Эльчин Сафарли

…нет воспоминаний без тебя

...нет воспоминаний без тебя

Повесть

...Перед вами осколки зеркала, в которых отражается изменчивое лицо любви. Вглядываясь в него, вы поймете, что не одиноки в своих чувствах.

Марта Кетро

Влюбленные люди поклоняются фотокарточке. Они стоят на коленях перед платком. Они отправляются в путешествие, чтобы взглянуть на стену дома. Что угодно – лишь бы раздуть те угольки, которые одновременно и согревают, и обжигают их...

Питер Хег

Однажды девушка влюбилась в юношу из далекой страны. И вот когда пришел приказ ехать ему на Родину, она обвела на скале контур тени своего возлюбленного, чтобы всегда помнить, как он выглядел в последний день, когда они были вместе.

Чак Паланик, «Удушье»

...cердце может быть пустым, но не мертвым, и я, потеряв свою маленькую любовь, обрела целый мир, и он будет жить для меня, и я растворюсь в нем, я буду любить его весь, с его грязью, ложью, играми, со всеми его людьми, чужими мне, чужими друг другу, такими же несчастными, счастливыми и запутавшимися, как я!

Мария Мур

посвящаю ЕЙ

и всем тем, кто так и не привык к московским пробкам

Старый потрепанный ежедневник.

Дневник девушки.

Записи неровным, улетающим почерком. Синей ручкой.

Только первые несколько строчек красным фломастером.

Надписала, видимо...

–

Домодедово. Ожидание. Страницы дневника в обратном порядке. Читаю и думаю, где упустила. И совсем не думаю о том, в чем победила. Снова проношу через себя нашу маленькую историю, наверное, все же большой любви. Никаких новых ощущений. Может, из-за того, что я все еще нахожусь в ней? Значит, она не закончилась?..

* * *

Дождавшись зеленого благословения светофора, галдящая толпа вступает на зебру, спешит перейти на противоположную сторону дороги. Все почти бегут, а я останавливаюсь на пятой полоске-середке, запрокидываю голову. С ванильного неба сыплются белоснежные пушистики, и мне становится так хорошо, что даже конец света кажется делом, еще поправимым. «Эй, тормоз, двигайся!» – под аккомпанемент сигнального рева гонит меня хамоватый водитель. Пора научиться жить жизнью. Время фантазийных альбомов-раскрасок осталось позади...

* * *

Прошлое затаило дыхание на кончиках моих пальцев. Учусь жить в настоящем настоящим. Я поливаю свое миниатюрное лимонное деревце и разбираю полную сумку спутавшихся целей. Не знаю, что будет дальше, но знаю, чего хочу. Я иду вперед, но у меня нет ни направления, ни заряженных батарей, в голове одни вопросы, а в глазах – неутомимость арабского скакуна. И мне нужно любой ценой заполучить приглашение на праздник жизни...

* * *

Я пытаюсь поймать время, остановить его, сжать в объятиях, но все тщетно. Оно улетает, уносится. Хвастливо улыбается с высоты, гордится своим превосходством. И я понимаю, что время, по сути, такое же неудержимое, как любовь. А любовь, как и время, невозможно запрятать глубоко, надолго – все равно прорвется, все равно заявит о себе. Вознаградит или обожжет...

* * *

Он.

Он появился тогда, когда рассвет в моих днях просыпался поздно, с опозданием на пригоршню часов. Все вокруг вдыхали свежие надежды утра, а я все еще не выключала свет в спальне, сидела у окна, пыталась разбудить сонное небо горячим кофейным паром. Появился без предупреждения. Открыл дверь невидимыми ключами, протер заснеженные ботинки у входа, вдохнул аромат стойкости в полуразрушенную хибару моих отчаяний и – остался. Он не спрашивал разрешения, я не настаивала, приглашая. Я вообще не приглашала. Он просто остался, а я осталась вместе с ним.

Мы вели жизнь-наоборот, жизнь-протест. Спали на полу, мыли головы над унитазом, ужинали на балконном морозе, спорили в лестничных пролетах, целовались на плечах подъездов, смешивали и взбалтывали Миллера с Прустом, а остывший кофе – с теплым киселем, появлялись на остановках наперекор расписанию, мечтали о вероятностях, но не стечениях. Я не подчинялась ему, он не верховодил мной. Мы жили как два взрослых персидских тигра, помещенных в одну клетку московского зоопарка, которые на удивление легко сошлись. Тоже без выяснения ролей, притираний. Им (то есть нам, но мы были какими-то не своими, новыми, так что хочется говорить в третьем лице) было хорошо вместе...

Мы не царапали друг друга, не огрызались, демонстрируя свои характеры, сформированные в других сообществах, ареалах, континентах, случках. Мы пришли друг к другу такие уставшие, изможденные, – нам хотелось простых наваристых щей на прогретой кухне, а не пафосного выебона из серии «специально пропущенные звонки». Хотелось настоящего завтра, вне обязательств. Проснуться в мягком сплетении собственных тел и сказать друг другу засохшими спозаранку голосами: «Время вставать, любовь моя...»

Мы стояли с ним в пробке на Дмитровке, провожали взглядами громыхающую по мосту электричку, и где-то в подворотнях сознания оба задавались вопросом: «Во что верить?» Задавались и совершенно без сожаления понимали, что ответа на этот вопрос (как, в принципе, и на все остальные) не знаем. Может, это было время такое – отсутствия ответов на вопросы? Лучшее время. Оно бывает. Поверьте. Оно нужно. Опять-таки поверьте.

Мало говорили, больше чувствовали, дополняли молчание прикосновениями. Нет ничего красноречивее безмолвных прикосновений. Вечерами мы ели какую-то банальную стряпню и смеялись с неистребимой легкостью. Уплетали подгоревшие в забытье страсти голубцы. Самые вкусные голубцы на свете, приготовленные пусть и по самому ошибочному рецепту...

Послать на фиг обстоятельства – удалось. Мы ничего не делали для этого, ничего конкретного. Оставались собой, свободными и несгибаемыми. Да, прежде были в наших жизнях мгновения, когда сильно хотелось отправить всё-вся куда подальше и выписать себе по каталогу другую жизнь, но желания шли наперекор необходимости. С желаниями всегда так: нужно сохранить силу, не переставать желать. Правда, мы получаем многое тогда, когда оно нам уже не нужно.

Сейчас же наша благодарность распространялась даже на эти жизненные опоздания, которые зачастую сбивают нас с толку, замедляют ход, задерживают воссоединение мостов. И «спасибо» это было такое искреннее, немое, рожденное в глубоком внутри.

Лично я произносила его тогда, когда засыпала в пространстве между его рукой и боком. Где-то прямо по курсу ворчал телевизор, как всегда забытый нами включенным, в районе прихожей гулкими стонами общались трубы, а мне было так хорошо, что я поднимала взгляд сквозь три этажа над нами и благодарила того, кто живет в бесподобном космическом одиночестве там, где заводь облаков. И в этом «спасибо» не было нечаянного страха потерять-лишиться-потратить-проиграть. Только абсолютное доверие мгновению и полное отсутствие планов на послезавтра. Так правильнее. Было. В тот момент...

* * *

Любовь – прежде всего свет. А потом – все другое. Невозможно жить в комнате без света. В ней можно только существовать – в светлое время суток. Долго существовать – неделями, месяцами, годами. Укладываться днем с частью дел, а вечерами – обходиться фантазиями, провожать-продавать дни в самообмане, пока не припрет к стенке оно, ненавистное одиночество.

Мы живем в поисках света. Мы рождаемся ради света. И не надо про то, что любовь – это не свет. Без любви темно даже с самыми мощными лампами...

Я больше не передвигаюсь по ночным параллелям на ощупь. Я могу уверенно ходить с закрытыми глазами – хотите, продемонстрирую? Мне больше не нужно небо для освещения выбранного пути. Теперь я бескорыстна по отношению к нему. Теперь я ценю небо не за источаемый свет. Ценю его за то, что оно просто есть: близко. Рядом. Или сверху – как лучше сказать?..

Он принес в мою жизнь тот самый свет, который согрел, осветил меня. Это не просто слова из девчачьих неуклюжих стихов, это не пафос. Так и есть. Свет, который существует физически.

Меня особенно вдохновляло то, насколько мы с ним были реальными. В отношениях недопустима отрешенность. В мимолетных вспышках она еще возможна, но не в отношениях – там она нарушает права другого. Права, которые есть у него на тебя.

Наша реальность началась с того, что я подарила ему на День влюбленных креветочную пиццу в форме сердца, а он мне – лицензионный пакет «Касперского». Прекрасно! Мой компьютер, как и сердце, давно должен был освободиться от лишнего, вылечиться от вирусов и прочих медленных убийц. И мы даже не сказали друг другу спасибо, не ахали, не выражали приятное удивление никак. Влюбленные. Ограничились поцелуем и разбежались по нуждам. Он – в душ, я – домывать посуду. Так и должно быть.

Вы замечали, что хорошие сказки всегда очень короткие? Моя тетя Зинаида всегда твердит: «Надо увлекаться не красивой сказкой, а красивой реальностью». Вот мы и увлекались. Во всяком случае, разукрашивали окружающую нас реальность как умели... Тут и сказочке конец.

* * *

«...Он складывал из льдин и целые слова, но никак не мог сложить того, что ему особенно хотелось, – слово «вечность». Снежная королева сказала ему: «Если ты сложишь это слово, ты будешь сам себе господин, и я подарю тебе весь свет и пару новых коньков»...»

* * *

Выбирай я место своей смерти, не задумываясь, умерла бы у его красивых ног. Чуть кривоватых, в жестковатой сеточке волос, с крупными ногтями на аккуратных пальцах. Они были откровенно мужественные, сексуальные, и эта брутальная естественность рождала во мне дикое чувство собственника. Собственницы. С ним превращалась в животное, натуральную блядь. В постели мы не обсуждали своих желаний – обходились взаимным чутьем. Я с удовольствием делала ему минет, а потом спешила проглотить со смешной жадностью, будто тем самым убеждаясь в его полной принадлежности мне. Я любила его тело. Крепкое, местами рыхлое, волнующе пахнущее новизной, наполненное скрытой силой.

Он брал меня на бачке унитаза, и я не стеснялась сиплых выдохов, отчетливо слышных соседям сквозь тонкие перекрытия. Он трахал меня в неудобной позе прямо в машине в зарослях областного шоссе, и такого восторга я не испытывала даже на шелковых простынях люксового номера «Кемпинского». В сексе мы ценили свободу. В сексе раздвигали рамки так называемого приличия, создавали законы заново, для нас двоих. Нашими лучшими диалогами были его поцелуи на вдох и мои поцелуи на выдох. Каждый раз под прохладными струями в душе я прикасаюсь пальцами к следам его губ. Они до сих пор горят на моем теле невидимыми клеймами...

* * *

До его появления я говорила о любви исключительно в прошедшем времени. Как об анахронизме. Вот мне не было ресурса, чтобы поверить во взаимность. Я не жила крайностями, оглядками, воспоминаниями. Никаких самоистязаний – переносила боль на ногах, носила в себе, не давая ей права выйти наружу. Я была слишком гордой, чтобы показывать кому-либо душевный изъян, свою увечность, но для всех продолжала быть «сильной навсегда».

Только оставаясь наедине с собой, позволяла выйти горечи и тонула в ней, закрыв окна автомобиля. Крик Земфиры в колонках, испуганные метания сигаретного дыма, скользкие ладони на руле, полупустой ночной МКАД, намеренное превышение скорости, взбесившиеся от дождя «дворники». И тот самый Хранитель надо мной. Сейчас понимаю, что если бы не он, я точно не увернулась бы от встречных автомобилей...

Мои поступки того времени не определялись желанием что-либо доказать, себе или другим. Я просто жила чувствами, не задумываясь о необходимости разделения ценностей, осмысления опыта, извлечения наболевшего. Мне нужно было это пережить, чтобы выйти из огня обновленной птицей Фениксом и стать той, кто я сейчас... Как страшно смотреть назад. И малодушие смешивается с гордостью: малодушие – потому что я не смогла бы пройти через свое прошлое снова, а гордость – от того, что я это все-таки сделала однажды.

И я уже приблизилась к долгожданной точке обретения себя, разрушавшейся и возрожденной, бывшей и несбывшейся, когда появился он. Мое счастье из мяса и костей. Так я стала его называть вслед за Мадонной с ее «Little star». Он поцеловал меня в лоб, теплыми руками обхватил, приютил и утешил, увел меня с бесконечных одиноких, темных лестниц. Прижал к себе сильно-сильно и перенес в радостный край, где яркое малиновое платье можно носить даже в самую лютую стужу.

В жизни каждого из нас появляются люди, которые способны отвоевать нас у серых зонтов и недоступных ссылок. Правда, порой мы сами не стремимся к освобождению; привыкли, скрючившись, сидеть в уголке – в размеренности будней, во внезапно ставшей почти добродетелью недоверчивости. Он смог меня вытащить. Наверное, в этом мое самое большое и единственное везение...

Есть сумасшедшая страсть, но нет сумасшедшей любви. Любовь умна. Наши пути сошлись именно в период этого осознания. Мы подошли к чувствам рациональнее, логичнее, если так вообще можно сказать о чувствах. Мы избегали усложнений от лжи, угрызений от подозрений. Распустили клубок из сердечных нитей, проигнорировали поиски общего и личного, исключили из словаря «надо бы» и «скорее бы», отключили таймеры, секундомеры и все, что напоминает о времени и поражении. Мы любили в мгновении с продолжением. Любовь – капризный продукт, и ей так важны условия хранения...

* * *

Иногда я хотела сорваться с места, где стоит он, вплотную ко мне. Казалось бы, зачем убегать от любви, когда она рядом со мной? А это был страх потерять тепло так же неожиданно, как его получила. Заново лишиться самого важного – боялась не пережить... Ужас приближающегося счастья невыразим.

До его появления, слыша стук в дверь, я испытывала искушение закрыть ее на дополнительные замки и не открывать никогда. Мало ли кто там. А я боюсь перемен: особенно страшно, когда они к лучшему. К нему ведь быстро привыкаешь, непроизвольно. А потом, как правило, приходится отвыкать – рано или поздно, мучительно. «Лучше я вообще не буду ждать и к чему-то привыкать...» – решила я как раз тогда, когда услышала скрип открывающейся двери. Без предварительного стука. У него были ключи от моего сердца.

И потом, рядом с ним, впадая иногда в панику, боясь потерять найденное, я успокаивала себя мыслью, что нынешнее счастье пришло не как ответ на мои ожидания. Судьба зачастую отнимает у нас то, чего мы сильно ждали. Но я не ждала его! Неужели я ошиблась?..

Он был немногословен. В нем не было какой-то особой горячности, какого-то интеллигентского надрыва или какой-то мужиковатой хозяйственности. Все поровну, при этом в идеальном сочетании. Щедрый и расчетливый, самоуверенный и отзывчивый, доброжелательный и хладнокровный. И он был настоящий – за это редкое качество мужчины я готова была отказаться от своих первоначальных идей, предпочтений и предубеждений. Он мог пить красное вино с соленой рыбой, забрасывать носки под кресло, за диван. Он вечно ронял-разбивал флаконы моих духов, пил перед сном фильтрованное пиво и не любил стричь ногти. Но даже в этих заурядных, не самых лучших и полезных чертах я видела необычайно милую и притягательную естественность. Отрицательное вообще привлекает больше положительного. Яркое, роковое...

Я любила наши вечера, ожидая их с детским нетерпением. После сумасшедшего рабочего дня встречались в полутемном сквере в районе Белорусской, гуляли меж грозных сталинских домов, пережидая апогей вечерней пробки, обсуждали насущное, а потом садились в нашу крошечную уютную машинку и ехали домой под звуки «Love Radio». По дороге заезжали в «Мосмарт», в обнимку катали тележку по стройным рядам, собирая в нее апельсины, яблочный сок, спагетти, какую-нибудь нарезку, запасались на кассе сигаретами, предвкушая вечер за просмотром самого легкомысленного кино. Нам обоим нравилась эта легкая и прогнозируемая повседневность. Хотя, возможно, все это жутко банально...

Я читала его мысли по складке губ, разгадывала желания по прикуру, по тому, как лежат волосы на его затылке. Если нас на время разлучали обстоятельства, он всегда коротко сообщал: «Тебя не хватает». На что я неизменно отвечала: «Я в тебе. И буду там, сколько скажешь».

Мне не было необходимости перебирать его болевые точки, чтобы знать, куда уколоть, на случай если вдруг он попробует сойти с пути. Ему не нужно было отыскивать мои трещинки на случай, если вдруг я попробую переоформить всю его свободу на себя. Мы стоили откровений друг друга. Часто упрощали то, что с легкостью можно было превратить в пожар ссорами. Да, мы ругались, спорили, говорили лишнее, но делали это как-то легко, как по обязанности. Как по предписанной роли. Оберегая самое дорогое – целостность личности другого. Не шутили на тему измен, не мучились драматической ревностью, не отягощали настоящее будущим. Все – сегодня. Все чувства даются нам на один день, и в нагрузку – принятие полноценной свободы партнера. Никаких эмбарго, арестов, шпионажа. Нашей гарантией была любовь. Пусть и самый простой из ее видов...

* * *

Порою меня переполняла такая океанически безбрежная любовь к нему, что еще чуть-чуть и я задохнулась бы в волне. Стремглав выскакивала на морозный воздух, прикуривала дрожащими от нежности пальцами «Кент», пытаясь утихомирить сердце дыханием ноября. Я боялась испугать его своим чувством. Или даже утомить. Такое часто бывает: мы слегка сдерживаемся, не до конца открываем себя, выказывая любовь своей половинке, чтобы та не зазналась. В чувствах хочется быть наравне – всякая неразделенность ранит, всякое превосходство унижает. Если это и расчетливость, то проявляется этот подход неосознанно, на уровне глубинной памяти. Может, это инстинкт самосохранения чувства?!

Если анализировать глубже, если позволить себе опуститься в бездну воспоминаний, то все же я любила его сильнее. Самоотверженнее. Я готова была в самое тяжелое время высушить свои слезы и забыть боль в момент после одной его улыбки, прятать за тяжелыми шторами, полотенцами и одеялами рассветы ради его хрупкого утреннего сна, терпеливо ждать его внимания, утешать, успокаивать, поддерживать. Готова была расстаться со всем и всеми (и никогда не упрекнуть!), лишь бы быть с ним.

А может, я была дурой. Но я прятала эту слабость в себе, позволяя думать окружающим, что «повезло телочке, хорошего парня зацепила». Он, к счастью или к сожалению, этим и ограничивался, без претензий, не требуя большего. «Ты рядом. Мы вместе. Больше ничего и не требуется». Я медленно кивала, глядя в глаза, а сама готова была повиснуть на нем, никогда-никогда не отпускать.

В какой-то степени я еще и гордилась тем, что способна на такое огромное, неизъяснимое чувство. В детстве, при всей моей общительности, многие считали меня «сухарем», избалованной и бездушной девчонкой, для которой важнее было уединение со своими драгоценными куклами, чем общение с ровесниками... И вот я открыта, распахнута чувству, равного которому нет на земле. Может быть, как раз потому, что с детства берегла, собирала по крохам самые ценные впечатления, самые красивые слова и звуки, чтобы теперь было что подарить любимому.

Я так ревновала! Но снова – никогда этого не показывала. Хотя был бы он чуть-чуть проницательней, и уловил бы в попеременных шутках-улыбках самую настоящую ревность. Задумываюсь и понимаю, что многие сообщения в памяти автоответчика нашей любви остались не прослушанными. Причем именно я, дура растяпистая, захлопнув ногой дверную дверь, одновременно стягивая шарф и бросая ключи на тумбу, приходила мимо мигающей красной кнопки. Не умышленно. Просто забывалась. За обдумыванием методов конспирации масштаба собственных чувств, признаюсь, забывала об очень важных вещах. Увлеклась игрой одного актера. В театре одного зрителя...

Хоть мы и исповедовали радость свободных отношений, все равно где-то под нашими колесами металась низкая снежная пыль, которая медленно покрывала льдом нашу дорогу. Ну и что, мы продолжали ехать дальше, элементарно не позаботившись поменять летнюю резину на зимнюю. В итоге нас занесло...

Думать действительно вредно. Задумываться – напротив. Наверное, самое большое наше упущение заключалось в этом. Живя в настоящем, наслаждаясь текущим, мы непроизвольно отпустили руль, предоставив случайности вести нас. Игнорируя последствия неуправляемой езды.

Впрочем, какой-то интеллект у судьбы есть. Она скорее похожа на лошадку, а не на автомобиль. Кстати, мы оба без ума от лошадей. Эй, белогривая лошадка, почему ты нас так подвела? Хотя... Первое, что хочется сделать после осознания своей вины, – это поскорее свалить ее на кого-нибудь другого.

* * *

Женщины способны жить мгновениями, но ни одна из них не способна ими удовлетвориться. Женщины всегда претендуют на большее, хоть и редко говорят об этом. Я не говорю о материальных ценностях. Все, что касается любви, женщина стремится приукрасить, опоэтизировать, запечатлеть понадежнее, где можно – удлинить, где можно – растянуть. «Только бы моя любовь оказалась настолько же весома, как само это слово!» – один из подзамочных тезисов. Есть и другие, много-много женских страхов и опасений на пороге самого главного в жизни чувства...

Пятничными вечерами я тащила его в «Икею», хотя он-то точно предпочел бы постель. До тихого помрачения разума мне хотелось обживать-украшать нашу с ним двушку. Маленькими шажками, деталь за деталью, без спешки. Радужные пледы с начесом по краям, постельное белье с фантазийными животными, пузатые лампы из красного стекла, всех размеров рамки некрашеного дерева, стулья в оранжевых чехлах, свечки с дурманящими ароматами, ящички для хранения дисков, кружки с хитрыми ручками – это все нам было совершенно необходимо. Я шла вперед по напольным икеевским стрелкам, а он засыпал на стенде со спальным гарнитуром, прижав к животу свой черный классический портфель и безвольно свесив с кровати ноги в модных коричневых ботах.

Столкновение взглядов не высекало колючих искр непонимания. Мы просто смеялись над упрямством друг друга, в котором не было принципиальности. Мы корчили друг другу рожи, тянули друг друга в противоположные стороны. «Друг друга» – сильное звено отношений, рамка-фильтр для двоих, куда не попадает лишнее и незначительное извне. Все у нас решалось в масштабах этого замкнутого и уединенного пространства, хотя и в целом границы мира были условны...

Может, стойкость нашего оптимистического подхода к неприятностям была связана с чертовой опытностью? Уж больно много ран прошлого впечаталось в наши сердца, которые, к слову говоря, не были тронуты каким-то внушительным числом лет. Тогда что? Юные ромашки первой весны? Пофигизм в отместку обстоятельствам?

Нет, нет, нет.

Все снова оказалось слишком прозаично. Неодолимая сила притяжения полярностей – о ней уже писали, рассуждали, пели не раз. Наши истомленные безнадежным одиночеством сердца просто потянулись друг другу, вдруг заколотившись быстрее в толпе, зомбированной общим ритмом...

Какой бы легкой ни была эта наука о притяжении, мои внутренние проблемы все чаще бурлили в груди красными болезненными пузырьками. Причина – банальна. С человеком, которого безумно люблю, я хотела семьи. Наверное, это я виновата, и это я сделала первый шаг к развилке, у которой мы выбрали разные пути. Оказывается, мы, бабы, вечно все портим своими гребаными ценностями. Такими сугубо женскими идеями о том, какими должны быть отношения, – с главным побочным эффектом мужского побега. Туда, где все проще.

Честно признаюсь, я страшилась рассказать ему о планах, к которым привязывалась все больше, именно из-за боязни, что они никогда не осуществятся. Молча подбирала занавеси для кухни, где мы станем пить чай с вареньем однажды долгим зимним вечером. Молча покрывала его тело сухими поцелуями, не оставляя ни одного местечка, где не было бы моих следов. Молча засыпала, положив голову на внутреннюю поверхность его бедра, чтобы мы превратились в одно большое тело. Чувство неуверенности – пустяки по сравнению с расставанием. Как говорится, сохраняла то, что умела...

Со временем перестала ходить с ним в «Икею». Ходила одна, размеренными субботними утрами. Покупала все самое уютное, привозила домой, прятала на антресоли и тихонько запрыгивала к нему в постель. Он отсыпался и даже не догадывался, что я уходила. Я целовала его грудь и, обнимая, шептала: «Все ради тебя, душа моя»...

* * *

Стараюсь не вставлять в ноутбук желтую флешку с файлами прошлого. Лишь изредка, когда в моем настоящем мимолетно мелькают герои того времени, я начинаю анализировать, что выиграла, что проиграла. Именно «что», без «кому». Мы всегда, чаще всего на подсознательном уровне, сравниваем нынешнее с прошедшим, чтобы сказать самим себе, что справились, пережили и идем дальше, вопреки тому, что больше в нашей руке нет руки того человека.

Думая так, я верчу на шнурке флешку, и старые раны ноют, подзуживая подключить ее, пересмотреть картинки, переслушать песни того времени. Останавливаю себя, закидываю прошлое обратно, на место. Лучше заварю жасминовый чай с апельсиновой коркой. Я пила его тогда, когда в окна барабанил дождь, он сладко спал, а я, с ноутбуком на коленях, наслаждалась тихой радостью... Мучаюсь тоской по ушедшему времени. Не тосковать все равно не получается: счастье познается в сравнении. Когда не с чем сравнивать – это тоже беда...

Я не рассказывала ему о жизни «до него», он не рассказывал мне о жизни «до меня». И при этом никаких тайн. Просто мы не считали нужным возвращаться туда, где если бы не стужи, то жили бы лужи. О чем надо было говорить? О людях, которых мы любили, но которые так и не полюбили нас? О людях, которых мы хотели, легко получали и так же легко забывали? У каждого есть своя история, и она ничем не лучше, не хуже истории ближнего. Главное – научиться уважать истории друг друга. Для этого им не обязательно быть рассказанными...

Я не стесняюсь того времени. Мирюсь с каждой совершенной ошибкой, каждой упущенной возможностью, каждым незавершенным делом, каждым невыполненным обещанием. Только parole, parole, рarole. Некоторые слова, сказанные вслух, точнее, последовавшие за этим события, мучают годами. Конечно, спустя какое-то время приходит искупление, когда вторая сторона конфликта неожиданно появляется снова на сцене твоей жизни, и тогда удается простить самих себя при самих себе. Но бывают исключения, когда вырвавшиеся в горячной поспешности слова сохраняют актуальность даже спустя много лет после...

С ним нашла успокоение, перестала разделять людей на категории «свои», «чужие», «ничьи» и собирать разбросанные по побережьям света мечты. С ним навсегда ушло время, когда внутри не было счастья – и приходилось искать его вовне. Рядом с ним окончательно обрела себя. Сумела полюбить эпизоды, где есть не только мы вместе, но и мы по отдельности. И для этого нам не нужно было чудес. Все чудеса в обычных днях...

Находясь в командировках, я писала ему из дальних стран самые красноречивые сообщения, получая на них самые конкретные ответы. И нам нравилось это: даже будучи вместе, мы оставляли место своим индивидуальностям. У нас все было не так, как принято. Устраивали друг другу завтраки в постель не по выходным, а по понедельникам. Я готовила для него бутерброды из чесночного хлеба и малосольной форели, а он приносил мне огромный поднос с десятками четвертинок апельсина, которые я с детства обожаю, хотя как раз в детстве наесться не удавалось из-за диатеза.

Я смеялась над его утренней взлохмаченной головой с мятыми волосами на затылке, а он – над урчанием в моем животе по вечерам: чуть услышит и выталкивает меня в туалет, а я ему объясняю, что это только странная реакция организма на противозачаточные таблетки...

Я писала ему: «Все, что связано с тобой, мои чувства к тебе, эмоции, создаваемые тобою, переживания твоих настроений... ощущать это самое настоящее счастье. Для меня», а он отвечал: «Без тебя было скучно и обыденно. И настроение было одно на все сезоны. Так что, моя безумная, все хорошо... Люблю».

По вечерам я стирала его носки руками, и можно не верить, но для меня это было огромным удовольствием. Надевать их на руки, как варежки, намыливать, швыряться пеной и разговаривать за правого и левого дурацкими голосами... Жить другим – это верное сумасшествие. Это и есть самая большая любовная ошибка...

* * *

Любовь. Поток вечно соприкасающихся и расходящихся людей с печальными глазами. Мне безумно трудно поверить в то, что самое сильное из существующих чувств самое недолговечное. Осознание пришло ко мне давно, без огорчения. Но каждый раз, вступая на путь новой любви, я закрываю глаза, мысленно пишу и стираю два вопроса, ответа на которые не знает никто: «как долго?», «как скоро?».

Думаю только о нем, становится легче. Состав любви – мгновения, исключения, грусть светлых оттенков. И как бы человечество ни пыталось изменить-дополнить ее содержание, рано или поздно любовь непременно выродится снова в одиночество, которое, к слову говоря, делит нашу жизнь на отрезки ожидания самого счастливого праздника из праздников. Любви...

В каком-то из эпизодов внутреннего отчаяния я уже перестала верить в то, что одиночеству придет конец. Ну, не в контексте логического завершения жизни, а в более узком, так сказать, задолго до смерти. Я перебирала рубиновые бусинки допустимых крайностей, реанимировала сердце надеждами, вылавливала в дыхании утра аромат булочек из ближайшей кондитерской, вдыхала ментоловый дым сигарет под носом у московских непогод и продолжала плакать слепыми слезами.

Завидовала тем, кто может отогреться в объятиях одноразовых отношений, спать в одежде по десять часов в сутки, инертно поглощать джанк-фуд без мыслей о зловредном холестерине, выбирать красивую картинку и с легкостью отказываться от душевности. Я не подавляла своих отчаянных тревог, просто не говорила о них. Все хотят и ждут любви, но если все будут кричать об этом, то любовь, из страха быть растерзанной, попросту унесет ноги. Да и не достанется любовь всем жителям дома одновременно – это же не горячая вода или отопление. Если она к кому-то приходит, значит, от кого-то она уходит. Вечный круговорот человеческих потерь и находок...

Придя ко мне, он расстался с той, которая его любила, но которую разлюбил он. Я знала об этом, но не расспрашивала в подробностях. Я как конченая эгоистка ухватилась за хвост воздушного змея мечты, взлетела в припудренное снегом небо, застыла там в невесомости поцелуев, не желая опускаться на землю. Но в чем моя вина – в любви мы слепнем ровно наполовину. Перестаем видеть изнанки, оборотные стороны...

Он наматывал мои волосы на руку, страстно искусывал мою грудь и в свете полной луны казался влюбленным вампиром; он шептал: «Я так долго шел к тебе», обещая не отпускать никогда. Я кончала с ним в унисон, вбирала его суть в себя, глубже, сильнее, настойчивее, и верила, точнее, хотела верить каждому его слову, взгляду, проникновению. Я отказывалась признать, что все, что он говорит, делает со мной, может оказаться всего лишь повтором. К тому же черт знает каким по счету.

Я избегала думать, что чувства, переживаемые с ним, я сама не раз уже переживала. Черт знает какой раз по счету. Любовные отношения – как воздушный творожок, уже знакомый вкус которого может быть видоизменен при помощи различных сухофруктов. В этот раз изюм, а в следующий – курага... Такая притягательная фантазия. Бросаемся в нее, зная, к чему все приведет. Вся неопределенность любви заключается лишь в сроках... Либо ты ешь творожок, и он кончается, либо ты медлишь, и у него просто истекает срок годности.

* * *

Может, ты и не был идеальным мужчиной (на что, в принципе, не претендовал). Может, ты и не стал мне верным спутником жизни (к чему, в принципе, не стремился). Может, ты и не будешь ждать меня больше на перепутье троллейбусных путей (за что, в принципе, не борешься). Как бы то ни было, в дурдоме моей памяти ты был и остаешься единственным мужчиной, которому я, вроде бы полноценная женщина, подражала и буду подражать. Ничего смешного, это отнюдь не нонсенс. Любящая женщина часто проникается интересами, всей психикой любимого мужчины, желая создать эффект «истинной половинки». Только почему-то любящие женщины не учитывают, что в сознании мужчины половинка – это не нечто ему подобное, а что-то диаметрально противоположное, более мягкое, спокойное, комфортное, что ли...

Он запрещал мне «подыгрывать», тонко улавливал фальшь, не подстраивал под себя. Он был за настоящие чувства, которые обязательно должны быть высказаны настоящими словами. «Если жена хочет секса, она не должна с намеком закатывать глаза и приторно вздыхать при виде любовной сцены в кинофильме. Мужчинам такие игры невдомек. Неужели сложно посмотреть в глаза и сказать прямо своему мужику: «Любимый, я хочу секса!» О какой гордости может идти речь, когда сдержанность в выражении своих чувств сплошь и рядом приводит к краху?!»

Пожалуй, я не была глупее, однако он не упускал шанса продемонстрировать свое превосходство. Он был уверен в своей уникальности, впрочем, уверенность эта была разумной и обоснованной. В случае необходимости он старался объяснить, но никак не переубедить. Я восхищалась тем, как он держится, беседует, спрашивает, отвечает, выражает недовольство. Как он рассуждает о влиянии финансового кризиса на мировые экономические процессы, а спустя десять минут умело договаривается с ментом, готовым лишить его прав за двукратное превышение скорости.

Я точно стала бы им, если бы не была той, кто я есть. Начала бы говорить его словами и тоже желала бы окружающим, чтоб «все было лучше, чем вы думаете». В нем была дерзкая сосредоточенность на главном, джентльменская щепетильность в деталях, рыцарское благородство в обращении с окружающими и непомерная простота, при всей внешней сложности. Он мог быть естественно свободным, перешагивая за рамки общепринятого, когда находил это необходимым...

Да, любовь моя. Я так и не научилась петь, как ты, «Freedom» (Freedom, that’s what I need now, freedom to live), хотя и научилась жить без тебя. Я так и не разомкнула сжатые до белых костяшек кулаки, хотя ты призывал меня жить с пустыми руками, готовыми принимать. Я так и не перестала покупать по четыре яблока раз в два дня, хоть разумнее было бы покупать большой пакет раз в неделю. Разумность мне не понадобилась.

Рядом с тобой я находила редкие закоулки Москвы, не пользуясь картой города. До тебя я была подросшим слепым котенком, который научился ходить, но не научился ориентироваться. В жизни... Кажется, после тебя я снова зажмурилась. Но однажды я наконец-то раскрою глаза и увижу, как сверху тоннами темноты опускается ночь. Выдержу, а может, и все пойму...

* * *

Я не отдавала тебя снам, предварительно не поиграв их цветными камушками в ладонях, не обогрев тебя собой. Ты же был по вечерам таким трогательным зябликом! Хотя до декабря не поддевал под куртку ничего, кроме футболки. Но дрожал ты именно перед сном, в прохладной постели, накрывшись с головой белым одеялом. Я прижималась к тебе плотнее. Водила пальцем по тронутому пушком животу, целовала кудри из черного шоколада, а ты засыпал, блаженно вздыхая и не снимая левой руки с моей груди. Я все смотрела на тебя, неописуемо красивого мужчину с ресницами-полумесяцами, временами бросая взгляды в окружающую темноту. Боялась увидеть пропасть, которая разевает пасть рядом с любящими людьми, как правило, на самом пике их любви. Бездну, которая бурлит заразным недоверием, ранящими осколками обид, призраками прошлого. Боялась пропустить появление первых трещинок – пока они не разрослись, их надо успеть зашпаклевать...

Мои тревоги не были беспочвенны. Конечно, в них было изрядно простого желания перестраховаться. Однако дно любых человеческих отношений усыпано галькой, которая кажется безобидной, но с легкостью оборачивается подводными камнями, – я это уяснила из прошлых опытов. Поэтому я хранила бондовскую бдительность, предпочитая не пытать затейливыми вопросами, не протягивать пытливые взгляды через обеденный стол. Проблемы нужно решать в голове, по мере их появления...

Мало говорили дома. Настоящее общение разворачивалось в пробках. В тесноте журчащих автомобилей мы расписывали грядущие выходные, беседовали с друзьями по громкой связи одного из мобильников, заказывали билеты на концерт Катамадзе, целовались в мельтешении уставших дворников и плюшевых снежинок, искали решения бытовых проблем, ругались в попсовой заглушке «Катя, возьми телефон», по очереди отлучались на заднее сиденье, чтобы пописать в пакеты «Перекрестка», «Библио-Глобуса», «Бюстье» и другие, отыскавшиеся в салоне.

Он утверждал, что в нашей любви невозможен разлад. «Слишком реальны наши отношения, без книжной романтики. Партнерство...» Я внушала себе это целыми днями, добавляя, правда, что и романтика между нами есть, просто она тоже реальная... Он вслух мечтал, как в будущем у нас будет ребенок. «Стать отцом убедила меня ты, сама того не зная. Должен признаться, я в общем-то не лажу с детьми... Но у женщины с таким сердцем, как твое, и с таким умом, как у тебя, да еще плюс мой! – обязательно родится гений...» Я, счастливая-счастливая, целовала его в шершавый подбородок со словами: «Твое сердце ничуть не хуже моего, а может, и лучше»...

Глядя на него спящего, с жадностью охватывая взглядом родные черты, шрамы, выступы и впадинки любимого лица, я понимала, что именно таким я представляла себе своего сына (почему-то я всегда мечтала о мальчике, а не девочке). Он был бы таким открытым, настоящим и чуточку сумасшедшим. Я родила бы ребенка от любимого и любящего мужчины. О большем мечтать мне не хватало фантазии... Что, даже и эта простая мечта обернулась недосягаемой?..

* * *

Ты разогревал продрогшую за ночь машину, а я выводила пальцем сердце-мишень на заснеженной глади лобового стекла. Ты мило возмущался, отрывисто сигналя. «Родная, мы на работу опаздываем, садись давай... Лучше сам расчищу...» Я отвечала улыбкой на упреки, всматриваясь в сонно-угрюмое зимнее небо. Снежинки белоснежной сажей опускались на Москву, из каменной трубы дворовой котельной вываливались клубы густого пара, разноцветные кошки сидели на ступеньках второго подъезда, ожидая резкой ноты распахивающейся двери и появления тети Любы, щедрой кормилицы мохнатых беспризорниц.

Я слышала, как мое счастливое сердце шепчет легкому ветерку утреннее приветствие, и понимала, что готова взлететь по этому свежему ванильному воздуху туда, где самолеты упираются носами в невидимый предел, а рассвет скучает по заре. Натягивала до носа желтую шапку с оранжевым бубенчиком и, наслаждаясь протяжным скрипом снега под своими уггами, ныряла в автомобильное пространство, где почему-то всегда пахло только им, хоть и я тоже была постоянным пассажиром. Мне не обидно. Я любила этот запах. Вдыхала с жадностью, как отменную кубинскую травку. В нем были ноты light-сигарет, нежного и резкого одеколона Hypnose, обволакивающей защищенности, мужественного простора и земляничных леденцов, разбросанных по салону.

Как только мы выезжали на трассу, навстречу осточертевшим пробкам, он, придерживаясь ритуала, просил прикурить ему сигарету. Первую сигарету нового дня. И я, вытащив из бардачка пачку «Winston», обыкновенно подолгу искала зажигалку, которая привычно затерялась в недрах сидений. В процессе копошения я смеялась, ойкала-ахала, успевая подпевать какой-то попсовой шелухе из радио, а он поглядывал на меня, улыбался кончиками губ, называя «самой красивой растеряхой».

Спросите: что я больше всего любила в этой жизни? Отвечаю: будни. Их начала и концы, их победы и поражения, их потери и приобретения. В них не было даже претензии на уникальность. Все привычно, как у многих. Но самый важный смысл этих будней заключался в том, что мы встречали-провожали дни вместе...

Моя любовь к нему граничила с признательностью. В режиме нон-стоп хотелось говорить «спасибо». За то, что он снова научил меня смеяться, завел мои душевные механизмы, возродил волю к жизни, вытащил на поверхность океана, где, как оказалось, вечное лето, в воздухе разлита нежность, а заря расцветает карамельными самоцветами. И каждый раз, отвечая на его поцелуи, я выдыхала бесконечную череду из семи звуков. «С», «П», «А», «С», «И», «Б», «О». Он ничего не отвечал. Лишь крепче прижимал к себе, пряча от полоски лунного света, проникающей в нашу спальню сквозь не до конца зашторенное окно...

* * *

В дневнике я пишу, будто обращаясь к аудитории, которой нет, да и откуда ей взяться. Что же это? Раздвоение личности? «Диалог по душам»? Желание рассказать еще кому-то, кроме себя? Желание быть услышанной?..

* * *

Я очень люблю аэропорты. Место свершения судеб. И каждый раз, вне зависимости от того, в аэропорту какого города я нахожусь, я вспоминаю слова из «Реальной любви». Под них провожаю самолеты, стоя перед окном зала ожидания. И мне хочется верить, что все, кто улетает, летят навстречу своему счастью. Пусть летят...

«Согласно общему мнению, мы живем в мире ненависти и алчности. Но я не согласен. Мне кажется, что любовь повсюду. Зачастую любовь не очень заметна и торжественна, но она повсюду: отцы и сыновья, матери и дочери, мужья и жены, любовники, любовницы, закадычные друзья. В телефонных звонках из башен-близнецов, в которые врезались самолеты, не было ненависти или мести, только признания в любви. Если присмотреться, возникнет подозрение, что love actually is all around» (любовь повсюду).

Так и есть.

* * *

Вели обычную жизнь, но отключиться от ее чрезмерно материальной стороны с трудом удавалось. Если бы мы вникали в суть всех окружающих нас проблем, то давно лишились бы отваги на пути их постепенного преодоления. Старались наслаждаться мгновениями-благовониями, вырезать мысли-жилки, лечить сердечной мякотью загрубевшие губы. Уж больно дорого достались друг другу. Чего бы мы ни пожелали в жизни, ничто не дается легко – цена желаний всегда оказывается непомерно высока. Но желать все равно нужно, чтобы продолжать жить. Это как вдыхать аромат цветов мандаринового дерева, помнить о плодах, которые появятся на их месте, но стараться не думать, какими они будут на вкус: кисловатыми или сладкими?..

Отстранялись от всего, что приносит боль, – сумели, почти талант. Нет, это не игра в кошки-мышки с обстоятельствами, а скорее всего способ круговой обороны от всего, что пропускает в дом подлые сквозняки. Знаете, это можно и нужно – сохранять теплоту души, не обманываясь слепым декабрьским солнцем. Пусть внутри всегда будет теплее, чем снаружи.

Я никогда на холоде не снимала перчаток с рук и не разрешала ему разматывать шарф с шеи. Мы всего лишь береглись, а не защищались-предохранялись. Чтобы сохранить любовь, не надо полагаться на иммунитет. Лучше «одеться по погоде», перестраховаться, подальше обойти все места, грозящие риском, проложить самый безопасный маршрут, дабы потом не констатировать с сожалением, что «пиздец, как всегда, подкрался незаметно»...

* * *

Я так давно хотела переключить приевшийся канал, обновить устаревшие базы, отложить неинтересную книгу. Была настолько уставшей, что готова была не просыпаться, не начинать, не продолжать и даже не останавливаться. Мне недоставало смелости обрубить, перекрыть то, чем долгое время вынужденно жила. Вынужденно и по своей воле. Я не жаловалась близким и друзьям – со временем мои странности они списали на изменения в характере. А я так же раз в месяц впадала в недельную спячку, практически не покидая постели. Мне звонили, спрашивали, беспокоились, а я на сонном автомате отвечала: «Я сплю, позвоните потом, потом...»

