Лоран Гунель

Философ, которому не хватало мудрости

Посвящается моей матери

Жить каждый день так, как если бы он был последним, никогда не суетиться, никогда не быть равнодушным, никогда не принимать театральные позы.

Марк Аврелий

Перевод с французского Е. Кошелевой

1

Дверь открылась, и в конце коридора появился слабый отблеск света. Сандро сдвинулся с места. Он долго размышлял, и все его мысли сводились к одному: попробовать вернуться к нормальной жизни, образумиться, подумать о будущем. И все же это было невозможно. Эмоции не подчинялись разуму. Чтобы перевернуть страницу, недостаточно пошевелить пальцами.

Он не знал, куда все это может завести, но он должен туда пойти. Он решился в тот вечер после того, как в помрачении ума, широко открыв окно гостиной в своей квартире на Манхэттене, в бешенстве побросал вниз половину своей библиотеки. Ему невыносимо было видеть, как они его презирают.

Он должен туда пойти. Разумеется, это чистое безумие. У него не было никакого плана, он не знал, как за это взяться, и не исключено, что его там ждет гибель. Но так жить больше невозможно. Иначе он окажется в психлечебнице или морге. А может быть, его ждет и то и другое.

Кабинет президента Нью-Йоркского университета был третьим справа. Его помощница сидела в предбаннике, служившем ей кабинетом. Молодая женщина встала, робко улыбнувшись, тихонько постучала в дверь начальника, вошла и прошептала несколько слов. Затем впустила Сандро и бесшумно закрыла за ним дверь.

— У меня мало времени, — сказал президент, улыбаясь посетителю, — но все же присядь на минуту, пожалуйста. Я тут закончу печатать кое-что и буду готов тебя выслушать.

Просторная комната была залита светом. Тяжелая металлическая мебель, казалось, утопала в бежевом ковре. Шкафы и столы стояли, словно танки, застрявшие в зыбучих песках.

Сандро продолжал стоять с серьезным лицом.

— Мне нужно полгода отпуска за свой счет, — сказал он.

Пальцы президента застыли над клавиатурой. Улыбка сошла с лица. Он помолчал немного, потом откинулся на спинку кресла и вздохнул.

— По какой причине?

— По личным обстоятельствам.

Президент отвел взгляд. Сандро увидел на его столе отвратительную серебряную рамочку, обрамляющую фотографию его начальника с супругой, они светились улыбками. Он почувствовал, как внутри поднимается боль, и сделал усилие, пытаясь ее сдержать, — неподходящий момент, чтобы сдаваться.

— Сандро, я знаю, что тебя постигло… тяжелое испытание. Я знаю, как это было трудно для тебя и…

— Избавь меня от твоего сочувствия, пожалуйста. Просто скажи, что согласен.

— Сандро, я всегда был рядом с тобой, чтобы поддержать тебя, и поверь…

— Так да или нет?

Начальник медленно обвел взглядом комнату.

— Я закрыл глаза на твои постоянные отсутствия в последние месяцы… Я помог тебе в тот раз, когда ты опоздал на устные экзамены в июне и пришлось все программировать заново… Я выручил тебя, когда ты слишком импульсивно и совершенно не по делу отреагировал на безобидное замечание одного из коллег… Я прикрыл тебя, когда ты разрыдался в аудитории, где было триста студентов…

— Полгода за свой счет и все.

Долгий вздох.

— Сандро, то, что случилось с тобой, действительно ужасно. Это нормально — пережить период… глубокого горя, траура, но в какой-то момент надо взять себя в руки…

— Да, конечно…

— Чтобы вновь начать жить, ты должен перестать оглядываться на прошлое. Только глядя в будущее, ты сможешь вновь стать счастливым.

— Я уже не знаю, что может сделать меня счастливым. Но я могу написать энциклопедию несчастий.

— Ты не вырвешься оттуда, если будешь день за днем пережевывать прошлое… Тем, кто тебя не знает, может показаться, что ты наслаждаешься своими страданиями.

— Они действительно меня не знают.

— Я не знаю, я… Выберись из своей скорлупы, встречайся с людьми, действуй, строй планы…

— Вот как раз у меня и есть план, мне нужно полгода.

Задумавшись, президент осмотрелся вокруг себя, явно недовольный.

— Я здесь не один. Есть административный совет, перед которым я должен отчитываться…

Сандро продолжал молчать с безучастным видом.

Начальник долго всматривался в лицо Сандро, потом вдруг принял озабоченный вид.

— Не говори мне, что ты хочешь пойти… туда…

Сандро ничего не ответил.

— Ты безумец, ты совершенно сошел с ума.

— Нужно, это единственный выход.

— Встряхнись же наконец, черт тебя побери! Я не знаю, ну почитай Платона, Сенеку, Арендт… Я не собираюсь цитировать тебе всех философов, которых ты знаешь лучше меня, но перечитай…

— Оставь меня с этим в покое!

— Но что тебе даст поездка туда? Очень опасно вновь пережить все это, это…

— Моя душа не успокоится, пока я не сделаю то, что должен.

— Ты добьешься только одного — тебя постигнет та же участь, что и твою жену!

Слова таяли в воздухе, заражая его тяжелой атмосферой замешательства. Сандро смотрел на него в упор, глаза его увлажнились, усиливая беспокойство его начальника. Тот стал сквозь зубы бормотать бессвязные извинения.

— Дай мне отпуск, и ты никогда больше не услышишь ни слова об этом деле.

Президент глубоко вздохнул и долго ничего не говорил. Молодой преподаватель задержал дыхание.

— Я не могу, Сандро. Не могу. Извини.

Сандро понял, что ничего не выйдет, он не получит того, что ему так необходимо. Он стоял один на один против стены эгоизма, против людей, неспособных понять глубину овладевшего им и терзавшего его несчастья. Оно оставляло его лишь на какие-то мгновения, чтобы схватить еще сильнее, словно жестокая кошка, играющая со своей добычей. Эти люди умели лишь произносить слащавые, никчемные слова.

— И все-таки я уеду.

— Не делай этого! Ты знаешь, что это означает: слишком много преподавателей безнадежно дожидаются, когда освободится должность…

— Выходит, кому-то из них повезет, — сказал Сандро, направляясь к двери.

— Ты сумасшедший.

— Ты уже это говорил.

— Ты не знаешь, что ожидает тебя там.

— Зато знаю, что испытываю здесь.

— Сандро, открой глаза! Ты не выдержишь там и получаса, тебе знакомы лишь покрытые коврами коридоры библиотек и аудитории с кондиционированным воздухом…

— Путешествия развивают молодежь, — ответил Сандро, открывая дверь.

— Если ты доверяешь поговоркам, то вдумайся в эту. Бразильцы говорят…

Сандро остановился, не оборачиваясь. Президент сделал паузу, словно хотел задержать его подольше. Потом произнес, чеканя каждое слово:

— «Из сельвы Амазонки никогда не возвращаются».

2

В лесу было тихо. Духи молчали, прислушиваясь к последним вздохам старого шамана. Свет начал тускнеть в этом храме, состоящем из одной растительности. Совсем высоко, в вершинах уходящих в бесконечность деревьев, листва была реже и пропускала слабое свечение, оно лилось сверху, пытаясь проложить себе путь сквозь царство теней.

Элианта стояла на коленях рядом со своим учителем. Тот лежал на ковре из лишайников и мха, мягкого, как кожа младенца, положив руку на ее ладонь. Она смотрела на него, более чем когда-либо восхищаясь старым человеком, который спокойно готовился к последнему путешествию.

Элианта вдохнула влажный воздух, наполненный дивными запахами леса и тишиной, соответствующей моменту. Она не грустила: смерть — всего лишь переход, она это знала. Она научилась принимать сердцем все, что ей давало небо: и радости, и горести. Ей так хотелось остаться около старого мудреца подольше, чтобы узнать что-нибудь еще из его бесценного учения.

Свет вокруг нее становился все более и более тусклым, все более и более слабым.

Она еще не была готова последовать за учителем и спрашивала себя, почему духи отнимают его у нее… Что бы это значило?

Элианта обвела взглядом дремлющие растения.

Все началось в детстве. Маленькой она видела вещие сны, и вся деревня обратила на нее внимание. Ее стали выделять среди других детей. Это было одновременно и приятно и обременительно. Когда она стала подростком, шаман предложил ей сопровождать его в поисках видений. Когда она прошла через сложный ритуал песнопений и танцев с удивительными ритмическими движениями, сознание покинуло ее, и дух пустился в свободное путешествие по глубинам души, туда, где тела уже нет, где преодолеваешь самого себя, чтобы выйти в другое измерение, измерение высшего порядка, где время не властно, а потому становится бесконечным… Она видела себя летающей среди растений, и каждое исполняло свою собственную и очень мелодичную музыку. Так растения общались с ней. Она задавала им вопросы и, разумеется, получала ответы, что ее не удивляло. Пробудившись, она растолковала свое видение как знак: она станет шаманом.

Старый мудрец сам решил посвятить ее, успокоенный тем, что наконец есть преемник, который продолжит его дело, когда придет срок. Элианта чувствовала вдохновение, уверенная, что нашла свой путь.

Она была счастлива, думая о том, что принесет пользу, помогая установить гармонию в своей общине. Гармония… Это ключ, считал учитель. Сохранять гармонию, устанавливать ее, когда это необходимо.

Шепот старика прервал ее мысли.

— Запомни, ты никогда не должна гордиться своей способностью исцелять, иначе зло, от которого ты избавила страдающего, останется в тебе.

Элианта кивнула, чтобы успокоить учителя. Но ее беспокоило совсем другое. Чтобы гордиться такими делами, нужно еще уметь их совершать. Она еще не до конца прошла инициацию… Способна ли она довести до совершенства столь сложное искусство? Шаман не только целитель, он еще должен уметь решать разные проблемы, время от времени возникающие в общине: недостаток дичи, конфликты… Можно, конечно, продолжать учиться на практике, но как не уронить себя в глазах других, если чувствуешь себя неуверенно? Чего стоит шаман, судят по результатам, а не по званию. Кроме того, это не клан предписал ей такое предназначение. Она сама почувствовала свое призвание, пришла к нему благодаря собственной интуиции…

— Помнишь ли ты о своей клятве: никогда не говорить плохо о людях, не критиковать их, не разносить недобрые слова?

Элианта кивнула.

В голове у нее вертелся один и тот же вопрос: что хотели сказать духи, лишая ее учителя? Это испытание, чтобы проверить ее волю, способность выстоять и учиться самой? Или, наоборот, это знак, что ей следует остановиться, что эта миссия предначертана не ей? А вдруг она ошиблась? А вдруг то, что она приняла за посвящение, было лишь ее собственным желанием?.. Она готова принять любую судьбу, но все же какая она?

Вдалеке послышался треск, сопровождаемый шуршанием листьев и обезьяньими криками. Это ветка сорвалась с дерева.

Старый мудрец напряженно смотрел на Элианту глазами, полными сострадания и доброжелательности. Она поняла, что он догадался о ее сомнениях. Почему она сомневается в себе, если сам учитель ей доверяет? Он-то не может ошибаться…

Она расслабилась, глубоко вздохнула и улыбнулась ему. Время отразило доброту старого человека на его лице: чудесные морщинки раскрывали красоту его души. Глаза горели ярким светом бесконечной любви, на которую способны те, которым уже неведом страх.

Не произнеся ни слова, она выразила взглядом глубокую благодарность за все, что он ей дал. Затем начала молиться, держа его за руку, всей душой она была с ним.

Сумерки накрыли землю своими таинственными полутенями, и полились первые струйки спасительной прохлады. Лианы, висящие на огромных деревьях, казались теперь большими растительными органными трубами. Растения продолжали испускать свои чарующие ароматы. Глаза старика оживились, в них появилось смешливое выражение, а на губах заиграла улыбка.

Пролетел сокол, шурша крыльями, покружился несколько мгновений над ними, а потом взлетел выше леса и растаял в небе.

3

— Мерзость какая!

Толстая рука Роберто Кракюса хлопнула по левому запястью, но слишком поздно. Кожа уже вздулась, поднимая, точно на пьедестале, огромного раздавленного комара.

Сандро забился в угол пироги, отвел взгляд и стал смотреть на мутные коричневые воды реки. После четырехчасового плавания шум маленького мотора не громче газонокосилки казался оглушительным. Солнце палило нещадно. Лишь постоянное дуновение ветерка в лицо помогало Сандро немного забыть о невыносимой жаре.

Пятеро мужчин сидели в двух лодках. Кракюс, несомненно учитывая то, что Сандро, его клиент, был с ним в одной лодке. Один из его помощников, Альфонсо, стоял у руля, непрерывно жуя листья коки. Двое других следовали за ними во второй лодке, нагруженной канистрами с горючим, веревками, бутылями с водой и мешками с провизией, помещенными в толстые непроницаемые контейнеры. Имелся целый мешок медикаментов, в основном антибиотиков, напоминающих об опасностях джунглей. Все мужчины были в специальных костюмах разного происхождения. В начале путешествия их грубые манеры зародили у Сандро некое чувство защищенности от столкновения с враждебной окружающей природой. Но теперь они начали его раздражать.

Марко, рулевой второй пироги, маленький и очень загорелый, увеличил скорость, обогнав их по левому борту с улыбкой победителя на губах. Не желая быть вторым, Альфонсо запустил мотор на полную мощь, тот зарычал на высоких тонах. Это было еще более невыносимо.

— Вот так, — сказал Кракюс, — сжигайте топливо, а обратно вернемся на веслах против течения!

Остальные продолжали ухмыляться.

— Годи посчитал, что топлива достаточно, — сказал Альфонсо.

Так называемый Годи был самым странным из всех четверых. Кракюс гордо представил его, наделив титулом доктора, что заставило двух других прыснуть от смеха. Он был совершенно лысый, с квадратными двухфокусными очками близорукого, обрамляющими расплывчатый взгляд. Казалось, что он вас не видит. Даже в группе складывалось впечатление, что он в стороне. Да, его тело вместе с другими участвовало в путешествии, но мыслями он был где-то далеко. Время от времени какие-то слова, бессвязные обрывки фраз, отражающие работу его мысли, прорывались на высоких нотах, как будто его мозг освобождался от каких-то лишних фрагментов размышлений.

— Его что, так и зовут — Годи? — робко поинтересовался Сандро, слабо в это веря.

Начальник экспедиции усмехнулся:

— Так и зовут, потому что он принимает себя за Бога.

Пироги шли на хорошей скорости, иногда их тормозили плывущие остовы мертвых деревьев, которые приходилось огибать. Осторожные кайманы при их приближении ныряли в грязные воды реки.

— Перерыв на завтрак! — крикнул Кракюс, явно пытаясь продемонстрировать, что он здесь главный.

Рев моторов превратился в краткие всхлипы, когда рулевые стали маневрировать, подгоняя пироги вплотную к берегу, заросшему буйной растительностью. Движение воздуха исчезло, и влажная и удушливая жара навалилась на Сандро. Мгновенно появился рой москитов, словно им назначили свидание. Сандро поднял воротник куртки. Поутру он почти искупался в лосьоне, отпугивающем насекомых. И только после этого натянул тщательно проверенную длинную одежду, чтобы максимально обезопасить тело от агрессоров. Каждый сантиметр незащищенной кожи был во власти насекомых, пауков и прочих паразитов.

Кракюс отвинтил крышку одного из контейнеров и раздал сэндвичи. Марко, стоявший на корме, расстегнул ширинку и начал мочиться, целясь в голову каймана, спящего неглубоко под водой. Альфонсо загоготал. В мгновенье ока животное с невероятной энергией и скоростью наполовину взметнулось из воды. Его пасть щелкнула прямо у самого члена бразильца, который едва успел отпрянуть, свалившись в пирогу, сильно ее качнув. Остальные разразились хохотом. Сандро смотрел в другую сторону, без аппетита жуя сэндвич, который был хуже тех, что продают на 13-й авеню.

13-я авеню… Нью-Йорк… Каким же далеким теперь казался ему этот город…

— А-а-а-а-а-а…

Сандро обернулся.

— А-а-а-а-апчхи!!!

Альфонсо вытерся рукавом, довольный тем, что его было слышно на несколько сотен метров в округе.

— Насморк в тропиках! — сказал Марко. — Это уж чересчур!

— Ты можешь что-нибудь с ним сделать? — крикнул Кракюс Годи, который остался во второй лодке один.

Доктор некоторое время оставался невозмутимым, потом ответил монотонным голосом, даже не поднимая глаз:

— Леченый насморк длится неделю, а нелеченый — семь дней.

Сандро снял шляпу, вытер пот со лба, затем обмахнул лицо. Ему казалось, что страдает он один… Другие спокойно обменивались шутками, такими же тяжеловесными, как атмосфера вокруг. Только не сдаваться. Думать о чем-то другом. Но как ничего не чувствовать?

Перед ним на берегу сновала маленькая черная обезьяна, явно заинтригованная необычными визитерами.

— Все нормально? — спросил Кракюс.

Сандро заставил себя одобрительно кивнуть, не отрывая глаз от обезьянки.

— Вы точно загипнотизированы, — добавил другой.

Сандро почувствовал, как в нем поднимается шквал эмоций. Вы точно загипнотизированы.

Это были первые слова той, которая собиралась стать его женой… Париж, три года назад… Музей Родена… Утром после открытия в галереях никого… Особняк… Светлые галереи, белый свет, льющийся сквозь высокие окна в виде маленьких квадратиков… Никого… Только Роден, Роден и его скульптуры… Эти белые ню — повсюду. Тела из мрамора, тела женщин, тела, обвивающие друг друга. Плечи более совершенные, чем творения природы, выразительные руки, волнующие груди, слегка напряженные мускулы в белом камне… Складки кожи потрясающе живые… Красота, неслыханно, божественно. Шедевры повсюду, во всех залах. Неисчерпаемый талант, все выставлено напоказ… И там, за колонной… Какое волнение… Сдержанное дыхание… Абсолютная красота… Эта скульптура там, как раз там, впереди… Это тело женщины, непристойное и таинственное, реалистичное и возвышенное… Прозрачная белизна, божественно открытые бедра, такие гладкие, такие нежные…

— Вы точно загипнотизированы.

Женский голос, который вот-вот рассмеется.

Сандро повернул голову и увидел молодую женщину во плоти, живую и одетую. Она смотрела ему в глаза. В них он увидел душу прекраснее, чем самое обворожительное плечо, чем самые тонкие руки, чем самые нежные бедра…

— Приближаться нельзя, иначе она на вас написает, — важно сказал Кракюс. — Это квата, обезьяна-паук. Ну, в общем, может, будем на ты?

Сандро не ответил. Он закрыл глаза и вернулся в свой внутренний мир, нежный и тонкий, где чувства выражались звуками арфы или цветными мазками на картине. Погрузился в свое чудесное прошлое, которое никогда уже не вернется, и тихо соскользнул в меланхолию.

— Отдых закончен! — неожиданно заорал Кракюс, ни к кому не обращаясь.

Лодки сильно качало, когда мужчины укладывали вещи и рассаживались по местам. Сандро выбросил свой сэндвич за борт. Через три секунды в мутном водовороте откуда-то появились рыбы и набросились на него. Их толстые губы шумно всасывали воздух, воду и хлеб. В несколько секунд все исчезло. Грязная вода успокоилась, только несколько морщинок кругами удалялись от них по реке.

Моторы взревели, и пироги вновь пустились в путь. Ветерок опять стал слегка овевать лица, и Сандро глубоко вдохнул.

Вечером они пришвартовали к берегу обе пироги одну рядом с другой.

Сошли на землю, не удаляясь от лодок даже на несколько метров, и то только после того, как Марко тщательно осмотрел окрестности. Пожевали что-то на борту, а потом, когда вместе с ночью спустилась удивительная прохлада, залезли в спальные мешки.

Наконец все успокоилось, стало тихо, умиротворенно. Сандро глубоко задышал и расслабился. Воздух был полон запахов леса, расположенного неподалеку.

Он долго не мог заснуть, лежа на спине в глубине пироги, слегка убаюкиваемый бортовой качкой, глядя на мириады звезд, испещряющих небо Амазонии.

С того момента, как они отплыли на рассвете, им не встретилось ни одной лодки.

Было, наверное, часов девять. С тех пор ничего. За целый день плавания ни одной живой души. По мере продвижения река увлекала Сандро все глубже и глубже в самую чащу леса. Все дальше от его страны, городов, все дальше от цивилизации… У него было впечатление, что он заблудился где-то, в забытом месте на планете, не указанном на картах, в черной дыре леса, который проглатывал безумцев, осмелившихся нанести ему оскорбление своим вторжением.

Он подумал о Тиффани. Как она не побоялась проникнуть в такое место? Как журнал, в котором она работала, мог оставить здесь одну из своих журналисток и подвергнуть такому риску?

* * *

Путешествие продолжалось три дня. Три долгих дня, и каждый час, каждая минута придавали Сандро ощущение все более глубокого погружения в джунгли, которые казались куда больше, чем океан.

На четвертый день утром Кракюс сообщил своему клиенту, что вскоре они оставят пироги и пойдут по лесу пешком. Сандро постарался подавить в себе чувство легкого страха, возникшего при этих словах.

Проплавав четверть часа на малом ходу и внимательно изучив берег в поисках идеального места, экипаж пришвартовал пироги на песчаной отмели, окруженной бамбуком. Путешественники сошли на землю, вынули все вещи из лодок, а затем втащили их на берег. Спрятали пироги среди растительности и крепко привязали к толстому корню. Альфонсо раздал каждому по канистре в рюкзак.

— Пироги не стащат, — объяснил Кракюс, — а вот горючее — редкость в здешних местах.

Марко размахивал тесаком со сверкающим лезвием, длинным, как его нога, и рубил растительность, прокладывая дорогу. Кракюс что-то черкнул на своей карте.

Тяжело нагруженная группа следовала за Марко, медленно продвигаясь вперед. Горячий и влажный воздух насыщался запахом срезанной зелени бамбука.

Сандро преследовала навязчивая мысль, что он обязательно угодит головой в паутину. Он читал, что в природе существуют гиганты, расставляющие свои сети наверху среди растительности. Он постарался пристроиться за Кракюсом, более высоким, чем он сам.

— Не советую вам идти там.

— Почему?

— Среди тех, кто идет пешком вереницей, каждого третьего кусает змея…

Сандро не нашелся что ответить. Он пропустил Альфонсо с ружьем на плече и встал четвертым. Процессию завершал Годи.

Они продвигались медленно, очень медленно сквозь бамбук — настоящую тюрьму с зелеными решетками. Сандро впивался взглядом в землю, опасаясь змей. Это было правильное решение — купить грубые ботинки из толстой кожи. Наиболее подходящая модель. Правда, при такой жаре он предпочел бы набедренную повязку.

Идущий перед ним Альфонсо постоянно совал руку в рюкзак, доставая листья коки, которые неустанно жевал почти весь день.

И вот появились деревья, огромные неподвижные степенные стражи. Их плотная листва закрывала небо, нагоняя сумрак. Бамбук уступил место буйной, чрезмерно обильной растительности. Нагромождение растений всех видов: какие-то неизвестные с листьями шире, чем у банана, другие тонкие и длинные, как гигантские ирисы. Растения ползущие и растения ниспадающие. Растения, которые протискивались и изгибались, лишь бы вклиниться в малейшее свободное пространство.

У Сандро появилось ощущение, что он попал в ловушку в царстве сумасшедших растений, где зеленый главенствует во всех своих проявлениях: от бледного и прозрачного до темного, цвета смерти, пройдя через буйство всех видов зеленого, которое может родить земля, вплоть до самого несуразного.

Теперь он мог видеть только метров на десять вперед, заблокированный со всех сторон растениями, которые, казалось, обхватывали его, словно гигантский осьминог с тысячью щупалец.

Он вытер мокрый лоб обратной стороной рукава и постарался дышать глубже. Не поддаваться клаустрофобии. Оставаться спокойным.

Их окружала удивительно тяжелая тишина. Тишина, то и дело нарушавшаяся неумолимым свистящим скрежетом тесака. Масса растений затаила дыхание, а гильотина продолжала рубить обреченных.

— Поднимите воротник и закройте голову, — сказал Кракюс.

— Зачем? — спросил Сандро.

— Вы же не хотите, чтобы колония термитов соскользнула вам на шею, когда вы проходите под ветками.

Сандро вздрогнул. И повиновался.

Вокруг него лес прятал существ, которыми владел. Даже внимательно всматриваясь в листья, ветки, лианы и травы, невозможно было заметить ни одного из миллиардов существ, живущих в полумраке. И все же они были здесь. Невидимые, но были. Сандро ощущал их присутствие.

Проход через джунгли оказался изнуряющим. При удушающей жаре нельзя было слишком замедлять шаг, так как сразу ощущался тяжелый рюкзак, создающий впечатление погружения, а не продвижения вперед. Невидимые угрозы, исходящие от животных, создавали постоянное напряжение, тревожили сознание, исключая любое расслабление, всякое постороннее отвлечение.

Остановка на завтрак была короткой. Они только перекусили, потом вновь пошли, и рюкзаки стали еще тяжелее, чем раньше.

Сандро казалось, что он вторгается в пространство, которое борется за то, чтобы остаться нетронутым, которое закрывается позади них, чтобы поймать тех, кто нарушил его закон. Время от времени на ум ему приходила бразильская поговорка, которую процитировал президент, она неотвязно вертелась в голове и внушала тревогу: «Из бразильской сельвы никогда не возвращаются»…

Наконец Кракюс объявил, что пора остановиться и разбить лагерь. Сандро почувствовал облегчение и удивление одновременно. Солнце было еще высоко в небе. Три часа, не больше. Кракюс думал о своих интересах, ему платили за каждый день. При таком ритме у него на месяцы хватит работы…

Глава экспедиции выбрал для остановки плоский утес под большими деревьями. Подходящее место для лагеря. Сняли рюкзаки, Сандро остался на месте с Годи, а остальные разошлись в разные стороны.

Сандро собрался было распаковать свой груз, но Годи жестом остановил его. Они прождали долго, так и не сказав друг другу ни слова.

Под деревьями полутени контрастировали с раскаленным солнцем, которое обжигало их, пока они плыли по реке. Но жара не спала. Время от времени слышался треск веток с трех сторон, куда ушли путешественники. Прошло целых пятнадцать минут.

— Муравейник, — внезапно послышался голос Марко, приглушенный растительностью.

Подождали, пока соберутся все, потом вновь водрузили рюкзаки на болевшие плечи, и группа продолжила медленное продвижение в поисках подходящего места для ночлега. Сандро старательно поднял воротник. С компасом в руке Кракюс давал советы.

Через полчаса он указал подходящее место, руководствуясь критериями, известными только ему. Вещи опустили на землю, и опять три человека разошлись в разные стороны. Нужно было ждать и ждать…

— Мертвое дерево! — заорал Альфонсо.

Сандро вздрогнул, подумав, что оно может упасть на них во время сна.

Кучка людей сгруппировалась и вновь отправилась в путь.

Молодой преподаватель представлял себе лес совсем по-другому. В его грезах деревья были, конечно, огромными, но внизу он представлял себе более свободное пространство. Он думал, что пройти будет легче, как в лесах запада, забыв о том, что там за ними ухаживали, освобождая от подлеска и бурелома, мешающих проходу. Он никак не мог вообразить, что придется бороться с растениями, чтобы продолжать путь. Он думал найти там чарующий свет, а здесь царил полумрак, как в тюремной камере, усиливая ощущение заточения.

Кракюс вновь нашел место. Мужчины опять стали осматривать местность. Опять ожидание. Сидя на своей поклаже, поглощенный изучением растительности, Сандро испытывал странное чувство, что за ним наблюдает невидимый враг. Изобилие листвы было ширмой, скрывающей другую реальность, и она не была такой спокойной, как эта, видимая. Он закрыл глаза, стараясь расслабиться. Будь бесстрастным. Прекрати фантазировать.

— Осиное гнездо!

И вновь пришлось собраться вместе и продолжить путь. Сандро с усилием поднял свой ненавистный рюкзак и пошел, словно каторжник, несущий камни.

Четвертая попытка оказалась удачной, и мужчины принялись обследовать подлесок по периметру лагеря.

— Во избежание нападения животных или змей, — объяснил Кракюс своему клиенту.

Затем они растянули гамаки между деревьями и на высоте метра над каждым горизонтально натянули веревку, покрыв ее чехлом, края которого спустили вниз с одной и другой стороны ложа. Обтянули его по четырем углам длинными веревками и закрепили на земле металлическими колышками.

— Так мы ограничим количество тварей, которые упадут на нас сверху. И кроме того, защитим себя от дождя.

Годи обошел их сооружения, держа в руке баллон с пеной для бритья. Обработал каждую веревку, прикрепляющую гамак к деревьям, заливая узлы белым кремом.

— Это Годи придумал, — с гордостью сказал Кракюс Сандро, — чтобы на нас не напали муравьи во время сна. Эти гады могут сожрать вас до того, как вы успеете встать на землю.

Марко и Альфонсо принесли деревья и раскололи их на поленья.

Через несколько минут внезапно наступила ночь, температура понизилась. Сумерки уступили место глубокой и холодной темноте. Сильно ощущалось присутствие гигантских растений, они были слишком живые, хотя и стали невидимыми. Сандро казалось, что он чувствует, как они растут, продолжая в темноте свое ненасытное покорение территории. Теперь лес уже не беспокоил, а тревожил.

Зажгли костер. В ночи запахло влажным деревом. Дым и потрескивание. На Сандро навалилась усталость. Он заставил себя съесть военный паек, что-то из теста с неопределенным вкусом. Однако оно было сытное и такое плотное, что куски застревали в горле. Пришлось пить воду большими глотками, чтобы прочистить горло и не задохнуться.

— Завтра постараемся приготовить настоящую еду. Сегодня слишком поздно, — сказал Кракюс в качестве извинения.

Марко и Альфонсо начали отпускать сальные шутки, быстро подхваченные их шефом. Годи сидел поодаль в нескольких шагах. Сандро нашел приют в своем внутреннем мире. Он думал о Нью-Йорке. О возвращении на Манхэттен однажды ночью на пароме со Стейтен-Айленда после дня, проведенного на пляже.

Огни сверкающие и успокаивающие. Улицы и проспекты, разбитые на квадраты. Ужины у Валсе, где штрудель с лососем был лучшим во всей Австрии. Рюмка вина в Норт-Форке, дегустация в Бэк Форти, которое пьешь стоя, облокотившись о барную стойку из старого дерева… По утрам в воскресенье завтраки у Муди со свежевыжатым апельсиновым соком, запах сдобных булочек только что из печи, блинчики с кленовым сиропом и дымящаяся чашка чая «Даржилинг», и пианист, машинально перебирающий клавиши, думающий о чем-то своем, и льется мелодия Эррола Гарнера. Как же далек казался ему теперь Нью-Йорк… И философские рассуждения, которыми он обменивался с коллегами, такие интеллектуально стимулирующие, такие возбуждающие в духовном плане…

Неизбежно его мысли возвращались к Тиффани. Его полные страсти беседы с ней, моменты их расставания, любви, нежности. Тиффани…

Меланхолию сменила грусть, и Сандро почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он попытался сдержать их, но другое чувство поднималось в нем, более сильное, более захватывающее. Чувство отныне знакомое, которое неотвязно преследовало его уже целый год и определяло его жизнь: гнев, ненависть, жажда мщения. Властное, требовательное, которое охватывало все его нутро и приказывало действовать, наполняя его энергией.

Это путешествие — мучение, сказал он себе, но он пойдет до конца, даже если должен сдохнуть с открытым ртом в грязной луже с копошащимися там змеями. Он не отступит. Никогда.

— Табаско? — предложил Кракюс. — Сандро? Сандро?

Сандро помотал головой.

Кракюс поднялся и уселся напротив. Нет, не сейчас. Жалость. Никаких забавных историй, никаких пьяных дискуссий. Только не это. Оставьте меня в покое.

— Ну расскажите мне все, — произнес Кракюс с широкой улыбкой. — Почему вы хотите добраться до этого племени? Я пока ничего не знаю о ваших планах.

Сандро не ответил, продолжая пережевывать что-то мерзкое.

Марко и Альфонсо все зубоскалили в своем углу.

Кракюс решил опередить его.

— Дайте-ка догадаюсь… Вы журналист и хотите сделать репортаж о самом счастливом народе, который живет на земле…

Сандро продолжал молчать.

— Вы ученый и хотите выяснить, почему эти люди никогда не болеют раком?

Сандро не отвечал. Черт побери, ну и тупой же этот тип…

— Или почему они не болеют малярией, хотя в лесу всюду зараза?

— Нет.

— Вы вкалываете на одну фармацевтическую фирму, и вам нужны образцы растений?

— Нет.

— Яды?

Сандро вздохнул. Уголек взорвался в костре, и дождь искр разлетелся в разные стороны.

— Нет.

— Но тогда зачем же? Зачем вам к ним?

Совершенно неожиданно, возможно, по причине раздражения, а может быть, бессознательно желая провокации, Сандро произнес ледяным голосом:

— Чтобы их всех уничтожить.

Кракюс окаменел и бросил расспросы.

Марко тоже замолчал, а Альфонсо приоткрыл рот, откуда вывалились листья коки. Все обернулись на него. Годи взглянул в его сторону и нахмурил брови. Свет пламени костра деформировал их лица. Повисло неловкое молчание. Скорее тяжелое. Кракюс обменялся взглядами со своими дружками. У него был взволнованный вид.

Сандро вдруг осознал чудовищность того, в чем только что признался. Чудовищность для них… Зачем было говорить это сейчас? Он полный идиот, сейчас было бы лучше промолчать. Но слова вылетели сами собой, он был раздражен.

Ему внезапно стало очень стыдно, стыдно за эти слова, стыдно за самого себя. Конечно, эти люди неотесанны, грубы, вульгарны, но они все же были помощниками. Такие вещи не говорят тем, кто оказывает помощь — это работа… Теперь они откажутся и уйдут. Понадобилось всего несколько слов, чтобы все испортить…

Кракюс озабоченно взглянул на него. И медленно заговорил, тщательно подбирая слова.

— Вы… ну… из семьи… той молодой женщины… погибшей в прошлом году в джунглях?

Сандро молча кивнул. Все пристально смотрели на него.

Он чувствовал, как растет напряжение в атмосфере, такой безоблачной всего несколько минут назад. Вдали в темной ночи послышался треск.

— Нужно, чтобы вы знали… — вновь заговорил Кракюс, которому было явно не по себе. — Это мы пошли… за… ее телом…

Мужчины, не отрывая глаз, следили за его реакцией.

— Знаю, — сказал Сандро. — Поэтому я вас и выбрал.

Опять повисла тишина. Напряженная. Кракюс как-то странно на него смотрел, его черты выражали смесь непонимания и изумления. Некоторое время он сидел без движения, потом вновь поискал глазами товарищей, словно пытаясь прочесть их мысли. Потом встал и сделал вид, будто занимается костром. Он и в самом деле помешал угли и горящие поленья без видимой надобности, по-видимому, на него нахлынули какие-то тяжелые мысли.

Сандро сидел, точно подозреваемый, который ждет оглашения приговора, известного заранее, — ему объявят об окончании экспедиции. Кракюс тянул время, вороша горящие поленья.

— Итак, вы хотите отомстить, — сказал он, продолжая смотреть в огонь. — Я понимаю. Очень хорошо понимаю…

У Сандро перехватило дыхание.

— Видите ли, — вновь начал Кракюс, — мы не всегда занимались сопровождением или поисками людей в джунглях. Для нас это вроде преждевременной отставки.

Марко и Альфонсо внимательно слушали своего шефа.

— В прошлом мы все были военными… военными, но не солдатами регулярной армии, нет. Для этого мы слишком независимы, — сказал он с натянутой улыбкой. — Нет, мы скорее были наемниками…

После каждой незаконченной фразы Кракюс смотрел на Сандро, словно хотел увидеть его реакцию.

— Когда мы были молоды. Мы сражались в рядах армии Никарагуа, Сальвадора… Участвовали в конфликтах Латинской Америки. Воевать — это наша работа… Крови мы не боимся. Сейчас мы оставили это, но страница еще до конца не перевернута…

Он замолчал на некоторое время, наблюдая за своим собеседником. Сандро ждал.

— Если мои друзья согласны, — заговорил Кракюс неуверенно, косо поглядывая на них, — мы могли бы взяться за это дело… помочь вам… а не только сопровождать вас до места. Ну… если у вас есть… чем… вознаградить нас за это, тогда, конечно.

Сандро не отвечал, Он обвел изумленным взглядом маленькую группу, которая напряженно смотрела на него. Они уже перестали веселиться, он видел их серьезные лица, суровые, крепкие тела в униформах. Он прекрасно представил их в засаде на поле боя, с тяжелым оружием в руках, стреляющими в противника не дрогнув.

Кракюс должен был сделать паузу, чтобы услышать согласие Сандро. Его голос сделался более уверенным и менее напряженным.

— Вы точно знаете, что хотели бы с ними сделать?

Сандро не шевельнулся. Он не мог опомниться от такого поворота событий. Не мог представить себе, что люди, согласившиеся сопровождать его на место, могли помочь ему отомстить. Это, конечно, упрощало дело… Но хотел ли он этого? Речь шла о его личном деле, это ведь его жизнь разрушена… В глубине души он был уверен, что действовать должен именно он, ему следует совершить это дело своими собственными руками. Это он должен не пощадить жизни, чтобы эти дикари заплатили за все, он сам хотел их…

Сандро почувствовал, как в нем вновь поднимается жуткая ненависть, терзающая его уже целый год. Это сдерживаемое бешенство, которое сводит его с ума.

— Их не очень-то много, — вновь заговорил Кракюс. — Мы хорошо вооружены. Можно взяться за это дело по-разному… Что вы об этом думаете, парни?

Члены его команды обменялись понимающими взглядами, но никто не произнес ни слова.

— Ну? — повторил Кракюс. — Как вы это себе представляете?

Первым заговорил Марко и неуверенно изложил, как убийство представляется ему. Затем свои соображения представил Альфонсо, потом вновь взял слово Кракюс, предложения которого задали новое направление мыслям остальных. Обмен мнениями начал набирать обороты. Очень скоро они дошли до квинтэссенции ужасов, каждый, опираясь на мнения других, разрабатывал все более и более отвратительные планы. Бывшие наемники уже не могли остановиться. Они возбуждали друг друга, соперничая в предложениях разного рода насилия. Кракюс ужасно развеселился. Годи оставался в стороне. Он с беззаботным видом чистил ботинок, не обращая никакого внимания на своих дружков, словно они спорили, с каким счетом закончится футбольный матч.

Происходящее приобрело какой-то сюрреалистический характер.

Слушая их обсуждение самых мрачных планов, Сандро вдруг осознал, что сам он ничего не продумал в деталях. Его план мести был словно мутная фотография. Он ограничился каким-то абстрактным воображением бед, которые хотел причинить им в отместку. Он хотел заставить их испытать такое несчастье, которого требовала его боль. Он представлял это отвлеченно, исходя лишь из собственных эмоций.

Услуги, которые ему предлагали, одна страшнее другой, казались ему несоответствующими тем страданиям, которые он надеялся им причинить. Он жаждал для них настоящей муки, такой, какую переживал он сам. Не физической боли. Не смерти-освободительницы.

Кракюс, явно довольный творческим размахом товарищей, повернулся к клиенту.

— Ну, и что вы об этом думаете?

Все разом замолчали и уставились на Сандро. Тишина показалась ему такой же оглушительной, как недавнее обсуждение. И даже от леса исходила мрачная атмосфера. Все взгляды из темноты были устремлены на него. Сандро долго молчал. От дыма шел резкий запах древесного угля.

Пламя, казалось, корчилось от боли, искажая лица сидящих вокруг костра. Его собственное лицо, залитое потом, горело. Жестокие слова военных еще висели в воздухе, вертелись в голове, отзывались в закоулках души.

Они ждали… Нужно было заговорить, прервать тишину.

— Ваши предложения, — сказал он голосом, который ему самому показался замогильным, идущим откуда-то извне. — Ваши предложения сделают их конец… слишком легким, слишком быстрым.

Марко и Альфонсо вытаращили глаза. И посмотрели на своего предводителя.

— А я хочу, — продолжил Сандро, — сделать их несчастными каждый час, каждую минуту, каждую секунду до конца их жизни.

4

— Продолжайте петь. Приближаемся.

Кракюс аккуратно положил карту в карман униформы, в то время как его товарищи вновь завели свои обычные надоевшие песни.

Juegas a la dama,

Dices que no eres una cualquiera

Pero todos pagan por tu precio

Que supera el million[1].

— Хватит! Надоело! Вот уже четыре дня, как мы поем. Я больше не могу, — сказал Марко.

Но тем не менее присоединился к остальным. Кракюс был неумолим на этот счет. Никто не знал, где именно живут дикари. Чужаков, незаметно проникающих на их территорию, они считают врагами. Пение же повсюду считалось знаком мирного визита и помогало уберечься от стрелы в спину.

Кракюс обернулся. Его клиент с растерянным видом тяжело продвигался вперед. Хорошо еще, что не упал, сказал он себе. Содержимое рюкзака Сандро распределили между остальными, скрипя зубами те взвалили его себе на плечи. Вот уже два дня Сандро одолевала странная болезнь. Годи подумал было, что у него приступ малярии или лихорадка денге. В конце концов, возможно, это были последствия стресса. Некоторых путешественников начинало мучить ощущение, что они — пленники джунглей, да плюс еще жара и постоянно грозящая опасность. Каждый нервничал по-своему. Это называлось «острая бредовая вспышка». Люди могли начать делать все, что угодно, совершенно непроизвольно. Могли впасть в детство, и тогда их приходилось кормить с ложечки. Есть множество способов ускользнуть от действительности, ставшей невыносимой.

Бедные людишки, сказал себе Кракюс. Оказавшись среди дикой природы, большинство современных людей прожили бы не дольше, чем йоркширский терьер, привыкший сидеть в гнездышке из розового шелка.

А если проблема Сандро в другом? Чем ближе он к цели своего путешествия, тем сильнее обостряется его болезнь. Но Кракюс не жаловался. Это позволит ему все взять в свои руки. Отказ клиента от убийства индейцев лишал его хорошего заработка, о котором он уже было размечтался. Недомогание Сандро приведет к тому, что тот доверит ему руководить операцией. Сделать людей несчастными, должно быть, не так уж сложно. Разве не зря его прозвали занудой, когда он был мальчишкой? Конечно, контракт не принесет такой прибыли, как если бы речь шла об уничтожении, но это все же лучше, чем гонорар за сопровождение. Он сделает все, чтобы показать себя необходимым, а там уж поднимет цену. Этот преподаватель факультета должен неплохо зарабатывать. У американца должны водиться деньжонки.

Cuando ves a un hombre

Haces que gaste,

Toda su billetera

Lo desangras, lo desplumas

Y lo tiras en un Rincon[2].

Кракюс вспомнил их первую ночь в джунглях. Они уже глубоко заснули, и тут Сандро напугал их до смерти: он внезапно завыл, разорвав ночную тишину. Мужчины тут же вскочили, резко пробудившись, и бросились к оружию. И за долю секунды уже были готовы к атаке, ружье к щеке, глаза обшаривают темноту.

— Что случилось? — крикнул Кракюс, держа палец на курке. — Что происходит?

— Там, — ответил Сандро, протягивая руку.

— Что?

— Глаза… Я видел глаза…

Кракюс направил фонарь в указанном направлении и обшарил местность. Ничего.

Все настороженно молчали, готовые действовать. Напряжение было огромно.

— Глаза человека?

— Не знаю…

— Какие это были глаза? — спросил он, нервничая.

— Блестящие.

— На какой высоте?

Сандро заколебался.

— Трудно сказать, метров десять… Приблизительно так, — сказал он, — показывая рукой высоту метров в пять.

— Приготовиться, это ягуар.

— Ягуар…

Из предосторожности они выставили посты, чтобы спокойно доспать эту ночь, но заснуть никому не удалось.

Juegas a la dama

Dices que no eres una cualquiera

Pero todos pagan por tu precio

Que supera el million.

Кракюс сунул руку в рюкзак, достал карту и компас, сверился со своими отметками, поскольку у него зародилось сомнение. Нет, все нормально, они на верном пути.

Они уже приближались к цели, как вдруг Сандро рухнул на землю. В полуобморочном состоянии он изо всех сил старался подняться. Мужчинам пришлось по очереди нести его. К счастью, через полчаса команда прибыла в деревню.

Кракюс был напряжен, хотя оснований для этого не было.

Первым их заметил ребенок, игравший на стволе упавшего дерева. И пустился бегом, чтобы предупредить взрослых.

Деревня располагалась у ручья, в центре стояла малока, огромная хижина из бамбука, в которой туземцы спали все вместе. Постройки остались неизменными с прошлого года. Только растительность подросла так, что место казалось другим. Но атмосфера не изменилась, было тихо и как-то тревожно. Впечатление было такое, будто жизнь протекает здесь в замедленном темпе. А запах остался прежним: смесь горелых поленьев и сушеной маниоки.

