Бонкимчондра Чоттопаддхай

Хрупкое сердце

Ядовитое дерево

В лодке

Ногендро Дотто плыл в лодке. Стоял май — месяц бурь и ветров.

— Смотри, будь осторожен! Начнется буря, причаливай! Ни в коем случае не оставайся во время бури в лодке! — напутствовала Ногендро его жена Шурджомукхи.

Если бы он не согласился, Шурджомукхи не отпустила бы его, а ехать было необходимо — в Калькутте его ждали дела.

Ногендронатх, человек состоятельный, помещик, жил в деревне Гобиндопуре того округа, истинное название которого мы сохраним в тайне. Пусть это будет Хорипур.

Ногендро-бабу молод, ему только тридцать лет; большая лодка, на которой он отправился в путь, являлась его собственностью.

Первые два-три дня все шло благополучно. Ногендро наблюдал за постоянно меняющимся речным потоком. Он видел, как вода то убыстряла бег, то покрывалась рябью, гонимая ветром, то сверкала на солнце, то шумела в водоворотах — неутомимая, бесконечная, капризная. По обе стороны реки тянулись поля, пастухи пасли коров. Один из них что-то напевал, примостившись под деревом, другой курил, еще двое мутузили друг друга. Крестьяне пахали землю, отчаянно браня скотину, и, хотя скотине доставалось больше, кое-что перепадало и соседу-пахарю.

На причалах царствовали женщины с кувшинами, лоскутными покрывалами, истлевшими циновками, с серебряными и медными браслетами на руках, с кольцами в носах, жесткими волосами и телами черными, как чернила. Среди этого скопища женщин нет-нет да и мелькнет прелестная головка, вымазанная речным илом[1]. Кто-то бранит ребенка, кто-то посылает проклятие в адрес отсутствующей соседки, кто-то колотит белье деревянным валиком.

На причалах тех деревень, где живут господа побогаче, можно увидеть представительниц знатных родов. Старушки мирно беседуют, пожилые женщины служат молебен, молодые прикрывают лицо чадрой, а дети визжат, намазываются илом, плавают, брызгаются, собирают цветы для храма, а иногда выхватывают глиняное изображение Шивы[2] из рук какой-нибудь пожилой особы, которая молится так самозабвенно, что не замечает ничего вокруг, и бросаются наутек. Усердно молятся и господа брахманы[3], бормоча молитвы и время от времени украдкой бросая взоры на молоденьких девушек, совершающих молитву.

В небе плывут белые облака, под ними мелькают черные точки птиц. На кокосовую пальму опустился коршун, он с высоты по-царски поглядывает вокруг, намечая очередную жертву. Люди глупые, подобно обитателям болот, толкутся в грязи; люди любознательные, как водоплавающие птицы, ныряют поглубже; а люди легкомысленные порхают в облаках, как птицы.

Первые два-три дня Ногендро осматривался вокруг. На четвертый на горизонте появилось облако. Вскоре оно превратилось в тучу, закрывшую все небо, вода потемнела, верхушки деревьев стали совсем черными, стайки журавлей устремились ввысь, река притихла.

— Причаливай к берегу! — закричал Ногендро гребцам.

Кормчий Рохмот Моулла, совершавший намаз, ничего не ответил. Он впервые выполнял свои обязанности. Тетя его дедушки была дочерью кормчего, Рохмот гордился этим и мечтал стать кормчим. Судьба ниспослала ему наконец исполнение желания... К счастью, молитва приближалась к концу. Природа не обидела Рохмота голосом. Покончив с намазом, он обернулся к Ногендро и рявкнул:

— Не беспокойтесь, хузур[4]! Все будет в порядке!

Отвага Рохмота объяснялась просто: берег был совсем близко, и через секунду нос уже уткнулся в него. Гребцы спрыгнули в воду и веревками привязали судно к причалу.

Вероятно, всевышний не разделял мнения Рохмота. Ветер усилился, грозно зашумел в листве деревьев и вызвал на помощь своего верного брата — дождя. Братья понемногу хмелели, гнули верхушки деревьев, ломали ветки, вырывали лианы, мяли цветы, поднимали громадные волны на реке и творили прочие беды. Один брат сорвал шапку с головы Рохмота Моуллы, другой водопадом скатился с его бороды. Гребцы убрали парус. Ногендро закрыл окна. Слуги остались наверху охранять имущество.

Ногендро оказался в затруднительном положении. Сойти с лодки — гребцы подумают, что трус, бури испугался; не сойти — значит нарушить клятву, данную Шурджомукхи.

«Ну и что же тут такого?» — спросит кто-нибудь. Однако Ногендро считал невозможным поступить так.

Словно прочитав его мысли, Рохмот сказал:

— Хузур, веревки старые, кто знает, чем это кончится? Ветер крепчает, не лучше ли покинуть лодку?

И Ногендро послушался его совета.

Не очень-то приятно торчать на берегу реки во время бури, когда даже крыши над головой нет. Приближался вечер, буря не утихала, требовалось срочно искать убежище, и Ногендро отправился в деревню. Та находилась довольно далеко от реки. Ноги Ногендро увязали в грязи. Вскоре дождь прекратился, ветер стих, однако небо по-прежнему затянуто тучами, значит, к ночи опять мог разразиться ливень.

Непогода приблизила ночь. Уже не было видно ни деревни, ни домов, ни реки. Только деревья, усеянные тысячами светлячков, сверкали так, словно их украшали бриллианты. Время от времени свинцовую гладь небосвода колыхали слабые вспышки молний — так женщина вздрагивает после сильных рыданий. Лягушки радовались прибавлению воды. Откуда-то доносилось стрекотание цикад, неумолчное, как потрескивание погребального костра. Шлепанье дождевых капель о листья и лужи, хлюпанье воды под лапами шакалов, шорох мокрых крыльев птиц — все это сливалось с завыванием ветра в однообразный несмолкающий шум.

Впереди замерцал огонек. Промокший, с трудом подавляя страх перед шакалами, Ногендро шагал по лужам. Через некоторое время, уставший и измученный, он достиг цели.

Это оказался старый кирпичный дом. Внутри его горел огонь. Двери были открыты. Оставив слугу снаружи, Ногендро вошел в дом. То, что он увидел там, ужаснуло его.

Погасший светильник

Дом был немаленький, однако убранство его свидетельствовало о крайней бедности хозяев. Грязный, разбитый двор кишел совами, крысами и насекомыми. Свет горел только в одной комнате.

Ногендро открыл дверь. В комнате находилось всего несколько вещей, без которых не обходятся ни в одном доме, но и они несли на себе печать глубокой нищеты: несколько глиняных горшков, развалившаяся печь, кое-какая медная утварь — вот, пожалуй, и все. Стены потемнели от копоти, в углах было навалено какое-то барахло, и повсюду тараканы, пауки, ящерицы, мыши.

На смятой постели лежал старик. Все говорило о приближении его последнего часа: его тусклые глаза, дрожащие губы, судорожное дыхание. У постели на кирпиче, вынутом из стены, стоял глиняный светильник. Масло в нем было уже на исходе, точно так же, как жизнь в груди умирающего. Рядом находился еще один «светильник» — девушка, излучавшая свет юности и чистоты.

То ли благодаря неровному, мигающему пламени светильника, в котором почти иссякло масло, то ли потому, что обитателей дома слишком поглощали мысли о предстоящей разлуке, появление Ногендро осталось незамеченным. Остановившись в дверях, он стал прислушиваться к прощальным словам старика. И старик, и девушка были одиноки в этом тесном мире. Когда-то и они знали богатство, имели слуг, друзей. Однако из-за непостоянства щедрой Лакшми[5] постепенно утратили все.

Первой уснула на песчаном берегу реки хозяйка дома. Она не нашла в себе сил перенести зрелище бледнеющих лиц детей, обреченных на нищету, — так увядает лотос, когда его коснется дыхание холодного ветра. Погас свет луны, и за ним стали меркнуть звезды. Сын, наследник, радость матери, в старости — опора отца, взошел на погребальный костер вслед за матерью. Кроме старика и красавицы дочери, никого не осталось в опустевшем, затерявшемся в лесу полуразвалившемся доме. И только друг в друге находили они утешение.

Но пришло время выдавать Кундонондини замуж. Кундо для отца являлась единственной опорой, как посох для слепого, единственным, что привязывало его к жизни. Старик не мог отдать дочь в чужие руки. «Пусть еще поживет со мной, — думал он. — Что будет со мной, если она уйдет? С кем останусь?» Но он не думал о том, что будет с его Кундо, когда его позовут туда. И вот теперь посланец Яма[6] стоит у его постели. Уже пора идти с ним. Что же будет с одинокой Кундонондини?

Каждый вздох умирающего говорил о мучительной боли. Из глаз, которые вот-вот закроются навсегда, неудержимо катились слезы. А у изголовья, словно каменное изваяние, в полузабытьи, не шевелясь и не спуская глаз с отцовского лица, которого уже коснулась тень смерти, сидела тринадцатилетняя девушка. Речь старика становилась все более невнятной, дыхание замерло, глаза потухли. Измученная душа избавилась от страданий.

Кундонондини осталась одна, совсем одна. Она сидела неподвижно, положив голову умершего к себе на колени.

За стеной дома накрапывал дождь, стуча по листьям; завывал ветер, скрипели двери и ставни. Трепещущее пламя гаснущего светильника то освещало лицо умершего, то погружало его в темноту. Масло было на исходе. Ярко вспыхнув еще несколько раз, светильник погас.

Ногендро бесшумно вышел.

Тень ушедшей

— Отец! — позвала Кундо.

Молчание.

«Спит... — подумала она. — А вдруг умер?» Но произнести это слово так и не решилась. Еще мгновение назад здесь лежал отец, теперь это был труп. В темноте от движения опахала в руке Кундо слегка колебался воздух. Девушка уже не могла ни звать, ни думать. Дни и ночи без сна наконец сломили ее. В полудреме промелькнула неясная мысль: «Неужели умер? Что будет теперь со мной?» Но не в силах бороться со сном, она опустила прекрасную головку на тонкие, словно стебель лотоса, руки и тут же уснула на голом, холодном, каменном полу.

Ей приснился сон. Ясная ночь. На ярко-синем небосводе сиял растущий лунный диск. Такой огромной луны Кундонондини не видела никогда. Лик ее лучезарен, но он не ослепляет. Кундонондини видит в нем прекрасный образ богини, усыпанной драгоценностями. Богиня покидает небесный свод и спускается на землю. Холодные лучи падают на голову Кундонондини. Богиня улыбается, ее лицо полно очарования и доброты.

Страшась и радуясь, Кундонондини узнает в богине свою давно умершую мать. Лучезарная поднимает дочь и нежно прижимает к своей груди. И Кундонондини счастлива, что может опять произнести уже почти забытое слово «мама». Целуя Кундо, богиня говорит: «Ты перенесла тяжкое горе, дитя мое! Я знаю, что тебя ждут большие испытания. В твои годы, с твоим слабым здоровьем тебе их не вынести. Покинь землю и следуй за мной». А Кундо спрашивает: «Но куда идти?» Указав в сторону далеких мерцающих звезд, мать говорит: «Туда». — «Так далеко мне не дойти, у меня не хватит сил», — отвечает Кундо, словно и она видит этот далекий, незнакомый мир, простирающийся за бесконечным океаном. И тогда на мягком и добром лице матери появляется тень неудовольствия. «Поступай как хочешь, дитя мое, — говорит она мягко, но твердо. — Было бы лучше, если бы ты последовала за мной. Пройдет время, и ты будешь смотреть на эти звезды, мечтая уйти туда. Я приду к тебе еще раз. Я приду, когда, изведав душевные страдания, ты вспомнишь обо мне, будешь плакать и звать меня. И я приду, и тогда ты пойдешь со мной. А теперь смотри внимательно. Я покажу тебе двух людей. На земле эти два человека будут причиной твоих радостей и печалей. Опасайся их, как ядовитых змей. Избегай их».

Лучезарная подняла руку, и Кундо увидела на синем полотне неба лицо мужчины, окруженное ореолом. Глядя на его высокий, светлый, чистый лоб, честные и добрые глаза, нельзя было и предположить, что этот человек способен причинить горе. А когда видение исчезло так же внезапно, как исчезает мыльный пузырь, мать сказала: «Запомни это лицо. И хотя он выглядит благородным человеком, он станет причиной твоего несчастья. Теперь смотри сюда». И Кундо увидела на небосводе другое лицо. На сей раз это оказалось яркое смуглое лицо молодой женщины с большими продолговатыми, как лепестки лотоса, глазами. Глядя на нее, Кундо не испытывала никакого страха, однако мать произнесла: «Это — ведьма в образе женщины. Бойся и ее». Не успела она это сказать, как небо потемнело, лунный диск исчез, и вместе с ним исчезла Лучезарная.

Кундо проснулась.

Это он!

Ногендро пришел в деревню. Ему сказали, что она называется Джумджумпур. По его просьбе и с его помощью несколько деревенских женщин согласились совершить положенный обряд над телом умершего. Одна из соседок находилась рядом с Кундо. Как только маленькая девушка увидела, что отца забирают, она поняла, что он умер, и разрыдалась.

Когда соседка заспешила домой по хозяйственным делам, то вместо себя прислала дочь. Чампа была сверстницей Кундо, она старалась утешить подругу и отвлечь болтовней от тяжелых дум. Однако видя, что Кундо не слушает ее и продолжает рыдать, временами поднимая глаза к небу, Чампа с любопытством спросила:

— Что ты без конца смотришь на небо?

— Я смотрю на небо и жду маму. Вчера она приходила ко мне, — ответила Кундо, — и звала с собой. А я, такая глупая, испугалась и не пошла. Теперь жалею, что осталась. Если она придет еще раз, я обязательно пойду.

— Хм... — усомнилась Чампа, — разве мертвые возвращаются?

Тогда Кундо рассказала ей все.

— А ты знаешь людей, которых она тебе показывала? — спросила пораженная Чампа.

— Нет, — ответила Кундо. — Такого красивого мужчины я вообще никогда не видела. Лицо его мне совершенно незнакомо.

Между тем Ногендро с раннего утра ходил по деревне и задавал одни и те же вопросы: «Как быть с сиротой? Куда она пойдет? Есть ли у нее кто-нибудь из близких?» И получал неизменный ответ: «Ей некуда идти, у нее никого нет».

— Тогда пусть кто-нибудь возьмет ее к себе и выдаст замуж, — сказал наконец Ногендро. — Расходы я беру на себя. Каждый месяц я буду присылать некоторую сумму тому, у кого она будет жить.

Если бы Ногендро сорил деньгами, ему, может, и поверили бы, а потом, после его отъезда, выпроводили бы Кундо из дома или превратили в служанку. Но Ногендро не совершал такой глупости, и потому люди не верили ему и не брали к себе Кундо.

Заметив растерянность Ногендро, кто-то из жителей посоветовал:

— В Шьямбазаре живет тетка девушки. Ее мужа зовут Бинод Гхош. Поезжайте в Калькутту и возьмите Кундо с собой. Так вы спасете сироту и сделаете благородное дело.

Ногендро пришлось согласиться, и он послал за Кундо, чтобы сказать ей о своем намерении.

Кундо пришла в сопровождении Чампы. Увидев Ногендро, девушка словно окаменела. Она так и стояла на пороге, глядя на Ногендро широко раскрытыми от удивления глазами.

— Что случилось? — спросила Чампа. — Чего ты остановилась?

— Это он... — ответила Кундо, указывая пальцем на Ногендро.

— Кто он? — не поняла подруга.

— Тот, кого вчера мне показывала мать, — отвечала Кундо.

Чампа тоже вздрогнула и остановилась. Видя смущение девушек, Ногендро сам пошел к ним навстречу. Пока он говорил Кундо о том, что собирается предпринять, она молчала, не в силах оторвать изумленных глаз от его лица.

О разном

Ногендро ничего не оставалось, как отправиться в Калькутту в сопровождении Кундо. Найти Бинод Гхоша оказалось делом нелегким. В Шьямбазаре такого не значилось. Нашелся один Бинод Даш, но, как видно, он не имел никакого отношения к Бинод Гхошу, и Кундо стала камнем на шее Ногендро.

У Ногендро была младшая сестра, которую он нежно любил. Звали ее Комолмони. Ее свекор жил в Калькутте, а муж Сришчондро Митро, служил управляющим в огромном особняке Пландора Фейярли. Он был богатым человеком. Ногендро любил его и поэтому решил оставить у него Кундонондини. Войдя в их дом, Ногендро позвал сестру и познакомил ее с девушкой.

Комоле исполнилось восемнадцать. Лицом она очень походила на брата, к тому же была не только хороша собой, но и умна. Их отец заботился об образовании Комолы и специально для этой цели нанял гувернантку, мисс Темпл.

У Комолы была и свекровь, но она жила отдельно от сына, поэтому Комола чувствовала себя хозяйкой в доме мужа. Ногендро, знакомя ее с Кундо, сказал:

— Если ты ее не приютишь, ей некуда будет деваться. На обратном пути я заберу ее с собой в Гобиндопур.

Комола любила подурачиться. Не успел Ногендро договорить, как она схватила Кундо и толкнула в стоящий рядом чан с теплой водой. Кундо страшно испугалась, а Комола рассмеялась и, схватив ароматное мыло, принялась ее мыть. Одна из служанок бросилась ей помогать, но Комола забрызгала ее водой, и та убежала. Комола сама вымыла Кундо, и та сразу похорошела, как освеженный утренней росой лотос. Затем Комола нарядила девушку в красивое белое сари, смочила ее волосы благовонным маслом, расчесала их, украсила драгоценностями и сказала:

— А теперь иди поздоровайся с братом. Но смотри, не приветствуй хозяина этого дома, не то можешь слишком понравиться ему!

В письме к Шурджомукхи Ногендронатх лишь упомянул о Кундо, а своему близкому другу, Хородебу Гошалу, он написал о девушке следующее:

«Как ты думаешь, в каком возрасте женщина наиболее красива? Ты скажешь, когда ей за сорок, ведь у твоей супруги есть еще несколько лет впереди! Девушке, о которой я собираюсь рассказать тебе и которую зовут Кундо, тринадцать лет. Глядя на нее, начинаешь понимать, что это и есть самая пора красоты — эта непосредственность и чистота юности, еще не омраченные жизнью и исчезающие с годами. Ее непосредственность изумительна, она ни о чем не задумывается. Может побежать гулять с мальчишками, а запретишь — вздрогнет и спрячется. Комола учит ее грамоте и говорит, что Кундо способная, но в житейских делах ничего не смыслит. Когда разговариваешь с ней, она поднимает на тебя свои огромные синие глаза, чистые и ясные, как осеннее озеро, и молчит, но я, глядя в эти глаза, почему-то теряюсь. Ты будешь смеяться над моим признанием. Еще бы, ведь ты сединой в волосах заслужил себе право иронизировать над слабостями, присущими молодости. Но если бы нам пришлось поменяться ролями, думаю, что и ты вел бы себя точно так же. Я до сих пор не могу определить, что это за глаза! Они всегда другие! В них что-то неземное, они не видят того, что происходит вокруг, и словно заглядывают тебе в душу. Кундо нельзя назвать безупречной красавицей, своей внешностью она не выделяется среди других, но мне кажется, что подобной красоты я никогда не видел. Кажется, что в Кундонондини есть что-то неземное, лишенное плоти и крови, словно творец соткал ее из аромата цветов или из лунных лучей. Сразу даже не могу найти подходящего для нее сравнения. Это нечто неповторимое. От этого существа веет удивительным покоем, как от тихого озера, озаренного мягким светом луны. Попробуй вообразить себе это, и ты получишь хоть какое-то представление о ее лице».

Через несколько дней Ногендро получил ответ от Шурджомукхи. Она писала:

«Чем провинилась твоя рабыня, понять не могу! Если тебе необходимо так долго задерживаться в Калькутте, почему я не могу быть рядом, чтобы служить тебе? Это мой главный упрек тебе. Прикажи — и я приеду.

Неужели, приютив другую девушку, ты забыл меня? На свете много вещей, которые доставляют удовольствие. Например, прохладный сок кокосового ореха, когда он еще не созрел. Эти низкие женщины хороши, когда юны. Иначе, что бы еще могло тебя заставить забыть меня?

Но шутки в сторону! Раз ты не отказался от этой девушки, то я бы нижайше просила тебя отпустить ее ко мне. У меня к ней есть дело. Разве я не такая же хозяйка всего того, что принадлежит тебе? А пока безраздельно всем пользуется только твоя сестра!

Какое дело? Я хочу выдать ее замуж за Тарачорона. Ты ведь знаешь, что я давно ищу для него хорошую невесту. Если создатель посылает мне наконец хорошую девушку, не огорчай меня. Если Комола отпустит Кундо, ты возьми ее с собой. Я сама напишу об этом твоей сестре. Я уже купила украшения и начала готовиться к свадьбе. Не задерживайся в Калькутте. Человек, проживший в Калькутте полгода, становится бараном. А если ты сам хочешь жениться на Кундо, сообщи. Я приготовлю корзины с цветами».

Кто такой Тарачорон, об этом речь впереди. А пока и Ногендро, и его сестра согласились с предложением Шурджомукхи. Было решено, что по дороге домой Ногендро заберет Кундо. Все были очень довольны, и Комола даже подарила Кундо несколько браслетов.

Но до чего слепы люди! К этой мысли через несколько лет пришли Ногендро и Комолмони, пройдя через горнило страданий и испытав на себе удары судьбы. Они прокляли тот день, когда нашли и приютили Кундо, тот день, когда согласились на предложение Шурджомукхи. Ведь именно сейчас втроем посадили семя ядовитого дерева, чтобы потом горько сокрушаться об этом...

Когда лодка была готова, Ногендро с Кундо отправились в Гобиндопур. Девушка почти забыла приснившийся ей сон, и только один раз за все время поездки вспомнила о нем. Но, глядя в доброе лицо Ногендро, чувствуя его участие в ее судьбе, Кундо не могла поверить, что он может стать причиной всех ее невзгод.

Так люди иногда уподобляются ночным бабочкам, летящим на свет и не думающим о том, что там их ждет погибель.

Тарачорон

У древнего поэта Индии Калидасы была знакомая садовница, которая дарила ему цветы. Калидаса являлся бедным брахманом и не мог дать ей взамен ничего, кроме своих поэм. Однажды садовница увидела на пруду чудесный лотос, она сорвала его и принесла поэту. Растроганный, Калидаса сочинил поэму «Мегхдут». Это поэма о любви, но в ее первых главах не говорится о ней ни слова. Садовнице не понравились стихи, она рассердилась и поднялась, чтобы уйти. Тогда поэт спросил ее:

— Скажи мне, дорогая, почему ты уходишь?

И садовница ответила ему вопросом:

— Что интересного в стихах, где нет ни слова о любви?

— О дорогая! — сказал поэт. — Ты никогда не попадешь на небо.

— Почему? — спросила садовница.

— На небо ведет лестница, — объяснил поэт. — Не пройдя тысячемильной лестницы, не попадешь на небо. К моему «Мегхдуту» тоже ведет лестница — это скучное начало. Ты не смогла пройти по этой ничтожной лесенке, как же ты осилишь тысячемильную лестницу на небо?

Испугавшись, что проклятие брахмана лишит ее возможности попасть в рай, садовница прослушала всю поэму от начала до конца. На следующий день, умиленная, она сплела венок из цветов в честь бога Маданы и надела его на голову поэта.

«Мое ничтожное сочинение не небо, нет в нем и тысячемильной лестницы к нему. И о любви здесь говорится немного, и лесенка невелика. Эти скучные главы и есть эта лесенка. Если среди читателей найдутся люди, похожие на садовницу, то я должен их предупредить, что, не пройдя этой лесенки, они не попадут в мир любви».

Дом отца Шурджомукхи находился в Конного-ре. Ее отец принадлежал к благородной касте кайастха[7]. Он служил кассиром в какой-то крупной компании в Калькутте. Шурджомукхи являлась его единственной дочерью. Когда она была еще совсем маленькой, отец взял в дом вдову по имени Сримоти из той же касты. Вдова занималась воспитанием Шурджомукхи. У Сримоти имелся ребенок одного возраста с Шурджомукхи, и звали его Тарачороном. Дети всегда играли вместе, и Шурджомукхи относилась к мальчику, как к брату.

Сримоти была очень хороша собой, и потому беда не миновала ее. Как-то попалась она на глаза одному местному богачу-негодяю, и вскоре ей пришлось покинуть дом отца Шурджомукхи. Куда она ушла, бросив своего ребенка, никто толком не знал, только больше ее здесь не видели.

Тарачорон остался в доме отца Шурджомукхи, который был от природы человеком добрым и воспитывал сироту, как собственного сына. Он не стал определять мальчика в слуги, считая это недостойным занятием, а устроил его в миссионерскую школу. А потом пришло время выдавать замуж Шурджомукхи.

Несколько лет спустя отец Шурджомукхи умер. К тому времени Тарачорон с грехом пополам овладел английским языком, но не мог найти подходящего для себя занятия. После смерти своего благодетеля он остался без крова и потому охотно поселился в доме его дочери. С помощью Ногендро Шурджомукхи открыла в деревне школу. Тарачорон стал в ней учителем.

В нынешние времена благодаря декрету о государственных пособиях служащим вы можете часто встретить господина учителя — человека благовоспитанного, с аккуратно зачесанными на пробор волосами, умеющего поболтать о том о сем, но в те времена «господин учитель» был редким явлением. Итак, Тарачорон приобщился к лику деревенских кумиров, тем более что он читал «Citizen of the World» и «Spectator» и одолел три книги по геометрии, о чем все знали. Благодаря всем этим добродетелям его приняли в общество «Брахма-Самадж»[8] заминдара Дебендро-бабу, и он пользовался уважением среди господ. Тарачорон писал статьи о замужестве вдов, о женском образовании, о ненависти к идолопоклонству и каждую неделю выступал с длинными речами, начинавшимися словами: «О Всемилостивейший Всевышний!». Частично текст его речей был заимствован из «Тоттободхини»[9], частично написан для него школьными учителями. При каждом удобном случае он повторял: «Не поклоняйтесь каменным идолам, пусть вдовы выходят замуж, дайте возможность женщинам учиться, не держите их в клетках, выпустите на свободу!» Причина такой либеральности заключалась в том, что сам Тарачорон был еще не женат.

Шурджомукхи всячески старалась женить Тарачорона, но, поскольку весь Гобиндопур знал о бегстве его матери, ни одна приличная семья из касты кайастха не соглашалась выдать за него свою дочь. Невест некрасивых, дурного поведения, из бедных кайастха было много, но Шурджомукхи считала Тарачорона братом и не хотела иметь невестку из недостойного рода. Она искала красивую девушку из благородного семейства и, узнав из письма Ногендро о красоте Кундонондини, решила женить на ней Тарачорона.

О ты, чьи глаза подобны лотосу! Кто ты?

Вместе со своим спасателем Кундо прибыла в Гобиндопур. Дом Ногендро поразил ее. Никогда она не видела ничего подобного. Жилище состояло из шести флигелей, каждый из которых представлял огромный дом. В передний флигель можно было попасть лишь через железные ворота, соединявшие высокую железную ограду, со всех сторон окружавшую здание. От ворот вела широкая, чистая, ровная дорожка. По обеим ее сторонам, к вящему удовольствию коров, росла мягкая трава, в которой красовались утопающие в зелени самые разнообразные цветы. Впереди высилось здание приемной Ногендро. К нему вела широкая лестница с балюстрадой из колонн. Пол флигеля был выложен мраморными плитами. В центре помещалась огромная гипсовая фигура льва с длинной гривой и жадно разверзнутой пастью. Вдоль дорожки тянулись два ряда одноэтажных построек. С одной стороны располагались конторы, а с другой — служебные постройки и жилища для прислуги. Возле ворот размещались домики для привратников и сторожей. На одном здании висела табличка: «Контора». Рядом с ней: «Молельня». Здесь собирались лишь по случаю больших празднеств. К молельне с трех сторон, образуя квадратный двор, примыкали двухэтажные постройки. В них никто не жил. В праздник Дурги здесь было шумно и людно, а сейчас все заросло травой. Дом с террасой был заперт на ключ, в нем хранился рабочий инструмент и поселились голуби. Рядом находился флигель, предназначенный для религиозных обрядов, состоящий из храма, красиво отделанного камнем, зала для религиозных представлений с танцами и кухни, в которой готовились изысканные подношения богам, тут же — жилища для священников, гостиница.

Недостатка в людях здесь не ощущалось: священники с сандаловыми пятнышками на лбу и с цветочными гирляндами на шее, повара; кто нес корзинки цветов, кто совершал омовение, кто звенел колокольцами, кто вел беседы, кто натирался сандаловым маслом, кто набивал желудок; прислуга сновала взад-вперед, убирала дом, промывала рис, бранилась со священниками. В гостинице расположились на сон осыпанные пеплом саньяси[10], распустив свои длинные спутанные волосы.

Возле дома прислуги какой-то старец, высоко подняв руку, раздает целебные средства. Седобородый аскет в оранжевой накидке, перебирая четки, читает написанную крупными буквами от руки «Бхагавадгиту». Скандалит какой-то прожорливый «святой», взвешивая на руке выданные ему муку и масло. Аскеты, с гирляндами листьев на высохших шеях, со священными метками по всему лбу, трясут волосами, собранными в хвост на макушке, и гнусавят под звуки мриданга[11]: «Ведь я молчал, со мною был Баларама, ведь я молчал...» Тут же и вишнуитки[12] с разрисованными лбами под звуки тамбуринов поют «Модхоканер» и «Гобиндо Одхикари». Молодые вишнуитки поют со старухами, а старики и пожилые — с аскетами. В зале для представлений деревенские бездельники-мальчишки дерутся, скандалят, посылая при этом весьма «лестные» эпитеты в адрес родителей противной стороны.

Таковы помещения на переднем плане двора. За ними находятся еще три здания. Позади конторы расположены личные апартаменты Ногендро. Там живет он сам, его жена и их личная прислуга. Это изящное здание построено по проекту самого Ногендро. Рядом, по другую сторону молельни, еще один дом старого типа, с низкими, маленькими, грязными комнатами. Этот дом, в котором живет многочисленная женская родня с обеих сторон, напоминал воронье гнездо, где ни днем ни ночью не прекращался гомон. Оттуда все время неслись крики, смех, брань, споры, разговоры, насмешки, плач девчонок и рев мальчишек. То и дело слышалось: «Принеси воды!», «Дай платье!», «Рис не готов?», «Ребенок не ел!», «Где молоко?» — и так без конца, словно шумело взбудораженное море.

Позади этого дома, за жилищем священника, кухня. Там тоже не скучно. Одна из кухарок поддерживает огонь под котлом с рисом и рассказывает соседке о предстоящей свадьбе своего сына. Другая, раздувая очаг, в котором горят сырые дрова, трет слезящиеся от дыма глаза и на чем свет стоит ругает вора-управляющего за то, что тот специально поставляет сырые дрова, прикарманивая денежки, и в подтверждение своих слов приводит многочисленные доказательства; какая-то прелестница бросает рыбу в кипящее масло и отчаянно визжит и морщится, потому что раскаленные брызги масла летят прямо на нее. Другая собрала на макушке непричесанные, основательно намасленные перед омовением волосы, устроив из них какую-то башню, и лопаточкой гоняет в котелке рис, как пастух стадо коров, а в это время Вами и Кхеми, матери Гопалов и Непалов, вооружившись ножами, рубят баклажаны, тыкву, лау, потол и прочую зелень. В воздухе стоит хруст и скрежет, проклятия в адрес всей деревни, в адрес хозяев, взаимные оскорбления, новости: что-то Голани рано овдовела; муж Чанди большой пьяница; зять Койлаши нашел хорошую работу — клерком у полицейского инспектора; лучшего представления, чем «Гопале Уре», в мире не существует; такого скверного мальчишки, как у Порботи, не сыщешь во всей Бенгалии; англичане — настоящие потомки Раваны[13], Бхагиратх спустил Гангу на землю, Шьям Бишшаш — любовник дочки Бхаттачариев, и прочее и прочее...

Какая-то смуглокожая толстуха, орудуя ножом, потрошит рыбу; вид ее великолепного тела и быстрота рук пугают коршунов, однако два-три раза им все же удается атаковать добычу! Седовласая старуха таскает воду, а другая, страшная как смертный грех, толчет в ступке специи.

В кладовой идет страшная борьба между кладовщицей, служанкой и кухаркой. Кладовщица заявляет, что отпускает масла столько, сколько надо. «Разве этого хватит, если расходовать столько, сколько надо?» — кричит кухарка. «Если кладовая открыта, мы устроим так, чтобы хватило! — вторит ей служанка.

Мальчишки, девчонки, нищие и собаки сидят в ожидании риса. Кошки милостей не ждут — при случае они «преступно проникнут в дом» и наедятся без всякого разрешения.

Какая-то корова-нарушительница забралась в огород и, жмурясь от удовольствия, поедает головки лау, стебли баклажанов и листья бананов. Внутренний двор примыкает к саду, за которым расположен огромный, как голубое облако, огороженный пруд. От дома к саду пролегает дорожка, по которой можно пройти во внутренний двор. Здесь есть конюшня, коровник, птичник, псарня и помещение для слонов.

Пока Кундо, сидящую в паланкине, несли в онтохпур[14], она с удивлением смотрела на несметные богатства Ногендро. В онтохпуре ее подвели к Шурджомукхи, и Кундо вежливо поклонилась ей. Шурджомукхи благословила ее.

Кундонондини подозревала, что жена Ногендро — именно та женщина, о которой во сне ее предупреждала мать. Однако ее подозрения сразу рассеялись. Шурджомукхи была не так смугла, ее кожа имела цвет расплавленного золота. У нее были очень красивые глаза, но совсем не такие удивительные, как у женщины из сна, — слегка продолговатые, под крутыми дугами тонких длинных бровей, почти касающихся локонов на висках. Глаза Шурджомукхи блестели на чистом и нежном лице, но в них не было живости. Зато во взгляде той смуглянки не замечалось теплого обаяния. И фигурами они отличались. Женщина из сна была небольшого роста и хороша собой, а Шурджомукхи — высокая, словно тонкая лиана, колеблемая ветром, — слыла просто красавицей. Той вряд ли исполнилось двадцать, а Шурджомукхи уже было двадцать шесть. Окончательно уверившись в том, что жена Ногендро ничего не имеет общего с той женщиной, Кундо успокоилась.

После первых ласковых приветливых слов Шурджомукхи велела созвать своих служанок.

— Я собираюсь женить Тарачорона на Кундо, поэтому вы должны относиться к ней, как к моей невестке, — сказала она.

Старшая из служанок молча кивнула и повела Кундо во внутренние покои. Когда девушка как следует разглядела служанку, то сразу почувствовала, как все ее тело покрывается холодным потом... Это была та самая смуглянка, которую мать показывала ей во сне.

— Кто ты, женщина? — спросила ее Кундо, охваченная страхом, едва переводя дыхание.

— Меня зовут Хира, — ответила та.

Почему сердится господин читатель

Вот теперь господин читатель рассердится. В художественной литературе есть свои правила, в соответствии с которыми повествование должно заканчиваться свадьбой. Мы же начнем с того, что выдали Кундонондини замуж. Существует также правило, согласно которому возлюбленный героини должен быть красавцем, украшенным всеми добродетелями, храбрецом, одаренным любовью своей избранницы. Бедняга Тарачорон был лишен этого. Из всех прелестей он обладал лишь смуглой кожей и курносым носом. Храбрость он обнаруживал лишь в школе, когда оставался наедине с учениками, что же касается того, насколько он сумел завоевать симпатию Кундонондини, сказать трудно, зато известно, что у домашней обезьянки он пользовался успехом.

Как бы то ни было, Кундонондини переступила порог дома Ногендро, и Тарачорон вскоре женился на ней. В его дом вошла красавица жена, а вместе с ней пришла и беда. Господин читатель, конечно, помнит, что статьи Тарачорона о свободе и образовании женщин обсуждались на вечерах в доме Дебендро-бабу. И во время жарких споров господин учитель гордо заявлял: «Я докажу вам это на собственном примере. Как только я женюсь, я разрешу жене появляться открыто перед всеми».

И вот свадьба состоялась. Слава о красоте Кундонондини распространилась повсюду. Тарачорону стали все чаще и чаще напоминать о его обещании.

— Ты что, решил записаться в компанию старых ослов? — накинулся на него однажды Дебендро-бабу. — Почему ты не знакомишь нас со своей женой?

Тарачорон смутился. Избежать просьб и колкостей Дебендро-бабу было невозможно, и он согласился познакомить его с Кундонондини. Но как быть с Шурджомукхи? Тарачорон боялся, как бы она не узнала об этом и не рассердилась. Он тянул со знакомством целый год. Наконец откладывать тот момент встречи стало невозможно, и тогда, под предлогом необходимости отремонтировать дом, он отправил Кундонондини погостить к Ногендро. А когда ремонт подошел к концу и Кундонондини вернулась домой, в один прекрасный день Дебендро-бабу со всей свитой сам пожаловал к Тарачорону. Учителю ничего не оставалось, как познакомить Дебендро со своей женой. Но что это было за знакомство! Несколько мгновений Кундонондини молча стояла перед ним, закрыв лицо концом сари, а затем с плачем выбежала из комнаты. Однако Дебендро успел очароваться ее красотой и долго не мог забыть девушку.

Несколько дней спустя в доме Дебендро состоялось какое-то празднество. За Кундо специально послали служанку, которая должна была передать ей приглашение Дебендро. Шурджомукхи, услышав об этом, запретила Кундо выходить из дома. Таким образом, визит не состоялся.

Спустя еще некоторое время Дебендро опять посетил дом Тарачорона и опять виделся с Кундо. Шурджомукхи узнала об этом от людей и так отчитала Тарачорона, что с той поры знакомство Кундонондини с Дебендро прекратилось.

Прошло три года. Кундонондини внезапно овдовела: Тарачорон заболел лихорадкой и умер. Шурджомукхи забрала ее к себе, а дом, который она построила для Тарачорона, теперь перешел к Кундо.

Господин читатель, конечно, сердится, но роман только начинается. Семя ядовитого дерева только посажено.

Вишнуитка Хоридаши

Так и жила вдова Кундонондини в доме Ногендро.

Однажды после полудня женщины со всей деревни собрались в старом здании онтохпура. Благодарение богу, их оказалось много и все они занялись обычными женскими делами. Сюда пришли и совсем юные девушки, и седые старухи. Кто-то причесывается, кого-то причесывают, кто-то у кого-то ищет в голове насекомых, и время от времени слышится треск убиваемых жертв; две женщины выдергивают седые волосы друг у друга. Какая-то красавица шьет из лоскутов материи одеяло сыну, другая — кормит младенца грудью, одна плетет тонкую бечеву из волос, другая — лупит мальчишку, и он орет так, что слышно за три деревни. Кто-то вышивает ковер, а кто-то с совершенно безразличным видом наблюдает за тем, что происходит вокруг. Мастерица расписывает низкие скамеечки к чьей-то свадьбе, а любительница книг, грамотейка, читает панчали Дашротхи Рая[15]. Старуха ругает сына, услаждая слух присутствующих, а смешливая молодица вполголоса нашептывает подружке остроты своего мужа, увеличивая душевные муки девственницы. Ругают хозяек, хозяев, соседей, хвалят себя. Та, которую утром Шурджомукхи журила за несмышленость, сейчас приводит тысячи доказательств своей необыкновенной сообразительности. Другая держит пространную речь о собственном искусстве в области кулинарии, между тем у нее всегда все пересолено или недосолено. Третья преподносит пораженным слушательницам рассказы о необыкновенной учености своего мужа, хотя всем известно, что он первый дурак на деревне. Четвертая гордится тем, что производит на свет жемчуг, хотя все знают, что ее дети черные, как черти.

Шурджомукхи здесь нет. Она горда и редко посещает такие собрания. Ее присутствие лишило бы многих возможности получить полное удовлетворение. Ее боятся, при ней не все можно говорить. Зато Кундонондини посещает их; она и сейчас здесь — учит какого-то мальчишку алфавиту по просьбе его матери. Кундо объясняет, а ее ученик, разинув рот, смотрит, как сидящий рядом мальчишка уплетает шондеш[16], и от этого овладение наукой идет особенно успешно.

— Слава Радхе[17]! — приветствовала всех вошедшая вишнуитка.

В молельне при доме Ногендро постоянно толкались гости, кроме того, по воскресным дням там раздавали рис. Если бы не это, ни одна странствующая вишнуитка не могла бы войти в онтохпур.

Одна из женщин откликнулась на приветствие:

— Кто ты, о женщина? Ступай в молельню... — Но, прежде чем она успела договорить фразу, взгляд ее упал на лицо вошедшей и слова замерли на устах. Спохватившись, она изменила тон: — О, смотрите! Какая красивая вишнуитка!

Все с удивлением отметили, что пришелица, молодая вишнуитка, обладала очень привлекательной наружностью. Пожалуй, ни у кого из присутствующих, кроме Кундонондини, не было такого приятного лица, как у нее. Полные яркие губы, прямой нос, глаза, точно распустившиеся лотосы, ровная линия бровей, гладкий лоб, изящная форма рук, нежная, как у цветка чампака, кожа. Однако любитель красоты сразу отметил бы в фигуре монахини недостаток женственности. В ее манере держаться проскальзывало что-то мужское. На носу у нее имелся знак вишнуитов, волосы расчесаны на пробор. На ней было дхоти с темной каймой, руки украшали браслеты: один простой, латунный, а поверх него — изогнутый в форме змеи; в руках она держала тамбурин.

— Скажи, кто ты? — спросила ее одна из женщин постарше.

— Меня зовут Хоридаши, — отвечала та. — Не хотят ли госпожи послушать песни?

— Хотим, хотим! — закричали все.

Вишнуитка с тамбурином подошла ближе и села рядом с Кундонондини, занимавшейся с мальчиком. Кундо любила песни. Когда она услышала, что сейчас будут петь, она сама придвинулась к вишнуитке. А ее ученик, улучив момент, вырвал шондеш из рук сидевшего рядом мальчишки и сунул себе в рот.

— Что спеть? — спросила вишнуитка.

Со всех сторон посыпались предложения: одна настаивала на «Гобиндо Одхикари», другая хотела «Гопале Уре» (это та, которая увлекалась чтением Дашротхи Рая). Две старушки просили что-нибудь о Кришне. Они начали объяснять, что именно, но разошлись во мнениях. Одна предлагала «Песнь пастушек», другая «Разлуку». Кто-то хотел «Песнь о пастбище», а какая-то потерявшая стыд девица заявила:

— Если уж петь, то спой «Куплеты Нидхура», не то я и слушать не буду...

— «Не опускай, не опускай своих ресниц...» — начала одна из девушек, еще совсем юная, почти девочка, пытаясь увлечь вишнуитку собственным примером.

Вишнуитка молча выслушала все предложения, а затем, бросив быстрый взгляд в сторону Кундо, спросила:

— А ты что прикажешь?

Кундо застенчиво улыбнулась и ничего не ответила.

Но в этот момент одна из ее сверстниц, наклонившись, прошептала ей на ухо:

— Скажи, чтобы спела «Киртон»[18], — и, не дождавшись ответа, заявила: — Кундо хочет, чтобы ты спела «Киртон».

Вишнуитка запела, и Кундо почувствовала себя неловко оттого, что она предпочла якобы ее желание всем остальным.

Сначала Хоридаши несколько раз мягко тронула нежными пальцами тамбурин. Потом зазвенел ее голос, тихо и тонко, как пение пчел по весне, как первое любовное признание смущенной невесте. Вдруг из маленького сердца тамбурина под умелыми пальцами вишнуитки вырвались громоподобные звуки, и души слушательниц пронзил высокий и чистый, как у небесных дев, голос. Пораженным и очарованным женщинам казалось, что изумительный голос вишнуитки наполнил собой все вокруг и рвался куда-то ввысь... Могли ли понять неискушенные деревенские жительницы, в чем сила этого пения? Будь они более образованными, они бы знали, что сила классического пения не в голосе. Каждая вишнуитка проходит хорошую школу вокального искусства и поет с ранних лет.

Как только красавица умолкла, женщины стали просить ее спеть еще. Хоридаши испытующе и задумчиво посмотрела в лицо Кундонондини и запела:

О, я увижу лицо твое, схожее с лотосом юным.

Не напрасно я в Гокул пришел,

не напрасно пустился я в путь.

У ног твоих, Радха, скитальцу позволь отдохнуть.

Ты прекрасна, своей красотой ты горда,

Потому в чужеземной одежде пришел я сюда.

Спаси меня, смилуйся, молви хоть слово!

Ног твоих, Радха, коснувшись,

отправлюсь в дорогу я снова.

С флейтой хожу по дворам дотемна.

Видеть хочу я тебя. Словно солнце, глазам ты нужна.

Флейта поет о тебе, и мелодии льются волною.

Флейта поет, и твой образ плывет предо мною.

Коль на меня ты не взглянешь, уйду я

На берег Джамуны, тоскуя.

Флейту сломаю и брошу безмолвно

Жизнь, желанье и радость в студеные волны.

Так упрямство твое я сломлю,

Кольцом с колокольцами шею сдавлю,

Принесу тебе в жертву я жизнь и свободу

И брошусь с высокого берега в воду[19].

Окончив пение, вишнуитка обернулась к Кундонондини.

— Принеси мне воды, — попросила она. — У меня во рту пересохло от пения.

Кундо принесла кувшин с водой.

— Я не могу прикасаться к твоему кувшину, я не настоящая вишнуитка, налей мне в руку.

Кундо поняла, что прежде Хоридаши не принадлежала к благородному роду и только теперь стала вишнуиткой. Кундо встала так, чтобы было удобнее поливать на руки, и Хоридаши едва слышно спросила ее:

— Тебя зовут Кундо?

— Откуда ты знаешь? — удивилась девушка.

— Ты видела когда-нибудь свою свекровь?

— Нет, — ответила Кундо. Она слышала, что ее свекровь была женщиной дурного поведения и потому ей пришлось покинуть дом.

— Твоя свекровь приехала... Она у меня. Очень хочет видеть тебя, плачет! Все-таки свекровь! После того что произошло, она, конечно, не может прийти в дом твоей хозяйки, может, ты пойдешь со мной, чтобы навестить ее?

Несмотря на свою неопытность, Кундо догадалась, что ей не стоит поддерживать связи со свекровью, и в ответ на вопрос вишнуитки только пожала плечами. Но та не отступала, снова и снова уговаривая Кундо.

— Без согласия Шурджомукхи я пойти не смогу, — наконец сказала Кундо.

— Ни в коем случае не говори Шурджомукхи об этом! — возразила Хоридаши. — Она не пустит тебя. Велит привести свекровь сюда, и тогда той опять придется бежать.

Как ни настаивала вишнуитка, Кундо идти без разрешения Шурджомукхи не соглашалась.

Хоридаши ничего не оставалось делать, как сказать:

— Ну ладно, только ты как следует попроси Шурджомукхи. Я приду еще. Смотри, как следует попроси, даже поплачь немного, иначе не пустит.

Кундо ничего не ответила.

Хоридаши освежила лицо и руки и вернулась на свое место в ожидании вознаграждения.

В этот момент в комнату вошла Шурджомукхи. Стало тихо. Молодежь принялась усердно трудиться.

Шурджомукхи внимательно, с ног до головы, оглядела Хоридаши и спросила:

— Кто ты, женщина?

— Это вишнуитка, — ответила за нее тетка Ногендро, — она пела нам. Как она поет! Я никогда не слышала ничего подобного. Не хочешь ли послушать? Спой, Хоридаши! Спой что-нибудь божественное!

Хоридаши спела чудесную песню о Шьяме[20]. Шурджомукхи была очарована и тронута. Перед уходом она щедро вознаградила вишнуитку.

Хоридаши поклонилась, еще раз взглянула на Кундо и покинула онтохпур. Идя по дорожке, вишнуитка снова взяла тамбурин и тихо запела:

Искра луны! Прилети на тревожный мой зов!

Я облачу тебя в золото,

Напою тебя соком цветов,

Благовонный сосуд подарю я желанной,

Вазу, полную роз,

И коробку душистого пана[21].

Вишнуитка ушла, а женщины еще долго говорили о ней. Сначала раздавались слова восторга. Затем начали находить в ней изъяны.

— Как хотите, — заявила Бирадж, — а нос у нее приплюснутый.

— И лицо бледное, — заметила Бама.

— Волосы как солома, — не удержалась Чондромукхи.

— Лоб слишком высокий...

— И губы толстые...

— Фигура какая-то угловатая...

— А грудь, как у переодетого мужчины, смотреть противно[22], — заключила Промода.

Так красавица вишнуитка в мгновение ока превратилась в безобразное чудовище.

— Как бы там ни было, а пела она хорошо! — встала на ее защиту Лолита.

Остальные не унимались.

— Ну конечно! Голос у нее как труба, — возмутилась Чондромукхи.

— Верно, верно, ревела, как бык, — поддержала ее Муктокеши.

— И песен совсем мало знает, — добавила Ононго, — ни одной песни Дашу Рая не спела.

— Слон ей на ухо наступил, — пришла к выводу Канок.

Таким образом, было установлено, что вишнуитка не только в высшей степени безобразна, но и абсолютно безголоса.

Дебендро-Бабу

Покинув дом Ногендро, вишнуитка Хоридаши направилась в Дебипур. Здесь раскинулся большой, окруженный железной оградой парк, в котором было множество цветов и фруктовых деревьев. В глубине парка, на берегу пруда, находился дом. Хоридаши вошла в дом, прошла в гостиную и начала сбрасывать с себя одежды. Густые волосы, собранные на затылке, оказались париком. Выпала сделанная из тряпок грудь. Вишнуитка сняла браслеты, стерла линии на носу, переоделась и превратилась в... прекрасного юношу!

Юноше было лет двадцать пять, но, к счастью, на лице у него не росли волосы. Всем своим видом он скорее напоминал изящного подростка. Этим юношей оказался Дебендро-бабу. Читатель уже знаком с ним.

Дебендро и Ногендро принадлежали к одному роду, но их семьи издавна враждовали между собой, причем настолько серьезно, что дебипурские и гобиндопурские помещики даже не разговаривали друг с другом. Более того, на одном крупном процессе дед Дебендро проиграл деду Ногендро, и с тех пор дебипурские помещики окончательно разорились. По решению суда они лишились всего, их земли скупила выигравшая сторона, и дебипурский дом стал блекнуть, в то время как гобиндопурский с каждым днем возвышался.

Отец Дебендро предпринял попытку вернуть былую славу и богатство. В округе Хорипур жил помещик по имени Гонеш. У него была единственная дочь Хеймоботи. Дебендро женили на ней. Хеймоботи обладала рядом «достоинств» — некрасива, болтлива, косноязычна и себялюбива. До женитьбы Дебендро являлся человеком безукоризненного поведения. Он прилежно учился, был мягок в обращении и искренен. Женитьба погубила его. Спустя некоторое время после свадьбы Дебендро понял, что с такой женой нечего и думать о счастье. Тяга к прекрасному, которая появляется с годами, не находила выхода, стремление к близости с любимым человеком мгновенно исчезало, как только наталкивалось на косноязыкую Хеймоботи. Но бог с ним, со счастьем! Дебендро вдруг понял, что своей назойливой, едкой болтовней Хеймоботи создает в доме невыносимую атмосферу. Как-то она сказала Дебендро очередную резкость, и он, много до сих пор терпевший, не выдержал, схватил ее за волосы и поколотил. В тот же день Дебендро покинул дом и уехал в Калькутту. К тому времени его отец умер, и Дебендро мог чувствовать себя вполне свободным.

В Калькутте он окунулся в самую глубь порока, утоляя свою неуемную страсть к наслаждениям. Его мучили угрызения совести, но он старался не думать об этом. Со временем он перестал терзаться и с удовольствием предавался греху. Но время шло, и наконец Дебендро, великолепно усвоивший светский образ жизни, решил возвратиться в родные места. Он поселился в новом доме и зажил на широкую ногу.

В Калькутте Дебендро многому научился. Вернувшись в Дебипур, он объявил себя реформатором. Прежде всего он основал общество «Брахма-Самадж», в которое вошли многие брахманы, в том числе и Тарачорон. Речи лились без конца. Было сказано немало прекрасных слов о женских школах, однако на деле все выглядело значительно скромнее. Замужество вдов всячески приветствовалось. Несколько вдов из низших каст действительно вышли замуж, но отнюдь не благодаря Дебендро и его друзьям. Дебендро сходился во мнении с Тарачороном насчет необходимости порвать цепи, сковывающие женщину.

— Дайте женщинам свободу! — призывали они в один голос.

В этом отношении Дебендро был чрезвычайно активен, ибо его энтузиазм имел особый смысл.

Возвратившись из Гобиндопура, сбросив одежду вишнуитки и приняв свой обычный вид, Дебендро перешел в соседнюю комнату. Слуга подал кальян, который всегда оказывал на хозяина успокаивающее действие. Дебендро с некоторых пор чтил богиню табачного производства.

О, тот, кто не вкусил от милости этого великого божества, — не человек! О чарующая, о усладительница душ человеческих, да не поколеблется наша преданность тебе! Кальян, на котором ты восседаешь, твои чада, чубуки да трубки, пусть вечно стоят перед нашими глазами. При одном взгляде на них душа обретает райское блаженство. О трубка! О кальян! О ты, извергающий кольца дыма! Изогнувшийся, как змея, готовая ужалить свою жертву! Украшенный серебряной короной! Как сверкает сетчатая крышечка на твоей короне! Как прекрасен твой мундштук, украшенный серебряным ободком и цепочкой! Как приятно булькает прохладная влага в твоем чреве! О, радость мира! Ты рассеиваешь неприятность, покровительствуешь лентяю, восстанавливаешь душевное равновесие обиженного супруга, придаешь смелости напуганной супруге. Разве глупцу понять все это? Разве способен глупец понять твое величие? Ты утешаешь в скорби, отгоняешь страх, ты просветляешь ум, усмиряешь гнев. О благодетельница, дарующая счастье! Пусть неистощимым будет твое царствование в моем доме. Пусть день ото дня все ароматнее становится твое дыхание. Пусть влага в глубине твоей гремит, как гром! Пусть мои губы никогда не расстаются с тобой!

Охочий до удовольствий, Дебендро вдоволь насладился милостями одной богини, однако этого ему показалось мало, и он приготовился воздать должное другому божеству. С помощью услужливых рук появилась батарея бутылок. Около просторного белоснежного ложа на отделанном серебром троне в дьявольском сосуде, именуемом графином, появилось великое текучее божество, цветом своим напоминающее багровое облако на предвечернем небе. Рядом оказалась жертвенная чаша в виде гравированного бокала. Из кухни пожаловал чернобородый жрец с банановым листом в руках, на котором он принес цветы — жаркое из баранины. С глубоким почтением Дебендро Дотто обратился к соответствующей шастре[23] и начал богослужение. Вслед за ним прибыли певцы с табло, сигарой и тамбурином. Они довершили трапезу соответствующей музыкой.

А потом явился изящный юноша одних лет с Дебендро. Это был двоюродный брат Дебендро — Шурендро, по характеру полная его противоположность. Вероятно, за это и любил его Дебендро, ни с кем не считаясь больше, чем с ним. Каждый вечер Шурендро заходил к брату и справлялся о его здоровье и делах. Вид спиртного всегда пугал его, и он старался как можно быстрее уйти домой.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Шурендро, когда они остались одни.

— Плоть — вместилище страданий, — ответил Дебендро санскритской поговоркой.

— Особенно твоя... Ты мерил температуру?

— Нет.

— А как твоя печень?

— По-старому.

— Не пора ли бросить все это?

— Что, пьянство? Я ведь тебе сказал: это мое утешение.

— Что за утешение?! Ведь ты не родился таким, и вполне можешь расстаться с вином. Ты должен бросить пить, ведь многие бросают!

— Ради чего мне бросать? Бросают те, у кого есть другое утешение. У меня же ничего другого нет.

— Но ради жизни, ради спасения души...

— Для кого жизнь — утешение, пусть те и бросают. А что для меня жизнь?

Глаза Шурендро наполнились слезами.

— Но ради всех нас, я прошу тебя: брось! — мягко сказал он.

Дебендро был тронут:

— Ты — единственный, кто хочет вернуть меня на праведный путь. И если я когда-нибудь брошу пить, то только ради тебя и...

— И кого еще? — спросил Шурендро.

— И за упокой моей жены, как только услышу о ее смерти. А пока жизнь или смерть — не все ли равно?

Со слезами на глазах, проклиная в душе Хеймоботи, Шурендро вышел из комнаты.

Письмо Шурджомукхи

«Любезная моя госпожа Комолмони, многие лета!

Как еще мне назвать тебя, не знаю. Ведь теперь ты совсем взрослая, хозяйка! А я все еще считаю тебя маленькой, ведь ты выросла на моих глазах. Я учила тебя первым буквам, а теперь, глядя на твой почерк, мне стыдно за свои каракули. Но что поделаешь? Наши дни прошли. Но если б и не прошли, то как жить дальше?

Как жить?.. Я никому не могу рассказать о том, как мне тяжело и стыдно... Но и молчать у меня уже нет больше сил. Кому сказать «ты», моя духовная наставница? Никто, кроме тебя, меня не любит. С кем, как не с тобой, я могу поговорить о твоем брате?

Я сама себя погубила. Какое мне было дело до того, что Кундонондини умерла бы с голоду? Всевышний помогает людям, может быть, помог бы и ей? И зачем только на свою беду я привела ее к себе в дом?

Когда ты видела эту несчастную, она была еще девочкой. А теперь ей уже больше семнадцати. Я признаю, что она красива. И в ее красоте — мое несчастье.

Единственная моя радость на земле — это мой муж, Ногендро. Все мои помыслы только о нем; все мое богатство — это он. Кундонондини отнимает его у меня. Она лишает меня единственного утешения на земле — любви моего мужа.

Я не могу сказать о нем ничего плохого. Он и теперь самый достойный из людей, и даже недруг не мог бы ни в чем его упрекнуть. Но я вижу, что он из последних сил борется с собой. Когда Кундонондини проходит мимо, он делает над собой усилие, чтобы не посмотреть в ее сторону. Старается не называть ее по имени. И даже бывает резок, часто выговаривает ей без всякой причины.

Но чего же я так беспокоюсь, спросишь ты? Ты — женщина, ты меня поймешь. Если бы Кундонондини была ему безразлична, зачем бы он старался не замечать ее? Зачем бы ему бояться произнести ее имя? Он считает Кундонондини виновницей всего, что творится в его душе, и потому без всякого повода сердится на нее. Он сердится на себя, а не на нее; выговаривает себе, а не ей. Мне нетрудно понять это. Я всегда была словно одержимая, везде и всюду видела только его, по одной его тени могла прочесть любое его желание — ему ли скрывать что-нибудь от меня? А теперь...

Разве я не вижу, что глаза его все время кого-то ищут? Разве не понимаю, что, увидев ее, он старается не смотреть в ее сторону? Сидя за столом, он напряженно ждет, когда Кундо заговорит, — рука с рисом замирает в воздухе. А стоит лишь услышать ее голос, сразу начинает поспешно есть. Мой любимый супруг всегда был весел и внимателен, почему же теперь он так рассеян? Он не слушает, когда я говорю с ним, лишь машинально поддакивает: Как-то, рассердившись, я заявила, что скоро умру. «Да-да», — сказал он. Почему Ногендро так рассеян? Я спросила его об этом, он ответил, что его беспокоит одно судебное дело. Но я знаю, что не это его беспокоит. О судебных делах он всегда говорил с улыбкой.

Как-то раз собрались женщины и заговорили о Кундо, о ее раннем вдовстве, о ее сиротстве, стали жалеть ее. Твой брат был там. Я видела из своей комнаты, как глаза его наполнились слезами, он внезапно повернулся и вышел.

Недавно я взяла новую служанку, ее зовут Кумуд. Иногда вместо «Кумуд» он произносит «Кундо». И ужасно при этом смущается! Отчего?

Я не могу сказать, что он не внимателен ко мне и не нежен. Наоборот, он более внимателен и более нежен, чем раньше. И я знаю почему. Он чувствует себя виноватым передо мной. Ноя понимаю, что в его сердце уже нет места для меня. Внимание — это одно, любовь — другое, и мы, женщины, понимаем, какая пропасть лежит между ними.

Здесь произошел забавный случай. В Калькутте появился какой-то очень большой пандит[24] по имени Ишшор Бидьяшагор, он написал книжку о замужестве вдов. Если занимается подобным умный человек, то кто же тогда глупец? Когда у нас в гостиной появляется брахман Боттачарджо, по поводу этой книги начинается ожесточенный спор. Недавно этот говорун, настоящий баловень матери Сарасвати[25], защищая вдовьи права, выманил у мужа на ремонт тола[26] десять рупий. На следующий день славный служитель выступал уже против вдов: я подарила его дочери на свадьбу пять золотых браслетов. Больше никто не ратует за вторичные браки вдов.

Я отняла у тебя много времени своими печалями. Ты сердишься? Что делать, дорогая, кому, как не тебе, могу я поведать о своем горе? Я бы могла писать еще и еще, но я вижу твое лицо, и это меня останавливает. Никому не говори о том, что я тебе написала. Ради бога, не показывай письмо своему мужу.

Не приедешь ли ты к нам? Приезжай, с тобой мне было бы легче.

Напиши о муже и сыне. До свидания. Шурджомукхи.

P. S. Может, мне спровадить злодейку? Но куда? Ты примешь? Или тебе страшно?»

От Комолы пришел ответ:

«Ты сошла с ума. В противном случае с чего бы ты вдруг перестала ему верить? Не теряй доверия к мужу. А если ты уже не можешь ему верить — утопись в пруду. Я так считаю: надень веревку с камнем на шею и утопись. Кто потерял веру в мужа — тому нечего жить».

Росток

За несколько дней Ногендро изменился до неузнаваемости. На чистом небе появилось облачко, и внезапно, подобно тому, как это бывает в душных сумерках, все небо стало заволакивать тучами. Перемена не могла укрыться от глаз Шурджомукхи, которая тайком вытирала слезы, сидя на своей половине.

«Послушаюсь Комолу, — думала она. — Отчего мне не верить мужу? Его сердце неколебимо как гранит. Я ошибаюсь, наверное. Он просто, должно быть, околдован».

В доме Ногендро Дотто жил некий, не слишком знаменитый доктор. Шурджомукхи, хозяйке, вникающей в разные мелочи, приходилось беседовать со всеми, и делала она это, укрывшись за бамбуковой занавеской. Никто не смел смотреть на нее. При разговорах обычно присутствовала служанка.

Вот и теперь Шурджомукхи велела позвать доктора.

— Господин болен. Почему ты не даешь ему лекарства? — спросила она.

— Чем болен? — удивился доктор. — Я ничего не знаю и ничего не слышал ни о каких болезнях.

— Разве господин ничего не говорил тебе? — снова спросила Шурджомукхи.

— Нет, а что у него за болезнь?

— Что за болезнь?! Если ты, доктор, не знаешь, то мне тем более неизвестно!

Доктор смутился.

— Я сейчас узнаю, — пробормотал он и уже направился к выходу, как Шурджомукхи вернула его.

— Дай господину лекарство и ни о чем его не спрашивай, — сказала она.

«Неплохой метод лечения», — подумал доктор, а вслух произнес:

— Хорошо. Не беспокойтесь, все будет в порядке... — и с этими словами выбежал из дома.

Придя в свою аптеку, он взял немного соды, портвейна, спирта, смешал все это, налил в пузырек, наклеил этикетку, написал дозировку и способ употребления и отправил хозяйке.

Шурджомукхи с лекарством в руках вошла в комнату Ногендро. Тот взял пузырек, прочитал этикетку и... швырнул его в кошку. Бедняга бросилась бежать, разбрызгивая капли «лекарства».

— Ты не хочешь пить настойку? — спросила Шурджомукхи — Ты чем-то болен! Скажи мне.

— Какая болезнь? О чем ты говоришь?

— Посмотри на себя. Что с тобой стало?

Она взяла зеркало и подала его мужу. Ногендро выхватил зеркало у нее из рук и бросил на пол. Стекло вдребезги разбилось.

Шурджомукхи заплакала. Ее слезы окончательно вывели Ногендро из себя, он выскочил из комнаты и кинулся с кулаками на ни в чем не повинного слугу. При каждом ударе Шурджомукхи вздрагивала всем телом.