Так и жила, разменивая крупные сожаления на мелочь, перекрашивая волосы из чайного в кофейный цвет, извлекая по кристалликам надежды из отчаяния. Я не считаю тот период каким-либо проходным, урожайным на междометия неожиданных последствий. Он если и мизерному меня научил, то от многого дурного отучил. Сейчас и, надеюсь, больше никогда не стану выкуривать по две пачке сигарет за день, напиваться временем без закуски и меры, маскировать капризами слабохарактерность, а виртуальными комплиментами утешать самолюбие.

Но беспросветным прошлым я себя не истязала. Наоборот. У меня даже любовь к самой себе обострилась. Перешла на травяные чаи, полувегетарианское питание, девятичасовой сон, стала делать желатиновые маски. Я ходила на интимную стрижку, не подпуская к себе никого, кроме собственных пальцев. Я начала учиться ориенталю, не показывая достижений никому, кроме домашнего зеркала. Я записалась на курсы вождения, не имея желания выезжать за пределы нашего спального района. Полная сосредоточенность на себе, концентрация на своих реакциях – что это было, бабий психоз или поиски цельности в эгоизме? Не знаю...

Потом появился он. На этом месте – фантазия, воздержись от полетов! – повествование могло бы круто поменяться. Но нет, своим появлением он ничего не изменил, не подхватил меня сильной рукой и не посадил на своего бравого скакуна, как предсказывает зачитанный до дыр сценарий, белого цвета. Все было не так эффектно и удивительно просто. Он появился и просто обнял меня. И, аккуратно собираясь в теплый клубок в этом душевном объятии, я неожиданно убедилась в том, что полностью выздоровела.

«Теперь, наконец, снова смогу полюбить!» – подумала я, осознав, что, наконец, настроилась на ту волну, которую давно искала. Приняла картинку, окружающую меня, согласилась с отражением в зеркале. Как сказала моя тонко чувствующая подруга Аня, «он завершил точкой бесконечный поток твоих высказываний». По-моему, это большое дело – в нужном месте поставить точку в тексте, не изучая его содержания. По-моему, это и называется принять человека таким, какой он есть. Он полюбил меня категорически, разрешая меняться, и вместе с тем не отказываясь от той, какой я была прежде...

Возможно, это и не была прописанная в сценарии роковая сцена. Не исключено, что это была счастливая импровизация. Я, нет никаких сомнений, нашла бы силы жить дальше – «я все стерплю, я сильная, поверь». Рано или поздно вырвалась бы из замкнутого круга ожиданий. Съела бы недозрелые персики, но не осталась бы голодной. Многое из того, к чему мы готовимся или готовы, попросту не происходит. Судьба, хамка трамвайная, предпочитает не лишать жизнь эффекта неожиданности. Преподносит либо то, что лучше предполагаемого, либо на порядок хуже. Вот он пришел, и получилось все легко. А может, наоборот, – пьеса усложнилась по ходу действия?..

* * *

Мы могли час ругаться, а на третьей минуте второго часа начать целоваться. Легко разгоняли туман недоразумений, избавлялись от привкуса обид, быстро отогревались после ледяных слов. Часть эмоций выплескивали наяву, остальные выражались в четных снах. У нас даже не было никакого особого умения противостоять конфликтам – но все разрешалось само собой.

Если ругаться начинали на кухне, там и мирились. После кучи обидных слов я могла, наливая себе крепкий чай, вдруг как ни в чем не бывало предложить ему: «Тебе наливать? Пять кусочков сахара?» Он пил всегда черный чай и непременно сладкий, очень сладкий. «Да...» – соглашался он, и сквозь угрюмость уже сквозила сдержанная улыбка. Спустя пять минут он целовал мои запястья, а еще спустя десять – мы варили белые свиные сосиски, дергаясь под зажигательную «No stress» Лорана Вулфа у борта газовой плиты.

Конечно, в течение следующих нескольких дней мы припоминали друг другу словечки, сказанные в порыве эмоций. Не для того, чтобы выплеснуть остатки обиды, а так просто, пощекотать нервы. Адреналин иногда полезен. Обновляет...

На просторах нашей любви играли в догонялки. Ты бежал за мной, я бежала за тобой, затем оба навстречу друг другу. В итоге добежали до единого объятия – целого мира, построенного четырьмя руками. На его территории я перестала бояться того, что обо мне никто не спросит, обо мне, девочке, просящей счастья. На его территории ты перестал убегать вдаль от самого себя и томиться в ожидании момента, когда станет легче. Нам хватило сил дойти друг до друга, но не хватило терпения простоять долго-долго, не разомкнув объятий. Может, я утрирую?..

Мне было страшно от одной мысли, что чувство, накрошившее нас в одну миску, перерастет в зависимость. Поэтому, уезжая в командировки, я покидала квартиру немыми шагами, не позволяя, чтобы ты целовал уголки моих мокрых глаз. Не хотела услышать: «Мне будет не хватать тебя...» Что значит «будет»?! Я не хотела, чтобы так было.

Наверное, слишком возносила, возношу тебя. Вряд ли ты побежал бы за мной, зная, что я вернусь. Смотрю правде в глаза: ты любил меня, но при этом все же был голден-боем, который оставался «у себя единственным» и никогда не поднимал упавших ложек, опрокинутых бокалов. Наверное, не ты один такой. Наверное, все мужчины такие. Наверное, мужчины любят именно так, после себя. И хрупкие надежды женских сердец испокон веку погибают в луженых мужских желудках. Женщинам удается только слегка сдвинуть горизонты мужчин – чуть правее, тогда как тех тянет налево...

В моем мире не осталось мест, которые не были бы названы твоим именем. Повсюду отпечатки твоих шагов, неподвластных накрахмаленным метелям. В это трудно поверить, но я захожу в нашу любимую «Панчо пиццу» на Бутырской и даже там улавливаю твой запах, наполненный южной осенью, временем вспять... Я бы крикнула тебе: «Не отпускай», но спазм сдавил бронхи. Почувствуй меня без слов. Еще разок. Ну пожалуйста...

* * *

До него я, обожженная поступками мальчиков-растеряшек, думала, что не любить, в принципе, удобнее, чем любить. «Зачем быть скованными одной цепью, если можно летать туда, куда тянет, а не туда, куда нужно?» – размышляла я, всерьез подумывая объявить себя лесбиянкой. Ну, как минимум на сердечном уровне. Чувствовала себя настолько уставшей, выпотрошенной, что даже столь явная крайность провоцировала мою решительность.

Готова была взобраться на самую высокую вершину мира и лет десять обитать там, не задумываясь о пути назад. Это не было бы депрессивным самозаточением. Мне необходимо было залечить ожоги, запить горечь разочарований ромашковым чаем, отдохнуть от потоков мужских признаний, самоотверженно принимаемых мной, вслепую. В жизни женщин наступает период, когда бывшие возвышенные дурехи превращаются в закаленных реалисток. Добро пожаловать на землю! И женщины, как правило, ступают по ней с некогда подбитыми, зажившими, но больше не используемыми крыльями. Поэтому каждая из нас, вне зависимости от опыта и интеллекта, ждет того, с кем захочется снова вспорхнуть, раскрыть карту «мира над головой» и вспомнить местоположение неба №7...

Честно говоря, я сама удивляюсь, как смогла пережить те состояния внутренней невесомости. Старшие подруги смеялись над моим болезненным восприятием мужских диалектов, советовали меньше слушать Земфиру, отказаться от шоколадного бисквита перед сном, утверждая, что поиск – это выбор с непременным раздеванием и проверкой на «вшивость». Я кивала им, обещала измениться (признаюсь, мне тогда хотелось променять душевность на циничность), а по дороге домой, в переполненных вагонах метро, украдкой заглядывала в глаза мужчин, на подсознательном уровне желая разглядеть того самого. Своего.

Сейчас мне кажутся смешными мои былые небылицы в розовом. Я не стала московской сучкой с программой «лучше плакать в салоне лимузина, чем в телефонной будке». Просто я окончательно и бесповоротно убедилась, что у любви нет фиксированного времени прибытия. Не надо стоять на перроне, пытаясь влезть в любой подъехавший состав. Следуйте расписанию своего сердца...

Мне удалось выбраться из лабиринта похожих дней. Немаленькая победа для женщины. Думаю, в качестве вознаграждения за отвагу я нашла того самого. К моменту его появления я, как уже не раз отмечалось, находилась не в самом лучшем состоянии – ну а какими, интересно, будут цвет лица, маникюр, прическа после схватки с отчаянием? Но я доверилась, позволила ему выходить себя, и он выходил. За что благодарность моя будет всегда окружать его светлым облаком, какими бы ни были последствия наших танцев в любую погоду...

Есть любовь безбашенная и степенная. Первой, в отличие от второй, отпущено непродолжительное время цветения. Но какой бы ни была любовь, быстро увядающая или долго цветущая, важно суметь пересадить ее из области фантазий, порывов в почву ежедневной осязаемой жизни. Хотя так жаль, что в любви не найти золотой середины...

* * *

Ты просил не снимать желтую майку, в которой я любила спать. С детства пижамы внушали отвращение: мне бы чего-нибудь полегче, не ограничивающего свободу движений. Тебе он безумно нравился – этот выцветший, растянувшийся кусок хлопчатобумажной ткани цвета февральского солнца. «Ты в ней такая уютная...» Я тоже была в нее влюблена – в эту мягкую оболочку на два размера больше, преданную спутницу в одинокие и счастливые ночи. Казалось бы, обычная майка, купленная за два доллара в каком-то непримечательном магазинчике. Но между ее нитями, на потрепанном лейбле, в прорезях строчек или волнистом горлышке жило столько чувств, запахов, кристаллов снов, что ни один стиральный порошок не смог бы вывести их. Я и не хотела – это частичка моей маленькой женской истории.

Ты бережно снимал ее с меня, задыхаясь от страсти, боялся повредить, словно в твоих руках оказалось мое сердце. Наверное, желтая майка была безумно счастливой – обогрета с обеих сторон любовью сразу...

Никогда я не держалась за что-либо материальное – преходящие ценности. Но почему-то за желтую майку переживала – боялась порвать, испачкать (обожаю есть шоколадное масло перед сном). В этой майке было что-то такое, что удерживало наши орбиты рядом. А может, она была таинственным любовным талисманом, принявшим самый тривиальный облик?..

Когда мы покупали одежду, я вертелась перед тобой, хотела нравиться. Ты безучастно говорил «да, очень идет», каждый раз добавляя: «В желтой майке ты мне больше нравишься...» Я обижалась, просила не сравнивать, в порыве возмущения заявляла: «Ты хочешь видеть меня только в старье, в какой-то тряпке за три копейки!» Ты молчал, не отрывая взгляда от очередного футбольного матча.

Я швыряла обновки в сторону, уходила в спальню, ныряла под одеяло, плакала, обнимая мою желтую подругу китайского производства. Майка преданно впитывала-утирала мои пересоленные слезы, целовала-ласкала мои щеки короткими, но широкими рукавами и в очередной раз доказывала свою верность. Я плакала не из-за обиды на тебя, а скорее из-за какого-то стыда перед майкой. Как я могла обозвать ее дешевой тряпкой? «Прости, дорогая моя, прости...»

Майка хранила сочувственное молчание, превратившись во влажный, помятый клубок в моих руках... Иногда думаю, я ревновала тебя к майке. Какая глупость, но... Ты же говорил, что я тебе больше нравлюсь именно в желтой майке, а не обнаженной, к примеру. Женская ревность (глупость?) быстрее доходит до сумасшествия, чем мужская. Прости меня, майка. Я не со зла...

* * *

Ты утверждал, что я отважная. «Смогла пойти мне навстречу, впустила в свое сердце...» Сам же порой становился настолько сентиментальным, что я с трудом тебя узнавала. Неужели это говорит приверженец безудержной легкости в отношениях, жизни «без болливудских драм»? Не хочу сказать, что ты был бесчувственным. Ровно наоборот. Но оттого ли, что мало говорил, оттого ли, что у твоих чувств было сдержанное проявление, – питалась твоими прикосновениями. Их было достаточно, чтобы спешить к тебе, обгоняя рассветы...

Выплакала немало слез на плече Москвы. Да, было время, когда я не стеснялась своей слабости, – не могла проглотить ком, подступивший к горлу и расположившийся у кромки дыхательных путей. И я плакала, пряча слезы под большущими темными очками, – в метро, электричках, переходах, на автобусных остановках и в самих автобусах. Только шмыгающий нос выдавал – надеюсь, окружающие списывали такое поведение на простуду. Хотя меня мало интересовало, кто и что подумает. Стесняться собственных слез – значит не признавать свои чувства. Самое главное – перед самим собою...

Меня призывали стать сильнее. Мне удивлялись, мол, как ты еще не разучилась лить слезы, ведь «Москва по-прежнему в них не верит, детка». Я отвечала, что плачу не для того чтобы добиться результата, а от горечи, из-за обстоятельств, не зависящих от точки моего положения в пространстве, и уходила сушить феном носовые платки. Почему-то пользование бумажными салфетками делает событие эпизодическим, случайным, как досадный насморк, и не привносит в утирание и сморкание того надрыва, что дают наши верные, душевные платочки...

Я психически окрепла как-то незаметно, скорее, неожиданно. На развилке очередных испытаний осознала, что уже реагирую на боль не так остро, как вчера, и уже выбираю путь преодоления без трясущихся коленок. Прошел драматический возраст или трусишка в конце концов закалилась?..

Научилась смотреть на колкие выпады как на проявления слабости, перестала переваривать макаронины-переживания, сменила угрызения совести на разочарование в лучших человеческих качествах. Конечно, я все так же болезненно переносила несправедливость, познавала счастье через грусть. Но все внутренние процессы стали протекать как-то спокойнее, тише, без неконтролируемых выплесков...

До твоего появления я дала себе слово больше не пускать посторонних в сердце, какое бы доверие они ни вызывали. Страх перед любовью возникает после того, как ты на собственном опыте узнаешь, что томящей тревоги и пронзительной грусти в любви все-таки больше, чем радости. И вот думается, что позволять себя любить намного выгоднее, чем любить самому...

Но ты убедил меня в обратном, наверное, сам того не зная. Увидев тебя, я сразу забыла обо всех клятвах, данных себе. Опять отдалась потоку чувств, ни на секунду об этом не пожалела. Вместе с тобой пришли и силы. Только сейчас ругаю себя, что после твоего прихода забыла запереть входную дверь. Ведь следом за любовью являются сомнения – самые непрошеные, нахальные гости...

* * *

Я хочу научиться смотреть на время, не сравнивая; двигаться вперед, не оглядываясь назад; ценить то, что есть, в его самобытности; просто жить настоящим, самой поверив в то, что иногда чудеса случаются; запретить себе думать о ловушках, последствиях; перестать бояться; но главное: не сравнивать.

* * *

Я не знаю, где мы оступились, в чем наше упущение. Не перематываю пленку назад, чтобы поймать тот самый момент иссушающего равнодушия, разглядеть ту самую первую трещинку – с нее все и началось. В мои глаза попали осколки ледяного зеркала, и кольнуло в сердце. В какой-то момент, в момент всплеска боли, я не могла посмотреть в твои глаза.

А что в них было? Наверное, щемящее ожидание того рубежа, за которым доля свободы оказывается меньше, чем даже полтоски... Не такими уж легкими были наши отношения, как нам казалось. За простотой скрывается много подводных течений, я понимала это, но не хотела вникать. В предыдущих своих отношениях я столько думала, столько вникала, что, встретив тебя, решила разом отделаться от прошлых привычек. Я поверила в легкость... Не напрасно ли?..

* * *

Я вылавливаю в YouTube эпизод из «Вечного сияния чистого разума», там, где он говорит ей: «У меня нет воспоминаний без тебя...» Совсем недавно я тебе сказала такие же слова. Это чистая правда, но я убедилась в этом черт знает какой раз. Ведь столько было всего – и как отрезало. И у меня действительно больше нет воспоминаний без тебя, хотя век нашей любви был совсем не веком...

* * *

Спрашиваю себя: «В чем причина?» Не нахожу определенного ответа. Просто что-то остановилось, выгорело, остыло, потухло или стерлось. Да что угодно, можно подобрать сотню сравнений. Факт остается фактом: нас нет. Есть я, есть ты – по отдельности. Когда я вижу тебя онлайн, я понимаю, что люблю тебя безумно, что готова целовать экран, на котором просто есть твое имя. Когда не вижу тебя в сети, воображаю тьму разных событий, которые могли с тобой приключиться, большей частью почему-то трагических... Все понимаю, все-все, но ничего сделать не могу. Будто что-то умерло. Во мне. И в тебе, кажется, тоже. Ты же тоже не пишешь. Хочешь молчать? Хочешь разглядеть будущее? Интересно, ты меня все еще любишь?..

* * *

«В моей жизни было много несчастий, и некоторые из них действительно имели место». Так шутил Марк Твен. Но мне не до шуток. Я не жалею о том, что прошла, перенесла. Много поражений осталось позади – и это хорошо. Думаю, немало их будет и впереди. Но, знаешь, каждый раз, когда страх одолевает, я закрываю глаза и уношусь к тебе. И не важно, что уже ты не со мной. Мое сердце – место наших иллюзорных встреч. Там нет замкнутых пространств, расчета на завтра, безапелляционных решений, прощальных прикосновений, прокисшего прошлого. Там мы наконец получаем свободу, на которую каждый имеет право... Я вообще-то люблю тебя невозможной любовью.

* * *

Когда-то я просила разрешить обнять твои прохладные колени в промозглой тишине. Сейчас в такой же тишине у меня просьб не осталось.

* * *

Вот, я шла к любви через всю жизнь, позволяя себе передышки у брусничных кустов. Я добралась до нее уже не такой, какой была на старте пути. С печальной улыбкой, в которой отражались многочисленные неудачные опыты, с потеками туши – клейма моей женской несвободы, с тяжестью спонтанных решений за спиной, с наивным бредом пересоленных дней в голове. Я была уже не такой, какую ты мог бы мальчишкой увидеть во сне. Я снилась тебе? Нет, скорее всего совсем не снилась. Мужчины не видят во сне то, что получают в реальности. А ты же у меня был такой сытый, обласканный любовью холеных девиц... Когда-то я согласилась на тебя нынешнего. Когда-то я согласилась принять твою разбросанность, снисходительность, резкость. Я тебя полюбила таким, каким ты есть, а не был. Другим тебя я не знала, не хотела знать...

Я засыпала в твоих ногах, как приблудная собака. А ты сгребал меня прямо на пороге моей квартирки, на пыльном полу, не успев раздеться и раздеть меня. У нас было так мало времени и так много желаний. Ты еще пытался как-то длить мгновение, но я, дрожа от нетерпения, истекая соком желания, горячо шептала, извернувшись, прямо в ухо: «Разорви меня! Быстрее!» Я сходила с ума. Я не хотела врать самой себе. Я кричала о том, что люблю. В остальных случаях мы, женщины, слишком часто отмалчиваемся, переполненные чувствами, – чтобы не расплескать...

Теперь все прошло. Больше нет смысла перелистывать страницы назад. Теперь я не боюсь поражений в немой борьбе без тебя...

* * *

Вчера позвонила тебе. Вроде неплохо поговорили. Но эти паузы между каждым сказанным словом. Холодные. Шуршащие. Убивающие всякую теплоту в сердце. «А я уезжаю...» – «Надолго?» – «Не знаю. Пока не знаю...» – «Наверное, так будет лучше, родная...» – «Я тебе уже не родная... Скорее всего...» – «О, не начинай!» – «Нечего начинать... Ты там береги себя...» – «Буду. И ты... Во сколько улетаешь?» – «Какая теперь разница... В 14:10. Из Домодедово...» Зачем я аэропорт-то назвала? Все еще надеюсь, что ты примчишься, прорвешься сквозь все контроли, закричишь: «Вернись!» Как в романтической картине. Обнимешь меня, и мы вместе порвем билет...

* * *

Я полюбила пустые страницы. Уже которая по счету. Буду оставлять их незаполненными, исписанными невидимым «люблю». Вся любовь сердца пусть изливается на пустых страницах дневника...

* * *

Оказывается, большую часть дневника я написала в прошедшем времени. Итак, все уже решено...

* * *

У меня в груди связка воздушных шариков, на которых так легко взлететь, которые так легко проколоть... Кажется, второе вероятнее...

* * *

Перелистываю страницы в обратном порядке. Неужели все, что я написала, лишь фантазии, самообман, красивые слова, рожденные небывалым чувством? Какой бы ни была развязка нашей причудливой истории, этот дневник я оставлю здесь, в аэропорту. Просто «забуду». Мне нужно стать реальнее. Еще реальней...

* * *

Почему именно мне нужно идти дальше без героя моего романа? Догонит ли он меня за поворотом? А вдруг догонит через много лет? Или просто забудет вообще?

А вдруг – больно даже думать – ты не мой герой?!

* * *

Как там пелось в песне? Мне бы просто знать, что где-то ты живешь, – и, клянусь, мне большего не надо...

Мне б хотя бы мельком повидать тебя – и, клянусь, мне большего не надо.

Кажется, это из той же песни? Или я сама это придумала?..

* * *

Пью давно остывший чай. До отлета еще 50 минут... Тяну время. Я тебя жду. Пора признаться.

* * *

Это ты идешь или... мне кажется?

* * *

...

Москва, 2008–2009

Любовь со дна Босфора

Роман

Тому, кто не влюблен,

жизнь – не жизнь.

Назым Хикмет

Если вы чувствуете себя счастливым, не анализируйте вашего счастья. Это было бы все равно что раздробить красивую бабочку для того, чтобы лучше видеть ее красоту.

Паоло Мантегацца

Давайте не будем принимать на веру, что жизнь полнее проявляется в том, что принято считать большим, чем в том, что принято считать малым.

Вирджиния Вулф

Я люблю тебя тоже...

Всем отчаявшимся посвящаю

С благодарностью отцу, маме и брату

Пролог

За три месяца до описываемых событий

...Провожает в аэропорту. Надела темные очки. «Глаза чешутся от солнца. Аллергия...» На самом деле – скрывает слезы. Какой бы сильной ни была женщина, она имеет право на слабости... Прячу эмоции. Говорю звонче, беспрерывно курю. Сигареты отвлекают. Хорошая мина при плохой игре. Тем временем нутро обжигает боль расставания. Не хочу уезжать. Не хочу покидать Стамбул. Выбора нет: я – гражданин другой страны. Скоро все изменится...

Время прощания. «Милая, подожди чуть-чуть и будешь встречать меня здесь. Каких-то несколько недель... Но что значит время? Преодолеем все. Вместе навсегда... Не забывай». Опускает голову. «Я знаю. Я помню. Я буду ждать. Всё-всё, не буду плакать. Удачи и... будь осторожен с баклавой, чтобы сироп не вытек». Не смотрит в глаза. «Иди, я прошу, иди...» Ухожу. Неуверенным шагом. Надо идти. Если остановлюсь, сорвусь. До недоступной для провожающих зоны два шага. Еще пару секунд... Стук каблучков за спиной. Оборачиваюсь. Зейнеп подбегает ко мне, прижимается изо всех сил: «Прошу, возвращайся скорее...» Целую любимую. Из-под ее очков бегут слезы...

* * *

Натянутая пружина верности может ослабеть в любой миг. Какой бы крепкой ни была. Тогда мостик любви через реку времени разрушится, отколовшиеся камни былой веры унесет потоком. Туда, где любовь сменяется отчаянием... Любящие сердца выдержат разлуку только с помощью веры. Вера – это яркая картинка в мыслях. Каждую минуту ее надо представлять перед глазами. И верить душой. Лишь так можно дождаться, увидеть тот самый парусник на горизонте...

Когда она радуется от души, плачет слезами счастья: дрожат в уголках глаз, не стекают по щекам. Промокает их салфеткой. «Боюсь сглазить слезами наше счастье». Всего пару раз я видел Зейнеп плачущей. Один раз, когда ее маме поставили страшный диагноз – злокачественная опухоль. Зейнеп, призывая Гёзде-ханым[1] обследоваться в других клиниках, на мгновение опустила руки... Обошлось. Диагноз оказался ложным. Врача, проводившего первое обследование, уволили. Гёзде-ханым, слава Аллаху, жива-здорова...

Уткнувшись лицом в подушку, заплаканным голосом говорит, что устала быть сильной. «Пойми, я не железная. Не хочу делить тебя с городами. Оставайся! Плевать на документы, воинскую обязанность... Я устала быть терпеливой. Надоело. Буду кричать, требовать. Добиваться тебя. Добиваться нашей любви. Убью тех, кто станет между нами. Устала. Устала. Уст...» Ресницы слиплись от слез, глаза покраснели, нижняя губа распухла от нервных покусываний. Кричит в подушку. Подушки преданно разделяют с нами грусть, ничего не требуя взамен. Я молчу. Что сказать? Любовь не может существовать вне быта. Стою на коленях. Трусь лицом о ее спину, вдыхаю запах, прикасаюсь губами к бархатной коже. «Милая, ты же знаешь, я вынужден. Пока не можем всегда быть вместе. Думаешь, мне легко? Разрываться между двумя городами, писать книгу нашей любви без твоих губ, без чая с гвоздикой, заваренного твоими руками? Испытания...»

Встает, откидывает волосы с мокрого лица. Обнимает. Тыльной стороной ладони вытираю ее слезы, нашептываю на ушко нашу клятву: «Вместе навсегда... Родная, ты не забыла? Повторяй вместе со мной». Плачет. Чувствую теплое, прерывистое дыхание на шее. Руки Зейнеп проникают под рубашку, скользят по моей спине. «Навсегда... Навсегда... Вместе... Помню...»

Созваниваемся ежедневно. Для нас не помеха гнетущее расстояние, разные часовые пояса, счета за телефонные переговоры, разряженные трубки мобильных. Живем мгновением. Иногда болтаем ни о чем или молчим. Главное – слышать дыхание друг друга. Разве слова могут быть важнее?..

Каждый день благодарю создателей «всемирной паутины». На моем лэптопе установлены практически все существующие программы-«болталки»: ICQ, Skype, MSN, Yahoo Messenger. Самый важный человек в контакт-листах – Она. Распечатываю стенограммы бесед, читаю в метро, на улице, дома. Лучшая книга из существующих. «Aşkim[2] (14:53:22 25/02/2007):Мишуня, сегодня купила в «Мигросе»[3] зеленый виноград... Твой любимый... Сочный, с кислинкой... Приготовила салат. В Баку, кажется, виноград тоже круглый год в продаже?! Так вот, сегодня же купи, приготовь по моему рецепту. Вкусно и без возни. Запоминай... Нарежь листья салата, ягоды винограда. Сверху посыпь натертым белым сыром. Полей оливковым маслом, яблочного уксуса капельку, пол чайной ложки лукового сока. Поперчить не забудь!!! Как приготовишь, скинь эсэмэску. Я поскакала обедать. Вечером идем с Айдынлыг к ветеринару, будем делать ей маникюр... Целую...»

Временами она исчезает из поля зрения. Горячо любимый ник погружается в режим «не в сети», мобильный «вне зоны доступа», городские номера постоянно заняты. Перестал волноваться. Раньше сходил с ума. Однажды даже чуть не сорвался в Стамбул. После объяснения Зейнеп успокоился: «Иногда силы бороться дальше иссякают. Тебя не хватает. Впадаю в депрессию. Ухожу в себя, пытаясь собраться духом. Слушаю наши песни, хожу в наши кафешки, готовлю наши вкусности. Представляю себе, что ты рядом. Что я не одна... Помогает». Как только я замечаю исчезновение любимой, закидываю ее эсэмэсками. Всегда с одним текстом: «Вместе навсегда... Повторяй за мной».

Часть I

Любовь во времени

Ведь стан ее – что кипарис,

пред ним робеет райский страж,

Я раб ее, она султан,

владыка вездесущий мой.

(Строки из газели Низами Гянджеви.

Перевод Вс. Рождественского)

1

...Любовь, пережившая расставание, вознаграждается вечностью...

Раньше старалась не провожать, не встречать в аэропорту. Наш уговор. Создаем ложную видимость для самих же себя. Видимость того, что провожать или встречать нет необходимости, так как я покидаю Стамбул ненадолго. Самоуспокоение, оправданное нежеланием смотреть правде в глаза. Правда нашей любви омрачена бесконечными перелетами. В действительности я уезжаю не на недели – на месяцы... В этот раз заявила, что будет и провожать, и встречать меня. Вопреки боли. «Дорожу каждой секундой рядом с тобой...» Соглашаюсь, в душе сильно волнуясь – встречаться все-таки легче. Сможем ли мы вынести очередное прощание? Не хочу думать о грустном. Сегодня возвращаюсь в Стамбул...

«Уважаемые пассажиры, наш самолет через несколько минут совершит посадку в аэропорту Ататюрка... Температура воздуха в Стамбуле +32...» От волнения сводит желудок. Будто в первый раз прилетаю сюда. Через считаные минуты увижу ее. Приземляемся. Смотрю в иллюминатор. Сонное августовское небо, суматошный аэропорт, отдыхающие на стоянке лайнеры. Где ты, Зейнеп? Пытаюсь разглядеть хрупкую фигуру моей половинки, хотя понимаю, здесь ее быть не может. Она – на том самом месте. Нашем месте. У главного выхода из аэропорта, левая сторона, крайний синий столб. На нем три года назад красным фломастером нарисовали две маленькие буковки, E + Z. Инициалы до сих пор там, не закрасили. Удивительно. Какая-то магия или их просто не заметили?..

Кажется, старею. Иначе чем объяснить излишнюю сентиментальность? Побочная реакция разлуки? Результат долгой тоски? Выхожу с чемоданами. Тяжелыми. В них – подарки. Пробираюсь сквозь толпу туристов, приехавших в город души провести заслуженный отпуск. Ищу глазами место встречи. Приближаюсь. Вот они. Слава Аллаху. Трое. Зейнеп, Айдынлыг на поводке, Шинай. Замираю. Хочу разглядеть их на расстоянии. Не получается. Картинка размылась. Плачу...

Жадно целуемся. Вокруг полно народу. Наплевать. Поцелуй с соленым привкусом. Губы влажные от стекающих слез. Вдыхаем запахи друг друга. Она по-прежнему пахнет весной: поры нежной кожи источают аромат тюльпанов. Говорит, мой запах тоже прежний. Крепкие сигареты, одеколон с морским дыханием, какой-то предрассветный холодок – невидимый глазу налет на моей коже. «Готова стоять с тобой в обнимку все дни, месяцы, годы!» Отшучиваюсь: «А нельзя сменить положение на горизонтальное?» Она улыбается: «Слушай, Баку тебя портит! Ничего, займусь твоим перевоспитанием... Скучала. Очень-очень». Шинай умиленно смотрит на нас. Плачет. Обнимаю мою славную редакторшу: «Хватит лить слезы, дорогая. Лучше скажи, что ты приготовила в честь моего возвращения?..» Приподнимает очки в роговой оправе. Вытирает слезы. «Уже не плачу. Всё-всё... Вот смотрю на вас... злюсь... Почему Аллах испытывает вас разлуками?» – «Наверное, так надо...» Айдынлыг радостно виляет хвостом в предвкушении наших прогулок по набережной...

«Пежо» Шинай плывет по трассе. Расположились с Зейнеп позади. Айдынлыг – на переднем сиденье. Высунув голову из приоткрытого окна, наблюдает за проезжающими машинами. Едем домой, в родной Ортакёй. За окном Босфор. Машет мне. Я посылаю воздушный поцелуй кланяющимся волнам. Тихо играет радио. Сердар Ортадж[4] поет грустную «Mesafe»[5]. Одна из наших с Зейнеп песен. Как хорошо, что сейчас я слушаю эту песню рядом с ней, а не в компании разъедающего одиночества... Любовь, пережившая расставание, вознаграждается вечностью.

Она сообщает, что завтра приедет тетушка Нилюфер. Повидать меня. «Тетушка беспокоится за твой вес. Вчера по телефону обсуждала со мной список самых жирных блюд турецкой кухни – грозилась, что быстренько приведет тебя в форму... Кстати, мишуня, ты действительно похудел. Почему? Как моя вторая мама допустила такое?» Шинай поддерживает любимую: «Не волнуйся, Зейнеп – мы объединимся с Нилюфер. Устроим, так сказать, двойной обстрел...» Обе хохочут. Наслаждаюсь солнечной улыбкой Зейнеп. Не хочу говорить, что похудел от тоски...

«Видела вчерашний пост в твоем блоге, ты в нем прощаешься с друзьями перед отъездом. Кстати, тебя читают красивые русские девушки – я полазила по журналам тех, кто оставил комментарии. Интересно, как они относятся ко мне?» – «Ну разумеется, они тебя любят! Столько ведь писал о тебе... А ты ревнуешь?» Обиженно отворачивается, но через несколько секунд взрывается смехом: «Конечно нет! Они ведь твои друзья...» Она ждала меня с самого первого дня лета. Признается, что сердилась, так как я смог вырваться в Стамбул только в августе. «Теперь уже не злюсь... Ты ведь рядом...»

Шинай прибавляет громкости Сердару Ортаджу, приглашая спеть вместе. Поем, жутко фальшивя: «Yüreğinden yaralı bizim hikayemiz... Kaderimden kalanı silsem de gitmiyor... İki sohbet aralı bütün mesafemiz... Geldim, anlamıyor»[6]...

2

...В любви становишься чуточку эгоистом. В любви трудно соотнести душу с разумом...

Нам не нужны слова, предложения. Точки или запятые. Эсэмэски или имейлы. Признания или откровения. Во всяком случае пока. Мы счастливы в настоящем, здесь и сейчас. Не смотрим в прошлое, не заглядываем в будущее. Держим друг друга за руки. Ее рука в моей руке. Холодная ладошка, влажно-скользящая. Моя рука в ее руке. Кожа моих рук немного сухая. Нет необходимости в увлажняющих кремах: достаточно погладить ее бархатно-персиковые щеки, и кожа смягчается, и сердце тает, как фруктовое мороженое. От жара любви...

Не можем уединиться – квартира полна гостей. Празднуем мое возвращение в Стамбул. Тетушка Нилюфер тайком подкармливает прожорливую Айдынлыг, которая разлеглась под столом. Красноречивая Шинай делится со мной последними светскими сплетнями Стамбула, при проскальзывающих матерных выражениях зажимая ладонями уши дочери. Гюльбен забилась в темный угол гостиной, внимательно наблюдая за мной и Зейнеп. Рисует нас отточенным карандашом на плотной белой бумаге. Мустафа с Альпером, как всегда, зависли перед телевизором, забыв обо всем на свете. Болеют за «Фенербахче»[7], поругивая комментатора за чрезмерную болтливость... Я стараюсь уделить внимание каждому: они – частички моей стамбульской мозаики счастья. Соскучился по ним. Еще больше соскучился по ней.

В любви становишься чуточку эгоистом. Трудно соотнести душу с разумом – они могут существовать в одном мире, но отдельно друг от друга. Моя любовь к ней не может быть сплетена с чем-либо другим, кроме ее любви...

Пока гости увлеченно что-то обсуждают в гостиной, на пару минут сбегаем на кухню. Незаметно ото всех. Прижимаю любимую к стене, впиваюсь в родные губы. Взбесившиеся ритмы сердец заглушают звуки из гостиной: не слышим, не видим ничего, кроме самих себя. Она ласкает языком мои горящие уши. Не могу остановиться. Шепчет: «Мишуня, пора возвращаться к ребятам...» Реальность, умоляю, исчезни! Спрячь нас на время. Хотя бы на десять минут... Приближающиеся шаги. Звон посуды. Голос Шинай. Она убирает со стола – готовится ко второй части вечера: кофе, десерт, фрукты. Вот-вот появится на кухне. Зейнеп целует меня в губы, отбегает к плите, застегивает рубашку. Приглаживает волосы. Как я хочу ее! Прямо здесь. В маленькой душной кухне, пропитанной запахами еды, заставленной горами посуды...

Каждый раз, возвращаясь в город души, понимаю, что не могу жить без нее. Вне Зейнеп существую, доживаю, превращаюсь в тень. Когда-то говорил, что смирился с нашими периодическими расставаниями... Вранье. Самоуспокоение. Я не могу жить без нее. Это не зависимость, другое. Мы словно сиамские близнецы, которым суждено быть всегда вместе. Нашу любовь невозможно разделить хирургическим путем. Правда, пока Судьба испытывает нас разлуками. Ничего, выстоим...

Без нее я – комок депрессий, грусти, неудач. «Без тебя, мишуня, я не я. Оболочка, привычная для окружающих, но с выпотрошенным нутром». Зейнеп – мой эликсир жизни. Когда между нами тысячи километров, она подпитывает меня эсэмэсками – глюкозой надежды. Эсэмэски эти – всего лишь крошки огромного аппетитного пирога. Вынуждены довольствоваться крошками, веря, что скоро нам достанется и большой кусок на двоих...

Завтра останемся одни. Гости разойдутся уже за полночь. Гюльбен в 11 утра возвращается в Анкару, где учится в Художественной академии. А тетушка Нилюфер едет навестить сестру... Отключим телефоны. Замуруем окна, двери. Подарим себя друг другу. Окунемся в нашу общую сказку – сказку, в которой побеждает любовь, во что бы то ни стало... Сольемся в одно целое. В океане любви будем купаться всю ночь и, утомленные, уснем на рассвете...

3

...Слишком часто просыпаемся в одиночестве, чтобы не ценить пробуждения вместе...

Готов заслонить собою полнолуние, чтобы оно не тревожило ее сон. Готов задержать наступление рассвета, чтобы он не разбудил ее. Готов просеять пляжный песок, освобождая от осколков ракушек, чтобы они не поцарапали ее ступни...

Зейнеп думает, мы засыпаем вместе, в один миг. Заблуждается. Как только она погружается в сон, я открываю глаза. Осторожно приподнимаюсь. Медленно снимаю с нее шуршащую кремовую простыню. Рассматриваю обожаемое тело. Изгибы, впадинки, выпуклости. Сексуальные шрамики на ногах... До 11 лет Зейнеп буквально не слезала с велосипеда. Обожала крутить педали. Ездила на велосипеде в школу, хотя отец мог подвозить на машине. Отказывалась. Родители ругались с ней, запрещали кататься на велосипеде вдали от дома. Зейнеп демонстрировала упрямство Тельца. Однако за день до своего дня рождения любимая не справилась с управлением. Растерялась, выехала прямо на трассу. Благо машин оказалось мало. Перелом правой ноги, масса ушибов. С того дня «велосипедная» жизнь Зейнеп закончилась...

Знаю каждый шрамик: длину, форму, расположение. Целую их. Не просыпается, лишь бубнит что-то несвязное, ищет рукой меня. Мне нравится наблюдать за моей спящей красавицей. Гладить каштановые волосы, рассыпавшиеся по кофейной подушке. Осторожно снимать со щеки упавшую ресничку, про себя загадывая желания. За нее. Какая разница, я загадываю или она? У нас одно сердце на двоих...

Во сне крепко прижимается ко мне, будто боится потерять. «Прошу, держи меня крепче...» Не упускаю мига пробуждения любимой: проснувшись, она непременно должна увидеть меня. Также и я. Маленькая традиция. Слишком часто просыпаемся в одиночестве, чтобы не ценить пробуждения вместе...

Научились распознавать сигналы, желания, порывы друг друга. Нет необходимости произносить что-либо, нигде – на улицах, в ресторанах, в гостях. В постели, наконец. Достаточно взгляда. Она знает, чего хочу я. Я знаю, чего хочет она. Когда мы наедине, я направляю ее своей рукой. Доверяет. Наверное, так и должно быть. Мужчина прежде всего должен думать о женщине. Думать, не забывая о себе. А женщина должна доверять мужчине, тоже не забывая о себе...

Знаю «горячие точки» Зейнеп. Знаю, что достаточно рукой провести по ее затылку, и она обмякнет. Она знает, что стоит ей пробежать пальцами по моей спине, как я теряю точку опоры. Вычислили слабости друга друга, перекрыли достоинствами недостатки... Мы торопливы в сексе – не хватает терпения на долгие поцелуи, прелюдии. Спешим слиться в одно целое. Почувствовать, нащупать, вдохнуть друг друга. Забываем обо всем. Все мировые проблемы сжимаются в единую пульсирующую точку, баклажанный соус подгорает на плите... В кульминационные моменты любви не принадлежим никому, кроме самих себя. Превращаемся в одну большую планету, гармонизируемся с космическим пространством...

Хотим ребенка. Впрочем, пока рано думать о детях, еще предстоит свадьба. В глубине души нам наплевать на условности, общественное мнение, заскоки аксакалов на почве менталитета – но это в глубине души. В жизни все иначе: уважение, дань традициям. Зачем огорчать наших родителей, особенно если они не против наших отношений?.. У нас будет девочка. Уверен. Видел во сне. Зейнеп же убеждена, что будет мальчик. Мы не гадаем: в сущности, пол не важен. Важнее то, что наша планета любви через три-четыре года пополнится маленькими спутниками. Будут расти, укрепляться под нашей опекой. Иншаллах[8]... Нам есть о чем рассказать детям. Хотя нам не так много лет. Говорят, перед тем как завести детей, следует созреть внутренне – возможно, мы уже чуть перезрели? Лучшее – впереди...

4

...Любовь должна начинаться с фундамента настоящего. Со счастья в режиме реального времени...

Любовь с годами меняется. Не портится, а именно меняется. Ну, как кизиловое варенье, пролежавшее в дачной кладовке три с половиной года. Открываешь баночку. На поверхности застыл сахарный лед, легко пробиваемый десертной ложкой. Подозрительно принюхиваешься, пробуешь на вкус. Аромат стал спокойнее, слегка утратив прежнюю «фруктовость». Цвет сгустился. Зато суть вкуса прежняя – сладкая кислинка, нежная горечь восточной ягоды, вяжущая свежесть, сохранившая прикосновения шаловливого южного ветерка. Любовь – как капризное кизиловое варенье. Или оно забродит на третий день после варки из-за недостатка искренности, или же точно засахарится от переизбытка чувств. В последнем – ничего страшного...

Оболочка нашей любви с годами покрывается тем самым сахарным льдом – защищающим от внешних посягательств. Внутри же – прежние, с годами укрепившиеся чувства...

Верим в будущее. Ждем его с нетерпением. Ждем, редко заговаривая о нем. В нашей любви присутствует прелесть настоящего – наверное, в этом залог успешных отношений. Тьфу, как глупо звучит. Хотя... Любовь ведь тоже своего рода успех? Только более значимый и продолжительный... Можно ли построить его на фундаменте будущего? Это уже не уютный домик из прогретых кирпичей в одном из солнечных городов Турции. Это скорее безжизненно-фактурная новостройка, где пыль любви осела где-то на уровне 25-го этажа. Любовь должна начинаться и базироваться в настоящем. Со счастья в режиме реального времени... Плаваем с Зейнеп в летнем океане любви, не думая о том, что скоро наступит зима и нужно успеть вдоволь погреться на солнышке. Солнце можно отыскать и в самую морозную погоду: посмотреть в серое небо, раздвинуть взглядом облака, поприветствовать тускло светящийся диск...

Валяемся в постели. Лучи дневного солнца проникают в спальню через щели между шторами. Белоснежные простыни меняют цвет на кремовый. Темно-желтая мебель, наоборот, светлеет, наполняя наш маленький мирок лимонным сиянием. На кровати поднос с едой. Деревянный, на ножках, зовут Dormann. Готовили завтрак вместе: кофе в оранжевых кружках, два апельсина, тосты с мандариновым джемом, один шоколадный круассан, поджаренный арахис в маленькой глиняной пиале. Зейнеп в голубых коротеньких шортиках, в белой майке с ликующей физиономией Лизы Симпсон на груди. Волосы собрала на макушке в небрежный пучок. Лежит на животе, игриво болтая ножками. Безумно сексуальна. Нахмурила брови, прикусила нижнюю губу. Сосредоточена. Обрабатывает щипчиками мои пальцы: решила сделать мне маникюр – подстричь кутикулы, подровнять пилкой форму ногтей. «Ты совсем забросил себя. Почему за руками не ухаживаешь?! По-твоему, это по-женски? Очнись, мишуня! Сейчас мужчины чаще женщин бегают на маникюр. А с твоими красивыми ногтями вообще грех не приводить их в порядок...» Покусываю ее мягкую попу, целую в шею. «Мечтаешь о муже-метросексуале?» Злится: «Родной, не дергайся, или порежу до крови... При чем здесь метросексуалы? Просто ты должен быть ухоженным. Слышал, что аккуратность жены определяют, первым делом, по мужу?» Мне смешно. Закуриваю, удерживая сигарету в покрасневших пальцах. Представляю нашу старость. Как ухаживаем друг за другом, измеряем давление трясущимися руками, капаем друг другу глазные капли. А что, в этом есть своя прелесть. Как в болезненном маникюре, который, я уверен, так и не приучусь делать...