Индейцы почти не обрабатывали жилую зону, и свет здесь был ясным, но бледным, словно идущим через фильтр. Это напоминало фильм Дэвида Хамильтона[3]. Они заметили несколько женщин, которые хлопотали у костра — медленно и спокойно.

Индейцы узнали Кракюса и позволили ему войти на их территорию.

Он решил разбить лагерь немного в стороне, на входе.

— Вода здесь будет чище… — пояснил он Альфонсо.

Он с товарищами построил три хижины, одну для Годи, для которого изоляция была почти жизненной необходимостью, другую для Сандро, третью для Марко, Альфонсо и себя самого. Строительным материалом послужили ветви деревьев и кустарников, крышу и стены сделали из листьев пальмы тулуриса, наложенных друг на друга. Пол кое-как смастерили из стволов вассаи.

Они уложили Сандро в гамак, повешенный в его жилище. Кракюс дал ему немного воды, затем уселся на бревно рядом с ним. Остальные ушли.

Это хорошо, что Сандро болен, сказал он себе, но нужно, чтобы он остался в живых.

Он чиркнул спичкой, и маленькое желто-синее пламя на миг осветило хижину. Он поднес сигарету к огню.

Годи прописал клиенту покой и отдых. Сейчас это уже возможно.

Кракюс глубоко вдохнул. Хижина пахла зеленым лесом.

Путешествие оказалось трудным для всех. Клиент теперь спал глубоко, длинные, слегка вьющиеся взъерошенные каштановые пряди падали ему на лицо, оно было спокойным. Во сне его черты казались ангельскими, но когда он просыпался, постоянно нахмуренные брови придавали ему недовольный вид. Только яркие темно-синие глаза могли оживить это угрюмое лицо.

Вдалеке слышалось пение индейцев, и Кракюс представил себе, как они собрались вокруг костра, выполняя какой-то из своих многочисленных обрядов.

Он задумался. Ему было выгодно начать действовать прямо сейчас, чтобы осуществить месть своего клиента. Если он возьмет все в свои руки и войдет в роль, клиенту придется дать ему возможность продолжать.

Он затянулся сигаретой и стал медленно выпускать колечки дыма, исчезавшие среди пальмовых листьев. Снаружи было слышно, как индейцы ускорили темп песнопения.

Кракюс вздохнул.

Опять нужно показать способность портить им жизнь.

5

Следующие дни Кракюс провел, ближе знакомясь с индейцами.

В предыдущее путешествие, слишком короткое, у него не было случая это сделать. Он старался вызвать симпатию, завязать отношения, все время пытаясь создать себе репутацию уважаемого человека. В нужный момент ему было бы очень важно выглядеть лидером, чьим указаниям следуют все…

А Сандро в это время вел растительный образ жизни в своей хижине, Кракюс готовил почву, отвоевывая новые позиции.

Он встретил Можага, которого представили ему как великого и очень мудрого рассказчика.

— Что во мне действительно великое, так это возраст, — запротестовал Можаг, сощурив окруженные морщинками насмешливые глаза. — Я просто болтаю всякое, сидя у костра.

«Слишком скромен, чтобы быть искренним», — сказал себе Кракюс, который не доверял этим старым обезьянам с походкой уважаемых мудрецов.

Они обменялись какими-то незначительными словами. Старик, разговаривая, слегка покачивал головой, иногда пытаясь найти нужные слова.

— Ты уже видел Элианту? — спросил он.

Кракюс помотал головой. Многие уже упоминали это имя. Она, должно быть, играла важную роль, но ему пока не удалось узнать, какую.

Рассказчик пробежал глазами по собравшимся, но не увидел ее.

— Это та, кто заслуживает, чтобы ее знали, — сказал он, ничего более не уточняя.

Кракюс находил жизнь туземцев совершенно неинтересной. Ничего не происходит, говорил он себе, в этой деревне можно умереть со скуки.

Индейцы ходили полуголыми: на них не было ничего, кроме подобия набедренной повязки, едва прикрывавшей интимные места. Женщины ходили с открытой грудью, всякий день тратя по многу часов, чтобы нанести узоры на свои тела и тела своих детей. У них почти ничего не было, кроме немногочисленной глиняной утвари, нескольких грубых одеял, цветных перьев и корзинок, плетеных подносов и духовых трубок, луков для охоты и нескольких голов скота, да еще маленькой обработанной делянки, где растет маниока. Они охотились по несколько часов то тут, то там, собирали фрукты, но большую часть времени этим беднягам было совсем нечего делать. Они просто проживали проходящее время.

«Они, должно быть, умирают со скуки!» — сказал себе Кракюс.

Он решительно не понимал увлечения журналистов и ученых этими «примитивными народами», как они их называли. Еще одна сахарная глазурь, чтобы подсластить реальность. Примитивны, да. И если эти дикари счастливы, то, совершенно очевидно, только потому, что наивны.

Умственно отсталые, вот и все. Впрочем, разве не говорят «счастливый дурак»? Если, чтобы быть счастливым, надо стать идиотом, то он, Роберто Кракюс, предпочел бы сохранить свои невзгоды и несчастья. Это, по крайней мере, придает его существованию хоть немного остроты.

Он чувствовал, что миссия предстоит крайне сложная. Как можно испортить жизнь людям, ведущим… пустое существование? Как можно сделать несчастными тех, кто не имеет ничего, чтобы быть счастливыми?

На третий день Кракюс решил поставить несколько небольших опытов. Только чтобы посмотреть. С наступлением ночи он дождался, когда деревня окажется в объятиях Морфея, и тихонько вышел из хижины в полную темноту, зажег фонарь, но использованная батарейка выдала только слабый лучик. Он поежился от ночной свежести. От влажного и темного подлеска исходил слабый запах мха. Он направился к малоке.

Растительность вокруг жилища была немного освещена: это луна смогла пробиться сквозь листья. Ее белые лучи заливали светом большую хижину, и все вокруг казалось сверхъестественным. Издалека казалось, что малока выплывает из лесного сумрака, как корабль-фантом, разрывающий тьму.

Он подошел. Изнутри слышался храп.

Кракюс очень осторожно открыл большую корзину, в которую мужчины складывали оружие. Крышка слегка скрипнула. Он внимательно осмотрел кучу луков, сложенных как попало, и заметил самый красивый, самый большой и богаче всех украшенный. Он вспомнил, что видел индейца, с гордостью демонстрировавшего этот лук товарищам. Он взялся за него двумя пальцами и попытался осторожно вытащить. Но равновесие было таким хрупким, как при игре в Микадо[4], и шум бьющихся друг об друга деревяшек показался слишком громким в ночной тишине. Кракюс застыл и постоял минуту, затаив дыхание. Потом схватил свой швейцарский нож, выдвинул очень тонкое лезвие и надрезал основание лука в центре, по внешней стороне. Надрез был хоть и глубоким, но едва заметным. Удовлетворенный, Кракюс положил лук на место и закрыл корзину.

Он уже собрался уходить, но тут заметил на веревке свежевыстиранное белье. Оглянувшись, он убедился, что никто не проснулся. Тогда он взял горсть земли и швырнул в белье. У него было ощущение, что он вернулся в детство, в тот возраст, когда хулиганят, чтобы досадить соседям и потом посмеяться над ними.

Все это на самом деле было слишком незначительно. Смехотворно. Первоначальные мысли о пытках и убийствах были уже отброшены… Но что они могут сделать? У этих людей ничего нет. Им нечего терять. Каким образом можно испортить им жизнь?

В этот момент Кракюс услышал шум за спиной. Он обернулся и заметил движущуюся тень. Он инстинктивно напрягся и замер. Стал вглядываться в темноту и вдруг заметил женский силуэт. Молодая женщина направлялась в лес. А что, если пойти за ней? Он обождал несколько минут, потом решил расслабиться, но вдруг заметил другой силуэт, явно направляющийся туда же, но с большими предосторожностями, стараясь держаться тени. Однако понадобилось всего четверть секунды, чтобы луна осветила лицо: это был индеец, которого, как вспомнил Кракюс, встретил в деревне. Аван, да, это Аван. Кракюс терпеливо подождал, пока он удалится, а затем осторожно пошел в том же направлении.

Два человека встретились у входа на обработанную делянку. Он еще немного приблизился и спрятался среди растений. Луна изливала бледный свет на поляну. Неподвижно стоящие у кромки поля индейцы казались ему фигурками из театра теней, их черные силуэты четко вырисовывались на фоне белой лужайки. Несколько минут они постояли друг напротив друга, затем долго стояли обнявшись. Потом мгновенно отпрянули. В профиль видны были торчащие груди молодой женщины. У мужчины была эрекция. Они снова устремились друг к другу, и их тела слились в ночи.

6

На другой день Кракюс надел, как всегда, полевую форму, походные ботинки и фуражку, поднял воротник и отправился в деревню. Мужчины еще не вернулись с охоты. Босые дети играли на земле. Он заметил молодую женщину, снимавшую белье.

— О-ля-ля! — воскликнула он. — Твое белье запачкано! Не знаю, ветер тут виноват или дети. Но тебе, похоже, не повезло.

— Ну, ничего, — сказала она с широкой улыбкой. — Вода все смоет.

Сказав это, она скомкала белье, сунула под мышку и направилась к ручью. Кракюс пошел следом за ней.

— Это ты вчера его постирала?

— Да.

— А как тебя зовут?

— Залтана.

Она присела на берегу. Ряд камней слегка сдерживал течение, образуя своего рода запруду для стирки белья. Она опустила вещи в проточную воду и стала тереть друг о друга. Ее голые груди колыхались, и Кракюс почувствовал, что здорово возбудился.

— А теперь приходится все делать заново, бедняжка! Вся работа пропала…

Она только рассмеялась в ответ. Звонким раскатистым смехом. Он желал ее все сильнее. Позже, сказал он себе, это надо отложить на потом.

— Черт возьми! — проговорил он вслух. — Это не может быть ветер! Ночью было тихо. Это кто-то нарочно сделал.

— Я не понимаю, зачем?

— Если бы я знал, кто этот мерзавец, из-за которого тебе приходится все переделывать…

— Да ладно, все уже почти закончено.

— Но это испортило тебе утро. Ты могла бы отдохнуть, расслабиться… а тебе пришлось вкалывать!

Она спокойно выжала мокрое белье, встала и пошла в деревню.

Кракюс последовал за ней, изо всех сил стараясь испортить ей настроение. Но тщетно.

Подойдя близко к малоке, она обернулась к нему с широкой улыбкой, открывающей красивые белые зубы.

— Грязь давно уже ушла с моего белья, но все еще остается в твоей голове.

Мужчины вернулись с охоты с песней. С очень довольным видом сложили добычу на площади. Сегодня детям достанется немного мяса. Кракюс внимательно оглядел группу и наконец заметил одного, у которого на плече не было оружия. И взял этого индейца на заметку.

— Твой друг не охотится? — сказал он, указывая на несчастного.

— Да. У него нет лука.

— Почему?

— Сломался.

Услышав, что говорят о нем, индеец подошел к ним с любопытным видом.

— Я узнал про твой лук, — сказал Кракюс. — Это, по правде сказать, досадно, он был самый красивый из всех, самый большой, лучше всех украшенный. Мне очень тебя жаль. Все, наверное, завидовали тебе… Ты, должно быть, огорчен.

Мужчина посмотрел на него удивленно и весело одновременно.

— О чем ты говоришь?

— О твоем луке, конечно.

— У меня нет лука.

Кракюс не знал, что ответить. Не похоже, что этот человек хочет над ним посмеяться. Но почему тогда он все отрицает?

— Я видел тебя вчера с луком. Он у тебя великолепный, такой красивый…

— Вчера, может быть, но сегодня у меня нет лука. Вот так, — сказал тот очень спокойно.

— Тебе его жаль, не отрицай! Это непременно должно было тебя хоть немного расстроить.

— Этой вещи больше не существует. Зачем расстраиваться из-за вещи, которой уже нет?

Кракюс потерял терпение.

— Но вчера-то она существовала!

— Но вчера исчезло, мой друг. Сейчас сегодня, только сегодня.

Кракюс в полной растерянности отступил. Ему ничего не удалось добиться от этих проклятых дикарей.

Они слишком глупы, чтобы реагировать на то, что с ними происходит, слишком наивны, чтобы душевно страдать.

Партии еще далеко до выигрыша. Он придумывал, как обозлить их, заставить хоть немного реагировать… Если бы у этого охотника остались, по крайней мере, обломки лука, Кракюс мог бы доказать, что это было вредительство, и таким образом поссорить их между собой. Но ему даже такого случая не представилось. Своими экспериментами он хотел вынудить Сандро развязать ему руки, но ничего не вышло.

Он присел на пень, вынул пакет с табаком, скрутил несколько сигарет и одну закурил. Внезапно ему в голову пришла мысль, такая ясная… Если уж ему не удалось хотя бы немного их разозлить, то как Сандро, этот хлипкий Сандро добьется этого в одиночку? При любых обстоятельствах он в нем нуждается. И если ничего не получится, тогда Сандро в конце концов, возможно, согласится с их предложениями действовать силой, как они вначале и предлагали…

Кракюс вдруг увидел Авана, любовника, которого он видел прошлой ночью. Ну что ж, попытаем счастья, сказал он себе, не особенно надеясь на удачу.

— Сигарету, Аван?

— Нет, спасибо, — сказал молодой индеец, поприветствовав его.

«Надо бы его пристыдить», — подумал про себя Кракюс.

— Вчера в самом начале ночи я вышел подышать воздухом и немного отошел от хижины.

— Была хорошая погода, правда?

Кракюс согласился, медленно выпуская дым в сторону своего собеседника.

— И видел тебя на краю поля с твоей подружкой.

Лицо молодого человека засветилось, на нем не отразилось совершенно никакой неловкости.

— А, Исанда… Правда, она красивая?

Кракюс помолчал, затем затянулся сигаретой.

— Я хочу сообщить тебе кое-что неприятное, но это не так легко.

Индеец не пошевелился и ничего не сказал.

— Через несколько часов я вышел помочиться.

Дым вылетал и рассеивался в воздухе легкими колечками. Он продолжал:

— Я опять встретил твою подружку, но на этот раз она была с другим мужчиной.

Аван никак не отреагировал.

— Признаться, я удивлен, — заключил он.

— И это все, что ты на это скажешь? — занервничал Кракюс.

Молодой человек был невозмутим.

— Мы не женаты, она не давала мне клятвы…

— Но это все же твоя подружка!

— Да, но она свободна.

Кракюс вышел из себя:

— Да очнись же ты, черт тебя побери! Она занималась любовью с другим мужчиной!

Аван спокойно посмотрел на него:

— Знаешь, хуже она от этого не стала…

7

Элианта улыбнулась женщине, протянувшей ей блюдо, и взяла немного пюре из маниоки, зерен вареной марипы, молодых ростков маринованного бамбука в соусе вассаи, фаршированных измельченными зернами муку-муку. Сегодня, как и каждый день, кухарка посвятила утро приготовлению пищи, полностью отдаваясь этому занятию, вкладывая в него все лучшее, что было в ней, чтобы получились самые вкусные блюда.

В деревне у каждого было свое место, роль в общине, в зависимости от предпочтений. Никакой иерархии, каждый отвечает за дело, которое сам выбрал. Некоторые посвящали себя одному занятию, другие распределяли время между двумя, а некоторые предпочитали участвовать сразу в нескольких, переходя от одного к другому по мере надобности.

Элианта добавила несколько фруктов и села около старого сказочника.

Индейцы спокойно обедали в благодатной тени патавы. Легкий ветерок приносил приятное чувство прохлады, что-то шептал в листве больших деревьев.

Элианта взяла маракуйю и разрезала пополам. Желто-оранжевая мякоть в виде звезды была необыкновенно красива, а запах изысканный, как у деликатеса. Молодая женщина тихо поблагодарила Мать Землю, дарующую такие чудеса для пропитания. Откусила от чудесного плода и прикрыла глаза, чтобы насладиться его сладко-кислым вкусом. Она наслаждалась каждым блюдом, они пробуждали в ней чувства и успокаивали сознание.

Закончив трапезу, она повернулась к старику.

— Ну, Можаг, что ты расскажешь нам сегодня вечером?

Рассказчик поднял на нее глаза и улыбнулся. Прекрасные морщинки бороздили его лицо. Как и все старики, он наслаждался своим положением уважаемого человека. Старость уважали даже самые молодые. Они обращались к старшим, когда возникала какая-нибудь деликатная проблема. Прожившие долго передавали им свой неоценимый опыт, а также мудрость, к которой стремились все. В зависимости от ситуации они играли роль советников, учителей, судей и даже исповедников. Старики были стержнем общины.

— Историю… бабуина и птиц… перелетных, — ответил он неуверенным голосом, подыскивая слова.

Элианта прищурилась, пытаясь догадаться, какие темы для размышлений даст этот рассказ. За внешним, очень простым сюжетом его сказок, которые любили даже дети, скрывались мысли, толкающие погрузиться в самого себя и предаться глубоким размышлениям.

— И у тебя уже есть название? — спросила Элианта лукаво.

— Ну, да, конечно… я не сочинил… я уже нашел кое-что… но…

— Подожди, хочу сама догадаться: это ведь из того, что было.

— Ну нет! Совсем не то. Название не вызывает… как бы это сказать… никаких чувств, так… немножко привлекает внимание, а про что там будет, не догадаешься…

Можаг тщетно искал названия к своим историям. Останавливался на каких-то, но большей частью отказывался и от них.

Он поднялся, отошел и присел рядом с группой мужчин, женщин и детей, собравшихся послушать его. Повременил немного, терпеливо ожидая, когда улягутся разговоры и наступит тишина. Потом его голос зазвенел, как всегда, словно в магической опере: если в обычное время он всегда бормотал, спотыкался на каждом слове, то истории он рассказывал без запинки, плавно и необыкновенно приятным голосом.

Жители деревни слушали его рассказ, убаюканные музыкой слов и увлеченные интригой, приключениями и его скрытым смыслом.

* * *

Кракюсу не везло. Ему никак не удавалось вывести индейцев из себя. Что бы он ни делал, он не видел никакой ответной реакции. Даже тени раздражения. Ничего. Nada. Все они, как упрямые ослы, коснели в своем идиотском оптимизме. От них ничего нельзя было добиться.

Он вспомнил, что сказал об индейцах Христофор Колумб: «Они были бы хорошими слугами. Достаточно пятидесяти человек, чтобы обслужить всех, их можно заставить делать все, что захочешь». Этот тупой мореплаватель обольщался. И, конечно, ошибся по всем статьям, потому что здешние туземцы все-таки никакие не индейцы… И даже шесть веков спустя их продолжают так называть, не желая прямо признать, кем был Колумб на самом деле, а был он человеком никчемным. Во всяком случае, называясь Колумбом, можно делать какие угодно мерзости.

Подойдя к хижине Сандро, Кракюс остановился и на несколько мгновений задержался, чтобы перевести дух. Надо успокаивать его, создавать впечатление, будто он хорошо владеет собой и способен контролировать ситуацию. Он два раза постучал по деревянной балке и вошел.

Сандро с открытыми глазами лежал в гамаке, грезя о чем-то. Прошло два дня, и ему уже стало гораздо лучше.

— Как чувствуешь себя сегодня? — спросил Кракюс, наконец решивший, что будет обращаться к нему на ты.

Сандро повернул к нему красивое мрачное лицо, но ничего не ответил, вероятно, пребывая в своих мечтах.

— Я хорошенько понаблюдал за нашими дикарями, — начал Кракюс, чтобы прервать молчание. — Сдается мне, не так-то легко сделать их несчастными. Эти парни — убежденные оптимисты. Что бы ни происходило, они продолжают улыбаться.

Сандро смотрел на него, не произнося ни слова.

— Это меня не удивляет, — сказал он спокойно.

— Почему?

— Я прочитал все статьи антропологов, которые их изучали. Теперь я, наверное, знаю их лучше, чем они сами.

— Можно? — спросил начальник экспедиции, указывая на бананы, которые сам накануне разложил на сундучке.

— Это же твои.

Он взял один и начал чистить.

— Нужно как следует их встряхнуть, чтобы вывести их из равновесия.

Сандро поморщился.

— Все без толку, — сказал он. — Даже отрицательная энергия всего мира не выведет их из себя.

Кракюс откусил банан и стал машинально жевать.

— Ты что, передумал? Но ты ведь пришел сюда, чтобы посчитаться с ними… или уже нет?

Сандро покачал головой.

— Тогда что же ты хочешь с ними сделать?

Сандро сел в гамаке, спустил ноги, и они болтались у него в пустоте.

— Пока индейцы в таком состоянии, их ничем не проймешь.

— В таком состоянии?

— Они самодостаточны…

— Не вижу, как это можно изменить.

— Это община, их бытие размеренно…

— А ты можешь перевести это на нормальный язык, философ?

Сандро метнул на него сердитый взгляд.

— Не надо так меня называть, — сказал он резко.

Кракюс опять куснул банан, раздраженный словами клиента. Его манера раздражаться по пустякам без видимой причины просто невыносима. Даже комплимент может его обидеть.

— Если бы ты говорил, как все, — пробурчал он с набитым ртом.

Сандро, недовольный, долгое время оставался неподвижным.

— Я хочу сказать, что они с полной отдачей проживают каждый момент своей жизни, ничего не ожидая, не думая о том, что сделают через пять минут, через час или на будущей неделе. Когда они смотрят на цветок — они смотрят на цветок. Когда они кого-нибудь слушают — они кого-нибудь слушают. Когда они едят ананас — они едят ананас…

Кракюс нахмурился и вновь откусил банан, пристально глядя на собеседника. Этот тип и вправду говорит чепуху с самым вдохновенным видом. Долгое обучение приводит к тому, что некоторые становятся полными тупицами.

Сандро продолжал:

— Они наслаждаются каждым глотком в тишине, полностью осознавая свои чувства. Они глубоко чувствуют, проживая каждый момент. Когда они с кем-то встречаются, они не ждут, что ими будут восхищаться или уважать, не знаю, что там еще. Они всегда искренни. Они не судят других и не боятся, что осудят их самих. Они… свободны.

Кракюс поперхнулся, чуть не задохнувшись, и начал кашлять. Он открыл дверь и зашвырнул подальше остатки банана. «Я тоже свободен», сказал он про себя, продолжая делать вид, что его интересует то, о чем толкует клиент.

— Ну, тогда как же ты хочешь взяться за них?

Сандро потянулся и тихо вздохнул. Гамак слегка покачивался из стороны в сторону, все медленнее и медленнее, все слабее и слабее.

Кракюс терпеливо ждал.

— Нужно, — проговорил наконец Сандро, — усыпить их сознание, разум, сделать их бесчувственными.

— Сделать их бесчувственными.

— Нужно найти такое средство, которое могло бы отвлечь их внимание от них самих и от реального мира. Нужно, ну не знаю, загипнотизировать их, что ли.

— Загипнотизировать…

— Да, загипнотизировать… Особенно утром, когда они только проснутся. Психотерапевты знают, что первое дело, за которое человек берется после пробуждения, интерпретируется мозгом как самое важное, и тогда впоследствии он направляет все ресурсы на выполнение подобных задач в ущерб другим.

Кракюс помрачнел.

— Первое, что я делаю утром, это иду помочиться.

— Я имею в виду важные дела. Например, если ты начинаешь свой рабочий день, проверяя электронную почту, твой мозг думает, что для тебя самое важное — это получение внешней информации. Если ты делаешь это каждый день, тогда тебе будет все труднее и труднее сконцентрироваться, чтобы думать самому, так как твой мозг в основном будет настроен получать внешние стимулы, нежели производить внутреннюю работу.

— Электронная почта… Я живу в джунглях одиннадцать месяцев из двенадцати.

— Одним словом, для индейцев нужно придумать такой трюк, чтобы завалить их внешними стимулами, постоянно гипнотизируя их с момента пробуждения.

Кракюс посмотрел в окно, затянутое москитной сеткой, закрывавшей отверстие в стене. В воздухе висел запах срезанного тростника, который служил опорными стойками хижины.

Метрах в пятнадцати Марко с Альфонсо курили перед своей хижиной, сидя на пнях. У них за спиной какой-то мелкий грызун пытался пробраться в жилище, вероятно, привлеченный запахом пищи, оставленной внутри.

— Я поговорю об этом с Годи. У него голова лучше всех варит. Ему можно доверять.

Сандро обхватил голову руками.

— Нужно будет найти такое средство, которое оторвало бы их от реальности… — проговорил он задумчиво. — Надо, чтобы они перестали пользоваться своими пятью чувствами, своей интуицией и инстинктами, ощущая и воспринимая мир, мы навяжем им искаженное видение реальности.

— Ну, да… Ты можешь немного уточнить?

— Ну, хорошо, нужно, чтобы кто-нибудь делал за них их работу, засыпал их сведениями, дающими иллюзию, что они хорошо понимают свой мир…

— А, понимаю…

— Так убьем сразу двух зайцев, — сказал Сандро, выпрямляясь в гамаке. — Можно, кстати, еще и подорвать их мораль, покончив с их позитивным отношением к миру.

— Да?

Сандро внезапно, одним прыжком, вскочил и начал ходить взад и вперед.

— Нужно создать новый ритуал их жизни. Нужно, чтобы кто-нибудь каждый день в один и тот же час говорил им о том, что все идет в деревне не так, затронуть все проблемы, все опасности, все, что плохо…

Кракюс косо посмотрел на своего клиента и поморщился.

— Не получится.

— Конечно, получится.

— Нет, это не выйдет по одной простой причине.

— По какой же?

— Никто не придет слушать кого-нибудь просто так! Никто не захочет постоянно слушать неприятные вещи. Они не мазохисты.

Сандро посмотрел на Кракюса с улыбкой.

— Наоборот, именно потому, что он будет говорить о плохом, они и придут его послушать. Именно потому, что он будет вестником дурных новостей, они обратят внимание на его слова.

Кракюс недоверчиво покачал головой. Сандро сделал шаг к нему.

— Плохие новости, проблемы, опасности завладевают всем нашим вниманием, так как стимулируют наш инстинкт выживания. Это сильнее нас, это почти физиология… Они не устоят. Поверь.

Кракюс не знал, что и думать. В окно он увидел выходящего из хижины грызуна, несущего в зубах пучок зерновых. А эти идиоты Марко и Альфонсо сидят менее чем в двух метрах и ничего не замечают.

— Во всяком случае, не так уж трудно находить каждый день отрицательные стороны жизни и говорить о них. Это не проблема…

— Когда хотят найти проблему, ее находят, поверь мне, а кроме того, можно сделать и кое-что еще…

— Что?

Сандро вновь уселся в гамак.

— Повременим немного. Трудность в том, что эти дикари во всем видят положительную сторону. Светит солнце. Они довольны. Дождь. Они рады. Сорняки растут на их полях маниоки. Они довольны. Нужно добиться того, чтобы они начали видеть негатив в нейтральных вещах.

— И как же ты это сделаешь?

— Нужно научить их отличать отрицательные вещи, и тогда они в конце концов их заметят.

— Отличать?

— Они должны научиться называть «дождь» плохой погодой, молодые побеги — «сорная трава», некоторые запахи — «вонь» и так далее.

— Понятно.

— Это изменит их восприятие. Скоро их мир не покажется им столь прекрасным.

Кракюс вздохнул, почти убежденный.

— Как ты думаешь, мог бы ты за такое взяться? — спросил Сандро.

— Я занимаюсь всем, философ, — поспешил ответить тот.

Взгляд Сандро резко помрачнел, в нем мелькнула странная смесь гнева и отчаяния. Кракюс подумал, что лучше было бы промолчать. Удивительно видеть человека, у которого так быстро меняется настроение.

— Я запрещаю тебе называть меня философом, — сказал Сандро почти замогильным голосом.

— Я думал, ты препод филологии?

— Филология и философия — разные вещи.

Он растянулся в гамаке, явно жутко раздосадованный.

— И… какая разница? — осмелился поинтересоваться Кракюс.

Сандро закрыл глаза и промолчал. Кракюс некоторое время колебался, что лучше — уйти или дождаться ответа. Но Сандро наконец прервал молчание.

— Ты ходил в колледж, когда был маленьким?

— Да, совсем немного.

— Помнишь естественные науки, тему «половое размножение»?

— Это, наверное, единственное, что осталось у меня в голове.

— А учителя, который тебе это преподавал…

— Мадам да Сильва ее звали…

Кракюс еще помнил свою старую учительницу, ей было неловко, и она излагала эту тему, пользуясь самыми нейтральными медицинскими терминами.

— Она хорошо знала предмет?

— Ну… да, я полагаю.

— Ты думаешь, это сделало из нее сексуальное животное?

8

— Договорились, дети?

Кракюс осмотрел ватагу радостных детей вокруг себя, но хорошо ли они его поняли?

Он хлопнул в ладоши, подбадривая их.

— Давайте! Вы рассказываете мне, что плохого в деревне, роще, реке — повсюду, все свои маленькие заботы, проблемы, все, что не ладится. Как только увидите животное, которое кусается, растение, которое жжется… говорите мне! Я хочу знать все.

Дети весело рассыпались в разные стороны. Какое счастье, что они тут есть. Кракюсу так и не удалось уговорить взрослых. Все отворачивались, при этом сохраняя на лице свои проклятые улыбки. Их неспособность выразить свою личность ужасно его бесила. Невозможно найти ну никакого подхода к этим дикарям. Они были настолько тупы, что неспособны понять, что он принадлежит к куда более развитой цивилизации. Им следовало бы уважать его, подражать ему…

Он заметил вдалеке Элианту. Несколько часов назад он познакомился с ней и изложил свой проект сообщения информации «на благо всех». Она благосклонно улыбнулась, что на самом деле ничего не означало.

Он помахал ей рукой. Она подошла. Ее тело было стройным и изящно вытянутым. Очень гладкая золотистая кожа, как папайя на солнце. Только грудь слишком маленькая — не в его вкусе.

— Ты мне нужна, — сказал он ей. — Ты не могла бы мне помочь?

— Конечно, — сказала она самым естественным тоном.

Он почувствовал облегчение. Наконец-то хоть одна готова сотрудничать.

— Вот дети принесут мне кучу сведений. Нужно, чтобы кто-нибудь передал их всем, всей деревне. Нужно рассказать все, что они разузнают. Мы будем делать это каждый день.

— Я понимаю.

«Уже кое-что», — подумал Кракюс.

— А хочешь взять это на себя? Это почетная роль, понимаешь? Все будут восхищаться тобой и даже завидовать. Ты сможешь гордиться.

На миг она нахмурилась, а потом вновь заулыбалась.

— Я поклялась не гордиться тем, что я делаю. Очень жаль, но я не могу принять ваше предложение.

— Ты поклялась…

Она покачала головой.

Кракюс постарался взять себя в руки. Эти проклятые индейцы доведут его до ручки. Вдруг его осенило.

— Хорошо. Ты только что сказала, что готова мне помочь…

— Да.

— Тогда вот что: найди женщину, которая согласится играть эту роль и будет выполнять это каждый день. Но не предлагай всем, я хочу, чтобы ты доверила это самой красивой женщине деревни. Понимаешь? Самой красивой.

Элианта кивнула в знак согласия и удалилась.

Кракюс посмотрел ей вслед и пошел к своему лагерю.

Было жарко, одежда стесняла его, не говоря уж о ботинках из черной кожи. Но он привык не слишком обращать на это внимание. Это было необходимым неудобством.

Он приблизился к территории Годи. Именно территории, это самое подходящее слово: доктор постарался изолировать свое жилище от всех, обнеся его двухметровой изгородью из остатков бамбука, тростника и всего, что можно было найти, точно птица, которая строит гнездо. Это был совершенно закрытый участок площадью в сто квадратных метров. Хижина стояла в середине, словно соломенный дворец, окруженный стенами. И в отличие от других это жилище было… без окон. Не стоит и говорить, что никто не мог встретиться с ним взглядом даже во время еды, которую он согласился принимать со всеми. Часто он забирал с собой остатки завтрака, что позволяло ему не выходить к обеду.

Кракюс подошел к двери и прислушался. Изнутри доносились обрывки фраз без начала и конца.

— … Да, да, да! Конечно… Дыра… А, да… А… Господи… Господи, почему это остается холодным… А… Это так…

Как человек, владеющий связной речью, оставшись наедине с собой, может вот так слетать с катушек?

Кракюс схватил деревяшку, подвешенную на веревке на изгороди, и ударил в старую консервную банку, прикрепленную к стене. Послышался странный шум: это загрохотали камни, лежащие в банке. С другой стороны тотчас же наступила тишина.

Кракюс терпеливо ждал. Долго. Затем повторил операцию.

— Кто там? — раздался наконец бесстрастный голос врача.

— Это я.

Тишина.

— Кто это я?

— Я, Роберто. Роберто Кракюс! Хочешь, чтобы я просунул документы под дверь?

Послышался шум. Должно быть, отодвигали предмет, прислоненный к двери. Дверь наконец приоткрылась, и в щель просунулась голова Годи в его квадратных очках с двойной фокусировкой. Стекла были грязные, и трудно было разглядеть его глаза.

— Мы можем поговорить?

Годи разглядывал его некоторое время, затем отступил.

Кракюс толкнул дверь. Доктор направился в тот угол сада, где были сложены канистры с бензином. Поднял две из них и поставил друг напротив друга, довольно далеко, вместо табуреток. Они сели.

— Мне нужна твоя помощь.

Годи ничего не ответил, но Кракюс почувствовал, как он слегка напрягся.

— Нужно, чтобы ты придумал какую-нибудь штуку, чтобы загипнотизировать индейцев.

Молчание. Кракюс задавался вопросом, почему всегда чувствует себя каким-то глупым, когда разговаривает с Годи. Даже когда тот и рта не раскрывает.

— Какую-нибудь штуку? — повторил тот несколько высокомерно.

— Да, что-то такое, что сможет поглотить их внимание и отвлечь от всего остального. Ну, ты понимаешь.

Годи поднял одну бровь. Одну. Кракюс никогда не встречал людей, способных на такое.

— Отвлечь?

Кракюс постарался говорить немного торжественнее.

— Нужно, чтобы это помогло сделать их бесчувственными.

Годи посмотрел на него с легким оттенком презрения.

— Души не существует…

— Это Сандро так сказал, — пробормотал Кракюс, — это его слова… Он говорит, нужно придумать что-нибудь, чтобы сделать их бессознательными и каждый день усыплять их сознание.

Годи поднес ко рту сигарету и вытащил из кармана коробок спичек.

— Ты что, совсем спятил! Мы сидим на бомбах!

Доктор одним глазом посмотрел в его сторону.

— И что? Нет никакого риска.

И открыл коробок.

Кракюс вскочил.

— Ты что, сумасшедший? Достаточно одной искры, чтобы все взлетело!

— Пока канистры хорошо закрыты, они не могут воспламениться.

Он вытащил спичку.

— Остановись!!! А если они плохо закрыты… Может, они вообще негерметичны!

— Если бы они не были герметичны, горючее бы испарилось. Канистры наполнены под горло.

Он чиркнул спичкой и спокойно зажег сигарету.

Кракюс отступил на несколько шагов.

— Ну, ладно… я ухожу… подумай, как там насчет индейцев… Держи меня в курсе.

* * *

Элианта сидела на берегу. Она любила приходить в это место, расположенное в стороне от деревни. Здесь течение было спокойным, плавно устремляясь к водопаду более двадцати метров высотой, где начинало мощно бурлить.

У воды воздух казался более прохладным, и легкий ветерок приносил чудесные запахи леса. Она любила завораживающие запахи хвойных — все их нежные и терпкие оттенки. Бывало, она подходила к одному из величественных деревьев, обнимала его голыми руками, чувствуя волны энергии, прокатывающиеся по животу и всему телу. Тогда она нежно прикасалась губами к шершавому стволу, закрывала глаза и отдавалась своим ощущениям — и опьянению этим божественным запахом.

Она вспомнила просьбу Кракюса. Поручить такую миссию ей — бесспорно, признак доверия. Ей хотелось исполнить ее как можно лучше.

Элианта протянула руку, схватила палку и бросила в начало водопада, проследив его траекторию.

«Найди самую красивую женщину», — сказал он.

Самую красивую женщину… Как же выбрать? Элианте никогда не приходило в голову сравнивать женщин племени между собой… Как это? Они все красивые. Как же тут быть?

Она постаралась мысленно представить себе каждую из них. Самая красивая женщина… Может, это Алиана, молодая женщина со светящимся взглядом, в глубине которого может таиться ангел? Или Нита, которая выказала беспримерное мужество при испытаниях? А может, Амадаи? Доброта ее сердца может сравниться только с его чистотой… Как же их сравнить? Как тут выбрать?

Она схватила своими тонкими пальчиками лист, упавший с дерева, положила его на воду, потом тихонько подула. Лист отошел от берега, его понесло течением к водопаду, но он зацепился за ветку вапа и наполовину погрузился в воду.

Элианта поднялась и пошла в деревню. Потом неожиданно решила обойти малоку и дойти до лагеря белых, ей стало любопытно взглянуть поближе на их чудные жилища. Почему же они построили три хижины, тогда как хватило бы и одной? Ведь их всего четверо…

Может быть, двое из них изгнаны из общины и вынуждены жить отдельно?

Она тихо подошла, ловко обходя кусты, лианы, лежащие ветки, и оказалась перед одной из хижин. Она показалась ей очень странной — с перегородками под прямым углом и непонятным квадратным отверстием посередине. А крыша…

И тут вдруг появился человек, увидел ее и остолбенел. Она не встречала его в деревне и до сих пор не подозревала о его существовании. У него были глаза… невероятной голубизны. Такого цвета она никогда не видела. А взгляд… Она ощутила душу, хрупкость которой неожиданно глубоко ее тронула. Человек сразу же отвернулся, но за этот краткий миг, не дольше, чем падает звезда, она разглядела в его глазах такую боль, что у нее защемило сердце.

Он скрылся в хижине, и дверь за ним закрылась.

9

— Сволочь!!! Я ей отплачу!!!

Кракюс сжал зубы, чтобы скрыть ярость. Наказать Элианту было не в его силах. Вот ведь влип. Деревня должна собраться менее чем через полчаса. И кого же она нашла, чтобы рассказать новости, собранные детьми? Кого же она выбрала, чтобы он мог привлечь взгляды и приковать внимание слушателей? Кого? Старуху с морщинистой кожей!!!

— Не понимаю, почему ты сердишься… — сказала Элианта, подходя к нему.

— Не строй из себя дурочку.

— Я очень старалась выполнить твою просьбу.

— Перестань надо мной издеваться, поняла?

— Но это же правда…

— Замолчи, проваливай.

— У Шималис совершенная красота. Ее душа самая чистая, какая только может быть. Если сомневаешься, спроси у других. Все тебе скажут.

— Совершенная красота. Совершенная красота… Она выиграла конкурс среди домов престарелых?

— Что?

— Она вся сморщенная!!! На ногах еле держится!

— Но голос у нее чистый, громкий, и ее будет хорошо слышно. Она тренировалась весь вечер.

— Мы вообще ничего не услышим, так как исключено, чтобы эта лохматая старая картофелина говорила!

— Но… она выучила все тексты наизусть… И не поймет, почему ее не допустили выполнить эту миссию…

— Плевать. Я не хочу ее больше видеть. Да и тебя тоже.

Кракюс был в ярости. Он опять не смог ничего добиться от этих проклятых дикарей. Они преспокойно дурачат его с ангельским выражением.

Так не может продолжаться вечно. Нужно найти способ поднять свой авторитет, стать уважаемым лидером, за которым пойдут. Во что бы то ни стало надо развить в себе харизму, занять позицию вожака…

Вдруг образы прошлого всплыли в его сознании. Армейские конфликты, Никарагуа, Сальвадор… Война научила его только одному: быть таким лидером, который берется защищать людей в минуту смертельной опасности…

Кракюс повторил про себя эту фразу. Надо как следует над этим подумать…

Пока что не было никого, кто бы мог публично выступить сегодня вечером… Он один знает все новости, собранные детьми. Ему и придется вкалывать. Может быть, он и не очень сексуален, но то, что он иноземец, придает ему все-таки особый статус, в конце концов, это причина, почему он может стать ведущим. Возможно, это поможет ему осуществить его планы.

Закончив, он сразу же перейдет к сеансу гипноза. Устройство, которое изобрел Годи, готово.

Он терпеливо ждал. Индейцы пришли маленькими группами, когда солнце уже садилось. Огонь в центре площади вскоре стал единственным источником света. Он потрескивал, распространяя запах горящего дерева. Наконец последние индейцы заняли свои места. Сели полукругом у костра. Все молчали. Лица, освещенные красными танцующими отблесками, повернулись к нему.

Кракюс почувствовал, что теперь ему удастся завладеть их вниманием. Он глубоко вздохнул.

— Дорогие друзья, я и мои товарищи подумали, что вам будет приятно получать больше знаний о мире, в котором вы живете. Поэтому мы предлагаем вам собираться каждый вечер, чтобы узнать о том, что удалось разузнать для вас за целый день. Сегодня вечером я имею честь рассказывать вам об этом. Начиная с завтрашнего дня это будет делать кто-то из вас…

На лицах появилось непонимающее выражение. Кракюс спрашивал себя, поняли ли они то, что он им только что сказал, но тут один из них, мужчина неопределенного возраста с седыми волосами, заплетенными в косицу, поднялся с места.

— Зачем нам слушать сведения других людей, мы и сами имеем глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, пальцы, чтобы трогать, и сердце, чтобы чувствовать.

Кракюс не нашелся что ответить. Он не предполагал, что его прервут во время так хорошо продуманного вступления. Он обвел аудиторию взглядом. Все глаза были прикованы к нему.

— Ну… Скажем… Вы не можете быть везде и сразу. Когда вы в деревне, вы не можете знать, что происходит на реке или в лесу. Я собираю все сведения, чтобы ознакомить вас с ними.

Тут встала женщина:

— Но мы и не собираемся всюду совать свой нос… Зачем мне знать, что происходит в лесу, если я в деревне?

Кракюс старался быстро подыскать ответ… но ничего в голову не приходило.

— Ну, это все-таки интересно, разве нет?

Ответом ему была тишина. Он решил быстрее продолжать дальше.

— Итак, каждый вечер мы будем вам докладывать, что произошло за день, и…

— Но если вы будете рассказывать, что произошло днем, зачем нам это, если уже наступил вечер?

Кракюс почувствовал, как багровеет лицо. Он посмотрел в сторону того человека, который это сказал. На вид тот был совсем не агрессивным. Они были невыносимы, но делали это непреднамеренно.

Кракюс понимал, что дальше так продолжать нельзя. Они сейчас сорвут все мероприятие, и он ничего не добьется.

Внезапно ему захотелось засучить рукава и кому-нибудь двинуть, неважно кому. Ему прямо не терпелось это сделать. Сандро не прав. Напрасный труд делать этих идиотов несчастными. Нужно их уничтожить — и точка, вот и все.

Он постарался успокоиться. Все это за один миг промелькнуло в его сознании, пока он придумывал, как ему выкрутиться.

Вдруг у него мелькнула мысль. Ну да, конечно. Сначала их надо усыпить. А там уж делай с ними, что хочешь…

Он обернулся. Появились Марко с Альфонсо, неся на руках большой прозрачный сосуд, наполненный светло-голубой жидкостью. Осторожно поставили его перед костром, чтобы содержимое было хорошо освещено, чтобы его видели все. Это был пластиковый контейнер, верхнюю часть которого срезали так, что теперь он напоминал аквариум.

Кракюс услышал за несколько метров у себя за спиной голос, тихо бормотавший себе под нос обрывки непонятных фраз:

— … никогда не получилось бы создать это… Господи… никогда… Господи… я единственный… не существует… способом…

Годи вышел из сумрака и подошел ближе, в руке он держал какой-то сероватый предмет. Он наклонился над жидкостью и положил предмет на поверхность, отпустил, и тот медленно погрузился на дно, точно якорь, который бросают в море, чтобы он достиг песчаного дна. Годи искоса посмотрел на него. Кракюс бросил взгляд на аудиторию. Все были поглощены действиями Годи.

В первые минуты ничего не произошло, потом на погруженном предмете постепенно образовался большой пузырь, затем он оторвался и стал медленно подниматься к поверхности. Кракюс не мог оторвать глаз от его медленного движения.

Тут же появился второй пузырь и поплыл в том же направлении, потом и другие последовали за ним в четко выверенном ритме.

Годи объяснил ему, что у индейцев один и тот же сердечный ритм, с одной стороны — из-за близости генов, с другой — из-за одинакового образа жизни и рациона. Устройство было сконструировано так, чтобы пузыри поднимались в том же ритме, что и пульс у индейцев. Кракюс и его помощники ушли, и только видофор остался на сцене, он стоял, как на троне, перед красноватыми углями.

