себя примерная и с белыми лентами в косичках, ее тетради посылали на выставки, а рефераты – на конкурсы. Она вообще не понимала, чего так тряслись одноклассники.

Сейчас она ощутила острую необходимость слиться со стулом, только чтобы он ее не видел.

– Ну, вот вы уже месяц работаете у нас, – произнес он спокойно, складывая руки на округлом животе. – Как, нравится?

Вета захрипела, не в силах ничего ответить. Пришлось приложить немало усилий, чтобы успокоиться, вытереть щеки и поднять голову.

– Да, – выдала она бодро, так что позавидовал безглазый манекен – ее верный союзник и друг.

– Это очень хорошо. И я вами доволен, даже очень. Конечно, не все сразу пошло гладко, но у кого без проблем? У всех проблемы.

«Если он напомнит про увольнение – вцеплюсь ему в горло», – решила Вета совершенно хладнокровно. Пусть отцепляет потом, как хочет, она вцепиться и выместит на нем весь страх, всю обиду.

– У нас очень хорошая школа, – завел директор привычную песню.

«И дети хорошие», – мысленно вставила Вета, прикрывая глаза.

– И дети хорошие. Почти все из привилегированных семей. Думаю, вы со всеми со временем подружитесь. А коллектив вам как?

– Хорошо, – отозвалась Вета ему в тон. Если ее и занимало что-то в этом сидящем перед ней обрюзгшем мужчине в дорогом костюме, то всего одно: зачем он сюда вообще явился? Какого демона? С каких это благословений?

– Вот видите, – выдохнул он так, словно Вета отказывалась пить горькое лекарство, а хорошие умные взрослые ее все-таки заставили. – И все у вас получается. Завучи вас хвалят. Говорят, вы со всем справляетесь.

Она даже благодарить не стала – так топорно и обыденно звучали похвалы. Не до конца же дня сидеть перед ним с приоткрытым от удивления ртом и молчать, на пару с манекеном.

– Лилия Аркадьевна тоже вот хвалила вас. – Он покрутил большими пальцами. Руки удобно умещались на животе.

Вета припомнила жестокий взгляд завуча из-под бровей и сглотнула.

– А я думаю, мы вам в этом месяце премию выпишем. Ну вам же нужно обустраиваться, купите себе что-нибудь домой. И зайдите к секретарю, там талоны на бесплатное питание в столовой получите.

– Спасибо, – все-таки выдавила из себя Вета, хоть и звучало все это как невразумительное бульканье.

Директор встал, поправляя полы пиджака, хоть, судя по виду, они никогда бы не смогли запахнуться.

– Работайте-работайте, – позволил он и важно вышел, даже не прикрыв за собой двери.

Двери и в подсобку и в кабинет биологии так и остались распахнутыми, поэтому Вета услышала нервные шепотки за порогом. Она насторожилась – урок все-таки, не перемена, – но голоса тут же стихли, и Вета вернулась к тетрадкам. Однако беспокойство никуда не делось. Она обернулась к окну, пытаясь вспомнить, какой сейчас урок у ее класса. Какой же?

Клены роняли последние листья. Вечная хмарь над городом то разражалась дождем, то сушила лужи ветром.

«Физкультура», – вспомнила Вета, отбивая карандашом по столу нечеткую дробь. Кажется, они до сих пор бегают по старому кладбищу, в спортзал вроде бы рано перемещаться, хотя… она привстала со стула, пытаясь разглядеть, что происходит за окнами спортзала.

И скрипнула дверь. Торопливые шаги не одной пары ног разрушили тишину пустующего кабинета. Скрипнул ножками по полу пододвинутый стул, голоса шикнули друг на друга, и в дверном проеме Вета увидела осторожно выглянувшую Алису.

– А! Какой у вас сейчас урок? – спросила она, как будто Алиса каждый полчаса заглядывала в подсобку с таким видом, будто собиралась стащить засохшие печенья Розы.

– Физкультура, – несмело проговорила та. Из-за ее плеча высунулась Алейд, встрепанная, как застигнутая дождем пичуга.

«Все-таки в зале», – с облегчением подумала Вета, рассматривая легонькие футболки и шорты девочек.

– А у нас, Елизавета Николаевна, чрезвычайное происшествие, – протараторила Алиса, как будто долго готовилась и боялась забыть.

Сердце ухнуло вниз.

– Там это, – с вымученным вздохом добавила Алейд, – Валера упал и ногу сломал. Кажется.

Последнее слово она договаривала, глядя в живот подскочившей на месте Вете.

Оказалось, она даже не знала, где вход в этот демонов спортзал. Не со стороны аллеи – точно, Вета, растревожив каблуками все лужи, оббежала его вокруг, пока Алейд и Алиса пытались за ней поспеть.

Там была полутемная лестница, закуток со скомканной баскетбольной сеткой и пара дверей в раздевалки с такими дырами в местах ручек, что Вета даже представлять боялась, сколько визга и писка слышится здесь на переменах.

«Без сменной обуви в зал не заходить», – гласила облупившаяся надпись над дверью. А Вета зашла, и ее туфли оставляли влажные следы на мокром крашеном полу.

Посреди баскетбольной площадки с одним мячом на всех радостно возились Арт, Марк и Ииро. Обшарив зал взглядом, Вета заметила еще парочку девочек, устроившихся в углу на длинных лавках, и дверь, которая наверняка вела в комнатушку типа ее подсобки.

Был бы зал чуть-чуть поменьше или класс ее хоть немного больше, может, и не так сиротливо и жалко выглядела бы вопящая баскетбольная команда из трех игроков. Навстречу Вете вышла учительница физкультуры в синем спортивном костюме и с кучей физкультурных прибамбасов на шее.

– Я ему говорю – не лезь на высокий турник. Только раз отвернулась. – Виновато развела руками, отчего закачался весь арсенал прибамбасов, начиная от свистка и заканчивая каким-то особенно продвинутым секундомером.

«Обычное школьное происшествие», – саму себя убеждала Вета, шагая следом за ней к потайной двери. Со стороны команды послышалось нестройное «здрасти!», она рассеянно кивнула в ответ.

«Темнота». В комнатке были окна, но оба подоконника оказались завалены хламом, претензионно-изумрудные шторы свисали флагами поверженных государств и окончательно загораживали тусклый уличный свет.

На отдельном стульчике сидел виноватый Валера, неуклюже выставив вперед ногу. Скоро выяснилось, что не сломал, я всего лишь вывихнул, но врача уже вызвали, а школьной медсестры вечно нет на месте. Вета села рядом с ним – дожидаться «скорой», а учительница физкультуры ушла спасать остатки урока. В дверной проем Вета видела ее бедра, обтянутые трико цвета морской волны, и как мальчишки смотрят ей вслед. Как и положено тринадцатилетним.

– Ну что, – сказала она красному от смущения Валере. – Мрак какой-то, да?

– Темновато, – подтвердил он, по привычке бормоча себе в воротник футболки.

Глава 20

Отступления

Двадцать пятое сентября. День волшебного апельсина и черепахи

Мир перебирал книги в единственном шкафу, листал, фыркал от пыли и говорил. Говорить он любил, и Вета думала без лишней иронии: прирожденный преподаватель. Она бы так не смогла. Запнулась бы и потеряла мысль или безвольно соскользнула бы на непроверенные тетрадки и неприготовленный ужин.

Правда, к середине его монолога она отключалась, бессмысленно глядела в разложенные на столе документы и кивала, как заведенная игрушка. Считала минуты до окончания рабочего дня.

– …Прошло тринадцать лет со времени того неудачного испытания. И в этом году нашему городу исполнилось тринадцать лет. Как вы думаете, это много?

«Тринадцать, – сквозь безразличие подумала Вета. – Город-подросток с бушующими гормонами и прескверным характером. Дети невыносимы именно в этом возрасте».

Вета никогда не была невыносимой для учителей, напротив. И в тринадцать ее старательно ставили в пример.

– Много, – сказала она бездумно, просто потому, что Мир молчал и ждал от нее ответа. А без его голоса, как без привычного дребезжания холодильника, становилось непривычно и пусто.

– Как сказать, как сказать. Не такой и большой возраст для города. Но вас, наверное, сбило то, как он выглядит. Правда ведь, гораздо старше?

Вета покивала. Старше или нет – она совершенно в таких вещах не разбиралась.

– Все из-за усиленных темпов строительства, правда, года три назад случилось…

Вета думала о непроверенных тетрадках. Сегодня днем она решительно ничего не успела. Врачи разрешили ей поехать с Валерой в травмпункт, где ему наложили гипс, и уже через полчаса он смело прыгал на одной ноге вокруг обессиленной Веты. И пропрыгал так до тех самых пор, пока родители не приехали забрать его.

– Восемь недель, а может, и дольше, – заметил молодой врач, лица которого Вета потом не могла вспомнить, как ни старалась. – А потом начнем разрабатывать суставы.

– Это не со мной, – сказала она и под его удивленным взглядом села.

В голове не укладывалось, что она будет делать теперь? Если ездить к Валере каждый день под предлогом того, чтобы помочь с домашним заданием, это плюс час, а то и все два к ее и без того плотному графику. Звонить пять раз на день – нет ни возможности, ни желания, да и что подумают о ней родители? Помнить… как? Как его удержать?

Когда она выбралась из полуподвального помещения травмпункта, город стоял серый от туманной дымки, спокойный и пахнущий так мирно – мокрой землей. Он не мог так ее подставить, не мог, не имел права. Но он вытащил туз из рукава и выиграл, а она проиграла.

«Что делать? – привычно спросила она сама у себя и тут же ответила: – Ничего. Опусти руки и жди, пока в классе останется восемь человек. Тебе еще одну премию выпишут».

Валеру увез на светлой машине отец, только мельком поприветствовав Вету, и даже не спросил, подвезти ли ее. Незнакомый район протыкал небо высотками, а Вета шла к автобусной остановке, не замечая, что месит каблуками густую придорожную грязь.

Металлический навес пустовал, и мимо лишь изредка проносились машины. Она спряталась там от накрапывающего дождя, сунула руки в карманы и выдохнула:

– Это нечестно, у меня ведь получалось, у меня все получалось.

Город, конечно, молчал. Красная машина притормозила рядом, выбравшийся из нее парень что-то крикнул, но Вета не обратила внимания. Она смотрела на сероватую дымку, струящуюся на уровне вторых этажей, и сжимала губы, чтобы не зарыдать от бессильной злости. Самая страшная злость – это когда прекрасно понимаешь, что не мог справиться. И понимал это с самого начала.

– Я верила тебе. А ты жульничаешь. Прекрасно.

– Девушка, – тронул ее за плечо подоспевший незнакомец, – здесь не останавливаются автобусы. Старая остановка…

Она вздрогнула всем телом, окатила парня ненавидящим взглядом и зашагала прочь, хоть и не знала, куда идти. Было все равно, куда.

… – Хотите, я вам кое-что покажу? – предложил Мир, закрывая шкаф осторожно, чтобы из него не посыпались свернутые трубочками плакаты.

Они отодвинули швабру и зашли в соседнюю комнату. Вета уже бывала в живом уголке. Видела там шесть клеток с кроликами, расставленными в два яруса. Самый пушистый и рыжий кроль страдал глазной болезнью. Вета опускалась на корточки, разглядывая их с безопасного расстояния, никого не трогала. Да и кролики сами от нее шарахались, видно, чуяли биолога.

Напротив кроличьих клеток стояли два огромных аквариума: один с полупрозрачными золотыми рыбками, из другого меланхолично глядели две сухопутных черепахи.

Мир повел ее дальше, в самый угол комнаты, где за вечно протекающей раковиной оказался еще один аквариум. Этот – треугольный и совсем маленький – был наполнен мутной зеленой водой. И в нем жила всего одна черепаха.

– Видите? – сказал Мир, слегка подталкивая Вету вперед.

Черепаха жила борьбой. Удивительно, как она еще не задохнулась в своем крошечном обиталище. Неясно, за какие грехи ее сослали в самый темный угол, в эту одиночную камеру. Она скребла лапами по стеклу, била по воде и ни на секунду не замирала. Сверху аквариум накрыли квадратным куском стекла, придавили гладким камнем, но оставили открытым уголок, чтобы черепаха не задохнулась совсем.

– Мне говорили, это уникальный вид, черепаха с мягким панцирем. Вы, наверное, знаете, да? – сказал Мир, глядя на черепашьи мучения, как на экран телевизора.

– Ага. – Вета совсем не разбиралась в черепахах, и эта – черная, склизкая на вид, тянущая узкую морду к свободе, не вызвала у нее жалости. Страх и омерзение, и желание поплотнее прикрыть дверь, когда они выйдут отсюда.

– Вот же воля к жизни, – сказал Мир, суя палец в клетку к напуганному рыжему кролику. – Техничка хотела помыть ей аквариум, сунула туда тряпку, а эта как вцепится. Хорошо еще, что в тряпку, а не в руку.

Черепаха отчаянно засучила лапами по стеклянной стенке и рухнула в воду, вздымая тучи зеленовато-грязных брызг.

Под окнами дома мерцали фонари. Вдоль трассы – ожерелье фонарей, свет которых расплывался в серых сумерках.

– Подожди.

Антон листал журнал так, что Вета испугалась за тонкие страницы. Порвет – и отчитывайся потом перед Лилией, выслушивай в очередной раз про то, что «это официальный документ, между прочим, а не тетрадка двоечника». Она села, сложив руки перед собой. Хотелось спать, но пока не отключили свет, нужно было ловить шаткую возможность хоть немного подумать.

– Так что там? – подала она слабый голос.

– Подожди, ну! – нетерпеливо отмахнулся Антон. – Где тут? А…

Она вытянула шею: он нашел предпоследний раздел, в котором она не так давно выводила имена и фамилии, а еще номера свидетельств о рождении и прописку. Антон придвинул к себе огрызок тетрадного листа и принялся выписывать корявые цифры. Она даже не сразу сообразила, что это такое.

– Зачем тебе номера их свидетельств? Хочешь всех на учет поставить? – нервно рассмеялась Вета.

Девять человек – не так уж много цифр на криво оборванном тетрадном листе. Журнал она принесла с собой не случайно – собиралась заполнить кое-какие разделы, но сейчас уже не было сил.

Она молчала всю дорогу, дома не выдержала и разрыдалась, страшно испугав Антона.

– Что случилось? – кричал он, бегая туда-сюда по комнате, пока Вета ничком лежала на кровати и стонала сквозь плотно сжатые зубы. – Кто умер? Ты можешь мне сказать или нет? Куда мне бежать-то?

Она немного пришла в себя, села и, вытирая сырые щеки, заикаясь, проговорила:

– Никто не умер. Но Валера сломал ногу. Я не знаю, как его теперь… помнить. Я не смогу так больше. Моя мечта – сидеть тихонько и смотреть в одну точку. Я, наверное, сама скоро подохну.

Антон сел рядом, обессиленный ее истерикой, и сам уставился куда-то мимо пространства.

– Так я и знал, – сказал он, собирая горькие морщинки у уголков рта.

– Что ты знал? – тупо переспросила Вета. Ей важно было говорить. Если молчать – значит, совсем плохо.

– Что он извернется, – сказал Антон непонятно, поднялся и ушел на кухню. Свет еще не выключили, значит, у них оставался шанс поесть не в темноте, и нужно было тратить время с толком, а не на глупые слезы.

Теперь он захлопнул журнал. Вета посмотрела на белый прямоугольник с надписью: 8 «А». Синяя обложка с белым прямоугольником. Таким же, как на остальных журналах. Почему в ее классе девять человек, а в остальных – под тридцать?

– У меня есть одно подозрение. – Антон сощурился, глядя на стену за Ветиным плечом. – Кстати, я сегодня вызывал на допрос твою Лилию.

Вета вспомнила, как завуч сбегала по ступенькам крыльца, и край цветастой шали развевался. «Я выбегаю всего на полминутки», – говорила тогда шаль. Потом к Вете пришел директор, ей стало не до шали, а он принялся рассыпаться в похвалах. Вопреки всему, вспоминать его визит было неприятно, как будто приходил старый враг и, улыбаясь, клялся отомстить.

– И что она? – не живым и не мертвым голосом спросила Вета.

– Конечно же говорит, что ни о чем слыхом не слыхивала, а на бедного Игоря напал маньяк, а бедная Рония покончила с собой. Но кое-что я все-таки выяснил.

Нужно было достать холодный вчерашний рис с котлетами и разогреть, пока горит желтоватая лампа под потолком. Но Вета сидела напротив, сжав одной рукой пальцы другой, и облизывала кровоточащие губы. Ужин не полез бы ей в пересохшее горло.

– Потому, интересно, ко мне заявлялся директор? Сулил премию, – не выдержала она. – Он что, испугался, что я побежала писать заявления? Может, сразу стоило его припугнуть, был бы как шелковый.

Антон посмотрел на нее, побарабанил пальцами по синей обложке журнала. Он так размышлял, и Вета знала, собирался сказать что-то важное. Она очень надеялась на эти еще не произнесенные слова.

– Нет, ничего не выйдет, – сказал он наконец, и все надежды с грохотом обрушились. – Боюсь, мы с тобой ничего не изменим. Ты не сможешь, а мне не позволят.

Вета похолодела вся, от щек до кончиков пальцев, по хребту побежали мурашки, и оцепенело горло.

– Помнишь, я говорил тебе про девочку, которая покончила с собой, а до этого рассказывала о странном пугале?

Вета покривилась. Где-то далеко, на самой периферии сознания, было и такое воспоминание, но ей не хотелось думать еще и про эту девочку.

– Да. У меня забрали это дело. Начальство сказало – самоубийство, значит, самоубийство. И с твоими точно так же. – Антон огорченно скреб пальцем по синей обложке. Очень похоже делали пятиклассники, когда Вета обрушивалась на кого-нибудь из них с обличительной речью.

«Ты не выполнил задания? Что это такое? Написать записку твоим родителям?» Она всегда очень боялась перегнуть палку, потому что от самого крошечного повышения голоса несчастный опускал голову, набычивался и начинал ковырять обложку учебника. Бесцельно и безрезультатно.

– А девочка? – поторопила его Вета.

– Родилась в Петербурге. Ну, то есть здесь. Тринадцать лет назад. А до этого еще погибла дочь Жаннетты. – Губы его были сухими на вид, как у человека, которого очень мучает жажда. – Ну, хотя бы ясно, чего она так резко ушла из школы и почему видеть никого не хотела. И вообще, что тут удивительного. У нее погибла дочь, которая тоже училась в твоем классе.

Тринадцать лет назад – эта цифра тоже стала слишком часто всплывать. Опять же, Мир повторял ее в своей ежевечерней лекции по истории.

– Мало ли людей, родившихся тут тринадцать лет назад? – не поняла Вета. – Есть же и другие восьмые классы.

Он тряхнул головой, то ли улыбаясь, то ли сжимая зубы от невыносимой боли.

– Поверь, не так уж много. Понимаешь, большинство все-таки приезжих. То есть дети рождались в других городах, а потом их привозили сюда. А из тех, кто родился здесь в день трагедии, большинство погибло, в тот день или позже. – Антон сощурился. – Нужно проверить.

По ее руками была скатерть в веселенький цветочек. Странно, но почти чистая. Вета придвинула к себе пустую чашку и поставила ее ровно между двумя нарисованными букетиками. Тринадцать лет. Жаль, что она почти никогда не слушала Мира. Он говорил, что Петербургу всего тринадцать, и говорил-говорил-говорил еще что-то, а она не слушала.

Как это было? Воображение рисовало огромные котлованы, подъемные краны, людей, на фоне всего этого, мелких как муравьев, и – кое-где – новорожденные арматурные конструкции – зачатки будущего города. Как тут могли родиться еще и дети? Но Антон говорил, тут раньше был поселок.

– Ну хорошо, – выдохнула она, яростно отодвигая чашку в сторону. – Они родились в Петербурге, допустим. Дальше-то что?