Только вечером выходим из любовного заточения, подышать воздухом. По инициативе Айдынлыг. Нетерпеливая красотка ближе к шести начинает кружиться по квартире с поводком в зубах. «Эй, хватит нежиться. Пора со мной погулять, слышите?!» Лениво одеваемся, отправляемся на набережную. Пока Айдынлыг резвится в траве, беседуем с Босфором. Обмен новостями, обсуждение планов. Вечерний воздух наполняет чертовски приятной легкостью. В поисках сигаретной пачки запускаю руку в карман льняных брюк. Кошмар, я совсем забыл о мобильном – вторые сутки в беззвучном режиме. «16 непринятых вызовов». Звонили Шинай, Айше, Альпер. Черт, как неудобно, надо перезвонить. Однако думаю, нам – простительно. Когда любишь, автоматически учишься прощать. А если прощаешь сам, и тебя будут прощать...

5

...Человеку мечты нужны не меньше, чем воздух. Однако мечтами не нужно дышать – их нужно претворять в реальность...

Мои и Зейнеп мечты слились в лиловую шарообразную луну. Она повисла над нашей планетой любви. Освещает путь, время от времени тяжелый от булыжников разлук. Оба без устали расчищаем дорогу, хоть руки порой и кровоточат от мозолей отчаяния. Находим силы. Благодаря вере в самих себя. Благодаря поддержке лиловой луны, наполненной нашими мечтами...

Мечтаем о доме. Небольшом, кирпичном. Ставни у него будут голубого цвета. Прогуливаясь по Стамбулу, заходим в мебельные магазины: присматриваем для будущего гнездышка столы, стулья, диваны, кухонный гарнитур. Хотя денег ни на дом, ни на мебель сейчас нет. Конечно, за то время, пока накопим нужную сумму для покупки дома, мода и стили десятки раз поменяются. Но так приятно прикасаться к мечте... Ощупывать, заботливо поглаживать. Человеку мечты нужны не меньше, чем воздух. Однако мечтами не нужно дышать – их нужно претворять в реальность. Маленькими шажками, большими усилиями, преодолевая сотни сложностей. Главное, не останавливаться. Мечта – подружка Надежды... Мечтаем купить дом на окраине Кемера[9]. На исторической земле, помнящей уверенные шаги великого Македонского. Магической земле, где отважный Беллерофонт победил чудовищную Химеру. Плодородной земле, где вдоль побережья раскинулись малахитовые сосновые леса, жизнерадостные апельсиновые плантации...

Мечтаем десять месяцев жить в Кемере, а оставшиеся 60 дней года в ритме города души. В Стамбуле нас всегда ждут близкие, меланхоличный Босфор. Я и она – частички Стамбула. Не Стамбулу сложно без нас, нам тяжко без него. Этот город объединил два одиноких сердца, научил переворачивать страницы жизни, отпуская прошлое...

Мечтаем о доме с большим участком земли. Посадим десятки оливковых деревьев. Только оливковых – никаких фруктовых или хвойных. Оливковые деревья – сердце нашей большой мечты. Оба с детства влюблены в них. Оба в детстве с ними разговаривали. Особенно в ветреную погоду, когда вечнозеленые, удлиненно-овальные листья становятся особенно красноречивы. Оба обожаем маслины – сочащиеся маслом, с такой твердой косточкой внутри. Оба получаем силу от оливковых деревьев, наделенных жизнью в семьсот лет...

Мечтаем теплыми вечерами пить чай под оливковыми кронами, наблюдая за играми наших детишек с Айдынлыг. Ради них мы преодолеваем преграды на пути к мечте... Мечтаем принимать в нашем домике родных людей, раскиданных по всему миру. Моих друзей из Баку, Москвы и других городов. Ее друзей из Лондона, где она заканчивала школу. Мы все вместе будем сидеть за дубовым столом под сенью оливковой рощи, забыв на время об эсэмэсках, имейлах, общении в ICQ, МSN... Мы будем болтать ночи напролет, укутавшись в ласково-колючие пледы из козьей шерсти. И видеть реакции друг друга по-настоящему, без всяких слащавых желтых смайликов. Мы будем вспоминать, планировать, шептаться на берегу моря, греться под приветливыми лучами утреннего солнца. Мы будем дышать в унисон, вопреки разным национальностям, местам проживания, вероисповеданиям. Мы станем новыми героями новых серий картины «Друзья», который на этот раз будет сниматься не в Нью-Йорке, а в Турции...

Обедаем с ней на кухне. Я сижу, облокотившись о стену, вытянув ноги. Докуриваю сигарету. Она сидит напротив. По-турецки сложила ноги. Задорно смеется. На столе остывают спагетти в баклажанно-чесночном соусе. В бокалах потеплело раньше прохладное красное вино. Забыли о еде – как всегда, когда начинаем обсуждать мечты. Живописуем детали будущих празднеств. Распределяем комнаты между гостями, приехавшими к нам в Кемер. Продумываем меню будущих завтраков-обедов-ужинов, учитывая известные нам предпочтения друзей. Оли и Гали из Украины, Насти и Оли из Беларуси, Рашада, Севды, Рауфа из Баку, Сэма и Наоми из Лондона, Кати, Танюши из России... Искренне хотим всем угодить. Как-то по-детски, с забавным рвением. Наши друзья – частички нашего счастья...

6

...Когда слушаю ее смех, мне кажется, что все голуби Стамбула взмывают в ясно-голубое небо...

Приближается ноябрь, и мы чаще вспоминаем о плодах гранатового дерева. Густо-красных, по-настоящему южных, брызжущих рубиновым соком. С появлением в продаже заветных кисло-сладких плодов, мы с Зейнеп уже игнорируем другие фрукты. Обожаем гранатовый сок: кровавый, изысканный и приторный, с проскочившими осколками зерен. В холодные месяцы укрепляем им иммунитет. Пьем по большому бокалу ежедневно, добавляя чуть сахарного песка. Еще маринуем гранатовым соком баранину – жирность становится умеренной, появляется кисленький привкус...

Гранаты покупаем у старичка Сулеймана. Он много говорит, заглатывая окончания. Насыщает разговор незнакомыми стихами. До сих пор не можем понять – он их предварительно заучивает или сочиняет на ходу? Голубоглазый Сулейман снабжает гранатами три центральных стамбульских базара. Тетушка Нилюфер помогла отыскать домашний телефон талантливого торговца, проживающего в деревушке близ Измира[10]. Теперь Сулейман, привозя с сыном очередной урожай в Стамбул, обязательно заглядывает к нам. Оставляет три мешка отборных гранатов. Мы так сдружились, что каждый раз, помимо долгожданных плодов, Сулейман привозит нам гостинцы: чай из высушенных цветов гранатового дерева или мешочек анардана. Знаменитую индийскую приправу Сулейман умудряется готовить, не выезжая за пределы Турции. Семь лет назад посадил специальный сорт дикого граната. Зерна его недоспелых плодов в течение 64 дней сушит под солнцем, потом ссыпает их по темным шелковым мешочкам. «Не забудьте обжарить анардану на сухой сковороде перед использованием. Иначе не почувствуете магии приправы, а она, кстати, укрепляет любовь...» – предупреждает старичок, заговорщицки подмигнув глазом...

Когда я лечу в Стамбул из Баку, всегда привожу старичку Сулейману литровую бутылку домашнего наршараба – знаменитого азербайджанского соуса к мясным блюдам, который готовится из уваренного гранатового сока. Тот радуется. «Признаюсь, пару раз пытался состряпать наршараб в Измире – и не получалось. Сворачивался. Совсем другой вкус, густота не та. Наверное, наршараб можно приготовить только из плодов, пропитанных дыханием гилавара[11]. Так?» Киваю в ответ, протягивая сыну Сулеймана деньги за свежие гранаты...

Зейнеп пьет гранатовый сок на протяжении всего года. В жаркие месяцы покупает в пачках, в холодные наслаждается свежевыжатым. У любимой часто понижается гемоглобин. Обращались к врачам – те разводят руками: «Пациентка Четин здорова, патологий не обнаружено». Говорят, периодическое снижение гемоглобина – наследственный фактор. Действительно, моя будущая теща с детства страдала легкой формой анемии. Лечилась гранатовым, бурачным соками, грецкими орехами, зелеными яблоками. Отказывалась от лекарств. После рождения Зейнеп у Гёзде-ханым недомогания прошли так же неожиданно, как появились...

Ежедневно выжимаю ей пол-литра гранатового сока. Наливаю в бутылку, ставлю в холодильник. Вернувшись из института, Зейнеп выпивает приготовленный сок. «Веришь, он не надоедает. И с желудком нет проблем: такое ощущение, будто пью не сок, а недостающую кровь. Может, я скрытый вампир? У-у-у-у, берегись, я ужас, летящий на крыльях ночи!..» Хохочет в трубку, забавно рычит. Выбегаю в редакционную курилку, сдерживая смех: «Так уж и быть, родная. Сегодня же вечером стану твоей жертвой. Добровольно...» – «Отлично, мишуня. Пойду поглажу свой черный шелковый плащ. Вампиры, кажется, в плащах появляются, да?» – «Не знаю, я пока из вампиров только тебя встречал...»

Она смеется, интересуясь, что приготовить на ужин... А я готов отдать ей всю свою кровь, до последней капли – лишь бы оставалась рядом. Лишь бы всегда звонила мне на работу, заливисто смеясь. Когда слушаю ее смех, мне кажется, что все голуби Стамбула взмывают в ясно-голубое небо. Когда слушаю ее смех, у меня уходит земля из-под ног. Погружаюсь в пучину настоящего счастья, которое, как известно, не купишь ни за какие деньги... Хочу записать ее смех. Загрузить в айпод, слушать в минуты вынужденных разлук. Нет, это лишнее – зачем нужна запись, когда могу послушать живую Зейнеп? Стоит набрать заветные цифры, и на том конце провода отзовется самый прекрасный голос на свете. Разве это не счастье?..

7

...Каждая встреча с родителями любимой для меня как первая...

Пока Зейнеп занята чечевичной чорбой[12], я взялся за приготовление горячего. Сегодня удивим гостей блюдом из кухни, далекой от восточной. Венгерской. Правда, её в Турции не очень жалуют, так как большинство блюд готовится из свинины – запретного мяса для мусульман. Поэтому выбрали самое нейтральное венгерское горячее: говяжий пёркёльт. Специально для него съездили в магазин специй за дорогущей сладкой паприкой с солнечных равнин венгерского Сегеда. Кстати, когда-то этим древним городом владели турки. Если верить легендам, именно турецкий султан, большой любитель приправ, приказал посадить на окраине Сегеда редкие сорта перца. Так у венгерской кухни появилась своя королева – паприка...

Мелко нарубленный лук подрумяниваю на подсолнечном масле. Посыпаю сверху тремя столовыми ложками паприки, сорт которой венгры называют «сладкой благородной». Как только лучок потемнел под чарами приправы, добавляю нарезанную кубиками говядину. В течение пяти минут обжариваю на сильном огне, после чего заливаю мясо полустаканом воды с десятью каплями лимонного сока. Следом кладу мелко нарезанный помидор без шкурки, чуть-чуть чесночка, тмина, майорана. Солю и тушу 40 минут под закрытой крышкой на маленьком огне. Периодически подливаю воды, чтобы пёркёльт не высох. Ближе к готовности, когда говядина смягчилась, добавляю нарезанный полосками стручок перца, лучше не острого. Подливаю немного воды, тушу еще 15 минут. Пёркёльт готов! Осталось придумать гарнир: рис с кардамоном или вареный картофель. Хм, какой выбрать?..

В дни священного месяца Рамазан часто приглашаем близких на ифтар[13]. Весело проводим вечера в шумной компании. Приятно видеть, как любимые тобою люди с аппетитом уплетают приготовленное. Вдохновляет... Нас тоже почти ежедневно зовут на ифтар. Желудки уже бунтуют от вечерних перегрузок. Стараемся есть мало, ограничиваем мясо, налегаем на овощи. У турок считается неприличным на ифтаре отказаться хотя бы попробовать блюда, приготовленные хозяевами дома. Для любого соблюдающего пост накормить как можно больше родных и бедных – благое дело. Тем самым он заслуживает саваб – награду от Аллаха. Поэтому многие турецкие семьи в период Рамазана часто собирают гостей к вечернему столу, а в дневное время раздают продукты бедным соседям или знакомым...

Мы с Зейнеп пока не соблюдаем орудж[14]. Для нас это не дань моде или желание быть как все. Каждый должен добровольно влиться в религию, внять наставлениям Аллаха. В исламе принуждение – грех...

В месяц Рамазан Стамбул, как и вся Турция, преображается. Люди становятся еще душевнее, милосерднее. Объединяются, протягивают нуждающимся руку помощи. Ближе к началу ифтара прямо на улицах устанавливают палатки Рамазана, куда могут зайти поесть все желающие, соблюдают они пост или нет. Помимо палаток на корабле, стоящем на стамбульском причале Ускюдар, бесплатным ифтаром ежедневно кормят двадцать тысяч человек. Выстраивается длинная очередь из нищих, сирот, инвалидов...

Многие, не успев доехать домой, открывают ифтар прямо в общественном транспорте. Выслушав вечерний азан[15], достают из сумок имеющуюся еду. Булочку или яблоко. Сок или мясной пирожок. Делятся с соседями... Рамазан творит чудеса. Не раз наблюдал, как обозленные люди с наступлением священного месяца меняются. Становятся мягче, добрее, терпимее...

Провожая гостей, мы уже валимся с ног. Приятная усталость. Айдынлыг посапывает на диване, свернувшись калачиком. Зейнеп моет посуду. Я вытираю, убираю в шкаф. Она говорит, что завтра у нее тяжелый день – после института должна бежать домой. Помочь матери приготовить салаты, долму, пудинг. Гёзде-ханым пригласила на ифтар подруг, коллег по работе. «Кстати, ты не забыл, что мама и тебя ждет? Завтра к семи будь у нас. Хотя нет... Приходи пораньше. Поможешь. Заодно и с отцом поближе познакомишься...» Я смущенно улыбаюсь, осознавая важность ужина в компании тестя. Это не первая встреча. Но каждая встреча с родителями любимой для меня как первая. Волнуюсь...

8

...Женщина должна помнить о правилах игры, когда мужчина о них забывает...

Моя эмоциональность – мой порок. Угольки эмоций постоянно тлеют. Стоит дунуть ветру какого-либо события, они разгораются и могут обжечь окружающих. К сожалению, провоцирует меня часто что-то неприятное, поэтому и всплески жутко болезненны. И для меня, и для близких людей. Когда плохо, кричу, когда хорошо, молчу. Почему не наоборот? Почему многое происходит не так, как мы этого хотим? Не обязательно хуже или лучше, а именно по-другому...

Моя мама увлечена астрологией. Сама она Скорпионша, к эмоциональности младшего сына привыкла. «Знаешь, как астрологи характеризуют мужчин, рожденных в год Крысы? Одним словом: агрессия... Тебя не переделать. Молодость здесь ни при чем, ты такой по природе. Эмоциональный, но быстро остывающий. В принципе это нормально – мы же восточных кровей... Когда ты начинаешь рвать и метать, я соглашаюсь, молчу, заметил? Знаю ведь, что через полчасика ты остынешь... Женщина должна помнить о правилах игры, когда мужчина о них забывает. И Зейнеп передай...»

Когда поднимают голову черные эмоции, не жалею о сказанном. Осуждаю, упрекаю, нападаю, не видя в себе ни малейшей вины. Всячески защищаюсь, отталкиваю от себя обвинения. Главная цель – защититься... Жалуюсь тете Мялахат на излишнюю эмоциональность. Она, надкусывая темно-синюю матовую сливу, скептически качает головой: «Да уж... Конечно, агрессия – не лучшее проявление эмоций. Но поверь, у тебя в характере так много положительных качеств, что они с лихвой покрывают отрицательные. Не переживай, kuzum benim[16], все не так плохо... В мужчине должен быть характер. Харизма – это не только мягкая притягательность. Куда же без резких красок?!»

С годами научился если не сдерживать эмоциональные всплески, то контролировать. Если чувствую, что закипаю, быстро покидаю «место происшествия», захватив айпод с пачкой сигарет. Спешу к Босфору. Рвусь через дорогу на красный свет, задеваю прохожих, отделываясь беглым «пардон». В такие мгновения мне не нужны любопытные собеседники с задатками бытовых психологов. В такие мгновения я хочу... глубоко дышать. Чтобы морской воздух захватывал, проникал внутрь, топил. Очищал. Босфор исцеляет...

Слушаю великий пролив, время от времени обращаясь к наушникам айпода. Одна песня навсегда стала для меня лекарством от душевных ран. «Crepuscular Solidao» Цезарии Эворы. Богини полных сердец. Великой женщины с открытой душой. Она дарит надежду и тогда, когда надежда скрывается за тучами реальности. Ее морны[17] не смывают горечь пережитого. Эвора учит принимать себя в разных ситуациях жизни. Хочется плакать, плачь. Хочется кричать, кричи. Хочется смеяться, смейся. Только люби – и в первую очередь люби в себе душу. Тогда она обязательно притянет к себе родственную душу. Ту самую половинку, в поисках которой мы все проводим многие годы...

Цезария достает из глубоких внутренних колодцев те заледеневшие камешки, которые я сам когда-то туда бросал, перегнувшись через заросший мхом барьер. Если сумел достать, значит, сумел принять себя. У меня с недавних пор получается... Цезария объединяет сердца, бьющиеся в одинаковом ритме. Когда слушаю ее «Tchintchirote», пишу эсэмэску Тане, хотя между Турцией и Пермской областью тысячи километров. Она отвечает со светлой грустью: «Цезария – это именно та детская тоска по морям и кораллам, которой не суждено утолиться, но от этого она не утихает...» Когда слушаю «Besame Mucho», пишу эсэмэску Зейнеп. Она отвечает с одухотворяющей любовью. Строками из той же «Besame Mucho»: «...Хочу, чтобы ты был очень близко... Хочу смотреть в твои глаза... Хочу видеть тебя рядом... Целуй меня, целуй сильнее, потому что я боюсь быть с тобой и боюсь потерять...»

...Португало-турецкий коктейль исцеляет. Буря внутри стихла. Я прощаюсь с Босфором, отключаю айпод. Тишина. Возвращаюсь домой. Почему разозлился? Почему не смог отнестись проще к сложному? «Когда хочется плакать, плачь. Когда хочется кричать, кричи». Ответ ли это или самовнушение? Какая разница. Всё проходит...

9

...Радость – это вера в лучшее тогда, когда лучшее видится худшим...

«Не познав одиночества, не оценишь любовь». Слова моей бабушки Лале – любительницы крепких сигарет, ненавистницы золотых украшений, заядлой автомобилистки, почитательницы абрикосового вина. «Волчонок, запомни, каждый может найти любовь. Это не так сложно. Знаешь, что действительно сложнее сложного? Разглядеть любовь в запутанном клубке чувств, уберечь ее от штормов разочарований...»

Лале не читала книг великих писателей. Отучилась девять классов, рано вышла замуж, целиком посвятила себя семье. «Мудрости научила жизнь. Била, изводила, закаляла, но учила. Я зло рано узнала, а в добро поверила поздно. Думаешь, я не хотела другой жизни? Хотела. Судьбу не перепишешь. Не жалуюсь. Горжусь. Я отыскала настоящую любовь – твоего деда. Ради нашего счастья готова была биться до последнего вздоха...» Жаль, Зейнеп не посчастливилось познакомиться с Лале. Любимая многому смогла бы научиться у нее. Ну, как минимум делать волшебное абрикосовое вино с добавлением мускатного ореха... К сожалению, я сам в полной мере не «напитался» мудростью, знаниями бабушки. Зато получил от нее самое важное: научила верить в любовь всегда. Даже когда земля под ногами раскалывается на части и одиночество кажется беспросветным. «Повод для грусти всегда найдется. Нужно уметь радоваться. Однако радость – это не просто улыбка на лице. Радость – это вера в лучшее тогда, когда лучшее видится худшим... Я запутано говорю, с годами поймешь...»

До сих пор вижу перед глазами Лале, хотя понимаю, что ее больше нет. Она там, на небе. С наслаждением курит очередную сигарету, сидя на пушистом облаке. Там ей спокойно, просторно, светло. А я по-прежнему прихожу на ее могилу с букетом тюльпанов, которые она каждый год сажала в саду. Говорят, ушедшие слышат слова, читают мысли, чувствуют запахи. Бабушка, я уверен, что ты вместе со мной вдыхаешь аромат твоих любимых цветов...

* * *

«Привет, бабуль. Это я, твой сентиментальный волчонок. Ты меня всегда так называла, помнишь?.. Я знаю, ты рядом со мной. Я знаю, ты читаешь мои мысли, потягивая любимые «Мальборо». Веришь ли, я часто чувствую запах твоих сигарет. Веришь ли, и курю, как ты – с каким-то забавным аристократическим изяществом. Не зря ты постоянно говорила, что мы одной крови... Сегодня захотелось написать тебе письмо. В День твоего рождения. Мог бы и мысленно сформулировать, но почему-то захотелось изложить все на бумаге. А ведь я никогда не писал тебе писем. Чаще болтали по телефону. Часами. Ты спрашивала о Босфоре, а я просил тебя спеть. Грустные баллады о потерянной любви хрипло-меланхоличным голосом. Помню, я пообещал, как только разбогатею, непременно арендую студию для записи твоих песен. Планировали выпустить диск на твое 75-летие. Я получил деньги, но потерял тебя. Песни остались в воспоминаниях. Жалею...

Но знаешь, бабуль, я счастлив! Люблю и любим. Нашел половинку. Она так же, как и ты, обожает серебро, завороженно слушает море. Если у нас родится дочь, назовем ее Лале. Обещаю... Бабуль, знаешь, чего мне не хватает? Теплоты твоих рук. А помнишь, как я рыдал, уткнувшись головой в твои колени? Ты перебирала пальцами мои волосы, шептала на ухо: «Все проходит... Запомни, реки не высыхают. Они просто уходят под землю, вновь оживая где-нибудь в другом месте. И ты вытерпишь. Снова оживешь, как река...» Порою хочется обнять тебя, по-детски выплакаться. С тобой не нужно быть сильным, выносливым. С тобой я был, буду другим. Ты умеешь разгадывать души... Бабуль, я сейчас в том городе, где ты так хотела оказаться. Стамбул помнит юную Лале. Он запоминает всех, кто прикасался к нему искренней любовью. Я и ты – частички города души. Мы здесь вместе. Навсегда... Через несколько дней приеду в Баку, отнесу письмо на твою могилу. Положу на видном месте. Придавлю камнем, чтобы ветром не унесло. Внутрь вложу еще лепестки тюльпанов. Прочти и ответь – хотя бы мысленно... Скучаю. Люблю. С днем рождения, моя цветочная Богиня! Целую, твой сентиментальный волчонок».

10

...Любовь грозит разрушением тому, кто, любя ближнего, забывает о любви к самому себе...

...Признаюсь Зейнеп в любви. Ежедневно. Если есть возможность, ежечасно. Объясняю, шепчу, доказываю, повторяю. Неизменным «люблю» дополняются повседневные «доброе утро», «удачного дня», «сладких снов». Обращаюсь к ней и по имени, но в основном «любимая». Хочу, чтобы она постоянно помнила о том, как дорожу ею. Любящие люди должны подпитываться своей же любовью. Вдыхать друг в друга душевный кислород, которого нам, жителям безжалостно ритмичных мегаполисов, катастрофически недостает. Говорят, любовь порою разрушает – ошибочное обобщение. Настоящая любовь только возрождает. Оживляет, поднимает на ноги, заставляет улыбаться, изучать облака на ясном весеннем небе. Любовь грозит разрушением тому, кто, любя ближнего, напрочь забывает о любви к самому себе... Временами страх оттеняет мою любовь – страх потерять с трудом найденное. До сих пор боюсь сказать ей, что она стала моим воздухом. Кислородом. Вдруг эти слова напугают ее? Вдруг превратят искренность между нами во что-то хрупкое?..

Да. Зейнеп – мой воздух. Убеждаюсь в этом, когда смотрю в родные глаза, прислушиваюсь к теплому дыханию. Она перестала быть для меня загадкой. Разгадана. Но интерес к ней не остыл: теперь хочется наблюдать за ней, видеть рядом, мазать ее губы душистым медом, когда она, застудив горло, сильно кашляет. Согревать ее холодную ладошку в своей руке, вдыхать жасминовой аромат ее волос... Нет необходимости высказывать всю любовь – кое-что можно попридержать в себе, бережно хранить, выражать не словами. Лучше – поступками, прикосновениями, ласками, поцелуями. Один страстный поцелуй может сказать больше любых слов. Одно нежное прикосновение порою доказывает недоказуемое. Одна горячая ласка иногда объясняет необъяснимое. Любовь – многогранна. Она у каждого своя. Чужая может показаться странной, но для ее обладателя она остается самой очаровательной. В любви нет теорем, уравнений, задач, любви не нужно учить. Просто чувствовать, внутри. Где-то в области сердца...

* * *

Продолжаю писать книгу нашей любви. Глава за главой. Иногда на турецком, чаще – на русском. Благо Анна Павловна, моя русская бабушка по папиной линии, с детства учила меня «великому и могучему». Помню, как советовала читать Чехова ежедневно. Сегодня «Смерть чиновника», завтра «Хамелеон», послезавтра «Толстый и тонкий». До сих пор так делаю, чтобы сохранить свой русский. Сложно приходится, когда все окружение общается на турецком, азербайджанском языках. Пополняю имеющуюся базу чтением русских писателей, общением с русскими друзьями по телефону, в Интернете... Зейнеп с любопытством читает главы изо дня в день толстеющей книги, которую, наверное, поделю на две части. Главы на русском читаем вместе. Ложимся на диван, включаем диск Цезарии Эворы, запасаемся чипсами, пачками томатного сока. Читаю на русском. Перевожу на турецкий слова, которые она пока не выучила. Внимательно слушает. Иногда плачет, смеется, обнимает. «Как ты умудряешься так волшебно описывать привычную для нас реальность? Ты талантище, мишуня!» Зейнеп признается, что два дня назад показала одну из глав университетскому педагогу по технике журналистики. «Он обалдел, любимый! Посоветовал издаваться. Не только для того, чтобы люди узнали о твоем таланте, – ходжам[18] сказал, что такая книга может по-настоящему изменить чью-то жизнь к лучшему. Заставить поверить в любовь того, кто в нее не верит...»

Я слушаю, и мне приятно. В глубине души не верю в себя как писателя: я – журналист. Мне ближе лаконичные репортажи, заметки. Но Зейнеп настаивает, чтобы в ближайшее время я отправил пару глав в издательства. «Пока еще рано, любимая. Кого, кроме меня, тебя и моих друзей в Интернете, могут заинтересовать такие тексты?» Встает с дивана налить сока, говорит отвернувшись: «Все же попробуй. Ты ведь ничего не теряешь. И в Москву ехать не придется, отправим электронной почтой». Я притягиваю ее к себе. Целую в шею. «О’кей, обещаю подумать. Но не сейчас. Сейчас у нас есть дело поважнее, не так ли?»

11

...Будущие цели, якобы во имя которых ежедневно плетешься на работу, так и останутся будущими, если не начать осуществлять их в настоящем...

Однажды проснулся и сказал себе: «С сегодняшнего дня все будет иначе». Было самое заурядное утро в Баку. Блики солнца на простынях, гомон суетливого проспекта из открытого окна, истерика занудного будильника, прохладные тапочки, как всегда отползшие под кровать... В то утро магического озарения не произошло: просто решил, что в будничном потоке больше жить нельзя. Осточертело провожать дни, похожие друг на друга, как однояйцевые близнецы. Будущие цели, якобы во имя которых ежедневно плетешься на работу, так и останутся будущими, если не начать осуществлять их в настоящем. Надеюсь, я все вовремя осознал. К тому моменту на моем банковском счете было четыре с половиной тысячи долларов – копил на автомобиль. Ну что ж, неплохой капитал для старта новой жизни. Надеюсь, хватит на первое время... Решил плюнуть на работу, автомобиль и прочие тривиальные цели заезженного офисного работника, променявшего низкооплачиваемое призвание журналиста на высокооплачиваемую работу пиар-менеджера. Сегодня же поеду в офис, напишу заявление об уходе – «в связи с желанием начать жизнь заново». Жизнь заново. Звучит легко и звонко. На самом деле все, конечно, сложнее. Зато игра стоит свеч... Отыскал тапочки, ласково пожурил их и – в душ. Оделся в хороший костюм от Зенья, купленный на распродаже. Классические туфли «Кларкс», приобретенные с предновогодней 30%-й скидкой. К чему только так «намылился»? Кому пускаю пыль в глаза?..

Я ехал в такси, вспоминая Стамбул. Перед глазами оживали картинки города моих предков. Города, куда и раньше планировал переехать навсегда, – после покупки авто, погашения кредита, приобретения последней модели стиральной машинки со всеми необходимыми навыками и приятным голосом, возвращения долга в размере двух с половиной тысяч долларов. Наверное, так и не добрался бы до Стамбула, если бы не нашел силы (слюни?) плюнуть на рутину «высокотехнологичным» плевком... Так вот. Спустя час написал заявление, получил расчет, попрощался с шефом, поблагодарил за лицемерные «желаем удачи». Вдохнул воздух свободы на пороге офиса. Ощущение свободы! Даю себе слово в ближайшее время дышать исключительно Босфором. Даю слово и в итоге сдерживаю его... Изменить можно все. Главное – суметь плюнуть на рутину нескончаемых проблем, пообещать себе мечту. Обещания самому себе, как правило, наиболее категоричные – потому что врать себе не хочется. Особенно когда тебе частенько врут окружающие...

Заглянул в любимую кофейню «In Fashion», недалеко от набережной. Покурил, съел шоколадно-малиновое пирожное. Позвонил другу, которому вдруг захотелось вернуть долг срочно. Купил газету с объявлениями, в разделе «Образование» нашел преподавателя турецкого. Всегда было желание усовершенствовать родной, немного подзабытый язык, но работа не оставляла времени. Теперь все будет иначе. Стамбул, скоро встретимся, слышишь?..

Долгожданная встреча произошла спустя три месяца. Данное себе обещание выполнено. Моя жизнь началась заново – со шлейфом побед и разочарований, с эйфорией, ударами в спину и поисками близости. Жизнь заново рука об руку с верой. С нуля, с нулем на счету, но зато с открытым доступом ко всем ресурсам надежды... Изменить устоявшееся мало-помалу не получится. Единственный способ – отрубить. Поверить в возможность невозможного. Да, и банальные истины помогают. «Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть» ...

* * *

У нас с Босфором юбилей – пять лет со дня знакомства. Пять лет со дня, когда я убедился, что счастье может быть длиннее одной вспышки. Зейнеп объясняет нашу возвышенную дружбу с Босфором астрологическим «благословением»: «У вас одинаковые стихии, водные знаки...» Улыбаюсь. «Может быть... Но по-моему, не это главное. Наша с Босфором дружба – это такое особое общение, когда молчание красноречивее любой беседы». Она понимает суть моих слов, ведь Босфор – родник и наших чувств... Турки уверяют, что великий пролив может вдохновить даже самого отчаявшегося художника. Это очень справедливо. Дыхание Босфора пропитано свежестью веры в себя. Рядом с ним самые туманные мечты обретают реальные черты... Босфор – целитель. Помогает отпустить прошлое, принять настоящее, избавиться от боли... Сегодня, в юбилей нашей дружбы я напишу ему письмо с поздравлениями. Подарю миниатюрный парусник, пусть он причалит прямо у сердца... Находиться близко к сердцу Босфора – честь. Поверь мне, Друг, и перестань скромничать...

12

...Встретить на Востоке человека, не признающего свой род, так же сложно, как обнаружить жизнь на Марсе...

Восток – это не только дурманящие специи, золотисто-шелковые парчи, зажигательные танцы живота на узорчатых коврах-самолетах, драгоценные камни из расписных сундуков со сказками. Восток – это еще и бесконечная череда родственников со сложными именами, открытыми сердцами, поразительной прямолинейностью, колоритной внешностью. Встретить на Востоке человека, не признающего свой род, так же сложно, как обнаружить жизнь на Марсе...

Родственники для восточного человека – близкие люди, готовые искренне радоваться и плакать вместе. Не зря говорят: «Выходишь замуж за мусульманина и в подарок получаешь всю его родню». Мои родственники – длинный караван самых разных личностей. И каждый из них внес лепту в мое становление. Двоюродная тетя Амина кормила грудью, когда у матери пропадало молоко. Дядя Каракурт учил аккуратно бриться, когда первые усики трогательно пробивались на моем взрослеющем лице. Тетушка Чаглайан подарила миниатюрный Коран в зеленом чехольчике, заботливо пришив его к краю моей подушки со словами: «Пусть Аллах оберегает сон нашего малыша». Кузен Булут впервые пошел со мной подсматривать за красавицей-соседкой, которая не до конца задергивала занавески в спальне...

Каждый родственник – маленькая или большая частичка меня. С ними не нужно быть прилежным, сдержанным в эмоциях, непременно галантным, цитировать Низами[19] во время чаепития или исполнять Гаджибекова[20] на фортепиано. С родственниками я такой, какой есть. Смешно рисоваться перед людьми, помнящими тебя с младенчества... Восточные родственники – это люди, которые постоянно находятся рядом, как минимум душевно. Участвуют во всех актах твоей жизни, не удаляясь даже во время антрактов. Однако участвовать не значит вмешиваться...

Восточные родственники стремятся быть полезными. Если подхватил простуду, то тетя Абия специально приедет напоить травяным чаем от температуры, сладким дошабом[21] от кашля. Если полицейские отняли права за нарушение, то двоюродный брат Орхан, следователь в городской прокуратуре, начнет хлопотать, чтобы забрать «корочку» без затрат. Если дома сгорела проводка, то дядя Девран примчится на помощь хоть поздней ночью... Чтобы тебя любили родственники, нужно любить их. Это единственное условие. «Будь верен семье, и все будут верны тебе» – слова прабабушки Пярзад, всплывшие в памяти...

Кажется, 80 процентов моих родственников – женщины. В основном тетушки по маминой линии. Шумные толстушки с белоснежно-ватными телами, беспокойными глазами, густыми волосами, окрашенными хной. Они одинаково хорошо умеют плакать и смеяться. Оптимистки, хотя и склонны к меланхолии. Верят в Аллаха, совершают намаз, но и не покрываются, любят посплетничать, пострелять у меня сигареты, чтобы подымить тайком от мужей. Мои любимые женщины... Гордые, сильные, практичные. Знаю их запахи: тетушка Дильбер пахнет лепестками белых роз, тетушка Джавахир – цветами апельсинового дерева, а сентиментальная Мялахат источает аромат розовой магнолии...

Большинство моих тетушек – ноябрьские Скорпионы. Поэтому для меня предпоследний месяц года самый затратный: покупаю подарки, чтобы обрадовать, удивить, восхитить. Когда они целуют меня шесть раз вместо принятых двух, будто заново рождаюсь – становлюсь более сильным, стойким, жизнерадостным. Мои тетушки – мои ключи к могущественной силе... И я рос в окружении этих обычных женщин, переживших множество побед, потерь. По темпераменту они похожи на итальянок. Мои тетушки – ракеты дальнего действия, единственные в своем роде женщины-мужчины. Разборчивы. Прежде чем сделать один шаг вперед – делают десять шагов назад. Моя мама – такая же. Для сыновей-дочерей своих сестер она та же женщина-богиня – лучший советчик, внимательный слушатель... И конечно, все они ждут мою свадьбу. Ждут моих детей. «Ты даже не переживай, мы поможем Зейнеп. Воспитаем. Из девочки вырастим настоящую женщину, из мальчика настоящего мужчину. Не волнуйся, дяди тоже будут рядом». Смотрю я на них, затем заглядываю в себя и убеждаюсь, что сильным меня сделали именно они...

13

...Отсутствие наивности – понимание того, что в современной реальности покупается и продается многое...

Скоро четверть века исполнится, а наивность все еще живет во мне. Ютится же где-то, наблюдает, закатывает, должно быть, глазки, обмахиваясь веером. По временам прорывается наружу, в отношении к некоторым жизненным явлениям. Хочу избавиться от этой занозы – мешает. Современный ритм требует умения вовремя взять ситуацию под контроль. А наивность заставляет мягче, сердечнее воспринимать жесткое и сложное. Наивность ублажает душу, да и разум изменяет. Думаю, верить в то, что один человек в силах изменить мир, это наивно. Отсутствие же наивности – понимание того, что в современной реальности покупается и продается многое...

В сущности, всю эту наивность из меня давно должна была выколотить жизнь. Когда получал удары в спину от верных друзей. Когда оставался без гроша в чужом мегаполисе, не имея возможности получить работу даже официанта. Когда давал в долг последние деньги и не получал их обратно. Но оказываясь в таких ситуациях, я никого не винил, кроме себя. Этот «ответ наивностью на жестокость» должен как-нибудь называться в психологии... Со временем многое изменилось: я стал жестче, теперь мы с миром чаще на равных. А впрочем, продолжаю верить в то, что на одного плохого человека приходится двое хороших, и что все меняется в лучшую сторону, и все сложности носят временный характер...

Сейчас самая лучшая поддержка для меня – она. Зейнеп – мой двигатель. Твердо стоит на ногах. Она всегда рядом, нежно подталкивает меня в нужную сторону. «Ты слишком мягкий! Слава Аллаху, под чужое влияние не попадаешь. Мишуня, учись отказывать людям, говорить «нет»... В принципе, я и не удивляюсь: твой знак зодиака говорит за тебя. Рыбка моя...» Я осознаю ее правоту. Не обижаюсь, наоборот – доверяюсь. Полагаюсь на нее со спокойной душой...

* * *

По вечерам выходим на Истикляль джаддеси[22] – почувствовать вечерний ритм центрального Стамбула, послушать уличных музыкантов, посидеть в шумных клубах без дверей, непременно зайти в книжные магазинчики. Редко возвращаемся домой без какого-нибудь нового романа. Мы с Зейнеп настоящие запойные читатели: читаем везде, всегда. В транспорте, в парках, во время перерывов, дома. Книжки в мягких переплетах – наши верные спутники. Она любит классику, я – современную прозу. Она – поклонница Остен, Вулф. Я – поклонник Гари, Мураками, Мердок. Помимо «любимчиков», покупаем и других авторов, для знакомства. Харрис, Хёга, Гавальду, Леви. Она может плакать над книгой, я прослезился один раз в жизни: над «Обещанием на рассвете» – гениальной книгой душевного Ромена Гари... Она читает исключительно в сидячем положении. Дома – в кресле. Поджав под себя ноги, накрывшись пледом, с дымящейся кружкой яблочного чая рядом. Я же погружаюсь в книжный мир, устроившись на кровати, обложившись подушками, зашторив окно, включив лампу на тумбочке. Компанию мне составляет Айдынлыг. Развалится рядом и клянчит с жалобной мордой сырные чипсы...

Дарим друг другу закладки. В прошлом году Зейнеп подарила мне матерчатую, с вышитым рисунком чаек над Босфором. А я ей – картонную, с плюшевой головой Мардж Симпсон на верхушке. Каждая книга – это частичка нашей истории. Когда читал «Ради Бога, не двигайся» я звонил к ней из Тбилиси, умолял вытерпеть разлуку, признавался в любви. Когда она дочитывала «Невыносимую легкость бытия», написала мне эсэмэс: «Мишуня, готова стать твоей женой, хотя официального предложения пока не поступало». Когда Зейнеп зачитывалась второй книгой о Гарри Поттере, то позвонила мне со словами: «Ты самый лучший волшебник на свете. Смог меня сделать счастливой...» А я ответил, что наша дочь будет похожа на замечательную Гермиону... Вчера, купив «Стамбул» Памука, она прислала мне эсэмэску: «Надеюсь, очень скоро куплю твою книгу о нас. Не забудь отправить рукопись в издательство. Твоя З.» Я написал в ответ: «Уже отправил, любимая. Держи кулачки. Кстати, название тоже придумал. «Сладкая соль Босфора»... Красиво, да?»

14

...Твои мечты – мои мечты...

Выходили из супермаркета, когда полил летний дождь. Неожиданно, мощно, безжалостно. Разогнал дневную жару, наполнил воздух прохладной тяжестью. Захотелось дышать. Жадно, ненасытно, с аппетитом. Притянул Зейнеп к себе: «Вон такси – побежали!» Сорвались с места. Перескакиваем через теплые лужи. Я зажмуриваюсь, она отважно поднимает лицо к небу. Приобняв Зейнеп за талию, направляю ее к такси. До желтой машины осталось пять-шесть шагов, а она вдруг резко остановилась, тоскливо взглянула в бежево-серое небо, потом повернулась ко мне. На ресницах любимой дрожит дождевая пыль. Белая кожа приняла матовой оттенок. Волосы прилипли к лицу. Салатовая майка намокла, потемнев...

«Знаешь, милый, в детстве у меня была мечта – станцевать под летним дождем на берегу моря... Пока мои сверстницы грезили о куклах, я мечтала о танце под дождем. Именно летним, он в Стамбуле льет редко... Ладно, побежали! Не обращай внимания». Но я не могу сдвинуться с места. Я должен здесь и сейчас исполнить мечту Зейнеп!

«Родная, подожди здесь... Секундочку...» Беру из ее рук коробку с баклавой, запихиваю в один из своих пакетов. Спешу обратно в магазин, обращаюсь к девушке за стойкой: «Пардон... Вам не сложно будет последить за нашими продуктами? Минут десять... Это срочно... Прошу вас!» Удивленная продавщица в вишневой униформе услужливо кивает. Выбегаю из супермаркета, хватаю любимую за руку, увлекаю ее в сторону набережной. Благо находимся в центре Стамбула: переходишь трассу и оказываешься у Босфора. «Куда это мы? Поехали домой, потом не найдем свободного такси... Эй, да ты слышишь?» – «Потерпи! До мечты – несколько шагов».

Переходим дорогу. Вот он, Босфор. Наш Друг обожает летний дождь. От восторга пролив меняет нежно-синий цвет на голубовато-зеленый. Останавливаемся. Торопливо целую Зейнеп в губы и отхожу на шаг назад. Кланяюсь как можно галантнее: «Мадемуазель, разрешите пригласить вас на танец». Она смеется: «Твоя мадемуазель похожа на мокрую курицу. Но шанса потанцевать с таким кавалером не упустит...» Протягивает в ответ руку. Танцуем на безлюдной набережной. Рядом только Босфор. Над нами – летний дождь. Звучит классическая мелодия, но услышать ее могут только влюбленные. Кружимся в танце, наслаждаемся музыкой. Нам аплодирует Босфор. Я нашептываю Зейнеп: «Твои мечты – мои мечты... Люблю тебя». Она улыбается лучами настоящего счастья. Закрывает глаза. По щекам стекают капли. Слезы радости или дождь? Неважно. Мечты реальны...