Индейцы не сводили от него глаз, поглощенные регулярным движением пузырей. Кракюс заговорил самым низким голосом, на какой только был способен, чтобы произнести фразу, подготовленную Годи, и повторил ее дважды, все медленнее и медленнее…

— Пока поднимаются пузыри, вы чувствуете себя все лучше и лучше и опускаетесь все глубже и глубже, вы расслабляетесь.

Кракюс наблюдал за индейцами, ему не верилось, что это устройство может изменить состояние их сознания.

«Полугипноз», — сказал Годи в ответ на его расспросы. Затем пустился в объяснения, напичканные непонятным для непосвященного жаргоном, так что Кракюс подумал, а не собирался ли он морочить ему голову.

Но все-таки индейцы тут, зачарованные пузырями или пустотой, содержащейся в них. Они сидели спокойные, освободившись от любых внутренних противоречий, не оказывая уже никакого сопротивления, слегка одуревшие, но еще не спящие.

Внимание Кракюса привлек легкий шум. Над сценой, шелестя крыльями, порхнула летучая мышь. Он внимательно следил за реакцией туземцев. Ни один из них не поднял глаз, не повернул головы. Так, словно никто и не услышал этого характерного звука. В другом случае он привлек бы всеобщее внимание. Они стали бы наблюдать за хаотичными движениями летучей мыши и попытались распознать в них послание духов.

Кракюс опустился на землю рядом со своими людьми позади костра. Марко и Альфонсо обменялись насмешливыми взглядами. А Годи уже ушел. Кракюс не решался смотреть на аквариум, опасаясь впасть в транс. Он предпочитал наблюдать за индейцами, которые продолжали молчать. Создавалось впечатление, что они плавают в густом тумане.

Костер потух, но его блестящие угли, пылающие, как в печи, распространяли очень яркий желто-красный свет. Идущая от них жара контрастировала с прохладой ночи, обволакивающей темный лес.

Кракюс терпеливо ждал, давая туземцам возможность насладиться моментом освобождения от своей плоти, забыть время, отрешиться от реальности и раствориться в экзистенциальной пустоте устройства, производящего пузыри небытия.

Наконец он встал и вернулся к оцепеневшим мужчинам и женщинам. Устроился около видофора, потом начал бархатным голосом медленно говорить, слово за словом, фраза за фразой. Начал рассказывать то, что сообщили ему дети. Спокойно, не торопясь, он излагал новости, собранные за день. Речь шла о пауках-птицеедах, найденных в листве, об анаконде, опасной для маленьких детей, и еще о мертвых деревьях, которые вскоре могут упасть. Опасности и проблемы. Угрозы и заботы. Чтобы не возбудить сомнений, он позаботился о том, чтобы время от времени проскальзывала какая-нибудь хорошая новость, никто не должен был догадаться, как он отбирал сообщения.

Он мог наблюдать, как по мере того, как он говорит, меняются их лица, выражая то обеспокоенность, то горечь, то что-то вроде гнева или разочарования.

Затем он опять оставил их около видофора, и их неприятные эмоции быстро развеялись. Они провели остаток вечера, частично освободив свой разум от сознания. Но в их взглядах кое-что изменилось. Злобный ангел посеял в душах собравшихся семена грусти.

10

Элианта развязала набедренную повязку, и та соскользнула на землю. Ей нравилось быть голой на природе. Тогда ей казалось, что она сливается с ней. Она обожала ощущение легкого прикосновения теплого ветерка к телу. Мягкая земля проминалась под ее ногами, тоненькие травинки касались кожи. А особенно она любила купаться голой и чувствовать, как вода ласкает ее грудь, живот, ноги…

Она каждый день приходила в это чудесное место, сюда, где ручей как будто несколько мгновений отдыхал, прежде чем вновь пуститься в путь. Это был естественный водоем, где вода была такой чистой, такой прозрачной, что виднелся песок, устилающий дно, а порой проплывали несколько рыбок такого яркого цвета, что казались ненастоящими.

Элианта опустила в воду одну ногу. Дрожь пробежала по всему телу. Она пошла вперед, медленно погружаясь в прохладу, закрыв глаза. Она наслаждалась этим чудесным, но двойственным чувством, тем единственным моментом, когда тело еще боится холода, но уже стремится погрузиться в воду, а затем проваливается в ощущение полного блаженства. Она погрузилась с головой и сделала несколько взмахов руками в успокаивающей водной тишине. Через несколько метров она вынырнула на поверхность и поплыла к другому берегу, нагая и свободная. Ухватилась за ветку, нагнувшуюся к самой воде. Капли, словно жемчужины, покрывали ее лоб и тихонько скатывались к приоткрытым губам. Вокруг водоема росли и низкорослые деревья, и цветущие кустарники, и бамбук. Она глубоко вздохнула. Воздух слегка пах маленькими синими и розовыми цветочками. Она закрыла глаза и принюхалась, наслаждаясь каждым мгновением. Ее легкое тело лежало у самой поверхности, покачиваясь в такт несильному течению. Ей было так хорошо… Время остановилось и растянулось до бесконечности, преобразуя миг в вечное наслаждение.

Вдалеке раздался гневный вскрик обезьяны. Она встрепенулась. Вдруг она вспомнила ссору с Кракюсом, когда она выбрала Шималис, чтобы рассказывать новости всей деревне. Он был вне себя, но она на него не обиделась. Это какое-то недоразумение. Он плохо разъяснил свою просьбу или она сама неправильно поняла его желание. Когда друг друга не понимают, никто не виноват… Но все-таки он не должен был так сердиться, наверное, очень устал.

В конце концов на другой день он сам выбрал молодую женщину, которая ему подходила. Все уладилось. А Шималис даже не пришлось уговаривать, чтобы она отказалась от выполнения миссии.

Шли дни, и жители деревни привыкли к ежедневным собраниям, посвященным сообщению новостей. Кракюс назвал их странно, как-то по-иностранному — Jungle Time. Он говорил, что если что-то не имеет названия, его не существует.

У Элианты было ощущение, что она теперь лучше знает то, что происходит, и это ей нравилось. Она открыла, что окружающий ее мир не так хорош, как она думала. Он явно вызывал беспокойство. Но полезно ли это знать? К счастью, после Jungle Time всегда был расслабляющий сеанс видофора. Какое замечательное изобретение, оно позволяет все забыть, расслабиться и ни о чем больше не думать… Кроме того, все обрадовались, узнав, что теперь он будет работать постоянно. Теперь, проходя мимо, можно остановиться и освободиться от всего: красивые поднимающиеся пузыри завладевают разумом.

* * *

— Не нужно быть наивным! Разумеется, она сделала это нарочно!

Кракюс мерил шагами хижину, стараясь укротить гнев, который вновь и вновь подымался в душе. Он не хотел возвращаться к этому делу. Зачем Сандро бередит его рану?

— Я не верю… Это потому, что у нее другие критерии, чем у тебя. Оскар Уайльд говорил: «Красота в глазах того, кто смотрит».

— Красота… это красота. И не о чем спорить. Но я не понимаю, почему ты стараешься оправдать Элианту.

— Нет, на самом деле это очень субъективно. Что касается красоты, абсолютных критериев не существует.

— Субъективно, субъективно… Поставь перед нами любую бабу, мы тут же скажем тебе, красива она или нет. Увидишь, у всех будет одинаковое мнение. И никакой субъективности.

— Это не так просто… Люди не отдают себе отчета в том, насколько они зависимы от образов, насаждаемых обществом. Образы женщин, воплощающие красоту, навязаны средствами массовой информации, ведь именно они наводняют наши магазины, витрины, экраны, но кто определяет критерии? Не ты и не я… Так как все эти образы имеют одну цель — выставить их на обозрение. Это становится нормой, очевидностью для всех. Люди не понимают, до какой степени их вкус сформирован таким образом, так что мы сами себя обманываем. Мы верим в то, что свободны в наших предпочтениях, а на самом деле это вовсе не так.

— Ну, да…

— В качестве доказательства: каноны женской красоты меняются от эпохи к эпохе. Обрати внимание, в эпоху Возрождения красивой считали женщину полную и с тонкими губами…

— Трудно в это поверить…

— Потому что тебя обработали так, что ты предпочитаешь обратное…

Кракюс подошел к окну и окинул взглядом окрестности. Если индейцы действительно способны считать красивой любую старуху, тогда проще будет с ними договориться. Что касается женщин, они не должны чувствовать давления, а то будут стараться понравиться. Неудивительно, что эти дикари счастливы… Нужно это изменить. Любой ценой. Если вкусы формируются извне, этим-то он и займется. Нужно вдолбить им в голову стандарты неотразимой красоты. Тогда они все будут считать себя некрасивыми, вот тогда-то мы и посмеемся…

— Как они отреагировали на устройство Годи? — спросил Сандро.

Кракюс повернулся к нему.

— Окончательно заткнулись. И перестали изводить меня возражениями, стоило мне что-нибудь им предложить. Стали очень милыми, спокойными. Это устройство просто шикарная штука!

Несколько мгновений у Сандро был такой вид, будто он погрузился в мечты.

— Нужно непременно продолжать.

— Мы так и делаем. Сейчас они могут смотреть, когда захотят, хоть весь день. Видофор останавливают во время Jungle Time и сеанса историй старика-рассказчика. Я хотел было его отменить, но им, похоже, кажется это важным.

Сандро задумчиво согласился. Взгляд его, казалось, блуждал где-то вдалеке. Он пробормотал что-то, будто разговаривая сам с собой.

— Теперь, когда мы усыпили их разум, можно посеять семена несчастья, и они не станут сопротивляться…

Кракюс посмотрел на него недоверчиво.

— И каков же следующий этап?

Сандро ответил не сразу. Казалось, он блуждал в своих мыслях, глядя на солнце. Этот тип явно не в себе: пять минут назад был в нормальном настроении, а теперь беспричинно подавлен.

— Нужно отдалить индейцев от Всего Большого, — произнес Сандро бесцветным голосом.

Кракюс прищурился:

— Всего Большого… Переведешь на нормальный язык?

Сандро с видом побитой собаки, казалось, искал подходящие слова. Может, стоит попросить Годи поделать ему уколы антидепрессантов?

— У индейцев есть ощущение сопричастности всему мирозданию, которое их окружает. Для них все элементы мира неразрывно связаны между собой. Каждый индеец глубоко ощущает связь с другими людьми, с природой, Землей, космосом… Они неотделимы от всего этого.

— Хм… — сказал Кракюс, который не очень хорошо понимал смысл этих туманных слов.

— Марк Аврелий, философ, ближе всех подошел к их видению мира, хотя, конечно, и не был знаком с ними. Он говорил: «Чаще размышляй о связи всех вещей, находящихся в мире, и об их взаимоотношениях. Ибо все они как бы переплетены между собою и поэтому в содружестве друг с другом, следуя друг за другом в определенном порядке. Это объясняется непрерывностью движения, общей согласованностью и единством сущности».

— Вот как?

— Счастье этих индейцев тесно связано с их способностью сливаться друг с другом, с их миром, с окружающей средой.

— Ладно, о’кей, все это хорошо, но нам-то что со всем этим делать?

Сандро опустил глаза.

— Надо разрушить эти связи, изолировать индейцев, физически отделить их друг от друга, включая семьи, чтобы они забыли счастье быть вместе. Нужно заставить их поверить, что каждый существует независимо от всего мира, что они… наверху, высшие существа, и даже могут поработить этот мир, укротить его. После чего мы начнем соблазнять их счастьем эгоиста и в конце заставим их поверить, что это счастье — как победа над другими, над миром, над богами…

Кракюс поморщился. Ему наплевать на все эти философские рассуждения без конкретного плана действий. И пропади все пропадом, ему наплевать, и он не должен добиваться объяснений.

— Понимаешь? — спросил Сандро.

— Я что-нибудь придумаю, а ты придешь и посмотришь на наших индейцев и скажешь, правильно ли мы делаем.

Сандро растянулся в гамаке и повернулся к нему спиной.

— Не приду и не увижу. Я не хочу их видеть. Никогда.

11

— Приветствую вас всех!

Озале вела Jungle Time уже три недели и хорошо справлялась. Сперва она отнеслась к этой миссии, как к самому обычному делу. Jungle Time не был для нее ничем особенным. Но Кракюс день за днем настойчиво внушал ей, что это большая честь для нее. Беспрестанно повторял, что все хотели бы быть на ее месте, что ей повезло, что это необыкновенная роль, и в ней пробудилась гордость, чувство, наполненное новым содержанием. Чувство, ей до сих пор неведомое. Странное. В прошлом ей, конечно же, случалось гордиться своими делами, но теперь в первый раз это чувство появлялось тогда, когда она сравнивала себя с другими. Странно, она гордилась тем, что исполняла миссию, которая была только у нее, она чувствовала, что отличается от всех, что она лучше их и красивей… Никогда она ничего подобного не испытывала. Отныне она была выше всех, была единственной…

Кракюс давал ей советы, как сделать, чтобы ею еще больше восхищались и желали. Так, он посоветовал ей прикрывать тело, тогда как женщины обычно ходили с обнаженным торсом.

— Ты должна прятать грудь, — сказал он ей.

И подтвердил эту рекомендацию, цитируя некоего Сандро, наверное, какого-то мудреца: «Объект отбивает желание». Он научил ее открывать только то место, где грудь начинается, чтобы вызвать заветное желание.

— А для чего? — спросила она.

— Если ты привлечешь к себе взгляды всех мужчин, тогда все женщины будут завидовать тебе и захотят быть похожими на тебя.

— Но ведь они все разные. А мне-то что, если они буду стараться мне подражать?

— Это докажет твою ценность в глазах всех.

Она послушалась, не очень поняв цель, но очень скоро заметила мужские взгляды, заглядывающие в ее декольте. Было такое впечатление, что мужчины старались увидеть то, на что раньше и не смотрели, когда это было возможно. Она вошла во вкус этой игры и быстро стала центром притяжения для всех мужчин общины.

Затем Кракюс посоветовал ей спрятать под одеждой листья, чтобы увеличить объем груди.

— Никто в это не поверит, — запротестовала она. — Я слишком худая, у меня едва ли могла бы быть такая большая грудь…

— Попробуй, — настаивал он. — Именно то, что это невозможно, и сделает тебя единственной в своем роде… Ты станешь воплощать женщину, на которую никто не сможет быть похожим.

— Но тогда с меня перестанут брать пример.

Кракюс засмеялся:

— Мы сделаем так, что ты останешься образцом для всех. Но станешь недоступной. Полубогиней…

Вообще, Озале не совсем хорошо понимала его слова. Но продолжала доверять Кракюсу, и это ей пошло на пользу. Теперь она полностью подчинилась ему…

— Приветствую вас всех!

Деревня собралась перед ней. Кракюс построил нечто вроде сцены из дерева, на которой царила она. Как всегда, она начала перечислять плохие новости, собранные за день. Озале удивляло, что Кракюс выбирает только плохое, а ведь столько прекрасного каждый день происходит в лесу. Но это, как он считал, условие, которое надо соблюдать, чтобы жители деревни привыкли.

Если хочешь удержать публику, говорил он, продолжай вызывать негативные эмоции, иначе им станет скучно и все перестанут приходить и восхищаться тобой.

Этим вечером Jungle Time было немного другим.

— Друзья мои, я пригласила Годи и Кракюса!

Они оба появились и уселись перед ней.

— Спасибо, что пришли к нам. Мне кажется, у вас есть какие-то предложения, чтобы жизнь в деревне улучшилась?

Кракюс кивнул и повернулся к публике. В сумерках Озале могла видеть все глаза, глядящие на него. Он немного повременил. Она знала, что это для того, чтобы привлечь внимание публики.

— Мои дорогие друзья! Жизнь в лесу не всегда так уж легка. Я знаю, вас все время подстерегают маленькие и большие опасности, и вы от этого страдаете. Я вспоминаю о ребенке, который на прошлой неделе оказался один на один с гремучей змеей, и ему пришлось исхитриться, чтобы убежать и не подвергнуться нападению. Я знаю, как он был напуган. Я также знаю, что у всех у вас жизнь не так уж и весела, когда приходится думать о том, что может упасть дерево или…

Озале спрятала улыбку. Кракюс посвятил ее в свою технику: всегда начинать с выражения сочувствия людям, с чувством сказав им, до какой степени ты понимаешь их трудности, и только потом попробовать убедить их в том, что ты хочешь.

Люди чувствуют, что их поняли, так они заглатывают пилюлю, и, если у тебя нет ничего стоящего им предложить, это, по крайней мере, создает иллюзию, что ты один из них.

— … и такие микробы могут распространиться в общине как пыль и погубить кого-нибудь из вас и ваших близких… Чтобы защититься при таких условиях, мы должны изолироваться от природы и построить семейные хижины вместо малоки. В каждом жилище мы сделаем перегородки, чтобы каждый из вас мог спать на своем собственном матрасе и в отдельной комнате: с одной стороны дети, с другой — родители. Кроме того, нужно создать палисадники вокруг деревни, чтобы отделиться от деревьев, растений и всех обитающих там хищников…

Озале оглядела толпу. Ни споров, ни возражений. Кракюсу удалось их убедить.

— Прямо сейчас, — сказала она, — мы пригласили нашего эксперта Годи, чтобы узнать его мнение обо всем этом.

Она повернулась к доктору. Он смотрел в другую сторону, словно поглощенный более интересными мыслями.

— Вас все знают, — вновь заговорила она, — ведь вы изобрели видофор, который нам всем очень нравится. Вы пользуетесь среди нас самой большой известностью, и нам не терпится узнать ваше мнение о проблемах, поднятых Роберто Кракюсом.

Он продолжал смотреть в другую сторону, и Озале засомневалась, а слышит ли он ее? Она подождала минуту, смущенная его молчанием.

— Годи, нам не терпится узнать ваше мнение…

Приглашенный покачал головой, но не издал ни звука.

Она посмотрела на Кракюса, ища у него помощи, но тот не отрывал глаз от доктора.

— Годи, — вновь обратилась она к нему, — считаете ли вы, что предложения Кракюса могут решить проблемы деревни?

Она бросила на него умоляющий взгляд, которого он, казалось, не заметил.

— Да.

Аллилуйя! Он заговорил!

Нужно как можно быстрее поддержать пламя, пока оно не погасло.

— Вы согласны, что отделить людей от природы — хорошая мысль?

Молчание.

— Да.

Черт побери, он не мог произнести что-нибудь подлиннее?

— И… создать жилища для каждой семьи, чтобы разделить людей, это ведь ограничивает распространение болезней?

Молчание.

— Да.

Быстро придумать что-нибудь, чтобы он разговорился. Он портит все ее интервью.

— Очень хотелось бы услышать от вас что-нибудь по этому поводу. Могли бы вы сказать нам что-нибудь еще?

Он поднял бровь в ее сторону. Она постаралась поймать его взгляд, но сквозь грязные очки не могла разглядеть его глаз.

Он вздохнул, потом явно сделал над собой усилие.

— Ну ладно, задавайте ваш вопрос.

Он сказал это таким презрительным тоном, будто упрекал ее в том, что она заставляет его терять время. Она вспотела.

— Сначала… про то, чтобы отгородиться от природы… Это действительно поможет нам защититься?

Он посмотрел на нее своими квадратными линзами.

— Это же очевидно, смотрите. Это логично. Чем больше мы удаляемся от пертурбационных факторов, присущих проблематичной среде, тем больше снижается уровень ассоциированной опасности, и степень обеспечения безопасностью живых организмов в свете данного вопроса возрастает в тех же пропорциях. Это логично.

Он замолчал, и сразу же опять наступила тишина. Слышно было, как летает комар на том конце, где сидели индейцы.

Озале не знала, что и сказать. Не понимая, почему, она внезапно почувствовала себя ужасно глупой.

— И… относительно предложенного разделения?

Квадратики беззвучно смотрели на нее, не моргая.

— Каков ваш вопрос?

Озале стало плохо. Ее лицо пылало, как сковородка, на нем дрожали капельки пота.

— Способствует ли раздельное проживание уничтожению опасности заражения болезнями?

— Уничтожению? А вы как думаете, это может уничтожить их? Будем логичны.

— Ну… я хочу сказать — уменьшает опасность?

Он вздохнул, как если бы разговаривал с умственно отсталой.

— Теснота — это фактор, усугубляющий эпидемиологическое распространение. Это очевидно.

— Итак, вы советуете расселить семьи…

— Нет, не советую, я не отвечаю за организацию деревни.

— Во всяком случае, это кажется вам наилучшим решением.

— Я не утверждаю, что это лучшее решение, потому что вы мне не предложили никакого другого.

— Но вы считаете, что оно хорошее?

— Оно оправдано.

Кракюс тайком подал знак Озале и повернулся к индейцам.

— Мои друзья, вы прослушали мнение эксперта. Вы можете ему доверять. Есть все основания думать, что эти меры являются хорошим решением. Итак, призываю вас как можно скорее приступить к строительству палисадников и хижин.

Кракюс улыбался с удовлетворенным видом. Это было главным, а то, что у Озале не получилось интервью, было неважно. Она уже была готова закончить свое выступление несколькими хорошими малозначительными новостями, как из публики послышался чистый и ясный голос.

Озале вгляделась в сумрак и узнала хрупкий силуэт Элианты, стоящей среди своих.

— Вы хотите нам добра, и мы очень тронуты. Но то, что вы предлагаете, просто невозможно.

Озале увидела, как улыбка застыла на губах у Кракюса, и среди слушателей пробежал ропот. Все повернулись лицом к Элианте. В длинной ниспадающей ткани, которой она накрыла плечи, спасаясь от вечерней прохлады, она походила на греческую статую, прямую, белую, слабо освещенную пляшущими отблесками огня. Среди собравшихся вновь наступила тишина. И даже лес вдруг как будто онемел, казалось, и он прислушивается к словам девушки.

Та вновь заговорила мягким и проникновенным голосом, который отдавался в лесном театре:

— Мы не можем жить отдельно от природы… потому что принадлежим ей.

Ее слова, спокойные, но уверенные, казалось, исходили из глубины самой земли. Озале почувствовала, как дрожь пробежала по ее телу. Все затаили дыхание. Лицо Кракюса еще больше перекосилось.

— Отрываясь от природы, — говорила молодая индианка, — мы отрываем часть самих себя. Мы станем как ребенок, оторванный от матери, как растение, вырванное из земли…

Годи поднял глаза к небу и покинул собравшихся.

Элианта продолжала:

— Что касается отдельных домов, было бы очень грустно отрывать нас друг от друга, когда мы так чудесно связаны между собой. Наши души объединены, связаны с душами растений и Матери Земли. Отдалить нас друг от друга — значит опечалить наши сердца.

Озале увидела вспышку ненависти в глазах Кракюса. Он вскочил, привлекая взгляды к себе, сделал несколько шагов в одну сторону, потом в другую, подыскивая слова или стараясь успокоиться, взять себя в руки.

— Нужно идти в ногу со временем. Нельзя вернуться в каменный век, ведя жизнь отсталых людей. Не нужно отказываться от прогресса. У растений нет никакой души, так же, как и у земли, которая представляет собой кучу разложившихся растений. Пора уже перестать верить во все эти… бредни. Природа не ваш друг, в ней живут опасные животные, вредные насекомые, а также бактерии, микробы и вирусы. Они повсюду и постоянно угрожают вам. Если вы не будете защищаться, они вас уничтожат. Итак, я вас заклинаю: возведите палисадники, постройте жилища, друзья мои.

Когда он ушел со сцены, воцарилась напряженная тишина, и Озале поспешно изложила последние новости, а в конце сообщила о погоде.

— Сегодня пошел дождь. Другими словами, сегодня плохая погода.

12

— Что мы здесь, черт побери, делаем!

Марко рухнул в гамак под деревьями.

Кракюс глянул на него одним глазом. В нескольких метрах от него Альфонсо валялся на солнце рядом со своим рюкзаком, в сотый раз рассеянно перелистывая Playboy.

Вдруг вдали Кракюс увидел индианку и узнал в ней Залтану, молодую женщину, у которой он испачкал белье, тщетно пытаясь ее рассердить. Она шла к деревне с корзиной фруктов на плече, одной рукой поддерживая ее. Грудь ее колыхалась в ритме движения. С ума сойти, сказал про себя Кракюс. Как-нибудь надо будет ею заняться.

— Только время теряем, — продолжал Марко. — Сандро придумал какую-то чушь. Лучше было сделать по-нашему.

— Не выйдет, платит-то он.

— Когда, кстати, ты обговоришь с ним наш тариф?

— Уже обговорил. Подождал немного, а потом в какой-то день он признался, что сам ничего делать не будет и вообще не хочет их видеть. И тогда я взял быка за рога.

— Ты спросил его, сколько?

Кракюс в душе торжествовал.

— Достаточно, чтобы жить припеваючи несколько лет.

Альфонсо глупо заулыбался.

— Тогда плевать, что он занимется ерундой, — сказал Марко. — Все, что он заставляет нас делать, не дает никаких результатов.

— При чем тут он, это Элианта все портит, — возразил Кракюс.

Элианта… Вот уже второй раз она становится у него на пути. От одного упоминания ее имени у него испортилось настроение.

— Альфонсо?

— А… — отозвался тот, не поднимая глаз от журнала.

— Я хочу поручить тебе одно дело. Надо, чтобы ты разузнал об этой девушке. Я хочу знать, кто она, почему это делает, чего она добивается…

— Уже сделано, — ответил Марко.

Кракюс повернулся к нему — и удовлетворенный, что получил быстрый ответ, и разочарованный тем, что его опередили. Он решительно не подходит на роль лидера ни для индейцев, ни для собственной команды.

— Расскажи мне все, что знаешь, — приказал он, делая слабую попытку взять инициативу в свои руки.

Потягиваясь в гамаке, Марко позволил себе зевнуть так заразительно, что Кракюсу пришлось напрячься, чтобы не сделать то же самое.

— Она что-то вроде шамана.

Кракюс сдержал нервную дрожь. Он всегда ненавидел так называемых целителей, считая их колдунами. Ничего не мог с собой поделать, но страшился мира духов, черной магии и всех этих дикарских ритуалов. Боялся этого в глубине души, хотя на словах и отрицал это.

— Не очень точная характеристика… Так она шаман или нет?

— Она прошла инициацию, но не до конца, так как ее учитель умер. Похоже, она признана не совсем официально.

Теперь все ясно… Она добивается признания, ей нужно, чтобы соплеменники считали ее шаманом, вот почему она так горячо сопротивляется его планам. Она сама хочет завоевать авторитет среди жителей деревни.

Марко неожиданно громко чихнул, достал Kleenex и высморкался. За несколько недель насморк Альфонсо пропутешествовал по всей группе, последовательно заразив всех пятерых. Марко был последним…

Вдруг в голове у Кракюса забрезжила идея.

— Дай мне твой платок! — приказал он, вскочив.

Марко странно на него посмотрел.

— Но…

— Дай!

— Но я его только что использовал…

— Дай, тебе говорят!

Марко протянул Kleenex шефу, и тот схватил его двумя пальцами.

— Он же грязный, — предупредил Марко.

Но Кракюса уже след простыл.

* * *

Элианта шла по дороге к лагерю иноземцев.

Легкий ветерок шелестел в листве деревьев, поигрывал иголками хвойных на солнце. Она говорила себе, что Роберто Кракюс не проникся красотой мира, к которому он принадлежит. Бедняга, должно быть, он страдает, как ребенок, который не чувствует себя в безопасности в кругу своей семьи. Как же ужасно чувствовать, что Мать Земля тебе угрожает — до такой степени, чтобы хотеть от нее отгородиться… Оторваться от природы — это все равно что отрезать себе руки из страха, что они могут что-то сделать с тобой во время сна.

Кракюсу надо помочь. Его неуравновешенность приведет к ошибке, а он может потянуть за собой и других.

Приблизившись к лагерю, она увидела его. Он направлялся к жилищу, окруженному палисадником. Она свернула, чтобы встретиться с ним. Погруженный в свои мысли, он ее не заметил и не услышал ее шагов.

— Здравствуйте, — сказала она, широко улыбаясь.

Он вздрогнул, затем узнал ее и отступил назад, поморщившись. Бедняга.

— Все хорошо? — спросила она.

— Чего тебе надо? — недоверчиво поинтересовался он.

— Я пришла к тебе.

Он посмотрел на нее сверху вниз.

— Зачем?

— Поговорить с тобой.

Он не ответил, продолжая ее рассматривать.

— Пойдем, — сказала она. — Пойдем прогуляемся.

— Прогуляемся? — переспросил он подозрительно.

Что может быть более естественным, чем прогулка?

Этот человек действительно странный.

Она кивнула. Он в нерешительности оглянулся.

— Пойдем.

Элианта взяла его за руку и повела за собой. Она чувствовала его сопротивление, напряжение. Он шел за ней, но руку убрал. Они углубились в лес, она легонько ступала босыми ногами по земле, листьям, он топтал почву грубыми ботинками из черной кожи. При каждом его шаге слышалось шуршание его брюк из грубой ткани. Как он может терпеть это нелепое одеяние при такой жаре, когда так хорошо с невесомой повязкой? Он, должно быть, никогда не чувствовал, как воздух ласкает кожу.

— Посмотри, как прекрасен сегодня свет.

— Свет?

— Да, посмотри, как он окутывает лес и создает чудесную атмосферу. Посмотри на эти лучи: им удалось проникнуть сквозь листву. Похоже на пелену дождя. Пойдем! Сейчас мы увидим, что они освещают…

У Кракюса был не очень заинтересованный взгляд. «Ему недоступна красота мира, — сказала себе Элианта. — Я ему ее открою».

Она шла впереди, проскальзывая среди трав и кустов, раздвигая лианы, ловко преодолевая стволы упавших деревьев. Перепрыгнула тоненький ручеек с кристально чистой водой.

— Но куда ты ведешь меня, в конце концов? — проворчал он, с трудом поспевая за ней.

Она не могла скрыть улыбки, но не ответила, продолжая двигаться вперед, скользя сквозь лучи света. И вдруг опустилась на колени.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Иди посмотри!

— Что?

— Опустись!

Он несколькими ударами ботинок раздвинул растительность на земле, потом встал на колени, явно раздраженный.

Довольная, она глубоко вздохнула, наслаждаясь чудесным запахом растений.

— Ну и что тут? — спросил он.

Она закрыла глаза, медленно выпустила воздух из легких и на мгновение замерла, прежде чем вдохнуть вновь.

— Слушай природу…

— Но…

— Тихо!

Он замолчал, но никак не мог усидеть спокойно, вертел головой, двигал руками, плечами. Никак не мог успокоиться.

— Я ничего не слышу, — сказал он.

— Тихо. Слушай хорошо…

Он молчал, но, казалось, был поглощен множеством других дел, только не этим мгновением.

— Где ты? — спросила она.

Он нахмурился.

— Здесь…

— Нет, ты не здесь.

Он отодвинулся.

— Где ты хочешь, чтобы я был?

Она посмотрела ему в глаза.

— Ты в своих мыслях.

Он отвел взгляд.

— Ты оглушен шумом своих мыслей и не можешь расслышать, что происходит здесь. Они ослепляют тебя, и ты не можешь видеть того, что здесь есть…

— Что… Что здесь видеть? Что здесь слышать? А?

— Жизнь, Роберто, жизнь.

Он выдержал ее взгляд несколько секунд, потом опустил глаза. Должно быть, облако заволокло солнце, так как лучи света погасли, уступив место сумеркам. Зеленые оттенки, нежные и феерические, стали темными и таинственными. Затем лучи неожиданно появились вновь, еще более яркие, сверкающие, как будто духи направили прожекторы на великолепие природы.

— Ты растворен в своих мыслях и поглощен действием, поэтому ты и не видишь жизнь. Тебя окружает мир неслыханной красоты, а ты этого не понимаешь.

Они долго молчали, затем Элианта заметила легкое движение в листве. Она коснулась руки Кракюса и приложила палец к губам. Они замерли.

В десятке метров от них появился детеныш тату, его мордочка шарила по земле в поисках пищи. Он был несказанно очарователен со своими совершенно круглыми глазками, маленькими закрученными ушками, как рожки, и красивым чешуйчатым пальтишком. Вдруг он остановился, уставился на незваных гостей, склонив голову набок, а затем вернулся к своему занятию.

— Природа раскрывается только тем, у кого есть время послушать, — прошептала она.

Он ничего не ответил.

— Посмотри сюда, — сказала она, указывая на огромное молочное дерево с широким и прямым стволом, который величественно поднимался среди остальной растительности.

Она встала, скользнула к нему и обхватила его своими голыми руками.

— Ты уже почувствовал энергию дерева? — спросила она, сжимая ствол в объятиях.

И поцеловала кору огромного дерева, возвышающегося над ней.

— Энергию? Кусок дерева дает энергию, только когда его сжигают…

Она закрыла глаза, прижавшись лицом к стволу, и с наслаждением вдохнула его тончайший аромат.

— Ты слышишь шепот ветра в его листве, там, совсем высоко? Послушай всю эту красоту.

Он оглянулся и ничего не сказал.

Она вернулась к нему и снова опустилась на колени.

— Ты чувствуешь аромат леса? Закрой глаза… Теперь дыши глубоко… потихоньку… и нюхай. Почувствуй эти тончайшие запахи… Правда, чудесно?

У нее возникло ощущение, что в нем что-то изменилось и он начал схватывать неуловимое. Она дала ему время, а потом продолжила:

— Из чего, как ты думаешь, состоит твое тело?

Он с удивленным видом открыл глаза. Он никогда не задавал себе этого вопроса.

— Ты есть то, что ты ешь… А что ты ешь? — широким жестом она указала на окружающую их растительность. — Все, что ты поглощаешь, идет от природы. Поэтому природа в тебе, ты состоишь из ее частиц. Вот почему мы связаны неразрывно. Вот почему дух природы живет в тебе.

Она выдержала его взгляд.

Он задумчиво смотрел вдаль. Послышался писк колибри, а затем и она сама мелькнула в воздухе в своем ярко-зеленом наряде. Зависла над ними, едва слышно шурша крылышками, управляя своим полетом, как только умеют птицы. И скрылась так же быстро, как и появилась.

Элианта улыбнулась. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. А когда открыла, заметила маленький цветочек канны конго, прячущийся под пальмами. Она наклонилась, чтобы рассмотреть его поближе.

— Ты видел такое совершенство?.. Все лепестки расположены в восхитительно четком порядке. Те, кто не знает леса, думают, что видят только хаос. Это потому, что они не понимают. В действительности жизнь здесь поразительно организована. Каждое растение на своем месте, а их совокупность создает ансамбль совершенной гармонии. Когда углубляешься в лес, ты чувствуешь в себе это магическое равновесие.

Она повернулась к Кракюсу.

— Вся красота мира находится в лесу и даже в каждом отдельном элементе, который его составляет. Послушай, возьми любой листик наугад. Рассмотри его вблизи.

Кракюс тоже наклонился. Она продолжала:

— Посмотри, как идут его прожилки… На каждом листе ты видишь целое дерево, не правда ли, поразительно?

У Элианты появилось ощущение, что он немного смягчился.

— Он такой красивый, — сказала она. — Потрогай, какой он нежный, бархатистый…

— Ха-ха-ха-ха!

Оба вздрогнули и обернулись.

— Ха-ха-ха-ха!

Над ними стоял Марко и разглядывал их, сотрясаясь от издевательского смеха.

— Ха-ха-ха-ха! Какая прелесть! А-а-а-а! Как трогательно! А-а-а!

Кракюс в бешенстве вскочил.

— Ха-ха-ха! Вот посмеется Альфонсо! А-а-а! Он просто не поверит! Ха-ха-ха!

— Хватит! — рявкнул Кракюс.

Но Марко, согнувшийся пополам, не мог остановиться.

Кракюс поспешно ушел. Когда он проходил мимо нее, Элианта услышала, как он прошептал:

— Ты мне за это заплатишь.

* * *

Кракюс был вне себя от ярости. Ему не удалось убедить индейцев последовать его предложению построить индивидуальные жилища и палисадники. А теперь еще над ним насмехается и соратник. Ему не хватает авторитета даже в собственной команде. Это вызывало раздражение, ощущение беспомощности и желание отомстить.

Добравшись до ограды жилища доктора, он принялся неистово стучать по консервной банке с галькой.

— Годи! Это Роберто! Открой! Открой мне!

Дверь приоткрылась, и он влетел внутрь.

Годи отступил на шаг.

— Что с тобой?

— Ты знаешь, что у Марко насморк. Если я дам тебе его платок, можешь ты найти способ заразить всю деревню?

Говоря, Кракюс размахивал руками. Потом вытащил из кармана Kleenex.

Первой реакцией Годи было… не реагировать.

— Можешь или нет?

— Могу.

Молчание.

— Ну и? — сказал Кракюс.

— Но зачем тебе заразить всю деревню?

— Затем, что я так решил.

Годи поморщился:

— Нужно подумать…

— Времени нет, думай сейчас.

Годи поднял бровь, потом отступил на несколько шагов, глядя куда-то в сторону. И начал бормотать, словно говорил сам с собой:

— Заразить всех… Посмотрим… То есть… С точки зрения профессиональной этики… Посмотрим… И даже этика… Посмотрим… Заразить…

Когда Годи входил в штопор, это могло длиться часами. Кракюс подошел к деревянному ящику и положил на него небольшую пачку долларов, которые вынул из кармана. И придавил ее камнем. Годи продолжал разговаривать сам с собой, гоняя мысли по кругу.

— Посмотрим… Заразить… Это возможно… Ответственность… Этика… Гиппократ… А… Гиппократ… Бог…

— Поторопись.

Доктор ходил теперь взад-вперед, поглаживая лысую голову.

— Конечно… в чисто научных целях… это любопытный эксперимент… Первый… Посмотрим… Исследования не запрещены… Нужно всегда проводить исследования… Посмотрим… Платок… Посмотрим-посмотрим… Когда Марко высморкался?

Кракюс протянул ему платок.

— Менее часа назад. Но если надо, он может сделать это еще раз!

Годи пошел копаться в своих вещах, бормоча:

— Один час… Жара…

Он вернулся к Кракюсу с пинцетом в руке, взял Kleenex за уголок и поднес к глазам.

— Так ты это сделаешь?

Доктор не ответил. Это означало согласие. Кракюс собрался уже уходить.

— Дай знать, как только будет готово.

Его удержал вопрос Годи, заданный спокойным, совершенно безобидным тоном. Он выговорил его, не глядя на Кракюса.

— Ты отдаешь себе отчет, что в результате будет с индейцами, а?

Кракюс обернулся и помотал головой.

— У них еще никогда, тем более у их предков, не было насморка. То есть у них нет никакого иммунитета к нему. Ты понимаешь, что это означает?

Кракюс поглядел на него с улыбкой.

— Понимаю. Насморк может их всех уничтожить.

13

Убить время.

Сандро уже не мог торчать в своей хижине, предаваясь депрессии. Не мог ходить по маленькому клочку обработанной земли длиной в три шага.

Оставаться наедине с собой — хуже не придумаешь. Нечем занять сознание, ничем отвлечься от абсурдности жизни. Месть — его единственное дело. Единственное развлечение, сказал бы Блез Паскаль, который знал: человеку необходимо отдаваться любым занятиям — физическим, интеллектуальным, эмоциональным, — чтобы любой ценой избежать вопросов о самом себе, о жизни, смысле своего существования, а также не столкнуться с невыносимым отсутствием ответов — и со смертью… Погружаясь в профессиональные задачи, отдаваясь удовольствиям, пробуя все формы развлечений, человек делал все, чтобы забыть и забыться…

Этим проклятым индейцам неизвестны вещи такого рода… Они ощущают себя как часть всего, что охватывает и соединяет их в одно целое, они принимают даже смерть, убежденные, что их душа всегда будет частью вселенной.

Отсюда и их спокойствие, непринужденность, их вера в жизнь…

Сандро решил, что с помощью Кракюса ему удастся оторвать их от Всего Большого, изолировать, разрушить их веру в невидимые связи, соединяющие все живые существа: людей, животных, растения. Он собирался дать им жизнь чистых индивидуалистов, чтобы перед пропастью абсурдности они почувствовали бы головокружение от существования без смысла. Тогда бы и возник в них страх смерти. И достаточно было бы наполнить их существование развлечениями, чтобы они прошли мимо своей жизни.

Убить время.

Если бы он привез книги… Конечно, он не хочет читать ни строчки по философии, он больше не мог выносить этих заумных слов, которые невозможно применить в жизни. Отныне это были лишь тщетные уроки морали, наполненные призывами простить, отказаться от мести, начать с чистого листа. Сколько немых образов отражалось в зеркале, из которого хлынул поток, знаменующий крах его жизни.

Его жизнь разбили дважды: отняв у него жену и лишив душевного равновесия. Конечно, он с большой легкостью оперировал идеями, заумными понятиями, но стал ли он от этого мудрее? Нет… От этого возмутительного парадокса его мучил стыд. После долгих лет работы над собой ему едва удавалось хоть немного управлять событиями своей жизни и не придавать значения житейским проблемам.

Ах, повседневная жизнь… Насколько же легче рассуждать о высоких материях, чем день за днем противостоять заботам, встречающимся у тебя на пути… Но все же с годами он добился ничтожных побед над собой, начав постепенно работать над своим образом, ему захотелось стать известным, появилась необходимость быть правым. Он научился не обращать внимания на несправедливую критику и злобные нападки, научился медленно переворачивать страницу сожалений, не ностальгировать по минувшему счастью, отказался от этих зыбучих песков меланхолии, которой часто с удовольствием предавался. Ему удалось освободиться немного, совсем чуть-чуть, из объятий желаний, учась больше радоваться каждому моменту жизни, отношений, работы, не желая ничего другого, того, что уже с ним было…

Все эти усилия, вся эта работа над самим собой, это чтобы почувствовать наконец преддверие счастья… В несколько минут драма вдребезги разбила эти продуктивные годы, потянув его назад, погрузив его в пропасть горя, ненависти и несчастья. Познав начало пробуждения, он вновь стал невеждой во власти своих страданий. Сейчас он погрузился в сумерки души.

Убить время.

Можно было бы привезти, по крайней мере, романы, детективы, то, что помогло бы убежать от реальности, освежить сознание, помечтать… Ничего. У него не было ничего, и он находился в самой худшей в мире компании: с самим собой.

Можно было бы прогуляться по джунглям, но как избежать встречи с индейцами?

Он долго колебался, потом не выдержал и в конце концов решился. Надел ботинки, полевую форму, шляпу от солнца и перешагнул порог хижины. В воздухе, напоенном жаркой влажностью подлеска, стоял запах лишайников и мхов.

Вдруг он услышал голоса и замер. Дружки Кракюса выходили из хижины доктора, неся вдвоем большой кувшин, тяжелый на вид. И пошли в сторону деревни.

— Да плевать, я все-таки это попробую, — сказал один.

— Брось нести чушь. Годи говорит, это для индейцев, и не нужно это трогать.

— Послушай, я очень хочу сыграть роль бармена, но тогда не надо заставлять меня быть трезвым.

— Годи сказал, что это не алкоголь.

— Он сказал так, чтобы никто не пил.

— Но… Но если бы это был обычный алкоголь, аперитив, Кракюсу не понадобился бы Годи, чтобы его приготовить…

Сандро слушал, как отдаляются голоса, и пошел в другую сторону, осторожно углубляясь в лес. Его глаза внимательно обшаривали землю, он боялся змей и то и дело останавливался, чтобы осмотреться. Со всех сторон росло множество деревьев, они давали убежище сплетениям лиан, которые напоминали сетки, расставленные для поимки добычи. Через несколько минут он обернулся. Хижин уже не было видно. Он старался более-менее придерживаться прямой линии, опасаясь заблудиться. Обходил растительность, избегая касаться ее, чтобы не подвергнуться нападению ядовитого паука. Ему казалось, он находится в самой чаще огромного леса, похожего на океан… От этого у него кружилась голова. Без Кракюса ему не найти дорогу к цивилизации. Его жизнь в его руках.