– Не знаю, – пожал плечами Антон. – Но это же научно – теория, да?

Ночью зазвонил телефон. Сквозь сон Вета вспомнила, что такое уже было. Узкий прямоугольник света на ковре – Антон ушел в прихожую и не прикрыл за собой дверь. Она натянула одеяло на голову, отчаянно ругая того, кому приспичило поболтать, и снова отключилась, хоть сквозь сон еще и слышала какие-то бессвязные фразы.

– Наверное, свет у всех выключили, – тоже раздраженно выговаривал невидимому собеседнику Антон. – Темно, да. Ночь потому что. Еще что? С ума сошел? Завтра поговорим.

Со звоном трубка рухнула на свое место.

Антон, бормоча себе под нос что-то неодобрительное, выключил свет и лег на край кровати, обхватив прохладными руками Вету за талию. Она не сопротивлялась.

Горела последняя свечка, воск стекал на паркет и застывал. Март сидел рядом, по-турецки скрестив ноги, собирал теплый еще воск и разминал его в пальцах.

Пережить эту ночь, вот чего он хотел. С каждой новой ночью задача делалась все сложнее. Сквозь окна, заклеенные газетами, слышался шорох птичьих коготков по карнизу. За эти дни его квартира почти не изменилась. Разве что появился новый засов на двери, впрочем, совершенно бесполезный.

Все лампы горели, но темнота была сильнее, она оборачивалась вокруг ламп непроницаемым коконом, и лампы тускнели. Единственное, что дарило хоть какую-то мечту о спасении: маленькая свечка, уже почти огарок, и она таяла, исходя восковыми слезами.

Телефонная трубка валялась на полу, мертвая, немая. Март за эти дни раз пять проверял провода, а потом ходил ругаться на телефонную станцию, но скоро убедился, что это бесполезно. Когда городу нужно, он обрывает все связи. Он потушит лампы. Он сам придет, и засовы не помогут.

Огонек свечи дернулся. Напротив Марта теперь сидела девочка. Нескладная, плохонько одетая, некрасивая девочка, каких обычно делают изгоями. Бледная улыбка скользнула по ее губам. Девочка протянула руку.

– Отдай мой кулон.

Руки Марта задрожали. Он не впервые вызывал душу убитого, но каждый раз это было, как в первый. Простой медальон с изображением птички, дешевое украшеньице, валялся тут же, на полу. Март поднял его, посмотрел, как пляшет в металлической глади отражение рыжего огонька.

– Кто тебя убил?

Девочка смотрела сквозь него, грустно опустив плечи. В волосах запутался речной ветер, а на виске запеклась кровь. Она ударилась о каменный парапет, когда бросилась в воду. Губы искривились в плаксивой гримасе.

– Город. Он съест всех, по очереди. Сначала нас. Потом тебя. Потом тех, взрослых. Все такие смелые, когда думают, что он не придет. А он всегда приходит.

Медальон закачался в его руке. Март сжал зубы и попытался унять дрожь.

– Врешь. Нет никакого города. Игоря убил маньяк, а твоя подружка была сумасшедшей. Они сами сказали мне об этом. Вот так же сидели передо мной и говорили. А ты врешь.

Язычок пламени лег, как от сильного ветра, и темнота спрятала ее лицо. Март видел только ее руки, спокойно сложенные на коленях. Под обломанными ногтями запеклась кровь.

– Дурак, – из полумрака сказала девочка. – Нет никаких маньяков. Давно уже нет Игоря и Инки. И меня нет, понимаешь. Скоро и тебя не будет.

Свечной огонек умирал в лужице расплавленного воска. В окно ударили птичьи крылья. Март вздрогнул всем телом и выронил медальон. Издалека донесся гул ветра в трубах и ржавый скрип металла. Гул приблизился так быстро, что не успела догореть свеча.

Огонек вспыхнул в последний раз, осветив тело, слепленное из жухлых листьев и дорожной пыли, спутанных проводов и кирпичных обломков. Мятую мешковину, заменившую лицо.

– Останусь только я, – произнес город.

– Это такая игра, – сказала Вета притихшим пятиклассникам. Тридцать пять пар глаз таращились на нее из-под пушистых челок и бантов. – Если я задаю вопрос, никто не кричит с места. Говорит только тот, у кого в руках волшебный апельсин. Если у меня – вот видите – я говорю. Когда я дам апельсин кому-то из вас, то он тоже сможет говорить. Смотрите.

Она протянула нагревшийся в ее руках апельсин девочке, сидящей на первой парте. Та всегда отвечала лучше остальных.

– Ура! – воскликнула она, поднимая апельсин высоко над головой.

– Почти правильно, – похвалила Вета. – А теперь я задаю вопросы и апельсин даю тому, кто молча поднимает руку. Молча – это очень важное условие нашей игры.

Они молча закивали – послушные до невозможности, но Вета прекрасно знала, что пройдет пять минут урока, и правила игры снова придется напоминать. «Молча! Погорельцев – один минус тебе идет в мою тетрадку. Я слышала, как ты кричишь – и без апельсина. Так не делается, товарищи».

Волшебный апельсин – прекрасное средство, но не панацея.

В двери кабинета осторожно постучались. Вета решила, что пришли опоздавшие – два места в классе пустовали. Но к ним заглянула тоненькая рыжая учительница начальных классов. Вета и не знала ее толком – видела пару раз в коридоре с выводком первоклашек.

– Елизавета Николаевна, вас очень просят зайти в учительскую. – Она помолчала и добавила со значением: – Прямо сейчас.

Вете было неприятно, что в школе все, даже технички, уже знали ее по имени отчеству, а она до сих пор кроме литераторши и математички ни с кем не могла заговорить. Да и с ними не очень-то стремилась. Кому хочется еще раз выслушивать о том, что Арт опять кидался пеналом, а вот Аня совершенно не умеет решать уравнения.

– Спасибо, я сейчас подойду. Так, игра откладывается, друзья. Открываем рабочую тетрадь и делаем задание номер пять.

По классу прошелся гул, как от реактивного самолета. Пятиклассники хотели волшебный апельсин, а получили скучное упражнение на двадцать третьей странице. Апельсин Вета на всякий случай прихватила с собой.

В коридорах школы было пусто, только мелькнула за поворотом спина в синей жилетке – кого-то выпустили в туалет. Тяжелая трубка черного телефона лежала прямо на столе. Вета обвела взглядом занятых своими делами учителей, поздоровалась с каждым кивком головы и взяла трубку.

– Слушай, – приглушенно начал Антон, заслышав ее голос. – Я проверил все эти свидетельства.

Вета не сразу поняла, о чем речь, но потом вспомнила столбики цифр на выдранном из тетрадки листе.

– Они правда все родились в Петербурге. Если верить документам, конечно. А почему бы им не верить.

– Хорошо, – выдавила она, глядя на англичанку, которая с задумчивым видом листала журнал. – И что теперь? У меня урок, я не могу долго…

– Стой, это важно. Я все утро копался. Никто больше не родился в городе тринадцать лет назад. Понимаешь? То есть их всего девять осталось, и все в твоем классе. Это не может быть дурацким совпадением. По какому принципу обычно набирают детей в школу?

Вета представила, как кидаются скомканными бумажками ее пятиклассники, и ей стало тошно.

– Не знаю, по месту жительства, может?

Англичанка оторвалась от журнала и посмотрела на Вету сквозь толстые стекла очков. Высохшие старушечьи губы дрожали, как будто она хотела что-то сказать, и Вета отвернулась.

– Вот и я так сперва подумал. Но ты что, сама не заметила? Твои дети, между прочим, из разных концов города.

Вета кожей чувствовала, как оборачиваются на нее все остальные учителя, а если не поворачиваются, то замирают, прислушиваясь.

– Ну, мало ли. Это вообще школа с каким-то там уклоном. Может, их специально возят, чтобы больше математики выучили. Я плохо знаю город, – окончательно растерялась она. Говорить многозначительными фразами не получалось, а было очень нужно, потому что ей казалось – все кругом знают, о чем беседа, и только посмеиваются за спиной. Ничего, мол, у вас не получится.

– Ну не знаю, – обижено протянул Антон, приняв ее раздражение на свой счет. – Когда за тобой заехать?

Глава 21

Одна дорога

Двадцать шестое сентября. День расставаний

Март больше не забрасывал ноги на стол. И не пил жидкий кофе в буфете на первом этаже. Даже не забегал к девушке-архивариусу, чтобы красиво развалиться на стуле и лениво рассказать об очередном подвиге. Потому что Марта убили этой ночью.

Антон выехал на место преступления первым, прихватив с собой судмедэксперта. Перед глазами почему-то висела мутная пелена, и Антон пару раз наскочил колесом на тротуар, заставив спутника презрительно поджать губы.

В комнате тускло горела лампочка без абажура. Март лежал на кровати и не выглядел спящим. Его синюшное лицо с вытаращенными глазами было повернуто к стене. На полу валялись вещи, но весь вид комнаты не вызывал ощущения обыска или, например, кражи. Просто бардак, какой выходит, если долгие месяцы не убирать со стульев брошенную одежду, оставлять кружки, коричневые от чайного налета, и тарелки с засохшими кусками. Разве что окна были заклеены газетами.

Судмедэксперт попросил включить свет, и Антон задумчиво уставился на лампу. Ту, вероятно, не выключали с вечера, и утром, когда дали электричество, она зажглась сама.

Им позвонила соседка Марта, которая всю ночь слышала странные удары и приглушенный хрип и, вероятно, не обратила бы на это никакого внимания – ну, мало ли кто как развлекается, – но утром ощутила резкий неприятный запах. Как будто тухлая болотная вода течет из-под двери.

– Удары были такие, словно ребенка заперли в ванной, а он колотится, чтобы выпустили, – говорила женщина, пока Антон тупо глядел в блокнот, не соображая, как все это записать. – Ну, слабые, тут уж никто особенно внимания не обратит.

Антон поднял на нее взгляд. Дама как дама, на таких держится мир. Судя по строгому костюму и профессиональному безразличию на лице – тоже сотрудница силовых структур Петербурга. Все понимает и знает тоже многое.

– Вот такие? – он пару раз несильно ударит по стене рядом с кроватью Марта. – Похоже, что он хотел позвать на помощь и не мог.

– Да, – подтвердила она.

Судмедэксперт пошел к окну, чтобы отодрать газеты.

– Темновато, – сказал он зло, потому что работать в полумраке не мог, хоть и пытался изо всех сил.

– Темновато, – повторил за ним Антон, не чтобы поддержать разговор. Нет, он вспоминал. «Темновато» было в последнее время любимым словом Марта. А на полу валялись серые ленточки, нож с запекшейся в рукояти кровью и…

Он опустился на корточки, рассматривая предмет, половину которого скрывало брошенное тут же полотенце. Простой металлический медальон с изображением птички. Зачем Марту понадобилась такая вещь? Девушку-архивариуса подобным явно не соблазнить. Такую ерунду обычно носят девочки лет так тринадцати. Тринадцати лет.

Антон поднялся и, машинально сунув руку в карман куртки, хоть там давно уже не водилось сигарет, вышел на лестничную площадку.

Ежась от холода, Вета спустилась на аллею. За ночь Петербург покрылся корочками льда на лужах и разом сбросил все листья. Она не ждала, что так рано наступят холода, и плащ совсем не согревал, а ноги в тонких колготках так и вовсе продрогли.

– Как уроки? – спросил Антон, подставляя ей локоть, за который Вета привычно взялась.

– Нормально. После обеда будут восьмые классы, там я попрыгаю. А пятиклассники что? Ангелы с крыльями.

Мимо пробежала шумная группа подростков в синих жилетках. Им не было холодно – Вета проводила взглядом каждого, вспоминая имена.

– Здрасти! – послышалось нестройно.

– Пойдем куда-нибудь, где потеплее, – попросила она.

Решили поступить просто – забрались в машину, которую Антон остановил на противоположной стороне улицы.

– Помнишь Марта? – спросил он, и Вета только сейчас поняла, что не так с его голосом. Он звучал теперь глухо, как будто через слой ваты. По телефону такие подробности сложно разобрать, особенно когда у тебя в кабинете пятиклассники помышляют о том, чтобы отложить все задания и вволю покидаться бумажками.

– Да, – передернула плечами Вета. Такое неприятное ощущения от ощупывающего взгляда – она хорошо помнила.

– Его убили сегодня ночью.

Вета с минуту молча смотрела на Антона, пока тот барабанил пальцами по рулю и, казалось, говорил сам с собой, а не с ней уж точно.

– Кто? Маньяк, который случайно пробегал мимо? Или он сам… того? – Вета вовсе не хотела, чтобы ее слова прозвучали иронично. Но видимо, в Петербурге было так принято. И виновных находили сразу же.

– В том-то и дело, что не получается, – хмыкнул Антон. – На маньяка не свалишь, а для самоубийства все слишком странно выглядит.

Одно дело, когда девочка-подросток, которую травят в школе, бросается в реку, и совсем другое, когда молодой мужчина, успешный по всем фронтам, вдруг давится в собственной постели. Антон попробовал передать Вете слова судмедэксперта, но уже на середине речи запнулся, запутался и замолчал. Судмедэксперт и сам запутался, потому что даже безмолвному Антону не мог объяснить, как можно удавить самого себя, лежа в постели.

– Что-то я уже ничего не понимаю, – выдавила Вета.

По лобовому стеклу машины застучали дождевые капли, и она бездумно подышала на озябшие руки. Попрятались птицы, цветы на школьных клумбах давно превратились в грязные тряпочки, и Вете уже казалось, что так было всегда. Закрытый Петербург – город вечной осени.

– Последнее время Март стал раскрывать убийства, одно за другим, – сказал Антон так, словно они весь день сидели в машине и обсуждали знакомых.

– Ну да, так часто бывает в фильмах – гениального детектива самого убивают. Тю-тю, – пробормотала Вета, начисто забыв, что речь идет о настоящем человеке и ночью его убили. Ей-то что, ей все еще помнился противный взгляд Марта, которым тот ощупывал ее коленки под черными колготками. Такого мертвым просто не представить.

– Да нет. – Антон невесело усмехнулся. – Все он раскрывал неправильно.

– Нет? – беспомощно обернулась она.

– А ты правда думаешь, что Игоря убил совершенно случайно затесавшийся маньяк? И Рония собиралась прыгать в речку?

– Она не собиралась, – повторила Вета, вспоминая злые глаза Лилии, когда та шипела на нее в фойе школы. «А она вам что, обо всех своих намерениях докладывала?» Почему-то, несмотря на все, Вета по-прежнему верила, что Рония не стала бы обнимать ее и прижиматься щекой к плечу, если бы собиралась покончить с собой.

– Смотри. – Антон протянул ей прозрачный пакет с простеньким медальоном на атласной ленте. – Это ее?

Расставившая крылья птица была похожа на Мать-Птицу и не похожа одновременно. Вета покрутила металлический кругляшок в пальцах. За время работы она так насмотрелась на девочек и девушек, в строгой форме, и в коротких юбках, на длинных острых каблуках, и в детских тапочках-балетках, в бантах, и с дорогими золотыми цепочками не шеях, что опознать украшение, которое можно купить в любом ларьке, было не так-то просто.

– Кажется, ее. Во всяком случае, я точно видела что-то такое в школе. А Рония правда стала бы такое носить. Ну, дешевое, с птичкой. – Вета протянула Антону пакет. – А почему ты спрашиваешь?

– Понимаешь, Март тут выдумал новый способ раскрывать преступления, – сказал Антон. – Как он мне пытался объяснить, нужно было вызывать души убитых, и они сами все рассказывали.

Вета прыснула, решив, что он шутит, но Антон смотрел совершенно серьезно.

– И что? Вызывалось? – проговорила она, готовясь приводить доводы за и против. Это же научно – не верить, пока не доказано.

– Ну, не думаю, если честно. – Антон обернулся, чтобы положить медальон на заднее сиденье. – Напротив, я думаю, вместо душ он вызвал кого-то другого.

В их молчание вторгся дождь, часто-часто забарабанил по стеклам, стряхнул в неба остатки желтых листьев и бросил их на дорогу.

– Кого? – хотела спросить Вета, но сама вдруг поняла. Она знала. Из всех инфернальных сущностей она знала только одну, но зато эту уж чуяла наверняка, ощущая каждой клеточкой тела. Как будто в темной подворотне прячется туманообразное существо и смотрит в спину.

– Пугало. – Антон улыбнулся, что далось ему с трудом.

О стекло ударился планирующий в воздухе лист, и Вета вздрогнула.

– Город? – спросила она у самой себя. – А я, кажется, верю. Пугало убило Игоря и Ронию, а теперь и его. Кого еще тут можно вызвать, кроме города.

«Он и так постоянно смотрит мне в спину», – хотела добавить она, но запнулась.

Овеществленное потустороннее существо вдруг приняло реальный очертания, и Вета увидела его, словно перед собой.

Это был мужчина, высокий и на вид нескладный, худой, одетый серенько и простовато. Но его все равно невозможно рассмотреть как следует – он почувствует твой взгляд и исчезнет.

– Я хочу тебя куда-нибудь спрятать, – признался Антон, и Вета поняла, что это было признание в любви, пусть и слишком напоенное сутью его профессии. – Я беспокоюсь. То, с чем ты имеешь дело, сродни чудищу, которое вызвал Март. Если хочешь, назовем его пугалом.

Он так и сказал – «чудищу». Вета хотела напомнить, что имеет дело всего лишь с восьмиклассниками, хоть их и можно, конечно, назвать чудищами, но все равно… Язык стал непослушным, и все, что она могла, – таращиться на Антона, ловя в своей голове остатки мыслей.

– Я… – пробормотала Вета.

Он потянулся к ее плечам, обнял, заставляя неудобно перегибаться через переключатель скоростей. Вете стало тепло от его дыхания и рук, хоть чуть раньше она никак не могла согреться.

– У меня уроки в восьмых классах, – повторила она, как заведенная игрушка. Как будто бы Антон мог не расслышать, что она говорила с самого начала.

Он отстранился, честно и пронзительно взглянул ей в глаза.

– Отпросись у завуча. Скажи, что у тебя болит голова, подвело живот и ты записана к зубному. Можно подумать, ты так часто отпрашивалась.

У Веты и правда свело все лицо, как от зубной боли. Очень хотелось сбежать и забыть все, как страшный сон, но девять человек зависели от ее внимания. Жизнью зависели, никак не меньше.

– Я не могу, – глухо сказала Вета.

– Они умрут, – отрезал Антон, все еще удерживая ее за плечи. – Все равно все умрут, да еще и тебя за собой потянут. Их сожрет чудище-пугало, или как там ты его хочешь называть? Они обречены. Ты не сможешь ходить за ними вечно и вымаливать еще пару дней жизни.

Его лицо превратилось вдруг в восковую маску – неподвижное, жесткое. Вета отвела глаза. По капоту машины прыгал мокрый, ошарашенный дождем воробей, блестели черные бусинки глаз.

«Лети отсюда, ненормальный», – хотелось сказать Вете.

«Беги отсюда, ненормальная», – вторили остатки здравого смысла.

– Я не могу, – сказала она отрешенно.

Антон тяжело вздохнул, так что на груди натянулась застежка куртки, выпустил ее плечи. В шорохе дождя очень удобно было отворачиваться и барабанить пальцами по рулю.

– Что происходит? – поинтересовался Антон. – Еще недавно ты называла их монстрами, ты хотела сбежать из города, собиралась писать заявления в полицию, или что там было? Теперь ты готова в пекло за ними идти?

Она дернула верхнюю пуговицу на блузке: вдруг стало тяжело дышать. Было душно, и в салоне машины пахло искусственной хвоей – ароматом, способным обмануть только последнего глупца, никогда не видевшего настоящую сосну.