* * *

По всей спальне разбросаны шнуры, объективы, чехлы, адаптеры, батарейки. На рабочем столе беспорядок не менее творческий: книги по фотомастерству, свежие номера «Вог», десятки CD-болванок, учебники Скотта Келби по фотошопу, распечатанные снимки. Целыми днями просиживает в Интернете. На фотосайтах, форумах об искусстве фотографии, страничках знаменитых мастеров кадра. Зейнеп увлеклась фотографией. Она всегда любила снимать. Получалось неплохо. А на днях я подарил ей Canon 30D, хорошую цифровую камеру для начинающих. Теперь она еще серьезнее относится к своему увлечению... Часто ходим на фотовыставки. Недавно посетили стамбульский вернисаж «Turkey Cinemascope» Нури Бильге Джейлана. Вот талантливый турок, прославившийся на весь мир! Я возвращался домой восхищенным, Зейнеп – вдохновленной. «Нури так по-особенному видит мир... В простых деталях разглядывает философию... Как же мне близки его работы...»

Я говорю, что она снимает не хуже. «Родная, хочешь правду? Я льстить не собираюсь. Тебе, конечно, еще надо набираться опыта... Но, поверь, ты не менее талантлива. Возьми хотя бы свои последние снимки – так Босфор еще никто не снимал. Я, во всяком случае, не видел...» Она опускает голову. Смотрит на новый Canon, болтающийся у нее на груди. «Твоя вера для меня очень важна... Спасибо, милый... Кстати, давай сегодня вечером тебя поснимаю? Как идея?» Я киваю: «Для меня это будет честью, госпожа Четин!» Взъерошивает холодной рукой мои волосы. «Хватит издеваться... Лучше подумаем о месте для съемок... В Эминёню[23] съездим?» На мне и на Босфоре набивает руку. Конечно, ее снимки с чисто профессиональной точки зрения могут быть небезупречны. Зато в каждой фотографии живет душа. По-моему, без этого в фотоискусстве никуда...

Часть II

Письма из времени

Мне ночь не в ночь, мне в ночь невмочь,

когда тебя нету со мной.

Сон мчится прочь, сон мчится прочь,

беда в мой вступает покой.

(Строки из газели Низами Гянджеви.

Перевод К. Липскерова)

1

...Разлука замедляет время...

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 05 Марта 2007 12:57:34

Тема: Seni seviyorum...[24]

Я тебя люблю. Письма в месяцы разлук буду начинать с этих десяти букв. Как бесстрастно писать «привет», когда сердце переполнено чувствами, связано обстоятельствами?.. Очень скучаю. Скучаю по твоему голосу, по ласковому «мишуня», по мочкам ушей, которые безумно люблю целовать... Вчера видел во сне твои губы. Попытался прикоснуться к ним. Не получилось. Нас разделило прозрачно-холодное стекло. Стекло разлуки... Тяжело работать. Вчитываюсь в документы и не могу вникнуть в суть. Мысли заняты тобою. Десятки раз за день проверяю имейл, постоянно прислушиваюсь к мобильному. Жду от тебя письма или эсэмэски. Хотя только сегодня утром целый час болтали по телефону – пока я ехал на работу по центральным улицам Баку, пока ты ехала в университет по центральным улицам Стамбула. Мы движемся в одном направлении – навстречу друг другу...

Каждую минуту думаю, где ты сейчас, чем занимаешься. На часах 12:40. Ты выходишь из университета, а я тебя встречаю у главных ворот. Вместе отправляемся обедать. На часах 17:50. Ты звонишь мне на мобильный. Интересуешься, вышел ли я из редакции и разогревать ли ужин. Я ненавижу есть без тебя. Это как есть, не имея желудка... На часах 21:10. Вместе выходим на вечернюю прогулку с Айдынлыг. Идем по набережной, общаемся с Босфором. Потом провожаю тебя до дома, где Гёзде-ханым ждет влюбленную дочь. На часах 01:05. Я отправляю тебе эсэмэску: «Сладких снов. Люблю». Спать отправляюсь только после твоего ответа: «Я тоже. Люблю, люблю, люблю... Спокойной ночи». Скучаю...

Часы наших разлук тягуче-резиновые, заметила, Зейнеп?! Разлука замедляет время. Часто проверяю батареи часов. Может, стрелка из-за них так сонно движется? Оказывается, не в батарейках дело. Как привыкнуть к разлукам? Мне не хватает тебя, любимая. Тысячи поцелуев... твой Э.

* * *

От кого: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 05 Марта 2007 17:24:15

Тема: Re:(1)Seni seviyorum...

Люблю еще сильнее. Письма в месяцы разлук буду начинать с этих пятнадцати букв. Буду добавлять «еще сильнее» всегда. Ведь тебе сложнее, чем мне. Ты находишься там, где наше настоящее не пересекается с будущим. Там нет Босфора, Айдынлыг, Ортакёя... и меня... Без тебя опустошаюсь. Пропадает все, кроме эликсира любви и желания ускорить ход времени. Но мы – выстоим. Хочу своими письмами вдохнуть в тебя веру, силу. Хотя... Помнишь песню Ажды Пеккан[25]? Ben aslında o gördüğün cool kadın değildim[26]... Это обо мне. Я тоже совсем не такая крутая и оптимистичная, как хочу выглядеть в письмах тебе. Мне в действительности ужасно тяжело. Зачем я это говорю? Ты же знаешь меня лучше всех...

Продолжаю учить русский язык. Сложно. Прилагаю все усилия. Мечтаю прочесть книгу о нас в оригинале, без твоего перевода. Хочу владеть русским самостоятельно. Хочу, чтобы мишуня гордился мною...

Айдынлыг сильно скучает. Вытянула из шкафа твой свитер. Теперь спит на нем, вдыхая твой запах. Наша с ней тоска одинаковая. Я сплю в твоей рубашке. В той желтой, купленной нами в прошлом году в Koton[27], помнишь? Она такая мягкая, нежная, пропитана твоим теплом. Готова носить ее постоянно. Мысли, желания, даже одежда – all about you[28]... Позавчера папа уехал в Германию по делам, на неделю. Ездили с мамой в аэропорт провожать его. Для меня это стало настоящим испытанием: не могу встречать-провожать кого-либо, кроме тебя... Не помню, как попрощалась с отцом. Возвращались домой, я плакала. Мама сказала: «Повторяешь мою судьбу... Нас с Эмрахом Судьба тоже испытывала разлуками...»

Возвращайся скорее, мишуня. От Босфора, Айдынлыг, Шинай тебе приветы. Тысячи прикосновений... твоя З.

2

...Если ты физически не рядом, то мысленно всегда со мной. Наши мысли – наше спасение...

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 07 Марта 2007 11:38:54

Тема: Re:(5)Seni seviyorum...

Я тебя люблю. Выдерживаю разлуку благодаря мыслям о тебе. О нас. Когда атакует отчаянье, защищаюсь обычным ежедневником. Расписываю в нем наши планы на будущее. По пунктам. Дописать вторую часть книги, сыграть свадьбу, купить домик в Кемере, завести вторую собаку (английского мопса), съездить в Прагу, отпраздновать там твой день рождения, отправить наших родителей на отдых в Рим, вырастить детей (двух дочерей)... Вчера на директорском собрании набросал сорок пунктов с планами. Сосредоточенно кивал директору, делая вид, будто записываю его занудные замечания. На самом же деле думал о нас. Если ты физически не рядом, то мысленно всегда со мной. Наши мысли – наше спасение...

В субботу ездил с Рашадом в Ленкорань[29]. Там у него, если помнишь, двухэтажный дом, оставшийся от покойного деда. Потрясающее место, Зейнеп! Приедешь в Баку, обязательно туда съездим. Сладкий воздух, трава по колено, низкое небо с ватными облаками, такая громкая тишина и уютная веранда, обвитая плющом. Описывать сложно. Надо видеть... У дедушки Рашада была апельсиновая плантация за домом. Целых два часа я гулял по цитрусовому царству, дышал ароматом цветущих деревьев. Нежно-кремовые цветы на фоне сочно-зеленых листьев. Волшебство. К письму прикрепляю несколько фотографий. Снять больше не смог, у фотоаппарата села батарея. Так злился, что забыл взять с собою зарядку! Неудивительно – ведь за всем этим всегда следила ты, любимая.

Скучаю... Как приеду в Стамбул, подарю тебе апельсиновое деревце. Смотритель дачи заверил, что оно прекрасно будет расти и в домашних условиях. Надо только не забывать с наступлением зимы держать дерево в холодной светлой комнате, желательно у восточного окна, и сокращать полив с приходом октября. Покопайся в сети, поищи дополнительные материалы по уходу. Будь готова. Скоро станешь «цитрусовой королевой»... Вечером заходи в MSN. Кстати, ты сдала ли экзамен по философии? Тысячи поцелуев... твой Э.

* * *

От кого: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 07 Марта 2007 15:24:15

Тема: Re:(6)Seni seviyorum...

Люблю еще сильнее. Читала письмо, плакала. Перечитывала строки про планы, закурила. От тоски. Не волнуйся, я, как и прежде, курю редко – только когда эмоции затопляют разум. Ты вроде не был против «иногда», да?..

Экзамены успешно сдала. Преподаватель по философии, ну тот истеричный курд, измучил меня. Выдержала. Получила хорошую оценку. Еще бы – целую неделю страдала над нудными учебниками... Набрала четыре килограмма. С одной стороны – твой отъезд, с другой – чертовы экзамены. Подавляла грусть пирожными. Теперь не помещаюсь в твой любимый вельветовый комбинезон бананового цвета, кошмар... Но зачем мне садиться на диету? Ограничивать себя в еде? Я и так ограничена в тебе. Лучше бы оставалась голодной, но рядом с тобой. Надеюсь, мишуня, ты не против пампушки Зейнеп?

Знаю, напишешь, что любишь меня в любом виде. Все вы мужики такие. Говорите, что предпочитаете девушек в теле, а сами поглядываете на худощавых манекенщиц. Нет уж, с завтрашнего дня займусь собой. Думаю, к твоему возвращению буду снова носить комбинезон... Прочитала твое письмо и побежала в магазин Кыванча. Купила три килограмма апельсинов. Вот сейчас одной рукой стучу по клавиатуре, в другой держу дольку цитруса. Черт, забрызгала монитор...

Хочу приехать в Баку на Новый год. Попрошу тетушку Нилюфер присмотреть за Айдынлыг, а сама вырвусь к тебе. На недельку. Больше не получится, занятия... Как тебе идея? Будем готовить с любимой свекровью всякие вкусности. Будем кушать шашлык из осетра под наршарабом. А еще съездим в Ленкорань, хотя там, наверное, холодно в декабре... Береги себя. Передавай приветы родителям и Рашаду. Кстати, он все еще встречается с Дениз или...?.. Все-таки я должна ценить тебя больше. Ты у меня постоянный, не поддаешься соблазнам. Да? До встречи в MSN. Тысячи прикосновений... твоя З.

3

...Те, кто говорят, что с одиночеством можно сдружиться, нагло врут...

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 09 Марта 2007 09:46:24

Тема: Re:(9)Seni seviyorum...

Я тебя люблю. Утопаю в одиночестве. Вдали от вас. Выхожу из офиса после работы – осматриваюсь, принимаю реальность. Я нахожусь не там, где должен находиться. К сожалению, одиночество невозможно побороть позитивными мыслями, от одиночества излечивают только «живые» прикосновения близких людей... Не хватает тебя. Вас. Отвлечься не могу. Как отвлечься от такого близкого и недостижимого счастья? Я должен держаться, знаю, но, кажется, требую от себя невозможного. Я слабак?..

Хочешь честно, Зейнеп? Одиночество – мой самый большой страх в жизни. Опасаюсь вновь оказаться в его коварных объятиях. Готов привыкнуть к чему угодно, кроме одиночества. Те, кто говорит, что с одиночеством можно сдружиться, нагло врут. Они, наверное, никогда не знали всех масштабов одиночества. Такого одиночества, когда на телефон звонят исключительно по ошибке. Такого одиночества, когда за день сотни раз проверяешь электронную почту в надежде получить «1 непрочитанное сообщение». Такого одиночества, когда в итоге полученное «1 непрочитанное сообщение» оказывается пустым спамом... Кажется, окончательно расклеился. Это письмо не нужно было писать. Но исправить, стереть, забыть – не получается.

Ни с кем не хочу делиться наболевшим, кроме тебя. Кто поймет лучше? Кто подберет верные слова? Кто сумеет успокоить одним искренним «люблю»? Ты расстроишься, прочитав написанное. Я не должен быть таким эгоистом. Тебе ведь не легче, чем мне... 12 марта на носу. Мой день рождения. И я буду в Баку – не один, конечно, зато без тебя. Это как веселый праздник без ожидаемого всеми торта. Да и нет желания праздновать. Друзья, коллеги настаивают. А я в этот день хочу быть с тобой. Наплевать на вкусные блюда, красивую музыку, душевные тосты, многочисленные подарки. Все к черту. Мне нужна ты. Извини за отчаянье, любимая. Забудь об этом письме поскорее, удали сразу же. Тысячи поцелуев... твой Э.

* * *

От кого: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 09 Марта 2007 14:57:23

Тема: Re:(10)Seni seviyorum...

Люблю еще сильнее. Мишуня, сколько же я писала тебе таких отчаянных писем, тут же стирая все... Не хотела огорчать. Знаю, какой ты чувствительный, хоть и переживаешь все внутри себя... Но ты ошибаешься, мне все же легче, чем тебе. Ты отрезан от желаемого настоящего. Это похоже на жизнь без воздуха. А со мной хотя бы Айдынлыг – частичка души любимого...

Мишуня, не забывай никогда – я рядом. Вспомни слова из песни Айтен Алпман[30]: Ben birtek sevgiye bağladım kalbimi... Çağırsan gelirim çok uzaklardan... Eskiden korkardım yalnızlıktan... Korkmam artık – sen varsın...[31] Зейнеп не нужно звать. Зейнеп готова быть с тобою вечно. Посылаю эту песню: загрузи в айпод, слушай, когда отчаянье сгущается. Слушай ее, звони, пиши мне. Победим разлуку вместе, а не в одиночку. Вместе, слышишь?..

12 марта испеку торт. Миндально-шоколадный. Со сливками. Непременно приглашу тетушку Нилюфер, Гюльбен, Шинай с Синем. Веселой компанией отпразднуем твой день рождения. Свечи пусть задует морским дыханием Босфор, твой верный Друг... Лучший кусочек торта достанется Айдынлыг. Хотя, знаешь, она сильно растолстела. Ветеринар прописал обжоре строжайшую диету. Но день твоего рождения – исключение... Подарки отправили еще три дня назад, чтобы к 12 марту они были у тебя. Тетушка Нилюфер связала потрясающий коричнево-оранжевый свитер. Шинай тоже подготовила сюрприз. От меня тебе красная подушечка в форме сердца – будешь спать на ней и слушать биение моего сердца. Кстати, сердечко сшила сама, под маминым руководством...

Есть хорошие новости, мишуня: звонила Гюльбен. В двадцатых числах октября в Анкаре у нее открывается персональная выставка. Представляешь, там будут только ее полотна и ничьи больше. Обещала включить в экспозицию твой портрет. Умоляю, постарайся хотя бы на уик-энд вырваться в Турцию. Съездим поддержать Гюльбен. А пока береги себя. Не смей вешать нос. Тысячи прикосновений... твоя З.

4

...Без тебя лечу вниз по наклонной. Будь со мной...

От кого: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com >

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 12 Марта 2007 00:01:03

Тема: Doğum günün kutlu olsun!!![32]

...Ты появился в моей жизни тогда, когда отчаянье казалось привычной средой обитания. Ты появился в моей жизни тогда, когда солнечный июль казался морозной зимой. Ты появился в моей жизни тогда, когда душа переживала распад, а тело иссыхало под колючими ветрами одиночества. Ты вдохнул в меня жизнь. Будь со мной...

...Без тебя не слышу криков босфорских чаек. Без тебя мои дороги заканчиваются тупиками, а все пройденные километры мгновенно обнуляются. Без тебя не могу чувствовать настоящее, взлетать на небо наивысшего счастья. Без тебя нет ничего. Будь со мной...

...Я хочу быть рядом с тобой. Слушать, слышать, оберегать. Я хочу лежать под твоей рукой, не смея шевельнуться, чтобы не разбудить тебя. Я хочу засыпать в твоих больших футболках, кутаясь в тепле родного тела. Я хочу кормить тебя с рук дольками мандарина, слизывая бледно-желтый сок с колючего подбородка. Я хочу сидеть, поджав под себя ноги, наблюдая за тем, как ты искусно готовишь. Будь со мной...

...Наша любовь воскресила два одиноких сердца, потерянно блуждавших в мегаполисах. Наша любовь научила нас верить, ждать, надеяться. Наша любовь расписала мир вокруг яркими красками страсти. Наша любовь научила верить, первым делом, в настоящее, а потом в лучшее будущее. Будь со мной. Всегда...

С днем рождения, aşkım!

5

...Желание затеряться – не побег от самого себя. Желание затеряться – это тяга к переосмыслению настоящего...

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 03 Июня 2007 13:09:57

Тема: Re:(56)Seni seviyorum...

Я тебя люблю. Просматриваю письма минувших месяцев. Твои имейлы перечитываю по два-три раза. Впитываю каждую фразу, плескаюсь в эмоциях между строками. Легчает. В эти мгновения ты появляешься рядом, хотя между нами тысячи километров. Нашептываешь написанное на ухо, теснее прижимаешься ко мне. Я скучаю... В наших письмах много грусти. Однако в твоих весточках еще дышит надежда. В моих, кажется, уже ничего не осталось, кроме постоянно повторяющегося «скучаю»...

Заболел отчаяньем разлуки. Пятый день не в себе. Температура 37,8, странное состояние. Симптомов в виде насморка, кашля нет. Внешне совершенно незаметная болезнь. Внутри – жуткая. Мышцы вибрируют, нет аппетита, бессонница. Задыхаюсь дома. Хожу на работу и пью «Колдрекс» через каждые четыре часа. Повседневный ритм заставляет забыть о боли. Забываю о боли, но помню о тебе. Всегда.

Хочется послать все куда подальше, купить билет в город души, оказаться рядом с вами. Только вы – частички моего стамбульского счастья – способны излечить... Сходил к врачу, тот выписал витаминный комплекс, успокоительное, иммуностимулятор. «Скорее всего, недомогания связаны с нервным истощением...» Недомогания естественны, когда любовь болеет разлукой. Скучаю... Не хочу никого видеть, слышать. Хочу затеряться в этом городе. Тщетно. Невозможно затеряться в городе, где родился, вырос, осознал себя. Каким бы большим, густонаселенным этот город ни был, невозможно затеряться там, где каждая улица выходит на проспект Воспоминаний. Невозможно затеряться в городе, где жизнь не кажется хотя бы чуточку чужой. Я в отчаянии, Зейнеп... Пойми, мое желание затеряться – не побег от самого себя. Желание затеряться – это тяга к переосмыслению настоящего. Похоже на состояние, когда завершил читать какой-то увлекательный роман: захлопнул книжку, положил на тумбочку, вынув красочную закладку. И задумался. Понимаешь, что пока не можешь взяться за следующую книгу другого писателя, как бы ни жаждал быстрее окунуться в нее. Необходимо время. Передышка. Нужно переварить то, что закончено, чтобы приступить к чему-то следующему...

Обещаю взять себя в руки, любимая. Нужно время, чтобы переосмыслить себя. Неужели сдаюсь? Тысячи поцелуев... твой Э.

* * *

От кого: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 03 Июня 2007 17:13:45

Тема: Re:(57)Seni seviyorum...

Люблю еще сильнее. Готова повторять «люблю» тысячи раз. Знаешь, чем отличается любовь от других чувств? Она способна исцелять. Я буду рядом. Любить и писать о своей любви. Лишь этим могу помочь. Остальное зависит от тебя, мишуня...

Иногда думаю, надолго ли нас хватит? Смогут ли наши чувства привыкнуть к столь продолжительным разлукам? Хочу написать, мол, любимый, плюнь на работу, деньги, обстоятельства, возвращайся сюда. Думаешь, не выкрутимся? Выкрутимся. Вдвоем всегда легче... Продолжать не буду. Как бы мне тяжело ни было, посягать на твою свободу, право выбора я не могу. Понимаю, ты стараешься для нас. Ведь впереди свадьба, дети, переезд. Целая жизнь. Деньги, безусловно, нужны. Но неужели какие-то бумажки так много значат в жизни? В любви трудно быть реалистом...

Мишуня, отпросись на пару дней с работы, отлежись дома, приведи мысли в порядок. Не смей сдаваться, слышишь? Держись. Если сдашься, оба пойдем ко дну. Без тебя и я лишусь кислорода. Без тебя мне не нужны солнце, океаны, улыбки, ожидания, мечты. Без тебя небо над головой померкнет. Нет, я не умру. И ты не умрешь. Потеряем друг друга. Именно потеряем, а не лишимся... Вынуждена писать тебе такие слова, чтобы пробудить от отчаянья. Вытяни себя из трясины безверия. Продолжай работать над книгой о нас. Поможет. Грусть вдохновляет...

Наступит время, когда будем вместе перечитывать наши письма. Будем смеяться над нелепым отчаянием прошлого и гордиться силой наших чувств, выдержавших испытание временем. Все наши письма сохраним. Может, включим их в книгу нашей любви? Пусть прочитают те, кто окончательно отчаялся. Слова любви тоже могут исцелять, согласен?.. Позвоню сегодня вечером. Сейчас пойду куплю карту для разговора. Тысячи прикосновений... твоя З.

6

...Рейс из Разлуки в Любовь...

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 30 Июля 2007 21:44:42

Тема: Re:(61)Seni seviyorum...

Пообещал таксисту 20 долларов дополнительно, если он, минуя вечерние пробки, довезет за 10 минут до улицы 28 мая. Мотивация оказала действие: успел. До закрытия центральной авиакассы оставалось 14 минут. Слава Аллаху, смог купить билет. Рейс Баку-Стамбул, «Azerbaijan Airlines», оставалось одно место в бизнес-классе. Вылет завтра в 10 утра из аэропорта Гейдара Алиева. Посадка в аэропорту Ататюрка в 12:20. Наконец увижу тебя... Так дальше продолжаться не могло. Плюнул на все. Сегодня, выйдя из офиса, поехал за билетом. Рейс из Разлуки в Любовь. Не хочу думать, что будет завтра, когда не появлюсь в офисе. Не хочу представлять себе завтрашнюю реакцию разъяренного шефа. Телефоны отключаю. О моем отъезде знает мама, говорит: «Не жалей... Езжай к ней. Только позвони, как долетишь. Волнуюсь». Она, как и прежде, кладет в мой чемодан инжировое варенье в небьющейся посуде. «Не ворчи. Не для тебя. Для Зейнеп...» Ты же знаешь, это ее традиция – провожать близких инжировым вареньем. Без него не подставит пухлую щеку для прощального поцелуя... Завтра встречай меня. Люблю. Тысячи поцелуев... твой Э.

* * *

От кого: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 30 Июля 2007 23:32:22

Тема: Re:(62)Seni seviyorum...

Плачу от счастья.

Завтра в 11:00 буду в аэропорту.

Люблю еще сильнее.

Тысячи прикосновений... твоя З.

Часть III

Любовь вне времени

И так до самого утра я,

как счастливейший должник,

То возвращал ей поцелуй,

то кубок осушал до дна.

(Строки из газели Низами Гянджеви.

Перевод Н. Хатунцева)

1

...Живем своими жизнями...

Обитаем в реальности. Без розовых очков и заоблачных грез. Нет, не разучились мечтать, но планируем, осуществляем наши мечты в настоящем, не оставляя их на будущее. Спешим? Может быть... Живем своими жизнями. Ни я, ни она не ставим себя на место экранных героев или книжных персонажей. Можем сопереживать, волноваться – не больше... В отличие от большинства турок, мы спокойно относимся к «мыльным операм». Когда натыкаемся в телевизоре на очередной дизи[33], как правило, переключаем канал. Наигранные страсти, растянутые эпизоды, надуманные переживания не для нас. Однако во всем есть исключения – смотрели с Зейнеп один-единственный дизи. Каждый вечер спешили приготовить еду, усесться на диван, нажать пятую кнопку на пульте, настроившись на ATV[34]: начиналась новая серия «Aliye», самого душевного и чувственного сериала Турции. История жизни турчанки по имени Алие, которая, бросив состоятельного мужа-изменника Синана, начинает жизнь с нуля. Она убегает от надменного мещанства вместе с двумя маленькими детьми – Ардой и Айше... Казалось бы, банальная история. Подобных во всем мире случалось и случается тысячи. Но на Востоке, где права женщин сих пор ущемляются, столь правдиво показанная тема вызвала бурю эмоций...

Мы оба влюблены в Санем Челик — исполнительницу главной роли. Шатенка с сексуальной хрипотцой в голосе, грустными глазами, неимоверным шармом. У нее настолько многослойная красота, что мы с Зейнеп готовы разбирать ее в деталях, говорить о ней часами... Она не ревнует к Санем: «Мы же такие разные с ней... К тому же она не живет в Турции – вычитала в “Sabah”[35], что Челик переехала в Штаты. Так что мне не о чем волноваться...» Смеемся. Сдерживаюсь сказать, что любимая очень похожа на Санем Челик. Неспроста же я так полюбил Алие. У Зейнеп такой же разрез глаз, такие же чувственные губы, такой же обволакивающий взгляд. Но Зейнеп – мое настоящее, а Санем – лишь чудесная женщина с «голубого экрана»... Сейчас, когда уже «Алие» давно завершился, часто вспоминаем полюбившихся телегероев. Дениза, Мерич, Зелиш, Мехвибу, Рефию, Хасибе... Кто бы мог подумать, что турецкий сериал станет одним из кусочков пазла нашего счастливого настоящего?..

2

...Отчаяние в счастье – это страх потерять с трудом найденное...

Отчаяние в счастье. Слышали о таком? Одна из побочных реакций воздушно-порхающего состояния. Проявляется, наверное, не у всех, но у многих. У меня, в частности. Отчаяние в счастье – это страх потерять с трудом найденное. Боязнь новой волны одиночества. Отчаяние в счастье – это не постоянно омрачающее его чувство страха. Отнюдь. Больше похоже на ощущение, когда в подушечку пальца вонзается мелкая заноза: сильно не беспокоит, но напоминает о себе неожиданными вспышками. Мое отчаяние в счастье – тревога потерять ее в толпах сумасшедших мегаполисов, среди растянутых разлук, ноябрьских туманов. Хочу постоянно держать ее за руку. Может, это мания? Нет. Гораздо проще. Когда слишком дорого платишь за что-либо, опасение потерять обретенное естественно. Оба заплатили за любовь годами разъедающего одиночества. Не слишком ли дорогая плата?..

Молчание – другой язык нашей любви. Она чаще проявляется в прикосновениях, нежели в словах. Наша любовь – беседы чувств. Обожаю слушать ее дыхание. Когда Зейнеп спит, я пристраиваюсь рядышком, подставляю ухо. Слушаю с закрытыми глазами. Оказывается, мы дышим в одинаковом ритме. Любовь – это дыхание в унисон. Если потоки дыхания расходятся, означает ли это, что чувства ослабели?..

* * *

Карманы ее курток, ветровок, пальто наполнены леденцами в красочных обертках. Когда мы идем быстрым шагом, слышно шуршание карманных запасов сластены. Предпочитает барбарисовые леденцы, в форме звездочек. «Если нападает грусть, съедаю два барбарисовых леденца. Жонглирую ими языком во рту, они весело стучат о зубы... Грусть сразу проходит. Попробуй и ты». Она полюбила барбарисовые леденцы после «Лолиты» Набокова. «Волосы у нее темно-русые, а губы красные, как облизанный барбарисовый леденец, причем нижняя очаровательно припухлая...» Зейнеп рассказывает, что у Набокова с детства была сильнейшая аллергия на барбарис. А сам он эти леденцы безумно любил, поэтому многим своим героям привил любовь к барбарискам...

У нее в гардеробе нет одежды темных тонов. Зейнеп, любительница летней поры, обожает вещи ярко-фруктовых оттенков: майки апельсиново-дынные, шорты кизиловые, юбки мандариновые, носочки брусничные. «Мишуня, откуда только у тебя тяга к темному? Неужели может быть комфортно в такой одежде? Да я бы скончалась от тоски! Вот, бери пример с меня. Привыкай. Стены в нашем будущем доме будут выкрашены в самые сумасшедшие цвета: прихожая будет малиновая, гостиная – оранжевая. С остальными комнатами пока не определилась, но ничего, время есть...» Начало следующей недели собираемся посвятить шопингу – она грозится совершить кардинальные изменения в моем облике. «Будем как два сумасшедших оптимиста. Нужно заряжать окружающих позитивом. Согласен, мишуня? Вот и готовься...» Развожу руками, киваю. Отказать ей совершенно невозможно...

* * *

120-минутное погружение в волшебный мир, раcцвеченный красками любви, искренности, надежды. Зачарованно наблюдали за прошлым великой Остен, восхищаясь ее женской силой, явленной вопреки диктату времени, чарующей улыбкой с потаенной в уголках губ грустью, пронизывающим взглядом, неподдельно чистым. Про себя молили создателей фильма подарить нам хеппи-энд, хотя знали, что ленту настоящего не перемотаешь в прошлое. Проникались переживаниями Джейн в безупречном исполнении Энн Хэттауэй, которая стала нам родной после «Дневника принцессы» и «Дьявол носит Прада». Нам не важно, что стамбульские кинокритики успели «пройтись» по «Becoming Jane», вышедшем в турецкий прокат под названием «Aşkın kitabı»[36]. Мы были просто счастливы заглянуть в глубину души нашей любимой англичанки и в очередной раз убедиться, что любовь неподвластна времени. Не важно, в какой стране, в каком веке живешь и на каком языке говоришь. Главное – ты любишь...

3

...Мужчина, по-настоящему любящий женщину, не станет копаться в ее прошлом...

С прошлым любимого легче свыкнуться, чем с прошлым любимой. Так уже заведено, что мужчинам почему-то прощается многое, а женщинам – нет. Мужчина, по-настоящему любящий женщину, не станет копаться в ее прошлом. Нет, он не будет обходить щепетильные темы стороной, подбирать правильные слова, надевать маску спокойствия, когда любимая будет неожиданно встречать героев своего прошлого. Мужчины просто забывают о том, что у их женщин до них кто-то был. Это не особенность, талант или умение. Скорее, такова наша природа. Мужчины вообще очень тяжело переносят болезни. Так зачем заражать себя самого?..

Не листаю книгу прошлого Зейнеп. Один раз прочитана, после чего отложена на дальнюю полку. Прочитал, принял и забыл. Зачем вспоминать о том, что приносит морозно-колючий ветер в теплое настоящее? Люди копаются в прошлом, когда не могут принять то, что имеют. Придираются к прошлому друг друга, когда не могут простить теперешние ошибки. Любовь не проживет и трех лет, если любящие не примут прошлого друг друга. Не нужно выяснений, допросов, разбирательств. Нужно знать о лете и зиме прошлых жизней. О карамельно-вафельных и горько-жгучих периодах из прошлых жизней. Всего лишь знать, не больше. Когда знаешь, не возникает вопросов.

Любви вредят вопросительные знаки. Пусть лучше будут запятые или точки... Зейнеп в курсе моего прошлого. Знает о женщинах, с которыми у меня был исключительно хороший секс. Знает о женщинах, которых любил, но которые отвергали меня. Знает и об Аиде, которую любил «любовью на всю жизнь» и на могилу которой до сих пор езжу раз в год. Когда-то, в самом начале наших отношений, мы дали самим себе слово, что не будем заговаривать о наших прошлых жизнях. Будем помнить о них, но не вспоминать. И вот научились уживаться с прошлым – это важно. Многие люди живут прошлыми победами и поражениями. Именно таких людей Вулф называла несчастными... Когда я целую ее тело, не думаю, что когда-то оно принадлежало другому. Когда слушаю ее сердце, не думаю, что когда-то его слушал другой. Люблю Зейнеп настоящей любовью – сейчас. Она такая же... Долги перед прошлым непременно должны быть погашены в настоящем...

* * *

В день первой годовщины нашего знакомства она подарила мне сердце своей любви – перламутровую ракушку со дна Босфора на витом кожаном шнурке. Небольшого размера, причудливой формы, с въевшимися крупицами песка на шероховатой поверхности. Обычно ракушки прохладны на ощупь, а подарок Зейнеп наполняет ладонь необычайным теплом, будто внутри него разожгли маленькое пламя. «Я наполнила ракушку любовью. Отыскал ее для нас Босфор. Когда загрустишь, сожми талисман в ладони – произойдет волшебство...» Прошло уже больше двух лет, а ракушка Зейнеп по-прежнему спасает меня от отчаянья, безверия. Висит на шее, близко к сердцу. Всегда со мной: на работе, в командировках, на конференциях или вечеринках. Даже во сне. Ее тепло – подпитка надеждой. Ведь любовь прежде всего дарит надежду...

Вдали от города души мою тоску успокаивает заветный талисман, в котором слышно дыхание Зейнеп и Босфора. Благодаря ему смог преодолеть, казалось бы непреодолимое – нашел в себе силы сбежать от рутины туда, где меня ждут. В Турцию. К Зейнеп, Босфору, Айдынлыг. И не жалею. Кстати, шеф написал имейл, в котором назвал мой внезапный отъезд «внеплановым отпуском»: «Ждем тебя, возвращайся. Ты забыл получить отпускные...» Пока я не думаю о возвращении. Но знаю, что скоро придется. С Баку еще многое связывает: нужно заработать деньги на наш будущий дом, на наше гнездышко. В восточной традиции новую семью жильем обеспечивает муж. А уж обустраивать семейный очаг, создавать уют будет жена... Уверен, что справлюсь. Перламутровая ракушка со мной...

4

...Весь наш облик показывает то, как мы хотим, чтобы о нас думали...

Обложилась книгами, заказанными из интернет-магазина «Амазон», – в основном фотоальбомами. Черно-белые изображения ущербно-тоскливых чудаков, более похожих на сатирические шаржи, чем на людей из реальной жизни. Грушевидно-вытянутые головы, безрукие мужики с металлическими зубами, одноногий паренек в черном лифчике, две старушки-карлицы с косыми глазами. Жутко, но не противно. Смотришь на снимки как на скрытую сторону реальности – задевает. Моя любимая увлеклась творчеством американки Арбус, одного из величайших фотохудожников ХХ века. Коротко остриженная брюнетка с выпуклыми глазами, наполненными безнадежной тревогой. Я вообще заметил, что у гениальных людей другие глаза: без эгоистичной тревоги за себя любимого. В глазах гениев – глобальная тревога за весь окружающий мир. У Дианы Арбус именно такие глаза, и переживала она за кого угодно, кроме себя. Талантливые эгоисты не кончают жизнь самоубийством в преддверии своей самой крупной выставки...

Зейнеп сидит на черно-белом акриловом пуфике с большущей книгой в руках. «Diane Arbus Revelations»[37]. Рядом красная коробка с салфетками, вазочка с барбарисовыми леденцами, полупустая пачка моего «Кента». Она курит. Если закурила, значит, переживает. Двумя пальцами правой руки, между которыми зажата сигарета, массирует висок, вчитываясь в текст на английском языке. Иногда заглядывает в словарь, уточняет значение незнакомых слов. Некоторые цитирует мне. «Весь наш облик показывает то, как мы хотим, чтобы о нас думали. При этом всегда существует разрыв между желанием и реальностью. В этом заключена горькая ирония – то, чего ты внутренне горячо желаешь, никогда не проявляется в полной мере...» Закрывает глаза, обдумывает каждое слово. «Я немного не согласен. Ведь то, чего мы внутренне желаем, может остаться всего лишь желанием, а то, как мы выглядим, чаще всего продиктовано необходимостью. К сожалению, все мы, ну или почти все, соблюдаем общественные условности...» Зейнеп ничего не отвечает. Продолжает рассматривать снимок под названием «Молодая семья из Бруклина отправляется на воскресную прогулку, 1966 год».

«Знаешь, мишуня, когда я смотрю на работы Арбус, мне больше не хочется притрагиваться к фотоаппарату. Стыдно. Все мои снимки кажутся жутко надуманными, пустыми. Без идеи, понимаешь? В творчестве обязательно должна быть идея, надрыв. Идея Дианы – показать реальность реальной. Без предварительного создания образа. Такое впечатление, будто Арбус подходила на улице к интересующим ее людям со словами: «Можно я вас сфотографирую здесь и сейчас?» А в моих фотографиях словно все заранее подстроено. Фальшиво...»

Я отрываюсь от лэптопа, подхожу и ложусь на ковер. Целую ее в запястье левой руки. «Перестань нести чушь. Вы с Арбус совершенно разные. Во-первых, ты ищешь в мире настоящую красоту, а она искала – парадоксальную. Диана работала с оболочками, ты работаешь с душами. Да и в конце концов у вас взгляды разные. Ты турчанка, она американка. Среда обитания многое формирует в человеке, кто бы там что ни говорил... Не переживай. Лучше приготовь фотоаппарат. Завтра поснимаем Босфор с Галатской башни. Идет?» Кивает головой, прижимается к моим губам персиковой щекой. «О’кей, только давай закажем еще пару альбомов со снимками Дианы. Пошуруем на «Амазоне», посмотрим, какие издания у них остались...» Поднимаю ее на руки, сажаю на кресло у рабочего стола. Открываю нужный сайт. Я хочу, чтобы Зейнеп стала профессионалом своего дела. Надеюсь, мою фотографию для первой книги сделает любимый фотограф – Зейнеп Четин. Кстати, прекрасно звучит...

* * *

От кого: Shinay Mansur <mansurnay@gmail.com>

Кому: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Дата: 27 Августа 2007 13:12:42

Тема: Canım benim...[38]

Здравствуй, солнышко! Извини, что не звоню, не захожу. Никудышная из меня подруга. Вместо того чтобы больше времени проводить с тобой, пока ты в Стамбуле, я мотаюсь по командировкам. Вот сейчас вкалываю в Измире – шеф поручил написать репортаж о местной женской колонии. Отказывалась ехать, но он так просил... Ему же совсем некому больше доверить эту тему! Кроме того, обещал гонорар в двукратном размере.

Целыми днями бегаю туда-сюда, жутко устаю. Времени нет тебе позвонить. Поэтому решила набросать письмо... Очень соскучилась. Как вернусь, клятвенно обещаю, каждый вечер буду проводить с вами. Побалую моих любимчиков всякими вкусностями.

Кстати, Зейнеп вчера прислала мои фотографии. Помнишь, она меня снимала на набережной? Потрясающие снимки. Я себя с трудом себя узнала – чтобы такая корова, как я, на фото выглядела тростиночкой! Вот подумываю теперь разместить эти снимки на сайте знакомств. Может, кто-то и клюнет. Шучу... Показала работы Зейнеп шефу, он заинтересовался. Хочет предложить твоей красавице работу фотографа в нашей газете. Зарплата средненькая, зато график свободный. Поговори с ней. Как вернусь, непременно встретимся. Люблю, целую. Твоя Шинай (кстати, потерявшая два килограмма за три недели).

5

...Любовь помогает человеку понимать и принимать людей такими, какие они есть...

Пышногрудая Айлин называет нас «молодыми старичками». «Такие энергичные, красивые, а вечера дома просиживаете. Сколько можно любоваться друг другом? Надо тусоваться, зажигать, балдеть. Не понимаю я вас, ребята! Вот мы с Кахраманом отрываемся в клубах, ходим на всякие вечерники, ведем светскую жизнь. Понежиться успеем и в старости...» Смеемся, наслаждаясь мартини с ментоловым льдом. «Называй как угодно, но наш жизненный ритм нас устраивает. Свое уже отплясали...» Айлин закатывает глаза, морщит прооперированный носик: «Вы, может, уже и пенсию получаете?» Наша подруга, Овен по гороскопу, обладательница буйного темперамента, острого языка, ласковая и стервозная. Принимаем Айлин такой, какая она есть. Прав француз Леви: «Любовь помогает человеку понимать и принимать людей такими, какие они есть»...

Когда нас с Зейнеп приглашают куда-либо, долго раздумываем, идти или нет. Решение зависит от того, насколько пригласивший человек нам близок. Чаще зовут в рестораны – и это, честно говоря, расстраивает. В большинстве случаев сценарий у подобных вечеров один: легкий светский треп, трое пьяных на одного трезвенника, громкая музыка, еда, восхищающая больше эстетически, нежели вкусовыми качествами. Нам больше подходят маленькие компании в домашней обстановке. Еда с душой, эмоциональный разговор в сигаретном облаке, звон бокалов с вином, тихий музыкальный фон. Мы с Зейнеп обожаем приглашать друзей к нам на вечер: готовим что-нибудь вкусненькое, накрываем маленький столик в гостиной, игнорируя стулья, кресла, диваны. Намного уютнее сидеть на полу, на мягком ковре, обложившись подушками, закутавшись в пледы. Официозы, тесные вечерние наряды, натянутые улыбки, бессмысленные беседы о последней выходке какой-либо знаменитости или о рейтинге самых избалованных наследниц в Стамбуле – это все совершенно не для нас...

Некоторые знакомые за глаза называют нас «выпавшими из жизни простаками». Наплевать. На Востоке сплетни – привычное дело. Живем так, как хотим жить. Долго шли к этому – и, слава Аллаху, дошли... Не навязываем окружающим наш образ жизни, но дорожим тем небольшим количеством друзей, что всегда с нами. Мы и одежду покупаем удобную, а не брендовую. И целуем собак в их мокрые носы, игнорируя «фи-и-и...» брезгливого меньшинства. И перед сном пьем карамельный чай из громоздких кружек, а не дорогую талую водицу каких-то многовековых ледников из не менее дорогих стаканов. Пусть другие как хотят, а нам комфортно в таком собственном мире, внутри которого нет лести, сплетен и интриг. Когда нам хочется потанцевать, не спешим в модные клубы, а включаем магнитолу, приглушаем свет в комнате и кружимся в обнимку под «Wonderful world» Армстронга. И вот такие мгновения – это и есть вершина радуги счастья. Обычного человеческого счастья, которое, в сущности, самое простое...

* * *

Завтра едем в детский дом одного из отдаленных районов Стамбула. Собирались съездить на праздник Рамазан. Не получилось... Последние два дня ходили с Мустафой по магазинам. На собранные деньги купили продукты, одежду, игрушки, канцелярские принадлежности. Завтра, надеюсь, устроим детишкам праздник. К сожалению, в городе моей души немало детских домов. Многие из них переполнены. Всегда, когда езжу в приюты, в голове вертится один вопрос: «Как можно бросать детей?» Я стараюсь никогда никого не осуждать, но, когда смотрю в чистые, добрые глаза брошенных малышей, возмущение переполняет. Как же удается матерям, отказавшимся от своих кровинок, жить со спокойной душой? Не понимаю... Навещая маленьких сирот, улыбаюсь, но готов плакать.

...Читаю 5-летней Сабихе сказку о заблудившемся цыпленке. Она слушает, пристально наблюдая за мимикой моего лица. У детей самый искренний взгляд. Искренность Сабихи рождает во мне грусть. Ком в горле. Останавливаюсь, дальше читать не могу. «Малышка, можно я на секунду отойду? И быстро вернусь. Сказку дочитаем, книгу не закрывай...» Выбегаю из комнаты на воздух. Отхожу к беседке и плачу, как ребенок...

6

...Женщина все прощает, но никогда ничего не забывает...