Ему вспомнился Нью-Йорк, и тоска откликнулась в желудке, будто там завязался узел, будто образовалась пустота. Ему не хватало университетской жизни. Жены, которую он никогда больше не увидит. Его квартиры. Волшебных вечеров на тридцать седьмом этаже небоскреба. Тысяч освещенных окон. Воя сирен и огней мигалок. Города, где жизнь всегда бьет ключом…

Медленно продвигаясь вперед, они дошел до ручья. Возможно, того самого, что снабжал водой деревню. Он решил пойти вдоль него, поднимаясь против течения. Когда он еще только заслышал журчание воды, ему показалось, что воздух стал прохладнее. Еще одна иллюзия… Он начал понемногу расслабляться, дышать. Закрыл глаза и глубоко вдохнул, стараясь отогнать тревогу, освободить сознание. Просто вдыхать воздух, ощущать его запах и ни о чем не думать… С пустой головой… Сохрани пустую голову…

Перед глазами вдруг предстал образ Марка Аврелия, почему-то одетого в белую тогу, которую тот никогда не носил. Марк Аврелий… Император-философ, он был одним из мудрецов, которыми Сандро больше всех восхищался… Он тоже был по натуре склонен к грусти. Но ему удавалось победить ее. Он был далеко не софистом, оторванным от мира и житейских забот, он был одним из тех редких философов, которые ведут особенную жизнь, в которой никогда не изменяют своим принципам. Множество проблем Римской империи, конфликты, заговоры и войны не лишили его мудрости. Даже на поле сражения он вел себя как философ…

Сандро тряхнул головой и открыл глаза. Огляделся. Везде плотные заросли… Он продолжал идти вдоль ручья и оказался у запруды, окруженной кустами густого зеленого цвета с блестящими листьями, цветущим кустарником и бамбуком. Поблизости виднелась плоская скала, черная и блестящая. Белые и розовые цветы. Сандро остановился, невольно залюбовавшись этим местом, его покоем и безмятежностью.

Внезапно по телу пробежала дрожь. В воде кто-то был… Женщина… Он затаил дыхание и почувствовал, как кровь бьется в венах. К счастью, она стояла к нему спиной. Сандро не мог сдвинуться с места, вынужденный смотреть на индианку, своего врага…

Внезапно ему пришло в голову, что она, возможно, не одна. Стараясь не шелохнуться, он обвел глазами пространство вокруг себя в поисках других человеческих существ, но никого не увидел. Тогда он снова бросил настороженный взгляд на водоем.

Скрестив вытянутые руки, она держалась за ветку, опустившуюся к воде. Он не мог видеть ее лица, видел только волосы, собранные в длинную косу, наполовину опущенную в воду, затылок и часть спины с остро выдающимися из-за вытянутых рук лопатками.

Слева засвистела птица, и она повернула голову, открыв Сандро свой профиль. И он вспомнил, что недавно видел ее около своей хижины.

Он так и стоял, не шелохнувшись, не зная, что делать, мечтая остаться невидимым, но не сводя глаз с молодой индианки. Он чувствовал себя загипнотизированным, его волю и способность принимать решения как по волшебству парализовало остановившееся время. Разум словно уснул, а все чувства были поглощены этой сценой: легкое журчание воды, свет, струящийся сквозь растительность, нежный ветерок, насыщенный запахами джунглей.

Вдруг она опустила плечи и поплыла, мягко рассекая воду, от чего пошли легкие волны, достигавшие берега исчезающими кругами. Потом выпрямилась и стала медленно подниматься по противоположному берегу. Глазам Сандро постепенно открывалась ее спина, затем талия, очень тонкая… Он не мог отвести глаз от этого обнаженного тела с такой гладкой, такой смуглой кожей… Показалась верхняя часть ягодиц, и Сандро вдруг понял, что невольно наслаждается этим зрелищем, и от этой мысли ему стало мерзко.

Он повернулся и побыстрее ушел.

14

— Умоляю, сделай что-нибудь для нас!

Старая индианка зашлась приступом кашля, которому, казалось, не будет конца. Элианта прижала ее к себе, помогая успокоиться. Накануне очень многие обратились к ней за помощью. И это мучило ее совесть. Она не до конца прошла инициацию и так и не была посвящена в шаманы. Она сама чувствовала, что не совсем готова к такой ответственной миссии. Когда к тебе обращаются за помощью, нельзя ошибиться, рискнуть и ухудшить состояние больного. К тому же не стоит забывать, что слухи об успехах и неудачах шамана быстро распространятся по всей общине. Достаточно нескольких неуверенных действий, ошибок, и ей надолго перестанут доверять.

Элианта тут же укорила себя за такие мысли. Какой же это эгоизм — думать о репутации, когда людям так плохо…

— Пожалуйста…

Старуха говорила хриплым голосом, едва слышным, и слова, выходившие из ее рта, тут же прерывались сотрясавшими ее спазмами кашля. Хотя она еще могла стоять, но, казалось, уже близка к агонии.

Никогда Элианта не встречала такой странной болезни. И почему она так быстро распространяется по деревне? Две трети населения уже заражено. Каждый новый день приносил несколько десятков больных. Что происходит? Иноземцы здоровы. Духи рассердились на ее народ? Но почему? Какое табу они нарушили? Какой закон природы преступили? Что осквернили?

Каждый вечер во время Jungle Time Озале видела, как распространяется зараза. Накануне она при всех спросила, почему Элианта ничего не предпримет. Этот упрек, совершенно не свойственный обычаям общины, заставил первый раз в жизни ее почувствовать стыд. Странное чувство.

Старуха присела на камень. Элианта пошла дальше в деревню. Какое удручающее зрелище! Те, кто не лежал в малоке, дремали там и сям, сидя на пнях, растянувшись на откосах, скрючившись около кострища. На лбах блестели капли пота. И отовсюду слышался бесконечный кашель, этот адский кашель, сотрясавший тела изможденных людей, которые едва дышали.

Элианта стала винить себя. Почему же она не заболела? Почему ее пощадили?

Чем больше она бродила среди больных, тем яснее ей становился ответ. Духи оставили ей здоровье именно для того, чтобы она могла прийти на помощь другим. Болезнь, от которой они страдали, — это вызов ей. Это ее миссия. Она сомневалась в своих способностях, в последнее время забыв о своем предназначении. Оно взывало к ней, вынуждало ее решиться и начать действовать. Своей судьбы не минуешь… Она должна верить в себя, в свои силы. И тогда она справится.

Новость о ее решении быстро распространилась по деревне.

— У нас опять есть шаман, — сказали люди. — Мы спасены!

Элианта чувствовала в себе готовность к этой миссии, налагающей огромную ответственность. Все надежды были только на нее. Выживание народа легло на ее плечи.

Однажды вечером она собрала всех больных вокруг большого костра. Некоторых пришлось нести, это сделали наиболее крепкие. Люди были усталые, истощенные, но в глазах светилось доверие к ней.

Пылающие угли вынули из очага и положили рядом, сделав из них менее яркий костер, над которым подвесили котел. Элианта аккуратно собрала бесценные лианы, из которых готовится айяхуаску, напиток, который даст ей возможность разговаривать с духами, понять болезнь и узнать, какими растениями ее нужно лечить. Строго следуя наставлениям учителя, тщательно сняла с лиан кору и порезала ее на куски. Потом растерла стебель в порошок, оборвав листья. Сложила в котелок и залила водой. В течение трех часов она томила настой на медленном огне, и он испускал вокруг магические запахи айяхуаску.

Наступила ночь, окутав деревню покрывалом таинственности. Элианта опустилась на колени перед костром и подула на угли, раздувая жар оранжево-желтого пламени. Послышалось тихое пение больных в унисон с шепотом их молитв.

Элианта подняла тяжелый сосуд и отфильтровала его содержимое, перелив в другой котел, который тоже поставила на угли. Душистый очаровывающий пар клубился легкими кольцами, обволакивая лица, лаская души. Медленно, очень медленно коричневая жидкость густела, темнела, приобретая цвет сумерек.

Элианта глубоко вдохнула, потом очень долго и медленно стала выдыхать воздух. Момент настал. Она предстала перед своей судьбой, ее долг — выполнить миссию. Она была спокойна и доверяла себе.

Элианта налила немного жидкости в глиняную чашу и поставила на землю перед собой.

Больные в белых одеждах, слабо освещенные огнем, походили на фантомы, возникшие из темноты и бормочущие тихие жалобы.

И тут Элианта запела. Слова песни были завещаны ей учителем. Она пела на древнем языке, забытом всеми, смысл которого она и сама не всегда понимала.

Trёnё trёnё trёnё

achkapachbё

iñayubichё yaki

ikaiko agayuchkin…

Она взяла чашу и поднесла к губам. Больные не отрывали от нее погасших глаз, в которых плясали отблески пламени. Эти глаза подбадривали ее, придавали ей сил, чтобы она смогла спасти больных.

Она сделала глоток. Очень горький вкус заполнил ее рот, начал обволакивать язык, десны, небо. Ее глаза закрылись, и она долго оставалась без движения. На несколько мгновений она открыла глаза и увидела лица в красных отблесках костра, которые слегка покачивались в такт тихому мелодичному пению.

Элианта сделала второй глоток, который показался ей еще более горьким, а потом залпом выпила оставшееся. Некоторое время посидела с закрытыми глазами, чувствуя теплоту огня, который освещал ее веки красным, желтым и зеленым. Тепло… Изысканное тепло… Божественное. Слова учителя коснулись ее губ…

Trёnё trёnё trёnё

achkapachbё

iñayubichе yaki

ikaiko agayuchkin…

Она проговаривала их еще и еще, они стали припевом, музыкой, немного резковатой, которая сливалась с причитанием больных. Она кружила ей голову… а огонь… огонь… освещал веки… ее сознание.

Слова начали пляску у нее во рту, принялись танцевать… и ей вдруг стало хорошо… так хорошо… Улыбка… Улыбка в бесконечность…

Через некоторое время появилась тошнота, которая все усилиливась, она стала такой мощной, что ей, казалось, уже невозможно противостоять. Но Элианта приняла и это, она терпела ее, как могла, все то время, что она длилась. И вот она наконец почувствовала облегчение… безмятежность… да, это так… безмятежность — и опять хорошо, да… так хорошо…

Вдруг ей показалось, что бормотание сделалось громче, потрескивание огня превратилось в треск и взрывы, медленное кипение айяхуаску грохотом отзывалось в ушах, будто разбушевавшаяся стихия. Малейший звук казался в десять раз громче. Запахи стали более ощутимыми, более сильными. И тут она увидела сине-зеленый ослепляющий свет. Казалось, он скользит в пространстве, касаясь больных, которые его не замечают. Только она способна была видеть его. Порой ей казалось, что он принимает форму человека, потом форма меняется, и он начинает плавно колебаться, как волна.

Наконец, как Элианта и надеялась, тела больных стали прозрачными для нее. Только одна зона оставалась невидимой: линия опускалась вертикально под шеей, проходила с обеих стороны и образовывала некое подобие гигантской фасолины — средоточие поразившей их болезни, у всех в одном и том же месте…

Впервые Элианта, которой недоставало опыта, видела эту часть зараженного тела. Она расслабилась, веря в айяхуаску, который теперь должен был указать ей растение, способное вылечить неизвестную болезнь. Она ждала. Растение… растение должно подать ей знак… открыться ей каким-нибудь образом…

Сине-зеленый свет продолжал двигаться в пространстве, мощный и прекрасный. Сознание Элианты бродило по воле духов, убаюканное усилившимися звуками песнопений и словами, слетающими с ее губ помимо ее воли. Она была одурманена сильными запахами леса. Она ждала, а время шло и шло, и она не пыталась его укротить…

Постепенно в ее сознании сформировался образ, нечеткий, бесцветный, дрожащий и хрупкий. Сердце Элианты сжалось. Образ, казалось, играл с ней, старался ее соблазнить… Чем больше она сосредотачивалась в надежде узнать наконец растение, которое сможет вылечить ее народ, тем сильнее образ стремился исчезнуть, становясь более прозрачным, более воздушным. Тогда Элианта напряглась, стараясь удержать его, узнать до того, как он исчезнет, но видение ускользало от нее, стиралось.

Элианта тихо вздохнула, стараясь снять напряжение, пытаясь вновь обрести доверие, принять события такими, какими они ей представлялись…

Прошло много времени, и видение, кажется, начало возвращаться, приближаться к ней. На этот раз Элианта сразу увидела его…

Перед глазами медленно, очень медленно вырисовывался очень нечеткий образ зеленого листа, потом он приблизился, увеличился, постепенно приобретая четкость и наливаясь красками. Кровь застыла у нее в жилах.

Лист, который она видела, был не из ее леса. За всю свою жизнь она никогда не встречала его.

15

— Никогда не видел большего идиотизма!

Годи неодобрительно замотал головой. Кракюс стоял у деревянного стола, сделанного из распиленного пополам полена. Рядом валялись пустые коробки от лекарств. В ступке он давил сотни таблеток.

— Отстань! Не мешай мне, — сказал он.

— Ну дашь ты им в таблетках или в порошке, какая разница, ведь ты вылечишь их пневмонию. Именно это важно, разве нет?

Кракюс налег всем своим весом на ступку, то и дело поворачивая ее то вправо, то влево. Белый порошок горкой лежал на деревянном столе.

— Моя цель… не только их вылечить, — проворчал он, тяжело дыша от усилий.

Он продолжал работу до тех пор, пока не растолок все в тончайшую пудру.

— Слава богу — сказал он, — у нас достаточный запас антибиотиков…

— Бог тут ни при чем, — возразил Годи.

Кракюс посмотрел на Годи, и у него вдруг возникла идея. Он улыбнулся.

— Альфонсо, дай мне простыню из твоего спального мешка.

— Мою простыню? Зачем? — захихикал Альфонсо, пережевывая листья коки.

— Увидишь.

— Почему именно мою? Возьми свою…

— Бери обе, они нам понадобятся. Поторопись!

Альфонсо, напротив, двигался как можно медленнее. Кракюс вздохнул и повернулся к Марко.

— Беги к Озале, пусть начинает, и зажги огонь так, как это делают они.

Он посмотрел, как тот уходит, потом пересыпал порошок в глиняный горшок и закрыл крышкой. Вытер руки о волосы, которые приняли беловатый оттенок.

— Пойдем, скоро ночь. Надо прийти до того, как они уснут.

Они пошли по тропинке, ведущей к деревне, затем свернули в темноту, чтобы обогнуть малоку и подобраться к месту за сценой так, чтобы их не увидели собравшиеся. Они потребовали, чтобы пришли все, не только больные.

От сцены их отделяли густые заросли папоротников, поэтому их было не видно.

Кракюс снял ботинки, форму, майку и даже носки и подвязал на талии вдвое сложенную белую простыню, завязав ее на спине. Вторую положил на голые плечи в виде длинного шлейфа, который волочился по земле.

— Пойди, сделай знак Озале, — велел он Альфонсо.

Кракюс терпеливо дождался, когда она его объявит.

Вечерняя прохлада заставила его вздрогнуть. Чьи-то шаги за спиной. Он повернулся и оказался лицом к лицу с Марко, который, увидев его, расхохотался.

— Замолчи!

Но тот аж согнулся.

— Это что — одеяние гуру, которое было у тебя на Рождество?

— Заткнись! Мой выход…

Он обогнул куст и поднялся на сцену. Девять костров образовали большой круг, Кракюс медленно пересек его, держа перед собой открытый глиняный горшок. Он чувствовал приятное тепло на своем почти голом теле. В центре торжественно стоял пень, которому предстояло сыграть роль стола, на нем стояли сосуд и чаша. Вся деревня была перед ним, некоторые сидели, другие едва стояли или лежали. Кашель сотрясал их ослабевшие тела. В отблесках потрескивающего пламени он заметил похудевшие лица. Запах горящей древесины заполнял сцену, от костров поднимался дым.

Кракюс помедлил. Потом опустил руку в горшок и торжественно вытащил ее, сквозь его пальцы сыпался белый порошок.

— Пусть больные выйдут вперед! — проговорил он торжественно.

И сам удивился, каким красивым, низким и сильным голосом он произнес эту фразу. Его голос, казалось, отдавался в лесу. Лучше и не сделаешь.

Он посмотрел на людей, немного подождал и понял: никто не сделал ни шага. Некоторые повернули головы, обменялись взглядами, но никто не встал.

Он вновь громко объявил:

— Этот порошок излечит вас! Идите ко мне, и вы будете здоровы!

Но и эти слова не вызвали никакой реакции.

Кракюс не знал, что еще сказать. Что делать? Даже под страхом смерти эти бараны отказываются последовать за ним. Он почувствовал, как его охватывает гнев. Точнее, гнев, усиленный стыдом. Он попал в нелепое положение, он здесь, на сцене, замотанный в белую простыню, с напудренными волосами. Марко, должно быть, веселится от души, а Годи его презирает…

От беспомощности ему захотелось… ударить кого-нибудь, неважно кого.

Вдруг он заметил тень Альфонсо, который пробирался к нему. Наемник подошел с озабоченным видом и зашептал на ухо:

— Они слишком слабы, чтобы встать. Они не могут идти. У них нет сил даже говорить. Пойди к ним и сам принеси им порошок.

«Не уверен», — сказал себе Кракюс. Он не должен перемещаться, спускаться со сцены, где ему помогает некая аура. Ему следует возвышаться над ними. Спускаться нельзя. Кроме того, таким образом наряженный, он наверняка будет выглядеть нелепо. Это исключено.

— Заставь их прийти. Помоги им!

Альфонсо открыл рот от удивления.

— Но как? По крайней мере, не всех же к тебе тащить?

— Несите больных!

Альфонсо повернулся к Марко с вопросительным видом.

— Давайте! Пошевеливайтесь! — приказал Кракюс.

Он был в бешенстве. Ему не удавалось добиться ни малейшей помощи от соратников. Он торчал на сцене, одетый как невеста, в идиотской позе, с глиняным горшком в руках.

В конце концов его люди решились и привели каждый по больному. За ними тут же двинулось несколько здоровых индейцев, а вслед за ними потянулись и другие страдальцы. Возникла небольшая очередь к нему.

Марко был в отвратительном настроении.

— Из наемников мы превратились в санитаров, — ворчал он.

— Да, наша функция обесценивается, — согласился Альфонсо, продолжая жевать.

Первый больной подошел к Кракюсу, который стоял прямо, точно Цезарь, чтобы подчеркнуть свое превосходство. Он посмотрел на индейца сверху вниз.

— Веришь ли ты, что в моих силах тебя вылечить?

У больного едва хватило сил, чтобы поднять умоляющие глаза к своему спасителю и выразить согласие медленным покачиванием головы.

— Да свершится по вере твоей, — изрек Кракюс с помпезным видом.

После этого сунул руку в горшок, взял большим и указательным пальцами щепотку белого порошка и величественным жестом поднес ко рту страждущего.

— Это мой порошок…

И посыпал его в полуоткрытый рот больного.

Порошок, должно быль, попал не в то горло, потому что тот страшно закашлялся. Кракюс взял сосуд из тыквы, плеснул в чашу немного жидкости и протянул ему.

— Это мое вино.

Больной сделал глоток, и Альфонсо унес его. Подошел следующий.

Дефиле продолжалось более часа. Вдруг перед ним оказалась Залтана, молодая индианка, которой он испачкал белье. Она держала за руку ребенка. Даже больная, она была желанна ему. Он сделал вид, что осматривает ее и, воспользовавшись этим, потискал ее грудь. Резким движением она отстранилась. «Скромная», — подумал Кракюс. Ей это приятно, но она стесняется, поэтому скрывает, что получает от этого удовольствие. Ты ничего не потеряешь, если подождешь, моя красавица.

Он перешел к следующему.

Церемония повторялась каждый вечер. На третий день появились первые признаки выздоровления. Через неделю Кракюса стали почитать как великого шамана.

16

Не гордись, если излечишь больного, говорил ей учитель, иначе болезнь, от которой ты избавила его, останется в тебе.

Элианта хорошо усвоила урок. Тогда почему же она стыдится своей неудачи? Дело, которое, как она чувствовала, было ее миссией, не требовало признания и не зависело от результата. Ее призвание гораздо выше этого. Она чувствовала, что таковым должно быть и ее положение в общине. Неудача, постигшая ее в тот день, означала, что ей просто следует подготовиться, ей самой, только ей. В последнее время ей не хватало воли, чтобы за это взяться. У нее появилась привычка ежедневно проводить по многу часов перед видофором, смотреть на него, ни о чем не думая, и она все откладывала свои планы на потом. Но ведь это было не срочно.

А пока ее народ может рассчитывать на Кракюса, которому удалось спасти их от таинственной болезни.

Как замечательно, что среди чужаков оказался шаман. Без него всей общине грозила такая опасность…

Элианта пришла к водопаду и села на берегу. Какое счастье, что можно смотреть на небо, на солнце… Она так привыкла к лиственному своду над головой, что свет, льющийся через прогалину в нем, вызывал у нее почти головокружение. Небо казалось таким далеким, таким огромным…

Она глубоко вздохнула, медленно наполняя легкие воздухом, который всегда казался ей более прохладным в том месте, где слышался шум воды у подножия водопада, в двадцати метрах ниже.

Кракюсу, который теперь стал героем, удалось убедить всех осуществить его странную идею по реорганизации деревни. Помешать этому ей не удалось. Ей было очень жаль, она не сомневалась, что это ошибка.

Деревня принялась за работу, и было построено множество маленьких семейных хижин, разделенных перегородками на комнаты. Каждый ребенок спал отдельно, изолированно от родителей, братьев и сестер, как будто он наказан или изгнан из общины.

Элианте было от этого грустно, так грустно… Она и сама жила теперь в отдельной хижине, одна, совсем одна, такая одинокая… А ведь она так любила делить жизнь с другими, быть с ними рядом… Брошенная малока стояла пустая, безнадежно покинутая.

Годи сконструировал несколько видофоров, распределив их по всей деревне, и теперь индейцы уже не собирались вечерами у большого костра. Только Jungle Time объединяло людей, но это длилось недолго, а затем каждый возвращался к себе. Они уже даже не ели все вместе…

Элианта искренне верила, что Кракюс не прав, но теперь все слепо последовали за ним.

Повсюду вокруг деревни воздвигли палисадники, большие деревянные изгороди, которые отделяли их от леса, от природы… Правда, чтобы немного оживить эти ограждения, Кракюс попросил индейцев нарисовать картины, большие красочные фрески, изображающие сцены из жизни. Удивительная вещь, все нарисованные женщины оказались очень худенькие, и тем не менее у всех была очень большая грудь. Не очень реалистично, ну да ладно, разве это не особенность искусства?

Вечером теперь по всей деревне зажигали костры, так что невозможно стало видеть звезды, сверкающие сквозь ветви деревьев, как бывало раньше. Индейцы многое сделали для расчистки территории: теперь внутри ограды почти не было деревьев. От них никакой пользы, только привлекать всяких тварей, объяснил Кракюс.

Элианта поднялась и пошла в деревню. Приближаясь к ней, она услышала красивый бой барабанов. Кракюс настоял, чтобы во всех четырех концах деревни постоянно играла музыка. Теперь мужчины, женщины и дети играли на разных инструментах. Это было приятно, хотя постоянный шум мешал слушать ветер в кронах деревьев, пение птиц и журчание ручья…

Она пришла в то место, где была большая пустынная площадь, и вдруг ее осенило. Чтобы компенсировать оторванность людей друг от друга, можно устраивать здесь какие-нибудь мероприятия, которые собрали бы всех вместе. Ну, конечно же! Это решение проблемы! Чтобы никто не разбегался после Jungle Time, она предложит им собраться, чтобы потанцевать, рассказать друг другу истории, короче, сделать что-то вместе. И еще попросит Можага почаще приходить рассказывать сказки, может быть, даже каждый вечер. Если он согласится, будет просто чудесно!

Приближаясь к своей хижине, она увидела сидящего на земле маленького мальчика в слезах, тот рыдал, закрыв лицо руками. Она присела около него.

— Что случилось, малыш?

Ребенок не ответил, продолжая плакать.

— Если ты расскажешь мне о своем горе, может быть, я смогу тебе помочь.

— Это месье, — выговорил он, рыдая. — Он не разрешает, чтобы я спал с мамой. — Сказав это, он зарыдал еще сильнее.

— Может быть, ты привыкнешь…

— Нет, — возразил он, яростно замотав головой.

Элианта взяла его за руку.

— Дыши, дыши.

— Я… не спал… ночью, — сказал он, всхлипывая. — Я… очень боялся… и… мне очень не хватало мамы.

У Элианты защемило сердце.

— Я видел… месье… сегодня, — вновь заговорил ребенок, — он сказал… что я должен… опять спать один… в эту ночь.

— Ты объяснил ему, что тебе страшно?

— Да.

Маленькая ручка, которую она сжимала в своей, была горячей. Бедный малыш был безутешен.

— Ладно, — сказала она. — Послушай, не настаивай. Больше не говори об этом с ним. Иди спать в свою комнату, подожди немного, а затем тихонечко встань и иди в кровать родителей. Я уверена, что твоя мама ничего на это не скажет.

Мальчик выпрямился и повернул к Элианте заплаканные глаза. Все его маленькое личико было мокрым.

— Ты думаешь?

Элианта с улыбкой покачала головой.

* * *

Сандро долго смотрел на тарелку с вареной маниокой, стоящей перед ним, потом оттолкнул ее и обхватил голову руками. Есть скоро станет так же тяжело, как и заснуть. Ему уже ничего не хотелось…

Он вздохнул так, словно выдыхаемый воздух смог унести с собой его скверное настроение, меланхолию, которая поселилась в нем, точно тина у берега реки.

Ему привиделся Марк Аврелий. Он строго на него посмотрел. «Постыдно, чтоб в той жизни, в которой тело тебе не отказывает, душа отказывала бы тебе раньше», — сказал философ.

Сандро быстро заморгал.

Почему мысли императора преследуют его?

— Я больше не могу этого выносить!

Голос Кракюса. Сандро поднял голову. Тот швырнул свой рюкзак на стол и рухнул на бревно, служившее табуретом. Запыхавшийся и покрытый потом, он шумно дышал.

— Что происходит?

Плохое настроение Кракюса послужило чем-то вроде утешения для Сандро. Теперь страдает не он один. Он вдруг почувствовал себя немного лучше…

— Дикари последовали за Элиантой, которая каждый вечер собирает их вместе. В отдельных хижинах они только спят. Нам не удается изолировать их друг от друга.

Сандро посмотрел на него.

— Мне плевать, — сказал Кракюс.

Он достал пакет с табаком и скрутил сигарету.

Сандро встал и сделал несколько шагов вокруг стола, собираясь с мыслями.

— Ладно. Хорошо. Так мы ничего не добьемся. Они слишком счастливы, когда вместе. Нужно взяться за них более изощренно.

Кракюс внимательно посмотрел на него. Сандро продолжал:

— Мы разделим их, создавая иллюзию, будто они поддерживают связь между собой.

Недолгое молчание.

— Пока не очень понятно, но кажется заманчивым и изощренным.

— Мы внушим им, что отношения между людьми ограничиваются обменом информацией, сообщениями. И скроем все остальные уровни общения, словно их не существует.

— Остальные уровни?

— То, что бессознательно происходит между двумя людьми, которые смотрят друг другу в глаза. Диалог душ…

Кракюс задумался.

— Когда я говорю с женщиной, я смотрю ей не только в глаза…

— Красота личности скрывается за завесой ее взгляда.

— У женщины это за завесой ее платья…

— За завесой взгляда можно разглядеть душу. Глаза — это вход в душу.

— Под завесой платья можно разглядеть…

— Успокойся, Роберто.

— И это вход в…

— Успокойся.

Кракюс поднес сигарету ко рту и чиркнул спичкой.

— Итак, я говорил, — продолжил Сандро, — мы скроем магию общающихся душ, которая и придает прелесть всем человеческим отношениям, и оставим им только поверхностный слой: обмен информацией.

Кракюс выпустил дым.

— Ну, мне это все равно непонятно. Когда я говорю с кем-то, это означает, что я говорю какие-то слова, разве нет? Чтобы сообщить информацию, а не ласкать чью-то душу!

— Не совсем так. Каждый день миллионы людей встречаются и общаются, говоря о погоде. Ты правда думаешь, что их подлинное намерение — это обмен метеорологическими данными? На самом деле всем плевать на погоду. Это предлог для создания отношений, для обмена чем-то неощутимым, чему и названия-то не подобрать.

— Да…

— Нужно найти средство, чтобы наши индейцы продолжали обмениваться информацией, не предлагая ничего другого. Поставить их на уровень фактов и сделать их отношения более поверхностными. Лишить их душевных человеческих отношений…

— Все это несколько туманно.

Кракюс затянулся сигаретой, подождал немного, подумал, потом выпустил дым легкими колечками, они полетели в сторону деревьев.

— У меня идея, — сказал Сандро. — Нам нужна группа мальчишек, которые займутся передачей письменных посланий жителям деревни. Мы снабдим их колокольчиком, и каждый из них при приближении к хижине получателя будет звонить, затем положит у входа письмо и уйдет. Таким образом, у индейцев отпадет надобность выходить из дома, чтобы рассказать друг другу новости. Они почувствуют, что связаны между собой, тогда как на самом деле они станут еще более изолированы и почувствуют еще большую потребность общаться друг с другом…

— И будут испытывать еще большее желание увидеть мальчишек…

— Что на самом деле только усугубит проблему, увеличивая изоляцию…

— Гениально!

Кракюс затянулся сигаретой.

— И это не так трудно организовать.

— Я думаю, дети должны согласиться. Это их развлечет.

Кракюс посмотрел на него с лукавым видом.

— Погоди-ка. Мы не станем просить мальчишек делать это добровольно. Им за это будут платить.

— Кто?

— Индейцы, разумеется! Мы заставим их вкалывать, и это будет уже второй причиной, по которой они почувствуют себя несчастными!

— Не забывай: у них нет денег, наличности, я имею в виду.

Кракюс размышлял несколько секунд.

— Это не проблема. Мы создадим деньги.

— Как?

— Я подумаю. Дай мне время.

Сандро присел за стол напротив Кракюса, взял флягу и отхлебнул воды. Вдруг послышались голоса. Сандро обернулся.

Группа мужчин с луками за плечами направлялась к лесу, за ними шагала ватага детей. Сандро стало не по себе.

— Смотри, смотри, — сказал Кракюс.

Сандро сделал еще глоток.

— В чем дело? — закричал Кракюс.

— Замолчи! — умоляющим тоном тихо сказал Сандро.

— Пойди посмотри!

— Что-то не так?

Один мальчик направился к ним бегом.

Сандро отвел глаза.

— Куда идут эти люди? — спросил Кракюс.

— Они идут на охоту. На всю ночь! — ответил мальчуган гордо.

Он стоял совсем рядом с Сандро, так, что тот мог чувствовать запах его кожи.

— А Залтана где?

— Мама осталась в деревне.

— Ну, давай беги!

Мальчик мигом присоединился к группе. Кракюс наблюдал за ними издалека.

— Я запретил тебе приводить ко мне индейцев! — выдохнул Сандро.

— Но это же просто мальчик.

— Чтобы этого никогда не повторялось.

Кракюс раздавил сигарету об стол, потом в сердцах швырнул ее на землю.

Сандро закрыл глаза и вздохнул.

— Я хочу, чтобы вы работали быстрее. С меня всего этого довольно.

Кракюс нахмурился:

— Тебе стоит только дать знак, и мы их укокошим. Только скажи.

— Нет-нет… Только не это. Остановимся на наших планах. Но я хочу, чтобы дело продвигалось быстрее.

— Без проблем. Расскажи мне о начальных этапах.

Сандро глубоко вздохнул:

— Мы оторвали их от природы, сейчас мы отделяем их друг от друга, влияя на их желания, чтобы все их решения были продиктованы внешними причинами, а не внутренними, личными.

— Я уже начал. В физическом плане.

— Надо придать делу более широкий размах.

Кракюс посмотрел на группу мужчин и детей.

— Хорошо, для начала используем мальчишек для передачи посланий. При этом они могут предлагать еще что-нибудь привлекательное, я не знаю… ну, что-нибудь из еды, например.

— Да, над этой идеей стоит подумать.

Кракюс согласился, довольный собой.

— Нужно сделать еще одну вещь, — сказал Сандро.

— Да?

— Нужно отделить индейцев от их собственной натуры. Я хотел бы сделать так, чтобы они не смогли больше ощущать себя.

— Ты хотел бы, чтобы они перерезали друг другу глотки?

— Нет, чтобы они не могли чувствовать себя в прямом смысле… Я хотел бы блокировать их общение через запахи.

— А это что еще такое?

— Часть нашего общения происходит через запахи. Совершенно бессознательно, но это очень важная вещь.

Кракюс разразился смехом. Сандро ненавидел этот смех. Этот тупица Кракюс насмехается над ним.

— Это что еще за бред?

— Это не бред. В этой области были проведены исследования. Они показали удивительные вещи.

— Например?

Сандро вздохнул.

— Теперь тебя заинтересовал этот бред?

— Ну, давай, расскажи…

Сандро еще немного потомил его.

— Ладно, например, выяснилось, что именно запах более всего влияет на чувство влюбленности и нашу привязанность к кому-нибудь.

— Да, а иногда это и то, что больше всего отталкивает…

— Ученые провели эксперимент. Они завязали глаза одному мужчине, затем перед ним построили в ряд десяток женщин.

— Мне бы это понравилось, такой вид эксперимента.

— Затем попросили его подойти и понюхать каждую из них.

— Понюхать?

— Ну да.

— Ученые просят какого-то типа обнюхивать самок? А сколько они получают, чтобы проводить такие эксперименты на наши налоги?

— Мужчина должен был с завязанными глазами классифицировать женщин по запаху тела в порядке убывания согласно его предпочтениям.

— Этого еще не хватало!

— Затем ученые определили генетический код каждой женщины. И выяснили, что наибольшее предпочтение мужчина отдает женщине, чьи гены больше всего отличаются от его собственного генокода. Известно, что это является условием оптимальной репродукции. Чем больше разнятся гены родителей, тем более здоровые получаются дети.

— Неужели?

— Доброволец проклассифицировал десять женщин, начав с той, запах которой казался ему наиболее предпочтительным, и закончив той, которая понравилась ему менее всего. Эта классификация полностью соответствует классификации их геномов — от наиболее отдаленных к наиболее близким.

— Потрясающе. Как я мог жить, не зная этого.

— Я хочу, чтобы ты попросил Годи составить духи, и ты раздашь их всем. Я хочу нарушить их обонятельное общение. А кроме того, они станут менее чувствительны к естественным запахам — цветов, растений и леса. Так они еще более отдалятся друг от друга…

— Все, что прикажешь.

— А теперь мне надо отдохнуть. Я плохо себя чувствую.

Кракюс развел руками и спокойно удалился, делая вид, что громко разговаривает сам с собой.

— Ах, если бы меня видела моя мать! Чем ты занимаешься, дорогой? Я занимаюсь обонятельным общением с индейцами Амазонии, мама. А ведь есть такие, которые подыхают от скуки, сидя за письменным столом. А, моя жизнь… Эх…

17

История типа, который нюхал женщин, возбудила Кракюса. Ему этого не хватало. Ему не хватало самок. Он не пропустил мимо ушей слова мальчика, что отец всю ночь будет на охоте. У него есть возможность заняться его женой, красавицей Залтаной… С самого начала она хотела его, это очевидно. Только этого и ждала. Сегодня вечером он утолит ее желание. Эти индианки более естественные, чем городские самочки, сказал он себе. Итак, пора действовать.

Наступила ночь, Кракюс дожидался в хижине, когда луна поднимется достаточно высоко. Надо быть уверенным, что все спят. Потом он пошарил в своем рюкзаке. Искал, искал, искал и наконец нашел. Трусы, красные, как цветок канны конго, с несколькими нашитыми вертикальными черными полосками, выгодно облегающие тело. Без сомнения, она никогда не видела самцов, наряженных вот так. Она будет потрясена, женщину обязательно надо удивить. Только так она позволит себя соблазнить. Это отвлекает ее от обыденности.

Он разделся и натянул трусы. Затем задумался, не надеть ли что-нибудь еще, выбрал свое пуховое одеяло и накинул на плечи. Потом он его быстренько скинет.

Он собирался почистить зубы ультрасильной мятной пастой. Это выгодно отличит его от дикарей, дыхание которых, несомненно, напоминает о глотке каймана. Потом тщательно причесался и стал осматривать результаты своей деятельности в миниатюрном зеркале, которое пришлось вертеть вокруг всей головы, чтобы рассмотреть по частям. Его волосы, хоть и коротко подстриженные, образовывали вихор. Черт! Он намочил руки и пригладил пальцами непослушную прядь. Вновь посмотрелся в зеркальце. Вихор остался на месте. Разозлившись, он пошарил в рюкзаке. Но, сколько ни рылся, ничего не нашел. Тогда он вывалил содержимое на землю и все же отыскал маленький тюбик. Пробный образец геля, который остался от одного клиента. Он выдавил на ладонь вязкую массу размером с большой орех и тщательно размазал по волосам. Холодная и липкая. Запах малабара[5] ударил в нос. Тем лучше. Это ее тоже удивит.

Он взял фонарь и вышел. Его окутала ночная прохлада, и он запахнулся в свое пушистое одеяло. Сильно шумел ветер в кронах, трепетали листья, а ветви мрачно поскрипывали. Прекрасно. Их меньше будет слышно. Он обожал, когда женщины кричат, это страшно возбуждало его. Но сейчас надо, чтобы она молчала, чтобы не разбудить ее сопляка в соседней комнате. К счастью, планируя семейные жилища, он позаботился о том, чтобы разделить спальни центральной комнатой. Во всяком случае, у малютки первый сон. Непробудный.

Стояла кромешная тьма. Кракюс пошел к деревне, освещая дрожащим светом карманного фонарика у себя под ногами. Приближаясь к центру, он увидел луну, поднимающуюся в просвете деревьев. Он обошел площадь, где догорал костер, последние красноватые угли вспыхивали от порывов ветра. Он поежился и пошел дальше. Наконец он добрался до хижины Залтаны и подошел ближе. Тишина. Только ветер свистит в ушах, все сильнее и сильнее. Он внимательно осмотрелся. Никого. Двумя пальцами он осторожно приоткрыл дверь. Но тут порыв ветра вырвал ее у него из рук и с грохотом ударил о стенку. Кракюс придавил ее рукой, чтобы удержать в этом положении, и постоял немного, не двигаясь.

Ничего. Внутри дома было тихо.

Он вошел и плотно закрыл за собой дверь, преодолевая напор разбушевавшегося ветра. Тишина, царившая внутри, поражала. В воздухе стоял запах свежесрезанной пальмы тулури, которой были обиты стены. Маленькая комнатка была почти пустой. Ствол вместо стола. Несколько глиняных горшков. Две-три белые простыни.

Кракюс подождал немного, затем сбросил свое одеяло на землю. Тщательно поправил трусы и толкнул дверь в комнату. Залтана прилежно следовала указаниям: отказалась от гамака и пользовалась теперь тюфяком, набитым соломой. Она спала на нем, укрывшись большим куском ткани, ее красивые черные волосы разметались по небеленой простыне. Кракюс почувствовал, как нарастает возбуждение. Через несколько минут он овладеет ею. Он будет заниматься с ней любовью так, как ей и не снилось. Эти дикари, скорее всего, делают это всегда одинаково, в одном положении.

Он сделал шаг к ней. Ее грудь вздымалась под простыней.

Он наклонился, схватил одеяло за уголок и тихонько потянул. Она открыла глаза, но, увидев его, никак не отреагировала, словно в этом не было ничего неожиданного. Он не ошибся, она только этого и ждала.

— Я пришел побыть с тобой.

Она смотрела на него, не говоря ни слова, очевидно, еще толком не проснувшись. Ничего, скоро она очнется.

Он тихо вдохнул, слегка наполняя воздухом грудную клетку, и перестал тянуть одеяло, не открывая ее наготу совсем. И тут ему открылась кошмарная картина. В ее постели лежали двое детей. Двое малышей, свернувшись калачиком, лежали, прижавшись к ней!

Его охватил гнев.

— Черт, что они здесь делают? — воскликнул он.

Залтана, моргая, продолжала молча смотреть на него.

— Я приказал, чтобы дети спали отдельно, в своих комнатах! Почему ты не сделала этого? А?

Он почувствовал собственное бессилие. Его водили за нос.

Она все смотрела и молчала, но, казалось, его гнев ее нисколько не испугал. Кракюс почувствовал себя еще более жалким.

— Ты меня понимаешь?

Нет, было видно, что не понимает.

— Дети спят в постели родителей! В постели родителей! Нездоровое место… место… нечистое…

Она все еще не проснулась или просто делает вид, что не понимает?

— Ты понимаешь, что они лежат… в постели, где ты и твой муж занимаетесь любовными играми?

Она зевнула и вновь заморгала глазами, ослепленная светом фонаря, потом сонным голосом сказала:

— Роберто, почему ты надел такую смешную набедренную повязку? Это чтобы прийти и сказать мне все это посреди ночи?

18

Целых три дня Кракюс переживал свое поражение. Он был уверен: все это дело рук Элианты. Это она за его спиной подговорила сородичей нарушать правила, которые ему с таким трудом удалось им внушить. Она тайком сопротивлялась ему, портила все его труды. Это же очевидно! И остальные вторили ей…

Все-таки спас их от пневмонии он, а не она. У индейцев короткая память. Надо было оставить нескольких умирать, это запомнилось бы лучше, этого бы они не забыли. У Элианты не хватило даже гордости отойти в сторону после своего провала. Все же ей есть чего стыдиться до конца жизни.

Самое время избавиться от нее раз и навсегда.

Он дал себе три дня на решение проблемы.

— Альфонсо!

Тот долго, очень долго не появлялся у двери и наконец вышел, жуя свой наркотик.

— Что?

— Ты сделал то, о чем я тебя просил?

— Да.

— Замотал ее в простыни, чтобы она не ускользнула?

— Да.

— Но не слишком туго, чтобы не навредить ей?

— Да.

Кракюс был удовлетворен. Наконец-то он с первого раза добился того, чего хотел.

— Ты хорошо усвоил: когда придут за мной искать помощи, ты ответишь, что учитель медитирует и что нельзя беспокоить его ни под каким предлогом.

— Да.

— И ты придешь и подашь мне знак, что все уже… закончено.

— O’кей, шеф.

Кракюсу нравилось, когда парни называли его шефом. Но это случалось редко. Слишком редко. Сегодня он довольно сухо поговорил с Аьфонсо, может быть, это и помогло. Все же нужно быть строгим со своими людьми, только так тебя станут уважать.

Он растянулся в гамаке. Долгие часы придется заниматься тем, что ему совсем не по душе: сидеть на одном месте, ничего не делая. Но это необходимо. Совершенно ни к чему, чтобы его видели и могли позвать на помощь.

Он глубоко вдохнул и расслабился. Чтобы убить время, он собирался поразмышлять о том, что будет делать со своими деньгами, когда их получит. Перспектива заработать столько денег возбуждала его более всего.

Гамак плавно покачивался. Он услышал удаляющиеся шаги Альфонсо. Он чувствовал в себе душу генерала, который только что отдал приказ заряжать и ждет в своей палатке результата операции.

* * *

Два дня в деревне не было видно почти никого, кроме ватаги ребят, бегающих повсюду с деревянными колокольчиками в руках. Они звонили в него, когда подходили к жилищу получателя, который торопливо выходил за своей запиской и давал в обмен купу — редкий и очень любимый детьми фрукт за его белую и сладкую мякоть.

Марко и Альфонсо сожалели только об одном: меньше девушек стали выходить наружу прогуляться с обнаженной грудью.

— Ха-ха. Ты только посмотри, им звонят, как прислуге, а они еще за это и благодарят!

— Только что-то не видно, чтобы от этого они стали чувствовать себя несчастными. Еще один дурацкий план Сандро, — сказал Марко.

— Не задавай вопросов, он знает, что делает. Во всяком случае, Кракюс правильно придумал, что они должны платить мальчишкам. Это была хорошая идея!

— Хм.

— По крайней мере, теперь они проводят целый час каждый день, собирая купу. И так как ее все меньше и меньше, им придется ишачить все больше и больше. Со смеху помереть…

— Да, но мне кажется, мы просто теряем время. Не понимаю, зачем мы здесь торчим.

— Сейчас объясню. Затем, что мы будем очень довольны, когда отхватим кучу американских долларов. На остальное мне плевать. По крайней мере, мы ведем здесь спокойную жизнь. No stress, boy.

— По правде говоря, очень уж не хватает адреналина. Я здесь просто загниваю. Мне хочется движухи, черт побери!

Наступила ночь, и они терпеливо дождались, когда индейцы улягутся спать. Они сидели верхом на бревне друг напротив друга, курили самокрутки, чтобы согреться, и время от времени бросали взгляды на отдаленную хижину.

Время шло, но ничего не происходило. В деревне по-прежнему ни звука. Исчезли даже дети, сновавшие повсюду. Их колокольчики теперь не звенели, и после беспрерывного шума, какой стоял в деревне целый день, тишина накрыла деревню, как тропический дождь в летний вечер. Видофоры погасли. Только несколько угасающих костров там и сям еще распространяли слабый свет. Элианта была у себя.

Казалось, план не сработал, и на них опять будут орать. В последнее время Кракюс обращался с ними все грубее и грубее.

Наконец раздался вой, раздирающий ночную мглу. Они застыли, обменялись заговорщическими взглядами и подождали. Потом дверь дома открылась. Через порог, спотыкаясь, переступила тень, затем рухнула на землю. И тут они сразу поняли, что их ждут большие неприятности.

* * *

— Проблема, шеф.