– Ты же не любила их? – повторил Антон, повышая тон. Ему нужно было говорить – Вета знала, он боялся молчания еще больше, чем неведомое пугало. – А теперь бросаешься их защищать?

– Не любила, – усмехнулась она, дергая следующую пуговицу. Если она не вздохнет полной грудью сейчас, она просто умрет. – Я не умею любить. Я тут пытаюсь симулировать любовь. Ты когда-нибудь думал, чем ее можно заменить?

Ей не хотелось говорить о том, почему она остается на самом деле. Она знала, что Антон не поймет.

Воробей таращился на них сквозь заднее стекло, и Вете в первый раз подумалось: что, если это город смотрит на них глазами птиц. Наблюдает, подслушивает и улыбается, хоть клювы не приспособлены для улыбок, но ему так хочется.

– Вот оргазм, скажем, можно симулировать. Легко! А любовь можно?

Надолго повисло молчание, все до краев переполненное стуком дождя о стекло.

– Вопрос, наверное, в том, – сказал наконец Антон, – кто поверит в такую любовь.

Она все-таки пришла на урок. Руслана раскладывала на столе тетрадь, учебник и письменные принадлежности. Вера сидела на краю парты, закинув тонкие ноги одну на одну. Она была, как всегда, без жилетки. Болтала о чем-то с Алейд и покачивала ногой в такт словам.

– Завтра пойдем навещать Валеру, все вместе, – произнесла Вета тоном, не терпящим возражений, и опустила на стол журнал.

Вера скривилась.

– Классно! – закричал откуда-то из угла Марк.

– Пойдемте, – согласилась Алейд. – Знаете, как скучно одному дома сидеть.

– А я не могу завтра, у меня шахматная секция, – весело отозвался Арт, тихонько возвращая на место макет сердца, которым, наверное, собирался запустить в Марка, пока не пришла Вета.

– У нас нет времени подстраиваться подо всех! – повысила голос она. – Идем завтра, и точка.

Класс притих, дети настороженно рассматривали ее, пытаясь понять, чем успели ее разозлить.

– Записываем тему – кровеносная система, – сказала Вета, перекладывая на своем столе ручки и карандаши. – Аня, собери пожалуйста у всех тетради с домашним заданием.

Она услышала, как с тяжелым вздохом Аня поднялась со своего места, потыкала в плечо Руслану, но та только вяло отмахнулась. Шли тяжелые секунды, как капли крови на пол. Вета обвела класс взглядом.

– Я что-то невнятно сказала?

Арт вздохнул, показушно прижимая ладонь к груди. Ей даже почудилось, что вот сейчас он скажет: нас бросили, как вы не понимаете, у нас травма. Как на самом первом уроке.

– А нас расформируют, – просто сказала Алейд.

Вета помедлила, думая, что не так расслышала ее слова. Так бывает иногда, говорят, у учителей вырабатывается привычка не прислушиваться к приглушенным голосам: все равно всех не разберешь. Говорят, у них вырабатывается особый командирский тон.

«Не улыбайтесь им, – сказала однажды Лилия, как будто вбивая каждое слово в несчастную голову Веты. – Никогда не улыбайтесь. И не кричите. Когда вы улыбаетесь – они чуют вашу слабость. А когда кричите – страх. Как собаки, знаете? Собаки тоже чуют страх».

– Куда еще расформировывают? – произнесла Вета своим обычным голосом, без приказного тона.

В классе зашуршали, принялись переглядываться. Она одна была перед ними, как перед многоликим отлаженным механизмом. Она одна, а их – восемь.

– По другим классам и школам, – пояснила Руслана с привычной усмешкой – «хорошо, я расскажу, раз никто больше не способен. Я отвечу. Я получу очередную пятерку. Она мне не нужна, но раз вы так настаиваете…» – Это все из-за Игоря и Ронии.

Вета улыбнулась.

– С чего вы взяли такую ерунду? Лично я ничего подобного…

– Нам Лилия сказала. На прошлой перемене. – Руслана наклонила голову, как умная птица.

Вета положила красную ручку между страниц ежедневника, прикрыла глаза. Сплошной гул окружил ее со всех сторон. Она в самом деле пыталась обыграть их всех? Нельзя выиграть у того, кто ночами зовет тебя на набережную и сталкивает с парапета. Нельзя.

Она поднялась, все еще пытаясь унять головокружение. Пол и потолок отчаянно качались, как палуба корабля, попавшего в шторм. «Это ярость, – сказала себе Вета. – Иди, пока ярость не кончилась. Потом ты не решишься».

– Елизавета Николаевна! – сбивчиво понеслось вслед.

Вета шла по свежевымытому паркету и боялась, что расплещет ярость, что не донесет. Вот уже на ум пришло спасительное: «А может, все не так уж плохо? Ну, расформируют их, а с меня снимут классное руководство. Пусть отдуваются другие». И тут же: «Антон ведь предлагал сбежать».

Кабинет Лилии оказался открыт. Хуже всего было бы, если бы она уже ушла – тогда Вета осталась бы рядом с запертой дверью, все еще сгорая от ярости, уже никому не нужной.

На месте гостя сидела англичанка, и Лилия, мерно покачивая остро отточенным карандашом, зачитывала ей расписание. Вета нарочно хлопнула дверью. Она не вынесла бы томительного ожидания под дверью, она бы озверела от него.

Завуч подняла голову, и на мгновение Вете показалось, что она сейчас кинется и насквозь проткнет нежданную гостью этим самым карандашом.

– Почему вы собираетесь их расформировать? – выпалила она, слыша сама себя как будто со стороны. Голос был взрослым и грубоватым, приказным. Такой как раз подходил для чтения моралей нерадивым ученикам.

Лилия сделала англичанке знак рукой, та поднялась и торопливо вышла, обойдя Вету по широкому полукружью, хотя в крохотной комнате ей для этого пришлось упереться спиной в шкаф.

– Это не мое решение, это приказ министерства, так вот, – заговорила Лилия, копаясь в бумагах на своем столе. Еще немного, и она бы нашла этот самый приказ, даже если его никогда и не существовало.

– Приказ расформировать мой класс? – уточнила Вета.

– Валерианочки попейте, – ласково предложила вдруг Лилия. – Нервничаете. Побелели вся.

Вета подалась вперед, уперлась руками в спинку стула. Если бы она села – о, если бы только села – Лилия сожрала бы ее быстрее пугала. И страшнее, куда страшнее его.

– Какого демона вы рассказываете детям то, о чем должна первой узнать я? Ну или их родители, в конце концов. Куда вы собираетесь деть моих детей?

Губы Лилии сложились жалобной трубочкой.

– Мы что тут, по-вашему, едим их на завтрак? Некоторых из них, как и остальных новых людей, переведут в специальный интернат, а остальных раскидают по параллели. Это ультиматум нашего руководства. Приказы в нашем городе не обсуждаются, Елизавета Николаевна, так вот.

«Нашем, нашем, нашем! – кричало все в ней. – Не твоем, тупая девчонка».

– А вам я не сказала только потому, что вас, как всегда, не было на рабочем месте. Гуляли где-то, а дело было строчное.

Вета чувствовала, как утихает буря. Что она могла противопоставить приказу и руководству? Эти два слова, поставленные рядом, творят чудеса, и даже с Лилией, а не только с ней, простой учительницей биологии.

Глава 22

Следы наверх

Она не говорила об этом и старалась не думать. Кто знает, до чего вообще можно было додуматься, распаляя свое воображение. Чувство было сродни тому, когда проходишь мимо оборванного нищего, просящего милостыню: и жалко, и противно, и ненавидишь саму себя, и хочется забыть поскорее.

Сначала все шло по-старому, но в один прекрасный день администрация школы – кто уж там назывался этим загадочным словом – оформила все документы. Ииро, Арт и Алейд одним утром не пришли в школу, а остальных детей рассовали по двум оставшимся классам восьмой параллели.

Вета не пробовала больше с ними говорить, да и те не горели желанием общаться. Аня постоянно опаздывала на уроки, а чуть только Вета делала ей замечание – поднимала на нее прозрачно-голубые невинные глаза.

– Я была в столовой.

– Ты что, каждую перемену ешь?

Руслана рассказывала всем кругом, что скоро перейдет в другую школу и даже называла номер, но всегда новый. Вера демонстративно игнорировала учителей – всех сразу и каждого с отдельным выражением лица. Алиса постоянно убегала то на собрания актива, то на очень важное мероприятие по сбору макулатуры – Вета никак ее не могла застать больше чем на секунду.

Чуть-чуть посветлело небо над городом. Каждый день, приходя в музей, Вета наблюдала за черепахой с мягким панцирем. Та без устали скребла лапами по стене стеклянной темницы, тянула острую морду вверх. Даже из соседней комнаты Вета слышала плеск воды – черепаха падала и поднимала тучу брызг.

Однажды Вета зашла в живой уголок проверить, как там кролики, которые особенно активно шуршали, и замерла посреди комнаты, совершенно не понимая, что делать: черепаха почти выбралась. Она пыталась подтянуться вверх, зацепившись передними лапами за края аквариума, скребла задними, давно уже не касавшимися воды.

– Идите сюда, скорее! – закричала Вета Миру.

Тот уронил какую-то из папок, бросился к двери и тоже застыл.

Черепаха судорожно дернулась и вдруг опрокинулась назад, снова упала в мутную воду, напугав плеском кроликов. Вета выдохнула, как будто только что на ее глазах полный пассажиров автобус едва не влетел в бетонную стену.

– Вот демоны… – прошептал за ее спиной такой же ошарашенный Мир.

– Она могла выбраться.

– Не думаю, – вздохнул он, разглядывая аквариум. – Проем слишком узкий.

Он поднял камень со стекла, которым был накрыт аквариум, и оценивающе покачал его в ладони.

– Нет, не выберется. Не приподнимет его.

Вете стало тревожно, и до самого конца рабочего дня она сидела, поджав под себя ноги, хотя дверь в живой уголок они как обычно подперли шваброй.

– Кажется, все кончилось, – сказала она Антону, когда свет уже выключили. Нужно было говорить раньше, чтобы разглядеть его лицо, но Вета не смогла.

Она провела рукой по горлу.

– В смысле? – В темноте шевельнулся невнятный силуэт Антона.

– Кажется, пугало наелось. Оно больше никого не убивает. – Она замолчала, потом поторопилась объясниться: – Я спрашиваю о них, каждый день. С ними все в порядке. Правда, не знаю, что с теми, кого отослали, но если бы кто-то умер, это бы опять гремело на всю школу, да?

– Не уверен, – признался Антон. – Но, может, правда… наелось.

Вета сглотнула, снова ощущая комок в горле.

– Я иногда забываю о них, – сказала она. – Сегодня сама себя поймала на том, что думаю о чем угодно, кроме них.

В ту злую секунду понимания она испугалась до холодного пота, а потом все прошло.

– Я никому не звоню, не дергаю ничьих родителей. Как ты думаешь, оно же должно было вернуться, если я их больше не держу, да?

– Наверное, – сказал Антон из темноты.

Глаза все никак не привыкали, и скоро Вета поняла почему. Не светились огни у трассы, вообще ничего в городе не светилось, кроме самого неба. Оно казалось серым покрывалом над черными айсбергами домов.

Рассуждать было глупо, все равно что пятиклассники заговорили бы вдруг о высшей математике, но Вете хотелось доказать самой себе: все кончилось. Правда-правда. На всякий случай она подтянула под себя ноги.

– Знаешь, если бы речь шла о человеке, я бы смог что-то предполагать, – негромко сказал Антон. Он приблизился к ней и сел рядом, судя по звуку, подвинув стул ближе. – Но что скажешь, когда речь идет о пугале, которое убивает детей?

Вета уловила краем глаза белесые вспышки в небе, в самой верхней точке, видимой из окна. Обернулась: ничего не было. Должно быть, шалили уставшие за день глаза.

– Я бы тоже в такое не поверила. Да никогда в жизни. Но, видишь же, как гладко все вышло. Я не обращала на них внимания – они умирали. Я стала обращать – они все остались живы. Если ты скажешь, что это совпадение, я сочту себя сумасшедшей.

Она теперь неотрывно смотрела в окно, силясь рассмотреть хоть одну звезду, вдруг хоть одна вырвется из плена туч. Все напрасно. Антон рядом с ней шумно вздохнул.

– Я все, что можно, перерыл. Все архивы, библиотеки, записки из сумасшедших домов. Никаких упоминаний, даже намеков.

– Главное, что все кончилось, – сказала Вета машинально. Она готова была повторять эту фразу до потери пульса, чтобы только убедить саму себя.

Протяжный гул разнесся над городом. Так мог бы реветь далекий мотор или все, что угодно, как объяснила сама себе Вета, но сердце все равно зашлось в отчаянном ритме. Была в этом звуке жуткая нотка, как будто застонал тяжелобольной – безысходно, дико.

– Мы же сделали все, что смогли. Никто бы не сделал больше. – Вета закрыла глаза.

– Судя по тому, как нам вставляли палки в колеса, никто бы и не стал делать больше, – усмехнулся Антон в темноте за ее левым плечом.

Вспышка света опять расцвела над домами и быстро потухла, но Вета успела ее заметить. Она протянула руку к окну, указывая на темное небо, но сказать ничего не успела: новый стон-гул сотряс дом, обиженно зазвенели стекла. Страшно наклонились деревья, силуэты которых все еще можно было различить на фоне серого неба.

– Включи радио, – севшим голосом попросил Антон.

Она потянулась к стене, нашарила пластмассовую коробку с единственным переключателем, щелкнула им. Послышался шум, напоминающий шорох прибоя, тихий и безобидный. Вета всегда убавляла звук перед тем, как выключить радио совсем.

– Ты трогал настройки?

В темноте было не различить шкалу волн. Вета покрутила ручку настройки туда-сюда, но помехи только стали громче. Голые руки покрылись мурашками, как от холода. Было уже тихо, но предчувствие морозом дышало в затылок.

– Пойдем, – сказал за ее спиной Антон деловито и спокойно.

– Ну это же… – Перед тем, как выйти в коридор, Вета снова обернулась на окно. Деревья стояли неподвижно, будто высеченные из мрамора. По небу разливалось белое рваное марево, под которым жались друг к другу по-прежнему черные дома.

– Это город.

Ей не было ни страшно, ни волнительно, но когда она сдергивала с вешалки плащ, потянула так сильно, что оторвала петельку.

– Не бойся, – сказал ей Антон.

Вета удивилась тому, как тихо и без толкотни спускались люди по лестнице вниз. И молчал лифт. Все было так слаженно, словно у них каждый месяц случались испытания, и каждый месяц стекла тряслись от утробного гула. Но почему и нет? Ей никто и никогда не рассказывал о закрытом городе. Не посчитали нужным.

Где-то на нижних этажах запищал ребенок, но быстро смолк. Свет сочился из высоких окон на лестничных пролетах, но его оказалось слишком мало. Несколько раз Вета чуть не слетела со ступеньки, не рассчитав высоты.

Походя она глянула в окно на лестничной площадке: из-за вспышек на улице делалось светло, как днем. В небе распластались черные неподвижные тени. Одна нависла над соседним домом так низко, что почти касалась телевизионных антенн. Взгляд выхватил из темноты ближнего переулка неторопливое аморфное шевеление. Там плясали язычки белого пламени, то затухая, то снова разрастаясь.

Еще одна неожиданность – подвал дома оказался довольно сухим и не пах мышами, хоть Вета успела вообразить все прелести убежища. До самого утра приглушенный гул тревожил их шаткое спокойствие даже в подвале – помещении без единого окна.

Тридцатое сентября. День красного рассвета и стершихся надписей

Вета шла по ступенькам подземного перехода – вверх. Непривычно яркое солнце выбелило бетонную лестницу, высушило лужи на дорогах. Вета шла по ступенькам и вспоминала, как некрасиво закончится ее самый короткий рабочий день.

Ночью она и подумать не могла, что этот день будет похож на вереницу предыдущих, что машины будут точно так же носиться по шоссе, а люди – собираться на автобусных остановках. А туман утром снова поднимется с асфальта в рыжее от рассвета небо.

– Это мертвый город, – мысленно повторила она услышанную где-то фразу и остановилась.

Все ступеньки были исписаны мелом – белые буквы тянулись от одной стены перехода к другой, но, сколько она ни щурилась, она не могла разобрать ни слова. Свет солнца и чужие подошвы почти стерли меловые каракули, оставив только обрывки и хвостики у самых стен.

Прохожий толкнул Вету под локоть, и она принялась быстро подниматься вверх, опомнившись.

…Сегодня утром Лилия встретила ее у порога школы. В холле не шумели первоклассники. Только дворник бродил по аллее, шаркая жесткой метлой по асфальтовым дорожкам. Вета уже решила, что уроки отменили, но оказалось, что ее все равно ждали.

Лилия прятала руки за краями шали.

– Вы не хотели бы взять отпуск за свое счет? По семейным обстоятельствам, – сказала она очень сухо и твердо.

Вета не сразу сообразила, что ей ответить.

– У меня сегодня уроки.

– Уроки проведет Роза, она разберется. А вы идите домой. Да-да.

Они с полминуты стояли друг напротив друга, перегородив узкий проход между колоннами. Смотрели – и ни одна не опускала взгляда.

– А с какой стати? – поинтересовалась Вета. Не то чтобы она надеялась получить правдивый ответ, но все-таки глупо было стоять, ощущая только сквозняк, холодящий щиколотки. И уходить так сразу тоже было глупо. Скажут потом – ты совсем не боролась.

Лилия вскинула голову, так что засверкали стекла очков. Она так говорила на педсоветах – вскидывала голову, – и становились видны узкие породистые ноздри.

– Школа временно переведена на ограниченное расписание. Понимаете, биология – у нас не профильный предмет. Пока что уроки отменяются.

Без сомнения, она все очень хорошо придумала и безупречно сказала. Алые губы собрались удивленным колечком, когда Вета шагнула вперед.

– Так отменяются или их проведет Роза, что-то я ничего не могу понять?

Лилия отвела глаза, запоздало делая вид, что не отвела, а закатила, и принялась обмахиваться кончиком шали, хотя из приоткрытой двери в холл влетал совсем не летний ветер. Ее обнаженные до локтей руки пошли мурашками.

– И отменили, и проведет, если надо будет. Вы можете отдыхать две недели, разве тут что-то не ясно?

Она уже говорила, как будто вдалбливала двоечнику.

«Это официальный документ, понимаете? Не нужно устраивать тут мазню!»

Несколько недель назад Вета бы обрадовалась. Она бы запрыгала по ступенькам вниз, размахивая сумкой, как первоклассница, получившая сразу пять пятерок. Но сейчас она застыла, сжимая верхнюю пуговицу на блузке. Показалось вдруг, что еще чуть-чуть, и она задохнется. По гулкому холлу прошла старшеклассница, покосившись на них заинтересованно.

– Вы не хотите, чтобы я была с ними, да? Вы поняли, что он остановился?

Лилия вскинула брови – и опять запоздало, Вета успела заметить, как на ее лице нарисовалось брезгливое негодование.

– С кем были? Хватит, мне пора работать. Идите. Идите уже. А если будете дергаться, он и вас сожрет тоже. Не боитесь ходить по темным улицам?

Она собиралась проводить Вету взглядом, чтобы та и не посмела вернуться. Та облизала пересохшие губы.

– Значит, теперь вы решили от меня избавиться? Ну-ну, сначала расформировали класс, теперь поняли, что даже это не помогает. – Она вспоминала почему-то вовсе не глаза своего восьмого «А», который так отчаянно нуждался в ней совсем недавно, а всего лишь черепаху, которая скребет лапами по скользкой стенке аквариума и никак не выберется. Никогда. Как же там черепаха?

– Что же вы так глупо – сначала сами позвали, не давали уволиться, теперь выгоняете? – выпалила Вета на одном дыхании. Она сказала бы еще, про все свои обиды, но слова растерялись.