«Женщина должна просыпаться под вдохновляющий комплимент, а засыпать под страстное признание. Не важно, какие этот комплимент или признание по счету, важно другое – они должно быть произнесены с любовью. Женщина – как комнатное растение. Если о ней не заботиться с любовью, начнет увядать». Такова восточная мудрость бабушки Лале. Она с детского возраста учила меня достойному обращению с женщинами. Часами болтали с ней под согнувшимися ветвями пожилого айвового дерева. Бабушка Лале много курила, громко откашливалась, освежала горло чаем с кусочком айвы, постоянно поправляла серебряное кольцо с бирюзой на среднем пальце. «Сердце мое, запомни: если мужчина ударил женщину, он больше не имеет права называть себя мужчиной. Все эркеки[39] нашего рода с достоинством носили свои фески. Конечно, они ходили налево. Но... изменять тоже надо уметь. Это для мужчин своего рода искусство выживания. Ну и глупа же женщина, уверенная в том, что ее муж спит только с ней. Твой дед бегал к одной вдовушке – я была в курсе, молчала. Могу простить физическую измену, но не духовную. Впрочем, знай, женщина все прощает, но никогда ничего не забывает...»

Я слушал бабушку, вывернув уши наизнанку. Тогда мне, девятилетнему мальчишке, слова Лале казались какой-то взрослой сказкой. Сейчас, вкусив прелести взрослой жизни, бабушкины правила жизни вспоминаю чуть ли не ежедневно. «Знаешь, женщина может все простить мужчине в обмен на искренность. Вы, мужики, думаете, нам легко скормить ложь. Нет уж. Женщина – лучший из существующих детекторов лжи». Я запоминал фразы Лале намного лучше, чем уравнения из алгебры. Помню, как-то вернулся в город после каникул, проведенных у бабушки. Вхожу в дом, обнимаю маму со словами: «Мамуль, ты – мой самый лучший детектор лжи...» Моя Скорпионша потом долго выпытывала, у кого я «набрался такой чуши». Но я так и не раскололся. Всегда был предан Лале. А мама до сих пор вспоминает о сравнении с детектором: «Что, так и не вспомнил, кому принадлежал тот афоризм?» – «Нет...»

Бабуль, о нашем с тобой секрете никто не узнает. Теперь он живет между небом и землей...

* * *

Включает воду. Распускает волосы. Наклоняется над умывальником смыть вечерний макияж. Капли воды стекают по нежной коже усталого лица. Поднимает голову, чертыхается. Забыла надеть ободок – челка промокла. Она смотрит в свое отражение в зеркале. Ощупывает пальцами лицо. На шаг отходит назад, проводит руками по декольте. Шмыгает носом, отчаянно завязывает пояс махрового халата. Я стою сзади, прислонившись к косяку двери ванной. Наблюдаю. Поворачивается ко мне. «Я некрасивая, да?» Молчу. «У меня ужасная грудь, да?» Молчу. «И как тебя угораздило в меня влюбиться, а?» Молчу. «Да уж, твоя Зейнеп – вылитая Бриджит Джонс. Не хожу на фитнес, подсела на углеводы, плюс вечные темные круги под глазами. И слуха у меня нет, и сиськи обвисшие». Ухмыляюсь. Подхожу ближе. Становлюсь за ней. Наши взгляды встречаются в зеркале. «Мне не важно, какой у тебя слух, какого цвета круги под глазами и что висит. Я люблю тебя настоящей. Взбалмошной, искренней, чертовски красивой. Хватит самокритики, слышишь?! Лучше пойдем с Айдынлыг прогуляемся...» Я закрываю кран и выхожу из ванной. Она окликает меня: «Эй, мишуня...» Оборачиваюсь. «Я люблю тебя». Грустные глаза, размазанная помада, мокрые волосы, облепившие лицо. Обнимаю ее. «Я тоже, моя очаровательная Зейнеп Джонс». Айдынлыг от радости предстоящей прогулки забежала в ванную. Трется мордочкой об нас, теребит поводок в зубах...

...Заходим в «Мегавизион»[40]. Покупаем коллекционный DVD сразу с двумя историями про Бриджит Джонс – «Дневник Бриджит Джонс» и «Бриджит Джонс: грани разумного». Это наши фильмы первой необходимости – не раз смотрели и готовы пересматривать бесконечно. «Я все же на нее не очень похожа, – признается Зейнеп. – Во всяком случае, я готовлю неплохо, и супы получаются у меня естественных цветов. Хотя... По-моему, в каждой женщине живет Бриджит Джонс. С комплексами, душевными поражениями, наивными мечтами, и зачастую такая же самокритичная. Я тоже где-то такая. Но ведь рядом со мной есть ты – Дарси тебе в подметки не годится...» Вышли из магазина. Зейнеп повисла у меня на шее, обхватив ногами. Прохожие пристально смотрят на нас, Айдынлыг игриво лает, Босфор дружески подмигивает. Любовь – это свобода порывов...

7

...Человек не должен любить что-либо неодушевленное, иначе ему не хватит любви на живое...

Глупые ссоры – привычное явление между влюбленными. Без них невозможны ни одни искренние отношения. Главное – суметь отнестись к ссоре с юмором. Преграды на пути любви следует преодолевать с улыбкой на лице, с добрым настроем в душе... Зейнеп собирается стать вегетарианкой. Отказаться от животной пищи, одежды из натуральной кожи, меха. На днях записалась в Общество по защите животных Турции.

«Это не дань моде, мишуня. Хочу что-нибудь сделать для этих беззащитных созданий. А о вегетарианстве давно задумываюсь, просто родители были против – да и сейчас возмущаются. Боятся, помру с голоду. Честно говоря, мне уже не важна их поддержка. Решение принято. Я его никому не навязываю...» Продолжаю отговаривать Зейнеп: «Ты знаешь, как я люблю животных. Готов помогать вашему Обществу. Будем вместе участвовать в акциях, благотворительных мероприятиях. Но зачем еще становиться вегетарианкой? Тем более в этой стране, где большинство блюд готовятся если не из мяса, то на животном жиру. Я против, – говорю прямо, – Зейнеп. Мы хотим детей – как ты собираешься их вынашивать, питаясь капустой и бобами? Одумайся...» Обижается. В слезах убегает в прихожую. Хлопает дверью, уходит из дома.

Ненавижу ссоры. Злюсь. Тельцов невозможно переубедить: вот ведь упрямица! Хватаю ветровку, бегу за ней следом. Догоняю. Зейнеп сидит на скамейке. Перед нами раскинулся Босфор. Переживает за нас: пролив замер, чаек не слышно. Она дуется. Сажусь рядом. «Ну хорошо, любимая. Ты взрослый человек, решай сама. Но пойми, волнуюсь за тебя! Ты мне не безразлична...» Исподлобья смотрит на меня. «А знаешь, когда я окончательно решила стать вегетарианкой? Когда ты в воскресенье довольный пришел домой с ботинками «Кларкс» из кожи пони. На них даже мех сохранили! Ты так хвалился, мол, глянь, писк осеннего сезона – “волосатые” ботинки... А я еле сдержалась, чтобы не выбросить их на помойку». Удивляюсь. «Родная, да у тебя самой полно обуви из натуральной кожи...» – «Да, знаю... Но кожа это одно... А когда на ней еще и шерстка бедного пони... Может, я сентиментальная дура... капризная эгоистка... Но я прошу тебя, избавься от этих ботинок». Обнимаю ее. «Хорошо. Обещаю. Завтра же утром обменяю их на что-нибудь более скромное. Ты только пока не начинай свое вегетарианство. Вот так резко, на эмоциях. Обдумаем все вместе, договорились? Кстати, давай завтра навестим собачий приют. Купим корма, теплых подстилок, миски для еды. Хорошая идея?» Она кивает, вытирая слезы. Почему иногда женщин так трудно понять?..

* * *

Страшно зависеть от материальных благ. В таких случаях внутри рождается опасение в любой момент потерять нажитое. Если подобный страх появился, значит, рано или поздно он приведет к пропасти потерь. «Человек не должен любить что-либо неодушевленное, иначе ему не хватит любви на живое». Истина из дневниковых записей Вулф. Ничего не коллекционирую, не привязываюсь к предметам. Тянусь ко всему живому. Только там есть душа...

Переезжал в город души всего с одним чемоданом вещей. Немного шмоток, две пары обуви, три фотоальбома, видеокассета с записью моего десятого в жизни дня рождения, банка инжирового варенья и старинный Коран, доставшийся от прадедушки. В качестве ручной клади захватил документы, карточку Visa c небольшой суммой денег и книгу «Миссис Дэллоуэй». К неодушевленному багажу прилагался один достаточно большой одушевленный – воспоминания. Вот с таким «грузом» я ехал покорять Царьград. С минимальным количеством вещей из прошлого, но со множеством целей. На тот период не страшно было потерять что-либо, кроме себя. Садился в самолет до Стамбула абсолютно свободным. «...В этот миг яркая вспышка внутреннего света вдруг высветила ту часть моей жизни, которая была окутана пеленою забвения... наверное, такие видения связаны с пробуждением к новой жизни». Все как в книге Льюиса Кэрролла...

Люблю деньги. Точнее, я люблю их тратить. Однако стараюсь избежать той зависимости, которую они накладывают на человека. По мере взросления учусь откладывать четвертую часть заработанного. Не с установкой на «черный день». Просто так. «На осуществление дорогостоящих идей», как говорим мы с Зейнеп. Держим отложенные деньги в одном из банков, так к ним рука не потянется. Так о них забываешь. Учимся жить так, чтобы в случае потери нажитого никогда не жалеть. Всегда нужно быть готовым начать с нуля. «Главнее то, что в душе, а не в кармане». Азербайджанская народная мудрость...

8

...Любовь – это один мир на двоих, в который реальность не может войти без предварительного стука...

Любовь награждает стабильностью. Не той общепринятой стабильностью с устоявшимся жизненным распорядком – здесь есть необычайное спокойствие и уверенность в том, что та самая половинка, в поисках которой прошел огонь, воду, сотни медных труб, найдена. Настоящая любовь, в отличие от влюбленности, не может быть шумной и импульсивной. Настоящая любовь, словно новорожденный ручей, прокладывает свое собственное течение. Спокойно бежит в выбранном направлении, своевременно вливаясь в озера, моря, океаны...

До встречи с Зейнеп я был другим: сумбурным, переменчивым, резким. Верил в любовь, но не верил в то, что она в силах изменить человека. Разыскивал половинку, но особо не полагался на то, что ее можно найти. Думал, половинок лепят из того, что имеют. Настоящая любовь заставила меня поверить в адажио облаков, проплывающих над головой, в карамель чувств с имбирным оттенком легкого сумасшествия, в головокружение от поцелуев рекордной длительности. До встречи с ней искал ответы на массу вопросов. Любовь отмела в сторону все волнующие «Для чего?», «Зачем?», «Когда?». Когда любишь, забываешь обо всем, что исходит извне. Любовь – это один мир на двоих, в который реальность не может войти без предварительного стука в запертую дверь...

Окружающие связывают кардинальные изменения во мне с возрастом. «Наш капризный принц вырос». Лишь чуткая мама понимает, что сына изменила любовь. «Ты похож на меня. Помню, влюбившись в твоего отца, я настолько изменилась, что сама себе удивлялась. Хотя, по словам астрологов, ноябрьских Скорпионов невозможно «перешить». Оказалось, для любви не существует невозможного...» Мама кричит в трубку, что любит меня прежним и новым. «Малыш, цени то, чем наградил тебя Аллах...» – добавляет она, между словом сообщая о том, что научилась набирать-отсылать-получать-читать эсэмэски. Теперь моя прогрессивная мама сможет еще больше меня поддерживать...

* * *

Все дни любви не могут быть цветуще-душистыми. В любви случаются и спады, и подъемы. Иначе быть не может – ведь любовь живет в повседневности, которая отражается на настроениях, желаниях, поступках любящих... Когда на меня или на Зейнеп нападает хандра, собственными усилиями вытягиваем друг друга из трясины грусти. Без советов, нравоучений, психоанализа. Просто-напросто протягиваем руку поддержки. За нее всегда можно ухватиться, чтобы обрести прежнее спокойствие...

Заметив мою подавленность, она не пристает с расспросами. Наоборот. Садится рядом, разливает по кружкам чай из карликовых хризантем, обхватывает мою руку холодными ладошками, дышит со мною в унисон. Зейнеп знает, что разговаривать с любимым в такие периоды излишне, как и с большинством Рыб. Нужно помолчать какое-то время – действенный метод исцеления...

В отличие от меня Зейнеп предпочитает делиться наболевшим. Возмущение ее красноречиво проявляется в эмоциях, как и у большинства Тельцов. В такие мгновения с ней нужно говорить. В такие мгновения вместе с ней нужно материться, кричать, бить тарелки, если понадобится. Тельцы редко выходят из себя. Но если они рассержены, то лучше всего поддержать их. Зейнеп не возмущается как стервозная истеричка – в гневе она напоминает ребенка, который искренен в выражении чувств...

Мы не похожи в проявлении эмоций – совсем. Я стараюсь прятать внутренний ураган, считая, что эмоциональность приносит больше вреда, чем пользы. А она никогда не умалчивает о том, что ее беспокоит. «Вчера прочла в «Elle», что эмоциональные люди болеют реже, чем сдержанные. Лучше кричать, бить посуду, чем прятать эмоции в себе. Поэтому, мишуня, у тебя так часто болит желудок. Всё! Отныне будем вместе кричать, когда меня или тебя будет что-либо возмущать...» – «Любимая, если мы оба будем громко выражать эмоции, то нас выселят из дома. Давай лучше ты кричи, а я буду по-прежнему молчать...» Она хохочет, целуя меня в нос. «Ничего, если нас выселят, то переедем в Италию. Там народ шумный. Хотя нет... Без Стамбула не сможем...» Выходим на балкон с дымящимися кружками ароматного кофе. Босфор, доброе утро!..

9

...Осень – это сезон проверки на наличие долгов перед прошлым...

Осень в Стамбуле у меня, в первую очередь, ассоциируется с мокрыми желтыми такси. Они в какой-то испуганной спешке передвигаются по городу души, разбрызгивая лужи облысевшими за лето шинами, отчаянно сигналя в пробках хаотичного центра. Осень задает Стамбулу особенный ритм. Не меланхоличный – скорее, нервный. Горожане, вооружившись громоздкими зонтами, бегут в теплые укрытия. Дворники машин щелкают безостановочно, отбрасывая небесную воду в стороны. Наземный транспорт тяжко переносит часы пик, а подземный, гордясь сухостью и защищенностью, встречает пассажиров с распростертыми объятиями...

Обожаю осенний ветерок Стамбула. Он мило подгоняет жителей города души, сбрасывает с ветвей остатки золота, наполняет воздух освежающими морскими нотами. Стамбульская осень насыщена дождями. В первые 15 дней октября они вежливо-моросящие, ближе к середине ноября ужесточаются, будто демонстрируют всю свою мощь перед приходом зимы... Наши друзья знают: если Зейнеп начала печь пироги с корицей, значит, пришла осень. Буквально через день любимая балует нас отменной выпечкой с непременным содержанием корицы. «Настоящий символ осени. Корица дарит внутренний уют, согласен? Мама всегда повторяет, что из дома надо выходить с запасом тепла, чтобы делиться им с окружающими...»

Провожая в редакцию, протягивает мне шуршащий бумажный пакет с выпечкой: «Как попробуешь мою стряпню, скинь эсэмэску. Надеюсь, понравится. Правда, в этот раз я переборщила со сливочным маслом – тесто получилось тяжеловатым...» Помогает надеть пальто. Чувствую прохладу ее рук на плечах. «Зонтик взял? Все, беги, опаздываешь...» Целуемся. «Родная, разве появилась помада со вкусом корицы? Или ты с утра пораньше наелась своего же пирога?» Улыбается, отрицательно мотнув головой. «Это не помада и не пирог. Это осень, мишуня!» Я выхожу из подъезда, вдыхая октябрьский воздух. Не замерзаю – ведь из дома вышел с запасом тепла...

* * *

В качестве бесплатного приложения к осени в мою жизнь входит Бессонница. Верная подруга из прошлого. Посещает раз в год, на время поселяется рядом, беспардонно вносит коррективы в мой график сна. Эгоистичная особа: засыпает на рассвете и пробуждается в полночь. У нее тяжелые волосы цвета лунной ночи. Носит легкие платья с длинными шлейфами. Вечно курит сигареты с мундштуком. Турки утверждают, что Бессонница приходит из прошлого с целью свести счеты с беглецами, скрывающимися в настоящем от долгов. У меня с прошлым отношения налажены – меня Бессонница навещает просто так, без претензий. «Повидать старого друга, поболтать о минувшем...» Привирает, конечно. Наверняка думает, что я все еще боюсь прошлого.

Болтаем с похитительницей снов на кухне. Расположилась на подоконнике, выдыхая сигаретный дым в приоткрытое окно. Я сижу на табуретке, механически помешиваю ложкой остывший уже кофе. Беседа с Бессонницей заставила вспомнить о том, что осталось позади. Грустные, веселые, одухотворяющие, болезненные эпизоды... Неожиданно Бессонница спрыгивает с подоконника на пол. Я возвращаюсь из прошлого в реальность. «Эй, мучительница, не пора ли тебе восвояси? Или хочешь меня довести, как бедного Пруста? Стоило ему дописать последнюю книгу об утраченном времени, как ты моментально разделалась с ним. Придушила гения холодной ноябрьской ночью, а все подумали, он задохнулся от астмы. Нет уж, красотка, со мной подобные номера не пройдут...» Заливается смехом, откинув голову: «Браво! Браво! Отличная фантазия! Не пробовал писать детективы?!. Ладно, хватит ворчать. В конце концов, не так часто бываю у тебя. Всего раз в год. И почему ты нервничаешь? Неужели мучают долги перед прошлым? Может, я что-то не учла, забыла... Хм... Надо перепроверить».

Я подталкиваю Бессонницу к выходу – балконной двери. Всовываю ей в руку желтый дырявый зонт, с помощью которого она умудряется перемещаться в воздушном пространстве. Мэри Поппинс отдыхает. «Не волнуйся. Долгов нет. Могу показать все квитанции... А сейчас тебе пора... Завтра рано утром мне ехать с Зейнеп в Измир. Так что давай-давай... Иди помучай кого-нибудь другого...» Бессонница отдергивает руку, недовольно хмыкает. «Ах, с Зейнеп... Ну ладно, я пошла... Жаль, у твоей красотки нет долгов перед прошлым. Иначе с удовольствием бы развеяла и ее сладкий сон...» Раскрывает зонт, взлетает. «Ладно, пупсик, прощай. Точнее, до встречи-и-и...» Не отвечаю, запираю дверь, задвигаю шторы. Наконец-то могу поспать... И почему она всегда появляется осенью? «Осень – это сезон проверки на наличие долгов перед прошлым». Так говорила моя тетушка Чаглайан...

10

...Мы не думали о том, что вредно. В молодости вредное кажется полезным...

Мы сдружились, когда нам исполнилось по шестнадцать. Мы дружили, не веря, что кто-то из нас двоих смертен. Безрассудно верили в вечную жизнь, считая себя реалистами. В молодости думаешь, что безносую с косой легко можно послать на три буквы. Заблуждались... Помню, как он жаловался на редкие боли в сердце. Я смеялся. «Kardeşim boş ver![41] Мы с тобой – живучие волки. А сердце, наверное, болит от крепкого кофе...» Выкуривали по пачке сигарет в день, не отказывались от выпивки после рабочего дня, вели беспробудную половую жизнь. Не думали о том, что вредно. В молодости вредное кажется необходимым...

Мы сдружились в первый же день первого курса университета. Он сел рядом. Я спросил, есть ли у него сигареты. Он, тогда такой домашненький, жутко возмутился, мол, как можно думать о куреве на занятиях?! Я съязвил: «Не будь лопухом...» Пересел за другую парту. Через минуту он поддал носком ботинка пачку «Веста»: «Пойдет? Курю только крепкие...» Я прошептал в ответ: «Пойдет, брат». В это мгновение поняли, что отныне повязаны дружбой. Настоящей мужской дружбой...

Мы умудрялись совмещать прожигание жизни с поступательными движениями к цели. В середине первого курса отправились покорять самую тиражную газету города. Зашли в редакцию, представились студентами третьего курса журналистского факультета, попросили о встрече с редактором. Переступили порог его кабинета со словами: «Здравствуйте. Мы талантливые журналисты. Мечтаем у вас работать». Бородатый редактор оказался в хорошем расположении духа. Усмехнулся нашей амбициозности: «Что, прямо оба?» Закивали. «Угу». Редактор закурил. «Хорошо... Даю вам каждому по заданию. Провалите – с глаз долой. Выполните – возьму стажерами. Всё, убирайтесь, срок три дня...» Задания выполнили. Меня взяли стажером в отдел культуры, его – в социальный. До часу дня грызли гранит науки в университете, после спешили в редакцию. Носились по «объектам», питались хот-догами и супами быстрого приготовления, ночевали на продавленных диванах редакции. Родители беспокоились за нас, а мы беспокоились за рейтинг нашей газеты. «Должны быть первыми». Через два года переросли в ведущих корреспондентов...

Мы не называли наши отношения дружбой. Это было нечто большее. Братство. В нас текла одна кровь. Не было необходимости в словах – достаточно взгляда. Если били его, значит, били и меня. Если бил он, значит, бил и я. Если он грустил, я грустил вместе с ним. Если грустил я, он грустил вместе со мной. Всё вместе. У нас были разные вкусы. Он любил блондинок, я с ума сходил по брюнеткам. Он встречался с женщинами старше по возрасту, я предпочитал ровесниц. Он читал Достоевского, я Паланика. Он слушал Барыша Манчо[42], я знал наизусть все песни Айтен Алпман. Разница во вкусах еще больше объединяла нас... Нам не важны были деньги: будучи стажерами, получали копейки, но отказывались брать у родителей. Жалкие бумажки не влияли на наше настроение. Верили в торжество жизни наперекор всему...

Мы не говорили друг другу «прощай», всегда «до встречи». Везде были вместе. Раз и навсегда я сказал ему «прощай» на седьмом году дружбы. Он уезжал в Германию. Вместе с родителями. Там его ждали перспективы, любимая девушка. Предложил поехать с ним. «Давай, собирайся... Покажем там, на что мы способны...» Я опустил голову: «Нет, брат. Не смогу без Стамбула... Ты езжай. Будешь отдыхать у меня летом, я у тебя осенью. Говорят, в Кёльне потрясающая осень...» Он не стал уговаривать. Просто добавил: «Брат, кажется, мы выросли...» Отвернулся, закурил. Это был... конец?..

Через год, два месяца и три дня он умер. Остановка сердца. Неожиданная. За рулем. Вместе с ним умерла частичка меня. Говорят, покойных нужно отпускать. Я до сих пор не могу этого сделать. У нас было одно сердце на двоих. Тогда как же он умер? Ведь я жив... Значит, он тоже?..

С Днем рождения, Брат. Люблю, разыскиваю, не отпускаю... Прости...

...твой Брат.

25.11.2007

11

...Грусть, как вирус гриппа, пока не проявится в полной мере, не покинет организм...

Осень приносит с собою грусть. Переменчивую. В дневное время она может быть светлой, а ближе к вечеру померкнет за тучами неожиданных событий, раздражающих бытовых ситуаций. От осенней грусти не избавишься, пока она сама не пройдет. Ею полнятся капли дождей, укрывающих землю. Ею пропитан октябрьский воздух... Осенью я много курю. Перехожу на «Кент 4». Вечерами курим вместе. После девятичасового «Ана хабер»[43] отправляемся с Зейнеп на набережную. Молча общаемся с Босфором, наблюдаем за сонными чайками, угадываем живописные миниатюры в сигаретном дыму. Как правило, разглядеть конкретные черты не успеваем – кружева дыма рассеиваются в моросящем дожде. У нас с ней нет табачной зависимости – можем не курить неделями, месяцами. Но осенью без сигарет как-то неуютно, будто лишаешься какой-то защитной оболочки. Осень – это пора, когда одинокие люди согревают замерзшие сердца дымом сигарет. Слава Аллаху, мы с Зейнеп пережили одиночество. Обрели друг друга после долгого путешествия навстречу друг другу...

Я курю и вспоминаю осени минувших лет, когда еще не был знаком с ней. Как-то в бесцельной прогулке по промокшему городу забрел в книжный. В центре магазина наткнулся на стенд с рекламой «Одиночества в сети» Вишневского. Новинка сезона. Для меня тогда слово «одиночество», само это чувство были безумно актуальны. Двинулся в сторону полок. Отыскал роман польского прозаика. Пролистал. Подумал, что одиночество начинается далеко за пределами сети и... не стал покупать. Не из-за того, что книга мне не понравилась. Просто в тот миг мой ленивый ангел-хранитель неожиданно взмахнул крылышками, подлетел к моему уху, прошептал: «Это твоя последняя осень в одиночестве... Скоро – любовь». Книга моего одиночества близилась к завершению. Не важно, что медленно. Главное, тяжелому периоду был обещан конец...

С тех пор утекли кубометры воды, разбросаны сотни камней, похоронены тысячи переживаний. Я отыскал половинку своей души – чувственную девушку с волнистыми волосами. Отыскал ее в стране чудес, где порывы перерастают в поступки, а «трехлетняя» теория Бегбедера разбивается вдребезги. С тех пор так и не прочел Вишневского. Часто вижу «Одиночество в сети» в книжных Стамбула. Прохожу мимо с мыслью: «Как-нибудь в другое время или в другой жизни...» Дело не в Вишневском. Дело, во мне. Точнее, в обретенном мною счастье...

* * *

Обращаюсь к Богу тогда, когда мне хорошо, а не плохо. Когда душу поглощает грусть, стараюсь своими силами преодолеть сложности. Не зову на помощь, как раньше, не срываюсь на окружающих. Отважно жду отступления боли. Грусть не может быть бесконечна. В молодости она похожа на легкую простуду, с возрастом больше напоминает мигрень. Грусть, как вирус гриппа, пока не проявится в полной мере, не покинет организм... Когда плескаюсь в счастье, всегда вспоминаю о Боге. Не загружаю Его высокопарными речами, мол, спасибо за кров, мир, хлеб насущный. По-детски поднимаю голову к небу, подмигиваю Ему правым глазом. Он понимает. Подмигивает в ответ. Мой Бог – не тот, кто царствует в небесных просторах, восседая на мягком троне из пушистых облаков. Мой Бог – тот, кто живет во мне. А на небе всего лишь место Его работы. «Лучший офис и не придумаешь. Вокруг облака, под ногами ковер из голубой мякоти, хрустальный воздух. Игривые ангелы – верные помощники – окружают меня. Вот в такой обстановке работаю. Правда, не успеваю рассматривать обращения людей в желаемые ими сроки. Но в обязательном порядке знакомлюсь со всем поступающими заявками. 99 процентов из них претворяю в реальность. Рано или поздно...» Всевышний сетует на отсутствие терпения у основной части человечества. «Неужели не понимают того, что Бог не успевает быстро осуществлять все мечты?! Вас много, я – один. У каждого наступит свой звездный час. Передай всем, кому сможешь...»

Беседуем с Богом в маленькой кофейне. Он заказывает крепкий турецкий кофе, я – папатия чайы[44]. Он курит сигары, я – сигареты. Говорим о чем угодно. Между нами есть одна договоренность – не имею права о чем-либо просить Его во время приватных встреч. «Обращайся ко мне так же, как и все. Посредством души...» Иногда я все же беру на себя смелость и озвучиваю просьбы. «Избавь людей от боли, преврати темную грусть в светлую, исцели больных от болезней и... сделай так, чтобы на земле не было бездомных собак, кошек. Пусть для каждого найдется любящая семья. Неужели это трудно? Я ведь даже не прошу о вечной жизни...» Бог хмурится. «Злоупотребляешь нашей дружбой... Однако мне нравится, что ты просишь для всех, а не для себя... Ничего не могу обещать... Запомни, многое зависит от самих людей». Он внезапно вспоминает о каком-то неотложном деле. Встает из-за стола, спешит к выходу. Иду за ним. Бог останавливается на пороге кафешки. Обнимаемся. Он благоухает весной, а Его густая седая борода пахнет табаком и цветами абрикосового дерева. «Ладно, мой милый друг... До встречи... Не забывай обо мне... И главное – не забывай верить...» Киваю в ответ. Провожаю, и в голове вертится забавная мысль: оказывается, Бог похож на Санта-Клауса...

Зажмуриваюсь. Через пару секунд открываю глаза, оглядываюсь вокруг. Надо же, я не в кафешке, а на диване у себя в гостиной. Странно. Это было сном или реальностью? Распахиваю балконную дверь. Смотрю в небо. Сквозь облака вижу Его, подмигивающего. Как всегда, подмигиваю в ответ. Надо верить...

12

...Якамоз подсказывает одиноким людям верный путь любви. Направляет, стоит его лишь раз увидеть...

Осенью воспоминания поднимаются на поверхность разума. Мысленным кинопроектором просматриваешь кадры из прошлого. Далеко не приятный фильм, а зачастую и болезненный. Есть в этом и хорошее: окинув взглядом прошлое, иначе смотришь в будущее. Рассеиваются напрасные иллюзии, укрепляется душевный иммунитет. Некая переоценка ценностей... Осень – единственное время года, которое учит. Излечиваться от прошлого, не складывать горестно руки, искать любовь и ждать. Осень наделена даром исцеления...

Полупустая кафешка на берегу Босфора. На часах 21:40. Сидим под открытым небом, усыпанным бриллиантовыми звездами. Между ними величественно расположилась луна. Царица ночного Стамбула мерцает в зеркальной глади Босфора, прокладывает фосфоресцирующую дорожку в темных водах пролива. Турки назвали отражение луны на водной глади потрясающим словом. В 2007 году оно победило на международном конкурсе на самое красивое слово в мире. Yakamoz. «Якамоз подсказывает одиноким людям верный путь любви. Направляет, стоит его лишь раз увидеть». Прабабушка Пярзад права, я испытал на себе...

Температура воздуха +14. Прохладный ветерок с пока еще ласковыми нотками пойраза[45] обдувает лицо, разогревает щеки. Закутались с Зейнеп в наши апельсиновые пуховые куртки. Пьем горячий чай в бардаках[46], наслаждаемся дивным якамозом. Вспоминаем осень двухлетней давности. Тогда только узнавали друг друга. Помню, как прогуливались по набережной, рассказывали друг другу о пережитом до нашей встречи. На некоторых эпизодах собственных повествований я с трудом сдерживал слезы. Мужчина не имеет права плакать. Зейнеп убедила меня в обратном. «Эй, почему ты прячешь слезы? Мужчина не должен показывать слез своих поражений, но если он плачет от любви к людям, потерянным во времени, в этом нет ничего страшного. С такими слезами вытекает тоска. Их нельзя сдерживать, иначе с прошлым не смиришься...» После этих слов разрыдался с каким-то детским отчаяньем. Позволил себе выплакать боль минувшего времени. Она шла рядом, держала за руку. И я ощущал тепло обретенной половинки. В это мгновение дал себе слово: «Отныне я больше никогда не буду плакать». Мужчины порою дают себе и такие обещания...

* * *

Доверяю даже ее ошибкам. Доверяю сквозь проливной дождь ревности. Глупые любвипатологи утверждают, что доверие не может быть синонимом ревности, какими бы искренними не являлись отношения влюбленных. Посмеиваюсь над беспочвенной категоричностью «специалистов». Они ошибочно выдают свои измышления за реальную жизнь. По сути, ревность умещается в доверие. Ревность в букете настоящей любви – это не подозрения мужчины-собственника. Ревность, к примеру, в моем случае – это страх потерять обретенное. Плюс недоверие к восточным мужчинам-ловеласам, способным соблазнить понравившуюся женщину вопреки ее стойкости...

Оберегаю любимую так, чтобы она не испугалась моей опеки. Если женщине становится тесно в ауре мужчины, она начинает искать свободу там, где поиски заканчиваются изменой... Я не контролирую поступки, передвижения, планы Зейнеп. Полная свобода. Во всяком случае, создаю для нее такую иллюзию. На Востоке говорят, что мужчина должен контролировать ситуацию так, чтобы окружающие считали его слепцом. Я не слежу за любимой, маниакально названивая десятки раз за день с вопросами «Где ты?», «С кем?», «Куда идешь?». Просто чаще говорю ей «люблю»...

Порою мне кажется, мы мыслим одинаково. Будто один человек в двух разных обличиях. Знаю, как она поступит в той или иной ситуации. Знаю, куда она хочет, чтобы я ее целовал. Знаю, чего она ждет, чего опасается. Знаю, в каком направлении она пойдет, куда завернет. Хотя, может, мне так кажется?! Ни один мужчина не знает, о чем думает женщина... Обожаю гулять с ней по вечерам. Ходить в уютные ресторанчики, откуда по вечерам видны огни, что зажигаются по берегам Золотого Рога. Обожаю наблюдать за ней. Смотреть, как краснеет ее точеный носик на холоде или как она трет замерзшие ладони одну о другую. Слышать, как она забавно чихает, словно котенок. Обожаю возвращаться домой на такси, сидя с ней на заднем сиденье, положив голову ей на плечо. Вдыхаю родной запах, читаю сквозь стекло слова, сложенные из ярких лампочек на спящих зданиях... «Жизнь дарит человеку в лучшем случае одно-единственное неповторимое мгновение, и секрет счастья в том, чтобы это мгновение повторялось как можно чаще». Уайльд, как всегда, прямо в точку...

13

...Дети способны простить абсолютно всё. Обиды укореняются по мере взросления...

Русоволосая девчушка с россыпью оранжевых веснушек на носу. Пунцовые губы бантиком, недоверчивый взгляд упрямицы, пушистые ресницы обрамляют миндалевидные глаза. Диагональная черточка-шрам на подбородке придает кукольному лицу живую естественность. Не разбрасывается улыбками – дарит их избранным. Исключительно в искреннем порыве. Никакой фальши... Чаще всего у нее озабоченное выражение лица. Несмотря на это, она лучится обаянием. От созерцания трудно оторваться. Отдаленно смахивает на Дакоту Фаннинг: такие же оттопыренные уши, форма бровей. Она, как и Дакота, родилась 23 февраля, под созвездием Рыб. Как и Дакота, мечтает о своей конюшне...

Гюльсюм, 9 лет. Закрыта для большинства, сразу близко к себе не подпускает. Первым делом видит в людях угрозу. Неудивительно: Гюльсюм обидел самый первый и близкий человек в жизни. Мама отказалась от нее, оставив семимесячную малышку на пороге детского дома. Тонкая маечка, желтый костюмчик, пинетки на ногах, байковый чепчик, шерстяное одеяло, клочок бумаги с именем, датой рождения девочки, коробка из-под каких-то овощных консервов. Вот и все прошлое Гюльсюм. Точнее, не прошлое, а оборвавшееся начало. Прошлое, настоящее, будущее – пока здесь, в стенах государственного детского дома далеко от центра Стамбула. Двухэтажное голубое здание с максимальным количеством окон. Внутри – чистота, порядок. Дети ухоженные. По словам воспитателей, они часто произносят слово «мама». Дети способны простить абсолютно всё. Обиды укореняются по мере взросления...

Гюльсюм не верит в существование на карте грёз Изумрудного города. Не играет с Барби. «В ней нет души». Не собирает конфетные фантики, пестрые заколки для волос, стеклянные шарики, всякие побрякушки. Разговаривает не по-детски лаконично, не воспринимает всерьез сверстников, легко общается с взрослыми, называет книги своими лучшими друзьями. Обожает рыжеволосую Пеппи Длинныйчулок, энциклопедии о животном мире, непородистых собак, сладкую вату с «карамельным ветерком». Засматривается кинотрилогией «Назад в будущее». Мечтает прокатиться на машине времени, подружиться с отважным Марти МакФлаем, поболтать с полубезумцем-полугением Доком. Мечтает оказаться на Диком Западе, где нужно успеть увернуться от огненной стрелы апачей...

Она – настоящая искательница приключений. Наслаждается ими во снах. «Почему реальность такая скучная? Почему все интересное происходит в книгах, в фильмах? Когда вырасту, стану писательницей, режиссером, путешественницей или ковбоем. Все девочки в моей комнате мечтают стать докторами. Фи, как скучно. Они будут ходить в белых халатах, а я в джинсах и в ковбойской шляпе буду скакать верхом...» Днями напролет читает книги. Сложную для ее возраста литературу – «Убить пересмешника» Ли, «Вино из одуванчиков» Брэдбери. Сентиментальная и любящая поэзию воспитательница Нусрет называет ее «бабочкой из книжного кокона». «Такое впечатление, будто спешит начитаться. Проглатывает одну книгу за другой. В нашей библиотеке уже не осталось книг, не прочитанных ею. Благо у меня дочь работает в букинистическом – приносит для нашей красавицы произведения классиков...» Отныне в каждый наш визит приносим ей книги. На прошлой неделе подарили седьмого «Поттера». Говорит, нравится, хотя в книгах Роулинг и разочаровалась после «Принца-полукровки». «Дамблдор не должен был умереть...» – категорично заявляет она, отворачивая лицо. Прячет слезы...

Наши души прикипели к этой не по годам мудрой девчушке. В Гюльсюм отражаются наши мечты о будущем – от одного ее прикосновения приобретают невероятную отчетливость. Краски насыщаются, образы принимают кинематографическую живописность, грядущие события снимают костюмы будущего, переодеваясь в одежду настоящего. Ощущаем себя сумасшедшими папой и мамой с обостренными родительскими инстинктами. Хотя мы еще не женаты и в ближайшее время не планируем обзаводиться потомством. Пока хотим пожить в свою сладость. Встать на ноги, окрепнуть материально, чтобы обеспечить безоблачную жизнь детям... Встреча с Гюльсюм, произошедшая 2,5 месяца назад, изменила наши внутренние миры. Теперь мы на подсознательном уровне считаем себя родителями веснушчатого чуда, которому в феврале следующего года исполнится 10 лет. Теперь в нас много суетливой ответственности. Теперь, заходя в кондитерскую, покупаем три пирожных вместо двух. Теперь ежеквартальный шопинг начинаем с посещения магазина детской одежды. Теперь ждем, когда Гюльсюм наконец-то станет частичкой нашего домашнего уюта. Нет, мы не устали ездить в приют. Просто «рядом» – это нечто другое. Когда разлуки измеряются минутами, часами, а не неделями, месяцами... Каждый раз, покидая детский дом, впадаем в состояние обреченности. Сколько можно обнимать нашу девочку с обещанием «вернуться завтра»? Сколько можно видеть ее прощальный взгляд, наполненный необратимой тревогой? Сколько можно с тоскою смотреть на фотографии Гюльсюм, закрепленные магнитками на двери холодильника?

Возвращаемся домой из приюта. Зейнеп, как и я, грустит. Смотрит из окна автомобиля на осень, оголившую некогда зеленые деревья. На подъезде к дому любимая в волнении заговаривает: «Мишуня, давай удочерим Гюльсюм, а?» У меня в глазах десятки вопросов. Зейнеп продолжает: «...поговорим с моими родителями, познакомим их с Гюльсюм. Уверена, она им понравится. Чисто документально оформят удочерение на себя. Будем растить Гюльсюм вместе...» Размышляю. Не знаю хорошо законов Турции. Но думаю, все получится. Родители Зейнеп интеллигентные, состоятельные люди. Скорее всего проблем не возникнет. Значит, я стану папой? Ошеломлен. «Родная, я конечно “за”». На днях съездим в детский дом, поговорим с директором... Все будет хорошо. Согласна со мной, будущая мамочка?» – «Согласна...» Улыбается со слезами на глазах...

14 ...Жить – это свободно дышать на свободе...

Жестоко отталкивает человека, если чувствует жалость по отношению к себе. Она – отважный боец в обличье хрупкой девочки. Есть люди, суть которых – война, в хорошем смысле этого слова. Гюльсюм – одна из таких воинственных личностей. Ее война началась в крошечном возрасте, когда Судьба нанесла удар поступком безалаберной матери. Нет, Гюльсюм не воюет с жизнью. Скорее, воюет с окружающим миром, сквозь тесные лабиринты которого хочет выбраться, не задохнувшись, наружу. В жизнь. Жить – это свободно дышать на свободе...

Не ждет мать. Болезненные времена, когда Гюльсюм засыпала на подоконнике в ожидании чуда, быльем поросли. Воспитательница Нусрет рассказывает, что каждую ночь переносила на руках спящую девочку с холодного окна в кроватку. Долгое время Гюльсюм отказывалась спать, как все, в комнате сна. Часами просиживала на подоконнике, устремив взгляд на калитку детского дома. Однажды я спросила у Гюльсюм, мол, как же ты узнаешь маму, ведь никогда ее не видела? Она обиженно посмотрела на меня и по-взрослому ответила: «А для чего сердце?! Оно подскажет». Я и не нашлась что ответить...

Нусрет сидит с нами в столовой приюта за чашечкой чая. Рассказывает. «За последний год две бездетные пары хотели удочерить нашу бабочку. Не позволили под разными предлогами. Не подумайте, что мы не желаем Гюльсюм счастья... Ее семьей должны стать особенные люди: терпеливые, образованные. Понимаете, она очень-очень чуткий ребенок. Ранимый при всей внешней неприступности. Вы и родители Зейнеп, сможете ли вы сделать Гюльсюм по-настоящему счастливой?!» Испытываем секундное замешательство. Воспитательница продолжает: «Вы оба мне симпатичны. Вижу, как Гюльсюм привязалась к вам. Хотите совета? Не спешите с удочерением. Побудьте рядом с ней еще какое-то время, крепче сдружитесь. Думаю, директор позволит вам забирать Гюльсюм на выходные... Поймите, в таком деле нельзя спешить». Соглашаемся с Нусрет. Уже планируем, куда сходим с Гюльсюм в грядущий уик-энд. В любом случае, начнем мы с самого крупного в Стамбуле книжного магазина...

* * *

Открывает нам свой хрустально-перламутровый ларец с мечтами. Хранит его в тайнике души. Доселе никому не показывала. «Мечты может украсть реальность...» – объяснила однажды, не вдаваясь в подробности. Не хочет показаться сентиментальной девчушкой? Пока не до конца нам доверяет? Мы с Зейнеп не торопим ее. Нужно время. Наша бабочка делится с нами мечтами – это уже значительный шаг на пути к полному доверию. Гюльсюм мечтает научиться летать: «Хочу, как чайки, парить над Золотым Рогом. Смотреть на город сверху, засыпать на мягких облаках, просыпаться с первыми лучами солнца. А еще хочу быть рядом с Босфором. Он такой потрясающий...» Мы пообещали познакомить ее с Босфором в ближайшую субботу, на прогулке. «Дружим с ним много лет. Он расскажет тебе кучу интересных историй, которых ему довелось увидеть, услышать...» Удивляется. «Босфор что, умеет говорить?» – «Конечно. Только с ним надо говорить душой...» – «Вы волшебники?» Умиляемся. «Каждый из нас способен на волшебство. И ты тоже, малышка».

Гюльсюм мечтает о доме с видом на великий пролив. «Так грустно просыпаться по утрам и видеть из окна мертвые здания. Почему наш приют находится так далеко от пролива?» Я склоняюсь к ней, шепчу на ухо: «А ты в такие мгновения закрой глаза и представь, что перед тобою Босфор. У тебя получится. Ты же, как и мы, волшебница...» Гюльсюм мечтает, чтобы все детишки приюта нашли свое счастье. «Честно говоря, я их не особенно люблю. Шумные, болтливые, совсем книг не читают. Но они все ждут своих родителей... Найдите мне такой телефон, чтобы позвонить всем родителям, оставившим нас здесь. Хочу им сказать: «Приезжайте...» Я отхожу к окну с комом в горле. «А еще я мечтаю поговорить с мамой. Не буду ее ругать. Просто скажу, что люблю ее. Может не возвращаться за мной. Главное – пусть знает, я люблю ее. Просто люблю... не жду...»

15

...Дети всегда остаются настоящими – в отличие от нас, взрослых, любящих примерять маски...