Кракюс мгновенно сел в гамаке. Он нечаянно заснул. Альфонсо стоял в дверном проеме, корчась, как малыш, который хочет писать.

— Что? Паук не укусил? Она убежала?

Альфонсо закусил губу и довольно долго не отвечал.

— Нет, не то…

— Так он укусил?

Тот неуверенно кивнул.

— Но что же тогда? Что случилось?

Вместо ответа Альфонсо поджал губы и скривился.

— Скажешь ты наконец, черт тебя подери!

Он был как будто в затруднении и одновременно упрямился. Кракюс давно подметил: когда возникает проблема, Альфонсо превращается в какого-то липкого слизняка.

— Тебе не понравится, — наконец проговорил тот.

— Говори же или, может быть, тебе помочь?!

Альфонсо отвел взгляд. Кракюс почувствовал, как нарастает напряжение с обеих сторон.

— Ну… Мне кажется, мы ошиблись домом…

Кракюс вытаращил глаза.

— Ты думаешь или ты в этом уверен?

Альфонсо скрючился, а затем покачал головой.

Кракюса словно хватил удар.

Ошиблись домом… Ошиблись домом… Банда кретинов… Почему ему никогда не удается добиться того, чтобы его люди сделали именно то, что от них требуется? Это же было не так сложно… Тогда почему? Он почувствовал себя настолько беспомощным, что напряжение тут же спало. Он почувствовал усталость и отчаяние.

Элианта только что легла спать, когда послышался крик. Душераздирающий. Он раздался из ближайшей к ней хижине. Она быстро выскочила из дома и наткнулась на своего соседа Бимизи, который катался по земле, по его лицу и телу шли судороги.

— Что с тобой? Скажи мне!

— Я… меня… укусил…

Человек едва мог говорить. Он, должно быть, ужасно страдал.

— Где это?

Он не мог ответить.

Другие жители деревни подошли к ним, и вокруг образовалась толпа.

— Принесите воды, — приказала она. — Идите и обыщите его хижину, надо найти животное, которое его укусило.

Прочь сомнения, она должна выглядеть уверенной. Глаза Бимизи вылезли из орбит, в них стояли боль и страх. Он был в шоке. Она взяла его руку.

— Дыши спокойно… спокойно… медленно… Да, вот так… Очень хорошо… Успокойся… Да, вот… Очень хорошо…

— Черная вдова, — раздался голос мужчины, а группа людей уже удалялась в лес, чтобы отнести насекомое подальше от деревни.

Именно этого она и опасалась. Черная вдова. Смертельный укус. Ей сразу же пришло в голову, что этого бы не случилось, если бы Кракюс не заменил гамаки кроватями…

Нужно было действовать как можно быстрее. Очень быстро. В последнее время она часто сомневалась, может ли она быть шаманом. Ее ли это призвание? И даже думала совсем отказаться от этого. Но неожиданно все то, что ее воодушевило, то неясное чувство, которое толкнуло ее на этот путь, поднялось в ней и снова всплыло в сознании. Лечить других — вот ее долг, ее судьба, она не должна отступать. Лишь она может спасти этого человека. На этот раз не понадобится айяхуаску, транс, разговор с духами. Она хорошо знала болезнь и ее причины, а особенно лекарство. Учитель рассказал ей об этом. Подготовка достаточно долгая, но у нее есть время. Это ей по силам. Она должна это сделать.

— Шималис, посиди с ним вместо меня. Успокой его и постоянно давай воды. Сядьте все и успокойтесь, это поможет. Будьте с ним. Залтана, вскипяти воду в котелке. А ты, Аван, возьми факел и иди за мной!

Аван выхватил палку из костра и начал дуть, чтобы разжечь пламя. Элианте надо было скорее собрать необходимые растения. Самое долгое — это приготовление настойки. Помощник едва поспевал за ней со своим факелом, пламя которого лизало влажные ветви на их пути, отбрасывая на растения живой и таинственный свет.

* * *

— Что?!

Кракюс чуть не упал навзничь.

Альфонсо смотрел на него виноватым взглядом.

Только что подошедший Марко заговорил на повышенных тонах.

— А я тебе говорю, перестань психовать. Ты велел, чтобы к тебе никто не приходил. Никто и не придет. Мы сказали им, что нельзя этого делать. Этим займется Элианта, будет его лечить… и все будет в порядке. И хватит орать.

Кракюс сжал голову руками.

— Элианта будет его лечить… Элианта будет его лечить… Мне пришлось из кожи вон лезть, чтобы подорвать их доверие к ней, а вы не только спокойно оставляете ее в живых, мало того, еще даете ей шанс восстановить репутацию! Вы что, совсем голову потеряли или как?

Два идиота смотрели на него, открыв рот.

— Валите отсюда!

Те не двинулись с места.

— Валите! Или лучше нет… Найдите мне Годи. Шевелите задницей, надо остановить Элианту!

Кракюс остался один в тишине хижины. Судорожно схватил пакет с табаком, листок папиросной бумаги и начал скручивать сигарету, но сделал неловкое движение и с грохотом свалился на землю.

— Черт!

«Ну почему меня окружают одни тупицы? — сказал он себе. — Вот бы сейчас выпустить всю обойму, очутившись на поле боя, а не ломать голову над проблемами».

Он метался по дому, тщетно пытаясь успокоиться. Хорошо было бы убить всех.

Годи не заставил себя ждать, хотя и был явно раздосадован тем, что его побеспокоили. Двое других держались у него за спиной.

— Элианта спасет своими травами типа, которого укусила черная вдова. Она уже настаивает свою микстуру. Нужно ее остановить. Что сделать, чтобы она потерпела неудачу?

Годи поднял одну бровь.

— Нужно знать, что шаманы используют смесь…

— Мне наплевать! Скажи, что нужно изменить в магическом напитке, чтобы он не подействовал.

Годи бросил на него мрачный взгляд.

— Среди различных ингредиентов, входящих в возможную композицию, наиболее эффективным было бы убрать…

— O’кей, о’кей. Вот что мы сделаем: Марко, Альфонсо, вы отвлечете эту паршивую шаманку, а Годи уберет то, что нужно, из ее колдовского супа.

Доктор принял снисходительный вид.

— Будем благоразумны, она тотчас же это заметит. Это большие листья…

— Замени другими, похожими!

Годи скривился, но не нашелся, что возразить.

— Давайте пошевеливайтесь! И ни слова Сандро. Он не должен быть в курсе.

* * *

Элианта провела рукой по спокойному лицу Бимизи, закрыла ему глаза, она была потрясена. Она не могла поверить в то, что произошло.

Все жители деревни, собравшиеся вокруг, стали на колени и прочитали молитву, наклонившись к земле. Их тихий шепот поднимался в темном таинственном лесу. У всех были серьезные лица, едва освещенные язычками пламени, угасавшем под котлом. Костер едва теплился в ночной сырости.

Элианта не смогла сдержать слез, они градом катились у нее по щекам. Она чувствовала ужасную печаль. Ей не удалось его спасти, сохранить ему жизнь, поддержать его душу… Теперь остается только думать о нем и молиться, молиться, чтобы его душа освободилась от тела и спокойно отлетела…

Она закрыла глаза.

Вдруг послышался глухой звук шагов, тяжело ступающих по земле, давящих ветви, пинающих заснувшую землю.

Из темноты вышел Кракюс, по бокам от него стояли его дружки, потрясая огромными факелами, отбрасывающими оскверняющий все вокруг свет. Он скользнул глазами по собравшимся, затем уставился на Элианту. Он смотрел на нее в упор тяжелым и обвиняющим взглядом. Его голос, мощный и ужасный, поднялся в ночи, проникая внутрь и отдаваясь в сердце.

— Ты, Элианта, заставила всех поверить, что умеешь лечить людей. Правда же в том, что ты неспособна это делать. Бимизи доверили тебе. По твоей вине он умер.

19

— Я вспоминаю… — сказал Сандро, — когда я был ребенком, мать спросила меня, на каком инструменте я хотел бы научиться играть. Я выбрал гитару, классическую гитару. Я выбрал ее, потому что это один из тех редких инструментов, который хорош сам по себе. Не нужны ни ансамбль, ни оркестр, чтобы играть на нем. На гитаре играют в одиночку. Каждая нота, каждый аккорд, каждое арпеджио исходят от тебя. Это твои и только твои старания, твои чувства, твой талант находят выражение в кончиках твоих пальцев и издают звук, принадлежащий только тебе. Эта музыка, вибрирующая в корпусе инструмента, — твоя и остается твоей…

Сандро стоял в хижине спиной к Кракюсу, который молча слушал его.

— Однажды преподаватель консерватории, к моему сожалению, объявил, что я должен приготовить отрывок, который исполняет… квартет. Квартет… Я растерялся. Я должен был терпеть чужое присутствие и, как мне казалось, вторжение в мое исполнение, в мое искусство трех других учеников. Несколько недель я в одиночку готовил свою партию, работая неохотно. Это была часть отрывка, не имеющая смысла без остальной оркестровки. Потом наступил день, когда преподаватель решил собрать нас вместе. Я шел туда как на казнь. Сначала все по очереди сыграли свои отдельные партии. Мне не понравилось слушать других, к тому же мне претило играть с ними. Мои собственные недостатки всегда меня раздражали, а их были просто невыносимы. Наше дилетантство вылезало наружу, было очевидным, постыдным. У каждого было свое понимание этой музыки, и было совершенно очевидно, что каждый играет ее в соответствии с собственным представлением и чувством. После этого преподаватель попросил нас сыграть вместе, ансамблем. Я очень хорошо помню этот особенный и необычный момент. Он отбивал такт рукой, чтобы помочь нам синхронизироваться. Первое впечатление было очень неприятным: я не слышал себя… У меня было ощущение, что мои звуки исчезли, утонули в партитурах других. Я должен был сконцентрироваться, чтобы с трудом различить их. Я стал играть форте, чтобы мои ноты звучали громче, чтобы они доминировали над другими. Так я боролся долго, моя музыка пыталась выжить среди других исполнений. Потом произошло невероятное. Я перестал бороться, стремиться во что бы то ни стало существовать независимо от других, и моя музыка естественным образом нашла свое место, стала сочетаться с другой. Она растворилась, не перестав при этом существовать. Она вписалась в коллективное исполнение, которое превосходило ее и в котором она была уместна. Это сотрудничество придало ей великолепие. Ансамбль звучал так прекрасно, что далеко превосходил красоту отдельных партий. У меня возникло странное ощущение, совершенно новое для меня. Мне казалось, что руки играют сами по себе, что я их не контролирую. Все ускользало от меня. Я растворялся в группе музыкантов, и вот в чем парадокс: это было не самоотречение, а излияние моих чувств в соединении с чувствами остальных. Отойдя на второй план, я стал существовать еще более интенсивно, но в другом измерении, более широком, более возвышенном. Совершенном. И это испытание для меня… было почти мистическим.

Сандро замолчал, и вновь тишина повисла. Потом он повернулся к Кракюсу.

— Индейцы, — продолжал он, — переживают это счастье каждый день. Они постоянно чувствуют слияние с чем-нибудь, что их превосходит, это своего рода мистическая связь, которая тянет их вверх. — Он сглотнул. — Сейчас, когда мы их разделили, оторвали от природы, мы дадим им муку индивидуализма. Индивидуализма поневоле.

Кракюс смотрел на него, не говоря ни слова.

— Все, что прикажешь, — наконец произнес он. — Скажи точно… что мы должны делать.

Сандро помолчал немного, потом начал медленно мерить шагами комнату.

— Чтобы они стали индивидуалистами, сначала нужно заставить их жить в страхе. Бояться других и страшиться, что чего-нибудь не хватит. Пищи, например… или любви.

Последнее произнесенное им слово, словно кинжал, пронзило его сердце. Ему пришлось собраться с духом, чтобы продолжить.

— Мы заставим их поверить, что земных благ на всех не хватит, что жизнь — это битва индивидуумов, что только лучшие могут выжить и только лучшие могут быть счастливы. Самые сильные, самые быстрые, самые умные… самые красивые…

— Есть в этом доля правды, а?

— В это нас заставил поверить Дарвин. Но Дарвин ошибался…

— Вот как? А что это за теория?

Сандро глубоко вздохнул:

— Дарвин объясняет появление человека на Земле эволюцией видов. Он считает, что некоторые живые существа случайно рождаются более сильными или более ловкими, чем другие, так он представляет себе естественный отбор. Именно те, которые выживают, воспроизводятся, порождая поколение, обладающее теми же выгодными качествами. Итак, виды эволюционировали, отбирая только лучших, самых ловких.

— А в чем он ошибся?

— Это не совсем ошибочно, но естественный отбор не объясняет весь механизм эволюции, на самом деле он гораздо сложнее. И, кроме того, теория Дарвина не объясняет также зафиксированные скачки эволюции. Есть недостающие звенья между видами, необходимые, чтобы подтвердить его теорию. Например, между обезьяной и человеком. В эпоху Дарвина можно было думать, что просто не найдены останки таких промежуточных видов, с тех пор их тщетно разыскивали по всему миру, но до сих пор ничего не нашли…

— Так его теория уже неактуальна?

— Нет… все еще актуальна.

— Не понимаю…

— Скажем, недостающие звенья не слишком-то и стараются отыскать…

— Вот как? А почему?

— Если поставить его теорию под вопрос, это повлечет за собой пересмотр нашего образа мыслей и, возможно, нашего образа жизни. Это нарушило бы… порядок.

— Как это? Не вижу связи.

— Теория Дарвина сформировала нашу цивилизацию. Обусловила наше видение жизни, понимаемой как борьба за выживание. Выжить в этом мире в борьбе со всеми остальными, с природой. Отсюда и вера в то, что технический прогресс нас осчастливит. Капитализм тоже основан на этом. Наши социальные отношения также. Если оглянуться в прошлое, то, пожалуй, все наше общество, начиная с XIX века, развивалось на базе этого представления. Исходящего из теории Дарвина.

Кракюс озадаченно посмотрел на него. Сандро решил, что тот, вероятно, думает, что было бы с его образом жизни, если бы не идеи Дарвина.

— Ладно, о’кей, вернемся к тому, что конкретно мы будем делать с нашими дикарями.

Сандро вздохнул, опустил глаза и стал задумчиво шарить взглядом по земле.

— Я хочу, чтобы они почувствовали то, что необходимо им для жизни, это, как пирожное, которое нужно разделить… слишком маленькое пирожное. Хочу, чтобы они поверили, что жизненных ресурсов не хватит на всех и, чтобы быть счастливым, нужно сразу хватать, чтобы не досталось другим. Все это касается как пищи, так и признания, положения в обществе и материальной собственности…

— Заметь, в том, что касается пищи, ошибки нет…

Сандро поднял на него глаза.

— В мире миллиард человек страдает от недоедания и…

— Да что ты!

— И два миллиарда — от переедания…

— Правда, что ли?

— Земля может прокормить всех, это так же безгранично, как и сама любовь. Все достойны любви, но ничего нельзя сделать, чтобы быть любимым. Но если заставить людей поверить в то, что запасы пищи земной и духовной ограничены, это подтолкнет их к индивидуализму и конфликту. Если решить, что не всех можно любить, рождается соперничество.

— Да…

— Нужно внедрить уверенность, что если другой выигрывает, то я проигрываю. Если кому-то делают комплимент, мне следует почувствовать себя обделенным. Нужно создать конкуренцию во всем, выработать привычку сравнивать себя с другими.

Кракюс задумчиво прошептал:

— Внедрить привычку сравнивать себя с другими.

Сандро сел напротив Кракюса.

— И если мы хотим доконать их окончательно, нужно параллельно уничтожить в них самоуважение. Так мы будем держать их в двойной зависимости: решение индивидуально, но ты не на высоте.

Кракюс согласился.

— А поконкретнее…

— Конкретно мы заставим их поверить, что их невозможно любить в силу их некоторых качеств — физических, интеллектуальных или поведенческих. Нужно начать прославлять редкие индивидуальные успехи, редкие личные подвиги и указывать пальцем на все недостатки, личные дефекты, ошибки…

Кракюс вздохнул и, случайно двинув рукой, столкнул со стола глиняный горшок, который разбился о землю.

— Черт возьми!

Сандро улыбнулся.

— Марк Аврелий говорил: «На ход вещей нам гневаться не следует — что им за дело?!»

Кракюс пожал плечами и встал.

— Ты хочешь сказать мне что-нибудь еще или на сегодня все?

— Этого достаточно.

Кракюс некоторое время помедлил, потом кивнул головой, попрощался и ушел.

«Этого достаточно», — повторял про себя Сандро. На сегодня. Уже много сделано, чтобы дестабилизировать этих людей, которые сломали ему жизнь. Когда наконец они станут несчастны, тогда он, Сандро, сможет обрести внутренний покой.

Но Марк Аврелий не оставлял его в покое. Образ философа то и дело вторгался в его сознание, неустанно нашептывая ему свои мудрые слова.

«Глумись, глумись над собой, душа, только знай, у тебя уж не будет случая почтить себя, потому что у каждого жизнь — и все. Та, что у тебя, — почти уже пройдена, а ты не совестилась перед собою и в душе других отыскивала благую свою участь».

20

Элианте послышалось снаружи тихое позвякивание деревянного колокольчика. Увы, это к соседям. Безнадежно одинокая, она томилась в ожидании послания.

После необъяснимой смерти Бимизи и ужасного публичного обвинения Кракюса она чувствовала себя ужасно. Разумеется, она скрупулезно выполнила все наставления учителя по приготовлению лечебного напитка, и в этом отношении ей не в чем было себя упрекнуть. Смерть Бимизи была загадкой. Нет сомнений, то была воля духов, которой никто не может противиться. Да и никто в деревне ее не винил. Но слова Кракюса неотвязно звучали в ее сознании, и она не могла не обвинять себя.

Прошло несколько недель, а она все никак не могла прийти в себя. Она, которая наслаждалась каждым мгновением жизни, теперь неустанно ворошила прошлое или старалась уйти в мечты о будущем, в котором, как она надеялась, будет больше радостей.

К счастью, видофор помогал ей забыть то, что ее терзало. Она каждый день часами расслаблялась: ее сознание было поглощено движением пузырей. После сеанса у нее возникало странное ощущение пустоты. Тогда она ела что-нибудь, нет, скорее грызла, хотя не была голода, потом возвращалась обратно, чтобы забыться, глядя на красивые, плывущие кверху шарики.

На прошлой неделе Озале слегка напугала всех, объявив на Jungle Time, что, по предположениям Годи, следует опасаться нехватки фруктов в лесу. Наверняка на всех не хватит, отрапортовала она. И вдруг все бросились собирать все, что можно хранить, и скоро заметили, что фруктов и правда стало не хватать. Элианта тут же поняла, что предположение претворяется в жизнь. И сразу же попыталась всех успокоить. Взяв с собой группу детей, она отправилась в двухдневную экспедицию и принесла много бананов, ананасов, папайи, маракуйи и предложила их жителям. Ей хотелось показать, что страх не оправдан, что лес дает пищу в изобилии. Но люди не успокоились, набросились на фрукты, и все исчезло в один миг. На Jungle Time Озале упомянула, что могут начаться кражи, и теперь каждый закрывал свое жилище с помощью лиан.

Единственным фруктом, который действительно стал редкостью, был купу, который мальчишки, доставлявшие послания, требовали взамен их услуг. Приходилось ходить все дальше и дальше, чтобы набрать купу. Чтобы защитить людей от новых нападений ядовитых животных, Кракюс расставил посты для наблюдения за приближением змей и появлением паутины. А внутри ограды срубили последние деревья. Сохранили только несколько кустов, которые тщательно подстригали каждую неделю.

Вновь послышался колокольчик. Элианта встала и открыла дверь хижины. Но это опять не к ней, а к соседке. Та и не заметила ее, поглощенная перебранкой с мальчиком. Отныне почтальоны продавали также сладости, одни вкуснее других.

Не находя себе места, Элианта решила пойти искупаться.

Она прошла через пустынную деревню, через новые заграждения и оказалась в лесу. Проскальзывая сквозь заросли, она, восхищаясь высокими деревьями, которые так любила, слушала мягкое шуршание листьев. Она глубоко вдохнула воздух. Все утро шел сильный дождь. Жара вернулась, природа изливала свои ароматы, нежные и сладострастные — райские испарения. Внезапно Элианта почувствовала себя лучше, словно вновь стала самой собой. Она обняла дерево и на несколько мгновений закрыла глаза. У нее возникло ощущение, что она вновь возвращается к жизни.

Она добралась до берега водоема. Из-за утренней грозы вода, обычно такая прозрачная, стала мутной, цвета глины.

Элианта распустила свою повязку, и та соскользнула по ногам на землю. Потом она погрузилась в воду, плотную, точно грязь, но божественно расслабляющую.

* * *

После завтрака, съеденного без всякого аппетита, Сандро растянулся в гамаке и тут же заснул. Ему привиделся сон: он оказался во II веке… Марк Аврелий был на подступах к Грану на равнинах Дакии, на территории современной Венгрии, где его армия сражалась против варваров. Была ночь. Спокойствие наступило на поле битвы. Только ветер весь день, не переставая, гулял по равнине. Холодный ветер, проникающий за воротник, холодящий кровь, не унимался. Марк Аврелий вернулся в палатку и снял шлем. Свечи давали успокаивающий свет, отблески которого отражались на золотой статуе Фортуны. Она всегда должна была находиться в апартаментах императора и следовала за ним во всех походах.

Появился стражник и объявил, что прибыл легат. Тот вошел с серьезным лицом и тревожно нахмуренными бровями. Марк Аврелий заметил, что складка между бровей за эти месяцы становится все заметней — армии тяжело давалось удержать границы империи.

— Заговорщик схвачен, — сказал легат, тяжело дыша.

Марк Аврелий спокойно посмотрел на него и ничего не ответил. Легат продолжал:

— Он признался. Все в порядке. Не хватает только твоего согласия, чтобы его казнить.

Император хранил молчание несколько мгновений.

— Пусть ему сохранят жизнь, — сказал он.

Легат не смог скрыть неодобрения.

— Этот человек покушался на твою жизнь.

— Ну а мы не станем ему подражать.

Легат сделал протестующий жест, потом, овладев собой, попрощался и удалился. Пламя свечей заколебалось.

Марк Аврелий несколько минут раздумывал, затем снял тунику и положил ее на кровать. Налил себе в кубок немного фалернского вина, сел за стол и вынул пергамент, на котором ежедневно записывал свои мысли. От свечей шло приятное тепло. Он схватил заостренную камышовую палочку — каламус, обмакнул в маленький горшочек, наполненный вязкими черными, как сумерки, чернилами, потом немного помедлил, держа каламус в руке. Было слышно, как снаружи свистит ветер в полотняных палатках, иногда доносились голоса солдат.

Каламус заскрипел по пергаменту, и чернила несколько мгновений оставались влажными и выпуклыми в последнем усилии блеснуть перед тем, как засохнуть навсегда.

«Лучший способ отомстить — не уподобляться».

Марк Аврелий посмотрел на маленькое пламя. Свет свечи сияет и сохраняет свою яркость до тех пор, пока не потухнет, сказал он себе. Искренность, справедливость и мудрость, погаснут ли они до срока?

Он снова начал писать.

«Смотри, к нелюдям не относись так, как люди к людям».

Издевательский смех.

Сандро резко проснулся. Снаружи у его окна висела обезьяна.

Сон улетучился, растворился в воздухе, как туман джунглей при первых лучах солнца. Но Сандро запомнил его смысл и мораль.

Как легко, подумал он, выдвинуть принцип и как сложно применить его в жизни, в своих ощущениях, в своем поведении… Конечно, он хотел бы найти в себе силы простить, но когда это касается тебя лично, разве это возможно, если ты не Марк Аврелий, не Иисус и не Ганди?

Он вылез из гамака и выглянул из хижины. Дождь перестал. Ему захотелось пройтись. Проветрить мозги.

Он побыстрей натянул защитную одежду, надел ботинки и очутился в лесу.

Ноги сами понесли его в ту же сторону, что и в прошлый раз. Однако растительность показалась ему другой. Все росло здесь так быстро, что пейзаж постоянно менялся. Даже с помощью компаса и карты он не смог бы вернуться домой.

Прошло время, и он увидел плоскую скалу, которую, как он помнил, заметил около водоема. Скала была черная и блестела, как оникс, под лучами солнца, которым удалось пробиться в просветах между деревьями. Он постоял, потом подошел ближе. Почему он вернулся сюда? И тут он увидел воду. Она стала такой же коричневой и мутной, как в реке Амазонке. Зато утренний дождь очистил воздух, прибив к земле мельчайшие пылинки, и пейзаж теперь приобрел потрясающую четкость. Листья растений блестели, как глаза каймана. Сандро неслышно продвигался вперед и за кустом увидел ее.

Она была в том же месте, что и в прошлый раз, плечи ее поднимались над водой, спиной она грациозно оперлась на ветку, наполовину погруженную в воду. Она был всего в нескольких метрах от него. Сандро затаил дыхание. Он видел узкий затылок девушки, спину, тонко очерченные плечи, длинные красивые руки. Он долго простоял так, не шевелясь. Растения, омытые утренним дождем, испускали бесконечно нежные ароматы.

Неожиданно девушка бросилась в такую мутную воду, что на ней совсем не колыхались волны. И поплыла к другому берегу, повернувшись к Сандро спиной. Пора было уходить, но его как к месту пригвоздило.

Приблизившись к берегу, женщина встала и пошла прямо к нему, по мере того, как она приближалась вперед, открывались ее плечи, спина. Ее кожа была покрыта гладкой бурой блестящей грязью, которая покрывала все ее тело. Она вышла из водоема и потянулась, совсем нагая и тем не менее одетая в эту блестящую глину, подчеркивающую изгибы ее женственного тела. Статуя из шоколада…

Сандро не мог оторвать глаз от этого видения, которое казалось ему нереальным.

В этот момент пошел мелкий дождик, и статуя откинула голову, повернув к небу лицо с закрытыми глазами. Дождь тихо стекал по ее векам, щекам, губам, плечам и начал медленно, очень медленно ее раздевать.

Грязь растворялась, постепенно смывалась, снимая покров с кожи девушки, открывая ее тело неземной красоты, ее волнующую наготу. Скульптура вновь стала женщиной. Она стояла так, пока шел дождь, потом спокойно пошла вдоль берега, приближаясь к Сандро на опасное расстояние. Он вновь замер.

Но молодая индианка остановилась у скалы, взобралась на нее и растянулась на спине, закрыв глаза и подставляя тело лучам наконец-то вернувшегося солнца.

В нескольких метрах от нее Сандро не смел шевельнуться. В самом сердце амазонского леса на пьедестале скалы его глазам явилось одно из творений Родена.

Красота останавливает время, и он не смог бы сказать, сколько минут он простоял так, приговоренный созерцать ту, что помимо его воли представилась его взгляду.

Через некоторое время по ритму ее дыхания он понял, что девушка заснула. Настал момент исчезнуть.

Перед тем как уйти, он осмотрелся и тут увидел ее. По земле между ним и ею в сторону спящей красавицы ползла змея. Сандро сразу же ее узнал. Он прочитал достаточно справочников по выживанию. Коралловая змея, которую легко узнать по красной коже и трем черным кольцам между двух красных. Ошибиться невозможно. Он помнил даже последствия ее укуса: очень резкая боль, отек, нарушение зрения, конвульсии и в конце концов паралич дыхательных мускулов, удушье и смерть.

Змея ползла у подножия плоской скалы, медленно приближаясь к лежащей там индианке.

Забыв о мести, Сандро понял, что действовать надо немедленно. Он не мог отдать ее во власть жестокой смерти вот так, у него на глазах!

Руководствуясь только собственными представлениями, он поискал глазами какой-нибудь предмет, чем можно убить змею. Камень. Нужен камень. Скорее! Он обшарил глазами землю.

Ничего. Сколько угодно растений и ни одного камня…

Вдруг он заметил что-то похожее на достаточно длинное полено, наверняка забытое детьми, собиравшими дрова для костра. Это подойдет.

Он осторожно двинулся вперед, тихо шагая по листьям, стараясь не шуметь.

Его не должны услышать ни рептилия, ни девушка. Если она вскочит, тут же окажется в опасности. Он тихо схватил полено и направился к скале, медленно-медленно, бесшумно. Шаг за шагом он приближался, вооруженный дубиной, а змея была уже в полуметре от своей жертвы.

Последний метр Сандро проделал не дыша. Сейчас нужно ударить. Он посмотрел на свое полено, затем на змею, пытаясь определить расстояние, получше рассчитать удар, как следует прицелиться. Он почувствовал, как его охватывает страх, опасность была слишком велика. Змея была уже между ног жертвы на уровне лодыжек. Давай же! Ну! Сандро перестал дышать и разом опустил свою дубину.

Дальше все произошло так быстро, что он даже ничего не успел толком понять. Дубина сильно ударилась о скалу, задев змею, а Сандро упал на колени. Рептилия тут же оглянулась и выпрямилась. Сандро увидел, как плоская треугольная голова, поднимаясь, дернулась назад, а потом метнулась в его сторону.

В тот же миг индианка вскочила и с поразительной скоростью протянула руку к змее. Поймала ее и схватила за голову как раз в тот момент, когда та вот-вот готова была укусить. Сандро успел увидеть ее раскрытую пасть и страшные смыкающиеся крючки в нескольких сантиметрах от своего лица.

И в этот момент он осознал, чего на самом деле избежал, эта мысль его потрясла, а рептилия продолжала смотреть на него своими малюсенькими в складках кожи глазами и тянула к нему свой тонкий раздвоенный язык.

Девушка поднялась на ноги, а Сандро, стоя на коленях все еще под действием шока, стал медленно поднимать на нее глаза. Несмотря на ее наготу, в ее облике было что-то высокомерное. Черные глаза блестели от гнева. Стоя слегка расставив ноги, она одной рукой держала змею, продолжая пощипывать ее под головой. Змея изворачивалась, а ее хвост колотил по бедрам молодой женщины.

— Она едва не убила тебя, но ты сам виноват.

Сандро счел упрек несправедливым. Он пытался прийти в себя, чтобы ответить.

— У меня нет навыка обращения с дубинами.

— Никто тебя об этом не просил.

— Но… она собиралась напасть на тебя. Я сделал это, чтобы тебя спасти!

Он не мог отвести глаз от змеи, которая продолжала извиваться в пальцах своей тюремщицы.

— Змея никогда не нападает на человека, если ей ничего не грозит.

Девушка ущипнула рептилию в какое-то место под челюстью. Змея напряглась и рывками выплюнула яд. Индианка отбросила ее в листву.

Сандро сглотнул слюну.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Он снова поднял на нее глаза.

— Сандро.

— Сандро… — повторила она медленно.

От нее исходили спокойствие и уверенность.

— А тебя? — осмелился спросить он.

Ее черные глаза остановились на нем, взгляд был мягким, но в нем светился дерзкий огонек.

— Элианта.

21

— Следующий!

Человек вышел вперед и сел на землю по-турецки.

Кракюсу начала нравится новая роль, которую он себе назначил. Только если каждый будет работать в поте лица, можно добиться наилучших результатов.

— Напомни, как тебя зовут.

— Шесму.

— Ах да.

Кракюс вспомнил, что Шесму был идеальным субъектом: покладистый, со всем согласный, сговорчивый. Легкий парень.

— Тогда, Шесму, давай остановимся на том, что ты видел вчера. Готов?

— Да.

— Очень хорошо. Тогда посмотрим… посмотрим… посмотрим… Представь себе ситуацию… Ты здесь, в деревне, и кто-нибудь тебе улыбается. Что ты делаешь?

— Кто-то мне улыбается?

— Да.

— Ну, это здорово, я тоже ему улыбнусь.

— О нет, горе ты мое!!! Запомни…

— А?

— Разве ты знаешь, почему он тебе улыбнулся?

— Потому что ему приятно меня видеть.

— В это верят только наивные. Может оказаться, что он так мило над тобой насмехается или старается тебе угодить, чтобы получить что-нибудь от тебя…

— А…

— Разве ты можешь узнать настоящую причину, почему он тебе улыбается?

— Ну…

— Тогда не улыбайся!

— А, ну ладно…

— Ты должен быть начеку, иначе подставишь себя и тебя будут считать дураком. Умные все время не улыбаются.

— А… Умные не улыбаются?

— Не улыбаются.

— А если я просто хочу улыбнуться?

— Ты должен воздержаться.

— Неужели?

— Сперва это потребует каких-то усилий, но потом войдет в привычку, и у тебя совсем не будет желания улыбаться.

— А, очень хорошо.

Кракюс вытащил пакет с табаком и принялся скручивать сигарету.

— Во всяком случае, лучше всего никогда не показывать своих эмоций. Ты должен ничему не удивляться, иначе будешь казаться деревенским дурачком, который все видит впервые. Держись в стороне от событий и людей. — Он зажег сигарету, а затем продолжил: — O’кей. И еще. Соберись.

— Ладно.

— Представь себе… Ты отыскал в лесу уголок, где полно маракуйи. Ее столько, что тебе одному не съесть. Что ты сделаешь?

— Скорее расскажу другим, чтобы они могли собрать плоды, до того как они попадают.

Кракюс вздохнул.

— Ты что, нарочно, а? Если ты предупредишь других, что произойдет?

— Они придут и съедят их.

— Ты это уже говорил. Что еще?

— Ну…

— Если ты предупредишь других, они будут знать это место. В следующий раз они придут туда раньше тебя!

— Но, если я не могу все съесть, зачем оставлять фрукты гнить?

— А тебе-то что? Ты должен прежде всего думать о своей выгоде. И она в том, что ты один будешь знать хорошие места. Если ты поделишься информацией, тебе меньше достанется в следующий раз. А как ты думаешь, что сделали бы другие на твоем месте? Каждый думает о своем интересе, мой дорогой. Если ты так не сделаешь, то останешься в дураках.

— Ладно.

— И это тоже связано с умственными способностями. Умные всегда в первую очередь думают о себе, чтобы получить выгоду.

— Ладно.

Кракюс затянулся сигаретой.

— Хорошо, и еще. А теперь будь внимательным, когда отвечаешь.

— O’кей.

— Представь, что ты с кем-то разговариваешь и высказываешь свое мнение, а другой не согласен с тобой. Что ты сделаешь?

Шесму немного подумал.

— Ну… я послушаю себя.

— Послушаешь себя? Зачем?

— Чтобы постараться понять.

— Понять что?

— Ну вот если есть другое мнение, то хорошо его узнать… Это могло бы обогатить мое знание.

— Совсем не то. Что это тебе даст?

— Узнать, что правильно. Найти правду.

— Ох, ну и ну… Ты думаешь совершенно неправильно… Нужно не искать правду, нужно постараться быть правым!

— Быть правым?

— Если ты умен, ты прав. Ты должен всегда быть правым.

— А…

— Когда ты что-то сказал, ты должен бороться, чтобы никому не удалось тебя переспорить.

— Вот как?

— Конечно!

— Ладно…

— Ты хочешь узнать, как этого добиться?

— Ну да.

— Если кто-то тебе противоречит, представь себе, что он хочет тебя переубедить, сделай вид, что тебе угрожают. Постарайся почувствовать это в себе, в своей голове, скажи себе, что ты должен защищаться, как будто это вопрос жизни и смерти, если ты позволишь другому быть правым, это как будто ты перестал существовать…

— Ух, ну да… И получается?

— Сделай так с десяток раз и однажды увидишь, что, когда тебе противоречат, тебе станет так неприятно, что ты сам перейдешь в нападение. Это произойдет автоматически. Вот как надо.

— Ну, ладно.

Кракюс затянулся и задумчиво выпустил дым.

— O’кей, переходим к другому вопросу. Внимание.

— Ладно.

— Если ты поспорил с кем-то и знаешь, что он очень умный, как ты поступишь?

— Ну, я ему говорю.

— Ты ему говоришь что?

— Что считаю его очень умным.

Кракюс схватился за голову.

— Так не пойдет, нет. Никогда не говори это! Иначе сойдешь за идиота. Никогда не нужно это говорить.

— Ладно.

— Кроме того, ты никогда не должен говорить комплиментов.

У Шесму округлились глаза.

— Никогда не говорить комплиментов?

— Никогда.

— Никому?

— Никому.

— Хорошо, ладно.

— Говорить комплименты — это превозносить другого. Тогда ты сам становишься ниже его.

— И… даже женщине?

— Особенно женщине!

— Но если я считаю ее красивой…

— Тем более не говори! Иначе она перестанет тобой интересоваться. Ты ее не соблазнишь, так как ты будешь ниже ее.

— А, ладно…

Кракюс раздавил сигарету на земле.

— Ну все, я думаю, на сегодня хватит.

— Ладно.

— Ты хорошо все понял?

— Да.

— Осталось только применить на практике.

— Ладно.

— Давай.

Шесму встал с озабоченным видом.

— Э, я тут думаю об одной вещи. Если я буду так поступать, я перестану быть настоящим…

Кракюс нахмурился:

— Кто тебя просит быть настоящим?

— Ну…

— Что тебе это дает, быть настоящим? Фавелы Рио переполнены настоящими парнями, загляни в любую помойку и встретишь их там с десяток.

— Ладно, хорошо…

Кракюс тоже встал.

— И последнее: нужно, чтобы ты перестал все время говорить «ладно». Умные никогда не соглашаются.

— Как это?

— Если ты согласен со своим собеседником, это означает, что ты неспособен думать сам. Если ты хочешь, чтобы тебя уважали, никогда не поддерживай других. Старайся узнать, хорошие у них мысли или нет. Из принципа говори «нет».

— Ладно.

— Опять я ничего не добился, — сказал себе Кракюс.

22

— У тебя такой вид, будто такая работа тебе нравится, — сказал Марко с упреком.

Кракюс бросил на него косой взгляд. Бросил шляпу на стол, снял форменную куртку и повалился на землю напротив своих дружков. Конец дня был очень жарким.

— Нет ли чего-нибудь выпить? — поинтересовался он.

— Ты что, от этого еще больше хочется пить…

Кракюс ничего не ответил. Марко поигрывал с зажигалкой, медленно вращая ее между пальцами. Рядом Альфонсо мрачно смотрел куда-то в сторону.

— Не с кем поговорить, мы помираем со скуки, — сказал Марко, не отрывая глаз от зажигалки.

— Не жалуйтесь, ребята! Представьте себе, что вы в оплачиваемом отпуске. Многие мечтали бы оказаться на вашем месте.

— Хорошо, я готов с ними поменяться…

Кракюс не нашелся, что ответить.

— Не надо преувеличивать. Между прочим, бывает и хуже…

— Если бы тебе нечего было делать, ты бы тоже не выдержал…

— Вы можете пообщаться с индейцами. Они не противные.

— Побеседовать о размерах маниоки или как сделать набедренную повязку?

Альфонсо прыснул от смеха.

— Обычно, — сказал Марко, — когда находишься в племени, можно, по крайней мере, позабавиться с девочками.

— Если они этого хотят, — поправил Альфонсо.

Зажигалка выпала из рук Марко.

— А когда они не хотят, можно устроить так, чтобы захотели.

— И то правда, — пробормотал Альфонсо.

— А здесь мы не имеем права даже дотронуться до женщин.

— Да, но здесь мы с клиентом, — возразил Кракюс.

— И что это меняет?

— Все.

— А может, ему на это плевать.

— Что-то не думаю.

Марко чиркнул зажигалкой и уставился на язычок пламени.

— Прежде всего он четко дал понять, что хочет их уничтожить.

— Психологически. Это совсем другое, разве нет?

— Ха, в чем же разница?

— Это разрушает изнутри, не оставляя никаких внешних следов.

— Ну, когда я насилую девчонку, это похоже, да?

— Хватит. Мы не бросим дело, которое скоро закончим. В особенности потому, что в последнее время Сандро, я это чувствую, все менее и менее хочет продолжать. Он как-то… ускользает. Ты порешь чушь, он только и ищет предлог все остановить.

— А мне плевать. Тогда поторопись и заканчивай. Мы получаем свое бабло и валим отсюда.

* * *

Наступила ночь. Наконец его нос почуял прохладу. В дверь хижины постучали. Сандро вскочил, в хижину вошел Кракюс.

— Добрый вечер, назначаем на сегодняшний вечер?

Сандро ничего не ответил и отвернулся.

— Ну нельзя же откладывать это изо дня в день, — сказал Кракюс раздраженно. — Все готовы… Ждут только твоего сигнала.

Сандро надулся. Ему было совершенно наплевать, что все готовы. И чихать он хо тел на раздражение Кракюса.

Стоя в паре метров от него, он мог чувствовать запах табака, которым пропитался Кракюс. Сигарета… Сигарета напоминала ему о поездке в Париж, когда он встретил Тиффани. Выйдя из музея Родена, они позавтракали на террасе кафе на улице Варен. Вокруг все курили. Дым обволакивал молодую женщину, кружась танцующими колечками, превращая ее в принцессу, появившуюся по волшебству, как в сказке. Впервые в жизни ему понравился запах табака.

Воображение увлекло Сандро за Атлантику, и он оказался в кабинете президента Нью-йоркского университета в их последнюю встречу. Тот уговаривал его выбросить случившееся из головы, начать жить с чистого листа. Тогда прошло уже больше года после того…

— Никогда, — прошептал Сандро.

— Что?

— Ничего.

— Хорошо, ну что тогда мы делаем?

Сандро поднял глаза на собеседника.

— Ладно, давайте. Поиграйте с низкими инстинктами…

Кракюс поспешно удалился, вероятно, опасаясь, как бы клиент не передумал.

Сандро долго, очень долго оставался один в тишине своей хижины. Затем, повинуясь странному чувству, надел куртку, шляпу и вышел. Он попал в объятия ночи, ночи безлунной, только отдельные редкие звезды мерцали сквозь деревья, которые и защищали и угрожали одновременно. Он не видел их, но чувствовал их присутствие в темноте. Он вздрогнул. Достал карманный фонарик и включил. Батарейка садилась. Он пошел в сторону деревни. Тоненький лучик света освещал ему путь.

Когда он впервые приблизился к центральной площади, где слышалась музыка, в основном ударных инструментов, его охватил страх. Издалека он мог различить красные от отсветов костра лица в толпе, собравшейся на спектакль. Сандро почувствовал, как сжимается сердце, но продолжал путь до тех пор, пока не оказался метрах в двадцати от них. Стоя сбоку, он мог хорошо видеть как сцену, так и зрителей.

Спектакль показывали индейцы, они танцевали, пели, обменивались репликами, видимо, представляя какую-то историю. Только молодые. Спектакль был достаточно оживленный — с настоящими и очень жестокими драками. Зрители сидели, не шелохнувшись, было видно, что они не привыкли к такого рода зрелищам. Они таращили глаза, некоторые пооткрывали рты, другие отскакивали назад, когда кто-то из персонажей кулаком наносил удар прямо в лицо. Одна женщина прятала глаза во время некоторых эпизодов. Большая часть зрителей была совершенно зачарована, словно под гипнозом. Некоторые сцены имели ярко выраженный сексуальный подтекст. Они демонстрировали молодых индианок в вульгарных позах, произносящих провокационные слова, в их танцах было больше симуляции совокупления, чем артистичности.

Индейцы были так заворожены, что не заметили бы ни крокодила, ползущего перед сценой, ни дерева, падающего рядом с ними.

Тревога Сандро обострилась. Перед глазами на фоне происходящего на сцене встал образ Марка Аврелия. Император сделал все, чтобы уменьшить жестокость спектаклей в театрах. Поставив перед собой нелегкую задачу, он принял меры, чтобы ограничить число шокирующих сцен. Он был убежден, что введение нравственных принципов позволяет возвысить душу.

Однажды толпа, очарованная рабом, который надрессировал льва пожирать людей, потребовала его освобождения. Потрясенный Марк Аврелий ответил: «Этот человек не совершил ничего, достойного свободы».

Охваченный стыдом и ненавистью, Сандро пристально смотрел на собравшихся индейцев. Разумеется, они не привыкли к такого рода спектаклям. Но были не очень-то напуганы, когда дело дошло до принесения в жертву их богу молодой невинной белой девушки.

23

— А для чего красят стволы деревьев?

Альфонсо смотрел, как индейцы трудятся над большим разрубленным бревном.

Кракюс улыбнулся:

— Чтобы было похоже на амарантовое дерево.

— А…

— Хорошо придумано, да?

— Да-да, просто отлично… А зачем это?

— Это для вечернего спектакля.

Альфонсо нахмурился и принял смущенный вид.

— Марко сказал, что ты неплохо развлекаешься и что вначале мы должны были ликвидировать индейцев, а теперь устраиваем им шоу.

— Да, но эти шоу для того, чтобы испортить им настроение. А не для удовольствия.

— А…

— Поди-ка сюда, не надо, чтобы они нас слышали.

Настало время заняться Альфонсо, не оставлять его одного на милость Марко, который плохо на него влиял.