Вета развернулась на каблуках и собиралась картинно хлопнуть дверью, и навстречу ей попался парень из девятого. Он дернулся в сторону, но Вета все равно влетела в его плечо. Красивого ухода не получилось…

Надпись мелом она заметила еще и на асфальте возле книжного магазина. Дверь магазина была закрыта, окна темнели зарешеченными провалами. Слова остались на удивление четкими. Отодвинув ногой кленовый лист, Вета прочитала: «я останусь навсегда, я не умру». Буквы, выведенные дрожащей рукой, оказались в тени. Четкие белые буквы.

Прохладный ветерок потрогал ее за пальцы. Вета сунула руки в карманы плаща и зашагала дальше, почти сразу забыв о глупой фразе. Подумала только, что незадачливый отвергнутый любовник, наверное, решил напомнить избраннице о себе. Ох, эти подростки!

Она еще помнила себя такой – порывистой и резкой, такой – тринадцатилетней. Когда хотелось безоглядно влюбляться в двоечников и их же в открытую ненавидеть. Она еще помнила, но уже слишком выросла, чтобы красивые фразы про любовь пробирали ее до дрожи.

За поворотом Вета заметила еще одну написанную мелом фразу, на этот раз слегка потертую. «Люди не смотрят под ноги, топчут чужие жизни». Она усмехнулась.

– Прятали бы вы свои жизни получше, друзья.

Она впервые шла домой пешком и боялась заблудиться, хоть много раз видела все эти улицы из окна автобуса. Ветер тревожил собранные в кучи листья, и стеклянный воздух чуть звенел в ушах Веты. Она не знала, что ей делать до самого вечера – хорошо было бы просто идти.

«Не закрывай глаза, ты не сможешь обмануть меня», – настигло ее рядом со знакомым хлебным магазином. Вета покрутила головой, выбирая правильную дорогу, и заметила фразу только мельком. Переступила через нее, не специально, так получилось. Мигнул светофор, и она перешла на другую сторону улицы.

Во внутреннем дворике было тихо и безлюдно. Поскрипывали всеми брошенные деревянные качели, и мотался туда-сюда обрывок объявления у подъездной двери. В поисках ключей она пошарила в сумочке, и услышала сдавленный стон.

Вета вздрогнула, резко обернулась: за ее спиной так же мирно шумели деревья, пустовала асфальтовая тропинка, и не было даже машин – жители дома давно разъехались на работу. Где-то размеренно капала вода – Вета успела услышать даже это, а потом стон повторился.

В этот раз он снова оказался у нее за спиной, но Вета не спешила оборачиваться. Стон был громче и страшнее, чем в первый раз, и теперь она почти узнавала его. Это был тот самый голос, способный пробираться даже через плотно закрытые окна и двери.

Он становился похожим то на вой ветра в трубах, то на гул волн, которые бились в бетонную набережную, то на человеческий вопль. Но человеческим он не был, потому что не в состоянии человек кричать несколько минут подряд, на одной ноте, не замолкая, не срываясь на хрип. Или ей показалось, что так долго? Вета нервно тыкала пальцами в кнопки кодового замка на подъезде и никак не могла набрать номер правильно. Руки дрожали.

Она обернулась, спиной прижимаясь к двери. Мог же кто-нибудь из пенсионеров или молодых мамаш выйти вдруг прогуляться, ведь мог? Какого демона они сидят по своим квартирам!

Стены дома задрожали, и Вете казалось, что стонут именно они, и еще асфальт. Да весь город неровно вздрагивал вместе с ее дыханием. В один страшный момент Вете показалось: она различает слова в этом стоне. Даже не слова, а звуки и слоги, так тянут гласные первоклашки, когда учатся читать. Так пытается заговорить немой.

– Остановись.

Вета задохнулась от ветра, пахнущего мутной глубиной и подгнивающими листьями. Стон тянул звуки, повторяя раз за разом что-то неясное, и только это слово она разобрала, хоть все еще надеялась, что у нее просто разыгралось воображение.

Что делать, кричать? Кричи тут, пожалуй.

Дверная ручка больно впилась в спину, и Вете очень хотелось зажмуриться, чтобы так по-детски уйти от страха. Но зажмуриться никак не получалось, и она неотрывно смотрела, как в воздухе носятся сухие листья.

Сгорбленный силуэт появился на асфальтовой дорожке, и Вета заметила его сначала только краем глаза. Она не смогла бы сказать, откуда он вышел или как возник – создал сам себя из сухих листьев – прямо посреди двора. Он двигался как человек, очень долго пребывающий без движения, рывками, странно переставляя несгибающиеся ноги. Руки безвольно болтались по обеим сторонам туловища.

Вета не шелохнулась. Она могла бы все это время искать ключи в сумке, могла бы звонить по домофону соседям и кричать о чем-нибудь, да о чем угодно, но она не подумала и шевельнутся. Ручки сумки соскользнули с плеча, и та бухнулась на асфальт. Где-то на дне звякнули ключи.

Вспомнилось: «Пугало». И Вета легко подумала: «Ну да, это оно и есть». Она услышала, как гулко и медленно бьется собственное сердце.

Пугало остановилось у края тротуара, за которым начинался пологий подъем к подъезду, руки судорожно дернулись. Если бы Вета еще ощущала хоть что-то, она почувствовала бы боль в пальцах, сцепленных на железной ручке. Царапины пачкались ржавчиной.

Глава 23

Без видимых причин

Тридцатое сентября. День тех, кто не умер

Солнце рассыпалось тысячью искр по окнам домов и металлическим настилам детских горок. Уже много дней в городе не было так солнечно и так тихо. И тишину нарушал только шорох множества крыльев. Птицы: черные галки, серые вороны, голуби и нахохлившиеся воробьи слетались к подъезду и садились на провода и на ветки деревьев.

У пугала не было рук, и в рукавах потертого сюртука темнела пустота. Оно протянуло рукав к Вете, так и замерев у кромки тротуара.

– Зачем? – прохрипела та. Голос не очень слушался, но молчать она тоже не могла.

Птицы садились уже прямо на асфальт, на край урны для мусора – на ветках не хватало места. Вета слышала шорох маленьких коготков – они садились и устаивались поудобнее. Одна ворона качалась на тонкой ветке клена, грозя упасть, но не улетала.

– Зачем ты пришел? Ты выиграл, радуйся теперь, – сказала Вета, и со стороны услышала свой голос. Таким могла бы говорить Лилия, если бы ее вывел из себя особенно наглый хулиган. – Выиграл у маленького человека, город, да? Молодец! Герой!

Если бы она замолчала, она бы, наверное, в тот же момент умерла от страха, потому что руки уже дрожали, как бы сильно она ни сжимала ржавую ручку. И только голос не дрожал.

Вете показалось – грубая ткань, которая заменяет ему лицо, дрожит и идет рябью, как вода от ветерка. Как будто он пытается изобразить что-то лицом. То, что он пока что не научился изображать. Тринадцать лет, если задуматься, такой небольшой срок.

– Что ты пришел? – повторила она снова, но злость уже стихал, и голос звучал все жальче.

Судорожно переставив ногу, он шагнул ближе, покачнулся. Хотя ступней у него не было, как и кистей рук. Все пугало – плохое подобие человека, пыталось существовать в этой ипостаси, пыталось двигаться и говорить, но отчаянно фальшивило.

– Я не верю в тебя, – сказала Вета и только сейчас заплакала, прижимая пальцы свободной – не испачканной ржавчиной – руки к губам.

Стены дома и асфальт снова застонали, заскрежетало вокруг, как будто терлись друг о друга конструкции из металла, зазвенел сам воздух вокруг них. Вете почудилось, что она узнает в общем гуле скрип детских качелей с площадки.

– Пойдем, – различила она в этой какофонии. Так пишут недоразвитые – повторяют букву за буквой, тысячи раз. Так говорил он.

– Я не пойду с тобой. Я хочу уехать. Я хочу быть отсюда подальше, – заговорила она быстро, и слова наползали друг на друга. – Уйди. Уйди-уйди-уйди…

Очень хотелось зажмуриться, но она не могла, и продолжала смотреть, как он медленно покачивался взад-вперед, словно от ветра, хоть никакого ветра не было.

– Пойдем, – взвыло снова, уже почти различимое – или это Вета привыкла к выговору города.

– Нет, – прохрипела она, ощущая кончиками пальцев отчаянную сырость на щеках. Потрясла головой – может, так он лучше поймет?

Он замер, замолчал, и Вета поразилась внезапной тишине, так что даже остановились слезы. Птицы-истуканы покачивались на ветвях и проводах. Солнце купалось в стеклах домов, какое же яркое солнце.

– Не больно, – пообещал город, теперь одним только стоном – без скрипа и скрежета. Наверное, он так шептал. Потому что боялся ее напугать, – подумалось вдруг Вете.

«Ерунда, это не научно, – отчаянно хрипел голос разума. – Город – это кучка людей в бетонных муравейниках. Город не может бояться. Не может жалеть. Не может стоять перед тобой».

– Не больно? Да что ты вообще можешь знать о боли, пугало несчастное! – крикнула она, и ни одна из птиц не испугалась и не взлетела.

Материя, которая заменяла ему лицо, сморщилась, рукава безвольно повисли вдоль туловища. Чуть сгорбленная фигура издали, наверное, могла бы показаться почти нормальной. Просто высокий худой старик замер, задумался о чем-то своем.

– Ты обещала остаться, – низко протянул ветер и запутался в юбке Веты.

– Я ничего тебе не обещала, – всхлипнула она, едва выговаривая слова. Язык отчаянно заплетался. Она бы объясняла и приводила доводы, но так и не смогла убедить себя в том, что чудище, которое стоит перед ней, на краю тротуара, живое и разумное. Не набитый тряпками старый мешок.

Он стоял, неестественно наклонившись вперед, и как будто вспоминал то же, что и Вета, – ночи, когда она бродила по улицам, шла, разведя руки, по узкому парапету набережной, отдыхала на скамейках в парках и ни разу не наткнулась на патруль. Вета до истерики боялась найти в своих воспоминаниях подтверждения его словам. Правду о том, что да, обещала.

– Я не обещала, – сказала она снова, оборвав цепочку воспоминаний. Найти правду было страшнее всего. – Я тебя не люблю. Я хочу уехать отсюда, да куда угодно!

– Любить… – шепнул ветер, засевший в кучке сухих листьев. Или Вете только показалось.

Птицы сидели так же неподвижно, только качалась ворона на вершине молодого тоненького клена. Пугало распрямилось. Еще раз или два дернулись в судорогах его неживые конечности, и оно подалось назад.

Оно исчезло, растеряв себя по дороге. Ветер унес сухие листья и труху, несколько ворон вспорхнуло вверх, и что-то метнулось по асфальту к канализационной решетке. Вета стояла неподвижно, боясь дышать. Ее пальцы давно онемели, кровь в царапинах запеклась.

Резкий механический писк вывел ее из оцепенения, а потом в спину сильно толкнули. Вета отступила в сторону. Подъездная дверь открылась, и на порог вышла сердитая бабушка со скомканной авоськой в руке.

– Ты чего тут встала? – Она зыркнула на Вету. – Пройти уже не дадут.

Та оглянулась: птиц уже не было, только покачивались ветки, хоть ветер давно спрятался за соседним домом. И солнце пекло, как летом. Оказалось, под блузкой по ее телу текут капли пота. Вета судорожно втянула воздух и опустилась на скамейку. Тяжело прошагала мимо старушка, одетая в осеннее пальто.

Вечером с работы вернулся Антон и весело затопал в прихожей. Зашуршал бумагами, потом заглянул в комнату к ней. Весь день Вета провалялась на кровати, плотно зашторив все окна в квартире.

– Извини, – выдавила она, – я забыла тебя предупредить, чтобы не заезжал в школу.

Антон принес с собой запах тлеющих листьев и немножко радостных детских криков с площадки перед домом.

– Да ладно, – посерьезнел он. – Тебе плохо?

Вета отвернулась к стенке, совершенно не понимая, как и о чем с ним говорить.

– Да, – сказала она. – Уже примерно месяц, как очень плохо.

Антон прошел в комнату и сел на край кровати. Он протянул руку, чтобы дотронуться до Веты, но та не обернулась, и рука опустилась на складку покрывала.

– Меня выгнали из школы, – продолжила она, когда немой вопрос уже почти материально висел в воздухе.

Можно было забросить все, забыться, надеть шелковую юбку и пойти гулять по городу – ведь ей дали отпуск, а может быть, и вожделенное увольнение. Ничьи судьбы ее больше не трогали, в конце концов, у детей есть родители, вот и пусть любят своих отпрысков. Но Вета смотрела в стенку и не находила в себе сил ни подняться, ни вспомнить о том, как сегодня к ней приходил город. Или нужно говорить «за ней»?

– Ты веришь в призраки? – спросила она.

– В призраки? – удивился Антон, который еще не успел сообразить, радоваться ее отпуску или бежать и прятать все острые предметы.

– Ну, в фантомы, чудовища, пугала? – Она нервно рассмеялась и села на кровати, подтягивая ноги под себя.

Вета так и осталась в белой блузке – теперь уже изрядно помятой – и школьной юбке ниже колен. Чтобы переодеться, нужно было вставать и идти к шкафу, возле которого ей обязательно бы вспоминалась Рония: «Можно я оставлю здесь свою сумку?» Она бросала сумку в подсобке возле шкафа с пыльными книжками.

– Ты к чему это? – выдал Антон, хотя наверняка уже понял к чему. И чуть-чуть отстранился от нее. Вета хмыкнула.

– Оно почти умеет говорить. Еще немного, и, наверное, оно станет похоже на человека. А знаешь, что самое страшное? – Она выдержала долгую паузу, но уголки губ уже поползли вверх. – Что это научно. Ну что ты смотришь на меня, как на идиотку?

Антон хмурился и не отвечал.

– Да, – согласилась она. – Звучит глупо. Но припомни хоть один доказанный факт, согласно которому город не может материализоваться в пугало и пойти собирать души? Теория имеет право быть, пока ее не опровергли.

Она услышала сама себя как будто со стороны и испуганно замолчала. Мысли эти, не облаченные в слова, казались правильными и простыми, но звучали сумасшедше. Вете захотелось добавить что-нибудь такое обыденное, чтобы затравленное выражение на лице Антона сменилось обыденной скукой.

– Лилия обо всем знает. Она не хочет, чтобы я была рядом с детьми. Видимо, она поняла, что они не уходят из-за меня. А она хочет, чтобы уходили.

Ей вдруг вспомнилась цветастая шаль, Вета нервно хихикнула, представляя себе, как Лилия стоит перед пугалом, пряча руки в пестрых кисточках.

«Я хороший завуч, – как бы говорила всем подряд ее шаль. – Квалифицированный. Я даже умею скармливать детей городу-пугалу».

Антон смотрел на нее так же сумасшедше и молчал. Как же Вете хотелось схватить его за плечи и тряхнуть изо всех сил, чтобы даже зубы клацнули.

– А я знаю, почему город за детьми больше не приходит, – сказала она уже то, чего говорить не собиралась вообще. – Потому что он теперь приходит за мной.

Он подтянул ее к себе и обнял, как всегда, неудобно, но Вета молчала и терпела. В конце концов, она ужасно долго ждала этого разговора и надеялась, что Антон не опоздает ни на минуту, потому что каждую минуту она делала шаг к безумию. Так казалось Вете.

– Лилия не сумасшедшая, – сказал наконец Антон. – Она какая угодно, только не сумасшедшая.

Он вскочил, метнулся в прихожую и там схватил трубку телефона. Вета слушала, как крутится диск, и снова облизывала отчаянно сухие губы. Солнечный свет пробивался даже сквозь шторы, и она представляла, как визжат на площадке дети. Скрипят качелями, гоняют на велосипедах по асфальтовым дорожкам, а птицы задумчиво смотрят на них с полуоблетевших кленов. Птицы наблюдают за каждым.

Антон положил трубку и вернулся. Снова прогнулся матрас – он сел рядом. Вета почувствовала, но не обернулась. Она рассматривала абстрактные узоры на бежевых обоях, и в каждом изгибе ей чудилось птичье перо, или клюв, или лапка, вцепившаяся в тонкую ветку.

– Ты ведь живешь здесь всего ничего. Я не понимаю, – признался Антон. – Если мы решили, что дети, которые родились в городе ему зачем-то нужны, то ты здесь все равно не при чем.

– Я их даже не видела сегодня, – вспомнила Вета, и ее одолело внезапное желание сесть за телефон и позвонить каждому. Можно даже тем, кого собирались сослать в специализированный интернат. Вдруг трубку возьмет Арт. Станет ли ей тогда спокойнее?

Антон тряхнул руками.

– Постой. Объясни мне, как вообще все это происходило? Как он пришел? Куда потом делся? Ты как-то прогнала его?

Вета молчала, снова вызывая в памяти образ пугала с пустыми рукавами и штанинами. Ткань, которая заменяла ему лицо, морщилась, пыталась изобразить человеческие эмоции, но не получалось. Может быть, совсем скоро он стал бы для всех – как случайный прохожий. Высокий сутулый старик, пусть в обтрепанном сюртуке, ходил бы по улицам. На таком не особенно задерживаются взгляды.

Она сама бы шла утром в школу и заметила бы на другой стороне улицы мужчину со странной подергивающейся походкой, и тут же позабыла бы о нем. А мимо нее прошел бы город.

Вета одернула себя. О чем она думает? Нет никакого класса, скоро не будет никакой школы, а потом, вполне вероятно, не будет и ее самой. Так – вполне логично, если исходить из условий задачи. Или эксперимента. «Пугало вернулось», – написала ей Руслана на ободранном клочке бумаги. Ведь так научно все выходило до сих пор.

– Демоны, – сказала она, вполне спокойно осознавая собственную грустную судьбу. – Вот демоны. Не стоило мне сюда ехать.

* * *

Всю ночь город стонал за окнами, то гулко и низко, то переходя на визг. Звенели стекла в рамах, и почти не горели звезды. Падало и снова возникало напряжение в электросетях – Вета слышала, как эпилептически хрипит холодильник, включенный пятый раз за ночь. Нужно было встать и выдернуть его из розетки, но в коридоре бродили страшные тени, а Антон спал, как застреленный. Как он вообще умудрялся спать?

Вета металась по горячей комковатой подушке, не находя такой позы, в которой она смогла бы ничего не видеть. По стенам тоже плясали тени: ветки кленов и тополей – и серое небо глядело в окна. Странно светлое небо – ведь не горели даже фонари вдоль трассы. Вета смотрела на стрелки часов, и даже когда исхитрялась задремать, ей все равно снились эти стрелки, отплясывающие дикий ритм.

Она не выдержала, поднялась, прошла на кухню. Включать свет не хотелось – будет истерически мигать лампа или не зажжется вообще, добавляя последнюю каплю в бездну ее отчаяния. Вета на ощупь включила радио.

Почти на всех частотах шипели помехи. Она крутила ручку вслепую и неизвестно как поймала едва слышный голос диктора. Добавила немного громкости и подтянула к себе табурет.

– …Сохранять спокойствие, – твердил безликий голос, прерываясь потусторонним шелестом помех. – Силы, брошенные на ликвидацию последствий… ограниченная зона доступа…

Вета прислонилась лбом к прохладной стене. Даже в ночной рубашке без рукавов ей было ужасно душно, хотелось открыть окно в осеннюю ночь. Или нет… Вета поймала себя на мыслях о том, как хорошо было бы прогуляться по набережной. Именно сейчас, когда скучают бетонные парапеты, вода бьется о берег, и мать-птица раскидывает крылья навстречу белым вспышкам в небе.

– Нет, – сказала Вета вслух, чтобы удостовериться самой. Нет, она не выйдет из квартиры. Путь он приходит сам, прямо сюда, раз ему так не терпится.