Встревоженно озирается вокруг. Взгляд замирает на окружающих предметах. Ерзает на стуле, будто ей неудобно сидиться. Почти не ест. Теребит пальцами румяную корочку пышного экмека[47], прихватывает из трубочки апельсиновый сок, ковыряется вилкой в остывающей мусаке[48].

На десерт заказываю клубнично-молочный коктейль с шоколадно-фисташковой присыпкой – выбор сладкого Гюльсюм доверила мне. «Я ничего не пробовала из того, что здесь написано...» – она протягивает мне кожаную папку меню и возвращается к красочным страницам «Большой детской энциклопедии тайн и загадок». Не отрывает глаз от нашего подарка. Зейнеп наклоняется к ней: «Солнце, ты почему не ешь? Хочешь, сходим в “Макдоналдс”?..» Гюльсюм смущается. Захлопывает книгу, опускает глаза. Мы не напираем. Нельзя давить на малышку.

Неожиданно она выпрямляется, скрестив руки на груди, смотрит на нас. «Мне очень хорошо с вами, честно. Спасибо за то, что вы делаете для меня. Но я же никогда не была в кафе, ресторанах... Извините... Лучше давайте пойдем в парк, а?..» Прижимаюсь к Гюльсюм, целую ее в макушку. «Солнце, а перед нами не нужно извиняться. Если тебе что-то не нравится, сразу говори нам. О’кей? И знаешь, нам с Зейнеп тоже не нравятся все эти рестораны. Шум-гам, еда безвкусная...» – я изо всех сил недовольно морщусь. Гюльсюм какое-то время смотрит на меня удивленно, а потом начинает хохотать. Любимая присоединяется к нам. Поливает практически не тронутую мусаку персиковым соком, бросает сверху комочки салфеток. «Да-да, совершенно отвратительная мусака. Кебаб тоже не понравился. Мясо как жвачка. Все, ребята, собираемся и уходим...» Оплатив счет, выбегаем из одного из лучших ресторанов Стамбула, где, к слову говоря, готовят превосходно.

В глазах Гюльсюм загораются искорки. Смеется, держит нас за руки, подпрыгивает на ходу. Дети всегда остаются настоящими – в отличие от нас, взрослых, любящих примерять маски... Через час, развалившись на скамейке в осенне-багряном парке, расправляемся со свежевыпеченными симитами[49] Наша бабочка надевает душистые кольца на руку, кокетливо вертится, демонстрирует их Зейнеп. «Классные браслеты, а, Зейнеп? Примеришь?» Любимая просит Гюльсюм помочь засучить рукав свитера, с энтузиазмом набрасывает выпечку на тонкую кисть правой руки. Они о чем-то шепчутся между собой, как мать с дочкой. Наблюдаю за ними и еле сдерживаюсь от желания кричать. От счастья...

* * *

После прогулки на пароме по Босфору она заявила, что, как только окончит школу, напишет «толстенную книгу». О великом проливе. Зейнеп улыбается, подмигивает мне: «Вся в папу...» Я гордо поднимаю подбородок, приосаниваюсь. Любимая пока не знает, что Гюльсюм уже посвящены несколько глав моей книги... «С Босфором так хорошо беседовать, он мне столько рассказал о подводном мире. Оказывается, сюда вернулись дельфины – правда, пока не показываются людям. Боятся быть пойманными и оказаться в дельфинарии...» Под натиском впечатлений Гюльсюм увлеченно тараторит, грызя печеный початок мысыра[50]. Мы с Зейнеп взволнованы и переполнены впечатлениями. Детский лепет – новый лексикон в нашем любовном мире. Отныне нашей любви не страшны поражения, ведь Аллах наградил нас таким талисманом...

Гуляем по набережной. На мокрой земле, рядом с одной из скамеек, Гюльсюм обнаруживает кричащую в отчаянии чайку. Подбегает. Берет в руки. Подносит к нам: похоже, у птицы сломано левое крыло. Совсем слабая. Гюльсюм взволнованно дышит, с глаз срываются слезы: «Нужно ей помочь... Отвезти к врачу...» Зейнеп тут же набирает ветеринару Айдынлыг, тем временем я спешу к проезжей части, ловлю такси. Если минуем пробки, через двадцать минут будем в клинике. Тороплю таксиста. В дороге Гюльсюм дает имя чайке. Инанч[51]. «Она выживет... Я верю...» Меня снова переполняет какое-то совсем новое чувство. Я еще никогда не спасал чаек...

Инанч выжила. Идет на поправку, пока живет с Гюльсюм. Ветеринар заверил, что через неделю чайка Вера сможет вернуться в царство пролива... А Гюльсюм выдержала испытание Босфора – теперь он и ей Друг...

16

...Улыбка ребенка может разогнать самые угрюмые тучи, остановить проливные дожди, прогнать тоску – если не навсегда, то надолго...

Один день из календаря счастья. День, раскрашенный красками доверия, непредсказуемости, улыбок. Этот день навсегда сохранится на пленке наших воспоминаний. Еще останется стопка черно-белых фотографий. В основном снимала Зейнеп, редко я, охотно – Гюльсюм. Она быстро приручила капризный Canon, и тот поддался с удивительной легкостью, воплощая в кадре ее эмоции. Гюльсюм фотографировала себя на фоне нас, словно хотела убедиться в том, что наше общее настоящее происходит и в ее настоящем. «Сны можно запомнить, но невозможно сфотографировать. Нас всех смогла щелкнуть. Значит, это не сон? Значит, вы – реальность?! Супер...»

Почти весь день провели дома. «Вау, квартира с видом на Босфор. Мечта...» И мне, и Зейнеп так хотелось сказать Гюльсюм, что теперь эта квартира и ее тоже... Но на следующее утро бабочке предстояло возвращение в приют. Нельзя же подарить ребенку мечту и отнять ее с обещанием вернуть позже. Возвращение – это перемещение из прошлого в настоящее или из настоящего в прошлое. Назад или вперед. Другого пути нет...

Айдынлыг с первого взгляда полюбила Гюльсюм – радостно залаяла, подпрыгнула, смачно поцеловав гостью в нос. Бабочка не смутилась. Присела на корточки, ответно чмокнула собаку в мокрый «пятачок». Контакт налажен... Бо́льшую часть времени Гюльсюм провела в моей комнате: сразу устроилась на пуфике рядом со стеной книжных полок. Периодически поднималась на стремянку, набирая с верхних полок очередную порцию литературы. Айдынлыг разлеглась рядом с новой подругой, положив мордочку на увесистый том «Улисса». Гармоничную атмосферу в комнате дополняла тихая музыка из магнитолы. Гюльсюм почему-то остановила свой выбор на Нино Катамадзе[52]. В режиме повтора звучала чудесная «Olei»... Тем временем я готовил для моих девочек русский салат «Оливье». Пока крошил овощи, вспоминал бабушку Анну Павловну. Белокожую красавицу с грустными глазами, поклонницу Цветаевой, великолепную хозяйку, мою первую и единственную учительницу русского языка. Я, как и она, родился 12 марта. Я, как и она, верю в бесконечность жизни...

Зейнеп, Гюльсюм и Айдынлыг заснули сразу после ужина. Перед телевизором. Я досматривал первый сезон «Друзей» в одиночестве. За окном лил дождь, наполняя комнату убаюкивающим шелестом. Меня тоже тянуло в царство Морфея. Клевал носом, не отрывая взгляда от моих спящих красавиц. Настоящее счастье так близко. Стоит только распахнуть шире глаза, внимательнее приглядеться, протянуть руку... Гюльсюм забыла выключить магнитолу. Катамадзе, в отличие от нас, и не думала засыпать, продолжая напевать «Оlei, оlei, оlei...».

* * *

Ощущение счастья в детских объятиях бесконечное, обволакивающее. Начинаешь видеть красоту в самом простом. Хочется быть на земле, не отходить от своего чуда, вдыхать аромат детской чистоты, восхищаться шаловливой непосредственностью. Улыбка ребенка может разогнать самые угрюмые тучи, остановить проливные дожди, прогнать тоску – если не навсегда, то надолго. Если взглянуть на мир глазами ребенка, убедишься, что светлых красок в нем больше, чем темных. Мы, взрослые, к сожалению, часто считаем наоборот...

Когда беседую с Гюльсюм, возвращаюсь туда, где с недавних пор бываю лишь во сне. Окунаюсь в утраченную пору детства. Узнаю в бабочке себя тогдашнего – вечно обложенного книгами, витающего в облаках, скрывающего неуверенность под молчаливостью. Правда, у меня, в отличие от Гюльсюм, была семья. Мама, прежде всего. Именно это отличие позволяет понять, что ищет, чего ждет Гюльсюм. Если я, как и она, был бы обделен материнской лаской, то не смог проложить между нами мостик понимания. Различия, как и противоречия, порою сближают...

Превращаюсь с ней в ребенка. Общение без границ. Хотя обычно найти общий язык с детьми мне сложно. Может, дело в том, что Гюльсюм – маленький взрослый? Она делится впечатлениями от прочитанного Поттера, и мне это кажется самой интересной темой на свете. Хотя я знать не знаю, что такое Хогвартс и почему некто Волан-де-Морт так взъелся на очкастого Гарри... С ней я забываю о том, о чем давно хотелось забыть, но не получалось. Она вселяет веру в сказки. Мне снова захотелось перечитать Кэрролла, Линдгрен...

Теперь мы с Зейнеп часто заглядываем в магазины детской одежды. Сегодня целый час провели в «Бенеттоне», в отделе для юных модниц. Выбирали зимние вещи крупной вязки: полосатые шерстяные платья свободного кроя, гетры, шарфы, шапочки. «Смотришь на них, и такое впечатление, будто бабушка связала... Думаю, Гюльсюм понравится». Зейнеп советуется со мной по поводу цветовой гаммы: она за желтый цвет, я бы предпочел сливовый... Предлагаю купить для бабочки кеды из вишневой ткани. Любимая против. «Мишуня, это непрактично. Лучше возьмем ботиночки или сапожки. Да и кеды – это немного по-мальчишески». Последнее слово за Зейнеп, все-таки она женщина... Разделили между собой наши обязанности в отношении Гюльсюм. Впрочем, все они сводятся к одной цели – подарить бабочке семью. Настоящую семью, где родители временами спорят, где ужинают за одним большим столом, где пахнет домашним уютом, а зима за окном не пугает. И в доме горит камин...

17

...На каждого приходится одна настоящая любовь. В обязательном порядке...

Сложила из кусочков воображения пазл собственного мира. В нем живут ее маленькое сердечко и большая душа. Именно живут, а не прячутся. Она создала жизнь там, где все цветет. В реальности присутствует лишь оболочка Гюльсюм. «В своем мире я не плачу, не грущу. И он совсем близко: закрываю глаза, оказываюсь там...» В мире бабочки нет ночи, холода, грома, молний. Нет брошенных, отверженных, обделенных. Нет слез, боли, злости. На каждого приходится одна настоящая любовь. В обязательном порядке... Там у нее есть домик в заповедном лесу – с карамельными стенами, окнами из фруктовых леденцов, крышей из лепестков фиолетовых тюльпанов. Живет бабочка в окружении болтливых троллей, неуклюжих великанов, карликовых мишек-толстопузов. «А деревья в моем лесу не простые – вечно зеленые, без корней. Они ходят большими шагами, сотрясая шоколадную землю»...

Гюльсюм злится, если кто-то отказывается верить в существование волшебных миров. Поэтому и перестала рассказывать кому-либо о чудесах. «Нусрет говорит, что надо жить настоящим, а сказки – удел книжек. Что значит жить в настоящем? Почему взрослые сажают себя в клетки? Зачем взрослые смотрят пустые сны?» Задумываюсь. Мне не пришлось искать свою сказку в другом мире – я разыскал ее в реальности. Гюльсюм – тоже героиня этой сказки. Конечно, случаются дни, когда вера в сказку меркнет. В такие дни мое состояние отражает коротенький диалог из «Амели», где очаровашка Одри на вопрос соседки: «Вы верите в чудеса?» – отвечает: «Не сегодня...»

Гюльсюм боится вырасти: «Когда дети становятся взрослыми, сказки заканчиваются». Я стараюсь переубедить бабочку. «Не всегда, малышка. Есть взрослые, которые не покидают своих детских сказок. Вот хотя бы я, Зейнеп... И ты не потеряешь свою сказку, раз она родилась в твоей душе. И не важно, в каком ты будешь мире – в своем или реальном. Для сказок не существует преград».

Мы проходим мимо стенда с киноафишами – бабочка пристально рассматривает рекламный плакат «Золотого компаса». Только вчера на него ходили. Украдкой вздыхает: «Знаешь, мне так хочется найти боевого медведя Йорека Бирнинсона, вместе мы бы победили зло... Отыскали бы мам брошенных детей... Ты не знаешь, из Стамбула на Северный полюс летят самолеты?»

* * *

Очищаю бархатисто-душистые плоды от кожуры. По столу разбросаны желтые спирали, наполняющие кухню тонким осенним ароматом. Прабабушка Пярзад называла айву «золотым яблоком». «В мои времена беременные женщины спали на подушках из сушеной айвовой кожуры. И дети рождались здоровые, без патологий. А вот греки в античные времена считали айву символом любви. Перед свадьбой невеста обязательно съедала айвовую дольку, чтобы брак был долговечным... Это сейчас молодежь воротит нос от айвы, мол, она крепкая, безвкусная. Едят экзотическую ерунду – всякие бананы, киви...» В дымке воспоминаний разрезаю очищенные плоды на четыре части. Вырезаю сердцевину. Нарезаю кубиками. Достаю из шкафа пакет с сахарным песком, мешочек с молотой корицей, баночку с лимонной кислотой. Пора готовить сироп. В течение двух часов в нем нужно варить нежно-желтые кубики...

Сегодня проснулся рано, поспешил на базар: айву нужно покупать с 8 до 10 утра. В этот период у нее обостряется аромат – так легко определить свежесть. Если аромат вялый, плод легко протыкается ногтем, значит, айва лежалая. Если аромат яркий, фрукты свежие. Купил 10 килограммов «золотых яблок». Сварю айвового варенья, его обожает Гюльсюм. Готовлю много, чтобы досталось и остальным ребятам приюта...

Зейнеп к варенью равнодушна, да и айву не любит ни в каком виде. Пярзад говорила: «У айвы сложный характер. Нужно ею восхищаться. Только тогда не утратит вкус при готовке, сохранит душистость...» Поэтому, зная отношение любимой к айве, я решил лично заняться сладким...

Полупустая столовая приюта. Здесь еще пахнет чечевичным супом, которым кормили в обед. Откуда-то доносится стеклянный стук. Видимо, моют посуду. Гюльсюм сидит напротив меня. Рядом с ней, как всегда, книжка – на этот раз «Приключения Эмиля из Леннеберги» Линдгрен. С наслаждением облизывает пиалу с остатками варенья. Запивает чаем. Наблюдаю за ней. «Тебе еще положить?» Вертит головой. «Нет, завтра поем. Надо экономить, чтобы надолго хватило...» Мне смешно от ее серьезности. «Еще сварю, не волнуйся...» Она отставляет пиалу. Несколько минут смотрит на меня, затем задает вопрос: «Мне тебя как называть – братом или... папой? Как-то неуважительно обращаться к тебе по имени...» Смущаюсь. Не знаю, что ответить. «М-м-м... Тебе еще чаю принести? Заодно и я с тобой попью...»

18

...Надеждами живут не только взрослые, но и дети...

В ее сны приходит белокожая женщина с увядшей розой в густых русых волосах. Незнакомка прикрывает ладонями глаза, словно боится быть узнанной. Молча приближается к Гюльсюм, садится рядышком. Стыдливо опускает голову. Время от времени вздыхает, что-то бормочет. «Кажется, ругает себя, за какой-то проступок. Переживает, ищет прощения. Вчера во сне я положила руку ей на плечо и сказала: “Прощаю”. Не знаю, за что простила. Просто хочу, чтобы она больше не грустила...»

Я внимательно слушаю бабочку. Уверен, что женщина с розой в волосах – мать Гюльсюм. Видимо, ее мучают угрызения совести. Боится взглянуть дочери в глаза. Не открываю бабочке своих предположений: наверное, в глубине души и она знает, кто эта женщина из снов. Скорее всего в силу возраста не осознает всю жестокость поступка родительницы. Ей легче простить. Так свободно. По-детски...

Редко заговаривает о матери. Во время прогулок по городу души бабочка останавливает взгляд на ухоженных женщинах. Подолгу наблюдает за ними, затем спрашивает: «Как думаешь, моя мама красивая?» – «По-другому быть не может, солнце. Ведь ты такая красотка...» Иногда у Гюльсюм вырываются откровения. «Знаю, мама привезла меня в приют. Но не бросала – просто на время оставила здесь. И... забыла. Во сне зову маму, напоминаю о себе. Повторяю адрес нашего детского дома. Вдруг она найти не может...» При всей своей врожденной мудрости Гюльсюм остается ребенком. Я не разрушаю иллюзий бабочки. Пусть верит. Надеждами живут не только взрослые, но и дети...

Любит рисовать. Никому не показывает рисунков, кроме меня. На них изображены женщины с детьми. Она не рисует звезд, деревьев, птиц, животных. Только себя и маму. Она назвала ее чудесным именем. Melek[53]. Значит, бабочка все еще ждет. Не просиживая ночи на подоконнике – ждет в более укромном месте. В душе...

* * *

В мусульманской стране c категоричными семейными традициями детские дома должны пустовать. Это по логике. На практике ситуация далеко не оптимистичная: детские дома в Турции переполнены. Большинство из воспитанников подброшены. Жестоко, удивительно. Как женщина, воспитанная в строгих правилах ислама, способна отказаться от дара Аллаха? Думаю, именно строгие правила ломают ослабленных обстоятельствами людей. Если человек сломлен, он не способен отвечать за содеянное. Сломленный – не душевнобольной. Это значительно глубже...

Юная мать из провинции, решившая избавиться от нежеланного ребенка, подбрасывает его в любой из детских домов Стамбула. Не станет же оставлять его в местном приюте какого-нибудь захолустного городка. Во-первых, есть вероятность огласки. Во-вторых, стамбульские интернаты благодаря крупным компаниям-спонсорам обустроены лучше, чем провинциальные. В-третьих, в городе души процент усыновления сирот достаточно высокий. К счастью. Как правило, матери заглушают голос совести именно такими соображениями. Оставляют малышей на холодных порогах приютов с надеждой на то, что Аллах направит дитя в состоятельную семью Стамбула. Однако лишь 20 из 100 ребят, покинувших приют с наступлением 18-летия, определяются в жизни. Остальные теряются, будучи изначально потерянными. Жестокая статистика. К сожалению...

Тем временем турецкие газеты периодически публикуют шокирующие репортажи о ситуации в провинциальных приютах Турции. До сих пор у всех на устах скандал в детском доме Малатьи, городке на Юго-востоке страны. Около двух десятков малышей в возрасте от года до шести лет подвергались регулярным побоям со стороны персонала заведения. Одна из новеньких воспитательниц засняла избиения скрытой камерой, передав пленку полиции. Многим сиротам, подвергшимся побоям в Малатье, все еще оказывается психологическая помощь в государственном психоневрологическом диспансере Стамбула...

19

...Именно из маленьких деталей состоит большой праздник...

Предновогоднее настроение просыпается во мне по мере сказочного преображения магазинных витрин, появления декабрьского глянца на прилавках. Вместе с настроением приходит суета сует, наполненная мохнатыми снежинками, запахом хвои, снежным скрипом, сверканием бенгальских огней и золотой мишуры. Предпраздничную пору любим больше, чем сам праздник, который так мимолетен. Выбор подарков для близких, обдумывание праздничного меню за кружками глинтвейна с засахаренным имбирем. Шумные новогодние ярмарки, где скупаешь рулоны шуршащей оберточной бумаги, забавные варежки с меховыми оторочками, расписные елочные игрушки в блестящем инее. Волшебная атмосфера. Погружаемся в нее с первых дней декабря. По вечерам гуляем по Стамбулу, скользим по улицам города души, прикрываемся зонтом от летящего наискось снега, согреваем теплотой наших сердец замерзший Босфор, подкармливаем кунжутовыми булочками прожорливых чаек...

Возвращаемся домой с покупками, с кипой модных журналов, которые после 20 ноября своими новогодними обложками расцвечивают все лотки города. Пока я освобождаю пакеты, любимая варит кофе с ромом. Разливает по чашкам, украшает сахарной пудрой. Валяемся на ковре, укутавшись в клетчатые пледы, читаем друг другу гороскопы на год грядущий. Она просматривает декабрьский «Elle», предлагает рецепты для большого новогоднего ужина. Рассматриваются варианты: индейка с орехово-лимонной начинкой, инжир в пряном сиропе, говядина в медовой глазури. О десерте пока рано думать. Сначала нужно определиться с горячим...

Остаток вечера записываю в блокнот все самое необходимое для празднества. Зейнеп сидит в кресле-качалке с задумчивым видом. «Мишуня, ты тоже подумай. Как бы чего не забыть...» Нужно купить нейлоновые ленточки – ими дополним однотонные елочные шары. Нужно купить декоративные варежки – подвесим над камином, наполним конфетами, разноцветными леденцами. Нужно купить два рождественских венка: один положим на камин, установим внутри свечи с запахом корицы; другой повесим на входную дверь, украсив электрическими гирляндами, красно-шелковыми лентами... Продумываем все до мелочей. Ведь именно из маленьких деталей состоит большой праздник. Надо спешить. До Нового года считаные недели... Счастье повсюду.

* * *

Домашнее сахарное печенье. Один из атрибутов нашего Нового года. Нарядное, как елочная игрушка. Разнообразных форм, в разноцветной глазури. Наша маленькая традиция. «Заходишь к вам за пару дней до Нового года, попадаешь в такое ароматное тепло... Это настоящий праздник. Слушайте, в этом году и я буду печь с вами, решено! Только печенюшки прячьте от меня, иначе слопаю еще до праздника...» – пампушка Шинай громко смеется, интересуется датой старта кондитерского марафона. Как правило, начинаем за пять дней до смены календаря. Домашнее печенье может долго храниться – в герметичном контейнере больше двух недель...

За два дня закупаем необходимые продукты: побольше сливочного масла, муки, сахара, яиц, ванили. Не забываем и о моркови, свекле. Сок овощей используем в качестве натуральных красителей. В этом году еще прикупили забавные формочки – звезда, снежинка, елочка, купидоны... Распределили между собой обязанности. Зейнеп занимается тестом. Я беру на себя его раскатывание. Зейнеп следит за процессом выпекания. Если сахарное печенье пролежит в духовке больше 12 минут, моментально высохнет и потрескается. Поэтому любимая сидит у духовки с часами в руках... Глазурь для украшения готовлю я: смешиваю сахарную пудру с морковным соком, добавив немного лимонного. Смазываю поверхность выпечки, по краям выкладываю серебряное драже, оставляю на два часа в теплой комнате. Настоящее волшебство... К новогодним подаркам непременно прилагается наше печенье, упакованное в золотистую фольгу...

Мечтаем открыть свою кондитерскую. Небольшую, в центре города души, с интерьером небесного цвета, с нашими фотографиями в симпатичных рамках на стенах. Создадим домашнюю атмосферу, наймем добродушных продавцов, сошьем для них фартуки с изображением цветков ванили. Сладости будут упаковываться в бордовые коробочки в форме сердца... Мы с Зейнеп обязательно вспомним об этой мечте, когда стрелки встретятся на цифре 12. Мечты – реальность. Главное сильно захотеть и – сделать шаг вперед...

20

...Пусть одна минута жизни приравнивается к двум минутам любви...

В снежную погоду больше всего хочется заниматься любовью. Уединиться дома, разжечь камин, забыть обо всех проблемах, не вылезать из постели. Наслаждаться долгими поцелуями. Растворяться в нежности прикосновений, от которых сердце вырывается наружу. Умерять собственную торопливость, когда уже не можешь терпеть. Когда движения становятся неуклюжими. Когда разум затоплен эмоциями, а внизу живота огненная страсть получает монументальное выражение. Вот-вот сорвусь...

Она учит меня не спешить, как неопытного девственника. Хохочем. Прячется подо мной, целует в шею. «К чему такая спешка?» Резко притягиваю ее к себе, придерживая рукой за затылок. «Поздно перевоспитывать...» Спешу чувствовать любимую, ощущать горячие выдохи на щеке, видеть капельки пота над губой. Любовью невозможно напиться. Хочется еще и еще...

Признается, что обожает слушать мое дыхание во время секса. Тяжелое, прерывистое, окутывающее. «Будто получаю от тебя силу...» Признаюсь, что меня безумно возбуждают ее пятки. Пухленькие, гладкие, розоватые. «Готов целовать их вечно...» Признается, что обожает мои трусы-шортики. Обтягивающие, эластичные, «подчеркивающие достоинства». «В них твоя попа выглядит еще более аппетитной...» Признаюсь, что люблю ее раздевать. Аккуратно, ласково, разукрашивая прикосновения поцелуями. «Лучшая из возможных прелюдий...»

Целует в бок, встает с постели. Накидывает халат. На кухню. Заварить кофе. «Мишуня, что мы, как два идиота из того анекдота, нахваливаем друг друга... Тебе крепкий?» – «Чем крепче, тем лучше... Почему идиоты? Идеальное время для признаний наступает после хорошего секса. Прочитал где-то...» Зейнеп останавливается в дверях, оборачивается. «Надеюсь, ты не собираешься признаваться в своих изменах?..» Я строю деловую мину. «Еще не вечер...» Запускает в меня подушкой. Смеясь, выходит из комнаты...

Я подхожу к окну, раздвигаю шторы. Стемнело. Как быстро пролетело время. Почему день невозможно настроить на замедленный режим? Пусть одна минута жизни приравнивается к двум минутам любви. Разве это слишком много?..

* * *

Будит меня поцелуями. Жадными, с соленым привкусом. Размыкаю глаза. Смотрю на часы. 04:02. Промычав что-то невнятное, прижимаю ее к себе, натягиваю на нас одеяло, спешу вернуться в царство Морфея. Обхватывает холодными руками, шепчет: «Я тебя люблю». Повторяет несколько раз, шмыгает носом. Рукав моей темно-зеленой майки становится влажным. Зейнеп плачет? Что произошло? Просыпаюсь. Сажусь в кровати. Протираю глаза, прогоняя остатки сна. Включаю ночник. Положив голову мне на ноги, смотрит виноватым взглядом. Мокрые карие глаза, красный кончик носа, густая челка, ниспадающая на растерянное лицо. «Я тебя разбудила...» Берет в руки мою ладошку, целует влажными губами. «Что случилось?» Молчит. «Любимая, ты плохо себя чувствуешь?» Прячет глаза. «Может, вызвать врача?» Вертит головой: «М-м...» – «А почему тогда ты плачешь?»

Она приподнимается, вытягивает правой рукой из-под себя книжку в мягком переплете. Читаю название. «Bir Aradayız...»[54] Автор некая Гавальда. Вспомнил: купили эту книгу вчера вечером. На обложке – тепло одетая девушка кормит голубей на снегу. Я вздыхаю с облегчением. «Грустная книжка?» Улыбка в уголках губ. «Нет, наоборот. Очень светлая... Как хорошо, что мы нашли друг друга, мишуня... Как хорошо, что мы вместе... Просто вместе». Остатки сна выветриваются из моего сознания, уступая место желанию. Желанию быть вместе. Сейчас и всегда...

Поиск самого себя в жизни мучительно долог. Ищешь настоящее счастье, пытаешься понять, в чем же оно заключается. В душевном спокойствии? В материальных благах? В секундной вспышке или в одном прикосновении? Зачастую люди усложняют простое. Ищут смысл там, где его искать не нужно. Думают над тем, что давно следовало бы решить. Добиваются из последних сил того, что пришло бы само... На самом деле в жизни все проще. И счастью можно дать точную формулировку. Быть вместе – вот настоящее счастье. Когда вместе, не страшны преграды, трудности. Вместе – значит двое. А вдвоем легче свернуть горы...

21

...Люди должны научиться взлетать, если даже крылья сломаны...

Заснеженный Стамбул обманчив. Кажется спящим. На фоне тусклого неба чернеют ветви деревьев, кусты в парках припорошены снегом, воздух наполнен спокойной морской свежестью. Город души будто замер на открытке. Заблуждение. Стамбул живет даже в период отсутствия полутонов. Чего только стоит один Босфор – не позволяет льду покрыть свое водное царство. Постоянно находится в движении, в компании верных спутниц – чаек. Крикливые кумушки в любую погоду порхают над великим проливом. Их не пугают серые кудлатые тучи, брызги волн, беснующихся в бухтах. Верные друзья...

С холодами на кухнях начинают стряпать мучные блюда. Из миниатюрных сундучков достаются мешочки со специями: они разогревают тело и душу. Сладковатый анис, кисленький барбарис, умиротворяющий кардамон, чувственный майоран, чарующая зира, солнечная куркума... Обожаю зимний Восток. Невероятно уютный. С ним связано большинство воспоминаний детства. Женщины собираются дружными компаниями, готовят блюда из теста, согревающие напитки с приправами. В ходе процесса не забывают посмеяться, посудачить, поплакать и, конечно, покурить табак тайком от мужчин. Бабушка Лале говорила: «Холода Аллах придумал для женских сплетен. Собираемся дома, завариваем кофе, затягиваемся сигаретами. Приступаем к многочасовому дедикоду[55]. А если муж спросит, где так долго пропадала, с невинным выражением лица отвечаешь, мол, помогала нарезать аришту[56] Лейле, второй жене муллы Фейаза»...

Традиции передаются из поколения в поколение. С наступлением ноября мы с Зейнеп частенько балуем себя мучными блюдами. Правда, периодически проводим разгрузочные дни – оба предрасположены к полноте... Зимние сплетни со времен наших бабушек трансформировались в шумные посиделки. Друзья – первые дегустаторы наших блюд. В снежные дни готовим разные виды пиде. «Лодочки» из нежнейшего теста с начинкой из бараньего фарша, шпината, малосольного пейнира[57]. Предпочитаем сырное пиде – оно нежнее на вкус, легче для желудка... Тестом занимаемся оба: простое в приготовлении, оно все-таки очень капризное – не любит резких движений, громких звуков, жарких помещений. Разделяем ингредиенты на точные пропорции. Мука, растительное масло, молоко высокой жирности, дрожжи, соль, желательно коричневый сахар. Тесто нужно месить без спешки на присыпанной мукой поверхности...

Для начинки разминаю руками сыр, добавляя в него яичный белок, мелко нарезанную петрушку, шепотку корицы вместо соли. Перед отправлением в духовку смазываю пиде смесью из яичного желтка, молока, куркумы... Гюльсюм безумно любит нашу выпечку. Подкармливает ею толстушку Айдынлыг. Наша псина, учуяв чрезмерную щедрость бабочки, ни на шаг не отходит от нее во время обедов. Теперь называем Айдынлыг «корыстной обжорой»...

* * *

...Прошлое не может испортить настоящее человека, научившегося быть свободным. Свободным от предрассудков, эмоций, болезней утраченного времени. На Востоке существует поверье, что птицы не умеют грустить, так как награждены вечной свободой. Когда они в чем-то разочаровываются, то надолго улетают в небо. Чем выше, тем лучше. Летят с уверенностью в том, что под порывами ветра высохнут слезы, а стремительный полет приблизит их к новому счастью. Люди могут многому научиться у птиц. Люди должны научиться взлетать, даже если крылья сломаны. Надо всего лишь захотеть – оторваться от земли, воспарить навстречу самому себе.

Я не верю в черную и белую полосы. Я верю в темные и светлые оттенки жизни. Самый насыщенный черный цвет можно осветлить – достаточно разбавить его светлыми красками из прошлого... Я иду по любимому городу. Мимо полупустых магазинов, домов с ярко светящимися окнами, скучных билбордов, автомобильных дорог, отдыхающих после вечерних пробок. Под ногами хрустит снег. Над головой байковое полотно сумеречного неба, с которого иногда срываются одинокие снежинки. До меня доносится храп Босфора: после прошедшей метели он здорово утомился. Рано заснул...

Направляюсь в сторону ближайшей станции метро. Без спешки. Внутри – волшебная праздничная умиротворенность. Выкуриваю вторую сигарету. Мои черные кожаные ботинки намокли и потемнели, щеки горят пламенем. Я иду, осознавая, что именно к такому внутреннему спокойствию, как сейчас, шел последние несколько лет. Больше нет разбросанных мыслей – разложены по местам. Ворох из прошлых сложностей собран в большую картонную коробку, перевязанную алой лентой. И бережно хранится в кладовке...

Горжусь тем, что провожаю год в умиротворении. Горжусь тем, что хватило сил встать на ноги, когда задыхался от горечи. Ни о чем не жалею. За каждое воспоминание надо суметь сказать «спасибо»... Впереди Новый год. Я устал от сумбурных празднеств и теперь хочу самого обычного домашнего торжества: чтобы был накрытый стол, нарядная елка, два бокала с шампанским, включенный телевизор, речь президента, бой курантов... Хочется того семейного уюта, родом из детства. Для кого-то банального. Для кого-то приевшегося. Для меня – самого настоящего человеческого счастья. Маленького, теплого и чертовски своего...

22

...Хочется снова прикоснуться к волшебству. Снова стать героем детской сказки...

В снежные дни я просыпаюсь раньше обычного. Ближе к семи утра. Не одеваюсь. Прямо в трусах иду на кухню, включаю кофеварку, кормлю Айдынлыг лососевым кормом. Скоро нам на прогулку. Возвращаюсь в спальню, распахиваю окна – пусть войдет побольше воздуха: в снежные дни, смешанный с босфорским бризом, он необыкновенно сладок. Хочется дышать глубже, жадно вбирать воодушевляющую свежесть. Подолгу стою перед окном. Наблюдаю за редкими снежинками, нечаянно залетающими в теплую комнату. Совсем не холодно – горячее сердце согревает...

Прислушиваюсь к дыханию проснувшегося города. Чайки истошно вопят в борьбе за завтрак. Муэдзин с ближайшего минарета исполнил азан. Я отрываю очередной листок исхудавшего отрывного календаря на рабочем столе. 11 декабря – уже прошлое. 12 декабря – вот настоящее. До Нового года считаные дни. Уже второй день слышу звон колокольчиков: северный ветер из Лапландии с космической скоростью путешествует по миру, извещая о том, что оленья упряжка Санта-Клауса скоро двинется в путь. Бородач волшебник попрощается с любимой женой Муори, загрузит во вторые сани мешки с подарками, подготовленные трудолюбивыми гномами, и покинет свою избушку в окрестностях столицы финской Лапландии. Самые лучшие олени Севера всегда вовремя доставляют Санту к заждавшимся ребятишкам...

Я тоже жду Санту. Не из-за подарков – хочется снова прикоснуться к волшебству. Снова стать героем детской сказки, где много улыбчивых людей, бумажных снежинок, шоколадных медалек в золотой фольге, хлопушек с сюрпризами, долгожданных подарков под елкой. Еще там – в зимней сказке – звучало «Happy New Year» группы «АББA» и настойчиво пахло мандаринами. Хотя бы на мгновение вернуться туда! Эй, Санта, поможешь мне?..

В свадебное путешествие мы с Зейнеп решили съездить в Лапландию. Побывать на родине Деда Мороза, прокатиться на лыжах, насладиться красотой северного сияния из окон ледяного отеля. Вдоволь наесться лососем с соусом из лапландского сыра, запивая горячее знаменитым финским квасом. Но это мечта с пометкой «реальней реального» – надо лишь немного подождать...

* * *

По квартире соблазнительными потоками разливается молочно-фисташковый аромат. Смешивается с запахом ванильных свечей, зажженных в гостиной. Мы с Гюльсюм пишем письмо для Ноэль Баба[58], пока Зейнеп возится на кухне. Любимая решила побаловать нас турецкой халвой. «Если девушка научилась готовить халву, значит, ее можно смело выдавать замуж». Старинная турецкая поговорка. С кулинарией Зейнеп подружилась благодаря своей бабушке из Мардина[59] – и в прошлом году та научила внучку готовить изумительную халву. «Это знак, душа моя... Нам пора под венец...» Любимая смеется, хватает меня за нос, невинно спрашивает: «Будем заказывать свадебное платье у Лагерфельда?» Возмущенно таращу глаза, всплескиваю руками, с трудом подавляя смех: «Зачем мелочиться? Давай сразу у Армани. Ну-ка, куда ты его телефончик записала?» Зейнеп взрывается хохотом, и только через минуту ей удается состроить недовольную мину. Хмыкнув, выходит из комнаты, виляя попой: «Пойду поищу номер Джорджио... Чем только тебе лапочка Лагерфельд не угодил?!»

...Сегодня Зейнеп решила приготовить ирмик хелвасы – вид халвы из манной крупы. «По-настоящему зимняя сладость. Похожа на снег, правда?..» С ирмик хелвасы приятно пить чай холодными вечерами. Задерживать на языке кусочки нежно-питательной массы, от сладости которой щекочет в горле... Гюльсюм дописывает письмо в Лапландию. По пунктам изложила желания. Не свои – общие. «Ноэль Баба уже сделал мне подарок: подарил вас... Так что буду просить для малышей из приюта... Лисёнок Озгюр попросил велосипед. Айла – ковер-самолет... Всех записала? Не забыть бы...» Зейнеп переводит письмо с турецкого на английский язык. Осталось бабочке переписать переведенный текст своим почерком, вложить бумагу в конверт, надписать адрес Санты: Joulupukin kammari, 96930 Napapiiri, Rovaniemi, Finland. Нельзя переставать верить в чудо – чудо от реальности отделяет один шаг. Всего один...

23

...Пусть каждый вкладывает в «хорошо» свои представления о хорошей жизни...

Мы не стремимся к бесконечному карьерному росту. Не собираемся идти по головам ради записей в трудовой книжке. Отказываемся от окольных путей, подлых обгонов, грязных махинаций. Мы не собираемся жить работой, чтобы носить обувь из крокодиловой кожи от Луи Вюиттона или ездить на габаритном «Хаммере». Ограничивать время личной жизни во имя материальных благ – это не для нас. Можно носить одежду популярной марки и быть счастливым в душе. Можно одеваться по высшему классу и быть несчастным. Можно жить хорошо и быть всецело удовлетворенным. У каждого свой выбор. Пусть каждый вкладывает в «хорошо» свои представления о хорошей жизни...

Живем легко – жизнью, не украшенной лейблами с громкими названиями. Для нас важно удобство, не марка. Можем купить на распродаже обычный вязаный свитер осеннего цвета, если к нему лежит душа. Это и есть самый важный момент при выборе вещи... У нас упрощенное отношение к работе: ее нужно выполнять профессионально, чтобы периодически двигаться по карьерной лестнице. Выполнил—получил. Без интриг, скандалов, подсиживаний. Настоящего профессионала не собьет с ног ни одна подлость. Ведь найдется такой же профессионал, который вовремя протянет руку помощи. И это не наивность – так и есть. Проверено на себе – за шесть лет работы в самой конкурентной сфере после политики, в журналистике...

Вдыхаем в наше пространство больше уюта. Степень уюта в доме не измеряется тем, в какой традиции исполнена ваша мебель – ар-деко или хай-тек. В окружающие вещи душу вдыхают люди. Прикосновениями. Душу можно вдохнуть даже в зажигалку за десять центов. «Роскошь должна быть, прежде всего, душевной», – говаривала мадам Шанель...

Обожаем покупать мелочи для кухни. Вчера после обеда в рыбном ресторанчике в Эминёню прошлись по магазинам: набрали кучу очень нужных, неочевидно нужных и совсем ненужных вещей. Разделочную доску из бамбука в форме дельфина, наборы салфеток с рисунком из разноцветных облаков, глупую машинку для нарезки лапши, кучу магниток с головами героев сериала «Lost», две грелки кричаще-оранжевого цвета, забавные контейнеры для льда с формочками в виде фаллоса, подставку для половника из нержавеющей стали... Апофеозом шопинга стал эпизод, когда Зейнеп выбирала шкатулку с бархатной подушечкой внутри для хранения «первого выпавшего молочного зубика вашего малыша»: «Мишуня, как думаешь, лучше шкатулочку из металла или дерева? Не знаешь, в какой из них зуб лучше хранится?» – «Нет, солнце. Пока все зубы у меня с собою, точнее на мне, во мне... Тьфу... Слушай, может мы сначала ребенка заведем, а потом подумаем о шкатулке для первого зуба?» Лицо любимой мгновенно грустнеет. Кладет «новинку сезона» обратно на полку, отходит в сторону. Почему так трудно отказывать женщинам? Беру шкатулку, кричу вслед Зейнеп, уже исчезнувшей в другом отделе: «Милая, я взял деревянную! По-моему, в ней зубику будет комфортнее...» Она выглядывает из-за полок с чистящими средствами, улыбается, посылает воздушный поцелуй... Я хочу дочку.

* * *

Размеренный снегопад сменился хлесткой метелью. Она разогнала предновогоднюю суету на улицах, нависла мертвенно-мрачными тучами над городом души, растормошила прежде аккуратно укрытую снегом землю. Стамбул опустел. Жители попрятались в своих домах, слушая прогнозы синоптиков. Слава Аллаху, в пятницу обещают ясное небо и значительное потепление. Плохой погоды век недолог...

Вот и мы затаились дома. Решили забыть обо всех делах, идеях, планах. Бывают дни, когда хочется просто валяться дома в теплой постели – без телевизора, радио, Интернета, телефона. Хочется думать в тишине, кутаться в толстое байковое одеяло, вытащенное по такому случаю из старинного дубового комода, попивать мятный чай с щепотью кардамона. Такие дни мы называем «просто так» – потому что они избавлены от распорядков, обязанностей...

Взглянув утром на разбушевавшуюся погоду, устраиваем очередной день из серии «просто так». Достаем из новогодних запасов жестяную банку с шоколадно-миндальными конфетами, открываем бутылку молодого итальянского вина, запрыгиваем в кровать. Накрываемся сразу несколькими пледами. Разных цветов. Так уютнее. Айдынлыг располагается в ногах, жалобно поглядывая на конфеты. Получив свою порцию сладостей, погружается в сон.

Я лежу на боку, смотрю на Зейнеп. Разглядываю ее родные черты. Прикасаюсь к щекам, порозовевшим от вина. Провожу пальцем по контуру чувственных губ. Мягкие, сухие, с матовым оттенком, всегда солоноватые от босфорского бриза. Моя рука проникает под ее ежевичную майку. Глажу спину по линии позвоночника. Выгибается кошкой, трется подбородком об мою щеку: «Не брейся вообще, хорошо?.. Возбуждает твоя щетина...» Я покусываю ее маленькое ушко. «Но борода старит...» Она мурлычет. «Наплевать... Ты мой... Для меня...» Зарывается под одеяло, задирает мою майку. Целует в пупок, щекочет его языком. Ее рука проникает под шорты. Я ничего не слышу, только удары сердца отражаются гулкими звуками в ушах. Это вино или страсть?..

К вечеру метель затихает. Все еще валяемся в кровати, раскидав пледы по сторонам. Жарко. «Я тебя так долго искал... И мне повезло, нашел...» Она лежит, подперев рукой голову. Отвечает хриплым после долгого молчания голосом. «Я боюсь тебя потерять... Нет-нет. Я не смогу тебя потерять, потому что никогда не отпущу от себя...» Айдынлыг поскуливает у двери. Напоминает о вечернем выгуле. Пора...

24

...Каждый продукт требует прикосновения рук, ведь через их теплоту еда обретает душевность.

Душевность – это и есть вкус...

Долму заворачивает не в резиновых перчатках – голыми руками достает из банки виноградные листья летнего засола, осторожно расправляет каждый из них, кладет в серединку пряно-мясной фарш, крутит конвертиком. Укладывает в кастрюлю, заливает говяжьим бульоном: «Ну и что? Пусть чернеют пальцы. Зато чувствую листочки. Их нежность, мягкость. Как можно заворачивать долму в перчатках, сынок? Испокон веков обходились без них...»