Ногендро всегда слыл уравновешенным человеком. Теперь все его раздражало. И не только...

Однажды вечером после ужина Ногендро долго не появлялся в онтохпуре. Шурджомукхи ждала его. Было уже поздно. Ногендро явился чуть ли не к полуночи. Его вид поразил Шурджомукхи: лицо красное, глаза мутные. Ногендро был пьян. Он никогда не пил до этого! Бедная женщина была потрясена.

С этого дня он стал пить каждый день.

Однажды Шурджомукхи упала к его ногам и, едва сдерживая слезы, принялась молить:

— Прошу тебя, оставь это ради меня.

— Что? — спросил Ногендро тоном, не допускающим дальнейших расспросов.

Но Шурджомукхи продолжала:

— Я не знаю что. Если ты не знаешь, то откуда же знать мне? Только я прошу тебя...

— Шурджомукхи, — сказал Ногендро, — я — пьяница. Если пьяниц можно уважать, уважай и ты меня, а не хочешь — не надо.

Шурджомукхи вышла. В тот день, когда Ногендро побил слугу, она поклялась больше не плакать, не унижаться перед ним.

Пришел управляющий.

— Госпожа хозяйка, — обратился он к Шурджомукхи, — все идет прахом.

— Почему?

— Господин ничем не интересуется. Служащие что хотят, то и делают. Со мной никто не считается, и хозяин не обращает на это внимания.

— Это его дело, — ответила Шурджомукхи, — пусть он сам им и занимается.

До этого Ногендро сам вел все дела.

Как-то к нему пришла огромная толпа крестьян.

— Помилуй, господин, — говорили они, — житья нет от сборщика налогов. Все отнял. Кроме тебя, некому за нас заступиться!

— Убирайтесь вон! — выгнал их Ногендро.

А ведь когда-то имел место такой случай: сборщик налогов побил крестьянина и отнял у него рупию, так Ногендро удержал из жалованья сборщика десять рупий в пользу крестьянина.

Обеспокоенный Хородеб Гошал, его друг, писал Ногендро:

«Что с тобой? Чем ты занят? Я теряюсь в догадках, не получая от тебя писем. А если напишешь, то всего лишь несколько строк, из которых я ничего не могу понять. Ты что, сердишься на меня? Почему же не скажешь об этом прямо? Здоров ли ты?»

Ногендро ответил: «Не сердись на меня — я опускаюсь».

Хородеб был человеком умным. Прочитав письмо, он подумал: «Что это? Он обанкротился? Лишился друга? Попал под влияние Дебендро Дотто? Или, может... влюбился?»

Между тем Комолмони получила еще одно письмо от Шурджомукхи, которое заканчивалось словами мольбы: «Скорее приезжай! Комолмони! Сестра моя! Кроме тебя, у меня никого нет! Приезжай скорее!»

Великое сражение

Спокойствие Комолмони поколебалось... Следовало действовать. Комолмони являлась прекрасной супругой и потому во всем привыкла советоваться с мужем.

Сришчондро сидел в онтохпуре и просматривал приходно-расходную книгу. Рядом с ним, на постели, играл годовалый Шотишчондро и жевал английскую газету. Потом это занятие, видимо, наскучило ему, и он уселся на нее.

Подойдя к мужу, Комолмони обвила край сари вокруг шеи, распростерлась ниц и, сложив ладони, сказала:

— Приветствую тебя, о великий раджа!

Сришчондро улыбнулся:

— Опять огурцы украли?

— Нет, огурцы на месте. Украли более важную вещь.

— Где произошла кража?

— В Гобиндопуре. Из золотой шкатулки брата украли монету.

— Золотая шкатулка твоего брата — Шурджомукхи, а что же такое монета? — недоумевал Сришчондро.

— Разум Шурджомукхи, — ответила Комолмони.

— Ты знаешь пословицу: у кого монета, тот покорит полсвета? — спросил Сришчондро. — Шурджомукхи за эту «монету» купила твоего брата, а если бы у тебя было столько сообразительности, дорогая...

Комолмони не дала ему договорить, зажав мужу рот, а когда она опустила руку, Сришчондро спросил:

— Так кто же украл «монету»?

— Не знаю, но из ее письма видно, что «монета» исчезла, иначе с чего бы она написала такое письмо?

— Можно почитать?

— Прочти, — сказала Комолмони и протянула мужу письмо. — Шурджомукхи не велела его тебе показывать, но я умру, если не поделюсь с тобой. Пока ты не прочтешь это письмо, я не смогу ни есть, ни пить. У меня уже начинается головокружение.

Сришчондро взял из ее рук письмо и задумался.

— Если тебе запретили давать мне его, — сказал он, — то я читать не стану. И даже не хочу знать, что там написано. Скажи мне только, как ты намерена поступить?

— Я намерена сделать следующее. Шурджомукхи сошла с ума, ее надо вразумить. Но кто способен это сделать? Тот, кто умен, то есть Шотиш-бабу. Значит, его тетка написала, что Шотишу надо ехать в Гобиндопур.

В этот момент Шотиш-бабу опрокинул вазу с цветами и уже приноравливался к чернильнице.

— Хорош вразумитель, — улыбнулся Сришчондро. — Однако надо думать, что, если бабу пригласили к невестке, значит, и Комолмони должна ехать. Шурджомукхи не сделала бы этого, если бы действительно не потеряла «монету».

— И не только это, — поспешила добавить Комолмони, — пригласили Шотиша, меня и тебя.

— А меня зачем?

— Ты полагаешь, что я могу ехать одна? А кто будет носить за нами кувшин с полотенцем?

— Это ужасно несправедливо со стороны Шурджомукхи. Если дорогому зятю я нужен только для того, чтобы носить кувшин с полотенцем, так я покажу вам зятя!

Комолмони страшно рассердилась. Нахмурив брови и состроив недовольную гримасу, она выхватила у мужа лист бумаги, на котором тот что-то писал, и порвала его.

Сришчондро засмеялся:

— За что ты меня терзаешь?

— Хочу и терзаю! — с притворным гневом ответила Комолмони.

— Хочу и болтаю! — в тон ей заявил Сришчондро.

Рассерженная Комолмони закусила нижнюю губу жемчужными зубками и погрозила Сришчондро своим крошечным кулачком. Сришчондро нахмурился и взлохматил ей волосы. В ответ на это Комолмони выплеснула чернила в плевательницу. Сришчондро подбежал к ней и... поцеловал. Жена ответила ему тем же. Подобное зрелище привело в восторг Шотишчондро, который считал, что большая часть поцелуев должна по праву принадлежать ему. Не теряя времени даром, он обхватил колени матери, требуя немедленного возвращения причитающейся ему доли, и при этом заливался таким радостным, неудержимым смехом, что Комолмони, для которой сладостен был один только звук его голоса, схватила ребенка на руки и принялась осыпать поцелуями. Затем то же проделал и Сришчондро. Удовлетворенный, Шотиш-бабу вернулся на свое прежнее место и, увидев отцовский золотой карандаш, стал обдумывать план его похищения. Наконец, овладев карандашом и поразмыслив над тем, съедобен ли он, малыш принялся его грызть.

Во время сражения на поле Курукшетра[27] между Бхагадаттой[28] и Арджуной[29] завязался страшный бой. Бхагадатта метнул в Арджуну смертоносное копье[30], но Кришна, знавший беззащитность Арджуны перед этим копьем, подставил под него свою грудь и тем самым отвел удар.

Точно так же поступил и Шотишчондро в «страшной» битве между Комолмони и Сришчондро. Он подставил свой лик, и... сражение прекратилось. Подобные битвы скорее напоминали капризный дождик в ясный день, — они внезапно начинались и столь же внезапно заканчивались.

— Ты в самом деле собираешься в Гобиндопур? — спросил жену Сришчондро. — А как же я останусь один?

— Ты думаешь, будто я хочу оставить тебя одного? Поедем с нами! Поедем! С утра сходи в контору, сделай все дела, только не задерживайся, а то мы с Шотишем будем ждать тебя и плакать.

— Как же я поеду? Сейчас как раз самое время покупать лен. Нет уж, поезжай одна.

— Иди сюда, Шотиш! — позвала Комолмони. — Давай сядем и будем плакать вместе!

Шотиш услыхал ласковый зов матери, перестал жевать карандаш, заулыбался и с радостным переливчатым смехом кинулся к ней. Комоле пришлось отказаться от своего первоначального намерения, и она снова принялась целовать Шотиша, а потом ее примеру последовал и Сришчондро. Шотиш ликовал, чувствуя себя героем.

— Какие же будут указания? — снова спросила Комола.

— Ты поезжай, я не возражаю, но я в такое время ехать не могу.

Комола ничего не ответила, молча села и отвернулась. У Сришчондро в руке был карандаш, он подкрался к Комоле сзади и поставил ей на лоб пятнышко.

— Дорогой мой, — засмеялась Комола, — я так тебя люблю...

С этими словами она обняла Сришчондро и поцеловала его. При этом только что нарисованное пятнышко перешло с ее лба на щеку мужа. Оказавшись, таким образом, победительницей в этом сражении, Комола сказала:

— Если ты окончательно не едешь, то устрой наш отъезд.

— Когда ты думаешь вернуться? — спросил Сришчондро.

— Что за вопрос? Могу ли я пробыть там долго, если ты не едешь?

Сришчондро отправил Комолмони в Гобиндопур. Однако у нас есть точные сведения, что на этот раз хозяева Сришчондро не много заработали в льняную кампанию. Его коллеги сообщили нам по секрету, что всему виной был Сришчондро. В это время он мало думал о деле. Когда ему указали на это, он ответил:

— А как же! Ведь со мной не было моей Лакшми!

И все, кто слышал его слова, отворачивались с презрительной гримасой:

— Фи! Жена держит его под башмаком!

Как только подобные фразы достигали слуха Сришчондро, он оживлялся и весело кричал прислуге:

— Эй! Готовьте хороший ужин! Господа на этот раз поедят как следует!

Поймана с поличным

В мрачном доме Ногендро Дотто в Гобиндопуре словно распустился цветок. При виде веселого лица Комолмони у Шурджомукхи высохли слезы. Не успела Комола переступить порог дома, как занялась прической Шурджомукхи, которая уже много дней не уделяла этому никакого внимания.

— Я украшу твою голову цветами, — говорила Комола, и, глядя, как морщилась Шурджомукхи, успокаивала, соглашалась: — Хорошо, не буду. — А сама потихоньку оставляла цветы в прическе.

Свет, исходящий от лучезарной Комолмони, не давал тучам омрачать лицо Ногендро. При встрече с ним Комолмони почтительно поклонилась.

— Комола! Откуда? — удивился Ногендро.

— Меня привез мой малыш, — кротко отвечала Комола, не поднимая головы.

— Вот как? Отшлепать проказника! — Ногендро поднял племянника на руки и поцеловал несколько раз.

В благодарность за это малыш потянул дядю за усы и пустил слюнку.

— Эй, Кундо, Кунди-мунди-дунди! Как поживаешь? — Так Комолмони приветствовала Кундонондини.

Та удивилась.

— Хорошо, — ответила она после некоторого замешательства.

— Хорошо, сестра. Зови меня сестра, не то, когда будешь спать, я подпалю твои косы или напущу на тебя тараканов.

Кундо стала называть ее сестрой. Когда Кундо жила у Комолы в Калькутте, та почти не разговаривала с ней, даже когда это было очень нужно. Но благодаря своему чудесному обаянию Комола уже тогда покорила сердце сироты. Годы разлуки несколько охладили их взаимную симпатию, но теперь привязанность возросла с новой силой.

Отношения между супругами наладились, и Комолмони собралась уезжать.

— Нет, дорогая, нет! Останься еще на несколько дней. Если ты уедешь, я погибну, — попросила Шурджомукхи. — Твое присутствие облегчает мне душу.

— Я не уеду, пока не доведу дела до конца, — отвечала Комола.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Шурджомукхи.

— Похороны, — пошутила Комола и подумала: «Я должна вытащить эту занозу».

Услыхав об отъезде Комолмони, Кундонондини спряталась в своей комнате и расплакалась. Она не заметила, как Комола тихонько проследовала за ней.

Кундонондини рыдала, уткнувшись головой в подушку, а Комолмони заплетала ей косу. Это занятие являлось ее слабостью.

После того как коса оказалась заплетена, молодая женщина подняла голову Кундо и прижала ее к своей груди. Краем сари она вытерла ей слезы и поинтересовалась:

— Почему ты плачешь, Кундо?

— Зачем ты уезжаешь? — спросила Кундо.

Комолмони чуть заметно улыбнулась. Но улыбка не могла скрыть слезинки, которая беззвучно скатилась по ее щеке. Так иногда при ярком свете солнца идет дождь.

— Отчего ты плачешь? — снова спросила Комола.

— Ты меня любишь, — отвечала Кундо.

— Ну и что же? А кто-нибудь не любит? — удивилась Комола.

Девушка молчала.

— Кто не любит тебя? — настаивала Комола. — Шурджомукхи? Скажи, не скрывай.

Кундо молчала.

— Брат?

Опять тишина.

— Если ты любишь меня, а я тебя, почему ты не хочешь уехать со мной?

Кундо и на этот раз промолчала.

— Поедешь? — снова спросила Комола.

Кундо отрицательно покачала головой:

— Нет.

Милое лицо Комолмони помрачнело. Она нежно прижала голову девушки к своей груди, а затем заглянула ей в лицо:

— Кундо, ответишь чистосердечно на мой вопрос?

— На какой?

— Я твоя сестра, от меня нельзя таиться, я ничего никому не скажу. — А про себя подумала: «Если только своему великому радже Сришчондро-бабу и... малышку».

— Спрашивай, — решилась Кундо.

— Скажи, ты очень любишь моего брата?

Девушка ничего не ответила, а только, зарывшись лицом в платье Комолмони, снова зарыдала.

— Я понимаю, любишь... Но зачем убиваться? Разве любить плохо?

Кундонондини подняла голову и пристально посмотрела в лицо Комолы. Та без слов поняла ее.

— Но ведь ты не хочешь разрушить счастье Шурджомукхи? Разве ты не видишь... — Она не договорила, так как девушка снова упала к ней на грудь.

Слезы Кундонондини затопили сердце Комолмони. Чуткая Комола знала, что такое любовь. Всем своим сердцем она разделяла горе и радость Кундонондини.

— Кундо! — позвала она, вытирая ей слезы. — Поедем со мной, Кундо! — Иначе все погибнет. Поедешь? Подумай...

Кундо снова зарыдала. Прошло еще несколько мгновений, Кундо все плакала. Затем она вытерла слезы и сказала:

— Поеду.

Почему же она не ответила сразу?

Комола поняла. Она поняла, что Кундонондини принесла свое сердце в жертву на алтарь счастья другой женщины. Она решилась забыть Ногендро ради его счастья и счастья Шурджомукхи. Вот почему она не ответила сразу.

А ее собственное счастье? Комола знала, что Кундонондини в этот момент не думает о себе.

Хира

Вишнуитка Хоридаши появилась снова. Она шла и пела:

Нашла я в лесу ядовитый цветок.

О любимый мой, черный колючий цветок,

Вплела я его в свой венок.

О любимый мой, черный колючий цветок!

Иглы тело пронзят, напоив меня ядом тревог.

Выпью жадно я сок,

И снова настанет мучительный срок,

И пойду я искать ядовитый цветок,

Любимый мой, черный колючий цветок...

На сей раз Шурджомукхи тоже пришла послушать и велела позвать Комолу. Та пришла в сопровождении Кундо. Услышав песню, Комолмони нахмурилась:

— Ах ты, негодница! Чтоб тебе наесться пепла, чтоб тебе умереть! Ты что, других песен не знаешь?!

— А что случилось? — удивилась Хоридаши.

Комолмони разошлась еще больше.

— Что случилось? Принесите ветку акации, я покажу этой чертовке, как приятно быть исколотой шипами!

— Нам не нравятся такие песни, — мягко заметила Шурджомукхи. — Спой какую-нибудь другую, хорошую песню.

— Ладно, — согласилась Хоридаши и начала петь:

Шмрити прочту и к стопам мудреца припаду...

Выучу Дхармашастру и лучшую в мире невесту найду.

Комола насупилась.

— Милая хозяюшка, воля твоя, но я не желаю больше слушать эту вишнуитку. Я ухожу.

Расстроенная Шурджомукхи тоже поднялась. Вслед за ними ушли еще несколько женщин. Кундонондини была среди оставшихся. Она осталась потому, что слушала невнимательно и не поняла, о чем говорится в песне. Хоридаши перестала петь и принялась болтать с женщинами. Чувствуя, что песен больше не будет, остальные женщины тоже ушли. Кундо не двинулась, словно ноги ее приросли к земле. Тогда Хоридаши заговорила с ней. Но девушка слушала ее рассеянно.

Шурджомукхи наблюдала за ними издалека и, как только догадалась, что беседа серьезно заинтересовала обе стороны, послала за Комолой.

— Ну и что же? — спросила та — Пусть себе говорят. Ведь Хоридаши женщина, а не мужчина.

— Так ли? — усомнилась Шурджомукхи.

— Что такое? — удивилась Комола.

— Мне кажется, что это переодетый мужчина. Я сейчас выясню. Но Кундо-то какова!

— Погоди! Я пойду за акацией. Я устрою этому дьяволу блаженство на шипах. — И она отправилась искать акацию.

По дороге Комола встретила Шотиша, который неизвестно где добыл сандаловую пасту тетки и теперь усердно красил себе щеки, нос, подбородок, грудь, живот. При виде его Комола забыла и вишнуитку, и акацию, и Кундонондини, и все остальное.

Тем временем Шурджомукхи позвала служанку Хиру. Мы уже упоминали о ней. Однако не мешает кое-что добавить.

Ногендро и его отец очень заботились о том, чтобы прислуга в доме была добропорядочной. Поэтому оба стремились подыскать на это место женщин из хороших семей. Прислуга в доме Дотто пользовалась уважением и жила в достатке, поэтому многие молодые женщины из благородных, но обедневших семей с удовольствием нанимались к ним в услужение.

Хира, как и многие другие служанки, принадлежала к касте кайастха. Отец Ногендро привез ее вместе с бабушкой из деревни. Сначала у него работала бабушка, а когда Хира подросла, бабушка оставила службу и поселилась в Гобиндопуре, где построила себе собственный домик, а внучка заняла ее место в доме Дотто.

Хира выглядела лет на двадцать. Она являлась самой молодой среди служанок, но выделялась среди них умом и характером.

В Гобиндопуре все знали, что Хира еще девочкой стала вдовой. О ее муже ничего не было известно. Однако за ней не замечали такого, что могло бы вызвать осуждение. Хира была общительна, одевалась как замужние женщины, и платье всегда очень шло ей. Она великолепно выглядела — небольшого роста, с блестящей темной кожей и большими, продолговатыми, как лепестки лотоса, глазами. Лицо ее было прекрасно, как луна, подернутая облаками, волосы длинные, точно змеи. Оставаясь одна, она любила петь, ссорить между собой служанок, пугать в темноте кухарку; ей доставляло удовольствие учить мальчишек любовным тайнам и размалевывать спящих известкой. У Хиры имелось много недостатков. Постепенно вы узнаете о них. Между прочим заметим, что она воровала розовое масло.

Шурджомукхи позвала Хиру.

— Ты знаешь эту вишнуитку? — спросила она.

— Нет, — ответила Хира. — Я ведь никогда не выходила из деревни, откуда мне знать нищую вишнуитку? Можно спросить кого-нибудь из женщин молельного дома. Коруна или Шитала, может, и знают.

— Эта вишнуитка не из молельного дома. Надо узнать, кто она, откуда и что у нее общего с Кундо! Если сумеешь все это точно разузнать, я подарю тебе бенаресское сари и разрешу посмотреть артистов.

При упоминании о бенаресском сари у Хиры заколотилось сердце.

— Когда надо узнать? — только и спросила она.

— Когда хочешь, только имей в виду, чтобы узнать, где она живет, тебе придется следовать за ней по пятам.

— Хорошо, — ответила Хира.

— И еще. Смотри, чтобы она ничего не заподозрила и никто ничего не заметил.

В это время вернулась Комола. Шурджомукхи посвятила ее в свой план. Комоле он понравился.

— Ткни ее там иглами от акации, если сможешь, — добавила она.

— Я все смогу, — ответила Хира. — только одного сари мне мало.

— Чего же ты хочешь? — спросила Шурджомукхи.

— Она хочет замуж. Надо ее выдать замуж, — сказала Комола.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему, — согласилась Шурджомукхи, — надо сказать зятю, чтобы он подыскивал тебе жениха. Комола это устроит.

— Ладно, — сказала Хира, — только мне кажется, что жених есть в нашем доме.

— Кто же это? — удивилась Шурджомукхи.

— Яма.

«Нет»

В сумерках Кундонондини сидела в саду у большого пруда. Вода в нем была прозрачная и синяя, как индиго. Читатель, может, помнит, что за прудом раскинулся огромный сад, в котором находилась беседка, увитая лианами. Из беседки к пруду спускалась широкая лестница, выложенная большими камнями. По обеим ее сторонам росли два старых дерева бокул. Под одним из этих деревьев на ступеньках сидела Кундонондини, молча всматриваясь в гладкую поверхность пруда, отражавшую небо, усыпанное звездами. Кое-где в сумерках неясно темнели ярко-красные цветы. С трех сторон пруд окружали ровной, темной в полумраке стеной манговые и кокосовые пальмы, заросли лимонов, личу, бел, кун и диких яблонь. Время от времени птицы криками нарушали безмолвную тишину. Прохладный ветерок слегка шевелил голубые лотосы, высоко над головой Кундонондини шептался с цветами бокул, разнося далеко вокруг их тонкий аромат. Деревья осыпались, покрывая цветами землю. Бесчисленные кусты моллика, джутика и камини наполняли воздух чудесными запахами. В темноте над зеркальной гладью пруда то вспыхивали, то гасли огоньки светлячков. Кричали летучие мыши, выли шакалы, преследуя добычу. В небе плыли заблудившиеся облака, грустно падали звезды. Кундонондини находилась во власти печальных дум.

«Все умерли, — думала она, — мама, брат, отец. Отчего же я не умерла? Зачем я оказалась здесь? Правда ли, что человек умирает и превращается в звезду?» Кундо уже забыла сон, который видела в ночь смерти отца, она давно не думала о нем. В ее сознании жили лишь слабые воспоминания. И сейчас она вспомнила, что видела когда-то во сне мать, и та звала ее стать звездой.

«Верно ли, что человек становится звездой? — размышляла Кундо. — Значит, отец, мать и брат превратились в звезды? Но где же эти звезды? Эта? Или вон та? Кто какая звезда? Как узнать? Где вы? Отзовитесь! Сколько я выплакала слез! Что в них проку! Видно, такая уж моя доля... А ведь мама...

Прочь, прочь эти мысли... разве нельзя умереть? Но как? Утопиться! Да! И превратиться в звезду. Тогда каждый день я буду видеть — кого? Почему я не могу произнести вслух — кого? Ведь крутом никого нет, никто не слышит. Только один раз. Никого нет, назову... Ногендро! Ногендро, Ногендро, Ногендро! Мой Ногендро! Мой свет! Ногендро мой! Но кто я ему? Ногендро принадлежит Шурджомукхи... А кто я? Ах если бы он был мой муж... Прочь. Лучше утопиться. Если сегодня утоплюсь, завтра мой труп всплывет, и все узнают, узнает Ногендро... Ногендро! Еще раз — Ногендро, Ногендро! Что он скажет, когда узнает? Нет, утопленницы страшны, как ведьмы, и он увидит... Нет. Лучше отравиться! Но как? Каким ядом? Где его взять? Кто мне его даст? А если и дадут — смогу ли? Смогу, только не сегодня... хоть еще раз увидеть... он меня любит. Разве Комола не сказала это? Да, сказала. Но правда ли это? Откуда Комола знает? Несчастная, я даже не могу ни о чем спросить. Любит? За что? За красоту лица или души? Красота, надо взглянуть... (Кундо пыталась рассмотреть свое отражение в черном зеркале пруда, но, так и не увидев ничего, вернулась на прежнее место.) Нет, нечего думать о том, чего нет. Шурджомукхи красивее меня, и Хоромони красивее, и Бишу, и Мукта, и Чандра, и Прошонна, и Бама, и Промода, даже служанка Хира лучше меня. Хира красивее меня? Да! Что же из того, что она смугла? Лицом она красивее. Но бог с ней, с красотой! А душа? Надо подумать... Что подумать? Кто знает! Я не хочу умирать, вот о чем я думаю. Все остальное — притворство! И я притворство принимаю за правду! Я должна ехать в Калькутту, но ведь я не поеду... я не могу ехать... не могу... не могу! Что же мне делать? Если Комола говорит правду, значит, я причиняю зло людям, которые сделали мне столько добра. Я понимаю, как тяжело сейчас Шурджомукхи. Как бы то ни было, я должна ехать. Но я не могу. Утоплюсь... Если уж так суждено... утоплюсь! О отец! Неужели ты оставил меня здесь для того, чтобы я утопилась!..»

Закрыв лицо руками, Кундо зарыдала. Вдруг, словно луч света во мраке, в ее сознании мелькнуло воспоминание о сновидении. С быстротой молнии она вскочила. «Я все забыла... как я могла забыть?! Ведь мать говорила мне об этом — она знала все наперед и потому звала меня туда! Почему я не послушала ее? Почему я не пошла? Почему я не умерла? Чего я медлю? Почему не умираю сейчас? Сейчас...»

Кундо стала медленно спускаться к пруду. Она была хрупка и пуглива. Каждый шаг ее страшил, заставляя вздрагивать всем телом. И все же она продолжала твердо идти туда, куда звала ее мать.

— Кундо! — донесся голос из-за спины, и чья-то рука мягко коснулась ее плеча.

И Кундо скорее почувствовала, чем увидела, что это... Ногендро! В этот день ей не суждено было умереть.

Позор, Ногендро! Так вот где твое благородство! Твоя воспитанность! Вот благодарность за преданную любовь Шурджомукхи! Какой позор! Ты ведь вор! Хуже вора! Какое зло может причинить Шурджомукхи вор? Украсть ее браслеты, деньги... Но ведь ты украл ее душу! Шурджомукхи ничего не давала вору — он украл и потому зовется вором, а тебе Шурджомукхи отдала все — значит, ты украл больше, чем вор! Ногендро! Лучше тебе умереть! Если в тебе есть хоть капля мужества — утопись!

А ты, Кундонондини! Почему ты вздрогнула от прикосновения вора? Какой стыд, Кундонондини! Слова вора заставляют дрожать твое тело. Кундонондини! Смотри, как прозрачна, прохладна и ароматна вода пруда, как дрожат в нем колеблемые ветром отраженные звезды. Будешь топиться? Нет? Нет, Кундонондини не хочет умирать!

— Кундо! — позвал вор. — И ты уезжаешь в Калькутту?

Кундо молчала, вытирая слезы. Она ничего не отвечала.

— Кундо! — опять позвал вор. — Ты сама хочешь ехать?

«"Хочешь"! Боже мой! Боже мой!» Кундо опять вытерла слезы и опять промолчала.

— Кундо, отчего ты плачешь?

И девушка разрыдалась.

— Слушай, Кундо, — сказал Ногендро, — я долго терпел, больше не могу. Я не могу передать тебе, как я страдал все эти дни. Я измучен постоянной борьбой с самим собой. Я низко пал, пью. Я не могу больше. Не могу без тебя. Послушай, Кундо, ведь вдовам теперь разрешается выходить замуж. Я женюсь на тебе, если только ты согласна.

Теперь Кундо заговорила.

— Нет, — сказала она.

— Но почему, Кундо? Ведь замужество вдов не противоречит шастрам!

— Нет, — снова повторила Кундо.

— Но почему же?! Говори, говори, умоляю! Согласна ли ты быть моей женой? Любишь ли ты меня?

— Нет, — отвечала Кундо.

Тогда Ногендро стал говорить ей слова, исполненные безграничной любви и сердечной боли.

— Нет, — твердила Кундо.

Впереди был пруд — чистый, прохладный, благоухающий ароматами цветов, с дрожащими в нем отражениями звезд.

«Разве плохо лежать здесь? — подумал Ногендро. — Ведь Кундо сказала "нет". Замужество вдов разрешено шастрами, но не для нее».

Но почему же Кундо не бросилась в пруд? Вода прозрачна, холодна, дрожат звезды... Почему же она не бросилась в пруд?

Всякому свое

Как только вишнуитка Хоридаши оказалась в своем окруженном парком доме, она тотчас же превратилась в Дебендро-бабу, рядом с которым была его неизменная трубка. Сверкающая серебряной резьбой клокочущая красавица протягивала, словно для поцелуя, свои длинные губы — над ее головой вспыхнул яркий желанный огонь. По другую сторону, в хрустальном бокале, плескалась живительная влага. Впереди, перед блюдом с яствами, помещался угодливый, как хитрый кот, нос, предвкушавший наслаждение.

«Видишь, видишь, — шипела трубка. — Я протягиваю губы!» — «Отведай меня сначала! — заколыхалась влага. — Смотри, как я искрюсь! Приласкай сначала меня!» — «Моему хозяину сначала дайте!» — сипел предвкушавший наслаждение нос.

Дебендро исполнил желание присутствующих. Сначала он прикоснулся губами к трубке — и ее любовь превратилась в облако дыма. Осушил влагу — и она разлилась по его жилам. Удовлетворил льстивый нос, который довольно запел после нескольких бокалов. И слуги с криками: «О господин! О господин!» — со всех ног бросились поднимать своего хозяина.

Вошел Шурендро и присел рядом с Дебендро.

— Куда ты опять ходил сегодня? — спросил Шурендро, после того как осведомился о здоровье брата.

— Ты уже знаешь?

— Еще одно твое заблуждение. Ты полагаешь, что никто ничего не знает, а вся деревня уже полна слухов.

— Клянусь честью! Я ничего не скрываю. Какого дьявола мне скрывать?

— Не храбрись. Если бы у тебя была хоть капля стыда, тебе можно было бы верить и ты бы не шатался по деревне в одежде вишнуитки.

— А что особенного? — возразил Дебендро. — Забавная шутка! Ты ведь не упал со страху?

— Я просто не встретил эту вишнуитку. Если бы эта негодница попалась мне на глаза, я бы палкой отбил у нее охоту монашествовать! Прекрати хоть на минуту! — Он вырвал бокал из рук Дебендро. — Выслушай меня, пока ты еще в здравом рассудке, а потом пей...

— Говори, брат! Ты сегодня, я вижу, в дурном настроении. Не от Хеймоботи ли дует ветерок?

— Для чего тебе понадобилось переодеваться вишнуиткой? — не обращая внимания на неприятный намек, спросил Шурендро.

— Разве ты не знаешь? Помнишь, они женили учителя на молоденькой девушке. Теперь она вдова и живет в доме Дотто, помогая им по хозяйству. Я хожу, чтобы увидеть ее.

— Как?! Тебе еще понадобилось погубить сироту, чтобы удовлетворить свои низкие желания?! Слушай, Дебендро, ты такой грешник, такой негодяй, что, мне кажется, я не смогу с тобой больше жить!

Он произнес слова с такой решимостью, что Дебендро опешил от удивления.

— Не сердись на меня. Я не в состоянии управлять собой, — спустя некоторое время серьезно сказал Дебендро. — Я от всего могу отказаться, но отказаться от надежды видеть эту женщину я не в силах. В ту минуту, как я увидел ее в доме Тарачорона, она околдовала меня своей красотой. Я никогда не видел ничего подобного. Желание обладать ею сжигает меня, как страдающего лихорадкой жажда. Ты не можешь представить себе, чего только я не предпринимал, чтобы видеться с нею. И все напрасно! Наконец теперь я решил переодеться вишнуиткой. Тебе нечего беспокоиться: эта женщина — святая!

— Чего же ты ходишь тогда? — спросил Шурендро.

— Чтобы видеть ее. Я не могу передать тебе, какая радость для меня видеть ее, говорить с ней, петь ей песни...

— Слушай, я с тобой говорю серьезно, а не шучу. Если ты не откажешься от своих грязных намерений и будешь продолжать в том же духе, то этот наш разговор будет последним. Ты превратишь меня в своего врага.

— Ты — мой единственный друг. Я могу отказаться от половины того, что у меня есть, но от твоей дружбы отказаться не могу. И все-таки я готов пойти и на это, только бы не лишать себя надежды видеть Кундонондини.

— Пусть будет по-твоему, и считай эту нашу встречу последней, — печально сказал Шурендро и вышел.

Потеря единственного друга очень расстроила Дебендро, и некоторое время он пребывал в мрачном состоянии духа.

— Прочь! — наконец воскликнул он. — Кто в этом мире властен надо мной?! Я сам себе хозяин!

С этими словами он наполнил бокал бренди и залпом осушил его. И когда пришел полный душевный покой, он лег, закрыл глаза и начал петь:

Я садовница Хира. Моя золовка горбата.

Живу я в беседке. Назвал когда-то

Чондроболи[31] меня Равана.

Цветок ты мой благоуханный!

Как узнал Кичака[32], избил он Кришну

И освободил Драупади, гневом объятый.

Когда все персонажи исчезли, Дебендро остался один и, как одинокий плот на пустынной реке, закачался на волнах блаженства. Недруги, обернувшиеся китами и тюленями, канули в морскую пучину, оставив на поверхности лишь мягкий ветерок да лунный свет.

За окном послышался скрип, словно кто-то пытался поднять жалюзи и вдруг с шумом уронил их.

— Кому понадобилось поднимать жалюзи? — спросил Дебендро.

Не получив ответа, он подошел к окну и увидел убегавшую женщину. Быстрым движением он распахнул окно и, выпрыгнув в сад, бросился за ней вдогонку.

Женщина без труда могла бы скрыться от преследователя. Но она то ли нарочно медлила, то ли заблудилась в саду, трудно сказать. Дебендро быстро настиг ее, но темнота мешала ему разглядеть ее лицо.

— С какого дерева ты свалилась? — прохрипел он, шатаясь.

Затем потащил женщину в комнату. Там при свете лампы Дебендро долго рассматривал ее и тем же хриплым голосом вопрошал:

— Кто ты, о женщина! — Наконец, совершенно обескураженный, он пробормотал: — Ничего, ладно, дорогая! Ты приходи в день новолуния. Тогда будут лучи и пантха[33], я угощу тебя... а сейчас выпей-ка.

Пьяница усадил женщину и налил ей бренди. Женщина отстранила его руку с бокалом.

Тогда Дебендро снова поднес лампу к ее лицу, сделав еще одну попытку разгадать тайну незнакомки, и наконец запел: «Мне лицо твое знакомо. Где-то видел я тебя...»

— Меня зовут Хира, — сказала женщина, полагая, что ее тайна уже разгадана.

— Ура! Да здравствует Хира! — подпрыгнув, завопил пьяница. Затем он распростерся ниц, приветствуя Хиру, и со стаканом в руке запел торжественный гимн:

Кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь я неустанно

Богине, явившейся мне впервые под сенью банана.

Кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь я неустанно

Богине, что посетила дом Дотто

в обличье Хиры желанной.

Кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь я неустанно

Богине, с кувшином на пруд

шествующей утром рано.

Кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь я неустанно

Богине, вооруженной метлой,

прибирающей дом постоянно.

Кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь я неустанно

Богине, пришедшей в мой дом,

словно призрак туманный.

Кланяюсь, кланяюсь, кланяюсь я неустанно...

— Ну, тетушка садовница, что скажешь?

Хира, следовавшая за вишнуиткой по пятам, уже знала, что Хоридаши и Дебендро-бабу — одно лицо. Но зачем понадобилось Дебендро приходить в дом Дотто в одежде вишнуитки? Выяснить это было делом нелегким. Хира составила дерзкий план. Она тайком проникла в сад и, остановившись под окном, слышала весь разговор Дебендро с Шурендро. Узнав все, что ей было нужно, обрадованная Хира уже собиралась покинуть свое убежище, как вдруг неосторожным движением задела жалюзи, и они со скрипом опустились.

Теперь Хира думала только о том, как бы поскорее унести ноги. Дебендро снова протягивал ей бокал.

— Пейте сами, — сказала Хира, и Дебендро тотчас же опрокинул содержимое себе в рот.

Это бренди стало последней каплей, переполнившей чашу, — Дебендро качнулся раз-другой и рухнул на пол. Хира выскочила из дома. Засыпая, Дебендро мурлыкал себе под нос:

Ей шестнадцать годков, ее кожа темна,

На ухо туговата к тому же она.

В месяце огрохайон у меня селезенка болела,

Я валялся в канаве тогда то и дело.

В эту ночь Хира не вернулась в господский дом, она провела ночь у себя. Утром следующего дня она явилась к Шурджомукхи и рассказала ей все, что узнала. Дебендро ради Кундо приходит в их дом, переодетый вишнуиткой. Она не сказала, что Кундо не виновата, а Шурджомукхи это даже не пришло в голову. Почему Хира умолчала об этом, читатель узнает позже. Что же касается Шурджомукхи, то она видела, как Кундо украдкой разговаривала с вишнуиткой. Этого, по ее мнению, было достаточно, чтобы считать Кундо виновной:

Синие глаза Шурджомукхи вспыхнули гневом, когда она услышала рассказ Хиры. На лбу вздулись вены. Комола тоже слышала все. Шурджомукхи послала за негодницей.

— Мы знаем, кто эта вишнуитка, Кундо! — закричала она, как только Кундо вошла. — Нам известны ваши отношения! Наконец-то мы узнали, что ты за женщина! Мы не можем держать таких, как ты, в своем доме. Сейчас же убирайся отсюда вон! Не то Хира выгонит тебя метлой!

Кундо задрожала всем телом. Комола видела, что она вот-вот упадет. Она подхватила ее и увела в спальню.

— Не обращай внимания на эту дуру, — говорила она, лаская и утешая Кундо. — Я не верю ни одному ее слову.

Отверженная

Глубокой ночью, когда в доме все спали, Кундонондини отворила дверь спальни. В одном платье она покинула дом Шурджомукхи. Глухой ночью семнадцатилетняя сирота одна бросилась в океан житейских невзгод.

Темная ночь. Небо затянуто тучами. Куда идти? Кто подскажет?.. Кундонондини никогда не выходила из дому. Куда идти, она не знала.

Черная громада дома упиралась в небо. Кундонондини стала обходить ее. Ей хотелось хотя бы еще раз увидеть свет, идущий из окон спальни Ногендронатха. Хотя бы еще раз зажмурить глаза от этого света!

Кундо знала, где находится его спальня. Пройдя немного, она увидела, что ставни распахнуты, но окна закрыты. В темноте светились три окна, о стекла билась привлеченная светом мошкара. Кундонондини стало жаль бедных мошек. Завороженно глядела она на этот свет и не могла оторваться...

Перед спальней росло несколько деревьев тамариска. Кундонондини села под одним из них. Вокруг нее сомкнулась темнота. В листве деревьев то вспыхивали, то гасли тысячи светлячков. По небу плыли, догоняя друг друга, тучи. Вот одна, за ней другая, еще темнее, а за этой еще одна, совсем черная. Небо почти беззвездное, лишь на секунду покажется какая-нибудь одинокая звезда и снова нырнет в тучу. Ряды тамарисков кажутся огромными чудовищами. Колеблемые ветром, они темнеют страшными черными пятнами и словно говорят о чем-то на своем диковинном языке. Но даже и чудовища, испуганные ужасной ночью, предпочитают молчать. Ветер раскачивает открытые ставни окон, и они с шумом ударяются о стены. С крыши доносятся крики филина. Вдруг проскочит перед самым носом собака, преследуя какого-то зверя. То упадет с тамариска плод или зашуршит листва. Чуть подальше видны темные макушки кокосовых деревьев. Издалека доносится шелест листвы пальм. И над всем этим — свет из окон и ослепленная мошкара... Кундонондини не отрывала от них глаз...

Вдруг одно окно открылось. В светлой его рамке показалось лицо мужчины. Боже мой! Это был Ногендро! Ногендро, Ногендро! Если бы ты мог увидеть под деревом крошечный цветок жасмина[34]! Если бы ты мог услышать, как при твоем появлении забилось сердце Кундо! Если бы ты знал, что твое появление сейчас не принесло ей радости, потому что она боялась никогда больше не увидеть тебя! Ногендро! Стой, не двигайся! О, как несчастна Кундо! Такая прозрачная, прохладная вода в том пруду... отражение звезд на его поверхности... и можно все забыть!

Но что это? Кричит филин! Ты собираешься уйти, оставить Кундонондини одну? Ты видишь, молния! Не уходи! Кундонондини страшно! Смотри, опять черные тучи на плечах у ветра бросаются в бой. Буря! Где найдет приют бедная Кундонондини?

Что это? Ногендро открывает окно, и тучи мошкары врываются в его спальню. Какое счастье родиться мошкой! Но мошка сгорела, Кундо! И Кундо хотела бы сгореть. «Отчего я не сгорела, не умерла?» — думает она.

Ногендро закрыл окно и отошел. Жестокосердый! Разве тебе жаль?.. Нет, нет! Тебе нужно спать, нужно отдохнуть. Если уж Кундонондини суждено умереть, она умрет. Ты не беспокойся об этом — она так хочет.

Окна погасли. Кундонондини долго еще смотрела на них, а затем встала, вытерла слезы и пошла. Пошла куда глаза глядят...

«Куда идешь?» — скрежетал гигантский тамариск.

«Куда идешь?» — скрипела пальма.

«Куда идешь?» — кричал филин.

«Иди, иди, мы больше не покажем тебе Ногендро», — словно говорили окна.

А Кундонондини, глупенькая Кундонондини, все еще оглядывалась на них!

Кундо шла, шла и шла. По небу бежали тучи. Вот они затянули его, вспыхнула молния, рассмеялась! Загрохотал гром, взревел ветер!

Кундо! Куда же ты?!

Буря! Пронесся ветер, поднял пыль, сорвал листья с деревьев. Хлынул дождь — закапал, зазвенел, застучал...

Кундо! Куда же ты?!

При свете молнии Кундо увидела у дороги маленький домик. Со всех сторон его окружала глиняная стена с небольшим навесом. Кундонондини присела под ним у самых дверей. Она нечаянно прислонилась к двери, и та чуть слышно скрипнула. Хозяйка не спала, и, услышав скрип, подумала, что это ветер. Но лежавшая у порога собака вскочила и залаяла. Хозяйка испугалась, приоткрыла дверь и увидела одинокую женщину.

— Кто ты, женщина? — спросила она. Кундо молчала.

— Кто ты? — снова повторила хозяйка.

— Я прячусь от дождя, — ответила Кундо.

— Что, что? Что ты сказала? — нетерпеливо переспросила хозяйка.

— Прячусь от дождя, — повторила Кундо.

— Знакомый голос, — удивилась хозяйка. — Войди-ка в дом.

Она ввела Кундо в комнату, зажгла огонь, и Кундо увидела, что это Хира.

— Понятно, выгнали, значит. Ничего. Я никому не скажу. Оставайся здесь, — сказала она.

Хира разгневана

Дом Хиры со всех сторон обнесен стеной. В доме две комнаты с земляным полом. Стены разрисованы: дорога, птицы, боги. Двор выстлан сухим коровьим пометом, в углу огород, к нему примыкает сад с кустами жасмина и роз. Господский садовник собственноручно принес семена и посадил здесь цветы — так хотела Хира. Стоило ей захотеть, и он перенес бы сюда не только сад, но и весь дом. Он сделал бы это, ведь Хира сама готовила ему табак! С черными браслетами на руках, она подносила ему кальян, и садовник, вернувшись домой, долгими ночами думал об этом.

В домике жили только Хира и ее бабушка. Одна комната принадлежала Хире, другая — бабушке. Хира привела Кундо в свою комнату и уложила в постель. Кундо легла, но уснуть не могла.

— Оставайся еще дня на два, — сказала Хира на следующий день. — Если все не уладится, пойдешь куда хочешь.

Кундо согласилась. Днем Хира по настоянию Кундо прятала ее от посторонних глаз. Дверь своей комнаты она запирала на ключ, чтобы бабушка ничего не узнала, а сама уходила в господский дом помогать по хозяйству. В полдень, когда бабушка отправлялась купаться, Хира возвращалась, кормила Кундо и снова запирала. Вечером, вернувшись домой, она отпирала дверь, и они вдвоем устраивались на ночлег.

«Дзинь-дзинь-дзон» — мягко звякнула дверная цепочка. Хира насторожилась. Только один человек звенел ночью цепочкой. Это был господский сторож. Он обходил ночью усадьбу и гремел цепью, но в его руках она звучала не так мягко. «Дин-дон, дин-дон, прочь гони сон! Грум-грум, гром-гром, береги господский дом!»

Сейчас цепочка звенела иначе. Она словно пела: «Дзинь-дзинь-дзинь-ка, наша Хиранька! Дзон-дзон-дзой, Хира, цветик мой! Дзира-дзира-дзира, выходи, родная Хира!» Хира поднялась, выглянула за дверь и увидела женщину. Сначала она не узнала ее.

— О Гонгаджол[35]! — удивилась Хира, признав в женщине знакомую молочницу по имени Малоти. — Какими судьбами!

Малоти жила в Дебипуре, недалеко от усадьбы Дебендро. Это была смешливая женщина лет тридцати — тридцати двух с ярко-красными от бетеля губами, одетая в сари, с браслетами на руках. Лицо у Малоти было почти белое с легким загаром, носик вздернут, на подбородке темнела ямочка. Малоти не служила у Дебендро и не являлась приживалкой, но была очень предана ему и устраивала многие его дела, которые никто, кроме нее, устроить не мог.

Увидев Малоти, догадливая Хира воскликнула:

— О милая Гонгаджол! Я уж думала, что так и умру, не повидавшись с тобой. Что же привело тебя ко мне?

— Дебендро-бабу послал за тобой, — прошептала Малоти.

— Что же ты получишь за это? — с лукавой усмешкой спросила Хира.

— Беда с тобой, да и только! Всегда у тебя что-нибудь такое на уме! Пошли!

Хира только этого и ждала.

— За мной прислали, мне надо идти в господский дом. Что там случилось, не знаю, — соврала она Кундо.

Затем погасила свечу, в темноте ловко принарядилась и вышла к Малоти. С улицы донеслось их пение:

В поисках редкостных жемчугов

До капли я вычерпать море готов...

Так они и шли с песней.

В комнату Дебендро Хира вошла одна. Дебендро опять совершал богослужение, но на этот раз оно оказалось кратким. Он был слегка навеселе.

Встреча с Хирой выглядела на сей раз иначе. Дебендро повел серьезный разговор:

— Хира, в прошлый раз я был пьян и потому не понял, что ты говорила. Сейчас я послал за тобой, чтобы узнать, зачем ты приходила.

— Только затем, чтобы видеть вас, — отвечала Хира.

Дебендро рассмеялся.

— Ты умна. Ногендро-бабу посчастливилось, что ему досталась такая служанка. Я понимаю, ты приходила, чтобы выяснить, кто такая вишнуитка Хоридаши, и узнать, зачем я облачаюсь в одежду вишнуитки, зачем хожу в дом Дотто? Тебе это отчасти удалось. Я не буду от тебя ничего скрывать и, если ты окажешь мне услугу, награжу тебя не хуже, чем наградил хозяин за ту услугу, которую ты ему оказала.

Да, трудно объяснить поступки тех, кто способен на низость! Соблазняя Хиру большими деньгами, Дебендро стал уговаривать ее продать ему Кундо.

Огромные глаза Хиры налились кровью, ноздри раздувались; она выпрямилась и гневно произнесла:

— Господин! Вы говорите со мной так, потому что я служанка и не могу вам ответить. Но я передам ваши слова своему господину, и он постарается сделать это за меня. — И она быстро вышла.

Несколько мгновений Дебендро сидел молча, обескураженный и подавленный. Затем выпил два стакана бренди для поднятия духа и, потянувшись, тихонько запел:

В чужой хлев пришла телушка,

Чтоб полакомиться.

Хира ненавидит

Рано утром Хира ушла на службу. Два дня в доме Дотто царил переполох: искали Кундо. Все в доме знали, что она обиделась и куда-то ушла, в деревне же об этом знали не все. Ногендро сообщили, что Кундо покинула дом, но почему — никто ничего не сказал. И он решил, что Кундо сочла невозможным жить в его доме после того, что он ей говорил. Но если так, почему она не уехала с Комолой?

Ногендро ходил мрачный как туча. Никто не решался приблизиться к нему. Он не знал, в чем виновата Шурджомукхи, но прекратил с ней всякие разговоры. На поиски Кундонондини он снарядил гонцов.

Что бы ни говорила Шурджомукхи под влиянием злобы и ревности, весть о бегстве Кундонондини привела ее в отчаяние. Особенно после того, как Комола убедила ее в том, что словам Дебендро доверять нельзя. Нельзя находиться в тайной связи с Дебендро так, чтобы об этом никто не знал. У Кундо не такой характер, чтобы пойти на это. Дебендро — пьяница и просто нахвастал спьяну.

Шурджомукхи согласилась с ее доводами, и от этого ей стало еще тяжелее. К тому же все это время она мучительно переживала охлаждение к ней Ногендро. Она бранила Кундо, еще больше ругала себя и тоже во все концы разослала людей на поиски беглянки.

Комола отложила свой отъезд в Калькутту. Она никого не бранила и даже ни разу ни в чем не упрекнула Шурджомукхи. Только с ее шеи исчезла нить жемчуга.

— Кто найдет Кундо, получит это ожерелье, — сказала она слугам.

Грешница Хира все это слышала, но промолчала. При виде ожерелья ею на минуту овладела алчность, но она подавила ее. Уже второй день она прибегала с работы в полдень, когда бабушка уходила купаться, и приносила Кундо что-нибудь поесть. Вечером они вместе укладывались спать, но обе не спали. Кундо не давали покоя печальные мысли, Хира не могла уснуть от своих дум. Она так же, как и Кундо, лежала в постели и думала. Но о чем она думала, вслух рассказать нельзя — слишком коварны ее мечты.

О Хира! Какой стыд! Ты так хороша собой, молода, откуда же столько лжи и хитрости в твоем сердце? Откуда? Почему создатель сотворил тебя такой? Он произвел тебя на свет такой, и за это ты мстишь людям? А если бы тебя, Хира, посадить на место Шурджомукхи, ты была бы так же хитра и лжива? «Нет, — ответила бы Хира. — Я оказалась на месте Хиры, и потому я — Хира». Есть пословица: преступником человека делают люди. Преступник говорит: «Я хотел быть хорошим, но люди испортили меня». «Почему бы пятерке не стать семеркой?» — говорят люди. А пятерка отвечает: «Я бы стала семеркой, ведь два да пять — семь, если бы создатель или люди, созданные им, дали мне еще два». Так же думала и Хира.

«Что делать! — рассуждала она. — Если всевышний посылает мне такой случай, надо им воспользоваться. Если Кундо вернуть в дом Дотто, Комола подарит мне ожерелье, кое-что перепадет от хозяйки, да и от хозяина тоже. А если ее отдать Дебендро, он даст много денег. Но я этого не сделаю, пока жива... Итак, Дебендро считает, что Кундо очень красива? Нам приходится своим трудом зарабатывать на хлеб. Если бы мы хорошо ели и хорошо одевались, мы бы тоже были как леди. Может ли эта плакса понять страдания Дебендро-бабу? Без ила не вырастает лотос. Если бы не было Кундо, Дебендро не сходил бы с ума! Да, чему быть, того не миновать! Чего же я сержусь? Такова судьба! Зачем себя растравлять? Если бы мне раньше кто-нибудь рассказал о такой любви, я бы только посмеялась. Я сказала бы, что все это болтовня, людские выдумки. Теперь мне уже не смешно. Раньше я думала так: любите, кому нравится, а я никогда никого не полюблю. («О, это мы еще посмотрим!» — сказал господь бог.) И вот, ловила вора и не заметила, как у самой украли сердце.

Как он хорош! Как сложен! Какой голос! Разве есть другой такой на свете? И он говорит: найди мне Кундо! Нашел кому это сказать! С каким удовольствием я дала бы ему по носу. Но это все пустяки! Такие штуки к добру не приводят! Всю жизнь я молилась господу богу и теперь не могу отдать Кундо Дебендро! Даже от одной этой мысли все кипит внутри! Нет, я постараюсь сделать так, чтобы Кундо никогда не попала к нему в лапы! Но как это сделать? Если ее вернуть в дом Дотто, то Дебендро никогда не видать ее! Сколько ни переодевайся — хоть вишнуиткой, хоть принцессой, — в тот дом тебя и на порог не пустят! Да, лучше всего вернуть ее туда. Но сейчас она не пойдет, сейчас она и слышать об этом не захочет. А если все начнут ее звать: «Милая, хорошая», придут за ней, тогда, может, и пойдет.

И еще, есть у меня одно желание. Поможет ли мне бог? Утереть бы нос Шурджомукхи! С божьей помощью все сделать можно. Почему я так на нее сердита? Ведь она ничего плохого никогда мне не делала, наоборот, любила меня и всячески помогала. Отчего же я не люблю ее? Сказать? Шурджомукхи счастлива, я несчастна, вот отчего я не люблю ее. Она богата, я бедна, она госпожа, я служанка. Вот отчего я не люблю ее. Вы возразите: господь бог сделал ее богатой, она в этом не виновата. Отчего же ты завидуешь ей? И тогда я отвечу: господь бог сделал меня завистливой, чем же я виновата? И все же причинять ей зло — низко, и я не хочу, но если зло для нее — добро для меня, почему же я должна отказываться от него? Кто не желает себе добра?.. Надо все взвесить. Мне нужны деньги, я не могу больше жить в служанках. Откуда их взять? Где можно еще достать денег, как не в доме Дотто? А достать их можно лишь одним путем. Все знают, что Кундо нравится Ногендро-бабу, сейчас он во власти ее чар. Человек он богатый, пожалуй, следует решиться. Помешать ему может только Шурджомукхи. Но если они поссорятся, Ногендро-бабу не станет прислушиваться к ее словам. Значит, надо их поссорить.

Итак, бабу будет изо всех сил молиться на Кундо. Кундо глупа, а я умна. Я быстро приберу ее к рукам. На этом можно будет как следует заработать. Только подумать немного, и я смогу заставить Кундо все делать так, как мне захочется. Ведь если Ногендро-бабу окажется во власти чар Кундо, то станет игрушкой в ее руках. А Кундо должна стать игрушкой в моих руках. Вот тогда мне наверняка кое-что перепадет. Если для этого придется бросить службу, я пойду и на это. Что только не делает Дурга[36]!

Итак, я отдам девчонку Ногендро, но не сразу. Сначала некоторое время я буду ее прятать. Любовь крепнет в разлуке. Если Ногендро надолго разлучить с Кундо, он станет любить ее еще сильнее. А когда ему станет совсем невмоготу, вот тогда-то я и покажу Кундо. Ну, если это не сломит счастье Шурджомукхи, значит, оно действительно прочное. А пока я займусь Кундо. Только для этого придется отправить бабушку в Камаргхата, иначе скрывать Кундо будет невозможно».

Наметив такой план, грешница Хира приступила к его осуществлению. Под каким-то предлогом она отправила бабушку в деревню Камаргхата к родственникам, а сама с большими предосторожностями оставила Кундо в своем доме.

«Какой замечательный человек Хира! — думала Кундо, ежеминутно испытывая на себе ее заботу и доброту. — Даже Комола меня так не любила, как любит она».

Хира ссорится. Ядовитое дерево цветет

Итак, Кундо должна целиком подчиниться воле Хиры! Но это не все! Надо еще сделать так, чтобы Шурджомукхи стала бельмом на глазу Ногендро. Именно с этого следовало начинать. И Хира направила все свои усилия на то, чтобы разорвать ту единую нить, которая связывала сердца супругов.

Однажды утром грешница Хира пришла в господский дом и принялась за свою обычную работу. В доме Дотто находилась еще одна служанка по имени Коушолья. Коушолья постоянно завидовала Хире, так как та считалась главной служанкой и пользовалась особой милостью госпожи.

— Сестра, — обратилась к ней Хира, — сегодня мне что-то нездоровится, ты не заменишь меня?

Коушолья боялась Хиры и потому не могла не согласиться.

— Что же поделаешь, иди! Одному хозяину служим. Если тебе нездоровится, я сделаю все, что надо.

Хира только этого и ждала; ей нужно было услышать хоть что-нибудь в ответ на свой слова, чтобы найти зацепку и затеять скандал.

Она откинула голову назад и закричала:

— Ишь, обнаглела как! Я тебе покажу, как ругаться!

— Что ты говоришь? — удивилась Коушолья. — Когда я ругалась?

— «Когда я ругалась?» Что ты сказала о моем здоровье? Что я, при смерти, по-твоему, что ли? Она мне сочувствует! Чтобы люди сказали, смотрите, мол, какая добрая! Пусть тебе нездоровится!

— Пусть, — согласилась Коушолья. — Чего ты так сердишься? Все умрем когда-нибудь, Яма никого не забудет, ни тебя, ни меня...

— Пусть он тебя вспомнит в первых своих словах[37]! Ты умираешь от зависти! Чтоб ты умерла от нее! Чтоб тебе провалиться, чтоб ты подохла, подохла, подохла, подохла! Чтоб тебе ослепнуть!

Терпенье Коушольи лопнуло.

— Чтоб тебе ослепнуть! — завопила она. — Чтоб тебе провалиться! Пусть тебя не забудет Яма! Проклятая! Сто болезней на твою голову!

В искусстве браниться Коушолья превзошла Хиру и Хира, потерпев поражение, пошла жаловаться хозяйке.

Если бы в это время кто-нибудь внимательно присмотрелся к ней, он не увидел бы на ее лице и следа гнева, напротив, в уголках ее губ притаилась усмешка. Но не успела она переступить порог комнаты Шурджомукхи, как лицо ее запылало гневом, и она тотчас же пустила в ход богом данное женщинам оружие, а именно — слезы.

Шурджомукхи рассмотрела «поданную жалобу» и вынесла справедливое решение — виновата Хира. Однако по настоянию Хиры Шурджомукхи сделала легкое внушение Коушолье, но для Хиры этого оказалось недостаточно.

— Если вы не прогоните эту женщину, я уйду от вас, — заявила она.

Шурджомукхи рассердилась:

— Это уж слишком, Хира! Ты ведь первая затеяла ссору. Ты виновата, и ты же хочешь, чтобы ее уволили? Я не могу допустить подобную несправедливость. Если хочешь, уходи сама, я тебя не держу.

Хира только этого и ждала.

— Хорошо, я уйду, — сказала она и, заливаясь слезами, отправилась на половину хозяина.

Хозяин был один.

— Почему ты плачешь, Хира? — спросил он, увидев ее заплаканное лицо.

— Велите рассчитаться со мной.

— Что такое? — удивился Ногендро. — Что случилось?

— Меня уволили... Меня уволила госпожа.

— Что ты натворила?

— Коушолья меня оскорбила, я пожаловалась. Госпожа поверила ей и уволила меня.

Ногендро засмеялся и покачал головой:

— Это все ерунда, Хира, говори, что случилось на самом деле?

— На самом деле я ухожу, — прямо ответила она.

— Почему?

— Госпожа неразборчива в выражениях, она не всегда думает, кому и что можно сказать.

Ногендро нахмурился:

— Это еще что такое?

Теперь Хира сказала то, ради чего все это и затеяла:

— Госпоже Кундо хозяйка тоже наговорила невесть чего, поэтому госпожа Кундо и ушла из дома. Мы боимся, что и нам скажет что-нибудь такое. Лучше уж заранее уйти.

— На что ты намекаешь?

— Мне неудобно говорить вам об этом.

Лицо Ногендро потемнело.

— Иди домой, — сказал он, — завтра я позову тебя...

Затея Хиры удалась как нельзя лучше.

Ногендро встал и направился в комнату Шурджомукхи. Хира незаметно последовала за ним.

Застав Шурджомукхи одну, Ногендро спросил:

— Ты распрощалась с Хирой?

— Да, — ответила Шурджомукхи и принялась рассказывать ему о ссоре служанок.

— Хватит, — прервал ее Ногендро. — Что ты сказала Кундонондини?

От взгляда Ногендро у Шурджомукхи перехватило дыхание.

— Что я сказала? — пробормотала она.

— Чем ты оскорбила ее?

На мгновение Шурджомукхи остолбенела. Придя в себя, она заговорила:

— Ты — все, что у меня есть. Ты — мой властелин в обоих мирах[38]. Разве я могу что-нибудь утаить от тебя? Я никогда ничего от тебя не скрывала. Почему же теперь я стану скрывать, когда речь идет о постороннем человеке? Я нехорошо говорила с Кундо, но не решалась тебе рассказать об этом. Я боялась, что ты рассердишься. Прости меня, я все тебе расскажу... — И Шурджомукхи чистосердечно поведала Ногендро обо всем: от появления вишнуитки Хоридаши до ссоры с Кундонондини. — Меня охватывает дрожь при мысли, что я выгнала Кундонондини, — добавила она в конце. — Я послала людей на ее поиски. Я бы вернула ее, если бы нашла. Не сердись на меня.

— Твоя вина не слишком велика, — сказал Ногендро. — Услыхав все, что говорят о Кундо, ни одна порядочная женщина не стала бы церемониться с ней и держать такую в своем доме. Однако было бы неплохо, если бы ты подумала, верно ли все то, что говорят о ней.

— Тогда я не думала об этом. А теперь не могу найти себе покоя.

— Почему же ты не думала тогда?

— Я запуталась. — Любящая и верная жена, Шурджомукхи опустилась перед Ногендро на колени, обняла его ноги и омочила их слезами. — Дорогой мой, — сказала она, подняв голову и заглядывая ему в лицо, — я не могу не открыть тебе грешной мысли, которая не идет у меня из головы. Ты не рассердишься на меня?

— Не нужно говорить. Я знаю, ты думаешь, что я влюбился в Кундонондини.

Шурджомукхи уткнулась лицом в ноги Ногендро и зарыдала. Затем она снова подняла к нему свое измученное, залитое слезами лицо, подобное лотосу, умытому росой.

— Ты себе представить не можешь, как я мучилась. Я не покончила с собой только потому, что не хотела причинить тебе лишние страдания. Когда я узнала, что твое сердце занято другой, мне захотелось умереть. Это не пустые слова, какие говорят все. Я бы действительно покончила с собой. Не сердись на меня...

Ногендро молчал. Наконец, тяжело вздохнув, он сказал:

— Шурджомукхи! Во всем виноват я один. Ты ни в чем не виновата. Я действительно обманул твое доверие, я забыл тебя и думал лишь о Кундонондини. Ты не можешь себе представить, как я страдал, как я и теперь страдаю! Ты, может быть, думаешь, что я не пытался бороться с собой? Ты ошибаешься! Я проклинал себя так, как не можешь проклясть меня ты... Но я не в силах справиться с собой, я грешен...

Этого Шурджомукхи уже не могла вынести. Она в отчаянии заламывала руки:

— О, не говори больше, я не хочу знать того, что скрыто в твоей душе! Твои слова, как стрелы, вонзаются мне в сердце!.. Свершилось то, что было суждено! Я больше ничего не хочу знать! Это невыносимо!

— Нет, Шурджомукхи, нет! Надо слушать. Когда говоришь, лучше понимаешь самого себя, я уже давно собираюсь поговорить с тобой. Я ухожу из дому. Я не собираюсь умирать, нет, я буду странствовать. Дом, хозяйство, эта семья — все мне не мило, и ты не приносишь мне уже счастья, и я не гожусь тебе в мужья... Я уйду и не буду больше причинять тебе страдания. Я буду всюду искать Кундонондини. Ты оставайся здесь хозяйкой. Считай себя вдовой. Разве женщина не стала вдовой, если муж изменил ей? Каким бы грешником я ни был, я не собираюсь обманывать тебя. Мое сердце принадлежит другой, я говорю тебе об этом прямо. Сейчас я ухожу. Если смогу забыть Кундонондини, вернусь к тебе. Если нет, больше мы никогда не увидимся...

Что могла ответить Шурджомукхи на эти жестокие и резкие слова? Несколько мгновений она не могла пошевелиться. Затем ничком упала на пол, лица ее не было видно, может быть, она плакала? Ногендро смотрел на нее спокойно, как смотрит тигр на мучения раненного им зверя.