Или выйти все-таки? Подставить разгоряченные плечи прохладному ветру. Никто не заметит ее ухода. Никто ее не остановит, и город старательно отведет патрули. Город заставит Антона спать еще крепче, и до самого утра, а утром все уже будет хорошо.

Вета поднялась, налила в кружку холодной воды из чайника, выпила, а остатки выплеснула на ладонь и обтерла лицо. Нет, так думать нельзя. Ночь кончится, и будет новый день. Без школы. Нужно радоваться и сходить в библиотеку за подборкой журналов, чтобы в голову прекратили лезть идиотские мысли.

Она так ждала рассвета, как не ждала, наверное, даже в детстве, наслушавшись страшных историй. В очередной раз взревел и стих холодильник – снова погасли огни над дорогой. Радио зашипело, как рассерженный кот. Вета опять покрутила ручку настройки, но сиплый голос диктора не находился.

Зато Вета услышала голос города. Он по-прежнему стонал, но в привычном вое за окном поселилась еще одна нотка, временами едва различима, временами – ясная, как учительская речь. Вета подошла к окну: казалось, во всем Петербурге не осталось ни одного огня, но странно светлое небо озаряло улицы жемчужным светом, туманное марево опускалось на трассу.

Она поймала себя на том, что тянется к шпингалету окна, и едва успела отдернуть руку. На одну секунда Вете стало так жутко, что она не могла даже шевельнуться, а тени деревьев, пляшущие по потолку, сплелись в ее воображении в человеческую фигуру. Как только оцепенение спало, Вета бросилась в комнату, зашибла ногу об дверной косяк, но не обратила внимания на противную боль. Она принялась тормошить Антона.

– Ну проснись уже! Ты что, не слышишь?

– Что случилось? – пробормотал он, прячась лицом в подушку. – Спи давай.

Ему надо было рано вставать и идти на работу, где в последнее время дел невпроворот. Настоящих, серьезных дел, не то что какое-то пугало. Вета сжала зубы от злости.

– Ты вообще слышишь? Это нормально?

Антон сглотнул и сел, по-детски обхватывая колени руками. Света в комнате осталось совсем мало, но Вета видела, как он сонно моргает, и это ее чуть успокоило – проснулся. Удушливая волна страха откатилась.

– Что слышать? – спросил он, с трудом разлепляя пересохшие губы. – Этот гул часто бывает. Наверное, подъемные краны. А, еще из труб воду спускают.

Днем это объяснение могло показаться даже неплохим.

– Да нет, – зашипела Вета. – Он говорит. Слышишь? По-настоящему, словами.

– Кто? Тебе, наверное, приснилось. Спи уже, – вздохнул Антон и лег, обняв подушку.

Она подтянула под себя ноги, вспоминая детскую страшилку про руку под кроватью, и ощутила вдруг, какие жаркие эти простыни. Невозможно сильно захотелось накинуть плащ и выйти в прохладную ночь. И правда, никто ведь ее не остановит.

Глава 24

Честные слова

Первое октября. День разбитых стекол

Она сошла с ума. Это Антон знал совершенно точно. Она вернулась утром, и туфли оставили на линолеуме мокрые следы. Она прошла прямо на кухню, села там, не снимая плаща, и посмотрела на него почти счастливо.

– Хочешь, я сварю кофе? Ты любишь кофе? – сказала Вета. Промокший плащ распахнулся на груди, а под ним была только ночная рубашка, тоже мокрая.

Баночка кофе завалялась на верхней полке шкафа – кто-то подарил, а варить кофе Антон не умел, да и времени у него не было, чтобы заниматься такой ерундой.

– Я не знаю, – сказал он, растрепанный и в незастегнутой рубашке. Он не успел как следует испугаться ее новому исчезновению – Вета вернулась через несколько минут после того, как но проснулся, вот только горечь во рту еще осталась. – Свари.

– Я всегда варила для Ми. Ну, для моей бывшей научной руководительницы.

От ее плаща тихо пахло ночью, дождем и ветром. Диким ветром, который никогда не появлялся на улицах города днем. Нет-нет-нет, днем было слишком опасно, его могли заметить. Дикий ветер выходил на охоту только ночью.

Молча Антон смотрел ей в спину и на пояс плаща, свисающий почти до самого пола. Он сам себе до смерти напоминал ревнивого мужа из пошлых анекдотов, но вопрос выбирался наружу, лез через плотно стиснутые зубы.

– И где ты была?

Но она же сошла с ума, а значит, правдоподобного ответа он не получил бы в любом случае.

– Нигде, просто гуляла, – пожала плечами Вета.

– «Просто»? Это запрещено. Как тебя до сих пор не угораздило нарваться на патруль?

Вета обернулась к нему на мгновение, взгляд ее был отстраненным. Рот чуть приоткрылся, будто она собиралась объясниться, но тут же мотнула головой и промолчала: «все равно ты не поймешь», – говорило ее лицо.

– Там совсем не темно ночью, – сказала Вета примирительно, когда кофе закипел в первый раз, – фонари почти нигде не горят, но небо светлое, и вода…

Она почти проговорилась, поэтому тут же замолчала. Зашипел кофе, роняя пенку на синее пламя. Вета выключила газ.

Она не выглядела сонной, скорее наоборот. Она была свежа, словно спала всю ночь, а утром совершила пробежку вокруг двора, и утренняя прохлада покрасила ее щеки в нежно-розовый цвет.

– Что происходит? – спросил Антон, хоть на его месте, наверное, глупо было требовать ответа.

– Ничего. Ты спал. Я не стала тебя будить. – Она села напротив и сложила руки, как примерная пятиклашка. – Тебе же на работу.

«Вот так и сходят с ума, – подумал Антон. – Примерно так».

Ему нужно было решиться на что-то прямо сейчас, иначе – он опасался прийти вечером в пустую квартиру, пустую уже абсолютно, совершенно, полностью, а не на одну ночь. Чашка кофе стояла перед ним, и от сильного запаха почему-то тошнило. Она варила такой же кофе для своей бывшей…

– Пойдешь сегодня со мной? – сказал Антон. – Тебе выпишут пропуск. Скучно же будет сидеть в квартире весь день.

– Нет. – Вета качнула головой. – Перестань, не хочу я путаться у тебя под ногами. Я найду чем заняться.

«Будешь бродить по городу в ночной рубашке и плаще поверх нее».

– Что мне сделать? – беспомощно спросил он.

– Пей кофе, – улыбнулась Вета. – Одевайся и иди на работу.

Она ушла в комнату, скинув на ходу плащ. Переодеваться, наверное, а может быть, спать или просто сидеть на кровати в ожидании следующей ночи. Когда в дверь позвонили, Антон даже не удивился, только обжег руку о горячую чашку и пошел открывать, мысленно припоминая всех демонов.

У порога стояла девочка лет тринадцати с темными волосами ниже плеч. Она выглядывала из-под челки, как из шалашика, как будто пряталась и очень не хотела, чтобы ее нашли. Еще на ней поверх блузки и юбки была синяя форменная жилетка – и не было даже плаща. Антон невольно посторонился.

Девочка вошла, деловито вытирая ноги о резиновый коврик, поздоровалась и спросила:

– А где она?

Антон обернулся на прикрытую дверь комнаты, не сразу сообразив, как позвать Вету, но девочка все поняла по-своему. Придерживая сумку, которая при каждом шаге хлопала ее по бедру, она прошла мимо Антона и толкнула дверь.

– Елизавета Николаевна, вы к нам больше не придете? – Голос полез вдруг на самые высокие ноты.

Антон увидел, как замерла Вета с расческой в руке. Она была уже одета, по-школьному строго, хотя вроде бы и не собиралась идти на работу.

– Руслана, как ты меня нашла? – Уже ни капли не сумасшедшая, а обычная учительница, хмурится и задает каверзные вопросы.

– А вы не придете, да? Нам Лилия сказала, и директор. Почему вы нас бросили?

– Руслана, ты выслушаешь меня или ты пришла только покричать? – Вета опустила расческу на стол и сложила руки на груди, теперь уже совсем растворившись в своей роли.

Иногда Антону казалось, что учителя и не бывают людьми – простыми, понятными. Они бывают только учителями, и никем другим, и их даже специально учат говорить учительскими фразами: «А голову ты дома не забыл?»

– Я не буду вас слушать, я вам верила, я думала, что все изменится, а вы!.. Я боюсь, даже если меня переведут в другую школу, теперь уже ничего не исправишь. Он же меня найдет.

Антон не видел лица девочки, но и видеть не хотел. Подозревал, что молочная бледность сползла с ее щек. Вета слушала молча, с поджатыми губами. Она даже не знала, какой неприступной выглядит, и как вообще эта девчонка с непонятной сумкой через плечо решилась штурмовать такую хмурую крепость?

– А то, что вы сбежали, это просто трусость и предательство, и ничего больше! Вы теперь спать спокойно можете, интересно? Вам Рония и Игорь не снятся?

Вета приподняла брови, что должно было означать возмущение, но заговорила она спокойно и – только когда Руслана выдохлась.

– Ты все очень красиво сказала, но тебе еще и не мешало бы подумать о том, что я не распоряжаюсь судьбами мира, Руслана. Хотя мне иногда очень хочется. И ты могла бы понять, что у меня могут найтись разные причины уйти с работы, а не только вам назло.

Руслана судорожно вздохнула, пальцы проскребли по горлу, как будто она задыхалась. Под кожей ясно проступили ключицы.

– Знаю я, какая у вас была причина. Мальчишки бесились, вот и все причины.

– Нет, ты не права.

– Все очень плохо, Елизавета Николаевна. Вас позвали из другого города, потому что на самом деле никто не хотел брать наш класс. Никому не нужна такая проблема. Просто все знали. Инка повесилась, а Лара попала под машину. Нам сказали, что попала. И никто даже не шевельнулся, понятно вам? Они все такие, они не будут нас защищать. И наши родители, вы думаете, они помогут? Они постоянно как будто спят. Они вообще нас не видят.

Вета, спокойная до судорог, указала ей на диван, и они уселись друг напротив друга, каждая прислонилась к подлокотнику.

– Что у вас теперь случилось?

Девочка нервно выпрямилась, откинула скорбный шалашик из волос назад, за спину.

– Приходил директор и говорил, что мы так плохо вели себя, и вы ушли из школы. Что у нас не те лидеры. Ну и вообще, все то, что обычно говорят в таких случаях.

«А за спиной директора стояла Лилия и, теребя кисточки на шали, пристально смотрела то на него, то на детей из бывшего восьмого “А”, – подумала Вета, – из бывшего моего класса».

Может быть, они собрали всех бывших «ашек» в одном кабинете – словно классный час, а может быть, ходили по тем классам, по которым разбросало ее детей, и тогда их новые одноклассники смотрели на директора с тоской и интересом – ругали-то не их.

«Задумайтесь, возможно, вы идете не за теми лидерами». Она словно слышала, как произносит это директор, одышливо и очень веско. Те, кто сидят на первых партах, вжимаются в спинки стульев, потому что директор нависает над ними каменной глыбой. Те, кто сидят дальше, тихонько радуются этому.

«Вывернуть все наизнанку, найти других виноватых – так умно, так по-учительски», – думала Вета и сама замирала от мысли, что вчера она сама была учителем и говорила нужные формальные слова, потому что такие слова созданы как раз для того, чтобы все кругом понимали лучше. Это как специальный код. Как азбука Морзе, только еще проще раз в десять.

«А голову ты дома не забыл?», «вам одну оценку на двоих ставить?», «так, вышел и зашел, как положено!».

– Почему вы не рассказали все мне сразу? – спросила Вета, глядя Руслане в глаза. Она не любила откровенных разговоров, но в этот раз, как и в сотню предыдущих, все вышло не по ее воле.

– А что мы должны были сказать? – криво усмехнулась Руслана, глядя исподлобья. – Что, мол, пугало у нас тут ходит и кушает детишек? И вы бы сразу нам поверили?

Вета не выдержала и опустила глаза. Она первая. Просто поняла, что уже давно проиграла им во все возможные игры. К чему теперь исходить на анализы?

– Хорошо. Теперь я все знаю. Но в последнее время все успокоилось, разве нет? Город перестал приходить за вами.

Руслана помолчала, рассматривая Вету, и та поняла, что говорить о пугале «город» у них пока еще было не принято. Возможно, они даже не знали, кто прячется под изорванным сюртуком.

– Вы были с нами, – произнесла она, как само собой разумеющееся, и на лице дрогнуло сердитое выражение. – Жаннетта Сергеевна тоже не сразу догадалась, что нужно делать, но потом поняла, и все прекратилось. И за это Жаннетту выгнали из школы.

– А потом выгнали меня, – в тон ей повторила Вета, глядя на уголок обоев, бежевых, с витиеватыми узорами-веточками.

Как ловко у них все это выходило. Приняли – прогнали. Сказали: «Как хорошо, что вы приехали!» – а потом выдали: «Вы берете двухнедельный отпуск». На что они рассчитывали? Что город за две недели съест всех, кто еще остался в живых?

Вета молчала. Все ее мысли были – просто роспись в собственной слабости. Что она могла сказать Руслане? Что город вчера приходил к ней и что сбежать от него удалось только каким-то чудом? Руслана ждала от нее готового решения на блюде, а решения не было никакого, даже самого маленького и некрасивого.

– Я должна подумать, что нам делать, – сказала Вета и прикрыла глаза. Она знала, какого ожидать ответа.

– Так я и знала, что вы ни на что не способны, – с ненавистью и отчаянием выдала Руслана и вскочила. – Да вам будет все равно, если мы умрем. Вы нас не любите!

Вета подняла голову и взглядами встретилась с Антоном. Он все еще стоял в дверном проеме, хотя его никто и не замечал.

«Учителя не для любви нужны? А ты попробуй, объясни это подросткам».

Руслана выскочила из квартиры, жестоко хлопнув дверью, а Вета осталась сидеть и теребить юбку на коленях. Антон опустился на подлокотник.

– Ну я и дура, – сказала она задумчиво. – Боже, какая дура. С чего я вообще взяла, что смогу быть учителем?

– Вовсе ты не дура.

Она сжимала и разжимала кулаки, не находя выхода тому, что творилось внутри. Слов не было, одни ругательства на языке. Лилия, змея, отточенный карандаш ей в горло! Жаннетта не могла даже предупредить, старая идиотка. Дети, всего лишь дети, но демоны побери! Могли бы хоть намекнуть, зачем устраивать эти гадости. Она стукнула кулаком по краю дивана и боли почти не почувствовала.

– Черт, Антон, они же все вокруг меня, все знали это! И ни один мерзавец даже не подумал рассказать. Я должна была им все: не бросать, любить, спасти. А они только делали таинственный вид и говорили мне, какой я плохой учитель. И родители эти, стая воронья… Хотя родители, наверное, ничего не знают. Они, может, только и знают, что их хулиганский класс ни один нормальный учитель после Жаннетты не возьмет. Я полная дура.

Пальцы сжались, комкая юбку, и Вета сорвалась наконец выдав всю злобу и отчаяние.

– Ну скажи ты мне, что делать? Ты же мужчина, в конце концов! Скажи, что мне делать?

Солнце пекло как сумасшедшее. Вета сидела на чужом стуле, поджав под себя ноги, и бездумно смотрела в одну точку. Через распахнутое окно в комнату врывался запах раскаленного асфальта. По трассе носились машины – визжали как резаные. Потом затихли. Вета слушала радио и растирала онемевшую ступню.

– …Использовано оружие массового поражения. Жертв среди мирного населения удалось избежать, но часть прибрежных территорий ушла под воду. Потерявшим жилье предоставлены места в больницах и гостиницах.

Вета покрутила черную, лаково блестящую ручку настройки, хоть ей и не разрешали трогать вещи на чужом столе. Ей было тоскливо, хотелось выть. Когда она ехала сюда – в запрещенный для нее до сих пор квартал, – сил еще хватало на какую-то надежду, теперь силы закончились совсем.

На гостевом стуле было неудобно. Она давно перестала корчить из себя благовоспитанную девицу и забралась с ногами, грудью легла на стол и лбом уткнулась в сложенные руки. Солнце напекло макушку.

По коридору прошелестели шаги, и сквозь голос радио Вета услышала, как открылась дверь.

– Вы – та самая девушка, которая видела город?

Она подняла голову и обернулась: на пороге стоял мужчина, ничем особенно не примечательный. В сером костюме, с простоватым лицом, с фигурой среднестатистического гражданина – он ничем бы не выделился из толпы.

– Да, – сказала Вета растерянно, понимая, что не знает, как к нему обращаться.

– Товарищ полковник, – подсказал он, улыбаясь одними губами. Вете стало раз в десять неуютнее. Он уселся на свое место – прямо под распахнутое окно и предложил: – Рассказывайте. Так что вы видели?

Она не хотела ничего говорить, но вспомнила злую Руслану и заставила себя:

– Я работала учителем, и у меня в классе погибло двое детей.

Роберт медленно кивнул. Его руки спокойно лежали на столе, и Вета поймала себя на том, что сама хрустит суставами.

– Они ничего мне не рассказывали, но однажды подбросили записку. Что было в ней… я дословно не вспомню, но что-то вроде: «Пугало вернулось».

– Как-как, простите? – вежливо протянул Роберт.

– Пугало, – повторила Вета, чувствуя, как отчаянно краснеет. – Я, конечно же, подумала, что это шутка.

– Пугало, – повторил полковник, как будто чтобы лучше запомнить. – Так-так, я вас слушаю.

И Вета сообразила, что не знает, как перейти от смутных описаний к утверждениям.

– Потом я поняла, что оно существует на самом деле.

– Пугало? – снова уточнил Роберт, спокойно, будто к нему каждый день заявлялись сумасшедшие учительницы. – Да-да, продолжайте.

Она сглотнула и прислушалась: машины шумели по-прежнему, только теперь шелест шин по асфальту будто бы отдалился, а на первый план вышел низкий гул, как, бывает, гудят высоковольтные провода. Это радио, поняла Вета, она увела звук, но не решилась выключить совсем, когда вошел Роберт.

Вета обернулась на черный радиоприемник – зеленая лампочка сети не горела.

– Я его увидела. Ну, он ко мне сам пришел.

– Он? – переспросил полковник, складывая большие пальцы подушечками друг к другу. Тон его больше не казался Вете рафинированно вежливым. Нет. Скорее, холодным.

– Да, я толком не знаю, как его называть. Город? Тогда «он». А пугало…

– Город, – определился за нее Роберт, и Вета увидела, как он привык приказывать. Он, наверное, никогда и не говорил по-другому.

– Ладно. – Она снова вспомнила Руслану, чтобы не замолчать. Если она договорит, и тогда проблемы восьмого «А» перестанут быть ее проблемами. Пусть их решает этот человек, который привык приказывать. – Я шла домой, и он вышел ко мне. Он выглядел и правда очень похоже на пугало.

– И что же он от вас хотел? – почти перебил ее Роберт. Его мало интересовала внешность пугала.

– Он говорил мне «пойдем». – Вета поджала губы. Глаза полковника опустели. Похоже, он не верил ни в одно ее слово, и рука вот-вот потянулась бы к трубке телефона – вызывать врачей.

– Просто «пойдем», и все? – жестко проговорил он.

– Да, – прошипела Вета сквозь сжатые зубы, уже начиная терять терпение. Зря Антон привел ее сюда, он хотел помочь, но как бы это не навредило еще больше. – Просто «пойдем». Но я не пошла. И он меня оставил в покое.

На секунду повисло молчание. Роберт пожевал губами, глядя в стену.

– Хорошо, я вас понял.

– Что вы поняли? – сказала Вета, ощущая, как болезненно начинает колотиться кровь в висках. – Товарищ полковник, это пугало… то есть город убивал детей. Остальных нужно спасать, вот зачем я пришла. А не затем, чтобы развлечься.

– Я вас понял, – с нажимом повторил Роберт.