Мама стала бы лучшим поваром Востока, если бы не поступила в медицинский, по настоянию родителей... Называет кулинарию частью своей жизни. Умеет разговаривать с фруктами и овощами, с закрытыми глазами определит любую специю по запаху, обожает возиться с тестом, выращивает на кухонном подоконнике эстрагон, мечтает отыскать поваренную книгу жизни – с рецептами на любой случай. «В процессе готовки важно не фальшивить. Нельзя нарезать овощи в овощерезке, пропускать мясо через мясорубку. Только нарубать. В старину на Востоке так делали... Каждый продукт требует прикосновения рук, ведь через их теплоту еда обретает душевность. Душевность – это и есть вкус...»

Входит на кухню уверенной походкой. Предварительно затянув на талии пояс кремового фартука, покрыв бело-синим платком темные волосы, нанеся на губы алую помаду: «Кухня как сцена: вышел из-за кулис, сразу обо всем забыл...» От внутренних переживаний мама опять-таки исцеляется в стенах мутфака[60]. «Вот, к примеру, нарезаю лук для гарнира к плову и непроизвольно со слезами избавляюсь от грусти. Если хочется поднять настроение, то вдыхаю запах кардамона. Если сильно переживаю, то завариваю чай из стебельков дикой мяты. Люди недооценивают дары природы. Пьют таблетки во время мигрени, хотя от нее отлично помогает настойка из сушеного базилика с щепоткой корицы...» Дружит со специями. Раз в год ездит в отдаленные деревни, где скупает всевозможные приправы. «Говорят, три главных секрета французской кухни – это масло, масло и еще раз масло. А вот все секреты восточной кулинарии заключаются в специях. Кстати, они очень капризные. Куркума-обольстительница не любит рыбу, корицу-мечтательницу нежелательно смешивать с перцем в любом блюде, а вот фенхель-хитрец проявляет истинный аромат лишь в маринадах, супах...»

Мамина кладовка по мере приближения зимы пополняется припасами. Ежевичное, айвовое, гранатовое, виноградное, вишневое варенья. Маринованные алыча, капуста, терн, помидоры, баклажаны, стручковый перец. Сушеные инжир, чернослив, абрикос в полотняных мешках. Шербеты, дошабы, наршараб[61] в стеклянных бутылках с деревянными пробками. И еще многочисленные соусы, лечо, настойки. «Хорошая хозяйка вне зависимости от сезона или времени суток должна быть готова принять батальон гостей. Быстро состряпать холодные закуски, несколько видов горячего. Зейнеп тоже наловчится, с годами. Хотя к чему вам батальоны мисафиров[62]? Живите для себя. Это я убивалась, спешила, удивляла. Для чего? В жизни надо быть чуточку эгоистом...»

Мама умудрялась совмещать домашние дела с работой педиатра. Бегала по вызовам к больным, потом спешила домой, где с ее приходом расцветал уют. «Иногда вспоминаю... Вы маленькие, ваш отец вечно в разъездах, я одна... Слава Аллаху, рядом были бабушки... Помогли вас вырастить... Светлая им память... Правда, и я старалась справиться сама. Никого не беспокоить... Скорпионы-то энергичные, быт нас не сломит...»

Она часто звонит мне в Стамбул. В первую очередь интересуется, сыт ли я, уже после спрашивает о делах, Зейнеп, самочувствии. «За тебя я спокойна – в меня пошел. Стойкий как скала, несмотря на чувствительность. И готовишь хорошо, моя школа... Я счастлива, что смогла передать тебе свой опыт. Осталось только пару уроков провести для Зейнеп: хочу, чтобы невестка научилась готовить шор гогал[63]. Как ты знаешь, тесто там не сложное. Главное начинка: тмина с анисом побольше, муку тоже добавить...» Она никогда не плачет, не жалуется. Однако в голосе чувствуется тоска. Скучает. «Мало теперь готовлю. Как правило, что-нибудь легкое. Стараюсь ограничивать себя в еде, перешла на овощные соки. У отца желчный пузырь шалит, на диете...» Я зову ее к себе, в город души. «Нет, сынок. Мое место здесь, в Баку – рядом с твоим отцом, твоим братом. Да и с кухней как расстанусь? Ведь в ее стенах живет вкус моей жизни...»

25

...Поражения – это тоже своего рода победы...

Бабочка взбивает подушку перед сном – любуется Лизой Симпсон с саксофоном в руках на желтой наволочке. Переводит взгляд на простыню, пододеяльник: на них тоже нарисованы члены знаменитого семейства из Спрингфилда. Я приглушаю свет в комнате, подхожу к ней. Сажусь рядом. Длинные волосы Гюльсюм пахнут клубничным шампунем. Кожа бархатистая, чуть бледная и кажется очень тонкой. «Сегодня был классный день. И ваш подарок... Теперь буду спать в окружении моих любимчиков... Спасибо, мишуня. Можно я тоже буду тебя так называть?» – «Конечно, можно... Завтра сходим еще за “симпсоновским” рюкзаком. Продавщица из “Жирафа” обещала принести его со склада...» Она ложится в постель, разложив длинные волосы веером по подушке. Поправляю одеяло, целую ее в носик. «Мишуня, а я не хочу рюкзак... У меня уже есть...» В глазах бабочки грусть. «Почему? У тебя ведь нет рюкзака с Симпсонами...» Молчит и не смотрит на меня. Теребит пальцами уголок одеяла. «Это слишком дорого...»

Накрываю рукой маленькую ладошку Гюльсюм: «О деньгах даже не думай, солнце. Тем более совсем и не дорого. Считай это одним из подарков к Новому году...» «Хорошо. Но как вырасту, устроюсь на работу, верну вам все до последнего куруша[64]». Я смущен. «Гюльсюм, откуда у тебя такие мысли? Смотри, обижусь... Мы же тебе не чужие...» Приподнимается, крепко обнимает меня: «А я ваша дочка?» Мое смущение растет. «Мы тебя безумно любим, это важнее всего». – «Я тоже вас люблю... Можете не покупать мне подарков... Ни рюкзаков, ни книжек... Только не бросайте меня, хорошо?» Сильнее прижимаю бабочку к себе: «Никогда не бросим. Никогда, слышишь? А сейчас спи, солнце. Завтра нам идти к врачу, пусть посмотрит твои глазки... Сладких снов!» – «И тебе, сладких-пресладких! И Зейнеп с Айдынлыг тоже...» У нее симпатичная голубая пижама с кроликами из облаков... Выхожу из салона[65], Айдынлыг не идет со мной – охраняет сон бабочки, развалившись на подстилке у камина...

* * *

Она – наша маленькая мисс Счастье. Ее красота не кукольно-шаблонная, прямолинейность очаровательна, упрямство категорично. Утверждает, что поражения – это тоже своего рода победы. Считает, что нет ничего невозможного в жизни. Надеяться, что добро когда-нибудь окончательно добьет зло. Не любит изысканные блюда, предпочитая «что-нибудь попроще». Не играет в куклы, любит общаться со взрослыми, интересуется землетрясениями, мечтает побеседовать с президентом Турции Гюлем. И не переносит конкурсы красоты: «Полненькие люди добрее...» Не слушает поп-музыку. Не верит в жизнь на Марсе: «Там, наверное, кроме горького шоколада, ничего нет...»

Жизнь сделала ее самостоятельной. «Хочу быстрее начать работать. Заработать кучу денег, построить большущий дом на берегу моря, для детей из приютов. Целыми днями будут греться на солнышке, купаться с дельфинами, есть клубничные пирожные, персиковое мороженое. Сказки должны быть не только в книжках, я докажу...»

В школе Гюльсюм – негласный лидер. К ней прислушиваются, хулиганы обходят ее стороной, учителя по-взрослому уважают. Защищает слабых, колотит драчунов, легко находит общий язык с мальчишками. Впрочем, бабочка не любит пристального внимания к своей персоне. Поэтому и отказывается признавать лидерский статус...

Обожает своих плюшевых друзей. Засыпает в их компании, рассказывая кенгуру Фики, коале Сонай, пчелке Арылджым о прошедшем дне. «С ними не страшно по ночам, особенно в дождливые дни. Все вместе прячемся под одеялом от страшных теней. А по субботам я читаю им сказки, они любят “Кота в сапогах” и “Мальчика с пальчика”. Смешные. Прямо как дети»... Офтальмолог выписывает Гюльсюм очки – зрение ослабло. «Ваша девочка слишком много читает. По возможности ограничьте чтение по вечерам, следите, чтобы не держала книгу перед носом. Очки обязательны. Пусть хотя бы два часа в день носит их. Думаю, через пару месяцев зрение восстановится. Не забывайте о витаминах...» Бабочка с легкостью соглашается носить очки. «Только два условия. Первое, не отнимайте у меня книг. Второе, не поите морковным соком. Я его терпеть не могу...»

Идем с Гюльсюм по коридору клиники. «Хорошо, думаю, мы придем к консенсусу...» Бабочка останавливается. Дергает за рукав куртки: «А что такое консе?.. Не могу выговорить...» – «Расскажу дома, солнце. А пока пошли выбирать оправу...» – «Но дома дашь мне прочитать что-нибудь об этом... как его... кон... консес?.. Н у, ты понял...» Безнадежно вздыхаю. «Понял, понял...»

26

...Замени слова поцелуями...

Шлейф хвойного аромата окутывает с ног до головы, наполняя предновогодним вдохновением. Оно оберегается десятками белых ангелочков с неба и пропитано воспоминаниями из детства, от которых щемит сердце. Еле-еле дотащили до дома живую елку, купленную в торговом центре Таксима. Установили в углу гостиной, недалеко от камина... Ковер под нашими ногами усыпан зелеными иголками, обрывками блестящей мишуры, клочками ваты, ставшей бутафорским снегом. Поверхности кресел, диванов, столов уставлены пыльными коробками с елочными игрушками. Шарики, сосульки, снеговички, шишки, фигурки животных. Этих героев новогодней сказки предстоит развесить по мохнатым веткам. К ним еще прилагаются лианы мишуры, гирлянд, серпантина, самодельные цепи из серебристой бумаги. Наша елка станет одной из самых красивых в заснеженном Стамбуле. Главное, нарядить ее со вкусом и как можно быстрее. Ведь еще нужно приготовить тесто для сахарного печенья, сбегать за продуктами, заскочить в офис компании по экспресс-доставке почты, чтобы разослать открытки, подарки многочисленным друзьям, родственникам. Предновогодняя суета приятна, но при этом чертовски изнуряет. Боишься не успеть...

Взглянув на часы, Зейнеп включает «The secret of Christmas» Эллы Фитцджеральд, и мы приступаем к священнодействию. Не слезая со стремянки, украшаю верхние ветви. Любимая периодически посматривает снизу, предлагая поменять место какой-либо игрушки или уменьшить количество мишуры. Айдынлыг радостно бегает по комнате, собирая с пола в общую коробку разбросанные кусочки ваты. Настоящая помощница. Скоро поедем за Гюльсюм. Она пожелала помочь в предстоящей готовке. Шинай тоже обещала присоединиться ближе к вечеру...

С нетерпением ждем миг загадывания желания при последнем, двенадцатом ударе часов. Момента, когда свершится настоящее волшебство, а подарки под елкой наконец-то будут распакованы. До Нового года остались считаные часы. Скоро стартует заветный отсчет. Девять, восемь, семь, шесть, пять... Сказка совсем близко.

* * *

Легко определяемся с новогодними подарками, без скитаний и беготни. Чем дольше выбираешь подарок, тем труднее сделать окончательный выбор. Нужно решать быстро, руководствуясь первой же подсказкой сердца. Увидел, понравилось, покупай. Намного важнее то, как преподнесен подарок. Искренне, с приятным волнением... Мы не дарим друг другу одеяла из гагачьего пуха, платиновые запонки в виде ежей, ботинки из страусовой кожи, титановые «Верту» с эксклюзивными рингтонами от композитора фильмов о Джеймс Бонде. Все гораздо проще. «Безумно дорогие подарки попахивают неискренностью». Согласен с великим Дали...

Для нас новогодний презент – символичное подношение. Статуэтка, книжка или симпатичный брелок. Зейнеп выбирает самые неординарные подарки. На прошлогодний день рождения подарила мне кружку с надписью: «Клятвенно обещаю каждое утро подавать вам в постель кофе в этой кружке. Навсегда ваша, Зейнеп Ч.». Теперь я всегда пью горячие напитки с улыбкой на лице...

А я терпеть не могу дарить подарки под прессом какого-либо календарного праздника – стараюсь радовать в дни, когда близкие меньше всего ждут приятного сюрприза. Например, в слякотную погоду. Зейнеп возвращается домой из университета, замерзшая, раздраженная. Стягивает грязные ботинки, сбрасывает мокрый плащ, убирает с лица прилипшие волосы. Подхожу к ней, протягиваю сухое полотенце, подогретое на камине. Следом кладу перед ней открытую шкатулочку с гранатовыми сережками. Это ее любимый камень...

Я принадлежу к тем людям, кто больше любит дарить подарки, чем получать. Когда мне что-то дарят, жутко смущаюсь, не знаю, как выразить нахлынувшие эмоции. Предательски краснею, глупо повторяя «Спасибо, спасибо...» или «Не стоило, ну зачем же...». Идиотская реакция, а поделать ничего с собой не могу. Впрочем, с Зейнеп такого не происходит – она преподносит презент с условием: «Замени слова поцелуями». Значительно приятнее...

Друзьям, близким стараюсь дарить то, с чем жаль расстаться самому. В основном это книги. К примеру, недавно преподнес Шинай «Летнюю книгу» Туве Янсон, «взрослый» сборник детской писательницы. Мой любимый. В нем вроде как не про муми-троллей, а про людей. Однако все персонажи – вылитые «мумики»... Мустафу, фаната «бондианы», мне удалось изумить собранием детективов Яна Флеминга. С трудом отыскал...

Еще важно не забывать об упаковке. Я занимаюсь этим лично, отказываясь от однотипных магазинных стилей. Пускаю в ход фантазию, подкрепленную идеями из журналов, Интернета. Симпатично смотрится, когда подарок упакован в несколько слоев прозрачной бумаги, пересыпанных старыми газетами, кусочками разноцветной кальки, лоскутами шелка. Не менее интересно выглядит презент в крафтовой бумаге, перевязанной обычной бечевкой... Не нужно бояться экспериментировать, главное – экспериментировать с душой...

27

...Прошлое не является к тем, кто живет настоящим...

Не подвожу итогов года. Даже мысленно. Подводить итоги – значит срезать нераспустившиеся бутоны цветов. Анализировать прожитый период без его переосмысления в будущем несколько преждевременно. Тогда события прожитого отрезка кажутся рядовыми явлениями, а не важными поворотами жизни. То, что когда-то казалось темным, спустя время может показаться светлым. И наоборот. Правда, озарение приходит не сразу. Снять повязку с глаз не всегда хватает смелости...

Продолжаю жить в настоящем, без оглядок в прошлое. Не расковыриваю корочки заживших ран. Не разматываю бобину киноленты пережитого. Не распечатываю фотографий с негативов прошлого на бумагу реальности. Прошлое отпущено, но не изгнано. Двери по-прежнему открыты. Однако прошлое не является к тем, кто живет настоящим. Факт... Неделю перед Новым годом плохо спится. Не из-за тяжелых дум. Обычная путаница мыслей. Я слишком нетерпеливый и впечатлительный. Думаю о событиях грядущих 365 дней. Ожидается много знаменательного, волнующего. Переполнен приятной тревогой. Смогу ли собрать все ниточки в один узел? Смогу ли осуществить задуманное? Смогу ли станцевать под музыку, доселе не звучавшую в зале моей души? Закрываю глаза. «Смогу. Уверен». Напишу за пять минут до боя курантов эсэмэску Всевышнему. Поздравлю с праздником и заодно попрошу побольше терпения...

Выкуриваю пятую сигарету, рассматриваю потолок. В облаке сигаретного дыма возникают картинки из будущего. Не вглядываюсь в них. Встаю с кровати. Открываю окно. Врывается морской воздух, наваждение рассеивается. Я не хочу заглядывать в будущее, не собираюсь избегать грядущих ошибок. Мы не в силах изменить судьбу. Но это не значит, что нужно опускать руки, плывя по течению. Нам дана возможность немного подкорректировать ход судьбы, и эту возможность надо обязательно использовать...

На часах 3:48. Вдруг захотелось мятного чая с сахарным печеньем. Благо оно готово. Думаю, Зейнеп не заметит исчезновения пары штучек. Да и, в конце концов, имею я право на внеурочный гонорар за разукрашивание новогодней выпечки?.. Электрические гирлянды горят круглосуточно, освещают елку радужными цветами. Ощущение приближающегося праздника усиливается...

* * *

Последний день уходящего года начинается с «Зимнего поцелуя». Легкий коктейль в постель. Бокал с тоненькой засахаренной кромкой, покрытой душистыми листиками мяты. Смесь гранатового, вишневого соков с игристым вином Просекко – отлично расслабляет после напряжения минувших дней. Итальянская идея радости. Очевидно – Джейми Оливер[66], любимчик Зейнеп, плохого не посоветует...

31 декабря – время пожинать плоды. Квартира украшена, стол установлен в центре гостиной, запаслись поленьями для камина, вкусности в холодильнике, подарки упакованы, открытки разосланы, друзья приглашены. Настал момент с головой нырнуть в океан праздника, отдаться ходу утекающего времени. Распахнуть окна, расписанные ажурными узорами мороза, пригласить рождественских фей на новогодний пунш с медово-имбирным сиропом. Его мы подадим к апельсинам в карамельном соусе... 31 декабря – день, расписанный по минутам. Предварительно нужно хорошенько выспаться, на ногах мы ближе к часу дня. Грядут бессонные ночи празднований, следует набраться сил... В главный день года, в первую очередь, навещаем родителей любимой, наших родственников. Дарим подарки, делимся новогодним теплом, не забывая попробовать яства и у них. Молча оцениваем, сравниваем, запоминаем. Громко расхваливаем, восхищаемся. На Востоке трудно встретить человека, обделенного кулинарным даром...

Обзваниваем друзей из других стран в дневное время. Пока в состоянии говорить спокойно, да и телефонные линии еще не перегружены. Минуты близости, родные голоса, импровизированные разговоры, смех вместо слов, одновременное осознание счастья, бесконечные «поздравляем-целуем-любим», и слезы сожаления, что они не рядом. Ничего, повод для очередного сбора не за горами. Наша свадьба... Ближе к вечеру занимаемся столом: сервировка в золотой гамме. Кремовая шелковая скатерть, тарелки с золотистой каймой, высокие бокалы с позолотой, салфетки в кольцах из желтого стекла. В центре стола – квадратная плетеная корзина с широкими свечами, обложенными маленькими сосновыми шишками. Создаем уютную обстановку. Не забываем украсить спинки светло-коричневых стульев еловыми ветками, подвязав их солнечными бантами. Все готово. Пора прогуляться по сверкающим улицам Стамбула вместе с Айдынлыг...

Непременно посещаем традиционное празднование Нового года на центральной площади Таксим. Тысячи радостных лиц, заразительная эйфория, музыка, которая никогда не выходит из моды, вечернее небо во вспышках фейерверка. Правда, на Таксиме мы долго не задерживаемся: к 9 вечера придут гости, а еще Гюльсюм нужно забрать из приюта. Впереди у нас целая ночь. Чудеса начинаются...

28

...В любви не замечаю смену сезонов. Кусочек вселенского времени отделяется от бескрайности и становится нашим временем...

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 31 Декабря 2008 12:34:51

Тема: Happy New Year

«...Пережито много грусти, одиночества, много слез выплакано. Я знаю, что такое засыпать одному в холодной постели. Я знаю, что такое возвращаться в пустой дом, где, тебя встречают безмолвные стены. Я знаю, что такое по утрам заглядывать в холодильник, где, кроме заплесневевшего сыра, ничего нет... Случалось, терял веру. Бывало, поглощало отчаяние. До тебя просто жил – заурядными днями, наполненными прожигающим желудок спиртным, пустотой в глазах, отношениями без чувств, равнодушным, пропитывающим все запахом сигарет. Дни, в точности похожие друг на друга. За это я их больше всего ненавидел. Незаметное время потока жизни...

Хотел начать это письмо иначе – не получилось. В последние дни года сравниваешь прошлое с настоящим, плохое с хорошим. Счастье познается в сравнении. Вот и я сравниваю дни, прожитые с тобой, и те, что без тебя. Не узнаю себя тогдашнего. Мне кажется, я всегда был таким, как сейчас. Счастливым. Правильно говорят, люди быстро привыкают к хорошему. Привык к счастью, не разучившись дорожить им... Признаюсь, где-то в подводных течениях подсознания я верил в твое появление. Верил, что появится человек, которого буду целовать в ладони. Верил, что появится человек, которому отдам ключи от своей души. Верил, что появится человек, с которым буду говорить о том, о чем ни с кем больше не говорится. Ты появилась тогда, когда я пытался прижиться в новой жизни в новом городе. Я смог. Мы смогли. С обретением тебя разучился говорить «я». Теперь везде говорю, пишу «мы». В моем «мы» два имени. Твое и мое...

Мне нравится встречать тебя с улицы румяно-замерзшую и целовать в холодный нос. Мне нравится перебирать твои волосы, предвкушая скольжение руки по позвоночнику, поцелуи в ложбинку между грудей. Обожаю наши разговоры без слов с красноречивым обменом взглядами. У нас любовь с легким безумием, с грубыми нарушениями дурацких правил. Нам так нравится... Ты нашла меня? Я нашел тебя? Какая разница. Главное – нашли друг друга. Помню тот день в супермаркете, когда наши руки встретились на пучке салата. Обычный овощ стал талисманом любви. «Так странно и мило». Помнишь, эти слова из «Ноттинг Хилла»? О нашей встрече можно сказать то же. А еще помнишь эпизод из «Ноттинга», в котором Хью Грант задумчиво бредет по улице, а в это время, пока он идет, меняются времена года? Мне это очень знакомо. В любви не замечаю смены сезонов. Кусочек вселенского времени отделяется от бескрайности и становится нашим временем. В нем долгие ночи, сладкие поцелуи, молчания вдвоем, передвижения босиком по дубовому полу, условные границы, аромат карамельного чая, испытания разлукой... Второй Новый год с тобою. Ты подарила мне согревающий уют, самого себя, веру в лучшее. Не отпущу твою руку. Надеюсь, ты не отпустишь мою. Не зря же наше знакомство началось со слияния рук... Дыши со мною. Люблю. Очень. С Новым годом...

Твой мишуня».

29

...Мысленно сменить зиму на весну и влюбиться...

Новогодний гастрономический разврат сопровождается мыслями о запланированных разгрузочных днях. Деликатесы в холодильнике не заканчиваются, желудок работает в усиленном режиме, таблетки, улучшающие процесс пищеварения, востребованы как никогда, поток гостей со съедобными подарками продолжается. Отказаться сложно, легче – согласиться. Тем более когда все так аппетитно выглядит, потрясающе пахнет, безумно вкусно. Уплетаешь высококалорийные блюда, забыв о последствиях. Ведь это праздник, хочется себя побаловать. Хочется наплевать на диеты, забыть о вреде жирного, не думать о шлаках, не замечать тугоплавкий жирок там, где не нужно. В праздник не думаешь о том, что между приемами еды должно пройти как минимум часа полтора, а двигаться во время трапезы лучше от растительной пищи к белковой. Утруждая желудки, услаждаем души. Новогодняя аксиома...

Доедалки – одна из наших новогодних традиций. На следующий день после основного празднества салаты, мясо, закуски приобретают насыщенный вкус. «Оливье» становится еще вкуснее, индейка покрывается пряно-жирным желе, шоколадный бисквит до совершенства пропитывается вишневым кремом. Мы наслаждаемся доедалками не вдвоем: собираем близких, распределяем оставшееся, делимся впечатлениями о прошедшей новогодней ночи, раскуриваем яблочный кальян. Несмотря на легкую помятость, январские посиделки выдаются намного веселее декабрьских. В первые дни первого месяца года туман сомнений рассеивается, грядущие цели обретают четкие контуры. В начале января так же легко мечтается, как весной. Мечты кажутся близкими, досягаемыми. Вот протяни руку, притронься к ним, пощупай долгожданное облако задумок. Все осуществимо...

На десерт непременно разрезаем дыню. Благо она продается в стамбульских супермаркетах – турецкие фермеры сохраняют лучшие сорта до середины марта. Лакомимся солнечным чудом в зимнюю стужу, увеличиваем в организме количество серотонина, естественного «гормона счастья». Его особенно много в дыне, шоколаде и... в чувстве влюбленности. По-моему, последний «продукт» оказывает наилучшее действие. Правда, его не так легко получить, как шоколад или дыню. Но это стоит того, чтобы сильно захотеть, мысленно сменить зиму на весну и влюбиться...

* * *

Постпраздничное затишье наводит порядок в мыслях, освобождает чувства, вдохновляет ощущением свободы. Будто жизнь начинается с белого листа. Будто появляется возможность сбросить счетчики. От блаженной тишины вокруг закладывает уши. Здания спят, пробок нет, магазины опустели, людей на улицах мало, в вагонах метро полно свободных мест... В первые дни января мегаполис успокаивается после декабрьского хаоса. Наступает момент глубокого выдоха: теперь можно никуда не спешить, выбросить будильник к черту, забыть о физиономиях коллег по работе, стереть из памяти имя шефа. Дозволено непозволительное, но с пометкой «временно»... Новогодние каникулы – идеальное время для того, чтобы вдоволь полениться. Забываем о планах, заботах, обязанностях. Стопроцентное ничегонеделанье. Неспешно прогуливаемся по городу души, вдыхаем морозно-морской воздух, пьем капучино на Истикляле, играем с Айдынлыг в догонялки. По вечерам встречаемся с друзьями или валяемся на диване, пересматривая любимые фильмы: «Отпуск по обмену», «Реальная любовь», «Привет семье», «Интуиция». Не читаем газет, не слушаем новости, не включаем компьютер. Эгоистично наслаждаемся друг другом. Обогащаем внутренние ресурсы перед грядущими изнурительными буднями...

Завидуем жителям других стран, где новогодние каникулы длятся больше недели. В Турции максимум – три дня. Каникул всегда мало. Пусть у таких дней будет в сутках по 48 часов... В мире любви постоянно ощущаешь нехватку времени. Хочется, чтобы стрелки часов замерли, волшебные события разворачивались в замедленном режиме, объятия длились дольше разлук. В любви хочется изменить настоящее, перестроить его в пользу влюбленных. Сократить расстояния, соединить разлученных обстоятельствами, свести вновь разведенных недоразумениями, подарить по половинке всем одиноким. Возможно ли это?..

Часть IV

Время вне любви

Ведь за пределами любви – что можно отыскать?

Там только глупость или желчь, там пусто и темно.

(Строки из газели Низами Гянджеви.

Перевод Н. Хатунцева)

1

...Отпустить прошлое – значит суметь сказать вслух «всё прошло»...

Сильный человек в настоящем – слабый человек в прошлом. Таков и я. Сильными не рождаются, мы приходим в мир слабыми, все без исключения. Крепчаем по мере взросления. Сильные люди редко признают в себе наличие силы. Им легче назваться слабыми, хотя бы про себя. Оправдать тем самым пороки – минутные слабости, на которые имеет право каждый. Если идем дальше, значит, в нас есть сила. Если стоим на месте, значит, нашли в себе силы устоять на ногах. Если упали и плачем, значит, набираемся сил, выплакивая слезы боли. Быть слабым – значит оглянуться назад. Не важно, в каком положении, стоячем или сидячем. Нужно смотреть вперед. Туман не может заслонить света. Солнечные контуры теряют четкость очертания, но свет все равно пробивается сквозь густую пелену...

На пути к мечте не раз разочаровывался в своей силе. Отчаяние толкало на поступки, за которые впоследствии становилось стыдно. Отчаяние толкало на глупые безумства, о которых сейчас стараюсь не вспоминать. Горсть таблеток, разъедающая сухой желудок. Побег туда, где тьма поглощает свет. Поиск души, затерявшейся среди обид, боли, вопросов без ответов. Думал, что в отчаянии я разыщу себя. Заблуждался... Изменить пережитое невозможно, лучше принять его со словами: «Это было...» Отпустить прошлое – значит суметь сказать вслух «всё прошло».

Именно эти слова я произнес в одно январское утро. В тот день небо крошило облака миллионами мелких снежинок, воздух наполнялся мятной свежестью, город оживал после трехдневного ливня. Снег принес ясность. Просветление. Былые проступки пронеслись перед моим мысленным взором. Стыдливо-горящие щеки. Замерзшие руки в карманах коричневой куртки. Губы, замерзающие даже под колючим шарфом. Не ждал прощения – сам простил себя. Взглянул в витрину – у отражения из глаз лились два ручейка слез. Слезы надежды. Слезы желания жить. И я решил – не начать всё заново, а жить дальше. Продолжать жить. Я всего лишь двинулся дальше. Из прошлого в настоящее, из настоящего в будущее...

На следующий день уехал в Стамбул. В город контрастов, где легко стать несчастным и еще легче – счастливым. В город души, где солнце засыпает под колыбельную Босфора и просыпается за минаретами мечетей под звуки азана. Здесь получил силу. Здесь ежегодно праздную свой День возрождения. День возвращения к жизни. Получилось перевернуть страницу. Принять себя таким, какой есть. Сохранив умение грустить, полюбив душу, на которой до сих пор заметны рубцы прошлого... Сегодня мой День возрождения. Сегодня небо над Стамбулом так же крошит облака миллионами мохнатых снежинок. Лучшее – впереди. Надо верить...

* * *

...Опасаюсь февраля – болезненного перехода от пугающей зимы к окрыляющей весне. Стена сумбурных настроений между двумя временами года. «Кто преодолеет сумасшедший февраль, будет награжден волшебством весны» – восточная поговорка. Посленовогоднее настроение делает январь мимолетным. Дни незаметно сменяются неделями. Стрелки часов стремительно приближаются к началу отсчета второго месяца нового года. Однажды открываешь глаза, смотришь на календарь. Листок с уже вчерашней датой. «31 января». Встаешь с кровати и уничтожаешь последнее напоминание о январе. Все, двери перед февралем открыты – теперь надо быть осторожнее. Следует запастись силами, чтобы сохранить послепраздничное тепло. Оно понадобится. 29 дней: суматошных, переменчивых, с частыми проявлениями зимней агрессии, с редкими вспышками подступающей весны...

Февраль для меня – испытание. Если выдержу, буду вознагражден первым поцелуем весны. Дождаться бы марта. Моего месяца: в двенадцатый день марта моя душа обрела оболочку... Знаю, февраль вдохнет в мою, точнее, в наши души грусть – впереди разлука. Снова. Трудно делать вид, что ничего особенного в ближайшее время не ожидается. Мне страшно. Страшно от очередного расставания, от слез на любимых щеках, от предстоящего «прощай» – самого ненавистного слова на свете. Хочу зарыться в снег, переждать февраль в белоснежном царстве. Заморозить сердце, чтобы перестало чувствовать. На время. Оттаю потом, с приходом весны. Весной даже страшное кажется пустяковым. Весной слезы высушивает в цветочно-завораживающий воздух. Весной расцветают сердца...

Но мне нужно возвращаться туда, куда зовут обстоятельства. Туда, где я зарабатываю деньги на достойную жизнь в городе души. Где должен находиться на основании глупых бумажек – документов. Где родилась моя оболочка, но где задыхается душа. Но здесь меня ждут Они: Зейнеп, Гюльсюм, Айдынлыг, Босфор... Ради них должен бороться.

Значит, опять будут электронные письма, килобайты отчаяния. Слезы вместо слов в телефонных разговорах. Боль одного сердца на двоих – опять... Выстоим ли мы снова? Пока не хочу об этом думать. Пусть сказка продолжается... Я покину Стамбул с одной надеждой, на скорейшее возвращение. Уже навсегда. Сёз[67].

2

...За штормом – штиль, за штилем – шторм. Законы природы распространяются и на человеческие отношения...

Боль растекается по телу. Невидимая рука безжалостно скручивает желудок. Слез нет – глаза обожжены бессилием. Отчетливо видишь окружающий мир и ничего не понимаешь. Вроде бы знакомые предметы, люди, обстановка, но все кажется чужим. Протягиваешь руку к хрустальному купидону на тумбочке – и тот моментально разлетается на мелкие осколки, странно застывающие в воздухе...

Сырая скамейка в парке. Один. Вдалеке ото всех. Сигарета за сигаретой, вдох за выдохом, мысля за мыслью. Стайка голодных ворон рядом жалобно каркает; что-то выклевывают в снегу. «А мне нечем вас угостить...» Одна из ворон поворачивается на мой голос. Вертит головой. Наверное, что-то отвечает, но я не слышу ее. Как я могу кого-то услышать, если сейчас не слышу даже своего сердца?.. Мысленно складываю буквы в слова. Это занимает больше часа. И все равно получаются глупые, надуманные высокопарности. Исправляю, дополняю, в итоге сдаюсь. Как ей сказать, что мне пора уезжать? Не успели мы оправиться после недавней разлуки, не успели залечить свежие раны, не успели напиться друг другом... Задаюсь самым знаменитым из существующих вопросов: «Что будет дальше?» Нет ответа. Нужно сказать все как есть. Не мучить себя. Не мучить ее. Куплю билет с конкретной датой возвращения...

Поворачиваю назад. Иду медленными шагами. На ходу разматываю шарф с горла. Снимаю шапку, расстегиваю молнию куртки. Чувствую морозное дыхание Босфора. Игнорирую подъехавший к остановке автобус – иду пешком, в сторону центра. Подставляю лицо колючему ветру. Заглушаю боль болью. Когда болит, нельзя поддаваться... Зейнеп звонит, когда я пью кофе с кюнефе[68] в маленькой кафешке Султанахмета. Резко спрашивает: «Мишуня, что происходит? Я знаю, что-то случилось...» Я ухожу от ответа: «Уже вышла из университета?» – «...Сегодня вечером поговорим. Не задерживайся... и... я... Ладно, созвонимся». – «Нет уж, договори...» – «...Я тебя люблю. Что бы ни случилось... Не забывай. Пока». – «Не забуду... Пока». Можно за доли секунды сказать многое, если слова продиктованы любовью...

...Нас штормило – мы знакомы со свойствами бури. Однако и штиль надолго не задерживается в наших отношениях. В самый сладостный час легкости шторм может нагрянуть неожиданно. Ворваться в солнечную идиллию, перевернуть все вверх дном. Наверное, над нами не будет вечного ясного неба. За штормом – штиль, за штилем – шторм. Законы природы распространяются и на человеческие отношения? Отчего погода в доме не может быть постоянно безоблачной?

Больше не будет продолжительных расставаний. Это мое первое обещание себе в новом году. Устал. В этот раз покидаю Стамбул с целью вернуться уже навсегда. Больше не будет обратных билетов. Больше не будет предотъездных отчаяний. Больше не будет страданий, исчисляемых в часах, днях, неделях, месяцах разлук. Частые разлуки покрывают трещинами отношения. Съезжу в Баку, окончательно завершу там дела, уложу формальности и вернусь сюда, к очагу счастья...

С каждым годом все тяжелее покидать город души. Вырывать из земли прижившиеся корни. Расставаться, хоть и на время, с мечтой: уж слишком дорого она мне досталась. Не было тарелочки с голубой каемочкой, голливудской улыбки фортуны, щедрых даров Судьбы. Приходилось отвоевывать каждую крупицу будущего, биться до последнего. Прижигать кровоточащие раны раскаленным ножом стойкости. Это не героизм, которым гордятся на публике. Это победа над собой. Мы можем доказать самим себе, что мечты – это реальность, настоящее...

Вдали от любимой я превращаюсь в нытика. Тоска извергается. Не умею скучать тихо, плача под одеялом или выкуривая сигарету у окна. Я энергично ищу половинку в запутанном пространстве часовых поясов, бесконечных километров. Не могу без нее. Она – единственная. Она одна умеет переворачивать омлет в воздухе и так же ловко управляется с моим сердцем. Она научила меня любить сейчас, сегодня. У нас одно сердце на двоих. Разлуки, прощания, тоска ему противопоказаны. Эй, судьба, слышишь, подбери нам испытания полегче! Договорились?..

3

...Ядро любви хрупкое, какой бы крепкой ни была оболочка...

Избегаю воспоминаний во время разлуки: они не одухотворяют, наоборот. Каждая мысленная вспышка сжимает сердце, останавливает дыхание, затуманивает взгляд. Не хочется вспоминать. Хочет бросить всё, бежать сломя голову навстречу той, кто воспоминания превращает в реальность. Приятно вспоминать вместе: вне вынужденных расставаний и невысказанных чувств. В разлуке я не вспоминаю, только считаю минуты. А те, как назло, тянутся утомительно монотонно...

Что в разлуке пугает, так это вероятность потери. Не знаешь, кого или чего именно, – но есть страх, что это неизвестное может быть связано с любовью, раскинувшейся между двумя городами. Пусть лучше потеря будет материальной: кожаные перчатки, серебряный перстень или раритетная пластинка Айтен Алпман. Такую утрату пережить легче. Что может быть болезненнее потери чувства?.. В разлуке боишься, что у кого-то из двоих иссякнут силы. Ядро любви хрупкое, какой бы крепкой ни была оболочка. С каждой разлукой слои оболочки раскалываются, медленно обнажая «сердцевину». А ее сломать ничего не стоит...

В разлуке главное – настрой. Мысли в настоящем, без перелистывания прошлого – каким бы сказочным оно ни было. Остается думать о лучшем: что сил хватит обоим, что вера вечна, что любовь побеждает отчаяние. В любви мысли особенно материальны. Поэтому надо заменять грустные мысли радостными. Выбираться из темного болота... В разлуке нужно быть отважными. Отвага, позитивный настрой, любовь – три залога победы над отчаянием.

...Зейнеп помогает сохранить веру керамический ангелочек в позолоте – мой подарок на прошлогодний День святого Валентина. «Помнишь твою надпись на оборотной стороне ангелочка? «Melekler kadar güzel Zeynepe. E.»[69] Я перечитываю эти слова по нескольку раз в день, они стали моей молитвой. О преодолении разлуки...» Неужели молитва не спасет нас в последний раз?..

* * *

Она готовит тыкву, когда злится. Покупает в «Мигросе» среднюю шаровидную тыквину, разрезает на четыре части, очищает от семечек, кожуры. Заливает водой. Посыпает сахаром, тушит на маленьком огне. Измельчает грецкие орехи, взбивает сливки, ошпаривает кипятком горсть изюма. Тщательно смешивает три ингредиента – соус готов. Тем временем вынимает уваренные кусочки, раскладывает их по пиалам и разминает мякоть вилкой. Добавляет соус, посыпает для украшения ниточками шафрана...

Кабак татлысы[70] здорово помогает во время депрессий. «Съем пару пиал и чувствую, как боль притупляется. Будто внутри распускается нежный цветок. И лепестки у него такие яркие, оптимистичные. Оранжевое чудо – мое спасение...» Зейнеп всегда отказывается от кофе, если злится, – пьет зеленый чай с листьями ежевики. Сама сушит их в летний сезон, собирает в бумажные пакеты. «Женщины нашего рода постоянно пили чай из ежевичных лепестков. Это омолаживает кожу, помогает при диабете, усмиряет тоску. Правда, такой чай в Турции разрешали пить только девочкам старше 12 лет».

Еще она читает Лорку, когда злится, – у великого испанца самая светлая печаль на свете. Тихо, почти неслышно цитирует строчки из «Песни уходящего дня», когда я заговариваю об отъезде: «Сколько труда мне стоит, день, отпустить тебя! Уйдешь ты, полный мною, придешь, меня не зная. Сколько труда мне стоит в груди твоей оставить возможные блаженства мгновений невозможных». Прячет глаза, когда злится. Отворачивает лицо, дуется, как обиженный малыш. «Мишуня, пойми, я устала. Больше нет сил. Эти бесконечные отъезды, уже третий год... Я устала быть сильной, понимающей, устала ждать, рыдать, считать дни. Только недавно приехал и опять улетаешь... Я тебе не запрещаю уезжать, мы взрослые люди... Но знай, что я... я... устала». Не плачет. Нервно грызет ноготь большого пальца. Курит. «В университете будет выставка моих фотографий... Я бы хотела, чтобы в этот день был со мной... А тебя даже не будет в Стамбуле... Ладно, я возьму Гюльсюм, родителей». Я спрашиваю, когда открывается экспозиция. «Да какая разница?! Какое имеет значение число?! Ты мне нужен всегда, а не в определенные дни. Хочешь, называй меня эгоисткой, занудой... Как я устала...»

Снег за окном прекратился. Приближается февраль.

4

...Сигарета – лучшее болеутоляющее. Вместе с дымом выдыхаешь грусть...

У моей грусти голос Нины Симон. Сейчас я тоже хотел бы «хоть немного сахара в моей кружке, хоть немного сладости в моей душе». Привык к грусти – через нее постигаю радость. Для кого-то странно, для меня привычно. Не могу быть всегда жизнерадостным. С годами начинаю принимать грусть как данность. Если она поселяется в душе, я не пытаюсь изжить ее позитивным кино, светлыми книжками, заряжающей музыкой. Любое состояние нужно принять, пережить. Да и похандрить порою полезно... Начало чего-то нового может пугать: всегда есть страх первого шага. Точнее, страх того, что за ним последует. Сотни вопросов, сомнений, подозрений...

Гюльсюм дополнила наше счастье чудодейственными ощущениями. Поистине окрыляющими. Намереваемся ближе к лету удочерить ее – подарить бабочке частичку нас самих. Это очень серьезный поступок. Под нерушимой плитой уверенности пробиваются сорняки сомнений, особенно у меня как у главы будущей семьи. Смогу ли я вырастить ребенка? Нужно время, чтобы убедиться в беспочвенности этих тревог. У нас получится...

Грусть загоняет в пещеру одиночества. Остаюсь наедине со своей тенью. Нужно время, чтобы навести порядок в мыслях. По вечерам я хожу в маленькую пивную недалеко от дома – курю, думаю, слушаю Нину Симон. «Black is the color of my true» или «Wild is the wind», душевные баллады о победах и поражениях в жизни. От томного, хрипловатого голоса Симон мой постоянный внутренний диалог сменяется тишиной. Слушаю Нину, медленно прощаясь с грустью. Грусть уходит, когда понимает, что ее причина найдена. «Это мой новый рассвет. Новая жизнь, новое начало...» Да, Нина, так оно и есть...

* * *

...Боюсь задохнуться в грусти. Порой ее так много, что я теряю контроль над собой. В голове шум, в глазах темнеет, кровь закипает. Сигарета – лучшее болеутоляющее. Вместе с дымом выдыхаешь грусть... Сильные люди – те, кто распахивает дверь перед грустью со словами «добро пожаловать». Ведь и радость, и грусть – частые гостьи повседневности, ни одну из них нельзя обделять вниманием...

С утра гулял по набережной, а потом зашел в маленькую кафешку, в обеденное время. В накуренном помещении в спешке перекусывают десятки клерков. Почему-то днем грусть хочется переживать в окружении людей; вот ночью наоборот – ищешь укромное место... Заказываю гранатовый чай, кусок орехового пирога в шоколадной глазури. Прошу услужливого официанта принести еще пачку «Кента», которая обходится мне втридорога. Вытаскиваю ноутбук из сумки, подключаюсь к Интернету: забронирую авиабилет в Баку на следующую неделю и напишу письмо Зейнеп. Конечно, я бы мог ей позвонить. Но пишу письмо. Несколько строк – и в них все бесконечное разнообразие моих чувств.