«Смерть неизбежна, — думал он, — сегодня или завтра, не все ли равно? Все в воле всевышнего! Что же мне делать? Могу ли я помешать ей? Я могу умереть, но спасет ли Шурджомукхи моя смерть?»

Нет, Ногендро, нет! Твоя смерть не спасет Шурджомукхи, но лучше, если бы ты умер!

Спустя некоторое время Шурджомукхи приподнялась.

— Одна только просьба, — тихо промолвила она, снова обняв ноги мужа.

— Какая?

— Задержись на месяц. Если за это время Кундонондини не найдется, ты уедешь. Я не буду тогда удерживать тебя.

Ногендро молча вышел. Про себя он уже решил, что останется еще на месяц.

Шурджомукхи поняла это. Она смотрела вслед уходящему Ногендро и думала: «О мое сокровище! Я готова отдать жизнь за то, чтобы избавить тебя от занозы в ноге. Из-за меня, дурной женщины, ты покидаешь дом! Кто же из нас остается должником?»

Вор у вора дубинку украл

Хира уже не являлась служанкой в доме Дотто, но ее по-прежнему связывали с ним тесные узы. Она не переставала интересоваться тем, что там происходит. Стоило ей повстречать кого-нибудь из господских слуг, как она тотчас же затевала разговор о хозяевах. Всеми способами она старалась выведать, как Ногендро относится к Шурджомукхи. Если же ей никто не встречался, она под каким-нибудь благовидным предлогом сама отправлялась в господский дом и, перебросившись со слугами несколькими фразами, узнавала все, что ее интересовало.

Так шли за днями дни, но однажды произошел неожиданный конфуз.

С тех пор как Хира познакомилась с Дебендро, ее дом стала часто навещать молочница Малоти. Малоти заметила, что ее визиты не очень-то радуют подругу. Кроме того, она обратила внимание, что одна комната в доме Хиры постоянно заперта. Эта комната с тщательностью, свойственной Хире, была закрыта снаружи на цепочку и на замок. Как-то в один из своих неожиданных визитов Малоти обнаружила, что замка нет, и, сбросив цепочку, толкнула дверь. Дверь оказалась запертой изнутри, и Малоти стало ясно, что в комнате кто-то есть.

Малоти ничего не сказала Хире, но стала думать: кто бы это мог быть? Сначала она решила, что это — мужчина, но потом отказалась от этой мысли, так как знала наперечет, кто чей любовник. Затем она предположила, что там может скрываться Кундо; Малоти слышала о ее внезапном исчезновении. Проверить это вскоре представилась возможность.

Хира принесла из господского дома олененка. Он был очень беспокойный, и потому его держали на привязи. Однажды Малоти принесла ему еды и во время кормежки незаметно для Хиры отвязала его. Почувствовав свободу, олененок пустился бежать. Хира бросилась за ним.

Когда Хира отбежала далеко, Малоти испуганным голосом закричала:

— Хира! Хира! О Гонгаджол!

Хира была далеко, и Малоти принялась биться о стенку и причитать:

— О мать моя! Что стало с моей Гонгаджол? — Причитая таким образом, она ударила в дверь и отчаянно завопила: — Госпожа Кундо! Кундо! Выходи скорее! Смотри, что стало с Гонгаджол!

Обеспокоенная Кундо открыла дверь. Увидев ее, Малоти хихикнула и убежала. Кундо тотчас же захлопнула дверь и ничего не сказала Хире об этом происшествии из страха, что та будет ругать ее.

Малоти поведала Дебендро о своем открытии, и Дебендро решил найти способ самому проникнуть в дом Хиры. Сегодня у него был назначен прием и потому он не мог наносить визиты, отложив это дело на завтра.

Птичка в клетке

Кундо себя ощущала, как птичка в клетке. Тревога и противоречивые чувства овладевали ею. С одной стороны, позор пережитых оскорблений, унижение, упреки, наконец, изгнание. Как после этого показаться людям? С другой — любовь. Любовь вступала в единоборство с робостью, и в этой схватке любовь выходила победительницей. Большая река поглощала маленькую. Ощущение обиды, нанесенной Шурджомукхи, постепенно улетучивалось. Кундо уже не думала больше о ней, она думала о Ногендро.

Со временем направление ее мыслей изменилось.

«Зачем я ушла из дому? — думала она. — Ничего бы со мной не случилось, если бы я выслушала упреки Шурджомукхи. Зато я могла бы видеть Ногендро. А теперь я его не вижу. Может, вернуться домой? Если бы меня не выгнали, я бы вернулась... А вдруг прогонят опять?»

День и ночь Кундонондини не покидали одни и те же мысли. С каждым часом становилось все яснее, что ей либо надо возвращаться в дом Ногендро, либо избрать своим уделом смерть. Сначала девушку сдерживал страх перед Шурджомукхи. Но в конце концов после мучительных раздумий она решила: будь что будет, пойду.

Но как? Как вернуться в этот дом? Одной? Стыдно... Вот если бы Хира согласилась пойти с ней... Но как сказать об этом Хире? Стыдно даже раскрыть рот... Между тем разлука с Ногендро стала невыносимой.

Однажды среди ночи Кундо поднялась с постели. Хира спала. Кундо бесшумно отворила дверь и вышла.

По краю неба плыла бледная луна, подобная очаровательной девушке, плывущей по бескрайнему океану. Темнота пряталась в тени деревьев. Слабый свежий ветерок едва морщил поверхность придорожного пруда, заросшего лотосами и водорослями. Окутанные тьмой макушки деревьев чуть заметно чернели на темно-синем небе. У дорога спали собаки. Вся природа погрузилась в глубокое молчание.

Едва различая в темноте путь, Кундо осторожно приближалась к дому Дотто. У нее было одно-единственное желание — увидеть Ногендро. О возвращении она не думала — можно еще несколько дней пожить у Хиры. Только в таком случае нельзя видеть Ногендро. Размышляя подобным образом, Кундо решила, что, как только настанет утро, она постарается во что бы то ни стало увидеть Ногендро — в окне, во дворе, в саду, на дороге, все равно где. Ногендро встает рано, и, может быть, посчастливится его увидеть. Потом Кундо сразу же вернется к Хире.

Кундо приблизилась к дому Дотто, когда ночь уже была на исходе. Забрезжил рассвет. Ногендро нигде не показывался, Кундо переводила взгляд с крыши на окна. «Вероятно, он еще не встал, — подумала она, — еще рано. Посижу пока под тамариском». Кундо опустилась на землю под деревом. Здесь было темно. Послышался всплеск воды. Что-то упало в воду, может, плод тамариска или обломившийся сучок. Птицы хлопали крыльями над самой головой. Слышался скрип открывающихся и закрывающихся дверей.

Подул свежий утренний ветерок. Послышалось пение соловья. Несколько раз крикнула кукушка, приютившаяся на тамариске. Вскоре поднялся невообразимый птичий гомон. Надежда увидеть Ногендро стала гаснуть, дольше оставаться под деревом было невозможно — начало светать, ее могли заметить, и Кундо встала с намерением идти обратно.

Одна мысль не давала ей покоя: к онтохпуру примыкал сад, в котором Ногендро любил прогуливаться по утрам. Вдруг и сейчас он там. Во всяком случае, Кундо не могла вернуться, не испытав последней возможности. Сад был обнесен оградой, которая скрывала его от посторонних глаз; попасть туда можно только через калитку. Интересно, открыта она или нет? Чтобы выяснить это, Кундо направилась в ту сторону.

Калитка оказалась открыта. Набравшись смелости, Кундо шагнула в сад. Сделав несколько осторожных шагов, она спряталась в тени дерева бокул.

Сад густо зарос деревьями, кустарником и цветами. Здесь пролегала извилистая дорожка, вымощенная камнем. Все цвело белыми, красными, голубыми и желтыми цветами, а над ними жужжали и носились жаждущие утреннего нектара пчелы. Совсем как люди, они выбирали цветы, которые были особенно богаты нектаром. Яркие маленькие птички, взобравшись на ветки цветущих деревьев, пили нектар, оглашая воздух удивительной трелью. Легкий утренний ветерок колыхал тонкие ветви, склонившиеся под тяжестью цветов, и только голые, лишенные нежной растительности ветви оставались неподвижными. В центре сада располагалась увитая лианами беседка из белого камня, а вокруг нее в глиняных горшках росли огромные кусты, усыпанные цветами.

Оглядывая сад из своего укрытия, Кундонондини увидела в беседке человека, распростершегося на каменном полу. Ей показалось, что это Ногендро. Чтобы окончательно убедиться в этом, она осторожно сделала несколько шагов вперед. В тот же момент человек поднялся и покинул беседку. Несчастная Кундонондини увидела, что это не Ногендро, а... Шурджомукхи!

Испуганная Кундо спряталась под цветущий куст, замерев от страха. Кундо видела, как Шурджомукхи медленно идет по саду к тому месту, где она стояла, машинально срывая цветы, попадавшиеся ей на пути. Кундо поняла, что попалась. И Шурджомукхи действительно увидела ее.

— Кто ты, о женщина?! — окликнула ее Шурджомукхи издалека.

Затаив дыхание, Кундо ждала, что произойдет дальше. Хозяйка дома приблизилась к ней и сразу же узнала.

— Кундо, это ты? — удивилась Шурджомукхи.

Кундо по-прежнему молчала.

Тогда Шурджомукхи взяла ее за руку и сказала:

— Кундо! Пойдем! Пойдем, сестра! Я не стану упрекать тебя ни в чем.

И она повела Кундо в онтохпур.

Падение

В ту же ночь переодетый и слегка подвыпивший Дебендро Дотто, разыскивая Кундонондини, забрел к Хире. Он обшарил все комнаты, но Кундо нигде не было.

Хира тихо хихикала, закрывая лицо платком.

— Ну, чего ты смеешься? — разозлился Дебендро.

— Смотрю, как ты страдаешь. Птичка улетела! Ищи, ищи, все равно не найдешь. — И Хира рассказала ему все, что знала: — Когда утром я спохватилась, что ее нет, то бросилась искать ее повсюду. Потом пошла в господский дом, смотрю — она там... Теперь Кундо в большом почете!

Обескураженный Дебендро хотел было возвращаться домой, но потом все-таки решил остаться ненадолго, чтобы собраться с мыслями.

На небе появилось крошечное облачко.

— Дождь будет, — забеспокоился он.

Хире хотелось, чтобы Дебендро посидел еще немного, но она была женщиной, жила одна, к тому же на дворе стояла ночь, и просить его остаться ей было неловко. Однако на роду у нее, видно, написано, что шаг за шагом она будет опускаться все ниже и ниже.

— В этом доме есть зонтик? — спросил Дебендро.

Хира отрицательно покачала головой.

— Что скажут, если я останусь здесь и пережду дождь?

— Найдут, что сказать. Но что делать, самое страшное уже случилось: вы вошли в мой дом ночью.

— В таком случае я могу остаться.

Хира ничего не ответила. Дебендро остался. Она постелила ему на тахте, достала из сундука небольшой серебряный кальян, налила в него воды и набила трубку.

Дебендро извлек из кармана флягу с бренди и отхлебнул несколько глотков. После выпитого он обнаружил, что у Хиры очень красивые глаза. Они и в самом деле были красивы — огромные, черные, блестящие и тревожные.

— У тебя глаза так глаза! — сказал он Хире.

Та тихо рассмеялась.

В углу Дебендро заметил сломанную скрипку. Он взял ее и, тихонько напевая, провел смычком по струнам. Скрипка жалобно запела.

— Откуда у тебя скрипка? — спросил Дебендро.

— Я купила ее у нищенки, — ответила Хира.

Дебендро еще раз провел смычком по струнам, прислушался и запел великолепным голосом восхитительную песню о чудесных чувствах...

Глаза Хиры заблестели еще больше. На мгновение она забыла обо всем... Забыла, что она Хира, что ее гость — Дебендро... Ей казалось, что она жена Дебендро, а он ее муж. Словно бог создал их друг для друга и давно уже соединил вместе. Словно давно уже они счастливы взаимной любовью. Погрузившись в мечты, Хира не заметила, как начала рассуждать вслух. Но из ее бормотания Дебендро лишь понял, что она отдала ему свое сердце.

Вдруг Хира очнулась, голова у нее закружилась, и она как безумная закричала:

— Сейчас же уходите вон из моего дома!

— Что с тобой, Хира? — удивился Дебендро.

— Или вы, или я!

— Ты что, выгоняешь меня? За что?

— Уходите! Или я позову людей! Вы пришли погубить меня! — Хира металась как сумасшедшая.

— Ну и женщины... — вздохнул Дебендро.

— Женщины?! — рассвирепела Хира. — Женщины плохи?! А мужчины, такие, как ты, хорошие? Где твоя совесть? Тебе дела нет до других! Думаешь только о себе, только и смотришь, какую бы еще женщину погубить. Зачем ты остался у меня? Чтобы погубить? Разве не этого ты хотел? Ты думал, я падшая женщина? Иначе ты не посмел бы здесь остаться. Но я не падшая. Мы несчастные люди. Живем тяжким трудом. Нам некогда думать о любви. Не знаю, может, я и стала бы падшей, если бы была богата...

Дебендро нахмурился, и это обрадовало Хиру.

— О господин, — уже спокойнее сказала она, пристально глядя на него своими красивыми сверкающими глазами, — когда я вижу вас, я теряю рассудок! Но вы не думайте, что я падшая. Я счастлива, когда вы со мной, потому и не могла запретить вам остаться здесь... Но как вы могли остаться, зная, что я слабая женщина и не могу противиться вам? Вы низкий человек, вы проникли в мой дом под благовидным предлогом, чтобы погубить меня. Уходите отсюда, сейчас же!

Дебендро сделал еще один глоток и пробормотал:

— Хорошо! Хорошо! Очень хорошо, Хира! Ты произнесла прекрасную речь! Не согласишься ли ты выступить с нею в обществе «Брахма-Самадж»?

Его насмешка задела Хиру за живое.

— Я не позволю вам смеяться надо мной, — сказала она голосом, в котором слышались слезы гнева. — Нехорошо смеяться над любовью бедного человека. Я не верю в предрассудки и не считаюсь с ними. Но я горжусь тем, что я не падшая женщина. Я поклялась в душе, что никогда не стану добиваться вашей любви ценой позора. Если бы вы любили меня хоть немного, я отказалась бы от этой клятвы. Я не верю в предрассудки и пренебрегла бы позором ради вашей любви. Но вы не любите меня. Тогда ради чего я должна запятнать свое имя, лишиться чести, опозорить себя? Вы не упустите женщину, если она попала к вам в руки. Возможно, и меня вы сначала боготворили бы, но со временем забыли... А если бы и помнили, то только для того, чтобы посмеяться надо мной в кругу своих друзей. Ради чего же я стану вашей рабыней?.. Но если бы вы полюбили меня, я целовала бы ваши ноги...

Дебендро молча выслушал признание Хиры. Он понял ее состояние.

«Теперь ты у меня в руках, — подумал он, — и я заставлю тебя плясать под мою дудку. Как только мне это понадобится, ты сделаешь для меня все, что нужно». С этими мыслями он покинул дом Хиры.

Но Дебендро не знал этой женщины.

Приятная новость

В полдень Сришчондро-бабу пошел в контору. Все домочадцы отдыхали после обеда. Гостиная была заперта на ключ.

Во дворе у входа в контору на подстилке дремал, положив морду на лапы, терьер. Какая-то влюбленная служанка, улучив момент, подсела к смешливому слуге, тайком покуривала и шепталась с ним.

У себя в спальне Комолмони вышивала ковер. Прическа у нее растрепалась, но вокруг никого не было, кроме Шотиш-бабу, без конца лопочащего что-то и пускающего слюнку. Сначала Шотиш-бабу старался стащить у матери шерсть, но, обнаружив, что стража не дремлет, принялся лизать глиняного тигра. Сидящий неподалеку кот наблюдал всю эту картину. У него был чрезвычайно серьезный и невозмутимый вид, как у существа знающего и опытного. «Что за жизнь у людей? Вечно заняты какими-то коврами или куклами. Нет у них настоящего дела, не заботятся они о пище для котов. Что с ними будет на том свете?»

Ящерица у стены, задрав голову, следила за полетом мухи. Вероятно, она тоже в душе была недовольна поведением мушиного рода.

Прилетела бабочка. Вокруг Шотиша, уплетавшего сладости, собралась стая мух и муравьев, которые тоже пускали слюнки.

Через некоторое время ящерица, так и не поймав муху, уползла в другой угол. Зевнул кот и, не предвидя немедленных изменений в человеческой морали, степенно удалился. Улетела бабочка.

Расстроенная Комолмони отложила вышивание и завела разговор с Шотиш-бабу:

— Скажи, пожалуйста, Шотиш-бабу, зачем люди ходят в контору?

— Буль-буль-буль... — ответил малыш.

— Шотиш-бабу, никогда не ходи в контору.

— Гум! — ответил Шотиш.

— Что такое «гум»? — спросила Комолмони. — Чтобы сказать «гум», не надо ходить в контору. Не ходи, а то боу[39] будет ждать тебя и плакать.

Слово «боу» Шотиш знал хорошо. Комолмони часто пугала его «боу», которая придет и побьет его.

— Боу побьет! — сказал он.

— Имей в виду, если пойдешь в контору, боу побьет. Трудно сказать, сколько бы продолжалась такая беседа, если бы в комнату не вошла, протирая сонные глаза, служанка с письмом в руках. Комола взглянула на конверт — письмо оказалось от Шурджомукхи, — распечатала его и стала читать. Прочитала раз, потом еще и еще раз, и лицо ее сделалось печальным. Шурджомукхи писала:

«Дорогая! Ты уехала в Калькутту и совсем забыла меня, ничего не пишешь. А разве ты не знаешь, как я всегда жду твоих писем?

Ты спрашивала о Кундонондини. Она нашлась. Ты будешь рада узнать об этом. Помолись Дурге. Могу сообщить тебе еще одну приятную новость: скоро свадьба моего мужа и Кундо. Эту свадьбу устраиваю я. Замужество вдов разрешается шастрами — значит, в этом нет греха. Свадьба состоится на днях. Ты уже не успеешь приехать, иначе я пригласила бы тебя. Если сможешь, приезжай ко дню украшения ложа[40]. Я очень хочу тебя видеть».

Комола ничего не поняла и решила посоветоваться с Шотишем. Между тем малыш отыскал где-то книжку и с большим аппетитом жевал ее.

— Как ты думаешь, Шотиш-бабу, что бы это могло значить? — спросила она, прочитав ему письмо.

Мальчик понял, что от него требуется; он потянулся к матери, держась за ее руки, и попытался укусить ее за нос. Комола тут же забыла про Шурджомукхи.

Через несколько минут она снова принялась за письмо.

«Да, здесь Шотиш-бабу не поможет, здесь без моего господина министра не обойтись, — подумала она. — Что же, контора все еще держит министра?»

— Шотиш-бабу, иди ко мне, давай будем сердиться, — сказала она сыну.

В это время «господин министр» Сришчондро вошел в комнату и сбросил с себя пиджак. Комолмони принесла ему воды, а затем взяла Шотиша и, притворившись сердитой, легла на свою постель. Сришчондро, видя, что жена недовольна, улыбнулся и с трубкой во рту расположился на тахте в другом углу комнаты.

— О кальян, — обратился он к трубке, призывая ее в свидетели, — сохрани в чреве своем влагу, а в голове огонь! Будь свидетельницей того, что тот, кто сердится на меня, сейчас заговорит со мной, за-го-во-рит, за-го-во-рит! А не то я выкурю целых десять трубок табака!

Услышав это, Комолмони, очаровательная в своем гневе, сверкнув голубыми, как лотос, глазами, поднялась.

— Десять трубок не выйдет! — сказала она. — От одной трубки я не могу вымолвить ни слова, а от десяти совсем лишусь дара речи.

Она подошла к Сришчондро, высыпала табак и заглушила божественный огонь.

После того как первый каприз Комолмони был удовлетворен, она рассказала о причине своего беспокойства и показала письмо Шурджомукхи.

— Если министр не в состоянии объяснить это, я сегодня же сокращу ему жалованье.

— Жалованье вперед, тогда объясню.

Комолмони приблизила свои губы к лицу Сришчондро, и тот получил свое «жалованье».

— Это — шутка! — сказал он, прочитав письмо.

— Кто шутит? Ты или Шурджомукхи?

— Шурджомукхи.

— Я увольняю господина министра. Он окончательно лишился рассудка. Разве может женщина так шутить?

— Если не может так шутить, то тем более не поступит так серьезно.

— Ничего не поделаешь — любовь! Я думаю, что это серьезно.

— Неужели?

— Пусть я съем собственную голову, если это неправда.

Сришчондро ущипнул жену за щеку, и она сказала:

— Хорошо, пусть я съем голову своей соперницы.

— Тогда тебе придется умереть с голоду.

— Ладно, ничьей головы я есть не буду. Вероятно, творец съел голову Шурджомукхи. Я думаю, что брата заставляют жениться.

Сришчондро оказался в затруднительном положении.

— Я ничего не понимаю, — признался он. — Может, написать письмо Ногендро, как ты думаешь?

Комолмони согласилась, и Сришчондро тотчас же отправил Ногендро шутливое письмо. Вскоре от Ногендро пришел ответ:

«Брат! Не презирай меня, но что пользы в этой просьбе! Все равно ты станешь презирать того, кто достоин презрения. Я женюсь. Если бы все живущие на земле отвернулись от меня, я бы все равно исполнил свое намерение. Иначе я сойду с ума, я и так уже недалек от этого. Этим, кажется, сказано все. Вероятно, и вы уже не станете удерживать меня. Но, если станете, я готов защищаться.

Если кто-нибудь скажет, что замужество вдов запрещено индуизмом, я отвечу: почитайте Бидьяшагора. Если уж такой великий пандит, знаток шастр, говорит, что замужество вдов не противоречит шастрам, кто же тогда осмелится говорить обратное?

Если ты скажешь, что женитьба на вдове противоречит общественной морали и что, женившись, я должен покинуть общество, я отвечу тебе: кто посмеет изгнать меня из общества, если общество Гобиндопура — это я? Что же такое изгнание из общества?

И все же, чтобы не оскорблять ничьих убеждений, я женюсь тайно, никто не будет об этом знать.

Против всего этого ты возражать не станешь, но скажешь, что двоеженство аморально. Почему? Как утверждают англичане, в Индии никто никогда не считал двоеженство аморальным. Англичане сами заимствовали обычаи от иудеев, но ведь мы с тобой не считаем обычаи иудеев откровением божьим. Почему же двоеженство аморально?

Ты скажешь, если возможно двоеженство, почему же невозможно двоемужество? Я отвечу. Двоемужество может причинить зло обществу, о двоеженстве этого сказать нельзя. При двоемужестве невозможно установить отцовство, а ведь отец — воспитатель детей. При отсутствии возможности установить отцовство в обществе возникает неразбериха. Что же касается двоеженства, то установить материнство в этом случае не представляет никакой трудности. Подобных аргументов можно привести великое множество.

Аморально то, что является злом для большинства людей. Попробуй докажи, действительно ли двоеженство причиняет зло многим?

Ты скажешь, что мой брак вызовет большие осложнения в семье. Я возражу тебе. Я бездетен. Когда я умру, моя фамилия исчезнет. Этот брак дает мне возможность продлить род, разве это не довод?

И, наконец, последнее возражение — Шурджомукхи. Как я смею платить такой неблагодарностью за ее любовь и преданность? Ответ. Шурджомукхи не возражает. Она сама подала мне эту мысль, она сама подсказала мне такой выход. Этот брак полностью соответствует ее желанию.

Могут ли быть еще возражения?

Тогда почему же мой брак порицается?»

Возражения есть

— «Почему порицается»?! — воскликнула Комолмони, прочитав письмо. — Всевышний знает почему! Но какое заблуждение! Мне кажется, мужчины ничего не понимают! Одевайтесь, господин министр! Мы должны ехать в Гобиндопур!

— Ты хочешь помешать свадьбе? — спросил Сришчондро.

— Да. В противном случае я умру на глазах у брата.

— Это тебе не удастся. Зато ты сможешь утереть нос новой невестке. Ради этого стоит ехать. Едем!

Комолмони и Сришчондро стали спешно готовиться к отъезду.

На следующий день на рассвете они сели в лодку и спустя некоторое время без каких-либо происшествий прибыли в Гобиндопур. На берегу супруги встретили слуг Дебендро и оказавшихся здесь деревенских женщин. И Комолмони, и Сришчондро прежде всего хотели знать, состоялась уже свадьба или нет, но они не обмолвились ни единым словом. Как можно говорить с посторонними о таком позоре?

Комолмони быстрыми шагами направилась в онтохпур, забыв о Шотише, который плелся позади. Войдя в дом, она с опаской осведомилась, где находится Шурджомукхи. Она боялась услышать в ответ, что свадьба состоялась и Шурджомукхи уже нет в живых. Слуги ответили, что Шурджомукхи в спальне.

Комолмони бросилась туда. Войдя в спальню, Комола сначала ничего не могла разобрать. Мгновение она беспокойно осматривалась по сторонам и наконец в углу перед закрытым окном увидела женщину, сидевшую с опущенной головой. Комолмони не видела ее лица, но сразу же догадалась, что это Шурджомукхи. Услышав шаги, та поднялась. Стоило Комолмони взглянуть в лицо Шурджомукхи и уже не нужно было спрашивать, состоялась ли свадьба. Плечи несчастной заострились, стройное, грациозное тело согнулось, как лук, огромные блестящие глаза ввалились, лицо вытянулось.

Комолмони поняла: свадьба состоялась.

— Когда? — тихо спросила она.

— Вчера, — так же тихо ответила Шурджомукхи.

Молча женщины сели рядом и заплакали. Шурджомукхи плакала, спрятав лицо на груди Комолмони, а Комола обливала слезами ее голову.

Ногендро же в эту минуту, сидя в своей конторе, без конца повторял про себя: «Кундонондини! Кундо моя! Кундо — моя жена! Кундо! Кундо! Кундо! Моя!»

Сришчондро не мог спокойно разговаривать с Ногендро. В его ушах назойливо билась фраза, которой Ногендро ответил на его упрек: «Шурджомукхи сама устроила эту свадьбу. Кто же может возражать против моего счастья?»

Шурджомукхи и Комолмони

Вечером, когда женщины несколько успокоились и смогли откровенно поговорить друг с другом, Шурджомукхи подробно рассказала о том, как проходила свадьба Ногендро и Кундо.

— Ты сама устроила эту свадьбу? — удивилась Комолмони. — Зачем же ты сама готовишь себе погибель?

— Кто теперь я? — ответила Шурджомукхи, грустно улыбнувшись. Ее улыбка напоминала слабую вспышку молнии, когда дождь уже прошел, и сквозь разорванные облака виднеется чистое небо. — Ты только посмотри на своего брата, взгляни на его сияющее лицо, и ты поймешь, как он счастлив. Если бы он был так счастлив со мной, моя жизнь не была бы столь бессмысленной. Зачем же мне лишать его счастья? Разве я могу быть счастлива, когда он мучается? Я готова пожертвовать собственной жизнью, чтобы не видеть даже его минутных страданий, не говоря уже о том, что он собирался бросить все и покинуть родину! «О властелин! — сказала я ему. — Твое счастье — мое счастье; женись на Кундо, и я буду счастлива». И вот он женился.

— И ты счастлива? — спросила Комолмони.

— Зачем ты опять спрашиваешь обо мне? Кто я? Если бы я когда-нибудь увидела, что ноги моего мужа ступили на камни, мне кажется, я своим телом закрыла бы их, чтобы он не испытывал боли, — сказала Шурджомукхи и умолкла. Подушка, на которую она опиралась, стала влажной от слез. — Комола! А в какой стране, если рождается женщина, ее убивают?

— При чем тут женщины? — поняла ее мысль Комолмони. — У каждого человека своя судьба.

— Есть ли на свете женщина счастливей меня? Есть ли на свете женщина, у которой был бы муж такой, как у меня? Красив, богат, знатен... Ну, что говорить об этом? Мне повезло, очень повезло, но почему же все так случилось?

— Такая судьба, — ответила Комола.

— Но почему же так горит мое сердце?

— Ты говоришь, что счастлива видеть сияющее лицо своего мужа и в то же время твое сердце горит. Как тебя понять?

— И то и другое верно. Я счастлива, видя его счастливым, но его счастье построено на моем унижении. Ведь он оттолкнул меня!..

Шурджомукхи не могла больше говорить, к горлу подкатил комок, глаза наполнились слезами, но Комолмони поняла ее.

— Ты страдаешь оттого, что он унизил тебя. Почему же ты говоришь тогда: «Кто я?» Ты все еще думаешь о собственном «я», иначе самопожертвование не причиняло бы тебе столько страданий.

— Я не страдаю, — ответила Шурджомукхи. — Я не сомневаюсь в том, что поступила правильно. Но ведь и смерть не проходит без мучений. Если бы я знала, что моя смерть облегчит участь всех, я бы сама покончила с собой. Только перед смертью я бы пришла к тебе поплакать.

Шурджомукхи снова заплакала. Комола прижала ее голову к своей груди. Не все можно передать словами, бывает, люди понимают друг друга и без слов. Всем своим сердцем Комолмони чувствовала, как глубоко несчастна Шурджомукхи. И Шурджомукхи знала, что она понята.

Подруги перестали плакать и вытерли глаза. Теперь Шурджомукхи начала расспрашивать Комолу о ее делах, позвала Шотишчондро, принялась ласкать его. Потом она говорила с Комолой о Шотише, о Сришчондро, об учении малыша и даже о его женитьбе. Так они проговорили до глубокой ночи. Потом Шурджомукхи нежно обняла Комолу, взяла на руки Шотиша и крепко поцеловала его. Когда они прощались, Шурджомукхи опять не могла сдержать слез.

— Отец мой! — сквозь рыдания говорила она, обращаясь к Шотишу. — Благословляю тебя! Будь таким же совершенством, как твой дядя! Большего благословения я не знаю...

Шурджомукхи говорила своим обычным тихим голосом, но тон, которым она сказала это, заставил Комолмони насторожиться.

— Боу! Что ты задумала? Скажи!

— Ничего.

— Не таись от меня!

— Мне нечего от тебя скрывать.

Комола, успокоенная, ушла спать.

Утром, когда Комола вошла в спальню Шурджомукхи и не нашла ее там, она поняла, что Шурджомукхи сказала ей неправду. На несмятой постели лежало письмо.

У Комолмони потемнело в глазах. Она не читала письма, но, и не читая, знала, что там написано, — Шурджомукхи бежала. Комола даже не хотела открывать конверт, взяла и смяла письмо в руке. Этот удар судьбы окончательно подкосил Комолу, и она беспомощно опустилась на постель.

— Я сошла с ума, — сказала она себе. — Как я не поняла этого вчера?

Стоявший рядом Шотиш при виде плачущей матери тоже залился слезами.

Письмо

Когда первая волна отчаяния прошла, Комолмони распечатала конверт. Письмо было адресованное ей.

«Когда я впервые услышала от своего мужа, что он несчастлив со мной, что он сходит с ума по Кундонондини и без нее для него нет жизни, я решила вернуть Кундо, отдать ей своего мужа и таким образом устроить его счастье. После всего этого я решилась бы покинуть дом, потому что не смогла бы вынести того, что мой муж принадлежит другой женщине. И вот я нашла Кундонондини, отдала ей своего мужа и ухожу.

Я хотела уйти еще вчера, сразу же после свадьбы, но мне нужно было собственными глазами увидеть то счастье, ради которого я разбила свое сердце. И, кроме того, я не могла уйти, не повидавшись еще раз с тобой. Я написала тебе, чтобы ты приехала, и знала — ты приедешь. Теперь оба мои желания исполнились. Я увидела счастье своего любимого и попрощалась с тобой. Теперь я ухожу.

Когда ты получишь это письмо, я буду далеко. Я не сказала тебе ничего о своем намерении, чтобы ты не удерживала меня. У меня одна лишь просьба ко всем вам: не ищите меня.

Я не думаю, что судьба когда-нибудь снова сведет нас вместе. Пока Кундонондини здесь, я не вернусь, и вы не найдете меня. Я стану бродячей нищенкой, буду жить подаяниями, никто меня не узнает. У меня были деньги, которые я могла бы взять с собой, но я этого не сделала. Я оставляю самое дорогое — мужа, могу ли я взять с собой золото или серебро?

К тебе у меня тоже есть просьба: поклонись в ноги моему мужу много-много раз от моего имени. Я пыталась написать ему, но не смогла: слезы застилали мне глаза и капали на бумагу. Я рвала бумагу, писала опять и снова рвала. Никакое письмо не может вместить того, что мне хотелось бы сказать ему. А раз так, то зачем писать? Ты все понимаешь и сумеешь рассказать ему. Скажи ему, что не гнев на него заставил меня уйти. Я не сержусь на него, никогда не сердилась и не буду сердиться. Можно ли сердиться на того, чье одно только имя доставляет радость? Я буду предана ему до тех пор, пока мое тело не смешается с землей. Я не в силах забыть всех чудесных свойств его души. Они сделали меня его рабыней на всю жизнь. Если бы когда-нибудь я совершила грех, я не смогла бы больше считать себя его рабыней. Я прощаюсь с ним на всю жизнь. Из этого ты можешь понять, как я несчастна.

И с тобой я прощаюсь на всю жизнь. Благословляю тебя, будь счастлива, да продлит бог жизнь твоих мужа и сына. И еще я молюсь о том, чтобы твое сердце перестало биться в тот момент, когда любовь твоего мужа покинет тебя. Как жаль, что мне никто не пожелал этого».

Что такое ядовитое дерево?

Ядовитое дерево, о котором мы ведем свой рассказ, начав с его посаженного семени, растет в каждом дворе. Оно зарождается под влиянием страстей и развивается всюду по-разному. Нет человека на свете, душа которого не испытывала бы гнева, ненависти, желания, злорадства. И даже ученые господа в своих поступках часто руководствуются многими подобными слабостями. Однако люди отличаются друг от друга степенью воздержанности, умением владеть своими чувствами. Есть люди, которым это удается в полной мере. Семена же ядовитого дерева множатся благодаря тем, кто не обладает такой способностью. Неумение сдерживать свои чувства — благодатная почва для их прорастания. Ядовитое дерево могуче. Оно цветет и не умирает. Его красота неотразима. Его пестрая листва и шапки цветов издалека привлекают взоры. Однако плоды его наполнены ядом: кто попробует их — умрет.

Плоды ядовитого дерева разные, все зависит от почвы, на которой оно растет, и от людей, которые его окружают. Иногда ядовитое дерево родит плоды боли и скорби.

Для умения сдерживать себя необходимо прежде всего желание, а потом воля. Воля дается природой, желание — воспитанием. Но и природа может измениться под влиянием воспитания. Значит, корень сдержанности — в воспитании. Речь идет, конечно, не о чтении книг, а о духовной закалке жизнью.

Такого воспитания Ногендро не получил. Всевышний одарил его на земле всеми благами жизни. Он был красив, богат, здоров, образован, обладал хорошим характером и преданной любящей женой. Редко одному человеку достается сразу столько добродетелей. Но Ногендро обладал всеми ими. Он был правдив, но тактичен, милостив, но справедлив, щедр, но бережлив, мягок, но тверд, когда нужно; почтителен и нежен к родителям, предан жене, доброжелателен к друзьям, милосерден к слугам. Он опекал близких и не ссорился с врагами. Был прекрасным советчиком, точным в работе, вежливым в споре. Обладать таким характером — бесконечное счастье! Ногендро обладал им с детства. Он пользовался любовью на родине и уважением за ее пределами, верностью близких, преданностью соседей и постоянной, неиссякаемой чистой привязанностью Шурджомукхи.

Если бы на его долю не выпало столько счастья, он никогда не был бы так несчастен. Человек всегда хочет того, чего не имеет.

До того как его жадный взор обратился на Кундонондини, у Ногендро не имелось никаких желаний, ведь он ни в чем не знал недостатка, и, следовательно, у него не было необходимого воспитания или обычной человеческой привычки сдерживать себя. Вот почему он оказался бессилен в борьбе с собой.

Безоблачное счастье — это корень страданий. Настоящее счастье невозможно без испытаний.

Мы не будем утверждать, что Ногендро не виновен. Его вина огромна. Впереди его ждет страшное искупление.

Поиски

Как только весть о бегстве Шурджомукхи разнеслась по дому, тут же на поиски ее были отправлены люди. Их послали Ногендро, Сришчондро и Комолмони. Старшие служанки оставили работу и тоже бросились искать свою госпожу. В погоню устремились привратники со своими клюшками и дудками, мебельщики в жилетках с торчащими отовсюду клочьями ваты, разносчики с полотенцами. Родственники в пролетках шарили по дорогам, крестьяне искали в поле. Даже важные господа в клубах, на ступеньках храма Шивы, в санскритских правоверных школах и прочих «подходящих» местах только и говорили об исчезновении Шурджомукхи. Женщины в купальнях устроили настоящее судилище. В среде мальчишек поднялся страшный переполох — пронесся слух, что школу распустят на каникулы.

Сначала Сришчондро уверил Ногендро и Комолу, что Шурджомукхи, никогда не покидавшая дом и на один день, не уйдет далеко.

— Пройдет полмили, ну, милю, и остановится где-нибудь; тут-то мы ее и найдем, — говорил он.

Но прошло несколько часов, а о Шурджомукхи не было никаких известий. Тогда Ногендро решил сам отправиться на ее поиски.

Выйдя из дома в полдень, он прошел некоторое расстояние под палящим солнцем, а затем подумал: «Я ищу ее, а она, возможно, уже дома». И вернулся. О Шурджомукхи по-прежнему не было никаких известий. Ногендро опять вышел. Потом опять вернулся. Так прошел день.

На самом же деле Сришчондро оказался прав. Шурджомукхи не привыкла к длительной ходьбе. Могла ли она уйти далеко? Она прошла около мили и прилегла на берегу пруда в манговой роще. Здесь ее и нашел один из слуг.

— Прошу прощения, госпожа, вам надо вернуться, — сказал он, узнав ее.

Шурджомукхи ничего не ответила.

Он опять повторил:

— Надо идти, госпожа! Дома все тревожатся!

— Кто ты такой, чтобы повелевать мною? — разгневалась Шурджомукхи.

Парень испугался, но не двинулся с места.

— Если ты не уйдешь отсюда, я утоплюсь в пруду! — крикнула она.

Слуге ничего не оставалось делать, как скорее бежать и рассказать обо всем Ногендро. Ногендро схватил носилки и быстро двинулся в путь. Однако Шурджомукхи не оказалось ни на этом месте, ни поблизости от него.

Она ушла в лес. В лесу Шурджомукхи встретила какую-то старушку, пришедшую за дровами. Старушка слышала о бегстве Шурджомукхи и тоже была не прочь получить вознаграждение, если бы ей удалось напасть на след беглянки.

— Эй, добрая женщина! — сказала она, увидев Шурджомукхи. — Ты не наша ли госпожа хозяйка?

— Нет, дорогая!

— Нет, ты наша госпожа хозяйка, — настаивала старушка.

— А кто ваша госпожа хозяйка? — спросила Шурджомукхи.

— Жена господина хозяина, — отвечала старушка.

— Разве на мне есть золотые украшения жены хозяина? — спросила Шурджомукхи.

— И то верно, — сказала старушка и удалилась.

Так прошел еще день. Ночь тоже не принесла утешения. Не принес утешения и следующий день, хотя поиски не прекращались ни на минуту. Почти никто из мужчин, посланных на поиски Шурджомукхи, никогда не видел ее в лицо. Время от времени к Ногендро приводили нищенок, но среди них Шурджомукхи не оказалось.

Дело дошло до того, что ни одна порядочная женщина не решалась пойти купаться одна: стоило слугам-индусам увидеть какую-нибудь купающуюся женщину, как они с воплями «госпожа хозяйка!» бросались к ней, хватая на ходу носилки и увлекая за собой носильщиков. Многие из них никогда не поднимали носилок, но здесь, не раздумывая, брались за них.

Сришчондро не мог больше оставаться в Гобиндопуре. Он уехал в Калькутту, чтобы оттуда продолжать поиски. Комолмони осталась.

Всякое счастье имеет границы

На долю Кундонондини выпало такое счастье, о котором она никогда не мечтала. Она стала женой Ногендро. В день свадьбы Кундонондини думала, что это счастье безмерно и безгранично. Но вдруг бежала Шурджомукхи, и в сердце Кундонондини закралась печаль.

«Что бы со мной стало, если бы Шурджомукхи не помогла мне в трудную минуту, — думала она. — А теперь из-за меня ей пришлось покинуть свой дом».

У счастья оказались довольно узкие границы.

Рано утром, когда Ногендро еще лежал в постели, Кундонондини сидела у его изголовья и помахивала веером. Оба молчали.

Нехороший симптом — молчание. Когда супруги молчат без посторонних, значит, полного счастья уже нет. И действительно, куда девалось их счастье с тех пор, как бежала Шурджомукхи?

Кундонондини часто говорила:

— Что ни делай, а все должно быть так, как было.

Вот и сейчас, сидя рядом с Ногендро, она спросила:

— Как сделать так, чтобы все стало как прежде?

— Как «так»? — нахмурился Ногендро. — Ты что, жалеешь, что вышла за меня замуж?

Слова Ногендро задели Кундонондини.

— Я никогда даже не надеялась, что ты будешь счастлив со мной, — ответила она. — Но ты меня не так понял. Я хотела сказать: что надо сделать, чтобы Шурджомукхи вернулась?

— Никогда не говори об этом, — сказал Ногендро. — Мне неприятно слышать имя Шурджомукхи из твоих уст. Шурджомукхи бросила меня из-за тебя.

Кундонондини знала это, но из уст Ногендро эти слова прозвучали упреком и причинили ей острую боль.

«За что этот упрек? — подумала она. — Мне всегда не везло, но я ничем не виновата. Шурджомукхи сама устроила эту свадьбу». И, не сказав ни слова, она продолжала махать веером.

— Почему ты молчишь? — спросил Ногендро через некоторое время. — Обиделась?

— Нет.

— Сказала «нет», и опять молчишь. Ты что, не любишь меня больше?

— Как не любить?

— «Как не любить?» Что за слова! Кундо, может, ты никогда меня не любила?

— Всегда любила.

Ногендро не мог понять, что Кундонондини не Шурджомукхи. Не потому, что Шурджомукхи любила его иначе, а потому, что она умела говорить об этом. Кундонондини — девочка, робкая, неопытная, что она могла сказать? Но Ногендро не понимал этого.

— Шурджомукхи всегда любила меня, — сказал он. — Зачем же обезьяне понадобилось жемчужное ожерелье, пусть бы она продолжала носить железный ошейник.

На сей раз Кундонондини уже не могла сдержать рыданий. Она медленно поднялась и вышла. Теперь у нее не было никого, перед кем она могла бы выплакаться. С тех пор как приехала Комолмони, Кундо не решалась подойти к ней — она считала себя главной виновницей возникших неприятностей, и стыд мешал ей показаться на глаза Комоле. Сейчас, измученная, она искала пути к ее доброму и нежному сердцу. Кундо вспомнила тот день, муки отчаяния неразделенной любви, когда Комолмони поняла ее горе, привлекла ее к себе и осушила ее слезы. Вспомнила и пошла к Комоле.

Появление Кундонондини вызвало неудовольствие на лице Комолы, удивило ее, но она ничего не сказала. Кундо села с ней рядом и расплакалась. Комола хранила молчание. Она не спрашивала, что случилось, и Кундо постепенно успокоилась. Тогда Комола поднялась.

— У меня дела, — сказала она и вышла из комнаты.

В эту минуту Кундонондини поняла, что у счастья тоже бывает конец.

Плод ядовитого дерева

Ногендро написал письмо своему другу Хородебу Гошалу.

«Ты пишешь, что женитьба на Кундонондини — самое большее из всех моих заблуждений. Я согласен с тобой, ибо благодаря этой женитьбе я потерял Шурджомукхи. Иметь такую жену, как Шурджомукхи, — большое счастье. Все ищут Кохинур[41], и только кому-то одному выпадает счастье найти его. Шурджомукхи — это Кохинур. Сможет ли Кундонондини заменить ее?

Тогда зачем же я отдал Кундонондини место Шурджомукхи? Заблуждение, только заблуждение! Теперь я очнулся. Я разбужен так же, как Кумбхакарна[42] был разбужен для того, чтобы погибнуть.

Где мне найти Шурджомукхи? Зачем я женился на Кундонондини? Разве я любил ее? Вероятно, любил — ведь я не находил покоя без нее, умирал от тоски. А теперь понимаю, что это было лишь мимолетное увлечение. Иначе как бы я мог через пятнадцать дней после женитьбы задавать себе вопрос: «Любил ли я ее?» Может, люблю ее и сейчас... Но где моя Шурджомукхи?

Я хотел о многом написать тебе, но сейчас не могу. Трудно. Прощай».

Хородеб Гошал быстро ответил на письмо друга.

«Я понимаю твое состояние. Неправильно думать, что ты не любишь Кундонондини, ты любишь ее еще и сейчас, но ты правильно назвал эту любовь увлечением. К Шурджомукхи же твоя привязанность глубже — тень Кундонондини лишь на короткое время скрыла ее от тебя: теперь, когда ты потерял Шурджомукхи, ты осознал это. Пока тучи не закрыли солнца, мы мечтаем о том, чтобы они поскорее появились, но как только солнце скрывается, мы понимаем, что оно — око вселенной. Без него весь мир погрузился бы во тьму.

Ты совершил ужасную ошибку, потому что впал в заблуждение. Я не буду больше упрекать тебя за это, так как упреками дело не поправишь. Нам свойственны разнообразные переживания, многие люди принимают их за любовь. Однако настоящая любовь — это такое состояние души, когда ты сам готов пожертвовать собственным счастьем ради счастья любимого человека. Но это не значит стать добродетельным аскетом. Я только хочу сказать, что чувственная страсть, вызванная красотой, еще не любовь. Как нельзя назвать любовью жадность голодного, так нельзя назвать любовью и физическое волнение, вызванное красивым телом. Древние поэты считали, что такое волнение вызывает стрела Маданы. Сила, создающая воображаемого спутника Весну, выводящая Шиву из состояния самосозерцания, сила, в царстве которой, по описанию поэта, олени испытывают трепет при виде своих самок, слоны вырывают лианы для слоних, — эта сила и есть колдовство формы. Она ниспослана нам богом. Она заложила первый камень вселенной, она обладает для всех живых существ неотразимой силой. Ее воспели Калидаса, Байрон, Джайдева, ее пародировал Видьясундар. Но это — не любовь. Любовь — это сознательное влечение, при котором все существо любимого человека, вся его внутренняя жизнь оказывается близкой и понятной для человека любящего, волнует и влечет его, вызывает в нем желание верности и преданности, устанавливает духовное родство двух любящих существ. Отсюда та необыкновенная теплота и сердечность, которые ведут к самозабвению и самопожертвованию. Это — настоящая любовь. Ее воспели великие поэты мира. Она не имеет ничего общего с формой.

Сначала сознательная оценка достоинств, затем общение, близость, любовь и, наконец, самопожертвование. Вот что я называю любовью. По крайней мере, такова любовь мужчины и женщины. Она же, на мой взгляд, является основой всех других взаимоотношений. Любовь не может возникнуть внезапно, она должна пройти стадию сознательной оценки достоинств любимого человека. Форма — внешний облик — на длительное время остается неизменной, внутренняя же, духовная красота раскрывается по-новому в каждом новом поступке. Красота порождает влечение, добродетели тоже, ибо и то и другое обладает магнетической силой. Если бы можно было совместить эти два свойства натуры, они сразу же вызвали бы к жизни любовь, но стоит лишь возникнуть духовному влечению, и внешнее обаяние перестает играть серьезную роль. Лучшим доказательством этого являются случаи влюбленности и в красивых, и в безобразных.

Любовь, вызванная духовным родством, вечна, но для такой любви необходимо длительное общение. Поэтому она не может захватить сразу, а развивается, накапливается постепенно. Внешняя же красота покоряет сразу и целиком. Ее первое действие может быть таким сильным, что способно подавить все другие чувства, и невозможно определить, насколько длительно и устойчиво это колдовство. Нужно найти в себе силы определить это. И тебе необходимо это сделать — ибо первое проявление колдовских чар скрыло от тебя настоящую любовь, которую ты питаешь к Шурджомукхи. В этом твоя ошибка. Но эта ошибка свойственна людям, и потому я не собираюсь упрекать тебя. Напротив, я советую тебе искать в этом утешение.

Не отчаивайся. Шурджомукхи, конечно, вернется — разве она сможет жить долго в разлуке с тобой! Но пока ее нет, не оставляй Кундонондини. Из твоего письма я понял, что она не заслуживает этого. Колдовство ее красоты со временем уступит место настоящему чувству, и тогда ты будешь счастлив с ней. И если твоя старшая жена не вернется, ты сможешь пережить это. Тем более что младшая любит тебя. Так ты всегда будешь окружен любовью, а ведь только она одна дает человеку счастье, прекрасное и бессмертное. Любовь возвышает, облагораживает; если бы люди любили друг друга — на земле не было бы зла».

Ответ Ногендро:

«Твое письмо причинило мне столько духовных страданий, что я не мог сразу на него ответить. Я понимаю все, о чем ты пишешь, и знаю, что твои советы искренни, но я не могу найти покоя в своем доме. Прошел месяц, как Шурджомукхи покинула меня, и я не знаю, где она и что с ней. Теперь я решил следовать за ней. Я ухожу из дому, буду искать ее всюду. Если найду, вернусь вместе с ней, не найду — не вернусь. Я не могу больше оставаться с Кундонондини, взгляд ее глаз невыносим. Знаю, что она не виновата, виноват я, но я не выношу ее присутствия. Раньше я ничего не говорил ей, теперь постоянно упрекаю, она плачет, и я не знаю, что мне делать.

Я ухожу. Скоро мы увидимся с тобой. А потом я пойду дальше. Прощай».

Ногендро написал правду. Он поручил все свои дела управляющему и сразу отправился в далекое странствие. Комолмони за несколько дней до этого уехала в Калькутту. Следовательно, из всех действующих в этом романе героев в онтохпуре Дотто остались Кундонондини и Хира, снова нанятая в служанки к Кундо.

Огромный дом Дотто глядел темными окнами. Покинутый Шурджомукхи и Ногендро, он казался таким же мрачным, как театр, который только что был полон звуков, сутолоки, света, но представление окончилось, и он опустел, затих, погасил огни...

Кундонондини напоминала яркую куклу, с которой любопытный ребенок поиграл один день, а потом сломал, бросил, и вот ее уже засыпало землей, и на этом месте выросла трава... Как разбитая кукла, одинока и заброшена была Кундонондини в этом пустынном доме.

Как птица, несущая корм птенцам, вдруг не находит ни дерева, ни гнезда, ни птенцов — все уничтожено лесным пожаром, и она с дикими криками мечется над лесом в поисках своего дома, так и Ногендро метался по стране в поисках Шурджомукхи.

Шурджомукхи исчезла, как исчезает драгоценный камень на дне бескрайнего океана.

Останки любви

Прекрасный образ Дебендро пламенел в груди Хиры словно тлеющий уголь, на который набросили кусок материи. Часто в порыве страсти она готова была изменить своей праведности и стыдливости, но стоило ей вспомнить его безразличное лицо, как она холодела. Хира обладала выдержкой, и эта способность восполняла в ней недостаток праведности, помогая сохранить добропорядочность. Благодаря этой способности она довольно легко справилась со своим чувством к Дебендро, едва лишь поняла всю несостоятельность своих планов. Более того — и это тоже стало проявлением выдержки, — она снова поступила в служанки, надеясь, что в повседневных хлопотах по хозяйству сумеет вырвать из своего сердца жало бесплодной любви. Когда Ногендро покидал Гобиндопур, оставляя Кундонондини, Хира, известная своим послушанием, снова была принята в дом. Считаясь с желанием Кундо, Ногендро назначил Хиру ей в служанки.

Хира вернулась в дом Дотто еще и по другой причине. Она любила деньги. Считая Кундо будущей хозяйкой дома, она надеялась прибрать ее к рукам. «Деньги Ногендро перейдут к Кундо, — думала она, — а от нее — ко мне». Теперь Кундо стала хозяйкой в доме Ногендро, однако не приобрела никаких прав на деньги. Впрочем, Хира сейчас меньше всего думала о деньгах, принять их сейчас от Кундо для нее было равносильно яду.

Душевные муки безответной любви Хира перенесла бы, но перенести привязанность Дебендро к Кундонондини оказалось выше ее сил. Как только она услышала, что Ногендро покидает дом и отправляется в странствие, а Кундонондини остается за хозяйку, Хира вспомнила вишнуитку Хоридаши и ужаснулась. Оставалось найти подходящий момент, чтобы поставить капкан, и Хира стала терпеливо ждать.

План, задуманный Хирой, не был рассчитан на то, чтобы уберечь Кундо от неприятностей. Наоборот, ревность к Кундо вызывала в ней такую злобу, что служанка не только не стала бы оберегать свою госпожу, но и несказанно обрадовалась бы ее гибели.

Хира-служанка являлась причиной многих огорчений Кундо. Кундонондини видела, что Хира не проявляет к ней ни внимания, ни заботы, ни любви, но постоянно подчеркивает свое неуважение, бранит ее и даже оскорбляет. Кундо терпеливо и спокойно сносила все это. Даже когда слова вспыльчивой Хиры причиняли ей боль, она молчала, являлась человеком уравновешенным. Кун-до-хозяйка превратилась в служанку своей горничной, тогда как Хира сделалась госпожой над своей хозяйкой. Остальные слуги, видя переживания Кундо, не раз упрекали Хиру, но никто не смел тягаться с ней в красноречии.

Однажды управляющий, узнав о ее проделках, не выдержал.

— Убирайся! — закричал он. — Я увольняю тебя!

— А кто ты такой, чтобы увольнять меня? — спросила Хира, глядя на него широко раскрытыми злыми глазами. — Ты меня не нанимал. Меня нанял хозяин. Без него я никуда не уйду. Я могу так же уволить тебя, как ты меня.

Опасаясь оскорблений, управляющий не решился продолжать спор. Хира осталась. Кроме Шурджомукхи, никто не осмеливался наказать ее.

Однажды Хира отдыхала в беседке в саду. С тех пор как Ногендро и Шурджомукхи покинули дом, Хира завладела всеми беседками.

Темнело. На небе висела круглая луна. Ее свет отражался на блестящей поверхности листьев, пробиваясь сквозь густую листву деревьев, падал на белый мраморный пол, дрожал в чистом зеркале пруда. Воздух был напоен ароматом цветов.

Внезапно Хира увидела в беседке мужчину. Она узнала Дебендро. На сей раз он был в своей обычной одежде.

— Это очень смело с вашей стороны, — сказала Хира. — Если кто-нибудь заметит, вам несдобровать.

— Там, где Хира, мне нечего опасаться, — ответил Дебендро и сел рядом с ней, что весьма польстило служанке. Спустя некоторое время она спросила:

— Зачем пожаловали? Вам не удастся устроить встречу, на которую вы рассчитываете.

— Уже удалось. Я пришел, чтобы встретиться с тобой.

Льстивые речи хитреца не могли обмануть Хиру.

— А я и не знала, что судьба так благосклонна ко мне, — засмеялась она. — Ну а если и так, и счастье снова улыбнулось мне, пойдемте в какое-нибудь безопасное место, где я могла бы свободно смотреть на вас.

— Куда же мы пойдем? — поинтересовался Дебендро.

— Туда, где не надо никого опасаться. Пойдемте в ваш сад.

— Ты за меня не беспокойся.

— Если не за вас, то за себя я должна беспокоиться. Что со мной будет, если кто-нибудь увидит нас вместе?

Последний вопрос смутил Дебендро.

— Ладно, пойдем, — согласился он. — А ты не устроишь мне свиданьице с твоей новой хозяйкой?

В темноте Дебендро не заметил, что глаза Хиры вспыхнули ревнивым огнем.

— Как я могу это сделать? — спросила она.

— Ты все можешь.

— Хорошо, сидите здесь тихо, я приведу ее.

Хира вышла из беседки. Отойдя немного, она остановилась под деревом и глухо зарыдала. Затем вытерла слезы, направилась к дому, однако не пошла к Кундонондини, а, едва выйдя во двор, закричала:

— Скорей сюда! В саду вор!..

Вооружившись крепкими бамбуковыми палками, Добе, Чобе, Панре и Теяри бросились в сад.

Дебендро издали услышал топот тяжелых башмаков и увидел их черные бороды. Он выскочил из беседки и бросился наутек. Охрана преследовала Дебендро по пятам. Она могла бы схватить его, но не сделала этого, хотя кое-что беглецу, конечно, перепало. Нам неизвестно доподлинно, сколько ударов обрушилось на спину и голову Дебендро. Но мы знаем, что в тот же день его слуга, допив остатки бренди, недопитого хозяином, рассказывал своей любовнице, что ему пришлось натирать хозяина маслом, и он видел у него на спине огромный синяк.

Возвратившись домой, Дебендро принял два твердых решения. Первое — не посещать дом Дотто до тех пор, пока там служит Хира. И второе — отплатить ей за ее проделки.

И он отплатил ей. За невинную шалость Хира понесла жестокое наказание. Даже каменное сердце Дебендро разрывалось при виде столь ужасного возмездия. Но об этом после.

У дороги

Наступил сезон дождей. Стояла ненастная погода. Весь день лил дождь. Ни на минуту не выглядывало солнце. Все небо заволокло тучами. Скользкая дорога, на которой расползались ноги, вела в Бенарес. Дорога пустынна — кому охота мокнуть под дождем?! Тем не менее медленно брел по ней одинокий путник. На нем была желтая накидка, на шее — четки, на лбу — сандаловый знак, на голове — редкие седые волосы. В одной руке он держал круглый зонтик, а в другой — кувшин. Ночь застала его в пути — такая чернильно-черная ночь, что путник уже не разбирал дороги, но по-прежнему шел вперед, ведь это был отшельник, а для них день и ночь, дорога или бездорожье — все равно.

Полночь. Земля словно залита тушью, а небо задернуто черным покрывалом. Верхушки деревьев, сливаясь вместе, казались темной громадой. Моросил дождь. Время от времени вспыхивала молния, но ее свет был страшнее тьмы. Мгновенные вспышки порождали чудовищные видения, исчезающие во мраке.

Вдруг отшельник услышал чей-то тяжелый, тихий и болезненный стон. Отшельник остановился. В свете нескольких коротких вспышек молнии он увидел нечто, лежащее у дороги. Неужели человек? Еще вспышка... Сомнений не оставалось — это был человек!

— Кто ты, лежащий на дороге? — спросил отшельник.

Молчание.

— Кто ты? — снова повторил он.

На сей раз до его слуха донеслись едва уловимые всхлипывания. Отшельник поставил на землю кувшин и зонтик, стал на ощупь продвигаться вперед. Его руки вскоре коснулись чего-то мягкого.

— Кто же ты? — еще раз спросил он; рука скользнула по голове и задержалась на пучке волос. — О Дурга! Это женщина!

Не дожидаясь ответа, он поднял на руки почти бездыханное тело и, забыв о зонтике и кувшине, не разбирая дороги, прямо через поле пошел к деревне. Здешние места отшельник знал хорошо. С легким, словно детским телом на руках он довольно быстро проделал столь тяжелый путь. Говорят, что желание помочь погибающему и любовь к ближнему придают силы.

На краю деревни отшельник остановился возле небольшого домика, крытого соломой.

— Хора, дитя мое, ты дома? — спросил он.

— Я слышу голос учителя, — донесся из домика женский голос. — Вы давно здесь, учитель?

— Только что пришел, — отвечал отшельник. — Открой мне скорее, я в большой беде.

Хоромони распахнула дверь. Отшельник попросил ее зажечь свечу и осторожно опустил свою ношу на пол. Хора осветила женщину, и они долго рассматривали ее измученное лицо.

Женщина была не стара. Но по ее виду нельзя было определить возраст. Ее изможденное тело носило печать ужасных страданий. Когда-то, возможно, она и являлась красавицей, но сейчас от прежней красоты не осталось и следа. На ней было мокрое, грязное платье, все в лохмотьях. Мокрые волосы разметались по плечам. Глаза ввалились. Она чуть заметно дышала, но не открывала глаз и не приходила в сознание. Казалось, смерть бродила совсем рядом.

— Где вы ее нашли? — спросила Хоромони.

Отшельник рассказал ей обо всем, что с ним случилось, и добавил:

— Мне кажется, она умирает. Надо попробовать согреть ее, может, это поможет. Делай, что я тебе скажу.

По указанию отшельника Хоромони ловко переодела женщину в сухое платье, вытерла ей волосы и разожгла очаг. В комнате стало теплее.

— Вероятно, она давно ничего не ела. Дай ей немного молока, если у тебя есть.

Хоромони держала корову, и в доме всегда имелось молоко. Она согрела его и напоила женщину. Как только тепло разлилось по телу, несчастная открыла глаза.

— Откуда и кто ты, мать? — спросила Хоромони.

— Где я? — удивилась женщина, придя в себя.

— Я нашел тебя на дороге, ты была без чувств, и я принес тебя сюда, — ответил отшельник. — Куда же ты держишь путь?

— Очень далеко.

— Ты носишь браслеты, значит, ты замужем? — спросила Хоромони.

Лицо женщины исказила гримаса страдания. Хоромони растерялась.

— Дитя мое, как нам называть тебя? Как твое имя?

— Меня зовут Шурджомукхи, — после некоторого колебания ответила женщина.

На пути надежд

Надежды на выздоровление Шурджомукхи не было. Отшельник не мог определить причину ее болезни, и ему пришлось обратиться за помощью к деревенскому лекарю.

Рам Кришна Рай, прекрасно знакомый с шастрами, считался в деревне большим знатоком медицины. Осмотрев больную, он сказал:

— У нее кашель и, кроме того, жар. Очень тяжелая болезнь. Но, может, все-таки выживет.

Этот разговор происходил в другой комнате, и Шурджомукхи не слышала его. Рам Кришна Рай прописал лекарства, но требовать вознаграждения за лечение не решился. Он не был жаден.

Как только эскулап ушел, отшельник тотчас же дал Хоромони какое-то поручение, а сам подсел к Шурджомукхи.

— Учитель! — сказала Шурджомукхи. — Зачем вы так заботитесь обо мне? Я не заслуживаю сострадания.

— Сострадание — мой долг, — сказал старец. — У меня никого нет, я — отшельник. Моя святая обязанность — помогать ближнему. Если моя помощь не нужна тебе, она понадобится другому.

— Тогда оставьте меня и помогите другому. Меня вы спасти не можете.

— Почему?

— Потому что спасти меня — это не значит помочь мне. Помочь мне может только смерть. Когда вчера ночью я упала на дороге, я надеялась, что мой конец близок. Зачем вы спасли меня?

— Я не знал, что у тебя такое горе, но как бы ни было оно велико, самоубийство — большой грех. Никогда не замышляй его. И убийство, и самоубийство — тяжкий грех.

— Я не собиралась убивать себя. Смерть сама должна была прийти ко мне, мне только следовало ждать ее. Умирать, конечно, невесело. — При этих словах голос Шурджомукхи дрогнул и из глаз покатились слезы.

— Я вижу, — сказал отшельник, — что твои глаза наполняются слезами, когда ты начинаешь говорить о смерти. Значит, ты хотела умереть. Считай меня своим сыном, мать, и расскажи мне все, как рассказала бы сыну. Если в моих силах будет помочь тебе, я сделаю все, что нужно. Я для того и отослал Хоромони, чтобы поговорить с тобой наедине. Твои слова заставляют меня думать, что ты из хорошей семьи, и твоя болезнь — сердечная боль. Почему ты не хочешь рассказать мне обо всем?

— Да, я не хотела больше жить, — сказала Шурджомукхи со слезами на глазах. — Я не могла перенести своего позора, но сердечной боли у меня нет. Мое несчастье состоит в том, что перед смертью я не увижу больше мужа. Смерть — избавление для меня, но если я его не увижу, то даже смерть не принесет мне счастья. Если бы хоть еще разочек взглянуть на его лицо, я умерла бы спокойно.

Отшельник вытер глаза.

— Где твой муж? — спросил он. — Сейчас тебе нельзя двигаться, но, если я напишу ему, может, он приедет?

Измученное лицо Шурджомукхи на миг просияло, но радость ее тут же угасла.