Шум машин давно потерялись за низким протяжным гулом, который Вета теперь чувствовала буквально кожей. Город дрожал, и дрожь передавалась ей.

– Но вы даже не спросили, как…

– Это лишнее, – отрезал полковник. – Вас проводят.

Она встала, запоздало сжимая зубы. Хотелось тоном Русланы закричать о трусости и несправедливости. В комнату вошел молодой человек в черной военной форме и кивком пригласил ее на выход. Вета развернулась на каблуках, замечая напоследок, что Роберт по-прежнему смотрит в одну точку на обоях, и взгляд у него все такой же холодный и пустой.

* * *

Ее довели до выхода, на стоянку вывели под руку и усадили в машину.

– Я сама могу добраться до дома, – сдавленно сообщила Вета, но лицо ее провожатого осталось каменным.

Дверца оказалась заблокирована.

– Вы что, с ума сошли? – поинтересовалась Вета. – Или у вас в сумасшедшем городе похищение человека не считается преступлением?

– Приказ маршала, – сухо объяснил ее попутчик.

Она со свистом втянула воздух и ничего не ответила. Гадкое ощущение, будто произошло что-то плохое и непоправимое, стало почти материальным. Гул в ушах не прекращался ни на секунду, изредка она не слышала сквозь него даже собственный голос. Но из скрежета железных труб и воя ветра в переулках больше не складывалось слов. Этот голос города походил скорее на плач.

Глава 25

Комната с видом на набережную

Давно пропали придорожные знаки. Вета следила за пейзажем, но очень скоро призналась себе, что не узнает эти места и одна отсюда не выберется. Тем более что улицы странно опустели. Окна казенных зданий смотрели на нее, как Роберт, холодно и пусто. У их фасадов сидели каменные демоны, а на крышах распростерлись силуэты женщин-птиц. Старый город.

– Вы слышите это? Это что? – спросила она и поняла, что за гулом уже совсем не различает своего голоса. Сердце как будто окатили кипятком. Вета несколько секунд не смела шевельнуться, глядя как завороженная на раскаленно-белый солнечный диск в конце дороги.

Водитель быстро обернулся на нее, но ничего не ответил. Серые громоздкие здания вырастали по краям дороги и кренились, и горело зарево в конце пути. Дорога мягко ложилась под колеса машины, и зарево быстро неслось навстречу.

Она видела, как по краям дороги появляются люди в черной форме, слишком выглаженной для действующих военных. Их машину пропустили через несколько заслонов и ворот – Вета сидела с прикрытыми глазами и ничего не слышала, кроме мистической оперы из гула со скрежетом на заднем фоне. Она ощущала себя беспомощной и глупой.

Ее вывели из машины, поддерживая под локоть, наверное, чтобы не свалилась раньше времени, провели через какие-то двери, пороги и ступеньки. Когда в глаза снова ударил яркий свет, Вета осознала себя на небольшой бетонной площадке. Впереди плескалась вода, накатывая на бетонный парапет, словно сдавленный гигантской ступней. Он смялся, как пластилин, и река теперь облизывала берег.

Еще один серый дом, и снова пороги-двери-ступеньки. Казенные голые стены. Опять люди в форме: краткие слова-приказы, лязг замков, черная форма. Вета осознала, что гул отступил, когда ее привели в холодную комнату, всю обстановку которой составляли стол и два стула.

К ней вышел мрачный офицер, но сосчитать звезды на погонах Вета не смогла, она до сих пор была ослеплена солнцем. Он не садился. Ходил от стены к стене и руки сцепил за спиной.

– Ваши имя, фамилия отчество.

С его стороны на столе лежала толстенькая папка на завязках, с номером, выведенным черными чернилами. Вета бездумно рассматривала цифры.

– Раскольникова Елизавета Николаевна.

– С какой целью вы приехали в закрытый город?

«Что с того? – думала она. – Вся моя жизнь уместится на паре страниц. На меня не станут собирать досье. Но он говорит со мной, как с серийной убийцей».

– Вы говорите со мной, как с серийной убийцей, – выдала она тускло. – И вообще, по какому праву меня сюда привезли?

Так говорили все преступники в книгах, которые читала Вета.

Военный остановился, уперся в стол кулаками, и, если бы Вета не смотрела мимо, его глаза прожгли бы в ней дыры.

– Я спрашиваю, с какой целью вы приехали в город?

Вета отвернулась.

– Меня пригласили работать учителем в школе.

От серых стен на душе сделалось еще пасмурнее. На набережной палило белое солнце, но оно не грело. Вета не ощутила тогда его тепла на замерзших ладонях.

– Вы до сих пор работаете учителем?

– Нет, меня выгнали. – Она не задумалась даже ни на секунду. Вета давно жила ощущением, что в школу она больше не вернется, даже если загнется от тоски.

– Почему?

Вета отлепила пересохший язык от неба.

– Потому что я не нашла общий язык с детьми. Они вечно срывали уроки.

Эти отговорки даже самой Вете показались гнилыми насквозь, но она не знала, что ответить, правда, не знала. Однако военный проглотил ее ложь. Может быть, он не слушал вообще, и ему было важно, только чтобы она отвечала четко и по теме разговора.

– Вы видели город?

– Да. – И вот тут голос дрогнул. Вета не знала, стоило ли говорить правду или лучше прикинуться сумасшедшей? Ничего не знает, ничего не говорила.

– Как он выглядел?

Серые стены. Она не выбралась бы отсюда, даже если руку ей подало бы само пугало. На набережной облизывала берег темная вода Совы. По радио говорили, что где-то разрушилась набережная – испытали какое-то сверхновое оружие. Не здесь ли? Парапеты погнулись словно от удара огромным кулаком.

– Как человек, только без рук и ног. Пустая одежда, – попробовала объяснить Вета, разлепляя высохшие губы. Как она собиралась рассказывать восьмиклассникам про синтез белков, если не могла даже описать пресловутого монстра? – Можно мне воды?

– Отвечайте на мои вопросы, – отрезал следователь. У него бы восьмиклассники не распустились. – Что он вам сказал?

Ее даже не удивило, что за городом признали способность говорить. И как это произнесли. Именно что говорить. Не сипеть ржавыми трубами, не гудеть, как ветер. Говорить.

– Ничего. – Вета подняла голову и улыбнулась. – Постоянно что-то гудело, но он не разговаривал.

Следователь остановился. Губы, тонкие и белесые в свете голой лампы, поджались.

– Вы до сих пор говорили правду. Мне не хотелось бы… ссориться. И добиваться правды другими способами. Так что он вам сказал?

Оказалось, что ее очень легко сломать. Заболели глаза. Вета закрыла лицо ладонями.

– Он хотел, чтобы я пошла с ним.

– Значит, он говорил просто «пойдем»? Может быть, что-то еще? – Он все знал и без нее, ничему не удивлялся и, наверное, просто выполнял какие-то свои протоколы. Чистая формальность.

– Что-то вроде «останься» и еще «любить», я уже не помню точно.

Следователь оперся рукой на край стола – устал, наверное, – и Вета смотрела на его криво обломанные ногти. Она грела руки дыханием.

Он сел, нацарапал что-то плохо пишущей ручкой на чистом листе. Ей было все равно, что. Она не вытягивала шею, не ерзала, пытаясь рассмотреть.

– Все, – удовлетворенно кивнул он. – Уведите.

– Не помню того момента, в который вдруг стала государственным преступником. И это, наверное, самое паршивое, – сказала Вета ему в лицо, когда открывали тяжелые замки на двери. Следователь посмотрел на нее пустым взглядом – как Роберт – и вернулся к бумагам.

Она вслушивалась в голос города и теперь не разбирала ни слова.

«Может быть, – думала Вета. – Он никогда ничего не говорил, а мне просто почудилось. Больное воображение. Нервы».

Солнце заваливалось за Сову, мазало волны красной краской.

«Да ну, – думала Вета. – Следователь же заявил, что город говорит. Значит, не одной мне так казалось».

Она давно устала биться в истерике, колотить кулаками по серой стене и ломать ногти о единственную защелку на раме окна. Она давно расколотила чашку, которую ей оставили. Белые осколки валялись теперь повсюду, блестели в солнечном свете. Вета давно сидела в углу, побросав туфли в соседний, и смотрела на серо-красную Сову.

Она только сейчас поняла, почему закрыли город. И все, что Антон рассказывал про новых людей, показалось сущей ерундой.

– Ты бы меня все равно не выпустил, да? – сказала она, щурясь от яркого света. Там, где река сливалась с горизонтом, полыхал белый шар солнца. Вета моргнула и отвернулась, чтобы дать отдых уставшим глазам.

Она поняла, что всю осень боялась совсем не того. Она боялась, что окончательно тронется умом от свинского поведения восьмиклассников, потом боялась, что ее не отпустят обратно. Еще позже она боялась, что умрет кто-нибудь из детей, и Лилия встанет в дверях ее кабинета ангелом презрения с шалью на плечах.

А в это время настоящий страх стоял за ее спиной, дышал в шею запахами воды и листьев и ни разу не спустил с нее птичьих глаз. Вета повозила босой ступней в чулке по паркетному полу комнаты, растолкала осколки в разные стороны, вычистив площадку перед собой. Вытянула онемевшие ноги.

И призналась себе в том, что ее ничего не держит. Нет, не самопожертвование. Это скорее было пустое и эгоистичное желание избавиться ото всех проблем. Самоубийство никогда не прельщало Вету, потому что она смотрела на подобные случаи глазами биолога. Гадко лишать себя жизни, бессмысленно и бесцельно. Но она знала, что, если город еще раз придет к ней, она ему не откажет.

Ей нечем здесь жить, и ей некуда возвращаться.

Некстати вспомнилась черепаха из живого уголка. Она была такой жуткой в своем упорстве, царапала стенку аквариума, тянулась и снова плюхалась в воду. Черепаху можно было пожалеть, ее упорству можно было позавидовать. Вот только у Веты возникало совсем другое чувство, о котором она так и не сказала Миру.

– Дура, ну выберешься ты из аквариума, и что дальше? Подохнешь с голоду или от недостатка влажности или тебя придавит тем булыжником с крышки аквариума. Или полезешь обратно в аквариум, в теплую мутную водичку и умрешь там, раненая осколками мечты. Дура.

«Дура, – сказала себе Вета. – Куда ты-то лезла из своего аквариума? Сидела бы себе в иле и тине под крылышком Ми, терпела бы болтовню Илоны, морщилась бы, кривилась, скучала на заднем сиденье автобуса, слушая в наушниках тишину. Цапалась бы с Андреем по пятницам. Но жила бы, жила!»

«Где теперь моя мутная водичка? – усмехнулась Вета, чувствуя себя совершенно чокнутой – сидит на полу, улыбается, обзывает себя саму. – Вот так вылезешь из аквариума, а там что? Там ничего нет».

Она не заметила, когда он пришел и как. Город замер у окна, неловко расставив ноги, будто боялся потерять равновесие.

– Ну вот, – сказала Вета полголоса, щуря глаза, в которые словно бросили горсть песка. – Ты пришел. Что скажешь?

Стало тихо, разом оборвались гул и скрежет. Солнце рисовало нимб над его головой, а ткань на лице чучела кривилась. Вместо улыбки? Гримасы ярости?

Он засипел почти по-человечески, хотя звуку просто неоткуда было идти, и лучше бы Вета слушала уже привычный гул. От нового голоса ее мороз продрал по коже.

– И-и-и-а-а-а-и…

Ей хотелось зажмуриться, но веки как будто окаменели. Вета смотрела на белое сияние солнца и чувствовала, как снова начинают болеть глаза. По босым ногам потянуло холодным ветром. Смятая юбка на коленях шевельнулась от него, и ветер пощекотал пальцы Веты.

– Ты? – переспросила она, начиная вдруг собирать в слова бессвязные звуки.

– О-о-о-э-э-э.

– Ты обеспокоен?

Повеяло запахом стоялой воды, гнилых растений и еще чего-то, чем пахнет на болотах. Он тянул свою песню, а Вета проходила все стадии от ужаса до безразличия. Похолодели пальцы, мурашки побежали по ногам вверх. Она слышала, как клацают ее зубы, потом уже тряслась всем телом, не могла прекратить, а через секунду возвращались холодное спокойствие и способность снова складывать слова из нечленораздельных звуков.

– Ты болен? – догадалась она, и в комнате стало тихо-тихо.

Город переступил на месте, словно раздумывал, стоит ли ему подступиться ближе. Вета угадала. Вдруг возобновился весь рев ветра в трубах и скрежет. Она вздрогнула, но все тут же стихло.

Вета поняла: ему говорить так было привычнее, он не любил «по-человечески». Ткань вместо лица снова кривилась, как от боли. Но он говорил, пытался – ради нее.

– Тебе больно? – спросила Вета, снова начиная дрожать. Болотом пропахла вся ее одежда и волосы, разве что только капли грязной жижи не текли по рукам.

– А-а-а-а!

«Да», – поняла Вета.

Она судорожно сглотнула, чуть не закашлялась. Она не знала, как вылечить город и что ему ответить. А город ждал, покачиваясь из стороны в сторону на длинных, судорожно выпрямленных ногах.

– Тебе плохо, и поэтому ты хочешь забрать меня?

Он дернулся, поднял страшное сморщенное лицо, рукава неодинаково зашевелились. Вете почудились горькие морщины на его лбу, хотя какой лоб, если нет глаз?

– Тогда забирай, – сказала она, а собственный голос отделился и стал чужим. Колени больше не дрожали и не холодели пальцы. Не было в ее решении никакой жертвенности, и Вета только вскользь подумала о восьмиклассниках.

Вдруг вокруг нее оглушительно заскрежетало железо, здание дрогнуло, и с потолка Вете на колени посыпалась белая крошка. Проснулся гул и тут же стал оглушительным, нестерпимым. Она, кожей ощущая его ярость, подобрала под себя ноги и спиной вжалась в стену. Зажмурилась, закрыла руками голову.

Скрежет стих, только гул еще был различим, но и он отдалялся. Из разбитого окна пахнуло водой и осенью. Вета открыла глаза: в комнате было пусто, и солнце почти завалилось за Сову, оставив над горизонтом только бледный бок. Небо серело и накрывало разрушенную набережную туманной пеленой. Вета поняла, что не так было в пейзаже.

Река сожрала еще несколько бетонных плит, подступила теперь почти к самой улице. Берег в полумраке казался и правда откушенным – неровным, резко обрывающимся у самой воды.

На дрожащих ногах Вета подошла к окну и отломала осколок от треснувшего стекла. В его середине зияла дыра-звезда, а ночной воздух оказался приятным до истеричного счастья.

Эта часть набережной казалась пустынной: только разрушенный парапет – казалось, в него зубами вцепилось огромное животное и вырвало кусок. Теперь каменные обломки широким языком уходили в реку. Их облизывал прибой. Справа и слева, насколько хватало взгляда, тянулись провода, изредка украшенные красными лампочками, как бусинами.

Вета до темноты кружила по своей тюрьме, иногда замирая у окна, потом устала и задремала на узкой кушетке. Ей нужно было думать, как выбраться отсюда, кого просить о помощи, кому звонить. Но сонные мысли путались.

Этот город был – серый туман над рекой. Волны со всех сторон тянули к нему длинные гибкие пальцы. В городе бок о бок жили люди и те, кто людьми не были. Мать-птица раскрывала свои крылья и над теми, и над другими. Город был сам – призрак жизни, он так долго стоял на грани, что не заметил, как врос в этот туман, и в бетонный парапет набережной, и в распластанное изваяние птицы, которое парило над ним.

Этот город не выпускал своих – он держал их щупальцами тумана и гибкими пальцами серой реки.

– Тревога.

Вета проснулась от грохота. Она вскочила и бросилась к окну, осознавая на бегу, как светло вокруг. Набережная была залита безжизненным светом, истерично мигали красные лампы.

– Внимание. Тревога. Всем подразделениям занять позиции, – сказал бесстрастный голос, который она так часто слышала из репродукторов и радио.

Над городом запели унылые сирены. Черные тени повисли в воздухе над Совой. Белые тени заплясали по воде. Волны бились о берег – сильнее, сильнее, сильнее с каждым новым ударом.

Вета различила черные фигурки людей: они застыли широким полукругом рядом с обвалившимся парапетом.

– Второму подразделению – повышенная готовность.

Удар был всего один, но от него дрогнула набережная. Вета ощутила, как завибрировал пол у нее под ногами. То, что выбиралось из реки, ползло уже по асфальту набережной – бесформенное, черное.

– Второе подразделение, огонь!

Она узнала грохот, который так часто слышала, среди ночи спускаясь в подвал. Белое пламя обожгло асфальт, так что он вздулся. Вету на мгновение ослепило, и она отступила вглубь комнаты, закрывая лицо руками. Рукам сделалось жарко.

– Пятое подразделение, повышенная готовность.

Город закричал. Скрип железных конструкций перемешался с воем ветра и грохотом камней. Когда Вета заставила себя открыть глаза, половина алых ламп уже не горела. Видимая часть набережной лежала в руинах. Человеческие фигуры отступили дальше от реки, и теперь она отчетливо увидела его.

Дух города замер посреди каменных обломков, подсвеченный уцелевшими прожекторами. Нескладный и худой – руки-плети повисли вдоль туловища. Вета оцепенела. В ушах стоял бесконечный гул.

– Четвертое подразделение, повышенная готовность. Он идет в вашу сторону.

Сирены взвыли почти на ультразвуке. Дух города шел через белое пламя ровно в ее сторону. У него не было лица, но отчего-то Вета была уверена, что он смотрит в ее окно.

«Уходи, – взмолилась она мысленно. – Они же убьют тебя».

Передняя линия обороны оказалась смята. Черные фигуры отступали. Вместо очередного приказа послышался хрип. Тени, висевшие над рекой, надвинулись и теперь поливали набережную огнем почти без остановок.

Вета сползла на пол и сжалась, обхватив себя за плечи. Город взвыл, отчаянно, зло. Удары загрохотали один за другим, и вдруг все стихло. Еще с полминуты тоненько плакали сирены, потом на нет изошли и они.

Вета осторожно выбралась из своего убежища. Коленки и руки тряслись. Она увидела пустынные развалины набережной. Погасли почти все красные лампочки, и только изредка ее удавалось разглядеть темные человеческие фигуры, слаженно отступающие под защиту стен.

Кажется, в этот раз они его победили.

Антон ждал ее в комнате для допросов – на месте следователя. Он посмотрел виновато и тут же отвел взгляд, продолжая вертеть в руках колпачок от ручки.

– Как-то не привыкла сидеть в тюрьме, – ответила она на его безмолвный вопрос, усаживаясь напротив. Вета пригладила волосы.

Она преувеличивала, конечно. Она жила тут, как в гостинице – в небольшом, но симпатичном номере, куда ее переселили после визита города. Но оказалось, что насильственное ограничение свободы давит, даже если в обычной жизни живешь как затворник.

– Это ошибка, – сказал Антон виновато. – Тебя скоро отпустят.

– Знаю я, какая ошибка, – этот ответ Вета готовила всю ночь и очень торопилась его произнести. – Хотели скормить меня городу, а он вдруг передумал. Вот и вся ваша ошибка, – она выдохнула сквозь зубы, – они и детей ему скармливали, да? Только детей было легче. Они не знали, и им никто не верил.

Вете стало жалко Антона, он смотрел, как бездомный пес. Пни его – и примет с той же покорностью.

– Ладно, я верю, что ты не знал. Но ты мог быть и повнимательнее. Тоже мне, следователь, – фыркнула Вета, откидываясь на спину стула.

Она с удивлением обнаружила на лице Антона улыбку и вовсе не виноватую.

– Ты думаешь не с той стороны, – сказал он.

– И с какой же надо? – Ей осталась единственная свобода – думать, и поэтому Вета искренне возмутилась. Уж не собирается ли он ей указывать?