Они отошли и немного прошлись по деревне. На площади никого. Индейцы, должно быть, собирали в лесу купу. Было ужасно жарко, к тому же очень сухо. Их грубые ботинки поднимали пыль.

— Послушай, — сказал Кракюс. — Сегодня вечером, например, будет номер силачей. Мы увидим мужчин, поднимающих стволы амарантов, которые никто не может нести, настолько они тяжелы…

— Ясно…

— А на самом деле наши мужчины будут поднимать другие деревья, которые в десять раз легче.

— Ну, хорошо… И как же это испортит им настроение?

— Поставь себя на место зрителя. Если ты мужчина и знаешь, что неспособен этого сделать, у тебя испортится настроение. Если ты женщина и мечтаешь, чтобы твой мужчина был сильным, а он вдруг оказывается не таким, ты расстроишься. Результат: после спектакля все лягут спать огорченными.

— А, понимаю. А это нормально? У меня такое впечатление, что ты напрягаешь мозги, чтобы выдавать какие-то невероятные трюки…

— Ну… Видишь ли, это психология. Это то, о чем мы однажды говорили.

— Ага…

— Мне нужно найти образ для женщин. Такое шоу, в котором женщины казались бы красивее, чем в действительности. Я пока не знаю, как это сделать, у меня нет никаких идей. Поэтому, ты понимаешь, здесь у всех будет плохое настроение, как у женщин, так и у мужчин.

— Да, понимаю.

У Альфонсо был не слишком уверенный вид.

— Хорошо, у меня есть идея еще более порочная.

Кракюс снял шляпу и обмахнул лицо. Он был весь в поту. С тех пор как в деревне срубили деревья, солнце палило просто нещадно.

— Я представляю себе школу нового направления, — сказал он. — Я только что начал организовывать это вместе с учительницей. Но ничего не говори Сандро. Он не в курсе, мало ли что. Он может сказать, чтобы не трогали детей. Я понимаю его все меньше и меньше, поэтому остерегаюсь.

— Вообще-то, я с ним не разговариваю.

— Ты скажешь, что он подал мне такую идею невольно. В прошлый раз он говорил со мной о Декарте.

— О ком?

— О Декарте. Это французский философ, кажется, он уже умер. Он как-то сказал: «Я мыслю, значит, я существую». Сандро говорит, что это ерунда.

— Ерунда?

— Да. Он говорит, что, напротив, наши мысли мешают нам быть.

— Быть чем?

— Просто быть.

— А, понятно… Сандро, наверное, иногда курит втихаря всякие штучки Элианты.

— Да нет, в общем, это просто. Иногда ты так уносишься в своих мыслях, что уже не видишь, что вокруг тебя, не слышишь, что говорят, не чувствуешь ничего. Ну, ты словно в отключке от самого себя. Сандро говорит, что мысли — это не реальность. Когда ты погружен в них, ты как будто в кино, а в жизни не присутствуешь. То есть чем больше ты думаешь, тем меньше существуешь.

Кракюс достал флягу и отхлебнул воды. Альфонсо надул губы.

— Угу…

— Нет, все это слишком туманно, я тебя уверяю.

— И как это связано с детьми?

— Ну, я сказал себе, научим-ка и детей с самых ранних лет быть в стороне от жизни. Создадим им такие условия, чтобы они были только наедине со своими мыслями, вот. Замкнем их на размышлении, они будут обращаться только к своим мыслям, стимулировать только умственную деятельность, так мы помешаем им жить в реальности. Мы обучим их множеству вещей на мыслительном уровне и ничему не научим в других областях.

— И что это за мыслительный уровень?

— Ну, Сандро говорит, что это научиться хорошо себя чувствовать, слушать свое тело, познавать себя, любить себя, доверять самому себе, управлять своими эмоциями, общаться с другими и их понимать, уметь слушать, убеждать, заставить себя уважать, управлять отношениями, разрешать конфликты, понимать свои страхи и преодолевать их, ценить жизнь, быть спокойным… В общем, все, что тебе позволяет раскрыть самого себя, вот так.

— Неужели?

Альфонсо достал лист коки и положил в рот.

— Мы научим их не только этому, а кроме того, мы не позволим им научиться ничему вне школы. Нельзя, чтобы по вечерам они себя приводили в равновесие.

— Это будет нелегко…

— Да. Придется контролировать их свободное время.

— Контролировать свободное время?

— Да, мы будем поручать им делать кучу всего после школы, всегда на мыслительном уровне, тогда у них само собой не останется времени экспериментировать самим, сталкиваться с жизнью, мечтать, встречаться…

— Вот как…

Кракюс снова надел шляпу. Это все же лучше, чем солнце, палящее голову.

— Кроме того, мы еще, конечно, запретим им разговаривать в классе, а также двигаться. Они будут вынуждены сидеть неподвижно, не общаясь. Сидеть и получать информацию для размышлений в течение всего дня. Запрещено будет обмениваться мнениями, смеяться и плакать. Мы забьем их головы понятиями, которые надо выучить наизусть, не задавая вопросов.

— Что-то мне кажется, ничего не выйдет. Дети воспротивятся.

— Не бери в голову. Мы заставим всех поверить, что это для них полезно. Дети будут вынуждены подчиниться.

— О, ничего себе…

— Они будут оставаться в школе обедать, и мы заставим их есть быстро.

— Есть быстро? А это еще зачем?

— Нужно не давать им времени наслаждаться каждым куском, чувствовать удовольствие от наступления сытости. Нужно оторвать их от их тел, чтобы еда стала делом, которое нужно выполнять быстро, ничего не ощущая.

— Твоя задумка уж очень смелая.

— Да. Очень. Но мы пойдем еще дальше.

— Погоди…

— И окончательно подорвем их доверие к себе: в классе устроим все так, чтобы никогда их не хвалить, а, наоборот, указывать на малейшую оплошность, даже самую ничтожную… И так весь день.

— Учительница никогда не согласится.

— Уже почти согласилась.

— Неужто?!

— Да.

— Как ты этого добился?

— Внушил ей, что, если она будет их хвалить, они будут почивать на лаврах. Хотя в действительности все, разумеется, наоборот.

— И она поверила?

— Ну, не сразу. Заспорила было, уверяя, что знает детей лучше, чем я. А я ей: «Может быть, зато я составляю программу». Каждому свое.

— И она уступила?

— Ну, скажем, сначала пришлось обратиться к Декарту.

— И что ты ей сказал?

— Я мыслю, а ты мне подчиняешься.

24

Элианта встала на колени у водоема, чтобы понюхать нежные белые цветочки, которые только что распустились. Еще тяжелые от росы, они издавали невероятно нежный запах.

Она наклонилась над водой и увидела на поверхности свое отражение. И несколько мгновений спустя в ней поднялось сомнение. Перед ней был образ девушки — встревоженной. Она не узнавала себя. Черты лица вытянулись. Она что, начала стареть? Никогда раньше она не задавала себе такого вопроса. Возраст никогда не заботил ее, а наоборот. Но тогда отчего она вдруг забеспокоилась?

Она склонилась еще ближе к зеркальной воде. На поверхности показалась ее грудь, и она посмотрела на нее внимательно. Повернулась чуть в профиль, потом опять лицом. А не слишком ли она… мала?

На воду упал лист, от него пошли круги. Отражение заколебалось.

В ней потихоньку зародилось странное чувство, легкое, но наполненное грустью, горем, что-то вроде волны в душе. Впервые в жизни Элианта застыдилась своего тела.

Она встала и надела повязку. Сегодня она не будет купаться. Душа была не на месте. Она пошла наугад, приминая ногами дикие травы, проскальзывая между растениями, деревьями и лианами. Она шла и шла вперед, но печальное настроение не оставляло ее, оно бежало за ней, жило в ней.

С некоторых пор все шло хуже некуда. Ее будущее как шамана рухнуло после двух провалов, последовавших один за другим. Очевидно, она сбилась с дороги, встала на неверный путь. Да. И жизнь в деревне тоже изменилась — и не в лучшую сторону. Каждый сидел теперь в своем углу, люди перестали улыбаться, у них всегда был озабоченный вид. Словно все разом забыли, что жизнь сама по себе — это подарок, дар небес, и каждое мгновение прекрасно. А сама она разве не утратила радость жизни?

Если уж говорить начистоту, все это началось с прибытия иноземцев. Они, конечно, привезли в деревню удовольствия и развлечения, люди стали более информированы, чем раньше, но тем временем исчезли искренность, беззаботность, доброе отношение к жизни и тому, что она дает. У каждого в сознании хранились проблемы, неприятности и всевозможные опасности, которые отныне они стали полностью осознавать. В Jungle Time число плохих новостей постоянно растет. Не проходит и дня, чтобы жители не узнали о появлении опасного муравейника, нехватки той или иной дичи или других проблемах, противостоять которым они бессильны. Кроме того, всегда восхваляют подвиги каких-то отдельных личностей, которые совершенно не под силу другим. При этом люди чувствуют себя какими-то маленькими и незначительными. В конце концов, они дошли уже до того, что стали любить плохие новости, потому что они утешают и успокаивают, а житейские проблемы начинают казаться незначительными еще и потому, что другие более несчастные, чем они. Тогда остается только видофор, перед которым все забывается. И который, возможно, и был изобретен для лечения.

Элианта заметила, что в последнее время люди стадии более агрессивны. Начались стычки, споры, которые плохо заканчивались. Между детьми также пошли жестокие драки, а ведь раньше и представить такое было невозможно. Она не могла объяснить на словах, но чувствовала, что все тут как-то взаимосвязано, как в природе. Она была совершенно уверена, могла даже поклясться, даже если и не могла этого доказать, что причиной всех этих неприятностей, корнем всех зол был страх. Страх постоянный, которому трудно подобрать имя, потому что он проявляется в любых областях: страх, что тебя не любят, страх, что чего-то не хватит, боязнь болезней, других людей, животных… Это ужасное чувство, такое губительное, было несвойственно ее народу до прибытия иноземцев.

Ее охватил гнев, еще одно незнакомое, неприятное чувство. Она обвиняла Кракюса и его людей, нарушивших гармонию жизни ее народа, заставивших изменить его отношение к жизни, пробудивших у него заботы и разочарования, которых до сих пор они не знали…

Тихий удар — и острая боль. Элианта покачнулась и упала на землю. Оглушенная, она некоторое время оставалась неподвижной.

Болел лоб. Она поднесла к нему руку и почувствовала липкую рану. Ее пальцы запачкались кровью. Как она могла наткнуться на ветку, она, от рождения жившая в лесу, с которой никогда ничего подобного не случалось.

Она заставила себя дышать ровно, чтобы прийти в себя. Удар резко вернул ее к действительности, оторвал от размышлений, отключил разум и толкнул обратно в тело, в здесь и сейчас. Больно.

Сидя на родной земле, она постепенно приходила в себя. Мысленно поблагодарила духов за то, что произошло, ведь она избежала опасности потеряться во мраке своего сознания, где она блуждала. Подождала, пока стихнет боль. Вот какую цену нужно заплатить. Принимая боль, она приручила ее, и та смягчилась.

Она была не права, думая, что Кракюс ошибается, просто надо пойти к нему и поговорить. Перебирать в уме проблемы бессмысленно. Круговорот неприятных мыслей тянет вниз, в болото злобы, из которого вырастают только уныние и болезни.

Она осмотрелась. Нужно найти пальму вассаи. Это антисептик, ее соком можно прижечь рану. Поблизости не видно. Она с трудом встала на ноги. Уже лучше. С наслаждением вдохнула воздух, напоенный запахами леса, ее леса. Свет был как-то особенно красив. Несколько лучей солнца пробились сквозь ветки и играли с листвой, покачиваемой легким дуновением ветра. Музыка света.

Элианта медленно пошла по направлению к лагерю иноземцев, срезая путь через лес, пробираясь под ветками, ниспадающими лианами и ползучими растениями, перебираясь через ручьи и упавшие стволы. Наконец показалась драгоценная пальма. Она оторвала один лист и осторожно приложила часть к ране. Свежесть благодатного сока оросила ее лоб.

Через несколько минут она стояла перед хижиной.

Изнутри слышались громкие голоса. Она постучала в дверь и вошла. Дым и запах алкоголя. Трое мужчин замолчали, повернув головы в ее сторону. Один валялся в гамаке, другой сидел на пне, а Кракюс стоял, прислонившись к стене из бамбука.

— Можно с тобой поговорить? — спросила она, едва заметным кивком указывая в сторону двери.

— Конечно, моя милая, — ответил тот, не сдвинувшись с места.

Прошло несколько минут, а он стоял в том же положении с легкой улыбкой на губах. Молчание затянулось. Она решила начать.

— Я хотела сказать… Я хотела, чтобы ты понял… Я знаю, ты спас мой народ от ужасной болезни, которая угрожала всем…

— И что?

Она покачала головой.

— Я знаю, ты желаешь нам добра, ты убежден, что твои идеи хорошие…

— Ну и?

Она глубоко вздохнула:

— Я беспокоюсь за нас.

Он смотрел на нее с прежней улыбочкой. Все остальные застыли. Только клубы табачного дыма продолжали подниматься вверх.

— Я больше не узнаю мой народ, — сказала она. — Были и хорошие дела, конечно… но на самом деле мы отдаляемся от самих себя.

Кракюс спокойно поднес к губам стакан.

— Мы были спокойны, а теперь озабочены, — вновь заговорила она. — Озабочены всем, и кое-что нам не под силу.

Он поставил стакан, достал свой пакет с табаком и запустил в него пальцы.

— Мы любили друг друга и любили жизнь, — сказала она. — А теперь мы сомневаемся в себе и боимся жизни.

Кракюс скрутил сигарету.

— Вы научили нас делать множество вещей. Это хорошо.

Дым от сигареты Кракюса слился с дымом сигарет его людей. Стало трудно дышать.

— Мы насыщаемся пищей и не молимся больше, чтобы поблагодарить Мать Землю, и…

— Молиться в пустоту бессмысленно.

Человек в гамаке ухмыльнулся.

— Мы больше не действуем осознанно. Больше не осознаем наши жесты, действия, слова и их значение, нашу жизнь, наше достоинство и значение каждого момента…

Она на некоторое время замолчала. Мужчины обменялись взглядами.

— Мы теперь просто некоторое количество чего-то, чему плохо… в наших телах, — добавила она, опустив глаза.

Мужчина, сидевший на пне, поднял голову.

— Мне было бы хорошо в твоем теле, — сказал он.

Тот, что лежал в гамаке, прыснул от смеха. Кракюс улыбнулся.

Элианта инстинктивно напряглась. По стене напротив нее ползла ящерица, которой удалось проскользнуть сквозь бамбук.

— Я пришла не за тем, чтобы тебя упрекать. Я пришла попросить тебя продолжать то хорошее, что ты сделал, и прекратить то, что вредит нам и нарушает нашу гармонию…

Мужчина, сидевший на пне, поднялся и подошел к окну, что-то бормоча, но что именно, она не поняла. Кракюс затянулся и выпустил дым в ее сторону.

— Например?

— Ну, хорошо… например… твой Jungle Time выделяет людей, которые проявили большую доброту, смелость или что-то еще, что каждый может развить в себе, если постарается, но кажется, что эти люди имели какие-то врожденные свойства, качества, недостижимые для других, если они с ними не родились… Твои спектакли показывают красоту людей, слов и дел, но на самом деле они демонстрируют грубость и жестокость, которые не делают чести ни актерам, ни тем, кто это смотрит.

— Мои спектакли имеют большой успех. Все приходят их смотреть. Людям нравится…

— То, что опошляет нашу душу, угождает нашим чувствам и нашим примитивным инстинктам.

Кракюс ничего не ответил.

— Я хотела бы, чтобы ты показывал прежде всего то, что хорошо в деревне, все благие начинания и хорошие новости, дающие надежду, а не то, что вселяет в нас страх. Никто теперь не выходит из дома без лука…

Он опять ничего не ответил.

— Короче, замени все то, что вызывает страх, тем, что рождает любовь. Любовь — вот решение, Роберто. Любовь — лучшее средство против страха.

Мужчина, стоявший у окна, обернулся.

— Ты права, милочка. Займись со мной любовью, и все станет как нельзя лучше.

Он двинулся к ней. Она стрельнула в него взглядом и не шелохнулась. Но он продолжал приближаться. Сзади другой гоготал до слез.

Он схватил ее за талию, но она ловко высвободилась.

— Не трогай меня!

— Марко… — нерешительно попытался остановить его Кракюс.

Мужчина снова подошел к ней.

— Ты сейчас увидишь, милочка, любовь изгоняет страх.

— Прекрати!

Она посмотрела на Кракюса. Тот отвел глаза. Она отступила назад и уперлась спиной в стену.

Марко шел прямо на нее с угрожающим видом. Она оттолкнула его обеими руками. Но он стремительным движением схватил ее за запястья и прижал ее руки к стене.

— Оставь меня! — закричала она.

— Не беспокойся, милочка, у нас полно времени…

Она извивалась, пытаясь освободиться, но грубые стальные руки прижимали ее к стене.

— Отпусти ее! — раздался строгий и властный голос.

Все застыли на месте, и мгновенно наступила тишина. Элианта повернула голову.

У входа в хижину стоял Сандро.

25

Можаг готовил свою историю несколько дней, сюжет был теперь хорошо придуман. Она была простая, как он любил, но заставляла подумать о себе и о мире, о жизни и смерти, о Матери Земле, небе и звездах…

Он не считал себя автором. Он лишь пересказывал то, что открыли ему духи. И всегда помнил об этом. Это они подсказывали сюжет, нашептывали слова, рисовали завораживающие образы и населяли сны загадочными существами, которых он никогда не встречал.

Можаг прошел по деревне, направляясь к большой площади. Несмотря на преклонный возраст, ступал он уверенно.

По дороге он услышал детский смех, обернулся и увидел двух мальчишек с колокольчиками посыльных в руках и полным купу мешком за спиной.

— А, дети… Когда я вижу вас с деревянными колокольчиками, я вспоминаю случай, когда… гремучая змея заползла в малоку и…

— У нас нет времени, извини! — перебил один из них. — У нас куча дел…

— Осторожно! — сказал другой, показывая пальцем на корень, торчащий из земли. — Смотри не споткнись о него, Можаг. А знаешь, в твоем возрасте лучше бы сидеть дома…

И они ушли, весело хохоча.

Можаг задумчиво посмотрел им вслед, слушая их удаляющийся смех, и пошел дальше.

Так, он ведь пока не решил, как назвать историю. Он перебрал в памяти все, что приходило в голову. Ничего подходящего… А главное, все как-то не соответствует смыслу, который надо передать — «Бах!» Какое же еще название придумать? Посмотрим, посмотрим… Ох, как нелегко! Тем хуже, значит, сегодня вечером придется обойтись без названия.

Он добрался до площади и спокойно уселся на обычном месте. Жители деревни еще не собрались. С некоторых пор обилие дел не позволяло им приходить сюда на закате солнца, как требовала традиция. Это неважно. У него много времени.

После того как вырубили деревья, луна стала хорошо видна. В этот вечер она стояла высоко в небе, еще светлом, освещенном лучами заходящего солнца.

Можаг терпеливо ждал, любуясь небосводом, карауля появление первых звезд.

Потом резко наступила ночь, и костры стали единственным источником света на площади. Она по-прежнему оставалась пустынной. Старый сказочник забеспокоился. Еще на прошлой неделе он заметил, что слушателей стало совсем мало, и подумал, должно быть, на это время были назначены конкурс или праздник. Их теперь стало так много.

Но на этот раз он все разузнал и уточнил. Все были совершенно свободны в это время и имели возможность прийти на еженедельное собрание, чтобы послушать сказку.

Он ждал еще долго, очень долго во влажной прохладе вечера, ждал до тех пор, пока не стали гаснуть костры, а луна скатилась к горизонту. Потом он поднялся и медленно побрел обратно к своей хижине, с каждым шагом все тяжелее и тяжелее переставляя ноги.

Впервые в жизни ему стало тоскливо от того, что он старый.

* * *

— Хватит с нас этих глупостей! Мы тут подумали…

Кракюс открыл глаза. У входа в хижину стоял Марко. Ни за что не дадут спокойно поспать днем.

— Да-а… подумали, — поддакнул Альфонсо, появившийся следом за ним.

Марко был мрачнее тучи.

— Мы валим отсюда.

Кракюс вскочил на ноги.

— Что такое?

— Мы с Альфонсо. Годи уж как он сам решит. А ты оставайся со своим Сандро, вы с ним отлично спелись…

— В чем дело? С чего вдруг такие заявления?

— С нас хватит. Надоело. А ты давай организовывай свои спектаклишки, игры для дураков. А эти-то ох как довольны, что бы ты там себе ни напридумывал. Им-то хорошо, а мы пропадаем здесь непонятно зачем, и нам даже не дают делать то, что нам хочется.

— Мы не можем даже, ну… сам понимаешь, если клиенту это не нравится.

— Сандро не должен вмешиваться в мои дела с той индианкой! А ты, ты его не остановил!

— Ну сам подумай, что бы я мог сделать…

— Ты и пальцем не пошевелил!

— Платит-то он. Он и решает, это нормально.

— Ты все время пресмыкаешься перед Сандро. Даже если он клиент, то ты не должен уступать ему во всем. Все-таки в экспедиции главный ты. Я тебе напомню, что он заставляет нас делать, этого не было в контракте. А это нехорошо, ой как нехорошо. Поэтому нечего нас поучать.

— Попробуйте стать на его место…

— Ты как будто его стесняешься. Никогда не бываешь с ним самим собой. Почему? Потому что мы завалили его жену? Да нам это по барабану!

— Заткнись!!! — взорвался Кракюс.

Альфонсо быстро посмотрел в окно. Марко нервно затоптался на месте, глядя куда-то вбок и стараясь спрятать лицо, которое, несмотря ни на что, выглядело каким-то жалким.

— Успокойтесь. Он не пойдет в комиссариат за углом…

Альфонсо хохотнул.

— Хватит! Мы здесь не занимаемся ерундой. Итак, вы оба остаетесь. Уйдем все вместе, как и предполагалось. Только так и никак по-другому. Нужно закончить работу. Тут еще полно дел, вы не можете вот так все бросить!

Кракюс замолчал, и тяжелая тишина обрушилась на хижину. Двое бунтовщиков прятали глаза.

— Ладно, теперь вкалывайте вы, — пробурчал Марко сквозь зубы. — Во всяком случае, нужно валить отсюда как можно быстрее.

Кракюс смотрел, как они уходят. Эти идиоты неспособны даже оценить размах зла, которое он здесь творит.

26

А Годи создал тень!

После того как деревню очистили от деревьев, солнце царило в ней безраздельно. Точно злобный тиран, оно нещадно палило жителей деревни. Для борьбы с этим безумством природы у сумасшедшего изобретателя родилась гениальная идея натянуть в нескольких местах тенты на высоких деревянных шестах.

Грубый ботинок Кракюса споткнулся о ком песчаной земли, подняв облако пыли. Он выругался, чихнул и отправился дальше.

— Весь мир убежден, что почва Амазонии богата и плодородна. Чепуха это все. Беднее ее нет.

Вдруг Альфонсо резко остановился.

— Слишком жарко, я больше не могу… Что ты хотел мне показать?

— Сейчас, сейчас.

Марко ушел на охоту один. Кракюс воспользовался случаем и привел Альфонсо в деревню. Он хотел, чтобы тот увидел, что происходит с индейцами. Чтобы понял, в чем суть. Его еще можно как-то переубедить, несмотря на дурное влияние Марко. Если эти двое объединятся против него, дело плохо. Но если Марко окажется в одиночестве, ему придется подчиниться. Один он не уйдет, в джунглях его шансы на выживание равны нулю.

Они подошли к деревне. Там и сям группами стояли люди. Наблюдалось какое-то непривычное волнение.

— Посмотри. Мы организовали разные конкурсы. Стрельба из лука, метательной трубки, лазание по деревьям, конкурс кто больше срежет бамбука за определенное время. Смотри, там нужно заплести в косу лиану, там поднять тяжелые бревна, а здесь разрубить пень в рекордное время.

— А, да-а… Здорово… конечно…

— Нет, не так уж и здорово, потому что мы делаем все, чтобы проигравшие чувствовали себя плохо. А так как их в среднем двадцать на одного выигравшего…

— А, угу… не здорово…

Беда с этим Альфонсо — он всегда поддакивает тому, за кем последнее слово. Своего рода мыслительная лень. Но это вовсе не означает, что его убедили.

Они приблизились.

— А почему они делают это, если в этом нет ничего приятного? Я бы спокойно остался дома…

— Вначале из любопытства. А потом, потому что попали в ловушку.

— В ловушку?

— Ага, когда они проигрывают, достаточно немного их унизить, чтобы вывести из состояния умиротворения. Но есть и такие, которые впадают в депрессию, поскольку начинают считать, что они ничто. Есть и другие, которые из кожи вон лезут, чтобы доказать, что они что-то из себя представляют. У них возникает желание биться, понимаешь, они идут напролом, стараются любой ценой снискать лавры победителя. А так как каждый раз может быть только один победитель на двадцать проигравших, неприятности на этом не заканчиваются.

— Черт возьми.

— Ага.

Кракюс провел утро, наблюдая за конкурсами. Он хорошо изучил поведение каждого. Победивший в соревновании по резке бамбука раздувался от гордости. Некий Акана, оказавшийся последним в двух состязаниях, впал в отчаяние.

— Гляди-ка, кто там! — сказал Альфонсо. — Твоя подружка.

Кракюс прищурился, чтобы получше разглядеть, ему мешал ослепительный свет солнца. К стенду для стрельбы из лука приближалась Элианта.

— На ее месте я бы уже давно провалился сквозь землю от стыда, который ее заставили испытать. Выходит, ей это нравится.

Он смотрел на нее некоторое время.

— Пойдем, — сказал он наконец. — Мы предоставим ей еще один случай опозориться на публике.

Альфонсо широко улыбнулся и последовал за ним.

Уже издалека Кракюс заметил, что ей не по себе. Она наблюдала за конкурсами с неодобрением. Услышав их приближение, она обернулась, и ему показалось, что она вся сжалась, узнав их.

— Хочешь попробовать? — бросил он ей.

— Зачем мне это делать?

Он одарил ее широкой улыбкой.

— Чтобы сравниться с другими.

— С другими? Но зачем?

— Узнать, что ты лучше.

Он видел, как Элианта несколько минут наблюдала за соревнованием. Мишень стояла так далеко, что большинство стрел даже не долетало до нее.

— И что мне это даст?

— Узнаешь радость победы…

Один индеец выстрелил, и его стрела, увы, упала на землю.

— Как я могу чувствовать радость, когда другие грустят, что они проиграли?

Солнце скрылось за облаком, и сразу жара стала не так мучительна.

— Получишь признание за свои достижения…

Какое-то время она молчала.

— Я предпочитаю, чтобы меня любили за то, какая я есть, а не за то, что я делаю.

Кракюс взглянул на Альфонсо. Тот неопределенно улыбался, видимо, не вслушиваясь в их разговор. Элианта, вновь погрузившись в себя, стала наблюдать за своими друзьями. Жара как будто ей совсем не досаждала.

— Я видел, как ты стреляешь. У тебя хорошо получается, почему бы тебе не поучаствовать в конкурсе?

— Попытка победить других меня не интересует. Настоящие победы — это те, которые одерживаешь над самим собой.

Кракюс какое-то время молча смотрел на нее.

— Ты говоришь так, потому что боишься проиграть.

— Если я хуже кого-то стреляю из лука, я непременно сделаю что-то лучше его в другом соревновании, которое, например, еще никто не придумал. Тогда что это меняет?

— Ты просто боишься.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— В таком случае было бы лучше тебе самому принять участие в соревновании, раз тебя так занимают подобные испытания…

Кракюс покачал головой.

— В стрельбе из лука я не мастер.

Он вдруг почувствовал, что индианка его рассматривает.

— Ну, хорошо. Тебе нужно принять участие в таком соревновании, в котором мастер… И что же это, например?

Она проговорила это с некоторым лукавством. Главное — не попасть в ее сети. Не выдать себя.

— Быть лидером, вести за собой.

Она промолчала. Кракюс с облегчением вздохнул.

— А поскольку я здесь такой один, — добавил он с гордостью, — соревнование невозможно.

— Я думала, ты шаман…

— Одно другому не мешает.

Она, казалось, задумалась на несколько секунд, потом посмотрела на него с вызовом.

— В таком случае я готова соревноваться с тобой.

Кракюс судорожно сглотнул.

— Состязание шаманов бессмысленно…

— Ну, хорошо, я согласна на конкурс лидеров, как ты говоришь. Если ты можешь облачаться в одежду шамана, я тоже могу принять облик лидера.

Кракюс бросил взгляд на Альфонсо. Тот смотрел на него с глуповатым видом.

Нужно как-то вывернуться. Но как?.. Как?

Элианта спокойно наблюдала за мужчинами, которые состязались в разного рода испытаниях.

— Скажем… руководить группой, которая будет строить хижину. Кто первым закончит, тот и победил.

— Не поверю, что у тебя меньше опыта в таких делах, чем у меня. Но, может быть, это будет все-таки не очень честно.

— Мы должны будем поручить полностью выполнить задание, нам останется только руководить их действиями, ничего не делая своими руками.

Кракюс понял, что его приперли к стене. Он не мог рисковать и потерпеть неудачу на глазах Альфонсо. Только не это. Но как же тогда выйти из положения?

Он осмотрелся. Индейцы суетились, выполняя разные задания. Он увидел, что те, кто соревновался утром, вернулись вновь попытать счастья. И вдруг его осенило…

— Согласен при условии, что я сам буду набирать себе команду. Первым.

— Как хочешь, — сказала она не моргнув глазом.

«Вот дура, — подумал Кракюс. — Как она могла так сразу согласиться? Ведь это самое главное».

Он прошелся среди участников. Поскольку он все утро присутствовал на соревнованиях, он хорошо знал людей, точнее, их возможности. Он выбрал по одному из тех, кто победил в каждом виде соревнований, что должно было помочь его победе.

Когда пришла очередь Элианты набирать команду, она обратилась к людям.

— Друзья мои, я ищу добровольцев, чтобы вместе как можно быстрее построить хижину. Кто из вас хочет войти в команду и принять вызов?

Кракюс изумился. Она даже не думает сама выбирать людей… Какая непредусмотрительность!.. А он-то был уверен, что она возьмет к себе вторых, вице-чемпионов.

То, что произошло дальше, подтвердило его правоту. Объявились первые волонтеры… все они плохо показали себя в утренних конкурсах. Целая банда бездарей! Внутренне ликуя, Кракюс ушел и не стал дожидаться, горя нетерпением проинструктировать свою команду. Он готовился получить удовольствие, еще раз унизив девушку на публике.

Он устроился в стороне. Прозвучала команда начинать, и Кракюс, отправив Альфонсо тайком шпионить за Элиантой, поторопился собрать своих людей.

— Я выбрал вас, потому что каждый из вас лучший в своем деле. Ты, Жаси, и ты, Диами, быстрее всех разрубаете пни. Вы лучшие во всей деревне. Вы будете отвечать за каркас хижины, за опоры и балки, на которые крепится бамбук. Ты, Милап, самый быстрый резчик бамбука. А ты, Аван, самый сильный. Ты будешь носить бревна из леса до хижины. Интеус и Итуа, вы лучше всех плетете лианы. Вы будете крепить бамбук на стены и пальмовые листья на крышу.

Мужчины стояли перед ним, явно раздувающиеся от гордости.

— Сейчас я определю срок, — продолжал он. — Все должно быть закончено… ну, примерно… часа через два.

— Два часа? — переспросил Жаси удивленно.

— Да, два часа.

— Чтобы полностью закончить? — уточнил Милап.

— Конечно!

— Нас шестеро, — вновь подал голос Жаси. — Обычно шестерым требуется часа три-четыре…

— Да, если никуда не спешить. Но это соревнование. Впрочем, время идет. Поторопимся.

— Мне все-таки кажется, что мы навряд ли успеем, — сказал Аван.

— Да нет же, все получится. Давайте, решено. Вот ваше задание.

Мужчины с огорченным видом замолчали. Если их слегка не подстегнуть, они будут слоняться без дела.

— А сейчас, — сказал он, — распределим сроки для каждого. Жаси и Диами, у вас… двадцать минут, чтобы нарубить бревен.

— Двадцать минут? — ужаснулся Жаси. — Но это же невозможно! Этого времени едва хватит, чтобы найти подходящие деревья…

— Вы сможете, я в вас верю…

Кракюс взглянул на часы.

— Начнем в два часа. В два двадцать вы должны закончить.

— Погоди-ка… а ты сам-то это делал? Ты представляешь себе, что это за работа? Как за нее взяться?

Кракюс понял, что его авторитет под угрозой. Никаких дебатов насчет технических тонкостей, иначе дело плохо. Ясно, что они куда больше смыслят в этом, чем он…

— Вы лучше всех, вы должны справиться.

— Но мы…

— Если мы победим, вы получите премию.

— Премию?

— Да.

— А что нам дадут?

— Увидите. Старайтесь изо всех сил и не пожалеете.

— Но…

— Если к назначенному времени не успеете выполнить задание целиком, получите только половину премии и больше уже ничего не получите.

— Хм… А что же это все-таки?

— Аван, иди и неси дерево. Твоя цель — сделать это за… пятнадцать минут.

— Пятнадцать минут? Но мы еще не знаем, где придется рубить… Может, понадобится и больше времени.

— Это предусмотрено в условиях. Я приму это во внимание.

— А если понадобится ходить три раза?

— Ты меня предупредишь. Так как ты начал в 14.20, твоя задача — закончить в 14.35.

— А если Жаси и Диами не закончат вовремя?

— Об этом ты разговаривай с ними сам. Меня это не касается.

Кракюс увидел, как Альфонсо возвращается с радостным видом.

— Можно тебя на минуту?

Он наклонился к своему дружку.

— Ну что? — прошептал он.

— Никакого лидерства, никакого авторитета. Ты можешь быть спокойным. Она даже спрашивает у них, как они сами хотят организовать работу! А то, что лучше всего, попробуй догадайся сам…

— Говори же!

— В ее команде есть женщины.

— Шутишь!

— Трое! Трое из шестерых. Со смеху помереть!

— Прекрасно. Но надо продолжать наблюдать. Иди и держи меня в курсе.

— Угу, о’кей.

Кракюс с улыбочкой на губах вернулся к своим строителям. Дал каждому задание, и каждый пытался торговаться. Препирательствам не было конца… Когда наконец это закончилось, общее настроение было хуже некуда, все пали духом. Один Кракюс был спокоен: лучше, когда каждый отдает себе отчет в том, насколько сложна его задача.

Жаси и Диами бросились в лес на поиски подходящих деревьев. Аван шел за ними. Им повезло, и они быстро нашли то, что искали. И принялись за работу. Аван наблюдал.

— Возьми то, что уже нарубили, — сказал ему Диами через некоторое время. — Так мы сэкономим время.

— Не могу. У меня слишком мало времени на то, чтобы носить. Лучше уж подожду, пока вы закончите, чтобы взять все за раз.

— Ну давай все-таки! Тогда остальные смогут начать строить!

— Да, но это уже их дело, а не наше…

— Хватит спорить, — сказал ему Жаси. — Ты замедляешь нашу работу…

— Но я стараюсь, чтобы дело шло быстрей…

— Послушай, наша цель — только нарубить. Остальное…

Вслед за этим Итуа, который до сего времени молча наблюдал, заметил, что топор Жаси, несомненно, следует подточить.

— Нет времени, я должен рубить, — ответил Жаси. — И хочу заметить, что это я выиграл соревнование по рубке. И в советах не нуждаюсь.

В этот момент появился Кракюс.

— Ну что? Диами, ты нарубил так мало? Ты что, смеешься надо мной?

— Но я…

— Ты собираешься стать победителем.

— Но послушай, это потому, что…

— Мне не нужны объяснения, я жду результатов. Предупреждаю, если ты не справишься с задачей, я тебя выгоню. Полно таких, которые были бы счастливы оказаться на твоем месте.

Через час хижина начала принимать форму. Альфонсо вернулся к своему шефу.

— Ну что? — спросил Кракюс.

— Вот умора. Элианта предложила своим сделать перерыв.

— Перерыв?!

— Ага, догадайся зачем!

— Выкладывай.

— Чтобы попить воды и немного передохнуть, так она сказала.

— Не шутишь?

— Какие шутки! И все же ни за что не скажешь, что они там уж очень перетрудились. Все время веселятся.

— Да?.. А что делает Элианта?

— Говорит им всякие приятные вещи, ласковые слова, все время хвалит… Короче, в основном ничего важного.

— Хорошо, это меня успокаивает. Здесь парни попытались заговаривать мне зубы, чтобы сделать перерыв. Конечно, я не позволил им болтаться. Со мной такое не пройдет.

Они обошли вокруг строения. Мужчины спорили между собой, как лучше за взяться за дело, каждый был убежден, что его предложение лучше других.

— Хорошо, — сказал Кракюс, — значит, в команде есть дух соперничества.

— Ага. Черт, какая жарища!

— Попьем?

— Давай.

Мужчины сели на землю и выпили воды, глядя на возводимое строение. Кракюс вытер пот со лба рукавом.

К ним подошел Аван.

— Я закончил вовремя, моя задача выполнена. Я очень торопился, и у меня теперь так болит спина, что я почти не могу двигаться.

— Это не страшно, пройдет.

— Ну а как насчет моей премии?

Кракюс закашлялся.

— Ввиду того, что команда запаздывает, я не могу позволить себе этот жест.

— Но…

— Иди и помоги остальным, старайся изо всех сил, и получишь что-нибудь, не волнуйся.

— Но…

— Иди, ты не будешь разочарован, я тебе обещаю.

Аван удалился, хромая.

— Они только и делают, что тянут одеяло на себя.

— Угу, — сказал Альфонсо задумчиво.

— Поэтому-то и надо быть твердым. Иначе они возьмут верх.

Альфонсо поглядел на хижину и нахмурился.

— Скажи, тебе не кажется, что она как-то странно наклоняется?

— Наплевать. Это не архитектурный конкурс.

— Ну да, ты прав.

Они сделали еще несколько живительных глотков.

— Чего ему от меня нужно? Никакой самостоятельности, — вздохнул Кракюс, увидев Жаси, направляющегося к ним с огорченным видом.

— Итуа говорит, что ты велел плести крышу на земле и класть ее уже готовую, хотя обычно ее плетут прямо на месте. Это что, правда?

Кракюс подтвердил.

— Ты мог бы меня предупредить! Это все-таки меня тоже касается!

— События иногда требуют изменения стратегии.

— Мне надо было знать…

— Каждому своя роль. Иди давай, не ломай голову стратегическими решениями. Сконцентрируйся на своей задаче.

Жаси ушел недовольный и волоча ноги. Кракюс покачал головой.

— В наши дни нелегко найти целеустремленных людей.

— Смотри, смотри, кто идет, — сказал Альфонсо.

К ним шла Элианта.

— Может, она хочет сдаться?

— Может быть…

Она остановилась перед ними.

— Мы остановились, — сказала она.

Мужчины обменялись понимающими взглядами.

— Ты выходишь из игры, так?

— Нет, мы закончили.

В этот момент раздался громкий треск. Все вздрогнули и повернули головы: хижина Кракюса рухнула.

27

«Очнись и приди в себя. Проснувшись же и убедившись, что тебя тревожили только сны, ты вновь пробудись и смотри на все происходящее так же, как ты только что смотрел на сонные видения…»

Конечно, его душевное состояние было неуравновешенным, но сладких слов, что Марк Аврелий неустанно нашептывал ему, было недостаточно, чтобы прояснить его видение ситуации и вывести из лабиринта противоречивых чувств, переплетенных хуже, чем лианы, душившие дерево перед его окном.

Все его существо ненавидело этот народ и кричало о мщении. Но порой какая-то часть его существа испытывала вину за то, что он нарушил внутреннюю гармонию этих людей, ценность которой он понимал, в особенности потому, что сам неспособен был достигнуть ее.

Зеленая птичка села на ветку перед окном его хижины. Это зрелище оживило Сандро, вернуло к действительности, заставило поразиться красоте реального мира. На него внезапно нахлынуло переживание полноты бытия, одновременного ощущения всего, что он видит, слышит и чувствует, и его жизнь на краткий миг засияла яркими красками и обрела неожиданный вкус.

Но вскоре он вновь погрузился в свой далекий от реальности внутренний мир, где безраздельно царили слова, образы и эмоции.

Птица издала резкий звук. Ее перышки были ярко-зеленого цвета, а на макушке торчал желтый хохолок, который колыхался при каждом ее движении. Она казалась какой-то грустной, что в глазах Сандро только придавало больше привлекательности этому крохотному существу.

Внезапно перед глазами возник образ Элианты, но он поспешил его как можно быстрее отогнать.

Он услышал приближающиеся шаги. Птичка упорхнула, и в дверь постучали.

Ворвался Кракюс, точно носорог, переполненный отвратительной грубой энергией. Сандро моментально замкнулся в себе.

Кракюс рухнул в кресло, тяжело дыша. Он обливался потом.

— А, чертова жарища!

Он вытащил флягу, стал пить большими глотками, потом вытер рот рукавом.

Сандро внезапно ощутил, что вторглись в его личное пространство. К отчаянному желанию вновь остаться одному прибавился легкий привкус отвращения.

Он небрежно повернулся к нему спиной.

— Дальше так продолжаться не может, — сказал Кракюс. — Надо ускорить процесс. Когда битва затягивается, солдаты падают духом и начинают бунтовать.

Взгляд Сандро блуждал за окном.

— Метаморфозы — это не война.

— Во всяком случае, пора двигаться дальше. Что у нас на втором этапе?

Птичка вновь села на ветку и положила перед собой огромное зерно тулури. Огляделась, поворачивая голову резкими движениями, точно автомат. Затем начала клевать, зерно вздрагивало каждый раз, когда она касалась его клювом, после чего вытирала его о ветку.

Сандро хотелось бы быть этой птицей, наслаждаться каждым мгновением, ни о чем не заботясь.

— Ну что? — продолжал нетерпеливо добиваться Кракюс. — Что будем делать дальше?

Сандро остро видел, что собеседник раздражен. Он позволяет себе раздражаться, он, который не страдает и ничего не знает о страдании и дилемме, которая терзает его внутри. Ему хотелось выкрикнуть все это ему в лицо, прогнать из хижины с его фляжкой, потом и плохими манерами…

«Никогда не забывай, что ярость не свидетельствует о мужестве, а, наоборот, кротость и мягкость более человечны и более достойны мужа, и сила, и выдержка, и смелость на стороне такого человека, а не на стороне досадующего и ропщущего. Чем ближе к бесстрастию, тем ближе и к силе. Как огорчение, так и гнев обличают бессилие. И огорчающийся, и гневающийся ранены и выбыли из строя».

«Да, — сказал себе Сандро, — я слаб, огорчен, обижен. Я на грани капитуляции».

А впрочем, отчего же этот последний год он так часто повторял студентам слова Марка Аврелия, что запомнил их наизусть? Не для того ли, чтобы убедиться в этом самому? А не были ли они действительно адресованы именно ему?

— Тебе нужно больше сотрудничать с нами, — сказал Кракюс с упреком. — Так продолжаться не может. Мне надоело, что я должен с трудом все из тебя вытягивать.

Сандро не сводил глаз с птицы. Он едва подавлял в себе желание схватить Кракюса за шиворот и вышвырнуть за порог. Но он чувствовал себя таким неповоротливым и тяжелым, словно его тело весит несколько тонн. Он был неспособен даже на малейшее движение.

Ах, если бы он был этой птицей. Легкой, свободной, свободной в своих движениях, свободной в жизни… Если бы он мог улететь и изменить жизнь.

Кракюс вздохнул. Вздох, невыносимый до отвращения.

— Черт, ведь мы для тебя стараемся. Ты этого захотел! Это твою жену убили, не мою.

К гневу Сандро добавилась острая боль. Ситуация становилась невыносимой, нестерпимой. Он хотел бы никогда не приезжать сюда, в эти адские джунгли, где он стал пленником, пленником своего измученного разума и опустошающих эмоций, пленником своих замыслов и их грубого исполнителя. Ему не следовало покидать Нью-Йорк, город, который он ругал, когда жил там, но которого ему стало так не хватать, когда он оттуда уехал. Нужно было заканчивать как можно скорее, потом уехать далеко-далеко от этих проклятых индейцев, подальше от этого вредоносного леса и никогда больше не видеть Кракюса.

Кракюс… Впервые он услышал это имя по телефону, когда говорил со страховой компанией журнала, где работала его жена, после того как безуспешно отлавливал их две недели. Две нескончаемые недели, когда он напрасно ждал ее возвращения. Целых две недели ушло, чтобы убедить журнал хоть что-нибудь сделать. Затем появилась эта команда, которую набрал страховой агент, отправившаяся на ее поиски, которая нашла ее на расстоянии одного дня пешего хода от деревни после ее ночного бегства. Она была уже при смерти от перенесенных мучений. И умерла на обратном пути…

Грохот перевернувшейся табуретки. Кракюс поднялся уходить.