— Он сможет приехать, если захочет, — сказала она упавшим голосом, — только я не знаю, захочет ли он. Я страшно виновата перед ним, но он добрый и, может быть, простит меня. Только он очень далеко отсюда, я, наверное, не доживу до его приезда.

— Где его дом?

— В округе Хорипур.

— Доживешь.

Отшельник взял перо и бумагу и под диктовку Шурджомукхи написал:

«Вы меня не знаете, я — брахман, отшельник. И я Вас тоже не знаю. Мне известно лишь, что госпожа Шурджомукхи — Ваша супруга и что сейчас она тяжело больна и находится в доме вишнуитки в деревне Модхупур. Мы стараемся спасти ее, но надежды на выздоровление нет. Я пишу Вам письмо, чтобы поставить Вас об этом в известность. Ее единственное желание перед смертью — видеть Вас. Если Вы можете простить ее — приезжайте!

Я исполняю этим волю матери и пишу Вам как сын, с ее согласия. Сама она писать не может.

Если Вы решитесь ехать, держите путь на Ранигандж. Там Вы найдете человека по имени Мадхоб Чондро Гонешами. Назовите ему мое имя, и он даст Вам провожатого, тогда Вы легко найдете Модхупур.

Если хотите исполнить волю Вашей жены, поторопитесь, иначе может быть поздно.

До встречи,

Сри Шиб Прошад Шорма».

— На чье имя посылать? — спросил отшельник, закончив письмо.

— Пусть Хоромони придет, тогда я скажу.

Когда Хоромони вошла, Шурджомукхи назвала имя Ногендронатха Дотто. Отшельник написал адрес, запечатал конверт и ушел, чтобы отнести письмо в ближайшее почтовое отделение.

Когда Шурджомукхи осталась одна, она сложила ладони, подняла глаза, полные слез, к небу и страстно взмолилась:

— О всевышний! Если ты действительно существуешь и хочешь, чтобы я была твоей верной рабыней, сделай так, чтобы это письмо не пропало. Всю жизнь я поклонялась стопам своего мужа. Но если эта святость открывает мне путь на небо — я не хочу ее. Единственное, чего я хочу, — это увидеть перед смертью своего мужа.

Однако письмо так и не дошло до Ногендро. Когда оно достигло Гобиндопура, Ногендро уже отправился в свой далекий путь. Почтальон вручил письмо управляющему.

Перед отъездом Ногендро распорядился, чтобы все письма на его имя пересылались по адресам, которые он будет сообщать по ходу своего странствия. За несколько дней до того, как пришло письмо отшельника, управляющий получил весточку от хозяина из Патны.

«Я плыву в Бенарес, — писал Ногендро. — Как только получишь мое письмо, вышли мне туда всю почту».

Когда Ногендро прибыл в Бенарес, то немедленно сообщил об этом управляющему. Тот в свою очередь отправил ему вместе с другой корреспонденцией и письмо отшельника.

Прочитав долгожданную весточку, Ногендро схватился за голову и в отчаянии взмолился:

— Милостивый всевышний! Не отнимай у меня рассудка!

Всевышний услышал его молитву и оставил ему разум. Ногендро вызвал секретаря и велел ему тотчас же устроить отъезд в Ранигандж, не считаясь ни с какими расходами. Той же ночью Ногендро покинул Бенарес.

Зеленый красавец Бенарес! Какой счастливец может покинуть тебя в осеннюю ночь?! Ночь безлунна. На небе мириады звезд. Если плыть в лодке по Ганге и смотреть в небо, то куда ни глянешь — всюду звезды! Они светят вечно, не зная отдыха и покоя! А внизу второе такое же небо — синяя водная гладь и тысячи огней, набережная, мосты и нескончаемая цепь сверкающих дворцов, отражающихся в чистом зеркале реки; небо, город, река — все залито светом... Ногендро вытер глаза. Красота природы слишком сильно волновала его сегодня...

Сейчас он ясно отдавал себе отчет в том, что письмо Шиба Прошада отправлено давно. Что же стало с его Шурджомукхи?

Ядовитое дерево Хиры зацвело

Хира злорадствовала, наблюдая, как охрана изгоняет Дебендро из сада, но прошло время, и она глубоко раскаялась в этом.

«Я нехорошо поступила, оскорбив его. Вероятно, Дебендро сердится на меня. Теперь мне не на что надеяться, все мои ожидания напрасны», — думала она.

Между тем Дебендро ломал себе голову над тем, как бы отомстить ненавистной Хире. Он послал за ней Малоти. Хира несколько дней капризничала, но наконец пришла. Дебендро ничем не проявил своего гнева и ни словом не обмолвился о происшедшем. Он разговаривал с Хирой мягко и нежно, словно ничего не случилось. Он плел для нее паутину, как паук, охотящийся за мухой.

Побуждаемая жадностью муха-Хира легко попала в нее. Она решила, что Дебендро простил ее и, может, даже любит. Хира была умна, но в этот момент рассудок явно изменил ей. Очевидно, на нее подействовала та самая сила, которая, по мнению древних поэтов, воскрешает мертвых.

Наконец Дебендро замолчал, взял танпуру и, вдохновившись изрядно выпитым вином, запел. Его чудесный голос переливался, как волны. Он очаровал Хиру, и она вся превратилась в слух. Сердце ее растаяло от любви, и Дебендро стал для нее самым красивым, сильным, самым достойным любви; слезы умиления покатились по ее щекам...

Дебендро отложил танпуру и краем одежды вытер ей глаза. Хира задрожала. Выпитое вино подбодрило Дебендро, и он заговорил весело и непринужденно, с такой нежностью и многозначительностью, что неискушенная, неопытная Хира увидела перед собой распахнутые ворота рая; но если бы она была благоразумна и холодна, то поняла бы, что эти ворота ведут в ад.

Затем Дебендро заговорил о любви. Сам он никогда не испытывал этого чувства, зато знал великие творения древних поэтов, что делало его необыкновенно красноречивым. Слушая из уст Дебендро неизъяснимо прекрасную чувственную песнь, Хира воображала его божеством и трепетала от любви. А Дебендро, словно первая весенняя пчелка, тонко звенел над ее головой, и она мягко и нежно вторила его восторженному пению. Потом Дебендро попросил ее спеть. Опьяненная вином и страстью, Хира запела. Ее большие, красивые глаза блестели, лицо светилось. Взволнованный голос, казалось, дрожал и рвался ввысь. Это была песнь о любви, полная мольбы и благодарности.

И тогда в той грешной юдоли две беспутные души, предавшись греховной страсти, обещали друг другу вечную любовь.

Хира умела владеть своими чувствами, но инстинкт обманул ее, и она, как глупая мошка, кинулась в огонь. Зная непостоянство Дебендро, ей следовало бы найти в себе силы и устоять, но этого не случилось. Страсть победила, Хира сдалась. А Дебендро клялся ей в любви, но тут же забывал свои клятвы... И только в хлопотах по хозяйству в чужом доме лишь на время утихала щемящая, сосущая, как червь, тоска Хиры.

Щедрая порция плодов ядовитого дерева выпала на долю Хиры благодаря необузданности страстей.

Говорят, что грех не наказуется на этом свете. Правда ли это, не знаю, но вы увидите, что и на этом свете страдает тот, кто не умеет смирять свои желания.

Шурджомукхи нашлась

Пролились дожди. Пришла и ушла осень. Высохла земля. Созрел рис. На прудах снова расцвели лотосы. По утрам на листве дрожали капли росы. Вечерами над землей плыл дымок.

Ранним утром в один из дней месяца картик[43] по дороге в Модхупур несли паланкин. Деревенские мальчишки, завидев столь редкое зрелище, побросали свои игры и столпились у обочины; женщины, шедшие по воду, остановились в некотором отдалении, не опуская кувшины с бедер, и с удивлением наблюдали необыкновенную картину; те, что помоложе, глядели украдкой, чуть отодвинув с лица край сари, другие, не стесняясь, таращили глаза. Мужчины, убиравшие в поле рис, с серпами в руках и с тюрбанами на голове, раскрыв от изумления рты, следили за чудом: из паланкина выглядывала нога, обутая в башмак.

По общему мнению, в паланкине несли англичанина. А всеведущие мальчишки утверждали, что это женщина.

Как только паланкин опустили на землю и оттуда появился Ногендро, многие поклонились ему — ведь на нем были брюки и шляпа! Вдруг это полицейский или какой-нибудь важный чиновник?..

Ногендро ответил на приветствие и, обратившись к одному из старейших «зрителей», спросил, не знает ли он, где находится обитель Шибы Прошада. Старик, конечно, знал, но, решив, что точный ответ повлечет за собой расследование какого-нибудь убийства, ответил:

— Откуда мне знать, господин, я стар и глуп...

Ногендро понял, что здесь ему не добиться толку, если он не найдет какого-нибудь мало-мальски культурного человека, и направился к дому доктора Рама Кришны Рая.

Узрев в госте интеллигентного человека, Рам Кришна вежливо предложил ему сесть. Ногендро осведомился об отшельнике.

— Саньяси-учителя сейчас здесь нет, — ответил хозяин.

— А где он? — спросил огорченный Ногендро.

— Не знаю. Он не посвящает нас в свои планы. Мне известно только, что он никогда не задерживается подолгу на одном месте, все время в пути.

— Кто-нибудь знает, когда он вернется?

— Мне он тоже очень нужен, и я уже всех спрашивал об этом, но никто ничего не знает.

Ногендро сидел опечаленный, не зная, что предпринять.

— Давно он ушел? — снова спросил он.

— Он пришел сюда в месяце срабон, а в месяце бхадро[44] покинул эти места.

— А жилище вишнуитки Хоромони может мне кто-нибудь показать?

— Дом Хоромони стоял у самой дороги. Но теперь его нет. Он сгорел.

Ногендро схватился за голову.

— Где же Хоромони? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Этого тоже никто не знает. Она исчезла в ту ночь, когда сгорел ее дом. Некоторые предполагают, что она сама подожгла его.

— Скажите, кроме Хоромони, никого не было в этом доме? — упавшим голосом спросил Ногендро.

— Нет... Между прочим, в месяце срабон там жила какая-то больная женщина. Ее подобрал где-то на дороге сам отшельник и оставил на попечении Хоромони. Мне кажется, ее звали Шурджомукхи. Она сильно кашляла. Я лечил ее, и она бы выздоровела, если бы...

— Что «если бы»?! — У Ногендро перехватило дыхание.

— Если бы эта женщина не сгорела вместе с домом.

От неожиданности Ногендро рухнул со стула и так ударился головой об пол, что потерял сознание. Доктор поднял его, уложил в постель и стал за ним ухаживать.

О, жаждущие жить! Мир отравлен ядом. Ядовитое дерево растет в каждом дворе! О, жаждущие любить!..

Все кончилось

«Все кончилось». Так думал Ногендро, когда однажды вечером покидал Модхупур. «Для меня теперь все кончилось», — твердил он про себя.

Что кончилось? Счастье? Оно ушло в тот день, когда Шурджомукхи покинула их дом. Чего же он лишился теперь? Надежды. До тех пор пока жива надежда — все живо, надежда уходит последней. Теперь для Ногендро кончилось все, и он возвращался в Гобиндопур с разбитым сердцем. Он не собирался жить в своем доме — он шел, чтобы навсегда попрощаться с ним. О, это было нелегкое дело! Требовалось распорядиться имуществом, составить у нотариуса бумаги на передачу земли, дома и другой недвижимости племяннику Шотишчондро; передать все движимое имущество Комолмони, пусть она все заберет себе; взять с собой немного денег, чтобы прожить остаток жизни, отослать Кундонондини к Комолмони, ознакомить Сришчондро с делами, выплакаться в комнате Шурджомукхи; взять ее украшения и увезти их с собой, чтобы, умирая, смотреть на них. После этого можно навсегда проститься с родным домом и снова уехать, чтобы прожить остаток дней где-нибудь в глуши, вдали от всех.

Так думал Ногендро, садясь в паланкин. Паланкин был открытый, и Ногендро видел лунную ночь, небо, усыпанное звездами, слышал тонкий звон проводов на телеграфных столбах вдоль дороги. Но ничто теперь не радовало Ногендро. Свет луны казался колючим, все его раздражало. Природа словно издевалась над ним. Зачем она сейчас так же хороша, как в дни его счастья? Зачем также, как прежде, лунный свет дрожит на длинных стеблях травы, волнуя его сердце? И сейчас небо такое же синее, такие же белые облака, такие же яркие звезды и шаловливый ветер! Так же пасется скот, смеются люди, вращается земля, жизнь движется по-прежнему!

Нет, бессердечие природы невыносимо! Почему не разверзается земля, чтобы поглотить Ногендро вместе с паланкином?!

Ногендро понимал, что во всем виноват только он один. Ему лишь тридцать три года, а между тем все уже позади. Того, чем наделил его всевышний при рождении, должно было хватить надолго. Всевышний никому не давал так много. Богатство, положение — все было у Ногендро с первого дня появления на свет. Господь не поскупился и на разум, без которого все эти блага не принесли бы счастья. Родители дали ему прекрасное образование — трудно найти человека более просвещенного, чем он. Природа щедро одарила его красотой, силой, здоровьем; на его счастливую долю выпало и то, что нельзя купить ни за какие богатства, что является самым дорогим даром в жизни, — это бесконечно любящая и преданная жена. Был ли на свете человек счастливее Ногендро? И есть ли сейчас человек, более несчастный, чем он? Если бы все это дали ему теперь, он, не задумываясь, уступил бы свое место любому носильщику за право ощущать блаженство покоя.

«Есть ли в тюрьме преступник, более несчастный, чем я? — думал Ногендро. — Убийца губит чужого человека. Я убил Шурджомукхи. Как мог я быть таким бесчувственным, чтобы обречь ее на скитание и гибель в огне? Я — убийца Шурджомукхи. Есть ли на свете преступник, более грешный, чем я? Разве Шурджомукхи была мне только женой? Она являлась для меня всем — женой, другом, сестрой, возлюбленной, матерью, преданной дочерью, наставником, верной служанкой. Моя Шурджомукхи! Где ты? Подруга дней, хозяйка дома, моя вера, мое украшение! Ты — звезда моих очей, бальзам моей души, мое дыхание, моя жизнь! Ты разделяла со мной радость и горе, наставляла в трудностях, вдохновляла в делах! Что может быть дороже тебя? Ты для меня свет, который я вижу, песня, которую слышу, воздух, которым дышу, мир, который я ощущаю! Ты — мое настоящее, мое прошлое, мое будущее, ты — мой покой и пустота там, в другом мире. Как мог я быть таким жестоким, чтобы не оценить подобного сокровища?»

Внезапно Ногендро спохватился: он сидит в паланкине, а несчастная Шурджомукхи шла пешком! И он спешился, пустые носилки несли за ним. На первом попавшемся базаре он продал паланкин и простился с носильщиками. Оставшийся путь Ногендро решил пройти сам.

«Теперь я посвящу свою жизнь искуплению вины за убийство Шурджомукхи, — думал он. — Уходя из дома, Шурджомукхи лишилась всего, я тоже откажусь от всего: от денег, имущества, слуг, друзей... Я перенесу все страдания, какие испытала она. Я буду идти пешком, есть что попало, спать под открытым небом или в сарае. И если я когда-нибудь встречу женщину, отверженную, как она, я не пожалею жизни, чтобы помочь ей. Я оставлю лишь самое малое для себя, все остальное отдам тем несчастным, которые остались без крова и приюта, и в дарственной Шотишу напишу, чтобы половину имущества при моей жизни он отдал в пользу несчастных женщин. Можно искупить преступление. Но как поступить с горем? Его может искупить только смерть. Смерть — конец печали. Почему же ко мне не приходит это искупление?» И, закрыв глаза, Ногендро стал молить всевышнего, чтобы он послал ему смерть.

Все кончилось, остались только страдания

Наступила полночь. Сришчондро сидел в своей конторе один.

Вдруг дверь отворилась и в проеме показался Ногендро с холщовым мешком в руках. Он молча бросил мешок на пол, а сам опустился на стул.

При виде его изможденного, потемневшего лица Сришчондро растерялся и не знал, о чем спрашивать. Ему было известно, что, находясь в Бенаресе, Ногендро получил письмо от отшельника и направился в Модхупур. Обо всем этом Ногендро написал ему из Бенареса, перед тем как тронуться в путь.

Сейчас молчание Ногендро было невыносимо. Видя, что он не начинает разговор, Сришчондро сам подошел к нему и, взяв за руку, сказал:

— Ногендро, брат мой, почему ты молчишь? Скажи, ты был в Модхупуре?

— Был, — кратко ответил Ногендро.

— Ты не виделся с отшельником? — осторожно спросил Сришчондро.

— Нет.

— Ты ничего не знаешь о Шурджомукхи? Где она?

— Там! — Ногендро поднял вверх палец.

Сришчондро не сказал больше ни слова. Ногендро тоже сидел молча, опустив голову. Потом вдруг встрепенулся.

— Ты не признаешь, что там что-то есть, а я — признаю! — сказал он.

Сришчондро знал, что раньше Ногендро отрицал загробный мир, и понял, что значат его слова теперь. Ногендро понял, что этот мир — плод его любви и страданий. Шурджомукхи нет — это невыносимо. Шурджомукхи там — в этом есть какое-то утешение.

Оба молчали. Сришчондро понимал, что утешать бесполезно. Утешения только растравляют рану. Чужое участие усиливает боль. Он поднялся и пошел распорядиться, чтобы приготовили Ногендро постель; спросить о еде он не решался, подумав, что об этом позаботится Комолмони.

Но как только Комола услыхала, что Шурджомукхи больше нет в живых, она все побросала и, не обращая внимания на маленького Шотиша, выбежала из дома.

Служанка увидела, что Комолмони рыдает, упав на землю, волосы ее разметались по траве, и незаметно подослала к ней Шотиша.

Шотишчондро подошел, сел рядом и некоторое время молча смотрел на мать. Затем просунул свой пальчик под ее подбородок и попытался поднять мамино лицо. Комолмони молча подняла голову. Тогда Шотиш поцеловал мать, чтобы вызвать на ее лице улыбку. Комолмони погладила сына, но не улыбнулась и ничего не сказала. Тогда Шотиш обвил руками шею матери, положил голову к ней на плечо и заплакал.

Кто, кроме всевышнего, может проникнуть в детское сердце и объяснить, отчего дитя плачет?

Бедняге Сришчондро не оставалось ничего лучшего, как положиться на собственный разум. Приготовив закуску, он вернулся к Ногендро.

— Оставь это, — сказал Ногендро, — сядь. Мне нужно с тобой поговорить, ради этого я и пришел сюда.

И Ногендро рассказал Сришчондро все, что узнал от Рама Кришны Рая, и о своих планах на будущее.

— Неужели ты не встретился с отшельником? удивился Сришчондро. — Это странно! Ведь он выехал вчера из Калькутты в Модхупур разыскивать тебя.

— Что ты говоришь?! Где ты отыскал его?

— Это человек большой души, — сказал Сришчондро. — Не получив ответа на свое письмо, он сам отправился искать тебя в Гобиндопур. Он не нашел тебя, зато узнал, что его письмо переслали в Бенарес, где ты его и должен получить. Тогда, не теряя времени и не сказав никому ни слова, этот благороднейший из людей снова пустился в путь. Оттуда он опять приехал в Гобиндопур. Но там о тебе ничего не знали, ему сообщили только, что, может, я что-нибудь знаю о тебе. Он приехал ко мне. Это было позавчера. Я показал ему твое письмо. И вчера он снова отправился в Модхупур в надежде встретиться с тобой. Вчера ночью вы должны были встретиться в Ранигандже.

— Я не был вчера в Ранигандже, — сказал Ногендро. — Он говорил тебе что-нибудь о Шурджомукхи?

— Об этом я тебе поведаю завтра.

— Ты хочешь пощадить меня. Но то, что я пережил, неповторимо. Говори...

Тогда Сришчондро рассказал ему все, что знал со слов отшельника, о его встрече с Шурджомукхи, о ее болезни и о том, что она почти выздоровела. Многое в своем рассказе он опустил и не упомянул о тех мучениях, которые перенесла Шурджомукхи. Но и сказанного было достаточно, чтобы Ногендро поднялся и в слезах выбежал из дома. Сришчондро хотел последовать за ним, но Ногендро запротестовал, и тому пришлось остаться. До глубокой ночи Ногендро как безумный метался по дорогам. Он хотел только одного — забыться в шумном людском потоке. Но в столь поздний час дороги были пустынны, и он вернулся в дом Сришчондро.

Сришчондро молча сел рядом.

— У меня есть еще несколько вопросов к тебе, — произнес Ногендро. — Отшельник, вероятно, говорил тебе, куда она шла и зачем. Не может быть, чтобы она ничего ему не сказала.

— Какой толк вспоминать об этом сейчас? Ты устал, тебе надо отдохнуть.

— Говори! — повелительно воскликнул Ногендро и сдвинул брови. У него был вид обезумевшего человека, он стал мрачным, словно туча перед грозой.

— Хорошо, я скажу, — согласился испуганный Сришчондро, и лицо Ногендро слегка просветлело. — Из Гобиндопура Шурджомукхи медленно шла пешком по безлюдной дороге.

— Как медленно?

— В день милю, полторы...

— Она не взяла с собой денег, чем же она питалась?

— Голодала, иногда просила милостыню... Ты с ума сошел?! — вдруг закричал Сришчондро и бросился к Ногендро, увидев, как тот, сжав горло руками, пытается задушить себя. — Разве своей смертью ты спасешь Шурджомукхи? — спросил он, держа Ногендро за руки.

— Говори, — требовал тот.

— Пока ты не успокоишься, я не скажу ни слова.

Но Ногендро ничего не слышал. Рассудок уже покидал его. Перед его затуманенным взором возник чудесный образ Шурджомукхи. Вот она сидит на золотом троне. Свежий ласковый ветерок играет ее волосами. Поют птицы под нежную мелодию лютни. У ног ее распустились красные лотосы; под балдахином трона горят сотни лун, мириады звезд. А он стоит в тени поодаль. Все его тело ноет, а демоны все хлещут и хлещут его розгами. Но Шурджомукхи подняла руку, и демоны разбежались в разные стороны.

Сришчондро долго старался привести Ногендро в чувство. Вдруг тот закричал:

— Шурджомукхи! Дорогая! Где ты?

Ошеломленный, Сришчондро буквально оцепенел.

Наконец рассудок возвратился к Ногендро.

— Говори, — снова повторил он.

— Что еще говорить?! — испугался Сришчондро.

— Говори, или мое сердце не выдержит...

— Шурджомукхи мучилась недолго, — продолжал Сришчондро. — Один состоятельный брахман с семьей ехал в Бенарес. До Калькутты они добирались в лодке и остановились перекусить как раз в том месте, где Шурджомукхи прилегла отдохнуть. Жена брахмана разговорилась с ней, узнала, что она тоже держит путь в Бенарес, и, растроганная ее красотой, предложила ехать с ними вместе.

— Кто этот брахман? Где он живет? — прервал рассказ Ногендро, но затем, спохватившись, сказал: — Продолжай...

— Так они плыли до Калькутты на лодке, от Калькутты до Раниганджа ехали поездом, от Раниганджа на волах. Ей не пришлось идти пешком.

— А потом брахман покинул ее?

— Нет, она сама рассталась с ними. Она не захотела ехать в Бенарес. Разве она могла не видеться с тобой так долго? От Бархи, движимая одним только желанием — увидеть тебя, она пошла пешком. — Глаза Сришчондро наполнились слезами.

Это смягчило сердце Ногендро, он прижался головой к груди Сришчондро и зарыдал. Все время, пока Ногендро искал Шурджомукхи, он старался не плакать. Его горе было слишком велико, чтобы плакать. Но теперь долго сдерживаемые слезы хлынули неудержимым потоком. Он плакал безутешно, как ребенок, спрятав лицо на груди Сришчондро. Слезы слегка приглушили боль. Горе без слез — вестник мрачного Ямы.

— Больше не нужно говорить об этом сегодня, — сказал Сришчондро, когда Ногендро немного успокоился.

— А что там говорить? Я знаю все, что произошло потом. Из Бархи она одна шла пешком в Модхупур. Усталая, голодная, и в ясную погоду, и в дождь, без крова над головой. Измученная и больная, она упала на дороге, желая только одного: смерти.

Сришчондро молчал.

— Брат, зачем ты зря терзаешь себя? — через некоторое время промолвил он. — Ты не виноват. Ты не мог воспрепятствовать ее воле и желанию. Зачем винить себя в том, что произошло не по нашей воле?

Ногендро не понял Сришчондро. Он знал, что виной всему был он один, зачем он не вырвал семя ядовитого дерева из своего сердца?

Хира пожинает плоды ядовитого дерева

Хира разменяла золото на медяшки. Так бывает с долго питаемыми иллюзиями, когда в один прекрасный день какой-нибудь опрометчивый поступок не оставляет от них и следа. То же случилось и с Хирой. Драгоценность, ради которой она разменяла свое золото, оказалась простой медяшкой.

Любовь Дебендро, словно разлив реки, оказалась недолговечна. Всего несколько дней — и эта любовь исчезла, оставив Хиру в грязном болоте. Теперь она напоминала человека бедного, но честолюбивого, в течение многих лет из последних сил копившего средства на какой-нибудь праздник, например, женитьбу сына, но ради одного дня счастья спустившего все до копейки и теперь одиноко стоящего на распутье.

Дебендро бросил ее, как бросает шаловливый ребенок слегка надкусанный, еще незрелый плод манго. Но Дебендро не только бросил, он унизил и опозорил ее.

В день их последнего свидания Хира упала в ноги Дебендро и взмолилась:

— Не оставляй свою рабыню.

Дебендро сказал:

— Я столько времени возился с тобой только ради Кундонондини. Если ты устроишь мне встречу с ней, я буду с тобой разговаривать, если же нет — все кончено. Так я плачу тебе за твою гордость. Можешь с этим венцом позора возвращаться к себе домой.

От гнева у Хиры потемнело в глазах. Когда она пришла в себя, то на Дебендро обрушился такой поток ругательств и проклятий, какой способна исторгнуть лишь женщина крикливая и распущенная. Глаза ее налились кровью, брови угрожающе сдвинулись. Дебендро не выдержал и пинками выпроводил ее из обители любовных утех.

Хира — низкая женщина, но Дебендро — просто животное. Так бесславно исчезли обещания вечной любви.

Избитая Хира не пошла домой. В Гобиндопуре жил чандал[45], который торговал лекарствами и лечил только неприкасаемых. Он понятия не имел ни о медицине, ни о лекарствах, но у него имелись такие капли, которые могли умертвить человека.

Той же ночью она подошла к его дому, позвала его и многозначительно сказала:

— Шакал залез ночью в мой дом и съел рис. Я не успокоюсь, пока не убью его. Надо подложить яда в рис, чтобы он съел его и подох. У тебя есть яд. Продай мне такой, что убивает сразу.

Басне о шакале чандал не поверил.

— У меня есть все, что пожелаешь, — ответил он. — Но я не могу торговать этим. Если я продам тебе яд, то попаду в полицию.

— Не волнуйся, — успокоила его Хира. — Об этом никто ничего не узнает, клянусь тебе Кришной и Гангом. Дай мне столько яда, чтобы хватило на двух шакалов, я заплачу тебе пятьдесят рупий.

Чандал, вероятно, понял, о каком шакале идет речь, но не мог побороть искушения получить пятьдесят рупий. Хира сбегала домой и принесла деньги. Чандал подал ей пакет со смертельным для человека змеиным ядом.

Уходя, Хира предупредила:

— Смотри, никому не проболтайся, не то нам обоим несдобровать.

— Что ты, мать! Я тебя не знаю.

И Хира, успокоенная, вернулась домой.

Дома она долго плакала, держа пакетик с ядом в руках, а затем вытерла слезы. «Чем я провинилась, что должна отравиться? — подумала она. — Я не могу умереть раньше того, кто погубил меня, и не стану пить этот яд. Пусть его примет сначала он или его возлюбленная Кундонондини. Сначала я убью кого-нибудь из них, а потом уже отравлюсь сама».

Бабушка хиры

Бабка Хиры — заноза,

Корзина навоза,

Бредет пешком,

Зубы торчком.

Нос крючком.

Бабушка Хиры с клюкой в руке медленно брела по дороге, а ее сопровождала гикающая и пляшущая толпа мальчишек.

Трудно сказать, было ли в этой песенке что-нибудь от желания обидеть ее, но бабушку Хиры она весьма волновала, и на головы мальчишек сыпались ужасные проклятия: она призывала себе в помощь бога Яму и требовала голодной смерти для отцов своих обидчиков.

Только у дверей дома Ногендро старушка избавилась от преследователей, которые тотчас же покинули поле боя, едва завидев черные бороды привратников. Удирая, мальчишки по очереди пели:

Рамчорон Добе,

На ногу ты скор!

Завалился Добе спать,

Карауля двор.

Что ты будешь делать,

Коль залезет вор?

Рамдин Панре с палкой

Шляется всю ночь,

Очень хочет Панре спать,

А уснуть невмочь.

Как увидит вора, удирает прочь!

Лалчанд Сингх танцует славно,

Он, как Яма, ест исправно.

По душе ему еда,

А работа — никогда!

Привратники послали им вдогонку несколько выражений, которых не сыщешь в словаре, и этим дело закончилось.

Бабушка Хиры, постукивая клюкой, подошла к дому доктора, который жил у Ногендро.

— Скажи, отец, где тут доктор? — спросила она, обращаясь к человеку, вышедшему к ней навстречу.

— Я и есть доктор, — ответил он.

— Стара стала совсем, ничего не вижу, годков-то мне уже десятков семь, а может, и девять... Несчастье у меня, господин. Был сын — взял Яма, теперь вот внучка... — Старуха запричитала и заплакала.

— Что у тебя стряслось? — спросил доктор.

Старуха, не отвечая на вопрос, начала выкладывать ему всю свою жизнь, и, когда она со всхлипываниями закончила рассказ, доктор опять спросил ее:

— Чего же ты хочешь? Что у тебя случилось?

Старуха начала было опять с биографии, но, чувствуя, что доктор теряет терпение, переключилась на Хиру, на ее мать, отца, мужа... С великим трудом доктор постигал истину, ибо она тонула в родословной и слезах.

А истина заключалась в том, что старухе требовалось лекарство для Хиры. Хира сошла с ума. Ее мать, будучи еще беременной ею, тоже сошла с ума и через некоторое время умерла. Хира же с детства являлась очень рассудительной, никто не замечал за ней признаков болезни, которой страдала ее мать, но сейчас старухе кое-что кажется подозрительным. Временами, оставаясь одна, Хира смеется, плачет, танцует, иногда кричит, падает в обморок. Старуха просит для нее лекарство.

— У твоей внучки истерия, — подумав, определил доктор.

— Да, да, отец! А от этой «интерии» есть лекарство?

— А как же? Держи внучку в тепле. Я дам тебе касторку. Ты сначала напои ее этим лекарством, а потом придешь за другим.

Доктор был очень ученый человек.

Старуха взяла пузырек с касторкой и снова застучала по дороге клюкой. Навстречу ей попалась соседка.

— Что ты несешь, бабка Хиры? — спросила она.

— Доктор сказал, что у Хиры интерия и дал кестору. Как ты думаешь, пройдет от кесторы интерия?

Соседка долго думала и наконец изрекла:

— Наверное, пройдет. Все в воле Кесты[46]. Его надо только попросить, и он вылечит интерию. Но скажи мне, бабка Хиры, откуда у твоей внучки столько интересу?

Теперь надолго задумалась старуха.

— Молодость все... — наконец прошамкала она.

— Знаешь что, возьми мочу молочного теленка и дай ей попить. Я слышала, что от нее пропадают интересы.

Старуха пошла дальше. По дороге она вспомнила, что доктор говорил что-то о тепле. Придя домой, она развела огонь и поднесла его к лицу Хиры.

— Что ты?! Зачем?! — закричала Хира.

— Доктор велел держать тебя в тепле, — отвечала старуха.

Мрачный дом — мрачная жизнь

В Гобиндопуре у Дотто был огромный дом, состоящий из шести флигелей. Во время отсутствия Шурджомукхи и Ногендро все они погрузились в темноту. В конторе работало несколько клерков, в онтохпуре жила только Кундонондини и несколько родственниц-приживалок.

Без луны не исчезнет мрак темной ночи. В доме завелась паутина, повсюду лежала пыль. На карнизах развелись голуби, на крыше поселились воробьи. В саду лежал ворох листьев, пруд зарос. Цветущий сад превратился в джунгли, во дворе появились шакалы, в сарае развелись крысы. Мебель стояла в чехлах, ее грызли мыши. День и ночь в темноте сновали летучие мыши, крысы и скорпионы. Почти всех любимых Шурджомукхи птиц съели кошки. Гусей передушили шакалы. Павлины одичали. Коровы отощали и не доились. Собаки Ногендро загрустили — не играли, не лаяли, молча сидели на цепи. Некоторые из них подохли, другие сбесились или вовсе сбежали со двора. Лошади болели. В конюшне повсюду было разбросано сено, солома, трава, голубиный пух и перья. Лошадей иногда кормили, а иногда и нет. Конюхи редко заглядывали сюда, больше отсиживаясь дома. Дом обветшал, карнизы покривились, местами треснули, осели оконные рамы, ставни, покосились перила. На циновках перед домом стояли лужи воды (вместо символов процветания, рисуемых на стенах), в книжных шкафах развелись огромные жуки, охотившиеся за тараканами, в висячих лампах воробьи свили гнезда.

В доме не было хозяйки, не было Лакшми. Без Лакшми и обитель Вишну[47] выглядит пустой.

Кундонондини жила в этом доме одна, словно неожиданно распустившаяся роза в запущенном, заросшем травой саду. Она ела и одевалась так же, как все другие обитатели дома. Если кто-нибудь вдруг называл ее хозяйкой, она считала, что над ней смеются. Любой вопрос управляющего, заданный ей через служанку, заставлял тревожно биться ее сердце. И вообще Кундо страшно боялась управляющего. На то имелись свои причины.

Ногендро не писал ей, он писал управляющему, и это были единственные письма Ногендро, которые она могла читать. Она выпрашивала их, но не возвращала управляющему — они превратились в ее вечернюю молитву. Кундо жила в вечном страхе, что наступит момент, когда управляющий потребует их обратно, и при одном упоминании его имени у нее пересыхало во рту.

Управляющий узнал об этом от Хиры и никогда не требовал писем обратно, просто переписывал их, прежде чем отдать Кундо.

Шурджомукхи пережила страшные муки, но разве Кундонондини не страдала? Шурджомукхи любила мужа, а разве Кундо не любила его? Ее маленькое сердечко вмещало столько любви! Но оно не могло рассказать о ней, словно какая-то невидимая, твердая рука постоянно удерживала его. Еще задолго до женитьбы, чуть ли не с самого детства, Кундо любила Ногендро, но никто не знал об этом. Она не надеялась на ответную любовь и даже не мечтала о ней, терзая себя безнадежным отчаянием. И вдруг ей досталась луна с неба! Но где же теперь эта луна? За что Ногендро оттолкнул ее? Кундо думала об этом день и ночь, обливаясь слезами.

Ну хорошо, Ногендро сначала не любил Кундо, потом полюбил, а Кундо? Какая доля досталась ей? Почему же ей нельзя хотя бы изредка видеть его?

О нет... Ногендро считает, что Кундо — причина всех несчастий, начало всех бед. А Кундо? Знает ли она, в чем ее вина?

Не в добрый час женился на ней Ногендро. Не радует такая женитьба, как не радует солнце изнывающих от жажды.

«Я виновата в том, что случилось с Шурджомукхи, — думала Кундо. — Шурджомукхи приютила меня, любила как сестру, а я сделала ее нищей. Есть ли на свете человек более несчастный, чем я? Почему я не умерла до сих пор? Зачем я живу?»

«Нет, — через некоторое время снова думала она, — сейчас я должна жить. Я должна еще раз взглянуть на нее — она обязательно вернется... (Кундо ничего не знала о смерти Шурджомукхи.) Какой толк умирать сейчас? Надо дождаться Шурджомукхи. А потом умереть, чтобы не мешать больше ее счастью».

Возвращение

Все необходимые в Калькутте дела были закончены; завещание написано, и в нем оговорена особая награда отшельнику и неизвестному брахману. Нотариальная контора находилась в Хорипуре, и потому Ногендро, захватив с собой завещание, отправился в Гобиндопур. Сришчондро приложил немало стараний, чтобы отговорить Ногендро от его затеи с завещанием и бродяжничеством, но все напрасно. Теперь ему ничего не оставалось, как сесть в лодку и последовать за зятем. Комолмони не могла лишиться своего любимого советника-министра и потому, никого ни о чем не спрашивая, взяла Шотиша и тоже села в лодку.

Комолмони бывала в Гобиндопуре после исчезновения Шурджомукхи. И всякий раз Кундонондини казалось, что на небе снова вспыхивали звезды, но Комола сердилась на нее и не желала ее видеть.

На этот раз исхудавшее лицо Кундонондини огорчило Комолмони, и от гнева ее не осталось и следа. Она старалась развеселить Кундонондини и сообщила ей о возвращении Ногендро. Это известие вызвало улыбку на лице девушки, но когда Комола рассказала ей о смерти Шурджомукхи, Кундонондини заплакала.

Здесь многие прелестные читательницы посмеются: мол, «плачет кошка о смерти рыбки». Но Кундо была искренне огорчена. Ей и в голову не могло прийти радоваться смерти соперницы. «Ты плачешь о ее смерти? Глупая женщина! Теперь ведь ты хозяйка! — скажут мои читательницы. — Мы были бы рады за тебя, если бы ты для виду поплакала немного, а в душе посмеялась бы над тем, что плачет кошка о смерти рыбки.

Комолмони, успокаивая Кундо, успокоилась и сама. Сначала она тоже долго плакала, а потом вытерла слезы и подумала:

«Что толку в слезах? Сришчондро огорчается, а Шотиш плачет, когда плачу я, а разве слезы помогут вернуть Шурджомукхи? Зачем же плакать? Я никогда не забуду Шурджомукхи, но почему мне не смеяться, когда радуется Шотиш?» И Комолмони перестала плакать и сделалась прежней.

— Лакшми покинула обитель Вишну, — сказала она мужу. — Когда брат вернется, ему придется спать на листе баньяна.

— Ничего, — ответил Сришчондро, — мы успеем все привести в порядок.

Сришчондро занялся каменщиками, подсобными рабочими, слугами и садовниками, а Комолмони так круто повернула дело, что по всему дому поднялся писк летучих мышей, кротов, крыс, заворковали голуби, летая с карниза на карниз, встревожились воробьи и ринулись к закрытым окнам в надежде вырваться на свободу, но, врезаясь в стекла, камнем падали вниз. Служанки, вооруженные щетками, носились из угла в угол. И дом засиял вновь.

Наконец в один из вечеров вернулся Ногендро. Его скорбь, как бурный прилив, всколыхнулась и спала. Печаль немного улеглась, хотя и не стала меньше, но он относился к ней терпеливее. К Ногендро частенько заходили соседи, он беседовал с ними, но никогда не вспоминал о Шурджомукхи. Видя его терпеливые страдания, люди невольно проникались его печалью. Старые слуги кланялись ему в ноги и вытирали слезы. Только одного человека заставлял страдать и мучиться Ногендро. Это была несчастная Кундонондини, которую он не хотел видеть.

При слабом свете светильника

Ногендро приказал устроить ему постель в спальне Шурджомукхи. Узнав об этом, Комолмони лишь пожала плечами.

В полночь, когда все засыпали, Ногендро шел в комнату Шурджомукхи. Он шел туда не спать, а плакать.

Спальня Шурджомукхи представляла собой просторную уютную комнату. Эта комната являлась храмом счастья для Ногендро, и потому он так бережно сохранял ее. Высокий потолок, пол из черно-белого мрамора, стены, расписанные синими, голубыми и красными лотосами с маленькими птицами по верхнему краю. В углу стояла дорогая деревянная кровать, отделанная слоновой костью, вдоль стен — несколько деревянных скамеечек, большое зеркало и другая мебель. На стенах висели картины, написанные художником-индийцем, учившимся рисовать у англичан. Шурджомукхи и Ногендро сами подсказывали ему сюжеты. Потом они вставили картины в рамы и повесили их в спальне.

На одной картине была изображена сцена из «Кумарасамбхавы»[48]. На вершине горы — погруженный в раздумье Шива. Его верный Найди с золотой палицей стоит у входа в хижину, увитую лианами, и подает деревьям знак молчать. Тишина. Все насекомые попрятались в листве. Дремлют антилопы. Здесь же присутствует и Мадана, который намерен помешать Шиве. Рядом с ним бог весны — Ваганта. На переднем плане — Парвати[49], волосы ее убраны цветами, она берет прах от ног Шивы. Одним коленом она уже коснулась земли, другое — чуть присогнуто. Парвати склоняет голову, и несколько цветков, украшающих ее голову, падают на землю. Рубашка у нее на груди слегка распахнута. Чуть поодаль от нее Камадева, почти скрытый ветвями деревьев, опустившись на одно колено, натягивает лук, собираясь пустить благоуханную стрелу.

На другой картине Рама с Ситой[50] возвращаются с острова Ланка. Они летят по воздуху в жемчужной колеснице. Одна рука Рамы покоится на плече Ситы, а другой он указывает ей на красоты земли. Колесница движется по облакам — голубым, розовым, белым, и они плывут, гонимые ветром. Внизу простирается огромный волнующийся океан, солнце играет в нем тысячью красок. Позади «многоглавая» Ланка, сверкающая на солнце коронами своих дворцов, а впереди — безбрежный океан, сине-зеленый, как чаща тамалов. В небе парит стая лебедей.

Еще на одной картине — Арджуна с похищенной Субхадрой[51]. В облаках мчится колесница, за ней гонится несметное войско ядавов, в разрывах облаков мелькают их знамена. Правит колесницей сама Субхадра; мчатся кони, и перед ними расступаются облака. Довольная своей ловкостью, Субхадра, закусив нижнюю губку, искоса поглядывает на Арджуну, и легкая улыбка играет на ее губах. Вихрь разметал ее локоны, и несколько завитков прилипли к влажному лбу.

А вот картина, на которой изображена Ратнавали[52], готовящаяся покончить с собой. Ясная звездная ночь. Ратнавали в облике русалки стоит под пальмой тамала; с пальмы свешивается пышно цветущая лиана, одной рукой Ратнавали обвивает лиану вокруг своей шеи, а другой вытирает слезы; цветы венчают ее голову сверкающей короной. Есть здесь и картина, изображающая Шакунталу[53], вытаскивающую из ступни занозу, чтобы подойти к Душьянте. Ее подруга Анусайя смеется. От стыда и гнева Шакунтала не поднимает головы — она не может ни взглянуть на Душьянту, ни подойти к нему.

На картине рядом изображен облаченный в воинские доспехи прекрасный и гордый, как лев, принц Абхиманью[54]. Он прощается перед сражением со своей женой Уттарой. Уттара закрывает собой дверь, преграждая ему путь. Абхиманью смеется над ее страхом и острием меча рисует на земле картину легкой победы над врагом. Но Уттара ничего не видит. Она рыдает, закрыв лицо руками.

На другом полотне — Сатьябхама[55], спорящая с Кришной. Широкий, выложенный камнем двор, за ним виднеется золотой купол дворца. Во дворе — огромные серебряные весы. На одной чаше, почти касающейся земли, восседает украшенный драгоценностями повелитель Дварки[56], умудренный жизнью Сри Кришна. На другой — груда золотых украшений и драгоценных камней, и все-таки эта чаша не может перетянуть ту, на которой сидит Кришна. У весов стоит прекрасная пышнотелая, с глазами, словно лотосы, Сатьябхама, голова ее украшена драгоценностями. То, что происходит с чашами весов, волнует ее. Она срывает с рук браслеты, вырывает из ушей жемчужные серьга и бросает их на чашу с драгоценностями. От стыда на лбу у нее выступают капельки пота, из глаз вот-вот готовы брызнуть слезы, ноздри гневно раздуваются, нижняя губа прикушена — такой изобразил ее художник. Позади, как золотое изваяние, тихая Рукмини[57]. Лицо ее печально. Она тоже отдала свой браслет Сатьябхаме, но взгляд ее устремлен на супруга, она следит за ним, и на ее губах замерла мягкая улыбка. В этой улыбке Кришна видит удовлетворение. Лицо его серьезно, спокойно, словно все, что происходит, его не касается, только в лукавом взгляде, остановившемся на Рукмини, чуть заметна слабая усмешка. Тут же стоит прекрасноликий, нарядный мудрец Нарада[58], с любопытством наблюдающий эту сцену; ветер рвет его шарф и треплет бороду. Сияют лица нарядно одетых жителей города. Среди них много странствующих брахманов. Стражники пытаются успокоить толпу. На картине рукой Шурджомукхи написано: «Что посеешь, то и пожнешь. Можно ли мерить супруга на золото?»

Когда Ногендро вошел в спальню, было уже заполночь. За окном стояла непроглядная ночь. С вечера заморосил дождь и поднялся ветер. К ночи ветер усилился. Распахнутые двери с шумом хлопали. Звенели оконные стекла.

Войдя в комнату, Ногендро закрыл за собой дверь. Буря стихла. Ногендро тяжело вздохнул и опустился на тахту. Никто не знает, сколько слез пролил он на ней! Сколько раз обнимал и целовал ее бесчувственную ткань! А потом поднимал голову и смотрел на любимые картины Шурджомукхи. В комнате горел светильник. В его танцующем пламени полотна казались живыми. И в каждой картине Ногендро видел Шурджомукхи.

Однажды ей тоже захотелось походить на благоухающую Парвати, усыпанную цветами. Тогда Ногендро спустился в сад, принес охапку цветов и украсил ими голову Шурджомукхи. И она была счастлива, — так счастлива, как не бывает счастлива женщина, украшенная жемчугом. В другой раз она посмотрела на Субхадру, и ей тоже захотелось править экипажем своего мужа. Тогда любящий супруг запряг в крошечную коляску двух маленьких пони, чтобы Шурджомукхи могла покататься во дворе онтохпура. Они сели в экипаж. Шурджомукхи взяла вожжи. Пони побежали. Шурджомукхи оглянулась на Ногендро, нижняя губка ее была прикушена, глаза смеялись. Пони, заметив впереди ворота, выскочили на улицу и понеслись по дороге. Сгорая от стыда, огорченная Шурджомукхи пыталась закрыть лицо краем сари. Видя ее волнение, Ногендро взял у нее вожжи и сам повернул коляску в онтохпур. Потом они оба долго смеялись, и Шурджомукхи, возвратившись в спальню, погрозила Субхадре кулаком: «Это ты виновница всех ужасных несчастий!»

Вспоминая об этом, Ногендро не мог сдержать слез. Не в силах справиться с душевной мукой, он встал и принялся ходить из угла в угол. Всюду, куда бы ни обращался его взор, он видел Шурджомукхи, она жила в каждом предмете этой комнаты.

На стене она нарисовала лотос. Он так и остался здесь среди цветов, написанных художником. Однажды во время праздника Холи Шурджомукхи брызнула в Ногендро краской, попала в стену, и на стене до сих пор сохранился этот след. Когда дом был построен, Шурджомукхи собственноручно написала на одной из стен: «Этот храм воздвигнут всевышним в честь возлюбленного божества — обожаемого супруга — его рабыней Шурджомукхи».

Много раз читал Ногендро эти строчки, читал без конца: слезы застилали ему глаза, он вытирал их и снова читал. Читая, он не заметил, как огонь в светильнике стал медленно угасать. Когда пламя уже почти погасло, Ногендро тяжело вздохнул и лег.

В это время за окном взметнулся порыв сильного ветра, захлопали двери. Масло в светильнике было на исходе, и он чуть заметно мерцал в темноте. Вдруг перед глазами Ногендро возникло какое-то странное видение. Шум ветра заставил Ногендро подняться, и взгляд его случайно упал в проем открытой двери. Там при слабом мерцании светильника он увидел чью-то тень. По очертаниям фигуры можно было догадаться, что это женщина, но чем больше Ногендро всматривался, тем страшнее становилось ему, все его тело дрожало с головы до ног. Женщина походила на... Шурджомукхи!

Как только Ногендро понял, что это тень Шурджомукхи, он сполз с постели и стал осторожно подбираться к ней в надежде схватить ее и удержать... Свет погас, тень исчезла, и Ногендро, теряя сознание, с криком повалился на пол.

Призрак

Когда Ногендро очнулся, в комнате было по-прежнему темно. Постепенно сознание вернулось к нему. Мысль о явившемся ему видении не давала покоя. Он вспомнил, как, потеряв сознание, упал на пол... Как же могло случиться, что у него под головой оказалось что-то мягкое? Он потрогал рукой. Нет, это не подушка! Чья-то нога! Чье-то тело, нежное, как тело женщины. Кто же пришел сюда, когда он лежал без сознания, и положил его голову к себе на колени? Кундонондини?

— Кто ты? — спросил он, желая прогнать сомнения.

Призрак молчал. Только две теплые слезы упали ему на лоб. О, если плачет, то это не призрак! Ногендро протянул руку и замер, взволнованный и потрясенный. Несколько мгновений он лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Затем, медленно переводя дыхание, он поднял голову и поглядел в лицо той, которая держала его голову на коленях...

Тем временем дождь прекратился. Небо очистилось. На востоке занимался рассвет. Сквозь щели свет проникал и в комнату.

Женщина поднялась и подошла к двери. Ногендро чувствовал, что это не Кундонондини. Тогда кто же? В полумраке трудно было разобрать. Но фигура и походка женщины кого-то напоминали ему. И вдруг он узнал!..

— Человек ты или божество, я не знаю, — сказал Ногендро, упав к ее ногам, голосом, прерывающимся от рыданий, и с глазами, полными слез, — но я припадаю к твоим ногам и молю, скажи хоть слово, иначе сердце мое не выдержит.

Ногендро плохо понимал то, что она говорила. Но как только он услышал первые ее слова, он выпрямился, как стрела. Он хотел прижать женщину к своей груди, но силы снова покинули его, и он упал, словно лист, сорванный ветром. Женщина села, осторожно взяла его голову и снова положила ее к себе на колени.

Когда Ногендро окончательно пришел в себя, день был в полном разгаре. Комнату заливал яркий свет. В саду пели птицы. По полу прыгали шаловливые солнечные зайчики. Теперь Ногендро мог бы хорошо рассмотреть ту, на коленях которой покоилась его голова. Но его глаза оставались закрыты.

— Кундо, — позвал он, — когда ты пришла? Сегодня во сне я видел Шурджомукхи. Моя голова лежала у нее на коленях. О, как я был бы счастлив, если бы ты могла стать Шурджомукхи!

— Я та несчастная, — отвечала женщина, — видеть которую ты был бы счастлив.

Теперь он посмотрел на нее, вздрогнул, протер глаза, опять посмотрел, схватился за голову, снова протер глаза, снова посмотрел и, отвернувшись, пробормотал:

— Или я сошел с ума, или Шурджомукхи жива... Что еще уготовила мне судьба? Я схожу с ума! — И, закрыв лицо руками, он зарыдал.

Тогда женщина обняла его ноги и, спрятав свое лицо, омочила их слезами.

— Встань, — сказала она, — встань, жизнь моя! Поднимись! Теперь все несчастья позади! Встань! Я не умерла. Я снова с тобой.

Ошибки не могло быть. Ногендро крепко прижал Шурджомукхи к груди и беззвучно зарыдал. Плакала и Шурджомукхи, прижавшись к его плечу. Так они и плакали молча.

Какое счастье — уметь плакать!

История прошлого

В конце концов любопытство Ногендро было удовлетворено.

— Я не умерла, — рассказывала Шурджомукхи. — Доктор ошибся, когда сообщил тебе о моей смерти. Он что-то перепутал. Я поправилась и думала только о том, как мне попасть в Гобиндопур, чтобы повидаться с тобой. Я надоедала моему спасителю отшельнику до тех пор, пока он не согласился взять меня с собой. И вот однажды вечером после ужина мы отправились в путь. Прибыв в Гобиндопур, мы узнали, что тебя там уже нет. Отшельник оставил меня в доме одного брахмана, в четырех милях от города, а сам отправился искать тебя. Сначала он поехал в Калькутту и встретился там со Сришчондро. От него он узнал, что ты уехал в Модхупур. Тогда он вернулся в Модхупур и узнал, что в тот день, когда мы уехали, дом Хоромони сгорел и бедная женщина сгорела вместе с ним. Наутро соседи нашли обгоревший труп, который нельзя было опознать. Они знали, что в доме находились две женщины, значит, бежать могла только здоровая. Отсюда они и сделали вывод, что Хоромони уехала, а я сгорела. То, что в начале было лишь предположением, постепенно людской молвой оказалось превращено в достоверность. Рам Кришна знал о происшествии по слухам и рассказал тебе то, что слышал. Кроме этого, отшельник выяснил, что ты был в Модхупуре, узнал там, будто я умерла, и решил возвращаться домой. Он отправился за тобой следом. Я тоже узнала, что ты будешь дома через два-три дня. С надеждой увидеть тебя я и пришла сюда позавчера. Теперь мне ничего не стоит пройти шесть-семь миль, я научилась ходить. Ты еще не прибыл, поэтому я встретилась с отшельником и снова пришла в Гобиндопур. Была полночь. Я увидела, что дверь черного хода открыта; я вошла в дом и спряталась под лестницей. Меня никто не заметил. Когда все уснули, я поднялась по лестнице. Я была уверена, что ты спишь здесь. Я осторожно заглянула и увидела тебя, сидящего на постели и обхватившего голову руками. Мне очень хотелось упасть к твоим ногам, но я боялась: ведь я так виновата перед тобой, простишь ли ты меня? Мне было достаточно только видеть тебя. Я наблюдала за тобой в дверную щель и желала как можно быстрее встретиться с тобой. Ведь за этим я и пришла сюда! Но ты, как только увидел меня, упал в обморок. С тех пор я и сижу, держа твою голову на коленях. Ты не можешь себе представить, как я счастлива! Но стыдись! Ты не любишь меня! Ты дотронулся до меня рукой и не узнал, а я чувствую тебя по дуновению ветра, когда ты идешь мимо...

Простосердечие и злоба

В то время как Ногендро и Шурджомукхи, занятые нежной беседой, плыли по морю счастья, в одной из комнат просторного дома велся разговор совершенно иного свойства. Но не будем забегать вперед, начнем с того, что произошло накануне этой ночи.

Вернувшись в родные места, Ногендро не пожелал видеть Кундо, и Кундо в своей комнате, зарывшись лицом в подушку, проплакала всю ночь. Это были уже не детские слезы, а рыдания истерзанной, измученной души. И понять их может лишь тот, кому доводилось в детстве вместо искренности и чистоты встречать пустоту и безразличие.

«Я жила мечтой увидеть его, — твердила она в отчаянии, — но зачем я живу теперь?»

Проплакав всю ночь, лишь к утру Кундо заснула. И снова ей приснился леденящий душу сон. Она снова увидела светлый лик той, что явилась к ней в ночь смерти отца, когда четыре года тому назад она сидела у его постели. Но сейчас ее мать явилась не в светлом диске луны, а в окружении густых, предгрозовых облаков, которые окутывали ее словно черные клубы дыма; в кромешной тьме время от времени едва слышно звучал женский смех. Сверкнула молния, и Кундо увидела ту, что смеялась. Это оказалась Хира! Кундо взглянула на доброе, милое лицо своей матери, но оно было печальным...

— Кундо, — сказала она, — ты не послушала меня тогда, не пошла со мной, теперь ты узнала, что такое горе?

Кундо заплакала.

— Я обещала тебе вернуться, — продолжала мать, — и пришла... Теперь, когда ты изведала мирское счастье, идем со мной...

— Возьми меня, мама, — плача, умоляла Кундо. — Я не хочу больше оставаться здесь.

Лицо матери просветлело.

— Идем, — сказала она и исчезла.

Кундо проснулась и стала молить всевышнего превратить ее сон в явь.

Утром пришла Хира и застала Кундо в слезах.

С той поры как в доме поселилась Комолмони, Хира стала вежливее. Причиной этому стала весть о возвращении Ногендро. Чтобы искупить свою вину за жестокое, издевательское отношение к Кундо, Хира стала во сто крат мягче и предупредительнее. Всякий на месте девушки легко распознал бы лицемерие Хиры, но Кундо была простосердечна и доверчива, она не сомневалась в искренности Хиры и относилась к ней по-прежнему доброжелательно.

— Что с тобой, мать-госпожа? — спросила Хира.

Кундо промолчала. Потом взглянула на Хиру, и та увидела, что глаза ее опухли, а подушка влажна от слез.

— Что случилось? Ты плакала всю ночь? — спросила Хира. — Господин обидел тебя чем-нибудь?

— Нет, ничего, — ответила Кундо и снова заплакала.

Хира поняла, что произошло что-то важное. Страдания Кундо доставляли ей удовольствие, но, придав своему лицу печальное выражение, она спросила:

— Господин говорил с тобой после того, как приехал? Ты можешь сказать мне об этом. С нами обычно делятся, мы ведь слуги.

— Нет, ни разу, — ответила Кундо.

— Как же так? — удивилась Хира. — Ведь он давно дома! Неужели ни разу не говорил?

— Я не видела его, — вымолвила Кундо, и неудержимые рыдания сотрясли ее тело.

Хира была удовлетворена.

— Стоит ли из-за этого плакать? — смеясь, сказала она. — И не с таким горем люди живут! Муж не прибежал к тебе сразу, и ты из-за этого плачешь?!

Кундо не поняла, что имела в виду Хира, говоря о «таком горе».

— Если бы тебе пришлось помучиться, как мне, ты бы давно уже руки на себя наложила... — продолжала Хира.

«Руки на себя наложила!» Слова больно резанули ухо. Кундо вздрогнула. Всю ночь она думала об этом. И только теперь в устах Хиры эти слова приобрели ясный смысл.

— Вот послушай, что случилось со мной, — говорила Хира. — Я тоже больше жизни любила одного человека. Он не был моим мужем, но я совершила грех и теперь не знаю, как утаю его от хозяина, может быть, мне лучше и признаться...

Кундо не слышала бесстыдной повести Хиры. Ее мозг сверлила мысль о самоубийстве, словно кто-то нашептывал на ухо: «Ты можешь покончить жизнь самоубийством. Что лучше — страдать или умереть?»

— Он не был моим мужем, — продолжала Хира, — но я любила его, как тысячу мужей. Я знала, что он любил другую, ту, которая во сто раз хуже меня. — Хира зло сверкнула глазами в сторону Кундо, сидевшей с опущенной головой. — Зная это, я не искала встречи с ним, но однажды мы оба потеряли рассудок...

И Хира поведала Кундо краткую историю своих страданий. Она никого не называла по имени, не упомянула ни Дебендро, ни Кундо, ни словом не обмолвилась о том, из чего можно было бы понять, кто являлся ее возлюбленным и чьей возлюбленной стала она, но все остальное она рассказала честно.

— И знаешь, что я решила сделать? — спросила Хира после того, как поведала, что ее выгнали пинками.

— Что? — спросила Кундо.

— Я пошла к одному лекарю из неприкасаемых. У него есть всякие яды. Стоит человеку выпить — и он умирает.

— Что же было дальше? — медленно и тихо спросила Кундо.

— Я купила яд, но потом решила, что не стоит умирать из-за кого-то, и спрятала его вот сюда. — С этими словами Хира принесла из другой комнаты коробочку, в которой хранила господские вознаграждения и краденные у них же вещи. Сюда она положила и пакетик с ядом.

Открыв коробку, Хира показала его Кундо. Кундонондини посмотрела на яд жадными глазами хищницы. Хира же, словно невзначай, «забыла» закрыть коробку и снова принялась успокаивать Кундо.

В это время в доме Ногендро затрубили раковины — вестники счастья, послышались возгласы: «убу-бу-бу»[59], и удивленная Хира выбежала посмотреть, что случилось.

Воспользовавшись моментом, несчастная Кундонондини похитила пакетик с ядом.

Кундо поторопилась

Когда Хира прибежала, привлеченная звуками раковин, она в первый момент ничего не могла понять.

В самой большой комнате дома собрались мальчишки, девчонки, женщины. Они окружили кого-то и говорили без умолку, перебивая друг друга. В центре находилась, очевидно, женщина. Хира видела только ее волосы и то, что Коушолья и другие служанки смазывают эти волосы благовонным маслом и украшают цветами. Вся эта многоликая толпа смеялась, плакала, болтала и прославляла ту, что сидела в середине. Дети пели, плясали и хлопали в ладоши. Комолмони ходила вокруг, трубила в раковину, плакала, смеялась и время от времени пускалась в пляс.

Хира ничего не понимала. Наконец она вытянула шею и заглянула в круг. То, что она увидела, поразило ее. Она увидела Шурджомукхи, которая сидела на мраморном полу и мягко, нежно улыбалась. Это ее длинные волосы причесывали и украшали Коушолья и другие служанки. Они растирали ее тело мягкими щетками, наряжали, одевали оставленные ею когда-то украшения, а Шурджомукхи ласково разговаривала с ними и улыбалась стыдливой и виноватой улыбкой. Слезы любви катились по ее щекам.

Хира даже не могла сразу поверить в то, что умершая Шурджомукхи воскресла, вернулась домой, вновь стала хозяйкой и вот теперь сидит тут и улыбается.

— Послушай-ка, — шепотом спросила она одну из женщин, — скажи, пожалуйста, кто это?

На голос Хиры обернулась Коушолья.

— А ты не узнала? — насмешливо спросила она. — Для нас это — Лакшми, а для тебя — Яма!

Все это время Коушолья боялась Хиры и ходила крадучись, словно вор, но сейчас она выпрямилась и смотрела гордо.

Когда наконец волосы были причесаны и первые слова привета сказаны, Шурджомукхи шепнула Комолмони:

— Давай сходим к Кундо. Она не виновата передо мной, и я не сержусь на нее. Теперь она моя младшая сестра...

И они вдвоем отправились в комнату Кундо.

Женщины отсутствовали довольно долго. Наконец первой с выражением ужаса на лице выбежала Комолмони и немедленно велела позвать Ногендро. Как только брат явился, она сообщила ему, что его зовут жены, и повела в комнату.

У дверей Ногендро столкнулся с Шурджомукхи.

— Что случилось? — спросил он, увидев ее заплаканное лицо.

— Несчастье, — сквозь слезы промолвила Шурджомукхи. — Я так и знала... Мне не суждено счастье. Стоит хоть немного успокоиться, и опять приходит беда...

— Что же случилось? — испугался Ногендро.

Шурджомукхи опять зарыдала.

— Я вырастила Кундо, я вернулась сюда, чтобы любить ее, как свою младшую сестру, теперь мое желание превратилось в пепел... Кундо отравилась...

— Что?!

— Иди к ней... а я пошлю скорее за доктором... — И Шурджомукхи выбежала из комнаты.

Ногендро переступил порог комнаты Кундонондини.

Первое, что он увидел, были темные пятна, покрывшие лицо Кундонондини. Глаза ее потускнели, руки беспомощно повисли...

Заговорила

Кундонондини сидела на полу, запрокинув голову на спинку кровати. При виде Ногендро из глаз ее невольно полились слезы. Как только Ногендро приблизился, она упала к его ногам, точно сорванная тонкая лоза.

— Что с тобой, Кундо? — прерывающимся голосом спросил Ногендро. — За что ты покидаешь нас?

Кундо никогда раньше не говорила с мужем, она не знала, как ему отвечать. Но сегодня, в свой последний час, она вдруг заговорила.

— Чем я провинилась, что ты ушел от меня? — спросила она.

Ногендро молчал. Он сидел, низко опустив голову.

— Если бы ты хоть раз позвал меня, хоть раз посидел со мной вот так, как сидишь сейчас, я бы не думала о смерти. Я так мало была с тобой, мне всегда тебя не хватало...

Ногендро молчал, уткнувшись лбом в колени. Ее слова, полные любви и тоски, вонзались ему в сердце, как острые жала.

Кундо говорила. Теперь она стала разговорчивой, ведь другого такого случая не будет...

— Полно, не грусти! Если я умру и не увижу твоей улыбки, смерть не принесет мне покоя...

И Шурджомукхи говорила так когда-то... Как одинаковы все перед лицом смерти!

— Зачем ты это сделала?! — вырвался у Ногендро душераздирающий крик. — Почему ты не позвала меня?!