В комнате, как и вчера, горела унылая лампочка без абажура, большая черная тень дергалась на стене и заставляла Вету нервничать.

– Ну, ты не задумалась, почему город оставил тебя?

Вета опустила лицо на ладони, с силой потерла щеки, пальцами сжала уголки глаз.

– О, а ты, наверное, понимаешь логику этого существа, да?

– Ты сама мне ее рассказала. Он не забирает тех, кого держат в этом мире. Ты постаралась любить восьмиклассников, и они больше не умирали, помнишь?

Взгляд Веты остекленел. Она долго не могла моргнуть, обдумывая его слова.

– Хочешь сказать, что это ты… меня держал?

Антон выдохнул, как будто даже с облегчением, а Вета замерла, ожидая неприятного поворота в разговоре.

– Да, это многое объясняет, – сказала она сдержанно. – Можно даже притянуть все события к нашей версии. Ну и что с того?

Он наклонился к столу, упираясь в него локтями, весь подался вперед.

– Я знаю, что не нужен тебе. Ты меня не любишь. Никогда не любила.

Вета молчала, хоть тишина и нервировала не хуже этой дерганой тени на стене.

– Но пока я думаю о тебе, город тебя не заберет.

Она отвернулась совсем и теперь смотрела на тень и на стену, а если прищуриться, то лампа пускала желтые лучи во все стороны.

– Теперь я понимаю, почему он так разозлился, – сказала Вета, с трудом заставляя двигаться онемевшие губы. Ей хотелось увильнуть в другую тему. В любую другую. В этой ей было горько и неуютно, как живой мухе, которую прикололи булавкой, а она еще шевелит лапками, но уже никуда не денется. – Он хотел меня забрать, а не мог.

Она знала, что теперь последует вопрос в лоб, и он последовал.

– Ты останешься со мной? Взамен я обещаю всегда думать о тебе, чтобы город тебя не забрал.

– Вроде бы я по своей воле никуда и не сбегала, – дернула головой Вета.

Скрипнул его стул, хотя, казалось бы, ближе уже не подвинешься, и Вета ощутила знакомый запах подгоревшего кофе. У Ми тоже постоянно сбегал кофе, бились чашки и куда-то пропадали важные бумаги.

Антон вздохнул:

– Ну не совсем же я дурак. Я вижу, что ты меня не любишь.

– Мир не на любви стоит, – со злостью процедила сквозь зубы Вета. Тень задергалась, стала еще уродливее. С самого утра Вета не слышала привычного гула, и то и дело ловила себя на мысли, что готова метаться от беспомощности.

– Ошибаешься, – спокойно заметил Антон. – Спроси у своего города, если хочешь убедиться. Спроси у восьмиклассников. Мир стоит на любви.

Город. Он молчал. Его могло быть не слышно в камере для допросов – хорошо. Но его не было слышно даже из ее комнаты, где окна выходили на набережную, на примятый бетонный парапет. Вета судорожно вздохнула. Там шумела в открытую форточку Сова, и все. Город молчал.

– Что ты от меня хочешь? – нервно спросила она, и аромат кофе стал еще сильнее.

– Ты дашь мне еще один шанс? В обмен на то, что я буду тебя держать.

– Да хоть сколько угодно! – сорвалась она. – Хоть сто шансов. Ты меня устраиваешь, полностью. А любовь – твои фантазии. Разговаривай о ней с восьмиклассниками.

Глава 26

Стены из тонкого стекла

Третье октября

Вопреки обещаниям, Вета собрала немногочисленные вещи и уехала в свою квартиру. Утром, как только туман поднялся с асфальтовых дорог. Она не чувствовала никаких угрызений совести. Обещания? Пусть. Ни одни на свете обещания еще не удержали ни одну на свете женщину.

Она продрогла в полупустом автобусе. Глаза закрывались сами собой, но сны не приходили. Облетевшие деревья кутались в туман, а окна высоток блестели от солнечного света. Город опустел, и это Вета заметила только сейчас, из окна автобуса.

Она ни с кем не встретилась, пока шла наискосок двора. Лифт одиноко прогудел в гулкой шахте, ключ послушно и легко повернулся в замочной скважине.

В ее доме повсюду лежала пыль. Первым делом Вета открыла окно. Отсюда не видно было трассы, ни желтых фонарей. Только разноцветная площадка. Отсюда пахло далеким дымом.

Вета прошлась по комнате, скидывая на ходу плащ, и снова замерла у окна. Она быстро продрогла – погода, хоть и солнечная, все больше напоминала, что осень уже совсем наступила.

А город молчал. Вета походила по комнате, переставляя какие-то вещи, хоть с таким количеством вещей у нее и не могло быть беспорядка, и снова вернулась к окну. На подоконнике громоздились забытые некогда листочки с контрольными работами пятиклашек. Город молчал, как мертвый, и она различила только далекие шумы моторов, но ни одной знакомой нотки.

Бросив сумку не разобранной, она с ногами залезла на кровать.

– Это был шум воды в трубах, и еще так скрипят подъемные краны, – прошептала Вета сама себе и зажмурилась, что было сил. Холодный ветер из окна осторожно касался ее щиколоток. Город молчал.

– Его никогда и не было, – сказала Вета и сама почти поверила.

Она шла в школу, как на эшафот. На светофоре встретила компанию девятиклассников, и с каждым по очереди поздоровалась. На низенькой ограде клумбы, не обращая внимания на дождь, сидели незнакомые ребята, не из ее класса, но Вета ради разнообразия кивнула и им. Уродливые голые стебли, которые так и не собралась срезать Алиса, были уже обломаны и валялись на взрыхленной земле.

Оказалось, Вета совсем забыла, как пахнет свежевымытый паркет. Как он скрипит под каблуками туфель. Она остановилась на втором этаже, чтобы взглянуть на дверь своего кабинета. Даже отсюда виднелись металлические штыри в щели между дверью и косяком. В сумке валялся ключ, который позабыла отобрать у нее Лилия, но заходить туда Вете все равно не хотелось.

Там же все по-старому: на подоконниках нагромождение комнатных цветов, выцветший манекен таращится пустыми глазницами, и пахнет кабинетом биологии, а еще старыми бумагами, которые остались после Жаннетты. Печенье Розы в банках. Рай, да и только.

Вета усмехнулась, снова берясь за перила. Хорошо бы и дальше никого не встретить.

Многие двери классов были заперты, и за ними притаилась тишина. Кое-где шли уроки. Она похолодела от понимания, что не так давно и сама работала тут. Какой же она была идиоткой, не смогла понять все и сразу.

Вздох облегчения вырвался из груди Веты, когда она увидела свет за приоткрытой дверью музея. Старый паркет выдал ее, и Мир, сидящий за столом, обернулся.

– Добрый вечер. Давно тебя не было. Куда пропадала?

Конечно, он ничего не знал о ее «отпуске» и поинтересовался только из вежливости. Вета села напротив, сложила руки перед собой, как примерная пятиклассница.

– А там наша черепаха опять чуть из аквариума не вылезла, представляешь? Даже камень не помог, – усмехнулся Мир, листая пыльные документы. – Пришлось сверху еще старый аквариум поставить, чтобы она стекло не поднимала.

Следы Петербургского вечера стекали у Веты по плащу на пол и высыхали на паркете и на ее туфлях. Зонт она бросила в углу.

– Помнишь, ты говорил, что знаешь про город?

Мир взглянул на нее, затолкав очки поглубже на переносицу.

– Ну да, я вообще-то читаю лекции по истории. – В очках Мира мелькнул блик от желтой лампы. Мелькнул и погас.

– Не совсем тот город, – бесцветно перебила его Вета. – Другой. Помнишь, ты еще говорил, что он не может быть таким сильным. Не поверю, что такое можно скрыть. Ты же знаешь о нем, правда?

Они помолчали. Пыльные шторы комнаты-музея были раздернуты, и Вета увидела, как в сером небе чертит линии дождь. Город молчал, только капли скреблись по окнам.

– Мне очень важно, – сказала она, замечая, как дрожит голос, и не стала сдерживаться. Пусть так.

Мир стянул очки и бросил их на бумаги, так что теперь на немытой столешнице красовались два блика от линз.

– Так что именно тебе интересно?

У нее не было сил идти обходными путями.

– Почему он замолчал? Он умер?

Очки стукнулись о поверхность стола, когда Мир столкнул их и захлопнул папку. Он сощурился, и стал совсем беззащитным.

– Замолчал?

Вета в нетерпении тряхнула руками.

– Он говорил. Не знаю, как еще назвать гул этот. А теперь замолчал. Почему? Он больше никого не заберет? Он взял передышку? Что случилось?

Мир поднял руки, словно сдаваясь на милость победителя.

– Подожди, давай не так быстро. Существо города вряд ли может говорить. Оно бестелесно. Тот звук, который все называют голосом города, может быть чем угодно, это же просто местная достопримечательность. И что ты имеешь в виду, когда говоришь «заберет»?

Вета покачнулась вместе с длинной скамейкой, на которой сидела. Одежда уже подсохла, но дрожь начала бить Вету только сейчас. Она натянула рукава плаща по самые кончики пальцев. Скреблись за стеной кролики – она прекрасно это слышала. А город молчал.

– Он забрал двоих детей при мне. И до меня двоих. Он мог забирать только детей, рожденных в нем в год основания. Как бы ты сказал, он от этого становился сильнее, да?

Вета вспомнила вдруг свою жуткую фантазию: она пойдет в школу и на тротуаре столкнется с высоким сгорбленным стариком-городом. Он обернется и глянет ей вслед.

Мурашки побежали по спине.

– А потом что, когда он стал сильнее? Он теперь может забирать кого угодно? И почему он замолчал?

Она говорила и забывала, что Мир ничего не знал о событиях ее последних недель. Он страдал и морщился, а Вета все говорила, не в силах остановиться. Даже если бы под дверью подслушивала Лилия, она бы высказалась до конца.

Но Мир спросил совсем не о том, о чем ей думалось он спросит.

– Почему тебя больше всего беспокоит его молчание?

Она хотела бы сказать о затишье перед бурей и о том, как нагнетает тревогу тишина в подворотнях, но только приоткрыла рот. Мир чуть-чуть улыбнулся.

– Это все очень страшно, что ты рассказываешь о детях. Если так и есть, это очень страшно.

– Он уже давно не забирает детей, – выдала она машинально и опустила глаза. – И я думаю, детей ему скармливали специально. Их даже собрали в один класс, чтобы удобнее было следить. Им даже пригласили нового учителя, из другого города. Чтобы ничего не понимал и не дергался. Все еще страшнее, чем ты думаешь. Намного страшнее.

Мир не шевельнулся. Он либо поверил ей и остолбенел от ужаса, либо посчитал сумасшедшей и теперь старался не разволновать.

– Не знаю, зачем я это тебе рассказываю, – призналась Вета. – Просто меня вчера возили… на другую часть набережной и пытались скормить городу. Он меня не забрал. Не знаю, может, заберет сегодня или завтра. Не знаю. Я хочу, чтобы хоть кто-то мне поверил. Они знают, что город существует, и хотят сделать его сильнее.

Когда Вета замолчала, он принялся постукивать пальцами по столу. В такт дождю.

– Они хотят получить новое оружие, – сказал он вдруг очень уверенно. – Новое, равного которому не будет. Но это оружие не хочет быть оружием.

У нее похолодело в затылке, как будто кто-то прикоснулся ледяными пальцами. В школе шли уроки, но музей приткнулся в темном закоулке на последнем этаже, поэтому до него не долетало звуков обычной жизни. Даже кролики за стенкой притихли. Вета попробовала дыханием согреть ладони.

– Я не знаю, что теперь делать.

– А что ты можешь сделать? – сказал Мир с нажимом и тяжело лег грудью на край стола. – Если они хотят кормить город детьми и воевать, они будут кормить и воевать. Тебе нужно уехать. Есть хоть какая-то возможность?

Из Веты вышла вся смелость. И снова зашебуршались кролики – так обыденно, привычно. Утром к ним наверняка приходила лаборантка. Положила каждому капусты, каждому сказала: «У-тю-тю, ты пушистик мой!» – и как всегда не промыла глаза рыжему. Вета сто раз напоминала ей, а та боялась слова «антибиотик», хотя кролика давно пора было тащить к ветеринару. «Животная боится!»

– Я не уеду, – горько вздохнула Вета и облизала с губ горечь.

– Почему? Собираешься спасать детей? Поднимать их на восстание? Что же ты будешь делать-то?

Губы опять пересохли.

– Ничего. – Вета прикрыла глаза. – Просто жить. Я хочу здесь жить. Именно в этом городе. А еще меня уволили из школы. Так что я пойду.

Мир догнал ее у дверей и вцепился в локоть. Из коридора тянуло сквозняком, так что пошли мурашками только немного отогревшиеся ее руки.

– Мне не нужно никаких ответов, я теперь и сама все знаю. И знаешь, это хорошо, что я больше никогда не увижу свой класс.

– Боишься пожалеть? – спросил Мир, щурясь, потому что очки оставил на столе.

– Нет. Я не пожалею. Я больше никогда не вернусь в школу. – Она усмехнулась. – Ну, только завтра, за трудовой. И мне все равно, что я буду делать дальше. Я просто хочу здесь жить. Только бы он снова заговорил.

Вета дернула руку и вышла, едва не споткнувшись в кромешной темноте.

Она кое-как пережила тихую ночь – сначала бродила по городу, но быстро устала. Вторую половину провела в кровати, пытаясь заснуть. А утром, чтобы отвлечься хоть чем-то, спустилась в магазин. По пути Вета заглянула в почтовый ящик и вытащила на свет пыльный самодельный конверт, сделанный из тетрадного листа. Она поставила тяжелую сумку на пол, разорвала заклеенный край и долго не могла понять смысла слов, по которым скользила взглядом – раз, другой, третий.

«Почему вы не вернетесь? Вы все еще обижаетесь на нас? Это неправильно, потому что мы не хотели вашего ухода».

Вета усмехнулась и спиной привалилась к зеленой подъездной стене. У детей короткая память, а сегодня она собиралась идти в школу за трудовой. Не хотела бы она столкнуться с кем-нибудь из бывшего восьмого «А». Опять будут расспросы и обиды.

«Теперь, когда вы все знаете, нам будет проще вместе. Мы поняли, что вы защитили нас. Нужно поговорить об этом! Мы вас ждем».

Подписи не было, но Вета узнала аккуратный почерк Русланы.

– Если бы все было так просто, – сказала она вслух и, комкая, сунула письмо в сумку. Оставалось только медленно тащиться на свой этаж, снова и снова перебирая в уме слова, нацарапанные на клочке линованной бумаги.

Поняли, простили, забыли? Ничего не изменится. Детская память такая короткая. Сегодня они обещали вести себя лучше, завтра они опять разгромят кабинет биологии. Чтобы быть учителем, нужно не рвать себе душу из-за каждого нового промаха. Вета точно знала, что не вернется. Абсолютно точно.

«Мы вас ждем». На низенькой изгороди у клумбы. Или они больше не собираются там до уроков?

Дома ей снова стало невыносимо, не помогало даже открытое окно. Вета маялась в душных стенах. От нечего делать она накинула плащ и вышла во двор. До ближайшей телефонной будки дошла, лениво заложив руки в карманы, и простояла так несколько минут, глядя на серый телефонный аппарат сквозь мутное стекло.

Небо над городом хмурилось, собираясь рассыпаться дождем. Она плохо помнила, как добралась до школы. Ноги ныли, и туфли были забрызганы грязью, поэтому Вета решила, что шла пешком. Она специально обернулась, когда шагала по тротуару: но по соседнему никто не шел, тем более там не было высокого нескладного старика.

С ней опять кто-то поздоровался. Вета обернулась и увидела ярко-красную сумку, какая была у Арта. Владелец сумки успел скрыться за стволами деревьев. Вета прошла мимо пожухших клумб, мимо бумажных голубей в мусорной урне и поднялась по ступенькам в тихую школу.

В приемной директора тоже пахло дождем, и в окно улыбался антропоморфный динозавр. Вета села на непредложенный ей стул и покорно сложила руки на коленях.

– А Олега Семеновича… – начала было обернувшаяся к ней секретарша.

– Мне уже все подписали, просто разбирайтесь в документах сами, – перебила ее Вета. – Вы не волнуйтесь так. Трудовую вернете потом. Мне нужна Лилия.

– Она у себя. А что вы…

Вета на прощание подмигнула динозавру. На лестницах не с кем было сталкиваться, и даже в учительской гулял только сквозняк, ерошил страницы брошенной на столе книжки. В своем кабинете, склонившись к столу, сидела Лилия с остро заточенным карандашом в руках.

– Зачем вы пришли? – Она встрепенулась вся, от кончиков пальцев и до кисточек накидки.

Вета вспомнила, что боится ее, но как-то слишком поздно. Она подперла спиной дверь.

– Я увольняюсь. – Вета опустила взгляд в пол, чтобы переждать бурю завучского гнева. Лилия, наверное, сверкала глазами, целилась карандашом ей в сердце. Судя по звукам, она схватила трубку телефона.

– Зайди ко мне, прямо сейчас!

Вета подняла глаза:

– Не вижу смысла здесь работать. К тому же я хотела сообщить, что у вас ничего не получится.

В дверь уже осторожно стучались. Вета отошла в сторону, чтобы посмотреть на настороженное сухонькое лицо Розы, которое просунулось в щель между косяком и дверью.

– Так, как я и говорила, – быстро бросила ей Лилия, совсем не глядя на Вету, словно ее не существовало.

Роза, мило улыбаясь, повернулась к Вете.

– Вы, наверное, немного расстроены из-за детей. Кто же вас расстроил, скажите нам фамилии?

Та тяжело выдохнула. Откровенного разговора с Лилией не получалось. Вета хотела взять позицию наскоком, ошарашить Лилию, но у той оказались еще более далеко идущие планы.

– Меня никто не расстраивал, – выдала она, изображая улыбку. Уголки губ бездарно кривились. – Дети прекрасные, совершенно замечательные дети. При чем тут они?

– Но вы же решили уходить не просто так? – напирала Лилия, постукивая своим карандашом по столу, отчего у Веты едва не случился нервный тик.

Роза и Лилия окружили ее, отрезав всякий путь к отступлению. Лаборантка негромко вещала из-за спины:

– Ну что же вы их испугались? Они только шутят и ничего плохого не сделают.

Вета хотела припомнить Розе, как та отсиживалась в подсобке, пока восьмиклассники срывали ей уроки, но мужественно промолчала. В конце концов, все это кончилось.

– Пишите заявление. – Лилия уже подталкивала к самому краю стола листок бумаги. – И обязательно укажите, кто именно помешал вам работать. Мы примем меры.

Вета покосилась на бумагу, поджала губы.

– Ничего я писать не буду, я просто не выйду на работу, вот и все.

В мусорном ведре засыхали сентябрьские розы. Уже почти истлевшие, они засыпали лепестками пол вокруг ведра, шипы побелели от старости. Вета перевела взгляд на Лилию: та начала медленно подниматься из-за стола.

– Мы уволим вас по статье! Вас после этого на работу нигде не возьмут!

– Да? – безразлично произнесла Вета. – Хотите, чтобы я рассказала безутешным родителям, что вы сделали с детьми? Кому вы их скормили? И что вы, интересно знать, сделали с самими родителями? Они ведь безвольные как куклы.

Лилия опустилась на стул. Ее руки, косолапо упертые в столешницу, задрожали. Она вдруг стала старой, и злая морщина прорезалась у рта.

– Веточка, да что вы такое говорите, разве же мы могли… как вы такое подумали… – Бормотала за ее спиной Роза, уже совсем безнадежно, словно отрабатывая положенную программу. Свободного пространства за спиной вдруг стало больше, и Вета почувствовала, что лаборантка вжалась в стену.