— Подожди, — сказал Сандро, продолжая смотреть на птицу.

Кракюс постоял несколько секунд, потом снова сел.

Сандро сглотнул слюну. Он чувствовал, как кровь пульсирует в венах.

— Мы обрушим на них такое бедствие, что будет хуже малярии и лихорадки денге, вместе взятых.

В хижине повисла тяжелая тишина. Птица вспорхнула и исчезла.

Сандро перевел взгляд на Кракюса и сказал:

— Мы пошатнули их доверие к миру, пичкая их плохими новостями. Мы подорвали их веру в самих себя, оценивая их по поступкам, результатам, сравнивая их между собой. Они уже не любят собственное тело. У них больше нет связи с природой, нет бога, нет настоящих отношений между собой. Они боятся других. Они утратили счастье наслаждаться текущим моментом, они постоянно думают о прошлом и мечтают о будущем… Теперь, когда их жизнь утратила привлекательность, когда они в конфликте со всей землей, предложим им решение, которое они обязательно примут. Они уцепятся за него, как утопающий в Амазонке хватается за бугристый хвост первого попавшего каймана, чтобы не утонуть в коричневых водах… — Сандро отвел глаза и продолжал: — Мы заставим их поверить, что обычные предметы имеют колдовскую силу для их затуманенных душ. — Он запнулся, почувствовав внезапную боль в животе. Глубоко вздохнул и закончил: — Поскольку их жизнь стала пустой — без красоты, любви, совести, чувств, — им захочется чем-то эту пустоту заполнить. И тогда мы насытим их жизнь бессмысленными… материальными ценностями.

Боль вернулась с новой силой. Он слегка наклонился вперед и подождал, закрыв глаза. А когда открыл, Кракюса уже не было. Он ушел, ничего не сказав.

На другой день Сандро вышел с первыми лучами солнца. Боль, которая мучила его ночью, стала еще более резкой, и теперь ему казалось, что он задыхается. Ему хотелось глубоко вздохнуть и пройтись на свежем воздухе.

Спящая природа, застигнутая врасплох бледным светом зари, была тиха и спокойна. Убаюканная еще прохладным воздухом, она была окутана легким туманом. Ночные хищники уже попрятались в свои норы, а дневные еще не проснулись.

Сандро поправил шляпу и сделал несколько шагов под деревьями, пытаясь забыть о боли. Слабый запах влажного мха витал в воздухе. Внезапно он замер. Шелест листьев чуть дальше, справа. Он задержал дыхание и стоял, не шелохнувшись, несколько секунд, вглядываясь в непроницаемую стену растений, откуда послышался шум.

Потом он увидел ее в нескольких шагах. Элианта. Она шла к деревне, ее стройное тело плавно скользило между ветками и лианами. Через секунду она повернула лицо к нему, и он подумал, что она его увидела. И тогда его охватила печаль, взгляд затуманился, он увидел женщину грустную и несчастную, и его боль в один миг усилилась, как будто отравленная игла, вылетевшая из сарбакана[6], вонзилась в его живот, изливая внутрь свой яд, распространяя глубокую тревогу, которая пробирала до самых дальних закоулков души.

Жгучий стыд охватил его, чувство вины сковало, точно тиски. Он почувствовал такое отвращение к самому себе, что недолго думая бросился бежать. Он мчался со всех ног куда глаза глядят. Углубился в лес, ветви царапали его кожу, раздирали одежду, сорвали шляпу. Он все бежал и бежал, спотыкаясь о корни.

Упал, поднялся и вновь продолжил свой отчаянный бег среди хлещущих по лицу веток. Он бежал, пока хватало сил, пока держали ноги, но потом вынужден был все-таки остановиться, едва переводя дух.

Тогда он упал на колени, потом перекатился на спину, обиваясь потом, мысли путались, и он дышал, дышал и дышал. Постепенно он пришел в себя.

Лежа на спине, он смотрел на небо, в просветы бледно-голубого неба в темных кронах гигантских деревьев. Поглощающая и оглушающая тишина. Он вдруг почувствовал себя бесконечно маленьким, крошечным, былинкой в лесу, пылинкой в пространстве. Какой смысл имеет жизнь, если ты калека? Что он такое, в конце-то концов? Тело, которому предстоит стареть и в конце концов умереть? Мысли, которые забудутся? Дела, которые сотрет время?

Никакого ответа он не нашел, его охватило головокружение, в некотором роде метафизическое. Он чувствовал, что его вот-вот затащит в пропасть, откуда не возвращаются.

«Смотри внутрь себя, — нашептывал ему Марк Аврелий. — Внутри источник добра, который никогда не истощится, если ты не перестанешь рыть».

Источник добра… Несомненно, это его совесть. Совесть… Совесть, которую вытеснило мщение, преследующее его больше года. Опустошающая месть, которая не сдержала обещания облегчить, освободить. Месть, сделавшая из него злодея, в прямом смысле слова он стал творцом зла.

Он долго лежал, не произнося ни слова, его глаза блуждали в бездонном небе, а совесть тонула в туманах рассвета.

Потом медленно, словно туман, поднимающийся к вершинам деревьев, его охватило чувство, что он не был, не мог быть творцом зла, в одежду которого облачился. Это не он, совсем не он. Эта роль не для него. Она противоречит его натуре, заставляет молчать его совесть и подавляет его душу.

Он должен прекратить все это, остановить. Стать самим собой, простить, одержать верх над собой, не погасить искру жизни, чтобы рука, творящая добро, легла на его душу и преобразила ее. Вновь осознать, что ты пылинка во вселенной, и радоваться этому каждый отпущенный тебе миг…

Он пошел назад, душа его успокоилась, в ней появился зачаток безмятежности, хрупкий, как молодой росток, пробивающийся наудачу в глубине леса.

Прошло какое-то время, и его охватили сомнения: а правильно ли он идет? Он остановился и растерянно осмотрелся. Попытался мысленно восстановить этапы своего поспешного бегства. Вот он вышел из хижины, повернул налево и пошел… на запад или северо-запад. Увидел Элианту, он свернул направо, все-таки скорее на север… Но когда бросился бежать, разумеется, он не мог побежать в сторону Элианты, конечно, нет… Однако у него было впечатление, что он шел прямо… Должно быть, он оглянулся, когда увидел ее взгляд. Но в какую сторону? Ему казалось теперь, что он повернулся на 180 градусов перед тем, как броситься в противоположную от молодой женщины сторону. Если так, то он двигался на юг.

Выходит, возвращаться надо строго на север. Предположим. Ну ладно, где же теперь солнце? Его в этих зарослях не увидишь… Слегка напуганный, он пошел туда, где были видны лучи солнца. Оно оказалось у него за спиной. А он-то думал, что оно должно находиться справа, на востоке… Так он шел минут десять прямо на запад вместо того, чтобы идти на север. Он почувствовал, как в нем зарождается легкое беспокойство. Нет, все будет хорошо. Он посмотрел на часы и запомнил время. Стараясь доверять интуиции, он двинулся на северо-восток, чтобы исправить ошибку. Он шел более четверти часа, прислушиваясь ко всему, и остановился. Вероятно, он уже почти дошел до места, откуда начинал свой путь. И он повернул на север.

Прошло полчаса, он снова остановился и озабоченно осмотрелся. Все вокруг было незнакомо… А может, так и должно быть? В лесу не бывает указателей и ничего не видно дальше, чем на десять-пятнадцать метров… Он тщетно пытался взять себя в руки, тревога нарастала.

Сколько же времени он мчался, спасаясь бегством? Он не мог этого сказать… Он снова двинулся дальше, всматриваясь в растительность вокруг себя, надеясь заметить наконец очертания хоть какой-нибудь хижины или силуэт малоки. Он вглядывался, стараясь заметить малейший знак, что-нибудь знакомое — ручей или скалу, мимо которой он когда-то прошел… Но лес оставался безмолвным, скрывая свои секреты, не выдавая своих тайн. Чем дальше продвигался Сандро, тем отчетливее понимал, что местность ему незнакома.

Постепенно им овладело странное ощущение, сначала смутное, затем все более и более отчетливое: ощущение проникновения в неизведанное пространство, ощущение осквернения святого места, святилища. Каждый его шаг теперь казался ему святотатством, оскорблением. Нарушением запрета.

Вдруг он услышал какой-то треск. Повернул голову… Понадобилась целая секунда, прежде чем он понял, что на него падает гигантское дерево, безжалостно обрывая по пути ветки соседних растений. Огромный ствол валился прямо на него. Он отскочил в сторону и успел отбежать на несколько метров, прежде чем раздался оглушительный грохот, будто задрожала сама земля. Ударная волна резко взметнула невероятное количество былинок и палых листьев, хлестнувших по его лицу и телу.

Он медленно открыл глаза и осознал, что стоит в облаке плотной коричневой пыли, в густом облаке со смоляным запахом, из которого вдруг выскочило нечто вроде большого, обезумевшего от страха кабана с каким-то подобием хобота на морде. Он несся прямо на него, прижав уши к голове. Сандро едва успел отскочить за дерево. Дикое животное исчезло в облаке пыли.

И наступила тишина, растения успокоились, как будто пытались стереть все следы произошедшего. Вероломный лес обрел подобие спокойствия. Лишь мириады взвешенных частиц почвы продолжали летать в воздухе, наполняя атмосферу запахом тревоги, приправленной тайной.

Сандро с бьющимся сердцем нервно посмотрел вокруг. Напряженный, оставаясь начеку, он заставил себя дышать ровнее. Во рту пересохло. Ему страшно хотелось пить, но не было никакой возможности утолить жажду.

Сандро вновь двинулся вперед, осторожно и недоверчиво, весь во власти суеверных предчувствий. Он подальше обошел упавшее дерево, словно тело врага, который мог лишь притворяться мертвым.

Он пошел медленнее, все время оставаясь настороже в этих угрожающих джунглях. По мере того как он продвигался, его вера в свои силы таяла, а тревога все усиливалась. Какой же он дурак, что убежал из деревни… Какое безрассудство, какое безумие! Он теперь уже горько об этом сожалел… Нет, это невозможно. Должно быть, он спит. Он не заблудился, нет. Только не это… Он не настолько глуп. Это не может быть реальностью.

Сандро остановился. Со всех сторон его окружал лес. Словно держал его в плену. Итак, он заблудился. И умрет здесь — совсем один. Его охватил ужас. Он принялся звать на помощь, кричать. Озирался по сторонам, совсем обезумев и потеряв контроль над собой. Ему стало казаться, что растения надвигаются на него, пытаются окружить, схватить. Он заметался, пытаясь высвободиться, рвал плети лиан, он бросался напролом то в одном направлении, то в другом, изо всех сил тщетно зовя на помощь, требуя и умоляя.

Отчаянная борьба продолжалась долго, но в конце концов он сдался, совершенно упав духом. Он опустился на колени в мрачном лесном храме и заплакал. Вокруг стеной стояли равнодушные и гордые растения, глядевшие на него без всякого сожаления. Стволы напоминали усеянное крестами кладбище.

Он все плакал и плакал… Плакал долго, оплакивая себя, свою жизнь и неизбежную смерть. Он рыдал так, что даже слова об отношении к смерти, которые Марк Аврелий прошептал ему на ухо, оказались смыты потоком слез, утонули в них, прежде чем дошли до его сознания.

«Из сельвы Амазонки никогда не возвращаются». Эти слова вертелись в голове, усиливая отчаяние и терзая душу.

Когда Сандро наконец успокоился (а ему показалось, что приступ отчаяния длился бесконечно), он почувствовал облечение: слезы смыли его тревогу и все его чувства. Он был опустошен и чувствовал неимоверную слабость. Он знал, что скоро умрет, но это уже не вызывало в нем ни протеста, ни отвращения. В какой-то мере он почти был готов к этому.

Жара была невыносима. Он вдруг понял, что защитная одежда мешает ему. Он снял ботинки, костюм, превратившийся почти в лохмотья, майку. Наконец он освободился от этой одежды, казавшейся ему ужасной обузой и стеснявшей малейшее движение. Он сделал несколько шагов и заметил водоем, большего размера, чем тот, который видел около лагеря. Вода цвета кофе с молоком звала и манила к себе, ведь было так жарко. Ему больше нечего было терять. Какая разница, нападет ли на него кайман, анаконда или мириады паразитов?

Сандро подошел к воде и погрузился в нее. Его сразу же охватило блаженство, он почувствовал спасительную прохладу, освобождающую и успокаивающую. Он закрыл глаза и стал наслаждаться моментом, не думая ни о чем, совсем ни о чем, и ничего не делая… Только чувствовать, чувствовать себя живым, дышать… существовать.

Сандро растворялся в воде, сливался с ней и, вдохнув воздуха, почувствовал, как его тело начинает раскачиваться в такт беспечному движению листьев, которые трепетали на легком ветерке.

Он освободился от времени, оно стерлось, исчезло, и мгновение растянулось до бесконечности. Все еще не открывая глаз, он улыбнулся, его улыбка выражала восторг перед тем, что ему вдруг открылось: превратить каждое мгновение в вечность — вот в чем тайна бессмертия…

Когда он вновь открыл глаза, прошло уже много времени, и природа показалась ему совершенно другой. Зелень растений стала нежнее, ветви — тоньше, лианы — извилистей, а свет — ярче. Впервые после приезда в Амазонию он услышал пение птиц. Мелодичное, кристально чистое и веселое, которое откликается в душе и вызывает радость, помогая ей проложить путь сквозь толщу накопившихся за годы жизни разочарований и утраченных иллюзий.

Увидел рассыпанные среди листвы и лиан нежные цветы, которые беззастенчиво выставляли напоказ свою красоту и насыщали все вокруг тонким благоуханием.

Пораженный этой божественной гармонией, Сандро чувствовал, как сливается с природой. Он не наблюдал за ней, а черпал в ней силы. Вдруг его внимание привлекло какое-то мерцание: в десяти метрах от него, падая, крутился вокруг себя лист, отбрасывая солнечные зайчики. Вероятно, его вращал ветер. Но соседние листья были неподвижны. Заинтригованный, Сандро не сводил с него глаз.

Через некоторое время любопытство пересилило, он выбрался из воды и направился к нему. А может, это какое-то насекомое придавало ему такое удивительное движение? Но он никого не обнаружил. Чуть позже вращение прекратилось само по себе и тоже без видимой причины.

И тут Сандро заметил другой лист, повторяющий то же движение в десяти-пятнадцати метрах от него. На этот раз он решил подойти поближе и найти объяснение происходящему. Но, как и в прошлый раз, тайна осталась нераскрытой.

Потом его внимание привлекло еще одно мерцание вдалеке, и это было еще более удивительно, так как прежде он не замечал ничего подобного за все время, пока жил в джунглях.

Он не смог бы сказать, что это такое: какой-то знак или своего рода предчувствие, а может, это и вовсе ничего не означало. Поверив в то, что это все же был знак и все последующие также, он пошел от листа к листу, подчиняясь их мерцанию, следуя за этим блеском, все еще не понимая, что это такое.

Через час от неожиданности у него екнуло сердце: в двадцати метрах от себя он увидел группу индейцев, идущих друг за другом в полном молчании, с луками и стрелами за спиной. У Сандро перехватило дыхание. К счастью, его не заметили. Он долго стоял, не двигаясь, и вдруг сквозь растительность справа заметил хижину. Он даже не сразу понял: это его собственное жилище. На него нахлынул неописуемый восторг. Он снова мог жить дальше. Его спасение казалось столь же невероятным, как и ожидание смерти несколько часов назад. Он принял решение. Он перевернет страницу разрушительного периода своей жизни. Он найдет Кракюса и скажет ему, что пора остановиться, хватит сеять зло среди индейцев.

Он почувствовал облегчение, отказавшись от мести, освободившись от давящего на него груза, который его медленно убивал. Он был создан, чтобы творить добро, а не сеять зло. Ведь он выбрал преподавание философии, а это означает, что он должен следовать учению мудрецов и помогать каждому становиться лучше. Это его предназначение, его миссия. Его судьба. Он не мог повернуться к ней спиной безнаказанно в тщетной попытке облегчить неизлечимую боль. Он пробрался сквозь заросли к своей хижине и вдруг вспомнил слова из гимна Клеанта. Клеант… Ученик Зенона из Китиона, основателя стоической школы, так повлиявшей на Марка Аврелия. Слова закружились в его голове, пока он легким шагом подходил к своему дому.

Веди меня, о Зевс, и ты веди, Судьба!

Веди меня вперед.

На что бы ты меня ни обрекла,

Веди меня вперед.

Бесстрашно я иду, — и пусть

Я отстаю, неверием и страхом омрачен —

Все ж должен я идти.

28

— Иди сюда, за мной.

Человек с длинными черными волосами, заплетенными в косу, поднял глаза.

— У меня для тебя дело, — сказал Кракюс. — Ты умеешь плести корзины?

— Как и все.

Они пошли в лес вдоль ручья. Кракюс поднял воротник.

Он встретился с Аканом во время состязаний. Индеец был страшно огорчен тем, что его одна за другой преследовали неудачи и что об этом узнали все.

— Я хочу, чтобы ты начал плести корзины и продавать их жителям деревни.

— Продавать?

— Да, обменивать на купу, как мальчишки, которые разносят послания.

— А… зачем?

— Я хочу расширить использование купу. От продажи корзин у тебя их будет полно.

Они перешагнули через ствол лежащего поперек ручья дерева. Кракюс отломил ветку и держал ее в руке.

— А что мне делать с этими купу? — спросил Акан.

— Ты сможешь обменять на них все, что захочешь.

Кракюс принялся обламывать боковые отростки от своей ветки, чтобы сделать из нее ровную палку.

— Если мне что-то нужно и у меня есть корзины, я могу обменять их на это.

— Ничего подобного, несчастный! Иначе ты обменяешь корзины на что-нибудь равноценное, то есть пропорционально тому времени, которое ты затратил, чтобы их сплести.

— Ну, да, это нормально, а разве нет?

— Да нет же, нужно получить больше, чем это стоит, иначе какой интерес!

— Вот как?

— Таким образом у тебя наберется избыток купу.

— А что мне с ним делать?

— Купишь еще что-нибудь.

— Еще что-нибудь?

— Ну да!

— Но мне ничего особенного не нужно.

Кракюс ткнул концом своей палки в середину большого листа какого-то водного растения. Она проткнула его и ушла в воду.

— Ты уверен, что тебе ничего не надо?

Акан нахмурился.

— Ну… да.

Кракюс пошевелил палкой в воде, и она стала мутной.

— Что-то в последнее время незаметно, чтобы тебе было хорошо…

Акан напрягся.

— Кажется, — продолжал Кракюс, — никто больше не обращает на тебя внимания. Тебя не замечают, как будто тебя и нет вовсе…

Акан явно расстроился и с досадой покачал головой.

— Понимаешь, — снова начал Кракюс, — когда у тебя будет много купу, ты сможешь… ну не знаю… построить себе хижину побольше, выше, красивее…

Акан посмотрел на него с удивлением.

— Хижину больше?

— Ну да, например.

— Но… зачем мне она? Моя хижина достаточно вместительна для всей семьи.

— Она будет предназначена теперь не только для твоей семьи.

— А для кого же?

Кракюс развлекался тем, что колотил палкой по листьям.

— Для твоего самолюбия, — сказал он, смеясь.

— Не понимаю…

— Представь: если у тебя хижина больше, чем у других, все будут смотреть на тебя по-другому. Зауважают тебя.

Акан опять удивился.

— А при чем тут размер моей хижины?

— Ну это же ясно, разве нет?

— Да…

Кракюс посмотрел ему в глаза.

— Чем больше у тебя есть, тем сам ты лучше.

— Чем больше у меня есть, тем сам я лучше? — задумчиво пробормотал Акан. — Чем больше у меня есть, тем сам я лучше…

— Подумай: если у тебя большая хижина, это значит, что у тебя много купу.

— Да…

— А если у тебя больше купу, чем у других, значит, что ты больше…

— Больше чего?

— Больше всего.

— Больше всего?

— Да, больше всего. Более сильный, более хитрый, более способный…

— А…

— Ты станешь одним из лучших. Ты станешь уважаемым человеком.

— Ну, если ты так считаешь…

— Да, конечно, разумеется.

Кракюс прокрутил палку между пальцами, продолжая идти.

— Понимаешь, — продолжил Кракюс, — вся твоя проблема в этом. Ты пока не можешь стать таким человеком.

— Наверно, ты прав…

— Поэтому я и поделился с тобой советом.

— Ну, хорошо.

Они продолжали идти по берегу ручья под сенью больших деревьев.

— А что нужно для того, чтобы сплести корзину?

— Сначала сплетают тонкие лианы, а потом связывают их вместе другой лианой, которая все это скрепляет.

— А какие лианы вы выбираете?

— Вот такие, — сказал Акан, указывая на какое-то растение. — Лианы мукуны. Их полно повсюду, они достаточно гибкие и очень прочные.

— Ну тогда поищем что-нибудь другое… Скажи, сколько корзин ты можешь сплести за день?

— Пять, ну, может быть, шесть…

Кракюс скривился.

— Нужно бы больше, семь или восемь.

Они молча обошли заросли и вернулись к ручью.

— Но вообще-то, — сказал Акан после долгого молчания, — не думаю, что мне понравится целый день плести корзины. Это скучно.

— Придется потерпеть, если хочешь заработать себе на жизнь.

— Если я хочу заработать… себе на жизнь?

— Да.

— Но у меня уже есть моя жизнь.

— Хватит сомневаться и пошли дальше. Давай иди. Это хорошее дело.

— И все-таки не понимаю, какой смысл все время плести корзины, как ты говоришь…

— Разве я спрашиваю о смысле моих действий? И кто-нибудь спрашивает об этом?

Кажется, аргумент подействовал, и Акан замолчал.

— Хорошо, — продолжал Кракюс, — надо будет придумать название твоим корзинам.

— Название?

— Да, чтобы их отличать. Название, по которому их можно отличать от других. И тогда никто другой не будет иметь права его использовать.

— Зачем? Достаточно их просто показать. Ведь все знают, что это такое.

— Затем, что мы не будем продавать твои корзины. Никому они не нужны. Ты же сказал, что каждый может сделать их сам.

Акан посмотрел на него растерянно.

— Ну, тогда я совсем ничего не понимаю.

— Мы будем продавать лекарства для израненной души, медикаменты, восстанавливающие самоуважение.

— Что?

— Мы будем продавать иллюзию представления о самом себе.

— Да кому это надо?

— Все больше и больше людей будут нуждаться в этом, а в будущем тем более, поверь мне…

Кракюс теперь опирался на свою палку, как на трость.

— А сейчас надо назначить цену для твоих корзин.

— Ну, пусть будет… тридцать купу.

— Тридцать купу? Да ты что? Это смешно…

— Нет, если подумать, сколько времени надо искать купу… мне кажется, это справедливо.

— Я уже говорил тебе, что мы не их продаем, мы не будем продавать корзины по их цене. Как же тогда люди, которые будут ими пользоваться, составят хорошее представление о себе, заплатив только за саму корзину?

— Но…

— Чем же люди будут отличаться друг от друга, если каждый может легко купить такую корзину? Нет… Надо, чтобы они как следует потрудились… Пусть целый день побегают по джунглям, собирая эти проклятые купу. Надо, чтобы это было нелегко, чтобы они заплатили собой.

Акан помалкивал.

— Смотри, это подходит, — сказал Кракюс, указав на нежные лианы с тонкой кожицей. — Как раз то, что нужно.

Акан покачал головой:

— Эти лианы не слишком прочные.

— Тем лучше! Тогда у тебя будут покупать корзины регулярно!

— Но это растение редкое. Его трудно найти.

— Прекрасно! Значит, корзины подорожают.

— Но тут еще вот какое дело…

— Ну что еще?

— Это священное растение.

— Да все ваши растения священные! Надоел ты мне со своей ерундой.

— Это вовсе не ерунда. Это слабительное.

— Слабительное?

— Да, а кроме того, его могут использовать только шаманы.

— Как?

— Оно входит в состав воорара.

Кракюс медленно покачал головой. Воорара. Кураре, в который индейцы окунают наконечники своих стрел… Он вспомнил. Эту лиану он уже видел раньше.

— По-моему, я придумал, — сказал он, медленно вонзая палку в землю.

— Что ты придумал?

— Название.

— Да, неужели?

— Мы их назовем «корзины Воорара».

Акан посмотрел на него с изумлением, но ничего не сказал.

— Хорошо звучит, — добавил Кракюс.

Он злорадствовал при мысли, что увидит, как индейцы вкалывают, чтобы носить на поясе красивую корзинку из лианы, которую вся Амазония называет веревкой дьявола.

29

Озале смотрелась в воду ручья, в которой отражалось ее обнаженное тело, и на ее лице блуждала улыбка: уже совсем скоро у нее появится грудь, о которой она столько мечтала: полная, твердая и круглая, как спелый плод папайи, готовый лопнуть.

Она терпеливо ждала, много работая каждый день, чтобы собрать необходимые купу.

Она слегка беспокоилась о возможных неприятностях со здоровьем, но Годи ее успокоил. Не существует, заверил он ее, никаких научных исследований, доказывающих вредность гибких дисков, имплантированных под кожу. Во всяком случае, если проблемы возникнут, он, конечно, придумает лекарство, ведь правда? Ему можно доверять.

Разумеется, предупредил он, вначале будет немного больно. Это пройдет через несколько дней, за это время тело приспособится. Удовлетворенная, она взяла маленькие подушечки из листьев, которые обычно прятала у себя под платьем, и рассыпала их в воде. Они были так хороши своей естественной красотой, когда плыли по воде, а потом они навсегда исчезли, унесенные потоком.

30

— А для чего это?

— Ну…

Кракюс наслаждался тем, что поставил Годи в затруднительное положение вопросом относительно его последнего изобретения, которое тот держал в руках. Это слегка опустит его на землю: а то чем больше он изобретает, тем больше воображает себя богом.

— Ни для чего?

Доктор провел рукой по лысине.

— Ну, как сказать, если только кого-нибудь заинтересует его чисто функциональный аспект.

— Так все-таки ни для чего?

Годи положил свое творение на землю.

— Это не совсем для того, чтобы как-то использовать, — признался он в конце концов.

— Прекрасно! Мы сделаем так, что они не смогут без этого обходиться! Что еще?

Альфонсо, сидевший на земле, прислонясь спиной к дереву, подавил улыбку. Рядом с ним, уставившись в землю, сидел Марко в самом скверном расположении духа.

— Я нашел способ, как красить набедренные повязки, — сказал Годи.

— Наконец-то. Мы также сможем красить лианы, чтобы делать из них бусы. Я собираюсь сделать из них модников.

— Но только те красные плоды, из которых можно добыть танины, придающие ткани прочную окраску, очень опасны. Поэтому их легко найти, поскольку ни одно животное их не ест.

— Тем лучше.

— Да, но чтобы красить вещи, придется сливать воду в ручей, и вода там станет очень ядовитой. Мы погубим всю рыбу…

— Наплевать. Будем рыбачить выше по течению.

Кракюс вновь задумался о том, что говорил Сандро про материальные ценности. Принцип хорош, но именно ему, Кракюсу, пришла в голову гениальная идея применить его столь коварным способом: он не только убедил индейцев в том, что материальные вещи способны заполнить пустоту существования, но и устроил так, чтобы они не могли получить то, чего им так хотелось. Он придумывал все новые и новые потребности, постоянно возбуждал в них недостижимые желания, чтобы им постоянно было что-то нужно. В конце концов ему удалось их обманывать: они начинали желать того, что им было совершенно не нужно. И становились несчастными из-за того, что не могли заполучить то, что сделало бы их счастливыми.

— Что еще? — спросил он у Годи.

— Мне удалось выделить сахар из местной растительности и добиться нужной концентрации.

— Это калорийно?

— Да, конечно.

— Его можно есть?

— Да.

— Великолепно! Скажу об этом какой-нибудь индианке. Она приготовит кучу всяких сладостей. Это расширит ассортимент лакомств, продаваемых мальчишками-почтальонами.

Марко закатил глаза и вздохнул. Кракюс сделал вид, что ничего не заметил.

— Мы действуем все более изощренно, — продолжил он с улыбкой. — С одной стороны, мы будем соблазнять индейцев этими сладостями, постоянно демонстрируя их, а с другой — вбивать им в голову, что красивым телом может быть только худощавое. Короче, когда нам удастся навязать им стройное тело, как стандарт красоты, мы сделаем все, чтобы они начали толстеть!

Альфонсо загоготал. Кракюс продолжал, раздуваясь от гордости:

— И на этом мы не остановимся… Когда заметим, что они пристрастились к сладкому, мы продолжим их искушать, заставляя все время испытывать чувство вины. Моя идея такова: мальчишки соблазняют их, показывая сладости, и в то же время говорят, что нельзя ими злоупотреблять, поскольку это вредно для здоровья. И так, можете мне поверить, мы окончательно сведем их с ума.

При одной только мысли об этом Кракюс почувствовал себя счастливым. Никогда раньше ему не удавалось иметь такое влияние на людей. Во время войны, конечно, у него случались и эйфория, и напряженные моменты, когда противник падал под огнем. Но было в этих победах что-то механическое: курок нажат, тело падает и магазин пуст. Зло, которое он причинял индейцам, было более изощренным, обдуманным и приносящим удовлетворение. Самым радостным для него было то, что они старались облегчить тяжесть своего существования, принимая его предложения и не понимая, что именно в них кроется причина их будущих неприятностей. Это было как наркотик, временно облегчающий страдания и прокладывающий борозду для будущих, еще более сильных мучений. Они искали утешение в последних изобретениях Годи, словно утоляли жажду, упиваясь коварным ядом.

Их зависимость оказалась настолько сильна, что они, не дрогнув, согласились с тем, что за видофор, до сего времени бесплатный, стали брать купу, мотивируя это тем, что новые аппараты выделяют в три раза больше пузырей…

Кракюс пристально посмотрел на свою команду.

— Мне надо вам кое-что сказать. Сандро пришел ко мне и сказал, что надо сворачиваться и немедленно уезжать.

Рот Альфонсо растянулся в глупой улыбке, Марко выпучил глаза, у Годи поползла вверх бровь.

— Мы уезжаем? Когда? — спросил Альфонсо.

Кракюс ничего не ответил. Он стал по очереди разглядывать каждого из своих людей, а потом посмотрел в сторону деревни. Вдалеке виднелись крыши хижин и тень малоки.

— Я отказываюсь уезжать сейчас, — проговорил он наконец.

Альфонсо сделал круглые глаза, а двое других остолбенели.

— Сначала я хочу закончить работу, — добавил Кракюс, — Но… — возразил Марко, — если Сандро хочет…

— А мне плевать, уедем, когда я закончу.

Повисло молчание, в котором явственно ощущалась неловкость.

— Если мы пойдем против Сандро, — сказал Марко, — и останемся, тогда как он хочет уехать… Ты уверен, что он нам заплатит?

Все уставились на Кракюса. Во взгляде Альфонсо читалось недоумение, Годи смотрел на него озабоченно. А Марко чувствовал, как в нем закипает гнев.

Как им сказать? Как признаться в том, что он поссорился с Сандро, и тот пригрозил, что не заплатит. И, припертый к стене, он принял решение, которого и в мыслях не имел принимать, не уступил, не подчинился капризу заумного лунатика. Как сказать им, что он любовался собой, играя роль зловещего гуру, от которого зависит жизнь целого народа?

Как объяснить, что он нашел себя в этих играх во власть над людьми, и даже, к собственному удивлению, готов отказаться от больших денег, которых всегда так жаждал, ради того, чтобы продолжать свое дьявольское влияние? Разве могут они это понять, эти дикари, способные оценить лишь кровь, секс и деньги?

— Разберемся, — сказал он.

— Как это — разберемся? Разве он заплатит, если его заставят остаться?

Кракюс чувствовал, как нарастает напряжение.

— И речи быть не может, чтобы уехать, не закончив дела.

— Закончить что? К чему это все, что мы делаем, в конце концов?

— Раскрой глаза. Посмотри вокруг. Не видишь, как все здесь меняется? Посмотри же, черт возьми! Теперь они целыми днями вкалывают, чтобы раздобыть себе купу. И все ради того, чтобы накупить кучу ненужных вещей. Они даже уже не думают о своих детях. Их оторвали от всего, нам удалось заставить их жить дерьмовой жизнью, и ты смеешь говорить — к чему все это?

— А мне-то какое дело до всего этого? Что мне-то с того? Я целыми днями подыхаю от скуки. И все остальные тоже. А тебе все равно, ты думаешь только о себе. Месье развлекается своими собственными играми, которые интересны только ему. А мы считаем дни. И теперь ты смеешь говорить нам, что ты увлечен настолько, что даже готов пожертвовать нашими деньгами. Тебе плевать на нас или как?

Кракюс не нашелся, что ответить. Альфонсо теребил травинку, как всегда, тупо глядя перед собой. Годи тоже молчал с отсутствующим видом.

— Ты подыхаешь от скуки, потому что ты не участвуешь в том, что мы делаем. Посмотри на Альфонсо, он задействован больше, поэтому и не скучает.

— Да неужели? А мне он говорил совсем другое, — возразил Марко, повернувшись к своему дружку.

Альфонсо остался безучастным. Слова отскакивали от него, как вода от панциря черепахи.

— Альфонсо, — позвал Кракюс.

Тот не отозвался, продолжая заниматься травинкой и робко улыбаясь. Годи погрузился в молчание.

— Ну, все, с меня хватит, — сказал Марко. — Иди к Сандро и скажи, что мы принимаем его предложение и уезжаем.

— Не выйдет, — сказал Кракюс, вставая.

— Почему это?

— Потому что я уже отказался.

Он развернулся и ушел. Вышел из лагеря и пошел к деревне.

Ситуация становилась все сложнее. Они, наверное, его не отпустят. Слишком хотят обещанных денег. Да он и сам не может опомниться, что так быстро отказался от того, к чему так страстно стремился.

По дороге он встретил женщину лет пятидесяти, которая возмущенно окликнула его.

— Акан рубит лес для своих корзинок. Ведь это ты велел ему вырубать это растение!

Ну, точно, сегодня не его день. Все как сговорились его упрекать.

Он старался взять себя в руки.

— Потом ты поймешь, что так надо.

— Но это же священное растение.

— Послушай, это не так важно… Эти корзинки нравятся всем… уверен, ты тоже уже себе купила…

Она посмотрела на него.

— Я сама могу сплести себе корзинку… Зачем мне ее покупать?

— Так это же последний писк моды.

— Последний писк моды?

— Да.

— А зачем мне прислушиваться к какому-то писку?

Кракюс улыбнулся:

— Ты должна понять. Если у тебя в пятьдесят лет нет ни одной Воорара, значит, жизнь твоя не удалась…

Она посмотрела на него исподлобья.

— Но ты понимаешь, что это редкое растение? А если оно исчезнет, а больным понадобится слабительное?

— Не беспокойся. У нас есть Годи. Ему можно доверять, правда? Он изобретателен. Он обязательно что-нибудь придумает, чтобы люди не мучились.

31

Можаг заботливо упрятал свои седые волосы под головной убор из перьев, как делал это каждый день уже много недель. Он не был больше уважаемым стариком в деревне. Большая грудь и накачанные мышцы теперь ценились больше, чем величие духа. Желание быть красивым и молодым вытеснило любовь. Безмятежность уступила место активности. А что до мудрости, свойственной его возрасту, она никого больше не привлекала, и молодым не приходило в голову посоветоваться со старшими, имевшими богатый опыт.

Взрослые редко приходили его послушать, тогда Можаг решил обратиться к малышам. Они могли еще не замечать старости. Чистота их сердец могла сравниться только с невинностью их взгляда. Можаг надеялся оградить их внутреннюю красоту от окружающего безумия, которого, казалось, никто не замечал, безумия, которому он пытался противостоять, один-одинешенек, рассказывая свои истории. Сил у него было мало, конечно, этого было недостаточно… И все же он верил в успех, надеясь, что гадости, захватившие всех, закончатся и совесть у людей постепенно проснется.

Он вышел из хижины и медленно побрел по деревне. Он еще не выбрал название для своей сегодняшней истории. Название — это важно. Оно придает истории смысл, привлекает внимание маленьких слушателей. Ну, давай же, давай… Ему решительно не удавалось придумывать названия для своих сказок. Ясно, что это не его конек. Ладно, на этот раз можно обойтись и без названия.

Он пришел на площадь. Дети нетерпеливо ждали его, собравшись в кружок. Он снял головной убор, и седые волосы упали на плечи. Бесполезно обманывать детей, они видят все, даже то, что скрыто. Он сел, поздоровался, радуясь, что они пришли. Детские глаза светились любопытством.

Можаг начал не сразу, умышленно затягивая паузу. В этот прекрасный вечер воздух был теплым, а свет мягким. Легкий ветерок приносил терпкий запах хвои.

«Жил-был маленький жучок, а поселился он среди леса. Ушки у него были похожи на лепестки цветка. Его норка находилась под большим деревом, таким высоким, что оно почти доставало до неба, а ночью ластилось к звездам. Вокруг него росли деревья и кусты, в которых было легко найти много еды. Но жучок был несчастен.

„Чего же мне не хватает, чтобы быть счастливым?“ — часто думал он.

Однажды, когда он сидел под большим деревом и оплакивал свою судьбу, он вдруг услышал голос голубой цапли, которая села на ветку среди блестящих листьев. В джунглях поговаривали, что эта птица знает тайну богов, рецепт счастья.

— Тебе чего-то не хватает, жучок?

Сидя перед норкой, он прислушался. С ним разговаривала большая голубая цапля.

— Ты расскажешь мне свой секрет? — спросил он, сгорая от любопытства.

Красивая птица покачала головой.

— Ты пока еще не готов его узнать.

Жучок огорченно нахмурился.

— Вот, никогда у меня нет того, что мне хочется, — сказал он. — Никто меня не любит. Если бы я хоть был красивым, но мои чешуйки совсем маленькие, не то что у других жуков. Мне всегда не везет. Ах, если бы у меня был… плащик из цветов. Да-да, плащик из цветов. Мне бы он очень пошел.

Только обезьяна умела сплести такой плащик своими ловкими пальцами. Но она многое требовала взамен. И тогда маленький жучок принялся за работу, очень тяжелую работу. Он целыми днями собирал орехи кажу, бананы и семена марипа, которые отдал потом обезьяне в обмен на драгоценный плащик. И вот наконец он надел его и очень гордился своим чудесным нарядом.

На следующий день он уже радовался меньше. А через три дня он уже совсем не думал о своем плаще. И опять он очутился перед своей норкой под большим деревом и опять почувствовал себя несчастным.

— Чего же мне не хватает, чтобы быть счастливым?

И тут опять услышал тихий голос голубой цапли:

— Тебе чего-то не хватает, жучок?

Жучок встрепенулся.

— Ты скажешь мне секрет богов? — спросил он.

— Ты все еще не готов, — ответила птица.

Обиженный жучок заполз в свою норку. Как здесь было темно и неуютно!

Земля под ногами была твердой и холодной. Тогда жучок начал мечтать об уюте. Был бы у него коврик из мха, мягкого и нежного, в который можно было бы зарыться.

Но мха в лесу было мало. И он стал целыми днями осторожно собирать мох там и сям и относить к себе в норку. Так постепенно, кусочек за кусочком, у него появился большой ковер, покрывающий весь пол в норке. Теперь он каждый день должен был ходить за водой, чтобы поддерживать влажность, необходимую мху.

Первое время ему очень нравилось: так уютно стало в норке. Но вскоре он привык и уже не обращал внимания на коврик. Многие животные завидовали ему, потому что у него были плащ из цветов и ковер из мха. Но жучку казалось, что его недостаточно любят. И еще он стал бояться, что его могут обокрасть. После долгого дня, проведенного в трудах, он возвращался усталый, в плаще из цветов, под большое дерево.

— Чего мне не хватает, чтобы быть счастливым? — стал он причитать в отчаянии как-то вечером.

И голубая цапля, сидевшая высоко на ветке, спросила его:

— Тебе чего-то не хватает, маленький жучок?

Жучок неуверенно поднял глаза.

— Ты все еще не хочешь поделиться со мной секретом?

Красивая птица наклонилась к нему.

— А ты готов отказаться от плаща и коврика, чтобы узнать секрет?

— Отказаться от удобств? — воскликнул жучок. — Мне они нелегко достались.

— Нелегко тебе достались? — удивилась цапля. — Но разве ты не хочешь отказаться от них, чтобы получить нечто еще более ценное?

Жучок пожал плечами и вернулся в норку. Никто его не понимал. Никто не уважал. Если только… Если только ему удастся внушить немного больше уважения к себе, поднять свою ценность в глазах других. Вот тогда, быть может, все бы изменилось. Вдруг ему пришла в голову мысль. Жучок выскочил из норки и добрался до ручья. И пополз вдоль него километр за километром в поисках самых красивых камешков, спрятанных на дне ручья. Он всякий раз нырял, заметив такой, а потом прятал его в большой мешок на спине. Потом отправился на поиски веток мангового дерева, очень редкого в этом лесу, чья древесина очень ценилась в здешних местах.

Все это пригодилось ему для обустройства входа в норку. Получилось очень красиво, и все, кто проходил мимо, не могли ей не восхищаться. Нигде не было норки прекрасней, чем у него.

Некоторое время жучок раздувался от гордости. Но в глубине души он все-таки чувствовал себя несчастным. Однажды, когда жучок жаловался на свою судьбу, он опять услышал голос цапли и поднял к ней глаза.

— Тебе кажется, что тебе опять чего-то не хватает, жучок?

Теперь жучок не знал, что и думать. Он понимал, что все его усилия ничего не изменили.

— Хочешь узнать тайну богов? — спросила птица.

Так как жучок ничего не ответил, она продолжала:

— Готов ли ты расстаться со всем, чем обладаешь, чтобы узнать секрет?

Не сводя глаз с голубой птицы, жучок помолчал немного. Потом, зная свое отчаянное положение, в конце концов не сразу, но согласился. Тогда цапля вспорхнула с ветки и одним взмахом крыльев перелетела к нему.

— Даже когда у тебя ничего нет, жучок, ты обладаешь необыкновенным богатством невиданной ценности. И это богатство — жизнь. А жизнь, малыш, любит того, кто сам любит, и забывает тех, кто не любит.

— Она любит того, кто сам любит… — задумчиво повторил жучок. — Но любит… что?

Голубая птица улыбнулась.

— Подумай, а наполнена ли твоя жизнь любовью? Любовь, малыш, — это суть самой жизни. Без любви нет жизни.

— Но при чем тут я?

— Если ты посмотришь на мир, полный красоты, любовь, которую ты почувствуешь, осветит твою жизнь.

Жучок нахмурился.

— А где мне найти ее, красоту мира? Где она прячется?

— Ты не видишь ее, потому что отвык ее замечать. Но она здесь и сейчас — вокруг тебя.

Удивленный жучок повернулся и стал оглядывать окрестности.

— Где же она?

— В капле росы, застывшей на листке, в божьей коровке, ползущей по травинке, в пушистых облаках и изогнутых стволах деревьев, в запахе цветов и пении птиц, в прохладе воздуха, которым ты дышишь, и свете, который тебя окружает, в мякоти сочного фрукта и в серебряном звоне ручья, в глазах животных и глазах людей, в морщинках стариков и в смехе детей. Красота везде, а ты не видишь ее, потому что всегда занят погоней за несбыточной мечтой.

Жучок долго молчал, задумавшись над этими словами. Потом собрал все то, чем владел, готовый сдержать свое обещание.

— Ты можешь оставить все это себе, — сказала тогда цапля, — ты ведь знаешь теперь, что это ничего не стоит…

Жучок повернулся к ней. А цапля продолжала:

— Запомни — секрет в любви. Люби свою жизнь и не желай того, чего у тебя нет. И боги будут к тебе благосклонны. А если ты сможешь полюбить все, что тебя окружает, полюбить самого себя и тех, кто рядом с тобой, ты ощутишь не только благосклонность богов, но и разделишь их восторг.

Потом красивая голубая птица взмахнула крыльями и исчезла в небе».

32

Элианта повесила корзинку Воорара на плечо, потом передумала и надела по-другому. С тех пор как она узнала, что ее придумал именно Кракюс, она стала относиться к корзинке иначе. Она сердилась на себя из-за того, что привязалась к этой вещи, и удивлялась, что ей трудно от нее отказаться. Почему без нее ей чего-то не хватает и она чувствует себя незащищенной?

Она вышла из хижины. Теплый воздух был пропитан запахом утреннего дождя и ароматом проснувшихся растений.

Она встретила мальчишку-почтальона. Бедняга шел, прихрамывая. На прошлой неделе его жестоко избил подросток из деревни. Избил ни за что, просто повторил несколько ударов, которые накануне увидел в спектакле, где сцены были полны жестокости.