Кундонондини тихо рассмеялась, и этот смех был подобен слабому блеску молнии в темных тучах.

— Не беспокойся, — продолжала она, — я сказала это только под влиянием минуты. Умереть я решила задолго до твоего возвращения. Когда исчезла диди, я думала: вот вернется она, я поручу тебя ее заботам и тогда могу спокойно умереть, чтобы не мешать вашему счастью. Но теперь я увидела тебя, и мне не хочется умирать...

Ногендро был не в силах сказать что-либо в ответ. Он сидел молча возле этой маленькой, когда-то неразговорчивой девочки.

Кундо немного помолчала. Ей уже трудно стало говорить. Смерть крепко держала ее в своих объятиях. Бледная тень коснулась ее милого, нежного лица. До конца дней своих Ногендро не мог забыть ее внезапного смеха, этой ослепительной улыбки на помертвевшем лице.

Кундо помолчала, потом снова заговорила, с трудом переводя дыхание, как человек, которого мучит жажда.

— Сейчас я бы с удовольствием долго разговаривала с тобой. Раньше я почитала тебя, как бога, и у меня не хватало смелости заговорить с тобой, а сейчас я уже не могу исполнить свое желание — силы покинули меня, во рту пересохло, язык не слушается — это конец...

Кундо отодвинулась от кровати, распростерлась на полу, положила голову на колени Ногендро, закрыла глаза и умолкла.

Пришел доктор. С суровым видом он осмотрел и выслушал Кундо. Лекарства были уже бесполезны.

Чувствуя приближение последней минуты, Кундо пожелала увидеть Шурджомукхи и Комолмони. Они пришли. Кундо наклонилась и взяла прах от их ног. Обе женщины заплакали. Кундо повернулась и уткнулась лицом в ноги Ногендро. Ее молчание было тягостным для всех, и женщины рыдали.

Тихо, безропотно угасала юная Кундо. Так увял не успевший расцвести прекрасный цветок.

Подавив горькие рыдания, Шурджомукхи, глядя на распростертое тело Кундонондини, сказала:

— Пусть судьба будет также милостива ко мне, и, когда придет мой час, даст мне умереть так же, у ног моего мужа, как умерла ты!

Шурджомукхи взяла под руку рыдающего Ногендро и вышла с ним из комнаты.

Спустя некоторое время Ногендро сопровождал тело многострадальной Кундо к реке и там со всеми почестями простился с той, что была на земле воплощением безграничной добродетели.

Финал

После смерти Кундонондини всех занимал один только вопрос, где бедняжка достала яд?

Подозрение пало на Хиру. По мнению многих, подобное происшествие не могло обойтись без нее. Так как Хира не показывалась на глаза, Ногендро велел позвать ее, но служанку нигде не могли найти. После смерти Кундонондини Хира исчезла.

С тех пор никто не видел Хиру в этих краях. В Гобиндопуре даже забыли ее имя. И только год спустя как-то раз она снова появилась в доме Дебендро.

Настало время и для Дебендро пожинать плоды посаженного им ядовитого дерева. Дебендро был тяжело болен ужасной болезнью, которая усугублялась его непрерывным пьянством.

Спустя год после смерти Кундонондини умирал и он. За несколько дней до кончины, собрав последние остатки сил, он сам лег в постель, чтобы больше уже не подняться.

В один из таких дней у дверей послышался шум.

— Что там? — спросил Дебендро.

— Вас хочет видеть какая-то сумасшедшая, — ответил слуга. — Я говорю, что нельзя, а она не слушает.

— Впусти, — приказал Дебендро.

В комнату вбежала женщина. Дебендро увидел, что это нищенка, но никаких признаков психического расстройства он не заметил. Лет ей было немного и во всем ее облике сохранились еще следы прежней привлекательности, но сейчас она выглядела жалкой. На ней было грязное, рваное платье, едва достающее до колен, не закрывающее спину и голову. Длинные распущенные волосы, покрытые пылью и грязью, болтались слипшимися косицами. Кожа, которую давно не умащивали маслом, огрубела и шелушилась.

Когда женщина приблизилась к постели и вперила свой взор в лицо Дебендро, он понял, что слуга прав: перед ним стояла сумасшедшая.

Некоторое время она молчала, пристально глядя на Дебендро, затем спросила:

— Ты не узнал меня? Я — Хира...

Да, вот теперь-то Дебендро узнал ее!

— Что с тобой стало? — вырвался у него удивленный вопрос.

Бросив на него бешеный взгляд, молча закусив губы, она занесла над ним руку, сжатую в кулак. Затем, немного успокоившись, Хира заговорила:

— Ты еще спрашиваешь, что со мной стало? Разве не ты виновник этого? Теперь ты не узнаешь меня, а ведь когда-то развлекался со мной здесь!.. Теперь ты не помнишь, как здесь, в этой комнате, ты обнимал мои ноги (говоря это, Хира подняла ногу и поставила ее на кровать) и пел:

Не мучь души воспоминаньем,

Дай мне упасть к твоим ногам.

— Я потеряла рассудок в тот день, когда ты избил меня и выгнал из дома, — продолжала она. — Сначала я решила отравиться, но потом меня осенила счастливая мысль: чем травиться самой, лучше отравить тебя или твою Кундо... Эта мысль давала мне силы скрывать свою болезнь от людей. У меня были припадки. Вдруг найдет что-то — и я теряю сознание; потом проходит — и я снова могу работать. Наконец мне удалось утешить себя и отравить твою Кундо! Только после ее смерти мне стало еще хуже. Я поняла, что больше мне уже не скрыть своей болезни, и потому решила бежать. Мне нечего было есть... Кто станет кормить сумасшедшую? Я просила милостыню, когда могла, а если чувствовала приближение приступа, ложилась под дерево и лежала, пока он не проходил. Когда я услышала, что ты умираешь, я не могла удержаться, чтобы не потешить себя еще раз. Я молю бога, чтобы для тебя не нашлось места даже в аду! — И она громко расхохоталась.

Дебендро в ужасе отпрянул от нее, а Хира закружилась по комнате и, напевая:

Не мучь души воспоминаньем,

Дай мне упасть к твоим ногам, —

выбежала из дома.

С того дня Дебендро метался в постели, словно в его тело вонзилась тысяча шипов, и не мог найти себе места. Перед смертью он впал в бред.

— Дай мне упасть к твоим ногам, — твердил он. — Дай мне упасть к твоим ногам...

И даже после того, как он умер, испуганные привратники рассказывали, что по ночам в его доме слышится женский голос:

Не мучь души воспоминаньем,

Дай мне упасть к твоим ногам.

Так кончается повесть о ядовитом дереве.

Будем надеяться, что ни в одном дворе его семя не найдет для себя благодатной почвы.

Чондрошекхор

Пролог

Дети

На берегу Ганга в манговой роще сидел мальчик Протап и слушал вечерний шум реки. У его ног, на нежной траве, лежала девочка Шойболини и молча, не отрываясь, смотрела на него. Время от времени она поглядывала на небо, на реку, а затем снова обращала свой взор к мальчику. Шойболини было лет семь-восемь, Протап вступал в пору юности.

Высоко в небе громко пела маленькая певчая птичка палия. Шойболини стала передразнивать птицу, и манговая роща ответила ей трепетом листьев. Шум бегущей реки подхватил эту песню-насмешку.

Шойболини собрала нежные лесные цветы, сплела из них гирлянду и украсила ею шею мальчика. Затем она отобрала у него гирлянду, надела ее на себя, а потом снова на мальчика. Она никак не могла решить, кто должен носить это украшение. Наконец, заметив пасущуюся недалеко корову, Шойболини нацепила венок ей на рога и тем самым избежала неминуемой ссоры. Ссорились же они часто. Если не из-за гирлянды, то из-за птенцов, которых Протап доставал из гнезда, а когда поспевало манго — из-за спелых плодов, которые он срывал с дерева.

Когда на мягком вечернем небе зажигались звезды, дети принимались их считать. «Кто первым увидел?» — «Какая звезда появилась раньше?» — «Ты сколько видишь звезд?» — «Только четыре? А я вижу пять! Вот одна, вон другая, а во-о-н еще три». Но это была неправда, Шойболини видела только три звезды.

«Давай лучше считать лодки. Угадай, сколько там плывет лодок? Шестнадцать? Спорим, что восемнадцать!» Шойболини не умела считать, сосчитает раз — получается девять, сосчитает другой — уже двадцать одна. Потом они бросали это занятие и начинали следить за какой-нибудь одной лодкой. «Кто в ней? Откуда она плывет? И куда?»

Вода на веслах блестит, словно золото.

КТО УТОНУЛ И КТО СПАССЯ

Так возникла привязанность, которую можно назвать любовью, а можно назвать и как-нибудь иначе. Ему шестнадцать лет, ей — восемь. И кто умеет любить более пылко, чем юноша!

Но словно каким-то проклятием обычно бывает отмечена ранняя любовь. Часто ли, став взрослыми, вы встречаете того, к кому вас влекло в юности? Да и многие ли остаются достойными любви? К старости все проходит, от любви остаются лишь воспоминания, но зато как сладостны они!

В жизни каждого юноши бывает пора, когда он вдруг начинает замечать, что лицо его подруги прекрасно, а в глазах у нее светится какой-то загадочный огонек. Сколько раз, забыв про игру, он тайком наблюдает за ней, незаметно любуется ею! Порой он и сам еще не понимает, что уже любит. Но проходит время, и это прекрасное лицо, эти загадочные глаза куда-то исчезают. Он ищет ее по всему свету, но находит только в своих воспоминаниях. Да, над любовью ранней юности тяготеет какое-то проклятие!

Шойболини думала, что выйдет замуж за Протапа. Но Протап уже тогда знал, что этому не бывать. Ведь она приходилась ему родственницей, правда, очень дальней, но все-таки родственницей. В этом заключалась ошибка судьбы.

Шойболини родилась в бедной семье. У нее нет никого, кроме матери, и ничего, кроме хижины и собственной красоты. Протап тоже был бедняком.

Девочка росла и с каждым днем становилась все прекраснее. Но ни о какой свадьбе речи не шло. Ведь свадьба — это большие расходы, кто возьмет их на себя? Кто отыщет в такой глуши бесценный цветок?

Со временем Шойболини и сама поняла все это. Она знала, что без Протапа для нее нет на земле счастья. Она также знала и то, что в этом рождении[60] им не суждено быть вместе.

Протап и Шойболини стали думать о том, как им поступить дальше. Много дней они совещались тайком от людей. Наконец выход был найден. Они отправились к Ганге. В это время в реке купалось много народу. Протап сказал: «Поплывем, Шойболини!» И они поплыли. Оба являлись искусными пловцами, никто в деревне не мог соперничать с ними.

Стоял сезон дождей, Ганга выходила из берегов. Она волновалась, бурлила и стремительно катила свои воды. Разрезая волны, вспенивая воду и поднимая брызги, Шойболини и Протап быстро удалялись от берега. В пене волн их прекрасные молодые тела сверкали, словно два драгоценных камня, оправленных в серебро. Люди на берегу, увидев, что дети заплыли слишком далеко, стали кричать, чтобы они немедленно вернулись. Но мальчик и девочка не слышали тревожных криков и продолжали плыть дальше. Их снова звали, бранили, а они все плыли и плыли. Когда берег уже почти скрылся из виду, Протап сказал:

— Здесь будет наша свадьба.

Шойболини согласилась:

— Хорошо, пусть здесь.

Протап скрылся под водой.

Но Шойболини не исполнила его воли. В последний момент она вдруг испугалась. «Почему я должна утонуть? — подумала она. — Кто мне Протап? Нет, я боюсь, я не могу умереть». И Шойболини поплыла к берегу.

ЖЕНИХ

Недалеко от того места, где решил утонуть Протап, проплывала лодка. Сидевший в ней человек увидел, что юноша исчез под водой, и бросился ему на помощь. Это был Чондрошекхор Шорма. Схватив утопающего, Чондрошекхор втащил его в лодку и поплыл к берегу.

Мать Протапа не хотела отпускать Чондрошекхора. Упав на колени, она умоляла побыть их гостем хотя бы один день. Чондрошекхор согласился. О том, что произошло до того, как Протап начал тонуть, он так ничего и не узнал.

Шойболини не смела показаться на глаза Протапу. Но Чондрошекхор случайно увидел девочку и поразился ее красотой.

В это время Чондрошекхор находился в весьма затруднительном положении. Ему уже исполнилось тридцать два года. У него имелся свой дом, но не было семьи. Он все еще не женился, да и не особенно стремился к этому: ему казалось, что семейная жизнь будет мешать его занятиям. Но прошло больше года, как умерла его мать. И теперь он начал чувствовать, что одиночество — серьезная помеха в занятиях. Во-первых, ему самому приходилось готовить, а на это уходило много времени. Но еще больше времени отнимало богослужение. В доме стоял шалграм[61], и все обряды, связанные с ним, тоже приходилось исполнять самому. Порядка не было нигде и ни в чем. Иногда целыми днями он бродил голодным. Постоянно куда-то пропадали книги. Он никогда не знал, куда девались деньги, кому он их давал. Никаких особых расходов он не вел, а денег совсем не оставалось. И Чондрошекхор стал подумывать о том, что женитьба могла бы, пожалуй, изменить все к лучшему. Однако он твердо решил не жениться на красивой девушке. Красота ослепляет мужчину. А в семейной жизни нельзя быть ослепленным.

Как раз в это время Чондрошекхор и встретил Шойболини. При виде ее красоты он забыл свой обет. После долгих раздумий и колебаний Чондрошекхор все-таки женился. Он сам являлся сватом. Кто сможет устоять перед чарами красоты?!

Со времени свадьбы прошло восемь лет. С этого момента и начинается наше повествование.

Часть I

Грешница

Долони-Бегум

В крепости Мунгер находится резиденция правителя Бенгалии, Бихара и Ориссы наваба[62] Мира Касима Али Хана. Здесь же — гарем правителя. Ронгомохал[63] роскошно убран. Полночь еще не наступила. На узорчатом паркете — мягкий ковер. В серебряных светильниках горит ароматное масло. Воздух наполнен благоуханием цветов.

Уронив голову на парчовую подушку, лежит стройная девушка. Она усердно читает «Гулистан»[64]. Ей семнадцать лет, но она такая миниатюрная, что ее легко принять за девочку. Девушка читает «Гулистан», но время от времени отрывает глаза от книги и разговаривает сама с собой. Она спрашивает:

— Почему же он до сих пор не пришел? — И сама себе отвечает: — А почему он должен прийти? Ведь я всего лишь одна из тысячи его рабынь, почему же он должен прийти именно ко мне? — И снова погружается в чтение.

Но проходит какое-то время, и девушка опять отрывается от книги: «Хорошо, пусть он не может прийти. Но если бы он вспомнил обо мне, то мог бы послать за мной. Впрочем, почему он должен меня вспоминать? Ведь я только одна из тысячи его рабынь!» И она снова начинает читать и снова бросает книгу. «И почему только бог допускает, чтобы один человек томился в ожидании другого? Почему люди не довольствуются тем, что им дано, а желают недоступного? Я, как лиана, хочу обвиться вокруг высокого дерева шал». Закрыв книгу, девушка поднялась. Словно змеи, всколыхнулись густые пряди вьющихся волос на ее прелестной головке, зашуршала парчовая, пропитанная благовониями одежда. Казалось, будто волна красоты поднялась от ее движения.

Взяв вину[65], девушка стала перебирать струны, потом запела. Пела она так тихо, словно боялась, что ее услышат. В это время до нее донеслись почтительные приветствия стражников и звуки шагов. Взволнованная, она подбежала к окну и увидела паланкин наваба.

Наваб Мир Касим Али Хан вошел к ней.

— Долони-биби[66], что за песню ты сейчас пела? — спросил он.

Полное имя девушки было Доулот Унниса, но наваб обычно называл ее кратко — Долони. Поэтому все в городе звали ее Долони-бегум[67], или Долони-биби.

Смутившись, Долони опустила голову. На ее беду, наваб попросил:

— Спой еще раз, я хочу послушать.

Но теперь у нее ничего не получалось. Струны вины сделались непослушными и звучали фальшиво. Бросив вину, Долони взяла скрипку, но та тоже не повиновалась ей.

— Ну хорошо, пой под вину, — тихо произнес Мир Касим.

Долони вдруг испугалась, что наваб может подумать, будто она не умеет ни петь, ни играть. Она словно онемела. Губы ее шевелились, но рот не раскрывался, как не раскрываются лепестки лотоса в пасмурный день, как не звучат стихи робкого поэта, как не срывается признание в любви с уст гордой женщины.

— Я не буду петь, — сказала Долони.

— Почему? Ты рассердилась на меня? — удивился наваб.

— Я хочу, чтобы вы подарили мне музыкальный инструмент, на котором играют англичане в Калькутте. Вот тогда я спою для вас, а иначе не буду.

— Хорошо, если ничто не помешает, я непременно подарю, — улыбаясь пообещал Мир Касим.

— А что может помешать?

— Видишь ли, приближается война с англичанами, — печально сказал наваб. — Разве ты ничего не слышала об этом?

— Да, я слышала, — ответила Долони и умолкла.

— О чем ты задумалась?

— Однажды вы сказали, что того, кто затеет войну с англичанами, ждет поражение. Зачем же вы хотите воевать с ними? Конечно, я только ваша рабыня, и это не должно меня касаться. Но позвольте мне все-таки задать вам этот вопрос, ведь вы так добры ко мне, вы любите меня.

— Да, это правда, Долони. Я люблю тебя так, как не любил ни одну женщину и, думаю, никогда не полюблю.

Глубоко взволнованная, Долони долго не могла произнести ни слова. Наконец, утирая слезы, она спросила:

— Зачем же вы хотите воевать с англичанами, если знаете, что потерпите поражение?

Мир Касим тихо ответил:

— У меня нет другого выхода. Ты преданна мне, поэтому тебе я могу сказать все. Я знаю, что эта война лишит меня престола и, может быть, даже принесет мне гибель. И все-таки я согласен воевать. Англичане ведут себя у нас в стране как настоящие хозяева, я же только называюсь правителем. Для чего мне государство, в котором хозяйничают иностранцы? Да дело не только в этом. Англичане говорят: «Мы правители. И во имя нас ты должен угнетать народ». Но почему я должен это делать? А раз нет возможности охранять интересы народа, лучше уж совсем отказаться от власти. Зачем совершать грех и бесчестье? Я не Сирадж-уд-Даула и не Мир Джафар[68].

Долони была восхищена речами Мира Касима.

— Господин мой! — воскликнула она. — Ты, конечно, прав. Но об одном молю тебя: не ходи сам на войну.

— Разве в таком деле наваб Бенгалии может прислушиваться к словам женщины? И подобает ли ей давать подобные советы?

Долони огорчилась и смущенно произнесла:

— Простите меня. Я, конечно, ничего не понимаю в таких делах. Но тогда умоляю исполнить другую мою просьбу.

— Какую же?

— Возьмите и меня на войну!

— Зачем? Неужели ты собираешься воевать? Может, тогда мне уволить Гургана Хана и назначить тебя на его место?

Совершенно растерявшись, Долони не могла вымолвить ни слова. Тогда Мир Касим ласково спросил:

— Зачем же ты хочешь идти на войну?

— Чтобы быть с вами, — тихо проговорила Долони.

Мир Касим ответил решительным отказом, и тогда Долони с улыбкой попросила:

— Ваше величество, вы ведь умеете предсказывать грядущее. Скажите, где я буду находиться во время войны?

— Ну что ж, давай чернила, — улыбнулся Мир Касим.

По приказанию Долони служанка принесла золотой чернильный прибор.

Мир Касим учился астрологии у индусов. Написав цифры, он погрузился в вычисления. Через некоторое время Мир Касим отшвырнул бумагу и нахмурился.

— Что вы увидели? — спросила Долони.

— Ты очень удивилась бы тому, что я увидел. Лучше тебе не знать этого.

Мир Касим вышел из комнаты и, позвав своего секретаря, приказал ему:

— Пусть какой-нибудь чиновник индус в Муршидабаде вызовет сюда ученого брахмана Чондрошекхора, который учил меня астрологии. Этот человек живет в деревне Бедограм, недалеко от Муршидабада. Нужно, чтобы он предсказал, где будет находиться Долони-бегум во время предстоящей войны с англичанами и после нее.

Секретарь исполнил приказание. Тут же послали человека с приказом привезти Чондрошекхора.

Пруд Бхима

Пруд Бхима окружен тесным кольцом пальм. Золотистые лучи заходящего солнца упали на потемневшую воду, и в ней отразились черные тени деревьев. Нависшие над водой длинные ветви, густо переплетенные лианами, скрывали двух молодых женщин, сидевших у самой воды на крутом берегу пруда. С медными кувшинами в руках они играли с водой. Это были Шойболини и Шундори.

Как может вода играть с женщиной? Нам никогда не понять этого. Это может понять лишь человек, способный оценить все истинно прекрасное. Только он сможет рассказать, как от прикосновения кувшина вода приходит в движение, как она нежно колеблется под звон украшений на руках женщины, плавно покачивает венок водяных цветов на своей груди, словно баюкая маленькую водоплавающую птичку, покоящуюся на ее поверхности; она колеблется, окружая женщину со всех сторон, лаская ей руки, шею, плечи и грудь. И вот женщина снова водит кувшином по воде, отдает его во власть нежного потока, потом сама погружается в воду до подбородка, касается ее алыми губами. Вот она набирает в рот воды, брызгает ею на солнце, и падающие капли дарят ей сотню солнц. От каждого движения женщины вода словно танцует, сверкая брызгами, и сердце молодой женщины танцует вместе с водой. Как они похожи, эти два существа! Вода подвижна и изменчива, как подвижно и изменчиво сердце молодой женщины. Только на воде не остается следов. А остаются ли они в сердце женщины? Кто знает?

Лучи заходящего солнца постепенно гасли в пруду. Темнело, и только верхушки пальм все еще сияли, словно золотые знамена.

— Уже поздно, пора уходить, — сказала Шундори.

— Мы здесь одни, спой мне тихонечко песню, — попросила Шойболини.

— Нет, нет, пойдем домой! — начала сердиться Шундори.

Тогда Шойболини запела сама:

Я не пойду домой, подружка,

Смотри: любимый мой идет!

Я не пойду домой, подружка.

— Ах, негодница! Твой любимый ждет тебя дома, а ты не хочешь туда идти!

— Скажи ему, что его возлюбленная утонула в холодных водах пруда Бхима.

— Не шути так. Идем, уже поздно, я не могу больше ждать. И, кроме того, сегодня мать Кхеми говорила, что сюда повадился какой-то англичанин.

— Но почему мы должны его бояться?

— Как ты можешь говорить такое?! Вылезай скорей из воды, а то я уйду одна.

— Ну, что же, уходи!

Шундори окончательно рассердилась на подругу. Она наполнила свой кувшин, поднялась на берег и, обернувшись к Шойболини, спросила еще раз:

— Послушай, ты и в самом деле хочешь остаться здесь одна?

Но Шойболини ничего не ответила. Она молча указала пальцем на противоположный берег. Шундори взглянула туда и — о ужас! — не сказав ни слова, побежала прочь. Брошенный ею медный кувшин со звоном покатился по земле, расплескивая воду, и снова оказался в пруду.

Под пальмой, на противоположной стороне пруда стоял англичанин. Однако Шойболини не испугалась его и не бросилась бежать. Продолжая стоять по грудь в воде, она прикрыла мокрым сари голову и стала похожа на распустившийся в пруду лотос. Этот золотой цветок в темной воде походил на молнию, которая вдруг замерла в темных тучах.

Видя, что Шойболини осталась одна, англичанин осторожно, прячась в тени пальм, подошел поближе к воде. Он был молод. Шойболини заметила, что у него нет ни усов, ни бороды. Волосы и глаза казались довольно темными для англичанина. Одет он был кричаще. На нем висела целая коллекция колец, цепочек и всяких других украшений.

Остановившись у самой воды, он сказал по-английски:

— Я снова пришел, прекрасная леди.

— Не понимаю я твоей болтовни, — ответила Шойболини.

— О, эта ужасная тарабарщина! Но я все-таки должен сказать ей. — И он продолжал на ломаном хинди: — Хом эгэйн айя хэй[69].

— Разве сюда нужно приходить, чтобы попасть к Джому[70]? — засмеялась Шойболини.

Англичанин ничего не понял и снова спросил:

— Кья болта хэй[71]?

— Я говорю, Джом забыл тебя!

— Ах, Джом. Ты, наверное, хочешь сказать Джон? Нет, я не Джон, я Лоуренс.

— Вот и хорошо. Одно английское слово я теперь по крайней мере знаю: «лоуренс» значит «обезьяна».

Выслушав в этот вечер все насмешки, которые Шойболини произносила на непонятном ему бенгальском языке, Лоуренс Фостер отправился домой. Он поднялся по крутому берегу пруда, отвязал лошадь, стоявшую под манговым деревом, и вскочил в седло. По дороге он вспоминал песню, услышанную им однажды в горах. Неожиданно мелькнула мысль: «Моя юношеская любовь к белоснежной Мэри Фостер, холодной, как ее страна, сейчас кажется мне сном. Интересно, почему меняется вкус у человека, приехавшего в чужую страну? Разве можно сравнивать холодную Мэри с пламенной красавицей этого жаркого края?»

Когда Фостер уехал, Шойболини не спеша наполнила кувшин водой и, словно облако, гонимое весенним ветром, направилась к дому. Поставив кувшин, она вошла в спальню.

Муж ее, Чондрошекхор, облаченный в намаболи[72], сидел на одеяле и при свете светильника читал старинную рукопись. Ему уже исполнилось сорок лет. Это был высокий, красивого телосложения мужчина с большой головой, высоким лбом, на котором сандаловой пастой была проведена черта.

Входя в дом, Шойболини подумала: «Что мне сказать, если муж спросит, почему я так задержалась?» Однако Чондрошекхор ни о чем не спросил. Он был слишком поглощен изучением «Брахмасутры»[73]. Шойболини рассмеялась, и только тогда Чондрошекхор заметил ее.

— Почему ты смеешься? — спросил он.

— Я думаю о Том, как ты будешь сейчас ворчать.

— Буду ворчать? Из-за чего?

— Из-за того, что я поздно вернулась с пруда.

— А ты в самом деле только что пришла? Отчего же так задержалась?

— К пруду пришел англичанин. Твоя двоюродная сестра Шундори была в это время на берегу. Она увидела его и убежала, бросив меня одну. А я от страха не могла выйти из воды, спряталась по самую шею и стояла так, пока он не ушел. Только потом вышла на берег.

Чондрошекхор рассеянно выслушал Шойболини.

— Больше не задерживайся так поздно, — сказал он и снова углубился в комментарии Шанкары[74].

Наступила ночь. Чондрошекхор все еще был занят проблемами прамы, майи, сфоты и апауру шэятьи[75]. Шойболини, как всегда, поставила перед ним еду, потом поужинала сама и уснула на стоявшей рядом кровати. Чондрошекхор позволял ей так делать, потому что он обычно засиживался над книгами до глубокой ночи.

Вдруг где-то над крышей раздался глухой крик совы. Только теперь сообразив, что уже очень поздно, Чондрошекхор собрал книги, убрал их на место, встал и потянулся. В раскрытое окно глядела чудесная лунная ночь. Луч луны падал на лицо спящей Шойболини. С непонятной радостью смотрел на нее Чондрошекхор. Ее прекрасное лицо казалось ему цветком лотоса, распустившимся в воде пруда при лунном свете. Он долго стоял, любуясь прекрасным лицом. Эти черные, будто нарисованные брови, а под ними — закрытые глаза, словно еще нераспустившиеся бутоны лотоса. На нежных веках заметны мягкие линии прожилок, какие бывают на листьях. Во сне Шойболини положила маленькую руку на щеку. Казалось, будто на букет цветов лег еще один нежный стебель. Чуть-чуть приоткрылись алые губы, обнажив ряд жемчужных зубов. Шойболини улыбнулась, словно видела счастливый сон, и эта улыбка вспыхнула, как молния в ночи. И снова лицо ее стало спокойным. Глядя на безмятежно спящую шестнадцатилетнюю женщину, Чондрошекхор плакал.

«Зачем я женился на ней? — думал он. — Этот цветок мог бы стать украшением в короне раджи. Зачем я привел ее к себе в хижину, в жилище ученого брахмана, вечно занятого чтением шастр? Сам-то я обрел счастье, но счастлива ли Шойболини? Мой возраст не позволяет ей любить меня, да и моя любовь вряд ли может удовлетворить ее страстные желания. Ведь я все время занят своими книгами и почти не думаю о счастье Шойболини! Что за радость для молодой женщины перекладывать с места на место мои книги? Когда я решил жениться на ней, я думал, конечно, лишь о собственном счастье. Что же теперь делать? Выбросить все книги, собранные с таким трудом, и посвятить себя поклонению женщине? Нет! Этого я никогда не смогу сделать. Но ведь тогда ни в чем не повинной Шойболини придется всю жизнь расплачиваться за мой грех? Неужели я сорвал этот нежный цветок для того, чтобы сжечь его в пламени неудовлетворенной страсти?»

Поглощенный этими мыслями, Чондрошекхор забыл о шастрах.

Утром пришло известие, что наваб вызывает его в Муршидабад.

Лоуренс Фостер

Рядом с Бедограмом в деревне Пурондорпур находилась небольшая фактория Ост-Индской компании. Лоуренс Фостер являлся ее управляющим. Еще в юности, охладев к Мэри Фостер, он приехал в Бенгалию и поступил на службу в Ост-Индскую компанию. Подобно тому как в наше время англичане заражаются в Индии всевозможными болезнями, так в прошлом ветер Бенгалии заражал их жаждой обогащения. У Фостера тоже очень скоро появился этот недуг, и бедная Мэри была окончательно забыта.

Однажды ему пришлось заехать по делам в Бедограм, где он и увидел Шойболини — прекрасный лотос, расцветший в пруду Бхима. Шойболини, заметив европейца, убежала, но Фостер, возвращаясь в факторию, думал о ней всю дорогу. Он решил, что черные глаза лучше голубых, а темные волосы прекраснее светлых. Тут-то и пришла ему в голову мысль о том, что «в бурном океане жизни женщина — это и есть тот самый плот, на котором каждый должен стремиться спастись». Ничего плохого не делают те англичане, которые, попав сюда, женятся на красивых бенгалках. Ведь многие бенгальские девушки соблазняются богатством англичан. Кто знает, может, и Шойболини окажется такой же? Фостер снова пришел в Бедограм. На этот раз он захватил с собой служащего из фактории. Оба спрятались в лесной чаще. Им удалось увидеть Шойболини и выяснить, где она живет.

Обычно бенгальских детей обуревает страх при одном лишь упоминании о джуджу[76], но всегда найдется какой-нибудь озорник, который захочет увидеть джуджу своими глазами. Так случилось и с Шойболини.

Сначала она, завидев Фостера, поспешно убегала — этого требовали обычаи ее страны, но потом кто-то ей сказал: «Англичанин — удивительный зверь. Схватив человека, он сразу его не съедает. Когда-нибудь ты сама это увидишь». Шойболини действительно убедилась в правоте этих слов. Англичанин ее не съел. И Шойболини при встрече с Фостером перестала пугаться, а постепенно настолько осмелела, что даже стала разговаривать с ним. Впрочем, это уже известно читателю.

В несчастливый час появилась Шойболини на свет. В неблагоприятный день Чондрошекхор женился на ней. Постепенно читатель узнает, какой на самом деле оказалась Шойболини. Однако пока попытки Фостера понравиться ей оставались безуспешными.

Однажды Фостер получил письмо из Калькутты. Оказалось, что на его место в фактории Пурондорпура назначен новый человек. Он и привез это письмо. Фостеру же следовало немедленно выехать в Калькутту, где его ожидала новая должность.

Красота Шойболини пленила Лоуренса. Но он видел, что его чувства остаются безответными. Однако англичане, жившие в то время в Бенгалии, не могли отказаться от соблазна или признать свое поражение. Они не допускали и мысли о том, что им что-то недоступно и поэтому нужно отступиться. Они ни за что не признали бы, что их действия беззаконны и потому недопустимы. Мир еще не видел столь беззастенчивых в своем могуществе людей, какими являлись англичане, устанавливавшие британское господство в Индии.

Лоуренс Фостер как раз и был человеком такого склада. Он не умел ограничивать своих прихотей и, как и многие его соотечественники, позабыл такие слова, как «бог», «вера». В общем, Фостер решил: «Теперь или никогда», — и даже не подумал о возможных последствиях.

Вечером, накануне отъезда в Калькутту, Фостер, взяв с собой несколько вооруженных охранников из фактории, паланкин и носильщиков, направился в Бедограм. В ту ночь жители деревни с ужасом узнали, что грабят жилище Чондрошекхора. Хозяина дома не оказалось. Получив приглашение из Муршидабада, он отправился к навабу и до сих пор еще не вернулся. Жители Бедограма услышали крики, шум, выстрелы, плач. Все проснулись, выбежали на улицу и увидели, что дом Чондрошекхора ярко освещен горящими факелами. Однако никто не рискнул подойти ближе. Издали люди наблюдали за тем, как грабители по одному вышли из дома, а за ними следом появились носильщики с паланкином на плечах. Рядом с паланкином шел сахиб[77] из фактории в Пурондорпуре. Все остолбенели от страха.

Когда грабители скрылись из виду, соседи вошли в дом. Из вещей украли немногое, почти все оказалось на месте. Не было только Шойболини!

— Наверное, она где-нибудь спряталась, — предположил кто-то.

Но старики покачали головами:

— Нет, она не вернется. А если даже и вернется, Чондрошекхор не примет ее обратно. В паланкине несли ее.

Те, кто все-таки надеялся на возвращение Шойболини, остались ждать. Они долго стояли возле дома. Потом им надоело стоять, и они стали ждать сидя. Кое-кто даже задремал. Наконец, потеряв терпение, все разошлись по домам.

Шундори, молодая женщина, с которой читатель уже знаком, ушла последней. Она являлась двоюродной сестрой Чондрошекхора и жила с ним по соседству. С Шойболини они были подругами. О Шундори рассказ пойдет впереди.

Итак, Шундори прождала подругу всю ночь. Только на рассвете она вернулась домой и стала горько плакать.

Напитали

Фостер сопровождал паланкин до берега Ганги, где его ждала большая лодка, в которую и опустили паланкин. В лодке уже находились слуги-индусы и стражники, правда, в последних вряд ли была нужда.

Сам Фостер отправился в Калькутту другим путем, рассчитав, что, плывя против ветра, лодка будет там только через неделю. Поэтому, позаботившись о том, чтобы Шойболини не испытывала неудобств, он покинул ее. Фостеру нечего было опасаться, что в его отсутствие кто-нибудь захватит лодку и освободит Шойболини, Он знал: никто не посмеет и близко подойти, услышав, что лодка принадлежит англичанину. Итак, отдав приказания, Фостер уехал.

Просторная лодка Шойболини, легко покачиваясь на волнах, нагоняемых утренним ветром, плыла на север. Что-то тихонько шепча, волны ударялись о борта. Но не верьте утреннему ветру! Можно поверить плуту, обманщику, мошеннику, только не ветру! О, этот чудесный утренний ветерок! Подкрадываясь незаметно, словно воришка, он тихо играет то с лотосом, то с жасмином, то с веткой ароматного цветка бакуль. Одному человеку он приносит аромат цветов, у другого прогоняет ночную усталость, третьему охладит разгоряченную голову; а увидит локоны девушки — поиграет ими и улетит прочь. Этот игривый утренний ветерок украшает реку мелкими белыми гребешками, разогнав мимолетные облачка, очищает небо; он заставляет тихонько покачиваться ветви деревьев на берегу реки; весело играет с купающимися женщинами, и, ударяясь о борт лодки, поет нежную песню. Можно подумать: «Какой спокойный и веселый характер у этого ветра. Если бы все в мире было таким! Пусть же плывет лодка!»

Вот поднялось солнце, и на воде заблестели его лучи. Лебеди покачиваются на волнах, словно танцуют; глиняные кувшины красавиц, резвящихся в воде, тоже колышатся, они тоже танцуют; иногда волны осмеливаются подняться на плечи красавиц; они разбиваются в брызги у ног той, что стоит на берегу, и, может быть, восклицают: «Приюти нас у ног твоих!» А потом, смыв немного красной краски с ее ноги, сами становятся розовыми. Только тогда начинаешь замечать, что ветер понемногу усиливается, он уже не похож на мелодичные строки Джаядевы[78] или на нежные звуки вины. Шум его все растет и крепнет. Вот он превращается в мощный рев, волны круто вздымаются вверх, гребни их пенятся; становится совсем темно. Ветер начинает швырять лодку из стороны в сторону, но вдруг повернет ее вспять, и ты, уже поняв, что все это значит, совершаешь пронам[79] богу ветра и причаливаешь к берегу.

Так случилось и с лодкой Шойболини. Едва они отплыли, как ветер усилился. Судно бросало из стороны в сторону, и стражники причалили к берегу.

К лодке сразу же подошла женщина в сари, украшенном красной каймой[80]. Это была напитани[81], она держала корзинку с алта[82]. Увидев чернобородых мужчин, она закрыла лицо краем сари. Обладатели бород с удивлением посмотрели на нее.

Недалеко от лодки на песчаной отмели готовили еду для Шойболини. Даже сейчас соблюдался обычай индуизма: готовил пищу брахман. За один день нельзя, конечно, привыкнуть к новой жизни. Но Фостер был уверен, что если Шойболини не убежит или не покончит с собой, то когда-нибудь она обязательно сядет с ним за один стол и станет есть еду, приготовленную не индусом. Однако к чему спешить? Нетерпение может все погубить. Поэтому Фостер по совету слуг отправил с Шойболини брахмана. Брахман готовил еду, рядом находилась служанка, которая ему помогала.

Напитани подошла к ней.

— Издалека ли плывете?

Служанка рассердилась. Еще бы, ведь она получала жалованье от англичанина!

— Из Дели мы плывем или из Мекки, тебе-то какое дело?

Напитани смутилась:

— Да нет, я не к тому. Ведь мы из касты парикмахеров, вот я и хочу узнать, не нужны ли кому-нибудь в вашей лодке мои услуги?

Служанка немного смягчилась.

— Ладно, пойду спрошу.

Она направилась к Шойболини узнать, не нужна ли ей напитани, чтобы покрасить подошвы ног. Шойболини была рада возможности отвлечься от своих печальных мыслей и охотно согласилась:

— Хорошо, покрашу.

Тогда служанка, получив разрешение стражников, провела напитани в лодку, а сама опять принялась помогать брахману.

Увидев Шойболини, напитани еще ниже опустила покрывало на лицо. Потом начала красить ее ноги.

Шойболини некоторое время внимательно смотрела на женщину, а затем спросила:

— Напитани, где ты живешь?

Женщина не ответила.

Шойболини снова спросила:

— Как тебя зовут?

И опять не получила ответа.

— Ты плачешь?

— Нет, — тихо ответила женщина.

— Нет, плачешь.

С этими словами Шойболини сдернула покрывало с лица напитани. Глаза женщины были действительно заплаканы, но сейчас она улыбалась.

— Я сразу тебя узнала, — сказала Шойболини. — Это от меня ты спряталась под покрывалом? Ах ты, негодница! Но откуда ты взялась?

Никакой напитани больше не было: перед ней стояла Шундори. Она поспешно вытерла слезы и произнесла:

— Скорей уходи отсюда. Надень мое сари, я его сейчас сниму. Бери эту корзинку, закрой лицо покрывалом и уходи.

— Но как ты сюда попала? — растерялась Шойболини.

— Об этом после, — ответила Шундори. — В общем, я долго искала тебя. Люди сказали, что паланкин понесли к Ганге. Тайком от всех я на рассвете вышла из дому и пешком добралась до реки. Здесь я узнала, что большая лодка поплыла на север. Идти пришлось очень долго, у меня разболелись ноги. Тогда я наняла лодку и поплыла за вами. Ваша большая лодка двигалась медленно, а я взяла маленькое суденышко и очень быстро догнала вас.

— Как же ты отважилась плыть одна?! — воскликнула Шойболини.

С языка Шундори чуть было не сорвалось: «А как ты, бесстыдница, одна решилась сесть в паланкин сахиба?» Однако она не сказала этого, понимая, что сейчас не время ссориться.

— Я не одна, со мной муж, — спокойно ответила Шундори. — Наша лодка ждет здесь неподалеку.

— И что же теперь?

— А теперь надевай скорее мое сари, бери корзинку, закрой лицо покрывалом и выходи на берег. Никто тебя не узнает. Пройдешь немного по берегу и увидишь в лодке моего мужа. Не стесняйся его, сразу садись к нему. Как только ты сядешь, он отвяжет лодку и повезет тебя домой.

— А как же ты? — помолчав, спросила Шойболини.

— Обо мне не беспокойся. Еще не появился в Бенгалии тот англичанин, который смог бы заставить остаться в лодке брахманку Шундори. Я, как и ты, дочь брахмана и жена брахмана. Если все мы будем тверды, нам не страшны никакие несчастья на земле. Ну, иди, а я постараюсь к ночи вернуться домой. Я верю, бог не оставит меня в беде. Не задерживайся здесь больше, мой муж еще ничего не ел сегодня, и, кто знает, сможет ли поесть.

— Хорошо, — тихо проговорила Шойболини. — Допустим, я пойду. Но разве теперь мой муж примет меня в свой дом?

— Глупости! Почему же не примет?

— Ведь я была у англичанина, разве есть у меня теперь каста[83]?! — воскликнула Шойболини.

Шундори с удивлением смотрела на нее. Этот взгляд был прямым и строгим, он проникал в самое сердце. Не выдержав его, гордая Шойболини опустила голову.

— Ты мне скажешь правду? — прямо спросила Шундори.

— Скажу.

— Говори здесь, на священных водах Ганги!

— Зачем ты настаиваешь? Я бы и так все тебе рассказала. Муж не погрешит против веры, если примет меня обратно в свой дом.

— Тогда можешь не сомневаться, он примет тебя, — уверенно сказала Шундори. — Чондрошекхор предан вере и никогда не поступит несправедливо. А теперь не теряй времени.

Но Шойболини молчала. Смахнув набежавшие слезы, она с горечью проговорила:

— Хорошо, допустим, я вернусь, и муж примет меня в дом. Но разве когда-нибудь забудется мой позор?

Шундори ничего не ответила.

— Ведь после этого даже девчонки в деревне будут показывать на меня пальцем и говорить: «Вон смотрите, это ее увез англичанин!» Не дай бог, конечно, но, если вдруг у меня родится сын, разве придет кто-нибудь ко мне в дом, получив приглашение на оннопрашон[84]? А если будет дочь, разве какой-нибудь почтенный брахман согласится женить на ней своего сына? Даже если я и вернусь, кто поверит, что я не изменила своей вере? Смогу ли я показаться людям на глаза?

— Ну что ж, значит, такая твоя судьба, — вздохнула Шундори. — Что случилось, того не исправишь. Конечно, теперь тебе придется расплачиваться за это всю жизнь, но зато, по крайней мере, будешь в своем доме.

— Какое счастье ждет меня дома? Вернуться только для того, чтобы страдать? Ни отца, ни матери, ни друга...

— А муж? — воскликнула Шундори. — Разве не ему должна посвятить свою жизнь женщина?

— Ты все знаешь... — начала Шойболини, но Шундори не дала ей договорить:

— Да, я знаю только, что в мире нет грешницы, подобной тебе. Ты не ценишь любовь такого мужчины, каких мало на свете. Он умеет любить женщину. Это не то что мальчишка, который любит свою куклу. Бог создал его настоящим человеком, а не паяцем, украшенным мишурой. Твой муж предан вере, он ученый, а ты — грешница. Разве способна ты оценить его? Ты хуже слепой, если не можешь понять, что муж любит тебя так, как редко любят женщину. Наверное, счастье быть любимой таким человеком дано тебе за добродетели в прошлой жизни! Но сейчас не время говорить об этом. Даже если бы теперь он перестал любить тебя, ты должна быть счастлива хотя бы тем, что сможешь посвятить ему всю оставшуюся жизнь. Иди же, не медли, иначе я рассержусь.

— Знаешь, Шундори, я уже не раз думала, что, если бы мне удалось найти родственников моих родителей, я бы ушла жить к ним. Думала я и о том, чтобы уехать в Бенарес, и там побираться или броситься в реку. Сейчас я плыву в Мунгер, посмотрю, что это за место, подают ли там милостыню. Если придется умереть, умру. Ведь жить или умереть — решать мне. Сейчас у меня нет другого выхода, кроме смерти. Но умру я или буду жить, клянусь тебе, что домой я больше не вернусь. Напрасно ты так беспокоишься обо мне. Я все равно не вернусь. Считай, что я умерла. Я обязательно умру. А теперь иди!

Шундори ничего не ответила. Она встала и, едва сдерживая слезы, произнесла:

— Надеюсь, ты скоро умрешь. Всей душой молю бога, чтобы у тебя хватило мужества на это. Я хочу, чтобы ты умерла раньше, чем достигнешь Мунгера. Пусть будет ураган, пусть будет шторм, пусть потонет лодка — ты должна умереть раньше, чем увидишь Мунгер!

С этими словами Шундори сошла с лодки, бросила в воду свою корзинку и вернулась к мужу.

Возвращение Чондрошекхора

Растолковав предсказания будущего, Чондрошекхор сказал чиновнику наваба:

— Передай навабу, что я не смогу ничего предсказать.

— Почему, господин? — удивился чиновник.

— Не все можно предвидеть, — ответил Чондрошекхор. — Если бы это было возможно, человек стал бы всеведущим. Да к тому же я не очень искусен в астрологии.

— Может, и так. А может, благоразумный человек просто не хочет сообщить того, что будет неприятно навабу. Но как бы то ни было, я передам ваши слова.

Чондрошекхор попрощался. Чиновник не осмелился предложить ему деньги на дорожные расходы. Чондрошекхор — ученый брахман, не бродячий предсказатель, милостыни и подношений он не принимает.

Когда Чондрошекхор вернулся в родную деревню и еще издали увидел свой дом, сердце его сразу же наполнилось радостью. Чондрошекхор был философом — он во всем искал истину.

«Почему при возвращении с чужбины, — подумал он, — один только вид родных мест пробуждает в сердце радость? Разве в эти дни я был лишен пищи и крова? Отчего я стану счастливее, когда вернусь домой? Несомненно, на склоне лет и я оказался в плену человеческих слабостей. Здесь меня ждет любимая жена. Не в этом ли причина моей радости? Все в этом мире создано Брахмой[85]. Но почему же все-таки одних мы любим, а других — презираем? Все ведь созданы единым богом. Почему же у меня нет желания даже взглянуть на носильщика, идущего за мной, и почему я так страстно хочу видеть лицо женщины, прекрасной, как лотос? Я уважаю заповеди бога, но совершенно запутался в сетях очарования. И мне совсем не хочется рвать эти сети — если я буду жить вечно, я хочу вечно быть во власти этих чар. Когда же наконец я снова увижу свою Шойболини?»

Вдруг в сердце Чондрошекхора проник страх: «Что, если, вернувшись домой, я не увижу Шойболини? Но почему же не увижу? А вдруг она заболела? Но все болеют, а потом и выздоравливают, — размышлял он. — Однако почему мне так тяжело даже думать о ее болезни? А вдруг это какая-нибудь тяжелая болезнь? — И Чондрошекхор пошел быстрее. — Если Шойболини больна, бог пошлет ей исцеление: я буду молить его об этом. Но вдруг она не поправится? — Его глаза наполнились слезами. — Вдруг бог лишит меня того сокровища, которым наградил на склоне лет?! Конечно, все может быть! Разве я так почитаю бога, что он должен наделять меня только радостью? Может быть, меня ждет страшное несчастье. Вдруг я увижу, что Шойболини нет дома? Или мне скажут, что она умерла от тяжелой болезни? Ведь я просто не переживу этого!» Весь во власти предчувствий, Чондрошекхор пошел еще быстрее. Проходя по деревне, он заметил, что соседи как-то странно смотрят на него. Он не мог понять, в чем дело. Мальчишки посмеивались, старики отворачивались, кое-кто шел за ним следом. Все это очень удивило и встревожило Чондрошекхора. Стараясь не обращать ни на кого внимания, он бросился к своему дому.

Дверь оказалась закрытой. Чондрошекхор постучал, и ему отворил слуга. Увидев хозяина, слуга заплакал.

— Что случилось? — спросил Чондрошекхор.

Но тот ничего не ответил и продолжал молча плакать.

Чондрошекхор мысленно обратился к богу. Он оглянулся и увидел, что двор не подметен, в молельне всюду пыль. Кругом валялись потухшие факелы, сломанные ставни. Чондрошекхор вошел на женскую половину дома. Двери всех комнат были заперты. Служанка вышла ему навстречу и тоже, ничего не объясняя, зарыдала.

Тогда Чондрошекхор встал посреди двора и громко позвал.

— Шойболини!

Никто не ответил. В голосе Чондрошекхора было столько отчаяния и тоски, что даже служанка перестала рыдать и стояла молча, словно окаменев.

Чондрошекхор позвал жену еще раз. Но ему ответило только эхо. А в это время красочно убранная лодка увозила Шойболини все дальше и дальше, и легкий ветерок развевал английский флаг, укрепленный на ее носу. Гребцы пели песню.

Наконец Чондрошекхору все рассказали. Тогда он отнес шалграм, хранимый с такой любовью, в дом Шундори. Потом позвал соседей-бедняков и раздал им посуду, одежду и остальную утварь. Когда наступил вечер, Чондрошекхор собрал все свои книги: и уже прочитанные, и те, что еще предстояло прочесть, книги, которые были ему дороги, как сама жизнь. Беря по одной, он аккуратно складывал их в кучу посреди двора. Иногда он приоткрывал какую-нибудь из них, но не мог прочесть ни строчки. Собрав все книги, он поджег их.

Огонь разгорался все сильнее и сильнее, и вскоре пламя поглотило собранные с трудом и любовью сочинения великих. Теперь они быстро превращались в пепел.

Ночью, когда костер из книг догорел, Чондрошекхор покинул дом, ничего с собой не взяв и в той одежде, что была на нем. Никто не знал, куда он ушел, и никто не спрашивал его об этом.

Часть II

Грех

Кульсам

— Птица все равно не будет танцевать. Расскажи мне лучше новости, — проговорила Долони-бегум.

Она тронула за хвост павлина, который не хотел танцевать. Сняв с руки браслет, украшенный бриллиантами, она надела его на шею другому павлину. Затем Долони брызнула розовой водой на голову говорящего попугая. Тот прокричал: «Рабыня!» Долони сама научила его произносить это оскорбительное слово.

— Ну, расскажи же! — снова попросила Долони служанку, которая все еще пыталась заставить птицу танцевать.

— Да что рассказывать! — ответила Кульсам. — Приплыли две лодки с оружием, в одной из них находился англичанин. Наши люди захватили обе лодки. Али Ибрагим Хан сказал, что лучше отпустить их, потому что из-за этого может начаться война с англичанами. А Гурган Хан сказал, пусть начинается война, но лодок он не отпустит.

— А куда везли оружие? — спросила Долони.

— На факторию в Патне, — объяснила Кульсам. — Если война и начнется, то именно там. Англичане посылают туда оружие, значит, трудно будет выгнать их оттуда. Так говорят в крепости.

— Почему же Гурган Хан не хочет отпускать эти лодки?

— Он говорит, что, если англичане накопят много оружия, будет еще труднее справиться с ними. Нельзя позволить врагу собраться с силами. Но Али Ибрагим Хан считает, что это бесполезно, потому что мы все равно никогда не сможем победить англичан. Следовательно, не нужно захватывать лодки и затевать ссору. Он, конечно, прав. От такого врага не спасешься. Боюсь, что снова произойдет то же, что случилось с Сирадж-уд-Даулой.

Долони задумалась. Потом тихо спросила:

— Скажи, Кульсам, ты способна на смелый поступок?

— А что я должна сделать? Съесть хильсу[86] или искупаться в холодной воде?

— Не смейся, я говорю серьезно, — пресекла ее веселье Долони. — Если об этом узнает Мир Касим, он бросит нас под ноги слону.

— Но как он сможет узнать? Разве мало я украла духов и розовой воды, золота и серебра? Но ведь никто не узнал об этом. Мне кажется, что у мужчин глаза служат лишь украшением, потому что они ничего не видят. Я еще никогда не слышала, чтобы мужчина разгадал хитрость женщины.

— Да нет же! Я говорю не о слугах и евнухах. Наваб Мир Касим не такой, как другие мужчины, разве от него что-нибудь скроешь?

— Неужели я не сумею провести его? Что нужно сделать? — с готовностью спросила служанка.

— Нужно отнести письмо Гургану Хану. Что ты на это скажешь?

— От кого письмо? — помолчав, спросила удивленная Кульсам.

— От меня.

— Ты с ума сошла! — воскликнула Кульсам.

— Может быть.

Некоторое время женщины сидели молча. Павлины расположились на своих местах. Попугай завел пустую болтовню. Остальные птицы занялись едой.

— Это очень просто устроить, — проговорила после некоторых размышлений Кульсам. — Нужно дать что-нибудь евнуху, и он отнесет письмо. Но это рискованно: если наваб узнает, мы обе погибли. Впрочем, дело твое, тебе лучше знать. Я только служанка. Давай письмо и немного денег.

Взяв послание, Кульсам ушла. Это письмо и стало нитью, которой бог связал судьбы Долони и Шойболини.

Гурганхан

Человека, которому написала Долони, звали Гурган Хан. В то время он являлся самым влиятельным и преуспевающим среди приближенных наваба. По национальности он был армянином, родом из Исфахана. Говорили, будто раньше Гурган Хан торговал тканями. Это был энергичный человек, который к тому же обладал незаурядными способностями. Поступив на службу к навабу, Гурган Хан вскоре сделался военачальником. Став во главе армии, он заново создал стрелковые войска, обучил их и вооружил по европейскому образцу. Пушки и ружья, которые изготовлялись под его руководством, оказывались даже лучше западных. Армия его ни в чем не уступала войскам англичан. Мир Касим надеялся, что с помощью Гургана Хана он сможет одержать победу над англичанами. Постепенно влияние военачальника очень возросло: наваб ничего не делал, не посоветовавшись с ним. На тех же, кто возражал против его советов, наваб не обращал внимания. Так Гурган Хан постепенно сделался как бы вторым навабом. Чиновники-мусульмане были очень недовольны этим.

Наступила глубокая ночь, а Гурган Хан еще не ложился. При свете лампы он читал письма, присланные армянами из Калькутты. Прочитав письма, Гурган Хан позвал слугу. Тот вошел и остановился у двери.

— Все двери открыты? — спросил Гурган Хан.

— Все.

— Всем ли ты сказал, что, если ко мне кто-нибудь придет, его никто не должен задерживать или о чем-либо расспрашивать?

— Ваш приказ выполнен.

— Хорошо, можешь идти.

Гурган Хан сложил письма и, спрятав их, задумался: «По какой же дороге пойти мне сейчас? Индия — это океан, каждый достанет столько жемчужин, сколько раз нырнет на дно. А что толку сидеть на берегу и считать волны? Раньше я торговал тканями, а теперь меня боится вся страна, я хозяин Бенгалии. Впрочем, кто же на самом деле хозяин? Я считаю, что английские купцы. Мир Касим — их слуга, а я — слуга слуги хозяев. Нечего сказать, высокий пост! Но почему не могу я сам стать правителем Бенгалии? Кто устоит перед моими пушками? Англичане? О, если бы я только мог встретиться с ними! Пока англичане не будут изгнаны из страны, я не стану ее господином. И все-таки править Бенгалией я буду. Мир Касим мне не страшен. Я свергну его с престола, когда мне это понадобится. Он — лишь ступенька в моем восхождении. Сейчас я уже поднялся на крышу и могу оттолкнуть лестницу. Мне мешают только проклятые англичане. Они хотят привлечь меня на свою сторону, а я хочу привлечь их на свою. Но они, конечно, мне не подчинятся. Поэтому я должен их прогнать. Пусть пока Мир Касим остается на престоле, с его помощью я сделаю так, что в Бенгалии забудут слово «англичанин». Именно поэтому я стараюсь развязать с ними войну. А потом я распрощаюсь с Миром Касимом. Это самый лучший путь. Но что означает это неожиданное письмо? Почему девочка решилась на такой дерзкий поступок?»

В эту минуту вошла та, о которой он только что думал. А именно — Долони-бегум. Гурган Хан предложил ей сесть.

— Я очень рад нашей встрече! — сказал он. — Мы не виделись с тех пор, как ты вошла в гарем наваба. Но как ты решилась на такой неосторожный поступок?

— Почему неосторожный? — удивилась Долони.

— Ты, жена наваба, ночью тайно приходишь ко мне одна. Если наваб узнает, он убьет нас обоих.

— Если он проведает об этом, я скажу ему, что мы родственники. И он не станет сердиться.

— Ты наивная девочка, если так думаешь. Мы слишком долго скрывали наше родство. До сих пор ни одному человеку не известно, что ты знаешь меня, а я — тебя. И если теперь, чтобы оправдать наше свидание, мы сообщим, что мы родственники, никто этому не поверит. Все скажут, что мы придумали это для своего спасения. Тебе не следовало приходить.

— Но как наваб сможет узнать об этом? — спросила Долони. — Стражники все как один преданны вам, по вашему приказанию меня беспрепятственно пропустили сюда. Я пришла только спросить: правда ли, что будет война с англичанами?..

— Разве ты не слышала об этом в крепости?

— Слышала, — ответила Долони. — В крепости ходят слухи, что война будет и что ее затеваете именно вы. Зачем вам это?

— Тебе, девочка, все равно этого не понять.

— Разве я говорю и поступаю как девочка? Вы поместили меня в гарем наваба как свою сообщницу, почему же сейчас разговариваете со мной, как с девочкой?

— Ну хорошо. Что плохого для меня и для тебя, если начнется война? Пусть начинается.

— И вы сможете победить? — снова спросила Долони.

— Сможем, — ответил Гурган Хан.

— Разве кто-нибудь до сих пор побеждал англичан?

— А разве англичане встречали достойных противников? — вопросом на вопрос ответил военачальник.

— Сирадж-уд-Даула думал точно так же, — возразила Долони. — Но я женщина, и я верю своему сердцу. Я знаю, что мы не сможем победить в этой войне. Поэтому я и пришла к вам. Умоляю вас, не начинайте войну.

— В таких делах не слушают советов женщины, — возразил Гурган Хан.

— Вы должны послушаться моего совета! Спасите меня! Я вижу гибель! Гибель грозит со всех сторон! — воскликнула Долони и зарыдала.

— Что ты плачешь? Если Мир Касим лишится престола, я возьму тебя с собой обратно на родину.

Глаза Долони сверкнули гневом.

— Вы забыли, что Мир Касим мой муж?! — воскликнула она.

— Нет, я не забыл этого, — смущенно проговорил Гурган Хан. — Но ведь и муж не вечен. Не станет этого мужа, будет другой. Я надеюсь, что ты еще будешь второй Hyp Джахан[87].

Долони встала, дрожа от гнева. Широко раскрытыми глазами она неотрывно смотрела на Гургана Хана.

— Будь ты проклят! — воскликнула она. — В недобрый час родилась я твоей сестрой. В недобрый час согласилась помогать тебе. Разве ты можешь понять, что женщина способна на любовь и милосердие, что ей не чуждо чувство долга? Если ты откажешься от войны — хорошо, если нет — с сегодняшнего дня я не имею с тобой ничего общего! Нет, не так. С сегодняшнего дня ты — мой враг! Я твердо буду знать: ты мой злейший враг! Знай же и ты, что твой враг живет в гареме наваба! — И Долони быстро вышла.

Оставшись один, Гурган Хан задумался. Он понимал, что Долони преданна не ему, а Миру Класиму. Она, может, и любит его как брата, но Мира Касима она любит несравненно больше. Если она уже поняла или поймет, что он задумал недоброе против ее мужа, то ради любимого она пойдет на все. Поэтому нужно сделать так, чтобы она не вернулась в крепость. Гурган Хан позвал слугу.

Вошел вооруженный стражник. Гурган Хан приказал ему ни в коем случае не пропускать Долони в крепость.

Стражник вскочил на лошадь и оказался у входа в крепость раньше, чем там появилась Долони. Подойдя к воротам, она узнала, что страже приказано не пускать ее в крепость.

Словно срезанная лиана, упала Долони на землю и залилась слезами.

— Брат, неужели ты лишишь меня единственного в этом мире дома? — воскликнула она.

— Давай вернемся обратно к Гургану Хану, — предложила Кульсам.

— Иди одна, — ответила Долони. — Для меня осталось лишь одно место в этом мире — в волнах Ганга.

Была темная ночь. Долони стояла посреди широкой дороги и плакала. Высоко в небе сияли звезды, воздух был напоен нежным ароматом распустившихся цветов, листья деревьев тихонько шелестели в темноте.

— Кульсам... — шептала Долони сквозь слезы.

Что случилось с Долони

Так ночью, одна со своей служанкой, Долони-бегум стояла посреди дороги и плакала.

— Что же нам делать? — спросила ее Кульсам.

— Давай подождем рассвета под этим деревом, — вытирая слезы, проговорила Долони.

— Если мы здесь останемся до утра, нас схватят, — возразила служанка.

— Ну и что же? Разве я совершила преступление, почему я должна бояться?

— Мы ушли из крепости тайком, словно воры. Ты-то, конечно, знаешь, зачем мы это сделали, но что подумают люди, что подумает наваб?!

— Пусть думает что хочет. Бог — мой судья, другого судьи я не признаю. А если я и умру — тоже не беда!

— Но чего мы добьемся, если останемся здесь? — продолжала Кульсам.

— Если мы останемся здесь, нас обязательно схватят. Я хочу, чтобы было именно так. Интересно, куда они меня тогда отправят?

— Во дворец к навабу.

— К моему господину? — обрадовалась Долони. — Вот и хорошо! Мне некуда больше идти. Если он прикажет казнить меня, я перед смертью смогу ему рассказать, что ни в чем не виновна. Пойдем сядем лучше у ворот крепости, там нас скорее заметят.

В этот момент женщины со страхом увидели, что в темноте к Ганге движется тень высокого человека. Они спрятались под деревом, но, к своему ужасу убедились, что человек направляется не к Ганге, а прямо к ним. Женщины спрятались еще глубже в темноту.

Высокий мужчина подошел к ним.

— Кто вы? — спросил он и тихо добавил, словно обращаясь к самому себе: — Неужели в этом мире есть еще такие же несчастные, как я? Неужели они должны, подобно мне, проводить ночь на улице?

Весь страх Долони и Кульсам, вызванный появлением незнакомого мужчины, рассеялся сразу, как только они услышали его мягкий, полный печали и сострадания голос.

— Мы женщины, — ответила Кульсам, — а кто вы?

— «Мы»? — переспросил незнакомец. — Сколько же вас?

— Нас двое, — ответила Кульсам.

— Что же вы делаете здесь ночью?

— Мы две несчастные женщины, — вступила в разговор Долони. — Но неужели вам интересно выслушивать нашу печальную историю?

— Я маленький человек, — проговорил незнакомец, — но и маленький человек может оказать людям помощь. Если вы попали в беду, я по мере сил постараюсь помочь вам.

— Помочь нам почти невозможно, — возразила Долони. — Но скажите нам, кто вы?

— Я бедный брахман, брахмачари[88].

— Кто бы вы ни были, ваши слова внушают доверие, — ответила Долони. — Утопающий не раздумывает, надежна или не надежна помощь. И если вы готовы выслушать, какая беда случилась с нами, давайте отойдем от дороги. Ночью не заметишь, как кто-нибудь подойдет и подслушает наш разговор. Незачем всем знать, что с нами случилось.

— Пойдемте тогда со мной, — предложил брахмачари.

Вместе с Долони и Кульсам он пошел по направлению к городу. Остановившись перед маленьким домиком, незнакомец постучал в дверь.

— Рамчорон! — позвал он.

Рамчорон открыл дверь. Брахмачари попросил его зажечь свет. Тот исполнил его просьбу и совершил пронам своему господину.

— Иди спать! — сказал ему брахмачари.

Бросив взгляд на Долони и Кульсам, Рамчорон ушел. Стоит ли говорить о том, что в ту ночь он уже не мог заснуть.