– В общем-то, я пришла только сказать, что у вас ничего не получится. Город… или пугало, как вам удобнее? Я его убрала. Не важно как. Вы его больше не увидите и не услышите. Вы уже заметили, что он исчез, правда? Потому и торопились выгнать меня из школы.

Она проворонила подходящий момент для ухода и все еще смотрела Лилии в глаза. Уже совсем не страшные, просто пустые глаза. Кисточки накидки свисали с ее плеч мертвыми цветами.

– Ну тогда пойду, – сказала Вета, снова опуская взгляд на пустой листок бумаги. Как дико и глупо, как она могла вестись на такую идиотскую манипуляцию! Фокусы Лилии подействовали бы разве что на восьмиклассников. Впрочем, теперь не действовали даже на них. – Надеюсь, больше никогда не увидимся.

Роза шарахнулась в сторону, когда Вера протянулась к дверной ручке. У нее появилось новое хобби – уходить. Патетично и не очень, хлопая дверью или спотыкаясь в темном коридоре. Уходить.

Хоть бы он теперь вернулся.

Глава 27

Сухие листья

Четвертое октября. Пока есть, куда идти

На ночь обещали сильный ветер. Вета не включала радио, но в автобусе, и в магазине, и на лестничной площадке беседовали только об этом. В срочном порядке перегоняли куда-то машины, которые обычно ставили у подъезда.

Усевшись в углу кровати, Вета слушала, как шумит за окнами ветер. Еще не ураганный, но уже жуткий. Деревья сгибались под его свистом. Она даже не включала в комнате свет: за месяц испытаний привыкла сидеть в темноте, тем более что свет фонарей и так позволял различить все предметы в комнате.

Потом в окна забарабанил дождь. Резко стемнело. Вета легла прямо на покрывало, не раздеваясь, и принялась смотреть в окно. В рыжем свете фонарей было видно, как чертит на стеклах дождь непонятные символы. Ветер уже не выл, а свистел, задувая в оконные щели, стекла вздрагивали под его напором, и где-то грохотало, словно срывались листы металла.

Сквозь все это Вете почудились вдруг голоса. Она почти не спала ночью и поэтому быстро задремала, когда в ее сне прозвучали эти голоса. Вета открыла глаза и прислушалась к свисту ветра, надеясь, что крики исчезнут вместе с остатками сна. Но зря. Секунду ветер выл соло, потом за ним снова проступили голоса. Детские, они нестройным хором произносили одно и то же слово, Вета не могла разобрать, какое.

Она подскочила к окну: за мешаниной из мечущихся веток, листьев и мусора колыхались провода. На детской площадке раскачивались качели. Вете почудились мелькнувшие за гаражной пристройкой силуэты – один, два. Она шагнула назад и глубоко вдохнула.

Почудилось. Почудилось, вот и все. В такой ураган детей из дома не выпустят совершенно точно. У нее просто расшалились нервы – от общения с Лилией и не такое может случиться. Взгляд Веты упал на смятое письмо, которое все еще валялось на столе.

«Подростки, – подумала она, – красивые слова на ветер. Обожаю-ненавижу. Любовь-кровь. Крайности и обещания, которые забываются еще быстрее, чем высыхают слезы. Ничего серьезного они не сделают, ничего».

Она снова легла, но прежнее спокойное отчуждение испарилось. Ей больше не хотелось смотреть на капли, ей чудились бессвязные выкрики, которым воображение тут же дорисовывало истерические нотки.

Вета очнулась в коридоре, когда застегивала плащ. На лестничных площадках было пусто, лифт не гудел. Она спускалась вниз, слушая, как содрогаются оконные стекла, и с каждым шагом ругала себя все сильнее.

Дверь подъезда была заперта на засов, который отпирался только изнутри. Вета царапнула железо, представляя, как будет наперегонки с ветром пытаться закрыть дверь снова. Она решила, что только выглянет на площадку и убедится, что никакие восьмиклассники по улицам не шатаются. Загаражное пространство было хорошо видно с возвышения у подъезда. Вета вздохнула поглубже и дернула засов.

В лицо ей тут же ударил ветер, вышиб тепло, сон и все мысли. Как, оказывается, громко шумели деревья! Их шумом наполнился весь город, вот только она не различала в шуме слов, остался угрюмый страшный напев. Под ноги бросилось сухое крошево из листьев. Вета прижалась к двери спиной и с грохотом закрыла ее.

На детской площадке скрипели беспризорные качели, по тротуарам неслись обломанные ветки, и, конечно, не было тут ни души. То и дело заправляя волосы за уши, Вета оглядела двор. Ворот плаща трепетал, издавая звук, похожий на шуршание птичьих крыльев.

Ей не показалось, и за гаражами правда мелькнула красная сумка Арта.

От ветра в лицо перехватывало дыхание, волосы то и дело выбивались, она шла, и казалось, вообще не двигалась с места. Когда до ближайшего гаража осталось протянуть руку, Вета так и сделала, и ухватилась за выступ в кирпичной кладке. Вокруг не осталось больше звуков, кроме воя ветра, и она опять подумала, что все почудилось. Не могли же восемь восьмиклассников стоять молчаливыми истуканами и наблюдать из своего убежища за тем, как она пытается пройти двор наискосок.

Оказалось, что могли. Они стояли неровным полукругом в закутке из забора с одной стороны и гаражей с двух других. Здесь стены чуть-чуть прикрывали от ветра, и Вета смогла отдышаться. Она с удивлением поняла, что слышит свое дыхание, а значит, сможет услышать и их слова.

– Мы написали вам письмо, – первой сказала Руслана, волосы которой растрепались, и она была теперь похожа на ведьму – бледное лицо едва выглядывало из беспорядка черных прядей.

– Ты написала, я знаю, – кивнула Вета. Она не хотела думать о том, как выглядит. Она не хотела думать о том, что идет на поводу у кучки сумасшедших подростков, которые рискуют жизнями ради принципа.

– Почему вы нам не ответили? – Руслана заправила прядь за ухо – совершенно бесполезный жест.

Вете спину лизал холод. Она терпеть не могла ощущать на себе эти восемь пар глаз, сразу вспомнилось нехорошее начало ее работы в школе, а она ведь так не хотела возвращаться.

– Потому что мне нечего вам отвечать. У вас есть родители и учителя, пусть отвечают они.

Руслана открыла рот и тут же захлопнула. Вете показалось, она слышала, как клацнули зубы.

– Вы – наш классный руководитель, – отозвалась справа Вера.

Вета обернулась: волосы той были заправлены за ворот белой кофты, глаза стали узкими от злости.

– Уже нет.

Она вдруг почувствовала себя с ними как с равными. Они восьмиклассники, и разница в возрасте не так уж велика, чтобы цедить слова сквозь зубы.

– Так значит, вы все-таки от нас отказались? – Вера склонила голову набок, словно примериваясь для выстрела.

Слева хохотнул Арт. Он возвышался там, и Вета постоянно чуяла его присутствие кожей, так бывает, когда ждешь ножа в спину.

– Да, я плохой учитель, – легко согласилась Вета и, наверное, отобрала у них следующую фразу – Руслана собиралась сказать то же самое. Вета и не ждала, что ее будут разубеждать и звать обратно, напротив. Просто пришло время, когда неплохо бы уже принять все свои ошибки. Она перестала быть учителем, а значит, больше не обязана была говорить умные и правильные вещи. Она стала просто человеком.

Алейд молча взяла Руслану за локоть, но та резко дернулась.

– Вот так, да? – почти закричала она. – Получается, что так все просто – подписали бумажку и выкинули нас всех в мусорное ведро?

– Нет, – сказала Вета честно, – все не так просто.

Она давно замерзла, заледенели даже пальцы в карманах плаща, но мысль о том, чтобы уйти, угасла, так и не родившись до конца.

– Мы просто не хотели умирать, – выдохнула Алейд и спрятала глаза. Она говорила тихо, как и всегда, но ветер не заглушал голоса здесь. «Может, их особые способности могут гасить ветер», – подумала тогда Вета.

– Я знаю. Вы и не умрете, его больше нет. – Ей смертельно захотелось размять шею, она физически ощущала взгляд Арта. – Вы все можете успокоиться и пойти домой. Все кончилось.

– Да? – с вызовом крикнул кто-то у нее за плечом. Кажется, Марк.

Вета быстро обернулась, но в единственном выходе из гаражного закутка мельтешили ветки, а здесь царило относительное спокойствие, хоть и было холодно, а волосы то и дело лезли в лицо.

– Мы не хотим жить в мире, где нас могут вот так убить, ни за что, – сказала Руслана, и Вета увидела, как трясутся ее побелевшие руки.

Вета молчала, думая о всплесках гормонов, об угрозах, о любви. Только массовых суицидов ей еще не хватало. Лилия вряд ли закричит, но все же неприятно. Она предложила:

– Я позвоню вашим родителям, и пусть они прибегают сюда, вас искать. Идет?

Вета скрестила руки на груди, чтобы сохранить последние крохи тепла. Руслана смотрела исподлобья, Вера дергала пуговицу с кофты, словно хотела оторвать. Те, кто стоял за спиной Веты, чуть слышно бросались словами – она почти вздрагивала каждый раз.

– Пойдемте, – спокойно произнес вдруг Арт. – Не видите, что ли, она нам не верит.

Вета повернулась к нему, и оказалось, что он точно так же скрещивает руки на груди.

– Молодец, что в жилетке, – сказала она, окидывая Арта взглядом. Из-под куцей куртки у него и правда торчала синяя форменная безрукавка, и он тут же злобно дернул куртку вниз.

Вета поднесла руку к губам, побарабанила пальцем по подбородку.

– Знаете, когда вы извинились в первый раз… – справа от себя Вета уловила движение – это Алиса вскинула голову. – Я размечталась о том, как все будет хорошо. Как мы обязательно сходим все вместе в кино. Съездим в больницу к Ронии, когда она ляжет на плановое обследование. Ее мама сказала мне, что это скоро. И обязательно будем немножко разговаривать по душам с девочками.

Она усмехнулась, снова оборачиваясь и ловя взгляд Арта. Никуда он не ушел, бросил сумку на землю и теперь грел руки в карманах.

– Да, не удалось. Не получилось у нас с вами. Так что мне, по-вашему, в петлю после этого лезть? Устроили тут демоны знают что со своей любовью. И раз уж вас притащили во взрослую жизнь, имейте смелость признать, вы вели себя как дети.

Арт сзади сердито засопел. Алейд вздрогнула, подняла голову.

– Вы обижаетесь на нас?

Вета искренне улыбнулась. У нее так редко появлялось желание прижать к себе ребенка, погладить по голове, сказать, что все будет хорошо. И сейчас оно вдруг возникло.

– А обижается ведь только тот, кто любит, правда? Безразличный не стал бы. Не важно, что я держала вас в живых, выбиваясь из сил, пока вы устраивали погромы в кабинете биологии. Но так вышло, что все кончилось. Не нужно больше показательных акций. Он не вернется.

– Вы знаете, как страшно? – спросила Алейд, низко склонив голову. Ей взгляд даже исподлобья не был злым.

– Я знаю.

Сзади тяжело выдохнули, так что дуновение пощекотало Вете шею. Она покусала губы, не зная, стоит ли говорить им. Она махнула рукой и отвернулась.

– Идемте домой, хоть в тепле побудем.

Ветер взвыл с новой силой. Ноги, которые уже давно покрылись мурашками, теперь стали совсем бесчувственными от холода. Вета еще раз заправила прядь за ухо и пошла, удерживая на груди плащ, теперь ей казалось, что ветер непременно сорвет его, и отскочат с треском пуговицы.

Совсем стемнело, когда приехала мама Арта. Она играла ключами от машины и по-деловому выясняла, кому по пути с ними. Сына она при всех дернула за ухо:

– Ты что тут вообще забыл? Сказано же тебе, дома сиди!

Вета рассматривала металлическую пуговицу на ее стильной куртке и мысленно рассказывала ей обо всем. О том, как город забирал детей и как они потом собирались уйти из жестокого мира.

– Извините, Елизавета Николаевна, – сказала мама Арта на прощание, и Вете почудилось, что ее уже не так сильно ненавидят. – Они больше не будут вас беспокоить.

Дольше всех у нее задержались Алейд, Алиса и Марк. Они по очереди пили чай из единственной чашки, рядком сидели на кровати и просили рассказать о «внешнем» мире. Вета говорила что-то, уставившись в окно.

Ветер давно стих, оставив на дорогах ковер из сухих листьев и обломанных веток.

– А хотите мы вам все расскажем? – предложила вдруг Алиса.

Вета вздрогнула от неожиданности.

– Расскажите.

Она не сняла плащ, только расстегнула, и длинный пояс теперь свисал до пола, а волосы так спутались, что если попробовать их расчесать – обязательно вырвешь клок.

– Вы, наверное, подумали, что он был всегда? Но это неправда, сначала его не было.

Алейд отодвинулась от Алисы и отвернулась, как будто ее очень интересовал узор на обоях. На совершенно смятой кровати она сидела, поджав ноги, и ни на кого не смотрела. Алиса, наоборот, вся подалась вперед, поймав Вету в ловушку – теперь она не смогла бы отвернуться, как бы этого ни хотела.

– Ну я даже не помню, кто первый предложил, – протянула Алиса, покачивая головой. – Кто-то из мальчишек.

– Арт, – резко выдал Марк, как будто каркнул.

– Наверное. Нам просто надоело. Вечно нас пугают, вечно чуть что нужно нестись в убежище! Вы что, думаете, у нас такое первый раз? Да у нас всю жизнь так. И в темноте сидим по вечерам, и чуть что по подвалам прячемся. Даже погулять и то нельзя.

Она вдруг опустила взгляд и совсем по-взрослому вздохнула. Исчезли ямочки на щеках, хотя Вета думала, они вечны.

– Вы думали, он защитит вас?

– Ну да, он же должен был нас защищать, это ведь мы его создали. Мы не знали, что так получится. Сначала он там мелочи требовал – срезанные волосы, кровь на платочке. Потом кого-то из наших потянуло к отрытому окну. На восьмом этаже. Не выпрыгнули тогда, но испугались. Мы побежали жаловаться учителям – родителям боялись сказать. Конечно, когда уже очень страшно стало. Но мы же не думали, что нас никто не будет спасать.

В наступившей тишине все тяжело дышали, и бился в стекла уже совсем нестрашный ветер.

– А вы точно знаете, что он ушел? – спросила Алейд, до крови кусая губы.

Вета рассеянно посмотрела на нее.

– Да, я точно знаю. Думаю, вам лучше про него забыть. Хотя это сложно, я понимаю. Я обещаю, что он к вам не вернется.

Она ушла к окну и задернула плотные шторы. Ветер постучался еще, поскулил под карнизом и улетел.

Ближе к ночи пришел папа Алейд, похожий на геолога, зачем-то стал пожимать Вете руку. Он говорил, что очень рад, а Вета все хотела сообщить ему о своем увольнении, но так и не решилась. Это было бы, наверное, не к месту и не ко времени.

Они ушли, и в непривычно пустой и тихой квартире она снова села на стул, уложила на коленях пояс плаща. Горела лампа под потолком – и не гасла. Вета подумала, что пропустила вечерние новости, что, наверное, включать радио уже бесполезно, но все-таки пошла и включила. На всех частотах шипели помехи.

От нечего делать она сполоснула чашку, умылась сама. Какой долгий вечер.

За окнами кухни темноту разгоняли желтые фонари. Вета подошла к окну, постояла, упираясь руками в подоконник. Стекло слабо дрогнуло от порыва ветра. Она улыбнулась и потянула створку на себя.

В комнату ворвался тихий гул, похожий одновременно на шум воды в трубах и далекий стук поезда. Ветер скользнул по ее лицу, по шее, под плащ, осторожно тронул волосы.

– Ты жив, – сказала Вета.

Мигнули фонари у подъездов, погасли и снова вспыхнули их отражения в низком небе.

– Я ждала тебя, – просто призналась Вета. – Веришь?

Ей на подоконник ветер принес пучок чудом уцелевших еще ярко-желтых листьев.

Эпилог

– Давай заберем ее себе? – сказал Мир, оборачиваясь в сторону школы.

Мигнул светофор, и машины тронулись с перекрестка. Миру пришлось отвернуться, но он все-таки повторил, побарабанив пальцами по рулю:

– Давай? Мне ее жалко. Посадим в большой аквариум, может, она оставит свои мечты о побеге?

– Ну уж нет, – фыркнула Вета. При одном воспоминании о черепахе ее пробирала дрожь и холодные мурашки ползли по спине.

Весной в школе сдохли два кролика – она узнала об этом тоже от Мира и только пожала плечами: «Я же говорила лаборантке, что нужно тащить их к ветеринару. А она: антибиотики, антибиотики!»

– А что, правда, – предложил тогда ей он. – Приходи в музей работать. Будем вечерами вместе сидеть, разве сложно? И Лилия уволилась.

Он тут же отвернулся, сделал вид, что занят своими бумагами, потому что – Вета знала – ее лицо превратилось в злую, жесткую маску, губы сложились в тонкую ниточку.

– Я никогда не вернусь в школу.

– Да ладно, я же только предложил.

Если ей случалось попасть в тот район, она тратила время, мерзла, убивала ноги в неудобных туфлях, но обходила школу десятой дорогой.

– Приехали. – Мир отстегнул ремень безопасности.

Рядом с высоким белым зданием толпились студенты. «Студенты – совсем не то, что школьники», – думала Вета, каждый раз входя в университет, но ей все равно становилось слегка не по себе среди этих молодых, ярко одетых, постоянно хохочущих людей и… новых людей. Не тринадцатилетних, но все же.

Хорошо хоть научный руководитель пока не заставлял Вету вести занятия. Может, когда-нибудь потом, когда она успокоится, станет уверенней в себе.

Возле кафедры Вета попрощалась с Миром, мимолетно поцеловав его в щеку.

– До вечера.

Летом она приехала в родной город. Тетя очень обрадовалась, приготовила столько еды, что не вмещалось в старенький холодильник. Мама достала целых десять плиток дефицитного шоколада, и Вета не стала ей говорить, что в закрытом городе уже объелась им.

По просьбе тети Вета даже сходила в университет к Ми, хоть и нельзя было сказать, что такое решение далось ей просто. Ми улыбалась, расспрашивала, хвалила новое платье Веты и туфли – такие дорогие для простой аспирантки университета, – рассказывала о новом приборе. Потом махнула рукой на обиды и спросила, не хочет ли Вета вернуться.

А та в ответ рассказала о новой интересной теме для научной работы. Красочно разрисовала перспективы и даже показала новую статью. Ми вежливо улыбнулась в ответ.

У Веты было две недели законного отпуска, но через три дня ее невыносимо потянуло обратно. Когда позвонил Мир, она различила на заднем фоне знакомый гул, похожий на шум ветра в сухих листьях и далекий скрип металлических конструкций.

И ей показалось, что фонарь под окном подмигнул ей рыжим глазом.

Content

Мария Чурсина
Петербург 2018. Дети закрытого города

Пролог

Глава 1 Город без голоса

Глава 2 Без лица

Глава 3 Никогда не улыбайся

Глава 4 Слова и соль

Глава 5 По кругу

Глава 6 Уважаемые жильцы

Глава 7 Серые ленты

Глава 8 Скажи, что не сможешь

Глава 9 Голоса улиц

Глава 10 Если что

Глава 11 Прибывшие из снов

Глава 12 Пустые обещания

Глава 13 Это был дождь

Глава 14 Бродячие псы

Глава 15 Без тени сомненья

Глава 16 Мертвые дочери

Глава 17 Главные враги

Глава 18 Птицы вместо богов

Глава 19 Темнота

Глава 20 Отступления

Глава 21 Одна дорога

Глава 22 Следы наверх

Глава 23 Без видимых причин

Глава 24 Честные слова

Глава 25 Комната с видом на набережную

Глава 26 Стены из тонкого стекла

Глава 27 Сухие листья

Эпилог