Люблю свою женщину. Мне нужно время, чтобы отпустить то, что отпустить так невыносимо трудно: страх потери, страх неизвестности. Эй, расслабься! Страх в начале нового – нормальное явление, так и должно быть. Я успокаиваю сам себя. Впрочем, самоуспокоение – не признание поражения. Это больше похоже на передышку перед следующим сражением... Письмо отправлено.

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin cetin.zeynepli@gmail.com

Дата: 17 Января 2008 13:44:55

Тема: ...

«Гуляю по берегу. На мокром темно-коричневом песке черчу твое имя. Вкладываю душу в каждую из шести букв. Становится легче. Мысли о тебе дарят мне надежду, что очень скоро я обниму тебя снова... Это не кризис отношений. Это проделки зимы... Нуждаюсь в тебе. Целую».

5

...Не могу оставаться хладнокровным, когда посягают на мое счастье...

Я боюсь звонков ранним утром. Боюсь растерять в предрассветном лесу частички моего счастья. Боюсь потерять контроль над ситуацией. Боюсь повторения вчерашнего дня. Тревожная трель мобильного заставила меня подпрыгнуть в кровати. На часах 05:34. Хватаю «Нокию», нажимаю зеленую кнопку. Сонное «эфендим»[71]. Это Нусрет: «Гюльсюм сильно болеет...» Дальнейшие свои действия помню как в тумане. Вроде бы позвонил Зейнеп, как-то оделся, выбежал из дому. Несся с одной мыслью: не потерять малышку!

...Не могу сохранять спокойствие. Не могу держать себя в руках. Не могу оставаться хладнокровным, когда посягают на мое счастье. Я не позволю Судьбе так жестоко его отнять... Смотрю на некогда порхающую бабочку – она тает на глазах. Целую Гюльсюм во вспотевший лобик, пытаюсь уловить весенний запах кожи. Он исчез. Сейчас бабочка пахнет лекарствами. Надсадно кашляет, выдыхая остатки чудесного аромата. На ее бледных щеках соль моих слез... Зейнеп еще не подъехала. Бригада частной клиники будет через пять минут. Хорошо хоть пробок нет... Над головой белый потолок приюта, а мне так нужно увидеть небо. Я посмотрю в глаза Аллаху и спрошу: «За что?»...

...Внутри происходит непонятное. Я чувствую, как душа отделилась от тела. Если с Гюльсюм что-то случится, я навсегда лишусь души. Умру. Если не физически, то как-то по-другому, еще страшнее. С трудом поспеваю за носилками. Мы уже в клинике. Врачи везут мою бабочку, и я не знаю куда. По дороге у нее начались судороги. Высокую температуру с трудом сбили. На ней кислородная маска. Глазки закрыты. Сухощавая медсестра удерживает меня за плечи: «Вам дальше нельзя. Подождите здесь...» Хочу сказать ей, что у них в руках моя душа. Но сил больше нет. Не чувствую ног. Они ватные, неуправляемые. Меня усаживают на холодную банкетку в коридоре. Гюльсюм, я здесь!

...Закрываю глаза. Мне нужно попасть в сказочный мир моей девочки. Скорее всего она там. В домике с карамельными стенами. Мне нужно попасть туда, взять ее за руку и вернуть в настоящее. Не получается. Ледяная стена преграждает мне путь. Я пытаюсь сломать ее, колочу изо всех сил, разбиваю кулаки, но результата нет... В моих руках недочитанная книга Гюльсюм. «Приключения Эмиля из Леннеберги». Она лежала под подушкой бабочки в приюте. Гюльсюм, как и я, любит читать по ночам, под одеялом, с маленьким фонариком. Я захватил книжку, когда уезжали в больницу – малышка, наверное, захочет дочитать историю о вихрастом мальчугане. Скоро. Сейчас мои надежды поселились в этой небольшой книжке. Солнце, ты дочитаешь ее обязательно, слышишь?..

...Зейнеп сидит рядом, я слышу дыхание любимой. Ее голова на моем плече. К лицу прикасаются странные горячие сквозняки, разгуливающие по клинике в безветренную погоду. Вспоминаю молитвы, строки из Корана. Аллах должен услышать меня. Нас. Обычно он со мной, но сейчас, когда я нуждаюсь в нем как никогда, кажется, находится вне зоны досягаемости. Может, отчаяние ослепило, оглушило меня? Часто звонит Нусрет – отвечает Зейнеп. Говорит на непонятном языке. Не похож на турецкий. Я перестал различать звуки... Зейнеп обнимает меня: «Мишуня, все будет хорошо. Она поправится. Ты мне веришь?» Молчу. «Ты мне не веришь?» С трудом отвечаю. «Верю». Рука в руке...

Мы в кабинете врача. «У девочки сложная форма пневмонии. К счастью, вы вовремя обратились к нам, теперь опасность миновала. Иншаллах, через пару недель малышка поправится. Пока побудет у нас...» Мои глаза открываются. Ледяная стена рушится, внутренняя тревога сменяется нечеловеческой усталостью. Аллах услышал меня...

Мы направляемся в палату Гюльсюм: она спокойно спит. Целую ее в макушку – ее кожа снова пахнет весной! На тумбочке оставляю книгу Линдгрен... Зейнеп плачет, прижимаясь ко мне. «Я же тебе говорила, нужно верить...» – «Вы и есть моя вера, любимая»...

6

...Неужели Бегбедер оказался прав? Неужели любовь живет три года?..

Быть пьяным днем приятнее, чем вечером. Адреналин щекочет кровь, возникают будоражащие ощущения, будто исподтишка совершаешь что-то неположенное. Это похоже на земную свободу без желания воспарить в небо: не сносит крышу, всего лишь уменьшается напряжение в теле. Замерзшие внутренности согреваются, расслабляются...

Узкий стакан опустошен. Подзываю официанта. Прошу принести еще «львиного молока» и обновить блюдо с мезе[72]. Я впервые пью ракы днем. Не дождался вечера – голова раскалывалась от переизбытка мыслей. Порою нужно снимать напряжение примитивными способами. Выпить в одиночестве. Заставить себя расслабится. Ракы под силу развеять самые тяжелые думы. Терпеть не могу, когда этот турецкий напиток банально называют анисовой водкой. Ракы – это нечто большее. Восточная философия с греческими корнями. «Этот божественный эликсир может превратить любого пьющего в поэта», – говаривал «отец нации» Ататюрк...

Разбавляю ракы водой – белеет, мутнеет, мягчает. Видом напоминает разбавленное молоко. Пью не залпом – смакую мелкими глотками, закусываю дольками дыни, айвы или жирной брынзой. В отличие от многих турок, я не могу совмещать ракы с джаджиком[73]. В желудке тяжелеет...

В мейхане[74] малолюдно. Дым сигарет смешался с ароматом имамбайылды с кухни. По моей просьбе включили диск Ибрагима Татлысеса[75]: проникновенным голосом поет о том, что мне больше всего хотелось бы забыть. Я украдкой смахиваю слезы, кричу официанту: «Эй, кардеш, повтори...» Обезболивающее... Решил напиться вдрызг. Вообще-то я и алкоголь – несовместимый дуэт. Но сегодня мне нужно забыться, потерять управление, заснуть беспробудным сном. Слишком больно находиться сейчас в настоящем.

Не получилось. Достиг точки легкого опьянения и остановился. Зачем пить до беспамятства? От боли? Она и так пройдет. Нужно время. Оказывается, я слишком правильный, даже напиться не могу. Эх...

На сегодня «львиного молока» достаточно. В расцвеченном алкоголем тумане возвращаюсь домой. Зейнеп второй день не звонит... Надо отоспаться после бессонных ночей рядом с выздоравливающей Гюльсюм. Через 48 часов покидаю Стамбул. На время? Теперь сомневаюсь. Отчаяние это или усталость, да какая разница... Неужели Бегбедер оказался прав? Неужели любовь живет три года?..

* * *

Без скандалов, криков, битья посуды. Между нами поселилась тишина. Гнетущая. Не слышно ничего, кроме биения сердец. Уж лучше громкое выяснение отношений, чем такое молчание в тишине. Нам будто нечего сказать друг другу. Слова простыли, эмоции иссякли, голоса отключились. Смотрю ей в глаза и понимаю: мы не изменились. Мы те же. Но между нами словно уменьшилось притяжение. Будто появилось толстое затуманенное стекло. Протираем его. Без толку. Как увидеть друг друга?.. Гюльсюм выписали из больницы. Сейчас она находится в доме родителей Зейнеп, под постоянным присмотром. Я навещаю ее в дневное время, когда Зейнеп в университете. Нам пока не нужно встречаться – зачем? Чтобы осознать оглушающую тишину между нами?..

Бабочка спрашивает, почему я редко прихожу к ней. «Поживи здесь, с нами, ну пожалуйста!» – «Нет, малышка. Как же я оставлю Айдынлыг одну? Она привыкла к своему дому. Да и уезжать мне скоро... Ненадолго... в Баку...» По словам Гюльсюм, Зейнеп часто плачет. «Она говорит, что это слезы радости. Я ведь выздоравливаю... Но в ее слезах вижу одну грусть... Вы что, поругались?» Детей невозможно обмануть. Они легко распознают ложь, хотя и не всегда об этом говорят. «Birtanem[76], мы, взрослые, порой грустим. Это быстро проходит. Ведь у нас есть такие прекрасные создания, как вы. Благодаря детям взрослые продолжают верить в сказку»...

Мы устали. Вот главная причина тишины. Устали от давления обстоятельств. Не знаю, что нам поможет. Отдых? Разговор? Запутался. В одном уверен: мне нужно уехать. Необходимо время. Говорят, оно лечит, а иногда сближает... Звонил шеф. Директор компании, где я работал и, судя по всему, до сих пор работаю. «Возвращайся. Отдохнул, отвлекся, теперь приступай к работе. Я сохранил за тобой место, замену не искал. Приедешь – зарплату твою тоже обсудим». Согласился. Решаю ли я свои проблемы или прячу голову в песок?..

7

...Одиночество – это факт, которому боишься смотреть в лицо...

В Стамбуле опять метель. За окном возмущается рассерженная зима. Суматошно носится по опустевшему городу, сбрасывает с деревьев, крыш остатки вчерашнего снега. Я прячусь дома, не заперев входной двери. Жду ее. Жду поцелуя перед отъездом.

Прежняя тишина. Никто не стучится, не приходит, не звонит. Обстоятельства выгоняют меня из города души, грозят одиночеством, повторением прошлого в настоящем. Судьба давно нащупала мои болевые точки. В голове самопроизвольно включается счетчик нечаянных потерь, пепельница переполнена окурками, из недочитанных книг выпали закладки, и огонь в камине умирает от тщетности ожиданий. Одиночество – это факт, которому боишься смотреть в лицо... Распахнутые двери шкафов. Разбросанная по спальне одежда. Дюжина галстучных змеев, соскользнувших с опрокинутой вешалки. Пустые чемоданы на ковре. В одном из них свернулась калачиком Айдынлыг. Сладко похрапывает. Моя единственная отрада в опустевшем замке настоящего. Мне бы ее спокойный сон – не помню, когда в последний раз по-человечески засыпал. От бессилия проваливался в темную яму. В одежде. В майке, помятых штанах. С нечищеными зубами. С бесполезной надеждой на сказочные сны...

Разделяю тоску с ночью. Выхожу на улицу, не заперев входной двери. Вдруг она придет? Не хочу томить ее на пороге в такую холодную погоду... Раздвигаю руками вьюгу по дороге к набережной. Айдынлыг беспокойно трусит за мной. Спешу к Босфору, к нашей с Зейнеп любимой скамейке. Не отпускаю собаку с поводка. Не могу закурить – сигарета намокает, тухнет. Оглядываюсь вокруг. Былое мается в темноте. Все мысли о ней. О нас. Вот наше сгорбившееся сосновое дерево. В нем нет шаблонной красоты, привлекательно своей необычностью. Именно поэтому полюбили эту сосну – за внутреннюю красоту под внешним уродством... Вот занесенный снегом павильончик с продырявленной крышей. В нем с наступлением весны торгует жареными каштанами Муджаит, добродушный старичок с глубоким шрамом на левой щеке. Каждый год на четыре месяца он переезжает с окраины Эдирне[77] в Стамбул, чтобы приготовить и продать душистые каштаны. Выращивает их на собственном участке. Зейнеп почти ежедневно угощала старичка чем-нибудь вкусненьким. Перед выходом на прогулку с Айдынлыг забегала на кухню, упаковывала в фольгу часть ужина. Сейчас павильончик напоминает мне меня же: одинокий, разрушенный, замерзший...

До прошлой недели думал, что жизнь заботится обо мне и даже какие-то драматические события идут мне во благо. Мысленные отрады вчерашнего дня кажутся сегодня глупыми иллюзиями. Сегодня горечь воспоминаний растрескала мои обветренные губы до крови... Босфор отвернулся от меня. Не откликнулся на приветствия. Не ответил на вопросы. Только волны безмолвно накатывают друг на друга, оберегая пролив от разбушевавшейся природы... Возвращался в очаг одиночества после часа попыток докричаться до самого себя. На сером коврике у порога таяли два отпечатка не от моих ботинок. Значит, кто-то приходил. Вбегаю в квартиру. Никого. Тишина. Галстуки окончательно сползли с вешалки, выстроившись в разноцветную шеренгу рядом с голубым чемоданом. Неужели это была Зейнеп? Иллюзия...

Запихиваю вещи в шкаф. Оставляю небольшую спортивную сумку, портфель для лэптопа. Чем меньше вещей возьму с собой, тем меньше воспоминаний. Мохнатый шарф толстой вязки, подаренный ею «просто так». Кофейные трусы-боксеры с белой надписью «High dangerous vibration», преподнесенные на позапрошлогодний День святого Валентина. Забавную шапку-шлем молочного цвета из французского бутика Баленсиага. Помню, тогда злился на нее за такой дорогой подарок, а она по-детски оправдывалась, целуя меня в мочку правого уха. «Могу хоть раз подарить тебе брендовую вещь? Тем более такую жизненно необходимую – шапку-шлем...» Она хихикала, пряча лицо в воротник моей куртки. На Зейнеп невозможно злиться. Даже сейчас, когда между нами метель разлуки...

8

...Все говорят, что всё будет хорошо. Но никто не говорит, когда именно...

Разыскиваю женщину в красных туфлях. Ту самую, что когда-то в одном из ортакёевских переулков указала путь к любви. Она спрятала меня на время в окопе веры, где пережидал атаку обстоятельств. Потом проводила до лабиринта воссоединения одиноких сердец. Там, в мире самых возвышенных чувств, я и нашел половинку. Девушку с глазами цвета зеленого кофе. Нашел свою жар-птицу, которая сейчас отдаляется от меня... Ищу ответ у окружающих, хотя знаю, что ответ надо искать в себе. Пока это невозможно. Чувства заморожены. Чтобы растопить лед, нужно время. «Все говорят, что всё будет хорошо. Но никто не говорит, когда именно». Риторика из прошлого, всплывающая в настоящем...

Обдумываю варианты выхода из кризиса. Понимаю, что выход только один: необходимо время. Время меняет лучшее на худшее, светлое на темное, дождливое на солнечное. И наоборот. Времени подвластно неподвластное. Признаю в нем лучшего лекаря. Нам с Зейнеп нужно исключительно время. Чтобы победить усталость от бесконечных разлук, восстановить ритм одного сердца на двоих... Аллах вовремя послал нам Гюльсюм. Бабочку, еще теснее связавшую меня с Зейнеп. Уезжаю успокоенный – Гюльсюм рядом с любимой. Будет напоминать обо мне. Соединять временно разведенные мосты. Бабочка стала ангелом-хранителем нашей любви. «Если на пути влюбленных появляется ребенок, значит, их любовь благословлена Всевышним» – моя прабабушка Пярзад приписывала эти слова Омару Хайяму...

Подмывает позвонить Зейнеп, хотя бы на секунду услышать родной голос. Рука тянется к телефонной трубке. Останавливаю себя сам. Дай ей время. Понять, принять, окрепнуть. Лучше напишу письмо. В аэропорту, перед вылетом... Скучаю.

* * *

За минуту счастья платишь двумя минутами одиночества. Расплачиваешься, как правило, предварительно. Впрочем, случается, судьба выбивает чеки и в настоящем, в разгар дольче виты. Удар в спину... Ничего не получаем бесплатно. За улыбку платим слезами. За радость – грустью. За сладость – горечью. За веру – отчаяньем. За любовь – одиночеством. У жизни свои расценки. Остается только надеяться, что каждому из нас посчастливится почаще попадать на дни индиримов[78]. Скидки – это обычное везение. Оказаться в нужном месте в нужный час... Роюсь в жестяной коробке с чеками, квитанциями, счетами. За коммунальные услуги заплатил до конца года. С этим чисто. Копаюсь дальше. Ищу чеки за... счастье. Вроде долгов перед Судьбой нет. Тогда почему поток перекрыт? Почему снова мучаюсь в одиночестве? Может, настала пора оплаты за продолжение счастья? Готов заплатить...

Не верю в конец нашей сказки. Слишком много неосуществленных планов, задумок, идей. Обещал ей белый дом в Кемере. С голубыми ставнями и комнатами с видом на море. С большой верандой, где вечерами будем пить кофе, провожать закат, слушать шелест оливковых деревьев. Она обещала родить мне дочь – малышку со сверкающими глазами, пухлыми щечками, восприимчивой душой. Буду читать ей сказки перед сном, мастерить для нее вертушки из красно-желтой полимерной пленки, учить русскому языку, рассказывать о наших семейных традициях.

...Через два часа подъедет такси. Отвезет в аэропорт. Я покидаю Стамбул, не веря в то, что наша история любви завершилась. Дыхание Зейнеп благословляет меня жизнью. Без него я бы не жил. Надежда – приложение к отчаянию... Смотрю из окна: метель утихла, чайки носятся над городом, отдалившись от Босфора. Не держу зла на Друга. На подоконнике осталась пустая кружка с засохшими кофейными дугами внутри. Вот-вот должна приехать тетушка Нилюфер – присмотрит за квартирой и Айдынлыг, пока меня не будет. Входная дверь не заперта. Жду Зейнеп. Неужели так и уеду без прощального поцелуя?.. Во мне не грусть, а пустота. «Вместе навсегда». Повторяю постоянно...

9

...У любви нет золотой середины. Она либо цветет, либо увядает...

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 04 Февраля 2008 11:40:33

Тема: ...

...Объявили посадку на Стамбул – Баку. Я не улечу, пока не допишу письмо. Оно не прощальное. Напишу тебе еще сотню писем. Обещаю. Будем перечитывать их в старости, сидя в плетеных креслах на веранде кемерского дома. К тому времени письма состарятся вместе с нами. Бумага пожелтеет, чернила выцветут, конверты пожухнут. Однако сердца писем, подобно нашим, будут вечно жить в пламени страстных волнений... Перечитывай это письмо, пока я буду вдали. Оно смягчит боль, возродит надежду. Всё, к чему прикоснулась любовь, волшебно...

...У любви нет золотой середины: она либо цветет, либо увядает. Когда любовь подвергается испытаниям, она не увядает. Продолжает цвести, но утрачивает аромат. Его можно вернуть. Со временем. Я верну аромат нашей любви, обещаю. От тебя требуется терпение. Дождись возвращения аромата... Настанет время, когда все будет по-нашему. Когда Судьба отойдет в сторонку и скажет: «Вам достаточно испытаний. Живите спокойно...» Знаешь, на кого похожа моя надежда? На весну. Скоро она взойдет на престол времени. Прогонит холода. Весной оживают прикосновения, чувства, поцелуи. Мы тоже оживем. Ждать недолго. Взгляни в окно. Весна приближается...

...Знаешь, чего мне сейчас хочется? Твоего кофе. Крепкого, полусладкого, такого привычного. В той сиреневой кружке, и чтобы над ней взвился пар с ароматом домашних философий. Только ты можешь заваривать такой кофе. Всё, к чему прикоснулась любовь, волшебно... Не смог допить бурду, которую под видом turkish coffee подали в кафешке аэропорта. И аромат не тот, и чашечка не та, и философии никакой. Может, для кого-то такой напиток вкусный. Но не для меня. Слишком привык к твоей заботе во всем – начиная с утреннего кофе и заканчивая поцелуями перед сном. Слишком привык к теплоте твоих рук. Они, словно кисти гениального художника, покрывают серый холст яркими красками. Знаешь что, милая, я не собираюсь отвыкать от твоей заботы. Назовешь меня эгоистом. А я назову себя влюбленным по уши...

...Хочу перенестись к тебе невидимкой. Взглянуть в твое лицо, провести ладонью по щеке. Посидеть рядом, послушать дыхание. Наверное, сейчас пьешь кофе на пустой желудок. За кухонным столом, сидя на широком дубовом стуле, подперев коленями подбородок. По утрам ты задумчивая. Можешь на протяжении завтрака смотреть в одну точку. Хочешь честно? Я порой ревную тебя к утру. Оно уносит тебя далеко-далеко. Туда, куда невозможно пробраться. Мужчины больше всего ревнуют женщин к их мыслям. Ни один мужчина не может точно сказать, о чем думает женщина. Ход ваших мыслей никому недоступен, кроме вас самих. Странный механизм без стандартной сборки. Индивидуальный подход... Довольствуюсь тем, что для меня открыты двери твоего сердца. Это важнее любых мыслей...

...Через считаные минуты буду над облаками. Близко к Аллаху. Обязательно попрошу его подарить всем счастье, в том числе и нам. Счастья не может быть в избытке. Счастье – исчерпаемый ресурс. К сожалению... Дождись меня, Зейнеп. Выслушай тишину, проводи ее и вернись ко мне. Если вдруг чувствуешь, что твоя любовь ослабла, не переживай. Моей хватит на двоих... На время исчезну, чтобы снова вернуться. Хотя, будь уверена, как бы я ни исчезал, все равно буду рядом. Ведь у нас одно сердце на двоих... Я люблю тебя тоже.

P.S. Когда вернусь в Стамбул, напои меня своим отменным кофе. О’к?

10

...Надо занять у Аллаха терпение. Как можно больше...

Брожу по февральскому Баку. Вечерами выхожу с работы, неизменно следую по одному маршруту. Проспект Нариманова. Десятки шагов от Технического университета до здания Милли Меджлиса[79]. Под ногами жижа размокшего снега, над головой вечерне-шоколадное небо, вокруг жилые дома в мерцании горящих окон. Закутываюсь в шарф, подаренный ею. Прячу руки в карманах куртки, купленной по ее настоянию в «Джавахирие»[80]. Каспийский ветер треплет волосы, в наушниках поет Нина Симон. С неба капает мелкий, как пудра, дождик. Ласково прикасается к голове. Мысли не здесь. Они там, где родилась моя душа. Полторы недели без Стамбула. Без нее. Без себя.

Вдали от счастья перестаю чувствовать себя. Полторы недели размером с вечность. Выжат как губка. Переживаю бесконечный День сурка, построенный на рефлексах. Веду ночные беседы с Бессонницей. Дозы никотина, литры кофе, засохшие бутерброды. Ненавистное разгребание завала на работе, довольная мина растолстевшего шефа, нудные вопросы коллег, родственников о дате моей свадьбы. Такое существование – не моя жизнь. Проблема не в городе, людях, обстановке.

Я хочу жить в измерении обретенной мечты. Своей мечты, берущей начало у Босфора... Ни с кем не общаюсь. Нет желания слушать, отвечать, рассказывать, поддакивать. Разговоры исключительно по необходимости. Презентация очередной маркетинговой кампании, бесконечные звонки журналистов, организация конференций, брифингов и прочих мероприятий. Вербальное напряжение спадает только дома... Засыпаю, просыпаюсь с мыслями о ней. Нахожусь в постоянном ожидании звонка, который высветит на экране мобильного заветные цифры. +9055534... Звонки из Турции поступают, но не от нее. Сам не звоню. Не хочу еще больше ее запутывать. Зейнеп нужно время. Понимаю. Однако существование без нее слишком болезненно. Мало того что лишен возможности быть с нею рядом, так теперь еще не могу услышать и голоса любимой... Надо занять у Аллаха терпение. Как можно больше.

* * *

Получаем желаемое тогда, когда не ждем его исполнения. Говорят, тогда больше ценим, бережнее относимся. Получаю награды по аналогичному сценарию. Чаще всего в темное царство врывается лучик света в разгар отчаянья. Так Аллах напоминает людям о вере в лучшее, считала бабушка Лале...

Как обычно в начале рабочего дня проверяю почту. С надеждой получить письмо от cetin. zeynepli@gmail.com. Письма нет. Зато ящик информирует о наличии еще пяти непрочитанных сообщений. Первое из них от... издательства. То самое издательство, в которое в первую очередь отправил историю нашей любви. Одно из самых крупных и лучших в России. Наверное, отказ с пожеланием творческих успехов. «Уважаемый автор! Ваша рукопись заинтересовала наше издательство. Если достигнем взаимовыгодной договоренности, то в ближайшее время “Сладкая соль Босфора” будет издана. Со своей стороны, мы готовы подписать с Вами контракт со сроком...»

От радости строки на мониторе расплываются черно-белым туманом. Наша история станет книгой. Благодаря Зейнеп. Именно она настояла отправить рукопись на рассмотрение: «История о нас должна быть напечатана, чтобы отчаявшиеся снова обрели веру...» Честно говоря, я не надеялся получить положительный ответ. Думал, ну кому интересна жизнь обычных людей? Это не детектив, триллер или мистический роман. Обычная история любви... Хочется позвонить Зейнеп, поделиться успехом. Или переслать на ее имейл письмо из издательства. Набираюсь смелости. Отправляю. Она должна знать...

Незнакомые ощущения. Значит, скоро меня будут называть писателем? А нашу историю любви – книгой? Так странно. Ведь я не придумывал никакого сюжета. Всего лишь написал о своем стамбульском счастье серию небольших рассказов. Время от времени выкладывал их в виртуальном дневнике. Никогда не знаешь, какой сюрприз преподнесет Судьба... Хочу, чтобы моя с Зейнеп история вернула к любви разочарованных. Если меня когда-нибудь спросят об идее книги, я знаю, что отвечу: вера в любовь, вера в то, что счастье есть!.. Верну наше прежнее чувство. И продолжу писать – думаю, нам еще есть что рассказать.

11

...Любящие становятся отражением друг друга...

От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>

Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>

Дата: 14 Февраля 2008 03:32:56

Тема: Sevgililer Günün kutlu olsun aşkım[81]...

...Наш первый День святого Валентина в разлуке. Двойственные чувства. Несмотря на внутренние переживания, во мне уже нет горечи расставания. Взошла надежда. Исцеляюсь?.. Куда бы ни забросила нас Судьба, мы победим расстояния. Идем навстречу друг другу, преодолевая горы, равнины, океаны. До воссоединения осталось чуть-чуть. Один пропущенный День влюбленных – не трагедия. Впереди столько еще романтических вечеров, ночей... Предвкушаю.

Сегодняшний день я проведу в борьбе – за себя, тебя, наше счастье. Предстоит поход по ненавистным госконторам. Должен подолгу стоять в очередях, ждать своего часа, подавлять в себе вспышки брезгливой злости. Я злюсь, что человеческое счастье зависит от каких-то жалких бумажек. Но ничего не поделаешь. Терпения придает одна мысль: скоро весна... Совсем скоро.

Заполняю душевную пустоту картинками из минувшего времени. Вспоминаю нашу поездку в Анкару на выставку Гюльбен. Наши прогулки по новогоднему Стамбулу. Наши поцелуи, прикосновения, объятия. Сколько бы ни избегал воспоминаний, без них никак. Проживаю настоящее в ностальгии... Спасает.

Когда скучаешь по близкому человеку, любая мелочь напоминает о нем. Включаю телевизор, а там – наш любимый «Иклимлер»[82]. Листаю журнал, а в нем статья о характере девушек с зелеными глазами. Захожу в магазин, а там проходит рекламная акция нашего обожаемого липового чая «Доадан». Смотрю в зеркало, а в отражении вижу не себя, а тебя. Так и должно быть. Любящие становятся отражением друг друга. Я не могу без тебя и знаю, ты не можешь без меня. «Вместе навсегда». Повторяй за мной... Помогает.

Мама переживает. Подбадривает. Рвется поговорить с тобой. «Сынок, пойми, есть такие вещи, которые мужчинам не понять. Я – Скорпион, она – Телец. Понимаем друг друга с полуслова...» Пытается расшифровать причину тишины между мной и тобой. Периодически подбрасывает на мой стол любовные гороскопы на февраль. Выделяет маркером строчки, на которые должен обратить внимание. «...Поворотный момент в отношениях наступит в последней декаде февраля. Вы с вашим партнером наконец придете к осознанию сути вашей любви...» Я морщусь, откладываю журнал в сторону, гоню прочитанное из головы. Меня не интересует, что пророчат астрологи. Наши отношения зависят от нас. Ты согласна, Зейнеп? Нужно лишь немного терпения, отваги. Выстоим, родная. Обещаю... Сможем.

Я много думал и вот решил: осенью съездим в Париж. Поинтересовался путевками. Есть очень приемлемые варианты. Говорят, в Париже возрождаются самые забытые чувства, а любовь рождается заново. Там забудем обо всем. Будем меньше спать, чтобы больше увидеть. Будем завтракать на берегу Сены, обедать на Елисейских полях, прогуливаться по улочкам Монмартра, встречать вечера на самом верху Эйфелевой башни. Там, близко к небу, загадаем массу желаний. Ведь желания, загаданные на Эйфелевой башне, непременно сбываются. Так что зазубри виш-лист заранее... Готовься.

...Я люблю тебя тоже. Я люблю тебя больше себя. Говорят, так любить неправильно. Любовь должна начинаться с любви к себе самому. Наверное, это не про меня. Не про нас. Мы с тобой были, будем вне правил, устоев, традиций... С Днем Валентина, любимая. Целую тебя. Целую через расстояния... Напиши мне.

12

...Порывы должна перерастать в поступки. Нереализованные порывы сложнее простить себе...

Спустя неделю...

...С самого утра мой слух преследует потрескивание стрекозьих крылышек. Оглядываюсь вокруг: вроде никаких насекомых. Да и стрекозы появляются с приходом лета. Когда я подхожу к настенному календарю, стрекот усиливается. Какой-то знак? Разглядываю календарь. 26 февраля. Вроде ничем не примечательная дата. Хм... Озарение приходит в тот миг, когда собираюсь отвернуться. Черт! Сегодня же открытие «Gerçek duygular»[83] – фотовыставки Зейнеп. Сердце сжимает боль. Неужели в такой знаменательный день я просижу в офисе, разбирая бесполезные бумажки? В день, так много значащий для нее... Так. До открытия выставки осталось чуть больше шести часов. Впервые с момента возвращения в Баку мне кажется, что стрелки часов ускорили ход. С каждой секундой боль внутри увеличивается. Ощущение, будто скоро что-то потеряю. Родное, драгоценное, лучшее. Пора собираться на работу. Не могу отойти от календаря, настенных часов. Хочется удержать время. Нажать на «паузу», заморозить реальность. Но через некоторое время звук, преследовавший меня с минуты пробуждения, исчезает... Тишина.

...Звоню знакомой, работающей в аэрокассе, та обещает быстро оформить билеты. Около получаса пребываю в раздумьях. Курю на заснеженном балконе, вглядываюсь в линию горизонта Каспия. Перед глазами оживают Стамбул, Босфор, Ортакёй. Я должен быть там. С ней. Сегодня. Но если опять неожиданно уеду, на нынешнюю работу больше не смогу вернуться. Плевать! Что может быть важнее нашего счастья?.. Набираю Шинай. Подруга спросонья обещает встретить в аэропорту Ататюрка. «Солнце, она же тебя ждет... Приезжай!» Быстро принимаю душ, натягиваю свитер с джинсами, выбегаю из дому. Надо успеть заехать в офис, где остался паспорт, купить билеты, заглянуть в ювелирный магазин и добраться до аэропорта в разгар утренних пробок. К черту препятствия! Главное – я на пути к ней. Порывы должна перерастать в поступки. Нереализованные порывы с годами сложнее простить себе...

«Легче дышать» – вот моя первая мысль на выходе из аэропорта. В феврале в Стамбуле теплее, чем в Баку. Опаздываю. До открытия вернисажа около ста десяти минут. В толпе ищу взглядом Шинай. Только бы она не задержалась в пробках. Прошу Аллаха остановить время. Страх опоздать клейкой лентой приклеился к сознанию, к горлу подкатывает ненавистный ком. Наконец-то замечаю толстушку Шинай – вот, машет с противоположной стороны дороги: «Çabuk ol!»[84] Расталкиваю людей, повторяя «пардон». Не дожидаясь зеленого цвета, огибаю сигналящие машины. Шинай тем временем уже садится в свой «Пежо», заводит мотор. Запрыгиваю в машину, целую подругу в пухлую щеку, прошу давить на газ изо всех сил: «Родная, у нас меньше двух часов, поторопись! И надо еще цветы купить...» Трогается с места. «Успеем, merak etme[85]». Я переполнен волнением. Успею ли?..

...Целуемся в фойе университета. На глазах преподавателей, студентов, гостей выставки. «Когда увидела тебя, подумала, у меня галлюцинации. Решила, что сошла с ума от разлуки». Я вдыхаю запах ее волос, ощупываю пальцами светящееся лицо. Не верю, что нахожусь в Стамбуле, рядом с ней. «А я и сейчас схожу с ума. От любви к тебе. И знаешь что? Бегбедер оказался жутким вруном. Любовь живет не три года – значительно дольше. Ты не забыла, какой сегодня день? Ровно четыре года со дня нашего знакомства...» Зейнеп поднимает на меня наполненные слезами глаза. «Не важно, кто и как врет... Важно, ты рядом... Вместе навсегда. Да?» – «Да... Слушай, а у меня есть кое-какое предложение. Пока не забыл...» Достаю из кармана куртки коробочку с кольцом. «Выходи за меня замуж... Как тебе такая идея?» Зейнеп только плачет. «Ну... Каково будет решение госпожи Четин, точнее, Сафарли...?» В зале воцаряется тишина, которую мы не сразу замечаем. Публика замерла в ожидании. «Я согласна!» Поцелуй происходит под аплодисменты нечаянных свидетелей нашего счастья. Утверждал и буду утверждать: счастье есть...

Примечания

1

Ханым – уважительное обращение к женщине на Востоке.

2

Любимая (турец.).

3

Сеть турецких супермаркетов.

4

Турецкий поп-певец.

5

«Расстояние» (турец.).

6

«Наша с тобой история ранена в самое сердце... Но если бы я и попытался избавиться от того, что осталось от моей судьбы, ничего не получилось бы... Все расстояние между нами заключается в двух беседах с перерывом... Я вернулся, но она не понимает...» (турец.)

7

Турецкая футбольная команда.

8

Дай Бог (араб.).

9

Курортный город в юго-западной части Турции.

10

Один из древнейших городов Турции.

11

Теплый южный ветер в Азербайджане.

12

Суп (турец.).

13

Ежевечерняя трапеза, завершающая дневной период поста в месяц Рамазан.

14

Пост во время месяца Рамазан.

15

Призыв к молитве у мусульман.

16

Ягненок мой (турец.).

17

Грустный песенный жанр с элементами западноафриканских, бразильских ритмов.

18

Учитель (турец.).

19

Низами Гянджеви – классик персидской поэзии, азербайджанский лирик XII века.

20

Узеир Гаджибеков – азербайджанский композитор (1885–1948), создатель первой оперы на Востоке.

21

Густой сироп темно-вишневого цвета из вареных тутовых ягод. Помогает при простуде и других инфекционных заболеваниях, широко используется в Азербайджане.

22

Центральная улица Стамбула со множеством магазинов и клубов.

23

Центральный район Стамбула.

24

Люблю тебя... (турец.).

25

Популярная турецкая певица.

26

Я никогда не была той суперженщиной, которую ты видел... (турец.)

27

Турецкая марка одежды.

28

Все связано с тобой (англ.).

29

Древний город на юго-востоке Азербайджана, на берегу Каспийского моря.

30

Турецкая звезда 70–80-х гг.

31

Я привязала сердце к одной любви... Если позовешь, примчусь издалека...Раньше боялась одиночества... Сейчас уже нет – ведь есть ты... (турец.)

32

C днем рождения!!! (турец.)

33

Турецкий драматический жанр телесериалов.

34

Один из рейтинговых телеканалов Турции.

35

«Sabah» – ежедневная газета в Турции.

36

«Книга любви» (турец.)

37

«Разоблачение Дианы Арбус» (англ.).

38

Душа моя... (турец.)

39

Мужчины (турец.).

40

Сеть стамбульских магазинов аудио– и видеопродукции.

41

Братишка, не обращай внимания! (турец.)

42

Певец и композитор, основатель турецкой рок-музыки.

43

Главный выпуск новостей.

44

Ромашковый чай (турец.).

45

Северо-восточный морской ветер в Босфоре.

46

Тюльпанообразные стаканы для чая у турок.

47

Хлеб (турец.).

48

Турецкое горячее блюдо из баклажанов и говядины.

49

Турецкие бублики, усыпанные семечками кунжута.

50

Кукуруза (турец.).

51

Вера (турец.).

52

Грузинская джазовая певица.

53

Ангел (турец.).

54

«Просто вместе» (турец.).

55

Сплетни (турец.).

56

Азербайджанское мучное блюдо, похожее на лапшу.

57

Свежий сыр, брынза (турец.).

58

Дед Мороз (турец.).

59

Древний город в Турции.

60

Кухня (турец.).

61

Кисло-сладкий соус из гранатов.

62

Гостей (турец.).

63

Традиционная азербайджанская выпечка.

64

Куруш – мелкая турецкая монета.

65

Гостиной (турец.).

66

Известный шеф-повар Великобритании, автор кулинарных книг.

67

Даю слово (турец.).

68

Сладкий сырный пирог, который едят горячим.

69

«Зейнеп, красивой, как ангелы. Э.» (турец.).

70

Тыквенный десерт (турец.).

71

Слушаю (турец.).

72

Закуска (турец.).

73

Турецкий вариант окрошки.

74

На Востоке – питейное заведение, типа таверны.

75

Популярный турецкий певец.

76

Одна-единственная моя (турец.).

77

Город на северо-западе Турции.

78

Скидок (турец.).

79

Парламента (азерб.).

80

Торгово-развлекательный комплекс в Стамбуле.

81

C Днем влюбленных, любимая... (турец.)

82

«Времена года», фильм Нури Бильге Джейлана.

83

«Настоящие чувства» (турец.).

84

Живее! (турец.)

85

Не беспокойся (турец.).

Content

Эльчин Сафарли
…нет воспоминаний без тебя

...нет воспоминаний без тебя Повесть

Любовь со дна Босфора Роман

Пролог

Часть I Любовь во времени

1 ...Любовь, пережившая расставание, вознаграждается вечностью...

2 ...В любви становишься чуточку эгоистом. В любви трудно соотнести душу с разумом...

3 ...Слишком часто просыпаемся в одиночестве, чтобы не ценить пробуждения вместе...

4 ...Любовь должна начинаться с фундамента настоящего. Со счастья в режиме реального времени...

5 ...Человеку мечты нужны не меньше, чем воздух. Однако мечтами не нужно дышать – их нужно претворять в реальность...

6 ...Когда слушаю ее смех, мне кажется, что все голуби Стамбула взмывают в ясно-голубое небо...

7 ...Каждая встреча с родителями любимой для меня как первая...

8 ...Женщина должна помнить о правилах игры, когда мужчина о них забывает...

9 ...Радость – это вера в лучшее тогда, когда лучшее видится худшим...

10 ...Любовь грозит разрушением тому, кто, любя ближнего, забывает о любви к самому себе...

11 ...Будущие цели, якобы во имя которых ежедневно плетешься на работу, так и останутся будущими, если не начать осуществлять их в настоящем...

12 ...Встретить на Востоке человека, не признающего свой род, так же сложно, как обнаружить жизнь на Марсе...

13 ...Отсутствие наивности – понимание того, что в современной реальности покупается и продается многое...

14 ...Твои мечты – мои мечты...

Часть II Письма из времени

1 ...Разлука замедляет время...

2 ...Если ты физически не рядом, то мысленно всегда со мной. Наши мысли – наше спасение...

3 ...Те, кто говорят, что с одиночеством можно сдружиться, нагло врут...

4 ...Без тебя лечу вниз по наклонной. Будь со мной...

5 ...Желание затеряться – не побег от самого себя. Желание затеряться – это тяга к переосмыслению настоящего...

6 ...Рейс из Разлуки в Любовь...

Часть III Любовь вне времени

1 ...Живем своими жизнями...

2 ...Отчаяние в счастье – это страх потерять с трудом найденное...

3 ...Мужчина, по-настоящему любящий женщину, не станет копаться в ее прошлом...

4 ...Весь наш облик показывает то, как мы хотим, чтобы о нас думали...

5 ...Любовь помогает человеку понимать и принимать людей такими, какие они есть...

6 ...Женщина все прощает, но никогда ничего не забывает...

7 ...Человек не должен любить что-либо неодушевленное, иначе ему не хватит любви на живое...

8 ...Любовь – это один мир на двоих, в который реальность не может войти без предварительного стука...

9 ...Осень – это сезон проверки на наличие долгов перед прошлым...

10 ...Мы не думали о том, что вредно. В молодости вредное кажется полезным...

11 ...Грусть, как вирус гриппа, пока не проявится в полной мере, не покинет организм...

12 ...Якамоз подсказывает одиноким людям верный путь любви. Направляет, стоит его лишь раз увидеть...

13 ...Дети способны простить абсолютно всё. Обиды укореняются по мере взросления...

14 ...Жить – это свободно дышать на свободе...

15 ...Дети всегда остаются настоящими – в отличие от нас, взрослых, любящих примерять маски...

16 ...Улыбка ребенка может разогнать самые угрюмые тучи, остановить проливные дожди, прогнать тоску – если не навсегда, то надолго...

17 ...На каждого приходится одна настоящая любовь. В обязательном порядке...

18 ...Надеждами живут не только взрослые, но и дети...

19 ...Именно из маленьких деталей состоит большой праздник...

20 ...Пусть одна минута жизни приравнивается к двум минутам любви...

21 ...Люди должны научиться взлетать, если даже крылья сломаны...

22 ...Хочется снова прикоснуться к волшебству. Снова стать героем детской сказки...

23 ...Пусть каждый вкладывает в «хорошо» свои представления о хорошей жизни...

24 ...Каждый продукт требует прикосновения рук, ведь через их теплоту еда обретает душевность. Душевность – это и есть вкус...

25 ...Поражения – это тоже своего рода победы...

26 ...Замени слова поцелуями...

27 ...Прошлое не является к тем, кто живет настоящим...

28 ...В любви не замечаю смену сезонов. Кусочек вселенского времени отделяется от бескрайности и становится нашим временем...

29 ...Мысленно сменить зиму на весну и влюбиться...

Часть IV Время вне любви

1 ...Отпустить прошлое – значит суметь сказать вслух «всё прошло»...

2 ...За штормом – штиль, за штилем – шторм. Законы природы распространяются и на человеческие отношения...

3 ...Ядро любви хрупкое, какой бы крепкой ни была оболочка...

4 ...Сигарета – лучшее болеутоляющее. Вместе с дымом выдыхаешь грусть...

5 ...Не могу оставаться хладнокровным, когда посягают на мое счастье...

6 ...Неужели Бегбедер оказался прав? Неужели любовь живет три года?..

7 ...Одиночество – это факт, которому боишься смотреть в лицо...

8 ...Все говорят, что всё будет хорошо. Но никто не говорит, когда именно...

9 ...У любви нет золотой середины. Она либо цветет, либо увядает...

10 ...Надо занять у Аллаха терпение. Как можно больше...

11 ...Любящие становятся отражением друг друга...

12 ...Порывы должна перерастать в поступки. Нереализованные порывы сложнее простить себе...

Примечания