«Почему высокочтимый брахман поздно ночью привел женщин?» — не давала ему покоя мысль. Рамчорон боготворил своего господина, он верил, что брахмачари умеет подавлять земные страсти и даже теперь его вера нисколько не поколебалась. В конце концов он решил: «Должно быть, эти женщины недавно стали вдовами и брахман хочет уговорить их совершить обряд сати[89]. Как это сразу не пришло мне в голову?»

Брахмачари занял свое место на коврике, женщины устроились на полу. Сначала Долони рассказала, кто она, потом поведала обо всем, что произошло этой ночью.

Слушая ее, брахмачари думал: «Кто может избежать неизбежного? Чему суждено быть, то обязательно произойдет. Но не следует терять мужества. Конечно, я сделаю все, чтобы помочь им».

Святой отшельник! Ты напрасно сжег свои книги. Можно обратить в пепел все вокруг, но разве можно сжечь книгу сердца?

— Я не советую вам, — обратился брахмачари к Долони, — сразу идти к навабу. Сначала напишите ему подробно обо всем, что случилось. Если он любит вас, то, конечно, поверит. И, когда он разрешит, вы вернетесь к нему.

— А кто отнесет письмо?

— Я, — просто ответил брахман.

Затем он позвал Рамчорона и велел принести перо и бумагу. Рамчорон исполнил приказание и снова ушел. Долони стала писать.

Брахмачари тем временем говорил:

— Это не мой дом, но вы можете здесь остаться, пока не получите ответа наваба. Никто не узнает о том, кто вы, никто ни о чем вас не станет расспрашивать.

Женщинам ничего другого не оставалось, как принять его приглашение. Закончив писать, Долони отдала письмо брахмачари. Тот поручил Рамчорону заботу о женщинах и ушел.

В крепости Мунгер все индусы, бывшие на службе у наваба, хорошо знали брахмачари. Знали его и мусульмане. И те и другие глубоко чтили его. Особенно почитал его мунши[90] наваба — Рам Гобиндо Рай.

С восходом солнца брахмачари был уже в крепости. Там он встретился с Рамом Гобиндо Раем и передал ему письмо Долони.

— Имени моего не называй, — попросил он мунши. — Скажи, что письмо принес какой-то брахман.

— Хорошо. За ответом приходите завтра.

От кого это письмо, Рам Гобиндо Рая допытываться не стал.

Вернувшись домой, брахмачари сообщил Долони:

— Ответ будет только завтра. Сегодня придется как-нибудь потерпеть!

Утром Рамчорон, к своему удивлению, не увидел никаких приготовлений к самосожжению.

Мы забыли рассказать еще о том, что на верхнем этаже этого дома спал другой человек. Пусть мое перо, загрязненное описанием грешной Шойболини, очистится рассказом об этом человеке.

Протап

Разгневанная, ушла Шундори с лодки Шойболини. Всю дорогу она ругала и проклинала свою подругу. «Негодница», «уродина», «бесстыжая» и многие другие эпитеты в адрес Шойболини пришлось выслушать ее мужу.

Вернувшись домой, Шундори долго плакала. Потом в деревню возвратился Чондрошекхор и, узнав печальную новость, навсегда ушел из доме. Минуло еще несколько дней. Ни о Шойболини, ни о Чондрошекхоре не было никаких известий.

Мы уже говорили, что Шундори являлась дочерью одного из соседей Чондрошекхора, а самому Чондрошекхору приходилась двоюродной сестрой. Отец Шундори жил в достатке, и она часто гостила в его доме. Читателю уже известно, что, когда случилось несчастье с Шойболини, Сринатх, муж Шундори, находился в Бедограме, а сама она жила у родителей, так как мать ее болела и не могла заниматься домашними делами. У Шундори была еще младшая сестра — Рупаши, которая жила в доме отца мужа.

Однажды Шундори надела сари, привезенное из Дакки[91], и стала примерять украшения.

Надев сари и украшения, она сказала отцу:

— Мне приснился очень плохой сон. Не случилось ли чего-нибудь с Рупаши? Пойду навещу ее.

Отец Шундори, Кришна Комол Чокроборти, во всем слушался своей дочери и не стал возражать. Шундори пошла к сестре, а Сринатх отправился домой.

Мужем Рупаши был уже известный читателю Протап. Женившись на Шойболини, Чондрошекхор часто встречался с Протапом и очень полюбил его. Поэтому когда Рупаши достигла брачного возраста, он выдал ее замуж за Протапа, но не ограничился этим. Поскольку Чондрошекхор был учителем Мира Касима Али Хана и снискал его расположение, он помог Протапу поступить на службу к навабу. Благодаря своим способностям Протап быстро продвигался вверх. К этому времени он уже стал заминдаром. У него большой собственный дом, имя его известно по всей Бенгалии.

Паланкин Шундори внесли во двор Протапа. Рупаши, увидев сестру, совершила пронам и приветливо пригласила ее в дом. Протап приветствовал гостью и поинтересовался, что нового в Бедограме и как поживает Чондрошекхор.

— Я как раз и пришла сюда для того, чтобы рассказать о нем. Слушай! — И Шундори со всеми подробностями рассказала о случившемся.

Протап был так потрясен, что не мог вымолвить ни слова. Придя в себя, он поднял голову и резко спросил:

— Почему же ты столько дней не сообщала мне об этом?

— А что можно было сделать?

— «Что можно было сделать!» Ты — женщина, и мне не хочется хвастаться перед тобой. Но я сумел бы помочь, если бы ты вовремя сообщила мне обо всем!

— Откуда же я могла знать, что ты поможешь? — огорчилась Шундори.

— Разве тебе не известно, что всем, что у меня есть, я обязан Чондрошекхору?

— Мне-то это известно, но говорят, что, разбогатев, люди часто забывают о тех, кто им делал добро.

Ни слова не говоря, Протап в гневе поднялся и вышел. Шундори же, видя, как он рассердился, очень обрадовалась.

На следующий день Протап, взяв с собой только повара и слугу Рамчорона, отправился в Мунгер. Он никому не сказал, куда идет. И только Рупаши он объяснил:

— Я иду искать Чондрошекхора и Шойболини. Пока их не найду, домой не вернусь...

Так что дом, в который брахмачари привел Долони и Кульсам, и был жилищем Протапа в Мунгере.

Шундори решила на несколько дней остаться в доме сестры. Не переставая бранила она Шойболини. Утром, днем и вечером доказывала она Рупаши, что мир еще не видел такой грешницы и негодницы, как Шойболини.

Однажды Рупаши спросила:

— Это все верно. Но зачем же ты так страдаешь из-за нее?

— Я оторву ей голову! Я отправлю ее в дом Ямы! Я огнем опалю ее лицо! Я...

— Диди[92], — остановила ее Рупаши, — зачем же ты так бранишься?

— Это Шойболини заставляет меня браниться!

На берегу Ганги

Совет англичан в Калькутте решил начать войну с навабом. Однако для этого необходимо было доставить дополнительное вооружение в факторию в Патне. Поэтому туда и отправили лодку с оружием.

Требовалось также послать секретные инструкции управляющему факторией Иллис-сахибу. В это время Амиат-сахиб находился в Мунгере, где разрешал с навабом спорные вопросы. Не зная, к чему они пришли и каково его мнение о создавшемся положении, нельзя было давать никаких определенных указаний Иллис-сахибу. Поэтому следовало послать в Мунгер опытного чиновника, который встретится с Амиатом, получит от него указания, затем направится к Иллису и расскажет ему о намерениях Амиата и Совета англичан.

Для этой миссии губернатор Ванситарт и вызвал Фостера из Пурондорпура. Фостеру предписывалось сопровождать лодку с оружием, затем встретиться с Амиатом и, наконец, отправиться в Патну. Вот почему сразу по прибытии в Калькутту Фостеру пришлось ехать на запад. О том, что ему предстояло, он узнал еще в Пурондорпуре и поэтому заранее отправил Шойболини в Мунгер.

Фостер догнал свою пленницу на середине пути. В Мунгер они прибыли уже вместе. Здесь Фостер нанес визит Амиату и собрался уже плыть дальше, но как раз в этот момент Гурган Хан захватил его лодку. Оказывается, между Амиатом и навабом произошла ссора. Фостер и Амиат решили: если наваб отпустит лодку — хорошо, если нет — завтра же с рассветом Фостер, бросив судно с оружием, один отправится в Патну.

Две лодки Фостера стояли на причале у мунгерской пристани. Грузовое судно с оружием охраняли несколько солдат наваба. На другой лодке, где находились только пассажиры, оружия не было. Она стояла метрах в двадцати от первой и почти не охранялась. За ней присматривал только один телинганец[93] сипай[94], находившийся на палубе.

Наступила ночь. На землю опустилась кромешная тьма, хотя небо было безоблачным. Сипай, чтобы не уснуть, ходил взад-вперед, а иногда садился и начинал дремать. Вдоль берега рос густой кустарник. Спрятавшись в его тени, какой-то человек незаметно наблюдал за сипаем. Это был Протап.

Когда Протап понял, что сипай задремал, он покинул свое убежище и тихо вошел в воду.

Услышав всплеск воды, сипай крикнул:

— Кто идет?

Протап не ответил, и сипай задремал опять. Однако Фостер, который находился в той же лодке, не спал. Услышав возглас сипая, он внимательно осмотрелся по сторонам и заметил какого-то человека, вошедшего в воду. Фостер подумал, что тот, наверное, хочет искупаться.

Вдруг из кустарника раздался выстрел. Сраженный наповал, сипай упал за борт. Протап по самый подбородок погрузился в воду и быстро приблизился к тому месту, куда падала тень от судна.

Как только раздался выстрел, на лодке, груженной оружием, поднялась тревога. Послышались возгласы солдат:

— Что случилось?!

В пассажирской лодке тоже все всполошились. Фостер с ружьем в руках выскочил на палубу и стал вглядываться в темноту.

Он заметил, что сипай исчез, и при свете звезд разглядел в воде его труп. Сначала Фостер решил, что сипая убили солдаты наваба, но в тот же миг заметил на берегу возле кустарника дымок. Высоко в небе сияли звезды. У берега, выстроившись в ряд, стояли многочисленные лодки, безжизненные и неподвижные, в темноте они походили на спящих чудовищ. С шумом стремительно катила свои воды Ганга, на ее волнах покачивался труп сипая. Все это Фостер увидел и оценил в одно мгновение. Он быстро вскинул ружье и стал целиться туда, где повисло маленькое облачко дыма. Фостер понимал, что там прячется враг, который, оставаясь сам невидимым, может сейчас убить его, как только что убил сипая. Но Фостер приехал в Индию после битвы при Плесси[95], он не мог даже допустить мысли, что туземец осмелится поднять руку на англичанина. Кроме того, он считал, что лучше быть убитым, чем бояться индийца. Размышляя так, он стоял с ружьем наготове. В этот момент из кустарника снова раздался выстрел. Пуля попала Фостеру в голову, и он так же, как сипай, свалился в реку. Его ружье с шумом стукнулось о палубу.

Протап выхватил из-за пояса нож и перерезал веревку, которой привязали лодку. В этом месте река была неглубокая, течение медленное, поэтому якорь не бросили. Да и якорь не стал бы большой помехой для сильного и ловкого Протапа. Одним прыжком он вскочил в лодку.

Все произошло очень быстро: за сотую часть того времени, которое потребовалось, чтобы рассказать об этом. Смерть сипая, появление Фостера на палубе и его падение в воду, захват Протапом судна — все произошло быстрее, чем подоспели люди с груженой лодки. Когда же они наконец преодолели расстояние, отделявшее их от судна, на котором находился Фостер, оказалось, что Протап уже вывел его на глубокое место. Какой-то смельчак все-таки добрался до него вплавь, но Протап так ударил его багром по голове, что преследователю пришлось повернуть вспять. Больше никто не пытался догонять лодку. Протап оттолкнулся багром от дна, и судно, подхваченное течением, быстро поплыло на восток.

Протап стоял посреди лодки. Внезапно оглянувшись назад, он увидел, что какой-то сипай целится ему в спину. Протап молниеносно ударил его багром по руке и поднял выпавшее у того ружье.

— Слушайте все! — воскликнул он, обращаясь к находившимся в лодке. — Меня зовут Протап Рай. Даже наваб боится меня! При помощи этих двух ружей и багра я один могу перебить вас всех. Но если вы будете мне подчиняться, я никому не причиню вреда. Пусть гребцы возьмутся за весла, я сяду за руль. Остальные должны оставаться на своих местах. Шевельнетесь — смерть! Подчинитесь мне — будете в полной безопасности!

С этими словами Протап ударами багра заставил гребцов подняться. Онемевшие от страха, они взялись за весла. Протап сел за руль. Все молчали. Лодка быстро двигалась по течению. Ей вдогонку прогремело еще несколько выстрелов, однако стрельба быстро прекратилась, потому что при тусклом мерцании звезд целиться не представлялось возможным.

Несколько солдат на маленьких суденышках попытались догнать лодку Протапа. Протап спокойно следил за тем, как сокращается расстояние между ним и его преследователями, и, когда последние подошли совсем близко, выстрелил из обоих ружей. Двое были ранены, остальные в панике повернули назад.

Прятавшийся в кустарнике Рамчорон теперь знал, что Протап в безопасности, и, избежав столкновения с солдатами, осторожно скрылся.

Удар грома

В лодке имелось две каюты: одну занимал Фостер, другую — Шойболини. Даже сейчас Шойболини оделась не так, как подобало бы жене англичанина. На ней было сари с черной каймой, руки и ноги украшали браслеты. С ней находилась служанка по имени Парботи.

Шойболини приснился сон. Пруд Бхима окутан тьмой. Это падает тень от деревьев, низко склонивших свои ветви, словно пытавшихся заключить его в свои объятия. Сама Шойболини превратилась в лотос и плывет по воде. У самого берега качается на волнах золотой лебедь, а по берегу разгуливает белый кабан. Шойболини хотела поймать лебедя, но прекрасная птица уплыла прочь. А кабан направился к самой воде, чтобы сорвать Шойболинилотос. Она не успела рассмотреть лебедя, кабан же показался ей похожим на Фостера. Шойболини хотелось поплыть вслед за лебедем, но ее ноги, превратившись в стебель лотоса, прочно приросли ко дну. Она не может сдвинуться с места. А кабан говорит ей: «Приблизься ко мне, тогда я поймаю для тебя лебедя».

Первый выстрел разбудил ее. Потом Шойболини услышала всплеск воды. Еще не очнувшись ото сна, она никак не могла понять, что происходит. Шойболини все еще находилась во власти видения, когда прогремел второй выстрел и на лодке поднялась суматоха. Теперь она окончательно проснулась, выглянула из каюты, но ничего не разобрала. Шойболини поспешно зажгла огонь. Проснулась и Парботи.

— Ты не знаешь, что случилось? — обратилась к ней Шойболини.

— Нет. Но я слышу, наверху разговаривают люди... Кажется, на нас напали грабители... — Она прислушалась. — Сахиба убили! Вот оно, наказание за наши грехи!

— Почему за наши? — возразила Шойболини. — Убили-то сахиба, значит, это наказание за его грехи!

— Но ведь на лодку напали грабители, это и наша беда!

— Какая же это беда? Были у одного разбойника, теперь будем у других. Освободиться из рук белого грабителя и попасть в руки черного — разве это беда? — засмеялась Шойболини. Встряхнув рассыпавшимися по спине волосами, она села на постели.

— Как ты можешь смеяться в такую минуту?! — сердито проговорила Парботи.

— Если тебе это не нравится, пойди и утопись. В Ганге много воды. Пришло мое время: теперь я буду смеяться. Пойди-ка позови ко мне кого-нибудь из грабителей, я хочу поговорить с ними.

Разгневанная Парботи ответила:

— Незачем их звать, сами придут!

Прошел час, другой, но никто не приходил. Шойболини горестно воскликнула:

— Какие мы несчастные! Даже грабители не хотят говорить с нами!

Парботи заплакала.

Так прошло довольно много времени. Наконец лодка остановилась у песчаной отмели. К ней подошли несколько латхиалов[96], а за ними появились носильщики с паланкином. Впереди шел Рамчорон. Он поднялся в лодку и, выслушав распоряжения Протапа, вошел в каюту. Он взглянул на Парботи, потом перевел взгляд на Шойболини и обратился к ней:

— Пусть госпожа выйдет на берег.

— Кто ты? Куда я должна идти?

— Я ваш слуга. Не беспокойтесь ни о чем. Вы пойдете со мной. Сахиб умер.

Шойболини молча поднялась и последовала за Рамчороном. Парботи хотела пойти за госпожой, но Рамчорон остановил ее и велел оставаться в лодке. Шойболини села в паланкин, и Рамчорон повел носильщиков к дому Протапа.

Там все еще жили Долони и Кульсам. Чтобы не разбудить их, Рамчорон проводил Шойболини в комнату, расположенную наверху, зажег светильник и предложил женщине отдохнуть. Потом, совершив пронам, покинул комнату и запер за собой дверь.

— Чей это дом? — спросила Шойболини, но Рамчорон уже не слышал ее.

Он сам решил привести Шойболини в дом Протапа. Хозяин ему этого не приказывал. Наоборот, Протап ясно сказал: «Пусть паланкин отнесут в дом Джоготшетха». Однако по дороге Рамчорон подумал: «Вряд ли будут открыты ночью ворота в доме Джоготшетха. Да и впустят ли нас привратники? Что я скажу, если меня станут расспрашивать? А скажу правду, меня схватят как убийцу англичанина. Нет, это не годится. Сейчас лучше идти к себе домой». Так Шойболини оказалась в доме Протапа.

Когда носильщики подняли паланкин и тронулись в путь, Протап сошел на берег. Во время плавания гребцы молчали, потому что в руках у него было ружье, сейчас, увидев латхиалов, тоже никто не посмел вымолвить слова. Ступив на берег, Протап направился к своему дому.

Рамчорон открыл ему дверь и сказал, что ослушался своего хозяина.

— Иди позови ее и сейчас же проводи в дом Джоготшетха! — приказал Протап.

Рамчорон поднялся к Шойболини и, к своему удивлению, застал ее спящей. Можно ли спать в такую минуту? Не знаю. Я пишу лишь о том, что было. Рамчорон не стал будить Шойболини. Он вернулся к Протапу и, сообщив, что она спит, спросил:

— Разбудить ее?

Протап удивился и подумал: «Пандит Чанакья[97] забыл написать, что для женщины самое главное — сон». Рамчорону же он сказал:

— Не надо. Ты тоже отправляйся спать. Мы много потрудились. Я, пожалуй, тоже отдохну.

Рамчорон ушел. Вокруг стояла мертвая тишина. В кромешной тьме Протап бесшумно поднялся наверх и, подойдя к двери своей спальни, открыл ее. На своей постели он увидел спящую Шойболини. Рамчорон забыл его предупредить, что поместил ее в этой комнате.

При свете лампы Протап видел лицо Шойболини, и ему казалось, будто на белоснежной постели кто-то рассыпал только что сорванные едва распустившиеся цветы, будто в сезон дождей по серебристой поверхности спокойной Ганга плывут белые лотосы. Чарующая тихая красота! Протап не мог оторвать взгляда от лица Шойболини. Но не потому, что его изумила ее красота или в нем пробудилась страсть. Он смотрел на нее, ни о чем не думая, словно зачарованный. Перед глазами встало далекое прошлое: как-то вдруг само собой всколыхнулось море воспоминаний и покатились волны, обгоняя друг друга.

Шойболини не спала. Закрыв глаза, она размышляла о случившемся и не слышала, как вошел Протап. Он хотел поставить к стене ружье, которое держал в руках, но сделал это неловко, и оно упало на пол. Шойболини открыла глаза, приподнялась и увидела Протапа.

— Что это? Кто ты? — вскрикнула она и лишилась чувств.

Протап принес воды, брызнул в лицо Шойболини, и, словно роса на лепестках лотоса, заблестела она, смочив прекрасные волосы молодой женщины, которые стали теперь похожими на водоросли, обвивающие лотос.

Вскоре Шойболини пришла в себя и уже спокойно спросила:

— Кто ты? Протап? Или ты какое-нибудь божество, которое хочет обмануть меня?

— Я Протап.

— Еще в лодке мне показалось, будто я слышала твой голос, но я не поверила своим ушам. — И Шойболини глубоко вздохнула.

Видя, что она совсем успокоилась, Протап собрался уходить, но Шойболини остановила его:

— Подожди!

Протап нехотя остановился.

— Зачем ты сюда пришел? — спросила Шойболини.

— Это мой дом.

Хотя Шойболини внешне выглядела спокойной, на самом деле она от волнения едва переводила дыхание. Немного помолчав, она собралась с силами и снова спросила:

— Кто доставил меня сюда?

— Мы, — ответил Протап.

— Кто это «мы»?

— Я и мой слуга.

— Зачем?

— Я никогда еще не встречал такой грешницы, как ты! — вскипел Протап. — Мы вырвали тебя из рук проклятых чужеземцев, а ты еще спрашиваешь, зачем тебя сюда привели?!

Видя, как гневается Протап, Шойболини постаралась взять себя в руки. Сдерживая слезы, она проговорила:

— Если ты считаешь пребывание в доме чужеземца позором, то почему ты сразу не убил меня? Ведь у тебя в руках было ружье.

— Я сделал бы это! — ответил Протап. — Но я не убиваю женщин. Хотя тебе, конечно, лучше всего было бы умереть!

Шойболини заплакала.

— «Лучше всего было бы умереть»! — воскликнула она сквозь рыдания. — Пусть другие говорят это, а ты не смей! Кто довел меня до такого ужасного положения? Ты! Кто сделал мою жизнь беспросветной? Ты! Из-за кого я, потеряв всякую надежду на счастье, стала безрассудной? Из-за тебя! Из-за кого я несчастна? Из-за тебя! Из-за кого я не смогла всей душой привязаться к дому? Из-за тебя! Ты не смеешь осуждать меня!

— Я осуждаю тебя, потому что ты грешница. Ты говоришь, что во всем виноват я. Но, видит бог, я неповинен в твоих грехах. Он один знает, что я боялся тебя, как боятся змеи, поэтому и ушел с твоего пути. Вот почему я покинул Бедограм. Во всем виновата ты одна. Ты — грешница, а винишь меня. Что я тебе сделал?

— Что сделал? — в гневе переспросила Шойболини. — Зачем ты, чистый, словно божество, опять пришел ко мне? Зачем зажег передо мной свет моей юности? Зачем воскресил в памяти то, что я давно забыла? Зачем я увидела тебя? Почему нам не суждено было быть вместе? Почему я не умерла? Знаешь ли ты, что я всегда помнила тебя, и поэтому мой дом казался мне лесом? Знаешь ли ты, что я покинула его в надежде когда-нибудь найти тебя? Если бы не это, на что мне Фостер.

Протапа словно ударило громом. Как ужаленный скорпионом, выбежал он из комнаты.

В это время у ворот дома послышался шум.

Гольстон и Джонсон

Когда паланкин с Шойболини унесли, и Протап сошел на берег, из лодки потихоньку вылез сипай, которого Протап стукнул багром по руке. Стараясь остаться незамеченным, он последовал за паланкином. Это был мусульманин по имени Бокаулла Хан.

Первая армия, прибывшая в Бенгалию с Клайвом[98], была сформирована из жителей Мадраса, поэтому в то время все солдаты-индийцы, находившиеся на службе у англичан в Бенгалии, назывались телинганцами. Позже в английской армии служили и жители Северной Индии, и мусульмане. Бокаулла являлся выходцем из окрестностей Гаджипура.

Бокаулла следовал за паланкином до самого дома Протапа и видел, как Шойболини вошла туда. Тогда Бокаулла отправился к Амиат-сахибу, где застал всех в большом волнении. Амиат уже знал о печальном происшествии с Фостером. Бокаулла также узнал, что сахиб обещал награду в тысячу рупий тому, кто сегодня же ночью найдет преступников.

Тогда Бокаулла предстал перед самим сахибом, рассказал ему обо всем, что случилось, и прибавил:

— Я даже могу показать дом, где скрываются эти разбойники.

Лицо Амиата-сахиба просветлело. Он приказал пятерым сипаям идти вместе с Бокауллой.

— Схватите этих негодяев и приведите ко мне, — приказал он.

— Дайте мне еще двух англичан, — попросил Бокаулла. — Протап Рай настоящий дьявол, одним индийцам с ним не справиться.

Амиат приказал двум англичанам — Гольстону и Джонсону — отправляться вместе с Бокауллой, захватив с собой оружие.

По дороге Гольстон спросил Бокауллу:

— Ты был когда-нибудь в этом доме?

— Нет, не был, — ответил тот.

Гольстон обратился к Джонсону:

— Нужно захватить с собой лампу и спички. Индусы всегда гасят свет на ночь, чтобы избежать лишних расходов.

Взяв все необходимое, англичане молча, твердым шагом шли по дороге. Сзади шагали пятеро сипаев и Бокаулла. Городские стражники, встречавшиеся им по дороге, в испуге шарахались в стороны. Приблизившись к дому Протапа, англичане тихо постучали в дверь. Услышав стук, Рамчорон пошел открывать.

Рамчорон был на редкость преданным слугой. Он искусно делал массаж и натирал своего хозяина маслом. Он знал тайны косметики и умел очень красиво уложить складки на дхоти[99]. Никто другой не смог бы так же хорошо следить за чистотой и порядком в доме и в то же время делать такие удачные покупки. Однако не это являлось его главным достоинством. В Муршидабаде Рамчорон слыл искусным латхиалой, немало индусов и иноземцев пали от его руки. Он был также метким стрелком, о чем могли бы рассказать воды Ганги, окрашенные кровью Фостера.

Но и это еще не все. Рамчорон обладал одним очень важным для того времени качеством: он был хитер, как шакал, и всей душой предан своему хозяину. Тихонько подойдя к двери, он подумал: «Кто может стучаться в такой поздний час? Достопочтенный брахман? Возможно. Однако лучше сначала посмотреть, кто стучит, а потом открывать. Я уже допустил одну оплошность сегодня».

Рамчорон прислушался. Двое шепотом разговаривали по-английски (Рамчорон называл этот язык «индиль-миндиль»). Тогда он подумал: «Постойте, голубчики! Я вам открою дверь, только сначала возьму ружье. Дурак тот, кто доверяет индиль-миндилю. Впрочем, одного ружья будет мало. Нужно позвать господина». И он поспешил наверх, чтобы предупредить Протапа.

Тем временем англичане начали терять терпение.

— Чего тут ждать?! — воскликнул Джонсон. — Стукни-ка посильнее ногой! Индийская дверь не выдержит удара.

Гольстон послушался. Дверь затрещала, но не открылась.

Услышав шум, Протап поспешно начал спускаться вниз. Как раз в этот момент ударил Джонсон. Дверь разлетелась в щепки.

— Пусть вся Индия так же разлетится под ударом Британии! — С этим возгласом англичане ворвались в дом. Следом за ними вошли сипаи.

Рамчорон, столкнувшись с Протапом на лестнице, успел шепнуть ему:

— Спрячьтесь в темноте. Пришли англичане, кажется, из дома Амбата. (Рамчорон вместо Амиат говорил «Амбат»[100].)

— Что же тут страшного? — спросил Протап.

— Их восемь человек!

— Если я спрячусь, то что будет с женщинами? Принеси-ка мое ружье.

Если бы Рамчорон знал англичан немного лучше, он никогда не посоветовал бы Протапу прятаться в темноте.

Внезапно яркий свет выхватил из тьмы шептавшихся на лестнице Рамчорона и Протапа. Это Джонсон зажег принесенную с собой лампу.

— Эти? — спросил он Бокауллу.

Бокаулла видел Протапа и Рамчорона в кромешной тьме, и сейчас даже при свете лампы не сумел бы их узнать. Но тут он вспомнил о разбитой руке — кто-то ведь должен ответить за это. И он сказал:

— Да, эти.

Тогда англичане, словно тигры, бросились к лестнице. Видя, что с ними еще и сипаи, Рамчорон поспешил наверх за ружьем Протапа.

Джонсон послал ему вдогонку пулю. Пуля попала в ногу, и Рамчорон, словно подкошенный, опустился на ступеньку.

Безоружный Протап стоял, не двигаясь с места. Бежать он не хотел, да это было бы бессмысленно: он видел, как пуля настигла верного Рамчорона. Ровным голосом, стараясь не выдать своего волнения, он спросил, обращаясь к англичанам:

— Кто вы? И что вам здесь нужно?

— А ты кто?! — крикнул Гольстон.

— Я — Протап Рай.

Бокаулла вспомнил, что именно так называл себя тот человек, который захватил их лодку.

— Господин, — обратился он к сахибу, — это главарь!

Джонсон схватил Протапа за одну руку, Гольстон — за другую. Протап понимал, что сопротивляться бесполезно, и молча повиновался. Ему надели наручники.

— Что делать с этим? — кивнув в сторону Рамчорона, спросил Гольстон.

— Его тоже возьмите, — обратился Джонсон к двум сипаям, и те немедленно выполнили его приказ.

Когда англичане вломились в дом, Долони и Кульсам тоже проснулись и очень испугались. Их спальня находилась у самой лестницы, поэтому, слегка приоткрыв дверь, они увидели, что происходит в доме. Когда англичане вместе с Протапом и Рамчороном спускались вниз, при свете лампы, которую нес один из сипаев, Бокаулла увидел сверкавшие, как сапфиры, глаза Долони.

— Вот женщина Фостера-сахиба! — воскликнул он.

— В самом деле? — спросил Гольстон. — Где она?

— Вот здесь, в этой комнате, — указал на дверь Бокаулла.

Джонсон и Гольстон вошли в комнату и, оглядев Долони и Кульсам, приказали:

— Вы пойдете с нами.

Перепуганные, ничего не понимающие женщины повиновались.

В доме осталась одна Шойболини.

Причудливый путь греха

Шойболини тоже наблюдала за всем, что происходило на лестнице, через приоткрытую дверь своей комнаты. В доме находились три женщины, и все они страдали от женского любопытства и в то же время были охвачены страхом. Страх отличается одной особенностью: от пугающего происшествия невозможно оторвать взгляда.

Так было и с Шойболини — она наблюдала всю сцену от начала до конца. Когда англичане увели Протапа и Рамчорона, Шойболини села на кровать и задумалась: «Что мне теперь делать? Я осталась одна, но это не страшно. На земле мне нечего бояться, потому что нет ничего страшнее смерти. Чего может бояться тот, кто сам каждый день готов умереть? Почему я не умерла? Ведь покончить с собой очень просто. Впрочем, действительно ли просто? Сколько дней плыла я по реке, а утопиться не смогла. Кто мог помешать мне броситься в воду ночью, когда все спали? Правда, могла бы помещать стража. Но ведь я даже не пыталась... Но тогда у меня была хоть надежда. Пока есть надежда, человек не может умереть. А теперь? Наверное, пришло время умереть. Но я не могу умереть, пока не узнаю, что стало с Протапом. Ведь его увели в наручниках. Что с ним теперь будет? Впрочем, какое мне до этого дело? Кто для меня Протап? Я в его глазах — грешница. А он для меня? Не знаю. Он — палящий огонь для мотылька Шойболини, он — первая летняя молния в темном лесу моей жизни, он — моя смерть! Зачем я покинула дом и ушла с проклятым чужеземцем? Почему не вернулась с Шундори?»

Уронив голову на руки, Шойболини заплакала. Ей вспомнился дом в Бедограме. Вспомнилось, как она своими руками посадила олеандр в восточной части двора. Самая высокая ветка дерева, усыпанная алыми цветами, тянулась к небу, тихо покачиваясь в его синеве. Иногда шмель или маленькая птичка садились на нее. Под священным деревом тулси расположился кот, в клетке щебетала птица, высокие манговые деревья — картины медленной чередой проплывали теперь в ее памяти. Вспомнилось и многое другое. Каким красивым безоблачным небом любовалась Шойболини, сидя на крыше своего дома. Какими ароматными были те прекрасные белые цветы, которые, сбрызнув водой, она ставила в вазы, когда Чондрошекхор собирался творить молитву. Каким чудесным, мягким ветерком наслаждалась она на берегу пруда Бхима, как смотрела она на сверкающую гладь воды, сколько кукушек куковало на его берегах!

Шойболини вздохнула и продолжала размышлять: «Я ушла из дома в надежде снова увидеть Протапа. Я думала, что попаду в факторию в Пурондорпуре, а там недалеко находится его дом. Я надеялась, что непременно увижу Протапа из окна своей темницы и поймаю его в свои сети. Я думала, что сумею обмануть англичанина, убегу от него и брошусь Протапу в ноги. Но я сама являлась птицей в клетке и ничего не знала о жизни. Я не знала, что люди созидают, а бог разрушает. Я не знала, что клетка, в которую меня заточили, сделана из железа, и я не смогу ее сломать. Напрасно я опозорила себя, потеряла касту, погубила свое будущее».

Грешнице Шойболини было невдомек, что грех есть грех, независимо от того, приносит он пользу или нет. Но придет день, когда Шойболини поймет это, и тогда она будет готова пожертвовать жизнью, чтобы искупить свою вину. Если бы и мы не надеялись, что будет именно так, то никогда не стали бы писать об этой грешнице.

«Будущее? — думала Шойболини. — Оно разрушено в тот самый день, когда я увидела Протапа. Бог проклял меня в ту минуту. Уже на земле я живу словно в аду. Почему я так несчастна? Почему я так долго пробыла с этим проклятым англичанином? Да разве это все? Видимо, гибель ждет всех тех, кто дорог мне. Наверное, именно из-за меня случилось несчастье с Протапом. О! Почему я не умерла?»

Шойболини снова заплакала. Однако вскоре слезы ее иссякли. Она нахмурила брови и закусила губу; на мгновение ее прекрасное лицо, похожее на распустившийся лотос, уподобилось коварному лику змеи. «Почему я не умерла?» — снова и снова думала она. Потом Шойболини вдруг достала спрятанную на груди коробочку. В ней лежал маленький острый нож. Она вынула его и стала водить пальцами по лезвию. «Зачем я взяла этот нож? — размышляла Шойболини. — Почему до сих пор он не в моей груди? Раньше у меня была еще надежда... А теперь?» Она поднесла острие ножа к самому сердцу. «Точно так же недавно я держала нож над грудью спящего Фостера, — вспоминала она. — Но я не убила его, не хватило смелости. А вот сейчас не хватает смелости покончить с собой. Страх перед этим ножом сделал кротким даже жестокого англичанина. Он понял, что если войдет в мою каюту, то один из нас должен будет расстаться с жизнью. И своевольный англичанин присмирел в страхе перед ножом, а вот мое непокорное сердце осталось все таким же. Умереть? Нет, только не сейчас! Если мне суждено умереть, то я умру в Бедограме. Я скажу Шундори, что у меня нет касты, нет семьи, но в одном грехе я неповинна. После этого можно умирать. А что я скажу моему мужу перед смертью? О! При одной мысли об этом мне кажется, будто тысячи скорпионов вонзают мне в тело свои жала, а кровь моя превращается в огонь. Я ушла от своего мужа, потому что недостойна его. Но мой уход, должно быть, не причинил ему большого горя. Ведь я почти ничего для него не значила. Единственное, что он ценит, — это книги. Он не будет страдать из-за меня, я знаю, и все-таки мне очень хотелось бы, чтобы кто-нибудь пришел из Бедограма и рассказал о нем. Я никогда его не любила и никогда не смогла бы полюбить, но, если я огорчила его, на меня ляжет тяжкий грех. Мне хотелось бы сказать ему одну вещь, но ведь Фостер умер... У меня нет свидетелей. Никто мне не поверит!»

Шойболини легла и снова погрузилась в свои думы. Под утро она забылась тяжелым, тревожным сном. Когда женщина проснулась, уже наступил день и вся комната была залита солнечным светом. Шойболини открыла глаза и окаменела от страха и удивления. Перед ней стоял незнакомый человек.

Часть III

Прикосновение добродетели

Романондо Свами

В одном из монастырей Мунгера уже несколько дней жил саньяси[101] по имени Романондо Свами. Брахмачари, уже известный читателю, почтительно с ним беседовал. Многие считали саньяси непревзойденным мудрецом. Он и в самом деле обладал большими знаниями. Люди верили, что только этот человек сведущ в науках и философских системах древней Индии.

— Слушай, сын мой Чондрошекхор! — говорил он. — Мудро применяй знания, которые ты приобрел. Пусть никогда не будет в твоем сердце места для горя. Ибо горе не существует помимо радости. Для мудрых счастье и горе неотделимы. Если бы они существовали раздельно, то все люди, которых мы называем счастливыми или добродетельными, должны были бы называться несчастными.

Романондо Свами упомянул Джаяти, Харишчандру, Дашаратху и других легендарных индийских царей. Назвал Шрирамачандра, Юдхиштхира, Нала[102]. Он доказывал, что всесильные добродетельные властители всю жизнь оставались несчастными и только иногда обретали радость. Он назвал также Васиштху и Вишвамитру[103] и объяснил, что они тоже были несчастны. Романондо Свами рассказал об Индре[104] и других богах, которых преследовали демоны, — значит, говорил он, и боги бывают несчастны. Наконец со всей силой своего божественного, покоряющего красноречия он стал говорить о бесконечной, непознаваемой душе творца всего сущего. Он сказал, что всеведущий способен чувствовать безмерное горе страдающего мира. И разве не понятно, что при этом страдает и он сам? А ведь если он не будет страдать, разве можно назвать его милосердным? Между горем и состраданием извечно существует связь: если бы не было горя, откуда взялось бы сострадание? Поскольку же создатель милосерден, он всегда несчастен, потому что бескрайняя вселенная исполнена бескрайнего горя.

— Ты спросишь, как же может страдать творец, если он всегда пребывает в состоянии безмятежности? Я отвечу: тому, кто неизменно спокоен, свойственно желание сохранять или разрушать мир, и его мы не можем назвать высшим божеством. Но, с другой стороны, нельзя назвать неизменно спокойным того, кто является творцом всего сущего. Он страдает и поэтому вечно счастлив. Горе не может существовать отдельно от радости. Но и это не так, потому что он пребывает в вечной радости. Вот почему горя не существует, что и требовалось доказать. Есть ли средство уничтожить это бесконечное горе? — продолжал Романондо Свами. — Такого средства нет. Но если бы все объединились для борьбы с всеобщим горем, то его можно было бы одолеть. Подумай, ведь творец сам все время стремится уничтожить горе в созданном им мире. Если на земле не будет страданий, не будет страдать и верховный творец. Боги стремятся уничтожить все беды и горести, в этом их счастье, другой радости у богов, лишенных страстей и волнений, нет.

Романондо Свами восхвалял доброжелательность древних риши[105], говорил о доброте Бхишмы[106] и других героев. Он объяснил, что только тот может быть счастливым, кто приносит людям добро. Он красноречиво восхвалял законы, которые учат делать добро, так и сыпал примерами из «Дхармашастры», вед, пуран[107]. Всколыхнув океан слов, он, словно цветы в гирлянде, нанизывал одну фразу на другую, и все они звучали мелодично и были исполнены глубокого смысла; он опустошал сокровищницу литературы, извлекая оттуда множество стихов, полных тонких чувств и красочных сравнений. Он как бы обволакивал собеседника своей искренней, чарующей верой в добродетель. Его слова, произносимые мягким, но очень выразительным голосом, напоминали Чондрошекхору то трубный глас, то мощные раскаты грома, то нежные звуки вины.

Брахмачари был потрясен и очарован, его охватило глубокое волнение. Он поднялся и, подойдя к Романондо Свами, взял прах от его ног.

— Высокочтимый учитель! — воскликнул он. — Сегодня я принял вашу веру.

Романондо Свами крепко обнял Чондрошекхора.

Новое знакомство

Навабу передали письмо, принесенное брахмачари. Из него Мир Касим узнал, где находится Долони. К дому Протапа Рая был послан паланкин, чтобы доставить Долони и Кульсам во дворец.

Однако в доме Протапа оставалась одна Шойболини, и люди наваба решили, что это и есть Долони-бегум. Шойболини сообщили волю Мир Касима, и в ее уме мгновенно созрел дьявольский замысел.

Поэты в своих стихах нередко прославляют надежду. Надежды подчас сулят нам много радости, но они же нередко являются и причиной многих несчастий. Сколько, например, преступлений происходит в надежде на получение богатства. И только добрые дела совершаются бескорыстно. Те же добрые дела, которые делаются в надежде попасть в рай, нельзя считать добрыми.

Так вот, ослепленная неожиданно возникшей надеждой, Шойболини, не раздумывая, села в паланкин. Евнухи доставили ее в крепость и привели в гарем наваба. Мир Касим сразу же понял, что произошла какая-то ошибка. Но и понял он то, что ни одна женщина из его гарема и даже сама Долони, не может соперничать с этой удивительной красавицей.

— Кто ты? — спросил наваб.

— Я дочь брахмана, — ответила Шойболини.

— Зачем ты пришла сюда?

— Меня привели слуги наваба.

— Они приняли тебя за бегум. Почему же не явилась она?

— Ее там не было.

— А где она?

Шойболини видела, как Гольстон и Джонсон уводили Долони и Кульсам из дома Протапа. Но тогда она еще не знала, кто эти женщины, и думала, что это служанки или танцовщицы. Только когда слуги наваба привели ее во дворец, приняв за бегум, она поняла, кем являлись те две женщины, и теперь обдумывала, что ей лучше сказать.

Не дождавшись ответа, наваб снова нетерпеливо спросил:

— Ты видела ее?

— Да.

— Где?

— Там, где мы были прошлой ночью.

— Где это? В доме Протапа Рая?

Шойболини молча кивнула.

— Ты не знаешь, куда она ушла?

— Ее увели двое англичан.

— Что ты говоришь?! — вскричал наваб.

Шойболини повторила свой ответ.

Наваб замолчал. В волнении он стал кусать губы и щипать бороду. Потом приказал позвать Гургана Хана.

— Ты не знаешь, почему англичане увели бегум? — спросил он Шойболини.

— Не знаю.

— А где в то время был Протап?

— Они увели его тоже, — последовал ответ.

— Кто еще находился в доме?

— Один слуга, но и его забрали.

— Тебе известно, почему их всех забрали?

Шойболини до сих пор говорила только правду, но теперь решила солгать:

— Нет, не знаю.

— Кто такой Протап? Где его дом? — продолжал расспрашивать наваб.

Шойболини рассказала все как есть.

— Зачем же он оказался здесь? — спросил Мир Касим.

— Чтобы поступить на государственную службу.

— Кто он тебе? — заинтересовался наваб.

— Это мой муж.

— Как тебя зовут?

— Рупаши, — не задумываясь, ответила Шойболини. Грешница, она явилась сюда именно ради этого ответа.

— Хорошо, теперь ступай домой, — сказал наваб.

— Где мой дом? Куда мне идти? — печально возразила Шойболини.

— А куда бы тебе хотелось пойти? — удивленно спросил наваб.

— К моему мужу. Отправьте меня к нему! — взмолилась Шойболини и продолжила уже более решительным тоном: — Вы раджа, поэтому я обращаюсь к вам. Моего мужа схватили англичане. Или освободите его, или пошлите меня к нему! Если вы не сделаете этого, я умру здесь, на ваших глазах. Только для этого я и явилась сюда.

В это время доложили, что пришел Гурган Хан.

— Подожди здесь, — сказал ей наваб. — Я скоро вернусь.

Новое развлечение

Поговорив с Гурганом Ханом, наваб сказал:

— Самое лучшее все-таки начать войну с англичанами. Но мне кажется, прежде всего нужно арестовать Амиата, он — наш главный враг. Что ты на это скажешь?

— К войне я готов всегда, — ответил Гурган Хан. — Но личность посла неприкосновенна. Если мы совершим насилие над послом, это могут назвать предательством. Нас будут порицать и...

— Амиат этой ночью, — перебил его наваб, — ворвался в один дом в нашем городе и увел с собой несколько человек. Разве я не могу наказать иностранца, даже посла, если он, находясь в чужой стране, совершает преступление?

— Конечно, раз он так поступил, мы должны наказать его, — согласился Гурган Хан. — Но как мы его задержим?

— Сейчас же пошли в его резиденцию вооруженных людей, пусть они арестуют его вместе со свитой и приведут сюда.

— Но их здесь уже нет. Сегодня ночью они покинули город.

— Как?! Не уведомив меня? — удивился наваб.

— Они оставили здесь человека по имени Хэй, он-то и должен сообщить вам об этом, — объяснил Гурган Хан.

— Но чем вызвано столь внезапное бегство? — продолжал недоумевать наваб. — Ведь Амиат знал, что это невежливо по отношению ко мне.

— Дело в том, что ночью убили англичанина. Амиат утверждает, что его убили наши люди. Он был возмущен этим происшествием и заявил, что если останется здесь, то тоже вынужден будет подвергнуть свою жизнь опасности, — объяснил Гурган Хан.

— А кто убил англичанина, ты знаешь? — спросил наваб.

— Человек по имени Протап Рай.

— Молодец! Я непременно награжу его. Где он сейчас?

— Амиат арестовал его вместе с другими. Я не знаю точно, увез ли он их с собой или отправил в Патну.

— Почему ты не сообщил мне обо всем этом раньше? — нахмурился наваб.

— Я сам только что узнал, — ответил Гурган Хан.

Это являлось гнусной ложью. Гурган Хан был прекрасно осведомлен обо всем случившемся. Если бы он только захотел, Амиат никогда не смог бы уехать из Мунгера. Но Гурган Хан преследовал две цели: во-первых, для него было удобнее, чтобы Долони находилась не в Мунгере; во-вторых, ему хотелось на всякий случай заручиться поддержкой Амиата.

Наваб отпустил Гургана Хана. Когда тот выходил, Мир Касим пристально смотрел ему вслед, словно говоря: «Пока не кончится война, я ничего тебе не сделаю, — во время войны ты — главное мое оружие. Но потом ты заплатишь мне за Долони-бегум своей кровью».

Затем наваб позвал к себе мунши по имени Мир и сказал ему:

— Нужно послать приказ Мухаммеду Таки Хану в Муршидабад. Пусть он задержит и арестует Амиата, как только тот прибудет туда, а его пленных — освободит и отправит ко мне. Напиши ему также, чтобы он не затевал ссоры с англичанами, а действовал хитростью. Приказ отправь с гонцом. Пусть тот добирается по суше, так он быстрее прибудет на место.

Вернувшись в гарем, наваб позвал Шойболини и сказал:

— Твой муж пока не освобожден. Англичане увезли его в Калькутту. Но я распорядился, чтобы в Муршидабаде их задержали. Сейчас ты...

— Простите болтливую женщину, — перебила его Шойболини, молитвенно сложив руки, — но почему нельзя сейчас же послать за ними погоню?

— Несколько человек не смогут одолеть англичан. А для многочисленного отряда нужна большая лодка. И потом оставят ли англичане в живых своих пленников, если узнают, что мы послали за ними погоню? А в Муршидабаде у меня есть надежные слуги, они смогут захватить их хитростью.

Шойболини чувствовала, что красота помогает ей. Именно поэтому наваб верит ей и проявляет к ней такое внимание. Иначе зачем бы он стал объяснять ей все это? Осмелев, она снова обратилась к навабу:

— Умоляю простить меня, но, если вы так добры к беспомощной женщине, выслушайте еще одну ее просьбу. Моего мужа легко освободить — он сам очень храбрый человек. Если бы у него было тогда ружье в руках, англичане никогда не смогли бы схватить его. Поэтому, если кто-нибудь сможет передать ему оружие, он и сам освободится, и других освободит.

— Ты — женщина и, видно, совсем не знаешь англичан, — улыбнулся наваб. — Кто сможет передать оружие на английскую лодку?

Шойболини опустила голову и тихо произнесла:

— Если вы разрешите и мне удастся достать какую-нибудь лодку, я это сделаю.

Наваб громко рассмеялся, и Шойболини нахмурилась.

— Господин! — решительно сказала она. — Если я погибну — не беда. Кому до этого дело? Если же мне удастся передать ему ружье, я добьюсь своей цели, а вы — своей.

Глядя на серьезное лицо Шойболини, наваб подумал, что перед ним стоит необыкновенная женщина. «А вдруг она погибнет? — размышлял он. — Но какое мне, в конце концов, дело? Если она сумеет передать оружие — хорошо, нет — их освободит Мухаммед Таки Хан в Муршидабаде».

— Ты отправишься одна?

— Я женщина, и одной мне было бы трудно, — ответила Шойболини. — Если вы так добры ко мне, прикажите служанке и стражнику сопровождать меня.

Немного подумав, наваб приказал позвать сильного, храброго и преданного ему евнуха по имени Мошибуддин. Когда тот вошел и поклонился, Мир Касим обратился к нему:

— Ты отправишься вместе с этой женщиной. С вами будет еще служанка-индуска. Оружие возьмешь, какое скажет эта женщина. Берите маленькую быстроходную лодку и сейчас же отправляйтесь в Муршидабад.

— Что нужно делать? — спросил Мошибуддин.

— Все, что она прикажет. Ты должен относиться к ней, как к бегум. Если встретишь Долони, доставишь ее ко мне.

После этого Шойболини и Мошибуддин поклонились навабу, как этого требовал обычай, коснувшись рукой пола. Правитель улыбнулся и сказал Шойболини на прощание:

— Помни, биби, если когда-нибудь попадешь в трудное положение, обратись к Миру Касиму.

Шойболини снова поклонилась, подумав про себя: «Непременно воспользуюсь этим предложением. Я приду, чтобы вы решили мой спор с Рупаши».

Мошибуддин нашел лодку и погрузил в нее все оружие, которое выбрала Шойболини: ружья, пули, порох, пистолеты, сабли и кинжалы. Спросить, для чего все это нужно, он не осмелился. Мошибуддин решил, что эта женщина — вторая Чанд Салтана[108].

В ту же ночь они отправились в путь.

Она плачет

Взошла луна. У берегов Ганга простирались широкие песчаные отмели. При лунном свете они сияли серебром, а воды Ганга казались совсем темными. Темно-синяя Ганга, темно-зеленые леса на берегу, а над головой — синее небо, словно усыпанное драгоценными камнями. В такие минуты множество мыслей рождается в душе человека. Мир кажется бесконечным и река тоже кажется бесконечной: сколько ни смотришь вдаль, конца не видно. Не так ли исчезает человек в неведомом будущем? Внизу — бесконечная река, по сторонам бесконечная песчаная пустыня, на берегах бесчисленные деревья, над головой бездонное небо с гирляндами звезд, которым нет числа. Разве может в такие минуты человек не почувствовать себя мелкой крупинкой этого беспредельного и удивительного мира? Разве человек не подобен любой из песчинок отмели, в которую уткнулись привязанные к пристани лодки?

Лодок много. Среди них одна большая, пассажирская. Ее охраняют два сипая с ружьями на плече, они стоят неподвижно, словно статуи. В каюте при свете изящной хрустальной люстры в роскошных креслах среди картин, безделушек и других дорогих вещей сидят несколько сахибов. Двое играют в шахматы, третий пьет вино и читает, четвертый играет на каком-то инструменте.

Внезапно ночную тишину прорезал громкий плач.

Амиат, объявляя Джонсону шах, спросил:

— Что это?

— Сейчас кто-то проиграет, — ответил Джонсон, продолжая обдумывать очередной ход.

Плач стал громче, и в ночной тишине от него становилось как-то жутко.

Амиат, оставив игру, вышел на палубу и осмотрелся. Однако никого поблизости не заметил. Не увидел он и погребальных костров[109]. Между тем плач доносился откуда-то с берега.

Амиат сошел с лодки и направился в ту сторону, откуда слышался плач, и вскоре обнаружил, что кто-то сидит на песке. Амиат подошел ближе и увидел женщину.

— Кто ты? Почему ты плачешь? — спросил он ее на хинди.

Та не поняла его и заплакала еще сильнее. Амиат повторил свой вопрос, но она опять ничего не ответила. Тогда он знаками объяснил, чтобы она следовала за ним. Женщина поднялась и, не переставая плакать, пошла за ним. Это была грешница Шойболини.

Она смеется

Войдя в каюту, Амиат обратился к Гольстону:

— Эта женщина сидела одна на берегу и плакала. Меня она не понимает, а я не понимаю ее. Поговори с ней ты.

Гольстон знал немногим больше Джонсона, но среди англичан считался знатоком хинди. Он подошел к женщине и спросил:

— Кто ты?

Шойболини ничего не ответила и опять заплакала.

— Почему ты плачешь? — снова спросил Гольстон.

Шойболини продолжала плакать и по-прежнему ничего не отвечала.

— Где твой дом? Зачем ты пришла сюда?

Шойболини молчала.

Гольстон вынужден был признать свое поражение. Видя, что женщина их совсем не понимает, англичане решили отпустить ее. Но она продолжала стоять, не двигаясь с места.

— Судя по одежде, она бенгалка. Нужно позвать какого-нибудь бенгальца, — предложил Амиат, — пусть он поговорит с ней!

Почти все слуги у сахиба являлись бенгальцами-мусульманами. Амиат позвал одного из них и велел поговорить с женщиной.

Тот спросил:

— Почему ты плачешь?

Шойболини вдруг расхохоталась как безумная.

— Она сумасшедшая, — сказал слуга.

— Спроси, чего она хочет, — приказал англичанин.

Бенгалец спросил.

— Я голодна, — проговорила Шойболини.

Слуга перевел ответ.

— Дайте ей чего-нибудь поесть, — велел Амиат.

Бенгалец с радостью исполнил приказание хозяина — красивая женщина ему сразу приглянулась. Однако Шойболини не прикоснулась к еде.

— Почему ты не ешь? — удивился он.

— Я дочь брахмана. Разве я могу есть пищу, приготовленную тобой[110]?

Слуга пошел доложить об этом сахибам.

— Нет ли на какой-нибудь из лодок брахмана? — спросил Амиат.

— Есть, — ответил слуга, — сипай и пленный.

— Может, у них найдется вареный рис, пусть дадут ей, — распорядился сахиб.

Слуга отправился вместе с Шойболини сначала к сипаю, но у того риса не оказалось. Тогда он повел женщину в лодку, где находился пленный. Им-то и являлся Протап Рай. В маленькой лодке было темно. Здесь же стояли вооруженные стражники.

— Эй, почтенный! — крикнул слуга. — У тебя не осталось риса?

— Зачем? — спросил пленник.

— Пришла голодная брахманка. Не дашь ли ты ей немного риса?

У Протапа риса тоже не оказалось, но он ответил:

— Хорошо, я дам. Только пусть мне снимут наручники.

Слуга сказал стражнику, чтобы тот снял наручники. Но стражник отказался:

— Нужно разрешение.

Слуга отправился за разрешением. Кто станет так хлопотать за другого? Особенно трудно ожидать подобного поступка от Пирбакша, мусульманина — слуги сахиба: он никогда не помогал другому в беде. Мусульмане, слуги англичан, самые низкие люди на земле, но сейчас Пирбакш действовал в своих собственных интересах: он хотел накормить женщину, чтобы потом отвести ее к себе.

Слуга пошел за разрешением к сахибу, а Шойболини осталась стоять около лодки Протапа. Лицо ее закрывало покрывало.

Красота всех покоряет. А если ее обладательница — молодая женщина, то внешность становится верным ее оружием. Амиат тоже заметил, что женщина необычайно красива, и, услышав, что она сумасшедшая, пожалел несчастную. Через джамадара[111] он распорядился снять с пленного наручники и пропустить женщину в лодку.

Слуга-мусульманин принес лампу, и стражник снял с Протапа наручники. Затем Протап взял у слуги лампу и пошел в каюту якобы за рисом. На самом деле он решил бежать. Пирбакш остался ждать на берегу.

Шойболини последовала за Протапом и тоже вошла в каюту. Стражники стояли снаружи и не могли видеть того, что происходило внутри. Шойболини приблизилась к мужчине и открыла лицо.

Когда Протап оправился от удивления, то увидел, что Шойболини кусает губы, но лицо ее сияет от радости и в то же время полно отчаянной решимости. «Да, это тигрица, достойная тигра!» — подумал он.

Шойболини тихо шепнула:

— Брось рис и вымой руки... Не за рисом же я сюда пришла! — Скорей беги! Там, у излучины реки, тебя ждет лодка.

* * *

Протап ответил тоже шепотом:

— Сначала иди ты, иначе попадешь в беду.

— Сейчас же беги! — настаивала Шойболини. — Когда тебе наденут наручники, будет поздно! Прыгай в воду, не медли! Послушайся меня хоть раз! Я притворилась сумасшедшей, и они не удивятся, когда я брошусь в реку. Если ты хочешь, чтобы я спаслась, прыгай! — Сказав это, Шойболини громко захохотала и крикнула:

— Я не буду есть рис! — Потом она заплакала и, поднявшись на палубу, сказала стражнику: — Я приняла рис из рук мусульманина! Я потеряла касту! Мать Ганга, возьми меня! — С этими словами Шойболини бросилась в воду.

— Что случилось?! — закричал Протап, выбегая следом за ней на палубу.

Вооруженный стражник попытался преградить ему путь.

— Негодяй! — крикнул Протап. — Женщина тонет, а ты стоишь и смотришь?! Он ударил стражника ногой, и тот плюхнулся в воду. — Спасайте женщину! — снова крикнул Протап и бросился в реку.

Шойболини плавала хорошо и теперь была уже далеко. Протап поплыл за ней.

— Пленный убежал! — воскликнул второй стражник и вскинул ружье, целясь в Протапа.

— Не бойся, я не убегу! — крикнул ему Протап, продолжая уплывать от лодки. — Надо спасти женщину, я не могу допустить, чтобы она погибла. Ты же индус, а хочешь убить брахмана!

Сипай опустил ружье.

В это время Шойболини уже подплыла к последней, стоящей на причале лодке. Взглянув на нее, она замерла от ужаса: это была та самая лодка, на которой она плыла с Лоуренсом Фостером. Дрожа от волнения, Шойболини еще раз посмотрела на лодку. Там, на крыше каюты, полулежал какой-то сахиб. Шойболини вгляделась в его лицо и вскрикнула — она узнала Лоуренса Фостера. Фостер тоже заметил Шойболини и сразу узнал ее.

— Держите! — закричал он. — Держите ее! Это моя биби!

Услышав его крик, несколько человек бросились в воду и попытались догнать Шойболини. Они даже призывали на помощь Протапа, который заплыл уже далеко и был ближе всех к ней:

— Держи ее! Фостер-сахиб наградит тебя!

Протап же подумал: «Я сам уже однажды наградил Фостера-сахиба и не отказался бы сделать это еще раз», — и крикнул:

— Я держу ее!

Сипаи поспешно вылезли из воды. А Фостер так и не узнал, с кем это они разговаривали.

На реке

Протап и Шойболини были уже далеко. Какое восхитительное зрелище! Они плыли словно по океану счастья. Залитая лунным светом огромная река несла свои воды через всю страну, по ней, будто гирлянды синих цветов, пробегали маленькие волны. Протап и Шойболини всматривались в бескрайний небесный океан. Протап подумал: «Почему человеку не дано переплыть и этот океан? Почему нельзя разбрызгать волны облаков? Интересно, ценой какой добродетели я смог бы стать пловцом в этом великом океане? Как ничтожно по сравнению с этим плавание в реке! С самого рождения я плыву по бурному морю жизни, то рассекая волны, то качаясь на волнах, словно травинка. Что для меня эта река?!» А Шойболини думала: «У этой реки есть дно, а я плыву по бездонной реке жизни».

Замечаем мы красоту природы или нет, она не становится от этого менее яркой. В каком бы море вы ни плыли, вы всюду увидите эту нежную синеву воды, эти маленькие волны, все так же будут сиять звезды, все так же будут раскачиваться деревья на берегу и так же будет серебрить воду лунный свет. О, баловница природа! Все бы ей резвиться да играть своей нежной красотой.

Шойболини все еще видела перед собой бледное, исхудавшее лицо Фостера. Она плыла, словно заводная кукла, совсем не чувствуя усталости.

Протапа внезапно обуяла радость. Он тихо позвал:

— Шойболини! Шой!

Шойболини вздрогнула, ее охватило волнение. Так Протап звал ее когда-то в детстве. И вот сейчас он снова произнес это милое ее сердцу «Шой!». Сколько прошло лет! Но разве время измеряется годами! Оно измеряется счастьем и горем человеческой жизни. Для Шойболини эти годы казались вечностью! Услышав здесь, среди бесконечных волн, свое имя, Шойболини закрыла глаза. Она мысленно призвала в свидетели луну и звезды.

— Протап! Почему даже сегодня мертвую Гангу освещает луна? — тихо спросила Шойболини.

— Луна? Нет, Шой, это не луна, это солнце восходит! Не бойся, теперь нас никто не догонит.

— Тогда давай выйдем на берег, — предложила Шойболини.

— Шой!

— Да?

— Ты помнишь?

— Что?

— Однажды мы плыли так же...

Шойболини не ответила. Она заметила плывшее по течению бревно и ухватилась за него рукой.

— Держись за него! — крикнула она Протапу. — Отдохни!

Протап подплыл и взялся за бревно с другого конца.

— Помнишь? — снова спросил Протап. — У тебя тогда не хватило мужества утонуть, а я готов был сделать это...

— Помню, — ответила Шойболини. — Если бы ты не назвал меня «Шой», я сегодня искупила бы свою вину. Зачем ты назвал меня так?

— Я однажды уже был готов утонуть, чего же мне бояться сейчас?

— Не надо, Протап! — испугалась Шойболини. — Давай лучше выйдем на берег.

— Нет, я хочу умереть. — И Протап оттолкнул от себя бревно.

— Зачем ты так говоришь, Протап?! — воскликнула Шойболини.

— Я не шучу. А вот утону я или нет, зависит от тебя.

— Но чего же ты хочешь? Обещаю сделать все, что ты скажешь.

— Я выйду на берег, только если ты поклянешься...

— Какую клятву должна я принести?

Шойболини тоже оттолкнула бревно. В одно мгновение померкли звезды, погасла луна, а река словно загорелась синим пламенем. У нее перед глазами снова возник образ Фостера с саблей, занесенной над головой.

— Какую клятву? — задыхаясь, проговорила Шойболини.

И они снова плыли все дальше и дальше вперед. Их страшный разговор происходил под шум Ганги. Смеющийся лик луны отражался в ее водах. Волшебница природа! Она всегда одинаково красива, любуются ею или нет!

— Какую клятву, Протап?

— Клянись мне водой священной Ганги... — начал Протап.

— Что для меня Ганга? — перебила его Шойболини.

— Тогда поклянись своей верой, — сказал Протап.

— Я давно потеряла ее.

— Поклянись мной!

— Хорошо, подплыви ближе и дай мне руку, — попросила Шойболини.

Протап подплыл ближе, взял Шойболини за руку и долго не отпускал ее. Плыть стало трудно, они опять ухватились за бревно.

— Теперь я могу принести тебе любую клятву, какую ты только пожелаешь, — проговорила Шойболини. — А сколько времени прошло с тех пор, Протап?

— Поклянись, или я утоплюсь, — словно не слыша ее, твердил Протап. — Зачем мы только живем? Кто по своей воле захочет нести груз этой тяжкой жизни? О, если бы мы могли сбросить этот груз на дно величественной Ганги... Разве может быть счастье больше, чем это?

В небе по-прежнему смеялась луна.

— Какую клятву ты требуешь? — спросила Шойболини.

— Прикоснись ко мне, — начал Протап, — и поклянись... Помни, моя жизнь в твоих руках, от тебя зависит, быть мне счастливым или несчастным...

— Я поклянусь и буду верна этой клятве всю жизнь, — проговорила Шойболини.

Протап произнес слова страшной клятвы. Он требовал, чтобы Шойболини навсегда забыла его. Это было жестокое требование, равносильное смерти, и Шойболини не могла принести такую клятву.

— Кто еще на свете так же несчастен, как я?! — воскликнула она.

— Я, — ответил Протап.

— У тебя хоть есть богатство, сила, слава, друзья! У тебя есть Рупаши. А что есть у меня?

— У тебя ничего нет, — согласился Протап. — Тогда давай утонем вместе.

Шойболини задумалась на мгновение. Когда-то, много лет назад, первая большая волна реки, называемой жизнью, чуть не захлестнула ее. «Если я и умру, — подумала она, — не беда! Но почему ради меня должен умирать Протап?» Вслух же Шойболини сказала:

— Давай выйдем на берег.

Протап оттолкнул бревно и погрузился в воду. Но Шойболини все еще держала его за руку. Она притянула его к себе, и Протап снова оказался на поверхности.