Элианта купила у него одно лакомство. С тех пор как она отказалась от мысли быть шаманом, она все время что-то грызла.

Она прошла через деревню, ступая неуверенно, хотя уже приняла решение. Она собиралась встретиться с Сандро. Ей казалось, что он единственный из чужаков имеет чуткую душу и может ее выслушать. Она чувствовала, что он в состоянии остановить Кракюса, чтобы тот прекратил осуществлять бредовые идеи, которые толкают ее народ к гибели. Он соскальзывал в бездну несчастий, как кайман в мутные воды реки.

А разве сама она устояла перед соблазном? Она чувствовала, как тоже сползает вниз. Она уже почти не помнила, какой безмятежной была ее жизнь, какой наполненной. Если так будет продолжаться и дальше, она очень скоро будет считать состояние внутренней неудовлетворенности, которое она стала ощущать с недавних пор, вполне нормальным, кроме того, ее беспокоила появившаяся у нее привычка радоваться пустым удовольствиям, чтобы заполнить пустоту жизни.

Необходимо поговорить с Сандро. Но ее останавливал какой-то страх, смутное чувство, возникающее, как только она думала о нем. Да, она все-таки должна его увидеть. Непременно.

Выйдя за пределы деревни, Элианта не пошла по тропинке, ведущей к лагерю чужаков, а вошла в лес, чтобы обойти его. Она хотела сначала понаблюдать и убедиться, что Сандро один.

Подходя к хижинам, она услышала голоса. Элианта затаилась… Потом дверь хижины Сандро отворилась, и оттуда вышел Кракюс, явно в плохом настроении. Быстрым шагом он направился к деревне. И вновь воцарилась тишина. Она еще долго подождала, прежде чем выйти из леса.

Она робко постучала два раза, но ответа не получила. Тогда она тихо толкнула дверь. Внутрь хижины сквозь бамбуковые стены просачивался солнечный свет, отбрасывающий светлые вертикальные полоски на противоположную стену. На полу в потрескавшейся миске тлела ароматическая палочка, распространяя по хижине запах благовоний.

Сандро лежал в гамаке с закрытыми глазами. Его каштановые волосы были взлохмачены, и казалось, он спит. Его грудь медленно поднималась в такт дыханию. Элианта долго стояла на месте и смотрела на него, потом увидела, что он открыл глаза и остановил на ней глубокий взгляд темно-голубых глаз — цвета сумеречного небо перед восходом луны. Он никак не отреагировал на ее появление, нисколько не удивился, только между бровями появилась складка.

Она сделала несколько шагов.

— Мой народ болен, Сандро.

Складка между бровями Сандро стала глубже, а взгляд устремился в пустоту, как будто он погрузился в небытие. Потом она услышала, что он пробормотал:

— Я тоже болен.

— Я хотела сказать… Он несчастлив.

Взгляд его был по-прежнему туманный, и он сказал низким голосом:

— А я разве счастлив?

— Народ страдает…

Взгляд его голубых глаз вновь остановился на ней, пронизывая ее насквозь.

— Я тоже страдаю.

Она не понимала, почему он так отвечает, почему не хочет услышать, что она ему говорит, почему все переводит на себя?

— Это Кракюс все придумал, не думаю, что он понимает, что делает, но последствия губительны. Он делает всех несчастными… Надо его остановить, Сандро.

Он посмотрел на нее со странным, мученическим выражением лица. Казалось, он во власти тысячи противоречивых мыслей и чувств.

— Может быть, Кракюс и не виноват, — проговорил он наконец хриплым голосом.

— А кто же тогда? Сандро, надо его остановить. Так не может больше продолжаться.

— Виноват не тот, на кого ты думаешь…

— Я не хочу найти виновного, я хочу вернуть спокойную жизнь, которой теперь нет. Помоги мне, Сандро.

По его лицу было видно, что его мучения усиливаются, как будто она просит его предать друга. Как он может защищать этого грубияна, который на него совсем и не похож?

Она подошла к нему совсем близко.

— Пожалуйста, Сандро, сделай что-нибудь.

Он с огорченным видом слегка покачал головой. Она могла слышать его дыхание. На полу в потрескавшейся миске над ароматической палочкой все еще кружились колечки дыма, и ей показалось, что это она сама закручивается и уносится куда-то…

— Я просил Кракюса прекратить, — сказал Сандро. — Он отказался.

Элианта замерла, ее надежда таяла. Она надеялась, что интуиция ее не подведет и Сандро сможет что-то изменить. Чутье изменило ей?

— То, что происходит сейчас, уже не зависит от меня, — сказал он.

Она потеряла дар речи, глубоко опечаленная и разочарованная. Она смотрела вдаль невидящим взглядом… потом задумчиво проговорила:

— Не события выходят из-под контроля человека, а человек уже не управляет ими.

Повисла тишина.

— Я не в силах бороться с Кракюсом, — сказал он, — теперь это уже от меня не зависит. Моя судьба в его руках…

— Человек возвышается, когда забывает о себе ради дела, которое защищает.

По его лицу она поняла, что ее слова причинили ему боль, и тут же об этом пожалела. Несмотря на то что в том, что он говорил, чувствовались фатализм и доля эгоизма, ее тронули глубина и красота его души.

Лицо Сандро внезапно исказилось, словно он старался скрыть внутреннюю боль.

— Что с тобой?

— Ничего, — выдохнул он, в то время как все его тело напряглось.

Не осознавая до конца, что она делает, повинуясь инстинкту бывшей целительницы, она положила руку ему на живот. Удивленный, он повернул к ней голову, и их взгляды встретились.

Она прочитала в его глазах ту же боль, что видела раньше, боль, от которой она сама страдала, которая невольно заставляла ее действовать, утешать, лечить.

Она начала тихонько массировать его живот, закрыла глаза… и стала постепенно входить в транс, словно ее собственное тело стало вибрировать в такт с телом, к которому она прикасалась. Ее руки двигались инстинктивно, и она ощутила, как в ней зарождается давно забытое и подавляемое чувство. Призвание, от которого она хотела отрешиться, проявилось с новой силой, напоминая о том, что от судьбы не уйдешь.

Под ее пальцами его напряжение стало постепенно спадать. Вдруг Сандро мягко взял ее руку.

— Не надо, — сказал он, — прошу тебя, не надо.

В его голубых глазах отражались его внутренние терзания, которые разрывали ей сердце.

Они долго молчали, глядя друг на друга.

Потом Элианта повернулась и медленно пошла к двери. Она уже готова была выйти, но ее остановил глухой голос Сандро:

— Это я… виноват в том, что происходит с твоим народом.

Элианта окаменела.

— Я знаю, — сказала она, не оборачиваясь.

Последовало долгое молчание, а она все стояла неподвижно, как будто в последний раз видела этого человека, так волновавшего ее.

— Кто тебе это сказал?

— Твое тело.

33

Альфонсо запустил руку в мешочек, его пальцы лихорадочно обшарили все его уголки, затем рука резко вынырнула обратно. Он схватил мешочек и широко раскрыл его. Он не мог поверить своим глазам. Ни одного листика коки!

Он вскочил, внезапно выйдя из обычного для себя состояния заторможенности. Одним движением перевернул мешочек и встряхнул.

Ничего. Ни одного припрятанного пакетика. Он недоуменно покачал головой. У него ведь и в мыслях не было оставаться здесь так долго… Что же теперь делать?

Внезапно он ощутил, как в нем поднимается гнев, чувство, которого он никогда раньше не испытывал. Вдруг все представилось ему совершенно под другим углом: смысл того, что он находился здесь столько месяцев, то, что они здесь делали целыми днями, отвратительные условия их жизни… Он вспомнил все. И ему захотелось все это изменить. Но больше всего ему захотелось уехать…

Потом он вспомнил о деньгах, которые только Сандро мог им заплатить, и сразу сник.

— Мы никогда не получим наши бабки, это уж точно, — запричитал он.

— Прекрати ныть, противно слушать, — сказал Марко, вытирая пот со лба отворотом рукава.

Они сидели на лужайке в стороне от лагеря, подальше от деревни и нежелательных ушей.

— А если нам надавить на Сандро? Либо он дает деньги, либо мы все выкладываем полиции.

Марко вскинул глаза к небу.

— И что же ты собираешься ей наплести, хитрюга?

— Как что? Все. Что он давал деньги Кракюсу.

— Давал деньги на что? Если ты угонишь у кого-нибудь тачку, тебя засадят в тюрьму, а если ты испортишь кому-нибудь жизнь, тебе ничего не будет. Ты сможешь продолжать в том же духе.

— Черт возьми!

В этот день было особенно жарко. Они изнывали от жары даже в майках-сетках.

— Ну, тогда надо, чтобы это оказалось противозаконным…

— Ты хочешь изменить закон? — спросил Альфонсо с искоркой восхищения в глазах.

— Ну, ты и болван. Я хочу изменить то, что делает Сандро.

Альфонсо надулся. Марко продолжал:

— Всего-то и надо, что укокошить индейцев, а потом уж приниматься за Сандро.

— А он скажет, что это мы…

— Нет, не скажет.

— Постесняется, наверно…

— Он не сможет этого сказать.

— Почему?

— Никто ему не поверит. Зачем нам это делать? У нас нет никакого мотива. А у него-то как раз есть…

— А ведь и правда, есть.

— Значит, достаточно перебить индейцев, и мы возьмем его за яйца.

Марко вынул флягу и сделал несколько глотков теплой воды. Альфонсо долго молчал.

— И мы действительно на это пойдем?

— Посмотрим, как будут разворачиваться события, а там решим. Согласись, нам от этого хуже не будет. Давненько мы не разминались, а?

* * *

— Ух ты, откуда у тебя столько купу?

Кракюс сунул руку в большой глиняный сосуд и стал перебирать пальцами драгоценные фрукты. Их было там несколько тысяч.

— Да неважно, — неохотно сказал Годи. — Пойдем есть, нас ждут.

— Нет, ну надо же сколько! Откуда?

Годи провел рукой по голове и медленно почесал затылок.

— Я продаю им лекарства.

— Ты продаешь лекарства? Не врешь?

— А что, похоже?

— И что, они столько платят за лекарства?

— Они прекрасно помогают от быстрого распространения микробов…

— Нет-нет, что-то не верится…

— Тогда что?

— Нет, не в этом дело… Здесь что-то другое. Меня бы не удивило, если бы это было из-за того, что мы делаем, из-за неустроенности их жизни…

— Не вижу связи.

— Скажи, они уже зависимы от этих лекарств?

— Пожалуй, можно отметить некоторую зависимость…

— Ну вот, замечательно, они должны полностью от них зависеть…

Годи сделал шаг к калитке своего палисадника.

— Так мы идем есть или нет?

Задумавшись, Кракюс не сдвинулся с места.

— Мы отлучили их от тела, они больше не ощущают настоящих потребностей, глубоких желаний. Теперь для них все идет извне, мы насыщаем их информацией, чувствами, желаниями…

— И что?

— Если это так, они не доверяют больше самим себе и поэтому не могут черпать силы изнутри, они зависимы от нас, а значит, и от лекарств…

— Ну и ну!

— В любом случае они уже подсели на видофор, на сахар, последнюю из твоих выдумок, а теперь еще и на лекарства. Круто…

— Я пошел есть, пока.

Кракюс посмотрел вслед уходящему Годи. Он уже собрался было пойти за ним, как вдруг увидел вдалеке парочку приближающихся приспешников. Марко шел мрачнее тучи, а у Альфонсо был непривычно решительный вид.

Иногда он сожалел, что окружил себя такими болванами. Но все-таки лучше быть с идиотами, чем с теми, кто слишком много думает и все время торгуется.

— Собирайся, — сказал Марко, — мы возвращаемся.

— Это что еще за бред?

— Через три дня снимаемся с лагеря.

— Здесь решаю я.

— Ну, ты как хочешь, а мы сматываемся и забираем Сандро с собой.

Кракюс не знал, что ответить.

— Сандро — мой клиент, и не вам решать за него.

— Послушай, он, кажется, хотел уехать. Ты сам сказал нам об этом.

— Это наше дело — его и мое.

— Но он должен нам денег, твой клиент. Значит, это и нас касается. Разве что ты заплатишь вместо него.

Кракюс внимательно на них посмотрел. Пожалуй, Альфонсо думает то же самое. Слишком поздно его отговаривать.

— Хорошо, ребята, я только хочу закончить то, что начал. Три недели, и мы возвращаемся все вместе.

— Три дня.

— Две недели.

Взгляд у Марко был недобрый. На лбу выступила испарина. Вены на висках набухли. Выражение лица было как тогда, на поле боя в Центральной Америке.

— Неделя, и ни днем больше. Пошевеливайся, а то хуже будет.

34

Сандро лежал, свернувшись калачиком, на полу своей хижины, на спальном мешке вместо матраса. Ему стало хуже, боль в животе была просто невыносима, и он не мог больше лежать, растянувшись в гамаке.

Он корил себя за то, что запустил эту машину, машину мщения с множеством шестеренок и дьявольских пружин. Машину, которой завладел другой и пустил ее на полную мощь, так что Сандро уже не мог ее остановить.

И наконец он осознал весь ужас своего мщения, направленного против целого народа, без разбору, беспощадно обрекая на гибель и невиновных. И все это в надежде на то, что придет облегчение, умиротворение души, а оно все не приходило.

Его терзали стыд и угрызения совести.

Несколько дней назад у него зародилась мысль устроить западню для Кракюса и освободить индейцев. Мысль, которую он поспешил отбросить. Это, конечно, было лишь мечтой, безумной фантазией. Но отбросил он ее по другой причине: это безумие повлекло бы для него такие последствия, за которые он не готов был отвечать.

Но мысль просто так не выкинешь из головы, и она возвращалась снова и снова, как будто хотела напомнить ему о его ответственности. Возможно, и было какое-то решение, и как вариант можно было рассматривать и этот безумный выход, но Сандро этого не хотел, он был не готов платить такую цену… Слова Элианты отзывались в нем, как эхо: «Человек возвышается, когда забывает о себе ради дела, которое защищает». Она была права. Он жалкий эгоист, и ничего больше.

Свернувшись калачиком, он лежал прямо на полу, сгорая от стыда.

Вдруг он услышал какой-то шум и медленно повернул голову. Перед ним в темноте стояла Элианта, лицо ее было серьезным. Силуэт девушки едва виднелся в сумраке, но ее присутствие чувствовалось, словно ее аура вышла далеко за пределы ее тела. Они молча посмотрели друг на друга. Не говоря ни слова, она подошла к нему.

— Выпей это, — сказала она холодно, протягивая ему глиняную чашу.

Он с трудом поднялся. Чаша была наполовину наполнена зеленоватой жидкостью. Он поднял на нее глаза. Ледяной взгляд молодой женщины призывал его подчиниться.

Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять: вместо того, чтобы выдать его жителям деревни, она давала ему возможность самому завершить это…

Ошеломленный, не в силах пошевелиться, он посмотрел на яд. Такого он не ожидал.

Сама судьба обвиняла его. За все надо платить. Рано или поздно жизнь всегда предъявляет счет.

Он должен заплатить.

— Возьми же.

Он не мог оторвать взгляд от чаши и медленно взял ее в руки.

Он представил себя в образе Сократа, готового выпить цикуту, от которой ему предстоит умереть. Сократа обвинили в том, что он совращал молодежь и учил молиться новым богам. Это было именно то, что сделал Сандро… Их обоих обвинили в одних и тех же преступлениях, приговорили к одной и той же каре. Только Сократ был невиновен…

Сандро медленно поднес чашу к губам.

Греческий философ выпил ее залпом, не дрогнув, несмотря на в высшей степени несправедливое наказание, которому его подвергли. А хватит ли у него мужества, ведь виновность его не опровергнуть, а единственным смягчающим обстоятельством является страдание, причиненное ему его же жертвами.

— Пей.

Он устал. Устал от тщетной борьбы, которую вел в течение стольких месяцев, устал от душившего чувства вины и угрызений совести… Он коснулся губами чаши, закрыл глаза и выпил… один глоток. И тут же почувствовал ужасную горечь. Он перестал пить и закашлялся.

— Пей.

Он пристально посмотрел на нее. Ее взгляд не выражал никакого сочувствия. Полное отсутствие сопереживания вдруг возмутило его и вывело из ступора. Да, он поступил плохо. Да, то, что он сделал, ужасно. Но то, что он пережил из-за этого народа, тоже невыносимо.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он, пытаясь сдержать волнение. — Тиффани была моей женой.

— Пей. Расскажешь потом.

Сандро был возмущен и оскорблен.

— Я хочу тебе сказать, что женщина, которую вы убили в прошлом году, была моей женой. И это все, что ты можешь мне на это ответить?

Элианта отступила на шаг, широко раскрыв глаза.

— Почему ты мне говоришь такие вещи?

— Она жила с вами, а вы…

— Я хорошо ее помню.

— Вы принесли ее в жертву.

Элианта с ужасом отпрянула от него.

— Тиффани? Но она ушла… сама…

— Ты лжешь!

— Сандро…

— Вы ее убили…

— Но если ты мне не веришь, спроси у Кракюса…

— У Кракюса? Почему именно у него?

— Спроси у него сам.

Сандро не знал, что ответить, глубоко потрясенный.

— Они виделись в твоем присутствии?

— Конечно, когда он пришел за ней в деревню…

— Кракюс…

Сандро поставил чашу на пол.

— Нет! Пей!

— Не буду.

Он попытался встать, но его опять пронзила боль, и он упал.

— Пей, и поправишься.

— Что?

— Это горько, но надо выпить все, если ты хочешь поправиться.

— Господи, Элианта…

— Что?

— Ничего.

— Нет уж, говори.

— Я тебя люблю.

35

Много любви и немного терпения — вот что может изменить мир. Можагу хотелось в это верить.

Он оставил дверь своей хижины открытой и пошел к главной площади. Свет был особенно красив в этот день, а от цветов исходил восхитительный аромат для тех, кто желал его почувствовать.

Он сочинил свою историю, вложив в нее всю душу.

Он так хотел, чтобы его соплеменники вновь открыли для себя простое счастье, чтобы поняли, насколько они усложняют себе жизнь из-за пустяков и что нужно совсем немного, чтобы быть счастливым… Ему так хотелось вновь увидеть в их глазах беззаботность, а в их жестах — любовь. Вновь увидеть, как они наслаждаются каждым мгновением жизни, красотой мира и всего живого, как вновь ощущают счастье от того, что существуют и радуются каждому моменту, не желая ничего иного, кроме как видеть, чувствовать, ощущать, слышать — все, что предлагает жизнь.

Конечно, его история всего лишь травинка в хвойном лесу, но никто не знает, как сложится судьба…

Можаг дошел до площади. Дети его ждали. Среди них были и трое взрослых. Уже давно он такого не видел.

У него оставалось всего несколько секунд для самого трудного: придумать название. Может быть, хоть один раз, сейчас обойтись без названия?

* * *

Солнце в зените властвовало над джунглями, заставляя людей и животных предаваться отдыху. Даже ветер угомонился, и запахи леса наполнили горячий воздух в оглушающей тишине.

Сидя на земле и прислонившись к стволу патавы, Сандро медленно восстанавливал силы. Он обрезал свои брюки и сделал из них шорты. Он ходил теперь в легкой майке и босиком.

Лекарство Элианты было настолько противным, что его чуть не стошнило три раза. Однако оно оказалось на редкость целебным. «Как только поправишься, тебе надо будет смыть грехи», — говорила она с большой нежностью. И только она знала, как.

Всю ночь он размышлял о тайне, окружавшей смерть его жены, винил себя, поняв, насколько шаткой была официальная версия случившегося.

Получается, Тиффани сбежала из деревни и наткнулась на спасателей в дебрях тропического леса… Тогда выходит, она должна была хорошо запомнить дорогу в деревню, если сумела вернуться по ней назад. И это в лесу, который каждый день меняет свой облик… Это почти нереально. Он бы точно не смог.

На него опустилась тень. Под тяжелыми ботинками из черной кожи заскрипела трава, придавленная к сухой земле. Сандро поднял глаза и замер, увидев Кракюса.

— Ну что, философ, тебе, кажется, лучше?

Сандро промолчал.

— А может, ты мне расскажешь, — начал Кракюс, — как ты предлагаешь развлекаться дальше?

Сандро ничего не ответил.

— Ну-ну, расслабься же. Мы скоро вернемся домой. Но перед отъездом, ты знаешь, я очень хочу запустить что-нибудь эдакое, чтобы эта история закончилась красиво. Что-нибудь порочное, очень хитроумное, чтобы осталось в памяти…

Сандро продолжал хранить молчание. Это уж чересчур, ему хотелось вцепиться ему в глотку.

— Через неделю снимаемся с лагеря. Ты ведь этого хотел. Не так ли?

В голосе Кракюса начинало чувствоваться раздражение.

— Вообще-то, — сказал он, — мы уже уходим, раз я закончил свою работу.

Сандро опустил глаза. Несколько муравьев прокладывали себе дорогу среди травинок.

— Если ты мне не поможешь, это займет больше времени. Наверняка…

Один муравей забрался в огромную прорезь на подошве Кракюса и несколько секунд спустя выполз с другой стороны.

— Ну и что будем делать? — спросил Кракюс. В его голосе слышалось нарастающее возмущение.

Муравей предпринял попытку взобраться на гиганта. Он стал перебирать лапками вокруг себя, а потом зацепился и начал ползти вверх.

— Черт побери! — взорвался Кракюс.

На муравья его проклятие не подействовало вовсе.

— Ты мне скажешь наконец, что мне делать с индейцами? — прорычал он. — Иначе…

— Иначе ты сделаешь со мной то же, что сделал с моей женой?

Кракюс так и замер на месте, ошарашенный.

Его лицо напряглось, и он долго молчал, прежде чем медленно заговорить изменившимся голосом, шаря взглядом по земле.

— Все ясно, тебе сказал это Марко-предатель или этот идиот Альфонсо…

Сандро посмотрел ему прямо в глаза.

— Почему ты ее убил?

Кракюс выдержал его взгляд, не дрогнув.

— Почему?

Сандро молча сверлил его взглядом.

— Расскажи!

Гнусная улыбка медленно расплывалась на лице Кракюса, но он ничего не говорил.

— Имей смелость признаться!

Мерзкий тип продолжал бесстрастно улыбаться.

— Наверное, это раздражает, когда не получаешь ответа на свои вопросы…

Сандро с пылающим лицом кипел от гнева.

Перед ним стоял убийца его жены. И даже не пытался этого отрицать.

Но зачем он убил ту, которую был обязан спасти?

Он попытался успокоиться, взять себя в руки и собраться с мыслями. Он заставил себя замедлить дыхание и постепенно снять внутреннее напряжение.

— Если ты расскажешь мне, что произошло, — холодно проговорил он, — я скажу тебе, что делать с индейцами.

— Ну ладно, как хочешь…

Кракюс пнул ногой ком сухой земли. Пыль упала на его ботинок, и он стал бурым.

— Твоя жена ушла из деревни вместе с нами, — начал он.

— Почему она не вернулась раньше, как было предусмотрено?

— Ее сопровождающий сломал лодыжку. И вынужден был остаться еще на несколько недель. И твоя жена пошла с нами. По дороге несколько дней спустя мы встретили индианку, которая собирала фрукты. Она была одна. И парни захотели… Попытались…

— Ее изнасиловать.

— Твоя жена вмешалась. Ей не стоило этого делать. Она хотела ее защитить, все пошло не так, и ей досталось. Это был просто несчастный случай. Только и всего. Так как никому не хотелось неприятностей, мы решили устроить так, чтобы это выглядело как ритуальное жертвоприношение. Но это ничего не меняет, все равно это был несчастный случай. И этого бы не произошло, если бы она не полезла не в свое дело.

— Ты врешь.

Кракюс поглядел на него искоса.

— Докажи.

— Вскрытие показало, что порезы на ее теле были сделаны до смерти, а не после.

Кракюс опять пнул ком земли, и его ботинок стал грязно-серым.

— А что это тебе дает? Она мертва, мертва, разве нет?

— Я хочу знать.

Кракюс набрал в легкие воздуха.

— Ну а потом, твою мать!..

Он стряхнул пыль ударом ботинка о ботинок, и они опять почернели.

— Ее скрутили: она видела…

— Как насиловали…

— Но она кричала, билась в истерике. Годи этого не выдержал. Он вообще не выносит женского крика. Невозможно было заставить ее замолчать, она отбивалась и орала как резаная. Тогда ее усыпили…

— Боже мой…

— Но ничего другого не оставалось, она слишком много видела.

— Значит, вы ее порезали до того, как убили.

— У нас и не было другого выхода…

— Подонки, — сказал Сандро сквозь зубы.

— Но она ничего не чувствовала, она была под наркозом.

— Замолчи!

Сандро встал.

Вдали виднелись хижины деревни.

— И из-за тебя я обвинил невиновных и… наказывал их… день за днем… столько времени…

— А теперь ты должен мне дать последнее задание…

Сандро с отвращением покачал головой:

— Ну и мерзавец же ты!

Глаза Кракюса заблестели от гнева.

— Ты обещал!

Сандро посмотрел ему прямо в глаза.

— Сдохни!

Кракюс долго не отводил взгляд.

— Если ты мне не поможешь, это займет больше времени. И мои парни будут вынуждены…

— Да пошли они к черту.

— Они, может, и подождут немного, если я отдам им эту паршивую шаманку, чтобы они поразвлеклись немного, ожидая меня.

— Я запрещаю тебе трогать Элианту!

Кракюс ничего не сказал, но гнусно улыбнулся.

Сандро в бешенстве глянул на него, потом отвел взгляд.

Он бросил взгляд на лес вне себя от возмущения. Он должен найти выход. Это необходимо. Он посмотрел на деревню, представил себе индейцев, живущих и мыслящих по-новому. Их жизнь заменена иллюзиями, околдовавшими их сознание. И все это из-за него, по вине Кракюса…

Надо было что-то придумать, но ничего на ум не приходило. Только мысль о безумном выходе, которая пришла ему в голову несколько дней назад, не покидала его. Мысль об этом выходе, грозящем ему ужасными последствиями, преследовала его, несмотря на все усилия избавиться от нее…

«Как пользуется собой господствующее начало? — говорил Марк Аврелий. — Ведь в этом — все. Остальное же — зависит оно от твоего выбора или не зависит — тлен и дым».

Ветра не было, вокруг неподвижно стояли деревья и как будто ждали его решения.

Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Я дам тебе последнее задание, — прошептал он наконец.

Кракюс нахмурился, продолжая отвратительно улыбаться.

— Я слушаю…

Сандро подумал немного и выпалил:

— Забери у них все то, что ты им дал.

Улыбка исчезла. Но он продолжал хмуриться.

Сандро продолжил:

— Возьми у них то, к чему они постепенно привыкли, то, что уже считают источником своего счастья, и они будут лить бесконечные слезы.

Кракюс, сбитый с толку, долго смотрел на него пустым взглядом и не реагировал. Потом вдруг разразился смехом, жестоким и громким, и никак не мог остановиться.

36

В этот день на главной площади деревни собралась толпа. У индейцев, которые работали все больше и больше, был всего один выходной в неделю — воскресенье. Все называли его «день Годи». И действительно, каждое воскресенье тот представлял свои новые изобретения, и жители деревни спешили на площадь, чтобы узнать, что поможет им освободиться от купу, которые они зарабатывали ежедневным тяжелым трудом.

В тот самый день людей собралось больше, чем обычно, так как на Jungle Time накануне было объявлено, что придет Кракюс и сделает какое-то объявление. В жизни деревни грядут перемены.

Сандро смешался с толпой индейцев. Они были все увешаны плетеными украшениями из лиан: бусами, поясами, браслетами и, конечно, корзинками Воорара. Кроме того, большинство мужчин пришли с луками наперевес. Солнце освещало их тела, блестящие от пота, оживляя цвета традиционной раскраски на лицах и усиливая исходящий от них терпкий и кислый запах. Тепло человеческих тел сливалось с горячим воздухом.

Со всех сторон площади слышались оживленные разговоры, образуя шумную какофонию. По небу быстро бежали редкие тучки, которые надвигались на толпу, точно гигантская рука рассерженного божества.

Вдруг на сцене в сопровождении своих приспешников появился Кракюс, а вскоре за ним и Годи. Разговоры стихли, и все уставились на сцену. Над площадью повисла тишина. Кракюс медленно обвел присутствующих таинственным взглядом, по которому нельзя было прочесть его мысли.

Потом он громким голосом заговорил — более жестко, чем обычно, и собравшиеся инстинктивно замерли.

— Я принял решение, — объявил он. — С этого дня мы прекращаем продажу творений Годи. И вам придется научиться обходиться без них.

Толпа оставалась совершенно безмолвной. Сандро мог прочитать на их лицах полное непонимание. Кракюс следил за ними взглядом, с нетерпением ожидая их реакции.

— Я также решил запретить продажу корзинок Воорара.

Индейцы застыли на месте, пораженные этими неожиданными известиями, которых они не понимали.

Тучи плыли теперь еще быстрее, их гигантские тени ползли по неподвижной толпе, как луч прожектора во тьме.

Вдруг откуда-то послышался голос Акана:

— Я имею право продолжать делать корзинки! Ты не можешь мне запретить!

По всей площади пробежал ропот, очень быстро переросший в волну протеста.

Кракюс выжидал, и строгое выражение его лица сменилось на едва заметную улыбку, выражающую своего рода удовлетворение.

— Ну, раз так, — сказал он, повышая голос, — тогда с сегодняшнего дня будут запрещены спектакли, в которых есть жестокие сцены.

Гул негодования пронесся по толпе. Возражения и упреки раздавались со всех сторон. На лицах читалось недоумение.

Кракюс, казалось, был загипнотизирован враждебностью, вызванной его словами. Он наблюдал за массой недовольных с едва заметным ликованием в глазах.

Рядом с ним его приспешники с озабоченным видом наблюдали за развитием событий.

Кракюс вновь взял слово и стал перечислять одну за другой меры, лишающие их всего, что он дал им со времени своего появления у них. По мере оглашения каждой шум недовольства рос и усиливался, вынуждая его делать паузы. Меньше чем через час площадь была на грани мятежа. Они рычали от гнева, и крики ярости раздавались со всех сторон.

Кракюс, казалось, зачарован этим зрелищем: толпа, возбужденная его словами, объединилась против него. Толпа, чьи крики до него доносились, была неопровержимым доказательством его власти, власти, которой он добился с таким трудом и о которой мечтал всю жизнь.

Он невозмутимо стоял перед толпой, которой он бросил вызов. Чувствовалось, что он соизмеряет свое могущество с противодействием, которое оно вызвало.

Сандро увидел густой черный дым, поднимающийся в предгрозовое небо со стороны их лагеря. Хижины были объяты огнем.

Внезапно послышался сильный шум. Взбешенные подростки развалили сваи малоки, и она рухнула.

Воодушевленный смутой, которую он породил, Кракюс громким и мрачным голосом продолжал провозглашать новые правила:

— С сегодняшнего дня запрещаются видофоры…

Протест вылился в мятеж. Люди в толпе принялись толкать друг друга под шквалом выкриков и угроз.

В угольно-черном небе послышались раскаты грома. Гроза без капли дождя.

Казалось, Кракюс уже на грани экстаза.

Вдруг пространство пронзил свист, и стрела со скоростью молнии разрезала воздух над толпой. Все произошло очень быстро. Сандро увидел, как стрела вонзилась в живот Кракюса, который вытаращил глаза, и на лице его мелькнуло выражение скорее удивления, нежели боли. Толпа вмиг успокоилась. Вся площадь затаила дыхание, и внезапно воцарилась полная тишина. А потом почти сразу еще три стрелы разорвали тишину, попав прямо в сердце людей Кракюса, и они рухнули.

Кракюс стал оседать, пока не упал на колени. И в этот миг его взгляд, блуждающий по собравшимся, остановился на Сандро. Его полный ненависти взгляд говорил, что он догадался, что Сандро его облапошил. Он зашевелил губами, силясь что-то сказать, но не произнес ни звука. Только страшная гримаса исказила его лицо. Тогда он медленно поднял палец, как будто обвиняя Сандро, его рука задрожала, сначала слегка, потом все сильнее и сильнее, и он упал лицом вниз.

Сандро смотрел, как умирает единственный человек, который мог вернуть его домой. Медленно, очень медленно, он перевел взгляд на лес, темный и дремучий. В грозовом небе сгустились тучи, которые становились все черней.

«Из сельвы Амазонки никогда не возвращаются».

37

Рука. Рука, взявшая его руку и ласково тянувшая куда-то.

Сандро повернул голову. Это была Элианта. Ее серьезное лицо и глаза призывали его следовать за ней.

Они с трудом пробрались сквозь толпу, все еще потрясенную последними событиями. Пересекли забитую народом площадь, затем безлюдную деревню и углубились в лес. Они молча пробирались среди деревьев. Мягко, но уверенно Элианта вела его вперед. Когда последние хижины исчезли из виду, они сбавили шаг. Сандро чувствовал себя смущенным и взволнованным тем, что девушка держит его за руку, не отпуская. Он не осмеливался коснуться ее, почувствовать ее тепло. Он отдал бы все на свете, чтобы это длилось вечность, чтобы время остановилось, а он ощущал бы ее нежную руку в своей руке.

Они молчали, пробираясь среди густой растительности, от которой исходили тонкие и разнообразные запахи. Вдруг Сандро заметил вдали рассеянный свет и услышал легкий неясный шум. По мере того как они продвигались вперед, свет становился все ярче. Далекий шум превратился сначала в гул, а потом в глухой рокот. Они оказались на берегу довольно широкой реки, залитой светом чистого голубого неба. Гроза прошла, оставив за собой шлейф разорванных туч.

Элианта вела Сандро вдоль берега, пока их взгляду не открылось зрелище, от которого захватывало дух. В этом месте река преодолевала плоскую скалу, растянувшуюся на всю ширину русла. Там, где скала заканчивалась, вода падала вертикально вниз с высоты более двадцати метров, превращалась в пыль и вливалась в огромный водоворот.

— Я часто прихожу сюда, — сказала она ему. — Это священное место.

Они спустились вниз по крутому склону, наступая босыми ногами на кочки и держась за кусты, чтобы не упасть. Потом обогнули небольшой откос и очутились ниже верха водопада, там плоская скала образовывала большой выступ над пропастью по всей ширине реки. Выступ служил чем-то вроде карниза, под которым, чуть в глубине, находилась горизонтальная платформа, позволяющая пройти под рекой, точно по длинному коридору, одной из стен которого служила скала, а другой — вода, падающая сверху, точно прозрачный занавес.

Сандро почувствовал, как рука Элианты, шедшей впереди, слегка сжала его ладонь. Он немного наклонился, чтобы устоять, и пошел вперед, стараясь держаться подальше от пропасти. Тонкая стена воды отстояла от края почти на метр. Сквозь нее виднелись искаженные водопадом долина, небо и лес.

Защищенный от солнца выступом черной скалы, проход освежал успокаивающей прохладой. Достигнув середины коридора, Элианта отпустила руку Сандро, и они сели, глядя на завесу воды, искрившуюся голубым и зеленым. Они долго молчали. Несмотря на волнующую безмятежность этого места и не менее волнующее присутствие сидящей рядом Элианты, образы разгневанной толпы вновь всплыли в сознании Сандро…

— Где ты? — тихо спросила девушка.

Сандро вздохнул:

— Смерть Кракюса не вернет твоему народу свободы, беззаботности и радости жизни. Я знаю это наверняка.

Элианта ни словом не возразила.

— Я создал бессмысленный мир, — продолжил он, — мир иллюзий, которые сами себя порождают.

Элианта опять ничего не ответила.

Взгляд Сандро терялся в зелено-голубой завесе воды, которая струилась и струилась, никогда не останавливаясь, уходя в бесконечность. Вода была чистая, как душа индейцев до его приезда, и быстро текла, как их жизнь.

— Несчастные люди, — добавил он.

Ни это необыкновенное место, ни присутствие Элианты не могли заставить его даже на мгновение забыть о том, что он натворил. Где бы он ни был, это будет преследовать его, оставит черный след в душе, прицепится к нему, пропитает его одежду и останется в порах его кожи.

— Ты поступил так, потому что Кракюс обманул тебя, ввел в заблуждение. Он главный виновник, а не ты.

Сандро ничего не ответил.

— Ты виноват лишь в том, — сказала она, — что не смог простить.

Он медленно покачал головой в знак согласия, не отрывая глаз от воды. Пытаться отомстить — ничего хуже и быть не может.

— Начни жить с чистого листа, — сказала она. — То, что ты сделал, уже не зависит от тебя. Важно то, что ты делаешь сейчас.

Сандро вздохнул.

К сожалению, от угрызений совести нельзя избавиться, просто приняв решение…

— Мир, который я создал, размывающий сознание и умертвляющий дух, его нельзя уничтожить. Что мне теперь делать?

— Я знаю, я почувствовала это на себе и чувствую до сих пор. Но наше сознание может пробудиться. Я поговорю со всеми…

— Не делай этого! Они тебя убьют…

Она долго молчала. Перед ними текла вода, невозмутимая, ничуть не озабоченная тем, что ее ожидает падение с двадцатиметровой высоты.

Наконец Элианта спокойно сказала:

— То, что против природы, обречено исчезнуть. Это, конечно, займет много времени, но этот мир рухнет сам по себе.

Сандро посмотрел на нее. Ее черные глаза отражали свет сверкающей воды. Пухлые губы были похожи на спелую и сочную малину, слегка покрытую пушком. Черты ее лица были спокойны, в них не чувствовалось ни беспокойства, ни малейшего страха. У нее был такой умиротворенный и доверчивый вид, что он сам успокоился.

— Я тебя прощаю, — сказала она.

Он закрыл глаза, почувствовав, как ее слова проникают в душу, его восхитила ее мудрость. Девушка все воспринимала как настоящий философ, а он лишь носил это звание.

Он долго сидел так, не двигаясь, с закрытыми глазами, чувствуя ее присутствие совсем рядом.

Через какое-то время он услышал, что она встала, и открыл глаза. Она подошла к нему, нежно взялась за край его майки и стянула ее. Он задрожал, когда ее руки коснулись его тела. Она была так близко, что он ощущал сладостный запах ее кожи.

Он тоже встал. Руки Элианты ухватились за его шорты и потянули вниз, но напрасно. Ее пальцы нащупали пуговицу и молнию. Она явно не была знакома с этими западными приспособлениями, так как, несмотря на всю ее ловкость, ей не удавалось их расстегнуть. Сандро все больше и больше возбуждался от движения ее пальцев.

Девушка слегка наклонилась к своим рукам, и Сандро вдохнул запах ее волос, такой естественный, такой пьянящий, что отбросил последние сомнения и отдался желанию.

Наконец Элианте удалось его раздеть. Сандро стоял обнаженный, не в силах скрыть смущения, он чувствовал стыд и гордость одновременно.

Казалось, она не обращает никакого внимания на переполняющую его страсть. Ее спокойное лицо не выражало никаких чувств. Он медленно наклонился к ней, чтобы поцеловать. Но она взяла его за руку и повела за собой. Он последовал за ней. Она сделала два шага и остановилась у самого края пропасти. Свет стал еще прекрасней: голубизна неба переходила в розовый оттенок. Он подошел к ней.

— Прыгай, Сандро, — сказала она очень тихо.

Сандро сначала подумал, что она шутит, и улыбнулся. Но по серьезному лицу девушки понял, что это не так.

Его пыл мгновенно угас.

— Мне кажется, тебе это необходимо, — сказала она.

Он посмотрел вниз: в двадцати метрах под ним в пенном вихре кипела вода.

— Но я разобьюсь, — запротестовал он.

Взгляд Элианты скользил по водяной завесе, струящейся перед ними.

— Наши юноши делают так, чтобы стать взрослыми, — сказала она, не отрывая взгляда от воды. — Это очищающий и приобщающий обряд. Те, кто остается жив, становятся мужчинами.

«Те, кто остается жив», — повторил про себя Сандро.

Ему не хотелось ни умирать, ни выглядеть трусом в глазах Элианты. Глаза Элианты… В них по-прежнему отражался искрящийся свет водяной завесы, на которую она смотрела. Эти глаза придавали ему желание жить, а не умирать. Если бы не они, решение далось бы ему легко. Его жизнь зашла в тупик, истерзанная чувством вины. Смыть все это или умереть. Вполне приемлемый выбор… Но здесь ситуация была совсем иной.

Он еще раз наклонился над пропастью. Там, внизу вода бурлила, и ее безжалостно колотило о камни… Прыгать с такой высоты было чистым безумием… И все-таки индейцы прыгали…

Марк Аврелий… Как Марк Аврелий решал свои дилеммы? Марк Аврелий… Марк Аврелий… Но образ философа больше не появлялся. Его слова растаяли, как дым, а его мысли… исчезли из памяти. Марк Аврелий, его советчик, его учитель, его вожатый, Марк Аврелий покинул его, оставил…

Сандро вдруг почувствовал себя одиноким, теперь он сам должен решать, что делать, сам… выбирать свой жизненный путь. Он отпустил руку Элианты и закрыл глаза.

Он стоял так долго, что вдруг в нем зародилось странное чувство. Чувство новое, незнакомое, идущее из самых глубин души. В нем просыпался зов природы. Зов, который он так долго подавлял в себе, пробуждался и говорил ему, что он должен делать. Ну!

Он открыл глаза и прыгнул в бездну.

Элианта подождала немного, потом нагнулась и стала вглядываться в бурный поток воды. Она ничего не увидела, но продолжала пристально всматриваться в бушующие воды. Она долго стояла так, и сердце ее сжималось, наконец она выпрямилась. По опыту она знала, что больше надежды нет. Сандро должен был умереть, так решили духи. Это было так, и ей оставалось только смириться с этим, попытаться принять.

Ее глаза наполнились слезами, и она их не сдерживала.

С тяжелым сердцем она дошла до конца прохода. С той стороны ее встретили тепло и ароматы растений. В розовом небе заката уже зарождался тонкий серпик луны. Скоро ночь сменит этот грустный день, но ее горе останется с ней, она это знала. На этом берегу склон был слишком крутым, чтобы с него спускаться. Она сделала крюк по лесу, чтобы подойти к берегу именно в том месте, куда река выносит тела тех, кого она поглотила.

Она подошла ближе. И увидела безжизненное тело Сандро, он лежал на спине, тихо покачиваясь на прибрежных волнах. Она взяла его под мышки и с трудом перетащила на твердую землю. Встала на колени рядом с ним. Его прекрасное лицо было спокойным, он наконец освободился от мучений, терзавших его. Она почувствовала, как слезы опять текут по щекам. Она стала гладить его волосы, запустив пальцы в его красивые каштановые кудри. Она полюбила этого человека и продолжала любить его. С глазами, полными слез, она поцеловала его в холодные губы, затем положила голову ему на грудь, отказываясь принимать его смерть, отчаянно цепляясь за него, чувствуя его запах, страстно прижимая его к себе. И вдруг почувствовала… что-то такое, чего не может быть у мертвого. Она отпрянула.

— Сандро!

Он был неподвижен, но на его лице появилась слабая улыбка. Она бросилась к нему и страстно поцеловала в губы. Сандро, Сандро был жив! Они целовались нежно, долго и страстно. Затем одним движением руки Элианта развязала набедренную повязку и, забыв все, даже себя, прильнула к нему. Время остановилось, Земля перестала вращаться. Элианта откинула голову назад. Небо из розового стало пурпурным. Звезды, смотревшие на них, светили немыслимо ярко.

Благодарности

Выражаю искреннюю благодарность моим издателям, Филиппу Робинэ и Пьеру Дютийолю: истинное счастье, когда тебя окружают знающие и креативные профессионалы.

Также благодарю команды Керо и Плона и особенно Матье Керре, Беатрис Кальдерон, Камиллу Люсэ, Стефан Бильерей, Каролину Расмон и Катрин Эвено. Спасибо командам «Интерфорума» за проделанную работу.

Спасибо Малике Витакер за графическое оформление и Филиппу Маршан за обложку.

Спасибо Марии Гитар, Патрику Фишо, Бабет Депла, Изабель Абади-Буссон и Карине Аниш за их высказывания о книге.

И наконец благодарю свою супругу Зоэ за ее неоценимую поддержку и постоянную помощь.

Примечания

1

Изображаешь из себя даму, говоришь, что ты не какая-нибудь там, но все платят тебе деньги, миллион (исп.).

2

Когда ты видишь мужчину, заставляешь его платить — все его деньги, ты обдираешь его и выбрасываешь (исп.).

3

Франко-британский фотограф и кинорежиссер.

4

Настольная игра, развивающая мелкую моторику.

5

Сорт индийского кофе арабика с мягким ароматом специй.

6

Духовая трубка для стрельбы, традиционное оружие коренных народов Латинской Америки.

Content

Лоран Гунель
Философ, которому не хватало мудрости

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Благодарности

Примечания