— Хорошо, я поклянусь, — согласилась Шойболини. — Только подумай еще раз. Ведь ты хочешь отнять у меня последнее. Я от тебя ничего не требую. Почему же мне нельзя даже думать о тебе?

Протап выпустил ее руку, но Шойболини тотчас же снова ухватилась за нее. Затем заговорила взволнованным голосом:

— Протап, сожми мою руку крепче! А теперь слушай! Твоим именем я клянусь... Твоя жизнь и твое счастье у меня в руках. Слушай же, вот моя клятва! С сегодняшнего дня я забуду тебя. Сегодня я отказываюсь даже от надежды на счастье, сегодня я хороню все свои мечты. Знай, что сегодня Шойболини умерла. — И она выпустила руку Протапа.

Дрожащим от волнения голосом он сказал:

— Поплывем к берегу!

Выйдя на берег, они пошли к излучине реки. Здесь их ждала лодка, и они сели в нее.

Однако ни Шойболини, ни Протап не заметили, что за ними все время внимательно следил Романондо Свами.

Когда англичане спохватились и поняли, что их пленник бежал, легкая лодка, в которой он плыл с Шойболини, была уже далеко.

Так Шойболини, еще не представив на суд наваба своего дела против Рупаши, уже проиграла его.

Освобождение Рамчорона

Рамчорон освободился из плена совсем легко. Англичане не держали его в качестве заложника. Никто не знал, что именно он ранил Фостера и убил сипая. Амиат думал, что он просто-напросто слуга, и отпустил его еще в Мунгере.

— Твой господин — негодяй, — сказал он Рамчорону. — Мы его жестоко накажем. А ты нам не нужен, можешь идти куда хочешь.

Выслушав сахиба, Рамчорон поклонился и, перед тем как уйти, сказал:

— Я простой деревенский пастух, я не умею говорить, так что не гневайтесь на меня... Но мы, наверное, с вами дальние родственники?

Когда Амиату перевели его слова, он удивленно спросил:

— Почему ты так думаешь?

— Иначе вы не стали бы шутить со мной.

— Разве я шучу? — недоумевал Амиат.

— Вы перебили мне ногу, а теперь говорите: «Иди куда хочешь». Можно подумать, что я женился на девушке из вашей семьи. Но ведь я простой пастух. Если я женюсь на англичанке, то потеряю свою касту.

Амиату перевели слова Рамчорона, но он опять ничего не понял и решил, что это лишь способ польстить. Он вспомнил, что когда индийцы хотят выразить кому-нибудь почтение, они величают его «мать», «отец», «брат» или возводят в какую-нибудь другую степень родства. Очевидно, и этот слуга назвал его родственником, чтобы польстить ему. Нельзя сказать, что Амиат-сахибу это было неприятно.

— Чего же ты хочешь? — обратился он к Рамчорону.

— Прикажите полечить мою раненую ногу, — попросил тот.

— Хорошо, — улыбнулся англичанин, — останься здесь на несколько дней, и тебя вылечат.

Рамчорон только того и ждал. Он хотел во что бы то ни стало остаться на лодке вместе с Протапом, и ему это удалось.

В ту ночь, когда бежал Протап, Рамчорон, не сказав никому ни слова, незаметно сошел на берег. При этом он вполголоса ругал отца, мать, сестру и других родственников «индиль-миндиля». Его нога зажила, и он мог ходить уже совершенно свободно.

В горах

В эту ночь небо было затянуто тучами, скрывшими и луну, и звезды. Тяжелые, серые, они нависли над землей; сплошная тьма окутала реку, песчаный берег и цепи гор. В этой кромешной темноте Шойболини в одиночестве стояла у подножия гор.

Глубокой ночью маленькая лодка, оставив преследователей далеко позади, пристала к берегу. Обычно на берегу большой реки можно найти немало безлюдных мест; в одном из таких мест и остановились Протап с Шойболини. Шойболини тотчас же покинула своего спутника. На этот раз ею руководили иные чувства. Как звери в страхе перед огнем бегут из леса, охваченного пожаром, так Шойболини бежала от Протапа. Она боялась его близости, сулившей ей счастье, красоту и любовь. Но ни на это, ни на что иное Шойболини не имела больше прав. У нее не осталось даже никаких надежд. Она должна была подавить свои желания, а разве это возможно, если они вместе?

Разве может мучимый жаждой путник, идущий по пустыне, отказаться от прохладной, свежей, прозрачной воды? Страстные желания опутывают человека подобно ужасному морскому чудовищу, когда-то описанному великим писателем. Это отвратительное чудовище обитает в подводной пещере, наполненной кристально-прозрачной водой, там, где на дне сверкают разноцветные камни и лежат несметные сокровища — жемчуга и кораллы. Чудовище питается кровью людей, соблазнившихся красотой пещеры. Одно за другим выпускает оно свои щупальца, обвивает ими тело человека и начинает высасывать кровь несчастной жертвы.

Шойболини, сознавая свое бессилие, бежала от борьбы, которая ей предстояла. Она боялась, что Протап начнет искать ее, поэтому шла, не останавливаясь. Впереди тянулась горная цепь, и Шойболини решила спрятаться в горах. Весь день она бродила по лесу, опасаясь быть замеченной. Но вот наступил вечер и стало совсем темно. Вот тогда-то Шойболини и начала подниматься в гору, стараясь проделать как можно больший путь, прежде чем на небо выкатится луна. Острые камни ранили ей ноги, она с трудом пробиралась сквозь кусты, увитые лианами, шипы и корни до крови царапали ей руки. Так Шойболини хотела искупить свою вину.

Но все эти трудности не огорчали ее. Она сама придумала себе такое искупление. Она решила покинуть счастливый мир и уйти в лес, кишащий дикими зверями. Сможет ли она подобными страданиями искупить свой грех, в темной бездне которого так долго пребывала?

С израненными ногами, исцарапанным до крови телом, голодная и томимая жаждой, Шойболини продолжала свой путь в горах. Дороги не было; среди острых обломков скал и непроходимого кустарника даже днем идти трудно, а сейчас стояла ночь. Поэтому она продвигалась очень медленно.

Тем временем начали сгущаться тучи, черным беспросветным мраком окутали они все небо. Этот мрак поглотил и горы, и деревья у их подножия, и реку вдали. Весь мир погрузился во тьму. Шойболини стало уже казаться, что в мире нет ничего, кроме камней, шипов и этой непроглядной темноты. Подниматься дальше было невозможно. Обессиленная, она опустилась на землю.

Небо то и дело прорезали огромные молнии, грохотал гром. Шойболини знала, что такая гроза всегда бывает предвестником летних бурь, которые нередко случаются в горных районах. Много будет сломано деревьев, много загублено цветов. Неужели судьба не подарит и Шойболини этого счастья — счастья погибнуть?

Холодная капля дождя упала на лицо Шойболини. За ней другая... Начался ливень. Все вокруг наполнилось страшным ревом и грохотом; выл ветер, гремели раскаты грома, трещали ломавшиеся деревья, стонали испуганные звери и с невероятным шумом низвергались каменные громады. Издали доносился гул вздымавшихся на Ганге волн. Шойболини сидела на камне, опустив голову, и с небес на нее обрушивались потоки холодной воды. Ветви кустарника, не переставая, хлестали ее тело. Бурный ручей, сбегавший по склону горы, захлестнул Шойболини, и она оказалась по пояс в воде.

О природа! Миллионы раз преклоняюсь я перед тобой. Тебе чуждо сострадание, у тебя нет привязанности, нет любви, ты без колебания уничтожаешь живые существа. Ты — мать бесчисленных несчастий! Но именно тебе мы обязаны всем. Ты — источник всех радостей, ты даешь счастье и приносишь богатство, ты исполняешь желания и наделяешь красотой. Я поклоняюсь тебе! Ты устрашающая и многообразная! Еще вчера лоб твой украшала луна, а на голове сияла корона из звезд; ты чаровала весь мир своей пленительной улыбкой. Сплетая гирлянды из подобных цветам гребешков волн, ты озарила лунным светом Гангу; ты зажгла миллионы алмазов на ее песчаных берегах; скольким юношам и девушкам доставила ты радость купания в волшебной синеве реки! Казалось, что ты отдала всю доброту и любовь, на какую только способна. А сегодня? Сегодня ты вероломная, коварная. Я не знаю, зачем ты так жестоко играешь жизнью людей, ты лишена разума, ты не способна на сострадание, но ты — вездесущая и всесильная; ты — величественная майя[112], ты — гордость творца. Ты неодолима. Я преклоняюсь перед тобой.

Через некоторое время дождь прекратился, но буря не утихла. Мрак стал еще непрогляднее. Шойболини поняла, что в такой тьме двигаться в горах опасно. Она дрожала от холода. Ей вспомнился дом мужа в Бедограме. Шойболини подумала: «Я умерла бы с радостью, если бы смогла еще раз увидеть эту обитель счастья. Но к чему пустые мечты? Возможно, я не увижу даже восхода солнца... Смерть, которую я так часто звала, уже совсем близка».

Неожиданно Шойболини вздрогнула — кто-то осторожно прикоснулся к ее руке. Сначала она подумала, что это какой-нибудь зверь, но в следующее же мгновение ощутила присутствие человека.

— Кто ты? Человек или божество? — крикнула она в темноту.

Людей Шойболини не боялась, она боялась бога, потому что в его власти было покарать ее.

Ответа не последовало. В ту же секунду Шойболини почувствовала, что это таинственное существо крепко держит ее обеими руками: одна рука легла ей на спину, другая обхватила ноги. Она ощутила на своем лице чье-то горячее дыхание. Шойболини тихо вскрикнула — кто-то поднял ее на руки и осторожно понес в гору.

Шойболини была спокойна: кем бы ни являлось это существо, будь то божество или человек, важно, что это не Лоуренс Фостер.

Часть IV

Искупление

Что сделал Протап

Протап-помещик являлся одновременно Протапом-разбойником. В те времена, о которых идет речь, многие заминдары становились разбойниками.

Дарвин утверждал, что предками человека были обезьяны. Если это не оскорбляет никого из людей, то мы можем надеяться, что современные заминдары не рассердятся на нас за рассказ об их предках. В самом деле, нет ничего дурного в том, что у кого-то предки были разбойниками. В других странах люди с таким происхождением нередко занимают высокое положение в обществе. Потомки разбойника Тимура благодаря славе своего рода получили известность во всем мире. В Англии же тот, кто хочет гордиться своим родом, называет себя потомком нормандских или скандинавских пиратов. В древней Индии большой славой пользовался род кауравов. Но ведь они тоже являлись разбойниками: кауравы пытались украсть коров царя Бирата. В Бенгалии едва ли найдется две-три семьи заминдаров, которые могли бы гордиться столь знатными предками.

Но Протап отличался от разбойников былых времен. Он вступал в союз с другими разбойниками только в том случае, если дело касалось защиты его собственности или борьбы с более сильными врагами. Сам он никого не грабил и не притеснял, зато всегда защищал слабых и угнетенных.

Протап очень обрадовался, когда, проснувшись утром, увидел Рамчорона. Но Шойболини куда-то неожиданно исчезла, и это очень беспокоило Протапа. Некоторое время он ждал ее, потом отправился на поиски. Долго Протап искал Шойболини на берегу Ганги, но женщины нигде не было. Тогда ему в голову пришла страшная мысль: вдруг Шойболини утонула? Он понимал, что теперь она могла решиться на подобный шаг.

Сначала Протап считал, что он повинен в смерти Шойболини. Но потом рассудил так: «В чем же моя вина? В том, что я не пошел по пути греха? Нет, я не мог устранить причину гибели Шойболини». Таким образом, у Протапа исчез повод досадовать на себя.

Тогда он стал сетовать на Чондрошекхора — зачем тот женился на Шойболини? Протап ругал и Рупаши — зачем его женой стала она, а не любимая Шойболини? Виновата оказалась и Шундори: если бы она не сообщила ему о похищении Шойболини, все сложилось бы иначе: ему не пришлось бы переплывать с Шойболини Гангу, и она не утопилась бы. Но больше всего Протап негодовал на Лоуренса Фостера: ведь если бы он не похитил Шойболини, все было бы спокойно. А если бы англичане не пришли в Бенгалию, Шойболини не попала бы в руки к Фостеру. И Протап проникся непреодолимой ненавистью ко всем англичанам. Он решил во что бы то ни стало найти Фостера, убить его и сжечь. Ведь если просто закопать его в землю, он, чего доброго, вылезет оттуда. И еще Протап решил, что нужно всех англичан изгнать из Бенгалии, потому что среди них немало «Фостеров».

Обуреваемый такими мыслями, Протап в той же маленькой лодке возвратился в Мунгер и сразу же отправился в крепость. От его внимательного взора не укрылось, что наваб энергично готовится к войне с англичанами.

Протап очень обрадовался. «Неужели наваб не выгонит этих демонов из Бенгалии? — думал он. — Неужели не поймают Фостера? Каждый по мере своих сил должен помочь навабу. Ведь даже обезьяны смогли построить мост через море[113]. Но чем я могу быть полезен в этой войне? Войска у меня нет, есть только латхиалы да разбойники. А умеют ли они воевать? Впрочем, если не умеют, то можно будет просто громить и уничтожать. Станем разорять деревни, жители которых помогают англичанам. Обнаружим склады англичан — разгромим, попадутся повозки с продовольствием — разграбим. Уже этим мы окажем большую помощь навабу. Победа в открытом бою — половина дела. Чтобы одолеть противника, надо громить его и в тылу, уничтожать продовольствие. Я сделаю все, что в моих силах. Но во имя чего я стану все это делать? — продолжал размышлять Протап. — Впрочем, причин больше чем достаточно. Во-первых, англичане погубили Чондрошекхора; во-вторых, умерла Шойболини; в-третьих, они взяли меня в плен; в-четвертых, и с другими индусами они поступают или могут поступить точно так же; в-пятых, если я окажу поддержку навабу, он может дать мне в награду несколько крупных владений. Вот почему я буду бороться против англичан».

Подкупив лестью приближенных наваба, Протап добился встречи с Мир Касимом. О чем они говорили, никто не знает, известно только, что Протап сразу же отправился домой.

Когда после долгого отсутствия Протап наконец вернулся, Рупаши успокоилась. Однако ее очень огорчило известие о гибели Шойболини. Как только стало известно о возвращении Протапа, к ним пришла Шундори — и она тоже глубоко опечалилась смертью подруги.

— Случилось так, как и должно было случиться, — задумчиво проговорила Шундори. — Зато сейчас Шойболини счастлива. Что и говорить, для нее смерть оказалась лучшим выходом, чем жизнь.

Повидавшись с женой и сестрой, Протап снова уехал.

Вскоре пронесся слух о том, что все разбойники и латхиалы от Мунгера до Катвы объединились под предводительством Протапа Рая. Это известие обеспокоило Гургана Хана.

Что сделала Шойболини

Шойболини лежала в темной пещере на жестком каменном ложе. Сюда ее принес тот высокий человек, которого она встретила в горах. Буря и дождь уже стихли, но в пещере по-прежнему царила непроглядная тьма и безмолвие. Закроешь глаза — темно, откроешь — тоже темно. Тишина. Слышно только, как где-то капли воды разбиваются о каменный пол да какое-то живое существо — не то человек, не то зверь — вздыхает в дальнем углу пещеры.

Шойболини охватил страх. Впрочем, это, пожалуй, был не страх. Есть граница твердости человеческого рассудка. Шойболини перешла эту границу. Страха уже не было, потому что жизнь для нее превратилась в такое невыносимое бремя, избавиться от которого стало бы радостью. Все, что когда-то имелось у нее в жизни: счастье, вера, каста, семья, честь, — все теперь потеряно. Что еще можно потерять, чего еще бояться?

Сегодня, а может, даже раньше, Шойболини вырвала из сердца надежду, которую тайно и бережно лелеяла с самого детства; теперь ей пришлось отказаться от того, ради которого она пожертвовала всем. Душа ее опустошена.

Почти два дня Шойболини ничего не ела. Скитания по горам, неистовая буря окончательно истерзали женщину — тело ее обессилело так же, как и дух. И в довершение всего — это невероятное происшествие! Шойболини оно казалось именно невероятным. Сколько же может выдержать человеческий рассудок? Шойболини почти лишилась чувств и впала в забытье. Спина ее ныла от жесткого каменного ложа.

Когда Шойболини окончательно забылась, ей стало вдруг казаться, что впереди тянется бесконечная лента реки, только вместо воды река до краев наполнена кровью. Покачиваясь на волнах, плыли человеческие трупы, черепа, скелеты. Огромные чудовища со страшными горящими глазами, похожие на крокодилов, охотились за трупами.

Потом Шойболини как будто очнулась. Тот сильный, высокий человек, который принес ее в пещеру, теперь снова взял ее на руки и понес к этой реке. Не было ни солнца, ни лунного света, ни звезд, ни туч — вообще никакого света, но не было и тьмы. Словно в тумане Шойболини видела сцепившиеся друг с другом скелеты и костлявых голодных крокодилов. На берегу реки вместо песка повсюду торчали железные иглы. Высокий человек приказал Шойболини немедленно переправиться на другой берег. Но как это сделать: нет ни лодки, ни моста. Тогда он сказал: «Переправляйся на другой берег вплавь, ты ведь умеешь плавать, сколько раз ты переплывала Гангу вместе с Протапом!»

Но разве может Шойболини войти в кровавую реку? Тогда высокий человек замахнулся палкой, которую держал в руке, и тут Шойболини с ужасом заметила, что это раскаленный железный прут. Видя, что она все еще не решается войти в реку, высокий человек начал стегать ее по спине прутом. Раскаленное железо нестерпимо жгло тело.

Шойболини не могла вынести боли и прыгнула в кровавую реку. Крокодилы сразу же ринулись к ней, но не тронули ее. Шойболини плыла, захлебываясь кровью. Высокий человек был по-прежнему рядом, он шагал по воде, словно по земле. Иногда проплывавшие мимо зловонные трупы касались Шойболини, и она испытывала невероятное отвращение. Наконец она переплыла реку. Выйдя на берег, Шойболини в ужасе закричала: «Спасите! Спасите!»

Все вокруг заливал тусклый свет. Но свет этот до боли жег глаза, словно в них накапали яду. В нос ударило такое зловоние, что Шойболини зажала нос и зашаталась будто пьяная. Со всех сторон на нее обрушились душераздирающие вопли, дьявольский хохот, страшный рев, грохот разверзающихся гор, раскаты грома, грохот камней, шум воды, завывание ветра, стоны умирающих. Временами в лицо Шойболини дул такой горячий ветер, что ей казалось, будто ее лижут горячие языки пламени. А порой ее вдруг пронизывал такой холод, словно в ее тело вонзались тысячи ножей.

Шойболини закричала: «Умираю! Спасите!»

В этот момент огромный, нестерпимо зловонный, отвратительный червь нацелился на ее рот.

— Помогите! — кричала она. — Это ад! Неужели нельзя спастись?!

— Можно, — проговорил высокий человек.

Шойболини проснулась от собственного крика. Какое-то время она продолжала пребывать в мире кошмаров; она ощущала на своей спине острые камни.

Окончательно проснувшись, Шойболини все еще продолжала кричать:

— Что со мной будет?! Неужели нельзя спастись?

— Можно, — снова ответил глухой голос из глубины пещеры.

Что это? Неужели она действительно в аду?

— Как же спастись отсюда? — испуганно спросила потрясенная Шойболини.

— Дай обет, которому ты будешь строго следовать двенадцать лет, — услышала она в ответ.

— Какой обет? — спросила обессиленная Шойболини. — Кто мне подскажет?

— Я.

— Но кто ты?

— Прими обет.

— Что должна я для этого сделать?

— Сними свое разорванное сари и надень то, которое я тебе дам. Протяни руку, — произнес таинственный голос.

Шойболини повиновалась. Кто-то вложил ей в руку сари. Она переоделась.

— Что я еще должна сделать? — спросила женщина.

— Где дом твоего свекра?

— В Бедограме. Мне надо идти туда?

— Да. Ты пойдешь в Бедограм и на краю деревни построишь себе хижину.

— А потом?

— Будешь спать на голой земле.

— Что еще я должна сделать? — спросила Шойболини.

— Ты не должна ничего есть, кроме плодов и овощей. Будешь питаться ими один раз в день.

— Что еще?

— Ты не должна причесываться.

— Это все?

— Нет. Каждый день под вечер ты будешь ходить по деревням из дома в дом, просить милостыню и рассказывать о своем грехе.

— О моем грехе нельзя рассказывать! — воскликнула Шойболини. — Может, есть другое искупление?

— Есть, — последовал ответ.

— Какое?

— Смерть.

— Я принимаю обет, — проговорила Шойболини. — Но кто вы?

Ответа не последовало. Тогда она снова печально проговорила:

— Кто бы вы ни были, я поклоняюсь вам как божеству гор. Ответьте мне только на один вопрос — где мой муж?

— Зачем ты спрашиваешь об этом?

— Я хочу знать, увижу ли я его когда-нибудь?

— Только когда закончится твое искупление.

— Через двенадцать лет?! — воскликнула Шойболини.

— Да, через двенадцать лет, — ответил голос.

— Вряд ли я проживу столько. А что, если я умру раньше, чем исполню свой обет?

— Тогда ты увидишь его в минуту смерти.

— Неужели невозможно встретить его раньше? Ведь вы — божество, вы, наверное, знаете, как это сделать?

— Если ты хочешь увидеть его раньше, ты должна прожить в этой пещере в одиночестве целую неделю. Все это время, день и ночь, ты обязана думать лишь о муже и ни о чем больше. Выходить из пещеры можно только раз в день, вечером, чтобы собрать плоды и коренья; но ты не должна наедаться ими досыта, пусть твой голод останется неутоленным. Не смей приближаться к людям, а если тебе кто-нибудь встретится, не разговаривай с ним. Если ты целую неделю проживешь в этой темной пещере и в твоем просветленном сердце непрестанно будут мысли о муже, ты увидишь его.

Ветер поднялся

Шойболини так и поступила: семь дней провела она в пещере и только раз в сутки, вечером, выходила, чтобы собрать плоды и коренья. Семь дней она не разговаривала с людьми. Пребывая в ужасной темноте, чуть живая от голода, она думала только о муже. Все чувства и мысли Шойболини были заняты Чондрошекхором. Семь дней и ночей в этой непроглядной тьме она видела только его лицо. В глубокой тишине она не слышала ничего, кроме его мудрых и нежных слов; чувствовала запах цветов, которые он собирал для богослужений; тело ее ощущало нежные, полные любви прикосновения Чондрошекхора. Все ее надежды воплотились теперь в одно желание — увидеть мужа. Как пчеле, поранившей о колючки крылья, трудно взлететь на дерево с душистыми цветами и она все время опускается к земле, так и Шойболини все время возвращалась к образу своего мужа, человека с высоким челом и прекрасным лицом, обрамленным бородой...

Тот, кто заставил принять обет, несомненно обладал способностью проникать в тайники человеческой души. В самом деле, если пребывать в полном одиночестве, в безмолвии и мраке, томиться от голода и усталости и настойчиво думать об одном и том же, мысль эта целиком поглотит сознание. Так случилось и с Шойболини. Обессиленная и измученная, она подчинила свой ослабевший рассудок одной мысли о муже; и рассудок ее не выдержал: Шойболини помешалась.

Что это было — помешательство или божественное провидение? Перед мысленным взором Шойболини вдруг встал как живой образ ее мужа. Стройный, словно дерево шал, гибкий и изящный, как юноша, он казался Шойболини совершенством красоты. Его высокий лоб, украшенный сандаловым узором[114], изрезанный морщинами, был поистине ложем Сарасвати, полем сражений Индры, обителью счастья Камадевы, троном Лакшми.

«Что есть Протап в сравнении с ним? — думала Шойболини. — Все равно что река в сравнении с океаном! А его глаза? Большие, сияющие, спокойные, любящие, добрые, слегка насмешливые и пытливые, они горят, смеются. Разве можно сравнить их с глазами Протапа? Почему же я забыла их? Зачем поддалась наваждению и погубила себя? Красивый, по-юношески сильный, он словно шал, одетый в наряд из молодой листвы, словно гималайский кедр, обвитый лианами, словно гора, усыпанная цветами. В нем — красота и сила, луна и солнце, Дурга и Шива, Радха и Кришна, надежда и страх, свет и тень, огонь и дым. Что Протап рядом с ним? Почему я не видела всего этого раньше? Зачем поддалась наваждению и погубила себя?

А как он говорит! Его речь, ясная, чистая, иногда насмешливая, полная любви и нежности, разве может она сравниться с речью Протапа? О, зачем я погубила себя? Зачем лишилась семьи? Его улыбка, как букет жасмина, украшающий вазу, как молния, сверкнувшая среди туч, как праздник Дурги, наступающий после трудных дней, как самые счастливые мои сны. Почему я не видела этой улыбки раньше? Зачем я поддалась наваждению и погубила себя?

А его любовь! Она словно море, безграничная, глубокая, все время меняющаяся, и в то же время умиротворенная, спокойная, нежная, а иногда взволнованная, выходящая из берегов, устрашающая, недоступная, непобедимая. Почему не поняла этого раньше? Почему я не открыла для нее своего сердца? Почему я не отдала ему всей своей жизни? Разве я достойна его? Кто я? Я — девчонка, глупая, невежественная, испорченная, бессильная перед лицом его великих познаний! Кто я по сравнению с ним? Раковина в море, червь на цветке, пятно на луне, пылинка на ноге... Что я в сравнении с ним? Дурной сон в жизни, забвение в сердце, помеха в счастье, сомнение в надежде, ил в пруду, шип на ветке, букашка в пламени! Я поддалась наваждению. Зачем я не умерла?!

Тот, кто повелел ей думать о своем муже, хорошо понимал бескрайнее море человеческих чувств и все предвидел. Он знал, что его заклинание заставит реку течь по новому руслу и остановит ветер; знал, что этот удар грома расколет скалу, знал, что пригоршней можно вычерпать море. И вот в душе Шойболини река повернула вспять, раскололась скала, высохло море и утих ветер. Она забыла Протапа и полюбила Чондрошекхора.

Если поставить преграду на пути человеческих чувств, уничтожить их, подавить разум, отнять у него силу, оставить для него один только путь, разум устремится по этому единственному пути. На пятый день Шойболини уже не ела собранных плодов и кореньев, на шестой — даже не пошла собирать их; а утром седьмого дня она подумала: «Увижу я мужа или нет, но сегодня я умру». Ночью ей показалось, что в сердце ее расцвел лотос и в нем, в позе йога, сидит Чондрошекхор, а она сама, превратившись в пчелу, с жужжанием кружится у его ног.

После непрестанных размышлений о своем муже Шойболини окончательно утратила рассудок. Ее преследовали кошмары. Ей казалось, будто она попала в страшный ад, где бесчисленные змеи необыкновенной длины с раздувшимися капюшонами обвиваются вокруг ее тела, вот они раскрывают свои пасти, чтобы проглотить Шойболини, их дыхание становится гулким, похожим на шум ветра. Неожиданно появляется Чондрошекхор, он наступает ногой на раздувшийся капюшон огромной змеи, и все змеи исчезают.

Но на смену одному кошмару приходил другой. Она видела, что в громадной яме горит огромное пламя, его языки поднимаются до самого неба; в этом пламени горит она, Шойболини; но вот снова появляется Чондрошекхор, он выплескивает пригоршню воды в огонь — и пламя тотчас же гаснет.

Потом она видела прозрачную реку, которая с журчанием бежит по дну ущелья. Дует прохладный ветерок. По воде плывут огромные лотосы, и на одном из них стоит Чондрошекхор. А потом ее вдруг схватил огромный тигр и понес в горы. И снова Чондрошекхор спасает ее. В руках у него чаша с цветами для богослужения. Он берет один цветок из букета, ударяет им тигра, и тигр тотчас же умирает. Шойболини с ужасом замечает, что дикий зверь похож на Фостера.

Перед рассветом ей приснилось, что она умерла. Вот демоны схватили ее и подняли в небеса. Держа ее за волосы, они мчатся сквозь океан черных туч, сквозь огонь сверкающих молний. Небесные нимфы и киннары[115] выглядывают из-за туч и смеются над ней. На золотых облаках проплывают прекрасные богини, чудесные гирлянды из блестящих молний украшают их тела, на головах — диадемы из звезд, но эти звезды меркнут, как только ветер, поднятый движением грешного тела Шойболини, касается их.

Страшные женщины-демоны, летящие по небу, изгибают свои темные, словно беспросветная ночь, тела над огромными черными тучами и кружат в диких вихрях по небу. Они заметили зловонное мертвое тело Шойболини, из их ртов засочилась слюна, они с криком бросаются на труп, чтобы сожрать его. Вот на облако упала светлая, почти прозрачная тень от колесницы одного из богов; но колесница тотчас же свернула в сторону, чтобы тень грешницы не коснулась ее священной тени ведь тогда искупятся грехи Шойболини. Шойболини слышит, как красавицы звезды, сверкающие в небесной синеве, отворачивают от нее свои лица и, указывая в ее сторону лучистыми пальчиками, шепчут друг другу: «Смотрите, сестры, смотрите, среди букашек-людей есть и нечестивые». Одни звезды вздрагивали и закрывали глаза, другие от стыда прятали лица в облаках, третьи, услышав о грешнице, пугались и гасли.

А демоны поднимались все выше и выше, унося с собой Шойболини. Наконец, они взлетели в самую высь, чтобы оттуда бросить Шойболини в бездну ада. Там, куда они поднялись, темно и холодно, там нет ни облаков, ни звезд, ни света, там нет даже ветра и царит безмолвие. Но вдруг откуда-то снизу донесся глухой гул, словно ревели и грохотали тысячи океанов. Демоны сказали: «Этот шум доносится из ада. Здесь мы ее и бросим».

Шойболини почувствовала, что она летит вниз. Ее тело кружилось все быстрее и быстрее, пока наконец не стало вращаться со скоростью гончарного крута. Изо рта и из носа у нее потекла кровь. Постепенно шум преисподней становится все более отчетливым, зловоние усиливается, и Шойболини, мертвая, но по-прежнему сознающая все, что происходит вокруг, видит ад. Потом она уже ничего не видит и не слышит. В ее сознании остается только одна мысль, и эта мысль — о муже.

Шойболини стала его звать: «Где ты? Где ты, мой повелитель? Ты — моя единственная опора, мое божество, мое единственное счастье! Где ты, Чондрошекхор? Тысячи раз я припадаю к твоим стопам! Спаси меня, я виновата перед тобой, поэтому и попала в ад! Если ты не сжалишься надо мной, меня не спасет даже божество! Помоги же мне! Помоги, приди сюда, коснись стопами моей головы — и тогда я смогу вырваться отсюда».

В этот миг мертвая Шойболини вдруг почувствовала, что кто-то взял ее на руки. Ужасный шум внезапно умолк, зловоние сменилось благоуханием цветов. К Шойболини вернулись слух и зрение, и она поняла, что снова жива, что все это происходит не во сне, а наяву. Сознание вернулось к ней.

Открыв глаза, она увидела, что в пещеру проникает слабый свет, снаружи доносится щебетание птиц. Но что это? У кого на коленях лежит ее голова? Чье лицо видит она перед собой в предрассветной тьме? Это лицо светится, словно луна. Над ней склонился Чондрошекхор в одежде брахмачари.

Лодка утонула

Чондрошекхор тихо позвал:

— Шойболини!

Шойболини приподнялась и взглянула на него, но у нее тотчас же закружилась голова, и она упала. Лицом Шойболини ударилась о ноги мужа. Чондрошекхор поднял ее и помог сесть.

Шойболини заплакала. Вея в слезах, она снова припала к ногам мужа.

— Что теперь со мной будет? — проговорила она.

— Зачем ты хотела видеть меня? — спросил Чондрошекхор.

Шойболини вытерла глаза, перестала плакать и, немного успокоившись, сказала:

— Наверное, мне очень мало осталось жить. — При этих словах она вздрогнула: ей вспомнился сон. Некоторое время она молчала, обхватив голову руками, потом продолжила: — Да, жить мне осталось уже немного, перед смертью хотелось еще раз увидеть тебя. Но кто мне поверит? Разве может женщина, которая бросила мужа, захотеть увидеть его снова? — Шойболини печально засмеялась.

— Я верю тебе. Я знаю, тебя увели силой.

— Это неправда, — возразила Шойболини. — Я сама ушла с Фостером. Он еще до того, как разграбил дом, прислал за мной человека.

Чондрошекхор опустил голову и мягким голосом тихо проговорил:

— Ну что ж, Шойболини! Тебе придется двенадцать лет искупать свой грех. Если мы оба останемся в живых, тогда встретимся.

Шойболини молитвенно сложила руки.

— Посиди еще. Мне кажется, что моему греху нет искупления. — Ей снова вспомнился сон. — Сядь, я хочу еще немного посмотреть на тебя.

Чондрошекхор сел.

— Скажи, самоубийство — грех? — спросила Шойболини, глядя на Чондрошекхора, и ее глаза-лотосы тонули в слезах.

— Да, это грех, — ответил Чондрошекхор. — Почему ты хочешь умереть?

Шойболини вздрогнула:

— Я не смогу умереть, потому что боюсь попасть в ад.

— Если ты искупишь свою вину, ты избежишь ада.

— Но разве есть такое искупление, которое может спасти от ада?

— О чем ты говоришь?

— На этой горе живут боги. Я не знаю, что они со мной сделали, только днем и ночью я вижу одно и то же — ад.

Тут Чондрошекхор заметил, что взгляд Шойболини устремлен в глубь пещеры, как будто она что-то там увидела. Ее похудевшее лицо вытянулось еще больше, глаза широко раскрылись и смотрели в одну точку; она вдруг задрожала всем телом.

— Что там? — спросил Чондрошекхор.

Шойболини, ничего не отвечая, продолжала всматриваться в дальний угол пещеры.

— Чего ты так испугалась? — снова спросил Чондрошекхор.

Но Шойболини словно окаменела. Чондрошекхор с удивлением, молча смотрел на нее. Он ничего не понимал.

Вдруг Шойболини громко закричала:

— Мой повелитель! Спаси меня! Спаси! Ты мой муж, ты один можешь меня спасти! — И, лишившись сознания, она рухнула на землю.

Чондрошекхор принес родниковой воды, стал брызгать ею в лицо бесчувственной женщины и обмахивать ее своим чадором[116]. Через некоторое время Шойболини пришла в себя. Она села и, ни слова не сказав, заплакала.

— Что ты увидела? — спросил Чондрошекхор.

— То же, что и раньше.

Чондрошекхор понял, что ей и во сне, и наяву грезится ад.

— Я не могу умереть, — продолжала Шойболини, — я боюсь ада, ведь если я умру, то попаду туда. Я обязательно должна жить. Но разве смогу я в одиночестве прожить эти двенадцать лет, если и днем и ночью я вижу только ад?

— Не бойся, — попытался успокоить ее Чондрошекхор, — такое случается от голода и переживаний. Лекари называют это порчей духа. Отправляйся в Бедограм и построй там на окраине деревни хижину. Шундори станет приходить к тебе, она будет ухаживать за тобой и лечить тебя.

Вдруг Шойболини зажмурила глаза: в глубине пещеры стояла Шундори; вросшая в камень, она указывала пальцем на нее. Она была высокой, как пальма, и очень страшной! А еще дальше Шойболини увидела ад — она почувствовала страшное зловоние, услышала громкое гудение пламени, ее то охватывал жар, то пронизывал холод, она видела кишащих змей и небо, скрытое тучами отвратительных насекомых. Сверху спустились демоны; в руках у них были веревки, сплетенные из колючек, и палки, усеянные скорпионами. Этим веревками они связали Шойболини, и стали ее бить палками. А огромная каменная Шундори, подняв руку, приговаривала: «Бейте ее, бейте! Я предупреждала ее! Я хотела помочь ей бежать с лодки, но она не послушала меня. Бейте ее изо всех сил! Я свидетельница ее греха. Бейте ее!» Шойболини умоляюще сложила руки. Со слезами на глазах она молила о пощаде. Но Шундори не слушала ее и продолжала кричать: «Бейте! Бейте нечестивую! Я честная, преданная жена, а она неверная, грязная. Бейте, бейте ее!»

Замерев, Шойболини стояла с неподвижным взглядом широко раскрытых глаз, губы ее пересохли. Чондрошекхор встревожился, он понял, что это дурной знак.

— Шойболини, пойдем со мной! — позвал он.

Но она его не услышала. Тогда Чондрошекхор несколько раз встряхнул ее за плечо и снова позвал:

— Пойдем со мной!

Шойболини вдруг встала и прерывающимся от волнения голосом заговорила:

— Пойдем, пойдем! Скорее пойдем! Скорее пойдем отсюда!

С этими словами, не дожидаясь Чондрошекхора, она устремилась к выходу из пещеры и бросилась бежать, но в темноте споткнулась о камень и упала. Подойдя к ней и увидев, что Шойболини снова потеряла сознание, Чондрошекхор поднял ее и вынес из пещеры. Затем он отправился к протекавшему неподалеку небольшому прозрачному ручью, окропил ей лицо водой, и Шойболини скоро пришла в себя.

Открыв глаза, она тихо спросила:

— Где я?

— Я вынес тебя из пещеры, — ответил Чондрошекхор.

Шойболини задрожала, ее снова охватил страх.

— Кто ты?

— Почему ты спрашиваешь меня об этом? — испугался Чондрошекхор. — Разве ты не узнаешь меня? Я твой муж.

Но Шойболини только громко рассмеялась и запела:

Мой муж — золотая пчела,

Что порхает с цветка на цветок.

Ты, любимый, наверное,

Сбившись с пути, залетел ко мне.

— Ты кто? Лоуренс Фостер? — вдруг спросила она.

Чондрошекхор понял, что богиня разума, чье сияние делало эту женщину прекрасной, покинула ее, и теперь в золотом храме поселилось ужасное безумие. Чондрошекхор заплакал. Очень нежно он снова позвал:

— Шойболини!

— Кто такая Шойболини? — засмеялась она в ответ. — Подожди, подожди... Была одна девочка, которую звали Шойболини, и был мальчик, которого звали Протап. Однажды ночью мальчик превратился в змею и уполз в лес, а девочка превратилась в лягушку и последовала за ним. Потом змея проглотила лягушку, я сама видела. Эй ты, сахиб! Ты кто, Лоуренс Фостер?

— Великий создатель! Что ты с ней сделал?! — дрожащим от волнения голосом воскликнул Чондрошекхор.

Шойболини снова запела:

Что ты сделала, подруга?

Поймав в сети моего любимого,

Ты плывешь с ним по реке любви,

Вышедшей из берегов.

Потом стала разговаривать сама с собой:

— Кто мой любимый? Чондрошекхор. Кого поймали в сети? Чондрошекхора. Кто плывет? Чондрошекхор. Где берег? Не вижу. Ты знаешь Чондрошекхора?

— Я и есть Чондрошекхор.

Словно тигрица, Шойболини бросилась мужу на шею. Она больше не произнесла ни слова, а только плакала; слезы текли ручьем, и скоро его грудь, шея, руки, одежда стали совсем мокрыми. Чондрошекхор тоже плакал.

— Я пойду с тобой, — сквозь слезы проговорила Шойболини.

— Пойдем.

— Ты не станешь меня бить?

— Нет.

Тяжело вздохнув, Чондрошекхор поднялся. Шойболини тоже встала. Разбитый и подавленный, шел Чондрошекхор, ведя за руку безумную Шойболини. Она то смеялась, то плакала, то принималась петь.

Часть V

Покрывало

Что стало с Амиатом

Как только английские лодки приплыли в Муршидабад, Мухаммеду Таки Хану немедленно сообщили об этом, и он отправился на свидание с Амиатом. Встреча была обставлена очень пышно. Мухаммед Таки пригласил Амиата к себе на обед, и тому ничего не оставалось делать, как принять приглашение. Затем Мухаммед Таки Хан вызвал надежных людей и приказал им задержать английские лодки, чтобы они ни в коем случае не смогли отчалить от берега.

Находившиеся в лодках тем временем стали совещаться, стоит им идти на обед к Мухаммеду Таки или нет. Гольстон и Джонсон считали, что англичанам нечего бояться и надо идти. Но Амиат возразил:

— Сейчас, когда вражда с навабом обострилась и вот-вот начнется война, нам незачем идти на риск.

Весть о том, что англичане приглашены на обед, быстро достигла и той лодки, где находились две пленницы — Долони и Кульсам. Женщины шепотом стали обсуждать это событие.

— Ты слышала, Кульсам? — обратилась к служанке Долони. — Наверное, нас скоро освободят!

— Почему? — удивилась та.

— Неужели ты не понимаешь? Они получают любезное приглашение от наваба, у которого они похитили его бегум, разве в этом не кроется тайный умысел? Поверь мне, сегодня англичане расстанутся с жизнью.

— А ты этому будешь рада?

— Еще бы! Конечно, лучше, если бы обошлось без кровопролития. Но почему не радоваться смерти людей, которые захватили нас в плен, и тому, что мы получим наконец свободу?

— А почему ты так стремишься получить свободу? Англичане правда держат нас под замком, но, видимо, ничего плохого с нами делать не собираются. Ведь они просто лишили нас свободы, а вреда никакого не причинили. Мы женщины, и, где бы ни находились, мы всегда затворницы.

— В своем доме я Долони-бегум, а на английской лодке я пленница! — с гневом воскликнула Долони. — Хватит, я не хочу больше говорить с тобой об этом. Ответь мне только, как ты думаешь, для чего англичане захватили нас?

— Я ведь уже говорила — мы заложницы. В Мунгере наваб захватил Хэй-сахиба, а англичане захватили нас. Как только отпустят Хэй-сахиба, сразу же отпустят и нас. А вот если с Хэй-сахибом что-нибудь сделают, тогда и нам не поздоровится, а так нечего бояться.

Долони еще больше рассердилась.

— Не знаю я ничего о твоем Хэй-сахибе! — воскликнула она. — Я не хочу слушать, как ты заступаешься за англичан! Ты, наверное, не ушла бы отсюда, даже если бы тебя отпустили?

— А разве ты уйдешь, если останусь я? — с улыбкой спросила Кульсам.

— Ты этого хочешь? — окончательно вышла из себя Долони.

Кульсам стала серьезной и задумчиво проговорила:

— Разве можно предсказать, что нам суждено?

Долони нахмурилась и замахнулась на служанку, но не ударила. Ее рука с маленьким кулачком, похожим на бутон нераспустившегося цветка, так и застыла над ухом Кульсам, скрытым черным локоном, напоминавшим мохнатую пчелу, склонившуюся над прекрасным цветком.

— Зачем Амиат два раза вызывал тебя? Скажи мне правду, — раздраженно спросила Долони.

— Я тебе уже говорила: он узнавал, удобно ли тебе здесь. Англичане хотят, чтобы нам было хорошо. Дай бог, чтобы они нас не отпускали!

— Дай бог, чтобы ты скорее умерла! — снова замахнулась на нее Долони.

— Если англичане нас отпустят, мы опять попадем к навабу. Тебя-то он еще может простить, но мне, я знаю, пощады не будет. Если я где-нибудь найду убежище, то никогда больше не появлюсь при дворе наваба.

Перестав сердиться, Долони воскликнула:

— А если уж мне придется умереть, то я предпочитаю умереть у ног своего господина!..

В то самое время, когда происходил этот разговор между Долони и Кульсам, Амиат отдал приказ своим сипаям готовиться к сражению.

— Но у нас мало сил, не лучше ли вернуться в резиденцию? — возразил Джонсон.

— В тот день, когда хотя бы один англичанин струсит перед индийцами, погибнет всякая надежда на установление английского господства в Индии, — ответил Амиат. — Если сейчас мы уйдем, то мусульмане поймут, что мы их боимся. Лучше умереть, чем бежать в страхе перед ними. Правда, Фостер еще слаб и не может сражаться с оружием в руках, поэтому пусть он возвращается в резиденцию. Прикажи двум сипаям сопровождать его. Бегум и ее служанка пусть тоже отправляются с ним, здесь им делать нечего.

Когда сипаи подготовились к сражению, Амиат приказал им укрыться в лодке. Вдоль бортов поставили щиты из плетеного бамбука, в которых легко можно было устроить бойницы. Сипаи ждали с ружьями в руках. По приказанию Амиата Долони и Кульсам перебрались в лодку Фостера, туда же перешли и два сипая, которым следовало их сопровождать. Лодка отчалила от берега.

Прятавшиеся поблизости люди Мухаммеда Таки немедленно сообщили ему об этом. Узнав о случившемся и поняв, что англичане не явились на обед в назначенный час, Мухаммед Таки послал к ним своего человека. Амиат ответил, что по важным причинам они не могут покинуть лодки.

Посланец сошел на берег и дал сигнальный выстрел. Сразу прогремело еще несколько выстрелов. Амиат понял, что стреляют по лодке, и действительно, в нескольких местах она оказалась пробитой.

Сипаи, служившие у англичан, открыли ответный огонь. Началась частая перестрелка. Мусульмане стреляли, прячась за строениями на берегу, англичане и их сипаи — из-за бамбуковых щитов. Перестрелка в подобных условиях являлась лишь пустой тратой пороха.

Тогда мусульмане с криками выскочили из-за укрытий и, размахивая саблями и копьями, устремились к лодке. Англичане решили быть твердыми до конца и остались на своих местах. Амиат, Джонсон и Гольстон хладнокровно взводили курки, и с каждым выстрелом кто-нибудь из бегущих мусульман падал мертвым на песчаный берег. Но как за волной набегает волна, так за одним рядом мусульман появлялись новые ряды.

— Нам долго не продержаться, — сказал Амиат, — но мы умрем, уничтожая неверных.

В эту минуту мусульмане уже окружили лодку. Трое англичан выстрелили одновременно, — трое смельчаков упали в воду.

Но тем временем подоспели другие мусульмане, они прыгнули в лодку и стали колотить по ее днищу палками и дубинами. В пробоины с шумом устремилась вода.

— Зачем нам тонуть, как овцам? — обратился Амиат к друзьям. — Погибнем как герои с оружием в руках!

И трое англичан бесстрашно вышли из-за укрытия навстречу врагам.

Один из мусульман с поклоном обратился к Амиату:

— Зачем вам умирать? Идите к нам!

— Нет, мы умрем! — воскликнул Амиат. — Но наша смерть зажжет огонь, в котором сгорит мусульманское владычество в Индии! На земле, орошенной кровью, укрепится знамя Георга Третьего!

— Так умри же!

С этими словами патан[117] взмахнул саблей и отрубил Амиату голову. Но в тот же миг и его собственная голова покатилась по дну лодки — Гольстон отомстил за смерть Амиата.

Мусульмане окружили англичан и принялись колотить их чем попало. Через несколько секунд и Гольстон, и Джонсон упали бездыханные.

К тому моменту лодка Фостера уже скрылась из виду.

Снова он

Но вернемся немного назад. Когда Лоуренс Фостер, настигнутый пулей Рамчорона, упал в волны Ганги, а Протап, захватив судно, скрылся, гребцы с лодки, которая везла оружие, прыгнули в воду и стали искать тело Фостера. Заметив раненого, они быстро втащили его на палубу и сообщили обо всем Амиату.

Амиат нашел Фостера в бессознательном состоянии: он мог умереть в любую минуту, но была надежда и на спасение. Амиат немного разбирался в медицине и принялся лечить раненого. С помощью Бокауллы вскоре была найдена и лодка Фостера.

На сей раз Фостеру не суждено было умереть — Амиат вылечил его. Избежал он гибели и от рук мусульман в Муршидабаде. Но сейчас он выглядел совершенно больным и обессилевшим, решимость и смелость окончательно покинули его. Теперь Фостер больше всего боялся за свою жизнь. От ранения в голову несколько помутился его рассудок.

Фостер приказал лодочникам плыть быстрее: он опасался, что мусульмане настигнут его. Сначала он хотел укрыться в резиденции в Кашимбазаре, но потом испугался, что его могут найти там, и переменил свое намерение. Его опасения не были напрасны, потому что вскоре мусульмане действительно напали на Кашимбазар, захватили и разграбили его.

Лодка Фостера уже миновала Кашимбазар, Форашдангу, Саидабад, Рангамати. Но страх по-прежнему не покидал Лоуренса. Если он вдруг замечал позади какую-нибудь лодку, ему неизменно казалось, что она преследует его. Какое-то маленькое суденышко довольно долго шло следом за ними, и Фостер стал в страхе раздумывать, как же ему спастись. В его воспаленном мозгу рождались тысячи планов. Сначала он решил, что нужно высадиться на берег и спасаться бегством. Но, поразмыслив немного, понял, что бежать не сможет, так как у него не хватит на это сил. Потом Фостер решил броситься в воду и спасаться вплавь, но тогда уж точно конец. И тут родилась новая идея: если бросить за борт обеих женщин, лодка станет легче и сможет двигаться быстрее.

Неожиданно у него мелькнула мысль, что мусульман интересуют именно женщины. Он знал, что Долони — бегум наваба. И Лоуренс окончательно уверовал в то, что мусульмане напали на англичан лишь для того, чтобы освободить ее. Значит, если он избавится от этой женщины, то будет спасен! Фостер решил высадить Долони на берег.

— Видишь там вдалеке небольшую лодку, которая догоняет нас? — обратился он к Долони.

— Вижу, — ответила та.

— Это лодка с людьми наваба, они хотят освободить вас.

Имелись ли у него какие-нибудь основания для такого заключения? Конечно нет, все это являлось лишь плодом его больного воображения. Он, как говорится, веревку принял за змею. И если бы Долони немного подумала, она бы, конечно, тоже усомнилась в предположениях Фостера. Но так уж всегда бывает, когда люди очень сильно чего-нибудь хотят, они ничего не видят перед собой и, ослепленные страстным желанием, теряют способность рассуждать трезво. Именно это и случилось с Долони, она поверила его словам.

— Почему бы тебе не передать нас тем людям? Ты получил бы много денег, — сказала Долони.

— Я не могу этого сделать. Если они захватят мою лодку, то убьют меня.

— Я им не позволю!

— Кто станет тебя слушать? — возразил Фостер. — У вас в стране не слушают советов женщины.

От волнения Долони окончательно утратила способность рассуждать здраво, она уже не понимала, что хорошо, а что плохо. Бедная женщина и не подумала о том, что может случиться, если на той лодке окажутся не люди наваба, а кто-нибудь другой. И ее нетерпение послужило причиной больших несчастий.

— Тогда высади нас на берег, а сам плыви дальше один! — попросила она.

Фостер с радостью согласился и приказал пристать к берегу.

— А я из лодки не выйду, — вдруг заявила Кульсам. — Я не знаю, что меня ждет, если я попаду в руки наваба. Лучше я поплыву с сахибом в Калькутту, там у меня хоть знакомые есть.

— Не беспокойся ни о чем, — стала уговаривать ее Долони. — Если я буду жива, с тобой тоже ничего не случится.

— А ты уверена, что будешь жива? — спросила Кульсам и наотрез отказалась сойти на берег.

Долони долго ее упрашивала, но служанка стояла на своем.

— Кто знает, может быть, лодка преследует нас из-за тебя, — попробовал уговорить ее Фостер. — Ты тоже должна сойти на берег.

— Если только ты высадишь меня, я сяду в ту лодку и уговорю их продолжать погоню, — ответила Кульсам.

Испуганный Фостер больше не настаивал. Разлука с Кульсам сильно огорчила Долони, в слезах она сошла на берег.

Близился вечер. Лодка Фостера поплыла дальше и вскоре скрылась вдали, а лодка, в которой, как думал Фостер, плыли люди наваба, приближалась. Долони ждала, что она вот-вот повернет к берегу, чтобы забрать ее, но та продолжала свой путь. Долони решила, что ее не заметили, и принялась размахивать концом сари, но люди в лодке не обращали на нее внимания. Только теперь в голове Долони молнией мелькнула мысль: «Почему я подумала, что это непременно должны быть люди наваба?» — И она стала кричать им вдогонку.

— Мы не можем взять тебя! — ответили ей.

Долони словно поразил удар грома. И хотя Фостера уже не было видно, Долони бросилась бежать вдоль берега. Долго бежала она, но догнать лодку так и не смогла. Сгущались сумерки, и вскоре Гангу окутала тьма. Слышался лишь монотонный шум реки, разлившейся после дождя. Тогда, потеряв всякую надежду, Долони, как вырванное с корнем деревце, рухнула на землю.

Однако вскоре Долони поняла, что предаваться немому отчаянию бесполезно. Она поднялась и медленно пошла прочь от реки. Было так темно, что несколько раз она упала. Выйдя к обрыву, Долони при тусклом свете звезд осмотрелась по сторонам. Вокруг виднелась лишь пустынная равнина и протянувшаяся по ней широкая лента реки. Ничто не говорило о близости человека: ни огонька, ни деревни, ни дороги, ни дерева, ни какого-нибудь живого существа, кроме шакалов да собак. И Долони поняла, что здесь ее ждет погибель.

Она присела отдохнуть. Вокруг нее назойливо пели цикады, где-то неподалеку завыл шакал. Темнота сгущалась все больше и больше. Близилась уже полночь, когда Долони с ужасом увидела, что к ней направляется какой-то высокий человек. Он подошел и молча сел рядом.

Снова он! Это был тот самый человек, который унес Шойболини в горы.

Танцы и песни

В Мунгере в большом дворце жили братья Шорупчонд и Махотабчонд Джоготшетхи. В эту ночь их дом озаряли тысячи светильников, свет которых отражался в многочисленных драгоценностях танцовщиц. Вода стремится к воде, свет — к свету. Огни светильников сияли в каменных колоннах, отражались в золотых и жемчужных инкрустациях кресел, блестели на украшенных алмазами сосудах с благовониями, сверкали в тяжелых жемчужных ожерельях Джоготшетхов и в драгоценностях, украшавших руки, уши, волосы и шеи танцовщиц. Нежная музыка дополняла все это сияние и блеск, образуя восхитительную гармонию нежного очарования.

Это была гармония, подобная той, какую можно наблюдать, когда на темном ночном небе всходит луна, а в синих глазах красавицы, наполненных слезами, словно молния сверкнет вдруг быстрый взгляд, или когда под золотыми лучами утреннего солнца стоят в прозрачной голубизне пруда готовые распуститься лотосы, и солнечные лучи, прыгая по зеркальной глади, зажигают ярким блеском капельки росы на их лепестках, а вокруг слышится веселое щебетание птиц, а потом и нежные лепестки лотосов распускаются. Это была гармония, подобная той, когда солнечный луч играет на браслетах нежной, как цветок, ноги вашей жены; когда в вечерний час солнце уходит за горизонт, а синева неба спешит за его убегающими лучами; когда жена начинает бранить вас, а в ее ушах тихонько звенят серьги; когда на Ганге в свете луны сверкают волны, поднятые порывами ветра; когда искрящееся шампанское сверкает в хрустальном бокале. Эту чудесную гармонию мы ощущаем, когда в лунную ночь поднимается свежий ветерок; когда на тарелке со сладостями и фруктами вдруг появляется серебряная монета; когда кричит весенняя кукушка, радуясь лучам утреннего солнца; когда поет красавица, озаренная ярким светом светильников и сверкающая драгоценностями.

В доме Джоготшетхов царила именно такая гармония — гармония блеска и нежного очарования, но братьям было чуждо подобное очарование. Их поглотил разговор с Гурганом Ханом.

А в Бенгалии тем временем уже разгорелся пожар войны. Иллис-сахиб еще до получения распоряжения из Калькутты совершил налет на крепость наваба в Патне. Ему удалось захватить крепость, однако вскоре армия наваба, посланная из Мунгера, соединилась с мусульманским войском, и крепость снова перешла к Миру Касиму. Сам Иллис-сахиб и другие англичане, оставшиеся в Патне, попали в руки мусульман и были доставлены в Мунгер. Сейчас обе стороны уже открыто готовились к предстоящим сражениям. Обо всем этом и совещался сейчас Гурган Хан с Джоготшетхами. Танцы и песни же устроили лишь для того, чтобы отвлечь внимание присутствующих. Мысли братьев Джоготшетхов занимало совсем другое. Да разве и стали бы они собираться вместе только для того, чтобы послушать музыку?

Гурган Хан втайне преследовал одну цель: он надеялся, что, когда обе стороны ослабеют от войны, ему удастся разгромить и тех и других и подчинить своей власти всю Бенгалию. Но для этого прежде всего следовало заручиться поддержкой армии, что можно было сделать только при помощи денег. Деньги же он мог получить лишь у Джоготшетхов. Вот почему Гурган Хан так нуждался сейчас в их дружбе.

Мир Касим тоже прекрасно отдавал себе отчет в том, что победит в этой войне тот, кто сумеет привлечь на свою сторону этих двух Куверов[118]. Знал он и то, что богатые братья Джоготшетхи настроены к нему враждебно, потому что сам он отнюдь не баловал их своим расположением. Зная неблагонадежность братьев, он насильно удерживал их в Мунгере. Наваб не сомневался, что при первой же возможности Джоготшетхи перейдут на сторону его врагов, поэтому и не выпускал их из крепости. Братья разгадали мысли наваба. Если до сих пор они ничего не предпринимали против Мира Касима, то только из страха перед ним. Однако теперь им ничего другого не оставалось, как объединиться с Гурганом Ханом, который, как и они, жаждал свержения власти наваба.

Чтобы не вызвать подозрений наваба, братья устроили праздник, на который вместе с Гурганом Ханом пригласили и других приближенных Мира Касима.

Гурган Хан прибыл на празднество с ведома наваба и сел чуть в стороне от других приглашенных.

Джоготшетхи подходили к гостям, разговаривали с ними, несколько раз перебросились фразами и с Гурганом Ханом.

— Я намереваюсь открыть факторию. Хотели бы вы стать моими компаньонами? — предлагал Гурган Хан.

— Какие у вас цели? — спросил Махотабчонд.

— Закрыть большую факторию в Мунгере.

— Что ж, мы согласны... Нам не остается ничего другого, как начать какое-нибудь новое дело вроде этого.

— Если вы согласны, — сказал Гурган Хан, — вы должны вложить деньги, а все остальные заботы я возьму на себя.

В этот момент танцовщица Мония Бай, приблизившись к ним, запела: «Сикхи[119] умеют хитрить...»

— Кому она поет? — улыбаясь, спросил Махотабчонд и тут же продолжил: — Хорошо, мы согласны, только при условии, что получим проценты с капитала и что это дело не навлечет на нас беду.

Пока Мония Бай развлекала гостей всевозможными танцами и песнями, Гурган Хан и братья Джоготшетхи, разговаривая намеками, понятными только им одним, сумели обо всем договориться. Когда разговор был окончен, Гурган Хан сказал:

— Некий купец открыл новые фактории. Вы что-нибудь слышали об этом?

— Нет. Кто он, европеец?

— Нет.

— А где его фактории?

— Повсюду от Мунгера до Муршидабада: в горах, в джунглях, в поле.

— Он очень богат?

— Пока не очень, но трудно сказать, что будет потом.

— С кем он ведет дела?

— С самой большой факторией в Мунгере.

— Он индус или мусульманин?

— Индус.

— Как его имя?

— Протап Рай.

— Где же он живет?

— Недалеко от Муршидабада.

— Я слышал это имя: кажется, незначительный человек.

— Очень опасный, — возразил Гурган Хан.

— А почему он занялся этим?

— Он очень зол на большую факторию в Калькутте.

— Нужно прибрать его к рукам. Но как это сделать?

— Сейчас трудно сказать. Нужно узнать, зачем он этим занялся. Если дело начато ради наживы, то его нетрудно будет привлечь на нашу сторону: я могу сделать его талукдаром[120], и он успокоится. А если он преследует другие цели?

— Какие другие цели могут быть у Протапа Рая? Ради чего еще он станет тратить столько сил?

А танцовщица в это время пела: «Лежит белоликая, стыдливо прикрыв лицо краем сари...»

— О ком это она? — спросил Махотабчонд. — У кого белое лицо?

Что сделала Долони

Высокий человек подошел к Долони и сел рядом. Долони от страха даже перестала плакать и вся съежилась. Незнакомец молчал. А в это самое время далеко отсюда для бедняжки Долони готовились новые горести.

Мухаммед Таки получил тайный приказ вызволить Долони-бегум с английской лодки и доставить в Мунгер. Он решил, что, захватив англичан в плен или истребив их, он тем самым освободит и бегум. Поэтому Мухаммед Таки не стал давать своим людям каких-либо особых распоряжений. Когда же он увидел, что в английской лодке Долони нет, то понял, что ему грозит беда. Мухаммеду Таки даже подумать было страшно о том, что сделает с ним наваб, когда узнает о его беспечности и неосмотрительности. Опасаясь гнева Мира Касима, он решился на обман. В то время ходили слухи, что, если начнется война, англичане освободят предшественника Мира Касима — Мира Джафара — и снова сделают его правителем Бенгалии. Мухаммед Таки рассудил, что, если победят англичане, ему ничего не грозит, пусть даже наваб узнает об обмане. Необходимо было только выйти из затруднительного положения сейчас. А если все-таки победу одержит Мир Касим, можно сделать так, чтобы он никогда не узнал правды. И Мухаммед Таки в ту же ночь отправил навабу совершенно лживое донесение.

Он писал, что бегум будто бы нашли в лодке Амиата. С должными почестями ее отвезли в крепость, где она находится и сейчас. Но он не решается отправить ее обратно в Мунгер, пока не получит на то особого распоряжения. Дело в том, что от слуг — лодочников и сипаев, оставшихся в живых, — он узнал, что Долони являлась любовницей Амиата. Они спали в одной постели. Бегум якобы сама призналась в этом. Теперь она собирается принять христианство и в Мунгер возвращаться не желает. Она говорит: «Отпустите меня. Я уеду в Калькутту и буду жить там у друзей Амиата. Если не отпустите, я все равно убегу. Если вы отправите меня в Мунгер, я покончу с собой». Сейчас он ожидает решения наваба: что делать с Долони? Послать ее в Мунгер, оставить в Муршидабаде или отпустить? Он поступит так, как прикажет повелитель.

В ту же ночь в Мунгер с нарочным было отправлено это лживое письмо.

Говорят, что иногда человек предчувствует подстерегающее его несчастье. Может, это и не совсем так, но в тот момент, когда посыльный с письмом поскакал в Мунгер, Долони вздрогнула. И в тот же самый момент сидевший с ней рядом высокий человек заговорил. То ли от звука его голоса, то ли от предчувствия несчастья, Долони задрожала всем телом.

— Я знаю тебя, ты Долони-бегум, — заговорил незнакомец.

Долони испугалась еще больше.

— Я знаю, что тебя бросил в этой пустыне дурной человек, — продолжал высокий человек.

Слезы снова покатились у нее из глаз.

— Куда ты пойдешь теперь? — спросил незнакомец.

Долони вдруг избавилась от страха и проговорила:

— Мне некуда идти. Есть, правда, одно место, но оно очень далеко. Некому помочь мне до него добраться.

— Ты должна забыть о своем желании вернуться к навабу.

— Почему? — удивилась Долони.

— Если ты это сделаешь, случится несчастье.

— Пусть, — ответила Долони. — Мне некуда больше идти. Если и случится несчастье, я хочу быть рядом с мужем.

— Тогда вставай. Я отведу тебя в Муршидабад к Мухаммеду Таки, а он доставит тебя в Мунгер. Но послушай, началась война, наваб хочет, чтобы все горожане укрылись в крепости Рухидас. Тебе лучше не ходить туда.

— Я все-таки пойду, что бы меня там ни ждало.

— Тебе не суждено больше увидеть Мунгер!

Долони задумалась. Затем твердо сказала:

— Кто может знать свое будущее? Я пойду с вами в Муршидабад. Но пока я жива, я не оставлю надежды увидеть наваба.

— К сожалению, я знаю это. Пошли.

В ночной темноте они направились в Муршидабад. Бедный мотылек Долони летела в огонь.

Часть VI

Завершение

Что произошло раньше

Сейчас мы коротко расскажем о том, что произошло раньше. Читателю уже известно, что брахмачари был не кто иной, как Чондрошекхор.

В тот день, когда Амиат с Фостером покидали Мунгер, Романондо Свами удалось узнать, что Долони-бегум и остальные пленники были с ними. Встретившись на берегу Ганги с Чондрошекхором, Романондо Свами обо всем рассказал ему.

— Тебе больше незачем здесь оставаться, — сказал он. — Возвращайся к себе. А Шойболини я отправлю в Бенарес. С сегодняшнего дня ты должен начать исполнять свой обет помощи ближним. Добродетельная мусульманка Долони попала в беду. Отправляйся следом за ней и, когда представится возможность, помоги ей освободиться. К тому же ты не должен оставлять в беде Протапа, он не только твой родственник, но и преданный друг. Да и в беду-то он попал из-за тебя.

Чондрошекхор хотел сначала сообщить Миру Касиму обо всем случившемся, но Романондо Свами сказал:

— Я это сделаю сам.

Итак, Чондрошекхор, следуя совету своего наставника, нанял маленькую лодку и поплыл вслед за Амиатом. А Романондо Свами тем временем стал искать кого-нибудь из своих учеников, чтобы поручить ему доставить Шойболини в Бенарес. Но неожиданно он узнал, что Шойболини сама отправилась куда-то в лодке. «За кем поплыла эта грешница? — недоумевал он. — За Фостером или Чондрошекхором? Видно, придется мне по милости Чондрошекхора снова заняться мирскими делами». И он отправился вслед за Чондрошекхором.

Романондо Свами в жизни много странствовал — он исходил пешком всю страну. Идя по берегу реки, он быстро и без особого труда догнал лодку Шойболини. Романондо Свами приучил себя подолгу обходиться без еды и сна, и ему не нужно было тратить на это время. Еще до того как он увидел Шойболини, ему повстречалась лодка Чондрошекхора. Увидев своего наставника на берегу, Чондрошекхор почтительно приветствовал его.

— Я хочу побывать в Нободипе, — объяснил Романондо Свами. — Мне нужно побеседовать там с учеными. Пожалуй, я сяду к тебе. — С этими словами он вошел в лодку Чондрошекхора.

Заметив впереди английские лодки, они причалили и укрылись в кустарнике. Неожиданно они заметили спрятанную на берегу лодку Шойболини. Оставаясь в своем укрытии, Романондо Свами и Чондрошекхор стали свидетелями того, как Шойболини и Протап бежали от англичан. Тогда они сели в лодку и поплыли за ними. Как только лодка Шойболини и Протапа пристала к берегу, Романондо Свами и Чондрошекхор причалили недалеко от них. Проницательный Романондо Свами спросил:

— Ты слышал, о чем говорили Шойболини и Протап?

— Нет, — ответил Чондрошекхор.

— Сегодня ночью не придется спать, нужно следить за ними.

Так они и сделали. Они видели, как под утро Шойболини покинула Протапа и, пройдя немного по берегу, скрылась в лесу. Наступил день, но она все не возвращалась.

— Не могу понять, что она задумала. Пойдем поищем ее, — предложил Романондо Свами, и они отправились в путь.

Вечером, когда небо заволокло тучами, учитель спросил своего ученика:

— Ты достаточно сильный? Улыбнувшись, Чондрошекхор одной рукой поднял большой камень и далеко бросил его.

— Очень хорошо, — похвалил его Романондо Свами. — Теперь подойди поближе к Шойболини и спрячься. Если оставить ее одну, она может погибнуть. Здесь недалеко есть пещера, я знаю дорогу. Когда подам знак, ты возьмешь Шойболини на руки и пойдешь за мной.

— Но разве я увижу дорогу в такой непроглядной тьме?

— Ты будешь держаться за конец вот этой палки.

Когда Чондрошекхор отнес Шойболини в пещеру и вышел оттуда, Романондо Свами подумал: «Я так долго изучал всевозможные науки, беседовал с самыми различными людьми, но, видно, все напрасно. Я не мог разгадать души этой девочки. Неужели у океана нет дна?»

— Здесь неподалеку, в горах, есть монастырь, пойди туда и отдохни, — обратился он к Чондрошекхору. — Когда мы устроим все с Шойболини, ты снова отправишься вдогонку за Долони. Помни, что у тебя нет другого долга, кроме помощи ближнему. О Шойболини не беспокойся, я останусь с ней. Но ты не должен видеть ее без моего согласия. Если ты послушаешься моего совета, это будет лучше для Шойболини.

Чондрошекхор ушел. Романондо Свами, невидимый в темноте, вошел в пещеру. Что произошло после этого, читатель уже знает.

Итак, Чондрошекхор вел безумную Шойболини в монастырь к своему наставнику.

— Учитель! Что вы сделали?! — со слезами воскликнул он.

Романондо Свами внимательно осмотрел Шойболини.

— Не волнуйся, — с улыбкой проговорил он. — Отдохни здесь два-три дня. Потом отправляйся вместе с ней домой. Отведи ее туда, где она жила раньше. Попроси ее друзей не отходить от нее ни на минуту. Скажи Протапу, чтобы он тоже навещал ее, а я пойду за вами следом.

Чондрошекхор послушался совета своего наставника и отправился с Шойболини домой.

Приказ

Борьба с англичанами становилась все более жаркой. Мир Касим терпел одно поражение за другим. В самом начале он проиграл сражение при Катве. А когда обнаружилась измена Гургана Хана, наваб лишился последней надежды на победу. Он потерял самообладание: ему хотелось перебить пленных англичан, он никому не доверял и всех подозревал в измене. Как раз в это время пришло лживое донесение Мухаммеда Таки, что еще больше подлило масла в огонь. Вероломными оказались англичане, изменником — его военачальник, богиня счастья отвернулась от него. Неужели и Долони ему изменила? Этого наваб не мог вынести и написал Мухаммеду Таки: «Не нужно посылать Долони ко мне. Дай ей яду, пусть она умрет».

Взяв чашу с ядом, Мухаммед Таки вошел к Долони. Увидев его в своей комнате, Долони очень удивилась.

— Что это? — гневно спросила она. — Как вы смеете оскорблять меня свои присутствием?! Зачем вы сюда явились?

Мухаммед Таки поднес руку ко лбу и печально произнес:

— Наваб вами недоволен, такая уж, видно, судьба.

— Кто тебе это сказал? — засмеялась Долони.

— Прочтите письмо.

— Ты что, сам не можешь прочесть?

Мухаммед Таки молча передал Долони письмо с подписью и печатью наваба. Она прочитала его и со смехом отшвырнула прочь.

— Это подложное письмо. Зачем ты так шутишь, умереть захотел?

— Не бойтесь! Я могу вас спасти.

— О! Теперь я понимаю, ты чего-то добиваешься. Ты принес это подложное письмо, чтобы запугать меня?

— Нет, зачем же! Я написал навабу, что вы были любовницей Амиата, вот он и разгневался.

Долони нахмурилась, на чело набежали морщины, словно поднялись волны на спокойной Ганге, изогнулся лук бровей, перехваченный тетивой раздумья. Мухаммед Таки почувствовал замешательство.

— Для чего ты сделал это? — тихо спросила Долони.

Мухаммед Таки рассказал ей все как было.

— Покажи мне письмо еще раз, — потребовала Долони.

Мухаммед Таки послушался. Долони внимательно перечитала его и убедилась в том, что оно действительно написано рукой наваба.

— Где яд? — спросила она.

— Зачем он вам? — удивился Мухаммед Таки.

— Что тебе приказал наваб?

— Заставить вас принять яд.

— Где же он?

— Вы хотите отравиться?

— Разве я могу не выполнить приказ моего господина? — спросила Долони.

Мухаммед Таки готов был умереть со стыда.

— Что было, того не вернешь. Но вам не нужно умирать. Я найду способ избежать этого, — сказал он.

В глазах Долони сверкнул гнев. Поднявшись, она решительно произнесла:

— Тот, кто согласится принять спасение от такого негодяя, как ты, станет подлее тебя. Неси яд!

Мухаммед Таки не мог оторвать от нее глаз. Прекрасная, словно цветок, благоухающий в разгар весны, словно волшебная река, наполняемая дождем юности. Мухаммед Таки смотрел на нее и думал: «Вот она передо мной, убитая горем, но как приятно она радует взор! Великий создатель! Зачем ты создал горе таким прекрасным? Что мне делать с этой несчастной девочкой, с этим цветком, вырванным ураганом, с этой лодкой, которую бросает из стороны в сторону бушующее море? Где ее спрятать?» И будто дьявол шепнул ему: «Спрячь ее в своем сердце».

— Послушай, красавица, — сказал Мухаммед Таки, — если ты полюбишь меня, тебе не нужно будет пить яд.

Тогда Долони (мне стыдно писать об этом) ударила предателя ногой. Однако Мухаммед Таки все-таки не дал ей яда. Взглянув на нее исподлобья, он медленно вышел из комнаты. Долони зарыдала.

— О раджа раджей, о повелитель, — шептала она сквозь слезы. — Ты приказал своей несчастной рабыне выпить яд? Если ты хочешь этого — я готова. Твоя любовь для меня нектар, твой гнев — яд. Когда ты сердишься, я пью яд. Какой же яд может быть страшнее этого?! Раджа раджей, свет мира, надежда слабых, избранник создателя, океан милосердия, где ты? Я с улыбкой выполню твой приказ, но мне будет тяжело не видеть тебя в эту последнюю минуту.

У Долони была служанка по имени Коримой. Долони позвала ее и отдала все оставшиеся у нее украшения:

— Пойди к лекарю и попроси у него такое лекарство, от которого я могла бы заснуть навсегда. Продай эти украшения и заплати за лекарство. Что останется — возьмешь себе.

Выслушав Долони, Коримой все поняла. Сначала она не соглашалась, но Долони стала ее упрашивать, и в конце концов глупая и жадная женщина, польстившись на деньги, согласилась.

Лекарь дал снадобье, о котором просила Долони. Один из слуг Мухаммеда Таки тотчас же донес своему господину:

— Служанка Коримой купила яд у лекаря Мирзы Хабиба.

Мухаммед Таки позвал служанку. Та призналась ему во всем.

Мухаммед Таки тотчас же отправился к Долони. Она сидела на полу с запрокинутой назад головой, ее прекрасные, как лепестки распустившегося лотоса, глаза были широко раскрыты, по щекам катились крупные слезы. Возле нее стояла наполовину пустая чашка: Долони выпила яд.

— Что было в чашке? — испугался Мухаммед Таки.

— Яд, — ответила Долони. — Я не похожа на тебя, я выполнила приказ господина. А тебе следовало бы допить то, что осталось в чашке...

Мухаммед Таки молчал. Долони легла, закрыла глаза и погрузилась в темноту... Так прекрасная Долони-бегум навсегда покинула этот мир.

Повелитель и его приближенные

После поражения у Катвы армия Мира Касима стала отступать. В сражении при Гирии она снова потерпела неудачу: превосходящие численностью и силой англичане разгромили армию мусульман, смели ее, как ураган сметает пыль. Оставшиеся в живых мусульмане укрылись в Удайнале. Они окружили город глубоким рвом, и благодаря этому им удалось остановить наступление англичан.

Когда Мир Касим прибыл в Удайналу, Амир Хуссейн доложил ему, что какая-то пленница просит свидания с ним; она знает нечто важное и может сообщить об этом только навабу.

— Кто она? — спросил Мир Касим.

— Эта женщина прибыла из Калькутты, — ответил Амир Хуссейн. — Уоррен Гастингс[121] прислал ее с письмом. По сути дела, она даже и не пленница. Она привезла письмо, которое было написано еще до начала войны с англичанами. Если я виноват, накажите меня.

Вот что писал Гастингс.

«Кто эта женщина, я не знаю. Взволнованная, пришла она ко мне, умоляла сжалиться и отправить ее к навабу — там ей будет хорошо, а в Калькутте она совершенно одинока и беспомощна. Между нами скоро начнется война, но мы, англичане, не воюем с женщинами. Поэтому отправляю ее к вам. Не знаю, хорошо это или плохо».

Наваб приказал привести женщину, и, когда она вошла, сразу же узнал Кульсам.

— Тебе что, надоело жить?! — гневно спросил ее Мир Касим.

Кульсам, спокойно глядя ему в глаза, спросила:

— Наваб! Где твоя бегум? Где Долони?

Амир Хуссейн испугался, услышав столь дерзкий вопрос служанки. Он поклонился навабу и отошел в сторону.

— Ты скоро будешь там же, где эта грешница, — ответил наваб.

— Не только я буду там, но и ты! Поэтому я и пришла сюда! Мне говорили, будто Долони покончила с собой. Это правда?

— «Покончила с собой!» Она умерла, потому что так повелел я! А ты ей помогала в ее низких делишках, так пусть же собаки съедят тебя за это!

Кульсам упала ниц и зарыдала. Но потом она принялась осыпать наваба всеми ругательствами, которые только знала. На шум сбежались приближенные Мир Касима, слуги и стражники. Кто-то схватил Кульсам за волосы, но наваб остановил его. Удивленный поведением Кульсам, он приказал ей говорить.

— Хорошо, что все собрались здесь, — начала служанка. — Я расскажу вам удивительную историю. Кроме меня, вам никто ее не расскажет, а меня сейчас убьют. Так слушайте же! Наваб Бенгалии и Бихара, человек по имени Мир Касим — глупец. У него была бегум, которую звали Долони, сестра военачальника наваба Гургана Хана.

Больше никто не перебивал Кульсам. Все с любопытством слушали ее рассказ.

— Гурган Хан и Доулот Унниса в поисках средств к жизни приехали из Исфахана в Бенгалию. Когда Долони стала рабыней во дворце Мира Касима, брат и сестра поклялись всегда помогать друг другу.

Кульсам рассказала, как она вдвоем с Долони ночью ходила к Гургану Хану и о чем Долони говорила с братом. Она рассказала также, как им не разрешили вернуться в крепость, как они встретили брахмачари, как жили в доме Протапа, а потом напали англичане и похитили Долони, приняв ее за Шойболини. Поведала она и о том, как погиб Амиат и другие англичане, как ей с Долони пришлось оказаться в одной лодке с Фостером и, наконец, как Фостер высадил Долони на берег.

— Наверное, дьявол вселился в меня в ту минуту, иначе разве я оставила бы бегум одну? — продолжала Кульсам. — Но я увидела, как страдает этот проклятый англичанин и... да что тут говорить! Я думала, что следом плывет лодка наваба и она подберет бегум. Я достойно наказана! Когда бегум осталась на берегу одна, мне стало грустно и я попросила Фостера меня тоже высадить на берег, но он отказался. В Калькутте я умоляла каждого встречного помочь мне вернуться сюда, но никто не хотел меня даже слушать. От людей я узнала, что Гастингс-сахиб добрый человек, я пошла к нему, в слезах упала к его ногам, и он сжалился надо мной. Теперь можете убить меня, я не хочу больше жить. — Кульсам снова заплакала.

На роскошном троне, украшенном драгоценностями, опустив голову, сидел наваб Бенгалии. Жезл правителя уже выскальзывал у него из рук, и никакими силами нельзя было его удержать. Что стало с его могущественным государством, которым он правил без особых трудов? Мир Касим пытался сохранить шипы и забыл о самом цветке... Пожалуй, правду сказала Кульсам: он действительно глуп! И наваб обратился к своим приближенным:

— Слушайте меня! Я не могу больше защищать государство. Эта служанка сказала правду: наваб Бенгалии глуп. Если можете, спасайте Бенгалию сами, а я ухожу. Я буду отсиживаться в крепости Рухидас вместе с женщинами или стану нищим. — Сильное тело наваба дрожало, словно росток бамбука, попавший в стремительный поток. Сдерживая слезы, он продолжал: — Слушайте, друзья мои! Если я буду убит англичанами или их наемниками, как Сирадж-уд-Даула, пусть моя могила будет рядом с могилой Долони. Это единственное, о чем я прошу вас. Мне тяжело говорить, я ухожу... Впрочем, выполните мой последний приказ: я хотел бы увидеть Мухаммеда Таки Хана... Али Ибрагим Хан! У меня нет более преданного друга, чем ты. Прошу тебя: доставь ко мне Таки Хана.

Ибрагим Хан молча поклонился, вышел из шатра и вскочил в седло.

— Кто еще хочет мне помочь? — спросил наваб.

Все, почтительно сложив руки, ожидали приказаний.

— Сможет ли кто-нибудь привести Фостера?

— Я отправлюсь в Калькутту и сделаю все возможное, — с готовностью ответил Амир Хуссейн.

— Да, и еще Шойболини... — задумчиво проговорил наваб. — Кто сможет ее найти?

— Она, должно быть, уже вернулась домой, я доставлю ее сюда, — почтительно выступил вперед Мухаммед Ирфан.

— А кто разыщет того брахмачари, который дал приют бегум в Мунгере? — снова спросил наваб.

— Если вы прикажете, я найду Шойболини, а потом буду искать брахмачари, — ответил Мухаммед Ирфан.

— А где сейчас Гурган Хан?

— Мы слышали, что он идет с армией в Удайналу, — ответили ему.

— Армия — армия... — тихо проговорил наваб. — С чьей армией?

— Со своей, — шепотом ответил кто-то.

Приближенные ушли. Наваб встал со своего трона, сорвал с головы усеянный алмазами тюрбан, разорвал жемчужное ожерелье, сбросил с себя усыпанное драгоценностями платье.

— Долони! Долони! — сквозь рыдания без конца повторял он.

Как недолговечны величие и власть в этом мире!

Джон Стэлкарт

В предыдущей главе мы упомянули о том, что Кульсам встретилась с Уорреном Гастингсом. Она подробно рассказала ему о себе и о том, как вел себя Фостер.

Историки обычно изображают Уоррена Гастингса жестоким угнетателем. Но деятели, подобные ему, часто становятся угнетателями в силу своего положения. Тот, на ком лежит обязанность защищать государство, даже будучи по натуре добрым и справедливым человеком, во имя интересов государства вынужден притеснять других. Если насилие в отношении отдельных лиц может принести пользу его стране, надо идти на это. Не может быть, чтобы деятели, которые, подобно Уоррену Гастингсу, создавали империю, не были милосердными и справедливыми. Тот, кто по природе своей жесток и несправедлив, не способен укрепить государство, ибо это человек неблагодарной и низкой натуры и такие дела ему не по плечу.

Уоррен Гастингс был добрым и справедливым человеком. Правда, тогда он еще не являлся губернатором. Отправив Кульсам к навабу, он тотчас же принялся разыскивать Фостера и, узнав, что тот болен, сделал все, чтобы он как можно скорее поправился. После этого началось расследование его злодеяний.

Перепуганный Фостер во всем признался. Гастингс доложил о его поведении Совету, и Фостера сместили с занимаемой должности. Сначала Гастингс хотел предать его суду, но, так как невозможно было найти свидетелей, а Фостер и так уже достаточно пострадал, отказался от своего намерения. Однако Фостер этого не оценил. Человек низменных страстей, он решил, что его наказали слишком жестоко за столь незначительный в его глазах проступок. Как всякий подлый и виноватый слуга, он был зол на своих хозяев и захотел отомстить им.

В армии Мира Касима служил один немец, а может, и швейцарец, по имени Даис Шамбер. Все звали его Шомру. В то время он находился с войском наваба в Удайнале. Фостер без промедления отправился туда. Сначала он подослал к нему своего человека. Шомру подумал, что через Фостера можно узнать о тайных намерениях англичан, и принял его. Фостер, разумеется, скрыл свое настоящее имя и назвался Джоном Стэлкартом.

Оставив Кульсам в надежном месте, Амир Хуссейн начал свои поиски. От слуг он случайно узнал удивительную новость: какой-то англичанин вступил в мусульманскую армию и сейчас находится в лагере Шомру. Амир Хуссейн решил отправиться туда.

Когда он вошел в шатер, Шомру и Фостер о чем-то разговаривали. Амир Хуссейн сел. Шомру представил ему Джона Стэлкарта, и Амир Хуссейн как бы между прочим спросил его:

— Вы не знаете англичанина по имени Лоуренс Фостер?

Фостер покраснел. Отведя взгляд, он сказал изменившимся голосом:

— Лоуренс Фостер? Нет, к сожалению, не знаю.

— Но, может быть, вы когда-нибудь слышали это имя? — продолжал Амир Хуссейн.

— Имя... Лоуренс Фостер... Да, но где?.. Нет, — запинаясь, ответил Фостер после небольшой паузы, — не помню.

Амир Хуссейн больше ни о чем не спрашивал и заговорил о другом. Однако он заметил, что Стэлкарт очень неохотно поддерживает разговор. Несколько раз он порывался уйти, но Амир Хуссейн удерживал его, потому что решил, что англичанин знает Фостера, но почему-то не хочет о нем говорить.

Через некоторое время Фостер неожиданно надел пробковый шлем, но не ушел, а продолжал сидеть. Амир Хуссейн знал, что у англичан не принято сидеть в головном уборе. Когда англичанин наклонился за шлемом, Амир Хуссейн заметил у него на голове шрам. «Видимо, Стэлкарт хочет скрыть этот шрам», — понял он.

Вернувшись к себе, Амир Хуссейн позвал Кульсам.

— Пойдешь со мной, — приказал он.

Кульсам повиновалась. Они подошли к шатру Шомру. Кульсам осталась у входа, а Хуссейн вошел внутрь. Фостер все еще находился там.

— Если вы позволите, моя служанка войдет, чтобы отдать вам салам. У нее есть важное дело, — обратился Хуссейн к Шомру.

Тот кивнул в знак согласия. У Фостера забилось сердце, он поднялся. Улыбаясь, Амир Хуссейн положил руку ему на плечо, заставив снова сесть. Вошла Кульсам и, увидев Фостера, замерла на месте.

— Кто это? — спросил ее Амир Хуссейн.

— Лоуренс Фостер, — ответила служанка.

Амир Хуссейн взял Фостера за руку.

— В чем дело? — возмутился тот.

Амир Хуссейн обратился к Шомру:

— Сахиб! Наваб приказал арестовать этого человека. Велите сипаям увести его.

— Что случилось? — удивился Шомру.

— Потом расскажу.

Шомру дал ему сипая для охраны, и Амир Хуссейн увел связанного Фостера.

Снова в Бедограме

Чондрошекхору стоило немалого труда привести Шойболини домой.

Их жилище долго пустовало, и, войдя в него после длительного отсутствия, Чондрошекхор был поражен. Соломы на крыше почти не осталось — ее снесло бурей, а ту, что уцелела, съели коровы. Бамбуковые жерди соседи забрали на топливо. Двор зарос и превратился в джунгли, где, не страшась людей, ползали змеи. Двери были сняты и унесены, дом разграблен. Кое-что Шундори, правда, удалось перенести к себе в дом. На полу стояла грязная и заплесневевшая дождевая вода. Теперь в их жилище нашли прибежище крысы, тараканы и летучие мыши.

Чондрошекхор тяжело вздохнул.

Оглядевшись, он заметил, что стоит на том самом месте, где когда-то сжег свои книги.

— Шойболини! — тихо позвал он.

Шойболини ничего не ответила. Она села у самой двери и стала рассматривать олеандр, который однажды видела во сне. Чондрошекхор что-то говорил ей, но она ничего не слышала и продолжала молчать. Тихо улыбаясь, Шойболини с любопытством оглядывала окружающие предметы, потом вдруг, громко рассмеявшись, стала показывать на что-то пальцем.

Тем временем вся деревня узнала, что вернулся Чондрошекхор и привел с собой Шойболини. Многим было любопытно посмотреть на беглянку, и они бросились к дому Чондрошекхора.

Самой первой пришла Шундори. Она не знала, что Шойболини лишилась рассудка. Войдя в дом, Шундори совершила пронам Чондрошекхору и увидела, что он одет, как брахмачари. Взглянув на Шойболини, она сказала:

— Хорошо, что ты привел ее. Пусть искупает свою вину.

Увидев, что Шойболини не уходит из комнаты, не закрывает лицо покрывалом, хотя она пришла с мужем, Шундори очень удивилась. Шойболини же смотрела на нее и хихикала.

Шундори подумала: «Наверное, это английские манеры, которым негодница успела научиться». Она села рядом с Шойболини, но так, чтобы ее сари не касалось одежды грешной женщины.

— Ты что, не узнаешь меня? — улыбаясь, спросила Шундори.

— Узнаю, — ответила Шойболини. — Ты Парботи.

— Неужели ты так скоро забыла меня?

— Нет, почему же забыла? Я помню, как избила тебя за то, что ты осквернила своим прикосновением мой рис. Слушай, Парботи-диди, может быть, споешь песню?

Вот что на сердце у меня:

Где Радха рядом с моим Кришной?

Где луна на груди моей тучи?

Напрасна сеть моей любви!

— Ничего не могу понять, Парботи-диди, — продолжала Шойболини, закончив петь. — Мне кажется, будто кого-то нет, но кто-то был здесь, сейчас его нет, но он придет... Как будто я куда-то пришла и не пришла... Будто я нашла кого-то и не узнаю...

Шундори удивленно посмотрела на брата. Чондрошекхора подозвал ее к себе и шепнул:

— Она сошла с ума.

Только теперь Шундори все поняла. Некоторое время она молчала. Потом в ее глазах заблестели слезы.

О женщины — сокровище мира! Не эта ли Шундори всей душой молила бога о том, чтобы Шойболини пошла вместе с лодкой ко дну? А теперь никто другой не жалел Шойболини так, как жалела она.

Вытерев слезы, Шундори снова села рядом с подругой и продолжила разговор. Она пыталась напомнить ей о прошлом. Но Шойболини не помнила ничего. Правда, она не утратила окончательно память, иначе не вспомнила бы имени своей служанки Парботи, но рассудок ее помутился. Хотя она и помнила Шундори, но узнать уже не могла.

Прежде всего Шундори отправила Чондрошекхора к себе домой, чтобы он там вымылся и поел. Потом она занялась уборкой, стараясь навести порядок в этом разоренном гнезде. Соседи тоже принялись ей помогать.

Тем временем из Мунгера вернулся Протап. Разместив своих людей в надежных местах, он зашел домой. Здесь он узнал о возвращении Чондрошекхора и немедля отправился в Бедограм, чтобы повидаться с ним. В тот же день, немного опередив Протапа, туда явился и Романондо Свами. Шундори очень обрадовалась, узнав, что Чондрошекхор будет лечить Шойболини по указаниям своего наставника. Для начала лечения был выбран благоприятный момент[122].

Сила внушения

Мы затрудняемся сказать, каким лекарством Чондрошекхор намеревался лечить Шойболини, но, для того чтобы оно подействовало, он решил заняться самосовершенствованием. Чондрошекхор мог легко подавить голод, жажду и всякие другие потребности организма, но сейчас он решил принять обет сурового поста. Несколько дней Чондрошекхор размышлял только о боге, и в его сознании не было места никаким посторонним мыслям.

В назначенный час Чондрошекхор приступил к лечению. Он велел приготовить для Шойболини постель. Служанка, которую привела Шундори, исполнила приказание.

Чондрошекхор попросил уложить Шойболини. Шундори силой заставила ее лечь, так как она никого не слушалась. Сразу после этого Шундори поспешила домой, чтобы совершить очистительное омовение, которое она совершала всякий раз, возвращаясь от Шойболини.

— А сейчас все должны выйти из дома, — обратился Чондрошекхор к присутствующим. — Я потом позову вас.

Когда все вышли, он поставил на пол чашку с лекарством, которую держал в руках, и сказал жене:

— Сядь.

Шойболини не шелохнулась, только тихонько запела. Тогда Чондрошекхор, пристально глядя ей в глаза, стал осторожно поить ее лекарством. Романондо Свами объяснил ему, что это не лекарство, а всего-навсего простая вода. Но он уверил Чондрошекхора, что это заставит Шойболини подчиниться силе внушения.

Чондрошекхор начал делать руками пассы перед лицом жены. Через некоторое время она закрыла глаза, начала дремать и вскоре погрузилась в глубокий сон.

Тогда Чондрошекхор позвал ее:

— Шойболини!

— Я слушаю вас, — ответила она сквозь сон.

— Кто я? — спросил Чондрошекхор.

— Мой муж, — отвечала Шойболини, продолжая спать.

— А ты кто?

— Шойболини.

— Ты знаешь, где ты находишься?

— Это ваш дом в Бедограме.

— Кто стоит сейчас около дома?

— Протап, Шундори и другие.

— Зачем ты ушла отсюда?

— Я ушла с Фостером-сахибом.

— Почему же ты так долго не могла вспомнить об этом?

— Я помнила, но не могла сказать.

— Почему?

— Я сошла с ума.

— Это правда или ты притворялась?

— Нет, я не притворялась.

— А сейчас?

— Сейчас ко мне вернулся рассудок благодаря вам.

— Ты будешь говорить мне правду?

— Да.

— Зачем ты ушла с Фостером?

— Из-за Протапа.

Чондрошекхор был изумлен, теперь недавние события представились ему совсем в ином свете.

— Протап твой любовник? — с замиранием сердца спросил он.

— Нет!

— Кто же он тебе?

— Мы два цветка, выросшие в одном лесу, на одном стебле. Зачем вы разлучили нас?

Чондрошекхор перевел дыхание. Он все понял.

— Ты помнишь, как вы плыли с Протапом в ту ночь, когда он бежал с английской лодки?

— Помню.

— О чем вы говорили?

Шойболини рассказала. Слушая ее, Чондрошекхор мысленно от всего сердца благодарил Протапа. Затем он снова спросил:

— Зачем же ты ушла с Фостером?

— Я была лишь у него в лодке, так как надеялась, что в Пурондорпуре встречусь с Протапом.

— И ты осталась чистой?

— Я мысленно отдавала себя Протапу, поэтому я не могу быть чистой, я великая грешница.

— А в остальном?

— В остальном я чиста.

— А Фостер?

— Я совершенно чиста.

Чондрошекхор пристально посмотрел на Шойболини, сделал пассы руками и приказал:

— Говори правду!

— Я говорю правду, — ответила спящая женщина и нахмурилась.

Чондрошекхор глубоко вздохнул.

— Зачем же ты, дочь брахмана, изменила своей касте? — спросил он.

— Вы знаете все законы, — ответила Шойболини. — Судите сами, изменила я касте или нет? Ведь я не ела пищи, к которой прикасался англичанин, не пила воды, которую он осквернял своим прикосновением. Каждый день я сама готовила себе пищу, мне помогала служанка-индуска. Правда, я жила в одной лодке с англичанином, но лодка плыла по священной Ганге!

Чондрошекхор опустил голову и погрузился в свои мысли. Потом он с горечью подумал: «Какой низкий поступок я совершил: я едва не погубил невинную женщину!»

— Почему же ты никому не рассказала об этом? — спросил он.

— Кто поверит моим словам? — ответила Шойболини.

— А кто знает об этом?

— Фостер и Парботи.

— Где сейчас Парботи?

— Месяц назад она умерла в Мунгере.

— А Фостер?

— Он в лагере наваба в Удайнале.

Чондрошекхор на мгновение задумался, потом спросил:

— Как ты думаешь, что может исцелить тебя от болезни?

— Вы наделили меня магической силой ясновидения, благодаря этому я узнала, что поправлюсь, если найду сострадание у ваших ног.

— Что ты станешь делать, когда поправишься?

— Если я найду яд — отравлюсь, но только я очень боюсь ада.

— Почему ты хочешь умереть?

— Разве есть для меня место на земле?

— А в моем доме?

— Неужели вы возьмете меня обратно?

— А если возьму?

— Тогда я буду преданно служить вам. Но только вы тем самым запятнаете свое имя.

В это время откуда-то издалека донесся топот копыт. Чондрошекхор сказал Шойболини:

— Я не обладаю магической силой. Ее внушил тебе Романондо Свами. Скажи теперь, что за шум там слышится?

— Это скачет Мухаммед Ирфан — воин наваба.

— Зачем он сюда скачет?

— За мной. Наваб хочет видеть меня.

— Он захотел тебя видеть после того, как туда пришел Фостер, или до его прихода?

— Наваб одновременно приказал найти нас обоих.

— Ни о чем не беспокойся, спи.

После этого Чондрошекхор позвал тех, кто стоял около дома. Когда все вошли, он сказал:

— Шойболини спит. Когда она проснется, дайте ей лекарство. Скоро сюда прибудет посланец наваба, завтра он увезет ее. Вы тоже туда поедете.

Все очень удивились и испугались.

— Почему Шойболини повезут к навабу? — спрашивали они Чондрошекхора.

— Не беспокойтесь, скоро сами все узнаете, — ответил он.

Мухаммеда Ирфана встретил Протап. Чондрошекхор тем временем передал Романондо Свами свой разговор с Шойболини. Романондо Свами сказал ему:

— Завтра мы оба должны быть на дарбаре[123] у наваба.

На Дарбаре

Последний наваб Бенгалии устраивал дарбар в большом шатре. Мы говорим «последний» потому что те, кто назывались навабами после Мира Касима, никакой власти уже не имели. Наваб Мир Касим Али Хан сидел на высоком троне, украшенном жемчугом, серебром и золотом; его одежду усыпали драгоценности; тюрбан, словно солнце, сиял бриллиантами и жемчугом. По обе стороны от него в ряд стояли слуги с почтительно сложенными руками.

— Где пленные? — спросил наваб.

— Все здесь, — ответил Мухаммед Ирфан.

Мир Касим приказал ввести Фостера. Тот прошел вперед и остановился перед навабом.

— Кто ты? — спросил его наваб.

Фостер понял, что на этот раз ему уже не спастись. «Я так долго позорил свое имя. Но сегодня я умру, как подобает настоящему англичанину», — решил он.

— Мое имя — Лоуренс Фостер, — твердо ответил он.

— Национальность?

— Англичанин.

— Англичане — мои враги. Зачем ты, мой враг, явился в мой лагерь?

— За это вы можете сделать со мной, что хотите, я в ваших руках. Но не спрашивайте, зачем я пришел в лагерь, я все равно не скажу этого.

— Я знаю, — улыбнулся наваб, — ты храбрый человек. Будешь говорить правду?

— Англичане никогда не лгут.

— Да? Ну что ж, посмотрим. Вы говорили, что и Чондрошекхор здесь? — обратился наваб к приближенным. — Позовите его.

Мухаммед Ирфан привел Чондрошекхора.

— Ты знаешь этого человека? — спросил его наваб, указывая на Фостера.

— Не знаю, я слышал только его имя, — ответил Чондрошекхор.

— Хорошо. Где Кульсам? — снова поинтересовался наваб, обращаясь к слугам.

Через секунду появилась Кульсам.

— Ты знаешь эту рабыню? — спросил Мир Касим Фостера.

— Знаю, — ответил тот.

— Кто она?

— Ваша служанка.

— Приведите Мухаммеда Таки, — приказал наваб.

Мухаммед Ирфан привел связанного Таки Хана.

Тот долго не мог решить, чью сторону ему принять, он до последней минуты так и не решился перейти в стан врагов. Однако военачальники наваба, зная об его измене, не сводя глаз следили за ним. Али Ибрагиму Хану без труда удалось арестовать его.

Не удостоив Таки Хана взглядом, наваб обратился к Кульсам.

— Скажи, Кульсам, как ты попала из Мунгера в Калькутту?

Кульсам начала свою исповедь. Рассказав о Долони-бегум, она сложила молитвенно руки и сквозь слезы воскликнула:

— Ваше величество! На этом дарбаре я прошу вас выслушать мое обвинение этому негодяю, убийце — Мухаммеду Таки. Он оклеветал госпожу, обманул господина и безжалостно, словно букашку, погубил драгоценное сокровище — Долони-бегум. Ваше величество! Пусть и этот негодяй погибнет, как букашка!

— Ты лжешь! У тебя нет свидетелей! — задыхаясь от ярости, крикнул Мухаммед Таки.

— Нет свидетелей?! — воскликнула Кульсам. — Посмотри на небо, бог — мой свидетель! Положи руку на свое сердце, оно — мой свидетель! Если нужен еще кто-нибудь, спроси этого англичанина.

— Скажи, англичанин, — обратился наваб к Фостеру, — правду сказала служанка? Ты ведь был в лодке вместе с Амиатом. Ведь англичане всегда говорят только правду.

Фостер рассказал, что знал, и всем стало ясно, что Долони абсолютно невиновна.

Мухаммед Таки стоял, понурив голову.

Тогда вперед выступил Чондрошекхор.

— Воплощение правосудия! — обратился он к навабу. — Я свидетель того, что служанка говорит правду. Я тот самый брахмачари.

Кульсам узнала его.

— Да, это он, — подтвердила Кульсам.

— Раджа! — снова обратился к Миру Касиму Чондрошекхор. — Если этот англичанин говорит правду, задайте ему еще два вопроса.

— Спроси его сам, — ответил наваб. — Ему переведут твои слова.

— Ты сказал, что слышал имя Чондрошекхора. Так вот, Чондрошекхор — это я. Ты...

— Не трудитесь продолжать, — перебил его Фостер. — Я не боюсь смерти. А на вопросы я вправе отвечать или не отвечать. Вам я отвечать не буду.

— Позовите Шойболини, — приказал наваб.

Когда вошла Шойболини, Фостер сначала даже не узнал ее: больная, похудевшая, грязная, в старом платье, с растрепанными волосами, серыми от пыли; бессмысленная улыбка на губах, вопрошающий взгляд сумасшедшей. Фостер содрогнулся.

— Ты знаешь ее? — спросил Мир Касим.

— Знаю, — ответил Фостер.

— Кто это?

— Шойболини, жена Чондрошекхора.

— Откуда тебе это известно?

— Можете приказать привести в исполнение наказание, к которому меня приговорили. Я отвечать не стану.

— Тебя отдадут на съедение собакам.

У Фостера пересохло во рту, задрожали руки и ноги. Собравшись с силами, он сказал:

— Если вы приговорили меня к смерти, то хотя бы прикажите убить меня другим способом.

— Нет, — ответил наваб. — В древности у нас существовала такая казнь: виновного по пояс закапывают в землю и натравливают на него собак, а после того как они его искусают, раны посыпают солью. Когда же собаки насытятся, они уходят, а полусъеденный пленник остается в земле. Затем проголодавшиеся собаки возвращаются, обгладывают оставшееся на костях мясо. Я приговорил тебя и Таки Хана именно к такой смерти.

Связанный Таки Хан завыл словно зверь. Фостер упал на колени и стал взывать к богу:

— Великий создатель! Я никогда тебя не звал, никогда о тебе не думал. Я много грешил и никогда не помнил о том, что ты существуешь. Но сейчас я беспомощен, я зову тебя. О ты, надежда слабых, поддержка беззащитных! Спаси меня!

Не удивляйся, читатель! Даже тот, кто никогда не верил в бога, в минуту несчастья призывает его на помощь. То же произошло и с Фостером.

Вдруг Фостер увидел у входа в шатер какого-то седого старца с длинными спутанными волосами, с белой бородой, в красной одежде. Старик пристально глядел на него. Фостер уже не мог отвести взгляда, он смотрел ему в глаза, и постепенно его рассудок подчинился воле старика. Фостер закрыл глаза, тело его расслабилось, словно он погрузился в глубокий сон. Ему показалось, что седой старик шевелит губами, будто говорит что-то. Потом Лоуренс услышал глухой, словно гром, голос, зазвучавший над самым ухом:

— Я избавлю тебя от ужасной смерти, ты не будешь отдан на съедение собакам. А теперь отвечай мне. Ты был любовником Шойболини?

— Нет, — ответил Фостер, взглянув на безумную. — Нет! Я никогда не был любовником Шойболини.

Снова раздался громоподобный голос. Фостер не мог понять, кто это говорит, он слышал только сам вопрос:

— Тогда почему Шойболини оказалась в твоей лодке?

Фостер начал рассказывать:

— Очарованный красотой Шойболини, я похитил ее из дома. Я решил поместить ее в моей лодке, думая, что со временем она полюбит меня. Но скоро я понял, что ошибся. Когда я впервые попытался войти к ней, она достала маленький нож и сказала: «Если ты войдешь в мою комнату, мы оба умрем. Ты должен относиться ко мне, как к матери». Я так и не смог приблизиться к ней. Я никогда к ней не прикасался.

Все присутствующие услышали его слова.

— Как ты заставил ее есть пищу иноверов? — спросил Чондрошекхор.

— Она никогда не ела моей пищи и еды, до которой я дотрагивался. Она сама себе готовила, — проговорил Фостер.

— Что она готовила?

— Она не ела ничего, кроме риса и молока.

— А вода?

— Она сама брала ее из Ганги.

В это время вдруг послышался глухой отдаленный шум.

— Что это? — спросил наваб.

— Это стреляют английские пушки. Англичане напали на лагерь, — взволнованным голосом ответил Мухаммед Ирфан.

Все бросились к выходу из шатра. Пушки загремели снова. Гул многих выстрелов слился воедино, и с каждой минутой становился все более оглушающим. Раздался гром барабанов, и вокруг поднялся страшный шум. Топот коней, бряцанье оружия, победные крики солдат — все это было подобно буре. Небо до самого горизонта застилал дым, словно всколыхнулся огромный океан.

Все находившиеся в шатре устремились на улицу, одни спешили на поле боя, другие спасались бегством. В шатре остались только наваб да связанный Мухаммед Таки.

Пушечные ядра уже падали около шатра. Наваб вынул из-за пояса саблю и пронзил ею грудь Таки Хана. Изменник умер. Только после этого наваб покинул шатер.

На поле битвы

Выбежав из шатра вместе с Шойболини, Чондрошекхор увидел Романондо Свами.

— Что ты хочешь делать? — спросил тот Чондрошекхора.

— Я не знаю, как спасти Шойболини! Крутом рвутся пушечные ядра, темно от дыма! Куда идти? — растерянно проговорил Чондрошекхор.

— Не волнуйся. Разве ты не видишь, что мусульманские войска бегут. Там, где отступают в начале сражения, победа невозможна. Эти англичане — удачливые, сильные и хитрые люди. Может быть, со временем они покорят даже всю Индию. А теперь пойдем туда, куда бегут мусульмане. Я беспокоюсь не о нас с тобой, а о твоей жене. — И они последовали за бегущими мусульманами.

Неожиданно впереди они увидели отряд хорошо вооруженных солдат-индусов, который внезапно появился из ущелья и теперь спешил навстречу англичанам, опьяненный жаждой битвы. Во всаднике, скакавшем впереди, все сразу узнали Протапа.

— Протап! — воскликнул Чондрошекхор. — Зачем ты здесь, в этой неравной битве? Вернись!

— Я искал вас, — ответил Протап. — Следуйте за мной, я укрою вас в надежном месте.

С этими словами он приказал своим солдатам взять под охрану Чондрошекхора и его спутников и повернул назад. Протап прекрасно знал все, казалось бы, совершенно непроходимые горные дороги. Скоро они были уже далеко от поля сражения. Чондрошекхор подробно рассказал Протапу о том, что произошло на дарбаре.

— Протап! Ты достоин высшей похвалы. Теперь я знаю все, — сказал Чондрошекхор.

Протап удивился, а Чондрошекхор сквозь слезы продолжал:

— Теперь я знаю, что Шойболини невиновна. Я снова возьму ее к себе в дом; и если люди будут считать, что это грех и я должен буду искупить его, я охотно сделаю это. Но счастья мне больше не суждено.

— Почему? Разве лекарство Свами не помогло? — спросил Протап.

— Пока нет, — печально ответил Чондрошекхор.

Протап помрачнел, в его глазах заблестели слезы.

Это заметила Шойболини, которая из-под своего покрывала следила за ним. Она отошла в сторону и сделала Протапу знак рукой. Сойдя с лошади, он подошел к ней, и Шойболини тихо, так, чтобы никто не услышал, сказала:

— Прошу тебя, выслушай, что я скажу. Не бойся, я не буду говорить ничего дурного.

— Ты притворялась сумасшедшей?! — изумился Протап.

— Я притворяюсь только сегодня, — ответила Шойболини. — Сегодня утром я проснулась в полном рассудке. А что, неужели я в самом деле была сумасшедшей?

Протап радостно улыбнулся. Шойболини, поняв, что происходит в его душе, взволнованно прошептала:

— Но сейчас молчи, никому ни о чем не говори. Я сама это сделаю, когда получу твое разрешение.

— Мое разрешение? — удивился Протап.

— Если муж возьмет меня к себе, разве смогу я разделить его любовь? Разве можно таить грех в душе?!

— Что же ты хочешь сделать?

— Я расскажу мужу обо всем, что случилось, и буду молить его о прощении.

Протап на мгновение задумался, затем произнес:

— Обязательно сделай это. Я благословляю тебя, будь счастлива! — Он замолчал, его глаза снова наполнились слезами.

— Нет, я не буду счастлива. Пока ты живешь на земле, мне не суждено узнать счастье.

— Почему, Шойболини?

— Прошу тебя, не встречайся со мной никогда больше в этой жизни. Сердце женщины слабое, и я не знаю, как долго оно будет слушаться меня. Обещай никогда больше не видеть меня в этом рождении!

Протап ничего не ответил и вскочил на лошадь. Солдаты бросились за ним.

— Куда ты?! — крикнул ему Чондрошекхор.

— В бой! — ответил Протап.

— Не нужно, — пытался удержать его Чондрошекхор. — Остановись! Ты погибнешь!

— Фостер еще жив, я должен убить его! — крикнул Протап.

— Брат, зачем убивать Фостера? — Чондрошекхор подбежал к Протапу и взял его лошадь под уздцы. — Бог накажет его, если он совершил зло. Разве ты или я можем наказывать? Только низкий человек убивает врага, благородный же его прощает.

Эти слова изумили Протапа и привели его в восторг. Он впервые слышал подобные речи из уст человека. Сойдя с лошади, Протап поклонился Чондрошекхору.

— Вы лучший из людей! — воскликнул он. — Я ничего не сделаю Фостеру.

С этими словами Протап снова вскочил в седло и поскакал туда, где шло горячее сражение.

— Зачем же ты все-таки едешь туда?! — крикнул ему вслед Чондрошекхор.

Протап обернулся и, ласково улыбнувшись ответил:

— Так нужно.

Он подстегнул лошадь и помчался вперед.

Увидев эту улыбку, Романондо Свами встревожился.

— Иди с женой домой, — посоветовал он Чондрошекхору. — А я хочу совершить омовение в Ганге. Мы встретимся через несколько дней.

— Я очень беспокоюсь за Протапа, — сказал Чондрошекхор.

Романондо Свами обещал узнать, что будет с ним. Попрощавшись с Чондрошекхором и Шойболини, он пошел к полю битвы. Здесь, среди дыма, криков и стонов раненых, под дождем пуль, Романондо Свами стал искать Протапа.

Всюду валялись люди — мертвые, полуживые, с истерзанными телами... Одни просили пить, другие звали мать, брата, отца, друзей... Романондо Свами искал среди них Протапа, но нигде не находил его. Он видел, как окровавленные всадники, побросав оружие, спасались бегством на раненых лошадях, которые несли их, сокрушая и давя все попадавшееся им на пути. И среди них Свами не мог найти Протапа. Он видел, как, задыхаясь и обливаясь кровью, бежали пешие солдаты. Он и здесь искал Протапа, но тоже не находил. Обессиленный, Романондо Свами опустился на землю в тени дерева. Мимо пробегал сипай. Свами остановил его.

— Я вижу, что все спасаются бегством. Кто же сражается? — спросил он.

— Сражается только один индус... — ответил сипай.

— Где он?

— Возле крепости, — ответил сипай и побежал дальше.

Романондо Свами поспешил туда. Сражение уже завершилось, грудами лежали трупы англичан и индусов. Свами начал искать среди них Протапа.

Вдруг до него донесся глухой стон. Романондо оттащил несколько трупов и под ними увидел Протапа — раненого, но живого!

Романондо Свами принес воды и омыл лицо умирающего. Протап узнал его, попытался сложить руки для приветствия, но не смог.

— Благословляю тебя! — сказал Романондо Свами. — Ты должен выздороветь.

— Выздороветь? Теперь выздоровление придет уже скоро, — с трудом проговорил Протап. — Коснитесь моей головы прахом с ваших ног.

— Ведь мы просили тебя не делать этого, зачем же ты вступил в неравную битву? Скажи, это все из-за Шойболини?

— Почему вы так думаете? — тихо проговорил Протап.

— Когда вы с ней разговаривали, мне показалось, что безумие ее прошло, но тебя она не забыла.

— Шойболини сказала мне, что в этом рождении я не должен с ней встречаться, — сказал Протап. — И я понял, что, пока буду жив, Шойболини и Чондрошекхор не будут счастливы. А разве я могу мешать счастью тех, кого люблю больше всего на свете, счастью тех, кто сделал мне столько добра. Поэтому, несмотря на запрет, я поспешил сюда, чтобы умереть. Если бы я остался жить, сердце Шойболини могло бы когда-нибудь заколебаться... Поэтому мне лучше уйти.

Романондо Свами заплакал. До сих пор никто никогда не видел слез в его глазах.

— В этом мире только ты один по-настоящему исполнил обет помощи ближнему, — сказал он. — Мы же только лицемерим. Я уверен, что в другом мире ты обретешь вечное блаженство. — Он помолчал немного, затем продолжил: — Сын мой! Я разгадал твое сердце. Даже победу над всем миром нельзя сравнить с твоей победой над собой. Ведь ты любил Шойболини!

Умирающий Протап засмеялся громко, словно безумный, и этот смех напомнил рычание проснувшегося льва.

— Что ты можешь понять, саньяси! Да и вообще, кто в этом мире способен понять мою любовь? Я любил Шойболини целых шестнадцать лет! И за все это время я не знал грешных мыслей, у меня было только одно желание — пожертвовать своей жизнью во имя любви. День и ночь это чувство наполняло каждую клеточку моего существа. Никто из людей не знал этого и никогда не узнал бы! Зачем вы заговорили о любви в мой смертный час? Я расстаюсь с жизнью, потому что в этом рождении мне не видать счастья. Моя душа не спокойна, кто знает, что может случиться с сердцем Шойболини? Для нее нет иного спасения, кроме моей смерти. Поэтому я умираю... Теперь вам известна моя тайна, вы мудрый, вы знаете все законы, скажите, есть ли искупление моему греху? Виновен ли я перед богом? А если виновен, достаточно ли этого искупления?

— Этого я не знаю, — ответил Романондо Свами. — Человеческие знания здесь бессильны, а закон безмолвствует. Кроме бога, властелина того мира, куда ты идешь, никто не ответит тебе. Одно могу я сказать: если победа над своим чувством — добродетель, то тебе суждено вечное блаженство; если умение подавить свои страсти — добродетель, то сами боги не могут быть добродетельнее тебя; если тот, кто помогает ближнему, достоин рая, то ты достоин рая больше, чем Дадхичи[124]. Я молю бога только об одном, чтобы в следующем рождении я смог бы так же, как ты, побеждать свои чувства...

Романондо Свами умолк. Жизнь Протапа постепенно угасала. Он лежал на душистом травяном ложе, словно сияющее золотое дерево.

— Прощай, Протап! Ты уходишь в бесконечный мир, где уже не нужно подавлять свои чувства, где красота не подчиняет себе человека и где в любви нет греха. Иди же в тот чудесный мир, где и красота, и любовь, и счастье бесконечны, где счастье и добродетель едины. Иди в тот великий и таинственный мир, где душа каждого страдает от печали ближнего, где каждый охраняет добродетель другого и восхваляет его победы, где никому не приходится жертвовать своей жизнью ради любимого. Там, даже если сотни тысяч Шойболини склонятся к твоим стопам, ты уже не захочешь любить их...

1

В Бенгалии женщины часто моют голову песком или речным илом.

2

Шива — одно из главных божеств индуистской триады: Брахма, Вишну.

3

Брахман — представитель высшей касты в Индии; здесь — знаток вед, священных книг индуизма, астрологии.

4

Хузур — господин.

5

Лакшми — богиня счастья и красоты, супруга Вишну.

6

Яма — бог смерти и правосудия, повелитель подземного царства.

7

Каста писцов.

8

Брахма-Самадж — религиозно-философское общество, основанное Раммохоном Раем в 1828 году.

9

«Тоттободхини Потрика» — религиозно-философский журнал, основанный в 1843 году отцом Рабиндраната Тагора Дебендронатхом Тагором и известным писателем и ученым Окхойкумаром Дотто. В журнале получали широкое освещение вопросы литературы, науки, философии, древней истории.

10

Саньяси — отшельник, живущий обычно подаянием.

11

Мриданга — маленький барабан.

12

Вишнуитка — поклонница бога Вишну.

13

Равана — могущественный десятиголовый демон, властитель Ланки (Цейлона).

14

Онтохпур — женская половина дома.

15

Дашротхи Рай (1804-1857) — популярный в Бенгалии автор панчали — своеобразных частушек.

16

Шондеш — сладости, изготовленные из творога и сахара.

17

Радха — возлюбленная Кришны, одного из земных воплощений бога Вишну.

18

«Киртон» — ритуальные лирические песни, прославляющие бога Кришну.

19

Здесь и далее стихи в переводе Вл. Микушевича.

20

Шьяма — эпитет бога Кришны.

21

Пан — распространенная в Индии жевательная смесь, состоящая из зерен арековой пальмы.

22

В Индии женские роли исполнялись мужчинами.

23

Шастры — древнеиндийские трактаты по различным отраслям знания, считающиеся священными.

24

Пандит — дословно: ученый. Почетный титул, присваивавшийся ученым брахманам, прошедшим школу индийской классической науки.

25

Сарасвати — богиня красноречия, покровительница наук и искусств.

26

Тола — санскритская школа.

27

Курукшетра — место битвы между двумя родами — Пандавами и Куравами, героями древнеиндийской эпической поэмы «Махабхарата».

28

Бхагадатта — царь страны Прагджйотиша, убитый Арджуной. Страна и город Прагджйотиша находились на востоке, на границе Ассама.

29

Арджуна — один из братьев Пандаев, герой поэмы «Махабхарата».

30

Смертоносное копье, по преданию, носил бог Вишну.

31

Чондроболи — имя легендарной пастушки, одной из многочисленных возлюбленных Кришны. По преданию, у Кришны было 1600 возлюбленных.

32

Кичака — персонаж «Махабхараты», полководец царя Вираты, убитый одним из братьев Пандавов за то, что домогался любви их общей жены Драупади.

33

Пантха — блюдо, приготовленное из хорошо вымоченного риса.

34

Здесь игра слов: Кундо по-бенгальски означает жасмин.

35

Гонгаджол — вода из Ганга (бенг.). Так в Бенгалии женщины обращаются к близкой подруге.

36

Дурга — богиня-мстительница, наиболее почитаемая в Бенгалии.

37

По представлению индусов, первые слова, произнесенные человеком после пробуждения ото сна, обязательно сбываются.

38

Земля — мир людей и небо — мир богов.

39

Боу — жена, женщина, хозяйка.

40

По существующей в Индии традиции в первую брачную ночь супружеское ложе украшают цветами.

41

Кохинур — самый большой в мире алмаз, украшавший корону Ранджита Сингха, правителя сикхского государства, а затем перешедший в корону английской императрицы Виктории.

42

Кумбхакарна — младший брат Раваны, отличавшийся необычайной прожорливостью. Чтобы Кумбхакарна не поглотил весь мир, бог Брахма устроил так, что он спал шесть месяцев, а бодрствовал только один день.

43

Картик — один из месяцев индийского календаря, соответствует октябрю — ноябрю.

44

Срабон — месяц индийского календаря, соответствует июлю — августу, Бхадро — месяц индийского календаря, соответствует августу — сентябрю.

45

Чандал — член наиболее бесправной касты, приближение которого «оскверняет» представителей высших каст.

46

Кеста (Кешта) — одно из имен Кришны.

47

Вишну — хранитель всего живого.

48

«Кумарасамбхава» («Рождение бога войны») — поэма величайшего поэта Индии Калидасы (прибл. V в. н. э.).

49

Парвати — одно из имен богини Умы, жены Шивы.

50

Рама и Сита — герои «Махабхараты».

51

Субхадра — сестра Кришны, вторая жена Арджуны.

52

Ратнавали — героиня одноименной драмы кашмирского раджи Харшадевы.

53

Шакунтала — героиня одноименной драмы Калидасы.

54

Абхиманью — герой поэмы «Махабхарата», сын Арджуны.

55

Сатьябхама — одна из четырех жен Кришны.

56

Дварка — место паломничества индуистов.

57

Рукмини — одна из жен Кришны.

58

Нарада — легендарный мудрец и заклинатель. Почитается как сын Брахмы и посредник между богами и людьми.

59

«Убу-бу-бу» — приветственный клич, которым извещают о предстоящей свадьбе.

60

Согласно индуизму, господствующей в Индии религии, живые существа не умирают, а перевоплощаются. Человек, таким образом, имеет много рождений.

61

Шалграм — черный камень, символическое изображение бога Вишну.

62

Наваб — мусульманский правитель феодального княжества.

63

Ронгомохал — внутренняя часть гарема, зал для представлений, танцев и других зрелищ.

64

«Гулистан» — известный сборник притчей в прозе и стихах персидско-таджикского поэта Саади.

65

Вина — индийский струнный музыкальный инструмент.

66

Биби — обращение к знатной женщине.

67

Бегум — знатная женщина-мусульманка.

68

Сирадж-уд-Даула, Мир Джафар — навабы Бенгалии, предшественники Мира Касима, проводившие проанглийскую, антинародную политику.

69

Я снова пришел (искаж. хинди).

70

'Джом — бенгальское произношение имени бога смерти Ямы.

71

Что ты говоришь? (искаж. хинди).

72

Намаболи — верхняя одежда брахманов, расписанная именами богов и священными символами.

73

«Брахмасутра» — сборник изречений, авторство которых приписывается Бадараяне (IV—III вв. до н. э.).

74

Шанкара (ок. 800 г. н. э.) — один из основоположников средневековой мистико-иллюзионистской школы веданты; известен также как комментатор «Брахмасутры».

75

Прамы, майи, сфоты, апауру шэятьи — термины индийской философии.

76

Джуджу — пугало.

77

Сахиб — господин. Так в колониальной Индии называли англичан.

78

Джаядева — средневековый поэт, писавший на санскрите.

79

Пронам — низкий поклон, выражающий почтение и любовь.

80

По индийским обычаям сари с красной каймой может носить только замужняя женщина.

81

Напитани — жена члена касты парикмахеров, иногда выполняющая работу мужа, в частности напитани красят своим клиенткам подошвы ног красной краской.

82

Алта — тампон, пропитанный красной краской, которой женщины-индуски красят ступни ног.

83

Закон касты запрещает женщине общение с посторонними людьми; в противном случае она теряет свою касту.

84

Оннопрашон — церемония первого кормления ребенка молоком и рисом, когда ему исполняется шесть месяцев.

85

Брахма — созидатель и верховное божество.

86

Хильса — сорт рыбы.

87

Hyp Джахан — супруга императора Джахангира, правившего в Индии в XVIII веке, который убил ее прежнего мужа. Известна своей необыкновенной красотой.

88

Брахмачари — брахман, изучающий священные книги под руководством своего духовного наставника.

89

Обряд сати — обряд самосожжения вдов; отменен в XIX веке.

90

Мунши — писарь, переписчик; знаток арабского и персидского языков.

91

Город Дакка (Восточный Пакистан) славился тонкими шелками.

92

Диди — старшая сестра.

93

Телинганец — житель Телинганы.

94

Сипай — индийский солдат.

95

Битва при Плесси произошла 23 июня 1757 года между войсками наваба Бенгалии Сирадж-уд-Даулы и англичанами во главе с Робертом Клайвом; закончилась победой англичан.

96

Латхиала — человек, вооруженный дубинкой.

97

Чанакья (известен также под именем Каутильи) — министр и советник царя Чандрагупты Маурья (IV в. до н. э.), автор знаменитого трактата «Артхашастра», освещающего вопросы политической, социальной, экономической и военной организации империи Маурья.

98

Роберт Клайв — в прошлом чиновник Ост-Индской компании; в 1756 году командовал десантными войсками, которые Ост-Индская компания направила из Мадраса для захвата Калькутты; в 1758-1760 годах Клайв назначен первым губернатором Бенгалии.

99

Дхоти — мужская одежда, широкая набедренная повязка из куска ткани.

100

Амбат — крапивная лихорадка (бенг.).

101

Саньяси — отшельник, живущий обычно подаянием.

102

Шрирамачандра, Юдхиштхира и Нала — герои древнеиндийского эпоса.

103

Васиштха и Вишвамитра — имена легендарных мудрецов.

104

Индра — бог-воитель, владыка небес.

105

Риши — мудрец, отшельник.

106

Бхишма — мудрец, герой «Махабхараты».

107

«Дхармашастра», веды, пураны — древнеиндийские книги религиозного, философского и мифологического содержания.

108

Чанд Салтана — правительница Биджапура (конец XVI в.); героическая защитница соседнего султаната Ахмеднагара от монгольских военачальников, пытавшихся присоединить его к империи Моголов.

109

Индусы сжигают трупы на кострах, устраиваемых обычно на берегах рек.

110

По законам индуизма, человеку, принадлежащему к касте брахманов, воспрещается употреблять пищу, приготовленную членом более низкой касты, так как она считается оскверненной.

111

Джамадар — одно из низших офицерских званий, которые присваивались индийцам в колониальной армии.

112

Майя — божественная иллюзия, творческая сила высочайшего божества, создающая мир, который имеет призрачное, иллюзорное существование.

113

Имеется в виду эпизод из эпической поэмы «Рамаяна»: обезьяны помогли Раме построить мост, и Рама спас свою жену Ситу от царя Раваны.

114

Знаки сандаловой пастой ставят на лбу во время различных торжественных церемоний, а также во время ритуального омовения.

115

Киннары — мифические существа, небесные музыканты и певцы.

116

Чадор — широкий шарф.

117

Патан — индийское название афганца.

118

Кувера — бог богатства.

119

Сикхи — последователи сикхизма, одной из религий Индии.

120

Талукдар — крупный помещик.

121

Уоррен Гастингс (1732—1818) — первый английский генерал-губернатор Индии (1772—1784), проводивший жестокую колонизаторскую политику. Сурово расправился с крестьянскими восстаниями в Бенгалии, снискав всеобщую ненависть индийского народа.

122

Начиная любое важное дело, индусы выбирают благоприятный момент, который определяется астрологом.

123

Дарбар — прием, устраиваемый навабом, на котором нередко рассматривались судебные дела.

124

Дадхичи — герой индийской мифологии, пожертвовавший своей жизнью ради спасения богов от злых демонов.

Content

Бонкимчондра Чоттопаддхай
Хрупкое сердце

Ядовитое дерево

В лодке

Погасший светильник

Тень ушедшей

Это он!

О разном

Тарачорон

О ты, чьи глаза подобны лотосу! Кто ты?

Почему сердится господин читатель

Вишнуитка Хоридаши

Дебендро-Бабу

Письмо Шурджомукхи

Росток

Великое сражение

Поймана с поличным

Хира

«Нет»

Всякому свое

Отверженная

Хира разгневана

Хира ненавидит

Хира ссорится. Ядовитое дерево цветет

Вор у вора дубинку украл

Птичка в клетке

Падение

Приятная новость

Возражения есть

Шурджомукхи и Комолмони

Письмо

Что такое ядовитое дерево?

Поиски

Всякое счастье имеет границы

Плод ядовитого дерева

Останки любви

У дороги

На пути надежд

Ядовитое дерево Хиры зацвело

Шурджомукхи нашлась

Все кончилось

Все кончилось, остались только страдания

Хира пожинает плоды ядовитого дерева

Бабушка хиры

Мрачный дом — мрачная жизнь

Возвращение

При слабом свете светильника

Призрак

История прошлого

Простосердечие и злоба

Кундо поторопилась

Заговорила

Финал

Чондрошекхор

Пролог Дети

КТО УТОНУЛ И КТО СПАССЯ

ЖЕНИХ

Часть I Грешница

Долони-Бегум

Пруд Бхима

Лоуренс Фостер

Напитали

Возвращение Чондрошекхора

Часть II Грех

Кульсам

Гурганхан

Что случилось с Долони

Протап

На берегу Ганги

Удар грома

Гольстон и Джонсон

Причудливый путь греха

Часть III Прикосновение добродетели

Романондо Свами

Новое знакомство

Новое развлечение

Она плачет

Она смеется

На реке

Освобождение Рамчорона

В горах

Часть IV Искупление

Что сделал Протап

Что сделала Шойболини

Ветер поднялся

Лодка утонула

Часть V Покрывало

Что стало с Амиатом

Снова он

Танцы и песни

Что сделала Долони

Часть VI Завершение

Что произошло раньше

Приказ

Повелитель и его приближенные

Джон Стэлкарт

Снова в Бедограме

Сила внушения

На Дарбаре

На поле битвы

1